Скачать fb2
Пеший Камикадзе

Пеший Камикадзе

Аннотация

    Главным героем произведения является молодой офицер-сапер, выполняющий задачи разминирования в Чечне, в Грозном, после его второго штурма. В ходе выполнения ежедневных боевых задач, он понимает, что многие вещи в действительности имеют совершенно иное значение. Ломается та матрица жизни, в которой казалось, все было устоявшимся и незыблемым, и которой он, в общем-то, как и все другие люди, окутывал свою жизнь. Те предрассудки, которые уже прочно въелись в его жизнь, вдруг стали незаметными, а действия и мысли свелись к простейшим схемам и реакциям. С попыткой раскрыть психологию преломления восприятия жизни «на» и «вне» войны, человеческих отношений и переживаний в условиях постоянного стресса и риска для жизни, и природу отношений человека и человека, человека и Родины… Армии и государства.


Ли Денис Сехваевич ПЕШИЙ КАМИКАДЗЕ

    Подобно цветам сакуры
    По весне,
    Пусть мы опадем,
    Чистые и сияющие…

ПРОЛОГ

    — Я вот… сегодня… подорвался на фугасной мине… руки, ноги, голова… и самое главное — яйца, — целы! Спасибо, Господу Богу! Бог велик!
    Лежу и думаю:
    Ну, разве я не камикадзе?.. — Камикадзе! Кто же еще!
    Почему мне повезло сегодня? — Не знаю!
    Разве я не понимаю, что в моем деле — смерть неизбежна? — Понимаю!
    Я жду ее каждый миг!
    …Семь жизней за Императора! — Знаете? — Это девиз самураев…
    «Хотелось бы родиться семь раз, чтобы отдать все жизни за Японию. Решившись умереть, я тверд духом. Ожидаю успеха и улыбаюсь, поднимаясь на борт…», — это последние слова Хуросэ Такео, старшего лейтенанта японской военно-морской авиации. Он был камикадзе «божественного микадо» — японской императорской армии.
    Смертники — это чисто японское изобретение. Это свидетельство авантюрности и дефективности военной мысли… Дефективности военной мысли!

    Я — сапер… Этот термин, в действительности, для меня стал синонимом слову — камикадзе. И это происходит со мной… здесь… и сейчас.
    Кто они были — камикадзе? Сумасшедшие из аристократических семей с самурайскими корнями? Фанатики добровольцы? Что такое самурайский кодекс чести — «бусидо»?
    «Человеческая жизнь, легка как перо, долг перед императором — тяжелее горы»?!
    В Средние века и Новое время самураи неоднократно совершали подвиги ценой собственной жизни, однако камикадзе, их не называли. Подобные примеры есть в истории разных стран, в том числе и России. Но Япония — случай совершенно уникальный. В мире нет другой страны, где так щепетильно и трепетно относятся к чести и так легко не дорожат собственной жизнью.
    И все же, большинство камикадзе боялись смерти и потому так торопили ее. Страх смерти. Здесь даже не нужно иметь большой фантазии, чтобы бояться смерти. Смерть проникает через глаза, сопровождающие чужие оборванные жизни, и поражает разум.
    Есть одно: смерть человека, рядом, оставляет иррациональный протестный способ быть живым — творить страх смерти. И вот когда ты победил его, закалил себя и приготовился… ожидание смерти — начинает расшатывать нервы.
    Как жить дальше? Да и стоит ли жить дальше? Сколько ждать ее? Сколько жить?

    Вот уже третий месяц я пью и колю на своем теле татуировку, чем-то напоминающую «ямадзакуру» — горную вишню. Делаю это самодельной тату-машинкой, изготовленной из обычной электрической бритвы.
    Горная вишня — «три лепестка» — эмблема камикадзе. С каждым днем моя татуировка становиться все больше и больше…

    …Незадолго до рассвета мы выходим. Морозный воздух — кристален. Я делаю глубокий вдох, выдыхая облачко пара. Стою, молча, устремив свой взор на алеющий восток; еще немного и взойдет холодное красное солнце, выкрашивая безмолвные розовеющие облака. Они трепещут, словно знамена страны восходящего солнца над священным, торжественным местом — храмом Ясукуни, в окрестностях которого, в темной земле, лежать символические останки тех, чьи кости упокоились на дне Тихого океана: Словно руки с жатыми в них чашечками саке, взметнулись над головами в летных шлемах, поверх которых налобные повязки с надписью — «Божественный Ветер». Они низко кланяются, и я слышу:
    «До встречи в Ясукуни!»

    …Засыпая, я тяжело и нервно вздрагиваю, ускользая из мира, разрываемого демонами выживших камикадзе. Там, в мире снов, как в царстве мертвых, мне покойно… Я знаю… Но, мне часто кажется, — это предрешено… Я не стремлюсь туда, не «хороню» себя преждевременно. Но хожу среди живых, как живой покойник — легкий и невесомый, — как дух божественного ветра тихого раннего утра, наступившего после страшного и разрушительного тайфуна.
    Я поднимаю железную кружку с разбавленным спиртом каждый день. Я оборачиваюсь и вижу развивающийся закопчённый стяг российского триколора… И возвращаюсь радостный, и плачу, что жизнь за «императора» не отдал!

Глава первая
Декабрь

    Они ехали уже седьмой час. Ягодицы от долгого сидения на деревянной скамье камазовского кузова стали как кирпич, налились кровью. В онемевших мышцах появился неприятный зуд. За все время пути, войсковая колонна, следовавшая по маршруту Моздок — Грозный не останавливалась и не снижала скорости. Машину трясло на неровностях. Внутри кузова ощущалась нескончаемая суматошная возня. Даже усидеть на одном месте казалось не возможным и трудным. Отовсюду задувал неприятный ветер. Люди брезгливо кутались в воротники, изредка посматривая друг на друга, будто бы виделись сейчас впервые. Мрачно поглядывали из-под бровей, как смотрят на подозрительных пассажиров метро-вагона. Никто не разговаривал и уж тем более не шутил весело и задорно, как это было в поезде до Моздока:
    — В этот раз пить не будем!
    — Не будем?!
    — Так пить… не будем! Как в прошлый раз…
    — Это ты сейчас говоришь так, потому, что возвращаясь, в прошлый раз, со штурма Грозного, продал какому-то армянину с семьей два купейных места. И спал на «прикроватном» коврике в плацкарте, между нами!
    — Вот ты… ты сейчас разве по-офицерски поступаешь, а?! Выставляешь этот случай на смех. А, зачем?..

    Сейчас было все иначе. У каждого был свой порядок мыслей и чувств. Каждый был напряжен и измучен ездой. Многие, сидели обреченно, сникнув в колени, скрючившись, будто приготовились умирать сидя.
    Внутри камазовского кузова жизнь остановилась. И только глядя назад, на убегающую из-под колес дорогу, сквозь моросящую кофейную пыль была видна полоска колючего местами заснеженного ландшафта и непривычно грязного неба. Оно перебиралось по макушкам мелькающих столбов и линий электрических передач, как на старинной черно-белой кинопленке — черно-белыми, возникающими крестообразными срывающимися видениями.
    — Смотри, смотри! — крикнул Ванька, явно обращаясь ко всем.
    Он довольно резво вскочил с тяжелых баулов, на которых сидел уже седьмой час, искрясь необъяснимой радостью и наигранным сумасшествием. — Похоже на наши степи! Может, нас везут обратно?
    Его шутка утонула в свистящем сквозняке, не найдя у присутствующих никакой одобрения. Со степенным видом Ванька сел обратно, откинулся на тюки, заложив руку под затылок, вроде, как обидевшись на окружающих за невнимание, и прикрыл воспаленные глаза.
    Измученные люди уже не могли проявлять даже самых маломальских эмоций или чувств, не говоря уж о какой-то реакции на шутку или о каком-то восторге, или согласии.
    Машину сильно тряхнуло. Кто-то злобно выругался, но никто из сидящих никак не отреагировал. Лица остались прежними, а глаза безучастными.
    — Во мне моча плещется так, что уже из глаз брызги брызжут! — громко, будто в очередной раз для всех, произнес Иван.
    Егор внимательно посмотрел на Ваньку, услышав его инвариантную тавтологию. Интересно, что он собирается делать? Похоже, остановок не ожидалось до самого Грозного?
    Иван подхватил барахтающуюся, в ногах пластиковую бутылку и, щелкнув складным ножом.
    — Что собираешься делать? — спросил Егор.
    — Ща, увидишь! — В несколько приемов Ванька отсек ее горлышко, сделав отверстие более просторным.
    Егор сидел напротив Ивана и с интересом наблюдал за происходящим.
    Бис Егор, старший лейтенант, двадцати двух лет, командир саперного взвода, служил в бригаде второй год. Был худощав, жилист, кареглаз, с азиатскими чертами лица и старинным русским именем. К этому моменту, за его сутуловатыми, по-боксерски, плечами и всегда сжатыми кулаками, оставались — военное училище, жена с маленьким сыном и второй штурм Грозного — первый в его жизни; и эта очередная командировка на войну.
    Последние несколько часов он только и думал, как помочиться; от чего восторженно вздохнул, осознав высокую значимость Ванькиного изобретения. Неуклюже изогнувшись, Иван помочился в сосуд. Кивком головы предложил Егору и аккуратно протянул ему бутылку. Егор взял ее, абсолютно не выказывая пренебрежения и брезгливости.
    Сходить по малой нужде Егору было сложнее, чем Ивану: навьюченный армейский бушлат и другая одежда, только усложняли процедуру. На Ваньке была удобная камуфлированная куртка на синтепоне. Соскользнул со скамьи на колени, Егор закопошился у себя в паху. Машину неумолимо трясло, и Егору казалось: он сделает это быстрее в штаны, нежели в неудобную посудину. Закончив процедуру, Егор просунул ее под тент. Бутылка, пропущенная вдоль борта и брезентового тента, была отправлена на волю. Она с шумом и звонким треском ударилась об асфальт, отскочила, и будто отрыгнула из себя содержимое, мокрым пятном скользнувшее под колеса позади бегущего «камаза».
    Егор не испытал неудобства или стыда. Более того, наступившее облегчение было чертовски приятным и даже взбодрило, сделало Егора легким.
    — С облегчением! — сказал Иван.
    — Фу-у… полегчало-то как! Я теперь невесом и неуловим! — блаженно улыбнулся Егор, теперь он не сидел зажатым собственным мочевым пузырем, и ему показалось, что наряду с этим в голове прояснилось — стало ясно и весело. Уткнувшись в ворот бушлата, Егор сладко выдохнул, не замечая, что невольно чему-то радостно и в то же время грустно улыбался. Перемены в настроении оказались добрыми, но с вопросом: «Что дальше?»
    Правда, томительная неизвестность отстранилась, едва Егор посмотрел на Ивана, который, казалось, безмятежно спал, наплевав на то, что будет дальше, и похоже, и на то, когда наступит — это самое дальше. За бортом стемнело.
    Колонна вошла в Грозный уже ночью, несмотря на запрет движения войсковых колонн в темное время суток. Отворившиеся борта, освободили закованных брезентовым пленом людей, что обезноженные долгим сидением выпадали из кузовов на землю, как мешки с картофелем — грузно и тяжко. Стонали, охали и ахали, неприлично сквернословили на дорогу.
    Прибывшим офицерам тут же объявили сбор в штабной палатке, на оперативное совещание. Остальной личный состав проверили по спискам и в свете беснующихся в темноте карманных фонариков развели по подразделениям.
    Совещание было не долгим. Комбриг всех поприветствовал, довел оперативную обстановку, зачитал ряд поступивших донесений, довел задачи на следующие сутки, после чего всех распустил.

    …Егор лежал на кровати. Наступившая ночь была на удивление тихой, и не доносила ни звуков выстрелов, ни разрывов снарядов, что хотелось верить, что так будет всегда. Что, наконец-то кончилась однажды развязанная война и долгожданный мир наступил. И только в воспаленном мозгу, как в бреду, словно с глубокого тыла, с пустынных улиц, слышался тяжелый голос Левитана. Он звучал тихо и четко и грозно, словно тактовое постукивание метронома Мельцеля, отчего приходилось напряженно прислушиваться, чтобы различить его монотонное вещание:
    «Внимание! Внимание! Говорит Москва. Сегодня, 11-ого декабря 1942 года — 538-ой день войны. Пятница. В этот день, на Западном фронте 20-ой армией началась операция «Марс». В районе Лешаково, Конюшки, в направлении Великих Лук, на 6-ти километровом фронте произошел прорыв фашистов, и началась Великолукская операция.
    Под Сталинградом, в заводском районе, наши подразделения, действуя мелкими группами, уничтожили 400 солдат и офицеров противника, 34 дзота и блиндажа. Взвод, под командованием товарища Сафонова, ворвавшись в немецкие окопы, в рукопашном бою выбил немцев из занимаемых ими позиций. На другом участке уничтожено семь танков и свыше батальона немецкой пехоты.
    Юго-западнее Сталинграда противник отступил, оставив на поле боя сто шестьдесят трупов своих солдат и офицеров. На другом направлении, шесть наших бойцов во главе с гвардии-лейтенантом Беззубик обороняли высоту — семь гвардейцев истребили восемьдесят гитлеровцев и отстояли занятый рубеж».
    Неожиданно и звонко, что-то ударило в порог, что невольным эхом отразилось в глубине палатки. Егор вздрогнул, на мгновение открыл уставшие глаза и, не удержав их, снова погрузился в сон, где только что тихий голос Левитана вещал о военных победах. И только о потерях наших войск и мирного населения в оккупированных немцами советских городах он не сказал ничего. Не сказал, что с 1-го декабря 1942 года, гитлеровцы начали массовые казни евреев, что местом казни был избран Багеровский противотанковый ров, вырытый в четырех километрах от города у деревни Багерово. Где, к 11-му декабря было расстреляно свыше семи тысяч человек. Не сказал, что под Вязьмой, фашисты сожгли деревню Пекарево, вместе с жителями. Что начальник гестапо барон Адлер вывез из города на машинах сотню мужчин и женщин, заставил их вырыть себе могилы и расстрелял их…
    Егор мучительно перевернулся. Металлический звон загнутой на пороге жести, задетой солдатским сапогом и тревожный сон, мешали забыться на новом еще не обжитом толком месте. Он перевернулся обратно:
    «Спустя пятьдесят два год, а это шесть лет назад, изменилось немного — 11-го декабря 1994 года в Чечне началась война. Именно в этот день Правительством России было принято решение о вводе войск и подразделений милиции на территорию Чечни, в целях пресечения криминального беспредела, процветающего рабства и работорговли, похищения людей, а также разоружения чеченских преступных группировок и специальных баз по подготовке террористов, восстановления конституционного строя на территории ныне существующей Чеченской Республики. Никто и не подозревал тогда, что эта военная операция выльется в длительную, локальную войну, во время которой будет сотнями гибнуть мирное население, будут разрушены мирные дома и здания; матеря, отправившие своих сыновей на срочную службу, обратно будут получать их мёртвые истерзанные тела.
    Шесть лет назад, в 8.00 по Москве, части войск министерства Обороны и внутренних войск вошли на территорию Чечни, продвигаясь тремя колоннами с трех направлений: Моздокского (с севера через районы Чечни, контролируемые антидудаевской оппозицией), Владикавказского (с запада из Северной Осетии через Ингушетию) и Кизлярского (с востока, с территории Дагестана).
    Колонна, двигавшаяся из Дагестана, в этот же день была остановлена жителями еще в Хасавюртовском районе Дагестана, где проживают чеченцы-аккинцы. Гневная толпа митингующих поглотила растерявшуюся и не ожидавшую гражданского сопротивления группу военной техники и военных, не знавших, что им делать и не имевших четких на этот счет указаний. В результате бездействия и растерянности несколько военнослужащих были захвачены в плен и затем переправлены в Грозный.
    Колонна российских войск, двигавшаяся с запада через Ингушетию, 11-го декабря была блокирована толпами местных жителей и обстреляна у села Барсуки (Ингушетия). Повреждены три бронемашины и четыре автомобиля. Жертв среди военнослужащих удалось избежать. Осмелившись применить силу, российские войска прошли через территорию Ингушетии. Всего за день на территории Ингушетии были уничтожены и повреждены двадцать восемь единиц армейской техники.
    12-го декабря в 14.00 в районе поселка Долинский 106-я воздушно-десантная дивизия были обстреляны из установки «Град» отрядом полевого командира Арсанова. В результате были убиты шесть и ранены тринадцать российских военнослужащих. Неуверенным ответным огнем установка «Град» все же была уничтожена».
    …Казалось, в генеральном штабе генералы слушали доклад оперативного дежурного (главным предметом которого были первые данные о надвигающейся беде) и не слышали его, как будто это была очередная командно-штабная тренировка. Они, очевидно, слушали только от того, что были вынуждены все это слушать, ибо от этого зависело, насколько скоро они выйдут из этого помещения с множеством карт и карандашей. Сколько раз они уже слушали эти сухие доклады, зная уже наперед все, что им скажут, слушая это все только потому, что надо прослушать, как надо прослушать стоя в строю и поднять над воинскими частями российский флаг под трубные звуки российского гимна. В очередной раз они грузные и измученные «бумажными» войнами внимательно будут следить за выражением лица главнокомандующего, небрежно постукивающего обратным концом карандаша по столу, желая соблюсти приличие и штабную культуру, прежде чем наброситься на карту и развести на ней жирные круги и стрелки красными непрерывными линиями. И снова тыча в нее указками, станут корить командиров бригад и полков своей старостью и устаревшей опытностью жизни. И каждый раз разгибаясь, будут подпирать руками немую поясницу, сгущая брови, труся бульдожьими щеками:
    «Эх!.. — будут говорить генералы, уложив свои короткие руки поверх животиков, — …Ни на что неспособная молодежь! Как их войне учили? Кому полки доверили?!»
    Декабрьским вечером 1994-го года войска остановились и окопались на линии Долинский — Первомайская — Петропавловская.

    …11-ое декабря 2000 года — 2192-ой день войны от её начала, и 492-ой — второй чеченской. Понедельник. По приезду к месту дислокации бригады, что свершилось к исходу дня, прибывшие офицеры, как говориться, с корабля попали на совещание оперативного штаба. Временный командир бригады доводил оперативную обстановку, подводил итоги суток, ставил задачи на завтра. «Свежих» офицеров «подтянули» на совещание с одной единственной целью — быстро «втянуть» их, еще пока что легкомысленных, как это бывает с космонавтами только что спустившимися с небес на землю, в обстановку.
    Пока войсковая колонна со сменой военных двигалась по направлению Моздок — Грозный, российский контингент военных с раннего утра заблокировал селение Валерик Ачхой-Мартановского района, в целях проведения спецоперации.
    «Какое совпадение! — про себя отметил Егор. Ведь когда-то там, на реке близ Валерик, поручик Лермонтов искупал кровью свою бунтарскую несдержанность, сосланный Николаем I. Нет, Егор не был бунтарем, но серьезно никого не уважал. Совпадением же было названное место. — И ко всему прочему, — думал Егор, — вряд ли настало мое время что-либо искупать кровью.
    — Валерик… Ва-ле-рик… — укорительным шепотом, сперва с ударением, а затем по слогам произнес Егор звонкое название населенного пункта, а командир бригады продолжал доклад, зачитывая оперативную телеграмму:
    — …в Аргуне на пересечении улиц Гудермесская и Заводская боевики обстреляли автоколонну федеральных сил, в результате чего несколько военнослужащих были тяжело ранены. Перегруппировавшись и вступив в бой с нападающими, ранили полевого командира… В окрестностях районного центра Аргун федеральными силами в процессе спецоперации были убиты 10 боевиков, несколько человек ранены; более 20 — задержано. Потери со стороны «федералов» составили шесть человек ранеными… В Грозном на улице Сайханова из стрелкового оружия были обстреляна группа сотрудников милиции, есть потери. В Заводском районе Грозного на фугасе подорвался автомобиль, в котором находились российские военнослужащие; один человек погиб, двенадцать раненых. Проводилась войсковая операция… За 11 декабря в Чечне позиции федеральных войск подвергались обстрелам девятнадцать раз; позиции внутренних войск — восемь раз. Двое военнослужащих убиты, одиннадцать ранены. Два подрыва на фугасах, в результате которых ранены трое военнослужащих. Обезврежено тридцать семь взрывных устройств.

    …Сегодня, 11-ое декабря 2000 года — стылый хмурый декабрьский вечер. Сегодня, Егор приехал в Грозный, — в свою вторую командировку на Кавказ.
* * *
    С суматошной минувшей ночи, что окончилась с лучами нежаркого декабрьского солнца, прошло без малого шесть часов. На улице градусов десять тепла. Не зима, а зимушка. Солнца не видно, но на улице очень ярко, в сравнении со вчерашним днем — странности погоды. Топая по дороге еще не отдохнувшими и избитыми ногами, Егор удивлялся, с какой вожделенной страстью его втиснули поутру в бронетранспортер, мол, стажируйся, не теряй драгоценных минут!
    «День-то второй… — думал Егор. — Едва успел, чемоданы с кузова снести… выперли сразу в разведку. «Смотрю» проспект Жукова. Широкая такая улица. Красивая…», — восторгаясь ее необъятными разрушениями, Егор шел по асфальту, едва ли не по самой середине. Старательно, почти что, с математической точностью выдерживал установленный инструкциями интервал между саперами-разведчиками. Впереди, буквально в паре шагов шагал Кубриков Толик, старший групп разведки, которому Егор и приехал на смену. Соблюдая интервал, Егор сторонился Кубрикова, а тот, как назло, лип к Егору со своими разговорами. Он, то отстранялся, то приближался, часто оглядываясь на Егора и подгоняя его, как Макарка телят — по-хозяйски грубовато:
    — Что топчешься в хвосте? Нагоняй!
    Дабы не вызывать подозрение в мнительности и трусости Егор сделал вид, что поспевает, но остался на прежнем интервале от Кубрикова. Шел и сосредоточенно смотрел по сторонам. Глядя на правую сторону дороги, Егору представлялось, будто она усеяна грудами картонных коробок. Словно картонная помойка, многокилометровая, уходила прямиком в самое небо, в горизонт. А в действительности, по всей стороне, бетонными кусками лежали некогда многоэтажные дома — целый квартал, а может даже больше. Но в противность той жути, которую можно было испытать при виде страшного зрелища, Егор напротив, пребывал от видимого в радостном возбуждении. Груды бетона, как следствие работы тяжёлой артиллерии российской армии — его особенно удовлетворяли. С левой стороны — сорняком, торчал частный сектор. Сама улица между тем была пуста. Да и по улице никого почти не было. По ней никто не ездил, лишь редкие невоенные фигуры пересекали проезжую часть дороги на скором перекрестке.
    Грозный, зимой 2001 года не был пуст. Собственно он не был пуст и во время второго штурма в 2000-ом, как возможно, не был и в первый раз, в 1995, но Егору он показался брошенным.
    Зимой 2000 года, вспомнил Егор, во время штурма он с солдатами, продвигаясь вдоль частного сектора полуразрушенных домов, совершая обходной маневр, наткнулся на двух стариков, — деда и бабку, что сидели у дома на скамейке, наблюдая как на противоположной стороне от них, через небольшой пустырь и дорогу шел бой. Сидели спокойно, неподвижно, будто смотрели телевизор. Удивленный Егор, предложил им тогда укрыться, на что бабка, сказала:
    «Мы с дедом и не такое видели во время войны… Отечественной… — поправилась она и закончила. — Лучше, дай мне, закурить… с дедом».
    Таким, город был во время второго штурма, таким он был и сейчас. Лишенный величия и великодушия, походил на короля, подвергнутого варварскому нападению лесных разбойников и не сыскавший у них милосердия. Город, словно некогда грозный король, ныне был мертв и обесчещен. Грозный был полупуст. Все в нем было запущено и загажено. Он лежал на земле, как обглоданный скелет, некогда грозного и храброго война, чьи доспехи еще сверкали на солнце, наполненные трухлявым пленом костей.

    Солдаты шли двумя группами. Первая — работала; вторая, почти веселой гурьбой шарахалась из стороны в сторону, к небольшим продуктовым лавкам, что возникали то тут, то там, по обеим сторонам дороги. Но ничто не могло отвлечь саперов от выполнения стоящей перед ними задачи. С неподкупной трезвостью саперы выполняли свою работу, не обращая внимания на своевольных разведчиков группы прикрытия. Кубриков не вмешивался, Егор и вовсе был пока не причем. Пока что, он — наблюдатель: делает свои выводы, проводит оценку действий, принимает маршрут. Время его корректив еще не настало, а по сему, он был тих. Да и что корректировать — все спокойно. Ведь на самом деле это краткий миг, когда что-то случается.

    …Два не громких хлопка, похожих на звук новогодней хлопушки, звук лопнувшего воздушного шарика, стартового пистолета с беговой дорожки, в одно мгновение стерли всех с проезжей части. В этом кратком миге, Егор, попытался определить — что за хлопки, откуда они, — стоял на обочине дороги, глядел в развалины, пригнувшись. Два дымных завихрения немного меняя траекторию, и не пересекая друг друга, медленно приближались к дороге. Егор повалился наземь:
    «Гранатометная атака!.. Чехи!.. — мгновенно выдал сжатый тисками сообразительности мозг. — Засада!» — Егор прищурился в ожидании разрывов.
    Две противотанковые гранаты разорвались неподалеку. Первая граната угодила в откос проезжей части. Другая, пролетев между БТРами, разорвалась где-то за ними. Некоторое время Егор завороженный зрелищем следил за ее полетом и зажмурился, ожидая ее столкновения с БТРом, потому как ему показалось, что она летит прямо в бронемашину. Глухой разрыв прозвучал обычно. Не страшно. Мгновенно наступившая акклиматизация от дерзкой и неожиданной засады перевернула самого Егора с ног на голову, и обратно. Страх почему-то не было. Страх, просто не успел прийти, и скорее, по вполне очевидной причине — подсознательной психологической готовности Егора к самому страшному; все-таки это был первый разведвыход в этой командировке, спустя почти полгода…
    В ответ обрушился шквал огня. Узкое пространство взорвалось трескотней автоматов. А развалины почему-то молчали. Егор тоже не стал стрелять сразу. Но потом, поддавшись коллективному духу, выпустил содержимое одного магазина в картонно-бетонный горизонт. Куда стрелял конкретно? Да, в никуда…
    Уже вскарабкавшись на дорогу с кювета, его спотыкающегося, Кубриков встретил сердечно, обнял и дружески похлопал по плечу:
    — Что? Испугался что ли?.. Да брось, ты… дурака валять! Не время!
    — Нет. Не испугался… — рассеяно произнес Егор, мысленно про себя добавив: чего это я испугался? Вовсе нет. Просто не успел заразиться сознательной безответственностью и потерей бдительности… Как некоторые… от повседневности и отсутствия прямого противостояния с действительным врагом…
    Толик же, продолжал себя вести как человек прошедший огонь и воду, и медные трубы.
    — Это ерунда! Не обращай внимания, такое происходит ежедневно… Привыкнешь!
    — Угу… — бурчал Егор, — привыкну?! Как же!
    Через минуту, как ни в чем не бывало, все двигались дальше.
    Егор сосредоточено посматривал на окружающих, искал в них тревогу, искал в них испуг подобный своему. И не находил. Ничего. Как говорят при зачистке объекта: «Все чисто!.. Никого!»
    Кубриков улыбаясь, посматривал на Егора.
    — Я тоже сначала думал, что страшно, — начал он, — а сейчас… думаю: нет его — страха!
    — А что есть? — недоверчиво спросил Егор.
    — Свобода! — ответил Кубриков. — Как в отпуске. Ты на штурме Грозного, в прошлом году был, или отсиделся где?
    — Я?! — возмутился Егор. — Конечно, был! Пять с половиной месяцев в командировке провел!
    — Ну а чего ты тогда… Там-то, наверное, пострашнее было?
    — Ну было… А ты что — «наверное», говоришь? Не был, что ли?
    — Нет. Я в это время в отпуске был… В «Кёнике», откисал…
    — Где?
    — В Калининграде… Я там живу. Ты что забыл, я же до бригады в Нальчике служил, а когда заваруха началась, меня в отпуск отправили…
    — Верно, — вспомнил Егор, ты же недавно у нас… А в отпуск почему?
    — Когда уже стало ясно, что Грозный опять будут штурмовать, бригаде поставили задачу все мины туда отправить… Ну, знаешь: МОН-50, ОЗМ-72… Мы вертолетами переправляли мины, до Моздока… так вот, тот на котором я лететь собирался, упал…
    — Как упал?!
    — Так, упал… Перегрузили, наверное?! — Кубриков пожал плечами.
    — И что?.. — увлеченно спросил Егор, позабыв обо всем.
    — Что, что?.. Метров двадцать поднялись… а потом он камнем вниз… Дальше не помню. Очнулся в госпитале…
    — А мины?
    — А что мины? В ящиках лежали… Говорили, один или два ящика раскололись, а так… нормально. Только после этого меня в отпуск отправили… реабилитационный.
    — Круто! А страшно было?
    — Нет. Какой там страх… я понять-то ничего не успел! Так…
    — Ага… так я тебе и поверил, что не страшно… — усомнился Егор. — Я бы со страха помер!..
    — С какого страха? Скорость свободного падения — 9.8… 20 метров… и вообще, я задремать успел, кажется… Ты, вон… я смотрю, и повоевать успел… Можно сказать, подготовленный воин… а ты — ссышь!
    Вопрос готовности Егора воевать, сейчас, казался ему в большей степени техническим, чем философским… И штурм Грозного был здесь совсем не причем… Учившийся в Камышинском военном училище и окончивший из-за расформирования первого — военный инженерно-технический университет на Неве, Егор совершенно не был готов к войне. Количество часов на изучение военно-инженерной подготовки, что вел на втором курсе майор Нелипенко, до сих пор помнился — сорок часов… — мины из пенопласта, «деревянные» тротиловые шашки, с высверленными запальными гнездами, детонаторы из огрызков карандашей с алюминиевыми креплениями для ластика; одни и единственные подрывные работы… и при этом, десятикилограммовый заряд не сдетанировал и… майору Нелипенко пришлось ползти туда, чтобы все поправить и «спасти» что называется — «мир»…
    Егор вспомнил, что уже за бруствером, Нелипенко обернулся и сказал:
    — С вас, сопляки… если я выживу… коробку печенья, упаковку сладкой воды…
    Долго после этого весь взвод собирал ему деньги на коробку печения и упаковку лимонада. Понятно, что Нелипенко был крайне удивлен, когда заместитель командира взвода старший сержант Шиховец пришел к нему с презентом, который он сам же и заказал, но внутренний страх к минам, тротилу, детонаторам и взрывателям… и взрывам, оказался настолько сильным, что печенье и лимонад были просто — «Фи-у!..», в сравнении с «Ба-бах!..»
    Теоретическому и практическому изучению общевойсковой тактики — времени было отведено, бесспорно, куда больше, но изучение ее Егоркой было настолько поверхностным, что в его мозгу не оказалось до автоматизма заученных тактических приемов. Да и к чему лукавить, тогда, Егор не испытывал тяги, к изучению этих дисциплин. Война не входила в его планы: «Военный строитель — профессия созидательная!»
    И всё же, откровенно признаваясь себе, Егор думал, что чувствует к этому делу живой и неподкупный, детский интерес, который проявлялся и раньше, когда с дворовыми «однополчанами» он играл на развалинах частного сектора в войну, — простую, примитивную игру — «беги-стреляй», и без какого-либо патриотизма… Как сейчас. Ему, патриотизму, и сейчас не на чем было зиждиться; к тому Егор верил, что в его паразитирующем сознании, ничего такого уже давно не осталось, в особенности, когда встречаешь «патриотов» вообще не знающих, что в Чечне идет война…

    Дальнейшая разведка прошла для Егора быстро и без каких-либо происшествий, в спутанных странных чувствах и мыслях. По возвращении в расположение роты, Егор плюхнулся в кровать, решив пролежать в ней недвижимо остаток дня, проанализировать произошедшее, разложить его по полочкам, уложив аккуратно в голове. Правда, кровать была не удобной и больше походила на гамак, от чего лежать было крайне не уютно. Точнее совсем не возможно. Егор лежал и удивлялся себе, как ему удалось провести в этом уродливом «шезлонге» прошлую ночь. Ведь от того она и вышла такая беспокойная, думал Егор, судя по форме доставшегося ложа. Облокотившись на руку, подпер голову. Мысли самые простые и ясные, а потому самые страшные не оставляли его в покое, не отпускали и не отступали. Завлекаемый водоворотом своих собственных «сбесившихся» размышлений, он — взволнованный и восхищенный сегодняшней удачей рисовал в своем мозгу разномалеванные образы и исходы боя, разукрашивал собственную храбрость и возможную, представлявшейся безграничной — отвагу. Тут же коснувшись себя невидимыми крыльями общественного мнения, и того спасительного блага для Отечества, исполняемого им, преисполнился чувства величия, как носителя Великой освободительной цели. На секунду успокоившись, Егор глубокомысленно затих:
    «Что же все-таки мы тут делаем?»
    И в туже секунду, будто кто окликнул, ахнувшее, и прочь скрывшееся негодование сменилось прежним настроением:
    «А ведь все же чудесный выдался денек!..»
    Егор был возбужден, возбужден настолько, что даже в таком месте как кровать не мог удержать себя. Переворачивался, вскакивал, расправлял одеяло, заправлял, снова ложился. Какое-то время лежал неподвижно, а затем, снова вскакивал. Схватив со стола горбушку хлеба, оставшуюся с обеда, прихватил с рядом стоящей прикроватной тумбочки ежедневник и карандаш, и плюхнулся в кровать. Открыв чистый лист, долго выписывал над ним по воздуху круги, выцеливая, думая, что написать. Оставив короткую запись, захлопнул карандаш в страницах:

    Сегодня, 12 декабря 2000 года. С утра, с «Кубриком» (капитан Кубриков) работали по его маршруту (проспект Жуковского). В районе 11.00 попали под обстрел с РПГ, со правой стороны разрушенных пятиэтажек. Один из выстрелов противотанкового гранатомета попал в обочину дороги, другой — пролетел в метре от второго БТР-80, за которым шла группа разведки, что беспечно жрали на ходу печенье, запивая газировкой… Видимая мною беспечность, как мне показалось, — результат мнимой неуязвимости.

    «Буду вести дневник… — задумал Егор, сознательно погладив обложку ежедневника, — …ради интереса. Когда-нибудь… — Егор мечтательно ухмылялся себе, — напишу книгу… О войне…»
* * *
    Шел восьмой день командировки. Егору, с навалившимися в одночасье заданиями и задачами командования, специальными мероприятиями и всесторонним инженерным обеспечением бригады было уже не до дневника. Не так остро стали восприниматься новые события, а вносимые в организацию разведки коррективы были приняты спокойно и сразу же заработали, как того хотелось. Война, вдруг подтвердила смелые предположения Егора относительно детско-юношеского азарта и оптимально подходящего для войны возраста: юность. Самоуверенная, двадцатилетняя. С ее любовью к риску, к лихости и сметливости, к разгадкам чужих намерений и предугадывания шагов соперника, с ночными шалостями, желая не быть обыденным, с фантазией и творчеством, простотой и сложностью — все это тесно сплелось с кровью и потом, жизнью и смертью. С мушкетерским — «один за всех и все за одного», и идеологически навязанным спецназовцами — «своих в беде, не бросать».
    Приняв два маршрута, основными направлениями которых были проспекты и улицы: Жуковского и Маяковского-Хмельницкого, Егор для себя выделил, что маршрут Кубрикова ему менее приятен, чем второй. Возможно, более сложен. Причем сделал свой вывод, опираясь исключительно на то, что успел увидеть своими глазами, на собственное подсознательное ощущение, на шестое чувство, и это не давало ему покоя:
    — Толь, на каком маршруте подрывов и обезвреженных фугасов больше?
    — Не знаю!
    — Ты что, за три месяца ни разу не провел анализ обстановки на маршрутах? — настаивал Егор на продолжении разговора. «Кубрик» лежал, уткнувшись в подушку.
    Именно так Егор дружелюбно прозвал капитана Кубрикова, в честь американского режиссера — Стэнли Кубрика. Отчего прозвище — Кубрик, так и закрепилось за ним.
    — Нет! Отвали… Дай поспать!
    Егор, нисколько не обиженный пренебрежительными поведением Толика, Егор ушел на солдатские нары, поинтересоваться тем же самым у солдат. Откровенно признаваясь, Егор считал не зазорным спрашивать что-либо у них, если чего не знал. Солдатики здесь были задолго до Егора, а потому знали о минной обстановке не понаслышке, больше, нежели он сам. Егор смотрел в их оживленные лица — возбужденные и взволнованные, слушал неуклюжие, иногда сбивчивые, а иной раз несущественные рассказы, всякий раз прерываемые и корректируемые кем-то со стороны, привлекая все больше и больше рассказчиков:
    — Нет! Уазик подорвался на Грибоедова, мы тогда…
    — Да, на Грибоедова подорвался бронетранспортер! У него еще колесо заднее вырвало и забросило на дерево…
    — Точно! Тогда еще водителя контузило, он себе зубы о руль выбил!
    — Воронка от взрыва осталась метровая, в глубину. «152-ух миллиметровый» стоял… артиллерийский!..
    — Да, да, да! Уазик подорвался на Жуковского! Мы еще разведку не провели… он с комендатуры ехал… «по проводам» взорвали.
    — Там водила только живой остался… остальные на небе! Царствие им небесное! — солдат, сказавший это, заторопился креститься.
    — А на «Маяковке», мы обезвредили фугас нажимного действия. «Кот» нашел! Нашел, да как драпанет от него!..
    — А взрываются везде! Только слышишь взрыв, поутру… знай, саперы где-то Богу души отдали…
    Егор слушал каждого, выхватывая из историй важное, особенное и значимое: когда и где взрывалось, когда, кто и что обезвредил, когда ранило и убивало саперов, когда тянули в носилках и не довозили до госпиталя, когда возвращались и снова уходили, не обращая внимания на эти обстоятельства, и снова, и снова, и снова…
    «Неужели это смерть? Ведь шанс всего один! Как он ничтожен! — думал Егор, слушая солдат с их неформальными историями. — Страшно. Стыдно, но страшно!»
    Егор тут же вспомнил результаты предыдущих семи дней. День, когда фугас не обнаружили, а позже саперы Ленинской комендатуры, в зоне ответственности бригады обезвредили самодельное взрывное устройство. В его зоне ответственности:
    «Что они делали там? В моей зоне ответственности? — Егор сидел хмурый и бледный. — Наверняка, делали себе показатель? Работали на галочку, черти! А Кубриков… сегодня, на своем маршруте, в месте постоянных остановок-перекуров снял МОН-100 (противопехотную мину), с дерева! — мысли Егора нервно прыгали. — Курение — действительный вред! Вред опасный и смертельный, содержащий много вредоносных элементов: 400 убойных роликов, диаметром по 10 миллиметров, направленно вылетающих узким пучком шириной около 5 метров на дальность до 115 метров… — Нет! Места перекуров, точки остановок и посадок, точки сбора и группового скопления необходимо менять! Обязательно! — вывел Егор. Вывел и запомнил, как ему показалось, на всю жизнь. — Становиться «жарковато»!.. Это слово, конечно, больше для киношных «крутых» парней, на самом деле, но… Я сейчас, откинув всю шелуху, сказал бы иначе — становиться страшно. — Егор задумался с невероятной горечью. А первая ассоциация, которая возникла в голове Егора, в виду, характера предлагаемой работы саперов — что-то вроде «поддавков»:
    «Мы ходим, — в нас стреляют… Мы ходим снова, — в нас стреляют… О нас, думают, что мы — дебилы… и расстреливают нас, взрывают! А нам, принуждённым всё равно, — мы, идём! Теперь я ясно понимаю, как воевали в Отечественную войну 1812 года. — Думал Егор. — Когда Семеновские и Преображенские полки, полки Раевского, Багратиона, Де Толли не сходя с места, а иной раз, не сделав ни единого выстрела, теряли треть своих людей. Иногда несчетное количество ядер и гранат пролетало мимо, а иногда вырывало из строя охапками людей и только те, что по случайности еще оставались живы, смыкали строй и делали шаг вперед. Но ведь это не возможно… сейчас… воевать Кутузовскими боевыми порядками! — Егор не мог успокоиться. В его голову лезли скверные мысли, вспоминались обрывки когда-то трагических событий, болезненно выдумывались и представлялись другие печально-трагические перспективы, выкрашиваясь в черно-красные тона. Одни образы сменялись другими. — Да… да… — в мыслях приговаривал Егор, блестя возбужденными горящими глазами. — Так и есть!»
    Война нынешняя — вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя, — теперь представлялась Егору совершенно ясно и понятно. Понятен был весь ее первобытный умысел, и все ее значение сводилось к одному — удостоиться нечаянной случайности выжить…
    В углу дневального внезапно затарахтел телефонный аппарат. Звонил командир бригады…
    Бригадой, в пункте временной дислокации, что была развернута на автобазе рядом с Грозненским консервным заводом, занятой еще после второго штурма Грозного, командовал полковник Слюнев — сосед Егора, по лестничной площадке офицерского дома, в котором Егор снимал квартиру. Слюнев — был общий заместитель комбрига.
    «Не плохой мужик, кстати сказать… — подумалось Егору, пока он шел до телефона. — Хотя, что я от него видел?»
    Положив трубку на аппарат, Егор вернулся к столу — растерянный в мыслях и отвлеченный внезапным звонком нынешнего командира, вспомнил самую первую, еще до второго штурма Грозного трагедию…

    Вторая война началась внезапно. И бригада, уже имевшая к этому моменту определенный разведывательный контингент на территории Дагестана, оказалась втянута в войну в числе первых. Разведчики бригады уже как месяц находилась там. Заторопившуюся на войну воинскую часть перебрасывали спешно и Егор в составе боевого подразделения, готовился туда с первым эшелоном. В первых рядах, что говориться. Никто тогда о войне, не говорил, и потому… «город подумал — ученья идут».
    А на кануне отправки первого эшелона, в маленький провинциальный городок, где дислоцировалась особая бригада — пришла беда. 29 августа 1999 года в двух дагестанских селах — Кара-Махи и Чабан-Махи, шла войсковая операция, в которой участвовали разведчики бригады. Во время штурма Чабан-Махи, что было ваххабитским селом и заблаговременно укрепленным районом боевиков, внезапным замыслом высшего командования, штурм села был отменён, в результате чего, предварительно заброшенная в тыл боевиков разведрота оказалась в окружении.
    …Их всех вернули — мёртвыми и тяжелоранеными.

    В то утро, скрытно, в машинах для перевозки овец разведчики бригады, около шестидесяти человек, с двумя приданными снайперами из отряда-спецназа «N» проехав блокпосты боевиков, высадились в районе горы Чабан… — Егору не раз бывавшему в горах, вдруг померещился глубокий с ментоловым холодком воздух, тягучий и пряный как кисель. А на зубах — вкус шоколада и овсяных хлебцев, — привычный для гор облегченный паек. Вырывающийся изо рта теплый вкусный пар, тут же «съедался» колючим прозрачным морозцем. Все шли молча. Разговаривали только глазами и жестами, прислушиваясь к лесу. Поднимаясь к небу, редко кто говорит, чаще каждый думает о своем, старается быть беззвучными, невидимыми и просто бережет силы. — По указанной местными проводниками тайной тропе разведчики восходили на Чабан. Солнце уже золотилось положительными ионами в воздухе, расщепляя дождливый дух раннего туманного утра. Свежесть и росистость утра обещала дню быть ясным и веселым. Разведчики подошли к высоте. И только туман, схоронившийся в ветвях колючих деревьев, не позволил чуть-чуть раньше выявить наличие поста боевого охранения ретранслятора, отчего с внезапно обнаруженными боевиками, сходу вступили в бой. После первых же выстрелов появились раненые. Шальным заградительным огнем был ранен командир взвода разведчиков. Трое боевиков были уничтожены на месте, двое растворились в клубах встревоженного тумана. Высота была вроде занята, но…
    Из-за потока беженцев из села, его штурм отменили, но покидать столь важный плацдарм, господствующую высоту, отступать — запретили. А потому разведчики бригады остались на гребне господствующей высоты…
    В тылу врага и в одиночестве…
    Едва разведчики окопались, как вихрастый туман распорола противотанковая граната, врезавшаяся в земляную насыпь наспех отрытого окопа. Подоспевший к месту уничтоженного охранения отряд боевиков вступил в бой с одинокой ротой разведки. Изначально неравный бой за высоту оказался личным боем каждого солдата и офицера, — личным, за общую жизнь. Брошенные и приговоренные к смерти «гениальными» полководцами, и приданными им — всепогодной авиацией и артиллерией разведчики огрызались огнем, удерживая свои позиции. Экономили и без того ограниченный, носимый полуторный боекомплект. Но превосходство, совершенно очевидно было на стороне превосходящих сил противника. Тогда, на выручку пошёл N-ский отряд-спецназа, от которого придавались снайпера. Как бы ни было велико самоубийственное желание спецназовцев выручить товарищей из беды, определить место боестолкновения, и подход к нему в Гузтом тумане, где от каждого валуна и дерева отражались звуки выстрелов и разрывов гранат, было нелегко. Отряд блудил до тех пор, пока бойцы спецназа в Гузтом тумане не столкнулись с проводником и солдатом своего отряда, высланным им на встречу. Поднявшись на высоту по восточному склону, со стороны селения Дженгутай, спецназовцы вступили в бой…

    Бой. Кровавый и жестокий. Ну, кто в действительности может дать ему объективную оценку. Ведь те, кто выжили в нем, с широко открытыми глазами будут приумножать его смертельность. А кто не был? Что могут сказать они, задавался вопросом Егор. Егор видел их, — вышедших, выживших в той бойне солдат. Видел их много позже, спустя полтора месяца, в середине октября. Тогда, на вертолетной площадке под Кизляром им вручали государственные награды и зеленые береты, как отличительный знак война-разведчика. Их суровые мальчишеские лица, с которыми они выходили из строя и которые Егор мельком видел, светились для него совершенно иным светом. Совершенным, великолепным мерцанием решимости — спокойной и уверенной. Излучаемый ими героизм, и был тем самым светом, — без чего они вошли в бой, и что вынесли из него, и который больше никогда в них не угасал.
    Но они молчали. Что могли они, двадцатилетние пацаны, рассказать? Они, кто вдруг нечаянно понял впервые, что война — есть война. Что это не гордость и не призвание, не любезность и рыцарское великодушие, а самая гадкая драка на смерть, за жизнь, с юношеским максимализмом она или с детским азартом неважно. Важно то, что в нее играть нельзя.
    Они молчали. Вопросительно заглядывали в глаза вручающим им награды командирам. Молчали, опускали глаза, слезящиеся, не то от дыма, не то от той беспомощности… нет, нет, даже не от чувствительности и плаксивости, а от отчаяния и беспомощности, за тогда раненых и умирающих, за брошенных и преданных, за проклятых и забытых и за… за… и за… Опускали глаза на чужие руки, что бережливо особенно нежно крепили на грудь ордена. И так небрежно поступили с ними.
    Разворачиваясь лицом к строю, они расправляли свои сутулые плечи, опускались на колено, приклоняя головы, крестились и целовали береты, и со слезами на глазах, с комом в горле, произносили: «Служу Отечеству… и Разведке!»; на полном выдохе, почти переходя на крик, казалось, даже в каком-то зверином оскале и с отчаянной яростью.

    …Потери разведроты к тому времени, когда подоспели спецназовцы N-ского отряда, составляли — четверо убитых и более тридцати раненых. Бой продолжался весь световой день. Почти у всех закончились боеприпасы. Почти все бригадные разведчики были ранены; пятнадцать — «тяжелые», были не в состоянии двигаться самостоятельно, из-за чего одни не могли покинуть высоту, другие — оставить товарищей. На одном из участков обороны господствующей высоты все разведчики погибли: один из разведчиков накрыл гранату грудью, спасая товарищей и начальника разведки Стержнева; другой — рядовой Пиминов, спасая товарищей — потерял кисть руку, вышвыривая из окопа заброшенную боевиками гранату, разорвавшуюся в руке; лейтенант Семшов Сергей, получивший тяжелое осколочное ранение живота — умирал…
    И как бы ни было трудно признавать поражение, отступать назад, приняв все попытки, включая все возможные маневры. Приказ оставить ретранслятор, поступил лишь к исходу дня. Но даже такой приказ разведчики и спецназовцы — физически выполнить не могли. Отход начался лишь с наступлением темноты. И только тогда, когда на горы спустились сумерки. Ночью, под проливным дождём, спецназовцы и разведчики спускали тела тяжело раненных и убитых с горы: помощника начальника разведки, «краповика», майора Басурманова и пятерых солдат разведывательной роты…
    Впоследствии, умрут от ран ещё два офицера, один из которых, старший лейтенант Солодовников, спустя два месяца, в госпитале Екатеринбурга, так и не приходя в сознание. И ещё два солдата — Каляпин и Семеняков…

    Егор затих. Задумался. О «гениальности» генералов в военном деле, как в науке, размышлять не было смысла, как не было его и в том замысле у Чабана. Попуская и пренебрегая простыми правилами войны, они запросто расплачивались людскими жизнями. А таких командиров встречалось много: способных «топить» в огне и Сунже танки, строить из человеческих трупов понтонные мосты, взамен разрушенным, и прокладывать проходы в минных полях — ими же, — русскими солдатами… Такая она, их — кровопролитная смелость, с которой они решительно жертвуют чужими жизнями, всегда оправдывая трагический исход, сетуя на его возможность быть более трагичным. После чего они пишут мемуары…
    «Какой вздор! Какая несправедливость! — мысленно сокрушался Егор, лихорадочно блестя глазами. Все нутро его клокотало. — Военно-штабная элита, с легкой руки, отписала и на свою долю с десяток орденов, вписав свои нечистоплотные фамилии в один ряд с погибшими — ныне героями».
    А тогда, весть, влетевшая в тихий провинциальный Калач, подкосила всех. Даже тех, кто не был причастен к бригаде, никаким образом. Засев в умах многих жен, чьи мужья уезжали на войну, она произвела — шок. Не обошла стороной и супругу Егора. До первых смертей всегда не вериться, что идёт настоящая война.

    Егор вспомнил вид плачущей жены, двухлетнего Матвея. Как она стояла посреди детской площадки с двухлетним сыном на руках и плакала, когда он говорил ей, что через три дня его отправляют в Дагестан. Как она, не понимала и не верила, что это происходит с ней, плакала:
    — Какая война?.. А как же мы?.. Бросишь нас здесь, на съемной квартире, в незнакомом городе, приехавших только месяц назад… Постой, а ребенок? Он же маленький! Тебя не могут отправить! — она задыхалась от волнения.
    Его голова шла кругом, разрываясь от смятения, от навалившейся внезапно ответственности за семью, и за войну. И конечно, ее слезы подмывали все его стремления относительно войны. И чем ближе была дата отправки первого эшелона, тем надрывен и част был ее плач. Тем сильнее надрывалось и его сердце. Егор хотел их уберечь, хотел, чтобы жена и сын были как можно дальше отсюда. От бригады, от города, что стал таким прифронтовым, куда стекались ежедневные служебно-боевые сводки и многочисленные слухи и недостоверная, непроверенная информация. И где во дворах «офицерских» домов — рождались домыслы и сплетни, обрастающие фантастическими и кровавыми подробностями. Ему хотелось, чтобы они уехали к родственникам — к его родителям. И сейчас они были именно там.

    Егор поглядел на часы. Было уже за полночь. Он встал, прошелся по скрипучему деревянному полу и, побоявшись разбудить спящих, вышел из палатки. Ночь была темная, воровская:
    «В такую ночь воры орудуют… и «спецы» работают, — усмехнулся Егор, покрутив головой и не найдя на черном небе луны. — Вокруг было темно и тихо. — В такой тишине заметен любой шорох, любое даже самое тихое движение», — прислушавшись, Егор услышал, как сопит дневальный на посту, тихо побрякивая автоматом в кирпичной бойнице укрытия, и вернулся к своим прежним воспоминаниям.
    В действительности Егор стремился на войну. Она манила его. Пожалуй, с детским интересом ему хотелось взглянуть на нее хотя бы одним глазком, как в замочную скважину, узнать какова же она настоящая, и в то же время он страшился ее, и желал отказаться. Егор боялся войны. Боялся, в первую очередь, конечно, по причине незнания и непонимания самой войны и происходящих на ней событий, и все же хотел, хотел увидеть ее, узнать, почувствовать ее костляво-холодные лапы, попасть на нее, удовлетворить неугомонный мальчишеский эгоизм, чтобы потом говорить: «я видел войну; я был, и я есть — настоящий солдат!» И страшась, как ребенок, получить нагоняй за свершенную шалость, Егор рвался туда, рвался, что было мочи.
    «Но как же семья? — думал он. — Как быть с ней? Их непременно надо переправить в Камышин!»
    Хорошенечко все взвесив, Егор упросил тогда общего замкомбрига Слюнева, что выезжал на замену находившегося в Дагестане штатного командира бригады, отправить его в составе второго эшелона, получив возможность, за три дня организовать отправку жены, к его родным. Слюнев пошел навстречу, но вместо этого, отправив Егора с «грузом — 200», в Омск. Егор вёз — Карпенко Николая, первого погибшего солдата своей роты. А вернувшись с Омска в бригаду, Егор попал на совещание прибывшего с Дагестана комбрига Терского. Егор слушал рассказ Терского о мужестве и отваге солдат и офицеров бригады. А в конце совещания, Терский почему-то обратился к Егору, сидящему на задней парте класса командирской подготовки, неожиданно назвав его — «трусом»!
    …Было обидно, но смысл того оскорбления Егор понял не сразу.
    На следующий день, как уже и было спланировано, он уехал с партией офицеров в свою первую командировку на войну.
* * *
    Утром следующего дня Егор поднялся уставшим и измученным:
    — Ложиться надо вовремя, — ворчал он на себя с укором, — а не шататься половину ночи среди спящих…
    Несмотря на это, в половине шестого Егор уже шустро бегал по парку машин, выстраивая колонну из бронетехники. Начинало светать; воздух был сырой и свежий, от чего приятно бодрило.
    Едва выйдя за ворота базы, Егор словно попал в сказку. Повсюду лежал туман утренней сырости, сквозь который они шагали в неизвестность. Словно плыли в мыльном пузыре сквозь дым, в котором были видны только ближайшие предметы — дорога и деревья… ни домов, ни дворов… ни того что дальше… Загадка…
    Часть маршрута шли двумя группами, друг за другом, Кубриков шел в составе группы Егора, вместе с ним и Стекловым, а группа Кубрикова брела позади. Все трое шагали рядом. Кубриков шел молча. Стеклов курили.
    — Слушай, кончай курить, и так ничего не видно. Видишь, какой живой туман, — Егор шел явно чем-то озабоченный.
    — Ага… — согласился Стеклов. — Интересно, а откуда он берется? Туман…
    — А хрен его знает! С неба… Вроде как из воды… из крохотных капелек…
    — Странная штука, скажи?
    — А я вот что думаю: облака и туман — одно и то же, или нет?
    — Кажется, да, — предположил Стеклов. — Если капельки образовались высоко в небе, они стали облаками, а если низко над землей — туманом.
    — Слушай, мне мама в детстве говорила, что туман полезен для людей.
    — Хм, — усмехнулся Стеклов, — чем же?
    — Туманом лечат. — Совершенно серьезно сказал Егор. — Когда у меня случался сильный насморк и кашель, и бывало трудно дышать, мама усаживала меня над кастрюлькой с горячей водой, от нее поднимался пар… а это тот же туман… Вот что можно найти в таком тумане, а? — неожиданно возмутился Егор. — Друг друга не видно, не то, что фугас найти! Попробуй, а! И подрывник-то, наверное, если закладку сделал, где сидит, что видит?
    — Да, ни хрена ничего не видит! Что он видит?! — возмущено сказал Стеклов. — Туман и видит!..
    На секунду оба замолчали. Молчал и Кубриков, казалось, он был совершенно равнодушен к разговору, был в себе.
    — Мультик, помнишь? — Стеклов загадочно взглянул на Егора.
    — Какой? — спросил Егор.
    — «Все-таки хорошо, что мы друг у друга есть»… Вспомнил?
    — Не-а…
    — Вспоминай!
    — Да не помню.
    — Давай! Напряги мозги! Чё тебе еще делать? Двое сидят, один другому говорит: «Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем…» Вспомнил?
    — Да нет же!
    — Блин! Один говорит: «Ты только представь: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем…», а второй ему в ответ: «А ты где?»
    Первый: «А меня нет».
    Второй говорит: «Да так не бывает!»
    Первый: «Я тоже так думаю. Но вдруг вот — меня совсем нет. Ты один. Что ты будешь делать?..»
    Второй: «Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!»
    Первый: «Нет меня, нигде нет!»
    Тогда второй говорит: «Тогда я выбегу в поле, и закричу: «Ё-ё-ё-жи-и-и-к!», и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-ок!..»
    — «Ежик в тумане», что ли? — неожиданно предложил Кубриков.
    — Точно! А ты что? — Стеклов несильно толкнул плечом в плечо Егора. — Никогда сыну не рассказывал, что ли?
    — Нет. Другие сказки рассказывал.
    — То-то же, ты меня ни капельки не понимаешь!
    — Слушай, — улыбнулся Егор, — а они прямо как мы с тобой!
    — Ага, — согласился Стеклов.
    Егор радостно и с нежностью взглянул на Стеклова:
    — Все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Не так страшно…
    — Согласен. Я тоже думаю, что вместе бояться гораздо веселее! — согласился Стеклов.
    Дойдя до перекрестка, группы разошлись. Похлопав друг друга по плечу, как обычно пожелали друг другу удачи. Егор пошел прямо, Кубриков — свернул на мост, на Жуковского. Шли тихо, без времени, — саперов никогда не торопят…

    Взрыв на Жуковского прозвучал далеко, и раскатисто. Но, казалось, Егор все равно ощутил от него колебания воздуха. Так предупреждает весенняя гроза, перед тем как сорваться ливнем. Громыхнет, и забарабанит мелкой дробью — по асфальту, крышам, козырькам, окнам; звонко и весело, нервно отражаясь рябью в лужах, и бегущими мурашками по телу. Так и здесь, раскатистое эхо взрыва переросло в шум автоматной трескотни, сливаясь и перебивая один другой, захлебываясь и прорываясь с новой яростью и звоном. Чувствовалось напряжение, Егор ссутулился и ощетинился, ожидая «своего» густо-торжественного грома. «Фугасного» грома и «трассирующих» молний. Но было тихо. И только в этой затаившейся тишине — верещала и шипела рация, коротко и нервно, злобно и умоляюще, выкрикивая доклад ругательствами и грубой мужской истерикой, взывала о помощи и прощалась, — не отзываясь.
    …Группа Кубрикова понесла потери в результате подрыва на фугасе. Это было понятно еще на маршруте, и стало детально известно Егору по возвращению: один — «200», два — «300»… Один — погибший, и двое раненых.
    Егор горевал… Конечно, горевал. Правда, внутренне, он все же испытывал некую радость за то, что это были ни его солдаты, ни саперы, а солдаты группы прикрытия. Внезапно, подумав о Боге, застеснялся своих чувств и мыслей. Склонил незаметно голову и украдкой перекрестился, чтобы никто не заметил. Солдаты, абсолютно отрешенно чистили оружие. Молча и очень нежно…
    На оперативном совещании разбирали причины гибели солдат. Мучительно пытались «назначить» виновных. Неуверенно склонялись к тому, чтобы сделать виноватыми саперов, потому что приведенный в действие фугас, возможно, был ими пропущен. Пропущен Кубриковым и его саперами.
    — Как вышло, что произошел подрыв? — спросил начальник штаба подполковник Крышевский.
    Егор сидел рядом с Кубриковым:
    — Фугас привели в действие после того, как прошел сапер. — Кубриков говорил очень спокойно. — Просто сапер оказался от него немного дальше, чем солдаты прикрытия…
    — Не понимаю, а как сапер оказался дальше? — спросил исполняющий обязанности комбрига полковник Слюнев. — Почему подорвался не сапер? Сапер, что, не обнаружил фугас?!
    — Сапер не обнаружил… боевики его пропустили… И привели в действие, когда бойцы прикрытия оказались ближе… Они шли, не соблюдая установленной дистанции.
    — Так это вина, в первую очередь, сапера! — возмутился комбриг. — Рассказываешь, про какую-то дистанцию! Какая дистанция?
    — 20–25 метров… Если бы солдаты шли друг от друга соблюдая этот интервал — группового подрыва можно было избежать…
    — А почему ты не контролировал соблюдения данного требования? — тут же спросил Слюнев.
    — Потому что я — командир группы разведки. У прикрытия — свой командир!
    — Общее-то руководство осуществляешь ты! — Начальник штаба Крышевский, старался не повышать голоса, но в его интонации все равно чувствовался звон возмущения. — Товарищ капитан, группой прикрытия командует всего лишь — прапорщик!
    — Извините, товарищ подполковник, я что-то не пойму, на мне и общее руководство, и работа саперов, и разминирование фугасов, техника, связь, артиллерийское сопровождение, а старший группы прикрытия — прапорщик… может, мне еще и за него поработать и за ним присмотреть? Или каждый будет выполнять свою задачу?
    — Все ясно! — выдал Крышевский.
    — Александр Казимирович, возьмите на контроль проведение инструктивных занятий с инженерной разведкой, — сказал Слюнев. — Привлеките кого надо…
    — Я понял, — соглашаясь, ответил Крышевский.
    Было ясно, что для штаба виновниками трагедии оставались саперы, но открыто обвинять не стали. Егор почему-то решил, что причина тому, понимание сложившейся сложной ситуации: что обнаружить то, что умело спрятано — всегда очень сложно. К тому же солдатами прикрытия, что в момент подрыва шли гурьбой, было допущена личная недисциплинированность, серьезное нарушение инструкции… А как результат: их гибель.
    — Так… Что еще… еще, пришло донесение. — Сменил тему Слюнев. — Так… — Слюнев пробежал по тексту глазами, — так… — послюнявив указательный палец, перевернул лист. — Так… в район поселка Алхан-Чурский, где не так давно погиб прапорщик Чернов, кто-то прирезал местного жителя, чеченца… Так что джихад — неизбежен! — подытожил комбриг, поглядев на офицеров-саперов, отложив телеграмму в сторону.
    — Чьих дело рук неясно, — добавил Крышевский, — но предположить можно: возможно, наши «отличились», а возможно и не наши… рядышком, под боком, 46 бригада… Черт, их знает, кто?.. А может и провокация…

    Несмотря на предупреждение, и максимально проявленную осторожность утром следующего дня Егор с саперами ничего не обнаружил. Не было на маршруте ни фугасов, ни каких-либо других взрывоопасных предметов. Никаких проявлений агрессии. Ничего. Отчего настроение было приподнято, невзирая на сырость.
    Егор неторопливо брел по тротуару, хитро посматривая по сторонам:
    «Здесь я очень верю в свое внутреннее чутье. Оно у меня от индейцев… — думал Егор, внимательно выбирая место для очередного шага. Егор верил, что это чутье у него от североамериканских индейцев — Могикан, что так нравились ему с детства, и чей привлекательный образ и самобытность культуры красочно описывались в произведениях Фенимора Купера. Но Егор верил и в нечто другое. У него было ощущение, что те вещи, которые человеку необъяснимо нравятся, подсознательно привлекают его, — раньше, возможно в другой жизни, всецело принадлежали ему. Либо, человек принадлежал этим вещам, от чего и появилась эта необъяснимая привязанность. Ему всегда нравились индейцы: Абенаки, Апачи, Виннебаго, Гуроны, Делавары, Ирокезы, Команчи, Навахо, Эвенки, мексиканские Ацтеки, Инки, воинственные Майя, Сапотеки, Серы, Тольтеки, Отоми, порабощенные испанцем Кортесом в XVIII веке… — Могикане мне нравятся больше, — решил Егор, — они занимались земледелием и охотой, и не были воюющим племенем»…
    Некогда крупная и могущественная конфедерация пяти индейских племён из группы алгонкинов, населяла верховья по среднему течению реки Гудзон, что на востоке современного штата Нью-Йорк — юго-запад Вермонта, запад Массачусетса и северо-запад Коннектикута. Южная граница индейских земель проходила по району современного города Покипси на реке Гудзон. Западная — по горам Катскилл и ручью Скохари-Крик. Восточная — по горам Беркшир-Хилс и Зелёным горам, а на севере их территория простиралась до озера Шамплейн. Название «Могикане» переводилось с родного языка, как люди большой реки, или речные индейцы.
    Первоначально Могикане имели три матрилинейных рода: Волка, Черепахи и Индюка. Каждый род, позже разделился, и подразделения стали самостоятельными родами, но сохранили названия первоначальных родов как названия соответствующих фратрий: фратрия Волка — четыре рода: Волка, Медведя, Собаки и Опоссума; фратрия Черепахи — тоже четыре: Малой черепахи, Болотной черепахи, Большой черепахи и Жёлтого угря. А фратрия Индюка — три: Индюка, Журавля и Цыплёнка…
    Когда Егору становилось страшно, ему казалось, что он принадлежал фратрии желтого Цыпленка, а когда нечаянно был решителен и смел — из фратрии Опоссума. Правда, страшно Егору было всегда, и лишь когда он не успевал испугаться, возможно, был храбр. Свою конфессиональную принадлежность к христианам, Егор объяснял тоже просто — в XVIII веке часть Могикан была обращена в христианство, и стала принадлежать к племени Делаваров.
    В настоящее время потомки обоих племён в незначительном количестве проживали в штате Коннектикут. В основном метисы, как и Егор, правда, Егор был метисом другой расы, и предпочитал называться — гибридом. Потому он просто хотел думать, что может быть, когда-то, в другой жизни, он и правда был индейцем этого исчезнувшего племени — последним из рода Могикан.

    Разведку по Хмельницкому провели до заставы Султаева Руслана, что располагалась вблизи моста через сухое русло неизвестной речушки. Поросшее травой и деревьями оно в большей степени походило на лощину, и казалось, никогда не знало течения воды. Разведчики не задерживаясь (у Егора не было настроения), развернули боевой порядок, нагрузили своими телами «консервные банки» бронетранспортеров, словно шпроты, и выехали обратно. Прислушавшись к своему внутреннему голосу, и поддавшись желанию схорониться от чужих глаз, а может быть, и внутреннему желанию сделать всё не как обычно, Егор решил вернуться до заставы? 9 задними улицами частного сектора. По улице Лермонтова — параллельной, улице Богдана Хмельницкого.
    — Здесь, все неспроста, и даже названия улиц, — с ухмылкой процедил сквозь зубы Егор, рассматривая уличный указатель, и раздумывая о том, что Михаил Лермонтов, когда-то поручик Тенгинского пехотного полка, не один год провел на Кавказе, в ссылках, за свой своенравный характер.
    Когда-то написанное Лермонтовым стихотворение «Смерть Поэта», на гибель Пушкина, послужило поводом для его ареста, и первым переводом-ссылкой в Нижегородский драгунский полк на Кавказ. Но хлопотами нежно любящей бабушки кавказская ссылка была сокращена, после чего Лермонтова переведут в Гродненский Гусарский полк в Новгородской губернии, а затем и в лейб-гвардии Гузарский полк, стоявший тогда в Царском Селе.
    И все же умение учиться на чужих, а не на своих ошибках, что являлось уделом умных, согласно поговорке, ни каким образом не относилось к своенравным и ершистым, каким был Лермонтов. На балу у графини Лаваль Лермонтов поссориться с сыном французского посланника Барантом. Непосредственным поводом, к которому станет светское соперничество; причиной, конечно же, — женщина. Состоявшаяся дуэль, окончиться примирением, но Лермонтова, тем не менее, предадут военному суду и переведут в Тенгинский пехотный полк. В действующую армию на Кавказ, которой командовал генерала Граббе. За участие в кровопролитном сражении с горцами на реке Валерик, поэта-бунтаря дважды представят к награде за храбрость, но Николай I отклонит представление.
    Находясь в Пятигорске на лечении, Лермонтов встретит товарища по Школе юнкеров Мартынова, который там же и убьет поэта-бунтаря на дуэли.

    …Бронемашины скользили в грязных колеях, едва вписываясь в узколинейные, междворовые улицы частного сектора. Втиснувшись в улицу Михаила Лермонтова, Егор, склонившись к водителю, крикнул:
    — Интересно, бывал ли Лермонтов здесь (ходил ли по этому месту, где улица теперь носила его имя)?
    Вопрос был без какой-либо цели, потому и не требовал ответа. А водитель, увлеченный ездой и не знавший прежних мыслей Егора, ничего не ответил. К тому же Егор уже отвлеченно всматривался поверх низких крыш одноэтажных домиков в верхние этажи злобно нависающих «девятиэтажек» Хмельницкого.
    Внезапно из соседнего проулка выпрыгнула легковушка и неторопливо завиляла перед «бэтээрами», сбив темп умеренного движения бронетехники.
    Егор выругался.
    — Сигналь! — скомандовал он водителю.
    Водитель с силой ударил ладонью по сигналу, ответивший резким и сковывающим рёвом. Но водитель «шахи» не реагировал, продолжая медленно катиться в глубоких разбитых колеях. Легковушка катилась впереди, не уступая дороги, преграждая БТРам путь, и подвергая разведчиков опасности, случись нападение или подрыв фугаса.
    — Не слышит, товарищ старший лейтенант! — крикнул водитель, не отпуская руки с сигнала.
    — Сигналь, сигналь!
    — Не видит!
    — Вот, баран! — прыснул Егор. — Эй, ты! Уйди в сторону! — крикнул он вслед машины, но надеяться на то, что водитель белой «шестерки» мог услышать Егора, было нельзя. Проехав так еще метров пятьдесят, Егор, нервно сквернословя, передёрнул затвор уже снятого с предохранителя автомата и произвел предупредительный выстрел вверх.
    Выстрел оказался не одиночным, а целой очередью, что слившись в единый гул, растворилась в небе. Вопреки сложившейся традиции, Егор не досылал патрон в патронник, ставя переводчик в положение предохранителя автомата, а предпочитал, всего лишь «снимать» с предохранителя, убежденно считая, что дослать патрон в патронник — секундное дело.
    Только после выстрелов, суетливо завиляв, автомобиль стал набирать скорость, от чего Егор предположил, что водитель заметил их в зеркале заднего вида. Легковушка, легко оторвавшись метров на двадцать, позволила набрать большую скорость и БТРу. Но бронетранспортер очень быстро настиг легковушку снова. Ещё раз, разорвав дистанцию, «шестерка» лихо ушла вправо, как если бы пропускала бронетехнику, но… на мгновение, застыв, вывернула поперек дороги…
    «Броня» набравшая к этому моменту высокую скорость неслась вперед, и остановить двенадцати тонное тело машины было уже не во власти водителя. Бронетранспортер отчаянно и со скрежетом выпрыгнул вверх, хрустнув, и оставив под колёсами правой стороны капот легкового автомобиля. Передняя части машины сплюснулась и увязла в земле, распластавшись своими передними колесами. На все ушло мгновение. Краткий миг. Раз, и все! Конец… Сидя на командирском люке, Егор едва успел разглядеть полные ужаса глаза водителя, которые он вытаращил, как фары старого «408-ого Москвича» 64-го года выпуска, и сейчас же крикнул сидящим на броне солдатам:
    — Маски!..
    Команда была воспринята правильно, — сидящие на броне солдаты, по мановению ока стали безликими, с торчащими сквозь прорези черных трикотажных масок глазами. Переведя взгляд назад, Егор болезненно зажмурил глаза, когда бронетранспортер группы прикрытия окончательно вогнал моторный отсек легкового автомобиля в грунт, от чего заднюю часть беленького «Жигуленка» с распахнувшимся багажником подбросило кверху…
    — Газу, газу, газу! — Егор возбужденно бесновался. — К бою! — скомандовал он сидящим. Вскинул свой автомат с колен, приготовившись отреагировать на любую, даже внезапную атаку.
    Стеклов, беззвучно смеясь или щурясь от ветра, выставил автомат в сторону.
    Прокручивая случившееся в голове снова и снова, Егор веселился, перекрикивая ветер:
    — Вот, мудила-водила! Он просто не видел нас… вовсе!
    — Ха! — смеялся Стеклов. — Еще какой! Хули, здесь, права купил и поехал! Он вообще вывернул перед столкновением, вероятно, завершая манёвр поворота во двор… налево! Ему было по херу на нас!
    — Дебил!
    Глядящие из черной маски глаза Егора блестели возбуждением, и казалось, готовы были прыснуть фонтаном смеха. Водитель БТРа «летел» будто бы и вовсе управлял самолетом. Добравшись до заводской комендатуры, вымазали жирной грязью все опознавательные знаки и бортовые номера, имеющиеся на броне. Долго смеялись от животов. Охали и ахали, заливаясь звонким ребячьим смехом. А потом купили водки.

    Вернувшись на базу, Егор был срочно вызван в штаб бригады. Поднявшись на второй этаж, Егор обнаружил на ЦБУ помимо оперативного дежурного, комбрига, начальника штаба и начальника разведки бригады полковника Стержнева.
    — Товарищ полковник, — обратился Егор к комбригу, — инженерная разведка маршрута проведена. Фугасов, взрывоопасных предметов — не обнаружено.
    — Ну и хер-р-рово… что не обнаружено! — эмоционально и несдержанно выругался Слюнев. — Херово ищешь! Не обнаружено… — передразнил Слюнев Егора. — Ты — не обнаружил… а на Хмельницкого подорвались на фугасе два УРАЛа 46 бригады! Есть потери… и они на твоей совести! Не обнаружил он…
    Егор молчал, повесив голову на грудь.
    — Сейчас, выезжаешь с полковником Стержневым на место подрыва… Жди внизу.
    — Есть… — хмуро ответил Егор, и угрюмо поплелся к выходу.
    С тяжелым сердцем Егор вывалился на улицу. Скверные мысли окутали голову: неодолимо хотелось понять, как допустил он такую промашку. Мысленно представляя ужасные последствия, Егор и не заметил, как следом за ним вышел Стержнев, как садился на БТР, как ехал, глубокомысленно вглядываясь в никуда, неодобрительно качал головой. И пришел в себя только тогда, когда остановились, не доезжая до места. Егор постоял некоторое время, молча, недалеко от зияющей воронки, и по дороге зашагал в ее сторону.
    Взорванный фугас, оставил после себя рваную дыру в земле, вывернув несколько бордюрных блоков наружу, на проезжую часть дороги, искрошенных и изломанных. Большое количество земли, травматически вырванное из земли, было раскидано всюду, и раскатано по дороге неугомонными машинами. Егор прищурился от яркого света, выставив ладонь над бровями, как козырек кепки. Солнце, вырвавшись из-за тучи, заслонявшей его, брызнуло переломленными лучами на покрытую пылью дорогу, деревья, на стены и окна домов. Казалось, что земля висела даже на сучьях деревьев. А та, что лежала искрошенным, наматывалась на колеса визжащих по дороге машин, отражаясь эхом в обе стороны, давно разнеся весть о взрыве скрипящими тормозами, дребезжащими оконными стеклами и женскими голосами.
    «Удивительно, — думал, стоящий над воронкой Егор, спрятав руки в карманы, — а ведь буквально через час, о взрыве, уже никто не вспомнит. Ни люди, ни машины, ни даже асфальт, на котором к тому времени не останется и следа. Только зияющая, кровоточащая грунтовыми водами яма будет корчиться от боли и скалиться, своими рваными и пыльными краями. Говорят: «снаряд в одну воронку дважды не падает», — Егор стал сомневаться: «Возможно, и не падает… зато аккуратно укладывается, умелыми руками боевиков! На этом месте, уже была неглубокая воронка от другого подрыва фугаса и, проводя разведку утром, в этой воронке ничего не было. Оставалось думать, что сразу после проведения разведки, «чехи», заложили фугас в готовую выемку. Не тратя времени на более тщательную подготовку взрыва. Возможно, утром, двигаясь по дороге в обратном направлении, спустя час времени, группа как раз накатилась бы на него… — При этой мысли Егор одобрительно закивал головой. — Индейцы племени Могикане обладали обостренным звериным чутьем… — Вспомнил Егор. — А Лермонтов, воевавший в этих местах, всегда привлекал меня своей отчаянной храбростью и пиратской харизмой! — согласился Бис. Хотя к творчеству его, Егор относился весьма прохладно…
    Вечером, вернувшись в расположение роты, и буквально завалившись за стол, Егор достал дневник. Некоторое время сидел, задумавшись, вроде роденовского мыслителя, думал о жене и сыне, о том, что произошло за день. Пытался сделать короткую запись дня, но события, как и их последствия, были настолько многозначительны, что не давали собраться с чувствами. Все же мысли о дорогих и далеких людях возобладали над всеми другими, остальными и неглавными, захватив тоскующее сердце Егора. Желая выразить необъяснимую сердечную тоску по самому дорогому человеку, принялся сосредоточено писать:
    А в прошлой жизни… я… я в прошлой жизни…
Я в прошлой жизни был пират, но не повешенный на рее,
Волной не выброшен на берег, а поглощен пучиной вод.
Как все, был увлечен войной и звонкой жаждой приключений,
В таверне, ромовых забвений, твоей сражен был красотой…
В походах рвутся паруса, и ветер тянет нас за нити,
Как много сделали открытий — земли, и света чудеса.
Пиратский кодекс берегли, что был прописан кровью с ромом,
Твои глаза, мне были домом, а сердце — колыбель любви.
Я весел, беззаботен, пьян. Бессмертен, в пистолетной драке,
И в абордажевой атаке — заговорен от всяких ран.
На теле выколот Нептун, лишь одному ему я верен,
За это, шлет мне, я уверен, твой нежный стан на берегу.
…И вот когда уж горизонт чернел вдали земли полоской,
И этот берег, с виду плоский, назвали нам — Анауак…
Здесь кланялись Тескатлипоке, ацтеков приносили в жертву,
И мы, подобно бризу-ветру, пришли сюда не просто так.
Страной туземной обречен, на смерть привёл Кортес Великий,
На пике новых мне открытий, стрелой индейской был сражен…
Мой прах укутал океан, в твоей груди не брошу якорь.
Меня убил индейский пахарь, и будет небом проклят он!..

    Егор захлопнул карандаш в блокноте. Пора было ложиться спать, в палатке уже давно спали. Было тихо, и тускло горел свет настольной лампы. Рядом с печью сидел солдат-истопник, складывал сырые дрова вокруг печки. Аккуратно, чтобы никого не разбудить выгребал золу из поддувала. Егор встал, потянулся руками кверху и, шаркая тапками как старик, грузно побрел к кровати.
* * *
    Сегодня, 23 декабря 2000 год (время 21:35), на моем маршруте (ул. Б. Хмельницкого) — подрыв фугаса и скоротечное боестолкновение. С невидимым врагом! Очень трудно в этом хаосе, а иначе, то, что начинается после подрыва назвать нельзя, — разобрать, что происходит. Боевой порядок — огромен по протяжённости. Как управлять, не понятно? Орать — бессмысленно!
    ЭТО УЖЕ ТРЕТИЙ ФУГАС ЗА ПОСЛЕДНИЕ ТРИ ДНЯ!!!
    Взрыв произошел между первым и вторым БТР-80. Эквивалент — пара 152 мм артиллерийских мин. Контузило разведчика с группы прикрытия, отбросив его взрывной волной под БТР, словно тряпку. Сапёры не обнаружили! Прошли мимо! Мы ответили огнем, по «высоткам», но враг не всегда видим, а мы до отчаяния глупы. Спасибо, Господу, без потерь.
    Крыжевский (начальник штаба), орёт на меня как резаный. Волосы дыбом, ходит вдоль меня своими семимильными шагами, всю морду мне заплевал, а я в душе не еб… как найти радиоуправляемый фугас. Устал, нечеловечески, как скотина. Наверное, нервное…

    Богдана Хмельницкого… Шли в боевом порядке, Егор немного в стороне, по тротуару. Стеклов шел рядом, но Егор сейчас не противился этому. Так случалось не часто, но вдвоем всегда веселее, пусть и в нарушение приказа.
    — Слушай, мы как камикадзе… здесь. Скажи? — зевнув, сказал Стеклов.
    — Да… наверное… — рассеянно ответил Егор, — хотя знаешь, — Егор сделал паузу, подумал, — наверное, нет.
    — Чего это — нет?
    — Ну, не похожи…
    — Ага, особенно ты! В зеркало посмотри! Тебе еще белую повязку с красным солнцем…
    — А-а! — догадался Егор. — Ну, если только так…
    — И так, и так… Два дня подряд подрываемся! Точно, как камикадзе-смертники!
    — Смертники… — повторил Егор, словно впервые в жизни произнес это слово, — аккуратно. — А ты что-нибудь знаешь о них?
    — Ну… так-то — да!
    — И что? — спросил Егор. — Кто они? Чего хотели?
    — Умереть… Умереть за… — Стеклов не находил нужного объяснения.
    — За что? — торопил Егор.
    — За… победу, наверное! За Японию, — сказал Владимир.
    — Вот! Но мы-то вроде не хотим умирать… за Японию. Ты хочешь?
    — За Японию — нет.
    — А за победу?
    — За победу? Здесь? Мы вроде как уже победили… Умирать не охота!
    — Вот и я — не хочу. Значит, мы — не камикадзе.
    — А кто мы?
    — Не знаю.
    — Ну, а что? Камикадзе, что, все хотели умереть? — спросил Стеклов.
    — Кажется, да.
    — Не, ну мы тогда кто? — Стеклов огорченно развел руками.
    — Саперы.
    — Саперы! Я вообще — кинолог, а погибнуть могу как сапер, но от этого я сапером быть не могу!
    — Ну и камикадзе тоже!.. — не соглашался Егор. — Напишут тебе в личном деле и захлопнут его в архиве: подорвался на фугасе…
    — «Погиб смертью храбрых»…
    — Да кто тебе сказал, что «храбрых»? Егор с усмешкой поглядел на Стеклова. — Так, по неосторожности… ошибся…
    — Ага! Ходишь, ищешь, и ждешь когда тебя… Не, точно — камикадзе!
    — Да будь… — буркнул Егор, махнув на Стеклова рукой. — Читал как-то одну книгу, написал какой-то Ино… Ино… Гути-Гури… Иногути или Иногури… не помню; ну, да ладно, суть не в этом… Про камикадзе — она. Так вот, среди тех, кто воевал и видел камикадзе, и сами камикадзе не нашлось человека, который бы мог ясно выразить — кто камикадзе, а кто некамикадзе; и кто были те люди, которые также шли на верную гибель в атаку, на танки, на… Вот, Матросов, на пример, он — кто? Камикадзе, по-твоему?.. Сознательно же лег на амбразуру.
    — Матросов — самый настоящий «камик»! — Стеклов, обернувшись, поглядел на своего кинолога, идущего по центру дороги.
    — Никакой он не настоящий. Камикадзе — это целая философия, а не то, что ты называешь. Народ изучает их, рассматривает через призму культуры, как феномен, — сказал Егор.
    — Ну, а я, что, не феномен? — возмутился Стеклов.
    — Ты — русский дурак! — беззлобно сказал Егор. — Все этот наше западное сознание, потому мы не можем понять. Вот, к примеру, в каждом из нас живет ощущение некой неуязвимости… Ты же все равно уверен, что тебя не убьют? И даже несмотря на то, что совсем рядом гибнут люди, товарищи… Ты же рассчитываешь каким-то образом избежать смерти?
    — Рассчитываю!
    — Уверен? — спросил Егор.
    — Уверен!
    — Значит, ты, не готов умереть!
    — Конечно, нет! — возмутился Стеклов.
    — А я — не уверен! — не согласился Егор. — Смерть настолько близко, что я верю и в обратное… А объяснить не могу! Загадка! Так и с камикадзе. Они до сих пор остаются для всего человечества загадкой японской культуры, японской души. Никто еще не разгадал ее. Невозможно, понять их сложные чувства… Собственно, как и наши… Попробуй, разберись в себе?.. Я видел документальную хронику про Перл-Харбор. Смотрел с оцепенением, забыв себя, но в тоже время во мне было какое-то необъяснимое уважением к ним и чувство горечи, смотришь, как они жертвует ради своего дела, своей победы, самым дорогим, что у них есть — человеческой жизнью! Люди решившиеся на самоуничтожение… — они как гипноз! Вот мы, не решили, но можем это сделать в любой момент, — шансов уйма! Вот они все под ногами! — Егор пнул от себя сухой комок глины и посмотрел по сторонам. — А кто-то смотрит за тобой, сжимая в руке пультик управления адской машиной… А мы со знанием дела, что собственно является ошибочным предположением, идем, мы же тоже знаем, что он где-то сидит, ждет, чтобы убить нас!
    — Да! — мучительно согласился Стеклов. — Только вряд ли он испытывает к нам уважение.
    — Вот и смотри: исход этой войны вроде как понятен — мы все же победим; но тогда для чего мы ходим здесь, совершенно неготовые совершить акт самоубийства, на который нас обязывает Родина… командование… или все-таки долг? Хрен его знает?!
    — Я никому, ничего не должен! — возмутился Стеклов.
    — О как, ты заговорил! Должен! Ты дал клятву, присягнул на верность, исполняй!
    — Гибнуть-то я не клялся!
    — А это случай. Мы отчаянно разминируем иногда неразминируемое… По крайней мере, даже не имеем четких инструкций, как разминировать эти «новые» фугасы — радиоуправляемые… Да чего уж там — разминировать! Мы по-хорошему найти его не можем, не успеваем! А если уж и находим… то ценой собственной жизни: «Один сапер на один фугас — отличный показатель!», и это слова нашей Группировки… Не мы говорим! Что это — нормально? Я думаю: нет! Это у нас — безвыходность. А у них — неспособность, нежелания что-то сделать… как будто они сами не знают что… Тут даже я уже соображать начал, надо ежедневно проводить ряд мероприятий, чтобы обеспечить нам нормальные условия для выполнения наших задач — разведку, засады, оперативную работу, разведывательно-поисковые мероприятия. Они, конечно, их проводят, да только не там где надо!
    — В общем, мы знаем, что победим, сознательно идем… на смерть, а значит, мы — камикадзе, но только пешие…
    — Пешие… — усмехнулся Егор.
    — Пешие. — Повторил Стеклов.
    — Ладно. Идем на ту сторону?
    — Идем, — согласился Стеклов.

    …Взрыв прозвучал как всегда внезапно и неожиданно… И снова со спины. Егор обернулся, увидев, как первый БТР, подскочив на огненно-черном облаке, опустился задними колесами на землю, еще какое-то время, колышась на рессорах.
    Егор распрямился и побежал к месту взрыва.
    — О, дали маху! — в голос ругался Егор, не обращая внимания на стрельбу.
    Стеклов молча, бежал следом.
    — С-сука! Опять фугас проворонили! — «Вулкан», «Водопаду», прием! — прокричал Егор в рацию.
    — На приеме «Вулкан» для «Водопад»…
    — У меня подрыв!
    — Ммм… — промычала рация. — Потери?
    — Уточняю!
    Фугас взорвался на обочине, между двигающимися в боевом порядке БТРами. В боевом порядке дозора, между бронемашинами, тоже ходили бойцы. Глазам Егора сразу открылось, лежащее в стороне солдатское тело. Рядом с ним копошились еще двое. Это были разведчики — шли в прикрытии. Боец не пострадал — отделался парой ушибов и испугом. Под звуки извергаемого беглого оружейного огня Стеклов с солдатами подхватили раненного под руки и стащили с полотна дороги.
    — «Вулкан», «Водопаду», прием! — произнес Егор в рацию, на этот раз более сдержанно.
    — На приеме «Вулкан» для «Водопад»…
    — 10–09, 10–32, 11… - доложил Егор об обстановке: о подрыве фугаса, и об отсутствии потерь, жонглируя цифровыми аббревиатурами…

    Солдат-разведчик лежал сейчас у стены дома, куда успели оттянуться, подхватив его с дороги, из-под огня. Интенсивность стрельбы стала немного стихать, в результате чего стала звучать в виде не частой и одиночной. По характеру и звуку выстрелов, — предполагал Егор, — стреляющий был либо снайпер, либо стрелок, прикрывающий отход нападавших, а потому проверять, насколько стрелок был профессионален, в своем деле, — желания было мало. Егор нашел глазами Стеклова. Тот сидел рядом с кинологом с собакой, поглаживая ее, тоже был мрачнее тучи, думал о чем-то своем. Егора не заметил.
    Разведчики не стреляли. Укрывшись, выжидали прекращение огня под забором брошенного богатого дома, из красного кирпича.
    БТРы, под прикрытием которых, группа оттянулась в частный сектор, тихо фырча двигателями, стояли в глубине проулков рядом с саперами.
    Егор сидел на корточках. Неспешно курил. Часто сплевывал на землю, перед собой, туда же, где чертил притушенной спичкой незамысловатый крестик… перекрёсток. Тут же ловил себя на мысли, что не совсем понимает, что рисует, и что хотел нарисовать, — крест, перекрёсток или что-то другое, или то, что ждёт, как ему казалось, всех в конце этого злосчастного пути? Конец! Мысленно отнекивался. Просто царапал землю, ковырял, и без того, ее многострадальное тело.
    Егор посмотрел на солдата. Боец разведывательной роты с потускневшими глазами, «холостил» подкатываемыми рвотными позывами, икал, манерно напрягая лицо и щёки; задерживал дыхание. Ему было плохо. Его контузило и в придачу, он получил несколько ушибов от летевшего гравия и камней:
    «Можно сказать: по-вез-ло, — мысленно произнес Егор, деля слово на слоги, как если бы произнес: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! — Егор, так же мысленно перекрестился. Не хотелось «этим» сеять в чужих глазах панику. — Слава Богу, руки-ноги — целы… Все остальное поправиться, — безмолвно утешал Егор раненного разведчика. Сидел, смотрел на солдат, на их вопросительные лица с мучительно-уставшими глазами, думал. — Смотрят безразличием, — глядя на них, Егор стал часто задаться вопросом: зачем и почему он и они здесь? — Часто, не мог себе ответить… — Политика? Деньги? Звания и должности? Награды? Что?.. Политиканы и сами подзабыли истинную причину войны. Давно уже на этом «отмывают» деньги! Хотя не факт, наверное, для всех по-разному… Но это точно не моё место, ни то место, чтобы зарабатывать. Звания и должности — не вечны… И звания и должности хорошо присваиваются и не в «стреляющих» местах, теплых и уютных, нормированных и денежных… О наградах, тоже, вряд ли кто-то думает во время боя. Тем более каким-то образом планирует их получение, хотя… мир продвинутых военных коммерсантов разнообразен…»
    Стрельба стихла.
    — Ну что, пошли? — скомандовал Егор, выпрямляясь в рост.
    Солдаты мрачно смолчали, и грузно, словно успели окаменеть за это время, по одному, стали выдвигаться на дорогу, выжидая некоторое время, пока настраивалась положенная друг от друга дистанция, положенный интервал.
    Задумчиво и сурово Егор посмотрел на дома, со стороны которых велся огонь. Обернулся на Стеклова.
    Стеклов поднялся и, поравнявшись, ткнув Егора кулаком в разгрузочную грудь жилета:
    — Я же говорю — камикадзе!.. А ты еще противился… не соглашался чего-то!..
    Разведку благополучно продолжили. Ссутуленные недавним страхом солдаты разгибались по мере движения.
    «Что же всё-таки ведёт человека по этому пути? — продолжал думать Егор. — Что?.. Родина? Отечество?.. Частично, наверно, да. Патриотические нотки безработицы и нищеты достаточно жестко подталкивают на этот путь. А дальше? Дальше, все как по нотам… Возвращение в Тмутараканью иной раз не сулит ничего хорошего… Я вот… смотрю на своих солдат и… Кто, из солдат, знает эту родину? Кто знает, с чего она начинается? Кто её видел? Кто из них видел её столицу? А если, не видел? Какой она представляется восемнадцатилетнему солдату с поселка Новая Иня Хабаровского края или села Троица Красноярского? Куда можно только на вертолёте, да на дрезине добраться… Знает ли он, чем живёт Москва днём, и как живёт она ночью?.. Вряд ли! Скорее он знает её по учебнику истории, и то, что «нет никого и ничего, и не может быть выше Москвы»… Кто мы — люди, защищающие Отечество? И кто мы для отчизны? Только ли идеологически «заражённые» её защитой, мы сломя голову несёмся на амбразуры? Гасим их свинцовый огонь своими объятыми пламенем грудными клетками. Или «захваченные» идеологией спецназа с готовностью кладём всё: жизни, здоровье, отвагу, честь, на алтарь её проповедования. А что взамен дает она? Чем она нам платит? Выстрелом в спину?»
    …Для самого Егора, слово Родина, потерялось еще где-то в далеком детстве. В ворохе детских машинок и автоматов, и осталось там за ненадобностью. Родина тоже о нем не думала. Конечно, мама воспитывала в нем чувство любви к родине: через интересные книги, или, например, через малоизвестный рассказ Алексея Толстого «Русский характер», и даже говорила, что назвала его в честь главного героя — Егора Дремова. А Егор, наверное, как и многие мальчишки того времени, рос на фильмах про войну, Великую и Отечественную. На подвигах простых людей, проявлявших чудеса мужества и героизма, стойкости, выдержки и терпения, чести и отваги, ловкости. Ловкость, в понимании Егора, тогда была почему-то первостепенным качеством героя, возможно потому, что герой всегда оставался жив. Смотрел старые фильмы — «В бой идут одни старики», «Они сражались за Родину», «Офицеры»… Для Егора фильм «Офицеры» — стал главным фильмом его жизни; его становление, как мужчины, а позже, и как офицера, началось именно с него. А тогда, в далеком детстве, мама, наделав гренок, садила его смотреть этот черно-белый фильм. Егор смотрел и жевал хлеб… Все рухнуло с началом девяностых.
    Его отца, рабочего завода, с двадцатилетним стажем, сначала продадут в частные руки, вместе с заводом, а позже уволят, тоже, за ненадобностью. А Егор, Егор пойдет в «бесплатные» военные. Родину, тогда, только ругали. Хотя никто в семье не говорил и не думал о ней каждый день, за ужином. И только с началом войны Родина вспомнила про Егора…
    Закончив разведку, возвращались верхом. На БТРах. Егор был рассержен:
    «Блин… а ведь действительно, сапёры-разведчики, прикрытие… все, кто оказываются рядом с нами — это смертники! Саперы вообще каждый божий день гибнут! И кто ответит за их ежедневную гибель, — неизвестно?.. Группировка? Командиры? — озлобленно продолжал думать Егор. — Тут уже Родиной не замахнешься! А те, нашли себе оправдание: «не виноватые мы!», что проверка путей движения войсковых колонн — необходима и жизненно обязательна — спасает сотни жизней в день… Спасает, конечно, но какой ценой! Необходимыми условиями обеспечить — не обеспечили, и научить — не научили, но при этом, считают, что можно безнаказанно и ежедневно жертвовать людьми! Привыкли, там, в штабах объединённых группировкой, от штабных палаток до сортира ёрзать, для них сапёра угробить — как куском бумаги подтереться… — Егор чувствовал, как кровь в его жилах начинает закипать и пузыриться. — Ненависть негодования, — вот, что движет нами. — Сталина — нет! Поставил бы к стенке и расстрелял бы группу таких безответственных деятелей, или самих бы отправил фугасы искать… Того глядишь, что-то изменилось бы… хотя, не факт! Не факт… Моя Родина — это моя Семья! Сын, жена, родители… Жена… Сын…», — закружилось в голове Егора.
    Последнее время он не вспоминал о них. И только редкими вечерами, когда было время для «безделья», они неожиданно появлялись — жена и сын. В такие моменты, что-нибудь да вызывало в памяти их образы и счастливые мгновения: короткие обрывки фраз, прикосновения жены, ее поцелуи… нелепые, нескладные и такие восторженные предложения двухлетнего сына… вспоминалось все, чем хотелось наполнить скверные вечера и мысли и страдающее сердце. И хотя Егор старался двигать эти мысли прочь, пряча их в закрома сердца, получалось не всегда. Не всегда удавалось справиться с собой и с чувствами:
    «Вот и сейчас, — думал Егор, — подумал о них не вовремя! Они отвлекают меня. Я вдруг становлюсь сентиментальным и нежным… и может статься… неживым! А здесь нужно выжить! Здесь нужно быть напряженным, голодным, жестоким… Здесь!»

    Вернувшись в расположение, Егор сделал чаю. Чай получился необычайно вкусный, какой-то домашний и семейный. Конечно, он был обычный, но для Егора — был особенный. Несмотря на это Егор сделал всего пару глотков, лег на кровать и замер, сложив руки на груди, как покойник. Уставился в тканевый потолок палатки, сквозь который в тоненькое отверстие пробивался луч дневного света, — хрупкий как золотая нить и острый как скальпель. Мысли Егора были просты и невесомы. Вдруг он резво вскочил, сел. Схватив карандаш, принялся что-то лихо строчить на фанерной стенке, что была сразу за спинкой кровати.
…В объятьях прерий пахнет мятой, и поросло всё зверобоем,
Здесь лес под солнцем иллюзорен, в душистой дымке костровой.
Здесь все затянуто покоем, прилив о берег бьёт каноэ,
Ручей с холодною водою, теперь приют пиратский мой…
И на ладонях Гор Скалистых, мой дух безропотно скитался,
В зеркальной глади растворялся, прохладных, глянцевых озёр,
Он хмурил тучи над землёю, на влажных берегах Миссури,
И падал в селях, после бури, и грезил о любви с тобой…
…Живёт народ, в чащобах хвои, построив деревянный стан,
Слепой шаман, койотом воя, поёт, как воин пал от ран,
Что он воскрес, когда был месяц, и Сердцем Каменным назван…
Я в прошлой жизни был индеец, я был, одним из Могикан.
Я поклонялся духам Леса, и этот лес боготворил,
В ответ — кормил меня плодами, и не преступным домом был.
Ковыль, себе, вплетая в пряди, с вечерним пропадал дождём,
И в послегрозовом закате, я видел ночь, с твоим лицом…
И в шестьдесят вторую осень, путь уступил сынам своим,
Цветные перья снял с одежды, стёр боевой, поблеклый грим.
Ослабнув, тело проиграло со временем не равный бой,
В награду, — обещали боги — на небе встречу мне с тобой…

    Глаза твои — луга цветные…

    Подразделение только построилось на ужин, когда дежурный вбежал в расположение, и вместо того, что доложить о готовности к следованию в столовую выпалил:
    — Товарищ старший лейтенант!.. Черенкова — нет!
    — Нет… — Егор нехотя и лениво отстранился от своих мыслей, поглядел на дежурного, все еще отстраненными пустыми глазами. — Ищите… Что значит — нет?! Он что, в город ушел? Погулять?
    — Никак нет, товарищ старший лейтенант! — бегающие глаза солдата, не могли скрыть волнения и желания поскорее убежать.
    Егор молчал, не отпуская дежурного по роте, будто бы продолжая думая о том, чем занимался прежде. Дежурный был так ошеломлен, что не мог устоять на месте, казалось, он уже бежит по палаточному городку бригады, ищет Черенкова, заглядывает в каждую палатку, пристройку, в каждую щель и ямку. Снова бежит. Одергивает встречающихся людей, не прерывая бега, спрашивает их, и бежит дальше, что-то уныло бубня себе под нос — недовольный и запыхавшийся:
    — Что стоишь? — Егор взглянул на дежурного, спугнув его еще раньше взглядом. — Выполняй!
    Тот исчез, ничего не ответив. Дежурного не было не больше десяти минут, спустя которые, он стоял перед старшим лейтенантом Бисом, придерживая обеими руками Черенкова.
    Черенков был пьян.
    Егор, потерявший в одночасье дар речи, изумленно смотрел на солдата:
    — Это что?! — грозно сказал Бис.
    — Черенков, — жалобно ответил дежурный.
    — Это ЧП! — произнес Егор с аффектацией грозности и гнева, и, не сводя глаз, с покачивающегося пьяницы. — Что случилось, Черенков?
    — Я… Да… я… все в порядке, вроде… товарищ старший… лейтенант! — запинаясь на каждом слове, ответил солдат.
    — Да ты, скотина, пьян! Ты что!? — закричал на солдата Егор, перебиваемый солдатскими отговорками.
    — Товарищ… старший лейтенант, у меня… нервный срыв! Я стресс получаю… мне страшно… я нем… я немного… Тоже можно!
    — Что?! Кому можно?! — Егор был неумолим. Намеренно нагнетая гнев ором, в то же время абсолютно спокойно думал: «А я ведь и сам пью… Снимаю напряжение, «запиваю» страх… Позволяю себе делать «это», не прячась…»
    Именно поэтому, к солдату, попытавшемуся снять стресс таким же способом, отношение у Егора было двойственным. Однажды, уже был случай, когда Егор собственноручно налил солдату водки. То был солдат, подорвавшийся на фугасе и едва не погибший. Выпив пятьдесят граммов и съев тарелку горячего, Егор отправил его спать… И как считал Егор, тогда, это было необходимо исключительно в «медицинских» целях, и не повлекло за собой последствий, вроде беспробудного пьянства среди солдат.
    Этот же случай, был из ряда вон выходящий.
    — Ты сколько сожрал?! Какой стресс? Такими дозировками — быков валить можно, а не стресс снимать! Такое дерзость, не оправдывает никакое расстройство, будь оно даже психофизического характера… И в довершение всего, — окончательно подумал Егор, — безнаказанность может привести к всплеску аналогичных проявлений пьянства.

    Построение, предшествующее отбою затянулось. Пьяный солдат проявлял несдержанность, наглость, и дерзость, настолько не свойственную его трезвому состоянию, что Егор без труда понял: «разговариваю с алкоголем…»
    — Товарищи солдаты, у нас — «ЧП»… Рядовым Черенковым…
    — Я! — громко отозвался Черенков.
    — …рядовым Черенковым до…
    — Я! — снова, и громче прежнего выкрикнул Черенков, видимо желая, тем самым сбить Биса с толку.
    — …допущено употребление спиртных напитков в районе выполнения…
    — Служебно-боевых задач! — опережая Биса выкрикнул Черенков.
    — Так точно! — сказал Бис, сделав вид, что пока его не злит поведение разговорчивого солдата, и продолжил. — Причины данного проступка не вполне понятны, но… я сразу хочу сказать, что какими бы они не были, вряд ли их можно назвать — серьезными и оправдывающими, данный проступок…
    — А я считаю, что — серьезные! — сказал Черенков.
    — Да заткнись ты! — до Егора из строя донесся чей-то шепот. — А то эта «вечеруха» никогда не кончиться… Спать уже охота…
    — В натуре! Распустят, и трещи… сколько хочешь, — добавил шепотом другой голос. — Тебе-то на разведку не идти…
    Черенков не обращал внимания.
    — Какими бы ни были твои причины, есть совершенно нормальные способы их решения, — сказал Егор. — Письма с дома получаешь?
    — Получаю.
    — Дома все нормально?
    — Нормально…
    — Мама-папа — здоровы?
    — Ой, да ладно… товарищ старший лейтенант… мама-папа… вы стыдить… Ой! — икнул Черенков, — меня сейчас будете? Чё вы сами-то… другими способами не пользуетесь? — пытался подшучивать пьяница.
    — А ты старшим в жопу не заглядывай! — гневно выдавил Егор. — Понял?
    — Ой, ой… большая разница! Я между прочит тоже — 1978 года… Почти, как и вы…
    — Возможно! — согласился Егор. — Мы с тобой еще и в одинаковых условиях… Но я офицер, а ты — солдат… я — командир, а ты — подчиненный…Читай Устав, там все написано.
    — Когда ж мне, товарищ старший… лей-те-нант… я жизнью рискую… вроде как… каждый день… — произнес пьяница, так, словно плевался каждым словом, как шелухой от семечек, — все время… вроде, на ниточке жизнь… могу погибнуть, вроде… — Черенков то и дело, кстати и некстати, повторяя это «вроде», видимо заменявшее множество слов.
    — А между тем, степень ответственности за твою жизнь — несу я. — сказал Бис. — Я ответственен за тебя. Я должен вернуть тебя домой — живым и здоровым. А не внести во двор твоего дома, мертвый, завернутый в цинковую «фольгу», кусок твоего тела… Как это было с Карпенко… Ты о матери думай, как наверняка думает о тебе она? За тебя она мне голову оторвет!
    — Мать здесь не причем, товарищ лейтенант, я сам будь здоров! А между вами… и мной разница большая. Я… фугасы ищу… а вы в сторонке от него ходите, скажите, пацаны? — Черенков искал коллективной поддержки. Егор напрягся, прищурился. Вгляделся в опущенные лица личного состава, Егор понимал, — Черенков ее находит… — Я… завтра могу погибнуть! А потому, мне тоже можно… пить… когда угодно и где угодно! Чё, вы, мне сделаете?
    — Мы все одинаково, что под пулями, что под Богом ходим; и Богу, все равно кто перед ним: старший лейтенант или рядовой… — разгневался Егор. — «С одним, пожалуй, не поспоришь, — думал он, — действительно, рискует жизнью… — Егор видел проявления такого малодушия и прежде, а потому знал, что здесь не повлияешь стандартными воспитательными приемами и мерами — выговором, лишением очередного увольнения… — На херý они «вертели» эти выговора… И это справедливо…»
    Но Егор не был справедлив. Вся его справедливость, или все то, что олицетворялось Егором с пониманием этого слова, с лихвой умещалось в кулаке и имело другое название — сила. Люди, они ведь как животные, понимают только один язык, без слов и переводов — силу. Справедливость — это сила! Но это чувство, возникающее в Егоре внезапно и спонтанно, вываливалось на свет из темного закоулка сердца, только когда чужая беззащитная слабость была непреодолимо жалкой. Только тогда и потому это неожиданное великодушие — заступиться за слабого, наступало, нéжило Егора и возвеличивало.
    Пожалуй, в характере Егора не был чего-то необычного, были все те же настроения присущи любому: идти по нечаянному настроению толпы. Чтобы просто быть по другую сторону надругательства. Иной раз, Егор и сам становился зачинщиком унижения слабости, и тогда, справедливость становилась жестокой.
    Издеваться над человеком ущербным, это ведь не уподобиться толпе, не обязательно стать ее ярым сторонником веры и единомышленником; это возможность быть на стороне сильных количеством. И солдаты тянулись к Егору, потому как каждый хотел быть на стороне сильной, на стороне Егора: с его злой жизнью, злыми испытаниями и наказаниями, которые он позиционировал здесь, как единственную силу для этих мест.

    …Небрежно схватив солдата за ворот, да так, что тот едва не упал, Егор, распахнув входную фанерную дверь палатки, вытолкнул его на свежий воздух. Сходу нанес ему два боковых несильных удара с каждой стороны, куда-то в область уха, от чего тот стремительно рухнул вниз. Будто волшебник, взмахом волшебной палочкой «выпарил» его из камуфляжа. Тут же приведя его в чувства, Егор вернул его в строй.
    — Ты чё, солдат… — Егор заглянул в глаза Черенкова, в которых до этого «плавала» наркотическая муть, — ты себя правильно ведешь? Ты себя кем возомнил?
    На этот раз, Черенков смолчал, ответив ехидной презрительной ухмылкой.
    — Егор, да оставь все это на завтра. Отбивай народ… время уже позднее, — пробурчал из-за спины, сонный Кривицкий.
    Егор поглядел на Черенкова. Нет, раскаяния там не было, там была бравада, самолюбие и ничем неподкрепленная самоуверенность. Егор мог бы влиять на него через личный состав, прибегнув к общественному порицанию и коллективному наказанию, путем затягивания времени отведенного на сон, но… это был не тот случай, и наказывать весь коллектив, что конечно, красноречивее любых самых торжественных и сильных слов, сейчас было бы неуместным. Наказание этого солдата вне всяких сомнений коллектив должен прочувствовать, чтобы ни у кого, никогда, не возникло желания повторить проступок. Не желая более затягивать время отдыха личного состава, в особенности, тех групп, что с утра уходили на задачи, Егор объявил построение всего личного состава на «тактическом поле», в семнадцать часов завтрашних суток. После чего, скомандовал: «Отбой!»
    Внутри Егора все клокотало. Уткнувшись в подушку, Егор закрыл глаза, зажмурился. Но пьяница Черенков все равно стоял у него перед глазами:
    «Что делать? Чем напугать? — думал Егор о Черенкове. — Он слышал звуки визжащих пуль и разрывающихся фугасов… видел убитых и раненых… Но то, что он делает — обезвреживая фугасы, — это нечто другое, нежели просто воевать! Это — край жизни, за который заглядываешь ежесекундно! Момент истины, не всегда зависящий от самого себя… Это миг, за которым уже не будет ничего… и он это прекрасно понимает, как понимаю это я… любой… каждый сапер. У бегущего в атаку — шансов больше… У сапера шанс — один, и он ничтожен. Что я могу… какой урок… чем воспитать?»
    Лежа на кровати, Егор слышал, как за тонкой стенкой палатки солдаты успокаивали пьяницу:
    — …да дайте я сейчас с ним разберусь! Да мы просто, «побазарим» по душам! Отпустите… да ни чё не будет! — кричал Черенков, вырываясь из чьих-то рук, крепко вцепившихся в него. С другой стороны ротной палатки бурлила точно такая же кровь и эмоции, как у Егор, но только подогретые алкоголем…
    Егор уснул.
* * *
    Каждая неделя, каждый день, каждый час становился все более угнетающим и настораживающим повторением предыдущего часа, дня, недели. Егор и его солдаты утратив чувство страха, безнадежно и с особенным отчаянием наблюдали за повторением одного и того же, и с каждым новым утром ждали очередного поражения. И это смиренное ощущение скорого и обязательного несчастья множили повторяющиеся с неимоверной частотой подрывы саперов на фугасных улицах города.
    «Игра, какая-то! Чертов, день сурка… Утро, разведка, обед…», — пребывал в задумчивости Егор.
    Впрочем, все эти мероприятия проходили вполне организованно. Как и всегда: утро — с подъема, разведка — с очередным подрывом, но без потерь; обед — по распорядку, что в обыденности, случалось крайне редко из-за постоянно множившихся задач. Счастьем, было возвращение из этих, казалось, бесконечных смертельных блужданий в скрипучую, трепещущую на пронизывающем ветру теплую ротную палатку.
    В очередной раз, Егор небрежно и наскоро открыл дневник, сделав короткую запись:

    24 декабря 2000 года (время 11:55). Сегодня повторился вчерашний день. Мы уже второй раз не обнаружили фугас и подорвались: опять на Богдана Хмельницкого. Правда, фугас, на этот раз, был мощнее. Федоров, молодец! Как он умудрился с него соскочить? Я думал, ему пизд. ц! Воронка: диаметром — порядка 2,5 метра, а глубина — 1,5.
    Четвертый фугас — за ПОСЛЕДНИЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ!!! Два которых, — наши!
    Жесть, какая! Надо что-то поменять… может, тактику?.. Прошу Бога о помощи, но это будет завтра. Завтра…
    На дне воронки к верху брюхом, лежал дохлый мышонок… Он заплатил высокую цену.
* * *
    В семнадцать часов, гулко ревя разговорами, личный состав роты стоял на бровке, так называемого «тактического поля». Было морозно. Похоже, пришла зима на правах хозяйки. На дворе, как-никак, — конец декабря. Едкий туман застилал неровную землю, сливаясь с ее редкими участками покрытыми снежком. Поле представляло собой пустырь, шириною около двухсот метров. Слева, неподалеку — кончалось «изгородью» из плотно растущих деревьев. Справа, и вовсе убегало настолько далеко, насколько видел глаз, не встречающий на своем пути заградительных препятствий. Противоположную сторону поля, окаймляли дикорастущие кусты, в гуще которых маячили два двухэтажных здания, вероятно, в прошлом — административные. Между ними соседствовала башня, напоминающая своим внешним видом — башню водонапорную, с треугольной, похожей на козырек постовой вышки крышей. Пустырь был северной границей дислокации бригады.
    А дальше были яблоневые сады, огромные по площади. Вероятно, летом, там собирали много яблок — сочных, сладких и кисло-сладких, с оскоминой. Еще дальше — поля, не такие огромные как сады, а за ними: поселок Алхан-Чурский, дислокация 46 бригады, аэропорт «Северный»…
    Равнинную часть поля, с поросшими на ней зеленеющими побегами сорной травы (и это не смотря на зиму), украшали редкие островки оледеневшего снега и таблички, на которых устрашающе читались слова: «Осторожно, мины!»
    Несмотря на это, саперы имели на этой поляне — квадрат, площадью — около пятидесяти квадратов, где каждый месяц проводили учебные подрывные работы. Могло показаться странным, но границы «учебного» квадрата, ничем обозначены не были и имели исключительно условный характер, потому красноречивые флажки «Осторожно, мины!», стояли и на территории учебной площадки.
    Причина, по которой Егор собрал в этом месте личный состав роты, была проста и банальна — наказание.
    — Итак, идет война, — начал Егор, — бескомпромиссная, партизанская, изматывающая. Ломающая все имеющиеся стереотипы развития военных действий, и… в это самое время, — продолжал Егор, — мы сталкиваемся с проявлениями малодушия отдельных солдат нашего передового подразделения… решивших, что постоянно нависающая угроза смерти позволяет им проявлять слабохарактерность и вседозволенность, заражая этим «здоровую» часть личного состава роты…
    Черенков стоял на левом фланге строя, и повесив подбородок на грудь, что-то тихо бурчал себе под нос, исподлобья, осторожно поглядывая на Егора. Солдат-пьяница был из группы разведки, и потому Егору особенно важно было, чтобы алкогольная лихорадка не поглотила именно его товарищей по группе, тех, кто ежедневно заглядывает в пустоту черных, бездонных глаз смерти. Если бы это был солдат какой-нибудь группы технической обеспечения, Егор, пожалуй, ограничился бы уже примененным физическим воздействием и увеличением служебной нагрузки, дабы не оставалось ни сил, ни времени на пьянство. Но этот случай был особым и потому наказание было другим.
    — Рядовой Черенков… Выйти из строя! — скомандовал Егор.
    — Я… Есть! — вяло и с ленцой отреагировал солдат, сделав два кривых шага вперед, формально напоминающих строевой. Небрежно подмахивая руками как плетьми, и не отрывая подбородка от груди, развернулся лицом к строю.
    — Черенков, я даю тебе возможность повиниться и раскаяться в содеянном или…
    Прерванное обращение Егора не было окончено, использовано, как шаг к разрешению конфликтной ситуации, и закончилась неожиданными словами Черенкова:
    — Или чё!?
    — Ничего! Рот закрой! — резко как укол штыком, отреагировал Егор. — Поступим в соответствии с законами военного времени… За мной, солдат, идешь точно в след моего шага, понял? — прорычал Егор, с нарастающей озлобленностью, и зашагал в сторону поля.
    Аккуратно вышагивая, выцеливая и выбирая на едва мерзлом грунте место для очередного, следующего шага, местами делая не длинные, но точные прыжки, местами семеня на месте, приседая, проверяя почву штыком ножа, Егор вел за собой солдата, след в след, зигзагообразно двигаясь к центру поля. Недоумевая, неуклюже повторяя командирские движения, «пьяница» двигался сзади, гримасничая и дурачась от замысловатых движений, сопровождая их тихими — «ухами», «ахами» и четко слышимыми — «оп-пами».
    Добравшись, таким образом, до центра пустыря, Егор с последним затяжным шагом резко развернулся на месте, оказавшись буквально нос к носу с «ожившим» и уже приободрившимся от прыжков пьяницей. Гадкий, остаточный запах алкоголя ударил Егора в лицо, от чего Егор на несколько секунд закрыл глаза, испытав отвращение. Оказавшись на месте предпоследнего командирского шага, солдат покачнувшись, замер на месте, игриво балансируя на одной ноге, приготовив другую, поджатую ногу для следующего прыжка, глядел на Егора дурными глазами с придурковатого лица, повеселевшими и все так же — непонимающими, что происходит.
    От неожиданности, сделав несколько взмахов обеими руками, Черенков, наконец, выпрямился, выдохнув свое — «оп-па-а». И робко, и виновато приставил поджатую ногу рядом с первой.
    — Ты напрасно веселишься, Черенков, — сказал Егор, при этом стараясь быть, как можно суровей, — …ты — на минном поле».
    — Я… — только и успел произнести Черенков, дыша, как собака от долгого лая.
    — Ты! — прервал грубо Егор, не давая Черенкову опомниться. От чего дурная ухмылка на лице солдата в мгновение застыла, провалившись на дно его потускневших разом глаз. Прежнее выражение веселости и беззаботности заменилось неверием и упорством, не готовое к борьбе и страданиям. Казалось, он только сейчас осознал всю серьезность положения, наконец-то прочитав ее в суровых глазах командира. И как рассчитывал Егор, понимая, что командир вряд ли скакал бы через поле, как молодой козел, для потехи стоящего на бровке «поля-чудес» личного состава роты.
    В то, что это пустырь был заминирован, как гласили таблички, мало кто верил, и на это существовали две причины. Первая, что на практических подрывных занятиях Егор, как и весь личный состав саперного взвода, передвигался здесь совершенно свободно, не придавая значения — где конкретно границы дозволенного квадрата. Вторая — то, что в стоящей на той стороне башне, войсковые разведчики, выставляли в ночное время — «секрет», каким-то удивительным образом пересекая этот пустырь в темноте.
    — Кррру-гом! Кррру-гом! — Егор дважды подал команду, не давая Черенкову опомниться, и после второго его разворота, почти тычком сунул Черенкову штык-нож лезвием вперед. От чего тот, опоздало отпрянул, втянув живот. — Ты подаешь дурной пример…
    — Я… — всхлипывал Черенков.
    Егор не слушал.
    — Если, помимо того, что ты — пьянь, ты чего-то стоишь, у тебя есть шанс доказать это. Если ты, измученный войной… — Егор достал пачку сигарет, раскрыл ее, вынул из нее зажигалку и сигарету, — все же… — продолжал Егор, сделав акцент на «все же» с аффектацией грубости и издевки. — Богу нужен… — Егор смастерил вкусную мордочку, и с наслаждением закурил. — Он… наверное… оставит тебя живым!.. Кррру-гом!
    Черенков отвернулся. С подачей последней команды, Егор, сам развернулся в противоположную сторону и сделал четыре стремительных, зигзагообразных прыжка, желая разорвать дистанцию между провинившимся солдатом и собой. И все так же петляя как заяц, прыгая, вышагивая будто цапля, изменив частично обратный маршрут движения, и не оглядываясь назад, стремительно приближался к бровке, на которой толпилась рота. Егор удалялся от солдата, увеличивая с каждым шагом расстояние между собой и увеличивающимся, в одночасье жутким страхом Черенкова — подобного пропасти, с нестабильными осыпающимися краями.
    Черенков чувствовал жар и одновременно — холод. С каждым шагом, с которым командир удалялся от него он сильнее и сильнее испытывал свою уязвимость и бессилие, тупое и холодное одиночество и ледяной скатывающийся по спине крупными каплями пот ужаса:
    «Что делать? Что делать… завел меня на минное поле, сволочь! Скотина! Дурак! Я знаю, что делать, знаю… Я не знаю! Я — дурак! Наверное, поделом мне! Да… мне это за дело! — нервно брыкались мысли Черенкова, глядящего в спину Егору. — Да, что он себе возомнил? Сука!.. Ха, возомнил себя Богом?! В следующем боестолкновении сам же убью его! Убью, суку! Сволочь… сволочь, сволочь…», — Черенков очнулся сидя на заду, опираясь руками в землю, не заметив, как подкосились его ноги. И только когда его руки стали замерзать от земли он пришел в себя. Сжимая руки в кулаки, Черенкову хотелось ухватить горсть земли, но она была мерзлая.
    — Господи! Господи, Господи… Вокруг ничего! Я один… — оглядываясь, подвывал Черенков, подмечая редкие побеги зеленой травы, зеленой-зеленой, что казалось, что такой зеленой травы он никогда раньше не видел. Подмечал прелые стебли ржавых сорняков, торчащие из снежных пятачков и голую черную землю покрытую инеем, и больше ничем. Ему хотелось заметить мины, заметить торчащие их фрагменты, или хотя бы демаскирующие их признаки — Черенков судорожно стал вспоминать их, перебирая в памяти, но… ничего кроме земли не видел. Возбужденно шаря руками по земле, уже не чувствовал ее холода, не чувствовал и как колют замерзшие руки колючки и ломаные стебли прошлогодней травы. — Ну, где же эти чертовы мины! Где они стоят! — срываясь в истерике, стонал Черенков. — Господи, все же я не прав! Как прав «старлей», касаясь страха смерти… матери! Как прав он, твердя о Боге… Скажу, обязательно скажу, как каюсь я… как был глуп, самоуверен, горделив… — кружило в голове.

    С приближением Егора к бровке минного поля, на которой находилась рота, утих и шум жарких споров, превратившийся в неразборчивый гул, постепенно ставший мертвой тишиной. Добравшись до «берега», Егор, наконец, оглянулся. Увидел застывшего, словно камень солдата, словно изваяние деревянного истукана, мрачно смотревшего в след. Повернувшись к роте, Егор не очень громко, и безразлично произнес, обращаясь к замкомвзводу:
    — Личный состав, на тридцать метров назад… Если выберется… — Егор заглянул в лицо замкомвзвода, — построение в расположении. Если нет… тело с минного поля, без меня, не забирать… до санчасти, все равно, дело не дойдет. Здесь ПМНки (противопехотные мины нажимного действия), а значит… Понимаешь…
    Егор не договорил, дав возможность каждому стоящему в строю додумать произнесенное и неоконченное предостережение самостоятельно.
    Заместитель командира взвода, раздув щёки, напрягся, его лицо побагровело от прилива крови — он не верил своим ушам, и только что уже кем-то опровергнутой мысли, по поводу наличия на этом поле мин.
    Егор повернулся вновь, и какое-то время смотрел на сидящего посреди поля Черенкова, окруженного табличками — «Осторожно, мины!», видел его глазища, обезумевшие от ужаса. Мертвецки белое лицо Черенкова, казалось теперь серым.
    Несмотря на то, что температура воздуха едва перевалила за минус, Черенкова колотил озноб. Казалось, он дрожал всем телом, от чего руки его растопырились, как у рисованной новогодней ели. Нащупав на земле выпавший из рук штык, он медленно, едва гнущимися, одеревеневшими руками попытался осторожно, под углом 30 градусов, вогнать лезвие клинка в мерзлый грунт… И снова поднял на Егора дикие глаза — лезвие штыка не лезло в мертвую твердь!
    Под звонкий счет младшего сержанта рота удалялась, нечетко и глухо стуча по земле каблуками. Егор отвернулся. Он был последним, кто оставил провинившегося сапёра в одиночестве. Солдаты замерли под разрушенным ангаром, а Егор демонстративно ушел в палатку.

    — О, Егор! — обрадовался Стеклов, едва Бис вошел в палатку. — Давай чаю? Одному не хочется…
    — Давай… — согласился Егор.
    — Где был? — Стеклов по-хозяйски сгреб грязную посуду со стола, собрав хлебные крошки в ладонь.
    — На «поле-чудес» был… — безрадостно ответил Егор.
    — А-а… ты же с этим… с Черенковым разбираешься?
    — Уже разобрался…
    — Что с ним? — спросил Стеклов, выставив на стол две алюминиевые кружки.
    — Да ничего… на минном поле стоит…
    — Ты серьезно? — Стеклов выпрямился.
    — Да, серьезно.
    — Ты чё — сдурел! Пойдем, посмотрим? — Стеклов налил в кружки кипятка.
    — Пока не хочу…
    — Ладно, ты пока пей… а я пойду… — интересно! — Стеклов выставил на стол банку сгущенного молока, выложил две чайные ложки. — Я быстро… — и выскочил из палатки.
    Егор с тоской поглядел на кружки, ложки и банку сгущенки:
    — Ну, вот и попили…
    В палатке было темно, пусто и тихо. Тускло горел свет, в печке печально потрескивали дрова. Стеклов ушел, а личный состав все не возвращался. Ждать было тяжело. Вообще, ждать — было не в привычке Егора, — это всегда его угнетало. Уже через десять минут Егору казалось, что прошло как минимум полчаса. Бороться с нетерпением Егору было всегда трудно, и тогда десять минут казались целой вечностью. Невыносимо давило даже внутреннее пространство палатки. Егор с трудом сносил ожидания. Возбуждение хлестало по щекам жаром, от чего те полыхали румянцем. Теряя последнее терпение, Егору вспомнились слова полковника Стержнева:
    «Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать…»
    Но сил ждать, совсем не осталось.
    «Ничего вредного я себе не позволил, — оправдывал себя Егор, с силой растирая ладони. — А главное, я заставлю их всех воевать как я, быть коллективом… одним организмом, одной боевой единицей… С ним не будет ничего!»
    Егор потерял счет времени. Казалось, прошла целая вечность, ждать Егор больше не мог и, выскочив из палатки, он почти бегом побежал к солдатам.
    Картина, открывшаяся его взору, растрогала Егора своей сознательной саможертвенностью до слез. Несмотря на то, что Егор приказал отвести людей на безопасное расстояние, солдаты находилось на самой бровке поля: кто — в полу присядь, кто — пригнувшись, кто — совсем лежал ничком прямо на земле, по пляжному… Кто-то шумно выкрикивал, что нужно делать.
    Пьяница Черенков, преодолев какой-то десяток метров, лежал на животе, ковыряя перед собою неподдающуюся мёрзлую глину, оставляя за собою чернеющую борозду свежевзрытой земли. А навстречу ему, сокращая его муки, ползли два сапера, проверяя перед собой грунт втихаря принесенным саперным щупом…
    У Егора отлегло от сердца. Он и так уже был готов простить солдата, а сейчас, наблюдая за всем со стороны, пребывал в блаженстве, думая, что не всё потерянно в этом мире, — в мире «одноразовых» людей, готовых без принуждения идти на выручку друг другу, невзирая даже на минные поля.
    «Вот она — истинна! — думал Егор. — Вот — правда! В смертельном бою, — игра, как и проявленный в ней героизм обретают свой подлинный смысл…»

    …Перед Егором стоял прежний рядовой Черенков, но только совсем другой. Вымазанный грязью, в промокшем насквозь бушлате, его лихорадило. Крупные капли пота не текли по его лицу, а висели гроздьями на его лбу и щеках. В его слезящихся, не видящих «новых» глазах, Егор читал бесконечное — «жить», в которых глубоко пропечаталось раскаяние, и которого он не выкажет, но оно того и не требовалось. Оно уже не нужно было и Егору. Расправив завернувшийся клапан нагрудного кармана солдатского бушлата, наполненного на половину свалявшейся, скомканной землей, Егор тихо подытожил, цитируя слова сразу нескольких замечательных философов: польского поэта Станислава Леца, древнего римлянина Сира Публия, и русского писателя Ивана Крылова:
    — Жизнь — вредная штука, скажи?.. Ты меня слышишь, а… Черенков? — Черенков кивнул. — От неё все умирают… И дана она человеку в виде займа, а не вечного дара, понял?.. А потому, придётся ее когда-то отдать… Как бы было жить ни тошно, умирать будет всегда тошней, Черенков! Слышишь?
    Черенков снова кивнул.
    — Ты что… немой, что ли?
    Солдат промолчал, едва слышно всхлипывая.
    Для Егора все было ясно. Егор повернулся, и пошел прочь, чему-то очень грустно улыбаясь. Робко взглянул в серое небо и перекрестился.
    — Егор! Егор подожди… — послышался со спины голос Стеклова. — Подожди, вместе пойдем…
    — Слушай… что-то я не пойму… чё здесь мины стояли, я не понял?
    Улыбаясь, Егор взглянул на Стеклова.
    — Тебе-то… на кой черт сдались эти мины?
    — Ни чё не сдались… Просто я не понял, когда их успели здесь установили? На этом поле? Было же обычное поле…
    — Да нет здесь мин. Обычное поле… ты только не рассказывай никому…
    — А-а-а… а я и думаю… подожди, не понял, так мин — нет?
    — А не думай… Обычное поле… Вбитые повсюду таблички — простая формальность и фикция… Сдерживающий фактор, слышал?
    — Нет, — искренне ответил Стеклов.
    — Чтобы не допустить несанкционированного брожения солдат за неисследованные пределы дислокации…
    — Ммм… Умно! — восхищенно сказал Стеклов. — Обычное поле с табличками…
    — Если обратил внимание: таблички повернуты внутрь дислокации бригады, а не наружу…
    — Да ты что… нет… не заметил…
    — В следующий раз обрати…
    — А зачем, внутрь?
    — Именно затем и внутрь… чтобы солдаты видели! Так сказать, для устрашения, исключительно своим прописным содержанием.
    — Хм… Нормально придумано! — хмыкнул Стеклов.
    — Слушай, только не говори никому, ладно!
    — Ладно, — согласился Владимир. — Может лучше…
    — Пойдем лучше чай пить… Наш-то совсем уж остыл, наверное…
    — Пошли… — глубокомысленно вздохнув, Стеклов замолк.
    Оба шли молча, унося с собой тайну минного поля. Егоркину тайну. Еще не зная, что этот случай станет настоящей страшной сказкой, которая долго будет переходить из уст в уста, якобы обличая неуемную жёсткость и неоправданную жестокость командира инженерно-разведывательной роты; и как назидание, насколько может быть велика расплата за проявление на войне человеческих слабостей.
* * *
…Глаза твои — луга цветные, мне часто видятся в природе,
В капризной плачущей погоде, и на карнизе той скалы,
Но там, где волны бьются в берег, давно не слышен плёс прибоя;
И Терек, в ожидании боя, осиротел здесь от войны…
Здесь едкий дым — прикрытье прытких, и бег в атаку нервным строем,
И глинозём — защитным слоем, окрас на теле боевой,
Здесь небо красной жгут ракетой, как — будто гасят сигарету,
За срыв короткой эстафеты на полосе передовой.
И только в водочной нирване, что я ищу на дне стакана,
Между атак бинтуем раны, портянкой, грязною с ноги,
Я падаю на снег спиною, и этой мерзкою зимою,
Смотрю в израненное небо, и вижу там глаза твои…
Косыми моченый дождями, ковыль себе вплетаю в пряди,
Сбриваю брови, страха ради, победу чуя над врагом.
И в городских трущобах ада, развалин, где-то посреди
Нужна была одна награда — любовь, я с ней не победим!
…Пройдут бои, и горный ветер домой наполнит паруса,
И нет милее мне на свете, чем сердцу милые глаза,
И хрупкий стан на полустанке, с надеждой ждущий эшелон,
В грязи пугающие танки, и слёзы градом на погон…
И запахи лесного бора, витают в небе грозовом,
И горы, и глаза-озёра, на теле вижу я твоём…
Все жизни не обыкновенны. Прожил я в этой — двадцать лет.
И в этой жизни, я военный, а ты, по-прежнему — мой свет…

    «Улица-красавица», — думал Егор, глядя по сторонам.
    Почему-то захотелось срифмовать именно так, хотя, на самом деле ничего красивого в этой улице не было. Изуродованные восьмиэтажные дома с обгоревшими, обрушенными, словно объеденными гигантскими грызунами крышами. Они были похожи и напоминали один из тех, в каком Егор жил с родителями. Иной раз даже, Егору казалось, будто идет он по своему родному микрорайону маленького Камышина… Но только с одним «но», в его городе не было войны; она не коснулась его, не разрушила инфраструктуру городского быта, не уничтожила красоту улиц, не стерло национальность многовековой истории и традиций, как в Грозном. Никогда прежде, до войны, Егор не был в этом городе, как не был в сотнях других. Впервые военная карьера, словно радушная касса железнодорожного вокзала, выдала ему пачку билетов в разные стороны необъятной Родины, разложив их перед Егором веером, мол, выбирай, родной, куда поедешь?! Напряженно топыря палец, пугаясь, сомневаясь какой выбрать, Егор выбрал, и вот, теперь он был здесь…
    Егор смотрел в окна. Прежние дома этой улицы, наверняка, очень гармонично вписывались в это место, открытое и просторное. Этот микрорайон должно быть был светлым, зеленым, ведь он первое, что видел человек прилетевший самолетом «Аэрофлота» в Грозный. Катился бы такой гость в машине по широкой улице, с первых же секунд радуясь виденному, восхищаясь и умиленно ахая. Он бы ехал и восхищался людьми, живущими здесь, — их радушности и кавказской учтивости, улыбался им, приветливо машущим ему — гостю этого благодатного края. Он бы ехал по Кирова и мечтал бы о том, как хорошо было бы здесь жить, работать, растить детей… и никогда бы в жизни ему не пришлось убегать с этого города впопыхах, схватив своих детей и самое необходимое в охапку… Бросать красивый дом, работу, лишь бы не быть забитым камнями, прежде учтиво улыбающимися людьми, в чьих сощуренных кавказских глазах нет презренной хитрости, а есть мудрость старцев, живущих на этой или другой улицах, в этом микрорайоне, в этих домах.
    Теперь же эти дома — гостеприимные и многоэтажные, не имели окон, не имели стекол. Они зияли как провалившиеся пустые глазницы изгнившего человеческого черепа, зашторенные различным хламом — полиэтиленом, выцветшими тряпками, картонками и фанерками… Много бесцветных глазниц. Дома, с торчащими наружу пустыми бетонными платформами балконных перекрытий. Пронизанные сквозными, безобразными пробоинами от снарядов танков и минометных орудий, они напоминали потрёпанных, грязных, бродячих собак — куцых и голодных, хромающих и воняющих гнилью. Дом, на окраине Хмельницкого был печальным братом сталинградского дома Павлова, с травматически разрушенным рядом этажей и завалившихся межквартирных плит-перекрытий, — обгоревший и чёрный от сажи, как забытый в духовке сухарь.
    Подбежавший рядовой Гузенко, окликнул задумчивого Егора и доложил, что обнаружил фугас…
    — К бою! — скомандовал Егор.
    Разведчики рассыпались, едва катившиеся по дороге бронетранспортеры, со скрежетом встали как вкопанные. Ожившие наводчики пулеметов, тут же закрутили по сторонам башенными орудиями.
    Холодок пробежал по коже, и бесчисленное количество страхов, возможных исходов, вариантов и алгоритмов предстоящих действий стремительно закрутилось в мозгу Егора. Надо было принять решение, и оно должно было быть обязательно единственно верным. Все неверное, неправильное, ошибочное, трусливое, должно было отсеяться, уйти, раствориться, должно было остаться только одно единственное решение и абсолютно безошибочное. Другого не дано!
    При том, что все было возможным. Реальным. Смертельным.
    — «Вулкан», «Водопаду», прием…
    — На приеме для «Во-до-па-да»! — грубо и по слогам ответил начальник штаба, Крышевский.
    — Обнаружил фугас, работаю.
    — Принял! — так же грубо ответил голос.
    Предполагаемый фугас, обнаружили на перекрестке улицы Хмельницкого с Окраинной, с левой стороны дороги, в разломе асфальтированного полотна. Воронка была завалена мусором, — осколками асфальта, кусками бетонного бордюра и гравием. Все было накрыто куском фанеры, что собственно и явилось демаскирующим признаком, на который сапер Гузенко и обратил внимание, — ведь вчера, фанеры не было! Аккуратно отодвинув фанерку, Гузенко увидел, как ему показалась, головную часть снаряда… Как показалось…
    Егор по рации дал команду блокировать автомобильное движение. Через несколько минут, место предполагаемого фугаса было оцеплено, дорога перекрыта.
    — Гузенко, прими… — Егор передал автомат бойцу. Расстегнул снаряжение, сбросил его с плеч на землю. Вышел на дорогу. — Работаем в паре…
    Выйдя на дорогу, Егор огляделся по сторонам. Казалось, множество глаз сейчас смотрели на него с замиранием сердца, ожидая от этой схватки с пока неизвестным, неопознанным опасным врагом-предметом победы; но чувствовались и другие взгляды, чужих хищных глаз, которые смотрели за ним в эту минуту, и только ждали того, чтобы он ошибся, оступился, не угадал, не смог…
    — Иду на «вы»… — оглядевшись, произнес Егор, знаменитое обращение к врагам великого князя Святослава Игоревича.
    Егор сделал осторожный шаг вперед; замер. Посмотрел по сторонам, на окружающие дома, заглянул в окна… До воронки оставалось около десяти метров.
    Еще шаг… Улица в обе стороны казалась пустынной.
    Еще шаг… В домах было тихо, словно все притаились…
    Сделав еще один шаг, Егор увидел свою крадущуюся тень на асфальте… Как ярко сегодня, а? Тепло, солнечно!.. Все, стоп!
    Егор замер; опустился на колени. Стоя на коленях, переместил оставшееся носимое снаряжение на спину, лег, и по-пластунски пополз в направлении разлома. До воронки оставалось неболее семи шагов.
    — Ничего не видно… — возмущенно сказал Егор. — Думай, что делать! — приказал он себе, и попробовал подползти ближе.
    Но и расстояние в пять шагов не позволяло ничего увидеть. Уткнувшись лицом в руки, Егор лежал посреди асфальта.
    «Попробовать посмотреть через бинокль?» — подумал Егор.
    — Гуз, бинокль сюда… — сказал Егор в рацию.
    — Понял, — ответила рация.
    Где-то со спины было слышно, как брякая об асфальт снаряжением, к Егору полз Гузенко.
    — Товарищ старший лейтенант… бинокль…
    — Давай… — Егор не глядя, вытянул руку. — Все, давай назад!
    — Есть!
    Егор настроил бинокль, и стал внимательно разглядывать воронку. Саперы, с замиранием ждали…
    — Кажется, действительно… фугас. Вижу головную часть артиллерийской мины… — сказал Егор в рацию, — минный взрыватель отсутствует, а его отверстие занято пластичной взрывчаткой… из нее торчат бледно-худые провода… вероятно, электродетонатора… Все, больше ничего не вижу.
    Тощие провода уходили куда-то в землю.
    — Гуз, проверь участок до восьмиэтажки, на предмет проводной линии, — приказал Егор. — К воронке не приближаться. Я выхожу…
    Увиденного, было вполне достаточно, чтобы Егор мог принять какое-либо решение.
    — Гуз! — снова позвал Егор Гузенко.
    — На приеме…
    — В случае обнаружения проводной линии электропитания фугаса — быстро ее руби, как понял?
    — Принял…
    — И готовьте накладной заряд!
    — Понял, готовить заряд! — ответил сапер.
    Егор, отползши в сторону, поднялся с асфальта, поднялся в рост, пристально вгляделся в «моргающие» различным барахлом окна.
    — Ну что? Кто ты, кто наблюдает за нами? — Егор сосредоточено всматривался в проемы окон. Кто-то же должен наблюдать за фугасом. — Эй, подрывник!.. Где ты?.. Мина обнаружилась, а ты молчишь? — Не последовавший в момент обнаружения фугаса взрыв очень настораживал Егора, чувствовался подвох, Егор думал: «Зачем нам давать возможность обезвреживать фугас, когда можно было при обнаружении, убить хотя бы одного из саперов? Конечно… саперы, тоже не дураки! Теперь обнаружив закладку, они не вскидывают сразу руку кверху, что требует предписанная какими-то «умниками» инструкция и является знаком того, что смертоносная ловушка обнаружена. Они делают вид, что ничего не заметили, будто их ничего не насторожило и, хладнокровно, спокойно, без резких движений пытаются удалиться хотя бы на пару метров…. пару метров! Пару шагов! Один… Два… Три… Четыре шага — это уже крохотная надежда на спасение от смерти… Но только если все делать спокойно! Правда, какое уж тут спокойствие, когда ты стоишь рядом с миной, которая разнесёт всё, к чертям собачим! Не оставив и мокрого места!.. Но здесь… главное — переиграть врага, — перехитрить! Враг ждет групповую цель… бронетранспортер, в конце концов. Одного человека ему мало; он кровожаден, и хочет больших денег за наши жизни!»
    Егор стоял посреди асфальта и старался заметить хоть что-нибудь подозрительное, что-нибудь, что выдало бы наблюдателя. Стоял дерзко и нагло, всем своим существом выказывая пренебрежение к опасности, свое равнодушие к фугасу, и свою открытость для наблюдателя, лишь бы он проявился…
    — Провода! — услышал Егор голос рядового Гузенко.
    — Реж! — буркнул Егор себе под нос. Но Гузенко его не слышал.
    — Готово, — послышался голос сапера.
    — Молодец! — беззвучно похвалил его Егор.
    Егор осторожно выбрался с дороги.
    В стороне от головного БТРа сапер Никулушкин готовил накладной заряд, для электрического способа взрывания. Уже примотывал его синей изолентой к срубленному накануне пятиметровому шесту из орешника. В виду быстрого распространения применения радиоуправляемых фугасов, проводная линия управления, считалась приманкой и могла быть ложной, хотя и не всегда, а накладной заряд на шесте в определенной степени исключал сближение сапера с взрывоопасным предметом.
    Аккуратно потянув обрезанный в нескольких метрах от фугаса конец провода, что тянулся в сторону дома, саперы двинулись за ним. Осторожно Гузенко тянул провод. Стеклов и еще один боец, медленно двигались за ним следом, изготовившись открыть огонь по внезапно проявившемуся противнику. Двужильный провод, вырываясь из земли, поднимал за собой горстки земляного покрова и всяческий бытовой мусор, которым он был замаскирован. Размашистым движением вытянутый провод сапер сматывал в бухту, медленно приближаясь к зданию. Как в старой доброй сказке провод привел саперов к небольшому окошку цокольного этажа, но, накинутый петлею на торчащий из блочной бетонной плиты армированный прутик ушёл в сквозное пулевое отверстие, в квартиру. Прижавшись спинами к стене, Стеклов жестами указал второму бойцу дальнейшие действия, после чего они осторожно, друг за другом, вошел внутрь дома. Квартира оказалась пустой.
    Когда накладной заряд был изготовлен, Никулушкин с шестом медленно пополз навстречу обнаруженному взрывному устройству. Только тогда, когда он выполз на расстояние длины шеста, он стал натаскивать накладной заряд на фугас, перебирая в руках упругое древко… Накладной заряд был доставлен. Оставив шест, сапер также медленно выполз из зоны поражения. Все это время, пока беззащитный сапер лежал на проезжей части рядом с воронкой, его прикрывала группа прикрытия.
    Саперы укрылись в подъезде дома.
    — Работаем, — объявил Егор по радиостанции. Гузенко сидел на коленях перед Егором. — «Огонь» — на счет — «раз». Готов?
    Гузенко зажал клеммами подрывной машинки оголенные концы проводов:
    — Готов!
    — Три, — начал отсчет Егор.
    Гузенко еще раз осмотрел подрывную машинку ПМ-4, закопошился, сжался, принимая удобное положение.
    — Два, — произнес Егор, глядя из-за укрытия на дорогу, на воронку, из которой торчал шест.
    Гузенко повернул переключатель.
    — Раз!
    Сапер коротко ударил по пятаку толкателя подрывной машинки, после которого прозвучал взрыв.
    Небольшое облако пыли скрыло место предполагаемого фугаса. В разные стороны полетели камни и гравий, и длинный неуклюжий шест, который неловко изогнувшись, отскочил от воронки и упал метрах в двадцати, в стороне.
    — Что-то маленький взрыв! — сказал Егор.
    Гузенко промолчал.
    — Как будто бы экивалентен только нашему накладному заряду? Не пойму, ошибочка, что ли, вышла: нет фугаса? Но я же видел?! Или снаряд не сдетанировал, а?! — Егор вопросительно посмотрел на Гузенко.
    Гузенко пожал плечами.
    — Ладно, десять минут ждем… Затем досмотр…

    В нарушение требований, Егор с Гузенко подошли к воронке вдвоем.
    — Артиллерийский, что ли? — спросил Гузенко у лейтенанта.
    — Артиллерийский, — сказал Бис, — но точно не знаю, пушечный… или может быть, гаубичный…
    — А калибр какой?
    — 152 миллиметра, кажется… — Егор пригляделся: — «…-Ш-501», — прочитал Егор едва читаемую на корпусе снаряда маркировку. — Ни о чем не говорит.
    — Мне тоже, — бодро сказал Гузенко.
    — Вот и мне ничего, — признался Егор. Знания Егором тактико-технических характеристик артиллерийских боеприпасов были весьма скудными. — Такой фугас, у меня — первый… — задумчиво сказал Егор, — внешне-то он непохож на остальные, а вот… И от накладного заряда он не сдетонировал, а лишь раскололся. — Егор задумался. — Надо его вторично подорвать тротилом… но только зарядом большей массы! — Егор посмотрел на Гузенко. — Готовь…
    Второй подрыв тоже не привёл снаряд к детонации. Егор сплюнул и подошел к снаряду, посмотреть.
    — Ёбт…! — ахнул Егор, присел на корточки, что-то ковырнул пальцем, — как же я сразу не понял!? — Егор обхватил голову руками. — Что там за маркировка была? — крикнул он обернувшись.
    — Кажется… Ш-501, что ли?
    — Да я же знаю, что это… мы в училище проходили! «Ш» — это шрапнель! — крикнул ошалелый Егор. — Твою дивизию, если бы он сдетанировал… я не знаю!.. Он снаряжен несколькими сотнями остроконечных дротиков!.. По три сантиметра… каждый!
    Егор вытащил один и бросил его назад, остальным. Дротик были похож на гвоздик и имел на конце оперение.
    — Точно! Вот я… дурень! — выдохнул Егор. — Нам ведь рассказывали! Кстати, это изобретение британского офицера Генри Шрэпнела.
    — Названо его именем, что ли? — спросил Стеклов, рассматривая дротик.
    — Конечно! Кто изобретает, так и называет.
    — Что, значит, стекло изобрел кто-то с фамилией как у меня — Стеклов?
    Егор потянулся за пехотной лопаткой, на которую, не заметив, Стеклов наступил ногой. Егор потянул ее за черенок, но лопатка не поддалась. Стеклов стоял на рабочей части пехотной лопатки.
    — Вряд ли, — вздохнув Егор, посмотрев на Стеклова, — человек с твоей фамилией изобрел очки, но тебе их не дал…
    — Я серьезно…
    — И я серьезно! С лопаты сойди! — возмутился Егор.
    — Чё орешь?
    — Ничё, под ноги смотреть надо! То на говно, то теперь на лопату наступил! Смотри так мину не…
    — Да, пошел ты!.. — обиделся Володя и отошел.
    — Иду, — буркнул Егор.
    По природе, Стеклов был не обидчив. Егор точно мог сказать, что дуть «губы» Стеклов будет недолго. Егор даже знал сколько: две минуты от силы.
    Так и случилось, буквально через две минуты Стеклов вернулся.
    — Слушай, а очки, что — Стеклов изобрел? — спросил он.
    — Тьфу! Я просто сказал, — признался Егор, — не мешай…
    — Я же просто спросил?
    — Я тоже просто… — спокойно сказал Егор, те временем осторожно обкапывая лежащий в воронке снаряд. — Просто я не знаю, кто изобрел очки.
    — А про шрапнель, знаешь? — аккуратно поинтересовался Вовка.
    — Про шрапнель, знаю…
    — И что там с ней?
    — Да все тип-топ! — Егор игриво улыбнулся Стеклову. — Давным-давно, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве…
    — Дурак ты, Егор! И не лечишься! — махнул Стеклов на Егора.
    — Да шучу я! — Егор вытащил из-под снаряда крупный обломок бордюрного камня и не глядя, отбросил его в сторону. — Что ты хочешь знать? Первоначально, такой снаряд имел вид разрывной сферической гранаты для гладкоствольных пушек… Ядро видел?
    — Угу…
    — Ну вот… Во внутреннюю полость гранаты вместе с дымным порохом засыпались свинцовые круглые пули… Кстати, у нас тоже была шрапнель. В каком году не помню, 1871-ом, что ли… русский артиллерист разработал… Шукалович… Шкляревич… Точно, Шкляревич! У него даже покруче, кажется, вышло… он для нарезных орудий делал… Кажется, какую-то диафрагменную, что ли, шрапнель… с донной камерой и центральной трубкой… Слушай, или 1873-ем это было?.. Какой-то из этих годов и считается годом рождения русской шрапнели.
    — Классная штука! — восхищался Стеклов, разглядывая доставшийся ему дротики.
    — Высокоэффективная! Знаешь, сколько было примеров! — сказал Егор. — Во время русско-японской войны, в начале века… япошки впервые массово применили ударные осколочные гранаты, снаряженные мелинитом… А во время Первой мировой, французы с германцами, — батарея французского полка, открыв огонь шрапнелью, по походной колоне какого-то драгунского полка, шестнадцатью выстрелами уничтожила полк, выведя из строя почти семьсот человек! На дальности пять киллометров! Представляешь? Семьсот… — Шестнадцатью выстрелами!..
    — А Шрэпнел, он изобрел свою гранату много раньше?
    — Намного, — кряхтя сказал Егор, раскопав под снарядом небольшую нишу и заглянув туда. — Шрэпнел изобрел снаряд — капитаном, а за изобретение был произведён в майоры, а через год — в звание подполковника. И денег, что-то… тоже ему платили, много. Ему потом пожизненное жалование назначили, и звание генерала…
    — Да… А у нас Калашников изобрел автомат, а ему, наверное, ерунду какую-нибудь заплатили?
    — Не знаю, наверное… — согласился Егор. — Слушай, а ведь это на самом деле удача, что мы его обезвредили, что он не сдетонировал, не взорвался… Может, взрывник и пытался произвести его подрыв, но что-то не сработало… какая-нибудь техническая неисправность, а?
    — Детанатор бы взорвался по-любому, — предположил Стеклов.
    — Не знаю… — уже не слушая Стеклова, задумчиво произнес Егор. Егор теперь думал о своем:
    «Не знаю, что там произошло, но Бог сегодня определенно на нашей стороне! А если бы он сдетонировал? Сколько гвоздей разлетелось бы тогда по сторонам? Сколько бы тогда гробов разъехалось по стране страшно представить. А ведь и при подрыве накладным зарядом он мог… Бог определенно видит нас! Видит! — Егор посмотрел на небо, пытаясь встретиться глазами с Богом, незаметно для всех неуклюже перекрестился, и только тогда обратил внимание, что было довольно солнечно и тепло, по-летнему. — День — хороший! Действительно, хороший!»
    Под снарядом ничего не оказалось. Там бы могла оказаться граната, если бы фугас ставили на неизвлекаемость, но гранаты не было. Егор извлек из земли нижнюю часть снаряда, головная была сильно раскрошена в результате работы саперов, и неуклюже, рассыпая трухлявого вида бризантное вещество — тротил, с впрессованными в него дротиками, потащил ее к бронетранспортеру. Закинув половинку снаряда на корму, откуда все солдаты потихоньку взяли себе на память по парочке «гвоздей», саперы двинулись дальше…
    В этот раз, ничего такого больше не случилось, и саперы, задержавшись немного в крайней точке маршрута, благополучно вернулись на базу. Егор, как всегда, отправился в штаб, прихватив часть снаряда, чтобы доложить о результатах разведке, а доложить было о чем. Егор хотел похвастаться командиру бригады и начальнику штаба, но их не оказалось на месте. У пультов ЦБУ сидел старший лейтенант Копра, командир взвода радиационной химической и биологической защиты. С Егором они были ровестниками, и служить в бригаду попали вместе, в один год.
    — Жека, а где Слюнев? Крышевский?
    — Обедают, — безрадостно ответил Копра.
    — Ясно, — огорченно сказал Егор.
    Егор поднял «белый» телефон, и попросил соединить его с инженерным отделом Группировки:
    — Алло!.. Алло! Вы меня слышите?
    В ответ что-то булькало.
    — Алло!.. А-лло! Не поймешь, что говорят!.. Старший лейтенант Бис, алло…
    — С-лу-ща-ю-ю… — услышал Егор протяжный голос своего резидента.
    — Алло, ин-же-нер-на-я раз-вед-ка про-ве-де-на, об-на-ру-жен фу-гас, на Х-мель-ниц-ко-го, пи-ши-те ко-ор-ди-на-ты… как слышите меня?
    — Слы-шу… слы-шу… За-пи-сы-ва-ю…
    — «Барс-16», по улитке — 4; ка-ли-бр — 152 миллимет-ра, маркировка «…-Ш-501», ш-рап-нель… Ш-рап-нель!
    — Не слы-шу…
    — «Барс»… «Ба-а-рс», по буквам, — «Б» — Бо-рис, Анд-рей, Рус-лан, Сер-гей, за-пи-са-ли?
    — «Барс»?.. — Далеким эхом донеслось до Егора.
    — Да, «Барс»!
    — Даль-ше…
    По слогам и буквам, очень подробно и последовательно, вплоть до мельчайших деталей, Егор доложил о порядке разминирования. Положив «горячую» трубку на аппарат, Егор бросил взгляд на оперативного. Женка Копра, подперев голову руками, задумчиво смотрел на Егора. Егор надул щеки, выпучил глаза, и с облегчением выдохнул:
    — Я-зык сло-мать мож-но, по-ка до-ло-жишь! — послогам сказал Егор.
    — Точ-но, еб-а-.уть-ся! — передразнил Копра.
    После чего оба захохотали.
    — Представляешь, а я целый день так!
    — Да-а! Я бы не смог, Жека, честно! — посочувствовал Егор.
    — А я бы не смог, как ты! — сказал Копра. — Что ты там опять нашел, сегодня? Я с Крышевским здесь сидел… тебя слушали. Ты пока там разминирова. Он мне всю плешь карандашем пробил: что, да как? Что было-то?
    — Да вон… принес кусок…
    Копра вылез из-за стола:
    — Ничерта себе! Да это что, шрапнель!? — химик вытащил из тротила дротик. — Охренеть!
    — Жек, а Слюнев чего?
    — Да, чё он… заходил пару раз… Я доложил, но ему до фонаря! — Копра разбирал снаряд. — Смотри их сколько!
    — Да… — с грустью сказал Егор, не то соглашаясь с Женькой, что много, не то расстроившись, что Слюнев не интересовался. — Ладно, пойду я…
    — Давай, я доложу Крышевскому, что все нормально!
    Не дождавшись комбрига, Егор отправился в подразделение.
    Донная часть фугаса осталась в штабе, на столе оперативного дежурного по ЦБУ бригады. Егор притащил её в качестве трофея, доказательства и показателя его сложной и никому невидимой незаметной работы. Оставив болванку, Егор возвращался в палатку. На встречу шли люди с обеда, довольные и холеные. Егор плелся в расположение уставший и грустный:
    «Все-таки, я — молодец! Подрыва не случилось… — думал Егор, с трудом переставляя ноги от усталости. — Я оказался ловчее! Обезвредил фугас! Кое-кто, на Хмельницкого, жаждет моей смерти?.. Черта с два, не дождется!.. Убить меня так легко не удасться! Так легко не дамся, низачто! Не сегодня!.. Уж точно, не сегодня… Не сейчас!»
* * *
    Утром следующего дня, на разведку собирались нервно: где-то и кем-то проводилась спецоперация. Она была засекречена, решение на проведение которой было принято внезапно; правда, было неясно чьим решением, не внятно — кем проводится, неизвестно, в каком районе, были скрыты ее цели и задачи… И была объявлена, едва наступило утро…
    Саперы собирались спешно и торопливо. До бронетранспортера бежали в автопарк, вместо привычного ожидания его у расположения, одеваясь, застегиваясь и проверяясь на ходу. Егор, только и подавал короткие команды:
    — Бегом!.. На месте!.. Становись!.. Проверить снаряжение!.. По машинам!..
    Задыхаясь, суетно погрузились под броню, закинув внутрь разное барахло: саперные кошки, катушки проводов, подрывные машинки, миноискатели. Саперные щупы, закинули на нос бронемашины, за волнорез, шестиметровый шест — за пулеметную башню. Все бегом, все впопыхах; выехали с базы, словно драпали с тонущего корабля.
    Операцию, как оказалось, проводили на Маяковского.
    Выгрузились.
    — Товарищ старший лейтенант, — простонал Чечевицын, — я автомат забыл… в расположении…
    — Чё? Ты чё… Ты!.. Ты — долб. ёб грёбанный! Какого хрена, ты, забыл! Ты куда ехал-то?! — Егор взорвался бранью замедленного действия. Осознание того, что такое вообще возможно, и солдат на выполнение боевой задачи прибыл, забыв, автомат, просто не лезло в Биссовскую голову, не умещалось в мозгу, который отказывался верить в подобное. — С… Сука… сказал же проверить!.. Под броню, живо! И, чтобы головы не высовывал! Вернемся… разберусь!..
    К работе приступили сразу, и у Егора не оставалось времени на то, чтобы как-то думать об этом инциденте, или переживать. Работа предполагала, куда большие психологические нагрузки и душевные переживания, нежели мысли о забытом в расположении автомате. Потому мыслью Егор ограничился одной, мгновенной:
    «Хорошо, хоть в расположении забыл… ни где-то…там…»
    Работали в «адресах» — конкретных частных домах, жилых и нежилых, и с конкретной информацией, имеющейся у «фээсбэшников» о наличии в них оружейных «схронов» боевиков, и возможного нахождения их самих, или их недавнего присутствия в них.
    …В полуразрушенном доме на Маяковского, было тихо. Это был уже не первый двор, не первый дом. Егор сбился со счета. Затаившись у дверей, саперы и спецназовцы прислушивались к пустоте, пятаялись распознать в тишине — тишину притаившуюся. Как и все, этот дом был мрачноват, а потому входить неподготовленным в него было жутко. В очередной раз, сдернув двери кошкой, вошли. Аккуратно пройдя по скрипучим половицам, досмотрели каждую комнату, каждый угол, каждый закуток. Пощупали темноту подпольную… Никого.

    Вернувшись на базу, уставший Егор вспомнил про забытый Черенковым автомат.
    — Чечевицын! Дежурный, открывай оружейку! Чечевицын, сука… где автомат! — накопившаяся нервозность и усталость, в словах была грубой и несдержанной. — Ну, ты что, мудила забывчивый, иди сюда!
    Чечевицын не отзывался.
    — Чечевицын, сука… где ты?!
    Пожалуй, словами, все то, что произносил Егор, едва ли было возможным назвать, то были сплошные грубоватые просторечия.
    — Товарищ старший лейтенант, Чечевицына в расположении нет. — Доложил дежурный по роте. — И оружие он еще не сдавал…
    — Как не сдавал?! Он же сказал, что забыл его в оружейке?!
    — Никак нет, товарищь…
    — Строй роту! Быстро! — не дослушал Егор сержанта. — Книгу выдачи ко мне!
    — Рота, строиться! — тут же проорал дежурный. Было слышно как на входе в палатку, снаружи, его продублировал дневальный.
    Чечевицына нашли. Он стоял перед строем, и был белее мела. Егор обращался с Чечевицыным строго. В довершение всего, когда выяснилось, что в комнате хранения оружия, автомата Чечевицына — нет, и в книге выдачи стоит его роспись — в получении, Егор, физически расправился над солдатом — отчаянно и жестоко, со всей мальчишеской страстью, на которую способны только мальчишки — оставаясь глухим к возражениям и мольбам. Егор избивал его, молча и методично. И только глухие удары, и стоны Чечевицына, нарушали обморочную тишину палатки, где во мраке, неподвижно стояли молчаливые солдаты, как темные камни-истуканы.
    Чечевицын оставил свой автомат в парке. Прислонил его к другой бронемашине, когда перед посадкой в БТР приводил снаряжение в порядок. Прислонил и забыл. Автомат подобрали сразу, по всей видимости, кто-то из солдат-водителей. И припрятал, на всякий случай. А позже, когда Егор доложил в вышестоящий штаб, и все в бригаде, до последнего солдата были обращены на поиски, этот кто-то, испугавшись, подбросил автомат обратно, прислонив к тому же «бэтээру», у которого нашел его утром.
    Правда, найденный автомат оказался теперь без сумки для магазинов, которая была снаряжена четырьмя магазинами со ста двадцатью патронами. Но Егор доложил разом, что все на месте. Хотелось быстро замять это дело — и без того хватало проблем с командованием.
    — Убью, сука! Я тебя убью! Если только ты, до конца моей командировки все это не восстановишь, я тебя убью, понял?! Можешь идти куда хочешь… к кому хочешь… к омоновцам… покупай у них, меняй, воруй… как хочешь! Но к концу командировки чтобы все восстановил! Понял!
    — Так точно!
    — Не восстановишь… убью! Поставлю к стенке и расстреляю! По закону военного времени… Ясно!
    — Так точно! — дрожал Чечевицын.
    — Действуй, солдат!

    Сегодня, 28 декабря 2000 год (время 13:00) была спецоперация. Всё обыденно, «чистили» частный сектор. Моей задачей были дворы и двери домов на предмет минирования. Ничего серьёзного, мелочь всякая: несколько схронов, растяжка, и «детей подземелья». Появилось некоторое количество трофейных гранат(!) — пригодятся.
* * *
    Егору передали письмо из дома. На тетрадном листе в клеточку, между прописными буквами, виднелся контур очерченной ручки сына. Егор прижался лицом к листу бумаги. Дышал им, желая почувствовать хоть какой-то запах — дома; ручки сына, пахнущей, наверняка, молоком.
    Бумага ничем не пахла:

    «Здравствуй мой милый, родной, ненаглядный.
    У нас все хорошо. Потому что я знаю, если у нас все хорошо — все хорошо будет и у тебя. Не волнуйся за нас. Сейчас уже ночь. Наконец уложила нашего сына, перегладила все белье (он у нас такой поросенок — стирать можно бесконечно!) и решила написать тебе пару строчек. Обвела тебе его ладошку, пока спит, чтобы ты видел какой он уже большой. Времени писать совсем не остается. Пишу, а у самой глаза закрываются.
    Но самое трудное справиться с собой и не думать, что каждый день, каждый час с тобой может что-то случиться. Я и не думаю об этом — днем, сыночек не дает скучать, а вот сейчас щемит сердце при мысли этой. Но я не думаю.
    Мама допоздна работает, приходит затемно. Она когда приходит, от них (с Матвеем) еще шумнее становиться. Отец каждый вечер у телевизора, смотрит новости; сынок тоже: сгоняет деда в кресло, ложиться на диван, я даю ему бутылочку — он ест. Сам.
    Мне очень понравилось твое стихотворение обо мне, очень красивое.
    Целую тебя за него — нежно-нежно».

    Егор перечитал письмо три раза, и сейчас, всматривался в слегка неаккуратно выведенные буквы:
    — Засыпала, милая, — рассматривал Егор письмо, ощущая, как горит с мороза лицо. — Устала, моя хорошая… Поспи.
    Егор лежал в палатке:
    «В палатке всегда хорошо, — думал Егор, — особенно лежать! Лежу, прислушиваюсь, как трещат в печке дрова; напоминает бабушкин дом, в сибирской деревне, — лежишь на печи, вдыхая запах деревянного дома смешанного с запахами дряхлого, с пролежнями матраца и слежавшимся гусиным пером старой подушки… — Смотрю едва покачающуюся перед глазами фотографию жены и сына, прикрепленную к тканевому пологу… Курю… Читаю письма… Курю вонючие сигареты «Честерфилд», запивая их вонючий дым кофе со сгущенным молоком, от чего неприятный привкус сигарет не так неприятен».
    Пить кофе со сгущенным молоком Егор стал вслед за Кривицким Генкой, не потому что дюже нравилось, а по причине, что если этого не делать, можно было остаться и вовсе без «сгущенки». А она здесь была что-то вроде витамина. Генка Кривицкий и Вовка Стеклов, лежали слева-справа, на своих кроватях, на животах, с запрятанными под подушки руками. Напоминали ныряльщиков, в момент нырка.
    На прикроватных тумбочках, у каждого, стояло по магнитофону. И каждый играл свою музыку. У Егора, из динамика, под гитарный аккорды и ритм электронного барабана вырывался Виктор Цой, пел — «Будь осторожен…»
    — Не, ну что это такое! — возмущался Егор, он начинал раздражаться. — В моем поёт Цой, а у них, что? — Егор прислушался. В слившемся звучании трех магнитофонов, Егор едва различал слова и музыку своего. — Ну, как всегда — врубят музон, а сами спят! Я не пойму для чего они тогда играют, для кого? — раздражение нагнеталось.
    Не выдержав, Егор поднялся и выключил магнитофоны Стеклова и Кривицкого.
    Война приняла совершенно в другую стадию — партизанскую. По всему чувствовалось, что такой она будет еще долго, вялотекущим партизанским противостоянием. Завершилась стадия тяжелых, кровопролитных боев с вооруженными боевиками-ваххабитами Басаева и Хаттаба. По телевизору перестали показывать кадры ярко-красочных боевых действий, которые многим казались результатом работы группы художников колоризировавшие черно-белую хронику Великой Отечественной, и неверилось, что происходило это где-то здесь, сейчас, по соседству, а не там, в далеком 43-ем. Лишь в редких репортажах из Грозного, на фоне отремонтированного здания Правительства республики, журналисты освещали загадочные, казавшиеся и вовсе нереальными, боестолкновения в горных районах Чечни, происходящие в ходе проведения непонятных, невидимых специальных операций. А здесь на равнине, войны больше не было.
    В промежутках между задачами — чаще вторая половина дня и до утра следующих суток, Егор, как и все бездельничал. Безделье — оно, казалось, приятным. Время, чтобы отдохнуть умственно и физически, почитать-подумать, поспать. В это время, кто-то занимался спортом, стирался, подшивал худое снаряжение, писал домой письма. Егор очень часто проводил это время в постели. Он любил бездумно слежать на кровати, смотреть на блуждающих по палатке людей. Кровать была именно тем самым местом, где можно было вот так безмятежно и отлично проводить время, ничем, по существу не занимаясь. Время от времени, Егор доставал дневник, перечитывал старые записи, или сочинял стихи, которыми последнее время страстно увлекся. Стихи писались не очень, не было музы, но, как занятие, было вполне — пристойным. Как говориться: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не войну не ходило…
    Чаще всего Егор искал музу в алкоголе, не то чтобы не давал печальный образ Владимира Высоцкого, просто так совпадало, вечерами Егор набирал пива, садился на табурет рядом с обшитой фанерной стеной: в одной руке — банка пива, в другой, левой руке (Егор был левшой) — зеленый фломастер. К тому моменту, когда заканчивалось пиво, на стене оставался зеленый, перечерканный пьяный бред. Ничего не выходило. От сильных эмоциональных переживаний Егору не хватало слов, они были настолько сильными, что он не мог выразить их словами: нет музы, нет — слов. Егор курил, и уходил спать…
* * *
    Двадцатый день командировки. 31 января 2000 года. Очередной Новый год для Егора в Чечне, в Грозном. Проводы уходящего года начались в саперной роте, в обед, по окончании разведки. Прибыли с разведки, и значит, прожит еще один день. На рынке закупили куриных окороков, зелени и, спиртного.
    — Берем уже мешками! Ну, куда такое! — в сердцах, возмущался Егор, но не противился этому.
    — Предложение рождает спрос! — сказал Толик, выгружая из БТРа мешок.
    Кубриков, с разведки привез мешок водки, а Егор — два мешка пива, все аккуратно сложили под кровати.
    Долго и забавно распределяли обязанности, — кто и что готовит. Капитану Кубрикову, что в командировке исполнял обязанности начальника инженерной службы, досталась работенка по легче, — готовить салаты.
    — Не хочу я эти Кубриковские салаты! — возмущался Егор, — что он их крошит крупно, как самурайским мечом рубит! Что ножом нельзя!
    — Нормальные салаты… — спокойно реагировал Кубриков.
    Калининградец Толик имел слегка прибалтийский говор, слушал тяжелую музыку и носил длинную челку, при относительно коротко бритом затылке. По-гражданке, Толян носил коричневую кожанку-косуху, коричневые кожаные штаны, обрамленные большим количеством кожаных тесемок. И обязательно черную футболку, с какой-нибудь аппликацией тяжёлого музыкального характера. Любил поесть, называя эту процедуру звучным — «снедать» или «хомячить». Одобрительно поощрял выражение различного рода протесты, к примеру, против устоявшегося, традиционного и общепринятого общественного поведения, хотя сам лично, таких протестов себе не позволял. На критику в свой адрес реагировал спокойно, с юмором, надуто выкрикивая всегда одну и ту же фразу — «Нас родиной не испугаешь!», специально занижая голос.
    Егор, Кубриков и старший прапорщик Генка Кривицкий стояли у палатки, весело шумели.
    Генка Кривицкий, прапорщик тридцати трех лет от роду, коренастый и низкорослый, хорошо откормленный, гладко выбритый, и рано поседевший, служил в саперной роте недавно, на технической должности. По какой-то причине Кривицкий был переведенный с роты материального обеспечения. Причину перевода Генка никому не говорил, но часто декламировал:
    «Я уже свое послужил… Мне уже на хрен ничего не надо!» — говорил Кривицкий, хвастаясь скорым наступлением долгожданной пенсией. Вообще, в гневе, Генка был забавный, а часто употребляемая им фраза — «Все загадочно!», произносилась с искажением буквы «г», и казалось соответствовала не то украинским корням, не то местному говору донских казаков.
    Конались.
    Генке, бывшему профессиональному повару, конечно, было уже не отвертется, достались — окорока. Егору — «готовить» собачку.
    Собака была живая, сейчас она была привязанна на хоздворике к забору. С мутными глазами и белая от природы, она в большей степени казалось старой и седой. Но какое это имело значение, это было мясо! А мясо на войне — дефицит.
    — Здесь, в зоне постоянных стрессов и перегрузок происходит бешеная выработка стрессового гормона — Кортизола. — Сказал Егор двум помощникам-солдатам, совершая не понятные для них приготовления. — В мясе, помимо белков, углеводов, — продолжал Егор, — жиров, минералов и витаминов, содержится гормон Тестостерон, знаете? Его еще называют гормоном агрессии.
    Егор саперным обжимом выдернул пулю из приготовленного автоматного патрона. Отсыпал часть пороха (большой убойной силы не требовалось) и вставил пулю на место, обжав дульце гильзы. Скрутил с автомата дульный компенсатор, взамен которого, накрутил пластиковую бутылку от минеральной воды. Накрутив ее по резьбе ствола, разогретым на огне горлышком, смастерив подобие глушителя.
    — А зачем так? — спросил один из солдат-помощников, не в силах сдерживать любопытство.
    — Ну как, зачем. Всё-таки это территория базы, и шум автоматного выстрела всполошит многих… — пояснил Егор и вернулся к своему рассказу, добавив с хитрой улыбкой:
    — Тестостерон — заставляет мужчину охотиться и убивать добычу.
    Солдаты внимательно слушали. Егор готовился убивать.
    — Товарищ старший лейтенант, нам, что делать? — вопросительно спросил второй.
    — Что? За мной! Будете держать собаку, — выходя из палатки, бросил Егор. — Говорят… — продолжал он для шагающих позади солдат, — если собаку до четырех месяцев кормить здоровой пищей, и каждый раз…
    — Товарищ старший лейтенант, — прервал Егора сапер, — а говорят, что корейцы на Дальнем Востоке всех собак поели, это правда?
    Егор остановился, укоризненно взглянул на солдата, и зашагал дальше:
    — Говорят, говорят… говорят говно едят! — передразнил Егор солдата, скинув автомат с правого плеча, ловко подхватив его левой рукой. — Если собаку убить тогда, когда она этого не будет ожидать, и чувствовать приближение смерти — ее мясо не будет содержать в себе гормон страха, что вырабатывается при забое животного, сопровождающийся мощнейшим выбросом гормона стресса и гормона агрессии — Адреналина.
    — Товарищ старший лейтенант, у животных те же самые гормоны, что и у людей? — спросил снова первый, заглядывая Егору через плечо в тот момент, когда Егор любовно поглаживал собаку по холке.
    — Да, — ответил Егор, — у людей те же самые гормоны, что и у животных, потому что мы произошли от этих тварей… скорее всего. Вот рефлекторное повторение зевоты за кем-нибудь — это то, что осталось в нас от обезьян… Короче… отсутствие большого количества гормона страха в мясе убитого животного гармонизирует эмоциональное состояние питающегося этим мясом человека, снижая Картизол. — Почесав висок, Егор понял, что сказать короче не получается и добавил, — при этом оно сохранит в себе природный гормон агрессии. А это, как раз то, что нам нынче нужно! — Егор зарделся восторгом, думая про сказанное. Егор вдруг подумал, что это могла быть, на самом деле, полная чушь… но какое это имело сейчас значение, у людей на войне и так мало радости. Звук выстрела действительно был не громким…

    Во дворе хоздворика поставили два стола. Один стол был разделочным, другой — предназначался для приготовленных блюд. На втором столе стояли стопки алюминиевой посуды, на которую с неба, тихо и плавно ложились невесомые снежинки.
    — Ну вот, наконец-то! — заметил Егор. — Зима, как зима… со снегом. А то черт знает что твориться — грязь и солнце. — Никакого новогоднего настроения!
    Солдаты-помощники возились с большой кастрюлей. Мясо собаки было промыто, порезано большими кусками и замочено в слабом уксусном растворе, пока готовились другие ингредиенты шашлыка. Егор стоял возле стола с окровавленными руками и курил. В одной руке он держал кухонный нож, в другой — между мизинцем и безымянным пальцем, чтобы не запачкать, сигарету. Курил с наслаждением, со сладкой улыбкой на лице, и таким нежным удовольствием выпускал дым, с каким хотят теплым дыханием растопить заиндевевшее стекло. Баловался, выдыхая вкусный дым, превращая его в колечки и тонкие струйки, вид которых тут же исчезал. За это время, помощники начистили два килограмма репчатого лука, которые Егор разделил на две неравные части:
    — Ты, режешь лук большими дольками, рассекая головку луковицы на четыре части, понял? — показал Егор первому. — А ты, — обращаясь ко второму, — свою часть крошишь мелко, ну, как для первых и вторых блюд. И не дай Бог вам что-нибудь напутать или испортить! Готовка еды, — пояснил Егор, — это как подготовка специальной операции: все должно быть точно, как в аптеке! Ясно?
    Из палатки размашисто, запутавшись в брезентовом пологе, вышел Гена с бутылкой водки в руке. Следом за ним появился Кубриков. Толик держал в руках железную миску с крупно нарезанным винегретом.
    — Ну, что старый год провожать будем? — крикнул Генка. — Да и к тому же, что бы все отменно приготовить — кулинарное состояние души надо иметь! Это я вам как повар заявляю… со стажем! По пятьдесят! — Генка оглянулся вокруг себя. — Так, кружки… кружки где? — прокричал Кривицкий на Кубрикова.
    Генка всегда кричал. Ну, по крайней мере, так всегда казалось, что кричал, хотя на деле просто громко, без стеснений говорил. Толян улыбаясь, запихивул себе в рот друг за другом три ложки салата. Генка вырвал тарелку из рук Кубрикова, и выругавшись:
    — Хорош, закуску трепать! За кружками дуй!
    Невзирая на то, что Кубрик был старше по званию, а Кривицкий только прапорщик, принято это было без обиды, Толик повиновался и пропал в полутьме палатки.
    Кривицкий налил по «три бульки» (так Генка называл объем спиртного, наливаемого на слух) и снова крикнул:
    — С Новым Богом! — прикрикнул Гена, — Тьфу, с Новым годом! С Богом! — и опрокинул содержимое кружки в рот.
    Водка оказалась приятной.
    — Надо же… — сказал Егор, ожидая от водки нечто обычного, — какая она сегодня вкусная! Правда, в охоточку пошла!
    — Наливай еще по одной! — отозвался Кубрик, дожевывая салат.
    Выпили еще по одной. Закурили. Егор, прежде чем взять сигарету попросил Генку полить ему на окровавленные руки водкой. Генка отозвался и нисколько не жалея лил водку Егору на руки, словно поливал обычной водой.
    — Готово, товарищ старший лейтенант! — доложил «первый», указывая на две тарелки нарезанного лука.
    — Иду, — отозвался Егор.
    Приготовленный черный перец в горошке был так же разделен на две части. Одну часть перца, Егор раздавил рукоятью ножа, вроде как, помолол (молотым, перец быстрее отдавал аромат), другую, Егор обдал кипятком, и отложил для мяса. Заготовленные: соль, лавровый лист, кориандр и молотый сладкий перец ожидали своей очереди.
    — Мойте мясо! — крикнул Егор.
    — Еще раз, что ли? — спросил Боец.
    — Да, еще, — кивнул Егор.
    Еще раз промытое мясо оказалось в пластмассовом ведерке, куда Егор попеременно стал забрасывать: соль, перец молотый, перец горошком, раскрошенный лавровый лист с кориандром и сладкой паприкой, все в небольших дозах, присыпая рубленым луком. Мясо было тщательно перемешано и залито стаканом пива, для сокоотдачи. Еще одна часть нашинкованного лука, была замаринована в алюминиевой чашке с раствором уксуса. Мясо в маринаде стояло в предбаннике, вбирая ароматы душистых приправ, пока готовились угли из какого-то сухостоя.
    — Жаль, нет березовых, — причитал Егор.
    — Березовых… хорошо бы было, — отозвался Генка. — Да только не растут они здесь. Да и жалко было бы рубить… Вроде, как кусочек нашей родины.
    Егор сконфузился, он был согласен с Кривицким, относительно березок (мать Егора была родом из Сибири, а переехав в Волгоградскую область, не раз везла поездом молодые саженцы с родных мест, сажала на даче, как частичку родных мест), но добавил черство: «Моя родина — тайга». Дрова горели ярко и громко. Егор и Генка, молча, смотрели на пламя, которое дьявольским огоньком отражалось в блестящих от водки глазах.
    В беседку вошел подполковник Чибисов. Тихо поздоровался, оставаясь мрачным и серым. Вся его внешность была какой-то серой. Чибисов был офицером разведотдела Группировки, жил он в отдельно поставленной палатке, рядом с саперами. Жил тихо, даже скрытно, говорил мало, в гости заходил часто и просил много, от чего Кубрикову ежедневно приходилось списывать со склада большое количество взрывчатки. Запросы его были самые разнообразные, чего стоила только просьба — найти десять магнитов! Такая просьба для Кубрикова была равносильно просьбе купить в Грозном презервативы. Вот чего здесь не было, так это их. Правда, и нужды в них тоже не было. Правда, подполковник в своих просьбах был не настойчив и вежлив. Между собой, Егор и Кубриков прозвали Чибисова — «Че», в честь Че Гевары, но на кубинского революционера он походил с большой-большой натяжкой. Чибисов появился в бригаде незадолго до нового года, и был прикомандирован не один, с ним была небольшая разведывательнная группа одного из отрядов спецназа, дислоцированного в Ханкале. Был в составе группы даже санинструктор с комплектом медицинских инструментов. Впрочем, солдаты его группы к саперам не лезли, тоже были нелюдимы и молчаливы, как Че, будто им запретили о чем-либо говорить.
    — Ну да Бог с ними, — говорил Егор, поглядывая на солдат.
    Задачи у них были свои и работали они отдельно, самостоятельно. В общем, спали там, где ели, ели там, где спали; ночью ощетинившись и оглядываясь, уходили в город, утром возвращались и снова тихо спали.
    …Чибисов на этот раз вернулся без группы, по-хозяйски, схватил со стола тарелку с винегретом.
    — Присоединяйтесь, товарищ полковник, — учтиво предложил Кубриков, намеренно завысив звание Чибисова.
    — Спасибо… Некогда, надо еще в штаб забежать.
    — Надолго? — поинтересовался Егор. — У нас мясо будет. Так что можете успеть? Правда, собачка…
    — Кто готовит? Ты… — спросил Че, в какой-то уже утвердительной форме, не требующей ответа, но Егор ответил:
    — Да.
    — Хорошо, буду!

    Процесс жарки, был бесподобен. Мясо, мгновенно покрывшись золотисто-красной, румяной корочкой источало ароматный, дымчатый запах на всю округу, и казалось, что люди, попавшие в плывущее облако горячего мясного аромата, становились зависимыми и захваченными шашлычным пленом.
    Когда мясо оказалось на столе, оно было присыпано маринованным луком и зеленью, и оставлено томиться. Томилось, правда, не долго, пока расставлялась скудная столовая посуда, а хватило всего на три тоста. За старый год, за новый год и третий — за погибших боевых друзей и товарищей.
    С недавних пор, прежде чем выпить — «третью», Егор стал, про себя, произносить их имена, имена погибших друзей, чтобы не забывать. Выпили третью. С официальной частью было вроде бы покончено, и все, приступили к дальнейшей подготовке новогоднего застолья, наполнив свои души праздничным настроением.
    — Егор, у меня предложение… — сказал Кривицкий.
    — Какое? — спросил Егор.
    — В санчасть сходить… Женщин поздравим, начмеда… у меня к нему дело есть.
    — Пойдем, сходим.
    — Хорошо. Сейчас, окорока замариную, и пойдем.
    Замочив курятину, Генка позвал Егора:
    — Егор, пошли! — Генка залез в мешок под кроватью, достал бутылку водку, засунул ее за пазуху. — Полено возьми… Кривицкий протянул Егору чурбак.
    — Это еще зачем? — спросил изумленный Егор, принимая полено. — Э-э, глупый ты, хоть и старший лейтенант! Как же можно… в Новый год, и без подарка?! А так, — Кривицкий постучал по дереву костяшками сложенных пальцев, — вроде, и подарок… и теплее будет. Там же женщины, кто им, думаешь, дрова пилит? То-то же… Сами!
    Прихватив еще два таких же полена, оба отправились в медицинский пункт бригады.

    В санчасти тоже был накрыт праздничный стол. Он был не таким как у саперов, и Егор не мог понять, что же в нем было необычного. Он был каким-то особенным, домашним, и как показалось Егору слишком красивым. Нет, он вовсе не ломился от яств и лакомств, или от разнообразия закусок и салатов. Тот же винегрет, оливье. Те же алюминиевые тарелки, те же армейские кружки с отколотой эмалью, те же ложки и тот же хлеб… Но между тем, хлеб не был наспех ломаным и наспех наложенным в тарелку, а был порезан очень тоненькими изящными ломтиками, и лежал на бумажной салфетке застеленной в неглубокую тарелочку. Тонко порезанный сыр и колбаса. И это было далеко не единственное характерное отличие — салаты были нарезаны очень мелко, Егор тут же сравнил их с тем, которым совсем недавно закусывал, салатом «А-ля Кубрикофф». Столовые приборы лежали на салфетках. Посуда на салфетках. Кружки были белоснежными, без чайной накипи и опаленных краев.
    «Пожалуй, я знаю, что не так в этом столе! — догадался Егор. — В чем секрет». — Во всем, что видел Егор: в этой неприметной скатерти, расставленной посуде, салатах, тарелках и кружках, виделась и чувствовалась женская рука. Женская аккуратность и нежность, с которой все это делалось и создавалось. Как скучал Егор по женским рукам, что гладили его волосы, обвивались вокруг его шеи, скользили по лицу, вискам, глазам… Воспоминания о жене незаметно выбили на глаза слякоть, но громкий и веселый Кривицкий, активно управляющий застольем, не позволил воспоминаньям Егора овладеть им.
    За красивым столом, в присутствии двух очаровательных женщин — Ольги Русалевой и Наташи Шнеур, Кривицкий даже не заметил отсутствие начмеда Шумейкина. Были здесь и другие офицеры медицинской роты, но они были особенно молчаливы, и вид у них был какой-то подавленый, от чего казалось, что хозяином стола был Кривицкий Геннадий Васильевич, а они — стеснительные его гости. Генка достал из-под бушлата бутылку, и разлил ее по кружкам. Егор с ужасом заглянул в свою.
    — Милые женщины, — поднявшись, сказал Кривицкий, — Оль, Наташка, мы — саперная рота, поздравляем Вас с наступающим Новым годом! Желаем счастья в Новом году, здоровья и любви! С Новым годом!
    Зазвенели эмалированная посуда, и в глазах Егора полетели в разные стороны искры феерверка, салюты и конфети…

    По истечении двух часов, когда оба, и Егор и Генка собрались уходить, Генка вдруг вспомнил о начмеде:
    — О! А где… начмед, а? Его-то мы не поздравили!
    — Гена не надо! — взмолилась Русалева. — Не трогай его! Не порть праздника!
    — Генка, перестань! — тихим голосом сказала Шнеур. — Ради нас…
    — Погоди, Егорка, — не слышал их Кривицкий, — задержись-ка… Кажется, я кое-что забыл.
    Егор остался, а через четверть часа, откуда-то снаружи, послышались звуки бьющейся посуды, металлический звон и бой стекла, удары и громкие крики Кривицкого. Ворвавшись в дверь противоположного крыла «госпиталя на колесах», Егор увидел нечто невообразимое. Посередине палатки лежала перевернутая армейская кровать, тлеющая перевернутая печка с несколькими коленьями печной трубы; матрацы и подушки, завернутые в синие одеяла. В углу, рядом с перевернутой печью стоял низенький стол с бутылкой медицинского спирта, две бутылочки с физраствором, и какая-то закуска. Из-под кровати, без признаков жизни торчали ноги майора Шумейкина, обутые в ботинки с высоким берцем. Шумейкин был в нокауте.
    Перед глазами возник печальный образ майора Шумейкина.
    — Генка, дурак, ты чего натворил?!
    — Доктора потерял! Не видишь его? Только что здесь был! — дурачился нетрезвый Кривицкий.
    — Да вон, его ноги торчат…
    — Точно! Эй, майор! — крикнул Генка.
    — У-у-у… — промычал майор. Признаться по правде, Шумейкин очень отдаленно походил на офицера, скорее был врачом. Хотя врачом, он тоже казался сомнительным. Слабовольный, слабохарактерный, и к тому же пьяница. Случалось так, что он выпивал в аптеке весь спирт, запивая его солоноватым физраствором, назначавшийся совершенно для иных целей. Не офицер; так, пьянь подзаборная… Но, как говорилось: в семье не без урода…
    Егор схватил разгоряченного Кривицкого и насильно вытолкнул его из палатки начмеда. На выходе — извинился. В расположение своей роты оба шли мотаясь. Генка был пьян, шел, не сопротивляясь, выкрикивая в морозную пустоту скверные ругательства, сетуя на несправедливость.
    — Не… Егор, ну ты посмотри какой урод, а!
    — Ген, успокойся!
    — Не, ну ты что, со мной не согласен, что ли? Урод же?!
    — Почему он вдруг — урод? — спросил Егор.
    — Я у него как-то спирт попросил… — сказал Кривицкий. — Он не дал! Я ему сейчас говорю: спирт дашь? А он мне опять говорит: не дам!
    — А разве он должен давать тебе спирт? Может, у него нет спирта? — защищал Егор Шумейкина. — Он тебе что, обещал?
    — Нет, не обещал! А спирта — нет, потому что он выжрал его весь, сука! — выругался Кривицкий.
    — Ну и все! Забудь! Спирта нет… Шумейкин ничего не обещал… Что к нему лезть? И вообще, тебе какая разница, что он там делает со спиртом? — Егор перешел на шепот. — Ген, в конце концов, Шумейкин все-таки майор, не боишься?
    — Боишься! Ты что… смеешься надо мной?! Значит, когда ты в Дагестане майору нос расшибил, это было нормально?! А я Шумейкину, нет…
    — Ген, ну, во-первых, тогда случайно получилось, не сдержался. А во-вторых, он моего солдата при мне избивать стал… Что мне было делать?
    — Вот… вот видишь! И мне ничего не оставалось! Спирта же он не дал…
    — Ладно, Ген, пойдем! Скоро Новый год, в конце концов… Солдат поздравим…

    Роту застали в нарядном новогоднем состоянии. Солдаты готовили свой и офицерский столы, на которых стояли: блюда с вареным картофелем, жареными окороками, винегрет «А-ля Кубрикофф», соленые зелёные помидоры, сыр, колбаса, салат из тёртой варёной свёклы и чеснока, приправленной майонезом, газированная вода и посуда. Водка и пиво охлаждались в баке с холодной водой. За столом сидели Кубриков, Стеклов и еще несколько контрактников.
    — Вы где были? — спросил Кубриков.
    — В санчасть ходили, женщин с праздником поздравили… начмеда навестили, — признался Кривицкий.
    — Молодцы! Мы их тут ждем, а они…
    — Ну ладно… давайте выпьем!?
    Через полчаса Генка подсел к погрустневшему и опьяневшему Егору.
    — Егор, я схожу в медроту, еще разок, а? — спросил Генка Егора.
    До полуночи оставалось еще четыре часа.
    — Гена, не надо тебе больше в медроту, слышишь? — попросил Егор.
    — Угу… ладно…
    — Я серьезно! Не трогай ты этого… Шумейкина.
    — Егорка, ну ты посуди! Спирт ведь сожрал… весь… скотина! Я как не спрошу — спирта нет! А он… всегда пьяный! Видишь, как все загадочно!
    — Так потому и нет, что весь выпил. Тебе-то он зачем? Тебе чего… мало, что ли?
    — Егор, да он же для медицинских целей ведь… спирт-то! Для солдат! Потертости смазывать… укусы… ну, так?
    — Ген, можно подумать, ты просил для болячек! Не смеши! Не ходи больше туда, хорошо!
    — Да, хорошо, не пойду! — пообещал Генка.
    — Спасибо… — сказал Егор, думая, что тема с Шумейкиным была на этом закрыта и забыта.

    Все находились за праздничным столом, когда подошел дежурный по роте:
    — Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к старшему прапорщику Кривицкому? — спросил дежурный.
    — Валяй, — расслабленно сказал Егор.
    — Товарищ старший прапорщик, к вам… — боец вдруг перешел на шепот, — принесли носилки…
    Егор навострил ухо.
    — Иду, — сказал Кривицкий, налил себе и выпил, не закусывая.
    — Я не понял?! — нерасслышав, произнес Егор.
    — Ладно. Егор только спокойно… Заноси! — махнув рукой, приказал Кривицкий.
    Носилки занесли два солдата, лежачим больным, оказался Шумейкин.
    — Шкаберда… Лапин… я не понял? — возмутился Егор.
    — Егор, все нормально! Это я их отправил! — признался Гена.
    Егор вопросительно посмотрел на Гену:
    — Какого хрена его сюда притащили! Мы о чем говорили! — Егор перевел взгляд на Шумейкина. Лицо майора Шумейкина было как переспелый помидор, имело припухлости, но в целом было вполне сносным, возможно от того, что всегда было пьяным.
    — Егор, не ругайся, все нормально. Я пригласил его в гости… извиниться надо бы… Новый год все-таки! А принесли… Так он, сказал, что ему трудно ходить… — Кривицкий был убедителен.
    Егор даже засомневался. С одной стороны, верилось с трудом, что Кривицкий, действительно, одумался и раскаялся, но с другой стороны — и в правду, Новый год…
    — Ладно! — радостно сказал Егор. — Новый год, так Новый год! Сажай за стол.
    Начмеда, посадив за стол рядом с Кривицким. Генка, сложив руки на столе, пристально, скорее, с удовлетворением художника, любовался своей работой. Не глядя на бутылку водки, вытянул руку в сторону, прихватив ее, и все так же, не отрываясь от Шумейкинской физиономии, разлил содержимое по кружкам; подняв свою, произнес тост.
    — Ну, за «лося»! — сказал Генка. — Чтоб жилося, пилося и еб. ося!
    — За «лося»… — повторили многие, хором.
    В следующую минуту все выпили. Выпил и Шумейкин. Но едва он успел оторвать кружку от губ, как получил сильнейший удар в лицо и рухнул с табурета на пол.
    — Гена, твою мать! — выкрикнул Бис. — Что ты делаешь?!
    Кривицкий ударил в тот момент, когда кружку была у Шумейкина во рту. У Шумейкина была рассечена бровь.
    — Не… ну посмотри на него — урод какой! — злобно прыснул Кривицкий, — в санчасти спирта не дал… Нету у него! А у нас — пьет… и не отказывается, урод!
    Егор закрыл лицо руками. Шумейкин тихо стонал под скамьей. Егор на секунду расстроился, а следом подумал:
    «А что… ведь Кривицкий, все же прав?» — В момент закрутившееся дело новогодней ночи, превратилось в восторженную и счастливую карусель-свалку, которую уже ничто не могло остановить. В эту новогоднюю ночь, как в сказке о Золушку, пригодились все: «карета» скорой помощи, в виде носилок и двоих бойцов, санинструктор подполковника Че, беседка, холодный гараж, ставшей на время полевым операционным госпиталем и многое другое…
    Как оперируемый больной, Шумейкин вел себя сносно, проявляя терпение и недюжую выдержку. «Зашитый», обмытый и поцелованный Генкой в лоб Шумейкин, на тех же самых носилках был отправлен обратно, в санчасть.
    Последним вечером уходящего 2000-го года Кривицкий не на шутку разошелся. Снова бегал к Шумейкину, пил, «штурмовал» бригадный артиллерийский дивизион, где служила после развода его бывшая жена, с которой он, то желал мириться, то хотел ее убить… Тут же, плакал из-за ребенка, и снова «охотился» на начмеда… Снова посылал носилки, но на этот раз к артиллеристам, возвращал их назад… Не совсем было ясно — за кем, но потом, призвав с собой Егора, вооружился двумя солдатами и отправился свататься снова… Все вылилось в бытовую разборку, и закончилось очень плохо. Саперов под автомат положил какой-то офицер-артиллерист, Кривицкий был пьян, и его скрутили.
    До Нового года оставалось меньше часа. Егор вернулся в роту, лег на кровать, не заметив, как навалившаяся на тяжелые веки темнота поглотила его в одночасье, изменив календарный год.

Глава вторая
Январь

    — Все дороги ведут в Рим… — бормотал пьяненький Егор, сидя в полумраке, за обеденным столом, в свете единственно горящей настольной лампы и покачивался на стуле. В руках он держал маленький карманный календарик 2001 года, цифры двадцати дней декабря были проколоты острием швейной иглы, точно так же, как отмечают пройденный день, — прошлое, зачеркивая или обводя цифру в кружочек. Эти тонкие дырочки, красовались и на обратной стороне, едва зацепив пышную шевелюру Губернатора Волгоградской области, почему-то одетого в форму морского пехотинца, в звании «капитан». — Все дороги ведут в Рим… — Егор притих, прищурил правый глаз и перефразировал, — Все идет от Рима…
    — Что, товарищ старший лейтенант? — внезапно спросил вошедший дежурный по роте, думая, что командир роты образался к нему.
    — Говорю, все идет от Рима! — повторил Егор.
    — А что идет?.. — непонимающе повторил дежурный.
    — Все!.. Ты, что-нибудь знаешь за Рим?
    — Ну, так… — задумчиво произнес Котов.
    Егор махнул в его сторону рукой. Все сознательное человечество, со своими амбициозными противоречиями, — честностью и лживостью, смелостью и трусостью, преданностью, предательством, добром и злом, — все стремилось к одному — править, править и править! Править любой ценой, любыми способами, думал Егор. Это ведь Рим породил жестокость, своими безжалостными гладиаторскими играми Колизея; вульгарность — извращенными оргиями Калигулы; свободолюбие — непримиримыми Спартаковскими восстаниями… Все это — Римская Империя! Мы идем от Рима! Весь тогдашний восторг и кровь, и слава, и тщеславие, ложь и предательство… И этот чертов, Римский Календарь!
    — Хотите, чаю? — спросил сонный Котов.
    — А? Что?
    — Чаю?..
    — А-а… Сделаешь, не откажусь!
    Дежурный налил в кружку кипятка, закинул пакетик индийского чая, поставил кружку напротив Егора и сам сел за стол. Егор подозрительно взглянул на сержанта. Тот почти спал. Егор сделал глоток:
    — Хорошо… — растекся Егор в блаженстве. — Знаешь, что-нибудь о Риме? — спросил он сержанта.
    — Ну, так…
    — Про Нуму Помпилия, знаешь?
    — Не-а…
    — Говорят, именно в день основания Рима, в семье знатного сабинянина родился мальчик, которого назвали — Нума Помпилий… Нума… — нежно произнес Егор его имя и, взглянув на дежурного, спросил, — Скажи, дурацкое имя?!
    Котов пожал плечами. Глаза Егора медленно погрустнели:
    — Интересно… каким он был? Каким-нибудь тощим и болезненным, как бройлерный цыпленок? Или юношески самоуверенный и душевно крепкий? Или может быть, величественным?
    — Товарищ старший лейтенант, я не знаю о ком вы?
    — О Нуме Помпилии?!
    — Не знаю такого…
    — Плохо… Нума Помпилий — второй царь Рима, если что…
    — Ромула, знаю… а Помпилия — нет! А что он? Тоже… — Котов потряс руками.
    — Нет, он другой. Он славился своей набожностью и своими высокими нравственными достоинствами, и был удостоен сенатом предложения царствования в Риме. Помпилий, ставил мир и справедливость превыше всего, и от империи — отказался… Сослался на то, что государство, которое живет войнами и раздорами, нуждается скорее в царе-полководце, нежели в наставнике, учащем ненавидеть насилие и войны… Кстати, так совпало, что народ Рима, ввергнутый в несчастья междоусобных раздоров, пресыщенный победами и триумфами, сам был утомлен бесконечными кровопролитиями и искал пути к миру и спокойной жизни под руководством кроткого и разумного царя. Возможно, сами Боги направили людей к Помпилию для того, чтобы он обратил силы римлян не на истребление и завоевание себе подобных, а на создание процветающего государства… Нума Помпилий был избран вторым царем, после смерти легендарного основателя Рима Ромула… Было это… кажется, в VIII веке до Рождества Христова…
    — И что, как его… Помпилий… был хорошим царем?
    — Да, вполне… Знаешь, что он сделал после принятия им власти? — Егор вопросительно заглянул сержанту в глаза.
    — Что?
    — Первым делом распустил отряд трехсот телохранителей, состоявший при Ромуле…
    — Как же он без телохранителей-то? — спросил Котов.
    — А что, телохранители? Помпилий не хотел войны, и телохранители ему были не нужны… Да, тремя сотнями распущенных дармоедов в государстве, вряд ли, что изменишь… А может надо распустить к чертям Вооруженные Силы?.. Нет — армии, нет — войн, а! — спросил Егор.
    — Можно! — зарделся радостью Котов.
    — У-ух!.. — шутя, замахнулся Егор на сержанта. — Тебе лишь бы не служить!
    Сержант от неожиданности свалился со стула.
    — Тихо ты!..
    — Товарищ старший лейтенант, я же пошутил!
    — Ладно, я тоже… иди в печь подбрось, и возвращайся…
    Котов вернулся быстро.
    — А ты знаешь, какие были у римлян боги? — спросил Егор.
    — Не-а…
    — Вот, молодежь, а?! Боги Юпитера и Марса! А еще, к двум уже у римлян жрецам богов Юпитера и Марса Помпилий присоединил — Квирина. Кстати, в отличие от всех остальных римских царей, которые активно воевали, и до и после Нумы, за долгое время его правления ни разу не возникло, ни мятежей, ни восстаний, ни вооружённых конфликтов. При Нуме ни разу не открывались врата храма Аргилетум… «Ворота войны»… храм бога Януса, которые обычно открывались при начале войн, и которые были закрыты в течение сорока трех лет. Вот так… — выдохнул Егор, встрепенувшись, как если бы его кто уколол иголкой. — Россия последние три десятилетия живет в вялотекущей войне, каждое столетие имея одну крупномасштабную… а Помпилий, сразу же принёс мир и благоденствие на истерзанную римскую землю… Вот мужик, скажи!
    — Да-а… — согласился Котов.
    — А еще у римлян был бог Янус… — Егор растекся по ладони правой руки, которой подпирал голову. — Януса, знаешь? — хитро улыбнулся Егор.
    — Януса, — повторил Котов, — первый раз слышу!
    — Янус — это один из древнейших римских богов-индигетов, — бог порога, бог входа и выхода, дверей, покровитель всякого начала и первой ступени… Под влиянием греков Янус изображался двуликим — образ, естественно вытекающий из представления двери, как двустороннего предмета, — одно его лицо обращено в прошлое, другое — в будущее…
    — А-а… я видел такие куклы… у головы два лица, с одной стороны — веселое, с другой — грустное!
    — Правильно. — Кивнул Бис. — По поверью, Янус охраняет дом, отпугивает чужаков и демонов и приглашает приятных гостей. Январь посвящался Янусу, богу небесного свода, покровителю путешественников и моряков. Он сопутствовал и счастью и бедам. При обращении к богам имя Януса призывалось первым… Янус изображался с посох в руке, который обозначал, что он первый ввёл правильные дороги и рассчитал расстояние. Ключ, в другой руке был знаком того, что он ввёл устройство дверей и запоров, которым также отпирал небесные врата… Будучи богом времени, ведущим счёт дням, месяцам и годам, на его правой руке, на пальцах было начертано… вроде татуировки, число 300, латинскими цифрами, а на левой — 65, что означало число дней в году… Еще у римлян был Храм Аргилетум… Посторенный как раз в честь бога Януса. Он находился на римском Форуме и представлял собой две большие крытые бонзой арки, соединенные поперечными стенами и опиравшимися на колонны, и имел два входа, с двумя воротами, находившимися друг против друга. Арка двуликого Януса была сооружена, по преданию Нумою Помпилием и должна была служить, согласно завещанию царя, показательницей мира и войны. Внутри стояла статуя двуликого бога — лицо в прошлое и лицо в будущее… Когда принималось решение объявить войну какому-либо государству, царь или консул, отпирали ключом двойные двери храма и перед ликами Януса под арками проходили вооруженные воины, отправлявшиеся в поход, а также юноши, впервые взявшиеся за оружие. В продолжение всей войны ворота храма стояли открытыми. Когда же заключался мир, вооруженные войска вновь проходили перед статуей бога, возвращаясь из победоносного похода, и тяжелые двойные дубовые двери храма, украшенные золотом и слоновой костью, вновь запирались на ключ. Кстати, Нума Помпилий реформировал календарь, впоследствии получивший название — Юлианский… До него римляне делили год на десять месяцев, начиная счёт с марта, и заканчивая декабрём. Помпилий ввел еще два новых месяца — январь и февраль, названые в честь богов Януса и Феба… Введённый Нумой Помпилием год состоял из двенадцати месяцев, и начинался с января…
* * *
    — А-а! Федор — мусорщик! Любитель ковырять дерьмо!
    — Нет, не мусорщик. Помойщик! Ха!
    — Помойщик — это когда баки с мусором стоят. А у него там кучами все, навалено! — гомонила группа солдат, живо обсуждая сапера Федорова, по чьей стороне прямо на обочине улицы Хмельницкого, была навалена внушительных размеров свалка бытовых отходов. Федорову приходилось проверять эту свалку саперным щупом, переворачивая части отходов, заглядывать в коробки, рассматривая хлам.
    — Ты, там, так внимательно что — использованную туалетную бумагу осматриваешь, или как?! А то смотри, подотрутся пластичным взрывчатым веществом, оно и рванет! Мы тебя, хрена с два, потом отмоем! — облако задорного смеха закатилось за бетонный блокпост, откуда широко шагая, вывернули Егор и Стеклов.
    — Ты сам смотри не испугайся, а то не мыть, а обмывать придется! — крикнул Егор в солдатскую толпу, для всех; добавив: «Чехи» не подтираются, а водичкой моют. Понял!
    — Так точно, товарищ старший лейтенант! — пряча голову за спинами товарищей, звонко отозвался кто-то.
    — По местам! — скомандовал Егор, глядя на часы, и проговорил в радиостанцию: Я — «Водопад», 10–45… «Липа», прием!
    Радиостанция противно зашипела, и монотонно ответила:
    — Принял тебя…
    Развернувшись у заставы? 2, разведчики вернулись на перекресток улиц Хмельницкого и Маяковского, в «девятке». Повернули на рынок.

    Местный рынок, в прочем, рынком его трудно было назвать, располагался сразу за перекрёстком справа. Не рынок… Скорее, привычный для здешних мест придорожный базарчик. Но слово «рынок» почему-то очень прочно закрепилось за этим местом; и в умах, и на языке оставался таковым.
    По обеим сторонам дороги: деревянные лотки с продуктами, спиртным, вещами первой необходимости и военной формой; чуть ближе к проезжей части — десятилитровые бутыли с нефтепродуктами — жирная, маслянистая жидкость, от жёлтого до тёмно-грязного цвета, с Гузтым осадком на дне.
    Женщины у прилавков; мужчины — парами, поодаль, — стоят, многие глубоко сидят на корточках, будто оправляются в деревенском нужнике — бездельничают… Странная отличительная особенность?!
    Стремительно проезжая рынок, Егор прильнул к люку, наклоняясь к водителю:
    — Дальше, пятьдесят! — означало расстояние в метрах. — Напротив мойки — стоп колеса!
    — Так точно, стоп!.. — поняв сказанное, ответил водитель.
    Бронемашина проехала еще пятьдесят метров, дальше обычной точки высадки, чтобы не останавливаться в одной и той же точке (Егор повсеместно использовал такой тактический прием, во избежание подрыва бронемашины с личным составом в момент десантирования, останавливаясь в одном месте). Но…
    Взрыв, который застиг колонну разведчиков, зафиксировал стрелку спидометра машины на скорости шестьдесят километров в час. Машина со скрипом ушла вправо…

    Из-за архитектурных особенностей данной улицы и местного рынка, интервал между «коробочками» составлял около двадцати метров, в нарушение положенных — пятидесяти. Личный состав групп находился «под броней». Это решение Егора, было связанное с тем, что в последнее время участились случаи подрыва личного состава находящегося поверх бронемашины. Поэтому упрятав солдат в десант, Егор надеялся, что противник, вряд ли будет взрывать бронетранспортер, на котором сверху находится всего один человек, пусть даже и командир группы. К тому же, вероятность поражения личного состава внутри машины, в особенности в момент движения, была значительно ниже и зависила от мощности самодельного взрывного устройства.

    …Рыжевато-красная вспышка огня, подтолкнув бронетранспортер Егора, окатила его звонкой добротной дробью взрывной волны. Егор, ни секунды не раздумывая, скомандовал:
    — К обочине! Стоп! — для водителя. — К машине, к бою! — для личного состава.
    Машина резко затормозила, отчего Егора, уцепившегося руками за крышку люка, выбросило вперед, на нос бронемашины. В эту самую минуту, Егор увидел, второй бронетранспортер. Он выскочил из раскатистых клубов серого дыма и пыли, под падающий с неба земляной град, и с креном вправо, на огромной скорости врезался в головной…
    Егора кинуло вперед, как тряпичную куклу и ударило о башенный крупнокалиберный пулемет…
    Темнота наступила мгновенно.
    …В момент фугасного взрыва водитель второго экипажа, испугавшись, вдавил педаль газа в пол, в надежде проскочить задымленный взрывом участок в слепую, на большой скорости.
    …С трудом открывая слипающиеся глаза, Егор увидел серо-голубое небо, преломляющееся и переливающееся радужными разводами желто-оранжевых цветов. С секунду, в голове кружилась тошнота, но она тут же исчезла. Видел только левый глаз; вязаная шапочка сбилась набок, отчего правый смотрел в темноту. Небо было облачным и необыкновенно ярким, в глазу резало. Егор лежал неподвижно; шевелиться было лень. Он с трудом поднял перед собой растопыренную ладонь, с удивлением рассматривая ее, слово обнаружил и видел ее впервые. Шевеление рукой отражалось в позвоночнике. Крупные дряблые облака, то стояли неподвижно, то вдруг начинали странно быстро плыть, снова вызывая тошноту. Егор с силой зажмурился, прогоняя головокружение. Белолобые светлячки весело поплыли в темноте закрытых глаз. Егор не шевелился.
    Длинная автоматическая очередь, раздавшаяся где-то совсем рядом, уронила Егора с облаков на землю. Крутить головой было хрустко.
    «Бог мой!.. — напрягся Егор, — я не могу подняться! — мелькнуло в его голове, пока он продолжал барахтаться на локтях. Только тогда, когда Егор стал шевелиться, он почувствовал, что голова его в воде! Что это! Егор лежал головой в стоячей луже — холодной и противной. Захотелось спешно подняться. Перевалившись набок, Егор мучительно повалился на колени. Тело было тяжелым и непослушным; Егор с трудом поднялся, шарахнулся в сторону, жадно шаря мутноватыми глазами по плавающей под ногами земле. Перед глазами плавали искаженные силуэты солдат, местных мужиков, женщин с детьми, свистящие тормозами машины, и земля… земля… земля. — Где… эта… моя… радиостанция! — первое, о чем подумал Егор, после того как поднялся, глядя в пустые руки. Он очень отчетливо слышал свой голос, как если бы его спросил другой стоящий рядом человек:
    «Где радиостанция?»
    Пьяно бредя, Егор продолжал искать рацию, как ищут по квартире потерянный пульт телевизора, желая выключить его. Ну, где же она есть, думал он снова, недоумевая, и глядя в пустую левую руку, в которой как ему случайно вспомнилось, он держал ее недавно. Где она есть?
    Поиски давались с трудом, подойдя вплотную к стреляющему солдату, Егор удивленно посмотрел на него, переведя взгляд туда, куда тот предположительно стрелял. Отошел прочь. Два бронетранспортера стояли вплотную: первый — дымил белым едким паром; второй…
    Вот тут-то Егор заметил испугано глядящие на него глаза, он зло заулыбался, харкая и сплевывая вперед, пошел к БТРу. Добравшись до носовой кормы «бэтээра» Егору попытался ухватиться за нее, но покачнулся, резко и рывкообразно, будто кто толкнул его, и упал.
    Никто не видел Егора. Все были заняты стрельбой. Одиноко лежащий перед бронемашиной человек интересовал только водителя, но тот боялся его, и еще больше боялся вылезти наружу:
    — Товарищ… товарищ старший лейтенант! — неуверенно прокричал водитель, не вылезая, но, все же, желая увидеть вдруг исчезнувшего офицера.
    Бис поднялся, не догадавшись, что только что потерял сознание, но, так и не утратив желания добраться до водителя. Обойдя «броню» сбоку, сунул в «стремя», непослушную ногу, забрался наверх:
    — Я… убью тебя… суку! — прохрипел Егор.
    — Товарищ старший лейтенант… не надо! — моляще произнес солдат, глядя на Егора окровавленным лицом. Перебитая переносица кровоточила. Было видно глубокую рану, словно от удара горской сабли. Нижняя часть лица — рот, губы, подбородок, были залиты кровью, истекаемой из раны. В момент столкновения солдат разбил лицо о кромку люка, потому что, как и многие водители управлял бронемашиной, наблюдают за движением поверх люка и смотрового бронеокна.
    Егор сделал попытку добраться до солдатской физиономии; водитель спрятался внутри БТРа, глубже располагаемого водительского сидения. Егор перекинулся через край посадочного окна и… потерял сознание.

    К счастью, все кончилось благополучно. Пострадавший бронетранспортер, имевший, помимо видимых внешних повреждений, сорванный с трех из четырех фиксирующих креплений двигатель, был эвакуирован на базу, на жесткой сцепке. Пришедшего в сознание Егора доставили в штаб бригады, к начальнику штаба. С трудом балансирующего на «пьяных» ногах Егора, допрашивал с пристрастием начальник штаба.
    — Что и как произошло, Бис? — спросил Крышевский, усевшись за столом, напротив Егор.
    — Подрыв фугаса, товарищ подполковник, — Егору было плохо, но присесть за стол ему никто не предложил. Перед глазами все расплывалось, в тяжолой голове звучало одно единственное требование: «Дайте, присесть, суки!»
    — А по какой причине… — слова Крышевского растворились, голос смолк, — второго БТРа? — прорвались в сознание грубые слова начальника штаба.
    «Дайте, присесть, суки!» — Егор напрягся, выпучил и без того широко раскрытые глаза, рукой держась за полированную поверхность стола.
    — Что молчишь? — услышал Егор в очередной раз Крышевского: «Дай, сесть»… — ответил Егор.
    Он плюхнулся за парту, глаза закрылись.

    …В белом раю пахло спиртом.
    Егор, в который раз очнувшись, с удивлением обнаружил подле себя нежно пьяного Шумейкина и медсестру Наталью… Егор не мог сразу вспомнить ее отчества. Было тихо и спокойно. Расслабленно прикрыв глаза, Егор, успокоился: пахло больницей.

    Ближе к ужину в палатку пришел начальник штаба, подполковник Крышевский. Как Егор сразу же догадался, не просто так. Егор не поднялся, лежал в кровати. Склонившийся над ним и коснувшийся края постели Крышевский хотел было присесть, но смутился, выпрямился и остался стоять в ногах раненого.
    — Как самочувствие? — справился он.
    — Нормально, товарищ… полковник, — пробовал бодриться Егор, — жить буду… Врачи обещали…
    — В госпиталь поедешь?
    — Нет… — с разгоревшимся лицом нетвердо сказал Егор, — отлежусь здесь… Здесь, и стены лечат… — Егор махнул в сторону стенки за головой, что подпертый деревянным каркасом с фанерой, сбитый самим же Егором, был подобием вешалки.
    Помимо одежды, на центральном брусе были прибиты три уличных указателя с названиями улиц и стреляными пробоинами: улица Имама Мансурова, улица Богдана Хмельницкого, улица Маяковского. Под растяжками копроновых нитей на табличках, были вставлены три фотографии — жены и сына; и еще две, где крохотный сын был один.
    Егор заметил, что начальник штаба с интересом рассматривает их, и сделался гордым. Доброе и вместе с тем глуповато-насмешливое выражение светилось на опухшем лице Егора.
    — Когда встанешь на ноги? — сурово спросил Крышевский, вдруг перебив полные светлости мысли, и не дав Егору опомниться, отрезал. — Мы не можем отправить старшим группы — сержанта… И заменить тебя некем… Вас — двое: ты и Кубриков, но у него свой маршрут… Потерпишь?
    — Да… наверное… — неуверенно произнес Егор.
    После этих слов, Крышевский снова заговорил. И Егор понял, что речь зашла о сложной оперативной обстановке. Егор, моргая, смотрел на начальника штаба, иногда забывая слушать:
    «Как будто я сегодня утром вернулся не из города? А-а!.. — думал Егор, уже догадываясь наперед. — Сейчас… будет уговаривать возглавить разведку завтра. Будет говорить, что доверить столь опасное дело другому, не специалисту, черева-то еще большими человеческими потерями…»
    Крышевский говорил много; все его слова превращались в желтые листья и падали на воду, и захваченные течением реки, медленно уплывали вдаль, скрываясь за ее изгибом и пропадая в одном глухом водовороте, а там, бурля и клокоча и сливаясь во что-то, гулко растворялись в горизонте. В этот момент, Егор думал своё. Слова Крышевского, были слышны ему, но казалось, где-то вдалеке, изредка ложась на его мысли. В каких-то местах они совпадали, будучи одинакового содержания и снова расходились. Иногда, Егору казалось, что Крышевский говорил о нем и в то же время не о нем, одновременно: другому… не специалисту… «потере»…
    Егор, цеплясь за эти одиночные, четко выделенные в монологе подполковника слова, мысленно выдавал на них опровержения:
    «Потеря… — я?! Я тоже ведь не специалист… Я даже не сапёр… я… Я — самоучка! Всюду слышу: один сапёр на один фугас… — и это взаимозачетом, — отличный показатель… Но, нет! Я не хочу, так!»
    Но тут же Егор слышал:
    — …опытный! Ты знаешь, как разминировать… У тебя уже не одно успешное разминирование! Ты нужен здесь…
    Слова Крышевского не казались неприкрытой лестью. Они казались правдой. Ну, кто, когда-нибудь видел человека, способного отказаться от действия, мотивированного высокими словами и похвалой, не подкрепив высокое звание поступком? Егор купился. Просил ведь начальник штаба. Егор почувствовал себя значимым; что, посути, означало для Егора — всемогущим!
    Егор засыпал. Он снова и снова слышал повторяющиеся слова Крышевского, тот словно старый патифон, скрипнув, начинал говорить все заново; с действительной ясностью Егор слышал разрывы фугасов и крики, чувство ужаса и сжимающую все его внутренности автоматную трескотню; вздрагивал всем телом, под влиянием колыхающихся в сознании событий, возился; неожиданно слышал чужую противное речь, приоткрывая глаза, видел расплывающиеся солдатские тени и образы… лица многочисленных камикадзе «божественного микадо», снующих в свете неярких ламп по палатке; страшась их, зажмурился, натянув одеяло на глаза; слышал их голоса, звуки, но не мог разобрать произносимого, и снова валился в черную пустоту…
* * *
    Утро ворвалось в сознание Егора — командой дежурного по роте, выстрелив болью во всем теле. Болела шея. Голова едва держалась на плечах и валилась на бок. Тело ныло и создавало ощущение неподъемности. Болезненные ощущения были образно соизмеримы с последствиями падения с восьмого этажа, но удару оземь предшествовали множественные удары тела о бельевые конструкции для сушки белья, и только затем, финальное: «Бац!»
    Егору зафиксировали голову, наложив бандаж на шею.
    Инженерная разведка началась.
    — Господи, — прочитал Егор, глядя в небо, — это повторяется второй день! Как я им дорог, боже мой! Наверное, стоят в воротах, провожают… машут мне платочком, смахивая скупые мужицкие слезки… — с этими словами Егор оглянулся всем телом.
    В воротах «базы» никого не было. Растянутая колонна разведки выносила в них свой «хвост», поворачивая на дорогу.
    Утро смердело туманом. Колонна двигалась неторопливо и степенно. Егор шагал осторожно, как по минному полю, и совсем не потому, что боялся очередного подрыва, простой обычный шаг выдавал болезненное ощущение телу, при котором головной мозг словно ударялся о стенки черепа. Бронежилет тянул к земле.
    Рядом с сочувствующим видом шел Стеклов Володя, закинув автомат на плечо, как «сказочный» топор, и был похож на дровосека из сказки «Волшебник Изумрудного города». Железный. Негнущийся. С глубоко натянутой на глаза вязаной шапочкой.
    «Краповик» Ваня Бондаренко, подошел хулиганистой петушиной походкой шпаны со Сретенки, сплюнул на ладони, растер, и со словами:
    — Ну, чё, пацанчики! — достал бутылку с разведенным спиртом. — По псят?!
    — Куда ее? Пять часов утра… — Егор сначала окразывался, а потом сдался, решив себя не беречь, — Ладно. Имею право…
    — А чё закусить ничего не взял?! — возмутился дровосек.
    — Закуска градус крадет! — огрызнулся Иван. — Вчера надо было поесть хорошо!
    Часам к восьми пошел дождь, двигаясь в боевом порядке по улице Маяковского, разведчики приблизились к заводу «Красный молот». К тому времени болезненно-воспаленный мозг, притушенный с раннего утра «соточкой» спирта, еще на выходе с пункта временной дислокации, стал ватным.
    Егор выпил без удовольствия, даже с отвращением, но с надеждой на хоть какое-нибудь изменение, и убежденный, что хуже, чем есть, уже быть просто не может.
    Хуже и, правда, не стало, алкогольный дурман, нейтрализовав головную боль, «нормализовал» давление. Егор, с видом, что нисколько не обеспокоен вчерашним подрывом, прошел мимо места вчерашнего боя спокойно, никак и ни на что, не обращая внимания. Ему было все равно, он болел.
    — Да, не мучай себя! — глядя на Егора, сочувствовал Стеклов. — Залезь в бронетранспортер, и поспи! Мы без тебя, что не справимся, что ли?
    — Нет, нет! — с болью отвечал Егор, не спуская взгляда со Стеклова, как будто отыскивал на его лице искренность и сострадание. — Я справлюсь…
    Дорога сужалась. В действительности, это только казалось, так как с левой стороны на проезжую часть «давил» двух метровый забор из красного кирпича — длинный, порядка семидесяти метров. А с правой стороны был не большой парк, едва просматриваемый; из одичавших от человеческого невнимания деревьев и непреодолимых кустов. Кроны деревьев валились на дорогу. Всё было как обычно, и это место, передавленное с двух сторон препятствиями, походило на песочные часы. Машины, просачивались в месте соединения сообщающихся «сосудов», как песчинки, по одной, делали это в разных направлениях попеременно. Но иногда, какой-нибудь вежливый водитель, отворяя дверь кабины, высовывался и манящим жестом приглашал другого ехать первым, вежливо уступая ему дорогу, морщился от дождя и в тоже время, добродушно радуясь, внезапному порыву джентльменства…
    Как оказалось, еще одной искусственной причиной сниженной автомобильной проходимости этого узкого участка был припаркованный со стороны парка старый блекло-зеленый, с голубоватым оттенком мотоцикл с коляской. Егор предположил, что голубизну мотоциклу придавал моросящий мелкой пылью январский дождь, освежающий его поблекший цвет.
    Дожди в январе, здесь — дело обычное. Егор прятался от дождя, кутаясь в капюшон своего новенького непромокаемого костюма. Мелкая водяная пыль, замешенная с жидкой грязью, летела в лицо, поднимаемая с проезжей части попутными и встречными машинами, «камазами» в особенности. В капюшоне Егору было комфортно. Бондаренко же шел, сутулясь, и хотя по нему нельзя было сказать, что ему неловко и мокро, он шел неспокойно, чувствуя стекающую по лицу и подбородку воду, которая скатывалась ему за ворот. Впереди шли саперы в бронежилетах и касках, с насквозь промокшими рукавами бушлатов.
    Очередной «камаз», окатил Егора раскислой грязью. Она густо плюхнулась на грудь, выпачкав костюм и висевший на груди автомат, и тут же поплыла книзу, подхваченная скатывающимися ручейками дождевой воды.
    — Пробки на дорогах… здесь, как в столице… повсеместно, — бубнил Егор под нос, кутаясь от слякоти. — Да, еще… мы! — добавил он следом.
    По мнению Егора, одной из «пробок», являлись — они, — инженерные разведчики. В целях собственной безопасности, и возможного предотвращения нападений на разведывательные дозоры, саперы блокировали дорожное движение тем, что двигались по центру проезжей части, не пропуская копившийся позади гражданский транспорт. А встречный, завидя военных, прижимался к обочине, карячась и опасливо наползая друг на друга. Саперы походили на пассажирский поезд — длинный и «нескорый».
    Всё было как всегда. Шли тихо, каждый был своим занят делом, поравнявшись с парком, Егор круто свернул направо, на заросший в кустах, в десяти метрах, парковый тротуар.
    В этот момент, неожиданно, с тыла, выскочила на обгон неопознаная БРДМка с солдатами, прилипшими к броне, как синюшные улитки, обогнув по обочине колонну саперов, она пьяно вырулила на асфальт. Обойдя боевой порядок саперов, разведдозорная машина уткнулась в очередь из машин, и поравнялась со злополучным мотоциклом. Раздался взрыв.
    Серо-грязное пространство, лишенное каких-либо летних радужных красок наполнило гулкое красно-оранжевое зарево огня, раскатистое и торжественное. Егор пригнулся… В неожиданной трех секундной тишине отчетливо слышались звонко падающие металлические части чего-то, камни, короткие слова грубоватых просторечий, затворный лязг и женско-подобный визг стартующих с места машин.
    Дальше Егор ничего уже не слышал, больной мозг работал автономно и только посылал команды, послушно исполняемые вдруг «излечившимся» напружиненным телом, резким и стремительным. Скорострельные автоматические трели слились в единый трескающийся звук, жарящегося попкорна, изредка затихающий и нарастающий вновь. Шаря глазами по черным окнам домов, видимых сквозь парковые заросли, на его окраине, Егор пытался увидеть «цели». Сменив несколько позиций, укрылся за толстым деревом, прислушиваясь к радиостанциям.
    Радиоэфир был пуст.
    Противника Егор не видел, а потому, стрелять не видел необходимости.
    Обе радиостанции молчали.
    Пострадавшие «соседи» с разведывательной дозорной машины, несколько саперов и разведчиков прикрытия вели бой.
    Прижухший Егор, находящийся от него в паре шагов Стеклов и Ваня Бондаренко попеременно высовывали мордочки, поверх кустов, словно полевые суслики, думая куда бежать. Примерно выявив стреляющих и направление изливаемого ими огня, все трое рванули обратно на дорогу — оказать пострадавшим помощь. Спешили туда, где убивали людей.
    Бондаренко, спутав направление общего броска, почему-то сначала рванул в сторону противоположную, неуклюже развернувшись на месте, покорно прибился к своих. Чувствовалась передозировка «горячительным» напитком. Напился, подумал Егор.
    Ванька, был спецназовцем, заслуженным обладателем крапового берета, и служил в разведывательной роты. Бондаренко частенько обеспечивал Егору прикрытие силами своей разведгруппы. Действовали они автономно, но лично Иван, никогда не брезговал прогуляться и с саперами. Парень он был хороший, родом, вроде бы с Камчатки, добродушный, как все северяне. Небольшого роста, кареглазый, с приятным, улыбчивым лицом добродушного сказочного гнома. Свой краповый берет, он носил на затылке, а зимнюю шапочку как можно глубже натягивал на глаза. Прятался. Был не многословен, и потому казался не глупым. Постоянно экспериментировал над артериальным давлением, то понижая его, то повышая; и кофе, пожалуй, был самый легкий к тому путь.
    …Егор, позабыл от страха, беспокоившие его прежде боли, не помня себя, бежал к дороге так быстро как бегут люди, чтобы укрыться от смерти в своем единственном убежище. Но перед самой дорогой остановился и присел на корточки. В то время как Егор пытался оценить сменившуюся перед ним обстановку, заметил на дороге подорвавшихся людей…
    Это были омоновцы. Воюющие, и те, что помогали (как показалось Егору) раненым, барахтались на асфальте, передвигаясь почему-то гуськом, стреляли по случайному настроению, прижимали автоматы к груди как нечто дорогое и любимое, метались стволами оружия в разные стороны. Было видно, что они растеряны. Мелко семеня полусогнутыми ногами, некоторые неуклюже падали на бок, как подкошенные или подстреленные, и не стараясь изменить положение скрюченного тела, стремились отползти в сторону. Другие, неподвижно лежащие, будто что-то выжидали; Егор заметил одного омоновца сразу: он лежал на животе, игриво подогнув ногу за ногу и заложив обе руки под голову, будто прятал лицо от других и от взрывов и выстрелов, как страус, что прячет голову в момент опасности. Заметил еще одного, — пузатого, лежащего с красным лицом чуть дальше первого, с подвернутой под спину левой рукой, будто чесавшегося под лопаткой с развалившимися по сторонам ногами. И только красное, окровавленное лицо выдавало его истинное состояние — он был убит. Егор перевел взгляд себе под ноги, на что-то невесомое и знакомое, что привлекло его внимание, это был оторванный рукав камуфлированной омоновской куртки… из которого торчала тянущаяся наружу рука. Несколько секунд Егор смотрел на руку, а подняв взгляд, встретился глазами с одним из милиционеров. Его лицо было в недоумении от того, что произошло и что нужно делать. В его голове творилось что-то непонятное, он толи подмигивал Егору обеими глазами, толи попросту контуженный взрывом запутался в происходящем, растеряно улыбался.
    Егор увидел его и протянул ему руку. Егор совершенно не думал сейчас о взорвавшемся мотоцикле, о том, что в них стреляют, нужно было делать хоть что-то… Мысль в голове была одна: спасти хотя бы одного человека. Омоновец небрежно схватился за пальцы Егора, сжав их в смертельной хватке, как в тисках, и повалился на бок. Егор потянул его в сторону и сейчас же, заметил других… Это были люди, чьи глаза горели безумием и страхом, находясь в своем маленьком, ограниченном «аппендиксом» взрыва мирке, боролись и сопротивлялись, кто с врагом, а кто — со смертью. Кто, тихо и беззвучно умирал…

    «Кому предназначался фугас?» — этот вопрос отчаянно задавался в голове Егора, и там же находил ответ; и как оказалось не единственный. Варианты «мельтешащих» ответов, мелькали, перелистываясь, как денежные купюры при пересчете счетной машинкой. Егор вспомнил, как поднимал за плечи омоновца, что лежал, уткнувшись в ладони. Тот, протянул свои полные вишневой крови ладони к ногам Егора. Егор тащил его за плечи, ничего не видя вокруг, и только его волочащиеся по земле ладони, протягивали, предлагая то, без чего не билось его сердце, как протягивают горстью собранную с дерева вишню.
    Такой фугас, в своем роде был первый. До этого, не было взрывающихся мотоциклов, машин или другой техники, и потому вопрос назначения именно этого взрыва ввергал Егора в состояние безнадежности. У Егора не было уверенности, что он смог бы предугадать его нахождение, и сможет ли обнаружить его в следующий раз, когда не окажется спешащих омоновцев. И уж тем более сомневался Егор в способности своевременно обезвредить подобную ловушку. Ведь в городе столько машин?!

    Проведя разведку маршрута, Егор, Стеклов и Бондаренко, по старинной и уже устоявшейся традиции, пили на «Груше» пиво.
    — Слушай, Егор, во жопа-то началась, а?!
    Егор промолчал, отпил из бутылки пива, закусил отщипнутым кусок рыбы.
    — Чё молчишь? Язык проглотил? — снова спросил Стеклов.
    — Чего ты хочешь? — посмотрел Егор на Володьку.
    — Жопа?! — многозначительно произнес Стеклов.
    — Ну, и… жопа, и что? — непонимая спросил Егор.
    — Ты что не понимаешь, скоро я перестану с тобой ходить. Вон, боец ходит с собакой, и пусть ходит, а я нет… не хочу…
    — Трус! — коротко сказал Егор, и отпил пива, поставив бутылку на землю.
    — Сам ты трус! — обиделся Стеклов.
    — Можешь вообще не ходить… и собаку свою забери, она все равно — «мертвая», кроме как обоссывать деревья и камни, нихрена ничего не может. Так что забирай, и выгуливай в другом месте! Понял!
    — Ну, хорош, ребята! — встрял Бондаренко. — Что вы ругаетесь?
    — Да пошел он!
    — Да пошел ты сам! — сказал Стеклов.
    Дальше сидели молча. Допив пиво, Егор свиснул. И жестом приказал: «По местам!»
    Стеклов сунул в рот сигарету, и предложил Егору. Егор внимательно посмотрел на Вовку. Ванька молчал. Бери, жестом предложил сигарету Стеклов. Егор сомневался.
    — Да бери! — сказал Стеклов, сквозь сигарету, — Нинакого я тебя не променяю, ускоглазая морда!
    — Собака ты, Вова! — сказал Егор, прикуривая сигарету. — Вечно подосрешь, когда на душе и так хреновей некуда!
    Все трое рассмеялись.
    Собираясь обратно, Бис и Бондаренко спрятали солдат в бронемашины от не прекращающейся мороси и других возможных случайностей, а сами преисполненные бесстрашия забрались сверху, на свои командирские места: Егор — справа, Володя — со стороны водителя, а Ванька — на втором БТРе разведки. Машины плавно тронулись.
    Егор сидел на качающейся от движения бронемашине, поставив автомат перед собой, вертикально на приклад, рука на затворе. Прятался за него, как за стенкой, с крохотной колеблющейся верой, что он, автомат, спасет голову от осколков вдруг разорвавшейся мины.
    Подъезжая к месту недавнего подрыва и боя ОМОНовцев, разведчики спешились и обратно пошли пешком, — степенно и осторожно, в боевом порядке, слева и справа. Егор, захваченный тяжелыми, душными мыслями и переживаниями, и желанием выразить протест, бесстрашно шагал перед головным БТРом, по центру дороги. В пяти метрах позади — Стеклов и Бондаренко. Егор шел по асфальту, посреди которого, к липкой грязной жиже, от брошенной взрывом с обочины земли, подмешалась кровь. Она свернулась и сгустками плавала в дождевой воде, прилипая к подошве его ботинок…
* * *
    Утром, 6 января, Егор выглядел гораздо лучше, чем прежде. Свернув с маршрута, заехал на телефонный пункт, что находился на территории Ленинской комендатуры, дозвонился до жены, от чего настроение его было предельно хорошим. Егор ликовал. В Заводском районе, куда двигалась разведка, с раннего утра, слышались выстрелы. По рации начальник штаба Крышевский предупредил, что в том районе была обстрелена машина с комендатурскими, погибли люди, были раненные… Но изменить восторженного настроения Егора ничто не могло, казалось, не мог даже всемогущий Бог.
    — Чё такой радостный? Случилось чего?
    — Ага…
    — И чего?
    — Да так…
    — Что — «так»?
    — Да ты не поймешь? — Егору хотелось побыть со своей радостью наедине.
    — Да, как не пойму, что я — тупой какой? — разозлился Стеклов.
    — Да, нет… нормальный ты! Просто, не поймешь… — святясь счастливой улыбкой, сказал Егор. — Это личное!
    — А-а… — кивнул Вовка. — Ладно…
    Егор шел, улыбаясь.
    Стеклов с любопытством смотрел на Биса.
    — И что, настолько личное, что ты сказать не можешь? Говори!
    — Не скажу.
    — Говори!.. Иначе, хуже будет! — пригрозил Стеклов.
    — Нет. Не скажу.
    — С женой говорил?
    — С женой.
    — Ну, и…?
    — Отвали!
    — Ну, что жена сказала: служи дурачок — получишь значек?!
    — Нет.
    — Нет? Может… вторым забеременела, пока ты здесь?
    — Отстань!
    — Может, — пытался фантазировать Стеклов, — может… другой появился: добрый, богатый, любовник отличный, дарит ей шубы, квартиру, машину, знает английский… характер уживчивый, а? Не то, что ты: истинный патриот, преданный Родине. Характер — нордический, вредный. С друзьями — необщителен; беспощаден к врагам рейха… — Егор сразу понял, что Стеклов декламирует на манер Штирлица, из «Семнадцати мгновений весны». — Отличный семьянин, но дома не бывает; связей, порочивших его, не имеет… На службе зарекомендовал себя незаменимым мастером своего дела… о чем рейхсфюрер бригады Крышевский подтверждает!
    Сработал тоновый сигнал радиостанции:
    — Ммм… «Водопад», «Вулкану», прием, — послышался грубый голос Крышевского.
    Стеклов обомлел. Егор, давясь смехом, ответил:
    — На приеме, «Водопад» для «Вулкана»…
    — Ммм… 10–07?
    — 10–09, - ответил Егор.
    — 10-… Ммм… — Ты где?
    — Подхожу к «Вишне»…
    — Принял-л…
    — Фу! Я уж было подумал, услышал! — сказал Стеклов.
    — Дурак ты, Володя! Вообще, я с сыном первый раз говорил… Он раньше не подходил, а сегодня… Я же вообще все прозевал: как пошел, как первое слово сказал… растет без меня…
    — Чё сын-то сказал? — сочувственно спросил Стеклов.
    — Что соскучился и очень ждет!
    — А сколько твоему?
    — Два с половиной…
    — Понятно, мой постарше… Еще полтора года и твой тебя подальше пошлет…
    — Говори-говори… Твой уже небось послал?
    — Ага, послал… Привези, говорит, мне машинку с пультом управления. А я ему говорю: да где ж, сынок, тут ее взять? А он: Сереже из садика, папа из командировки привез… такую машину! А ты не можешь!? А у Сережи отец в командировки, в Москву мотается. А он мне: ну тогда совсем не приезжай!.. Понял?
    — Ну, пульт я тебе подберу… от какого-нибудь фугаса, у меня уже два есть, — с серьезным выражением лица сказал Егор, — ну а машинку сам найдешь!
    — Дурак ты, Бис!
    — Шучу я, — Егор обнял Стеклова за плечо, — вот вернемся, и все-все наладиться. Он сейчас еще маленький, не понимает, чем ты занимаешься. А когда подрастет — поймет… Всякое бывает, с возрастом пройдет. Все наладиться… должно наладиться…
    Пешком дошли до «Вишни» (позывной комендатуры Заводского района). Егор остановил саперов и дождался БТРа. Залезши на бронетранспортер, Егор жестом подал сигнал — «сбор у машин». Погрузились. И две «коробочки», что на языке военных, есть — бронетранспортер, с ревом рванули вперед.
    БТРы разведчиков остановились через два киллометра, рядом с водозабором, на небольшой торговой точке. Здесь был водозабор, где военные производили забор питьевой воды, тут же находилась застава прапорщика Щукина. Место имело кодовое название — «Груша», и являлось окончанием маршрута.
    Местные жители не случайно расположили здесь свои лотки. Торговая точка, располагалась с правой стороны проезжей части, прямо на пешеходном тротуаре. Стеклова восхищало это место и та ведущая сюда часть улицы вдоль строений, предназначаемая для пешеходов, отделяемая от средней проезжей части асфальтом. Тротуар, что начинался с памятником пажарникам, погибшим в годы Великой Отечественной войны (в виде гнущего какую-то железяку мужика) был цел и невредим. Что по-протяженности, составляло почти полтора километра. Стеклов поражался всякий раз, потому что всегда ходил именно по нему и потому, что вся улица, фасады домов, были изъедены войной и изрядно покрыты оспинами пулевых уколов, и разрывами минометных мин; а тротуар был нетронут. В тоже время, по левой стороне от дороги, совершенно по всей ее протяженности располагался давно брошенный нефункционирующий, нефтеперерабатывающий завод. Искореженные хитросплетения труб, говорили о том, что в свое время, федеральные войска со своим генштабом, самолетами, пехотою и танками на своих рабочих картах назначили его важной, стратегической целью подлежащей уничтожению и, судя по виду, было с успехом исполненно.
    Егор сидел под козырьком пустого лотка. Сидел внимательно и неподвижно, с бутылкой пива. Время позволяло это так называемое — просиживание, в связи с тем, что саперы намеренно проехали часть маршрута, вместо положенного пешего осмотра дороги и прилегающих обочин. Такой «осмотр» маршрута, Егор называл — «проверка на живца». Егор впал в задумчивость. А что мы теряем, думал он, если фугас уже установлен, наблюдатели на местах, цель подрыва — саперы, то, какая к черту разница, подойдут саперы к нему пешими или проедут через него на бронетранспортере? Правильно. Почти никакой. Правда, индивидуальная судьба каждого, при таком сценарии, в одночасье становится судьбой коллективной. Но во власти мнимой неуязвимости и проявляющегося бесстрашия, таким было желание многих. Ежедневные многокилометровые походы по улицам серого пыльного Грозного, с валяющимися под ногами на каждом углу смертоносными «сюрпризами», в виде мин и фугасов; гнусными засадами; приевшимися, но все такими же подлыми взглядами местных бородачей, поджидающих, подсматривающихе и разгадывающих боевые порядки саперов, все это изрядно действовало всем на нервы, и всех утомило. Разведчики, все чаще и чаще делали эти проезды маршрута, чтобы была возможность немного дольше времени провести на рынке: испробовать пива с вяленой рыбой, сдать солярки, купить продуктов.
    Высыпавшиеся из брони солдатики, отработанно занимали круговую оборону выдерживая визуальную связь, а назначенная ими же пара солдат, закупала лимонад с овсяным печеньем, орехи, майонез и кетчуп. Ребята с других подразделений бригады, сидящие безвылазно на базе, частенько делали заказы спиртного, мясца, зелени, так что саперы, часто выполняли гуманитарные просьбы: свобода передвижения, была завидной долей, нежели неволя, и использовалась, как взаимовыгодная товарно-денежная операция. Так было и в это раз.
    По-прошествии получаса проведенных на рынке, дабы не смущать местных боевиков — «мирных» в дневное время, саперы засобирались. Егор вышел с докладом по радиостанции на оперативного дежурного базы.
    — «Крепость», я — «Водопад», прием.
    — Кхш-ш… — прошипела рация, — на приеме.
    — 10–48, «Груша», работаю на «Крепость», как принял?
    — Принял.
    — Ммм… «Водопад», прием, «Вулкану», — появился в эфире Крышевский.
    — На приеме…
    — Дождись… дождись «ленточку» с «Хрустального», она идет через «Грушу», и вместе, вместе… как принял?
    — Принял, ждать «ленточку».
    — Конец связи… — сказал Крышевский.
    Стеклов сидел уже на БТРе.
    — Слазь…
    — Чё, случилось? — спросил Стеклов.
    — Колонна идет с Ханкалы, приказанно встретить.
    — А как она идет, через Петропавловскую?
    — Нет. Объездной дорогой через Заводской район…
    — Странно, никогда ведь так не ездили? А кто там старший, знаешь? — спросил Стеклов.
    — Знаю, Груздь.
    — А-а… твой «друг»?!
    — Ага, мой «друг», — согласился Егор. — Будем ждать. Малюков, ко мне!
    — Я, — глухо отозвался сержант из-под брони. — Есть!
    — Что случилось? — подошел Крутий, заподозрив неладное.
    — Остаемся, Юрок, — сказал Егор, — ждем колонну с Ханкалы. Так что ты давай своих расставь как надо, чтобы нас не поджарили здесь, когда она подойдет.
    — Ладно, — согласился Юра.
    — Я, товарищ старший лейтенант…
    — Малюков, давай всех — «к бою», расставляй, понял?
    — Так точно, товарищ старший лейтенант. А мы, что, еще здесь… задержимся?
    — Да, коллонну ждем…
    — Товарищ старший лейтенант, а, разрешите, еще соляры немного сдать… на лимонад не хватает?
    — Ты давай, расставь, а по соляре с водилой решай… но только так, чтобы вернуться хватило, понял!
    — Так точно! — крикнул убегающий Малюков. — «Руль», «руль», ко мне! — закричал он водителю.
    Егор со Стекловым и Крутием сели под навес.
    — Ну, что, еще по пивку? — спросил Юрка.
    — Не, нельзя, — сказал Егор, щас этот урод приедет… Сдаст потом комбригу!
    — Да, лучше не надо. — Стеклов махнул рукой. — Взяли с собой, лучше вернемся и выпьем…
    — Ладно, уговорили. — Согласился Крутий. — А кто — старший?
    — Майор Груздь… — сказал Владимир.
    Будучи человеком исключительной жадности, Груздь был мужиком гниловатый, как большинство «тыловиков». Тыловая крыса, в чистом виде, — говорили о нем в бригаде. Война, и грязь, и кровь, совсем не мешали ему быть всегда нарядно одетым, лощеным, гладковыбритым, душистым каким-нибудь ароматным лосьоном, и свежо выспавшимся. С неизменно спрятанными руками в карманах короткой камуфлированной куртки, Груздь как гусь расхаживал по бригаде, от склада, к столовой, от столовой до штаба.
    Однажды услышав поговорку: «кому война, а кому мать родна», Егор безошибочно прилепил ее Груздю. Если бы в Чечне продавали рыжую глину, он бы и ее продавал, а потому ополовинить дополнительное питание, выдаваемое на такие боевые подразделения, как рота разведки, саперы, снайперская рота, майор Груздь считал делом не зазорным.
    — Слушай, Егор, это же ты еще в Кизляре Груздю морду разбил?
    — Да я, — неохотно признался Егор. — Но только не Груздю, а Пыряеву…
    — А оружейнику? — Стеклов устроился поудобнее. — А из-за чего все вышло?
    — Да, что вам тот случай все покоя не дает, то Генка вдруг вспомнил, то ты… Я из-за этого теперь из командиров взводов не вылезу никогда…
    — А за что ты его? — неуспокаивался Стеклов.
    — Да, сапера моего избивал… дежурного по роте.
    — А за что избивал? — снова спросил Стеклов.
    — Помнишь, в Новолаке, один из наших батальонов воевал, с приданными подразделениями боевого обеспечения: так вот, саперы потеряли оружие, несколько стволов… Драпали во время какого-то боя, ну и покидали все — так ноги уносили… Это еще что, за всю тогдашнюю компанию в Кадарской зоне — шестьдесят с лишним бронежилетов потеряли… на целую роту…
    — Ну, помню…
    — Так вот в Кизляре — пересменка, Пыряев прилетел, оружейники поменялись, вечером провожались, нах. рились как следует, а ночью он пришел разбираться… Я, кстати, тоже пьяный был. Спал.
    — Ну и что-что дальше? — торопил Стеклов.
    — Да ничего… Сквозь сон слышу брань, открываю глаза, а он сержанта лупит в палатке — бьет его, тот падает и заваливает полевую пирамиду с оружием… Я спросини-то не могу разобрать кто-что, вскочил, вроде, спрашиваю: что такое, что случилось? А Пыряев мне: пошел ты… не твое дело! Я думаю, солдат-то мой… Ну и дал ему по физиономии, тот в аут…
    — Нормально. А что? Я бы тоже так поступил! — согласился Стеклов. — А с Груздем-то чего не так?
    — А… — успел отмахнуться Егор.
    Кто-то из солдат крикнул:
    — Едут!
    Колонна приближалась. Серой тенью сквозь бледную мглу, она словно выплывала по волнам, как пикульский тихоокеанский конвой «сторожевиков». Вскоре, стали различимы головные бронетранспортеры и крадущиеся безоруженные «камазы», в одном из которых, маячилось пугливое и пухлое с воспаленно-опухшими от ханкалинского алкоголя и недосыпа глазами лицо майора. Он бесконечное множество раз прижимался к лобовому стеклу кабины лицом, вглядываясь в туманную даль, будто сверял с чем-то незнакомый маршрут движение колонны, не узнавал встречающих.
    — По местам, — скомандовал Егор, после чего сам залез на БТР. Поравнявшись с Егором, сидящим на бронетранспортере, крикнул в закрытое окно, что-то похожее на «можем ехать…», сопроводив свой немой крик ясным жестом.
    Егор доложил оперативному.
    — Поехали, — тихо произнес он, наклонившись к водителю. Два БТРа разведки шли первыми, за ними шел головной бронетранспортер колонны и дальше «камазы». Ехали не спеша. Ненависть и презрение, которое питал Егор к Груздю, толкала Егора на то, чтобы затянуть время нахождения этого, как называл Егор Груздя — «бессовестного» майора на неприятельской территории. Поэтому максимально снизив скорость движения до «прогулочного», колонна еле волочилась. Егор нисколько не спешил. Слышимая автоматическая стрельба, как казалось в районе завода «Красный молот», нисколько не пугала и играла Егору на руку, от чего Егор спешил группы разведчиков с бронетранспортеров, не доезжая до перекрестка улицы Маяковского со Старопромысловским шоссе, и дальнейшее движение саперы продолжили неспешным бегом.
    Бежали в колоннах, заполняя улицу слева и справа, на небольшом интервале друг от друга, перекрывая и просматривая, периодически вскидывая оружие, направляя его в обе стороны бетонного пространства лежавшего вокруг. Три бронетранспортера с интервалом в двадцать метров двигалась по центру шестиметровой дороги. Намеренно занятое центральное положение как всегда затрудняло движение другого местного автомобильного транспорта, который в данной ситуации, играл роль прикрытия от внезапного нападения.
    Корячась по обочинам, сбивая колеса, словно ноги о камни и неровности бездорожья, машины залазили на газоны, уступая проезд специальному военному транспорту, собирались в огромные пробки, как позади, так и спереди длинной, армейской ленточки машин, утопающей далеко позади, в повороте улицы.
    Егор бежал сердито. Пожалуй, как бы то ни было, бегущий человек в бронежилете и каске, с автоматом, всегда смотрится агрессивно. После пива, раненая голова Егора, болеть перестала, стала легкой и невесомой, как воздушный шарик. И жила отдельно от тела, только отмечая бешено колотившееся сердце, клокочущее от бега; и то, что видели глаза: перекресток Маяковского и Старопромысловского шоссе; слева — Ленинская комендатура; разделительный треугольник — прямо; разбитая заправка справа; заправочный столб колонки… Выстрелы! Стоп! К бою! К бою!
    Нервным клубком, Егор вкатился под столб колонки. Замер. В голове было гулко, а в ушах стоял шум, будто Егор сутками напролет слушал шипение радиостанции Р-159. Очередной глухой выстрел, Егор не услышал, он был откуда-то из домов за парковой зоной, что напротив «молотозавода». Услышал только гулкий звон как в далекий колокол, чего-то ударившего по заправочной трубе, Егор почувствовал внезапную тупую боль от несильного, но резкого удара по бедру левой ноги. Он опрокинулся на землю, на задницу, и огляделся по сторонам. Егор не заметил ничего необычного — все как всегда, большое количество пар глаз жадно смотрели, ждали Егора, его дальнейшей команды. Он, уже и не помнил, что в момент выстрела, скомандовал: «к бою!»
    Пытаясь сообразить, что же произошло, Егор пошевелился. Как в туже секунду очередная пуля угодила в столб, за которым сидел Егор. Сердце уткнулось в пятки, и гулко забилось в ушах. От неожиданности и страха, палец, лежащий на спусковом крючке автомата, дрогнул и Егор, выстрелил в асфальт перед собой, снова опрокинулся с колен назад.
    Несколько десятков автоматов, одновременно, ответили по высотке. Егор сжался. Крупные капли пота застили глаза, руки, и ноги не слушались.
    — Отче Наш, еже еси на небесех, — бормотал Егор, зажмурив глаза. — Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, как на небе так и на земле… — Егор боялся выглянуть из-за столба. — Отче Наш, еже еси на небесех, — сначала начинал бормотать Егор молитву, потому как ее полных слов не знал, — да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небе так и на земле… Аминь. Аминь. Аминь. — Егор попытался подняться. Нога потеряла чувствительность, онемела, будто ее отбили, «отсушили», ударили по ней чем-то тонким — больно и очень хлестко. Соль раздирала глаза. Подбежал кто-то худощавый, с потным лицом, что-то крича:
    — Все норм… — голос то пропадал, то появлялся. В глазах мутнело, в голове пульсировало. — Вс… ально? Сиди…ихо!
    — Что… случилось… чё такое? — Егор не сразу узнал Стеклова, перед глазами расплывались туманом слезы.
    — Жив?! Нормально? — снова крикнул Стеклов.
    — Да, да… порядок, — сказал Егор. Растер рукой бедренную часть ноги, похлопал по ней ладонью: нога была словно коряжистая деревяшка. Егор поднялся, прислушался.
    — В доме напротив, кажись, снайпер! — прокричал Стеклов. — Надо как-то выбираться, пока нас здесь всех… Давай, вставай, уходим! — Стеклов помог Егору подняться.
    Егор попрыгал, приведя снаряжение на теле в равновесное положение. Вникуда, в воздух, показал два пальца и махнул рукой, обозначив количество одновременно движущихся:
    — Вперед!
    Короткими перебежками, люди стали перемещаться от бензоколонки в сторону заводского забора, преодолев который колонна двинулась снова. Отстав, Крутий с бойцами прикрытия продолжал обстреливать пятиэтажку, пока колонна не шла из зоны снайперскрого огня. Егор бежал осторожно, спотыкаясь и прихрамывая, но вскоре, миновав затяжной забор завода «Красный молот» и выскочив на частный сектор Маяковского, бежал весело, позабыв о ноге. Слышались другие выстрелы, но как будто бы стреляли в другую сторону. Разведчики не отвечали. Перепрыгнув заброшенные останки трамвайных путей, по правой стороне, пригнувшись, бежали под окнами домов, присаживаясь на перекрестках улиц, перекрестно просматривая появляющиеся проулки между домами, прикрывая движение двигающихся следом товарищей. Все происходило стремительно и бурно, и сопровождалось только лязганьем снаряжения, тихой поступью, и короткими ёмкими голосовыми командами: «Чисто! Прикрываю!..», «Чисто! Прикрываю!..»
    У Егора в голове кружило:
Чья-то жизнь, как в клетке. У меня — на воле…
У кого-то мимо, у кого-то в створе,
У кого-то с тыла, у кого в атаке,
Кто-то лепит мыло… а моя жизнь в драке.
Я бегу мечтаю; кто-то не мечтает…
Жизнь моя в прицеле, кто-то это знает,
Кто-то это знает, кое-кто и видит…
Стрельнет-промахнется… Этим не обидит.
Строй бежит не стройно, как горох на стенку,
Пачкая землею форму-односменку.
Падая, вставая, и на брюхе лежа,
Я ползу, мечтаю, мыслю о покое…
Кто-то в кабинете… — Я встречаю зори…
Кто-то средь бумаги… — Я же с пулей спорю…
Спор велик и ясен, — это ненадолго!
Я — силен, опасен, только мало толку.
В беге озираюсь, пригибаю холку,
Для страны своей, я, как подранок — волку.
Где-то враг, по фронту, до него сто метров,
Добежать бы целым, только сил уж нету…
Кто-то, на вопросы честно ждет ответа,
Я бегу в атаке, песенка пропета…
Может, я сломался? Зря пошел в солдаты?
Нет!..
Страна родная мне простит затраты.
Кто-то, где-то, как-то…
Только не со мною,
Я бегу открыто и с судьбою спорю,
Я в бою свирепый, не пускаю нюни,
Даже если в теле остывают пули,
Даже если с ними остывает сердце,
Свято чту приказы — не был иноверцем.
Где с командных дотов смотрят командиры,
Где «звезду Героя» шьют им на мундиры…
…Где клокочут взрывы — глиняное море.
Я бегу открыто. Я — мишень на поле.

    Спустя тридцать минут, Егор бежал грузно, тяжелой поступью и задыхался. Мельком проносились перед глазами: рынок, застава? 9, улица Хмельницкого — слева, контрольный пост милиции? 5, мост на проспект Жукова — справа, поворот на Кирпичный завод — налево… Сил шевелить ногами большее не было. Егор упал на колени; левая нога, в конце концов, и вовсе перестала его слушаться. Это падение привлекло к Егору сразу множественное внимание. Стеклов Вова, бежал рядом, но не подающего вида Егора, подхватить не успел. Остановившись, Стеклов, жестом руки, без слов, что-то показал водителю головного бронетранспортера, и склонился над Егором, положив ему на плечи ладони.
    Бронетранспортеры саперов и разведчиков, тут же взревев моторами, выросли вокруг обоих защитным полукольцом.
    — Что случилось?
    — Не могу… больше! Нога не идет!
    — Медика, зовем? — спросил Стеклов.
    Володька Стеклов был кинологом, среднего роста, среднего телосложения, с двумя золотыми коронками во рту. Коротко стриженный, с редкой торчащей вперед челкой. Вообще, весь он был средний. Хороший разведчик, с неособо привлекающей внимание внешностью… если бы, не золотые коронки. Хороший друг.
    Бежавшие по обе стороны солдаты двух групп, рассыпались в стороны и растворились, слипшись с окружающей местностью. Возникшая остановка привела к оживлению всю внезапно застывшую колонну тыла, в которой с разных мест, ссыпаясь как горох, валились наземь солдаты сторожевого охранения, выполняя чье-то распоряжение.
    Егор взмок. Сердце бешено троило, от чего, в глазах появлялась неприятная муть, а на языке ощущался кисловатый, металлический привкус. Шея болела до невозможности. Прилипший к телу бронежилет практически не давал нормально дышать. Оставаясь на коленях, Егор, уперся руками в красноватую, подмороженную, жирную глину, встав на четвереньки; вспотевшая пластина бронежилета отлипла от груди.
    Тяжело дыша, Егор смотрел в сторону колонны, из кабин которой, то и дело вываливались люди, превращаясь в безликие тени. Нога, онемение которой понемногу утихало, стала нервно и болезненно постреливать в месте ушиба, в такт биения сердца.
    Подбежавший размытым силуэтом человек, оказался Юрой Крутием, едва тот открыл свой рот и произнес первые слова. Тело Егора задыхалось от температуры, становилось хуже.
    Стеклов, пытался снять «броню» с Егора. Но сделать это, оказалось сложнее, чем сказать. Всему виной, оказалось, то обстоятельство, что жилет был одет под куртку, поверх которой был одет еще один защитный костюм — от ветра и дождя, разгрузочный жилет и другая «снаряга».
    Помимо прочего, Егора беспокоило еще одно неприятное чувство: штаны, а точнее левая штанина, прилипла к ноге так, будто насквозь пропиталась потом. В общем, изрядно намучившись с Егором, растрепав его всего, раздеть не вышло.
    Расстегнутого, растрепанного и безвольного Егора поставили на ноги. Левая нога, не выдерживая нагрузки, подгибалась.
    Ощупав ногу, Егор, к своему удивлению, обнаружил на новеньких брюках не аккуратное отверстие, с рваной кромкой. Засунув в нее указательный палец, нащупал такое же отверстие в камуфлированных брюках, одетых под маскировочный костюм… и болезненное бедро. Вынув палец, чертыхнулся. Палец оказался в крови…
    От вида крови Егор поплыл. Крови он не боялся. Сказалось физическое истощение и усталость.
    Кривицкий Гена, ехавший в продовольственной колонне, выскочил из «камаза» с непокрытой головой, и хрипло, но звонко крича, с двух литровой бутылкой «Очаковского» пива, неуклюже бежал во главу колонны.
    В этот момент, Егор стоял с приспущенными штанами, держал обеими руками за низ бронежилета и тянул его к верху. Нога была вымазанная от бедра до берца ботинка кровью. Скопившаяся, за время бега кровяная масса, сейчас темно-красным, подсохшим сгустком собралась внизу штанины, где была передавлена ботинком.
    — Чё такое! Ну-ка, расступись! — подбежал Кривицкий, суетливо растолкав всех, и протянул Егору уже изрядно початую бутылку:
    — Пей! — почти приказным тоном потребовал он.
    Егор не воспротивился. Запрокинув голову, сухими губами он впился в горлышко, жадно, не чувствуя вкуса глотая приятную влагу. Тем временем, Генка, не очень старательно разодрав перевязочный пакет, примотанный жгутом к прикладу его автомата, так же не очень старательно наложил его Егору на рану.

    Все закончилось, в медчасти. Корявый осколок пули, лежал в ладони опьяневшего Егора, вперемешку с какими-то таблетками.
    — А что мне с ним делать?
    — Повесь на шею! — грубовато шутил Кривицкий, в присутствии медсестер.
    — Шея болит…
    — Вечером подойдем, сделаем тебе еще два укола, — очень нежно сказала Русалева.
    — От столбняка? — спросил Егор.
    — Нет. От столбняка мы тебе уже сделали… А таблетки выпей, не забудь! Гена! — переключилась Русалева на Кривицкого. — Проконтролируй!
    — А как же дезинфекция… внутрь? — вяло спросил Егор.
    — Я тебе дома налью! — сипло отозвался Генка.
    — Спасибо, сестренка, — сказал Егор, целуя Кривицкого в лоб.
    — Пошел, ты… — сказал Кривицкий, помогая Егору подняться. — Бля… чё такой тяжелый? — простонал Генка, подхватив Егора под руку.
    — Да, я же в бронежилете! Дома-то… еще не был! Сразу по гостям…
    — Хм… По гостям, да без штанов! — съязвил Кривицкий. — Пошли! Ноги двигай! Повис как мешок с…
    Егор старательно прыгал на одной ноге, поддерживаемый Генкой.
    — Молодцы, мальчишки, жизнерадостные! — приговаривала Русалева, обращаясь к молчаливой соседке.
    Шнеур улыбнулась:
    — Да… Хорошо, что такие…
* * *
    — Бля… как мне плохо… — Егор, поникнув головой, лежал на кровати, лицом вниз. Дурное лицо его горело, а отвисшая нижняя губа подвернулась так, что еще немного и с нее закапала бы слюна. Егору было дурно.
    — Ну, слюней напускал! — причитал Кривицкий, — как еще не обоссался! — Он любовно поправил под головой Егора подушку, и присел на край своей, рядом стоящей кровати. — Чаю будешь?
    — Не-а… — промычал Егор, едва заметно качнув головой, от чего болезненно сгримасничал. — Водку буду… а то таблетки… не помогают. Нога и жопа болят… Не знаешь… от чего?
    — Ща, комбриг придет, и узнаешь у него — чего так жопа разболелась!
    — Шмейся, ш-шмейся… — простонал Егор.
    Егор знал, над чем именно потешался Кривицкий, — все произошедшее, по просьбе Егора, было не очень умело скрыто от командования. Просто Егору крайне не хотелось ехать в госпиталь. Хотя глуп человек, какая скрытность могла быть там, где участвовало большое количество людей с тыловой колонны и охранения. А если принять во внимание, еще и тот факт, что у страха глаза велики, то можно было и не сомневаться, что разошлась эта утренняя история по бригаде не хуже детективной. Опять же, конечно, кроме тех людей, которым это было особенно и не нужно.
    Егор лежал на кровати. Перед глазами мелькали: перекресток Маяковского со Старопромысловским шоссе — слева… разделительный треугольник… разбитая заправка, заправочный столб колонки…
    …Завод «Красный молот»… рынок… застава?9… улица Хмельницкого — слева… КПМ-5… справа — мост на Жукова… налево — поворот на Кирпичный завод… и едва покачивающаяся фотография жены и сына, прикрепленная растяжками из копроновых ниток к пологу палатки, над кроватью…
* * *
    В восьмом часу, саперы двигались по привычному для себя маршруту. Егор ехал на бронетранспортере, завалившись спиной на башню, наблюдая за ходом разведки, сверху.
    Двигались мимо Ленинской комендатуры.
    Прежде, двумя часами ранее, Стеклов, Егор и Крутий, сидели на заставе Султаева и Шкурина, ели яичницу.
    «Шкура» — так прозвали Шкурина, оказался неугомонным весельчаком, который веселил всех глупыми байками.
    Вот черт, подоброму думал о нем Егор. Насмеялись от животов. Рассказанные им истории, были настолько анекдотичными и не правдоподобными, что казалось, смеялись больше над Шкуриным, нежели над их содержанием:
    «Ну, в общем, прилетает главком… главнокомандующий… в отряд спецназа. Сходит с вертолета, — Шкурин, как хороший актер изобразил холеного, всегда пузатого генерала, с растопыренными руками и тупой физиономией, в два подбородка… — Его уже все встречают… Командиры у трапа; ротные (командиры рот), в палатках подразделений — ждут.
    …Чтобы визит не был неожиданностью: один из ротных, на стрёме бойца ставит… и… в суете, забывает о нем.
    Ну, суета! Бегают все… здесь подкрасить, тут подделать, там подладить… Одним словом, совещание в штабе прошло; обход начался. Ходит генерал, смотрит. Командир отряда рядом… здесь же ротные… командир руками разводит, рассказывает, объясняет — что, да как… Шли, шли… Бац! Боец стоит… один, автомат «на ремень», рядом ничего!
    Генерал: Ты, сынок… что тут… делаешь? — генерал говорит…
    Солдат. Молчит.
    Генерал: Ты, может, что охраняешь? На посту?..
    Солдат молчит. Вокруг себя смотрит, глазами пост ищет… Ротного своего заприметил, и то на него, то на генерала — зыркает.
    Генерал: Родненький, ну, ты… что… может…
    Солдат молчит. Мол, ничего не скажу, потому как тайна.
    Генерал уже напрягся, злится: Ну… ну, что командир тебе последнее сказал, прежде чем сюда тебя поставить, а?
    Солдат, встрепенулся и четким звонким голосом, скороговоркой: Не прое. и автомат, долба. б!
    Смеялись долго. Фотографировались.
    Едва прошагав «вчерашнюю» заправочную станцию, кто-то из саперов, что проверяли левую обочину дороги, подмечает два крохотных, длиною неболее десяти сантиметров, огрызка полевого провода. Они торчали из треснувшего асфальта на самой его середине. Егор, осторожно спрыгнув, осмотрел место более внимательно.
    Это была развилка дорог, с разделительным треугольником в центре, в прошлом году, вспомнил Егор, здесь красовалась цветочная клумба, под цветы.
    Слева, на «одиннадцать часов», в семидесяти метрах, стояло высотное здание этажей в двенадцать, на крыше которого кем-то был устроен наблюдательный пост. Наверху кто-то был, это не только чувствовалось, но и визуально отмечалось в виде темных скользящих силуэтов… Говорили, что когда-то там «сидели» снайпера из «Альфы». С тех пор, этот пост казался более таинственным и загадочным. Сейчас тоже, на крыше можно было заметить чье-то небрежное присутствие, и хотя это явно были не «альфовцы», казалось, что интрига со знаменитой группой «А» все равно сохранялась.
    Направо, на «три часа», шла дорога на Старые Промыслы, по правую ее сторону был разрушенный двухэтажный дом, а слева, в ста метрах — здание из красного кирпича, в два этажа. Территория перед зданием была частично огорожена и имела предупредительные знаки, свидетельствовавшие о том, что туда лучше не соваться — будут стрелять. Вероятно, там размещались те самые войны, что выставляли огневую точку на крыше двеннадцатиэтажного здания, напротив. Триста метров в глубину, располагалась комендатура Ленинского района, и Комплекс Правительственных Зданий.
    Саперы шли дальше. Под ногами серебрился мокрый совсем свежий асфальт. То, что асфальтированное полотно было положено недавно, возможно, годом раньше, свидетельствовал его совсем темный вид, не выбеленный и смолянистый. Бордюр был целым, и хотя местами имелись пулевые насечки, выглядел он как новенький. И только полутораметровая трещина в асфальте, являлась сомнительным дефектом в сравнении с окружающими масштабными разрушениями.
    — Товарищ старший лейтенант, провода…
    — Где? Какие?
    — Да вот же… из трещины! — сапер указал на два неровных огрызка.
    Егор брезгливо взглянул на провода, махнул на них рукой, махнул вперед, и все продолжили движение.
    — Товарищ старший лейтенант, это же СПП-2… - проскулил рядовой Гузенко.
    — Ну и что? — равнодушно произнес Егор.
    — Это же саперный провод! Что ему там делать, как не…
    — Ерунда!
    — А если заминировано? — не уступал боец. — Ну, вдруг!..
    — В такую щель уложить снаряд, или взрывное устройство нельзя… Слишком она узкая… Посмотри!
    — Ну, давайте чуть-чуть раскопаем?
    Бронетранспортеры катились прямо, разведчики уходили по маршруту.
    — Хорошо. — Согласился Егор. — Но только на обратном пути…
    Боец молча согласился, и побежал на свое место в боевом порядке. Егор шел следом. Два проводка словно привязали его своими невидимыми концами к себе. Не давали ему покоя. Внутри появилось что-то тревожное, не отпускающее Егора с того места. Егор несколько раз оглянулся, примеряясь к местности.
    «Людно… Все рядом… Ну что может быть? — думать он. — Вокруг армейские подразделения: на крыше… комендатура и правительство. Развилка двух важных дорог… большое и интенсивное движение по этому пятачку… Заминировать незаметно не могли? Не заметить, тоже! Бред! Заложить фугас во время ремонта дороги? Незаметно? А что? Возможно же! Законсервировали?! — ответов не было и их было много. — Да! Возможно!.. А может, нет?.. Черт, с ними… на обратном пути, может, проверим…»

    На конце маршрута, к Егору снова подошел сапер:
    — Товарищ старший лейтенант, проверим?.. — назойливо поинтересовался тот.
    — Я же сказал: проверим! Ты что задолбать меня решил?
    — Никак нет, товарищ старший лейтенант, я ж напомнить… — отпирался Гузенко.
    — Я еще не настолько дряхлый — по сто раз напоминать!
    Солдат сконфузился:
    — Разрешите идти?
    — Разрешаю бежать! — с наигранной гневливостью сказал Егор.
    Вернувшись на перекресток, остановились.
    — К бою! — скомандовал Егор.
    По этой команде сидящие на броне саперы бросились в россыпную, по сторонам, заняли круговую оборону.
    — Гузенко!
    — Я, товарищ старший лейтенант, — отозвался боец.
    — МПЛ прихвати!
    — Есть… — отозвался Гузенко, и уже через секунду стоял перед Егором с лопаткой.
    Подойдя к месту, Гузенко улегся плашмя на асфальт. Егор колебался, но недолго раздумывая, лег рядом.
    — Замкнуть их в цепи… — быстро и дешево! — предложил сапер.
    — Нет… не фугас это… Да и времени нет, сюсюкаться с проводами, — не согласился Егор.
    Асфальт был холодным. Даже пах холодом.
    — Копни чуть-чуть, — скомандовал Егор. — Получается?
    — Нет… не выходит. Трещина узкая! — ответил сапер, ковыряя забившуюся расщелину острием пехотной лопаты.
    — А ты ножом попробуй, — предложил Егор.
    Сапер не глядя, наощупь, полез в сумку минера-подрывника, вытянув озябшими пальцами складной нож сапера.
    — Ща, попробую…
    — Аккуратно… не повреди провода…
    — Не… товарищ старший лейтенант, похоже, глубоко «они»… не достанем. Я знаю, как дороги делают, там после асфальта еще о-го-го… сколько всего! Глубоко «они»… если вообще — есть.
    — Ладно. Знал, что затея пустяшная! — поднимаясь, прокряхтел Егор. — И ты вставай, пока писюн не отморозил!..
    — Товарищ старший лейтенант… — заверещал с земли солдат, — а, разрешите, я подрывной машинкой проверю! Ну, мало ли чего… может, рванет?!
    — Долго это: движение надо перекрыть, провода «свои» размотать… Долго!
    — Товарищ ст… Я сам все быстро сделаю, вы пока покурите?..
    — Ну… ладно, давай… — колеблясь, согласился Егор. — Только давайте сами здесь все оцепляйте, хорошо? Бошка болит… Пойду я лучше пивка глотну… Рацию… рацию возьми, не забудь! Работаем по сигналу, понял?
    — Так точно.
    — Давай… Будешь готов, я на связи… — Егор прихрамывая зашагал к БТРу.

    — Руль! Эй, «руль», — крикнул с земли Егор водителю БТРа.
    Из люка показалась голова водителя.
    — БТР поперек дороги ставь, — приказал Егор, жестом показывая место.
    — Сюда?.. Есть! Понял, — отозвался «руль».
    — Малюков! Малюков! — позвал Егор сержанта. — Помоги водиле, перекрыть улицу… он знает, где…и к Крутию… — отправь кого-нибудь, пусть там тоже… Скажи пусть своих расставит… понял?
    — Есть, — отозвался Малюков, побежав за бронетранспортером.
    Занялись дружно. Долго боролись со встречными потоками настырных автобусов и других транспортных средств. Перекрыть улицу Маяковского оказалось намного легче, несмотря на то, что основная нагрузка грузопотока ложилась именно на нее, Маяковского. Со Старопромысловским шоссе, все обстояло намного сложнее…
    Бронетранспортер остановили поперек дороги, поставили людей. Тридцать метров от таинственных проводков Егору показалось достаточным. К тому же, Егору не очень-то верилось, что они действительно могут тянуться к взрывоопасному предмету, как-то все казалось не правдоподобным — слишком людным казалось место, что бы вот так вот взять и посреди белого дня, на глазах у всех, спрятать фугас.
    Солдаты старательно сдерживали «рой» пассажирских автобусов, заполненных преимущественно женщинами-пчелами, что спешили к работе. Они, заслышав бой тревоги, по одной, выпархивали из автобуса-улья, как на запах душистого клевера, и грозно и ядовито облепляли солдата-пчеловода, в смертельном желании жалить. Чудовищно болела голова, в глазах плыло. Грозный гул беспорядка, бабское жужжание «пчел-тружениц» быстро утомил Егора. Все это не столько утомило, сколько разгневало его, и все потому, что прислушиваясь к чуждому кавказскому говору, Егор не понимал в этом рое звуков и голосов ничего, это был чужой язык, неродной, и как не силился он понять, грубый язык не раскрывал ни малейшей смысловой информации. Егор тут же придумал себе, что вероятно, в его адрес летят ругательства и оскорбления, а он, не понимая их, даже не в силах противостоять этому гневному потоку слов и жестов.
    Вернувшись к бронетранспортеру, Егор, уселся на откинутую нижнюю часть десантного люка, нащупал в глубине салона литровую бутылку пива, еще холодную. Егор вытянув прострелянную ногу, которая ныла от долгой нагрузки, и внезапно съежился от парализующей резкой боли, чувствуя, как болезненно пульсирует огнестрельная рана. Нажав тангенту радиостанции, спросил:
    — Все готово?
    — Две минутки, товарищ старший лейтенант, — выдал сапер в эфире свою подчиненность невидимому резиденту.
    — Ты… думай, чё болтаешь!
    — Виноват, това… — оборвался голос.
    — Поторапливайся!
    — Есть…
    Через минуту эфир ожил:
    — Готово, — сказал уверенный голос Гузенко.
    — В эпицентре, никого?
    — Чисто!
    — «Огонь» — на счет — «раз». Три… — Егор выпустил невидимого и вкусного пивного джина из-под крышки. Сделал глоток.
    Старопромысловское шоссе кишело как грозный улей, пуще прежнего кричали женщины, жужжа что-то свое. Пуще прежнего сквернословили солдаты, размахивая руками с оружием. Трутни-водители сидели в кабинах автобусов, подпирая головы руками, молчаливо таращили глаза. Ранняя разъяснительная работа, что саперами проводится разминирование, — результатов не дала, и, потому солдаты — матерились, а женщины — верещали. Егор с безразличием наблюдал за истеричными стенаниями чеченского бабья, закутанного в плотные платки и длинные платья.
    — Два… — Егор сделал еще один глоток прохладного и утоляющего жажду напитка.
    — Раз! — прозвучало в радиостанции.
    Раздавшийся оглушительный взрыв, качнул БТР с такой силой, что Егор опрокинулся на спину, задрав ноги и едва не закатившись внутрь бронемашины. Егор увидел небо, наполненное грозной землей, которое стремительно опускалось… Неподвижными и растерянными застыли солдаты, стоявшие в заслоне. Они стояли на дороге, повернув в сторону взрыва головы… Казалось, земля падала целую вечность.

    …Митинговавшие в десяти метрах чеченские женщины, рванули в разные стороны, оставив на месте заслона одно бездыханное тело.
    Егор вскочил на ноги.
    — Что? Убило? — закричал он солдатам, стоявшим рядом с телом.
    — Нет, сознание потеряла! — ответил тот, что успел склониться над телом, до того, как подбежал какой-то мужчина. — Испугалась, наверное! — Молодая женщина задышала, ожив в руках выскочившего из автобуса водителя.
    — Слава чужестранному Богу!.. — изгадился Егор.
    В окружности, воронка оказалась чуть меньше ширины самой проезжей части — около пяти-шести метров; а глубиной — два-два с половиной, свидетельствовала о том, что это действительно был случайно найденный заблаговременно заготовленный фугас…

    Егор ковырялся в дневнике. На завтра был месяц как он здесь, и ему страстно хотелось подвести маленький, но важный итог. Впрочем, сложного в этом ничего не было. Но Егору так хотелось ничего не пропустить, что он даже вооружился калькулятором. Всех окружающих, кто невольно оказывался рядом или о чем-то спрашивал, Егор отгонял характерным жестом, как отгоняют назойливых мух или комаров.
    Подошедший дежурный по роте и вовсе едва несхлопотал в лоб, потому, что тараня охапку дров, не мог видеть командирских взмахов:
    — Товарищ старший лейтенант, Вам ужин принести?
    — Бл… — прыснул гневом Егор, вскочил из-за стола, но немного погодя, расслышав с опозданием недавно прозвучавший вопрос, успокоился, динамично произнеся, словно выстрелив:
    — Да, да, да… давай!
    Завтра, месяц, как я здесь. За это время я:
    «снял»: три фугаса (25.12.2000; 06.01.2001; 08.01.2001);
    три подрыва, — без потерь… я — «санитарная» (23.12.2000; 24.12.2000; 04.01.2001);
    допустил два подрыва федеральных войск, — два не найденных фугаса (21.12.2000; 05.01.2001);
    три — незначительных боестолкновения, и гранатометная засада (12.12.2000);
    получил ЗЧМТ. СГМ. (04.01.2001), пулевое ранение средней трети левого бедра (07.01.2001).
    Сегодня утром, не знаю, в каком районе, подорвался инженерно-разведывательный дозор, есть «200»…
    Егор захлопнул дневник, бросил его на тумбочку.
    Вечерами было скучно. Солдаты лежали на нарах, бесконечно выходили и заходили в палатку, запуская струю холодного вечернего морока. Кривицкий и Кубриков, вернувшись с совещания, завалились спать, и похоже, «пошли» в ночь. На заднем дворе, в вальерах, лаяли собаки. Неудобно вытянув прострелянную ногу, Егор ковырялся в раскрытой печи, пытаясь выудить из нее огарок щепки, чтобы прикурить. Вовка Стеклов лежал на кровати, головою в ногах, тихо напевая какую-то грустную песню.
    Прикурив, Егор закрыл дверцу, и уныло уставился на мерцающый в отверстиях огонь.
    — А мы можем этого не делать? — спросил Стеклов, глядя на Егора.
    — Что именно? — выпустив дым, угрюмо спросил Егор.
    — Мы можем отказаться — ходить, искать… разминировать?
    — А зачем? — не сводя глаз с печи, снова спросил Егор.
    — Что значит — «зачем»? — возмутился Владимир. — Чтобы сохранить свои жизни, продлить их… ведь убьет, я чую… а хочется жить?
    — Жить?.. — едва слышно произнес Егор.
    — Жить. Жить — это ж хорошо!..
    — Жить хорошо мы уже не будем никогда… У нас не получиться…
    — Это почему? — удивился Стеклов.
    — Потому что мы сойдем с ума, занимаясь этим… Мы — больные на голову, сумасшедшие… Помнишь, говорили про камикадзе? Так вот, мы — камикадзе не потому, что мы делаем, что готовы делать, на что способны, а как мы об этом думаем!
    Слова Егора показались Володе не очень понятными:
    «…как мы об этом думаем»?..
    Егор и Стеклов долго сидели молча. Думали. Вовка не знал, о чем думал в этот момент Егор, и стал думать о том, можно ли отказаться ходить на разведку, и как воспримут это заявление другие: спокойно, или будут осуждать? А если осуждать: то будут осуждать открыто, или будут презирать молча, за глаза, исподтишка? А как сам Егор отнесется к этому…
    Не выдержав, Вовка спросил:
    — А что мы об этом думаем?
    Егор оглянулся.
    — А мы думаем, что мы все уже решили для себя — мы не можем «этого» не делать. И именно поэтому мы делали это — позавчера… вчера… сегодня, и будем делать это — завтра… И знаешь почему? Потому что мы все решили. Мы готовы победить или умереть. Колеблющихся и сомневающихся, среди нас, быть не должно! — Егор сурово посмотрел Стеклову в глаза. — Потому-то поднявшись утром, мы даже не подумаем о том, что этого можно не делать… Не вспомним! Завтра в голове уже не будет этой мысли: «не делать»; и мы поднимем свои жопы и пойдем… потому что не делать этого мы уже не можем…. Это нужно — нам самим!
    — А… да… точно… — раздельно, и совсем как-то разочарованно, произнес Стеклов.
    — Ты заметил, как меланхолично, безэмоционально ведут себя жители этого города? Когда встречаешь их на улице…
    — Нет.
    — Ну, ты что, не обратил внимания на то, что как ведут себя люди на улице… при виде нас, оружия, военной техники? Бремя реальной катастрофы — войны, для них уже давно наступило, поэтому они ведут себя намного рациональнее и сдержанно, чем мы… попавшие сюда, словно из другого измерения… Им все это уже давно знакомо, потому что они живут здесь каждый день… и знают, что будут так жить до конца, пока не умрут.
    — Как все стремно у них…
    — Я знаю, как все закончиться про нас, — живо отозвался Егор, — финал известен с самого начала, — мы все умрем. Хотя и допускаем мысль, что нет, но это уже не имеет никакого значения…
* * *
    Спецоперация. Егор шел по улице Первомайской и напевал песню Юрия Антонова — «Есть улицы центральные»:
    — Есть улицы центральные, красивые и важные, с витринами зеркальными, гирляндами огней… — Егор всегда начинал ее напевать, когда шел привычным или новым маршрутом; на неизведанных и незнакомых улицах. Это приходило не осознано, само по себе, вроде защитной реакции. Приятная романтическая песня, думал Егор, успокаивала, а в таком случае, почему бы и не петь, когда тревожно и страшно.
    Егор оглянулся, выглядывая боевой порядок группы прикрытия и ее командира — Юру Крутия. Крутий шел позади второго БТРа, изредка растворяясь в сером облаке выхлопных газов подгазовывающего БТРа. Водитель был новый и никак не мог приспособиться к непривычномы темпу инженерной разведки. Наверное, потому Юра шел рядом с БТРом — на всякий разный случай.
    …В далеком-далеком детстве, в гостях у родственников, на Урале, — вспоминал Егор, — в Западной Сибири… — Егору особенно нравилось называть это место именно так, представлялось будто говоришь и думаешь о каком-то заграничном местечке, вроде, восточной Германии, — лет семь тогда было, может и того меньше… Не столь важно… У родственников был проигрыватель, и небольшая коллекция грампластинок, среди которых была и пластинка Юрия Антонова… 84 год! — восторженно вспомнил Егор. — Он тогда, наверное, был на пике популярности… чуть ли не членом каждой советской семьи! Нравился и мне… Тогда, я его пластинку закрутил до дыр! — Признаться, так было и сейчас. Она звучала и крутилась в голове Егора, самопроизвольно срывалась с губ, потому как все мысли кружились волчком вслед за глазами, и были нервные и быстрые. Но все равно, Егор пел эту песню нежно и любовно. Были ли вместе с этим какие-либо подсознательные ассоциации или нет, он не знал. Возможно, таким образом, Егор пытался скрыть распространяющуюся по телу тревожность.
    Ходить первым по этому маршруту было мрачно. Хмуро возвышающиеся с левой стороны девятиэтажные дома таили неизвестность и тихо скрываемый ужас. Что таит в себе эта полуразрушенная непрозрачность, — думал Егор, — презренно смотрящая, ведущая нас сотнями пронзительных, дрянных глаз? — От тех окон, которые на какое-то мгновение равнялись с ним, и тут же предательски оказывались со спины, покалывало холодком за воротом, от чего хотелось прятать голову в плечи. Глазницы этих развалин, поблескивали полиэтиленовыми зрачками. Огорелые рты подъездов выдыхали запах горечи, пустоты и гнили. Несогревающие солнечные лучи зимнего солнца, бликующие отовсюду, перебиваемые колыхающимися на ветру тряпками в окнах, отражали тихо проплывающие облака, хороня за собой скрытый, человеческий интерес, интерес детский и подглядывающий. Это ничем не изгоняемое ощущение произрастало из глубины комнат, оттуда, где шпион, был скрыт сырой, плесневелой темнотой.
    Правая сторона улицы, как и Богдана Хмельницкого, представляла собой такой же частный сектор, из низкорослых усадьб, в густых неокультуренных зарослях. Вся эта «зеленка», являлась заброшенными, фруктовыми садами, с завалившимися деревянными, железными заборами, некогда разделявшие их на участки.
    Дорога, была пуста и не менее сложна, — имела разделительную полосу, с широкою аллеей, с тротуарами и скамейками посередине, окаймленную с каждой стороны деревьями, часто высаженными в ряд. Судя по толщине и высоте, деревья были посажены давным-давно и, похоже, последние годы вовсе не купировались.
    Проезжая часть в каждом направлении имела две полосы движения.
    Украдчиво и молчаливо шли саперы. Озираясь, вращали головами слева-направо и сверху-вниз. Егор заметил, что башни БТРов совершают точно такие же движения; подумал:
    «Занятно смотрится!»
    Егора это порадовало. Несловесные внушения, которыми Егор никогда не брезговал, задержали-таки в бестолковых головах наводчиков наиважнейшее из Егоркиных правил:
    «Вести постоянное наблюдение! Наблюдать!»
    Это означало, что наводчики наблюдают, а не досыпают остаток ночи за пулеметами.
    Саперы, шаг за шагом, не спеша, осторожно ступали с одного места на другое, сканировали каждый сантиметр земли глазами. После чего, с осторожностью хирурга пускали в ход саперный щуп, плавно погружая его в землю, словно нож в масло.
    «Жаль, что так происходит не всегда», — отметил Егор, последнее время наблюдавший обратное.
    Конечно же, сказывалась физическая усталость, обыденная повседневность, не смотря, на то, что она была смертельна. Сейчас, играл фактор неизведанности незнакомого места, и потому на первом месте стояла профессиональная осторожность.
    Оказываясь на маршруте, не обязательно новом, Егора как командира, всегда беспокоила один вопрос:
    «Что сейчас в их головах… сейчас, когда они идут по дороге, вдоль обочин, и смотрят под ноги, изредка оглядываясь, чтобы выдержать обязательный интервал между разведчиками, во избежание, не дай Бог, конечно, группового подрыва на фугасе… а может быть, оглядываются для того, чтобы удостовериться, что они… что он на дороге… не один. Не брошен и не предан! О чем они думают? Каждый из них? — Вопрос этот беспокоил Егора с давних пор, но личные беседы по возвращению, так и не прояснили до конца природу солдатских мыслей. Кто говорил, что ни о чем не думает; кто думает все и обо всем; кто не помнит. Но, Егор-то, точно знал, что каждый мозг в этот момент сосредоточен и что-то крутит в своих недрах. Варит. — Вот мой… мой-то, уж точно, — соглашался Егор. — Я — командир… и я обязан думать! Говорят, что если командир начал стрелять, значит, сражение проиграно… Командир должен управлять боем, видеть бой, и знать время и место необходимого маневра, для овладения преимуществом… А я? Я постоянно стреляю! Оправдываю себя, что это только до момента выбора укрытия и его занятия, а стрельбу трассирующими патронами комментирую, как целеуказательную, а патронов ношу с собой — восемнадцать снаряженных магазинов! Я стреляю — всегда!
    …Или вот еще одна мысль: каждый изгиб или поворот дороги — это удобное место для засады, какая она будет (огневая или фугасная), не важно. Важно, что необходим комплекс мероприятий для выхода из нее. Многоэтажные дома, не столь значимо, где они находятся (на изгибах дорог или параллельно проезжей части), это наиболее вероятные наблюдательные или огневые точки. Существует необходимость быстро их выявить, желательно, преждевременно, предшествуя моменту нападения… Но, это не возможно! Вот так… Так что же, что вариться в головах моих солдат? Взять сержанта Котова… — Белобрысый, не большого роста, точно не выше метра семидесяти, с виноватым, подглядывающим из-под бровей взглядом… — Первое время, Егор полагал, что его скрытно-шухерное поведение соответствует какому-либо проступку и боязни последующего разоблачения. Но это оказалось совсем не так. Грубоватый голос, точно не намеренно заниженный, явно не подходил для его меланхоличного темперамента, и был скорее прокуренным. Однажды, во время инженерной разведки, когда Котов находился на броне бронетранспортера, прогремел взрыв фугаса. Котов получил касательное, осколочное ранение левой кисти руки. Он держал руку на цевье автомата, когда туда попал осколок разорвавшегося фугаса, пробил снаряженный патронами магазин, и остановился в разгрузочном жилете. В один момент, развившееся заикание напугало даже Егора. Котов стал заикаться так, что нередко Егору приходилось останавливать сержанта в процессе разговора, вроде как, перевести дух. При производстве учебных подрывов или далекого и неожиданного звука разрыва, он падал наземь, накрывая голову ладонями рук и тихо скулил… А так был вполне обычным. Что произошло? Не знал никто. Вероятно, предположив, что могло бы произойти, не будь автомата и разгрузки, Котов психологически надорвался, очень изменился, стал боязлив и замкнут, и, думая, что это заметно для окружающих, молчал и сказать он этого никому не решался.
    Егор вовремя увидел это, отстранил его с выполнения задач разведки и разминирования. Пожалел, и решил поберечь. Семья у Котова была не полная, да и срок его службы подходил к концу. Как сержант, он был исправный, исполнительный, грамотный, инициативный, не трусливый. Командирские навыки присутствовали. Егор назначил его постоянным дежурным по палатке и возвращаясь с разведки, Егор находил подразделение чистым и в порядке: все было на своих местах, вода была заготовлена, баня затоплена, заявка на оставление пищи в столовой, для тех кто в этот момент был на задачах, оставлена… Таким был, сержант Рома Котов из Знаменска Астраханской области.
    «Через много лет, — думал Егор, — я забуду, как выглядел тот или иной солдат, служивший в моей роте. Я забуду его фамилию, имя, и уж точно не вспомню отчество. Не вспомню год его рождения и год призыва. Я буду путать время его присутствия в жизни моих командировок на войну. Но, я запомню каждого из них… в одном едином образе, наверняка, сохранив его в моей памяти. Образ худого, уставшего, затравленного постоянными напряжением физических и психологических нагрузок, но стойко стоящего в центре этого разрушенного города сапера, сжимающего древко деревянного саперного шупа, непрячущегося, видимого отовсюду, обливаемого проливными дождями, пулями, градом осколков и камней, — стойкого, храброго, и мужественного… — Егор оглянулся, посмотрев на своих саперов. — Я запомню каждого своего солдата: рядового Гузенко… Сергея, кажется, из Котово; Сашу Федорова — из Кущевского, Краснодарского края; Данилова из Астраханской; Малюкова — из Волгодонска, Ростовской; Никулушкина Юру… из станицы Кавказская Краснодарского края; Сашку… Дудатьева — из хутора Мажаевка, Ростовской; Жигарева Костю из Архангельское, Красноярского края…»

    …Саперы двигались вперед. Егор задумчиво брел по алее, шел, и вдруг вспомнил, как во время первой командировки, после взятия Грозного, проводилась спецоперация в районе Жуковского.
    Егора вызвал комбриг. Полковник Слюнев тогда «внезапно» заболел и командиром бригады был назначен офицер из штаба группировки, полковник Липинский. Вызвав Егора, он ставит задачу на проведение разведки в район спецоперации… — Егор вспомнил, как кивал, обозначая ясность целей и верность понимания замысла предстоящего не простого дела. — Полковник рассказывал нюансы предстоящей операции, но говорил очень тихо и сдержанно, с опасением, безнадежным сожалением, и нотками безысходности, как тогда казалось, вполне понятной.
    Егор ответил: «Есть! Так точно!» и поспешил выполнить поставленную задачу.
    И только «на земле», на узенькой дороге, шириною не больше двух метров, поджатый с двух сторон высотными домами, с выпученными на него окнами, Егор понял полковничью сдержанность… Выйти к месту операции, оказалась, задачей не из легких. Грязная ксерокопия карта, по которой Егор «работал», была датирована 1994 годом! А с того времени, на этой земле изменилось безусловно многое, кроме, наличия русских офицеров на Кавказе. Развитием архитектурного градостроительства того времени, Грозный вряд ли отличался от другого города Советского Союза, а в 1995 году, силами федеральных войск, часть всего этого была успешно уничтожена. Уничтожена и 1999.
    Егор вспомнил, как искал путь в жирно нарисованную на карте точку, среди не построенных на карте, но реально существующих и уже изрядно изуродованных зданий, на существенно разрушенных и визуально безымянных улицах…
    — Фугас! — солдатский вопль резрезал тишину улицы. Все бросились по сторонам.
    Егор успел заметить, как Дудатьев, пробежав пять метров, упал на асфальт, в ожидании взрыва. Взрыва не последовало, и Дудатьев, уже через три секунды, бежал сломя голову от вероятного опасного предмета. Другие саперы, бежали в разные стороны от него, и Егор догадался, что фугас нашел именно Дудатьев, нашел на своем участке, на своей, левой обочине дороги.
    Егор ждал солдата. Дудатьев поднявшись с земли, и перебежав дорогу, оказался рядом с Егором.
    — Товарищ старший лейтенант, — фугас!
    — Я понял. Ты успокойся пока…
    — Я спокоен… там… фугас!
    — Давай более детально: где… какой ориентир… что, как выглядит…
    — Я понял! Под кустом, — Дудатьев, пальцем показал на несколько диких кустов.
    — Значит так, Саня, успокойся… там три куста, под каким именно?
    — Под кустом… Три?! — Дудатьев только сейчас заметил, что кустов было несколько, и сейчас не мог с уверенностью сказать, под каким именно заметил. — Я не помню!
    — Ничего. Сейчас разберемся…
    — Там еще выемка была под кустом… я, когда его отодвинул, увидел — там старый снаряд, и к нему примотана мыльница!
    — Что там? — неповерил Егор.
    — Мыльница… голубенькая…
    — А ясно.
    — Не верите? Она новая совсем! И скотч… скотчем примотана к болванке снаряда!
    — Я понял, понял… — Егор достал радиостанцию. — «Вулкан» — «Водопаду», прием…

    Доложив о фугасе, Егор стал думать, как действовать. Конечно, думать над этим он стал гораздо раньше, но сейчас он сосредоточился, решая, с чего начать.
    — Егор, что такое? — подбежал Стеклов.
    — Как обычно, — спокойно произнес Егор, — боеприпас от комплекса корректируемого артиллерийского вооружения первого поколения с лазерным наведением «Сантиметр»… Характеристика: маркировка — 3-ОФ-38… калибр — 152 миллиметра, масса — 49 килограммов… тип — осколочно-фугасный, длинна — чуть больше метра… масса тротила — 8, 5 килограммов…
    Дудатьев, от удивления, открыл рот:
    — Откуда вы знаете, товарищ старший…
    — Да болтает он! — перебил солдата Стеклов. — Слушай больше! Откуда только этого нахватался?..
    — Изучаю…
    — Так, что там? — спросил Стеклов, перекидывая оружие за спину.
    — Не знаем…
    — Ну, раз сразу не взорвали, и обстреливать не стали… — Стеклов похлопал Егора по плечу, — у тебя есть шанс разобраться с ним… с «Сантиметром», длинною — чуть больше метра, — передразнил Стеклов. — Давай, действуй!
    — Слушай, а может, собачку отправим? — спросил Егор.
    — Нет. Зачем? Солдат нашел, вот, его и отправляй! — спокойно предложил Стеклов.
    Дудатьев напряженно смотрел на обоих.
    — Ты, Бис, я что-то не пойму, вообще собак не любишь, или просто тебе мяса охота, жрать захотелось?
    — Конечно, мяса… — согласился Егор.
    — Ну, я так и думал… что от тебя еще ждать?!
    — А от тебя… солдата на фугас — не жалко!
    — На то он и сапер, с фугасами возиться… Своих-то жалеешь, значит, а собачку… Живодер ты, Бис…
    — Угу… — нескрывая восторга ответил Бис.
    — Угу, — повторил за Егором Стеклов, — только и знаешь — «угукать», думай, что делать будем!
    — Значит так… что делаем… раз собачку жалко: сначала — оцепляем район, расстреливаем место вероятного фугаса из пулемета, если результата не будет, то тогда из КПВТ рванем. — Володя, сразу… пока мы будем возиться… посмотри, как удобнее поставить БТР, чтобы в крайне-нижнего положении пулемет бил в землю… давай, метров с пятидесяти, далеко не будем, а то вообще ничего не увидишь там… — Егор сделал паузу. — Так, дальше… после этого, на всякий случай, готовь «накладной» — грамм 200, и шнура — 15–20 сантиметров, посмотрим… попробуем дернуть его детонацией, правильно? — Егор поглядел на Дудатьева. — А там… ну, что… пойдешь доразведывать, понял?
    Дудатьев кивнул.
    — Давай, начали!
    Егор поднялся, посмотрел по сторонам.
    — Никого не видно… — Бис вынул рацию и запросил Крутия, — «Волна-2», «волна-2», «Водопаду» прием…
    — На приеме «Волна-2»… — отозвался Крутий.
    — «Волна», давай ко мне Лазаря… как понял, Лазаря! — повторил Егор.
    — Понял, Лазарь пошел…
    — Принял, — едва успел ответить Егор, как рядом с ним на колено грузно опучтился пулеметчик Лазарев, — Бля, напугал, черт!
    Лазарев улыбался во все зубы.
    — Значит так, стреляешь, в район тех трех кустов, понял?
    — Товарищ старший лейтенант, — Зашевелился Дудатьев, — кажется, я вспомнил, — второй куст!
    — Хорошо, я понял. Второй, так второй… — ответил Егор, переключившись на Лазаря. — Все равно стреляешь по трем… Заодно, проверим прилегающую территорию, ясно?.. Задача ясна?!
    — Так точно! А разрешите, длинными очередями?! — засверкал глазами пулеметчик.
    — Мочи! Главное, чтобы точно в цель, понял?!
    — Так точно! — оскалился обрадованный Лазарь, и направился выбирать удобную позицию для стрельбы. Егор расслабился, выдержал паузу, и собравшись с духом, выскочил из-за дерева, вслед за Лазаревым.
    Вокруг было тихо. Людей не было. Машин тоже. Место для стрелка выбирали недолго. Расположились градусов тридцать по отношению к предполагаемому фугаса, с противоположной стороны дороги. Сектор огня был чист. Лазарь предвкушал радость стрельбы. Устроившись поудобнее у дерева, Лазарев перевел переводчик в положение автомотического огня, и шумно выдохнул. Егор, наоборот, глубоко втянул носом воздух:
    — Готов?
    — Так точно.
    — Цель видишь?
    — Вижу.
    Возникла пауза, после которой Егор тихо приказал:
    — Огонь!
    Длинная нарастающая очередь вырвалась из пулемета, чуть ли не приподнимая Лазарева от земли. Едва пулемет смолк, раздался оглушительный взрыв, и шквальный огонь полоснул по позициям саперов со стороны высоток. Егор вжался в землю.
    Саперы открыли ответный огонь.
    Схватив станцию, Егор дико закричал в нее:
    — «Я — водопад», прием!.. У меня подрыв фугаса… подрыв фугаса! Потерь — нет… потерь — нет! Веду бой… цели: «21», «23», «25», как принял?! — не дожидаясь подтверждения о приеме доклада, Егор снял автомат с предохранителя, и открыл огонь по высотным домам.
    Где-то рядом были разведчики и оперативная рота, ожидающие проведения инженерной разведки для выхода в район спецоперации, и Егор хотел верить, что они, наверняка, выдвинулись на помощь, поэтому Егор не чувствовал волнения, и даже напротив пребывал в каком-то необъяснимом возбуждении: ведь, Дудатьев, не ошибся! Не ошибся…

    Поздно вечером, вернувшись на базу, в расположение роты, Егор завалился на кровать, одетым. Стеклов завалидся на свою.
    — Ну и денек сегодня! — сказал Вовка. — Какое счастье, что он закончился благополучно, а?
    — Да. Счастье, — согласился Егор.
    — Слушай, а откуда ты знал? Откуда ты знал, что в фугас надо стрелять, чтобы он взорвался?
    Бис повернул голову, чтобы видеть Стеклова:
    — А я и не знал. Это была импровизация. Он никогда бы не взорвался от пули. Я подумал: может, получиться перебить провода пулей, а может, и нет…
    — Так ты что… перебили провода?
    — Нет.
    — А как же тогда?..
    — Это не мы взорвали фугас, Вова! Это боевики увидели, что мы его обнаружили, и решили, что мы не собираемся к нему подходить, взорвали его к едрене-фене! Понял!
    — Блин, я думал это ты… с Лазарем!
    — Нет. Не я…
    — Хм… круто! — Стеклов сел. — Ты чего завалился, пойдем сдаваться, да в столовку сгоняем, может, еще успеем поесть?
    — Ага… давай… я щас, — Егор лежал с закрытыми глазами: — «Вот и еще один день минул, — подумал он, — пролетел совсем незаметно… Раз, и нет его; а завтра… завтра — новый день! Повезло нам сегодня: обнаружили фугас, можно сказать — обезвредили. Ну и что, что боеквики в момент обезвреживания привели его действие, открыли по нам огонь… Наверное, разозлились очень! Потому что мы сорвали их планы… — план нашего уничтожения!.. Как все-таки это приятно… Приятно, черт возьми, что все прошло нормально! Надо записать в дневник… обязательно… Мы победили… — Егор засыпал. Усталость давила на грудь и глаза сонным грузом. Таяли последние минуты сознания, — мы победили… И, слава Богу!
* * *
    В эту ночь Егору спалось плохо, снились кошмары. Казалось, что-то тревожное должно было произойти, непоправимое и страшное. Он летел над голым колючим лесом, даже не летел, а будто бы висел над ним, обдуваемый холодным ветром, легкий и невесомый. Обнимал себя окоченевшими руками, но согреться не мог.
    Откуда-то из мертвого леса вышел командир бригады, новый, маленький и сутулый, и фамилия смешная такая, — Мовцак:
    — Лейтенант… а, лейтенант… — кричал Мовцак парящему Егору, — завтра спецоперация.
    — Ага, товарищ полковник, — отвечал Егор, — операция, так операция! Нас родиной не испугаешь!
    — Эй, лейтенант, только смотри не подведи?! — кричал Мовцак, вытягивая короткую шею. — Мне медаль новую обещали! Но только ее заслужить надобно, и чтобы награда не ушла на сторону, спецоперация надо провести, особую, там, где ее отродясь не случалось. Готовься!
    — Есть, спецоперация, товарищ полковник! — кричал Егор, подхваченный воздушным потоком.
    …Предгорье Черноречья. В дебрях колючего мрачного леса, в двухэтажном здании не спали, пили водку, и стреляли ночами по рыку и вою, одичавшие омоновцы. Эту синюю крепость называли: «44-ый НОТ» В четыре часа утра, в утреннем нервном тумане, они различали бородатые черные тени, что кричали как волки, и выли молитвы. На унылой крыше трусились два истрепанных флага — российский и смелый пиратский XVII века — «Весёлый Роджер».
    Во время операции-похода, в голубоватых лесах, пропала группа саперов, растворившись на минах. Испарилась, как никогда и не было, но Мовцаку награду вручили: за смелость его и решимость.
    — В твоей роте, одни долб. ёбы! — снова, задрав голову, изрекал Мовцак. — Начиная от первого солдата и заканчивая твоим командиром взвода… Авериным… — Мины они найти, не могут! — А ты… ты самый главный у них долб. ёб! — все также кричал комбриг, а заметив, у Егора обесцвеченную голову, рыжие волосы, вместо темных, спросил, — А что с головой?
    — А что с головой? — спросил в ответ Егор. — Выгорела-то, башка… на солнце! — отвечал Егор, понимая, о чём речь.
    Солнце било в зените, палило нещадно. Палило, иссушая в зелёных травах влагу, старя ее ядовитым цветом морщинистой жёлтой сухостью. Всё горело прозрачно-огненной рябью, серебрилось мелкой пылью. Жёлтый пустырь, и впрямь полыхал рыже-огненным пламенем, танцующий языческие танцы. Позади — голубыми лесами: дубы, чинáра, карачак.
    — От войны… колючие деревья, что ли?» — спросил Егор горского старца, сидя с ним рядом в платане. Все ожидал чего-то…
    — С глубокой древности, почитается чинáра, как священное дерево, издавна воспеваемое в светло-синем лесу, — ответил старик. Сидя в тени священного дерева, Егор наблюдал, как вручали Мовцаку награду.
    Вдруг явившийся ниоткуда Владимир I, «император» государства Российского не в первый раз сменявшего пятиконечную звезду на двуглавого орла, был в сопровождении погибшего Аверина. Он вынул медаль из фетровой шляпы с перьями и, закрепляя ее на груди полковника Мовцака, нечаянно уколол его иглой медальной плашки. Тот, с писклявым «ой!» подпрыгнул. «Император» поддернул щекой:
    — Ничего, ничего… терпи! Эта жертва самая легкая из всех тобой принесенных…
    Увидев Аверина, Егор отозвал его и отчитал за гибель саперов, и то, что не уберегся сам. Аверин виновато молчал, но не выдержал:
    — Они там повсюду! Мины! Это участки сплошного минирования. Их туда с вертолета ведрами сыпали! Я и тебе две оставил, солдаты просили… — сказал Аверин и сел рядом с Егором.
    Оба смотрели на Мовцака. Смотрели, как награда прошла путь до героя.
    — Не знаю… видит Бог, или не видит… — сетовал Егор, — таскаться будет она, на сердце полководца, не помышляя о цене тех человеческих потерь… достойная, ли нет? — внезапно и неожиданно оказавшись под чинаром один, Егор задумался:
    «…что, для других… заветные «госжелезки» достаются совсем иначе… иным и вовсе… лишь посмертно! Бог не справедлив…»
    Егор отвернулся в другую сторону, чтоб не видеть; и заметил жену и сына. Они были в белом. Стояли как ангелы, тихие и молчаливые. Егор осторожно подошел, встал на колени, и остался стоять у женщины в ногах, обвив ее чистую, крепкими руками; а она, наложив ладонь на голову, твердила:
    — Любовь моя… хранит тебя. Любовь моя… хранит тебя… Любовь моя… хранит тебя…
* * *
    — Бог не справедлив! — пытался убедить Егор Стеклова.
    Стеклов сидел молча, шумно отхлебывая маленькими глотками чай из нагревшейся эмалированной кружки.
    — Здесь, я понял это стократно. — Сказал Егор, стараясь заглянуть через кружку, в глаза Стеклову. — Здесь… в этом месте, она вселенская… эта несправедливость! И все же… жизнь без веры ничтожна и бессмысленна. Жизнь без веры, похожа на преждевременную смерть! Согласен?
    — Я не знаю, Егор… Бог… вера… вера в Бога, не знаю! — отпирался Стеклов.
    Егор не унимался.
    — А я тоже не знаю, и потому очень хочется прикоснуться к Богу… что называется — потрогать его… Хочется найти ответы на сокровенные вопросы… потому что много противоречий у меня в голове, а хочется порядка… Вот, ты, веришь в Бога?
    — Ну, вроде бы…
    — А я?.. Верю ли я в Бога? — сам у себя спросил Егор и тут же утвердительно ответил. — Верю! Ве-рю! Не то, чтобы эта трогательная картина: все любят всех и тому подобное… Вера моя немного не укладывается в рамки общепринятого веропоклонения. Я не хожу в церковь… не ставлю свечи… не знаю ни одной молитвы… я, до сих пор не понимаю в какой момент во время молитвопения надо креститься… Мне не нравиться вид батюшек! Ряженные в непонятные одежды, расшитые и украшенные под золото дорогие ткани — отталкивают меня! Почему внутри дома божьего, где каждый страждущий может найти и пищу… и приют — все дорого и красиво? Почему? Почему этот дом так похож на музей, а? Почему Иисус, ходивший в рваном плаще, одобряет в церквях шик и блеск?
    Стеклов молчал, поставив кружку на край стола.
    — В этой божьей колыбели я не чувствую приюта… не чувствую покоя, — продолжал Егор. — Меня, как пробку от шампанского выдавливает оттуда вон! Что это?
    — Егор, но ведь все священнослужители одеты одинаково… Католики, тоже ряженые…
    — Капелланы… — с умным видом, поправил Егор. — Католические армейские священники, — Капелланы.
    — И в этих… что там у них… — Стеклов замялся, не то чтобы прерванный Егором, а потому что не знал, — ну, у евреев — синагоги… у мусульман — мечети… католики… ну, католики… как?
    — Католическая церковь, — скороговоркой поправил Егор. — Нет, нет… и нет! Те скромнее. А «наши» — другие! Я видел наших… — эмоционально сказал Егор, скривившись с пренебрежением. — Божьи веронесуны… на дорогих иномарках, глянцевые и лощеные, с большими увесистыми крестами из червонного золота на груди… видел! Вкушающие «божью» пищу в дорогих ресторанах, с «котлами»… часами из драгоценных металлов на руках… Их вид претит мне приходить в дом Бога!.. Смотрел, «Прокляты и Забыты»?
    — Не-а…
    — Документальный фильм Сергея Говорухина… Военный журналист, который ногу в Чечне потерял? Ага?
    — Нет, Егор, не видел.
    — Плохо! — разочарованно ответил Егор. — Там есть такой эпизод: Пасхальным Воскресением 1995 года, когда война в Чечне перешла границы здравого смысла, православная церковь, в лице Алексия Второго, благословляет Президента России Бориса Ельцина, и вручает ему — пасхальное яйцо, в красивокрасной расписной коробке. Знаешь, что сказал Ельцин?! Свою президентскую речь, Ельцин посвятил стабилизации экономики и финансов… и возрождению человеческого духа! Это он что, про Чечню говорил?! Про мертвых… пленных… или тех, кто еще оставался живым? Ты понял, какое двуличие… и безразличие! Возрождению человеческого духа… Тьфу!
    — Егор, ну не все же такие! — только и успел вставить Стеклов.
    — Верю ли я в бога? — слова Егора прозвучали риторически. — Да, верю! Теперь, попав сюда, я верю в него еще больше! Я обращаюсь к нему с просьбой благословить и помочь мне в делах ответственных и опасных, я часто упоминаю его в своих стихах, потому и вера моя в него исключительно внутренняя, подсознательная! Я… я стал верить в него поздно, не когда меня крестили… гораздо позже… на войне, но, осознанно! Здесь, на войне… вообще атеистов мало. Но верю я, не потому что тут страшно, не потому, что смерть подстерегает на каждом квадратном метре… А потому что вера, мне необходима в себя… В свою человечность, в справедливость свершаемых мною поступков и принимаемых решений! На войне, все происходит очень не стандартно и не всегда правильно… с точки зрения банального, морально-социального поведения. Это-то и правильно, человек в этих условиях мобилизует все свое внутреннее существо, свою силу, дух… и плоть; становиться схож со зверем, обладая военным, вроде звериным чутьем, способный мгновенно разбираться в сути происходящего. А разбираться надо быстро! На «думать» — времени нет! И внутренний трибунал собственной души происходит совсем не в храме Божьем. А… а где-то очень глубоко в себе… подчас, в тяжелой анестезийно-одурманенной алкоголем голове… рядом с телами своих некогда живых солдат, глядящих на тебя, неживыми, обессмысленными глазами. Реветь, прячась от живых и просить прощения у мертвых, уливаясь мужскими слезам, размазывая их по лицу!.. — Егор замолчал.
    Он замолчал резко и молчал долго, даже для Стеклова. Что, заметив это, Стеклов посмотрел на Егора вопросительно, давно ожидая от него финальных понятных слов. Но Егор произнес всего одно слово:
    — …Пыль! Все — пыль…
    Стеклов не решился спросить, что означает слово — «пыль». Молчание остудило пыл Егора, и он стал говорить сдержанно и тихо:
    — Оставаясь один на один с собой, я обращаюсь к нему за поддержкой. Отправляюсь ли я на выполнение боевых задач… на ответственное ли дело… или в длительный путь, накладываю на себя божий крест и остаюсь с верой. Истинная необходимость моей веры, скорее — в поддержке божьей моих поступков… как человека глубоко сознательного, а не ожидающего какого-либо проявления божественного чуда. На этой земле чудес нет! Чудо… здесь… я вершу сам, своими, собственными руками — маленькое, земное чудо, дарующее многим жизнь… Разве, ты, думаешь иначе? — обратился он к Владимиру.
    — Наверное, иначе… по-другому. Бог — он ведь даровал нам жизнь.
    — Жизнь мне подарила мать, Володя! — грубо перебил Егор, не получив Володькиного согласия. — И отбирает ее тоже не Бог… здесь… а человек… только, который — враг!
    — Блин, я не знаю! — взбеленился Стеклов. — Ты меня совсем запутал!
    — Знаешь, Вов, единственных, из категории проповедующих православную веру людей, лично я, выделяю — военных священников. Большинство из них, в прошлом — люди военные. И одеты они порой в зеленную, выцветшую, просаленную потом камуфлированную форму, на которой, вместо обычных армейских эмблем принадлежности к родам войск, пришиты черными нитками алюминиевые православные крестики. Видел хоть раз? — Егор не требовал ответа. — Они садятся на вертолеты… БТРы… и несут нам и до нас веру в Бога… Вот здесь, — Егор, постучал по столу ладонью, — я начинаю верить им. Верить! Им!.. Не побоявшимся подняться высоко в горы, в пункты временных дислокаций воюющих подразделений! Приехать к нам — проклятым и забытым, нас поддержать! Бог — внутри меня! Бог — внутри меня! — произнес Егор почти по слогам. — И вот тогда… участвуя в очередном боевом эпизоде… принимая единственное решение за себя и подчиненных мне солдат, я пойму, что я — бог… если оно окажется верным… — Егор в очередной раз хлопнул по столу ладонью. Нервно вскочил со стула, возбужденно оглянувшись на солдатские нары, в поиске чьих-нибудь подсматривающих глаз, вышел из палатки. Уже давно уклоняясь от этого разговора, Володя стянул с полки какой-то журнал, делая вид, что заполняет его, отстранившись от писания, провел обеими ладонями по лицу, как делают мусульмане во время молитвы, динамично растер ладони. Сидел спокойный, будто и не было никакого разговора, не было Бога. Не было Егора. Ничего.

    С этого дня, чувства и мысли Егора поделились на два непримиримых лагеря. Все его нутро: сердце, легкие, желудок, голова, левая и правая руки, стали чужими, будто разошлись по разные стороны, сделавшись врагами. Одна половина, уверовав в гневно сказанное: «я пойму, что я — бог», продолжала протестовать всеми уже когда-то произошедшими событиями, и враждебно сопротивляться всему ныне происходящему. Другая же половина, просила прощения у самого Бога, за гордыню, и боялась Бога:
    — Отче Наш, — бормотала она, — еже еси на небесех. Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небе и на земле… да остави нам долги наши… но избави нас от лукаваго. Аминь. — Испуганно ходила за палаткой, плакала и каялась.
    Наутро, все было не до этого; было не до Бога.

    — Ничего, ничего… — уговаривал сам себя Егор; чудовищно болела нога. Егору представлялось, что он пользует все свои оставшиеся силы, чтобы хоть как-то переставлять ногу вперед. — Ничего, ничего! — торжественно шептал он ноге. — Мы — победим!
    Группа шла по Маяковского, когда из глубокого «зеленого тоннеля» деревьев улицы Февральской вылетела граната противотанкового гранатомета РПГ-7В. Она пролетела чуть выше кормовой части бронетранспортера, едва не угодмв в голову водителя, торчащую из люка. Пересекая улицу Маяковского, она прошила плетёный узорчатый забора дома напротив, жилую часть дома, и упала в огороде.
    Наступил момент, который уже давно не требовал подачи команды «к бою!»
    От такой интенсивности нападений, засад и подрывов, почти ежедневных, действия солдат имели четкий, ярко-выраженный автоматизм: занятие круговой обороны, короткая заградительная стрельба, выбор позиций, выбор целей и огонь, при четком опознании противника — немедленно, и на поражение; а при отсутствии зрительного контакта — по команде.
    Противник, завидев свой промох, бежал в глубину улицы, в чужие огороды. Группа Егора была готова, и потому пошла на преследование. Не медля ни минуты, все бежали в сторону двора, где пропали тени стрелков. До него было чуть больше ста метров. Добравшись до нужного дома, Егор сел за его калиткой. Пулеметчик рядовой Лазарев был тут как тут, рядом. Тихой поступью, только брякая «глухим» обмотанным железом, подбегали и тихо садились вдоль забора разведчики-прикрытия.
    — Лазарь, калитка… — шепотом скомандовал Егор Лазареву.
    Тот грозно поднялся, снял с плеча ружейный ремень пулемета, развернулся в полоборота, и с силой ударил прикладом в район засова калитки больших зеленных ворот, которая на удивление, оказавшись не запертой, со звонким шумом пустого металла ударилась о кирпичный створ ворот. Люди быстро заполнили двор.
    Во дворе жилого дома, куда вбежали боевики, часть солдат, заняли позиции перед раскрытой калиткой, другие, стремительно сбежались под окна. Внезапно из дверей выскочила женщина:
    — Фашисты!.. — успела крикнуть она, и мгновенно, получив прикладом пулемета в лицо, и беззвучно упала в дверях.
    — Лазарь, бля!.. — выругался Егор: «С Лазарем, нужно что-то делать…», — подумал Егор, глядя на изуродованное женское лицо.
    …Дом оказался пуст. В нем были старики, другие женщины и дети… «Чехи», стрелявшие в разведчиков, прошли сквозь двор, и на следующей улице, погрузились в «шестерку», и скрылись, как казалось, в Заводском районе.

    Приехав с разведки, Егору отдали письмо жены.
    Говорят: нет маленького счастья, а нет… Есть! Вот оно! Когда душа израненная, пыльная и грязная, так может радоваться и светиться счастьем, называя исписанный в клетку листок — «мое золото». Никакие засады, никакие снаряды, фугасы и пули. Не быть ничему!
    «Мое золото! — Егор сидел под мягкими хлопьями снега, раздетый, на уличной лавке, не чувствуя холода, читал. Глаза его, наполненные тихой бабской нежностью, налитые слезами, плыли по строкам, робко и осторожно, радостно и любовно. — А я ведь мог не получить сегодня твоего письмо, мое золотко… Спасибо, Господи… спасибо! — Егор, бережно свернув листок, вкрадчиво поцеловал его. — Спас и сохранил, спасибо! Люблю тебя и сына… очень-очень!»
* * *
    Сегодняшний, на редкость солнечный день, начался весело и радостно.
    На дворе, 16 января, а что творится! Январь в этом году выдался какой-то бесснежный, так что когда светило солнце, казалось что недавно наступивший новый год, был ошибочно отпразднован весной.
    На сегодня, перед Егором и его группой, была поставлена задача разведки маршрута, по завершении которой, саперы должны были прибыть на аэропорт «Северный», для сопровождения лорда Джада, из миссии Евросоюза. Егор еще ни разу не сопровождал лорда, хотя кроме того, что тот — лорд, особого желания ехать за ним, не было. Это сопровождение не сулило закончиться быстро.
    Кроме того, на недавнем совещании Егор выступил с предложением о внесении в действия саперов-разведчиков некоторых тактических изменений. Предложение с некоторым колебанием было принято, и Егор желал как можно скорее его опробовать, посмотреть насколько оно будет продуктивным, принесет оно пользу или нет. Четыре дня назад, Егору, удалось убедить начальника штаба, что в целях тактической хитрости, необходимо менять не только время выхода разведдозора, но и маршрут движения разведки. Нет, конечно, изменить маршрут, как таковой, «штабисты» не могли, он был утвержден вышестоящим штабом — объединенной Группировкой войск. Но изменить направление проверки, начав разведку маршрута с его конца и продолжить в направлении начала, представлялось возможным. Если, конечно, не было распоряжения проверить тот, или иной участок маршрута к конкретному времени. И такое распоряжение накануне поступило: Джад прилетал в аэропорт «Северный», к обеду; и это значило, что разведку можно провести сначала до нефтезавода, что на улице Индустриальной, а уж потом на Хмельницкого, до аэропорта.
    Саперы вышли.
    — Ну вот, хоть какое-то разнообразие, скажи? — спросил Егор Стеклова.
    Стеклов, с самого раннего утра, был не в духе:
    — Конечно, — едко сказал он, — то мы могли пива попить на рынке, проведя разведку, а теперь, это не сделать! Чё хорошего?
    — Слушай, ты совсем дурной?! Я думаю о том, чтобы нас не подрывали каждый день по одному и тому же сценарию, а ты о пиве думаешь?! Дурак?!
    Стеклову не нравилось когда на него так говорили:
    — Ты сейчас это утвердительно сказал, или?..
    — В вопросе… — пояснил Егор.
    — А мне показалось, что утвердительно?
    — Это тебе показалось…
    — Точно?
    — Точнее некуда.
    — А…
    — Б-э… — передразнил Бис.
    — Ах, ты… с… — по-ребячески замахнулся Стеклов на Биса.
    Егор увернулся:
    — Ты, дурак, бля!
    — Что?! — крикнул Вовка. — Догоню… убью!
    Несколько минут, Стеклов и Егор вели себя как дети, Стеклов бежал за Егором, пытаясь отвесить ему пендаль, Егор вертелся, как юла, и Владимир промахнулся. Егор сумел увернуться от его тяжелой ноги. Со стороны казалось, что два школьника опаздывая, бегут на урок, прозевав звонок, спешат; а они дурачились и хохотали в голос, как если это была большая школьная перемена.

    Благополучно проведя инженерную разведку до «Груши», и вопреки сложившейся традиции — пить пиво, саперы развернулись и выехали в сторону «Северного», по уже проверенному пути. Проезжая по городу, Егор рассматривал улицы, местами заснеженные, местами грязно-серые. Мимо мелькали, частные дворы с однотипными воротами и одинаковыми крышами, кое-где среди заснеженных участков возникали бетонные «крепости» дымящихся войсковых застав, врытые в землю или возвышающиеся над землей, двухметровыми блочными стенами, из-за которых торчали крупнокалиберные стволы бронемашин, и чумазые солдатики в запачканных бушлатах. Редкие автомобили, что проснулись раньше других, медленно колесили по еще спящему городу. Одинокие черные фигуры в длинных юбках и платках спешили на работу, катили бидоны с водой.
    Не было в этом городе чего-то рождественского, старо-новогоднего; не было бегущих мальчишек с ранцами за спиной, спешащих в школу; не было украшенных новогодними гирляндами и неоном стеклянных витрин, умножающих вдвое гуляк и спешащих прохожих. Не было школ, магазинов, парковок, автобусных остановок… не было самих автобусов, набитых торопливыми пассажирами, ничего этого не было. Был мертвым этот город и пустым.
    Проехав рынок на Маяковского, разведчики сгрузились у заставы? 9 и не спеша тронулись. На часах было 07:30 утра. Татарин Ульбашев, кинолог с минно-розыскной собакой, и крупной родинкой на носу, тихо плелся по центру дороги, прямо по разделительной полосе, по незамерзающей грязи, наматывая рыжую глину на сапоги. Пока он удалялся, остальные стояли, ждали. Егор стоял у бетонного блока и вглядывался вдаль хорошо знакомой, и известной ему, своими «сюрпризами», улице. Наблюдал, как вытягивается боевой порядок саперного дозора. Для себя, Егор тоже решал непростую задачу: где он будет идти:
    — Любит… не любит… любит… не любит… любит-не любит… слева… или справа, — бормотал Егор, — сено ли… солома…

    Улица Богдана Хмельницкого представляла собой смешанный вариант застройки: высотные дома — с одной стороны и частного сектора — с другой. Протяженность улицы, примерно промеренная ежедневными марафонами, приблизительно равнялась полторы тысячи метров, и начиналась с частного сектора по обеим сторонам дороги. «Деревня», как успели между собой называть саперы этот отрезок, тянулся до перекрестка с улицей Авиационная, после которого, с левой стороны начиналась заброшенная промышленная зона, а справа — продолжался частный сектор из одноэтажных, ветхих домиков. До перекрестка с Авиационной, были еще два перекрестка с улицами Полевая и Профессиональная.
    Егор в очередной раз склонился в выборе правой стороны, по которой собирался двигаться; а место в боевом порядке, построенным уступом вправо, — за первым номером расчета рядовым Федоровым.
    Сашка Федоров был опытным солдатом. В разведку ходил уже не первый месяц и знал маршрут, как свои пять пальцев. Он хорошо чувствовал свою сторону, по которой ходил бессменно день за днем, и подмечал даже самые незначительные изменения, которые имели мето быть на его правой обочине. Правда, был он психологически надломлен еще с того самого подрыва, что прогремел 24 декабря недавно закончившегося года. Тогда он, каким-то провидением, успел убежать от того места, где через секунду, образовалась огромная воронка от четвертого подряд фугаса.
    «Его бы поменять… — думал Егор, глядя на боязливо бредущего по обочине Федорова, и опасливо тычущего саперным щупом в ворох жухлых листьев. — Дать бы солдату отдохнуть, поспать… Но, что я могу поделать?» — Обстановка была сложной, а заменить его другим, новым, свежим бойцом, было чревато новыми безвозвратными потерями. — Как поговаривал Суворов, вспомнил Егор: «В бою смены нет, есть только поддержка», — поэтому, сейчас, Федорова менять было нельзя.
    Егор прекрасно понимал солдатскую усталость, понимал и всю сложность и опасность. Но, от ежедневного хождения по одному и тому же направлению, ребята замечали даже естественным образом появляющиеся экскременты животных, не то, что демаскирующие признаки минирования. Егор был в них уверен, и потому состав менять не мог. И старался, по возможности, давать больше отдыха после разведки. Сейчас, для Егора саперы были на вес золота.
    Егор шел по тротуару вдоль домов справа, наблюдал за их рефлекторными действиями, старался уловить вдруг возникающие изменения в поведении, мало-мальски говорящие о минной угрозе и опасности. Саперы двигались медленно, с небольшими остановками там, где ландшафт и присутствующие на нем предметы вызывали подозрение. Группа прикрытия, короткими перебежками, двигалась по обеим сторонам улицы, секторно, крест-накрест ведя наблюдение. С приближением к очередному перекрестку, выставленным вперед оружием и рукой с раскрытой ладонью они останавливали выезжающий на центральную улицу автотранспорт, обеспечивая безостановочную работу саперов.
    Параллельно группе прикрытия, по той же стороне, где шел Егор, брел ее «случайный» командир — прапорщик Фофанов. Егор называл его «случайным», по причине того, что основной — прапорщик Крутий Юра, был уже пару дней в запое.
    Фофанов, шел позади, как всегда в ясный день, чему-то нежно улыбаясь, и отражая солнце, линзами своих чуть затемненных очков. На голове фофанова была гражданская шапка, вроде невысокого цилиндра с маленьким козырьком. Шел он с навешенным на груди автоматом, и что Егора всегда раздражало — примкнутым прикладом. В те не редкие минуты, когда случалось стрелять, он и стрелял, не отстегивая приклада, навскидку, казалось, вникуда. Выглядела такая стрельба по-дурацки, да и результативность ее была, наверняка, никудышная. Как всегда по нынешним обстоятельствам, Фофанов шел ровным, прогулочным шагом, будто гулял по набережной, с девушкой под ручку. Задрав нос, смотрел на все в нижний срез линз, думая о чем-то высоком, и совсем не о войне.
    — Тень молчаливого романтика, твою мать! — ругался Бис.
    Правда, романтиком Фофанов был, не военного склада, не было в нем военной жилки, а потому, все что делали его солдаты, обученные прапорщиком Крутием и Щукиным, его не особо интересовало. Все работало и без него.
    Успешно миновав Авиационную, саперы двигались дальше к перекрестку с улицей Чукотской, с левой стороны тянулась промзона, на заборе которой было написано что-то про гвардейский батальон и слово «мулкумолт».
    «Какое странное слово — «мулкумолт»?»
    Проходя мимо этого слова, Егор всегда повторял его вслух:
    — Мул-ку-молт… мул-ку-молт… — повторял, как что-то неведомое и сложное; как заклинание, которое и после беззвучно продолжало повторяться в голове Егора, на что-то надеясь, будто бы с его произношением, самым загадочным образом, должно было прийти его понимание. Но оно не приходило. И он шел дальше и думал о неразгаданном, странном слове.
    Промзона была огорожена метровым, кирпичным забором, и брошена, отчего вся ее территория казалась мертвой.
    Ульбашев, с виляющей хвостом собакой, уверенно шлепал по центру дороги. Собака не работала, а идущий рядом кинолог ее не принуждал. Просто, шли рядом.
    Улица Чукотская начиналась с концом разрушенного забора промзоны, где с левой стороны взору открывался микрорайон с коробками восьмиэтажных домов. Эта квартальная застройка, фасадами четырех жилых восьмиэтажек выходила на улицу Хмельницкого, что стояли в двадцати пяти метрах от проезжей части. Другая часть домов находилась в глубине микрорайона.
    Саперы медленно и неторопливо продвигались дальше. Егор, наблюдая за окнами и улицей, отметил, что улица всегда насыщенная людским и автомобильным движением, была пустынна и безлюдна. Но большого значения этому не придал, было раннее утро.
    Группа прикрытия, зацикленная на своих передвижениях и коротких переговорах между собой, отработано решала свои задачи. Егор шел вкрадчиво, читая уличные указатели, несмотря на то, что знал название улиц и их очередность наизусть: Чукотская… Окраинная… Суворова… Слепцовская… Ипподромная.
    На перекрестке улицы Хмельницкого с улицей Окраинной, перед ним, как из-под земли, вырос Федоров:
    — Товарищ старший лейтенант, там… там в воронке, под столбом… что-то, я не знаю…
    — Ты, давай спокойно… без трясущихся рук! — прервал Егор взволнованного, с огромными бегающими глазами Федорова.
    — Там… какой-то… на пивную бутылку похожа! Коричневую… — запинался Федоров, указывая на основании четырехметрового, фонарного столба, и воронку под ним, от прогремевшего еще в декабре фугаса: одного из четырех, прогремевших тогда подряд.
    — Похожую… на бутылку… или бутылка и есть?
    — Не знаю! Я щупом ее ткнул… она… под листвой, перекатилась, как будто…
    — Кто — она? Бутылка?
    — Коричневая… я не рассмотрел…
    — Надо доразведать… — отрезал Егор. — Что это за информация? Бутылка… не бутылка! Спутанная, понятная… Что теперь в каждую бутылку будем стрелять из пулемета?! Давай, смотри!
    Но Федоров отказался:
    — Я не-е… пойду!
    — Федор! Ты, че, бля… дурак? Соберись! Расквасился! А кто пойдет? Чья сторона?
    — Моя… но… я не могу…
    По-человечески, Егор понимал его страх, но, дело — есть дело.
    — К бою! — скомандовал Егор.
    Солдаты, присевшие на дороге, исчезли в обочинах, заняв круговую оборону. Егор открыто вышел на проезжую часть выше того места, где был подозрительный предмет, навстречу идущему по дороге трактору с прицепом-телегой. Остановил его. Долго что-то объяснял его водителю, указывая на перекресток. Водитель упирался; говорил что-то не ясное, чужеязычное, показывая туда, откуда приехал; хотел уехать обратно, и все же вынужден был согласиться. Трактор выехал на встречную полосу движения, и остановиться напротив столба. В это время, Стеклов, остановил выезжающий с улицы Окраинной пассажирский автобус. Припарковал его там же, с другой стороны от столба.
    Изрядно намучившись с непослушными чеченцами, перекрыли перекресток техникой, закрыв угол, где была воронка. Загородившись машинами, Егор таил несколько хрупких надежд: перекрыть наблюдателю обзор места возможного минирования; создать помехи при передаче сигнала; и закрыться местными жителями как живым щитом. Надеялся таким образом избежать подрыва, верил, что можно будет избежать. Конечно, последнее, было возможным при условии, что подрывник был местный, и возможно, не захочет взрывать жителей одного с ним района.
    Вся эта привычная, опостылевшая и тяготившая Егора суета, работа, и время, нежелательно затягивающееся вокруг этого места с его обманчивым спокойствием и хрустким миром, отсрачивали долгожданное время отдыха, наступление которого Егору хотелось больше всего, и задавало торопливость и невнимательность. Именно задавленное гнетом усталости, внимание Егора, не уловило условное упреждение: отсутствие людей на улице, зевак на балконах и в окнах многоэтажек. Не обратил внимания, что их невидно, и возможная причина тому, что они предупреждены и боятся, что они лежат сейчас в своих квартирах на полу, не выпускают из рук своих детей, не поднимают головы, в ожидании начала; они ждут расправы над солдатами за окном, за стеной… там, на дороге. А за дверью соседней комнаты, квартиры, коридора, лязгая затворами, и аккуратненько укладывая перед собой гранаты и магазины с патронами, прячут свои лица те, кто собирается в них стрелять, взрывать, убивать. Боевики. Партизаны. Соседские мальчишки… Так уже было не раз.
    Егор взглянул на часы: 08:40.
    — Не ссы… я пойду с тобой смотреть бутылку! — сказал Егор и подал сигнал Федорову. — Вперед!
    Тот колебался, и все-таки обреченно шагнул к воронке, будто вели его по эшафоту на казнь. А палачем был Егор. Егор пошел позади, следом, отставая от сапера на пару шагов. В тишине собственного, вдруг возникшего, внутреннего беспокойства, Егор отчетливо услышал причитания возмущенного водителя трактора, выглядывающего на него из кабины и голдящих пассажирок автобуса. Рыже-огненная вспышка окатила пламенем и свернулась в клубок черного дыма, вырвавшись из земли на секунду раньше оглушительного грохота. Почерневшая, от блеска, грома, треска, гари и черного дыма, и почвы перед глазами картина, запечатлела летящее под телегу вдвое сложенное тело солдата; падающий, вырванный из земли фонарный столб; и выпавшего кубарем из кабины трактора водителя. Картина потеряла свой цвет и стала в глазах Егора полностью черной с ударом его тела о какую-то преграду…

    Егор пришел в себя, лежа за аккуратно сложенными друг на друга, тремя, бетонными плитами перекрытия (Егор решил и сумел их посчитать), рядом с проезжей частью. Тело его не слушалось, лежало на животе, руки по швам, и рыгало под себя. Гнетуще гудела голова, гудело тело, бешено стучало тупое сердце, гул и звон, переходящий в тонкий писк и обратно, и булькающее шипение в ушах. Егор лежал в луже собственной блевотины, лицом от дороги, глазами к тротуару по которому прежде шел и на котором стоял дом из белого кирпича. Его окна были пусты. А ведь каждое утро, проходя мимо, Егор видел в одном из них сидящую пожилую женщину! Каждое утро! Теперь в этих окнах не было даже стекол. На стене образовалось пыльное белое облако, которое бросалось в Егора и его лицо кусочками и крупицами чего-то колючего и обжигающего.
    Пытаясь моргать, сплевывая неприятные слюни, Егор распознал на стене стремительно появившиеся пулевые лунки, падающие на его лицо кирпичные сколы и дымящиеся, приятно пахнущие гильзы патронов. Все сразу стало ясно. Все вернулось на свои места, и мысли тоже: подрыв!
    Егор постарался оглядеться. Оглядываясь, он заметил, что вокруг него — люди, они стреляли, что-то кричали, куда-то бежали, но были немы. Все звуки провалились Егору в желудок и доносились оттуда глухим утробным урчанием. Пока нарастающий и пропадающий рокот автоматной стрельбы не стал отчетливым и близким.
    Егора скрутил очередной, но уже холостой рвотный позыв, после чего, оглянувшись, он заметил прапорщика Фофанова. Тот сидел за небольшим дровяником, и стрелял из автомата с примкнутым прикладом, стрелял одиночными, по-дартаньянски прицеливаясь в сторону дороги. Рядом с ним, на четвереньках, нервно взрагивая скомканным телом, снаряжал магазин патронами Стеклов. На груди Егора зашипели две радиостанции. Егор опредилил это по часто моглающему красному диоду, но звуки, голоса разобрать не мог. Небрежно сдернув их, Егор бросил их Стеклову, прося жестом выйти на связь. Но не докинул, они упали рядом, и Стеклов не увидел жестов Егора, сосредоточенно смотрел куда-то на дом. Егор собрал все силы и на четвереньках перемахнул за дровяник. Земля кружилась. Места за дровяником, для Егора, оказалось мало, и он, таким же обезьяним прыжком, вернулся обратно за плиты. Высунув пугливую голову, осмотрелся, и по-собачьи перебирая конечностями, перебрался за колесную электростанцию, стоящую на обочине, ту самую, что пятью минутами раньше прервала его беспечный полет. Находясь за ней, Егор увидел лежащее под прицепом трактора тело Федорова — окровавленное и, казалось, мертвое.
    Ошалелый Егор вращал головой и глазами по сторонам. Два бронетранспортера стояли на дороге, как вкопанные, на расстоянии двадцать метров друг от друга. Извергая пламя, работал крупнокалиберный пулемет головного БТРа, срывая бетонные части балконов. Водитель, уронив крышку люка и высунув в образовавшуюся щель ствол автомата, тоже стрелял в сторону высотки.
    — Убирайте… убирайте БТРы из-под огня! Какого черта, вы стоите!? В проулок, в проулок! — простонал Егор, бессмысленно махая рукой.
    Вглядываясь, в плывущие перед глазами машущие тряпками и полиэтиленом окна домов, Егор заметил две цели: одна была в небольшом отверстии, как в амбразуре, на балконе восьмого этажа. Другая была в торцевом окне пятого этажа соседнего дома, завешенного рваной, кожанной курткой. Автомат из окна, стрелял вниз под себя, в лежащих под окнами сапёров, с левой обочины.
    Повернувшись на Стеклова, Егор сделал целеуказание, но Стеклов его не видел, и тогда Егор сам открыл огонь.
    Что-то несильно ударило Егору по ноге и в спину, он оглянулся, встретившись глазами с Фофановым. Посмотрел под ноги. Это были две радиостанции, что он кидал Стеклову. Теперь их посылал обратно, Фофанов, сидевший рядом со Стекловым, в той же позе, что и раньше. В электростанцию попала автоматная звонкая очередь, испугавшись, Егор прыжком переместился за три бетонные плиты. Лежал ничком за плитами, в виду их небольшой высоты, и не мог поднять головы: душил первобытный страх!
    «Страшно… жутко страшно! — трепетал Егор. — Лежу, головы не поднять! Мысли, как блохи! — Егор трясся. Выбрав для рывка путь, готовился, нервно думая об ином: как хочется попросить у мамы прощение… Просить, просить и просить… просто так, за всё, даже впрок… просить Бога… Господи Боже… Мама, прости меня… за невнимательность, за обиды… Прости! Прости! Прости!.. Просить прощение у жены… хочется расцеловать её — целовать её губы, глаза, прижав её лицо к своему, руками… грязными, чёрными, пропахшими порохом, куревом, с запекшейся под ногтями кровью… Страшно, и жутко от того, что могу этого никогда не сделать… Не пожать отцовскую черствую ладонь; не прикоснуться губами к нежной детской ладошке двухлетнего сына… Господи… Черт! — пуля, отрикошетив от плиты, просвистела в стену дома. — К чёрту! К чёрту! К чёрту!»
    Пытаясь совладать с малодушием, Егор стал бить себя по лицу десятисантиметровой антенной радиостанции, и заметил тихо сидящего в двадцати метрах, за небольшой кладкой бэушного кирпича, согнувшегося, солдата группы прикрытия. Уткнувшись лицом в колени, он не стрелял.
    Егор обрадовался, закричал ему, но в шуме этой бардачной стрельбы, тот не слышал. Егор кричал, казалось, целую вечность… Пока в какой-то момент солдат не поглядел на Егора, скрутив, как петух голову.
    — Стреляй, солдат! Стреляй, почему не стреляешь? — Егор трясся; оттого ли жест (тряся перед собой двумя сжатыми кулаками, с выставленными указательными пальцами, обозначающий стрельбу из автомата), получался сам собой: стреляй! Нет? Почему?
    Тот, не меняя положение тела и головы, с лежащими на коленях локтями обеих рук, развел в стороны ладони: нет патронов!
    Егор уткнулся лицом в грязь, удерживая в памяти образ сидящего солдата, думал, как докинуть до него хотя бы один из восемнадцати своих магазинов. С силой зажмурился, представляя бросок, мысленно увидев, что за спиной у солдата висела реактивная противотанковая граната «Нетто» (РПГ-22)!
    — Граник! Граник за спиной! — Егор заорал ему, что было мочи, показывая жестами: за спину, разведение гранатометного тубуса и стрельбу из него; на что в ответ тот одобрительно кивнул. Также, нелепо размахивая руками, сопровождая все это ором, Егор указал ему дом, его торец и окно пятого этажа.
    — Окно! Окно с торца! Окно… — рисовал Егор в воздухе квадрат окна, — сука, услыш меня! Пятый этаж! — Егор замахал растопыренной пятерней. — Пятый!..
    — Понял! — вдруг неожиданно, беззвучно кивнул боец, прицелился из того же неуклюжего положения и произвел выстрел…

    …Граната, вылетела из трубы и разорвалась, врезавшись в асфальт дорожного полотна, в пяти метрах перед Егором, перед ним. От чего в лицо ударило волной сжатого, тяжелого воздуха с асфальтной, колючей крошкой: как ватной армейской подушкой. Егору снова стало плохо. Сплюнув, Егор крепко ругнулся, заметив рядом с собой Стеклова:
    — Надо Федорова вытаскивать!
    Стеклов был тоже не в себе. Дрожащие руки хорошо маскировались под отдачу стреляющего автомата. И он совсем не хотел думать о том, что предлагал ему Егор:
    — Что Федоров? Федор мертв! Кого вытаскивать? Сейчас? Зачем?
    Стеклов поменял магазин и отвернулся от съежившегося рядом Егора, думал: — «Прости, Егор, что значит вытаскивать? Вытаскивай, я прикрою! Это твой солдат… ты — его командир! Извини!» — Владимир безучастно кивнул, — Вытаскивай!
    В этот момент Егор почувствовал в его голосе усмешку, вроде той, когда говорят: «Ты чего, дурак, мне предлагаешь!»
    На мгновение, Егору стало невыносимо одиноко и чертовски страшно. Страх сковал его ноги и ударил кровью в голову, в глазах все плыло так, что последующие сухие слова Стеклова Егор уже не смог рассмотреть на его лице.
    Страх. Он был парализующим. Все Егоркино нутро, сжавшись в комок, отвергало любые действия, подвергающие его такому риску. Тошнота подкатывала под кадык неприятной горечью. Голова разваливалась на части, словно ее сжимали в тисках: с одной стороны, — неподвижная губка — трусливое самосохранение, с другой, — подвижная — командирский долг. Еще никогда ранее, Егор не стоял перед таким трудным выбором. А теперь, теперь он не мог принять быстрого решения, нужно было время… Егор его тянул. Заразительно колотило от ужаса и возбуждения, но делать было нечего, решил Егор: это был его солдат.
    Егор сделал несколько очередей по одному из окон, откуда прежде велся автоматический огонь. Пробежался слепыми слезящимися глазами по дому, сменил позицию, подполз к бордюру, оттолкнулся от него и, как трусливая собака, на низких лапах, метнулся под колесо телеги. Взглянул на Федорова.
    Федоров лежал лицом к верху. Его тело было целым, по крайней мере, так казалось с первого взгляда. Разбираться и рассматривать — времени не было: разгрузочный жилет и кевларовая «грудь» бронежилета была изодрана и всклокочена, ворот бушлата в крови, как и все лицо, один глаз открыт. Рваные кисти рук кровоточили, но были целыми. Ноги тоже, и торчали из-под телеги, наружу. Федоров лежал головой под передним мостом прицепа.
    Присев у ног солдата, Егор попробовал аккуратно тащить Федорова за них, но сдвинуть с места не смог. Федоров был не подъемен для Егора. У Егора просто не хватало сил.
    Обессилено рухнув под телегой на асфальт, и широко расставив ноги, Егор сидел у тела своего солдата, озираясь по сторонам и набираясь сил, выжидал удобный момент для очередного рывка. Егор сидел и видел как, по всей улице, влево и право, против четырех восьмиэтажных домов, шел бой, вздыбливая асфальт фонтанами выбиваемого из него камня, выкорчевывая огнем куски бордюров и кирпичных стен. И обрушивал в ответ, на панельные дома, красно-желто-зеленые огни коротких и длинных трассирующих очередей вперемешку с яркими и громкими пламяразрывами противотанковых гранат.
    Егор сидел и вздрагивал, ежась, при каждом громком и неожиданом взрыве. Невидимые духи разрывов касались и трепали его. Касались его лица своими бескостными, ватными руками. Толкали в разные стороны, короткими, щипающими тычками, обдавая горелой пылью прогнившего пылесоса. Егор силился не моргать и не вздрагивать, непроизвольно пряча голову, вжимая её в плечи, прижимая к груди, инстинктивно вскидывая кверху локти рук, выворачивая их наружу. Понимал, что отсюда надо скорее бежать. Но бежать не мог.
    Дальше по дороге, слева, стояли два бронетранспортера и молчали. Прозвучали несколько гранатометных выстрелов из глубины квартала, и разорвались рядом с «коробочками», получив в ответ хилую автоматную очередь на каждый промах. Несколько согнувшихся солдат (как показалось Егору, один из них, Дудатьев), пересекли проезжую часть дороги, один за другим, и утонули за откосом неглубокого кювета. Собрав оставшиеся силы, Егор схватил Федорова за поясной армейский ремень и, упершись ногами в землю, рванул его на себя, издав самопроизвольный, гортанный рык.
    Тело поддалось. Прогибаясь как весельщик во время гребли, Егор стал тянуть его к бордюру. Со стороны, Егор походил на муравья, настырно тащившего мёртвое тело гусеницы. Корячась и карабкаясь, цепляясь пальцами за гравийные выступы и выбоины, срывая кожу, и оставляя за собой кровавый след, Егор тянул солдатское тело за собой. Обессилив, рухнул щекой на асфальт. Никогда в жизни он не подозревал, что асфальт имеет запах… запах подвальной сыри… запах могилы.
    — Надо ползти! — простонал себя Егор. — Нужно двигаться!
    У бордюра Егора подхватил Стеклов. Они вместе перекинули Федорова за его край. Тело неаккуратно ударилось окровавленной головой о землю, оставив на земле сгусток черной крови. Но никто на это, ничего не сказал, думая, что телу было не больно. Федорова затащили за тачку электростанции.
    От такого сумасшедшего успеха Егор испытал удивительный по мощности прилив сил. И, оттого, что Федоров — оказался жив! В следующую минуту, солдат резко и неожиданно, оказался в сидячем положении.
    — Черт, возьми! — ахнул Егор!
    — Твою-то мать! — заорал Стеклов. — Жив, гадина!
    — Жив! — кричал Егор, чуть ли не плача от радости, срываясь истеричным смехом. — Жив! Жив! — нервно всхлипывая, повторял он раз за разом.
    Федоров действительно был жив!
    К нему подбежали. Осмотрели. Все его лицо было покрыто потрескавшейся кровавой коркой. Правая глазница, была залеплена сгустком крови, от чего глаз не открывался, а левый приоткрытый глаз, напротив, не закрывался веком от того, что в глазном яблоке торчал остроконечный осколок не то асфальтного щебня, не то железа, не то стекла. Первым желанием Егора было извлечь осколок, мешающий помутневшему глазу, но делать этого не стал — глазу было уже не помочь.

    Спустя двадцать пять минут, когда стало понятно, что самостоятельно саперам не выбраться, командир бригады отправил резерв на помощь. Командир второй заставы Невон Виталий, поддавшись уговорам молодого и отчаянного лейтенанта Василия Козелкова, отпустил того во главе группы из десяти человек на выручку попавшим в засаду сапкрам, через квартал. И только лежащие под огнем саперы не знали, что резерв разведки будет отрезан гранатометной атакой, на повороте улицы Маяковского и Хмельницкого. От чего резерв завязнет в своем собственном бою. А Козелков, не сможет пересечь дорогу, рискуя положить солдат под пулями, в спину…
    — Вовка, выводи Федорова… уходите в проулок, понял?! — убегая, крикнул Егор, — а я соберу остальных. Встречаемся на Лермонтова. Я за БТРами!
    — Давай… я понял! — ответил Стеклов.
    Оставив Стеклова перевязывать Федорова, Егор побежал к БТРам. Словно маятник, раскачавшись и оттолкнувшись руками от бордюра, Егор выскочил на проезжую часть и стремглав преодолел двадцать метров до первого бронетранспортера. Открыв боковой люк бронемашины, увидел наводчика, резко дергающего рукоять взведения затвора пулемета, тот пытался установить затвор на боевой взвод; и водителя машины стреляющего из автомата.
    — Какого х. я не уводишь машину из-под огня? Почему нет огня?! — проорал Егор.
    — Пулемет заклинило, товарищ лейтенант!
    Крупнокалиберный пулемет молчал по причине неполного отхода затворной рамы назад. Она осталась в промежуточном положении, а патрон, извлеченный из приемника, остался в зацепах извлекателя.
    — Уводи машину из-под огня! Уводи в частный сектор! — как оглашенный крикнул Егор.
    — Не понял… — крикнул в ответ водитель.
    — Уходи в проулок, дебил! — злобно прикрикнул Егор.
    — Понял! — гаркнул водитель БТРа. Они кричали друг другу, словно были на почтительном расстоянии, и обычного разумного обращения было недостаточно. Его действительно было недостаточно, потому как обоих переполнял и страх, и адреналин, и шум боя, и злость, и ненависть.
    — Давай! — крикнул Егор в ответ, и рванулся ко второму бронетранспортеру.
    Вторая машина молчала из-за перекоса ленты в приемнике и ее заклинивания в патронной коробке.
    Нецензурно выражаясь, Егор приказал уходить вглубь частника и вторую машину. Вернувшись к первому БТРу, проорал об отходе с новой силой. Жестом показал то же самое водителю второго машины, наблюдавшему за Егором через смотровые люки со стеклами и открытыми броневыми крышками. Двигатели бронемашин дрогнули, и с рокотом выдохнув едкий теплый дым, тронулись с места. Прилетевший выстрел гранатомета, разорвался с другой стороны машины, от чего Егор крепче жался к машине, прикрываясь ее телом. Открыв заградительный огонь веером, «полоснул» с автомата по дому. На перекрестке нырнул под трактор и вынырнул в газоне, рядом со Стекловым, Федоровым и Фофановым.
    Федоров, действительно был жив. И это было для Егора — чудом!

    Принятое решение — уходить в частный сектор, выполнить на месте оказалось намного сложнее. Об отходе, по цепочке, голосом, удалось оповестить не всех, а только часть солдат. Пробегая мимо стреляющих, Егор кричал, но его не слышали. Тогда он бежал к солдату, хватал того за шиворот, пытаясь оторвать от земли, кричал в самое ухо, указывая проулок для отхода. Бежал к следующему…
    Стеклов быстро разобрался, чего добивается Егор. Хватал солдат уже набегающих на него и, пропуская сквозь себя, толкал в проулок. Разворачиваясь, стрелял несколько коротких очередей в дом, казалось, не прицельно, навскидку, и снова, встречал солдат. Из-за несмолкаемого шума стрельбы Стеклову и Егору пришлось бегать чуть ли не за каждым бойцом персонально.
    Часть саперов-разведчиков под огнем боевиков благополучно отошли в проулок частного сектора, продолжая уже стрелять из глубины улицы по восьмиэтажке, заглядывающей меж дворов и деревьев. Продолжая прикрывать огнем бегущих навстречу солдат. Интенсивность огня немного спала. Она стала уже не такой плотной, и вероятно, это означало, что боевики тоже покидали со своих позиций, оставив прикрывать отход банды нескольких стрелков и, как показалось Егору, маскирующегося под автоматическую стрельбу снайпера. С некоторого времени, Егора особенно страшили снайпера. Воевать против него становилось не просто сложно, а страшно. Конечно, существовало предположение, что кто-то имитировал стрельбу снайпера, и то, что снайпер был не опытен. Но то, что это был действительно он, было очевидным. Специфический темп и звук его стрельбы Егор теперь знал хорошо.
    Укрывшись в проулке, Егор произвел перекличку групп. Не хватало троих: сапера, бойца из группы прикрытия и кинолога с собакой. Недолго раздумывая, Егор выхватил сидящих на корточках гранатометчика, пулеметчика и двух стрелков, и побежал с ними к перекрестку. Фофанова и еще пару бойцов Егор отправил по параллельной улице, вперед, прочесать частный сектор изнутри.
    — Фофан, бери двоих, надо прочесать Лермонтова, — грубо сказал Егор, в запале, — может, кто вышел огородами! Двоих на перекресток — пусть наблюдают в обе стороны! Остальные — круговая оборона! Вова, ты с раненным…
    Оставшиеся солдаты заняли круговую оборону вокруг бронетранспортеров. Стеклов остался с Федоровым.
    — Огонь по команде, — кричал Егор бойцам. — Вы, двое, начинаете… — Егор указал на автоматчиков, — заградительным, по всему, что видите… перед собой! — Следом, РПГ… пока они стреляют — выбираешь цель, — я начинаю по тебе, понял? Лазарь, ты — мочишь параллельно моему движению, по фасаду… бери средние этажи… впрочем — по свому выбору! Понял? — Понял, — сказал Лазарев, обрадованно.
    — Приготовились! — Егор передернул затвор, изготовился бежать. — Огонь! — сухо щелкнув, граната с шипением вылетела из ствола, оставляя за собой бледный инверсионный след. Словно по выстрелу стартового пистолета, не видя ничего, кроме направления в котором предстояло бежать и ближайшего ориентира — ветвистого дерева, который Егор выбрал для укрытия, он бросился вперед.
    В голове тикало, сердце задыхалось, и казалось вот-вот должно остановиться, но Егор непомня себя несся вперед. На все остальное, неважное, то, что осталось в этот момент, за спиной, было плевать, на это времени не было. До выбранного дерева-укрытия было метров шесть. «Успеть бы, добраться…», — успел подумать Егор. — А пока бежал, успел выбрать место следующего укрытия. А дальше были: куча битого кирпича, очередное дерево, открытая калитка какого-то двора и даже фонарный столб… Солдат нигде не было.
    Отбежав достаточно далеко, Егор никого не обнаружил. Развернулся и рванул обратно. Бежать после контузии было нелегко. Уже на обратном пути он еле волочил ноги, но когда перед его носом, в забор врезалась короткая автоматная очередь. Его ноги от неожиданности подкосились и, ударившись о землю, он кубарем покатился по тротуару. Тут же вскочив, нырком влетел в очередную, открытую калитку частного дома, ободрав в кровь ладони. Егор повалился на кучу сухого подмерзшего навоза, которая была сразу за воротами. А за кучей коровьего дерьма сидели три солдата, и спокойно курили…
    То, что Егор увидел, сразило его наповал. Подкатившийся ком ненависти стал тяжелым, выбив на глаза слезы удушья. Собственной жизнью рискуя, Егор бежал, в лучшем случае — спасать раненых солдат, в худшем — забирать их мертвые тела. Он готов был ко всему, что уготовано было судьбой, но только ни к такому — три непуганые, наглые рожи, сидели за кучей говна и курили! Все Егору было понятно: четыре магазина с патронами на брата. Бесцельно выпущенные, они, конечно же, закончились на третьей минуте боя. Все понятно: страшно! Но никто неразрешал покинуть боевой порядок группы, думал Егор. А как же товарищи, которым нужно было их плечо? Как же все те, которые своих в беде не бросают? Как же узы товарищества и братства, святее которых, ничего нет? Как же сам Егор, бегающий за совершеннолетними придурками, чтобы не стоять и не смотреть потом их матерям в глаза? Как же его семья, жена и маленький сын, которому два с половиной года, и в жихни которых он уже два года отсутствует?!
    «Враги!» — прозвучал гневный вердикт в воспаленном мозгу Егора, как ответ на все возникшие за минуту до этого вопросы, что пролетели в голове со скоростью света, но с языка не сорвались. У Егора не было сил, не то место, чтобы сейчас в этом разбираться. Егор лишь тяжело дышал и рычал от злости.
    — Вперед, суки, короткими перебежками — Марш! — единственное, что смог выкрикнуть взволнованный Егор, указывая на калитку. За двумя выскочившими солдатами рванул и кинолог Ульбашев, на руках которого была собака. Собака была мертвой.
    Как оказалось, собака была убита выстрелом в голову, в правое ухо. В тот момент, когда Ульбашев, с началом обстрела спрятался за бетонным столбом электролинии, напуганная собака, пыталась спрятаться в ногах своего хозяина, но не смогла — ей не хватило места, и хозяин, вынужденно пожертвовал ей.
    …Егор бежал замыкающий, перед ним бежал кинолог с мертвой собакой на руках. От давления в глазах Егора все расплывалось. Глядя на плывущие перед глазами окна, Егор вел беспорядочную заградительную стрельбу в сторону домов, и дважды споткнулся о кинолога, который вдруг неожиданно присаживался на колено. Ульбашев приседал вынужденно, потому что неуклюжее тело мертвой собаки всякий раз норовило выскользнуть из его рук, как живое. А стреляющий из автомата Егор не мог видеть его под собой.
    В районе улицы Окраинной, до которой оставались считанные метры, кто-то яростно поливал автоматным огнем. Это стрелял Федоров. С перевязанной головой и осколком в глазу, он бегал по палисаднику перед домом, где недавно пострадал от фугаса. Выкрикивая короткие ругательства, и меняя стрелковые позиции, Федоров палил по восьмиэтажкам, отбрасывая опусташенные магазины в сторону. Отбрасывал пустые, пристегивал очередные — снаряженные, продолжая безжалостно давить на спусковой крючок автомата. Его бой был в самом разгаре. Он был возбужден и неуправляем, но сейчас это мало кого пугало. Вбежав в проулок, Егор рухнул на колени. Голова шла кругом и его стошнило.

    По приезду на базу Егора уже ждали в медпункте бригады, но он проехал мимо. Шумейкин с медсестрами прибежали в расположение саперной роты сами. Егор лежал на своей постели в грязном. Одетый. Обутый. В голове его, будто жили другие люди, которые разговаривая, доставляли Егору страдания, от чего он морщился и отворачивался, выворачиваясь словно наизнанку.
    — Давайте раздевать? — услышал Егор приятный тихий голос. Это был голос женский: мамин голос. Он затих, прислушался, и беззвучно застонал — заплакал, тихими, добрыми и тоскливыми слезами. Егору вдруг вспомнилось самое недавнее детство, когда он еще не был курсантом, не был школьником, а был обычным беспечным ребенком. Когда казалось, нет вокруг счастья и несчастья, радости и горя, а есть одно бесконечное, как небо, мирное представление жизни. И никакой иной она, жизнь, просто быть не может, потому, что есть мамин голос — любовный и нежный. Колыбельный. И ни каким другим, кроме, как нежным и любимым, он быть не должен, как в том далеком и счастливом мире.
    …Голос. Как только Егор услышал его, ему вспомнилось, как блестит солнце, на диске маленького зеркальца, и как оно играется на стене солнечным зайчиком, как в этом зеркале ему увиделись, представились жена и сын. Красивое лицо ее прелестно улыбалось Егору, будто не видело на лице Егора слез и страданий. А маленький сынишка, почему-то прятался за мамку, обхватив ее стройную ногу малюсенькими ручонками, выглядывал прищуренным глазом из-за «укрытия» и прятался туда опять…

    Стеклов ушел в штаб на доклад, где с нетерпением ждали Егора. Желали заслушивать. Да, впрочем, как позже выяснилось (из рассказа Стеклова), заслушиванием это вряд ли возможно было бы назвать; ругали:
    «Где связь! Почему не выходил!.. Арт-корректировщик, он — охрененый!.. Да, где ж он был?! Информации никакой!.. Чуть не угробил всех… командир!..»
    Егор лежал в постели, и ему было все безразлично; уже все равно. Напичканный таблетками и уколами, ни на что не реагировал, и был похож на труп.
    — Эх, Егор, хорошо, что ты этого не слышал. — Сказал Стеклов, когда вернулся из штаба. — Пороли тебя… за связь, за арт-наводчика… за раненного. И что сам подставился…
    «Откуда они об этом знают? — подумал Егор, и догадался. — Стеклов…»
    Егор не подал вида, что догадался. Он лежал угрюмый, с поникшей головой.
    «В жару боя разве ж возможно сказать, что происходит в данный момент? — кружило в его голове. — Стремительно изменяющаяся картина боя… она не только создает неверное представление происходящего, а иной раз она становилась неверной уже на языке докладчика. На моем языке… Да и большая часть вопросов, даже задаваемая открытым текстом, даже не кодировками, а самыми простыми понятными словами ставили в тупик: «Что у тебя там происходит?» — «Бой… Веду бой! Имею потери: 2-«200»… Нет… 1-«200», 1-«300»… И пока командир судорожно и истерично пытается и без того кратко доложить, выявить противника, скорректировать огонь группы, вызвать огонь артиллерии и сменить позицию… и вообще, как-то действовать на городском поле боя… В кряхтящую и плюющуюся, шипящую радиостанцию он слышит: «Не принял, прием! Что происходит? Повтори, прием!»… В самую пору взять и зашвырнуть эту самую рацию подальше от себя, — думал Егор. — Потому что на месте боестолкновения, на маленькой географической плоскости, среди неумолкаемой стрельбы и разрывающихся гранат, то появляется противник, то исчезает, то появляется, то исчезает; то в одном окне, то в другом, кричит что-то и снова исчезает». — Из-за шума выстрелов крики нельзя разобрать, но значение их определенно было понятно Егору, ибо носили эти крики самый простой и бесхитростный гнев и слова восхваления своего неправильно истолкованного Бога. Не смотря на то, что расстояние, разделяющее Егора, его солдат и боевиков было порядка сорока метров, Егору казалось, он видел их уродливые лица очень четко. Чьи выражения лиц искажались до отчаянности, как оскал животного, кричащего из последних сил и на последнем издыхании. Животного затравленного, позади которого охотничья яма. А на краю пасти — остывающий злобный рык, — такбир «Аллах Акбар!». Он виделся Егору немым собачьим лаем в четвертом слева окне третьего этажа. Но сосредоточенный на своих мыслях Егор вспомнил, как прошептал тогда в ответ — «Спецназ Акбар!», как выпустил длинную тяжелую очередь в створ ненавистного «колючего» окна.
    Контуженый Егор потерялся во времени суток, датах и событиях. Ежедневно приходили врачи обкалывали чем-то, горстями ссыпали в рот пилюли. Но Егор никого не слышал и плохо видел. Почти ничего не ел. В придачу, стал запивать лекарства водкой, ссылаясь на то, что только так таблетки начинают помогать. Жадно пил воду, запивая лекарства, следом просил водку. Иногда, Кривицкий подавал ему вместо спиртного, в кружке немного несладкого чаю. От чего Егор пил чай, морщась, тряс головой, лихорадочно глядя вперед себя, как бы стараясь распознать его вкус, но выпивая, не мог припомнить, или понять; облизывал сухие губы и откидывался на влажную подушку.
    Казалось, Егор никого не понимал. Спал плохо. По ночам, в кромешной тишине, когда все вокруг спали, и только слышно было, как потрескивают в печи дрова, Егор, вздрагивая всем телом, бредил:
    — Надо проверить… проверить… Трусы!
    И будто слыша слова в ответ, злился:
    — Я сказал, не стрелять! Бегом, сука… вперед!
    И нежно:
    — Малыш мой, сынок…
    Все его мысли, и чувства, и видения, самые разнообразные и любовные и страшные и трагичные, стояли у него перед глазами и кружились вихрем под воспаленными горящими веками. Он затихал, казалось, провалившись в глубокий и спокойный сон, но через мгновение, с какой-то неимоверной силой ясности и яркостью какого-нибудь неожиданного представления, вспышки, вскрикивал, будто захлебываясь тянулся головой кверху по подушке, ударяясь в прутья армейской кровати, жадно хватал воздух, и снова затихал. И в этом полумраке, в этой тишине, только солдат-печник, тихонько склоняясь над Егором, позабыв, что он его командир, сладко и убаюкивающее что-то бормотал себе под нос, поправляя ему одеяло и поглаживая его по плечу:
    — Спи, спи, спи…
    — Суки, суки… — повторял Егор в бреду.

    Пробуждаясь на следующее утро, Егор был тих и не скандален. За навещавшими его врачами и посетителями наблюдал осторожно и недоверчиво, будто не узнавая их, и только когда приходил начальник штаба Крышевский, начинал собираться, копошась, будто готовился подняться, но не мог. Не понимая, почему не может подняться, смущался этого; стеснялся своего вида и положения больного, нездорового человека, смотрел в никуда, слепо отворачиваясь. Все остальное время Егор был в себе, иной раз, выдаваясь глупой, дурной улыбкой. Смотрел на натянутую между кольями палатки бельевую веревку, на которую, то и дело, солдаты подвешивали свое постиранное белье и носки, что развивались от исходящего от алой печи жара, и походили на черных птиц:
    «Вот оно… налетело… Воронье!» — думал Егор.
    Птицы садились на веревку и вспархивали снова, а Егор смотрел на них, и ему казалось, что он никогда в жизни не видел ни одной подобной птицы, и не знал, о существовании носков.
    Когда к Егору кто-то подсаживался, зговаривал с ним, Егор молчал. Но изредка оживлялся, когда слышал какие-нибудь важные, как ему казалось, интересные новости:
    «…Федоров на «Северном», глаза нет. Множественные осколочные ранения лица, а так, цел…»;
    «Вчера — вас, а сегодня нас зафугасили! Ну, я вам скажу, нам просто фантастически повезло; чудом обошлось!»;
    «…Крышевский заступался за саперов перед Слюневым. Говорил, что то, что происходит сейчас, не было ни в Афгане, ни в первую Чечню».
    На все остальное, Егор никак не реагировал. Лежал молча, под тяжестью и теплом двух одеял, молча глядел на всех, и отворачивался в потолок:
    «Спасибо, Господи! Спасибо! Спасибо за Федорова!», — повторял он;
    «Мне плохо… как много народа… не понимаю: кто они? Что-то спрашивают — не понимаю… Ниткого не знаю… жмут руки… слышу… желают… сам себе желаю… больше всего на свете: не сдуреть и не свихнуться…»;
    «Не знаю, сколько уже дней… сколько, а?.. Никто не знает… провожу разминирование только до сартира, и обратно… Фугасов, самодельных взрывных устройств — не обнаружено!»

    «Кажется, у меня проблемы со здоровьем, — как-то, будучи в чувствах предположил Егор. — Нет, не психологического характера, хотя… Кто знает? Я сам не вижу, не замечаю… Как любой психбольной, я вряд ли скажу про себя, что я болен… А у меня проблемы со здоровьем… Проблемы с глазами и слухом. Конечно… причина нарушения слуха известна, и мне вполне понятна… она напрямую связана с недавно полученной акуботравмой барабанных перепонок. Но то, чем это все сопровождается, безусловно, ввергает меня в нечеловеческий ужас — у меня слуховые галлюцинации! В смысле не мнимое восприятие каких-то слов, речей, разговоров, голосов, а восприятие отдельных звуков… страшных звуков! Я слышу, звуки реальных взрывов. Да-да, я слышу реальный взрыв, вовремя которого разрывается моя голова и все переворачивается. Я теряю ориентацию. Земля ускользает из-под меня, уходит из-под ног, колени мгновенно подгибаются и я… я оказываюсь на земле. Эти ложные и непроизвольно возникающие звук, не существует в этот момент времени, но имеют характер действительно произошедших… Вроде восприятия без объекта. Эти звуки проецируются внутри меня, в моей голове и застигают меня в совершенно разных местах и разное время, что делает меня, в глазах других, полным психом… Если уж, предположить, то это выглядит, как если бы я сходил с ума! Есть еще одна вещь… правда, назвать ее зрительной галлюцинацией, я не могу… Когда я смотрю на предметы, происходит его самопроизвольное смещение вправо, в неискаженном виде. Наверное, стоит сказать, что при этом есть еще одна небольшая деталь, когда я моргаю, смещение картинки приобретает скачкообразную амплитуду, сверху вниз, и обратно… Со слов пьяницы-начмеда, это есть непрямая контузия глаза… Что буду делать, если это на всю жизнь?.. Гена Кривицкий, ходит теперь на инженерную разведку. Повар, со стажем разминирует улицы… Смешно?! Они смеются над ним, что ли? Решили убить его перед пенсией? Да, да!.. Они готовы на многое, лишь бы жопы их не трещали! Теперь по моему маршруту ходил подполковник Винокуров, что совсем недавно, на днях поменял Толю Кубрикова. Кубриков уехал домой — живым! Винокурову тоже не понравился маршрут Кубрикова, ходить по нему он не захотел и отправил туда Кривицкого. А сам взял мой маршрут… на время… пока я болею… У меня есть в группе — трус! По законам военного времени я приговорил его к расстрелу. Завтра… ну, крайний срок — послезавтра, приведу приговор в исполнение. Я покончу с ним и похороню на заднем дворе… на глубину трех метров… чтобы зараза и вонь не распространялась! Температура, здесь, плюсовая… бывает, чересчур даже «жарко»…»

    Поздним вечером, Егор заметил Винокурова, копошащегося у стола. Рядом с ним, расплывшись по глянцевой поверхности стола, отражающей яркий свет низко висящей лампы, полулежал ефрейтор Турчин. Он очень внимательно следил за руками подполковника Винокурова.
    — А зачем они вам, товарищ подполковник? — услышал Егор вопрос Турчина.
    — Зачем, зачем… — повторил Винокуров, но на вопрос так и не ответил.
    Егор только проснулся, и не понимал о чем идет речь, не мог ясно видеть, чем занимался Винокуров. Егор мог только слушать.
    — Товарищ подполковник, это что от сегодняшнего фугаса? — спросил Турчин.
    — Да, сегодняшнего… — ответил Винокуров, увлеченный своим делом. Потом он взял в руки длинный предмет, отбросивший в глаза Егора солнечный блик, посмотрел, как показалось Егору, сквозь него на свет и принялся оборачивать его бумагой. Кажется, в газету, показалось Егору.
    — Товарищ подполковник, ну для чего они вам? — неуспокаивался Турчин.
    — Вот ты приставучий… — Остановился на секунду Винокуров, и посмотрел в лицо Турчина. — На память, конечно!
    — На память? — удивился солдат. Турчин поднял такой же предмет со стола, рассматривая на свет. Егор узнал его. Это был так называемый — «осколок-сабля» — вытянутый металлический кусок оболочки артиллерийского боеприпаса, длиною от 20 до 30 сантиметров, полученый в результате использования его как фугас. Чаще всего такие осколки можно было подобрать со дна фугасной воронки, впрессованного в обугленную твердь. — Тяжелый! — покачав осколок в руке, сказал Турчин.
    — Тяжелый, тяжелый… дай сюда! — проворчал подполконик, выхватив у солдата железяку.
    — Хвастаться будете? — по-простецки откровенно спросил Турчин Винокурова. — Если вы будете после каждого подрыва такие осколки собирать, вам одному сумку неутащить…
    — Я же сказал: на память! А во-вторых, это мой последний подрыв, Турчин… — ответил Винокуров. — Ты меня понял?
    «Мазаться собрался! — с презрением подумал Егор. — Трус грёбанный!»
    — Неуверен, товарищ подполковник! — усомнился Турчин, намекая на то, что за два дня, которые Винокуров замещал старшего лейтенанта Биса, — на обоих маршрутах произошло по подрыву на каждом. И только чудом, обошлось без потерь. — Через день подрывают, товарищ подполковник… а вы говорите: последний?
    — Иди спать, Турчин! — несдержался Винокуров.
    — Я же дежурный, товарищ подполковник?! — удивленно сказал Турчин.
    — Ну, тогда иди… делами занимайся! — прогонял Винокуров назойливого ефрейтора.
    — Так, я и так при деле… КХО охраняю. Я отлучаться не могу…
    Винокуров гневно и торопливо завернув осколки в бумагу, перевязал их скотчем, и уложил в вещевую сумку. Вернулся к своей кровати, спрятал под нее байл, и уложил свое тело в постель, старательно подвернув одеяло под тело, по краям.
* * *
    Трусость… На памяти Егора осмыслилось бессмертное произведение Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:
    «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…»
    Но Егор, конечно, думал сейчас совершенно о другом, Иешуа Га-Ноцри в разговоре с прокуратором, сказал:
    — Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков…
    На что прокуратор отвечал:
    — Нет, философ, я тебе возражаю. Это самый страшный порок!
    «Пилат, был прав! — возбужденно думал Егор. — Был прав!.. Вот, к примеру, моя трусость — дрожащий кролик, обгрызающий кору с моего человеческого сердца… сердца мужчины… как мне казалось. А ведь чуть не вышло обратное! И это не смотря на то, что для меня трусость, сродни предательству… Или, может быть она, — есть разумная осторожность? Недавно, столкнувшись с такого рода явлением: я в полном объеме испытал его сам, и увидел его в других… С собою… — я сейчас уже разобрался… а вот, как поступить с другими? Ведь трусость — штука заразная! Высшая доблесть, равно как и непреодолимая трусость — это две крайности, которые встречаются очень редко… Доблесть, возникшая вследствии отчаяния — это страшная и практически не управляемая вещь… вроде представления собственной неуязвимости, что является следствием сознательного безумия. Непреодолимая трусость — имеет столько же много обличий, как и доблесть, что может проявляться в храбрости без благоразумия… Между этими состояниями, всевозможными цветами радуги располагаются возможные их оттенки, такие же разнообразные, как человеческие лица и характеры. Есть люди, которые храбро встречают опасность в начале боя, но быстро падают духом, если бой затягивается. Другие — напротив, обуздав первоначальный собственный ужас, уже в процессе сражения крепнут духом, проявляют элементы беспримерного мужества и отваги. Одни — преодолеваю страхи и смятения, привыкая к мелким опасностям, и закаляются духом до встречи с более значительными и тяжелыми испытаниями, другие же — не всегда умеют овладеть своим страхом, подчас заражают им окружающих. Страх ограничивает храбрость… но то, что страшно всем — это факт. Факт! — глаза Егора болезненно сверкали. — И все-таки, есть у трусов еще один способ сберечь себя… и притом самый распространенный, — если избежать… укрыться от опасности нельзя никаким способом, — делать меньше, чем они сделали бы, если бы знали наперед, что все пройдет благополучно! Но, нет! Этому не бывать! Это, здесь, не позволительная роскошь!»

    Ранним утром девятнадцатого числа первого зимнего месяца, в огороженный хоздворик, между крытым ангаром саперной роты и кинологическим городком, Егор вывел труса на расстрел.
    Он шел следом за ним, едва волоча ноги, и еле слышимым голосом, декламировал на память Булгакова:
    — В белом плаще… с кровавым подбоем… шаркающей кавалерийской походкой… ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана… в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого… вышел прокуратор Иудеи… Понтий Пилат…
    Все действо протекало не очень быстро. Между тем, затягивать процедуру расстрела, Егор не собирался, ему никто не мешал.
    Небо смердело жженой резиной, затягивая рассвет черно-грязным туманом. Облака, и без того наполненные сажей летали по небу не зная где им разразиться дождем:
    «Вероятно, такой день и должен так выглядеть» — болезненно думал Егор.
    На фоне серой, грязно-выбеленной стены стоял «трус», тот самый, которого в последнем бою Егор отыскал, вкотившись за очередную калитку частного дома, по улице Хмельницкого. Одного из тех, что сидел за воротами, за кучей промерзшего коровьего дерьма и сладко курил. На Егора накатила очередная волна ненависти. Он ничего не хотел объяснять или произносить, ни высокой речи, ни громкого слова. О чем еще можно было говорить, когда и без того, ежедневно, он рассказывал о истинно простых человеческих вещах. О вещах, касающихся проявления мужества и отваги, дружбы и взаимовыручки, разумной инициативы и беспрекословного подчинения, подкрепляя свои слова словами великого полководца Суворова:
    «Война — искусство простое, и все дело заключается в выполнении».
    Так или иначе, не прибегая к громким словам, не давая трусу последнего — оправдательного и ненужного, Егор хладнокровно, неуклюже, словно был пьян, нацелил на него автомат Калашникова. Неясно увидел в прицеле грудь солдатского бушлата.
    Грозный автомат, был штатный, в исправном состоянии, и готовый к бою. А вот боеприпас был немного технически доработан. Из автоматного патрона 7Н6, калибра 5,45 миллиметров была извлечена стальная пуля, и удалено процентов восемьдесят порохового заряда. Взамен пули, был сделан не очень аккуратный ее муляж из свежего картофельного клубня, который почернев на воздухе медью, практически ничем не отличался от своего стального собрата-оригинала.
    Демонстративно, перед «расстрельным» поместив патрон в патронник, Егор нацелился в его грудь. Он мельком видел его безумные, наполненные страхом глаза и искривленное дрожью лицо, поблескивающее, стеклянными слезинками на щеках. Но Егору не было его жаль, ни секунды. Здесь, на войне, они были в равных условиях, и ждать когда тот победит свои страхи, у Егора времени не было:
    — Моя жизнь, — произнес Егор, — слишком близко идущая со смертью, нисколько не зависит от тебя. Ты никогда не вытащишь меня из боя, безногого и умирающего. А потому мой риск по спасению твоей никчемной, трусливой жизни… по-человечески, был не оправдан. А я… рисковал ради тебя!
    — Мне было страшно! — взмолился еле слышно трус.
    — Страшно… — передразнил Егор солдата. — Меня надо бояться! — крикнул Егор снова. — Я страшнее смерти! Я и есть — смерть!
    С этими словами Егор нажал на спусковой крючок.
    Раздавшийся одиночный выстрел повис эхом в небе, застряв в костлявых деревьях, что испуганно заволновались, и только их цепкие корни не пустили их бежать прочь. Всколыхнувшись, они не спугнули птиц… Птиц, здесь — давно уже не было.

    Все произошло очень быстро. Егор удивительным образом успокоился и закурил сигарету. Ненависть ушла. Оставалась надежда на то, что хотя бы таким образом ему удалось дать прочувствовать солдату свою ненависть к его страху и свою боль, от его подлости и предательства, что горела в нем прежде негаснущим, мемориальным огнем:
    «Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, — вспомнились Егору чьи-то слова, — храброго же смерть настигает только раз… И весь вопрос в том, — каким он будет… этот раз…
    Ковыряясь в мерзлой январской глине тупой, пехотной лопаткой, медленно углубляя метровую могильную яму, «расстрелянный» делал редкие остановки передохнуть, и, встречаясь с задумчивым взглядом Егора, чьи глаза от задумчивости и ужаса мыслей, казалось, были безумны, тут же опускал их на дно своей могилы, продолжая рубить штыком мерзлую твердь земли.
    В грязном засаленном бушлате, он напоминал немецкого пленного, которого прогнали по Красной Площади в Москве, еще в мае 45 года. Но это был не немец. Это был солдат современной российской армии, той самой русской армии, что победоносно одержала победу над нацизмом. Теперь же, погрязшей в «глиняной» войне с ваххабитами. Этой великой стране, сейчас было не до солдата, этот забытый солдатик был ей до одного места… до одной звезды. Перед лицом смерти, этому солдату, сейчас не важно какого цвета у него портянки… Но, по какой-то непонятной, и бездушной причине… Это не интересно и его стране? И только Егору, было крайне важно, чтобы он вернулся домой… Вернулся живым!
    В саперном подразделении Егора около восьмидесяти процентов военнослужащих были из неполных семей; большинство, имели только мать, помимо старших или младших братьев или сестер. Около семидесяти процентов — являлись старшими детьми в семьях, а это значило, что в отсутствии отца, они были в какой-то степени кормильцами. Семьдесят с лишним процентов — жили в деревнях, станицах и маленьких, периферийных городках.
    «Здесь воюют за тех, кого отмазали в больших, областных мегаполисах… — думал Егор, глядя на копающегося солдатика. — Безошибочно можно сказать одно… и это будет, касается каждого, и каждой российской семьи: когда враг придет уничтожать нас и будет резать своим «кривым» исламистским ножом наши семьи… на защиту нам встанут не наши собственные дети и сыновья… а чьи-то сыночки, с глухих, забитых деревень! — Могила копалась медленно. Но, по правде говоря, никто никого не торопил. Главным предметом копания, было, конечно же, время. Время подумать о случившемся, осознать и решить для себя — «кто ты». Егор был задумчив. Перед глазами, вновь проявилось тело Федорова, лежащее под телегой. Во время боя, не оказалось времени присматриваться к нему, но память, ухватив глазами все до мельчайшей детальки — все сохранила, предательски выдавая теперь этот «груз» насильно. С очень высокой четкостью… Раздробленные костяшки пальцев правой руки, частично слипшиеся, с взъерошенными кровавыми лоскутами кожи — первое, что увидел Егор, оказавшись за колесом телеги, — рука торчала наружу. Под пальцами, что соприкасались с асфальтом, как островки — маленькие лужицы крови. Драный рукав… Две ноги, разъехавшиесь «по-чарличаплински», лежали неестественно, не живо; левый сапог сполз, выглядывая концом раскрутившейся лохматой грязно-серой портянкой… Всклокоченная грудь разгрузочного жилета и грудь бушлата, выпирала торчащими, свежерваными нитями, выкрашеными кровью, будто грудь бравого снегиря… Торчащий за воротом бушлата подбородок, был чернен, словно обгоревший… Верхняя губа, загнувшись внутрь, залипла на серых, покрытых гарью передних зубах, оскалив их, в последней попытке крикнуть… Все лицо — щеки, переносица, лоб были в черных оспинах, торчащих из кожи маленькими гравийными «окалинами» и проистекающие кровавыми ручейками по лицу, покрытому густой рыжей пылью. Залитая кровью глазница правого глаза, походила на маленькое, холодное озерцо, с расходившимися кругами всплесков. Левый глаз, был приоткрыт — мутный, пыльный, с торчащим в глазном яблоке шипообразным осколком камня. По щеке стекала прозрачная слизь, похожая на слезу… Правое ухо, забитое грязью, с надорваной мочкой, торчало от завернувшегося за него бортика зимней шапочкой, что неряшливо задралась, оголив лоб… — Господи! — мысленно взмолился Егор, — все-таки каким чудовищным и жутким может быть человеческое тело, подвергнутое и изуродованное таким безчеловечным человеческим изобретением, как оружие…»

    Докапав могулу до двух метров, глубже было уже невозможно копать (несмотря на то, что грунт глубже, был намного мягче), яма, почему-то сузилась на столько, что стала иметь конусообразную форму. Но это было не принципиально. Написанная солдатом записка, на обрывке страницы солдатского блокнота, кривым почерком девятиклассника — «Здесь похоронена моя трусость», была помещена в гильзу отстрелянного патрона, чье дульце было обжато саперным обжимом, брошена в предательскую могилу и наспех, почти «бегом» засыпана землей… Не был первой горсти земли, не было цветов.
    В образовавшийся могильный холмик была вбита фанерная табличка, на которой поверх надписи — «Осторожно, мины!», черным фломастером было написано:
    «Предатель Родины»
* * *
    Предшествующие этому три дня, которые Егор провел в постели, резко изменили его уже привычное состояние. После «расстрела», он недурно поел, и в его движениях и поведении наметилась ясность и определенность. Егору вдруг нестерпимо захотелось манной каши, что любимая, часто готовила ему по утрам, готовила просто божественно, отчего Егор задумчиво произнес, вслух:
    — Ща бы манной кашки!.. Ммм!..
    Спутавшиеся мысли его, вроде как, не беспокоили и он начал разговаривать с солдатами, проявляя интерес, узнавая их и называя по имени или фамилии, вместо насторожившего их прежде обращения — «Один… Ко мне!..», к кому-либо. Смахнув со стола аккуратно разложенные по времени приема таблетки, Егор собрал их в горсть и высыпал в нечистый карман бушлата, видимо, с явными намерениями не пить. Но между тем, ища нужное лекарство, доставал по одной, вместе с табаком, обдувал, разглядывал, и клал обратно, если была не та. Не находя места, пока Кривицкий был в городе, на маршруте, Егор, то доставал, то убирал снаряжение. Перекладывал магазины в разгрузочном жилете, ласково обтирая их от пыли, извлекал зубастые патроны и снова снаряжал обратно. Было видно, что спокойное бездействие давалось Егору трудно, от чего он подолгу шагал по палатке, словно заключенный по темнице.
    — Все! Завтра иду в разведку! — стойко решился Егор.
    Именно с этого момента Егор стал остро испытывать различные чувства счастья и радости, что доставляли ему самые простые вещи: от еды, и хлеба — мягкого и душистого, черного чая — бархатного и терпкого, тепла — уютного и легкого, до холода и голода. Ощущая голод, Егор неожиданно находил в этом состоянии ту прелесть, что несказанно радовала его ибо, как убеждал себя Егор, не ощутив голода, не оценишь качество пищи, простой и не богатой. Вдруг ощущаемые контрасты голода и сытости, тепла и холода, сна и бодрости стали испытываться разно и остро в каждом состоянии, и в каждом имелось проявление чего-либо, что как казалось Егору, ранее имело либо положительные, либо отрицательные стороны, теперь же ему удавалось находить в них только приятные, поразительно счастливые.
* * *
    На следующее утро полный желания Егор вышел на улицу, вдохнул сырой и морозный воздух. Ранее утро казалось зыбким, несмотря на то, что по улице всюду гоняли автомобили, неизменно на углах стояли мужчины, женщины тощили телеги, у домов гсверкали факелы и догорающие костры; запах горелой осень — пахло жженой листвой. Взгляд Егора скользил по лицам, машинам, деревьям, по фасадам домов, Егор заметил несколько освещенных окон. Разведка началась.
    — Юрок, а ты где был в момент подрыва? — спросил Егор Крутия.
    — Какого? — уточнил Юрка.
    — Ну, когда меня…
    — А-а… так я был пьян, не помню!
    — Тьфу, блин, точно! Вместо тебя же Фофанов был, вспомнил! — сказал Егор.
    «Предатель! — мелькнуло в голове Егора, но Егор отогнал эту мысль — Правда, он не мог знать!»
    Тихо двигались дальше.
    — Егор, ты, наверное, думаешь, что я предатель? — спокойно спросил Юра. — Злишься?
    — Совсем нет, — соврал Егор.
    — Я вижу, что злишься…
    Егор посмотрел на Крутия.
    — Ну, если только немного, Юр, — признался Егор. — Просто такой дурень этот ваш Фофанов! Ты бы знал!
    — А я знаю…
    — А что же вы… если знаете, посылаете его на разведку?
    — А кроме меня и его больше некого… А я расслабиться решил…
    — Юр, а ты пообещай, что больше не будешь так расслабляться? — попросил Егор.
    — Хорошо, — согласился Крутий, подумав, что вряд ли из этого, что получиться. — О, смотри, кто идет?! — вскиул руками Юрка.
    Егор повернул голову. Между двух восьмиэтажек стояла группа военных. С этого расстояния было еще не понятно, кем они были, если бы не Козелков, идущий навстречу.
    — О! Кто идет! — послышался позади радостный возглас Стеклова.
    Егор, Стеклов и Крутий встретились с Козелковым, прямо в том месте, где 16 января был подрыв фугаса.
    — Вась, что ты здесь делаешь? — обрадовано сказал Бис.
    — Присматриваю за тобой! — ответил Козелков. — А если честно, то мозоль уже на жопе от постоянного сидения, вот и выпросил у комбата увольнительную!
    — Это ты молодец! Это ты здорово придумал! — радовался Крутий.
    — Слушайте, а давайте здесь сфотографируемся, на память? — предложил Бис.
    А чего ж… давай!
    — Будет память… — стеснительно буркнул Егор, по-детски оправдывая внезапную сентиментальность и вынимая из разгрузки фотоаппарат. — Кстати, парни, а завтра ведь… день инженерных войск… Праздник!
    Поравнявшийся с офицерами, и идущий четвертым номером боевого порядка, по обочине, рядовой Чечевицын, был один из тех, кому было не до праздника. Он украдкой, исподлобья смотрел на Егора, трусливо пряча глаза в поднятый воротник солдатского бушлата.
    «Радуется… — скалился Чечевицын, — память… давайте сфотографируемся… праздник…» — мысленно передразнил Чечевицын Егора.
    Пожалуй, это было то малое, что ускользнуло от глаза еще не окрепшего Егора — трусливо-нервное состояние Чечевицына. Но сейчас, Чечевицын боялся не подрыва, он боялся недавнего расстрела. Безусловно, он был не единственный, кто не остался равнодушным к прогремевшему вчера в хоздворике выстрелу, но именно его, этот выстрел, волновал больше других. Все это действие, происходившее буквально на его глазах, чудовищное по своей жестокости и карательности, сумасшедшей явственности и офицерской произвола и безнаказанности, приводило его в отчаяние… Почему-то вдруг пришедшее осознание того, что однажды брошенные старшим лейтенантом Бисом слова: «Я тебя убью!»; были брошены не в гневе, не в ярости, и не просто так, а спокойно и взвешенно, как будто все уже решено им, и обратному ходу не быть. И дело осталось лишь за исполнением.
    Прежде, ему эти слова не казались действительными и правдивыми. Ведь сколько раз по несерьезности и игривости между собой, солдатами, Чечевицын произносил и сам: «Я тебя убью!»; но не придавал этим словам значения, не делал он этого, и даже не собирался… не собирался никого убивать. Это же была такая разговорная манера, не серьезная. А теперь это — убить, — внезапно обратившееся правдой, стало ужасным кошмаром, приближающимся и скорым по времени.
    Чечевицын проклинал Егора, проклинал и себя за ту беспечность и халатность, и безответственность, безответственность, и еще раз безответственность, что неумолимо вела его к той стене в хоздворе — грязно-выбеленной и «расстрельной»… И тот далекий разговор, повторялся в его голове, от раза к разу, все громче и громче, все явственней и реальней:
    — Я тебя убью! — угрожал Бис. — Убью, ты меня слышишь… если только ты, до конца моей командировки все не восстановишь! Можешь идти к куда хочешь… к кому хочешь… к омоновцам, покупай у них, меняй, воруй, убей… делай что сможешь! Но к концу командировки чтобы патроны восстановил! Понял!
    — Так точно! — дрожащим голосом отвечал Чечевицын.
    — Не восстановишь… убью! Поставлю к стенке и по закону военного времени… расстреляю! Ясно!
    — Так точно!
    — Действуй, солдат!

    В преддверии праздника, Командующий ОГВ(с) прислал в бригаду телефонограмму: прибыть в Ханкалу, для вручения наград и памятных подарков старшему лейтенанту Бису и подполковнику Винокурову… Но, Слюнев, не пустил.
    Не совсем были понятны Егору истинные причины отказа и стремление полковника Слюнева не выполнить приказ Командующего объединенной Группировкой войск и сил на Северном Кавказе, но прикрываясь отсутствием замены командиров групп разведки, не пустил.
    «Как же… — думал Егор, возвращаясь после доклада комбригу в расположение роты. — Замены нет… Трус! Боится, что нас подорвут! Правда, говорит, что якобы меня представили к ордену Мужества… Это, конечно, уже серьезно! Но вериться с трудом! Врет, лишь бы в госпиталь не удрал! Еще вчера Слюнев называл меня, и моих солдатиков — героями… А сегодня, за глаза, обозвал пид. асами… Надо же было слово такое еще подобрать! Пид. асами, которые сам себя взрывает?! Какая все-таки он сволочь! Одним словом, Ханкала — закрыта… Завтра, по плану — инженерная разведка».
    Утром, 21 января, решением начальника штаба Крышевского, и вопреки желанию полковника Слюнева, начало разведки было утверждено на семь часов утра. Конечно, Егору в очередной раз пришлось настаивать на этом, сославшись на скопившуюся физическую усталость саперов, и полученную от «фээсбэшников» оперативную информацию.
    С «фэйсами», было все более-менее понятно, ничего другого ожидать и не приходилось: якобы, «чехи», обещали продемонстрировать в этот день максимальную жестокость.
    Егор переживал. С физической усталостью бороться можно было, а вот с психологической, справляться становиться все сложнее и сложнее. При таких вариантах, казалось Егору, ничего иного и не оставалось, как настаивать на позднем выходе, потому как, хотелось встретить смерть выспавшимся, с ясными мыслями и бодрым духом.
    «Богам Олимпа», как называл Егор штаб, на стенах которого на фоне прорисованного красной краской контура Кремля (читался безошибочно), красовалась надпись — «Нет никого и ничего, и не может быть выше Москвы», усталость была не знакома, и потому, вероятно, не всегда понятна…
    Кстати, слова эти были написаны штатным комбригом, полковником Владимиром Терским, человеком грамотным, волевым и суровым. Его изучающий с прищуром змеиный взгляд — испепелял, извергая молнии, отчего Терский, представлялся Егору, мифическим Зевсом.
    Будучи армейским офицером корпуса морской пехоты, признавал только один единственный закон: «Самое страшное, что может допустить офицер — это невыполнение приказа. И единственно оправдание этому, может быть, только физическая смерть», — любил повторять он.
    Внимательный и всевидящий, жесткий и порой жестокий, требовательный и лично высокоорганизованный… наверное, таким и должен быть командир бригады особого назначения, думал Егор.
    Сама Москва, Егору никогда не нравилась. Егор никогда не испытывал любви к ней, а потому смысла заложенного комбригом в эту фразу не особо понимал. Звучала она как-то пафосно, отдавало чем-то вроде — «Москва за нами…», притом, что в это самое время, Москве было совершенно наплевать, кто там, перед ней… и зачем…
    Конечно, у Терского на этот счёт было своё видение, иначе, он вряд ли позволил бы этой фразе красоваться на стенах оперативного штаба бригады. Но, к сожалению, и однозначно, Егор его чувств к Москве не разделял…
    Невзирая на то, что начало разведки было объявлено на более позднее время, чем обычно, Егор по привычке поднялся в пятом часу утра.
    — Дежурный, сколько время? — спросил Егор.
    — 04.50, - доложил дежурный.
    Некоторое время Егор сидел на кровати, свесив ноги, и образумившись, нырнул обратно под одеяло, сладко заулыбался, организовав приятную, долгосрочную оборону. Теплое чувство дремы окутало Егора своими объятиями, он закрыл глаза и не заметил, как снова провалился в мягкую темноту. Ничего, кроме темноты не приснилось.

    Наступил день инженерных войск. Около семи часов, когда разведка уходила в город, никто ничего не вспомнил. Ни командир бригады, ни начальник штаба, не вышли, не поздравили солдат с наступившим профессиональным праздником.
    — Семь часов… — в сердцах бранился Егор, выговаривая это Стеклову, — уже не рано?! Могли бы и поздравить! Даже Винокуров не соизволил появиться — начальник…уев!
    — Да дрыхнут поди еще! — поддержал Стеклов. — Нужны мы им?..
    — Ну как же, конечно, нужны! Поди, поищи еще таких дураков, как мы?
    Егор вышел на связь со штабом:
    — «Вулкан» «Водопаду», прием.
    — На приеме «Вулкан», — ответил начальник штаба.
    — Я работаю…
    — Принял, — сухо ответил Крышевским, и радиостанция замолчала.
    — Становись! — скомандовал Егор строю. — Равняйсь! Смирно! Товарищи солдаты, поздравляю вас с профессиональным праздником — днем инженерных войск.
    По строю прокатилась волна глубоких вздохов, после чего саперы звонко ответили:
    — Служим Очечеству!
    — К сожалению, вышестоящее командование не может поздравить вас с этим праздником лично, поэтому от себя лично, и от прапорщиков Стеклова и Крутия хочу пожелать вам здоровья, профессиональных успехов, природной и боевой жевучести с коэффициентом равным — единице!
    — Спасибо, — уныло ответили солдаты, обидевшись на комбрига.
    — К машинам! — скомандовал Егор. — По местам!
    Уже на маршруте Егор узнал, что его и Винокурова, Слюнев пригласил вечером, к себе на банкет, по случаю праздника.
    — Слушай, Егор, а ты знаешь, что тебя и Винокурова Слюнев пригласил на банкет по случаю праздника? — поинтересовался Стеклов.
    — Нет. Не знал, — сказал Бис. — А тебя пригласили?
    — А меня то… я, что сапер? Я даже не офицер?
    — Сапер не сапер, а задачи разминирования выполняешь! А что там только офицеры будут?
    — Похоже, что — да.
    — Странно все это… — задумчиво произнес Егор. — Странные люди, — кувыркал Егор в слово — «странные», — у нас праздник… а у них — банкет?! Маразм, какой-то!
    — Ага… — согласился Стеклов.
    — Не… я не пойду! Значит вчера Слюнев, на разводе, пока мы были на разведке, орал во всеуслышание, что мы… А сегодня — банкет… Нет, не пойду! — стойко решил Егор. — Какой, к черту, банкет? Какой праздник? Мы играем в разных лигах… Праздник… Представляешь, каким он будет?
    — Не-а… Скучным, наверное?
    — Двадцать первый января — красный день календаря… — напевал Егор, кореркая слово — «первое». Ничего позитивного в продолжение этих слов Егор придумать не мог, потому просто повторял их как заклинание. — Двадцать первый января — красный день календаря…
    — Только это его и отличает, что красный… — сказал Стеклов, — Каким он будет, черт возьми!
    Разведка, началась обыденно. Нисколько не праздно. На войне праздник, вообще, событие скорее формальное, чем торжественное: ни торжественного митинга, ни подарков, ни тебе банкетов, ни фуршетов.
    — Слышишь, Вов, сами-то мы присядем сегодня… выпьем?
    — А как же, конечно, — сказал Стеклов, — если, конечно, Бог даст отобедать нам еще на этом свете.
    — Конечно, даст. Не будет он нас хоронить в такой праздник… не должен…
    — Давай, не будем про это болтать, — прервал Стеклов Егора, — пока, мы идем по улицам Грозного, и пытаемся… найти… Нет, не так… Подарить… — да, подарить войсковым колоннам — жизнь…
    — Ценою собственных жизней! — закончил Егор.
    — Егор, перестань ты все портить!
    — А что я не так сказал?
    — Да все так, но только не надо об этом сегодня! Хорошо?
    — Ладно, — согласился Егор, — если неговорить громогласно, то просто чистую дорогу, без самодельных взрывных устройств, фугасов… и мин-ловушек. — Егор задумчиво смотрел себе под ноги, на скользящий под ним рваный асфальт:
    «Проплывают мимо дома… столбы… деревья… кусты, мусорные кучи… готовые в любую секунду прервать наши жизни мгновенной бризантной вспышкой… после которой не будет ничего… Мы, пишем свои некрологи на этих асфальтированных дорогах, ставя точки крестами в обочины… И мысль, о том, что смерть ожидает каждого из нас, уже перестала нас пугать… — Егор поглядел на Стеклова. — Всех… кроме Вовки… Нас перестала пугать неизбежность, превратившись в неуязвимость. Она стала нашей силой, отражаясь в нашем безумии. Наша вынужденная храбрость стала источником страха для наших врагов. Рано или поздно все кончится… и, важнее всего — как?
    …Вот эта улица. Улица имени знаменитого гетмана Малороссии, сына чигиринского сотника, полководца Войска Запорожского и государственного деятеля — Богдана Хмельницкого…»
    Едва свернув на нее, саперы остановились. Егор и Стеклов зашли на заставу? 9.
    Роман Пашин, командир заставы, встретил Егора и Стеклова за завтраком. Его гладко выбритая голова была покрыта камуфлированной кепкой, из-под которой выглядывали безбровые, усталые глаза…
    У Пашина, на войне, был свой личный ритуал, в который позже совершенно случайно были вовлечены и солдаты заставы — Роман обривал голову и сбривал брови. Лицо Пашина, по природе, было одарено совершенно четкими чертами и хорошо выраженными бровными дугами, поэтому отсутствие бровей на его лице почти не бросалось в глаза. Не у многих людей так. Потому некоторые солдаты, с обритыми бровями выглядели безлико, как некая космическая гуманоидная раса.
    Неожиданно появляющийся в вырезанном газовым резаком глазке металлических воротах заставы глаз — пугающе отталкивал гостя неожиданностью такого видения.
    На заставе, Егору и Стеклову быстро приготовили яичницу, которую они так же быстро проглотили. Зассиживаться подолгу, не было времени.
    На выходе, Рома пожелал удачи, предупредив, что ночью улица была неспокойна и оживленна:
    — Да ладно, не очкуйте! Часовые большую часть того, что видят — видят во сне… Так что шибко-то уж не принимайте к сведению, но и сами не забывайте! Знаете, наверное, и без меня, — улыбался Пашин, — сапер не штангист, имеет одну попытку подхода к снаряду!
    — Ну, Рома, можешь ты утешить напоследок! — возмущался Стеклов. — Тебя бы отправить…
    — А что я? Я бы с радостью! Знаешь, как уже надоело сидеть здесь, как в тюрьме. Я сам нечасто да выхожу ночью прогуляться, подышать воздухом свободы… А так еб. шься!
    Егор молча ухмылялся.
    — Пойдем уже, штангист… — говорил Егор Стеклову.

    До улицы Окраинной прошли спокойно. Чисто. Саперы шли к следующему перекрестку. До улицы Суворова было порядка ста пятидесяти метров, и два не глубоких проулка. Благополучно миновав один из них, разведчики приближались к улице еще одного великого полководца, совершившего искусный переход через Швейцарские Альпы.
    Все время пути, рядом с Егором шел пулеметчик Лазарев.
    — Товарищ старший лейтенант, какжется, я видел движение на крыше во-о-он той девятиэтажки…
    — Восьми…
    — Что? — не понял Лазарь.
    — Восьмиэтажке.
    — Как восьми! Я сам считал — девять этажей!
    — Восемь. — Спокойно настаивал Бис.
    — Ну что вы, товарищ старший лейтенант, ну давайте посчитаем вместе… один, два, три, четыре, пять, шесть, восемь, девять… Девять!
    — Ты «семь» пропустил. Плохо в школе учился, что ли? Или дурру рубишь?
    — Плохо учился, — признался Лазарь, — три класса всего, в селе… Не, ну «семь» я знаю, случайно пропустил…
    — Понятно, а интервал знаешь, какой должен быть между солдатами при проведении разведки?
    — Конечно, знаю! 20–25 метров…
    — Ну, вот и набери его.
    — А! Товарищ старший лейтенант, избавиться от меня хотите! А я ведь серьезно с вами… я ведь, между прочим чувствую и даже вижу боевиков…
    — Да ты что! И каким же образом?
    — Подсознательно…
    — Ладно, Лазарь, чего ты хочешь?
    — Стрелять! Мы будем стрелять по кучам?
    — Нет, не будем… Рано, и людей злить не охота.
    — Ну, товарищ старший лейтенант… ну, двайте! — гнусаво заныл Лазарь.
    — Все… я все сказал!
    — Ну, товарищ…
    — Все! От. бись! Набери положенный интервал!
    Некоторое время было тихо. После чего Лазарев начинал все с самого начала. Мольбы о том, чтобы пострелять, не привлекали отвлеченного собственными мыслями Егора, отчего Лазарев, обращал к себе внимание периодически вскрикивая.
    — Вон! Товарищ старший лейтенант, смотрите… в окне… седьмой этаж, справа, третье окно! Я видел… Разрешите?! — кричал Лазарь, указывая направление видимых одному ему врагов.
    Егор рассуждал трезво, зная и прекрасно понимая, чего хочет Лазарев, он знал и каких последствий может это стоить, что может повлечь за собой столь безответственная и неоправданная стрельба. Егор был не подкупен.
    Лазарев, одержимый собственной правотой, разбивал тишину раннего утра бранью:
    — Товарищ старший лейтенант, уходят! Дайте команду! Что же вы делаете… товарищ лейтенант? Уходят по крыше, смотрите!
    — Стрелять бесцельно не дам!
    — Товарищ старший лейтенант… у меня изжога будет, если я не отстреляю!
    — Так, Лазарь… Ты вдумайся, дурачок, — рассудительно говорил Егор, — каждая выпущенная тобой пуля — где-то найдет свою цель! Может, случайную — здесь, а ведь может и за три километра отсюда! А потому лишний раз провоцировать и злить местное население… настраивая его против себя… Не буду!
    В действительности, Егор стал склоняться к мысли, что у Лазарева нарушение психики. И эта самая пресловутая изжога, на которую он ссылается, и которая возникала у него всякий раз, если он не выпускал, хотя бы, половину патронной коробки была не то чтобы шутка, а неким сигналом к тому, что человек запутался.
    — Ладно. Значит. смотри, работаешь рядом с Васиным. У него самое опасное направление. Он тоже волнуется, поэтому ты его того… подстрахуй, понял? Только наражен не лезь!
    — Так точно! — ответил Лазарев, от чего тлеющая грусть его глаз вспыхнула новым, еще более ярким пламенем.
    Первым номером боевого порядка, был рядовой Васин, заменивший некогда раненого Федорова. Светловолосый «молчун», попавший в роту после Сыктывкарской инженерной учебки, выбором военной профессии, так же как и многие, был недоволен. И недоволен он стал, именно тогда, когда понял, что работа эта смертельна, а в условиях минной войны, жизни многих саперов таяли на глазах, как снежинки.
    Как и многие другие, Егор сам не очень радовался своему назначению, но по причине, невозможности что-либо изменить, старался выжить любыми доступными способами. Уничтожением всех обнаруженных и (или) подозрительных, или вероятных фугасов занимался лично. Солдат к этому делу старался не допускать. Причина, оказалась, абсолютно банальная — незнание того, какие манипуляции совершаются над взрывным устройством кем-либо, для Егора было уже подобно смерти! Так что, смерть, Егор предпочитал рассматривать сам. Это занятие стало с некоторых пор возбуждать его, а удачная работа над смертоносными сюрпризами — воодушевляла, возводя его в ранг волшебника…
    День был пасмурный и влажный. Небо висело седым, вязким туманом. Порошил снежок.
    «Туман усложняет управление подразделением, — думал Егор, — из-за большой растянутости боевого порядка, визуальной связи нет… а радиосвязь в группе отсутствовала вовсе, по причине того, что большое количество радиостанций находилось в руках офицеров штаба, у тех, кому они действительно были необходимы, и у тех, — кому не очень. Но такая концентрация средств связи в одном только штабе (а это небольшое двухэтажное здание, с одним подъездом), позволяла искать друг друга очень быстро. Выглядело это примерно следующим образом:
    — «20-ый», «30-тому», прием…
    — На приеме «20-ый» для «30-того»…
    — Ты где, прием?..
    — Я на первом этаже «белого дома» «30-ый», как принял?
    — Принял «20-ый»… Иду!
    — …«20-ый», «30-тому», прием… Ну, ты где?
    — Я — «20-ый», прием… А я уже в курилке…

    …До улицы Суворова оставалось два проулка.
    Сработал тональный сигнал радиостанции, как всегда неожиданно. Егор вопросительно поглядел на радиостанцию на груди. Ее звонкий, трехнотный звук, сменило протяжное человеческое мычание, через секунду окрестившее Егора, его позывным. Егор уже настолько хорошо знал этот голос, что произношение позывного, говорившего в этот момент резидента, не требовалось, — это был Крышевский.
    Для Егора, Крышевский не был просто подполковником, офицером штаба, или исполняющим обязанности начальника штаба. Крышевский для Егора был одним из редких справедливейших и умнейших офицеров, с которым Егору довелось служить. И Егор этим гордился. Этот человек был грамотным военным трудоголиком. Нескончаемая трудоспособность Крышевского, подкрепляемая в любое время суток стаканом крепкого чая и выкуреной в три затяжки сигареты без фильтра, на ходу, опять же из-за отсутствия свободного времени для перекуров, просто сражала Егора. Когда Егор ложился спать, Крышевский еще работал; когда Егор в четыре утра уходил на задачи, он, уже сидел на радиостанции, прослушивая радиоэфир. Нередко короткий разговор между Егором и Крышевским, в четыре утра, выглядел так:
    — «Варяг», для «Водопада», прием… — осторожно нарушая хрупкую утреннюю тишину, говорил Егор в радиостанцию, сидя на фыркающем бронетранспортере.
    — … Ммм… — утробно мычала рация. — На приеме «Варяг», для «Во-до-па-да», — говорила она, хриплым грубым голосом начальника штаба, делая акцент на каждом слоге Бисовского позывного.
    — Я — «работаю»…
    — …Пиз. уй, — грубо отвечала рация, и Егор улыбался, потому что в четыре утра, в этом голосе и в этом слове не было грубости, это слов не было ругательством, и в четыре утра оно означало одно, что в этой прозрачной и невидимой пустоте радиоэфира, где-то есть человек, который поддерживает тебя, волнуется… и ждет, когда ты вернешься, выполнив поставленную боевую задачу, вернешься, четко отработав… с результатом… живым и невредимым.
    Высокий, с полутораметровым шагом, с надвинутой на брови кепкой, из-под которой, вследствие того, что Крышевский не любил стричься в командировках, торчали в разные стороны вьющиеся волосы.
    — Бис, а кто придумал тебе этот позывной? — спрашивал Крышевский Егора. — «Водопад»… «Во-до-пад»…
    — Связисты, товарищ подполковник, а что?
    — Да ничего, «Во-до-пад», так просто спросил.
    — А-а-а… — задумчиво произносил я Егор.
    — Вот тебе и «а», — дразнил Крышевский Биса.
    Между собой, Егор и Стеклов, прозвали Крышевского — «Рожденный бурей». Однажды во время инженерной разведки Егор и Стеклов размышляли — кроются ли в окончании длинной фамилии и отчестве — Казимирович, польские «пани-корни»…
    — Наверное, все-таки есть, — соглашался Стеклов.
    — Скажи, Крышевский — это мегамозг нашей бригады?
    — Да, согласен. Часто случается так, что многие начальники «говорят», лишь для того, чтобы обозначить, что они тоже начальники… Так вот, эти многие, просто меркнут рядом с Крышевским…
    — Да, Крышевский — это Голос, голосом, к которому прислушивались абсолютно все.
    — «Водопад», ммм… с праздником… — проговорилась радиостанция. Крышевский осекся, будто испытывая стеснение, и закончил, — тебя и… твоих солдат. Удачи тебе! Как принял!
    — Принял… спасибо… тов… «Варяг»! — расчувствовался Егор.
    Егор пытался «проглотить» подкатившийся и парализовавший речь, комок чувств. Это было настолько трогательно и приятно, будто бы это, сделал Егоркин отец, — по-отцовски, и сдержано.
    До улицы Суворова оставался проулок.

    Пройдя второй проулок, Васин приближался к третьему, знаменитому тем, что на всей его протяженности, вдоль бордюра, тянулась одна большая свалка бытового мусора:
    «А-а, Федор — мусорщик!.. — вспыхнула в голове Егора, услышанная однажды фраза — Не мусорщик, а помойщик!» — Федоров сейчас в военном госпитале, в Ростове, — успокоил себя Егор.
    …Бытовые отходы, стали «камнем преткновения», неуступной конфронтацией между Егором, главой Ленинского района и местными жителями этой улицы. И все дело было в том, что Егор производил обстрел мест и участков местности наиболее вероятного минирования, в том числе и мусорных куч.
    Цель обстрела заключалась в возможной детонации, повреждении и выводе из строя взрывного устройства. Обстрел производился, конечно же, из крупнокалиберного вооружения, коим являлось вооружение бронетранспортера.
    Это нисколько не радовало местное население, потому как стрельба эта была утренней, да и вообще, пугала и рикошетила, в разные стороны, что, конечно же, могло стать причиной чьей-нибудь случайной гибели. Но иначе поступить Егор не мог. Единственным условием разрешения этой столь щепетильной ситуации была уборка мусора с улицы. Только отсутствие мусора у проезжей части исключало и последующую стрельбу.
    В тот момент, когда произошел подрыв радиоуправляемого фугаса, Васин, поравнялся с кучей мусора, сбавил темп шага и принялся пристально ее изучать. Сапера, окутала резвая огненно-осколочная волна белого дыма. Прыгнув на него словно сорвавшаяся с цепи злая собака, облако дыма неспешно опало, сквозь которое Егор увидел, как Васин неподвижно стоит на месте. Через секунду после взрыва, когда Васин и не посмел пошевелиться, висевший за его спиной противотанковый гранатомет «Муха» сдетонировал, и граната вылетела из тубуса.
    Егор бежал по обочине к застывшему саперу, который казалось, не мог понять, что же все-таки произошло. Граната взвилась над головой подорванного сапера-разведчика, и тут же разорвалась, накрыв его ярко-красными брызгами второго взрыва. Егор бежал; и, не успевая остановиться, укрыться, лишь выставил руки вперед, закрыв лицо от возможных поражающих осколков. Тело Васина безжизненно рухнуло наземь, как подкошенное…
    Взвыли рокотом двигатели бронетранспортеров и их крупнокалиберные пулеметы. Сорвавшись с места, своими металлическими телами они перекрыли место подрыва, на котором лежал солдат. Начался бой…
    На самом центре проезжей части, едва ли не под колесами бронетехники, лежало еще одно тело, несносное и бессмертное, крепко сжимающее в обеих руках пулемет. Это был Лазарев. Он лежал на спине, с закинутой назад головой и придавленный «неуклюжим» пулеметом, и Егор не сразу заметил его. Добежав до Лазарева, к Егору подоспел еще один солдат группы прикрытия, с которым они вдвоем стянули тело пулеметчика к обочине дороги. После чего Егор рванул к Васину. Находясь в самом эпицентре хаоса, под градом пуль, наводчик бронемашины и несколько бойцов группы разведки уже грузили раненного сапера в головную машину.
    Егор подоспел к бронетранспортеру, когда все уже было сделано. Солдат был загружен.
    — Давай… на «Северный»… быстро! — отдельными словами дышал Егор, пригибаясь от свистящих отовсюду пуль. — В госпитале… в госпитале, не забудь сообщить… крови… группа — вторая! Все!.. Давай! — кричал Егор водителю сквозь боковой распахнутый люк десантного отсека. Кричал и боялся взглянуть на своего бойца. Боялся, что если он посмотрит, то увидит, поймет, что тот мертвый и искалеченный. А так, вроде, сохранялась надежда, что вдруг жив. Всего лишь ранен, но жив. И только, когда Егор поднял нижнюю часть крышки люка, он виновато взглянул на Васина. Зажмурился на секунду, и снова взглянул. Лицо Васина было спокойным и умиротворенным. Казалось, что он ждал этого события, этого дня. Ждал взрыва, ждал и дождался. На его лице, закрытых глазах застыло страдание, которое задолго до этого пропечаталось на нем.
    Только теперь, взглянув на «Молчуна» Васина, Егор увидел то непонятное и беспокойное, что происходило с ним много времени раньше, в его душе, в сердце, — он боялся подорваться, боялся и молчал. Потому, что знал, сколько не говори, изменить это не под силу ни ему, ни Бису, ни Винокурову… ни Господу Богу… А теперь он был спокоен и умиротворен, потому, что все было уже позади. Все свершилось.
    Когда погрузили сапера, Егор оглянулся и посмотрел на то место, куда стащили Лазарева, но того на месте уже не оказалось. Егор взмахнул рукой, и сорвавшийся с места бронетранспортер растаял в голубом жидком облаке выхлопных газов.
    Стрельба нарастала, но Егору она уже не казалась страшной. Казалось, что прошла целая вечность, а ведь на деле — лишь несколько минут. Скатившись за бетонную автобусную остановку, Егор перевел дух, пополз к ее левому краю. Выглянул внизу, у самой земли, поймал себя на мысли, что он снова страшно боится. И особенно, смертельно боится выглядывать из-за угла укрытия, как будто десяток автоматных стволов только и ждут появления его головы. И, тем не менее, поборов секундное смятение, Егор высунулся, выявляя огневые точки «чехов».
    Огневые точки боевиков Егор выявил очень быстро — слева их четыре: две — в «восьмиэтажке» напротив, в окнах подвального помещения.
    «Признаться, — подумал Егор, — неожиданно!»
    У Егора, да и у бойцов уже успела сформироваться привычка, что стрельба по ним ведется в основном с верхних этажей высоток. Так случалось очень часто. Поэтому в минуты боя, все стремились стрелять вверх. Да и верхние этажи, когда ты под ними, всегда казались более угрожающими, нависающими, ясно видимыми. Они навалились сверху, на голову, целым домом, грузно прижимая к земле, словно это был большой, толстый мужик в овечьем тулупе и распростертыми объятиями… Еще две точки были на четвертом этаже соседнего дома, что стоял торцом к проезжей части:
    — Как же я раньше не догадался! — отчаянно корил себя Егор. — Ну, правильно! Где же еще, как не с подвального окна! Оттуда и отходить легче! Это же не с восьмого этажа потом убегать… А я… дурья башка! — Егор открыл огонь, выпустив магазин патронов. Перезарядился и переместился вправо на другой конец остановки, выглянул, и увидел Лазарева:
    — Твою-то мать, Лазарь!..
    Тот стоял перед остановкой, на дороге, во весь свой рост. Его рвало, но при этом он стрелял из пулемета, не сходя с места. Прогибался дрожащим от пулеметной отдачи телом, блювал, и снова стрелял. Было, похоже, что он получил при подрыве сотрясение головного мозга.
    Выскочив на дорогу, Егор, что было мочи, рванул его за ворот, упав с ним в кювет обочины, ползком, по-змеиному, вернулся за остановку. Лазарев был безумен и вряд ли понимал, что делал. Казалось, такой отчаянности, и горячности в нем не наблюдалось никогда ранее, и вот эта мятежная доблесть, граничила сейчас разве что с сумасшествием или желанием совершить подвиг ценной собственной жизни.
    Егор ударил его в лицо, прежде всего преследуя желание вернуть Лазарева к реальности, и заорал, как можно угрожающе, брызгая слюной в лицо пулеметчика:
    — Я же приказал: не высовываться! — заорал Егор. Сам высунулся справа, из-за остановки и выявил еще три огневых точки, но через мгновение потерял их. Выглянув в следующий раз, Егор уже не увидел эти стволы. Но тут же обнаружил другие, появившиеся в других местах, а может быть, переместившиеся. Безумные глаза множили врагов двукратно.
    Возможными и невозможными жестами, самопроизвольно сопровождая их окриком, не желая кричать, и понимая его бессмысленность, Егор указал ближайшему бойцу прикрытия «чеховские» цели. И стоило Егору отвлечься, как Лазарев, снова оказался на дороге.
    Пригнувшись, Егор бросился к гранатометчикам, что работали слева. В этот раз, их было двое. Добравшись до «эрпэгэшников», Егор, из-за укрытия указывал им дом, этаж и окна, отсчитывая их с наиболее удобной стороны, — это позволяло быстро осуществлять их поиск и открывать ответный огонь. Выскакивая из-за укрытия, Егор открывал заградительный огонь, под прикрытием которого появлялись гранатометчики, занимали позиции, производили быстрое прицеливание и стрельбу. Этот тактический прием Егор перенял у служившего в бригаде прапорщика Веропотвельяна. В свое время, тот отличился еще на штурме Грозного, и за его жизнь боевики, не скрывая восхищения, предлагали пять тысяч долларов. Веропотвельян служил в оперативном батальоне, и внешне на героя, никак не тянул. Имея армянскую фамилию, на армянина похож не был, был рыхлого телосложения, сутул. Шибко ничем не выделялся. Носил крупные очки для зрения, в которых и воевал.
    …Отстреливая гранаты объемного взрыва, что прожигали панельные стены многоэтажных домов, Егор наблюдал, как обламываясь, обрывались балконы, падая и срывая ниже висящие. Вываливались целые панельные блоки с оконными проемами, сквозь которые, наружу, вылетала домашняя мебель и другая хозяйская утварь.
    Вернувшийся с госпиталя бронетранспортер, сходу вступил в бой длинными раскатистыми очередями пулемета Владимирова. Его стрельба, показалась Егору приятной, какой-то отчаянно длинной, как неистовый крик, и в тоже время — беспощадной. А на его фоне, посреди заблеванного заснеженного асфальта маячил Лазарев, продолжая «пережевывать» пулеметом бронзовые ленты патронов.
    Бой был скоротечным. Произошло это, скорее всего, в виду явного тактического превосходства, и на удивление четких слаженных действий. Стреляли точно по видимым целям, перемещались за бронетехникой. Технари, тоже не огорчили Егора, тем, что не стояла, как вкопаная. Это позволило в кратчайшие сроки эвакуировать раненого… «Раненого…», — с надеждой думал Егор… А еще личный состав двигался вдоль обочин, возвращаясь к ядру группы, уменьшая растянутый боевой порядок инженерного дозора. Такая слаженность была многогобещающей. А потом, Егор заметил виновато бредущего водителя бронемашины, и сразу все понял.
    Тело сапера Васина привезли мертвым. Маленькое отверстие, размером с десяти копеечную монету, за ухом, не оставило солдату никаких шансов. Егор вспомнил печально лицо солдата, настолько печальное, что даже мертвое оно казались грустно живым, когда его грузили. «Грузили, — в груди Егора все сжалось, — грузили «груз-200»…»
    Добравшись до «Северного», Егор пошел в госпиталь, траурно выслушал обстоятельства смерти сапера, от какого-то майора облаченного в бушлат поверх неприятно сиреневого медицинского костюма. Егор пристально смотрел ему в глаза, совершенно утратив способность думать и соображать, и верить. А когда военврач ушел, Егор еще долго, словно парализованный, сидел на бетонном блоке у ворот госпиталя. А очнувшись, поднялся на БТР, и взял курс на бригаду. Добравшись до блокпоста омоновцев, отощавший Егор спрыгнул, легко разругался с хорошо откормленными милиционерами-соседями, которые спокойно наблюдая за боем, и неоказали никакой огневой поддержки. Дело, едва не дошло до драки. Возбужденный, с синими скулами Егор, подозвал к себе Стеклова и Крутия, и ушел в сторону крайней высотки.
    Пропавшие из виду в одном из подъездов, все трое, через какое-то время оказались на крыше дома. Егор стоял на ее краю, смотрел на место подрыва глазами боевика: маленькая грязная, растоптанная точка, с разбросанной по сторонам землей, напоминала чернильную кляксу. Кровавый след, утраченной человеческой жизни. Словно все решивший для себя камикадзе, объятым огнем, он уронил свою жизнь на заснеженный пергамент земли, прописав свой скоротечный путь инверсионным следом в чарующем глубоком небе, поставив в конце письма точку-кляксу.
    В эту минуту каждый думал о своем.
    «Мы все камикадзе… — думал Егор, — только пешие… Отдаем свои жизни не задумываясь. Терпеливо ждем своего часа… — Егор окинул взором печальный город. — Город-муравейник… — обвел глазами Егор. — Все книги о войне, написанные генералами, написаны вот с этой самой высоты… Еще добавить нужное удаление… вот тебе, пожалуйста, — командно-наблюдательный пункт! И во-о-н там, война… где-то… далеко… внизу… там, где барахтаемся в грязи мы… — маленькие человечки, ведомые голосом жестких, необсуждаемых приказов в режиме радиосети… обвиняемые в трусости, запуганные трибуналом военного времени, барахтаемся, то вперед, то назад, то вдруг замираем навсегда… Поганый муравейник!.. Жизнь в муравейнике очень схожа с жизнью в этом воюющем городе… Муравейник, где молодые самцы сменяют старых, и истребляют других, может простоять на одном месте более ста лет! Вот так! Муравьями-солдатами становятся самые оживленные и самые смелые особи — они разведчики и охотники… Муравьи, как и люди, воюют на смерть, отдавая все силы и жизни, используя даже неразвитую мускулатуру крыльев. Большое количество муравьев заканчивают свою жизнь во время междоусобных боев… Насекомые, очень хорошо чувствуют приход смерти, и часто умирают в одиночестве. Уходят из муравейника поздно вечером, взбираются на травинку, где и проводят последние часы своей жизни… Пока, генералы пишут книги о войне, война не будет другой!

    Когда Егор с ребятами спустился восьмиэтажного дома, в районе контрольного поста милиции бушевали местные жители. Егор, вновь окруженный вниманием «сумасшедшего» пулеметчика Лазарева, уверенно шагнул им на встречу.
    Чеченцы говорили много и все сразу. Говорили, как всегда об одном и том же: как не нравятся обстрелы домов, в которых живут люди, в которых, живут дети. Егор понимал это и раньше, и потому в глубине души даже радовался, но не злорадствовал. Пожалуй, только эти бедные люди, имевшие последнее полуразрушенное жилье не догадывались, что Егор, делает это намеренно, именно потому, что тут жили они — «люди, у которых есть дети».
    Конечно же, Егор не имел желания истребить жителей полуразрушенных многоэтажек. Всякий раз, стреляя в окна многоквартирных домов, он ни на секунду не помышлял убить невинного ребенка или женщину, или безобидного мужчину; Егор стрелял в боевиков, стреляющих в него. Ведь за все время, ни Егор, никто другой не слышал о том, что в результате обстрела этих домов военными погиб хотя бы один жилец, живущий в одном из этих домов. Совершенно точно такого не было, иначе бы здесь митинговали бы каждое утро. И сейчас же, Егор вдруг неожиданно вспомнил, как полтора часа назад, гранатометчики разносили в пух и прах отдельные комнаты и квартиры, совершенно не зная и не думая какие из них жилые а какие нет, и из которых вылетала мебель, тряпки, хлам… И пусть так, безусловно и однозначно, Егор не стрелял в людей, и точно не имел намерений убить чего-либо ребенка; его целью были бандиты, которые последнее время особенно активизировались именно здесь, ежедневно стреляя и подрывая его саперов… его солдат. Совершенно нетрудно было предположить, догадаться, что боевики, делали это, с молчаливого согласия местных жильцов, организуя засады и огневые точки в соседних, нежилых квартирах… в коидорах… рядом, буквально через стенку.
    Егор истратил терпение:
    — Слушайте! Послушайте! Я буду стрелять на вашей улице, расстреливать мусор, стрелять в ваши дома, в ваши окна… — спокойно сказал Егор. — Я буду ежедневно списывать на эту улицу до двух тысяч патронов различного калибра, пока с ваших домов, с ваших окон будут стрелять автоматы и гранатометы; и будут гибнуть мои солдаты! — рассердился Егор. — И меня совсем не волнует… я совсем не переживаю, сколько я убью мирных, в кавычках, жильцов, разрушая ваши восьмиэтажные лачуги. Пока, вы… предупрежденные, лежите на полу своих разрушенных квартир, зная о готовящемся нападении или засаде — я буду стрелять! Пока вы своей трусостью будете оказывать поддержку бандитам — я… буду… стрелять!
    — Мы ничего не знаем! — кричали из толпы.
    — Не знаем?! — возмутился Егор. — И я ничего не знаю… И не хочу ничего знать… Ничего могу для вас сделать!

    На следующее утро Егор, подойдя к улице Суворова, остановил дозор, который тут же занял круговую оборону, а сам долго стоял в нерешительности, разглядывая многоэтажные дома, кучи мусора, глядя в затуманеннную неизведанную даль улицы, о чем-то думал. А затем подозвал наводчика БТРа и указал ему что-то в направлении улицы.
    — …все понял? — услышал подошедший к Егору Стеклов. Стеклов остановился рядом, еще не понимая, задуманного Егором.
    — Ну что, Вовка, — сказал Егор, — будем сегодня мусорные кучи расстреливать, или нет?!
    — Не знаю… — сказал Стеклов, — как решишь?
    — А я уже все решил… — сказал Бис, направляясь к заскрежетавшему позади БТРу, — разнесу нахрен, к чертям собачим, эту улицу!
    — Почему — «собачим»? — хмуро буркнул командир кинологического взвода, направляясь следом.
    — Извини, Вов, ничего личного!
    — А, понял…
    Бис нырнул через командирский люк внутрь БТРа, после чего раннее утро наполнилось подобием музыки знаменитой пятой симфонии Бетховена, в миноре, из торжественного грома и резкого треска грубых раскатистых пулеметных очередей КПВТ, которую разбавляли высокими нотками звуков бьющиеся о броню, скатывающиеся и весело падающие наземь гильзы…
* * *
    Егор нервно расхаживал по палатке.
    — Да послушай, Ген, при всем уважении к разведчикам, меня возмущает тот факт, что они бездействуют!
    — Разве они ничего не делают? — спокойно произнес Кривицкий. — По-моему, им задачи нарезают не меньше нашего…
    — Да я не спорю! Нарезают, но где?! Что это за разведка такая, не пойму? — возмутился Егор. — Засады и разведывательные поисковые мероприятия проводяться на других направлениях, нежели там, где это действительно нужно — там, где мы! Конечно, Семшов или Бреусов… кто они — всего лишь командиры взводов! Они не могут принимать самостоятельных решений, но видимая ими обстановка как-то должна отражаться в их докладах и разведданных. Ну, не слепые же они?!
    — Да что они могут? Может, они и видят, а решения принимаются куда выше, чем тебе хочется! Тем более, что ты хочешь, чтобы все крутилось вокруг тебя, а у них свои цели и задачи. Судить сложно…
    — Чего уж сложнее! — возмутился Егор. — Ежедневные подрывы личного состава, как и установка фугасов на одной и той же улице давно должны были привлечь внимание и сконцентрировать разведывательную деятельность в этом районе, разве не так?
    — Так, конечно…
    — Вот! Но этого не происходит!
    — Не происходит.
    — Работа штаба же напротив, приобрела форму подсматривания за саперами и выжидания, когда Бис привезет с маршрута очередной «груз-200»… Старшие чудо-командиры! Они как будто проверяют нас на прочность!
    — Егор, ты все равно ничего не докажешь! Не рви сердце…
    — Ух-х… как я зол, а! — размашисто шагал Егор по палатке. — Совести еще хватает, обзывать нас — «одноразовыми»… Постеснялись бы! Расписались в своей нерадивости и безграмотности, и виноватых ищут вокруг. Ну не дибилы они?! Конечно, это же легче всего пиз. еть о выполнении утвержденных группировкой мероприятиях, но и там, как я подозреваю, не все грамотные сидят!
    — Это точно! — согласился Кривицкий.
    В действительности, Егор высказывался честно и, по сути, в его словах была доля истины. В сложившихся обстоятельствах, штаб бригады, в лице комбрига и отдельных офицеров управления, за исключением разве что подполковника Крышеского и временного замполита, не только относился к старшему лейтенанту Бису с предубеждением, но и испытывал такие же ложные чувства ко всему личному составу саперной роты. Противников было много. Люди, подобные им и склонные занимать пассивную жизненную позицию, так сказать плыть по течению всеобщего перенебрежительного отношения, были убеждены в том, что раз их мнение единогласно с мнением первого лица бригады, значит их мнение объективно и беспристрастно. Но это было ошибочно, тем более к тем, кто выполнял сложные оперативные и боевые задачи. Между тем, преверженцы комбриговского мнения негнушались и не упускали возможности за глаза унизить, как лично Биса, так и работу всего саперного подразделения, квалифицируя ее как безграмотную, не прибегая к тому, чтобы каким-либо образом изменить или переломить ход текущих событий. Командир бригады совершенно не стремился хоть как-то образом минимизировать гибель солдат-саперов, предпочитал уклоняться от принятия ответственных решений, пользуясь правом срывать злость на лейтенанте-сапере, обвиняя его в отсутствии результатов его специфической работы, обвиняя в подрывах личного состава и его личной безграмотности.
    В силу этих обстоятельств, отношения Егора с командованием сложились взаимно негативными, разве что за редким исключением отдельных командиров и начальников.
    — Бог им судья! — сказал Егор, оборачиваясь к Кривицкому. — Хотя мое мнение — другое: тех, кого Бог, по каким-то причинам не заметил… например, помешала крыша штаба… и не наказал за совершенные ими преступления, нужно корректировать и исправлять — людям…
    — Что ты имеешь в виду? — хитро посмотрел Кривицкий на Егора.
    — Карать надо! Со всей строгостью… чтобы не думали, что война все спишет! Моему солдату нужно каждое утро в ноги кланяться, за то, что он тащит на себе тяжелейший груз военных испытаний, а в некоторой степени, и военных преступлений, — не сломался, не пал духом, не потерял веры!

    Вечером Егора и Винокурова пригласили в офицерскую столовую.
    — Ты идешь? — спросил Винокуров.
    «Банкет по случаю дня инженерных войск», — догадался Егор и отказался:
    — Нет, я не пойду.
    — Как знаешь, — сказал Винокуров и ушел, но через десять минут пришел замполит бригады майор Медведь.
    — Комбриг приказал… — сказал Медведь. — Винокуров сказал, что ты отказался…
    Оказалось, что это очень сильно ударило по самолюбию Слюнева, и он решил укротить буйный нрав лейтенанта Биса, являющегося бесспорным именинником «дня инженерных войск» и в тоже время персоной «нон-града», которой выказал свое расположение «король».
    Спорить было бессмысленно, и вынужденный неформальным приказом комбрига Егор пошел на унизительный банкет.

    …Егор сидел и ловил на себе надменные, пренебрежительные взгляды. Тупо скалился. Они презирали его, а Егор презирал их. Егор считал себя фигурой значимой, от которой в данный момент войны, в данном месте значит многое, и Егор этим всячески пользовался, от чего ему тоже прощалось не мало. Люди напротив: тоже это знали; и знали, что Егор это знает и этим пользуется…
    Егор смотрел на них с презрением. Здесь были люди «важные», «мужественные» орденами и медалями, ежедневно просыпающиеся в то время, когда Егор уже брёл по заминированному городу; а потом они спокойно завтракали в тот самый момент, когда он «колдовал» над очередным радиоуправляемым фугасом в надежде пообедать его, выжить. Егор старался заглянуть каждому в глаза. Единственные два человека, которые казалось Егору, искренне сочувствовали ему, были подполковник Крышевский и майор Медведь. Егор взглянул на Винокурова.
    Подполковник Винокуров, начальник инженерной службы, академик, лысоватый мямля, был с головой в своей тарелке в буквальном смысле, как если бы он был голоден или не хотел никого видеть, ничего говорить. А он ничего и не говорил, поскольку ничего сказать не мог. Трусил. Совсем недавно он «соскочил» с этого чертовски опасного занятия — инженерной разведки, подставив вместо себя бывшего повара Гену Кривицкого, — далеко не сапера. Подставил… Именно так все и было. Предлог нашелся сразу: подполковник, офицер штаба, глядя на остальных управленцев, желал пополнить «спящий» штаб и, как и все, боялся смерти. Война — удел молодых, — летящих к звездам. Так что, подставив Кривицкого, Винокуров сейчас был в своей тарелке; а Кривицкий в палатке саперной роты, лишив саперов, в своем лице, последнего высокого защитника. А защищать Егора от нападок «паркетных штабистов» теперь — значило — обратить на себя внимание. Так что Винокуров молчал. А Егор сидел и озирался:
    «Вот они — офицеры принадлежащие штабу. Координируют мои действия, управляют подразделениями. При удачном стечении обстоятельств и времени… рано или поздно… у меня тоже есть шанс стать офицером управления штаба. Стать таким же, как они! Многие оправдываются, что в свое время они тоже были на передовой, были командирами взводов… рот; и только сейчас они осели в штабе… Тыловые тактики! Ну, конечно… штаб «кишит» боевыми офицерами, насколько начальник продовольственной службы и начальник вещевой службы могут быть боевыми… Что ж попав под обстрел, такой начпрод и начвещ неприменно будет считаться боевым! Правда, и реальные боевые офицеры едва попав в штаб, почему-то быстро забывают обо всем… и обо всех… и о передовой в частности! Сейчас, напрягая складки своих рыхлых лиц, они орут мне в морду, ссылаясь на необратимость отданного распоряжения… трясут дряхлыми руками, чьи размашистые подёргивания в воздухе, представляются мне «кутузовскими» жестами на движение Московского легиона, в составе которого четыре гренадерских батальона пехоты, четыре эскадрона карабинеров, два эскадрона гусар, казачья команда, егеря, артиллерия… Всего: пять тысяч семьсот семьдесят пять человек, — молодых рекрут и добровольцев. Да… — мысленно вздохнул Егор, — оглянувшись назад, чего мне собственно и необязательно делать, я вижу свои группы, состоящих из грязных, чумазых и голодных сапёров-разведчиков, которые и ясной цели-то не видят этой войны… Не знают! Не задаются и вопросом — ради чего им, восемнадцатилетним, сдались эти заминированные улицы. И почему, ежедневно подрываясь на фугасах, они, молча, меняют друг друга в боевых порядках, и не робща, подрываются вновь… А пока, я сижу и вижу перед собой штабных клерков… военных рекогносцеров! Я вижу их точно так же ясно, как вижу и других, что встречаются мне за воротами «базы»… пока эти, сидят сейчас передо мной. И перед собой сидящими, я их вижу повседневно. В их пустых глазах ничего нет! Их больше интересует утренняя очередь в умывальник, чем то, что происходит за воротами дислокации, в моем подразделении, с моими солдатами! Иногда, вернувшись с инженерной разведки, раньше обычного, в районе одиннадцати часов, и поднимаясь на второй этаж штаб для доклада о минной обстановке и проведенных мероприятиях, я встречаю на лестничном марше спускающегося в душ какого-нибудь заспанного «военачальника»… И в то время, когда я отмечаю в маленьком, карманном календарике, с одной стороны которого ельцинская физиономия губернатора Максюты — чудом, прожитые дни… эти «боевые офицеры», отмечают очередной день, стоимостью — девятьсот пятьдесят рублей! Наши шансы на этой войне явно не равны! — Егор сидел с плохо скрываемой злостью, с низким лбом, с грубой гордостью, с жестким, недоверчивым и равнодушным видом, к тому, что они говорили и что желали. — Как они вообще могут так… в глаза… кривить сердцем! Или это такое равнодушие! Произносить пожелания, не желая его от души… Какое двуличие! Подлое лицемерие! — мысленно взрывался Егор негодованием и пренебрежением к людям, которые, как он считал, безучастны, бездушны, а значит, его не достойны. Егору хотелось — и надо было уходить — встать и откланяться, сослаться на завтрашние задачи, на ранний подъем, на всю сложность предстоящего дня. На этом банкете, выполняя в данный момент боевые задачи, отсутствовали уважаемые Егором офицеры-спецнзовцы — Володя Булатов, Олег Степнов; они лежали сейчас где-то в засадах, в городе. — А значит и мне здесь делать нечего! — решил Егор. — У меня за стеной столовой, готовиться свой стол, приглашены близкие и дорогие мне, моему сердцу люди — настоящие, боевые друзья, боевые товарищи, те, с кем я, делю не только еду с котелка, но и встречный, автоматный огонь…»
    — Товарищ полковник, товарищи офицеры, с вашего позволения разрешите мне откланяться? Спасибо за приглашение… завтра в разведку — надо выспаться! — Егор стремился туда…
* * *
    К вечеру следующего дня, за Егором прибежал солдат-разведчик:
    — Товарищ старший лейтенант, Вас начальник разведки к себе вызывает!
    — Вызывают проституток, демонов и духов! — злобно произнес Егор. — Что случилось?
    — Не могу знать! К себе выз… — запнулся запыхавшийся. — А что с другими… кого вызывают?
    — Просят! Или приглашают!
    — К себе просят! — быстро сориентировался отдышавшийся.
    — Хорошо, — удовлетворенно выдохнул Егор, — сейчас подойду…

    — Разрешите, товарищи офицеры? — спросил Егор, войдя в комнату, где жили офицеры разведки.
    Буланов и Степнов стояли у стола. Булатов загадочно посмотрели на Егора. Егора насторожился, вид обоих был какой-то слишком загадочно-воинственный.
    — Заходи, не стесняйся. Рассказывай: что у тебя… в городе? — начал Степнов.
    — Вчера что было? На маршруте? — продолжил Буланов.
    Егор стушевался. Едва переступив порог, два майор просто закидали его вопросами. Егор не знал с чего начать.
    — Ладно! Мы тебе сами расскажем, — снисходительно махнул рукой Степнов. — Садись чаю выпьем. У тебя вчера… кажется, праздник был. Извини, вчера не зашли — готовились к ночным мероприятиям.
    — На маршруте твоем валялись. Очень не спокойный у тебя райончик… Хмельницкого, — Буланов, протянул чашку с горячим чаем, прищурившись, вглядываясь в глаза Егора. — Слышали, у тебя боец подорвался… сочувствуем.
    Егор смолчал. Чувствовал какое-то неудобство, отхлебнул горячего чая, но неудобство не ушло. Какими-то холодными ему показались офицеры-разведчики, «краповики», что служили для него незыблемыми авторитетами. Совсем недавно Егор высказывался негативно в их сторону:
    «Может быть это всему причина? — подумал Егор. Егор не знал ответа, но чувствовал, что что-то между ними было — какая-то недосказанность, недоговоренность. — Что же?..»
    — Вышли с ходатайством, — лениво начал Степнов, — с завтрашнего дня, тебе будут выделять снайперскую пару… или даже две…
    — Хорошо бы! — выдохнул Егор с горячим дыханием.
    Разберешься, что с ними делать?
    — Разберусь, конечно!
    — Ладно. Поздно уже… — неожиданно произнес Буланов. — Мы тебя, вот зачем позвали — подарок приготовили от себя и личного состава разведроты, — два торта. Дневальный!.. — Булатов крикнул в коридор, где происходила привычная для Егора возня: люди собирались на задание.
    — Спасибо! — Неожидал Егор. — От души, спасибо… — растерялся он, при виде тортов.
    В дверях возник тот же самый солдат-разведчик, что и прибегал за Егором:
    — Вызывали, товарищ майор! — снова тяжело дыша, выдохнул он. Бегло оглядев всех присутствующих и встретившись глазами с Егором, смутился, вспомнил, тут же поправился. — Товарищ майор, по вашему приказанию прибыл! Рядовой Юшев!
    — Поможешь, командиру саперной роты, до подразделения подарки донести, понял?
    — Так точно!
    Егор шел спотыкаясь, изредка бранился, и думал:
    «Может и не обижены они вовсе? Показалось… Два торта… где они взяли их, здесь… в Грозном! — мысли Егора были беспорядочны. Следом за Егором, тихо двигаясь в темноте, словно тень, шел разведчик, нес второй торт. — Тихо ступает… Даже сейчас совершенствуется, чертяка! У них, всегда, желание — быть тенью… Мне кажется, мы теперь здесь развернемся…»
* * *
    Саперы поднялись ночью. На сегодня была спланирована специальная операция на улице Богдана Хмельницкого. Егор проснулся, — или не проснулся, — не мог понять, будто очнулся от тяжкого небытия. Что-то короткое, вырванное из чудовищного сна, тяжелое и опасное, застряло в сознании, когда сам человек, пробуждаясь, удирает от приснившегося ужаса: какой-то шампур, с надетыми кусками сочного мяса, поджаренный и еще дымящийся в руках… Откуда он взялся? Егор не помнил… Помнил, как воткнул шампур в глаз бородатого боевика… Отвалившаяся долька лука, прилипла к его окровавленной щеке. Странный, чудовищный сон. Егор сидел на своей кровати, затравленный не то действительностью, не то сном, думал: «Поднять — подняли, а разбудить — забыли…»
    Вокруг спешно собирались солдаты.

    К операции готовился с вечера, Егор тоже подгонял бронежилет и снаряжение, чистил и снаряжал магазины патронами. Смотрел, как это делают его солдаты. Смотрел на них, и спустя какое-то время вышел.
    После Васина, Егор испытывал тяжелейшее негодование и стресс. В тот день, после подрыва, бродил как привидение по «базе». Бесцельно. С кем-то здоровался, с кем-то разговаривал, но не помнил с кем и о чем, шарахался по базе, давил ногами рыжую глину. И в какой-то момент, забрел к Азарову Пашке, что жил в палатке химвзвода. Зашел, сел напротив него — немой и убитый, и смотрел, как они с Женей Копра играют в нарды.
    Лейтенант Копра, с черной, кучерявой шевелюрой знойного испанца обладал длинной шеей, которую всегда заматывал несколькими витками шарфа. Вроде Остапа Бендера. А еще он обладал заразительным смехом доктора Ливси, из замечательного мультфильма «Остров сокровищ». С Егором они были ровесниками.
    Не так давно, Копра был переведен с первого батальона на должность командира взвода радиационной химической и биологической защиты, по образованию был «химиком», а буквально на днях, прямо здесь, получил орден «Мужества», еще за штурм Грозного.
    Паша, только взглянул на Егора и все сразу понял. В пункте временной дислокации, как и в пункте постоянной, наверное, только глухой не знал о ежедневных злоключениях Егора. А Азаров, не только хорошо знал, но и понимал, что твориться внутри, в душе Егора. Не отрываясь от игры, он достал из тумбочки чистый стакан, и ничего не спрашивая, налил ему граненый стакан водки:
    — Стрес тебе снять надо… выговориться… — скаал Павел. — Пей!
    — Паш, о чем говорить? Я сапера потерял… еще одного! — Егор выпил, и слезы сами неудержимо покатились по его щекам. Азаров выгнал всех солдат из палатки на улицу, где Егор рыдал с тихим скрипом, уткнувшись в грязные, пропахшие порохом ладони. Копра и Азаров сидели рядом и молчали.
    Прапорщик Азаров, служил в отделении строевой части бригады. Ко всей его душевной от природной открытости липло много качеств благородного человека — доброжелательное радушие, легкость, простота и порядочность. Таких людей, в мире очень мало, не то, что в бригаде, а когда они встречаются на войне: они — бесценны. К таким как Пашка невольно тянешься как к солнцу.
    Егор ревел недолго. Утершись рукавом бушлата, ощутил огромнейшее облегчение. Словно, прыгнул с крутого берега в изумрудную воду и, пробив ее зеркальную поверхность, был пронизан миллионами игл ледяной, транспарентной бездны. Никто, из рядом сидящих, ничего не говорил, не успокаивал, и не сочувствовал. И именно в этом, была колоссальная их заслуга. И за то, что они молчали, Егор был им бесконечно признателен. Успокоившись, Егор виновато и вопросительно посмотрел на Копру:
    — Дай, орден… «Мужество»… подержать?
    Взглянув на свои руки, Егор, отмотал небольшую ленту от лежащего на тумбочке рулона туалетной бумаги, и обтер руки, как будто они были недостаточно чистые. Собственно, для Копры это прошло незаметно, тот даже не обратил, не придал этому никакого значения. А если бы даже и заметил, то не мог знать, почему Егор так поступил, потому что этого не знал и Егор. Вышло само по себе. Не оттого, что руки Егора были или показались ему грязными, мокрыми от слез, скорее Егор это делал из уважения перед знаком высочайшей воинской доблести.
    — Орден? Посмотреть? Зачем? — спросил Копра, правильно расслышав Егора, и уже потянувшись к рюкзаку.
    — Подержаться, — сухо ответил Егор.
    Егор давно грезил этим орденом, думал, что его орден, сейчас, где-то на подписи, в Москве; а пока он есть у Женьки. Просил подержать в руках, так сказать, ощутить приятную тяжесть, прикоснуться к мужеству другого человека.
    Женя протянул награду. Егор с трепетом зажал ее в кулаке. С этой минуты, ждать стало легче, но и ждать ее Егор стал еще сильнее, с каким-то разрушающим сумасшедшим подобострастием. Он и прежде ждал, но с этого момента стал ждать совсем по-другому. Только этот орден, как казалось Егору, отражал всю горечь и все те страдания, и испытания, и полученную боль. Именно с этим грубым крестом стала ассоциироваться для Егора и вера в Бога.
    С этого дня, подержать награду в руках перед выполнением боевых задач стала для Егора настоящим ритуалом.

    В четвертом часу утра, поднятый и не разбуженный, экипированный и вооруженный Егор шел в палатку «химиков» прикоснуться к чужой награде, к ордену. Копра, уже перестал удивляться Егоркиным визитам — утренним или вечерним. Пьяным или трезвым, а иной раз и посреди ночи, Егор шел одной, единственной дорогой — к Женькиному «Мужеству», который Копра уже и перестал прятать в рюкзак с личными вещами, оставлял его на тумбочке, в уже посеревшей от чужих рук картонной коробочке.
    Тихо присаживаясь на край его кровати, Егор доставал из коробочки орден, зажимал его в правой руке, ощущая острые закругленные концы равноконечного креста. Раскрыв ладонь, на тыльной стороне награды читал выгравированную рельефными буквами надпись — «Мужество». Снова зажимал ее в кулаке. Прикасался губами к «треугольнику» образованному из большого и указательного пальцев, шепотом в кулак произносил четверостишье стихотворения собственного сочинения, написанного в ночь перед штурмом Грозного — в январе прошлого года:
…Как хочется твои глаза мне видеть не в последний раз,
И в завтрашнем бою не дать сомкнуться веками,
Дай, Господи, мне Веры в этот час,
И Мужество, остаться человеком.

    Это стихотворение было написано ровно год назад, для жены, как прощальное, но значило для Егора очень многое и сейчас: состояние души, веры, любви, последнего желания, ожидаемого от себя мужества.
    Не торопливо исполнив процедуру крещения, Егор также тихо уходил прочь…

    Для разведки, погода была хреновая — шел снег. Он естественной преградой становился на пути поиска фугасов и мин ловушек, устанавливаемых подрывниками на маршруте ночью.
    Запланированного выхода в четыре часа не случилось, как и утверждал майор Степнов, исполняющий обязанности начальника разведки, еженощно выставляющий засадные группы. Причиной не выхода на задачи в установленное время послужила не сползающая с городских развалин темнота. С четырех часов утра, вытянувшись змеевидной колонной бронетехники, разведчики стояли, упершись в выездные ворота временной дислокации в ожидании схода морока.
    Общий замысел на марш был уже доведен, указан маршрут движения, дистанция между машинами и их скорость, проверена связь в колонне — основные и запасные чистоты, уточнены сигналы и позывные, назначено сторожевое охранение и группы блокирования. Поставлены задачи каждому. Не уточнялось только время выхода, обозначенное весьма расплывчато — «до особого распоряжения…» В общем, было темно и руководители операции ждали рассвета. Намекая Бису, что время на инженерную разведку будет сокращено. А потом, пришел комбриг:
    — Даю, всего 45 минут…
    — На три с половиной километра?! — не сдержался Егор. — Да как же это! Как так? Товарищ полковник, средняя скорость поиска для сапера — два километра в час! — возмущался Егор, срываясь в крике. — Сапер, не может видеть в темноте! И бегом искать фугасы — тоже, не может!
    — Товарищ старший лейтенант, к 08:00 район спецоперации должен быть блокирован! Все! Выполняйте!
    — Я же Вам говорил вчера, что светать начинает в шестом часу! Я каждый день, в это время встаю и выхожу на задачи! Майор Степнов — докладывал! — гомонил Егор.
    Доказывать комбригу было бессмысленно. Невозможность проведения инженерной разведки такого расстояния, за такое малое время, лишний раз подтвердило «популярность» распространенного командирского барства:
    «Товарищ полковник, машина не заводиться?!» — «Поехали! Потом заведешь…»
    — Выполняй! — снова заорал комбриг.
    На небе едва затевался сумеречный ранний рассвет. Настроение было уже подгажено, так что непогодные проявления уже не имели такого остро-отрицательного значения. Падающие снежинки, напротив, напомнили о том, что на дворе — зима, а в представлении Егора, зима должна быть девственно белоснежной, как снегурочка. Мысли Егора метнулись на другой край земли, туда, где его ждала — нежная снегурочка с маленьким сыном; задержаться мысленно там, рядом с ними, не получилось, сработал тоновый сигнал радиостанции. На связи был начальник штаба:
    — Где ты? — прямо спросил он.
    В голосе Крышевского чувствовалось нервное напряжение. И тогда Егор кротко соврал:
    — Я приступил…
    В ответ послышалось многозначительное мычание и короткий ответ:
    — Принял.
    У ворот «базы» уже ждала группа прикрытия прапорщика Крутия и группа разведки, приданная для усиления, после недавних событий. Два обещанных снайпера, были здесь же, топтались у забора. Сам Крутий сидел на «броне» и блаженно курил. Егора хотел было уже поинтересоваться, где Бондаренко, но тот вынырнул из-за БТРа с сигаретой в зубах. Суетливо сутулясь, Иван вышагивал взад-вперед, делая при этом резкие изменения направлений своих шагов. Егор улыбнулся; Иван вдруг напомнил ему галчонка из мультфильма «Каникулы в Простоквашино». Егор приветственно протянул Ивану руку, обнявшись, и похлопав друг друга по плечу. Ванька был слегка «загашен», видимо еще со вчерашнего дня, но при этом был необычайно бодр… Егору вспомнилась, однажды услышанная история о Бондаренко, о причине его завидной природной выносливости — бегал он хорошо, далеко и при этом мог разговаривать, что-нибудь рассказывать и даже петь, неумолчно, и прямо на ходу. Родился и провел детство он, вроде как на Камчатке. В детстве бегал на быструю речку, где нередко, с камней, медведи ловили рыбу, выбивая ее из воды лапами… Иван, воровал эту рыбу у медведей и потом убегал от них! Байка?! Возможно! Но байка была настолько красивая, что заниматься поиском истины Егору совершенно не хотелось. Зная достаточно о Ванькиной выносливости и афёрном характере, Егор верил, что эта история — вполне правдива.
    Выйдя за ворота, саперы заняли свои позиции в боевом порядке, и, заинструктированные Егором на неторопливую, скрупулезную работу не спеша пошли по маршруту. Сам Егор, неизменно, шел в центре боевого порядка, изредка оглядываясь назад, контролируя действия всего инженерно-разведывательного дозора: саперов, прикрытия и разведки.
    Крутий Юра, командир группы прикрытия, шел немного поодаль, курил, демонстративно выпуская дым чуть выше головы Бондаренко, что шел рядом; оба, чему-то улыбались. Шагая прямо, Бондаренко повернул в движении на Юру, намеренно ударился в него, в грудь и, отскочив как резиновый мяч от стены, изменил направление своего движения строго в противоположном направлении, что-то сказал, вдогонку…
    Через какое-то время Егор еще раз оглянулся:
    — Веселые ребята… — улыбнулся Егор: — «Нахимичили, значит, с давлением, и теперь их заразительный смех разносится по всей округе, еще досыпающей оставшиеся двадцать минут до семи утра! Что тут скажешь, люди свыклись со страшной обыденностью, — мысленно защищал их Егор, — потеряли страх перед смертью… Закалили себя в ежедневных опасностях, а может просто забыли про нее… про смерть… От мин и фугасов гибнут в одно мгновение, а дальше… Дальше ничего нет. Так что жить надо, как в огне. И прощать надо многое… можно все, кроме трусости… и предательства!»
    Не доходя пятидесяти метров до поворота на Хмельницкого, рация захрипела голосом Крышевского, и уточнила точку движения. Егор, состроив гримасу, предполагая ответную реакцию, ответил; на что получил порцию отборной, ненормативной информации.
    Крышевский прекрасно понимал Егора, понимал и Слюнева, но… «приказ есть приказ»… и потому, конечно же, ожидал от Егора обязательной расторопности и неукоснительной исполнительности.
    На часах было 07:45; все спешили занять район блокирования, потому что опаздывали. Все, кроме Егора; и потому бесились.
    На перекрестке, у заставы? 9, Егор собрал все группы вокруг себя.
    — Значит так, ребята, — сказал Егор, — вкратце доведу до вас замысел предстоящих мероприятий и условия их выполнения. Как вы уже поняли, мы поставлены в сложные условия. Все они, как погодные, так и оперативные, неблагоприятно влияют на правильность нашей работы: отсутствие требуемого времени — командиром нам отведено на разведку — всего 45 минут; не в пользу выпавший снег — обнаружить фугас по демаскирующим признакам теперь просто невозможно и… и все, — Егор намеренно не назвал еще одну — недавняя потеря сапера Васина, не назвал, чтобы лишний раз не травмировать перед выполнением боевой задачи и без того шаткое морально-психологическое состояние личного состава. Тем не менее, все три причины скорректировали виденье Егора относительно проводимой в таких условиях инженерной разведки. — Принимая во внимание вышесказанное, я принял следующее решение: скорость движения — пять километров в час, поиск — путем быстрого осмотра; саперы, осматривающие обочины проезжей части, двигаются по автомобильному полотну дороги, на удалении одного метра от бордюра… — Егор решил, что это поможет избежать безвозвратных потерь при вынужденном, скоротечном и нетщательном поиске. — Все остальное в установленном порядке, понятно?
    — Так точно! — нестройно ответили солдаты.
    Конечно, это было глупо, на одно грубое нарушение порядка разминирования — «не торопить!», попранное самим командиром бригады, Егор принял другое, как ему казалось, спасительное для людей — «оградить!».
    Все это напоминало небезызвестную сказку:
    «Мастер, а не сошьешь ли ты из шкурки три шапки? — спрашивает заказчик», — «Отчего же нет? — отвечает шапочник. — Сошью и три!», — «А четыре, можешь? — снова спрашивает заказчик», — «Могу и четыре! — отвечает шапошник», — «А, пять?..»
    Егору, в очередно раз пришли на память знаменитые слова Суворова: «Раз счастье, два раза счастье — помилуй Бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения поиметь». А так как Егору с саперами последнее время особенно не фартило, ему очень не хотелось торопить кого-либо на тот свет.
    Инженерная разведка началась ускоренным шагом, в попытке попасть в нужное время. Всех, в том числе и Егора, сейчас устраивал — авось, — расчет на недостаточно обоснованную надежду.
    Улица еще спала, было тихо и спокойно, лишь изредка доносились далекие взрывоподобные раскаты. С этими раскатами, у Егора уже сложилось страшное видение — всегда одна и та же ассоциация, — где-то, подорвался сапер…
    Сумрачная, мертвая улица оживать не спешила, несмотря на то, что стрелка часов торопливо перевалилась за отметку восьми утра. Эта странность природы нисколько не удивила Егора. Егор попросту этого не заметил, он следил за другим — утренние страхи растворялись, словно смтанообразный туман, буквально с каждым пройденным метром маршрута, и радость, которая овладевала Егором, заняла все его сердце и ум, больше походила на наркотическую эйфорию: Полевая… и Профессиональная, Авиационная и… Чукотская… Окраинная…
    «Окраинная… Васин…»
    В этом месте все съежились и напряглись и, сжав зубы до онемения скул, шли, озираясь на колючие восьмиэтажные дома, что были подозрительно молчаливы. Но ничего ровным счетом не происходило, и Егор, продолжая движение, мысленно отсчитывал:
    «Суворова… Слепцовская… Ипподромная…»
    Стало легче, когда на дороге, в районе заставы? 2 замаячил бронетранспортер разведки с Бондаренко. Иван медленно проехал по частному сектору, по параллельной улице — Лермонтова; там же появилась еще одна группа блокирования от заставы майора Невона.
    Внутренне, Егор все равно спешил. Не доходя до заставы, Егор оживил эфир — назвал долгожданный позывной второй заставы, свидетельствовавший о проведенной разведке, и означающим начало блокирования района специальной операции. В ответ Егор услышал нетерпеливое и недовольное:
    — Ммм… Принял… — Интонация голоса говорила сама за себя.
    — Да ну тебя нах… — сказал Егор, сплюнув: — «Похоже, быть мне в очередной раз «героем» подведения итогов, — смекнул Егор, — теперь еще и специальной операции!», — Задача выполнена…
    Теперь Егору нужно было двигать дальше. На Маяковского, по своему превычному маршруту. Саперы торопливо развернулись, Егор погрузил всех на машины и, рявкнув гагаринское — «Поехали», БТРы двинулись в обратном направлении.
    В район заставы? 9, БТРы саперов поравнялись с колонной из БМП и «камазов», заезжающие на блокирование района операции. На головной БМПшке сидел комбат первого батальона майор Игорь Иванченко, мощный «краповик», ростом под метр девяносто, крепкого телосложения — просто спецназовец с картинки. Увидев его, Егор, улыбаясь, нахмурился. Оба поняли друг друга без лишних слов. Крайний раз, Егор виделся с Иванченко после празднования нового года, когда со Стекловым решили по-дружески навестить комбата. Тот особенный вечер был еще в памяти Егора и, благодаря Стеклову, у многих на слуху…
    Тарасыч — так друзья звали Иванченко, был человеком добрым, душевным и гостеприимный… и даже принудительно настойчивым в своем гостеприимстве. Пришедших в батальон Стеклова и Егора встретил радостно и восторженно. Зайдя к комбату в комнату, что повсей видимости одновременно являлась, и рабочим кабинетом, и спальным помещением, ребята нашли его в огромном, похожем на королевский трон, кресле. На столе стояла бутылка со спиртом и эмалированный тазик с винегретом, несколько радиостанций и какая-то рабочая карта. Все как надо, подумал Егор: карта, бутылка, салат…
    Гоша Иванченко был уже нетрезв…
    Собственно сам вечер Егор не помнил. Помнил, как возвращались… и все!
    От расположения первого батальона, куда вечером отправились Стеклов и Бис, и до саперной роты, по прямой, было метров двести. Нужно было пройти это расстояние по ходу сообщения, нырнуть под заваренные автомобильные ворота между двух ангаров, и вот… саперная рота. Когда все было кончено, Тарасыч, Стеклов и Егор вышли провожаться. Нетрезвый Иванченко, обнял совершенно пьяного Егора, и такого же Стеклова, и распрощался с ними, после чего оба отправились по траншее в свое расположение. Идти было трудно, ноги засасывало в грязь, раскисшей на дне траншеи, но большая часть пути была пройдена. Оставались считанные метры, но как только Егор и Стеклов, скрючившись пролезли под воротами, увидели перед собой Иванченко.
    — Ребята, простите! Не знаю, как же так вышло? Простите, дурака! Я совсем позабыл, что у меня есть свои личный транспорт — «газ-66»! Скорее садитесь, я вас подвезу!
    — Тарасыч, не надо никуда ехать! — Ехать было некуда, потому что до расположения было рукой подать.
    — Я настаиваю! — кричал Иванченко.
    — Тарасыч, но ведь палатка наша вот… обернись! Мы уже пришли! — объявил пьяный Стеклов.
    — Я настаиваю! — повторил Тарасыч, ничего не слыша.
    — Хорошо! — согласился Стеклов. — Егор, поехали, иначе не отпустит!
    — Поехали… — равнодушно согласился Егор.
    Пьяные погрузились в 66-ой. Иванченко надавил на газ, и машина, дернувшись, поехала по объездным дорогам палаточного городка, к расположению первого батальона, откуда все началось. Доехав до батальона, Тарасыч круто развернулся, и по той же дороге направился к расположению саперной роты. Подъехав к палатке, Иванченко шумно вышел из машины:
    — Ну… все! — крикнул Иванченко. — Вот вы и дома!
    — Спасибо тебе, Тарасыч, — поблагодарили его Егор и Стеклов, и направились в палатку. В палатке не спали.
    Егор еще помнил, что их радостным воплем встретил Кривицкий:
    — О, ребятки, — сипло крикнул он, — откуда вы такие «кривые»?!

    …Очнулся Егор на деревянной скамейке, в беседке роты, во втором часу ночи. Проснулся от того, что страшно замерз, и хотя температура на улице была плюсовая, все же это был январь. Из одежды на нем оказались спортивное трико и военный джемпер, все то, в чем Егор ходил к Иванченко, кроме бушлата. Через бойницу поста на Егора смотрел часовой, выставленный на ночь.
    — Что… я здесь… делаю? — дрожащим голосом спросил Бис дневального.
    — Товарищ старший лейтенант, вы как пришли, в палатку зашли, и сразу вышли… так и легли здесь… на скамейке…
    — А что… поднять, не судьба… лег… пришли… Зима ведь на улице! — громче прежнего прикрикнул Егор от дрожи.
    — Да вы, когда пришли… злой какой-то были… дежурный испугался, и сказал вас не трогать, мол, сами проснетесь.
    — А-а-а… — передернуло Егора от холода, — все с вами понятно! Убийцы!
    Егор зашел в палатку. Стеклов лежал на своей постели. Егор свалился на свою кровать, с трудом расправил трясущимися непослушными руками одеяло, и свернулся калачиком:
    «Винегрет, — последнее, о чем подумал Егор, засыпая, — великая штука!»

    Колонна, прошла по улице Хмельницкого несколько кварталов, повернула на улицу Чукотскую. На перекрестке с улицей Чукотской, с левой стороны лежал старый, искореженный трамвайного вагон желтого цвета, он лежащий на правом боку. Колонна повернула на Чукотского и остановилась. В этот момент прогремел омерзительный взрыв, и началась стрельба, но всего этого, Егор уже не видел. Прогремевший взрыв застал саперов в тот момент, когда они разворачивались в боевой порядок на улице Маяковского, в направлении рынка.
    Оглянувшись, Егор не увидел над домами оседающей пыли, грунта, каких-либо предметов, выброшенных в воздух взрывной волной, и покрывающих утреннее сизое небо, но очень четко представил эту взрывную трансформацию. Егор представил: чернь воронки, неряшливо разбросанные человеческие тела и комья земли, щепки… куски… клочья тел…
    Егор неожиданно для самого себя истошно заорал:
    — За мной… к бою! — и рванул к месту подрыва. За ним бежал Стеклов и разгоряченный, стремящийся не отставать пулеметчик Лазарев, со спадающей каской на глаза. Чуть дальше поспевали солдаты группы Крутия.
    После подрыва Васина, Лазарев неотступно ходил рядом с Егором. Он вдруг стал считать, что у каждого командира должен быть личный вооружены охранник, кто-то вроде телохранителя, вооруженного обязательно пулеметом. С недавних пор, Егор действительно стал выпрашивать у комбата Иванченко для группы прикрытия, которая была от первого батальона пулеметчиков или гранатометчиков, но просил обязательно двоих. Обязательно двоих. По сути, Егору было нужно, чтобы крупнокалиберных стволов было как можно больше.
    Во время бега, Егор оглянулся, заметив преданного пулеметчика Лазарева.
    Взрыв фугаса произошел в глубине улицы Чукотского, и для стремительно бегущего Егора место подрыва открылось не сразу. Пожалуй, единственное, что подсказало о месте подрыва — выброшенная взрывом армейская каска и свежий грунт земли. Практически сразу, с левой стороны, обрушились огнем восьмиэтажки. «Отчаянные» автоматические очереди прошили припорошенный снегом асфальт и желтый трамвай, на проезжую часть посыпались срезанные ветви голых деревьев. Егор стремительно бежал по самому центру дороги. Справа, в ответ, сорвалась длинная трассирующая очередь, едва не «обрившая» головы спешащих саперов. В след за этим, автоматной пальбой, ожила вся правая сторона улицы Хмельницкого. Пригнувшись, Егор ушел влево, прижался к забору промзоны. Пробираясь вдоль низенького ограждения, Егор увидел приданных снайперов и Бондаренко, всегда «гуляющего», как известный «сампосебешный» кот, отдельно группы разведчиков.
    — Эй, за мной! — приказал Егор снайперам. Стрелки повиновались.
    …Попытка обойти огневые точки боевиков через промзону, не увенчались успехом, а потому вернувшись назад через забор, Егор со снайперской парой, пробрался на угол, к перекрестку. У забора отсутствовал угол, не было и его продолжения по улице Чукотской, не существовало.
    — Чё делать?! — ругался Егор, ползая на четвереньках вдоль низкого забора. — Нехватало еще попасть под огонь «своих»! Может быть… — изгибаясь, как гусеница, Егор вылез на угол, высунул голову, пытаясь что-нибудь разглядеть.
    Взору открылся пустырь со стоящим по центру, недостроенным одноэтажным зданием. В остальном, пустырь был пуст и простреливался со всех направлений. Сразу за пустырем, метров через триста открыто стояла восьмиэтажка, и много других домов. Все это пространство, охваченое невидимым огненным шквалом и наполненное искрами трассирующих, рикошетящих, и свистящих пуль, разбавляемое не частыми гранатометными выстрелами было непреодолимо.
    — Чертова левая рука! — продолжал ругаться Егор. Оглянувшись, Егор заметил за собой Бондаренко. — Ванька, дуй сюда… тебе будет удобно стрелять отсюда? — Левша Егор, стрелять из-за левого угла не мог, и поэтому уступил место Бондаренко, оттянувшись снова к снайперам.
    — Твою мать, малыш… сука! — на дороге кто-то ругался.
    Услышав, нецензурную брань, Егор увидел на дороге Лазарева, которого прежде видел стреляющим из положения стоя, и катающимся от пулеметной отдачи, по припорошенной снегом замерзшей луже. Сейчас, сидя на коленях, Лазарев бил пулемёт оземь, ругал его за утыкание патрона в ленте и осечки, щелкал крышкой ствольной коробки, расправлял ленту, снова выпрямляясь, производил спуск, при котором снова звучал сухой, холостой щелчок, и опять ругаясь и щелкая, бил его прикладом оземь и разбирал его снова. Стоя на коленях перед непослушным пулемётом, Лазарев чуть ли не плакал, разбирал-собирал «Малыша», уже ласково умоляя:
    — Малыш, ну что ты, миленький? Ну, давай…
    Снайперам нужна была удобная позиция, им мешал забор. И тогда, Егор решил попробовать выбить прикладом автомата один из камней в кирпичной кладке, в надежде сделать, таким образом, бойницу для стрельбы. Егор яростно, один за другим, наносил удары прикладом автомата по кирпичной стене, абсолютно не беспокоясь о трещащем под ударами прикладе. Егор переживал не за него, а за снайперов, работа которых, сейчас, была крайне важна. Кажется, кирпич поддался…
    Устроившись в двух сделанных Егором бойницах, снайпера приступили к поиску целей.
    — Стрельбу согласовываем со мной! — приказал Егор. Усевшись под забором, Егор дожидался их докладов.
    — Кажется, вижу!.. — доложил один из них. —