Скачать fb2
Печать на сердце твоем

Печать на сердце твоем

Аннотация

    гур был сыном героя, погибшего за свободу родного Края. А сыну героя не положено сомневаться, когда родина отдает приказ. И если должна погибнуть некрасивая носатая девушка, то что за беда? Ведь она — дочь предателя!

    Историко-мифологическая фантазия Андрея Валентинова является непрямым продолжением первых двух частей его цикла «Ория». Иные герои, иные времена, но люди остаются людьми, любовь — любовью, предательство — предательством. Хорошо ли, когда на сердце — печать, когда тебя не трогает чужое горе, когдародная земля уже не манит, а чужая вполне может сойти за свою? Можно ли выполнить приказ, пожертвовав не жизнью — совестью? И когда рука уже тянется к короне, не поздно ли еще проснуться? Ведь на сердце твоем — печать!



Андрей Валентинов Печать на сердце твоем

ПРОЛОГ

    Мертвые молчали, раненых унесли, а у живых не оставалось сил для разговоров. Где-то вдали слышались крики, ржание обезумевших лошадей, но здесь, над Четырьмя Полями, над истоптанным в черную грязь снегом, повисло молчание. К ночи ветер разорвал серую пелену туч, и над живыми и мертвыми робко проступили неяркие звезды. Вместе с тишиной вернулся холод, и живые впервые за весь бесконечный день и столь же бесконечный вечер ощутили ледяное дыхание ночи — Ночи Солнцеворота. Зима поворачивала на мороз, и те, кто еще оставался жив, застегивали полушубки и заворачивались в пропитанные потом плащи.
    Их было двадцать два — живых и нераненых, оставшихся там же, где они стояли весь день. Рядом лежали их друзья — мертвые, уже начавшие коченеть, но уцелевшие не смотрели на них. Еще придет час вспомнить, оплакать, выпить горького вина на тризне — но сейчас живые радовались жизни, и это чувство было сильнее всего — и скорби, и даже гордости от одержанной победы — первой для тех, кто уцелел, и последней — для всех остальных.
    Конское ржание послышалось ближе, темноту рассек неровный свет факелов, и те, что стояли среди черной грязи, начали поспешно равнять строй. Простучали копыта, из темноты, словно из холодного зимнего моря, вынырнули черные силуэты. Короткая команда, и десяток всадников уже спешивался, направляясь к отряду. Порыв ветра развернул тяжелое полотнище, и неяркий свет факелов вызолотил огромного орла, распластавшего крылья по алому оксамиту тяжелого Стяга.
    — Кей! — прошелестело в темноте. В первый миг те, кто был жив, растерялись, но вот прозвучало негромкое:
    «Шикуйсь! Стронко!» — и строй застыл, словно на смотре: ноги на ширине плеч, щит — в левой руке, в правой — древко копья. Копья, впрочем, оставались далеко не у всех, как и щиты, и даже шлемы. Факелоносцы приблизились, пламя осветило молодые лица, белокурые, слипшиеся от пота и крови, пряди волос — и раскрытые волчьи пасти на медных бляхах, пришитых на левом плече коротких серых плащей.
    Тот, кто ехал под Стягом, медленно слез с коня и, чуть сутулясь, шагнул вперед. Кею не исполнилось и двадцати, но издали ему можно было дать все сорок. Он шагал неспешно, грузно, словно на его широких плечах уже много часов лежала неподъемная тяжесть. Впрочем, так и было — этим утром Кей Велегост, младший сын Светлого Кея Вой-чемира, начал свою первую битву, которая тянулась до самой ночи — долгой Ночи Солнцеворота.
    Все так же неторопливо Кей снял шлем, провел рукой по коротко стриженным темным волосам и негромко бросил: «Старшего!» Он не стал звать сотника, поскольку знал — того уже нет в живых, как нет в живых полусотников, десятников — и еще очень многих, что лежали тут же, в черной грязи, но уже не могли стать в строй и ответить. Сто пятнадцать человек — усиленная сотня — с полудня сдерживали удар Меховых Личин, направленный в самый центр Кеева войска. Сотня выстояла, и теперь двадцать два уцелевших выравнивали строй.
    Белокурые парни нерешительно переглянулись, но вот вперед шагнул один — тот, кто скомандовал «Шикуйсь, !». Рука дернулась в приветственном жесте, каблуки коротких сапог ударили в грязь.
    — Старший учебного десятка Згур, Вейско Края, третья сотня. Чолом, Кей!
    — Чолом, сотник.
    Парень, кажется, хотел возразить, но смолчал. Спорить не приходилось.
    — Из Учельни Вейсковой? — Рука в перчатке указала на бляху с оскаленной пастью.
    — Да. Мы все — из Учельни, Кей. Добровольцы.
    — Почему Велга послала вас, мальчишек? Тот, кто стал сотником, на миг замешкался с ответом. Затем темные глаза блеснули.
    — Мы вызвались сами, Кей. Вся сотня! Государыня сказала, что это нужно Краю.
    — Вас осталось двадцать…
    — Двадцать два! — поправил парень и тут же замолк, только сейчас сообразив, что означает это число.
    — Двадцать два… — Кей устало вздохнул и еще больше ссутулился. — От войска — едва ли половина, а я… Я даже не ранен…
    Тут свет упал на лицо говорившего, и молодой сотник едва не отшатнулся, хотя и раньше видел Кея. Но сейчас, в черных сумерках, изуродованные черты смотрелись особенно жутко. Сломанный в давние годы нос, разорванные и плохо сросшиеся губы, глубокие шрамы на щеках… Лицо походило на маску — жуткую маску, подобную той, что надевали на себя Меховые Личины, перед тем как с воем и визгом бросаться на врага. Неровный свет факелов сделал страшное еще более страшным. Казалось, непогребенный мертвец встал, чтобы провести ночной смотр.
    — Спасибо, волотичи! — голос Кея окреп, налился тяжелым металлом. — Вам всем — живым и мертвым! Спасибо!
    Мгновение царила тишина, затем грянуло дружнее:
    «Двейчи не вмирати!» — старый боевой клич волотичеи, с которым они в давние годы шли в бой против Кеевых кме-тов. Но этот день и эта ночь объединили старых врагов.
    — Давно в Вейске?
    Кей подошел ближе, и стало заметно, насколько они похожи: одного роста, стройные, высокие, плечистые. Лишь лица разнились: красивое, тонкобровое, слегка скуластое — у волотича и страшная маска — у сполота.
    — С двенадцати лет, Кей.
    — Почему так рано?
    Сотник ответил не сразу, затем красивые губы скривились невеселой усмешкой.
    — Наши отцы не вернулись с войны, Кей. Кому-то надо защищать Край.
    — Твой отец… тоже?
    — Да. Он был ранен под Коростенем.
    Кей медленно кивнул и повернулся, чтобы отойти к Стягу, но тут из темноты вновь послышался топот. Всадник на низкорослом огрском коне подскакал к самому Стягу, разбрызгивая жидкую грязь.
    — Кей! Кей Велегост!
    — Я здесь! Говори!
    Широкие плечи распрямились, голос вновь стал громким и сильным. Битва не кончилась, и девятнадцатилетний парень со страшной маской вместо лица был готов нести неподъемный груз дальше.
    — У табора… Наши не могут прорваться. Эти… Они словно упыри…
    Изуродованные губы еле заметно дрогнули.
    — Всех — туда! Всех! Легкораненых — тоже! Ворваться в табор — и резать!
    — Разреши, Кей! — сотник нетерпеливо оглянулся, словно боясь опоздать. — За нами должок остался. Расплатимся!
    — Хорошо! — Рука в кожаной перчатке резко дернулась. — Ты — старший! Бери всех, кого встретишь, — и к табору. Передай приказ — пленных не брать! Слышишь? Не брать! Никого!
    — Но Кей… — послышался неуверенный голос кого-то из свиты. — Там женщины…
    — Не брать! — голос сорвался до крика, но тут же стих, став хриплым и усталым. — Нас слишком мало. Эти дикарки просто перережут нас ночью, на первом привале. Делайте с ними что угодно, но только до утра…
    — Но дети…
    Кей вздохнул и вновь ссутулился, словно груз, лежавший на его плечах, стал в этот миг совсем неподъемным.
    — Всех, кто выше тележной чеки. Всех! Остальных подберем… Все, хватит болтать! Сотник, действуй! Вперед!
    Крик сдернул людей с места и бросил в ночь, туда, где заканчивалась великая битва на Четырех Полях, прозванная позже Битвой Солнцеворота. Велегост, младший сын Светлого, выиграл свою первую войну и стал Кеем Железное Сердце.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДОЧЬ ПРЕДАТЕЛЯ

Глава 1. НАЕМНИК

    Пиво оказалось отменным — темное, с резковатым пряным вкусом, но пить его было неудобно. Вместо привычной деревянной корчаги или братины на чисто выскобленном столе стоял тяжелый оловянный кубок, без ручки, зато с затейливым орнаментом по бокам. Згур еле заметно пожал плечами и осторожно поднес кубок к губам. Что поделаешь? Валин! Здесь, в улебской земле, все не так. Пиво подают в оловянных кубках, дома строят каменные, в два, а то и в три этажа, а ножи носят почему-то за спиной. Во всяком случае, у парней, облюбовавших дальний угол харчевни, было именно так. Парней оказалось шестеро, ножи, да и рожи были самые разбойничьи, и поддали валинцы изрядно, видать, не только пиво пили.
    Впрочем, компания в углу была сама по себе, никому не мешая, и Згур мог спокойно знакомиться со здешним пивом, незаметно оглядывая присутствующих. Итак, в углу шестеро мордатых с ножами, поближе — селяне в вышитых рубахах, этих даже в улебской земле не спутаешь. Чуть левее — пожилые горожане, уже не в рубахах, а в кафтанах, то ли торговцы, то ли мастера, из тех, что побогаче. А еще левее, в другом углу, явно иноземцы — длинноусые, с саблями на шитых серебром поясах. Эти денег не жалеют, даже велели принести полдюжины свечей вместо чадящих лучин. Згур уже успел разобраться — лехиты, хвастливые и буйные соседи с заката. Четыре года назад войско улебов наглядно объяснило усачам, почему не надо бросать латную конницу на строй стрелков с гочтаками. Объяснение вышло, говорят, очень убедительным. Ивор, сын Ивора, оказался прекрасным полководцем.
    Впрочем, сейчас в земле улебской был мир, и в харчевне тоже мир, хотя драки случались здесь частенько. Згур бывал здесь уже неделю каждый вечер, и два раза пришлось слегка размяться. Дрались, впрочем, без особой злобы и даже лежачих не били. В последний раз потасовка кончилась совместным распитием все того же пива. В общем, место было пристойным, хотя Згуру оно нравилось не только этим.
    Хозяйка — полнотелая молодка лет тридцати — как-то неожиданно оказалась рядом и, улыбнувшись, кивнула на кубок. Згур улыбнулся в ответ, но покачал головой — пил он мало, и оловянный кубок нужен был ему больше как предлог, дабы оставаться за этим столом подольше. Молодка вновь улыбнулась и провела языком по пухлым губам, еле заметно подмигнув. Згур вздохнул и отвернулся. Хозяйка удостаивала его вниманием уже третий вечер подряд, и после последней драки тот, с кем довелось сцепиться, а после — выпить, даже удивился: «Да ты че, волотич, слепой, да?»
    Згур слепым не был, да и этакую молодку смог почуять даже слепой за десять шагов, но не за тем он сюда пришел. Ему хватило и прошлой ночи…
    Згур поморщился и глотнул пива, даже не почувствовав вкуса. К той женщине, имени которой он не знал, он пришел в темноте, когда узкие валинские улицы уже опустели, а за закрытыми слюдой окнами домов гасли огни. Точнее, пришел не к ней. Та, с которой его свели, была слишком осторожна, чтобы пускать заброду-волотича в дом. Какой-то чердак — или второй этаж, в Валине не поймешь, — маленькая комнатушка, низкие табуретки, коврик на полу. Женщина стояла у окна, но, когда Згур вошел, поспешно отвернулась, чтобы бледный сумеречный свет не падал на лицо.
    Да, она была очень осторожна — и недаром. Разговор мог стоить ей головы. На поясе у Згура висел тяжелый кошель с серебром, но после первых же слов — уклончивых, неуверенных, он вдруг сообразил, что правды ему могут не сказать. Он уйдет, исчезнет, а женщине жить здесь, рядом с теми, кого она предавала. И тогда он, вспомнив советы наставника, начал говорить о пустяках, шутить, болтать какую-то ерунду, рассказывая о Коростене, о том, что было с ним в дороге. Наставник учил — женщинам не так важно, о чем речь, важно, как говоришь. И женщина постепенно оттаяла, оживилась, принялась расспрашивать — не о деле, конечно, а так, о жизни. И Згур решился. Он знал — эта женщина, готовая предать за горсть серебра, одинока и несчастлива. Он пододвинул скамейку поближе, затем рука легла на горячее податливое плечо, губы потянулись к губам, бесшумно упало на пол платье из тяжелой богатой ткани…
    …А потом она рассказала все — многословно, повторяясь, то и дело срываясь на плач. Он гладил ее, словно обиженного ребенка, успокаивал, осторожно переводя разговор на самое нужное, — и чувствовал себя последним подлецом. Да, наставник прав — самые сильные женщины расскажут все тому, кто вовремя их утешит. Затем они лежали на его плаще, постеленном прямо на жестком полу, она тихо стонала, счастливая и спокойная, а Згур все думал, оставлять ли ему серебро, перед тем как исчезнуть. Получалось, будто он покупал не тайну, а саму женщину. Впрочем, выход нашелся. Уже одеваясь, он, совсем другим тоном, словно и не было ничего, спросил о том, что его совершенно не интересовало. И женщина — на этот раз неохотно, цедя слова, рассказала о войске Великого Палати-на Ивора, о трех сотнях конных стрелков, что были посланы к лехитской границе, о новых стенобитных машинах, которые придумал Кошик Румиец. Все это Згур знал, но разговор о войске позволял отвлечь внимание от главного и давал хороший предлог, уходя, оставить кошель с серебром, торопливо бросив: «От Барсака». Он ушел затемно, зная, что едва ли еще ее встретит. И это немного успокаивало. Как и то, что об этом не узнает мама. Згур внезапно ощутил боль — мама! Если им суждено еще встретиться, он будет лгать ей — как лгал тогда, вернувшись из сиверской земли, после великой Битвы Солнцеворота. Он не мог сказать правды о том, что случилось, когда они ворвались в табор и Меховые Личины бросили в грязный снег свои полированные каменные топоры. Не скажет и о том, что было с ним в Валине. Мама! Как там она в маленьком, почти забытом Буселе? Он сказал ей, что едет в Савмат, к Светлому — опять солгал! — и она поверила, просила поменьше пить, с альбирами Кеевыми не задираться да пуще огня беречься столичных девиц, что ни стыда ни совести не ведают. Он обещал, думая, что вновь не сможет помочь в хозяйстве, хотя и надо. Скоро жнива, а у них нет даже холопки, чтобы помочь. Мать не хочет — сама хлебнула неволи в войну. Разве что отцовы друзья помогут да дядя Бар-сак. Всегда ведь помогали…
    Хозяйка вновь оказалась рядом, на этот раз с новым кубком на деревянном подносе. Згур заглянул в свой и сообразил, что как-то незаметно осушил его до дна. Поблагодарив кивком глазастую молодку, он окинул взглядом зал — и замер, разом забыв и о ней, и о той, чье лицо так и не удалось увидеть. Нужный человек сидел совсем близко, в трех шагах, и перед ним стоял такой же оловянный кубок…
    Згур отвернулся. Рассматривать этого парня ни к чему. Прошлым вечером он уже был тут, и Згур успел подробно разглядеть того, ради которого он пил темное пиво в этой харчевне на окраине Валина. Худощавый, чуть выше его ростом, но поуже в плечах, чернявый, слегка горбоносый, с красивым, чуть надменным лицом. Похоже, они были погодки, но парень выглядел моложе Згура. Видать, хорошо ел, спал вволю, с зарей не поднимался, чтобы печь топить или в полном доспехе пробежку делать. В общем, красавчик, из богатых, которые не ведают, что такое тяжесть франкского меча в руке, зато знают, сколько весит кошель, полный серебра. Не удержавшись, Згур повернулся — и хмыкнул. На парне был желтый лехитский кафтан, шитый золотом пояс и ко всему — золотая серьга в левом ухе. Конечно, каждый волен одеваться по-своему, особенно здесь, в Валине, но являться в харчевню в подобном наряде! Впрочем, это упрощало дело. Сам Згур был одет просто, хотя и прилично — новая рубаха, широкие бродницкие штаны, простой пояс, шитый цветными бусинами, — и большой кинжал у левого бедра. Так одеваются вольные люди, приехавшие кутнуть в валинских харчевнях, или слуги в богатых домах. Наставник учил — выделяться нельзя. В парче да золоте ходить опасно, но и рубище ни к чему. Ничего приметного, особенного. И — чаще улыбаться. Запомнят не одежду, запомнят улыбку. И уж, конечно, не следует носить серьгу в ухе — с этакой приметой найдут сразу.На его лавку сели еще двое. Пришлось потесниться, по-
    старавшись сесть так, чтобы не терять парня из виду. Новые гости — пожилые, степенные, с окладистыми русыми бородами, явно из торговцев, завели неспешный разговор, заказав не пиво, а красное румское вино. Время еще было, и Згур стал слушать. Похоже, любители румского вина мнили себя знатоками не только в заморских напитках. Говорили о делах державных, да не просто, а с уверенностью, основательно. Згур еле сдержал усмешку — ну и Валин! Каждый купчишка считает себя Кеевым мужем!
    Но разговор заинтересовал. Говорили о Кее Велегосте, который неделю гостил в Валине у досточтимого Ивора, сына Ивора, Великого Палатина земли улебской. Да не сам гостил, а с сестрой, Кейной Танэлой. И ежели приезд Веле-госта понятен — давно уже Кеи в Валин не заезжали, то от-
    — чего Светлый сюда и дочь прислал, того мужи торговые не ведали и диву давались. И добро бы еще погостили да домой подались, так ведь дальше поехали, и куда — к харпам! В этакую даль Кеев Орел, считай, и не залетал. А значит,
    ' перемены будут. Не иначе Кей Велегост у харпов наместником станет, а может, не сам, а сестру посадит. Тогда все понятным становится — Велегост войско ведет, дабы сестре править в земле харпийской сподручнее. А с Кеем Ве-легостом не поспоришь, он у отца — первый меч, вот ведь как у сиверов отличился! Да и Кейна Танэла — не иным чета. И меч в руках держать умеет, и все обычаи ведает, а главное — слова знает. Наузница, а то и того пуще — чаклунья. Так что харпам остается одно — покориться и дань платить. А что, все платят — и ничего. Великий Палатин, правда, не очень доволен, он-то харпийскую землю уже своей считал…
    Згур вновь усмехнулся. Доморощенная мудрость позабавила. Вновь вспомнились прошлая ночь и слова, сказанные между объятиями. Эх, купчишки-бородачи, вам бы эти слова услыхать! Да не им об этом ведать, а то, что в Валине думают именно так, тоже интересно.
    Внезапно перед глазами встало изуродованное лицо — страшная маска, на которой живыми были только темные глаза. Велегост — Кей Железное Сердце. Вот не повезло парню! Вначале они, добровольцы из Коростеня, думали, что Кея изрубили на войне, но после узнали — все проще и страшнее. Десятилетний Кей поехал на охоту — и на мальчика бросилась раненая рысь. Глаза удалось спасти, но вот
    остальное… Згур сочувственно вздохнул — Велегоста было жаль. Все есть у человека — богатство, славный род, слава — и какая! — но нет того, что последнему бродяге да1-но — лица. Каково ему, ведь они со Згуром одногодки, обоим по девятнадцать! То-то и держится Кей, словно ему все сорок. И на пирах бывает редко, а пьет много — в своем шатре, вместе с верным наперсником. Говорят, мать с отцом лучших знахарей да чаклунов звали, но не все и Кеям подвластно. Поэтому и любит Велегост в доспехе ходить, шлем со стальным забралом надвинув. Впрочем, в битве на красоту глядеть нечего…
    О старшей сестре Кея Згур слыхал всякое. Бородачи лишь повторяли то, о чем говорили по всей Ории. Приемную дочь Светлого считали ворожеей и даже шептались о том, будто Кей Войчемир потому и удочерил девочку, что ведом ей какой-то давний секрет, который пострашнее лю — , бого оружия будет…
    Торговцы между тем уже мыли кости сиятельной Ми-лене, супруге Великого Палатина, что в последние годы совсем совесть потеряла, села прикупая, а порою просто отбирая у дедичей, что победнее, да у громад вольных. Неуж-то ей отцовского богатства мало? А если мало, то у мужа и того поболе — целый Дубень, второй город в земле улебской. И Палатинство Валинское — не из бедных, не только Кеям доход приносит. Неужто на приданое дочери? Что-то * долго собирает, Уладе уже двадцать, а все не замужем, небось тоскует девка, извелась вся…
    Второй кубок был пуст, и Згур решил, что пора. Харчевня полна народу, самое время начинать. Впрочем, ему-то делать пока ничего и не нужно, стоит лишь кубком о стол ударить да разок подмигнуть…
    Оловянное дно ударило о столешницу. В общем шуме-гаме звук вышел не ахти, но Згур знал — услышат. Теперь можно вновь отвернуться и послушать байки разговорчивых соседей. Так что там об Уладе? Действительно, пора девке замуж. А с другой стороны, за кого отдавать? Дочь Великого Палатина! Такую за дедича или даже за тысячни-кова сына отдавать не по чину. И, наверно, жалко отцу — ведь единственная! Не послал ему великий Дий сыновей. Одна дочь — и то выжила чудом, как родилась, мертвой сочли…
    Згур покачал головой — это ясно. Он и сам был один у и матери, и диво, что вообще родился — его отец, как и тысячи других, ушел на Великую Войну совсем молодым. Какие уж тут братья-сестры! Но у дочери Ивора был отец, а их растили матери — Бусел стал поселком вдов. Да и не поселок это теперь — так, хутор. Почти все, что до войны жили, под сполотскими мечами легли, всего семь семей и спаслось. Думала ли мама тогда, что ее сын рядом с Кеевыми кметами на одном поле встанет не лицом к лицу, а плечом к плечу…
    Слева послышались громкие голоса и в ответ еще один — высокий, резкий. Згур скосил глаза — началось! Трое мордатых, из тех, что пили пиво в углу, теперь перебрались к центру. Да не просто так, а поближе к чернявому парню — окружили тесненько, плечами поводят, рожи кривят. Итак, трое стоят, а тот, с серьгой в ухе, сидит… Нет, тоже встал, глаза горят. А ведь не из трусов!
    Перебранку Згур слушать не стал. Ругались, понятно, по-улебски, а тонкостей здешнего обхождения он так и не выучил. Конечно, улебское наречие Згур изучал (как и си-верское, и, конечно, сполотское), но одно дело привычное:
    «Ни с места! Бросай оружие!» или «Где дворец наместника?», а совсем иное — многоэтажные, словно валинские дома, рулады, которыми щедро обменивались здесь. Точнее, этажи возводили мордатые, а чернявый бледнел, рука уже тянулась к поясу…
    Пора! Згур встал, не спеша расправил плечи и шагнул вперед. Ближе всех оказался самый крепкий, с покрытой оспинами рожей. В здоровенной лапище уже плясал нож. Згур хмыкнул и легонько постучал мордатого по плечу.
    —Га?
    Здоровяк оглянулся мгновенно, нож смотрел прямо в грудь Згуру. Похоже, парень из бывалых.
    — Шо, братан, и тебя мочкануть? Все-таки улебский он знал плохо. «Мочкануть» — эка придумали!
    — Оставьте его! Живо!
    —Шо?!
    Несмотря на грозный тон, «шо» прозвучало не особо убедительно. Хотя бы потому, что рука Згура тоже не была пустой, и был в ней не нож, а огрский кинжал с широким лезвием. Для знакомства неплохо, теперь — набавить голосу. Стоит лишь представить, что ты на учебном поле и жел-торотики-первогодки отказываются отжиматься…
    — А ну прочь! Живо, босота!!
    Рожа в оспинах дрогнула, здоровяк подался назад, и тут случилось то, чего не ждал ни Згур, ни остальные. Чернявый резко выбросил руку вперед…
    — А, ты так, сволота! Бей его, братва!
    Рухнула скамья, затрещал стол, заверещала хозяйка. Гости вскакивали, прижимаясь к стенам. Даже лехиты, на что забияки, и те в сторону подались. Дрались здесь часто, но не каждый вечер сходятся пятеро с ножами наголо.
    Удар в руку Згур пропустил. Затрещал рукав, белое полотно тут же окрасилось красным. Пришлось отскочить, отмахиваясь кинжалом. Рядом, совсем близко, чернявый сцепился с одним из мордачей, третий крутился рядом, размахивая ножом…
    — Ну, ща! Замочу!
    Морда, покрытая оспинами, кривилась ухмылкой, нож плясал на уровне глаз, но нападать здоровяк не решался. Згур для убедительности сделал пару движений кинжалом, заставив противника попятиться, и вновь покосился в сторону. Чернявый, оттолкнув врага, прижался к стене, медленно отступая к выходу. Згур сделал выпад, взмахнув лезвием прямо перед носом мордатого, и одним прыжком очутился рядом с парнем.
    — К двери! Я прикрою!
    Чернявый понял сразу и, оттолкнув одного из парней, сунувшегося слишком близко, бросился к выходу. Згур резко развернулся — морда с оспинами была уже рядом, перед глазами блеснул нож…
    — Не сильно задел, братан?
    Згур быстро обернулся — дверь хлопнула, чернявый был уже на улице.
    — Ерунда! Царапина!
    Крови было много, но рана и вправду оказалась пустяковой. На войне такое и за рану не считается. Повязка — и снова в бой.
    — Звиняй, волотич, — здоровяк был явно смущен. — Кто ж его знал, что этот урод будет на нож кидаться? Згур подмигнул и достал из-за пояса кошель:
    — Держи!
    — Да ну! — Рожа сморщилась. — Не надо, братан!
    Лучше б ты дал этого урода подрезать. Я б таких, с серьгами которые!..
    Згур сунул кошель в лапищу, хлопнул парня по плечу и быстро направился к двери. «Драка» стоила ему небольшой обрубок гривны — как раз по паре кубков темного для каждого из мордачей. Теперь самое главное, не переоценил ли он чернявого…
    На улице было темно, но для убедительности Згур выскочил из харчевни спиной вперед, держа кинжал наготове. И тут же чья-то рука потащила его в сторону.
    — Скорее!
    Они бежали долго, стараясь не споткнуться о неровную бревенчатую мостовую, и Згур мысленно похвалил себя за удачное начало. Наставник часто повторял: «Чтобы понять человека — стань им!» Два последних дня он пытался стать этим парнем. Что он знал о нем? Молодой, горячий, из потомственных дедичей, значит, альбиром себя мнит, не иначе. Что еще? Ножом владеет не очень, зато бегает хорошо…
    — Передохнем!
    Они остановились за каким-то двухэтажным домом, и Згур отметил еще одну деталь — его новый знакомец горазд командовать. Ну что ж, учтем!
    — А здорово мы им в грызло дали! Згур только моргнул. Вот тебе и потомственный дедич! «Грызло»! Или так в Валине все говорят?
    — Я бы этих бычар!.. Ну, уроды! Ничего, еще разберемся! Чернявый помотал головой, выдыхая злость, и усмехнулся:
    — Спасибо, друг! Не забуду! Тоже бычар не любишь?
    — На дых не переношу! — охотно согласился Згур, стараясь не улыбнуться. «Бычар»! Ну, валинцы, бритвы не нужно, языком побреются! Но улыбаться нельзя. Мало ли, вдруг этот парень в темноте видит!
    Пожатие узкой ладони было горячим и крепким. Внезапно послышался испуганный вздох:Это… Ты что, ранен?
    Прежде чем ответить, как и полагалось: «Царапина!», Згур мысленно поблагодарил Мать Болот, направившую нож плечистого увальня. Лучше не придумаешь! Для этого парня, верящего в благородство, такое-лучше любых уверений в дружбе.
    — Надо… — голос стал озабоченным, — повязку, обязательно, а то загноится! Пойдем! Я тут недалеко, у тетки живу. Сам-то я из Дубеня…
    Згур знал и это. Из Дубеня, причем из Старого Детинца. И зовут чернявого…
    — Черемош. Черемош, сын Росохи, — узкая ладонь вновь сжала руку, но на этот раз осторожно, чтоб не потревожить рану. — Батя мой — войт, городской тысяцкий. А ты, кажется, волотич?
    — Да, из-под Коростеня.
    Про Бусел, говорить, конечно, не следовало, а вот по поводу остального спорить не приходилось. Волотича не спутаешь, а значит, нечего и врать.
    Они вновь пошли куда-то по темной улице в сторону Лехитских ворот, и Згур вновь подумал, как представиться. Своего имени говорить не хотелось. Назваться, что ли, каким-нибудь Волкодавом из рода Гончих Псов? Но наставник учил — чем меньше лжи, тем безопаснее. Значит, он…
    — Згур, сын Месника.
    Это была правда. Отца звали иначе, но для многих он был просто Месником — Мстителем. Мстителем за Край…
    Черемош, глотая слова, начал рассказывать о том, как они у себя в Дубене гоняют «бычар», да не просто, а каждый день, и о том, что серьги сейчас носят все молодые дедичи у лехитов и алеманов, и только «бычарам» сие не положено, оттого «бычары» и бесятся, а в харчевню надо вернуться и оным «бычарам» как следует «вмазать». Згур поддакивал, прикидывая, что, когда говорливый Черемош сделает перерыв, следует рассказать немного о себе. Лучше всего назваться дедичем, а то еще за «бычару» примет. Итак, он дедич, из небогатых, с двенадцати лет в Вейске Края, а вот недавно ушел, решив повидать свет. Тут почти все правда. Его отец… Згур невольно улыбнулся. Сказать бы этому зазнайке, кто его, Згура, отец! Нельзя! Итак, его отец был сотником на Великой Войне и с войны не вернулся. Для начала — хватит. Да и говорить много не придется, Черемош, похоже, способен любого заболтать.
    День был на диво ясный, но не жаркий, и валинский торг оказался переполнен. Згур с трудом протискивался между деловито снующими людьми, стараясь не наступать на разложенный прямо на утоптанной земле товар. Чего тут только не было! И кого! Улебы, сполоты, земляки-во-лотичи, огры со своей знаменитой упряжью и сапогами желтой кожи, лехиты, плечистые краснолицые алеманы и даже франки, которых в Коростене отродясь не бывало. И не диво — Валин город искони торговый. Живи где-нибудь, к примеру, песьеглавцы, о которых в сказках сказывается, и они бы тут торговали. Вокруг стоял гам, словно торговцы и покупатели решили перекричать друг друга. Впрочем, так и было — торговались отчаянно, с криком и руганью, а затем били по рукам, отсчитывали серебро и шли в ближайшую харчевню — обмыть покупку.
    На торг Згур попросту сбежал. День, проведенный вместе с Черемошем, изрядно утомил. Не то чтобы сын ду-беньского войта оказался столь невыносим. Напротив — Черемош Згуру понравился. Славный парень, жаль, что именно так пришлось знакомство свести. Но дня, проведенного в доме у его тетушки, вполне хватило, и, когда Черемош заявил, что пойдет в гости к еще одному родичу, Згур отпросился на торг. Оставаться в гостеприимном доме не хотелось.
    Прежде всего Згура принялись лечить. Как только они вломились в дом, напугав сонного привратника, тетушка — старая, но такая же решительная, как ее племянник, грозным голосом кликнула холопов, послала за каким-то Редькой-знахарем, и все эта толпа занялась Згуровой царапиной. Тут уж довелось поволноваться. Руку долго мыли черным дымящимся варевом, затем наложили одну мазь, следом — другую. Повязку было ведено менять трижды в день, а заодно пить что-то горькое и противное — для пущего здоровья. Сам Черемош крутился рядом, давая советы, и Згур убедился, что к лечению валинцы относятся более чем серьезно…
    Покупать на торге было нечего. Все нужное спрятано в надежном месте у надежного человека, и Згуру оставалось только смотреть. Горшки, кувшины, чаши. Снова чаши, да не простые — румские, черного блеска, с розовыми человечками по бокам. Светильники — тоже румские, на один рожок, на три, на десять. А вот и блюда: на одно муравья класть можно, на другое — чуть ли не целого тура. Згур лишь головой качал. Мать Болот, выдумают же! А вот и ткани… Ну, тут можно не смотреть, иначе в глазах рябить начнет. Да и что смотреть? Ткани — это для девиц больше,
    воину Края и серого плаща хватит. А красиво — прямо радуга!
    Лечение оказалось не единственной напастью. Подлечив, Згура принялись кормить. К еде в улебской земле тоже относились серьезно, к тому же Черемош вкупе с тетушкой почему-то решили, что их гость умирает с голоду. Вновь сбежались холопы, на длинный стол легла вышитая камчатая скатерть, и пошли перемены блюд — первая, вторая, пятая. Тут уж Згур взмолился, попросил пощады — и был отправлен почивать. Именно почивать — на мягкую перину, в которой он всю ночь тонул, словно в болоте…
    За тканями шло железо. На серпы с молотами Згур глядел равнодушно, но затем начались ряды оружейников, и тут уж глаза стали разбегаться. Згур поневоле вздохнул. Мать Болот, ему бы серебра побольше! Кинжалы — огр-ские, франкские, лехитские и… неизвестно чьи, но как хороши! Не удержавшись, Згур примерился к одному, самому замечательному, с лезвием синеватого блеска, и с сожалением положил оружие на место. Брони, кольчуги… На сабли и глядеть не стал — от соблазна подальше. Сколько ж войска вооружить можно! И, наверное, вооружают. Та, лица которой он так и не увидел, говорила о трех новых сотнях, которые собрал Палатин. Интересно, против кого?Против лехитов? Или?..
    Згур проснулся рано, как привык — с первыми лучами солнца. Но выяснилось, что в доме у тетушки спят долго — чуть ли не до полудня. Пришлось изрядно поскучать, прежде чем появился сонный Черемош и повел его на завтрак — за тем же столом, с переменами блюд и молчаливыми холопами, стоявшими по углам. А следом за этим — чернявый потянул Згура в город, заметив, что одному ему, волотичу, Валина не знающему, бродить опасно — еще на «бычар» нарвется. А вот вдвоем…
    Они гуляли долго, и Черемош беспрерывно говорил. Згура это вполне устраивало, и вскоре он узнал, какого знатного рода его новый приятель, да не просто знатного, а с серебряной тамгой, а на тамге той Зверь Лютый и сабля без ножен. А батюшка Черемоша не просто войт дубень-ский, а еще и славный воин, что под Коростенем воевал вместе с самим Кеем Уладом, а стоял их отряд прямо в центре, и был его батюшка ранен, но выжил и с победой вернулся, и теперь все его уважают и чтят, ведь те, кто дрался под Коростенем, — люди особые, таких сейчас уже
    мало осталось…
    Згур кивал, стараясь смотреть в сторону. Под Коростенем отец тоже был ранен — копье попало в грудь, а голову разбил удар чекана. Отец был на правом фланге Вечера Потрясения, и вся его сотня осталась там, на страшном мертвом поле, а отец лежал всю ночь, пока кто-то из уцелевших не подобрал умирающего сотника. Отцу тогда тоже было девятнадцать…
    Впрочем, говорить об этом не стоило, да и что толку вспоминать давние счеты? Ведь он сам, сын Месника, пошел добровольцем, чтобы драться под алым Кеевым Стягом. Времена меняются, Светлый Кей Войчемир — не Рыжий Волк Сварг. И хорошо, что сыновья тех, кто насмерть схватился под Коростенем, могут идти по шумной валинской улице и о жизни беседовать…
    С трудом покинув ряды оружейников, Згур попал в медный ряд. Еду выкладывали прямо на землю, на платки да покрывала, и оставалось порадоваться, что тетушка Черемоша столь хлебосольна. Иначе и тут бы не удержался. Дымящаяся похлебка с потрошками, мясо в глиняных горшочках — ладно, но вот раки! Раков Згур любил всегда, в Буселе их было полно, благо река рядом. С детства ловил — и под корягами, и так, прямо у берега. А здешние ракивсем ракам раки: огромные, испугаться можно!
    Итак, к вечеру Згур знал о своем новом приятеле почти все. Почти — ибо про остальное чернявый лишь намекал. Поинтересовался, женат ли Згур, есть ли невеста… А вечером, переодевшись во все новое, собрался куда-то, велев тетушке, а заодно и своему гостю не волноваться. Не к «бычарам» идет!
    И это Згур тоже знал, поэтому и не стал расспрашивать.Опасно, да и зачем? Скажет! Сам скажет!Задумавшись, Згур не заметил, как забрел на самый край торга. Тут уже не было ни горшков с блюдами, ни оружия, ни дымящейся похлебки. Зато народу хватало, и народу престранного. Плащи с темными балахонами, дымящиеся курительницы, какие-то яркие картинки, выложенные прямо на земле…
    — А посеребри ручку, красавчик! — наглая чернокосая девица в цветастом платье схватила за рукав, заглядывая в глаза. — Всю правду скажу! Что было, что будет, чем сердце успокоится…
    Ах вот оно что! Похоже, он забрел аккурат к гадателям — кобникам да чаклунам, наузницам и вельхвам. Згур не любил подобный народ. Не любил — и побаивался. Наверно, потому, что мама очень страшилась злых чаклунов. Но любопытство взяло верх.
    — Скажи сначала, что жена моя поделывает?
    — Тебя ждет. На лавке сидит да пряжу прядет. И радость у тебя — сын будет…
    Згур облегченно вздохнул, освободил рукав от крепкой хватки и засмеялся. Ну конечно! Недаром дядя Барсак говорил, что цена этим кобникам да наузницам — битый горшок в торговый день, они и о себе ничего сказать не могут.
    Он пошел, не спеша, отмахиваясь от предложений прикупить приворотного зелья или обзавестись веревкой, спасающей от злых нав. Рука крепко сжимала кошель у пояса — с этим людом держи ухо востро! Пару раз, веселья ради, он спрашивал — то вновь о жене, то о брате, то о братней невесте — и, посмеиваясь, шел дальше. А он их еще боялся!
    — Купи браслет, сотник!
    От неожиданности Згур замер и медленно обернулся. На него глянули подслеповатые старческие глаза. Старикашка, морщинистый, сгорбленный, в каком-то рванье.
    — Браслет, браслет купи. Треть гривны всего! А в том браслете сила великая, добрая, сам искал, сам нашел…
    Все это могло быть случайностью — кмета узнать легко, а с сотником — просто угадать, но на душе стало холодно. Быстро оглянувшись, Згур оттащил старика в сторону.
    — Браслетик, браслетик, — бормотал тот, жалобно мигая. — Добрый браслетик! Та, что носила его, счастливо жила, и счастья столько было, что и в могилу с ней ушло, и этого счастья еще на многих хватит. Я знаю, я кобник, кобник…
    — Погоди! — Згур уже начал успокаиваться. — Скажи сначала, как я с женой своей познакомился?
    — С женой? — Подслеповатые глаза удивленно мигнули. — Так нет у тебя жены, сотник! А с девушкой своей первой ты три года назад встретился. Летом было это, она венок белый надела и платье белое. Потом она тебе еще сказала: «Не бойся, красивый! Хочешь, сына тебе рожу?»
    Вновь стало холодно. Да, три года назад. Он уже был в Учельне, и их сотня отправилась на полночь. Тогда они зашли в маленький поселок…
    — Кажется, свой обед ты заработал, старик… Серебро, впрочем, Згур давать не стал. Отведя кобника в едный ряд, Згур накормил его похлебкой и терпеливо ждал, пока старик, чавкая и жадно глотая, справлялся с горячим варевом. Затем за маленький обрезок серебра прикупил старый, но прочный плащ и накинул кобнику на
    плечи.
    — Спасибо, спасибо, — на подслеповатых глазах выступили слезы, и Згур понял, что кобнику живется несладко. — Спасибо, сотник! А то злые люди меня обижают, обижают, убить хотели, три дня в крови лежал. А потом ушел, далеко ушел, у лехитов бродил, у алеманов, у франков. Теперь сюда пришел, а домой идти страшно, вспомнят обо мне злые люди, вспомнят…
    Домой? И вдруг Згур сообразил: этот старик — волотич!
    Вот как выходит!
    — Злые они, злые! — бормотал кобник. — Один Кей Улад добрый был, меня уважал, село обещал подарить. Да злые люди меня нашли, ножом резали, копьем били… Кей Улад? Згуру показалось, что он ослышался. Какой Улад? Неужели…
    — Так ты служил Рыжему Волчонку, старик? Брату Сварга?
    Згур разом пожалел о потраченном серебре. Вот, значит, кому служил старый негодяй! Это он сейчас старый, а тогда, двадцать лет назад…
    — Служил, служил, — похоже, кобник не обратил внимания на тон, каким его спросили. — Добрый он был, хороший! Его тоже убить хотели. А потом Извир землю тряс, много народу погинуло, и Кей Улад погинул. Предупредить пытался, да, видать, поздно было. А меня убить хотели, Барсак проклятый, все волком смотрел…
    Теперь Згур слушал, не перебивая. Барсак — имя редкое у волотичей. Не о дяде ли Барсаке речь? Он ведь тогда вместе с отцом Край защищал от таких, как этот. Спросить бы…
    — В болоте лежал, кровь вокруг. Упыри заложные собрались, кровь пить стали, да я их отогнал. Потом навы пришли, меня звали, но я слушать не стал. Долго лежал, затем пополз, комары меня ели, пьявки ели…
    Все стало ясно. Старый предатель выжил и теперь боится вернуться, хотя кому он нужен сейчас? Впрочем, нет, таких помнят, почти у каждого то отец погиб, то дед, а то и вся семья…
    — Что еще скажешь, кобник?
    Пора было заканчивать ненужный разговор. Будь кобник помладше, Згур знал бы, что делать. Но не душить же того, кто и так одной ногой в Ирии. Хотя таких в Ирий и не пускают!
    — Скажу, скажу, — кобник заторопился, словно чуя, что сейчас его погонят прочь. — Добрый ты, сотник, да злое дело свершил. Сам злые дела делал, знаю. Прошлой зимой это было, а до сих пор тебя мучит…
    Хотелось сказать: «Врешь!», но горло перехватило. Прошлой зимой… Ночь Солнцеворота, разоренный вражий табор, женщины, брошенные на грязный снег, орущие дети — и окровавленные мечи в руках его ребят. «Всех! Всех! Всех, кто выше тележной чеки!» Трупы лежали всюду — кучами, кое-где кучи шевелились, но раненым спасения не было — зима, вокруг — холодный лес. Тогда это казалось справедливым — ведь из их сотни уцелело всего двадцать два, впереди была тризна, глаза матерей, которым предстояло рассказать об их сыновьях, оставшихся в далекой сиверской земле…
    — Не горюй, не горюй, сотник! — кобник явно что-то почуял. — Все мы во зле живем, зла лишь в Ирии нет, потому как и жизни там нет, а когда жизнь — тогда и зло рядом. И сейчас ты на злое дело собрался…
    Згур смолчал, хотя далось это нелегко. Злое дело? Пусть так! Но кто смеет ему говорить об этом? Проклятый предатель, изменивший Краю и Велге? Нет, врет негодяй! Не может быть злым то, что делается ради родины!
    — И что? — усмехнулся он. — Браслетик твой мне, что ли, поможет, чаклун?
    — Не чаклун я, — старик вздохнул. — Мог рахманом стать, да не пришлось. Кобник я, кобник. А браслет — не для того. В кургане его нашел, три дня копал. В том кургане красавица спит — словно вчера положили. Не с руки снял — у сердца лежало.Стало совсем мерзко. Он еще и могилы разрывает! Вот падаль!
    — А в этом браслете счастья много! Я его на тебя заговорю, какая девушка тот браслет наденет, такая тебя на всю жизнь полюбит, и лучше суженой не найдешь. Всегда любить будет, любовь ее — что пламя ровное, горит да греет, и в Ирии не погаснет. Не приворот это — в привороте счастья нет, боль одна. А это — счастье чистое, потому как не ворованное, а подаренное. Треть гривны всего, сотник! Я бы и так подарил, да жить надо, я бедный, бедный, никто меня не слушает… Как звать-то тебя?
    —Згур…
    Собственное имя вырвалось само собой, а кобник уже что-то шептал, крутя в руках маленький мешочек. И Згуру стало страшно. Нет, не зря мама боится, не зря велит держаться от таких подальше! Рука полезла в кошель.
    — Подавись!
    Сгоряча он дал даже не треть — половину (новенькую гривну он разрубил как раз накануне). Старческие руки вцепились в серебро, и Згур, не оборачиваясь, заспешил прочь. Пусть оставит себе мертвый браслет! Не надо такого счастья! Жаль, у дяди Барсака двадцать лет назад рука дрогнула! Или этих кобников простым копьем и не убьешь?
    В доме у гостеприимной тетушки Згура ждал обед о пяти переменах блюд. Черемош уже вернулся, но, странное дело, почти ничего не ел и главное — молчал. Не требовалось особой догадки, чтобы сообразить — с парнем что-то не так. На «бычар» нарвался, что ли? Но на красивом, слегка смуглом лице не наблюдалось ни синяков, ни царапин, к тому же Згур уже знал — дракой такого не испугаешь, скорее раззадоришь. Значит, если дело не в разбитом «грызле» и если Черемош ничего не рассказывает при тетушке…
    Поговорили после обеда. Вернее, говорил Черемош. Как только они зашли в комнату, он с грохотом захлопнул дверь и треснул кулаком об стену.
    — Я… Я его убью!
    Чего-то такого Згур и ожидал. Оставалось узнать, на кого пал гнев горячего парня. Может, какой-то «бычара» просто толкнул сына войта на людном перекрестке?
    — Убью! — Кулак вновь ударил о стену. — Нет, я его на поединок вызову! Я ведь дедич! Згур, ты правила знаешь?
    — Поединков?
    — Да, наставник прав — за ложь приходится платить. Назвался дедичем! Тем более дедичей после Великой Войны в Крае почти и не осталось, а которые уцелели — тихо живут, о правах своих и не вспоминают. Правда, ребята из Кеева войска рассказывали…
    — К старейшине рода идти надо. Или к тысяцкому городскому. Если он разрешит, тогда собирается народ…
    — Нет! — Черемош наморщил нос. — Не годится! По правилам вызванный вместо себя бойца выставить может, особенно если родом знатнее…
    Згур и виду не подал, хотя подумать было над чем. Это кто же знатнее сына дубеньского войта?
    — Я бы его! С третьего удара! Ты как, Згур, на мечах умеешь?
    —Учили…
    Учили его крепко. Жмайло, огромный рыжий сполот, гонял их с раннего утра, приговаривая: «Давай-давай, волотичи, жабы трясинные! Тут вам ваша Мать Болот не поможет!» Наставника прозвали Отжимайло — и было за что. Молодые ребята, первый год как попавшие в Учельню, обижались на «жаб» и «волотичей», требуя, чтобы наставник называл их как положено — «бойцами». На это Отжимайло лишь усмехался в огромные рыжие усы: «Бойцами станете, когда мой удар отобьете. А ну, жабы, бегом!»
    — Учили! — усмешка у Черемоша вышла такая, что впору и обидеться. — А я в Дубене среди наших первый на франкских мечах был! Я б его! Могу и двуручник взять!..
    Оставалось сохранять серьезное лицо, хотя представить себе компанию с серьгами да в лехитских кафтанах, орудующую франкскими мечами, было забавно.
    — Нет, не получится. Не разрешат… Настроение у парня явно испортилось. Згур искоса взглянул на помрачневшего приятеля и решил, что пора.
    — А я уезжать собрался…
    — Домой? — без всякого интереса откликнулся Черемош.
    — Нет, к румам.
    — К-куда?!
    Клюнуло! Теперь — осторожнее, не спеша. Хорошо, что этот разговор он продумал заранее.
    — Ну, понимаешь… Я ведь в Вейске Края служил. Семь лет — не так и мало. Надоело, решил мир повидать. Думал, в Валине службу найду…
    — Ночным сторожем?
    Обидеться? Нет, нельзя. У парня просто привычка такая — над каждым словом язвить. То-то ему с «бычарами» рядом неуютно!
    — Сторожам платят мало. Вначале думал в валинское войско, к Палатину, да не хочется вновь лямку тянуть. Эти дни походил, посмотрел — может, кому охранник нужен. Да все как-то… Палатин во дворец к себе волотича не возьмет, а к купчишке какому-нибудь идти нет охоты.
    — Это верно! — оживился Черемош. — Купчишки — они тоже бычары! Отец из них веревки вьет, а какой дернется — враз в грызло! А что у румов?
    — У румов? — Згур мечтательно улыбнулся. — А у румов — все! Там любой службу найдет! Ведь Рум-город, говорят, Валина в десять раз больше, а Коростеня — во все двадцать!
    — Читал! — Глаза Черемоша блеснули. — Я ведь румский знаю! Не очень, правда, но фолии читать могу. Да, там только б серебро было! Знаешь, какая там жизнь?
    — Не очень, — Згур вновь улыбнулся. — Вот и хочется поглядеть. Наймусь в охрану, поднакоплю серебра…
    — Румы, румы… — задумчиво повторил Черемош. — Да, у румов, говорят, не то, что у нас. Вот, Кошик Румиец жил там, и теперь у Палатина первый человек!
    О Кошике Румийце Згур, конечно, слыхал — как не слыхать! Он и румский учил — не для того, конечно, чтобы фолии читать. Кметово дело простое: «Стой! Бросай оружие! Кто воевода?» Воевода по-румски именовался странным словом «хилиарх». Но хилиарх хилиархом, а пора говорить о главном.
    — Да и не достанут, если что…
    — Как? — Черемош явно не понял, и Згур основательно пояснил:
    — Я ведь не просто так из Вейска ушел. Было дело! В Крае мне оставаться не с руки, да и в Валине, пожалуй, тоже. Если захотят, найдут. А у румов…
    Черемош задумался, затем резко кивнул:
    — Точно! Так ты, значит, со своими разгавкался?
    — Разгавкался, — охотно согласился Згур. — Одному… бычаре в… грызло двинул. А бычара сотником оказался.
    — А! — Узкая ладонь рубанула по воздуху. — Все они, вояки, такие! Мне отец еще два года назад предлагал в войско поступить — десятником. А я решил — ну его! Бычарами вонючими командовать!
    Ну конечно! Згур невольно вздохнул — сам он стал десятником лишь через пять лет — уже в Учельне. И то, если честно, не только благодаря своим заслугам. В Вейске помнили, чей он сын.
    Разговор прервался, и Згур решил, что пока — хватит. Крючок заброшен, остается ждать, клюнет ли. А если нет… А если нет, он вновь встретится с той женщиной, вновь уложит ее на старый плащ — и она сделает так, что чернявому красавцу придется поспешить…
    Згур спал чутко — многолетняя привычка не отпускала, и; когда дверь в маленькую комнатку растворилась, рука сама скользнула к лежавшему наготове кинжалу. Сквозь тьму неярко горел огонек маленького светильника.
    — Згур! Эй, Згур! Ты спишь?
    — Сплю…
    Ответ был под стать вопросу, но сердце дрогнуло. Значит, началось! Черемош и в прошлые дни уходил куда-то за полночь, но тогда он не будил своего гостя.
    — Згур! Згур! — его потрясли за плечо, и стало ясно — разговора не избежать.
    — Я… Я спать хочу… — ~ Згур зевнул, всем своим видом показывая, сколь несвоевременно беспокоить соню, но Черемош вновь дернул его за плечо и, пододвинув табурет к ложу, присел рядом.
    — Слушай, Згур… Как… Как лучше к румам попасть? Через Савмат?
    — Савмат?
    Спешить не следовало. Пусть Черемош думает, что гость еще не до конца проснулся.
    Чернявый чуть не застонал от нетерпения:
    — Ну… Ты, помнишь, говорил… К румам…
    — А-а! — Згур махнул рукой. — Тоже мне, забота! Да к торговцам пристану, в охрану наймусь — и приеду. А морем, рекой — какая разница? Торговцы дорогу знают.Похоже, парень несколько растерялся.
    — Да… Конечно, но… Ты же сам говорил, что тебя могут искать. За того бычару, которому ты в грызло двинул. Представь, за тобой приехали сюда, в Валин. Как отсюда к румам побыстрее?
    Светильник горел скверно, но улыбаться было нельзя. Мать Болот, как все просто получилось!
    — Если меня начнут искать, — наставительно начал он, садясь поудобнее, — то найдут быстро. И ни к каким румам мне не попасть. Границу перекрыть легко, тем более у Савмата. И к лехитам не поедешь — Палатин Ивор с ними договор заключил, чтоб беглых выдавать. Разве что на полночь, к аушкайтам или в Ольмин… Поэтому я сразу в лес уйду — в наш, волотичский. Там я каждую тропинку знаю. Пересижу зиму, а весной…
    — Нет-нет! — нетерпеливо перебил чернявый. — Бежать надо сейчас!
    — Мне? — лениво отозвался Згур. — Да ну его, лучше сдамся. Государыня Велга, глядишь, и простит. Извинюсь, виру выплачу — и все дела.
    — Нам! Нам бежать надо! Мне и… — Парень вскочил, опрокинув светильник, и в комнате сразу же стало темно. — Ахты, Извир!..
    Пока Черемош, поминая Извира, Косматого и нав с упырями, возился с огнивом, Згур пытался понять, как лучше поступить. «Догадаться? Или прикинуться, как говорили в Коростене, „опорком“? Нет, опорком лучше!..»
    — Бычары на нас, что ли, пожаловались? Так ведь ссору они начали, убитых нет, а ранен я, а не они. К тому же мы с тобой дедичи, а они…
    — Да Косматый с ними! — вновь перебил чернявый. — А, ладно, все равно все скоро узнают! У меня есть девушка. Мы с ней с детства знакомы, еще с Дубеня…
    Теперь можно было слушать вполуха, тем более эту историю Згуру уже рассказывали. Да, жили рядом, вместе в бабки да во вьюна играли, затем первый раз на теремной лестнице поцеловались, затем в верности клялись под весенними звездами. И-и все. Родители увезли девушку сюда, в Валин. Черемош бросился к отцу, просил послать сватов, но дубеньский войт отказался, велев сыну навсегда забыть о суженой. Горячий парень, понятно, не послушал, помчался в Валин — и узнал, что девушку прочат замуж и дело это, считай, решенное. Значит, одно осталось — бежать вместе, да туда, где не достанут. А достать могут почти везде — родители у его любимой не простые дедичи.
    Згур слушал и кивал, прикидывая, что имен Черемош не называет — все-таки опасается. Молодец, парень! Только придется тебе не только имена назвать, придется в ноги поклониться…
    — Так ты этого жениха убить собирался?
    — Ну… — Черемош, кажется, слегка растерялся. — Это я так… По горячке. Не в нем дело.
    Згур даже отвернулся, чтобы лицо не выдало. Не в нем! А в ком же?
    — На полдень, к Нистру, — он вновь зевнул, как можно убедительнее и с наслаждением растянулся на ложе. — До границы — лесами, потом — через горы, затем — вниз по реке, в Тирис. А туда часто румские галеры заходят, отвезут прямо до Рум города. Хотя нет, все равно нагонят! А не нагонят, сгинете. Места там скверные, вдесятером не пройти. Тем более — с девушкой…
    Он сделал вид, что засыпает, но чернявый не отставал:
    — Вдесятером — не надо! А если… Если втроем! Ты, я и… и она? Ты кмет, драться умеешь, и я тоже. Если что, отобьемся!
    «И я тоже»! Згур поморщился. «Тоже»! Этого бы зазнайку на месяц-другой в Учельню! Или прямо на ледяную равнину Четырех Полей. Нет, туда не стоит, убили бы сразу, жалко парня!
    — Глупости, — невнятно, словно сквозь сон, пробормотал он. — Втроем не проехать… И дюжине не проехать… Так своей девушке и скажи!
    — Нет! — решительно отрезал Черемош. — Ты ей сам это скажешь!
    Возле высокой деревянной ограды было пусто, а над острым частоколом поднимались черные кроны еле различимых в ночной тьме деревьев.
    — Там сад, — шепнул Черемош, кивая на забор. — Раньше пустырь был, но Ивор, как Палатином стал, велел деревья посадить.
    — Собаки небось? — без всякой охоты осведомился Згур. — И стража?
    — И собаки, и стража, — негромко рассмеялся чернявый. — А как же! Да только стража пьет, а собаки спят! Все схвачено, дружище Згур!
    «Схвачено»! К валинским выражениям привыкнуть было нелегко. Да, «схвачено» неплохо!
    — А как же Палатин?
    — Нет его, — удовлетворенно заметил Черемош. — Приедет дня через два. Он у лехитов.Згур вспомнил — точно! На торге об этом и толковали:
    уехал Палатин к лехитам, а зачем, то уж его дело. Значит, Ивор уехал, стража, почуяв волю, принялась за пиво, а то и за румское вино, ну а собак и прикормить можно.
    — Значит, твоя девушка во дворце служит?
    — Ну-у, вроде. Сам увидишь. Ладно, пошли!
    Через забор перелазить не пришлось. Два бревна оказались аккуратно подпиленными, и в щель удалось протиснуться без особых сложностей. Черемош огляделся, ткнул рукой куда-то в темную глубину сада и шепнул: «За мной!»
    Згур на всякий случай поправил кинжал, хотя чутье подсказывало — опасности нет никакой. Пьяного кмета-стражника опасаться нечего, а с собаками его учил обращаться сам наставник Отжимайло. Да, опасности не было, но идти в темный сад почему-то совсем не хотелось.
    Может, виной тому была бессонная ночь. После того как Черемош, еще раз пообещав, что отведет приятеля к своей зазнобе, принес небольшой кувшин с вином и они выпили, Згур попытался заснуть, но сон не шел. И не чернявый был тому виной, и даже не то, что им предстояло. Из головы не выходил проклятый кобник.
    Подумав как следует, Згур понял, что дал маху. Одна Мать Болот да Дий Громовик ведают, Вправду ли мерзкий старикашка ведовством владеет. Вдруг просто угадал? И не серебра было жаль, хотя предателю Края и куска лепешки давать не следует. Кобник напомнил о том, что Згур пытался забыть любой ценой — и не мог. Та ночь, ночь Битвы Солнцеворота, когда они ворвались в табор…
    Згур много раз пытался представить, как должен был поступить. Да, Меховых Личин оставалось еще много, и они были страшны. Рядом с мужчинами сражались старики, мальчики, даже женщины. Тут выбирать не приходилось, Згур видел, что делали враги в захваченных поселках. Но когда он с остатками сотни ворвался в ворота, вперед вышел худой высокий старик в лисьей шапке и первым бросил полированный каменный топор на снег. Личины сдавались, , кидая оружие и становясь на колени. Это было так неожиданно, что кметы замерли, но тут он, Згур, вспомнив приказ Кея, крикнул: «Бей! Всех, кто выше тележной чеки!»
    Потом он рассказал дяде Барсаку, и тот, покачав головой, признал, что Кей был абсолютно прав. Скорее всего Личины просто готовили западню. Ведь их оставалось много, очень много, и стоило остатку Кеева войска втянуться в табор…
    Все так, но Згур не мог забыть, что случилось после его приказа. Не мог! И теперь проклятый кобник вновь заставил не спать ночь. Как хорошо, что он не взял браслет, украденный из могилы! Такой счастья не принесет…
    — Стой!
    Задумавшись, Згур не заметил, как они прошли сад, очутившись возле высокого резного крыльца. Дворец Па-латина, бывший дворец Кеевых наместников, был велик, поистине огромен. Они находились возле главного крыла, но не с лицевой, а с противоположной стороны. Внезапно он вспомнил, что отец тоже бывал здесь. Но тогда шла Великая Война. Что бы сказал сейчас отец, будь он жив?
    — Подожди тут! — Черемош, ткнув рукой в черную тень возле крыльца, шагнул вперед. Згур, неслышно скользнув поближе, замер. Наверно, сыну дубеньского войта довелось потратить немало серебра, чтобы беспрепятственно ходить по дворцу! Не меньше, чем заплатил Згур, чтобы узнать об этом.
    Чернявый взбежал по ступенькам и легко постучал в высокую дверь. Открыли почти сразу. Черемош быстро оглянулся и прошел внутрь.
    Ждать пришлось долго. Згур переминался с ноги на ногу, прикидывая, что будет, ежели сейчас их всех накроет стража. Получалось, что ничего особенного. Скрыть такое просто, достаточно объявить, что ночью двое татей хотели проведать дворцовую кладовую…
    Дверь еле слышно скрипнула, на крыльцо вышел Черемош и махнул рукой. Згур поспешил наверх. Чернявый нерешительно поглядел на него:
    — Она… Она сама с тобой поговорить хочет. Я тут подожду.
    И вновь пришлось сдерживать улыбку. Похоже, в этой парочке верховодил вовсе не сын войта.
    — Как ее зовут?
    Черемош несколько мгновений молчал, не решаясь, затем резко выдохнул:
    — Улада.
    — Как дочку Палатина? — Згур постарался удивиться как можно естественнее.
    — Она… Она и есть дочь Палатина. Улада, дочь Ивора… …Об этом он узнал еще в Коростене. Правда, тогда Згур еще не ведал, что дубеньского знакомого Улады зовут именно Черемошем. Об этом ему рассказала та женщина — как и о многом другом. Например, о женихе — о том, кого горячий парень хотел звать на поединок. Едва ли дубень-ский дедич смог бы отличиться в бою на франкских мечах, ибо звали жениха Велегостом — Кеем Железное Сердце…
    Огонек свечи с трудом рассеивал тьму, и Згур не сразу смог заметить ту, что ждала за дверью. В первый миг показалось, что перед ним парень — высокий, плечистый, под стать ему самому. Но затем свет упал на лицо, и Згур понял, что ошибся. Девушка — широколицая, длинноносая…
    — Ты и есть этот… наемник?
    Тон был под стать словам — язвительный, полный презрения. Можно было обидеться, попытаться пояснить, что они с Черемошем друзья, но Згур понял — это лишнее.
    — Да, это я, сиятельная.
    Теперь следовало поклониться, но не особо низко — не в ноги и не в пояс. Он — не холоп, не слуга. Достаточно просто кивнуть.
    — Подойди к свету…
    Осмотр длился долго, словно оглядывали кровного скакуна на ярмарке — разве что руками не щупали. Згур стоял молча, руки по швам, ноги — на ширине плеч, для пущей верности представив, что перед ним не ширококостная девица с длинным носом, а сам Отжимайло: рыжие усы, начищенная до невыносимого блеска стальная бронь, красные огрские сапоги. «В-волотич, жаба болотная! Гляди веселей, чучело!» Он даже запоздало пожалел, что верхний крючок рубашки не застегнут — того и гляди отжиматься заставят, да не просто, а с полной выкладкой, в кольчуге и шлеме. Ладно, авось пронесет!
    — За что тебя выгнали из войска?
    Не пронесло. Черемош явно успел поделиться байкой о сотниковом «грызле» — и, выходит, напрасно. Девица не столь наивна.
    — Я отказался выполнить приказ, сиятельная.
    — Да ну? За это не выгоняют!
    Она не верила, голос стал еще более язвительным, даже злым.
    — Это было на войне…
    Ее глаза на миг оказались рядом, и Згуру почудилось, что на него смотрит кто-то другой — постарше и куда опаснее. Словно он попал в плен, и сейчас его будут допрашивать…
    — На войне? Да ну? Это на какой же?
    Да, он не ошибся. Впрочем, тут его не поймают.
    — У сиверов. Войско Кея Велегоста. Третья сотня Края.
    — Какие войска пришли к Кею Велегосту из Валина? Згур едва не засмеялся. Да, молодец девица! Интересно, обязан ли он знать это? Пожалуй, да. Войско Велегоста было небольшим, за долгий поход удалось не просто перезнакомиться, но и подружиться.
    — Три сотни «коловратов». Первая, синего значка — сотник Удай, вторая, белого — сотник Зорка…
    — Ладно… — ее голос стал мягче, губы улыбнулись. — Странно, ты говоришь правду, наемник… Значит, ты берешься довести нас до Тириса? За сколько?
    И опять можно было спорить, говорить о трудностях дороги, набивать цену. Но Згур уже понимал — Улада куда лучше разбирается в людях, чем ее наивный воздыхатель.
    — Сотня гривен серебром.
    Это было много. Даже очень много, но дочь Палатина лишь пожала широкими плечами.
    — Две тысячи алеманских шелягов? Ты думаешь, я возьму такие деньги с собой?
    Его вновь проверяли. Если он действительно собрался к румам, то, конечно, должен продумать и это.
    — Не обязательно таскать с собой мешок серебра, сиятельная. Достаточно взять долговую запись на кого-то из торговцев из Тириса…
    — Чтобы ты нас в Тирисе и зарезал? Нет, наемник, сделаем иначе. Пятьдесят гривен ты получишь в Тирисе, остальные — в Рум-городе. И учти, записи будут без имени, только я знаю, к кому обратиться за серебром.
    Згур лишь кивнул, мысленно пожалев беднягу Черемоша. Ежели такую взять замуж!.. Впрочем, нет, такую и брать. Случись беда, эта не растеряется, не начнет вопить, увидев дохлую мышь.
    — Я не очень верю тебе, наемник. Но сотня гривен — хорошая гарантия твоей верности. Надеюсь, ты понял, что будет с тобой, если нас поймает Палатин?
    Она сказала «Палатин», а не «отец» или «Ивор». Интересно, почему? По привычке?
    — Догадываюсь, сиятельная.
    — Не догадываешься. Палатин не даст умереть тебе раньше, чем через месяц. И это будет самый интересный месяц в твоей жизни, наемник!.. Служанку я смогу с собой
    взять?
    Переход был столь неожиданным, что Згур не удержался:
    — Разве для того, чтобы кинуть ее волкам — или разбойникам.
    Длинный нос дернулся.
    — Но… Кто будет меня раздевать перед сном? На этот раз язык удалось вовремя прикусить, что стоило немалого труда. Впрочем, чуть подумав, Згур понял — эта избалованная девица по-своему права. Она привыкла жить именно так.
    — Ужасно! Может… мне еще и мужчиной переодеться?
    — Подойди к свету…
    Это было маленькой местью за начало их разговора. Впрочем, Улада стояла столь же невозмутимо, словно перед нею был кравец, собравшийся шить дочери Палатина
    новый наряд.
    — Огрская шапка, лехитский кафтан — пошире, широкие штаны и сапоги — мужские. И плащ потеплее, будем ночевать прямо в поле. И — никаких румян или белил.
    — Хорошо. Иди — и позови его.
    Згур вновь кивнул, с трудом удержавшись, чтобы не вытереть пот со лба. «Его»! Бедный Черемош!
    Пока сын дубеньского войта объяснялся с длинноносой, Згур еще раз вспомнил весь разговор. Да, девица умна. Но все-таки поверила! Презирать людей — плохо, иначе можно догадаться, что есть вещи более дорогие, чем мешок серебра. Значит, он, сотник Вейска Края, сын Месника, — обыкновенный наемник? Пусть будет так! И Згур почувствовал что-то похожее на облегчение. Предавать того, кто тебя ненавидит и презирает, легче.

Глава 2. ХОЗЯИН ЗПОЧЕВА

    …Вдали темнели бревенчатые дома родного Бусела. Но это был не привычный маленький поселок о семи избах. Густой частокол охватывал весь мыс, десятки домов горбились скатными крышами с резными фигурками на затейливо украшенных коньках. Згур знал — таким был Бусел до войны, до того, как его жители бросили поселок, спасаясь от закованных в железо сполотов, но все равно не ушли. Каратели настигли их — кого в лесах, кого в соседних селах.
    Такой, прежний Бусел ему снился не впервые, но теперь он был тут, на песчаном речном берегу, не один. Отец стоял рядом, и был на нем багряный плащ, заколотый серебряной фибулой, наброшенный поверх сверкающей кольчуги. На голове — легкий сполотский шлем, при бедре — франкский меч, а на ногах — желтые огрские сапоги.
    Згур часто видел отца во сне — именно такого, хотя и знал, что во время Великой Войны воины Велги носили простые серые плащи, кольчуги и шлемы имел далеко не каждый, а уж франкский меч — в лучшем случае один на сотню. Но отца запомнили именно так: Месник, Мститель за Край, не мог драться простым клевцом и ходить в дырявой рубахе. В песнях и старинах одежда и оружие перечислялись особенно тщательно, словно сказители пытались восполнить то, чего так не хватало повстанцам.Отец был молод, но глаза смотрели сурово и неулыбчиво. Светлые пряди выбивались из-под шлема, и в них серебрились первые нитки ранней седины. Згур знал, что это сон и отец ничего не скажет ему — того, что он не слыхал бы от матери или дяди Барсака, но все же не мог удержаться:
    — Я отомщу за тебя, отец!
    Взгляд молодого воина в багряном плаще не изменился. Легко дрогнули бледные губы.
    — Кому, Згур? Сполотам? Дети не виновны в грехах отцов.
    Они говорили об этом не в первый раз, и Згур заспешил:
    — Нет! Сполоты — не враги. Дядя Барсак говорит… Лицо отца искривилось усмешкой.
    — Барсак? Он не простил. Он, и другие, кто выжил. Учти, они будут мстить дальше — твоими руками. Война кончилась, Згур, и на могилах давно уже растет трава. Помни — когда идет война и Край в опасности, допустимо все. Но сейчас мир…
    Згуру стало не по себе — такого от отца он никогда не слышал.
    — Но… Если Краю нужно? Ведь ты сам после Коростеня мог не идти в бой. Ты был тяжело ранен. Но ты вызвался добровольцем…
    — Да. Ради Края. — Глаза сверкнули живым огнем. — Ради Края и твоей матери, Згур. Я очень любил ее…
    Горло свело болью. Згур вспомнил, как плакала мать — ночами, думая, что он не слышит. Наверно, так плакали все вдовы Бусела и, конечно, не только Бусела.
    — Я буду мстить не сполотам, отец. Я дрался плечом к плечу с кметами Кея Велегоста на Четырех Полях. Но ты погиб не на войне, я знаю. Тебя убили позже…
    Про это мало кто ведал, да и сам Згур догадался далеко не сразу. Он, сын Месника, родился через два года после того, как Велга и Кей Войчемир договорились о мире. Через два года! А потом он узнал, что отец приезжал в Бусел уже после войны. Приезжал вместе с матерью, помог обустроить дом и уехал — навсегда.
    — Теперь я знаю, что ты делал для Края, отец. И знаю, кто убил тебя!
    — Знаешь? — В словах был лед, и Згур немного растерялся.
    — Я… Я догадываюсь. Пока. Но узнаю, клянусь тебе узнаю и отомщу. Ему — и его родне. Всем!
    — Всем, кто выше тележной чеки, — негромко проговорил отец, и Згуру вновь стало не по себе. Почему ему снится этот сон? Неужели отец, Мститель за Край, мог бы сказать такое? Нет, он не щадил предателей и никогда не запретил бы сыну…
    — Я пришел не за этим, Згур, — голос отца стал совсем тихим, словно он был уже не здесь, а в далеком полуденном Ирии. — Я уже не в силах ничего запретить тебе — я далеко, а ты уже совсем взрослый. Но я должен предупредить…
    Он замолчал, и тут Згуру привиделось, что лицо отца начало на глазах стареть. Морщины рассекли лоб, уголки губ опустились, седина плеснула в волосы.
    — Я не мстил, Згур. Я делал лишь то, что нужно Краю. Но ты… Поступай, как знаешь. Однако во всем есть предел. Твоя мать боится чаклунов и кобников — и она права. Меч лишь убьет, ведовство погубит душу. И не только душу врага. Бойся того, чем ты владеешь, не зная. Но и это не самое страшное, Згур… Прощай!
    — Отец!
    Згур рванулся вперед, но лицо ударилось о невидимую стену. Темные силуэты домов стали расплываться, серым туманом покрылась река, и упала тьма — непроглядная, невыносимая, страшная…
    Он открыл глаза и долго лежал, боясь пошевелиться. В затянутое слюдой окошко сочился предутренний сумрак, в коридоре уже слышались осторожные шаги тетушкиных холопов, вставших растопить печь да завтрак приготовить, а Згур все никак не мог прийти в себя. Сны посылают боги — он верил в это. И если отцу разрешили прийти из Ирия — то неспроста. О чем он хотел предупредить? Не мстить? Но он, Згур, не мстит, он делает то, что нужно Краю, — как и отец в дни Великой Войны. Когда все будет сделано, он вернется домой и… Забудет? Нет, не забудет, но станет ждать нового приказа. Нет, тут опасаться нечего.
    И тут вспомнился кобник — проклятый предатель, которого он сдуру да из жалости накормил горячей похлебкой. Может, отец имел в виду именно его? Но ведь браслет остался у заброды! Значит, и тут бояться нечего, и зря отец беспокоится в теплом Ирии. Нет, хватит думать об этом! Остался один день — последний, а там…
    Згур пружинисто вскочил, привычно упал на пол и, скомандовав голосом наставника: «Начали, жабья душа!», принялся отжиматься. Вот так, волотич, вот так, сотник Згур! Бредни да страхи прочь, пора и о делах подумать. Первое — отправить Черемоша на торг за конями да припасами. Второе…
    — Сапоги! Ну!
    Голос Улады звучал сердито и недовольно. Черемош подскочил, склонился, схватил за красный огрский сапог, потянул…
    Згур хмыкнул, продолжая возиться с костром. Это повторялось уже третий вечер и весьма его забавляло. Сапоги снимать дочь Палатина не умела — и не собиралась, как и расстегивать кафтан, садиться на лошадь, а равно с лошади слезать. У нее не было холопов и слуг, зато имелся безотказный Черемош. Згур дунул на разгорающийся хворост и еле удержался, чтобы не рассмеяться. Ну, ладно, он-то понятно. Но чернявый за что мучается? Любовь? Ну, знаете! Если это любовь!..
    Первые пару дней Згур опасался, что невыносимый нрав Улады превратит их путешествие в сущее Извирово пекло. Девица ворчала и спорила по любому поводу, отказывалась есть похлебку, сваренную на костре, и требовала, чтобы по ночам от нее отгоняли комаров. Занимался всем этим Черемош; сам Згур с первого же дня молчаливо дал понять — он проводник, телохранитель, но не холоп. Кажется, Улада это поняла, но ограничилась тем, что почти не разговаривала с ним, а ежели приходилось, то называла Згура исключительно «наемником». Но более всего доставалось чернявому, и Згур лишь гадал: сколько еще вытерпит парень? Но Черемош терпел, и оставалось только удивляться — выходит, это и есть любовь?
    Костер разгорелся, и Згур оглянулся, думая позвать приятеля. Готовил тот сам, поскольку Улада сразу же заявила, что стряпня «наемника» ее совершенно не устраивает. Трудно сказать, чем похлебка или каша, сваренные чернявым, могли быть лучше, но девица упорно стояла на своем. Итак, Згур подбросил дров, оглянулся — и со вздохом сам взялся за котелок. Парочка была занята. На земле лежал снятый сапог, а Черемош что-то шептал на ухо девушке. Та благосклонно кивала и время от времени гладила его по руке. Згур пожал плечами и пошел за водой. Что поделаешь? Любовь!
    …Их путешествие началось без особых трудностей. Дорогу Згур узнал заранее и теперь вел их маленький отряд прямо на полдень, к Змеиным Предгорьям. Здесь, во владениях Палатина, особых опасностей ожидать не приходилось, но из осторожности ночевали не в поселках, а прямо в лесу, подальше от жилья. Ехали быстро, двуоконь, меняя лошадей. К удивлению Згура, Улада прекрасно держалась в седле и почти не уставала к концу дня. Уставал Черемош, для которого подобные путешествия были явно не в привычку, но тоже старался не подавать виду…
    Вода уже закипала, когда Черемош наконец справился со вторым сапогом и занялся похлебкой. Згур не без удовольствия уступил ему место у костра и прилег на траву, глядя в темнеющее вечернее небо. Пусть сын войта потрудится! С чернявым тоже хватало забот. Сапоги он, конечно, снимал сам, и за дровами ходить не отказывался, зато всячески искал приключений. В поход он отправился с полным вооружением, в кольчуге и даже шлеме, и Згур еле уговорил его снять всю эту тяжесть. Сам он тоже вооружился, но надевать бронь не стал — рано. Згур усмехнулся, вспомнив, как Черемош цокал языком, увидев его меч — настоящий, франкский, с клеймом в виде единорога. Меч ему подарил дядя Барсак — оружие было памятью о Великой Войне. У Черемоша меч оказался тоже неплох — алеманский, с золотой отделкой и цветными камнями на рукояти. И этим мечом сын войта в первый же день попытался разобраться с какими-то тремя бродягами, посмевшими не уступить им дорогу. За ними последовали двое ни в чем не повинных селян, чья телега застряла на перекрестке, затем — какой-то неосторожный дедич, бросивший, как показалось чернявому, удивленный взгляд на Уладу. Згуру не без труда удавалось сдерживать горячего парня. К его удивлению, дочь Ивора тоже не приветствовала этакую лихость и немало язвила по поводу «альбирства» своего поклонника.Вода кипела, Черемош, что-то отсчитывая на пальцах, кидал в котелок соль и остро пахнущие приправы, захваченные из тетушкиного дома, и Згур понял, что за ужин можно не беспокоиться. Улада присела поближе, поглядывая не без иронии на своего воздыхателя. Згур вновь отвернулся. Да, парня держат в черном теле, по крайней мере днем. Правда, вечером, когда Згур ложился спать, завернувшись в плащ, Черемош и Улада садились поближе к костру, накидывали на плечи покрывало и тихо о чем-то разговаривали. А может, и не только разговаривали, да не Згу-рово это дело. Места были спокойные, ночью можно не сторожить, так что спал он крепко, не прислушиваясь. А поутру все начиналось сызнова. Улада капризным тоном приказывала согреть ей воды для умывания, потом — подать костяной гребень, дабы расчесать свои длинные светлые волосы, затем начиналась церемония надевания сапог…
    — Готово! — удовлетворенно заметил Черемош, в очередной раз пробуя варево. — Згур, ты…
    — Миску! — перебила Улада. — И ложку! Помыть не забудь!
    Из общего котелка есть она категорически отказывалась. Миска, как и ложка у нее оказались серебряными, тонкой алеманской работы. Згур уже не удивлялся.
    — Много не накладывай! — дочь Палатина наморщила свой длинный нос, недовольно глядя на дымящийся котелок. — Опять, наверно, пересолил?
    — Я… — растерялся Черемош, и Згур не удержался от улыбки.
    Похлебка оказалась превосходной, и Улада несколько оттаяла. Згур, дабы чем-то помочь приятелю, добровольно вызвался помыть котелок в ближайшем ручье. Когда он вернулся, девушка сидела у костра, внимательно разглядывая что-то на своей ладони.
    — Комар, — сообщила она. — Уже второй. Наемник, а в другом месте мы стать не могли?
    — Так здесь вода близко… — начал было Черемош, но длинный нос вновь дернулся.
    — Миску помой! И ложку!
    Черемош вздохнул и поплелся к ручью. Згур отошел в сторону — оставаться наедине с девицей он не любил.
    — А ты не смей ухмыляться, наемник!
    — Не смею, — сообщил Згур, не оборачиваясь. — Не смею, сиятельная.
    — Думаешь, не вижу? Обернись, я с тобой разговариваю!
    Пришлось обернуться и сделать шаг к костру. Улада медленно встала.
    ~ Ты много себе позволяешь, наемник! — Темные глаза смотрели строго, без улыбки. — Ты, кажется, забыл, кто мы и кто ты. Напомнить?
    Надо было смолчать, но Згур не выдержал и улыбнулся:
    — Напомни, сиятельная!
    В темных глазах блеснул гнев.
    — Я — дочь сиятельного Ивора, Великого Палатина Валинского и всей земли улебской, великого дедича и хозяина Дубеня. Черемош — сын тысяцкого и внук тясяцко-го, его предки — потомственные дедичи. А ты — наемник,
    волотич из своего грязного болота, который хочет заработать горсть серебра. Ты понял?..
    Слова били в лицо, словно пощечины. Згур закусил губы — так с ним никто еще не разговаривал. Волотич из грязного болота, вот, значит, как?
    — Ты немного ошиблась, сиятельная, — медленно проговорил он, стараясь подавить гнев. — Сейчас мы все — беглецы и преступники. Но я — только наемник, который хочет заработать горсть серебра, а ты — дочь, посмевшая нарушить волю отца. Кстати, твой отец — тоже волотич из грязного болота. Волотич, изменивший Краю и служивший его врагам!
    Девушка отшатнулась, полные губы побелели.
    — Вот как ты заговорил, наемник! Ты лжешь, мой отец — не изменник, изменники вы — бунтовщики, посмевшие кусать руку, которая вас кормила! Мало вас вешали…
    Згур закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица. Внезапно показалось, что с ним говорит не широкоплечая девица с длинным носом, а тот, кого он никогда не видел, но неплохо знал — Ивор, сын Ивора, предатель и сын предателя. Мать Болот, хвала тебе, что меч лежит на траве и что перед ним — девушка…
    — Поэтому помни свое место, наемник! Таких, как ты… Внезапно на душе полегчало. А он еще сомневался, мучился! Перед ним — враг, настоящий враг, такой же, как те, с кем скрестили клевцы отец и его друзья…
    — Меч! Меч! Где меч?!
    В первое мгновение Згур ничего не понял. Почему Черемош вернулся без миски с ложкой, отчего так отчаянно кричит, а главное — меч-то зачем? Улада, похоже, тоже растерялась, а чернявый уже бегал возле костра, наклоняясь и бестолково хлопая руками по траве. И тут послышался треск кустов, что-то темное показалось на тропинке…
    — Меч! Згур, где меч?
    Похоже, помыть посуду чернявому не дали. И тот, кто совершил это, сейчас ломился вслед за незадачливым посудомоем. Медведь! Огромный, темно-бурый, с сединой в густой шерсти…
    — Меч! Ага, ну я тебе!
    Чернявый нашел-таки меч, и тут только Згур опомнился. Меч? А почему бы не ложка? Против этакого зверя — все едино!
    — Черемош, назад!
    Испуганно вскрикнула Улада. А зверь был уже близко, маленькие глазки сверкали злобой, из пасти доносилось негромкое рычание. Згур успел удивиться — что это так допекло зверюгу? Вроде не зима, когда с голодухи медведи лютовать начинают!
    — Черемош, назад! Уходи!
    Но чернявый не слушал. Меч уже был в руке, и сын войта смело шагнул вперед. Рычание — уже погромче и по-страшнее. Мгновение зверь колебался, а затем начал медленно подниматься на задние лапы.
    Згур бросился к Черемошу, но опоздал. В лучах закатного солнца блеснул клинок — и тотчас отлетел в сторону, выбитый быстрым ударом могучей лапы. Второй удар отбросил чернявого в сторону. Зверь заревел и шагнул вперед, прямо к застывшей на месте Уладе.
    Згуру показалось, что все это происходит не с ними. Поляна, костер, мохнатое чудовище, готовое растерзать их всех. И тут же в ушах прозвучал знакомый голос — спокойный, чуть насмешливый…
    »…Вы парни как, не из пугливых? Зверушек не боитесь? Правильно, хе-хе, правильно! Чего их бояться?» Рахман Неговит, толстенький, круглолицый, в своем нелепом черном балахоне стоит посреди поляны, с улыбкой глядя на выстроившихся перед ним молодых ребят из Учельни. «Ну, вот ты, Згур. Представь, идешь себе по лесу, о девушке своей мечтаешь, а перед тобой, хе-хе, волчина — или медведь!..»
    Згур глубоко вздохнул и, не обращая внимания на отчаянные крики ползавшего по траве Черемоша, одним прыжком оказался перед зверем. Теперь — самое главное. Глаза! Почему он смотрит в сторону?! Глаза!!!
    Во взгляде зверя была ненависть и жажда крови. К горлу подступил страх — еще один шаг и… Отступать поздно, медведь лишь выглядит неуклюжим — нагонит, навалится всей тушей… «Ты, главное, не бойся, Згур! Злобы у зверюг много, а вот воля, хе-хе, слабовата. Соберись с силами, пробейся, достучись. Главное — взгляд не отводи. Нельзя, хе-хе, съедят…»
    Все исчезло, остались лишь звериные глаза, полные мутной ненависти. «Достучись, Згур, достучись — а потом дави!» Как это учил Неговит? Собраться, забыть страх — и держать взглядом. Держать, пока не лопнет кровавая пелена и на тебя не глянет душа зверя — трусливая, неспособная противостоять человеческой воле. И — голос, зверь боится голоса, но надо не говорить, а…
    Згур заворчал — низко, напрягая гортань. Когда-то они весело смеялись, пытаясь подражать Неговиту. У того получалось здорово — испугаться можно. В горле пересохло, но Згур собрался с силами и рыкнул — негромко, хрипло.
    Он ждал удара, но время шло — медленно, непередаваемо долго. Глаза зверя были совсем близко, и — ничего не происходило. Невыносимо хотелось крикнуть, броситься в сторону, упасть на землю, но Згур понимал — нельзя, это смерть. И вот наконец… Медленно, медленно лютая ненависть в маленьких глазках стала сменяться удивлением. Зверь чувствовал — что-то не так, что-то мешает. Згур засмеялся, заставил себя податься навстречу чудищу…
    Есть! Удивление сменилось растерянностью, затем — ужасом. Вот она, душа зверя! Маленькая, пугливая, приученная бояться человека. Пора! Згур резко выдохнул и шагнул вперед. В ноздри ударил густой звериный дух, на мгновение вернулся страх, но тут медвежьи глаза дрогнули и пропали.
    Когда он вновь смог видеть, зверь уже уходил — не спеша, порыкивая, время от времени оглядываясь, но не решаясь вернуться. Згур потер ладонью лицо и медленно опустился на траву…
    — Ты… Он тебя… — голос Черемоша донесся словно из неизмеримого далека, и Згур с трудом разлепил губы.
    — Нет, не съел. Ты как?
    — Да отлично! Ну и рычишь же ты! Слушай, давай его догоним! Там такая шкура!
    Жизнерадостного парня трудно было пронять даже медведем. Згур вяло подумал, не дать ли этому выдумщику по шее, но лишь махнул рукой. Хотелось засмеяться, но сил не было. Интересно все же, из-за чего разозлился зверь? Не иначе храбрый сын войта хотел разобраться с его «грызлом»!
    — Ух, была б рогатина, показал бы этому бычаре! Я таких в Дубене!..
    Згур покосился на возбужденную физиономию чернявого и, не выдержав, захохотал.
    …Ночью его разбудило осторожное прикосновение. Згур, не открывая глаз, резко приподнялся, рука легла на рукоять меча.
    — Не дергайся, это я… Он узнал голос Улады и открыл глаза. Костер догорал, возле него тихо посапывал Черемош. Лицо девушки было совсем рядом.
    — А ты храбрый парень, наемник! Оставалось пожать плечами. Обида вспыхнула с новой силой. Она что, еще и за труса его принимала?
    — Я… В общем…
    Улада с трудом подыскивала слова, что было совсем на нее не похоже.
    — Я не должна была так говорить с тобой, наемник. Извини!
    Отвечать не хотелось, Улада заглянула в его глаза и покачала головой:
    — Обиделся, вижу. Я… Я не подумала, когда говорила… Прости! Вы ведь там еще помните войну! Наверно, твой отец тоже воевал… Прости, Згур!
    Впервые она называла его по имени, и это удивило куда больше, чем все остальное.
    — Ладно, — он отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом.Забудем, сиятельная!
    Девушка явно хотела сказать еще что-то, но, похоже, не решилась, а Згур не стал помогать. Нет, он не забудет! И очень жаль, что она все-таки извинилась. Теперь ему будет тяжелее.
    Следующие несколько дней прошли без приключений. Погода оставалась превосходной, лишь однажды прошел короткий слепой дождь. Ехали быстро, кровные кони легко несли по протоптанной лесной дороге. Встречные, увидев троих вооруженных всадников, спешили уступить путь. Лишь однажды дорогу загородила мрачная ватага, вооруженная кольями и дубинами. Тут уж пришлось обнажить мечи. Однако станичники в драку не ввязались, в последний момент предпочтя расступиться и даже снять шапки. Згур с трудом удержал Черемоша, рвавшегося наказать «бычар». Следовало спешить — каждый час был на счету.
    Згур много раз пытался представить, что сейчас творится в Валике. У них был день до возвращения Палатина. В этот день погоню, конечно, никто не посылал — ждали хозяина. И вот Ивор вернулся, перепуганная насмерть дворня спешит доложить о беде…
    Не удержавшись, Згур заговорил об этом на одном из привалов. Улада пожала широкими плечами и, наморщив нос, снисходительно заметила, что «наемник» может не беспокоиться. У них в запасе не день, а куда больше. Перед бегством она сказала своей самой верной служанке, что собирается в Савмат, к Светлому — просить о заступничестве. Отец, конечно, знает, кто пользуется ее доверием. Служанку ждут плети, может — и кое-что похуже. В застенках Палатина имеются большие мастера, у которых способен заговорить даже мертвый. Сначала служанка будет молчать, потом, конечно, признается — и отец поверит. Значит, погоня помчится на восход…
    И вновь, в который раз, Згур едва сдержался. Дочь Палатина пожертвовала неведомой ему девушкой. И, конечно, в трудную минуту охотно пожертвует им самим. Служанку она по крайней мере знала много лет, быть может, они с ней даже дружили, а о нем — какой разговор! Да и в наивность Палатина Згур не очень верил. Сам он на его месте первым делом опросил бы всех стражников у ворот, просто прохожих, жителей окрестных селений, а погоню послал бы по всем дорогам, благо кметов в Валине хватает.
    Черемоша заботило другое. Однажды, перед сном, он заговорил об отце и сестрах. Разгневанный Палатин может узнать, с кем бежала его дочь, и тогда… Улада только фырк-нула, и парень, смутившись, замолчал. Згур не стал лгать, чтобы утешить приятеля. Ивору, конечно, доложат обо всем. И о том, кто дружок Улады, и о волотиче по имени Згур. Последнее даже радовало — пусть узнает! Может, вспомнит тех, кого когда-то предал!
    С Уладой они больше не ругались, но по-прежнему почти не разговаривали. Черемоша это явно смущало, и он пытался заводить общую беседу, рассказывал о Дубене, вспоминал, как он лихо «чистил грызла» тамошним «бычарам». Увы, из этого ничего не выходило. Улада слушала, иронично усмехаясь и всем своим видом показывая, что это ее не касается. Згуру даже становилось жалко чернявого. И что он нашел в этой надменной девице?
    Самому Згуру Улада не нравилась, да и понравиться не могла. Она походила больше на крепкого кмета, чем на юную девушку. И не такую уж юную! Дочь Палатина была явно постарше и своего приятеля, и Згура. Другие в ее возрасте по двое детей имеют. Да и не во внешности, не в возрасте дело. С этакой язвой да любиться! Да ее только к врагу засылать для подрыва духа!
    Пока Улада ворчала по поводу плохо помытой миски и пересоленной похлебки, это можно было терпеть. Но, увы, похлебкой дело не ограничилось. Когда они отъехали от Валина уже достаточно далеко, дочь Палатина решительно заявила, что дальше поведет их сама.
    Случилось это после того, как они подъехали к небольшой речке, которую без труда пересекли вброд. За переправой расходились две дороги — пошире и поуже. Тут и довелось поспорить. Когда Згур предложил ехать по левой, более узкой, девица решительно воспротивилась, указав на другую дорогу, после чего не без иронии поинтересовалась, часто ли «наемник» бывал в этих местах.
    Лгать не имело смысла — на полдень от Валина бывать не приходилось. Но не объяснять же длинноносой, что такое Большая Мапа!
    Когда дядя Барсак впервые показал ему Мапу, то Згур глазам своим не поверил. Мапы читать их учили давно — с первого года в Учельне. Дело нехитрое: сначала ставишь полуночник, затем находишь место, где находишься сам. Они даже учились рисовать мапы: кусок бересты, острое стило, тот же полуночник… Но эта Мапа была необыкновенной: огромная, словно ковер, цветная, с маленькими деревянными домиками на месте городов и поселков. Такая Мапа земли улебской была лишь в Валине, у знаменитого Кошика Румийца… и в Коростене у дяди Барсака. И по этой Мапе Згур ползал с полмесяца, изучая каждую тропинку, каждый лесок. Теперь достаточно прикрыть на миг глаза, вспомнить нужный отрезок… Если ехать налево, то дорога будет похуже, зато безопаснее — всего два маленьких поселка. А вот направо…
    — Но ведь… Нам придется через Злочев ехать! — робко вступил в спор Черемош.
    — Ну и что? — Длинный нос дернулся. — Хоть одну ночь нормально выспимся!
    — Но… Там же Колдаш правит!
    — Подумаешь! — Улада нетерпеливо фыркнула. — Ничего он нам не сделает! Не посмеет!
    Да, направо — Злочев, большой поселок, неплохо укрепленный, в нем полсотни кметов. Правит там Колдаш сын Дякуна, богатый дедич, которому Палатин Ивор давно уже поперек горла…
    — Опасно… — нерешительно заметил чернявый. — Ты ведь помнишь…
    Лучше бы чернявый молчал! Глаза девушки метнули пламя.
    — Мне… Мне надоело спать на траве и давиться твоей похлебкой! Слышишь? Надоело! Мы сделаем так, как я скажу! Едем в Злочев!
    — Згур! Ты чего молчишь? — в отчаянии воззвал Чере-мош. — Опасно ведь!
    Да, ехать через Злочев опасно. У Колдаша имеется много поводов не любить всемогущего Палатина. Два года назад он попытался сватать Уладу за своего сына, но Ивор даже не принял сватов. Но Згур молчал. Он вдруг понял, что Злочев — это не так уж и плохо…
    —Згур!
    — А его никто и не спрашивает! — Губы девушки презрительно скривились. — Все, поехали! Этой ночью я хочу спать на нормальном ложе под нормальным покрывалом!
    Она ударила коня каблуком, и Згур с Черемошем остались у перекрестка одни.
    — Згур! — в отчаянии повторил чернявый. — Что нам делать?
    — Догонять! — он пожал плечами и направил коня по правой дороге. Дочь Палатина жить не может без удобств? Ну и прекрасно!
    Поперек дороги стояла большая деревянная рогатка, возле которой толпилось с полдюжины крепких парней с дубинами.
    — Стой! А ну стой, кровь собачья! Згур придержал коня и схватил за руку Черемоша, пытавшегося выхватить меч.
    — Стой, кому говорят!
    Спорить не имело смысла — поворачивать поздно, вокруг сплошная стена старого леса.
    — Ну, и кто вы такие?
    Здоровенный парень с длинными усами, очевидно старшой, не спеша вышел вперед, поигрывая секирой.
    — Мы… — начал было Черемош, но усатый не пожелал слушать:
    — Разрешение от газды Колдаша имеется? Згур заметил, как побледнела Улада, и усмехнулся. Вот и отдохнула!
    — Ты… Бычара! — взорвался чернявый. — Какое еще разрешение?!
    — А такое! — старшой радостно ухмыльнулся. — От нашего газды! А за бычару ответишь, сморчок!
    Парни с дубинами подошли поближе. Запахло хорошей дракой, но Згуру совсем не хотелось доставать меч. Главное, удержать Черемоша…
    — Ага, нет разрешения! — удовлетворенно заметил парень. — Ну тогда, песья кровь, приехали! Перво-наперво, с коней слазьте, затем — вещички скидывайте, потом…
    Он внимательно поглядел на приехавших, усатая рожа расплылась в довольной улыбке.
    — Потом — девку сюда. А там поглядим, какую с вас виру взять!
    Черемош зашипел и вновь схватился за меч. Парни подняли дубины…
    — Назад! — в голосе Улады зазвенел металл. — На кол хочешь, холоп? Я дочь сиятельного Ивора, Палатина Валинского. Повторить?
    — Чего?!
    Усатый моргнул и задумался. Дело было для него явно непривычным и потребовало немало времени. Наконец он поскреб затылок.
    — А все одно! Разрешение требуется!..
    — Гляди!
    В руке девушки блеснула серебряная тамга. Усатый недоверчиво покосился на Уладу и неохотно поклонился:
    — Так что, прощения просим, сиятельная! Да только все равно мы вас к газде отправим. Приказ! У которых разрешения нет…
    — Веди, да побыстрее! — нетерпеливо бросила Улада, а Згур успокаивающе похлопал по плечу взбешенного Черемоша. Где-то так он все себе и представлял. Их узнали, теперь отведут к дедичу…
    Усатый вызвался сам проводить нежданных гостей. До Злочева, как выяснилось, рукой подать — полчаса верхами. Для верности старшой взял с собой троих, причем один из парней достал из-за плеча новенький гочтак и тщательно зарядил. Згур хмыкнул — сторожевая служба в Злочеве неслась справно. Теперь не убежишь!
    Поселок был велик, даже не поселок, а настоящий город — с высоким частоколом, деревянными башнями по углам и даже глубоким рвом, в котором неподвижно стояла зеленоватая, дурно пахнущая вода. Конечно, против сотни Кеевых кметов Злочев не продержится и часа, но в этих глухих местах посягнуть на могущество газды Колдаша некому. Згур вспомнил рассказы дяди Барсака. В земле уле-бов правят не Кеи и даже не Палатин Валинский. Власть Ивора кончается за стенами Валина и Дубеня, а вот дальше все решают всемогущие дедичи, такие, как Колдаш. Они судят, собирают подати, держат сотни вооруженных холопов. Когда-то так было и у волотичей, но Великая Война очистила Край от этих пауков. И Згур почувствовал гордость за родную землю. Мать Болот не оставляет своих сыновей!
    У ворот их встретила еще одна стража. Старшой, на этот раз не усатый, а бородатый, бывал в Валине и, узнав Уладу, поспешил согнуться в поклоне, присовокупив, что немедленно отправит посыльного к газде. Улада явно успокоилась, и даже Черемош перестал сверкать глазами и поминутно хвататься за рукоять алеманского меча. Згура все это не волновало. Будь он просто наемник, честно отрабатывающий горсть серебра, он бы уже искал выход, как выбраться из ловушки. Но сейчас все шло правильно.
    Вскоре примчался запыхавшийся гонец, сообщивший, что газда Колдаш вместе с сыном спешат встретить дорогую гостью. Упоминание о сыне дедича явно не понравилось Черемошу. Он нагнулся к уху Улады и начал что-то шептать, но та лишь дернула плечом и отодвинулась. Девушка была уверена в себе, и Згур вновь едва сдержал усмешку.
    Наконец у ворот показалась целая процессия. Впереди ехали холопы в сверкающих кольчугах. Один из них нес значок с изображением вставшего на дыбы единорога — тамгой хозяев Злочева. А за ними на могучем сером в яблоках коне не спеша двигался толстый краснолицый старик в
    цветастом лехитском кафтане и высокой шапке с желтым верхом. Рядом с ним ехал худосочный парень с бледным лицом, украшенным огромными прыщами. Згур невольно хмыкнул — тот, кому сватали Палатинову дочку, издали походил на гриб-поганку.
    Улада побледнела, но спокойно сошла с коня. Черемош затравленно оглянулся и последовал ее примеру. Згур чуть подумал и отъехал в сторону. Похоже, его служба подходит к концу. Он слез с коня и принялся равнодушно наблюдать, как толстяк при помощих двух дюжих холопов сползает на землю, как краснеет прыщавая физиономия Гриба-Поганки, как Улада ледяным голосом отвечает на приветствия, как давит из себя слова Черемош. Все это длилось долго, наконец и гости, и хозяева вновь сели на коней и не спеша поехали по пыльной улице к большому двухэтажному дому — палатам дедича. Згур пристроился сзади и совсем не удивился, когда у высокого крыльца перед ним скрестились копья. Похоже, газда, несмотря на спешку, успел распорядиться, кого следует пускать, а кого — нет. Рассудив, что он больше никому не нужен, Згур повернул коня и направился обратно — искать постоялый двор.
    …Конь летел по ущелью, громко стучали копыта, а вокруг кричали люди — сотни людей, обреченные, ждущие смерти. Гибель была совсем рядом, Згур знал это, чувствовал, но не мог даже поднять головы. В ноздри бил острый запах конского пота, руки скользили по уздечке, воздух казался горячим и липким…
    Згур понимал — это только сон. Страха не было, он чувствовал лишь острое любопытство. Жаль, что он не видит ничего, кроме конской гривы! Но вот конь оступился, рванул куда-то в сторону, и в глаза плеснула небесная синева…
    — Згур! Згур! Да проснись же!
    Он открыл глаза и несколько мгновений приходил в себя. Сердце все еще рвалось из груди, словно Згур по-прежнему мчался на обезумевшем коне навстречу катившейся со склона смерти, но сон уже уходил. Все стало на свои места. Утро, через ставни льется яркий свет, возле ложа — пустой кубок…
    —Згур!
    Этим вечером он выпил, и выпил сильно, впервые за много дней, благо на маленьком постоялом дворе оказалось прекрасное вино — розовое алеманское, которое так хорошо пить подогретым, с пряностями. Поэтому и спал крепко, так крепко, что даже не услыхал, как чернявый вошел в комнату.
    Черемош выглядел не лучшим образом — бледный, в расстегнутом кафтане, черные нечесаные волосы явно требовали гребня. От парня несло вином, под глазами проступили темные пятна, а главное — он был растерян. Даже хуже — просто убит.
    — Згур! Да вставай же!
    — Зачем?
    Чернявый застонал, и Згур невольно пожалел парня. Похоже, случилось то, чего он опасался. Точнее, не опасался — рассчитывал.
    — Она… Ее… Меня…
    Згур встал и долго умывался, затем вздохнул и опустился на ложе.
    — Рассказывай!
    — Еле тебя нашел! Тут такое… Мы… Пир был. Калдаш… Этот бычара поганый!..
    Понимать непохмеленного Черемоша оказалось сложно. Впрочем, постепенно до Згура стало доходить. «Бычара» Колдаш встретил гостей любезно, даже сердечно, тут же кликнул челядь, дабы накрывала столы…
    — Меня… Меня рядом с ней не посадили! Этот бычара… И его сынок… Ублюдки! Они думают, что они меня знатнее! Меня посадили сбоку…
    Итак, войтова сына обидели. Но это было лишь начало. Рядом с Черемошем хозяин усадил огромного, толще его самого, детину. Толстяка, как выяснилось, звали Гурой, и он тут же принялся наливать гостю кубок за кубком. Старался и хозяин — здравицы провозглашались одна за другой — и за гостей, и за их удачное путешествие, и за сиятельного Ивора. Черемош старался пить поменьше, но Гура был неумолим, и вскоре перед глазами парня уже клубился туман. Сквозь туман он видел, как «бычара» что-то говорит Уладе, как Гриб-Поганка щерит редкие зубы и кладет девушке руку на плечо. Черемош попытался встать, возмутиться, но еще один кубок, влитый Гурой прямо ему в рот, заставил упасть на скамью лицом в камчатую скатерть. Упасть — чтобы проснуться на улице у крыльца. Дубовые двери Колдашева дома были прочно заперты, а от алеманского меча, висевшего на поясе, не осталось даже ножен. Очевидно, сторожевые холопы не забыли, как Черемош хватался за украшенную каменьями рукоять.
    — Я… Я стучал, хотел войти!..
    Чернявый безнадежно махнул рукой. Сонные холопы даже не соизволили объясниться.
    — Зачем мы сюда поехали?! — Черемош всхлипнул и присел на ложе, рядом с приятелем. — Нельзя было сюда ехать!
    Згур молчал, хотя сказать было что. В Злочев ехать было нельзя, как нельзя доверять судьбу — свою и любимой девушки — человеку, с которым знаком три дня. Жаль! Черемош — славный парень. И угораздило его влюбиться в широкоплечего кмета в юбке!
    — Этот бычара… Колдаш… Он за нее выкуп потребует! У Ивора…
    Згур вновь хотел промолчать, но не выдержал:
    — Не думаю! Ивор пришлет сюда пару сотен стрелков с гочтаками. От Злочева останется лишь пепел.
    — Тогда зачем?.. — Черемош не договорил и вновь махнул рукой. — Ты!.. Ты виноват! Ты не должен был позволять ей…
    — Я?! — поразился Згур. — А я думал, уговаривать ее должен ты…
    — Но ты же видел… — растерянно перебил чернявый.
    — Видел! Будь у меня такая невеста…
    — Ты ее совсем не знаешь! — заторопился Черемош. — Она хорошая! Добрая… Это она только при чужих… Я… Я люблю ее…
    Спорить расхотелось. Горячий парень любит эту длинноносую перезрелую девицу. Любит — и ничего не поделаешь. Жаль…
    — Кони где? — на всякий случай поинтересовался Згур, но ответа не дождался. Ясное дело, коней вместе с вещами «хозяин» тоже прибрал к рукам. Удивительно, что сам Черемош еще здесь, а не где-нибудь в подвале с колодкой на шее.
    — Згур! Что нам делать?
    Что делать ему, Згур, конечно, знал. А вот парню не позавидуешь. Не возращаться же в Дубень, где его уже наверняка ждет Иворова стража! Конечно, можно было оставить все, как есть, и не его, Згура, дело, что случится дальше с наивным влюбленным. Что и говорить, жаль парня. Но и тех, кто остался в разгромленном таборе на грязном снегу, — их тоже было жаль. Но им уже не помочь…
    — Сиди здесь, — вздохнул он. — Пойду пройдусь. Послушаю…
    Злочев был невелик, но торг здесь, естественно, имелся. Тоже небольшой, но людный. Згур без особого любопытства поглядел на цветные коврики и черные кувшины с резным орнаментом, привезенные из окрестных селений, выпил кубок неплохого пива, пришедшегося после вчерашнего весьма кстати, и принялся, не торопясь, прислушиваться к разговорам. Болтали о всяком, но вскоре от худого, как жердь, селянина, торговавшего ранними яблоками, удалось услыхать то, что интересовало. Торговец был утром в палатах газды, куда привез мешок яблок. Яблоки у него не купили, зато знакомый холоп поведал такое…
    Згур пристроился поближе к собравшейся около торговца толпе, купил еще один кубок пива и стал слушать. Начало он уже знал: нежданный приезд дочки самого Ивора, встреча у ворот, пышный пир. Рассказчик долго перечислял великое обилие съеденного и выпитого (это, похоже, поразило его более всего). Но самое любопытное, что одним пиром дело не ограничилось. Газда Колдаш разослал гонцов во все окрестные селения, к дедичам и сельским войтам, сзывая всех на новое сонмище. А для этого сонмища ведено свозить в Злочев припасу разного, и пиво варить, и цельных быков жарить. А еще в палату позваны кравцы, дабы обрядить хозяев во все новое, и будто плотники получили заказ строить столы на всю городскую площадь, так что пировать будет и стар и млад. Но это случится завтра, а пока палаты ведено держать на запоре, и даже торговцев не пускать без особого разрешения газды. А чтоб надежней было, Колдаш созвал в Злочев всех своих стражников, даже тех, которых за податью посылал…
    Толпа живо обсуждала невиданные новости, особенно упирая на будущее угощение. Как понял Згур, прижимистый дедич не часто поил-кормил своих земляков. И ежели он решился на такое, то, видать, не зря…
    Згур уже собрался уходить, как вдруг один из собеседников указал куда-то в толпу, присовокупив: «Ее! Ее спросим!» Любопытные рванулись вперед, окружив невысокую темноволосую девушку, которая тащила большую плетеную сумку с разной снедью. Как понял Згур, девушка служила в палатах, и теперь возбужденные злочевцы решили узнать все из первых уст. Згур не стал подходить ближе. Едва ли в такой толпе девица скажет что-нибудь новое. Значит, следует подождать…
    Он догнал девушку возле торга, улыбнулся, взглянул прямо в глаза:
    — У тебя тяжелая сумка, красивая! Давай помогу! Девушка на миг растерялась, затем улыбнулась в ответ:
    — Помоги! Ты, я вижу, приезжий?
    — Угадала! — он вновь усмехнулся, мельком отметив, что девица — из дурнушек, одета бедно, значит, и разговаривать будет легче. — Меня зовут Згур. А ты здешняя?
    — Да. В палатах служу. У газды. Сойкой звать. А ты откуда?
    Згур взял тяжелую сумку, закинул на плечо и взял девицу за руку. Та не возражала.На постоялом дворе Черемоша не оказалось. Згур подождал до вечера, но парень так и не появился. Оставалось пожалеть, что он попросту не запер чернявого или даже не связал. Еще и его выручать! Здесь не Дубень, тут нет отца-войта. Впрочем, порадовать Черемоша было нечем.Чернявый пришел, когда уже совсем стемнело, — взъерошенный, в разорванной рубахе, с огромным синяком под левым глазом. Не говоря ни слова, он долго пил воду, затем отчаянно махнул рукой и присел прямо на пол, на давно не метенный ковер. Згур хотел спросить, как дела, но прикусил язык. Все и так ясно.
    — Ее… Ее хотят выдать замуж-За этого урода прыщавого…
    Голос парня звучал тихо, в нем было отчаяние, и Згуру на миг стало страшно. Как бы он повел себя на месте бедо лаги? Но тут же приказал себе опомниться: он не на его месте. В этом-то все и дело.
    — Слыхал, — бросил он как можно равнодушнее.' — Завтра. Уже и гостей созывают…
    — Он… Бычара поганый! — Черемош скрипнул зубами. — Он права не имеет! Как он смеет…
    — Смеет, — все с тем же спокойствием откликнулся Згур. — Он — дедич, а значит, глава рода. Он приносит жертвы за всю округу, ну и…
    — Убью! Згур, дай мне меч! Я убью бычару! И ублюдка прыщавого убью! Я… Згур вздохнул.
    — Палаты охраняют тридцать два стражника, из них двенадцать — в полном вооружении. Улада заперта в комнате на втором этаже, окошко маленькое, даже голубь не пролетит, а у дверей — четверо с гочтаками. В дом никого, кроме челяди, не пускают. Еще рассказать?
    Рассказать было что — некрасивая девица с птичьим именем оказалась весьма болтливой.
    — Ты? Ты узнал? — парень радостно встрепенулся. — Ты ее видел? Говорил? Згур покачал головой:
    — Не видел и даже в дом не попал. Завтра к Колдашу приедут гости — одиннадцать окрестных дедичей и с десяток войтов, все — с семьями и при оружии. Не то что они его очень любят, но на нас двоих и этого хватит.
    Черемош застонал и подошел к окну. Згур отвернулся — жалко парня! Дий с ней, с длинноносой, а вот чернявого жаль…
    — Я дедич, — тихо проговорил Черемош. — Я потомственный дедич тамги Лютого Зверя. Я имею право вызвать Колдаша на поединок. Дай мне меч, Згур! Если меня убьют, мой отец вернет тебе серебро…
    — Или повесит, — Згур вздохнул. — Ладно, если ты обещаешь не выходить до утра из комнаты, я сейчас попытаюсь кое-что узнать. Вдруг поможет!
    Сойка обещала впустить его в дом после полуночи. Вначале Згур и не думал идти. К конопатой дурнушке его не тянуло, а попадаться в лапы Колдашевых холопов и вовсе не хотелось. Но он вдруг понял, что пойдет. Это было глупо, нелепо, но Згур решился. Тогда, в страшную ночь Солнцеворота, он не мог нарушить приказ. Но сейчас приказа не было. Точнее, приказ, полученный от дяди Барса-ка, никак не касался этого доверчивого бедолаги, влюбившегося в длинноносую дочь предателя, изменившего Краю.
    Наутро весь Злочев говорил о грядущей свадьбе. Ворота были открыты настежь, и по шаткому деревянному мосту валом валили гости: дедичи с семьями, их слуги, дворня и просто любопытный окрестный люд. На майдане возле палат весело стучали топоры плотников, и этот стук заранее приводил весь город в восторг. Все уже знали: в загоне за палатами мычит и блеет стадо, которому вскоре предстоит отправиться прямиком на столы. Из глубоких подвалов челядь выкатывала бочки со старым медом и даже — о диво! — с ромейскими и алеманскими винами. Злочев гудел, предвкушая и предстоящий пир, и редкое зрелище. Не каждый день газда женит своего наследника. Да еще такого, за которого, ежели по совести, и жаба по доброй воле не пойдет!
    Все должно было начаться с закатом солнца. Где-то за час Згур нашел Черемоша возле самых палат. Парень с безумным видом ходил вокруг, что-то неумело пряча под полой кафтана. Не будь холопы Колдаша столь заняты, чернявого давно бы уже схватили и отправили в освобожденный от винных бочек подвал. Пришлось взять парня за ворот, отволочь на постоялый двор, забрать спрятанный под кафтаном нож и усадить на ложе.
    Разговаривать Черемош не хотел. Он лишь просил Згура одолжить ему меч или хотя бы кинжал, а если нет — просто убить его, ибо пережить эту ночь парень не желал. Стало ясно — еще немного, и быть беде. Згур смотрел на побелевшее, неузнаваемое лицо приятеля, и на душе становилось все тяжелее. Еще немного — и Черемоша не удержать. Он пойдет выручать эту перезрелую девицу, парня убьют и… И все? Згур представил, как он рассказывает об этом дяде Барсаку. Или не расскажет — умолчит? Впрочем, тысячник Барсак, старший наставник Учельни Вей-сковой, лишь посмеется. Он ведь незнаком с этим чернявым парнем, который имел глупость полюбить дочь предателя — и поверить заброде-волотичу, который так умело напросился в друзья!
    — Меч! Дай мне меч! — наверное, в сотый раз повторил Черемош, и Згур не выдержал. Нет, он не сможет! Если кому-то из них суждено погибнуть, то пусть это будет не чернявый! Шансов все равно нет — ни у Черемоша, ни у него. Вернее, почти нет…
    — Очнись! — он дернул Черемоша за плечо. — Очнись и слушай!
    Чернявый моргнул и удивленно раскрыл глаза.
    — Уладу не отбить. По крайней мере, до свадьбы. А после свадьбы — это уже будет похищение чужой жены. Понимаешь?
    — Так ведь эта падаль!.. Он… Насильно! — отчаянно вскричал Черемош. — Палатин его на кол…
    — По вашим улебским обычаям невесту редко спрашивают, — зло усмехнулся Згур. — Даже если это дочь Палатина. Итак, ее не отбить. Я ведь не Альбир Зайча!
    Чернявый взглянул удивленно, и Згур пояснил:
    — Песня у нас дома есть. Про Зайчище Альбирище и Навко Волотича. Старая — с войны. Так этот Зайча на семи дубах сидел, каленой стрелой десять всадников с коней сбивал…
    Продолжать он не стал, иначе пришлось бы рассказать о том, кто такой Навко Волотич — Навко Месник, и почему о нем в Крае песни поют…
    — Значит, остается одно…
    Згур специально сделал паузу, и Черемош подался вперед, в последней, безумной надежде…
    Удар был безошибочен — костяшками пальцев в левую часть груди, в неприметную точку, именно так, как учил его Отжимайло. «Мечом ты махать горазд, боец Згур! Ну а теперь делом займемся! Щас ты у меня на траву мешком повалишься!» Да, тогда он уже стал для наставника «бойцом»…
    Згур уложил слабо стонавшего Черемоша на ложе и укрыл покрывалом. Часа два полежит, а больше и не надо. Теперь — пора!
    Он собирался тщательно, словно на военный смотр. Кольчуга, шлем, меч, кинжал, поверх — плащ, чтоб не задержали на улице. Згур даже пожалел, что не взял с собой щит. Пригодился бы, особенно если станут стрелять. Впрочем, от «капли» из гочтака не спасет и щит…
    Уходя, он на миг задержался в дверях и бросил взгляд на бесчувственное тело чернявого. Выходит, из-за этого войтова сынка ему, сотнику Велги, доведется сложить голову? Какая глупость! Ну и дурак же он! Но Згур знал — назад уже не повернуть, а значит, следует думать совсем о другом. Сойка обещала впустить его через черный ход — это раз. За столом соберутся все дедичи округи, и не каждый друг Колдашу — это два. И в-третьих — обычай, нелепый обычай, который на этот раз придется к месту…
    В коридоре было пусто, лишь у дверей, ведущих в пиршественный зал, скучал стражник — здоровенный мордатый детина при секире и гочтаке. Правда, гочтак был закинут за спину, а на секиру кмет попросту опирался, словно на посох. Стражнику было голодно и тоскливо. Там, за дверями, пировали, а ему выпало весь вечер торчать в пустом коридоре. Правда, свой ковш ромейского он уже успел принять, а потому вояку неудержимо клонило в сон. Згур даже скривился — герой! Если б все были здесь такие!
    Что-то испуганно щебетала Сойка, но Згур лишь покачал головой. Кажется, одной ночи хватило, чтобы эта рябая пигалица успела привязаться к нежданному дружку. Жаль, скучать будет! Он сбросил плащ на руки девушки, поправил шлем и хмыкнул. Порядок! Згур даже пожалел, что перед отъездом снял с кольчуги медную бляху с оскаленной волчьей пастью. Если придется пропасть зазря, так хоть при полной выкладке, как и надлежит сотнику Края. Он вздохнул, на миг закрыл глаза и вновь, в который раз, обозвал себя дураком. Да, дурак, и если погибнет — то по-дурацки, за длинноносую переспелку и чернявого сопляка. Что ж, видать, так Мать Болот рассудила! Ну что? Двейчи не вмирати!
    Стражник у дверей лениво скосил глаза, но даже и не подумал заступить дорогу. Это спасло ему жизнь: Згур ударил не клинком, как намеревался, а всего лишь рукоятью. Но и этого хватило. Парень осел на пол, из уголка перекошенного рта хлынула темно-красная струйка. Сзади послышался отчаянный визг одуревшей от ужаса девушки. Згур отбросил секиру подальше, поднял упавший гочтак, хотел отправить его вслед за секирой, но передумал. Самострел был заряжен — пять «капель», способные пробить любую бронь. Згур вновь усмехнулся и перехватил самострел левой рукой — в правой уже был меч. Стрелять навскидку, да еще с левой, не так и просто» но один вид гоч-така внушает уважение. Теперь — — дверь. Руки заняты, но если как следует врезать ногой…
    В уши ударил шум, а в глазах зарябило от огней десятков светильников. Пир был в разгаре, и гости, уже вкусившие хозяйского меда, поначалу не обратили внимания на нового человека. Згур быстро осмотрелся: два огромных стола, поперек еще один, у стен — вооруженные холопы. А вот и Улада — рядом с Грибом-Поганкой. Где же Кол-даш? Ах да, вот он, по правую руку от сына! Ну что ж, вперед!
    Перекричать десятки подвыпивших гостей было невозможно, да Згур и не пытался. Он неторопливо подошел к столу, за которым восседал хозяин, и двинул ногой по столешнице. Стол шатнулся, на цветную шитую скатерть упали кубки литого серебра…
    Кто-то вскочил, крикнул, стража уже выхватывала мечи, но постепенно шум стих. Гочтак смотрел прямо в лоб газде, а палец Згура лежал на спусковом крючке. Теперь — немного подождать. Пусть поймут все — тогда и поговорить можно.
    Колдаш уже, кажется, понял. Толстощекая рожа из багровой стала белой и начала постепенно синеть. Гриб-Поганка попытался спрятаться под стол, но застрял и замер, глядя выпученными глазами на незваного гостя. Улада… Згур не мог видеть лица девушки, но до него донесся знакомый смех. Неужели ей весело?
    И вот в зале наступила тишина — мертвая, абсолютная. Гости сидели молча, лишь откуда-то сбоку доносился странный звук — кто-то громко икал. Пора!
    — Страже — бросить оружие! Считаю до трех! Раз… Холопы, уже успевшие подбежать к Згуру, недоуменно поглядели на хозяина.
    — Два…
    Синюшная рожа газды медленно кивнула. Послышался стук — мечи и секиры падали на пол.
    — А теперь — слушайте все! Я, Згур, сын Месника, дедич из Коростеня, заявляю, что Колдаш сын Дякуна и его сын…
    Имени Гриба-Поганки Згур не помнил. Впрочем, сойдет и так.
    — И его сын силой похитили сиятельную Уладу, дочь Ивора, Великого Палатина Валинского. А посему я требую немедленно освободить эту девицу или согласно обычаю вызываю упомянутого Колдаша на смертный бой и прошу всех дедичей быть тому свидетелями…
    Кажется, он произнес все правильно, и даже на улебском наречии. По залу пронесся шум — гости переговаривались, с явным интересом поглядывая то на Згура, то на газду.
    …Только на это Згур и мог надеяться. Не будь здесь гостей, кто-то из стражников через миг придет в себя и выстрелит в спину. Но обычай не знал исключений: пославший вызов — неприкосновенен. Решится ли газда его нарушить — при гостях, при дедичах и войтах со всей округи?
    Шли мгновения, гости осмелели и заговорили вслух, стража все еще очумело таращила глаза, но вот послышал — — ся низкий басовитый голос хозяина:
    — Ты, бродяга, пробравшийся в мой дом, словно вор! Какое право ты имеешь бросать мне вызов? Мне, потомственному дедичу тамги Единорога, владыке Злочева и всей округи! Только равный смеет скрестить со мной оружие! Ты же, бродяга, падай ниц и моли о легкой смерти, ибо о жизни молить уже поздно!
    Вновь поднялся шум — на этот раз одобрительный, стража зашевелилась, и Згур понял: все кончено. Колдаш не был трусом. Сейчас кто-то из холопов зайдет за спину… Згур еле удержался, чтобы не обернуться. Что еще можно успеть? Убить газду? Поможет ли?
    — Погоди, газда Колдаш!
    От неожиданности Згур еле удержался, чтобы не нажать на спусковой крючок. Один из гостей — широкоплечий, темноусый, встал и неторопливо подошел к хозяйскому столу. Гости вновь зашумели, на этот раз удивленно.
    — Тебе бросили вызов, газда Колдаш! Почему ты нарушаешь обычай? Дедич вызывает дедича — и он в своем праве.
    На душе сразу стало легче. На что-то подобное Згур и рассчитывал. Сойка рассказывала: многие из дедичей готовы перегрызть газде глотку…
    — О чем ты говоришь, Вищур! — Глаза Колдаша сверкнули гневом. — Кто бросил мне вызов? Безродный бродяга? Я не знаю никакого Згура из Коростеня!
    — Зато знаю я! — Вищур поправил пышные усы. — Тебе бросил вызов не бродяга, а сотник Кеева войска…
    Зал вновь зашумел, а Згур почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Узнали! Наверно, этот пышноусый тоже был в войске Велегоста!..
    — Сотник? — Теперь в голосе газды была растерянность. — Но он волотич! Разве там еще остались дедичи?
    — Думаю, тот, кто носит Кееву Гривну, достаточно знатен, чтобы скрестить с тобой меч…
    И вновь гудел зал, громко, не стесняясь, а Згур в который раз обругал себя за то, что не уехал еще утром. Он мельком взглянул на Уладу и уловил ее изумленный взгляд.
    — Кеева Гривна?! — Челюсть газды начала медленно отвисать. — У этого бро… У сотника Згура — Кеева Гривна?
    Згур невольно усмехнулся. Тогда, на следующий день после страшной сечи, когда остатки сотни складывали погребальные костры, было не до почестей. Разве что запомнился меч — франкский меч, которым Кей Железное Сердце рубил тонкую золотую гривну. Она была одна, а награду требовалось поделить на пятерых. Ему досталась середина — с изображением распластавшего крылья орла…
    — В том я даю свое слово! — Вищун поднял правую руку, и зал изумленно стих. О тех, кто носил Кееву Гривну, складывали песни, о них не забывали даже через века. Давно, очень давно Кей Кавад снял с шеи золотой обруч и вручил его Сполоту, пращуру тех, кто ныне живет в Савмате. Последний раз Гривну получил один из воевод Светлого Кея Мезанмира, не пустивший огров в столицу. В последний — перед страшной битвой на Четырех Полях.
    — Надо ли говорить вам о том, что носящий Гривну имеет права потомственного дедича, может заседать в Совете Светлого, а его потомки…
    — Не надо! — газда уже пришел в себя. — Твоего слова довольно! Згур, сын Месника! Я принимаю твой вызов!
    Этого Згур не ожидал. Да, Колдаш — не трус, хотя справиться с разжиревшим «бычарой» будет не так и трудно. Но ему вовсе не нужна эта смерть!
    — Ты плохо слушал меня, Колдаш, сын Дякуна! Ты примешь мой вызов, если не отпустишь девицу, которую задержал силой и силой выдаешь за своего сына. А чтобы не было сомнений, пусть скажет она сама!
    Легкий шум в зале. Улада медленно встала, гордо вздернула голову:
    — Вы все знаете правду! Меня, дочь Великого Палатина, силой принуждают выйти замуж за этого…
    Она брезгливо покосилась на Гриба-Поганку и усмехнулась:
    — За этого… Который даже не мужчина! Лишь один решился заступиться за меня — и тот волотич! А вы, дедичи улебские! Вы, опозорившие себя…
    Гости прятали глаза, газда сопел, не зная, что сказать, а Згур лихорадочно искал выход. Если он убьет Колдаша, хозяином Злочева станет Гриб-Поганка… Нет, не станет!
    — Если ты не отпустишь всех нас и не вернешь наше добро, — Згур взглянул прямо в пылавшие ненавистью глаза Колдаша, — я убью тебя, а затем вызову на поединок твоего сына. Он виновен не меньше…
    — А победителю достанется Злочев, — — — негромко добавил кто-то.
    Газда долго молчал, затем бледное лицо начало краснеть.
    — Не в наших обычаях принуждать девицу к замужеству! Пусть она уходит, коль не желает этой чести…
    — А сын твой проводит нас, — тут же вставил Згур. — До первого ночлега!
    В благородство газды не верилось, но за ночь можно уйти далеко…
    — Я тоже провожу тебя — вместе с моими хлопцами. — Вищур поправил усы и, усмехнувшись, подошел поближе. — Не помнишь меня, Згур? Я был в третьей валинской сотне, на левом фланге…
    Утро застало их в глухой чащобе. Ехать дальше не было сил, и Згур скомандовал привал. Костер не разжигали, а лошадьми пришлось заниматься ему одному — Улада и Че-ремош, так и не успевший как следует прийти в себя, заснули мгновенно, укрывшись теплым покрывалом. Згуру не спалось. Он отвязал вьюки и принялся аккуратно складывать вещи, которые пришлось грузить второпях. Плащ, запасная рубаха, фляга… И тут лучи утреннего солнца /пали на что-то маленькое, блеснувшее старым серебром. Згур наклонился — и все еще не веря своим глазам поднял то, что выпало на траву из складок рубахи. Браслет! Тот самый!
    Вначале подумалось, что он видит сон — странный сон, который вот-вот кончится. Но браслет лежал на ладони — тонкий, красивый, с изящным узором, выполненным чернью. «В кургане его нашел, три дня копал… Не с руки снял — у сердца лежало…» Но ведь он прогнал кобника! Прогнал, не взял страшный «подарок»! Как же…
    Згур оглянулся — Улада и Черемош спали, и рука девушки лежала у чернявого на плече. Быстро, словно боясь, что его застанут за постыдным делом, Згур замотал браслет в тряпку и засунул на дно сумки. Мысли путались. Проклятый браслет! Проклятый кобник! И сон, в котором отец предупреждал его! «Меч лишь убьет, ведовство погубит душу»… Но ведь он прогнал кобника!..
    — Не спишь, сотник Згур?
    Он вздрогнул, узнав голос Улады — спокойный, насмешливый. Дочь Палатина ничуть не изменилась за эти дни.
    — Ну что, наемник, может, все-таки скажешь, почему ушел из войска?

Глава 3. ВЫПОЛЗНЕВ ЛАЗ

    Згур прищурился, глядя на солнце. Небесный Всадник в зените, значит, времени у них еще много, до самого вечера. Он глубоко вздохнул и невольно улыбнулся — хорошо! Солнышко, ручей, от близкого леса тянет прохладой. Совсем как дома, в Буселе. Нет, в Буселе лучше! Во-первых, там есть раки. А во-вторых…
    — Отвернись! Кому говорю! И не вздумай поворачиваться, пока не скажу!
    Згур хмыкнул. Дочке Палатина вздумалось купаться. Хорошо, что он сразу устроился в безопасном отдалении, за невысоким бугром. Да, во-вторых, в Буселе не встретишь Уладу. И хвала Матери Болот!
    Рядом послышался вздох. Згур приоткрыл глаза — Черемош. Вид у парня был слегка удрученный.
    — Прогнали? — не утерпел Згур. Ответом был новый ох. Чернявый почесал подбородок, но ничего не ответил.Происходило нечто странное. И дело, конечно, не в том, что длинноносая девица решила освежиться в гордом одиночестве. Что-то у них с Черемошем не ладилось. Если в первые дни они ночевали, укрывшись одним плащом, то теперь на привалах Улада категорическим тоном приказывала устроить себе отдельное ложе. И говорили они реже. Улада замыкалась в себе, молчала, а Черемош подсаживался к Згуру и заводил долгие беседы. Згур не возражал — слушать парня было интересно (когда речь шла не о «бычарах» и не о битом «грызле»). Сын дубеньского войта много знал от отца, да и чтение румских фолий не прошло даром. Згур даже начал слегка завидовать. Сам он мог читать лишь по-сполотски, румские значки освоить еще не довелось.
    Итак, у влюбленных что-то не складывалось. Улада все чаще сердилась, капризничала и срывала злость на безответном Черемоше. Со Згуром она почти не разговаривала, но если раньше он замечал в ее глазах легкое презрение, то теперь в ее взгляде был страх.
    О случившемся в Злочеве не вспоминали. В первые дни Черемош пару раз пытался заикнуться, но ледяной взгляд девушки примораживал его на месте. Згур тоже старался не думать о своей нелепой выходке, но порой не выдерживал и крыл себя последними словами. Тоже альбир нашелся, спас красну девицу, болван! Но Злочев остался далеко позади, дорога вела все дальше, и вот уже совсем рядом граница. Потому и дневку устроили — ночью переходить безопаснее.
    — А может, прямо пойдем, через мост? Оказывается, чернявый подумал о том же. Згур пожал плечами:
    — Мы с оружием. Таких стража проверяет. А если Ивор успел предупредить? У них тут человек двадцать, десять у моста, остальные возле парома. Раз в день они отправляют несколько кметов вдоль реки…
    — А ты откуда знаешь? — удивился Черемош, и Згур выругал себя за длинный язык.
    — Я же собирался к румам, — он постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Вот и поговорил с одним купчишкой на торге.Черемош кивнул, а Згуру вновь, в который раз, стало не по себе. Поверил! Как легко всему верит этот чернявый парень! А если бы ему, Згуру, приказали просто прирезать Черемоша? Подружиться, заманить подальше — и спрятать труп так, чтобы даже Косматый не нашел? Сделал бы? Ответ был слишком очевиден, и Згур помянул Мать Болот, которая не допустила такого. Но разве то, что он задумал, многим лучше убийства? Ведь Улада…
    — Ай! Помогите! Черемош! Черемош!
    Длинноносая не кричала — она вопила, да так, что закладывало уши. Миг — и Згур уже вскочил, сжимая в руке меч. Что там? На жабу наступила? Или снова медведь?
    Сначала он увидел Уладу. Девушка стояла по колено в воде, прижимая к голой груди смятую мокрую рубаху. Длинные волосы закрывали плечи.
    — Помогите! Да где же вы? Згур! Вспомнила! Он быстро оглянулся — и все понял. Вот они! Четверо, оборванные, бородатые, в руках клевцы… Его заметили. Грянул дружный хохот:
    — Эй, женишок, уступи невесту! На часок, не боле! Опосля возвернем, тока мягчее станет!
    Згур поймал за руку Черемоша, который уже был готов броситься на незваных гостей. Горячиться ни к чему. Итак, четверо, в руках — клевцы, за поясом — ножи. Ни мечей, ни луков. Это хорошо…
    — Так вас двое, хлопцы? — хохотнул один из бородачей. — Где двое, там шестеро! У нас эта краля не заскучает! Ишь, сисястая!
    Чернявый зашипел, но Згур вновь поймал его за руку. Улада уже была рядом, наскоро надевая рубаху, что вызвало новый взрыв смеха:
    — Чего засупониваешься, дуреха? Все одно сымать придется!
    Все стало ясно — станичники! Удалые хлопцы из зеленого леса. Ну конечно, граница рядом! Згур уже приметил самого крепкого из бородачей, чтобы начать с него, как вдруг вспомнил, что рассказывал ему наставник Отжимай-ло. Тогда они крепко выпили…
    — Меялуг, атябер?
    Бородачи недоуменно переглянулись, затем один, вероятно старший, неохотно буркнул:
    — Ун! А ыт?
    Згур еле сдержал улыбку. Получилось!
    — А ым то идяд илшу.
    Бородач что-то тихо сказал своим хлопцам, и те опустили клевцы.
    — На ту сторону? — теперь станичник говорил уже нормально, значит, можно больше не корежить язык, переворачивая привычные слова. Згур облегченно вздохнул:
    — Как выйдет. А чего, батька с мамкой не велят?
    — Мамка не мамка, — бородач оглянулся, — да только забудь, братан! Нагнали вояк, сотни две. Ищут каких-то…
    Он не торопясь присел на песок, положив клевец перед собой. Згур последовал его примеру, но меч остался в руке. На миг оглянувшись, он заметил, что чернявый тоже вооружился, а Улада деловито заряжает гочтак. Згур хмыкнул — сообразила!
    — Значит, ищут, — проговорил он. — А если не через мост?
    — Забудь! — бородач искоса поглядел на гочтак в руках девушки и скривил улыбкой рот. — Стража всюду. А ищут-то двух парней да девку…
    Переспрашивать Згур не стал — и так ясно.
    — Девка, вижу, боевая! — продолжал станичник. — За такую румы гривен тридцать дадут! Ладно, не мое дело… А ты, братан, и сам, кажись, из вояк?
    Згур кивнул. Такое не скроешь, даже когда на тебе не кольчуга, а рубаха.
    — А зовут-то как? — бородач хитро прищурился. Згур чуть было не назвал свое имя, но вовремя спохватился. Его проверяли.
    — Зовут Зовуткой…
    — А кличут уткой, — хохотнул бородач. — Вот чего, Зовутка, поворачивай лыжи. Не пройдете. Разве что через ВыползневЛаз…
    Згур вспомнил мапу. На полдень — Нерла, там граница, на закат — Змеиные Предгорья, скалы, не пройдешь…
    — Не слыхал? — удивился станичник. — Это рядом, вверх по ручью и налево, не промахнешься. Его местные как-то по-мудреному кличут. Можешь сунуться, если смелый. А то, знаешь, за девку да за парней мешок серебра обещают…
    Глаза бородача предательски блеснули. Згур лишь умехнулся, порадовавшись, что меч под рукой, а длинноносая не забыла о самостреле.
    — Ну, бывай, братан! — станичник встал и долго отряхивал мокрый песок, прилипший к рваным штанам; — Девку продашь — выпей за мое здоровье!
    Он подмигнул и, махнув рукой, повернулся к своим «братанам».
    — Ну, чего, пошли! Хороша деваха, да не про нашу ряху! Станичники заткнули клевцы за пояса, один из них присвистнул и затянул дурным голосом:
    Гости съехались ко вдовушкам во дворики, Заходили по головушкам топорики. Солнце по небу плывет да удивляется — Возле дома белы косточки валяются!
    Згур подождал, пока незваные гости исчезли за деревьями, затем вскочил и повернулся к своим спутникам:
    — Слыхали?
    — Слыхали! — Улада скривилась и положила гочтак на землю. — Так за сколько ты меня хочешь продать, наемник?
    — Но он не… — начал было Черемош, но девушка дернула бровью, и парень послушно умолк. А у Згура пропало всякое желание похвалить длинноносую за гочтак. Сообразила — и ладно.
    — Эти бычары, — Черемош кивнул в сторону опушки. — Они же… Они нас выдать могут! Згур, давай их догоним и…
    — Начистим грызло, — кивнул Згур. — Не выйдет, они битые. Кто-нибудь да уйдет, и тогда уж точно — выдадут. Ну и что делать будем?
    — А это твоя забота, наемник! — вновь скривилась Улада. — За это и серебро получишь.
    — Улада!.. — вступился Черемош, но тут же замолчал. Згур отвернулся, не желая вступать в перепалку. Был бы он просто наемником…
    — Уходим, — решил он. — И поскорее!
    Черемош кивнул и кинулся складывать вещи. Улада, не торопясь, оделась, поправила волосы, а затем повернулась к Згуру:
    — Подойди сюда, наемник!
    — У меня есть имя, сиятельная! — не выдержал он. В конце концов, он не обязан терпеть такое.
    — У тебя нет имени! — Улада шагнула вперед, в глазах
    горел гнев. — Нет и не будет! Ты… Я видела, как ты на меня смотрел! Если еще раз… Я тебе выжгу глаза, понял! Внезапно Згуру стало смешно. Он смотрел? Ладно!
    — В следующий раз, сиятельная, я закрою глаза и подожду, пока эти парни разложат тебя прямо на песке. Думаю, ты будешь не против. Как тебя они назвали? Сисястая, кажется?
    Он успел перехватить ее руку, уже готовую ударить, и крепко сжал кисть, до боли, до стона.
    — Бить ты меня не будешь, сиятельная Улада, дочь предателя Ивора! И учти — еще дернешься, пожалеешь!
    Улада вырвала руку, зашипела, лицо вспыхнуло красными пятнами.
    — Я убью тебя, наемник! Понял? Обещаю!
    — Взаимно!
    Згур усмехнулся ей прямо в лицо и, резко повернувшись, отошел в сторону. Он вдруг понял, что так и сделает. И если эта девка скажет еще хоть слово — то прямо сейчас.
    — Ты… Згур, ты… — Черемош подбежал, заговорил виноватым шепотом. — Не обижайся на нее! Она… Она хорошая! Ты… Ты ее еще просто не знаешь!
    Гнев уже уходил, сменяясь досадой. Не сдержался! Плохо, очень плохо, сотник Згур!
    — Я поговорю с ней, Згур! Я…
    Объясняться не хотелось, да и что объяснишь чернявому? Разве скажешь, что у него нет приказа прикончить длинноносую. Но и нет приказа оставить ее в живых.
    До ночи пересидели в густых зарослях, а затем, не торопясь, направились к броду. Это место Згур наметил еще в Коростене. Нерла — река широкая, течение быстрое, так что перебраться можно лишь по мосту, на пароме или через брод. Но мост и паром охранялись. Правда, стража хорошо, знала про брод, однако показывалась там редко. То ли серебром уважили служивых, то ли кметы попросту побаивались. Места глухие, того и гляди на станичников нарвешься.
    Дорога была узкой, даже не дорога — тропа. Поэтому ехали по одному, стараясь не шуметь. Вокруг стояла привычная тишина ночного леса, но тревога не оставляла. Згур не знал, верить ли бородатому станичнику. Конечно, подмогу могли прислать, но не две же сотни! Хотя, будь он Ивором…
    Несколько раз Згур шепотом приказывал оставаться на месте, а сам, ведя коня в поводу, пробирался вперед и долго стоял, вслушиваясь в ночную тишь. Ничего подозрительного, но Згур уже не верил этой тишине. Он вдруг представил, что именно ему приказали задержать беглецов. Он смотрит на мапу, затем вызывает десятников…
    — Стойте! — он сказал это слишком громко, но тут же поправился, повторив вполголоса: — Стойте! Дальше не поедем!
    — Струсил? — тут же откликнулась Улада, но Згур даже не обиделся. Да, струсил! Тут что-то не так! Пустой тихий лес, далекий крик ночных птиц… Но он не верил этой тишине. Вот так же, полгода назад, он со своим десятком шел по лесу, но не летнему, а насквозь промерзшему, засыпанному снегом. На белом нетронутом насте нельзя было увидеть ни следочка, но он все-таки приказал остановиться, а затем повернуть назад. И вовремя — из-под снега вынырнули Меховые Личины, в грудь ударился дротик, и хорошо, что сполотская кольчуга не подвела…
    — Черемош! Бери вещи — сколько унесешь. Улада, возьми что-нибудь из еды! Быстро!
    Все необходимое давно уже лежало в мешке, притороченном к седлу. Плащ, гочтак… Все! — Уходим! Быстро!
    — А… А кони? — растерялся Черемош, нерешительно оглядываясь. — Кони как же?
    — Быстро! — повторил Згур, чувствуя, что времени не осталось. Только бы не собаки, от них не уйдешь…
    — Згур, может, вернемся? — чернявому явно не хотелось идти пешком.
    — Поторопись, дурак! — Улада спрыгнула с коня и закинула за спину узел с вещами. Згур покачал головой — кажется, поняла.
    И тут совсем близко ударили конские копыта. В первый миг показалось, что всадники скачут со всех сторон, но затем Згур понял — опасность впереди. Вернуться? Нет, нельзя! \
    Он резко ударил коня плетью, затем другого, третьего. Обиженное ржание — и кони помчались вперед, навстречу.
    — В лес!
    Згур наугад схватил чью-то руку и бросился прямо на темную стену деревьев. По лицу больно хлестнула ветка.
    — Осторожней, ты!
    Он узнал голос Улады и поспешил разжать кисть, но девушка сама схватила его за руку.
    — Да беги же!
    Снова ветка. Згур еле увернулся, чтобы не налететь на толстый ствол. А сзади уже слышались крики — похоже, преследователи увидели лошадей. Конский топот ударил совсем рядом.
    — Падай!
    Они рухнули на пахучую прошлогоднюю листву, и Згур вжался в землю, боясь пошевелиться. Только бы не собаки! Рядом тихо дышала Улада, и Згур невольно подумал, страшно ли длинноносой. Наверное, страшно, хотя ей-то зла не сделают. Вернут домой, запрут в тереме…
    Топот стих, стали слышны голоса. Згур прислушался. Кажется, кто-то кричит. Голос громкий, сиплый, не иначе старшой.
    — Здесь они! Близко где-то! Эй, Рак, бери троих и гони по дороге! Далеко не уйдут!
    — А если они в лес дернули?
    Згур затаил дыхание, но тут же заставил себя успокоиться. Собак, кажется, нет. А в ночном лесу численное превосходство ничего не решает.
    Сиплый голос отдал какой-то приказ, и вновь ударили копыта. Но ушли не все. С дороги доносились чьи-то голоса, и Згур понял — оставили двоих, на всякий случай.
    Пора было уходить. Где же чернявый? Згур приподнялся, посмотрел вокруг…
    — Черемош! Черемош! — позвал он, и сбоку тут же донеслось:
    — Я… Мешок где-то… Сейчас!
    Згур облегченно вздохнул и, стараясь не шуметь, встал, затем подумал и протянул Уладе руку. Ее ладонь была холодна, как лед.
    — Я здесь! — послышался шепот, и рядом появился темный силуэт. — Згур, что нам делать?
    — Тише!
    Чернявый, похоже, растерялся. Згур и сам понимал, что дела плохи. Пешими далеко не уйти, а поутру стражники начнут прочесывать лес. Он закрыл глаза, попытавшись
    вспомнить мапу. Река, брод… Они, наверно, совсем рядом. Есть ли поблизости еще одна дорога? Впрочем, нет! На дороге их и ждут!
    — Пошли! — вздохнул он. — Под ноги смотрите! Я иду первый, вы — за мной.
    Вначале идти было трудно, но вскоре повезло — они вышли на узкую тропу, которая вела как раз куда требовалось — между полночью и восходом. Згур вновь вспомнил мапу — лес заканчивался у Змеиных Предгорий. Но там скалы, не пройти. И тут вспомнились слова станичника. Выползнев Лаз! Если бородатый не солгал…
    Згур прикинул, что если вернуться к ручью, возле которого они встретились с разбойниками, подняться чуть выше… Да, где-то там. А если все же солгал? Или это попросту ловушка?
    Шли долго. Уже под утро тропа разбежалась надвое, а вскоре впереди послышался знакомый шум. Ручей! Згур осторожно выглянул, но возле воды было пусто, только на мокрой земле темнели отпечатки звериных лап. Здесь и сделали привал.
    Черемоша клонило в сон, да и Улада держалась из последних сил. Згур понимал — отдых нужен, но прежде следовало поговорить о главном.
    — Скоро они будут здесь, — начал он, заметив, как дернулось лицо чернявого. Кто такие «они», пояснять не требовалось.
    — К реке не выйдем, возвращаться нельзя. Значит, есть два выхода…
    Он специально сделал паузу, но никто не отозвался. Згур поглядел на Уладу, но на ее лице нельзя было заметить ничего, кроме усталости.
    — Вы можете сдаться. Думаю, никому из вас Палатин не снимет голову…
    — А ты? — вскинулся Черемош. Згур улыбнулся:
    — Я уйду. Один…
    — Трус! — Губы девушки слегка дрогнули. Оставалось пожать плечами. За эту ночь его дважды обвинили в трусости. Ладно…
    — Пусть я трус, сиятельная. Но я отвечаю за ваши жизни, раз уж взялся быть… наемником. С этого момента я ни за что не могу ручаться. Ни за что, понимаете?
    — Мы не боимся!.. — начал было чернявый, но сник и умолк.
    — Я поняла, наемник, — задумчиво проговорила Улада. — Пойми и ты. Я не для того бежала из Валина, чтобы возвращаться и молить Палатина о прощении. Интересно, какой твой второй выход? Ты нас выдашь сам?
    — Улада! — Черемош вскочил, отчаянно махнул рукой…
    — Сядь! — Глаза девушки блеснули. — Наемнику незачем рисковать головой ради меня и тебя. Но я не вернусь! Впрочем, ты, Черемош, вправе поступить по-своему…
    Чернявый был, похоже, настолько убит, что даже не нашел в себе силы возразить. Згур хотел было еще раз напомнить об опасности, но вдруг до него дошло — Уладу он не отпустит. Не имеет права. Если она откажется идти, то останется здесь, на берегу ручья — мертвая. А значит, и Черемош — тоже. Мать Болот, зачем же он их уговаривал?
    — Второй выход, сиятельная, еще проще. Мы попыта-. емся уйти. Но я ни за что не ручаюсь.
    — Много болтаешь, наемник! — дочь Палатина презрительно усмехнулась. — Тебе платят, и платят хорошо! А то я вправду решу, что бывший сотник Края и альбир Кеевой Гривны — просто трус!
    — Ладно! — Згур, в третий раз проглотив «труса», решительно встал. — Тогда поглядим, что у нас есть…
    Сам он ничего не забыл. Кольчуга, плащ, шлем, кошель с серебром, оружие, сумка. Рука наткнулась на что-то знакомое, и Згур мысленно помянул Извира с Косматым. Браслет! И не потерялся!
    С остальным вышло хуже. Улада забыла плащ и заодно — почти все припасы. Черемош тоже не догадался взять мешок с копченым мясом и к тому же умудрился потерять серьгу. Впрочем, о серьге горевать следовало в последнюю очередь.
    Оставалось отдать гочтак чернявому, чтоб не шел порожняком, съесть по куску лепешки и идти дальше. На отдых не оставалось времени.
    Около часа шли вверх по ручью. Черемош несколько раз пытался узнать, куда именно, но Згур молчал. Он и сам не очень представлял, что делать. Скоро начнутся скалы, там можно отсидеться несколько дней, пока голод не заставит сойти вниз. В загадочный Выползнев Лаз верилось
    все меньше. Наверное, просто пещера, глубокая, куда легко зайти — и не вернуться.Бессонная ночь давала о себе знать, но Згур торопил. Несколько раз казалось, что он слышит отдаленный лай собак. Значит, ищут. Все верно, дадут понюхать что-либо из их вещей и пустят свору. Собак он не очень боялся, но вслед за ними неизбежно пожалуют другие псы — двуногие.
    Наконец слева появились скалы. Сразу же стало холоднее, солнце — Небесный Всадник, только успевшее взойти, вновь скрылось за каменными громадами. Чтобы отвлечься, Згур стал вспоминать мапу: Змеиные Предгорья, на закат от них — непроходимая Змеева Пустыня, а вот если двигаться между полднем и восходом, то можно выйти к Нистру. Правда, для этого надо иметь крылья — или стать кротом. Впрочем, крот не прогрызет твердый гранит.
    Дорога внезапно пошла резко вверх. Теперь каждый шаг давался с трудом, к тому же тропа сузилась, превратившись в узкий каменный карниз между скалами и ручьем. Згур, привычный к походам с полной выкладкой, старался не сбавлять шаг, но Черемош стал явно отставать. Улада держалась, но, случайно оглянувшись, Згур заметил, как побледнело ее лицо. Подумав, он остановился и, не сказав ни слова, взял у девушки мешок. Та поглядела на него с удивлением и внезапно улыбнулась. При большом воображении это можно было принять за «спасибо». Згур уже подумывал о привале, но лай собак приблизился, вскоре стали слышны голоса. За ними шли, и преследователи были близко.
    Он остановился и, пропустив вперед своих спутников, оглянулся. Слева скалы, справа — лес, но за вершинами деревьев — каменные венцы. Значит, уходить некуда, скоро их нагонят. Згур вновь представил, что преследование поручили именно ему. Он бы… Да, он бы приказал брать живой только девушку, остальных — просто расстрелять из луков или гочтаков, не вступая в рукопашную. По спине пробежал холодок. Сам бы он еще мог уйти. Но это значит…
    — Згур! Згур! Смотри!
    Голос чернявого звучал удивленно, даже радостно. Згур оглянулся — река, нависающая скала, мелкие капли воды на темном камне. Что увидел чернявый?
    — Вот! Гляди!
    Черемош тыкал рукой куда-то вверх. Згур поднял взгляд — и замер. Наверх вели ступеньки, еле заметные, сглаженные водой и временем. Дальше — небольшой карниз, а выше — неровное черное отверстие…
    — Это пещера! Пещера! — возбужденно тараторил чернявый. — Помнишь, тот бычара поганый говорил? Вы-ползнев Лаз!
    — Выползнев Лаз, — он повторил знакомые слова и тут только сообразил, что они означают. Выползни… Кто же их ждет за темным входом? Впрочем, на сомнения уже не было времени.
    — Наверх! Быстро!
    Легконогий Черемош уже карабкался по ступенькам, прижимаясь к мокрому камню. Один раз он чуть не сорвался, но сумел удержаться и даже победно усмехнулся. Миг — и парень был уже наверху.
    — Улада!
    — Ты мог бы сказать «сиятельная», — язвительно заметила девушка. Згур невольно улыбнулся — ну, характер!
    Черемош подал руку, и девушка исчезла в темном провале. Теперь вещи. К счастью, в мешке оказалась веревка, которую удалось перебросить чернявому. Когда мешки оказались на карнизе, Згур поспешил поставить ногу на ступеньку, но замер. Пещера! Там темно, они не пройдут и сотни шагов!
    Он оглянулся — пусто, но собачий лай уже совсем рядом. Эх, была не была! Згур перепрыгнул через ручей и принялся, не глядя, ломать сосновые ветки. Черемош, сообразив, что к чему, поспешил спустить на веревке пустой мешок.
    Можно было подниматься. В спину ударил собачий лай. Згур подтянулся и тут только сообразил, что на нем кольчуга, шлем и, конечно, меч. Вот Косматый! Он прижался к скале и начал осторожно двигаться.
    — Згур! Скорей! Они близко!
    Он удивился, узнав голос Улады. Кажется, Згуром она назвала его уже в третий раз. Тут сверху скользнула веревка. Згур поспешил намотать ее на руку.
    — Давай!
    Ноги заскользили по влажному камню, коснулись карниза. Згур сделал шаг от края и оглянулся — из-за деревьев блеснул металл…
    — Скорее!
    Он шагнул в темноту, присел прямо на холодный камень и облегченно вздохнул. Кажется, ушли! Ушли? Но куда? И ушли ли?
    Внизу у ручья громко залаяла собака, затем другая. Рядом охнул Черемош.
    — Нету их! — послышался знакомый еиплый голос. — Рак, чего видать?
    — Да не знаю! Собаки след не берут!
    — Вот карань! А чего там?
    «Там», похоже, означало «здесь». Згур зло усмехнулся — здесь двуногих псов ничего хорошего не ожидает. Подниматься можно лишь по одному, значит, по одному и сдохнут! Разве что стрелы пустят прямо в черный лаз, но тут уж как Мать Болот рассудит.
    — Эй, вы! Остаетесь тут, — продолжал сиплый. — Остальные — за мной! Как увидим — бейте сразу, только девку не заденьте!
    Згур вновь улыбнулся — выходит, угадал! Значит, терять нечего. Итак…
    — Пошли! Только тихо!
    Под ногами — скользкий камень, стены дышали холодом, а впереди была влажная тьма. Згур несколько раэ^ хотел остановиться, чтобы зажечь факел, но каждый раз сдерживал себя. Рано, еще рано, заметят. Конечно, старшой с сиплым голосом в конце концов сообразит, куда делись беглецы, но у них будет время.
    Рядом послышалось жалобное «Ой!» — Черемош, похоже, наткнулся на стену. Згур протянул руку — точно, стена. Он провел ладонью влево, затем вправо. Да, стена, но какая-то странная…
    — Здесь кладка! — послышался голос Улады. Згур еще раз приложил руку — точно! Кладка, камни большие, но явно не на растворе.
    — Черемош, давай ветку!
    Рука скользнула в сумку, где лежало огниво. Пальцы задели что-то круглое. Браслет! Згур еле удержался, чтобы просто не бросить его под ноги. Нет, не стоит, потом…
    Хвоя с треском вспыхнула. Неровное трепещущее пламя осветило серый камень. Стена, сложенная из грубо отесанных глыб, закрывала проход.
    — Згур! Это ловушка! Ловушка! — Черемош бросился в левый угол, затем в правый. — Они… Они специально нас заманили! Они…
    — Замолчи! — резко бросила Улада. — Ну, наемник, что дальше?
    Згур поневоле удивился. Сыну войта страшно, а вот длинноносой… Хотя если кому и бояться, то не ей…
    — Дальше…
    Згур задумался, затем сунул факел чернявому и отступил на пару шагов. Да, проход закрыт надежно, но… Но не до самого верха. Наверно, каменщики спешили — или просто не захватили лестницы.
    — Ану-ка! Черемош, наклонись! Ниже!
    Чернявый, ничего не понимая, передал факел Уладе и послушно согнул спину. Через мгновение Згур был уже наверху. Пальцы коснулись верхнего камня. Да, раствора нет, сухая кладка…
    — Черемош, стоишь?
    — Ага! — послышалось снизу. Згур усмехнулся и что есть сил толкнул верхний камень от себя. Есть! Послышался глухой стук. Теперь второй…
    Черемош героически терпел, время от времени покряхтывая. Впрочем, третий ряд они уже сбрасывали вместе. Наконец проход был свободен. Згур взял факел и заглянул в черную мглу.
    Его поразили стены. Если у входа камень был обычным — неровным, в трещинах, то теперь свет факела отражался от ровной, словно полированной поверхности. Да и пол стал другим, чуть вогнутым к середине. Згур поднял. факел повыше и присвистнул. Потолок тоже прогибался, но вверх.
    — Ого! — Черемош просунул голову в проход. — Вроде как нора!
    — И чья же? — хмыкнула Улада. — Выползней? Выползней? Странное слово внезапно показалось зловещим. Кто же мог прогрызть такое? Нет, не прогрызть,
    камень ровный, без единой царапины.
    — Ну, мы идем? — нетерпеливо бросила Улада. — Холодно стоять!
    В пещере действительно было холодно, но Згур все не решался шагнуть за стену. Что же это? Такое не сделают ни звери, ни люди! Или люди все-таки в силах? Но зачем! Это же не Кеевы Палаты!
    — Пошли! — вздохнул он. — Я первый…
    Проход был широк, позволяя идти плечом к плечу. Згур с удивлением заметил, что рядом с ним пристроилась Ула-да, оставив своего воздыхателя плестись сзади. Похоже, ей стало интересно. Згур и сам с любопытством глядел по сторонам, но стены тянулись дальше, такие ровные, черные, блестящие. Разве что стало немного теплее и суше — они углублялись в самое сердце горы. Несколько раз Згур останавливался и прислушивался. Однако и впереди, и сзади было тихо. Преследователи явно медлили, и Згур внезапно понял — за ними не пойдут. Не зря стену строили! И в душе вновь на миг пробудился страх.
    Так прошел час, затем два, а черный лаз тянулся все дальше. Ни перекрестка, ни развилки — ровный черный ход, сухой, чистый, словно вчера подметенный. Правда, несколько раз в стенах встречались странные отверстия, небольшие, размером с кулак. Згур поднес факел и тут же заметил, как вздрогнуло пламя. Он представил, как далеко должна быть поверхность, и только головой покачал. Нет, люди такого не сделают. Тогда кто?
    Шедший сзади Черемош взмолился, прося об отдыхе. Подумав, Згур махнул рукой, разрешая привал. Спать хотелось до невозможности, а в смелость бравых кметов не очень верилось. Нет, сюда не сунутся! Згур завернулся в плащ и, погасив факел, провалился в черную бездну без снов и без мыслей.
    Разбудили его голоса — негромкие, осторожные. Згур открыл глаза, но решил выждать. Свои?
    — Тише, Згура разбудишь! — узнал он голос Черемоша и тут же успокоился.
    В ответ послышалось знакомое фырканье.
    — Ничего, и так поспит! Убери руку!
    — Улада!..
    — Я сказала, убери руку!
    Згуру стало неловко, он хотел подать голос, но следующие слова заставили замереть и обратиться в слух.
    — В Тирисе надо будет сдать его страже. Скажем, что он разбойник и убийца…
    — Ты что? — чернявый явно растерялся. — Он ведь…
    — Он и есть разбойник! Ты что, не понимаешь? Он был
    сотником, он потомственный дедич, таких судят только Кеевым судом. Представляешь, что он сделал, если все-таки бежал?
    Згур усмехнулся — длинноносая умна. Жаль, что правда еще хуже…
    — Но… Улада, он ведь нас столько раз выручал! Снова фырканье.
    — Он себя выручал. Себя — и свое серебро. Не говори глупостей! Я специально пообещала ему так много, чтобы он думал о награде, а не о том, как тебя зарезать, а меня продать куда-нибудь за Великую Зелень. Не спорь!
    Послышался тяжелый вздох.
    —  — Без него мы не дойдем…
    — Конечно! — голос Палатиновой дочки налился ядом. — Он по крайней мере мужчина, не то что ты! И убери руку, а то ударю!
    Згур понял, что пора вмешаться.
    — Чолом! — пробормотал он сонным голосом. — Кого это бить собрались?
    — Чолом! — тут же бодро отозвался Черемош. — Мы тут… Насчет завтрака…
    — Скорее ужина, — прикинул Згур. — Ладно, где огниво?
    С едой дела оказались плохи. Две лепешки, небольшой кусок вяленого мяса и одно яблоко. Этого едва хватило бы и на один завтрак — или ужин, но Згур настоял, чтобы все было поделено на три раза. Воды же не оказалось вообще, и Згур мысленно выругал себя за беспечность. Впрочем, мех остался при седле, и набрать воду все равно не во что.
    С тем и двинулись дальше. Черный проход оставался все тем же — гладким, похожим на нору. Под ногами не было даже пыли, и лишь однажды впереди что-то блеснуло. Згур подошел, наклонился — под ногами лежал странный серебряный кружок с непонятными значками на одной стороне и круторогим быком — на другой. Он долго вертел находку в руках, пока Улада снисходительно не пояснила, что серебро — румское, и такие кружки румы используют вместо гривен. Згур вспомнил рассказ станичника. Похоже, вольные люди действительно ходили этим путем.
    Следующая находка была не столь безобидной. Огонь осветил что-то странное, похожее издали на большой полупустой мешок. Однако вблизи все смотрелось иначе. Негромко вскрикнула Улада. Черемош присвистнул и покачал головой…
    …Клочья ткани покрывали остатки того, что когда было человеческим телом. Труп не истлел, он высох, коричневая, словно дубленая кожа обтягивала череп, скрюченные пальцы впивались в черные ладони. Ни вещей, ни оружия, только на шее — камень-громовик на затвердевшей бечевке. Рот щерился желтыми зубами, казалось,
    мертвец пытается крикнуть…
    Хотелось быстрее пройти мимо страшного остова, но что-то смущало. Наконец Згур понял — кости неизвестного были сломаны. Даже не сломаны — сплющены. Словно невиданная тяжесть обрушилась на него сверху, размазав по гладкому неровному полу. Оставалось лишь догадываться, что — или кого — мог встретить несчастный в пустом
    подземелье.
    Теперь шли осторожно, стараясь не шуметь. Однако впереди были все те же ровные стены, гладкий пол — и пустота. Час шел за часом. Сосновые ветки — самодельные факелы — подходили к концу, и Згур понимал, что скоро они окажутся в полной темноте. И вот огонек последний раз вспыхнул, словно прощаясь, и сгинул. И сразу
    же подступила чернота.
    — Передохнем, — предложил Згур, и все присели на пол. Камни теперь не были ледяными, из недр горы шло тепло. Черемош попытался завязать разговор, но его не поддержали. Згур прикидывал, сколько они прошли. Немало — два часа до привала, и потом еще часа четыре. Сколько же этой норе еще тянуться? Хорошо, что заблудиться нельзя — ход прямой, не спутаешь.
    — Сквозняк, — внезапно заметила Улада. — Откуда-то тянет.
    Згур привстал — точно. Воздух шел из глубины, свежий, прохладный.
    — Мы… Там выход! — радостно воскликнул чернявый. — Пришли!
    Згур не стал спорить, но сам думал иначе. Ход спускался, не очень заметно, но постоянно. Значит, за эти часы они спустились очень глубоко.
    — Посмотрим, — рассудил он. — Пошли! Теперь вокруг была только тьма. Приходилось держаться рукой за стену, чтобы не столкнуться друг с другом.
    Прошел еще час, ничего не менялось, но свежий ветер уже был ощутим, и все повеселели. Наконец далеко впереди мелькнул серый просвет. Черемош радостно взвизгнул, но тут же умолк. Даже до него дошло, что в таком месте лучше
    не шуметь.
    Все ускорили шаг. Свет приближался, но Згур уже понимал — это не выход. Свет был странным — желтоватым, мерцающим. Так не светят ни солнце, ни луна, но это и не огонь костра. Это поняли и остальные. Разговоры стихли, лишь чернявый бормотал себе под нос что-то невразумительное, не иначе, удивлялся.
    Внезапно стена, за которую держался Згур, резко ушла
    влево. Проход расширился.
    — Стойте!
    Мерцающее отверстие было уже близко. В отличие от
    прохода оно напоминало ровный четырехугольник. В глубине его уже проступали неясные контуры чего-то большого…
    — Я посмотрю! — Черемош положил мешок на пол и
    скользнул вперед. Послышался удивленный свист. — Ух,
    ты! Дий Громовик! Давайте сюда!
    Згур невольно усмехнулся — «ух, ты» ему понравилось.
    Ну, поглядим, что так поразило войтова сына!
    Он подошел ближе и сам с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Проход кончился, за невысоким порогом была пещера. Нет, не пещера — зал! Огромный, светящийся неярким желтым огнем. Свет шел не сверху и не с боков. Казалось, горит воздух. По залу прокатывались мерцающие волны, на миг проступали высокие ровные своды, а затем
    все вновь погружалось в полутьму.
    Зал был пуст, под ногами блестел черный гладкий камень. Згур осторожно перешагнул порог и невольно покачал головой. Черемош прав, действительно «Ух, ты!».Над ними нависал огромный свод, словно кто-то накрыл черный камень половинкой гигантского лесного ореха. Но скорлупа не бывает такой ровной. Ее не изготовляют из черного камня, не полируют. Правда, сходство все же было. Через весь свод шли глубокие трещины, словно
    по ореху ударили сверху.
    — Красиво! — проговорила Улада равнодушным
    тоном. — Ну и куда дальше?
    Черемош покрутил готовой и радостно вскрикнул:
    — Проход! Смотрите!
    Згур кивнул. Проход он уже заметил. И даже не один. На одинаковом расстоянии друг от друга в стенах зала темнели ровные четырехугольные отверстия. Одно, второе… пятое. Шесть проходов, считая с тем, через который они сюда попали.
    — Згур! Куда нам идти? — Черемош подбежал к одному из входов — соседнему, заглянул, побежал к следующему. Улада пожала плечами и присела, облокотившись на теплую гладкую стену.
    Згур не спешил. Шесть проходов… Если бы знать, что тот, по которому они шли, вел только прямо, не уклоняясь, то им надо в противоположный. Но если нет…
    Он осторожно пересек зал и подошел к темному четырехугольнику. Этот? Проход ничем не отличался от соседних, но внезапно в глаза бросилось что-то странное. Мерцающая вспышка осветила стены, и Згур усмехнулся. Стрела! Кто-то пытался процарапать стрелу на черном гладком камне. Без особого успеха, но след все-таки остался. Выходит, не солгал станичник!
    Здесь и собрались. Черемош успел обежать весь зал, но ничего нового не заметил. Проходы одинаковые, у каждого невысокий ровный порог. Всюду пусто и чисто, словно неведомые хозяева, уходя, решили напоследок все почистить и подмести. Стены ровные, гладкие, лишь под гигантским потолком чернели трещины да у входа проступала еле заметная стрела.
    Практичная Улада предложила пообедать. Впрочем, это слово слабо соотносилось с маленьким куском лепешки и столь же мизерной порцией мяса. К тому же начала мучить жажда, и Згур с трудом проглотил свою долю. Черемошу было, похоже, легче. Не успев справиться с лепешкой, он тут же пустился в разговор. Чернявого очень интересовало, куда они попали и кто все это выстроил.
    — Стены! — горячился он. — Я смотрел! Полированные! Даже вверху! Такое и румы не сделают!
    Згур пожал плечами. Его куда больше интересовала стрела у прохода.
    — Это не строили, — внезапно заметила Улада. — Это… вылепили. Или выжгли.
    Згур удивленно вскинул голову, но вдруг понял — длинноносая права. Он вновь оглядел зал…
    — Тогда… Для них камень был как воск!
    В душе вновь проснулся страх. Куда же они попали? Хорошо, что неведомые хозяева ушли! Но ушли ли? Мертвец в проходе до сих пор скалит желтые зубы!
    — Даже в сказках такого нет, — задумчиво проговорил
    Черемош. — Разве что боги…
    Боги? Згур мысленно помянул Мать Болот, прося о защите. Но ведь боги живут в Ирии! В наш мир они лишь приходят!
    — Отец… — Улада усмехнулась и тут же поправилась: — Палатин рассказывал, что у скандов есть легенда. Будто боги собираются в огромных палатах и пируют там вместе с душами погибших воинов. Во главе стола сидит одноглазый великан в черном плаще, а на его плече спит ворон. А когда ворон проснется, тогда начнется последняя битва, и наш мир погибнет…
    Легенда понравилась, но Згуру не очень верилось ни в ворона, ни в последнюю битву. Это у скандов! Мать Болот и Громовик Дий не допустят, чтобы погиб мир, сотворенный Золотым Соколом!
    — Может, они и сейчас пируют, — негромко закончила девушка. — Только мы не видим их и не слышим.
    — В Дубене расскажу — не поверят! — чернявый возбужденно вскочил, оглянулся. — Куда там нашим бычарам!
    — Ты решил вернуться? — равнодушно бросила Улада, и Черемош сник. — Ну что, наемник, мы так и будем сидеть?
    Проход ничем не отличался от того, который привел в зал. Те же гладкие стены, такой же неровный пол. Правда, воздух был иным — затхлым, недвижным. Згур чувствовал — что-то не так. Или проход очень длинный, или…
    Все стало ясно через полчаса. Нога скользнула по камню. Згур еле успел скомандовать «Стой!», как протянутая вперед рука уткнулась в что-то неровное, твердое. Рядом охнул Черемош, налетев на нежданную преграду.
    — Огниво! — Згур почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. — Зажгите какую-нибудь тряпку!
    Тряпки не нашлось, чернявый долго рвал рукав рубахи, наконец ткань треснула, вспыхнула искра, и тьму прорезал дрожащий огонек. Згур подался вперед..
    — Нет… — прошептал он, чувствуя, как леденеют руки. — Мать Болот, нет!
    Прохода не было. Он исчез, засыпанный… Нет, не'за-сыпанный! Згур провел рукой по неровной поверхности — камень был цельный, словно проход залили густой черной жижей, которая, окаменев, намертво закрыла путь. Лезвие кинжала, чиркнув, не оставило даже царапины.
    Згур вытер пот со лба. Все-таки ловушка! Или бородатый станичник рассказывал о том, что было в давние годы. А потом чьи-то руки заложили проход со стороны ущелья, а здесь неведомым образом воздвигли новую стену.
    Что-то говорил Черемош, горячо, глотая слова, но Згур не вслушивался. Надо возвращаться. В зале еще четыре прохода, значит, надежда есть. В крайнем случае можно вернуться к ручью, хотя там наверняка ждут…
    В зале все осталось по-прежнему, лишь свет, как показалось, стал более тусклым. Не теряя времени, Згур кивнул на соседний проход. Далеко идти не пришлось, черная неровная стена преградила путь почти за самым порогом. Второй проход, третий — стены стояли мертво, словно кто-то неведомый решил замуровать незваных гостей.
    Оставался один проход, самый дальний. Но спешить не хотелось. Не сговариваясь, все трое присели у стены.
    — Згур! — жалобно проговорил Черемош. — А если… А если и этот?..
    Чернявый явно растерялся. И было от чего! Отвечать не хотелось. Что тут можно придумать?
    — Вернемся. Если у ручья сторожат, дождемся ночи. Хотя…
    Договаривать он не стал. Тот, о сиплым голосом, конечно, догадался, куда исчезли беглецы. Возможно, он знает и о том, что проход закрыт. Значит, у входа ждет стража. Ждать придется недолго, через пару дней они просто погибнут от жажды…
    — Что, альбиры, струсили? — Улада внезапно рассмеялась. — Знаешь, Черемош, что с тобой сделает Палатин? Тебя разложат на «кобыле» и будут бить кнутом. Потом спину посыпят солью. Затем возьмут клещи…
    — Улада! Зачем ты?.. — воззвал чернявый, но девушка зло фыркнула:
    — Я предупреждала тебя! Помнишь? Еще в Валине!
    Я тебя не просила бежать со мной! Так и знала, что ты начнешь ныть!
    — Прекрати! — не выдержал Згур. — И так тошно!
    — Тошно? — Глаза длинноносой блеснули. — А хочешь, я расскажу, наемник, что сделают с тобой?
    — Хочу, — Згуру внезапно стало легче. Чужая злость прибавляла сил.
    — Тебя… — Улада скривилась, но внезапно замолчала. — Нет, не получится. Ты ведь не дашься живым, сотник Згур! Я не ошибаюсь?
    Ее слова дышали ненавистью, но, странное дело, в этой
    ненависти слышалось что-то похожее на уважение. Згур вспомнил: «Он по крайней мере мужчина…»
    — Так кто из нас ноет, сиятельная? Тризну править рано, сначала поглядим. Ножки еще не устали?
    Вновь послышалось фырканье, и Згур успокоился. С Уладой было все в порядке.
    — Пошли! — он встал и бросил взгляд на черное отверстие. — Да поможет нам Мать Болот! Порог был еще виден, а дальше все тонуло во мгле. Шаг, еще один… Нога уткнулась во что-то твердое, и Згур в сердцах помянул Извира вкупе со всеми его чадами. Все-таки замуровали! Но протянутая рука ушла в пустоту, и в душе вновь вспыхнула надежда. Не стенка, тогда что же это?
    Вспыхнул трут, но обрывок рубахи никак не хотел загораться. Но вот пламя медленно, словно неохотно, отогнало черную мглу. Да, камень, но это не стенка. Ступенька, еще одна… Лестница!
    Ступени были высокими, и Згуру внезапно подумалось,
    что строили их те, кому ничего не стоило поднять ногу на целый локоть. Таких бы — да в Вейско! Но Згур уже понимал — людям незачем строить подобное. Тогда что же это?
    В норе не бывает ступеней!
    Лестница тянулась вверх, огромные гладкие ступени сменяли одна другую, но вот черная мгла посветлела, впереди замерцал знакомый сумрак. Згур вытер пот со лба и прыжком одолел последнюю преграду. В глаза ударил желтый огонь. Згур прижал ладони к лицу и замер.
    — Великий Дий! — послышалось рядом. Черемош, одолев подъем, растерянно щурился, протирая глаза. Згур последовал его примеру. Постепенно глаза вновь смогли видеть. Это не выход, — хладнокровно заметила Улада. — Но красиво.
    Из четырехугольного отверстия лился поток желтого света, яркого, мерцающего белыми искрами. Свет казался живым, трепещущим, он разливался волнами, неся с собой легкое сухое тепло. Хотелось бежать вперед, чтобы поскорее окунуться в сверкающий омут.
    Но Згур не спешил. Он вновь огляделся и покачал головой. Они на площадке. Чуть дальше вход, за ним, похоже, еще один зал. А впереди…
    — Згур! — чернявый тоже заметил и застыл, не решаясь шагнуть вперед. — Згур, ты видишь?
    Посреди прохода чернело что-то огромное, издали похожее на груду камней. Но это был не камень. Желтый свет вспыхнул ярче, и Згур невольно схватился за рукоять меча. Голова… Голова?!
    Черная треугольная морда. Сетчатые глаза без ресниц, странные челюсти с острыми желваками, что-то непонятное по краям — то ли усы, то ли рога. А дальше тянулось туловище — длинное, разделенное на сегменты.
    — Оса! — хладнокровно констатировала Улада. — Кажется, дохлая.
    Згур внезапно рассмеялся. Оса! Хороша оса в семь локтей длины! Хотя, похоже. Правда, ни ног, ни крыльев…
    Чудище не шевелилось, и Згур осторожно шагнул к проходу. Да, кажется, длинноносая права. То, что так напоминало осу, уже не способно ужалить. Осмелев, он легко ударил по черной морде. Послышался глухой стук.
    — Да она высохла! — хмыкнул Черемош. — Ну, тварю-га! Прямо Идрик-зверь!
    Вблизи чудище казалось еще страшней. Згур не ошибся: ни крыльев, ни лап, огромная туша лежала прямо на камне. Голова лоснилась вороненой чернотой, но бока были мягкими, точно войлочными, покрытыми странным волнистым узором.
    — Давно сдохла! — чернявый хлопнул по войлочному боку, подняв тучу пыли. — Згур, что это, как думаешь?
    — Выползень…
    Странное слово, услышанное от бородатого разбойника. Выползнев Лаз… Вот, значит, почему!
    — Хорош! — Улада покачала головой и скривилась. -
    Надеюсь, он здесь один.
    Згур посмотрел в проход. Желтый свет отразился на чем-то блестящем, ярком, словно серебро. Во всяком случае, это не «оса».
    — Пошли!
    Зал был полон света. Как и прежде, нельзя было, заметить ни окон, ни светильников. Лишь на самом верху, под сводчатым потолком, притаилась темнота. Это все казалось уже знакомым. Но зал не был пуст. Пол покрывали куски сверкающего металла — неровные, словно вырванные грубой рукой. Згур приподнял один из них и покачал головой. Металл был легкий — не сталь, но и не серебро.
    Згур вновь осмотрелся и заметил на одной из стен сверкающую полосу. Стало ясно: в давние годы металл покрывал весь зал, но затем был сорван и брошен на пол.
    — Кеев Венец! — задумчиво проговорила Улада, ковырнув гладкую блестящую поверхность. И, заметив недоуменные взгляды, пояснила: — Я была в Савмате вместе с отцом… С Палатином. Светлый устраивал прием, и на нем был Железный Венец. Но он сделан не из железа, а из чего-то другого. Легкий, блестящий… Я потом спросила, и Светлый рассказал, что Венец остался от Кея Кавада…
    — Наверно, станичники отодрали, — предположил Черемош. — Продать хотели, бычары!
    С ним не спорили. Згур прошелся по залу, поддевая ногой звенящие пластины. В дальнем углу, возле небольшой пустой ниши, их было особенно много. Згур мельком взглянул на неровные полосы и хотел уже идти дальше, но тут его внимание привлекло что-то необычное, круглое. Почему-то вспомнился браслет, проклятый браслет, доставшийся неведомым образом от предателя-кобника. Но это был, конечно, не браслет, скорее находка напоминала обруч — серый легкий обруч, показавшийся на ощупь теплым и почему-то мягким. Згур повертел находку в руках и уже хотел положить на место, как вдруг почувствовал легкий озноб. Серый цвет исчез, обруч покрылся радужными пятнами и внезапно засветился ровным серебристым огнем.
    — Покажи! — Черемош был уже рядом. — Ой, да он горячий!
    Згур удивился — сам он не чувствовал жара, но по всему телу разливалось сухое тепло. Внезапно он ощутил, как уходит усталость, кольчуга и тяжелый мешок становятся легкими, невесомыми. Захотелось рассмеяться, подпрыгнуть, даже пройтись на руках. Но Згур тут же одернул себя. Не спеши, сотник! Это не румский кругляш с непонятными значками! Тут чаклунством за десять шагов несет!
    Он чуть не бросил обруч обратно на заваленный серебристыми пластинами пол, но сдержался. Бросать тоже нельзя. Мало ли…
    — Эй, наемник! — голос Улады звучал насмешливо, с легкой издевкой. — Это тебе не Кеев Венец! Ищи выход!
    Венец? Згур повертел находку в руках. Он хорошо помнил, что обруч куда шире, чем его голова. И чем любая другая голова. Такой только Идрик-зверю, которого Черемош помянул, впору. Но, странное дело, внезапно показалось, что обруч стал меньше. Згур помотал головой, растерянно моргнул… Точно! Теперь светящийся круг был размером… как раз с диадему!
    — Ну чего это у тебя? — девушка подошла ближе, склонила голову и задумалась. — Здесь нашел?
    Згур кивнул, не решаясь сдвинуться с места. Обруч светил все ярче, и страх постепенно уходил. Но неуверенность оставалась. Красивая вещь, конечно…
    Улада почесала кончик своего длинного носа, дотронулась пальцем до светящейся поверхности и внезапно бросила:
    — Надень!
    Згур чуть не крикнул «Нет!», но вовремя сдержался. Опять трусом назовут!
    — Страшно, наемник? — дочь Палатина хмыкнула. — Это тебе не клевцом махать!
    — Улада, — вступился Черемош. — Эта вещь… Не простая. Наверно, какой-то чаклун…
    Девушка нетерпеливо фыркнула, рука схватила обруч. Миг — и серебристое кольцо засветилось у нее на голове. Несколько мгновений она молчала, затем улыбнулась.
    — А хорошо! Вы что, еще не поняли? Згур и Черемош переглянулись.
    — Толку с вас! Ну, подумайте! Кто это все выстроил?
    Згур хотел ответить «выползни» или «осы», но прикусил язык. Безногим чудищам не нужны ступени. Они не плавят серебристый металл.
    — Здесь были люди. Значит, эта вещь была им нужна. Нужна им — пригодится и нам. Надевай, наемник! Хоть светлее будет!
    Згур вздохнул, снял шлем, зачем-то пригладил волосы и нерешительно протянул руки к обручу. Мать Болот, помоги! Улада поморщилась, сама сняла светящийся круг и надела Згуру на голову. Он невольно зажмурил глаза, но ничего не случилось. Вернулось тепло, перестали ныть плечи…
    — Все! — длинноносая нетерпеливо оглянулась. — Где тут выход? Ну, ищите, ищите же!
    Искать особо не пришлось. В правом углу чернел невысокий проход. Рядом лежало то, что когда-то было дверью — толстая пластина из такого же светлого металла. Згур заглянул внутрь и покачал головой. Серебристый свет обруча упал на черные ступени. Снова лестница!
    На этот раз поднимались долго. Згур, чувствуя прилив сил, едва не бежал, хотя ступени теперь были еще выше, чем в прошлый раз. Приходилось останавливаться, поджидая остальных. Неяркий серебристый свет падал на ровные черные стены, и оставалось лишь догадываться, куда они идут. Ясно одно — наверх. А там-то что? Скалы? Вершина горы?
    Ступени кончились. Снова площадка, поменьше, высокий порог. Згур осторожно заглянул и покачал головой. Темно, но даже сквозь тьму можно понять: зал. Еще один, поболе первого, но не круглый, а какой-то странной формы.
    Сзади нетерпеливо кашлянула Улада, и Згур перешагнул порог. Сразу же удивил пол, он был неровный и не черный, а серый. Потолок исчезал во тьме, но почему-то показалось, что он ниже, чем в первом зале. А впереди… Мать
    Болот!
    Черная треугольная морда бесстрастно смотрела на незваного гостя. Выползень! Еще один! И тоже мертвый! Сзади послышался испуганный крик Улады, и Згур невольно хмыкнул. Не такая уж она железная, эта длинноносая! Впрочем, он и сам перепугался.
    Теперь Згур шел осторожно, оглядываясь на каждом шагу. И недаром — за первым выползнем лежал второй, такой же огромный и мертвый. А слева и справа темнели смутные контуры огромных туш.
    — Здесь их сотни! — возбужденно воскликнув Чере-мош. — И все дохлые! Вот здорово!
    Згур пожал плечами. То, что чудища мертвы, это, конечно, здорово. Но вот все остальное…
    Свет обруча упал на неровную каменную поверхность. Стена! Значит, зал они прошли. И тут слух уловил какой-то неясный шум. Згур замер, рука легла на рукоять меча — слева! Сразу представилось: мертвый выползень поднимает голову, огромная туша начинает подергиваться…
    — Подождите! — негромко скомандовал он. — Я посмотрю.
    Згур сам удивился своей смелости. Правильнее всего было вернуться, подождать. Уж не обруч ли тому виной? Но отступать поздно. Он шагнул влево, чудом не наткнувшись на очередного «выползня», проскользнул вдоль стены. Шум стал сильнее, но он уже никак не походил на гудение разъяренных ос. Скорее это…
    Згур ускорил шаг и чуть не налетел на высокий каменный барьер. Наклонившись, он нетерпеливо протянул руку…
    — Вода! Здесь вода!
    Прямо из стены лился поток, узкий, но сильный, словно маленький водопад. Вода выливалась в большую каменную чашу. Згур вновь протянул руку, зачерпнул — и поразился. Вода была теплой. И не просто теплой, она пузырились мелкими пузырьками, от нее веяло свежестью и еще чем-то неведомым, но очень приятным.
    Подбежал Черемош и, завопив от восторга, припал лицом к неровной поверхности воды. Он пил долго, затем поднял голову и блаженно улыбнулся. Улада недоверчиво поглядела, зачерпнула ладошкой, скривилась.
    — Ладно! Уходите отсюда!
    Згур и Черемош переглянулись, и девушка нетерпеливо топнула ногой.
    — Уходите, кому сказала! Я мыться буду! Згур решил не спорить и, взяв чернявого за руку, пошел обратно, вдоль стены.
    — И не вздумайте подходить, пока не позову! — донеслось вслед. — Черемош, это тебя тоже касается!
    Згур хмыкнул — длинноносая верна себе. Впрочем, ему и самому хотелось осмотреть зал. Прежде всего выход. Выбирались же отсюда эти чудища! Причем не по лестнице, там этакая туша не пролезет…
    Противоположный угол выглядел каким-то странным. Вначале показалось, что перед ними окно. Точнее, окна, много окон — небольшие, шестиугольные, закрытые тусклыми пластинками слюды. Но откуда тут окна? Згур подошел поближе, наклонился — странные шестиугольники тянулись вдоль всей стены. Но стена была странной — белой, неровной, мягкой на ощупь.
    — Смотри! — чернявый осторожно дотронулся до серой пластины. — Ведь это же…
    — Соты, — кивнул Згур. — Похоже.
    Догадка показалась вначале невероятной, но затем все стало на свои места. Осы, осиное гнездо… Конечно, это мало походило на обычные соты, но и выползни слабо напоминали привычных ос.
    — Там… Там должен быть мед! — Черемош достал меч и попытался ударить по серой пластине. — Мед, понимаешь?
    Згур пожал плечами. Если мед и был, то за эти годы давно уже превратился в камень. Но спорить он не стал, чернявый же ударил снова, нетерпеливо застонал…
    — Попробуй рукоятью, — подсказал Згур. Ему и самому стало интересно. Чем Извир с Косматым не шутят?
    Удар — и серая поверхность треснула, послышалось легкое шипение. Черемош отскочил, но ничего не произошло. Шипение стихло, а в серой поверхности образовалась неровная дыра. Чернявый подождал еще немного и решительно запустил руку.
    — Что-то есть! Мягкое!
    Вытащив руку, он недоверчиво понюхал, лизнул.
    — Мед! Настоящий! Згур, попробуй! Згур, однако, не спешил. Мед разный бывает, наставник Неговит рассказывал…
    — Вкусно! — чернявый облизал пальцы и вновь засунул руку в соты. — Надо Уладе отнести!
    Словно в ответ, из темноты послышался нетерпеливый голос:
    — Эй, где вы? Черемош, что вы там нашли? После еды потянуло в сон. Мед оказался действительно превосходным, душистым, чуть-чуть кисловатым. Странно, но после него почти не хотелось пить. Згур подумал было поискать проход, но махнул рукой. Надо поспать, за последние сутки довелось побегать. Он присел к стене, накинул плащ и закрыл глаза. Внезапно подумалось, что у чернявого с длинноносой один плащ на двоих. Ничего, как-нибудь разберутся!

Глава 4. ОГНЕННАЯ СМЕРТЬ

    …Свет бил в глаза. Это был не огонь костра и не солнечный луч. Скорее он походил на звездную россыпь — на тысячи маленьких звезд, окруживших его, словно туман. Под ногами ничего не было, кроме густой черноты, наполненной легким серебристым светом. Згур поглядел на свои руки — и еле удержался от удивленного крика. Они горели, светилось все его тело, словно он сам стал звездой, частичкой небесного огня, что горит в черном просторе за Седьмым Небом…
    …Он дернулся — и открыл глаза. В подземелье стояла тьма, лишь неяркий серебристый свет от странного обруча отгонял мрак. Згур провел ладонью по лбу — обруч он попросту забыл снять. Может, из-за этого и приснилось такое?
    Рядом, прямо на полу, свернувшись калачиком, мирно посапывал Черемош. Плаща на парне не оказалось. Згур перевел взгляд на Уладу и хмыкнул. С плащом вопрос решился. Впрочем, в зале было тепло.
    Шипящая, полная лопающихся пузырьков вода приятно щекотала кожу. Згур чувствовал себя отдохнувшим, словно и не было тяжелого перехода. Рука вновь коснулась щеки и замерла. Щетина! Он ведь брился два дня назад! Когда же это все успело вырасти? Неужели он так долго спал? И тут же вспомнился мед. Нет, с такими вещами надо поосторожнее!
    Згур, не торопясь, прошелся вдоль стены. Итак, зал .шестиугольный, словно соты. Слева, если считать от прохода, источник, справа — мед. Оставалось осмотреть другие углы.
    Возле одной из стен мертвых «ос» было заметно меньше. Внезапно Згур почувствовал легкое дуновение. Сквозняк! Он ускорил шаг и удовлетворенно присвистнул. Проход! Круглый, похожий на тот, который вел от ручья. Згур заглянул внутрь: черный камень поднимался вверх. Сквозняк был сильный, и сердце радостно дрогнуло. Выход близко! Наверно, именно через этот лаз «осы» попадали в зал.
    — Згур! — послышалось из темноты. — Где ты?
    Черемош проснулся. Впрочем, Згур не спешил на зов. Сейчас пробудится Улада и того и гляди захочет искупаться.
    Так и вышло. Еще немало времени ушло на завтрак, после чего все вместе осмотрели проход. Перед тем, как идти, Згур. посоветовал напиться воды — от души, сколько влезет, поскольку набирать ее было не во что.
    Шестиугольный зал остался позади, а вокруг вновь был черный гладкий камень. Дорога вела на подъем, но шли быстро — все успели неплохо отдохнуть.
    — А я этого выползня осмотрел, то есть ощупал, — сообщил Черемош, когда первая сотня шагов была пройдена.
    — Ну и как? — откликнулась Улада. — Приятно было? Чернявый рассмеялся:
    — Нет! Зато я понял — это не оса! У нее, то есть у него, жала нет. Зато рот, то есть пасть… Ну, не знаю, что это… Очень странная. Там, ну, эти… На дырки похожи. И ни лап, ни крыльев! Даже следов нет.
    Получилось не особо понятно, но Згур и сам обратил внимание, что на осу странные твари походили только внешне, и то издалека. Допустим, они не летали, оттого и крыльев нет. Но почему нет ног? Неужели действительно ползали?
    — Да какая разница! — бросила Улада. — Ноги, крылья… Я же говорила вам! Ступени зачем? И металл этот? Это что, тоже выползни придумали?
    — Здесь были люди, — кивнул Згур. — Что-то им было надо.
    — Мед собирали, — осенило Черемоша. — Это вроде пасеки!
    Улада пренебрежительно хмыкнула. Згур и сам не очень поверил в неведомых бортников. Но что-то же они здесь делали? Лестницы, металл на стенах — еще понятно. А обруч? Дорогу освещать?
    Воздух стал заметно свежее, тьма впереди сменилась серым сумраком. Нетерпеливый Черемош несколько раз порывался бежать, но Згур каждый раз останавливал приятеля. Выбраться — только полдела. Мало ли кто мог ждать наверху?
    Впереди мелькнул голубой просвет. Згур поднял руку:
    — Стойте!
    Он снял с плеча мешок, надел шлем, достал из ножен меч и только тогда вспомнил об обруче. Снять? Терять время не хотелось, и Згур, велев всем оставаться на месте, осторожно двинулся вперед, стараясь держаться поближе к стене. Шаг, еще один, еще. В просвете уже были видны белые перистые облака, и Згуру внезапно показалось, что между ними сверкнула еле заметная искра.
    Первое, что он увидел, был камень, но не черный, а темно-красный. Вход выводил на площадку, загороженную скалой. Згур шагнул вперед и отдернул ногу. Обрыв! Внизу, сколько хватал глаз, тянулось ущелье, в глубине которого неслышно несла свои воды река.
    Он вновь оглянулся. Маленькая площадка, слева — обрыв, красная скала впереди, а между нею и обрывом — узкий проход. Згур помянул Мать Болот и осторожно ступил на неровную тропу. Теперь не спешить, идти медленно, не оборачиваясь. Кончится же когда-нибудь этот Изви-ров камень!
    Тропа стала шире, скала отступила, и Згур удовлетворенно вздохнул. Он был на вершине горы — плоской, покрытой неровными камнями, такими же красными, как тот, что остался за спиной. Странное дело, камни казались обожженными, даже оплавленными, словно какие-то великаны жгли здесь костры. Гарь тянулась до самого обрыва. А дальше, закрывая горизонт, стояли горы — такие же высокие, голые, без привычного леса на склонах. Солнце — Небесный Всадник — находилось как раз в зените, и Згур рассудил, что время подошло к полудню. Край неба был затянут облаками, и ему вновь показалось, что где-то у горизонта что-то блеснуло.
    Оставалось позвать своих спутников. Это оказалось легко, сложнее было провести их по узкой тропе мимо красной скалы. Улада категорически заявила, что не желает рисковать, и согласилась лишь после того, как Згур с Че-ремошем перенесли ее вещи. Наконец все трое собрались возле небольшого колючего куста, чудом выросшего среди голых камней, и Згур объявил привал.
    Горячий Черемош попытался расспрашивать про дальнейший маршрут, но Згур лишь пожал плечами. Если с горы можно спуститься, они спустятся. Если же нет… Если же нет, тогда придется подумать. Улада иронически хмыкнула, а Черемош не выдержал и, вскочив, направился к . дальнему краю площадки. Вернулся он оттуда с весьма кислым видом, сообщив, что везде обрыв, да такой, что только птице одолеть. Или осе.
    Згур думал о другом. Даже если они спустятся, то впе-, реди — долгий путь по горам. Веселого мало, а главное, он | с трудом представлял, где они находятся. В Змеиных Пред-| горьях? Но это не предгорья, это горы! I Он поглядел на солнце, прикинув, где может быть пол-! ночь. Впрочем, направление мало что давало. Им надо на ! полдень, но вокруг — сплошное каменное кольцо. I И тут он заметил знакомую вспышку. Словно малень-| кая зарница блеснула между туч. Молния? Згур всмотрелся [1 и покачал головой. Нет, что-то другое! Вот еще вспышка, уже ближе, вот еще одна. В памяти всплыло что-то знакомое — огни в небе, издали похожие на зарницы, оплавленный камень… Неговит! Краснощекий рахман рассказывал!..
    Згур быстро оглянулся — плоская вершина, скала за спиной… А вот и что-то подходящее: два огромных камня, между ними — узкий промежуток.
    — Черемош, возьми вещи, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Вон там, между камнями — расщелина. Перенеси, пожалуйста.
    Чернявый взглянул удивленно, но тут же взялся за мешок. Улада недоуменно подняла брови.
    — Сиятельная, — Згур встал и улыбнулся. — Тебе лучше пройти к тем камням. Пожалуйста!
    Краем глаза он заметил новую вспышку — совсем близко. Спина похолодела. Если он прав, то — все. И напрасно они искали путь в черном подземелье!..
    Черемош уже был между камнями, недоуменно оглядываясь. Улада дернула носом, скривилась, хотела что-то сказать. И тут сверху со свистом рухнула черная тень.
    Згур упал ничком, успев сбить девушку с ног. Пахнуло невыносимым жаром, к спине и затылку словно приложили раскаленное железо. В ноздри ударил запах горящих волос…
    Несколько мгновений они лежали неподвижно, затем Згур нерешительно поднял голову. Небо было чистым, лишь вдали сверкнула знакомая искра. Он привстал, резко выдохнул:
    — Как, сиятельная, жива?
    Улада медленно приподнялась, скривилась, провела рукой по волосам. Губы дрогнули.
    — Сг-горели! К-какая гадость!
    От ее пышных кос мало что уцелело, но не об этом надо было сейчас думать. Згур схватил девушку за руку и потянул к расщелине. Что-то кричал Черемош, но в ушах стоял звон, мешая понять хотя бы слово. Улада шла медленно, и глаза ее были странно пустыми. Кажется, она до сих пор не
    поняла.
    Они не без труда втиснулись в расщелину, и Згур перевел дыхание. И почти тут же пламя вспыхнуло слева, там, где они только что стояли. Вновь пахнуло жаром, уши резанул свист, черная тень метнулась в небо…
    — Великий Дий! — Глаза Черемоша застыли, губы тронулись синевой. — Это… Не-е-не может…
    — Может, — еле слышно проговорил Згур, вытирая копоть с лица. Руки дрожали, по затылку лил пот. — К сожалению, может…
    Вновь вспыхнуло пламя, но уже дальше, у самого обрыва. Згур бессильно откинулся назад и прикрыл глаза.
    — Т-ты, наемник, т-ты толкнул м-меня. Уд-дарил… — голос Улады был неузнаваем, она не говорила — хрипела, с трудом выдавливая слова.
    — Да. Извини…
    — Т-тебя надо. На к-кол, тебя н-надо… Девушка не договорила, плечи дрогнули, и она беззвучно зарыдала.
    — Згур! Что это было? Что?
    Черемош начал приходить в себя, страх сменился возбуждением. Глаза блеснули.
    — Я понял! Понял! Это же…
    — Огненные Змеи, — с трудом выговорил Згур. — Я не знал. Не знал, что они… Так близко…
    Он замолчал. Говорить было не о чем. Огненные Змеи, Огненная Смерть. Не спрятаться, не убежать…
    Улада плакала, наконец с трудом оторвала руки от распухшего, покрытого гарью лица и выдохнула:
    — Извини! Извини, Згур, я, кажется… Кажется, сказала
    что-то не то.
    — Какая разница? — он пожал плечами и нашел в себе
    силы улыбнуться. — Все равно…Но ужас постепенно исчезал, пропала слабость, и Згур вновь захотел жить. Это еще не смерть! Их не заметили,
    значит, есть время подумать. Подумать…
    — Досидим до ночи, — Черемош осторожно выглянул и тут же спрятался за скалу. — Ночью они нас не увидят…
    — Нет…
    Разубеждать парня не хотелось, но Згур хорошо помнил
    рассказы Неговита. Рахман обычно посмеивался, говоря о «зверушках». Но о Змеях рассказывал вполголоса, без улыбки. Они, молодые ребята из Учельни, никак не могли поверить, что Змеи, о которых столько сказок сложено, и не Змеи вовсе, и ни шеи у них нет, ни кожаных крыльев…
    — Ночью они хорошо видят. Можно попытаться досидеть до рассвета, тогда они исчезнут. Ненадолго, часа на два. Но…
    «Но» было очевидно. Они на вершине, спуститься скорее всего не удастся. А если и получится, все равно Змеи
    вернутся. В узкой долине не скроешься.
    — Главное, чтоб не заметили. Заметят — тогда все… Чернявый о чем-то спросил, но Згур даже не расслышал. Итак, следует подумать. И не только о том, чтобы скрыться от Смерти, падающей с неба. Что дальше? Вернуться к ручью? А если стражу еще не сняли?
    Он поглядел на Черемоша, затем на Уладу и отвернулся. Если очень захочется жить… Если очень захочется жить, он вернется по Выползневу Лазу к ручью. Вернется один. Одному уйти легче. И никто его не спросит, куда исчезли чернявый парень и длинноносая девушка. Даже дядя Барсак. Даже отец, будь он жив.
    И тут вспомнился сон. Лицо отца, его тихий голос.
    «Дети не виновны в грехах отцов… Когда идет война и Край в опасности, допустимо все. Но сейчас мир…» Згуру захотелось вновь взглянуть в лицо дочери Палатина — предателя, оставившего свой народ в тяжкий час. Взглянуть — и почувствовать знакомую ненависть. Но он сдержался. Плохо, очень плохо, сотник! Ты здесь не для того, чтобы мстить. Твоя задача — выполнить приказ.
    Он вспомнил негромкий голос дяди Барсака. «Не Палатина. Не Кея. Ее — как выйдет». Ему не приказывали убивать! Нет! Но ему и не запретили…
    — Смотри! — Рука Черемоша трясла его за плечо, и Згур очнулся. Перед глазами была знакомая тень. Он попятился, но тень стояла неподвижно, совсем рядом, всего в трех шагах.
    — Висит! Видишь? — шептал чернявый, но Згур лишь помотал головой. Он видел — пока только тень. Но Змей был совсем рядом, он не улетал, чего-то выжидая.
    Теперь замолчал и Черемош. Было слышно лишь, как громко дышит Улада.
    И тут тень качнулась, выросла, и сверху начало опускаться что-то огромное, черное…
    — Мать Болот!
    Згур прошептал привычные слова еле слышно, одними губами. В проем заглянула знакомая треугольная голова. Сетчатые глаза смотрели холодно и безразлично. Дрогнули громадные желваки, и возле самых ног плеснуло пламя.
    Кажется, закричала Улада, но Згур уже не слышал. Вот и все! Хоть напоследок, но они узнали тайну подземелья, тайну проклятого Выползнева Лаза. «Осы»! Бескрылые осы, парящие по небу и изрыгающие пламя…
    Сетчатые глаза были совсем близко, от черной головы веяло жаром, и Згур понял — терять нечего. Внезапно вспомнился медведь, глупый трусливый зверь, которого можно прогнать взглядом. Но этого не прогонишь…
    — Уйди! Пошел вон!
    Згур усмехнулся, погладил рукоять меча. Если бы черная тварь сунулась чуть ближе! Еще чуть-чуть…
    Но Змей не трогался с места. Огромная туша недвижно висела в воздухе, и Згур только сейчас удивился тому, что можно летать без крыльев. И вот медленно, словно нехотя, голова начала отодвигаться.
    — Улетай! — Отчаяние придало силы, голос окреп. — Улетай! Живо, я кому сказал!
    И тут случилось то, чего Згур ожидал менее всего. Резкий свист. Черная тень дернулась, и через мгновение каменная площадка была пуста.
    Пару минут он еще стоял, не в силах даже сдвинуться с места, а затем тяжело опустился на теплый камень.
    — Ты! — Черемош быстро высунулся наружу. — Ты! Ты его прогнал! Ты! Его! Прогнал! Згур, ты понял?!
    — Еще нет, — губы шевелились с трудом. — Змея нельзя… прогнать…
    — Но он улетел, — голос Улады вновь стал обычным. -
    Згур, ты чаклун? Или, может, учился?
    Она не шутила, и Згур, сдержав смех, ответил серьезно:
    — Нет, сиятельная. Чаклунов не люблю и даже боюсь.
    — А медведь!.. — вмешался Черемош, но длинноносая
    цыкнула, и чернявый послушно умолк.
    — Так… — Девушка задумалась. — Тогда почему?.. Мы все ели мед… Нет, не то! Давай, наемник, вспоминай!
    Вспоминать было нечего. Краснощекий Неговит не учил разговаривать со Змеями. Что еще? Браслет? Но даже если предатель-кобник прав, этот амулет для любви, а не для бескрылых «ос». Ладонь скользнула по лицу, наткнувшись на что-то знакомое. Обруч! Згур и забыл о нем!
    Через мгновение странный предмет был уже в руке. Обруч оставался прежним, легким, теплым, светящимся серебристым огнем.
    — Не снимай, дурак! — внезапно крикнула Улада. — Надень, быстро!
    Еще ничего не понимая, Згур повиновался, мысленно
    обидевшись на «дурака». Дурак-то почему?
    — Теперь ясно? — Улада вскочила и удовлетворенно хмыкнула. — Или не поняли?
    — Обруч? — удивился Черемош. — Но…
    — И ты тоже! Да вам двоим только навоз грузить! Эти, которые лестницы строили, как-то использовали ваших выползней…
    — Почему — наших? — удивился Згур.
    — Помолчи! Потом что-то случилось, они ушли и забыли этот обруч. А обруч был им нужен для того… Продолжать или догадались?
    Згур осторожно прикоснулся к теплой поверхности
    светящейся диадемы. Обруч был им нужен для того… Но ведь это невозможно! Приказывать Змеям! Огненным Змеям, Летающей Смерти!
    Возле обрыва вновь вспыхнуло пламя, послышался знакомый свист. Но страх уже исчез, сменившись жгучим любопытством. Если длинноносая права… Но этого не может быть! Или… Или может?
    — Ты куда? Зачем? — испуганно крикнул Черемош, но Згур уже был на площадке. На мгновение вернулся страх, но тут же пропал. Ну, где эти твари? Давай, сотник, двейчи не вмирати! Он услышал свист и, боясь опоздать, резко взмахнул рукой:
    — Стой! Сюда! Лети сюда!
    На миг он ощутил всю нелепость того, что делает. В памяти всплыла строчка из слышанной в детстве старины о Змеях. Как там Великий Змей говаривал? «Вот ужо обед на столе стоит. Не простой обед, да из трех-то блюд!» Он, Згур, будет на первое. Ну, где они?
    Черная морда возникла внезапно, словно соткалась из воздуха. Сетчатые глаза смотрели в упор, не двигаясь, еле заметно шевелились поднятые вверх «усы». Змей висел неподвижно почти над самой землей, от громадной туши несло жаром.
    — Ближе!
    Огромная треугольная голова медленно двинулась и застыла совсем рядом — только протяни руку. Згур сцепил зубы. Выходит, получилось?
    — Стой и не двигайся!
    Осторожно, стараясь не делать резких движений, Згур шагнул влево, чтобы взглянуть на тварь сбоку. Да, крыльев нет. «Оса» просто висит над землей, словно лежит на воде. Теплый воздух струился вдоль покрытого светлым ворсом тела, колебля длинные «шерстинки».
    Згур уже хотел отправить «осу» восвояси, но тут ему в голову пришла шальная мысль. Слушаешься, значит? Ну так вот тебе боевой приказ!
    — Будешь летать вокруг горы! Никого сюда не подпускать! Пошел!
    Какой-то миг все оставалось по-прежнему, и Згур решил, что тварь его не поняла, но вот черная морда дрогнула. Медленно, не спеша, огромная туша начала приподниматься. Резкий свист — и Змей исчез. Згур задрал голову — где-то высоко мелькнула яркая вспышка.
    Вновь захотелось смеяться. Даже не смеяться — хохотать во все горло. Ну, бред! Отправил Змея в передовой дозор! Такого бы — к каждой сотне придать, никакой враг не страшен!
    Надо было возвращаться в укрытие, но Згур не спешил. На вершине все оставалось по-прежнему. Где-то вдали одна за другой вспыхивали зарницы, но тут было тихо. Згур вытер пот со лба и направился обратно.
    — Думаешь, послушался? — нетерпеливый Черемош уже стоял возле скалы. — Згур, он послушался? Слушай, ну и грызло у него!
    — Прячься, болван! — донесся голос Улады. — Ты-то точно не чаклун!
    Спорить не приходилсь. Чернявый чаклуном не был, как и сам Згур. Но он сделал то, что едва ли под силу самому могучему колдуну.
    Солнце медленно опускалось за гору. Посвежело, и Згур уже подумывал, не пора ли накинуть плащ. На голой каменной вершине ничего не изменилось. За эти часы ни один Змей не спустился из поднебесья.
    — Отец… Палатин мне говорил, — негромко рассказывала Улада. — Есть легенда, что люди когда-то сотворили Змеев, чтобы стать сильнее богов. Но эти люди были другими, не такими, как мы. Их называют Первыми…
    — А, знаю! — перебил чернявый. — Кей Кавад на Змее землю пахал!
    Длинноносая лишь хмыкнула, а Згур подумал, что пахать на этакой «осе» все-таки затруднительно. Впрочем, впрягать в плуг черноголовое чудище он не собирался. Другая мысль — невероятная, жуткая, не давала ему покоя все это время.
    — Говорят, рахманы до сих пор могут Змеям приказывать, — продолжал Черемош. — Мне бы пару таких!..
    Згур невольно засмеялся. Конец бы пришел дубень-ским «бычарам»!
    — Рахманы приказывать Змеям не могут, — отсмеяв-шись, пояснил он. — Они пытаются их отгонять. Иногда получается, иногда — нет.
    Именно так рассказывал наставник Неговит. Покойный Патар, тот, что был до Патара Урса, смог не пустить Огненную Смерть в Кей-город. Говорят, теперь на такое способна лишь Кейна Танэла, но мало ли что говорят @ приемной дочери Светлого!
    — Ты, я вижу, много знаешь, наемник! — недобро усмехнулась Улада. — Может, ты и сам рахман?
    Надо было смолчать, но Згур не выдержал. Пора поставить длинноносую на место!
    — Я не рахман, сиятельная. Да мне и незачем им быть. Но я учился у них. Учельня Войсковая в Коростене, может, слыхала?
    Глаза девушки блеснули, губы сжались. Згур понял — слыхала.
    — Так ты не просто сотник, наемник Згур! Ты… Тогда понимаю!
    Их взгляды встретились, и Згуру на какой-то миг стало не по себе. Проболтался! Дочь Палатина, конечно, представляет, кого готовят в Учельне. Нагрудную бляху с оскаленной волчьей пастью знают во всей Ории. Впрочем, пусть ее!
    — Давай лучше поговорим о другом, сиятельная. Назад возвращаться не стоит. Вниз не спуститься. Что остается?
    — Мы… Вернемся в зал, поищем… — неуверенно начал Черемош, но не договорил. Згур не отводил взгляда от лица девушки. Догадается? И вот темные глаза блеснули.
    — Ты, кажется, сошел с ума, наемник! Ты что, вообразил себя Кеем Кавадом?
    Згур хмыкнул. Кей Кавад! Каваду было легче, ему боги орла прислали!
    Невольно подумалось, что этак и вправду можно спятить. Но в душе уже проснулся злой азарт. Кей Кавад, значит? Поглядим, можно ли управиться без Небесного Орла!
    — Ты куда? — растерянно крикнул Черемош, но Згур лишь махнул рукой. Куда? А вот сейчас и узнаем!
    Он вышел на середину площадки, поднял лицо к небу и тотчас заметил знакомую вспышку. Этот? Впрочем, все равно!
    — Сюда! Быстро!
    Сильный порыв ветра едва не сбил с ног. Пахнуло жаром. Згур невольно зажмурился, а когда открыл глаза, черная морда была уже рядом. Змей неподвижно парил, низко, едва не касаясь оплавленных камней.
    — Стоять!
    Внезапно показалось, что он вновь в Учельне и перед ним — неумеха-первогодок. Згур покачал головой — сюда бы наставника Отжимайло! Небось месяц бы заикался!
    От покрытых светлой «шерстью» боков несло теплом, но тут не было так жарко, как возле страшной морды. Значит, он прав, огонь уходит вперед, незачем Змею самого
    себя палить.Згур осторожно протянул руку. Она уткнулась во что-то твердое и очень теплое. Огромная туша еле заметно вздрогнула.
    — Стоять!
    Вернулся страх, сердце заныло, кровь застучала в висках. Он действительно спятил! Это хуже, чем гулять по На-вьему лесу в полнолуние, хуже, чем зайти в гости к чугастру…
    — Хорошо, не волнуйся!
    Он сказал это, не думая, по привычке, словно разговаривая с непослушным конем. И вдруг представилось, что Змей тоже волнуется. Лишь Мать Болот ведает, что сейчас чувствует эта «оса». Вдруг выползню тоже страшно?
    Згур усмехнулся, резко выдохнул и одним прыжком оказался на покрытой «шерстью» спине. Сидеть было не особо удобно, но все же можно. Змей не двигался, лишь легкий ветер играл длинными «шерстинками».
    — Хорошо! А теперь — вверх! Только медленно! Громадное тело вновь вздрогнуло, и Згур едва удержался, чтобы не зажмуриться. Руки вцепились в густую «шерсть». В первый миг Змей оставался недвижен, но вот Згур почувствовал, как земля начинает уходить вниз. Змей не летел, он поднимался — ровно, словно сгусток пара в безветренный день. Згур скосил глаза и невольно покачал головой. Вершина уже была далеко внизу, превратившись в маленький пятачок.
    — А теперь — вперед!
    В лицо ударил ветер, отбросил назад, и Згур с трудом удержался, вцепившись обеими руками в мохнатые бока. В ушах стоял свист. Изловчившись, он резко перегнулся и упал лицом на теплую спину. Стало легче, и Згур решился чуть повернуть голову. Далеко внизу простирались горы, а рядом, совсем близко, клубилось что-то огромное, белое. Облако! Ну и залетел же он! Где-то неподалеку вспыхнула зарница. Змеи! Интересно, что они подумают, увидев оседланную «осу»? А что, если…
    Згур вздохнул и решился. Как только лучше сказать?
    — Огонь! Давай огонь! Пламя!
    Впереди полыхнуло, и Згур невольно зажмурился. На миг стало жарко, но холодный ветер тут же отнес огонь в сторону. Згур открыл глаза. Порядок! Значит, пламя не достает до спины. Это хорошо.
    Гигантская «оса» бесшумно мчалась все дальше, облако исчезло вдали, и Згур опомнился. Этак и к ограм залететь можно! Для начала — хватит…
    — Назад! Лети назад!
    Вначале показалось, что его не услышали, но вот огромное тело резко пошло в сторону. Свист в ушах усилился, сильный ветер прижал Згура к теплой спине. Змей падал вниз с невероятной скоростью, словно камень, выпущенный из гигантской пращи. Захотелось крикнуть, приказать лететь помедленнее, но слова застревали в горле. Так продолжалось долго, бесконечно долго, но вот громадная туша еле заметно дрогнула и остановилась.
    Згур скосил глаза. Рядом, совсем близко, был оплавленный красноватый камень. Теперь нужно разжать руки, . намертво вцепившиеся в Змеиную «шерсть». Разжать руки, приподняться, перебросить ногу…
    Его шатнуло, но Згур все же удержался и не упал. В животе ныло, кружилась голова, а в висках медленно утихали невидимые молоточки. Змей неподвижно парил рядом, словно ожидая, что еще прикажет новый хозяин.
    — Стоять! — выдохнул Згур. Потом подумал и добавил: — Молодец!
    Черемош и Улада ждали возле скалы. Лицо войтова сына было бледным, как рыбье брюхо, но глаза горели. Улада кривила губы, словно длинноносая вот-вот рассмеется.
    — Я думала, ты уже в Рум-городе, Кей Кавад! Или ты вспомнил, что забыл здесь сто гривен?
    Згур лишь улыбнулся. Палатиновой дочке следовало родиться кметом, боги явно дали промашку!
    — Черемош, доставай веревку!
    Того куска, что у них оставался, конечно, не хватит для спуска с горы. Но вот для того, что он задумал, кажется, в самый раз. Згур покрутил веревку в руках, дернул. Крепкая, сойдет!
    — И что ты задумал, наемник? Ты что, думаешь, я сяду на… На ЭТО?
    — Струсила, сиятельная?
    Его трижды назвали трусом. Выходит, за один раз он уже отквитался.
    Улада фыркнула, но промолчала. Отозвался Черемош:
    — Думаешь, мы сможем… Мы сможем улететь? На Змее?!
    — Тетушка не велит?
    Вспомнился гостеприимный дом в Валине и обеды из пяти перемен блюд. То-то бы всполошилась старушка!
    Чернявый сник, и Згур мысленно посочувствовал войтову сыну. Это ему не «бычарам» «грызла» бить!
    — Пошли!
    На споры не оставалось времени. Солнце уже низко, значит, надо поторопиться. Згур повернулся и не спеша направился к бесшумно парившей над землей «осе». Оглянувшись, он увидел, что его спутники идут следом. Все-таки решились! Почему-то казалось, что длинноносую придется уговаривать.
    Веревка упала на мохнатую спину, Згур нагнулся, перехватил конец. Теперь узел. Стягивать не нужно, и так будет держаться. Петля… Кажется, готово.
    Улада недоверчиво следила за этими приготовлениями, то и дело косясь на равнодушную черную морду. Черемош осторожно приблизился, тронул теплый бок.
    — Ух, ты!
    Спорить не приходилось. Действительно «ух, ты!».
    — Улада, забирайся!
    — Я?! — Длинный нос дернулся.
    — Ты, сиятельная! Смотри, вот веревка. Эту петлю накинь себе на пояс и затяни. Черемош, сядешь сзади. Я — впереди. Будем держать друг друга.
    Девушка брезгливо дернула губами, но смолчала и шагнула вперед. Черемош бросился, чтобы помочь, но Улада крепко ухватилась за светлую «шерсть» и через миг уже оказалась наверху. Огромное туловище еле заметно дрогнуло.
    — Стоять! — Згур повысил голос. — Черемош, давай! Чернявый кивнул, на миг закрыл глаза, а затем быстро, одним прыжком, забрался на мохнатую спину. Улада между тем уже затягивала петлю. Згур удовлетворенно кивнул — порядок! Если что, не сдует. Ну, пора!
    За спиной шумно дышала Улада. Наверно, девушке все-таки страшно, но по виду и не скажешь. Згур улыбнулся — характер! А он еще жаловался! А если бы с ними была красная девица, что при виде мыши в обморок падает?
    — Сиятельная, тебе не составит труда меня обнять?
    — А может, еще и поцеловать? — тут же донеслось сзади.
    — Это потом, — Згур вообразил себе эту невероятную вещь и прокашлялся. — Обними меня, сиятельная, да покрепче. Если я упаду…
    — Так бы и сказал! — девушка фыркнула. — Черемош, хватай меня за пояс! Я сказала, за пояс, а не там!
    Чернявый начал оправдываться, но Згур уже не слушал. Кажется, все… Как говаривал наставник Отжимайло:
    «Уперед!»
    — Вверх! Медленно!
    Мохнатая спина еле заметно дрогнула, вершина накренилась и начала уменьшаться. К затылку прижалось что-то мягкое, и Згур с трудом сообразил — нос! Ну и нос же у Па-латиновой дочки!
    Вершина исчезла, Змей висел неподвижно, а вокруг, сколько хватал глаз, стояли молчаливые горы. Згур оглянулся, пытаясь найти солнце. Вот оно, уже между горами. Значит, там закат…
    — Выше! Медленно!
    Горы уходили вниз, зато солнце словно раздумало спускаться. Стало светлее, и Згур вновь оглянулся, пытаясь определить направление. Итак, закат справа, значит, полночь впереди…
    — Поворот! Повернись кругом!
    В уши ударил свист, сзади послышалось «ай!», и небо, казалось, перевернулось. Згур стиснул зубы и вновь поглядел на солнце.
    — Левее!
    Кажется, угадал. Где-то там — полдень…
    — Вперед!
    Снова свист — сильнее, громче. Ветер превратился в ураган, и Згура бросило куда-то вправо. Он ухватился обеими руками за мягкую шесть, удержался, с трудом выпрямился. Сзади раздался крик — вопил Черемош, и Згур успел испугаться за чернявого. Но тут ветер донес: «Летим! Летим!», и он тут же успокоился. Кажется, у войтова сына все в порядке.
    Постепенно волнение проходило. Словно так и должно быть — свист ветра в ушах, белые облака, затянувшие горизонт, и солнце — огромное, словно ненастоящее. Згур вдруг представил себя со стороны и лишь головой покачал. Не поверят! Он бы и сам не поверил. Такого и в сказках не услышишь, там храбрые альбиры все больше мечами орудуют, змеям головы отсекая. Как же, отсечешь такому голову!
    — Ты хоть знаешь, куда летим? — Нос Улады ткнулся прямо в ухо.
    — На полдень! — прокричал он. — К Нистру!
    — АдоТириса?
    Згур помотал головой. Как мед, так и ложкой! Тут бы Нистр увидеть. Интересно, как он выглядит, со Змеева полета? Не перепутать бы!
    Внизу по-прежнему были горы, но вершины стали заметно ниже, красно-черные камни сменились серыми пологими склонами. Згур обрадовался — Змеиные Предгорья, а за ними — Нистр. То слева, то справа продолжали вспыхивать яркие искорки. Пару раз полыхнуло ближе, и Згур невольно вздрогнул. Но беда прошла стороной, Змей мчал дальше, а небо на закате начинало медленно темнеть.
    — Наемник! — Крик Улады заставил вздрогнуть.
    — Не кричи, слышу!
    — Наемник, так за что тебя выгнали из Вейска? Она не верила. Даже здесь, в поднебесье. Згур вздохнул. Сказать правду? Нет, нельзя! Улада умна — и достаточно храбра для изнеженной девицы. У Нистра он уже станет не нужен, значит, придется каждую ночь ждать удара ножом в спину.
    — А ты как думаешь?
    Ответа он не дождался, если не считать ответом знакомое фырканье.
    Серые склоны начали отступать. Згур ждал, что вот-вот внизу мелькнет зеленая полоска леса, а за нею — голубая лента Нистра. Но вместо этого серый свет сменился желтым. Минуты текли, но все оставалось по-прежнему, они летели над ровной желтой поверхностью, плоской, как стол. Краем глаза Згур заметил, что искр в небе стало значительно больше.
    — Ниже! Спускайся ниже!
    Дыхание перехватило, к горлу подступил ком. Желтая поверхность рванулась навстречу.
    — Стой! Замри!
    Резкий рывок, сзади ойкнул Черемош. Снова рывок, и Змей завис в нескольких сотнях шагов от желтой равнины.
    Згур всмотрелся — камень, глубокие трещины, вдали что-то похожее на круглую гору. Куда это они залетели?
    — Что случилось? — недовольным тоном поинтересовалась Улада. — Где это мы?
    Ответить было не так легко. Згур закрыл глаза, вспоминая мапу. Они на правом берегу Денора, на полдень Нистр, на полночь — густые улебские леса. Где же это? Нигде ничего похожего нет, кроме…
    Он почувствовал, как по коже бегут непрошеные мурашки. Нет, не может быть! Згур вновь припомнил то, что видел с высоты. Горы, серые холмы, потом желтая степь. Нет, это не степь! Это же…
    — Змеева Пустыня, — произнес он негромко, почему-то надеясь, что длинноносая не услышит. Надеялся, понятно, напрасно.
    — Что?! Змеева? Ты!.. Ты понимаешь?
    Он, конечно, понимал. Змеева Пустыня — самое страшное место во всей Ории. Сюда он не надеялся попасть даже в страшном сне.
    — Улетай! Немедленно! Скажи своему…
    Згур дернул плечом, освобождаясь от вцепившейся в рубаху пятерни. Сказать «своему» нетрудно, но что сказать? Куда лететь? На полдень? Но ведь они и летели на полдень!
    Згур обернулся, ловя взглядом уходящее за дальние холмы солнце. Там — закат. Они промахнулись, ненамного, но все же достаточно, чтобы попасть в это проклятое место.И тут Змей вздрогнул. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее он начал подниматься вверх, вот послышался знакомый свист…
    — На месте! Стой!
    Но ничего не случилось. Словно давнее заклятие, приковавшее чудище к сверкающему серебром обручу, утратило силу. Громадная «оса» мчалась вверх, к темнеющему небу, покрытому легкими перистыми облаками. Слева и справа вспыхнули искры. Их было множество — десятки или даже сотни. Гигантский рой закружился в поднебесье, оставляя за собой неровные клочья огня. Впереди вспыхнуло пламя, и Згур еле успел зажмуриться. Что-то закричала Улада — громко, отчаянно.
    — Стой! Вниз! Вниз!
    Их швырнуло в сторону, затем еще раз, еще. Змей мчался в зенит, а огней становилось все больше, словно под вечерним небом начинался невиданный танец с горящими факелами. На какой-то миг страх исчез, и Згур ощутил невероятную, недоступную людям красоту — красоту вольного полета. Сердце дронуло — такого еще не видел никто, даже Кей Кавад! Но тут страх вернулся, захлестнул, сжал спазмом горло. Почему Змей не слушается? Обруч? Или он просто дает неправильный приказ? Может, сейчас, попав в горящий водоворот, Змей не может, не в силах спуститься? Надо оторваться, уйти…
    — Вверх! Выше!
    Резкий рывок — и огненный рой остался далеко внизу. Дыхание перехватило — Змей несся с невероятной, еще невиданной скоростью. Нахлынул холод, легкие жадно хватали воздух.
    — Ты?! Что?! Делаешь?! — По спине лупили кулаками, и Згур вновь повел плечом.
    — Заткнись!
    Кулаки перестали лупить, а затем неуверенно прозвучало:
    — Ты это… кому?
    Кажется, длинноносая пришла в себя. Как там Черемош? Згур обернулся — чернявый сидел, прижавшись к широкой спине Палатиновой дочки. Глаза были закрыты, побелевшие губы дрожали. Згур усмехнулся — жив! Это сейчас главное.
    Здесь, в невероятной выси, стало заметно светлее. Солнце вновь поднялось над холмами, словно Небесный Всадник задумал вернуться и пройти свой дневной путь в обратную сторону. Правда, сами холмы увидеть теперь было трудно, они лишь угадывались на далеком горизонте. Даже Змеева Пустыня исчезла, скрытая легкой пеленой облаков.
    — Стой! На месте!
    Легкий толчок — и Змей послушно застыл в холодном вечернем воздухе. Згур вновь поглядел на огромное, подер-нутое красноватой дымкой солнце. Итак, Небесный Всадник на закате, левее — полдень, а им надо как раз между.
    — Левее! Еще!
    — Скажи, чтоб спустился! — недовольно буркнула Улада. — Холодно!
    Да, было холодно, но Згур не спешил. Здесь светлее, к тому же внизу — Змеева Пустыня, снижаться опасно. Наверно, неведомые хозяева гигантских «ос» знали и другие средства, кроме серебристого обруча. Возможно, они могли даже управлять всем «роем». Згур представил, как огненный водоворот обрушивается на вражеский город, и покачал головой. Не зря говорят, что боги уничтожили Первых. Было за что!
    — Вперед!
    Солнце рванулось навстречу, и сразу же в лицо ударил ледяной ветер. Холод охватил все тело, занемели кончики пальцев и даже мочки ушей. Внизу беззвучно проплывали облака. Згур всматривался, пытаясь угадать, осталась ли позади страшная Пустыня. Но в просветах по-прежнему мелькал лишь желтый камень. Неужели Змеева Пустыня так велика? Холод становился невыносимым, и Згур, немного подождав, все-таки решился:
    — Вниз! Плавно!
    Проговорил он это с трудом — зубы стучали. Змей все же услышал и плавно заскользил навстречу редкой пелене облаков. Сразу же стало темнее. Солнце быстро уходило к горизонту. Вот его край коснулся земли, вот ушла половина…
    — Я замерзла, д-дурак! — послышалось сзади. — Т-ты что, сп-пятил?
    Отвечать было нечего. Он и сам замерз, но объяснение можно оставить на потом. Воздух уже теплел, Згур уже мог чувствовать свои пальцы. Интересно, почему наверху так холодно? Ведь чем выше, тем ближе к Небу! Жаль, не у кого спросить.
    И тут все исчезло — небо, дальний горизонт, земля. Вокруг был лишь влажный туман. Рубаха под кольчугой сразу же стала мокрой, по лицу поползли капли воды. Згур оглянулся и понял — облако! Они в облаке!
    — Скорей! Ниже!
    Голос утонул в белой пелене, но Змей все же услышал. В глаза ударили уже не капли, а целый водопад. Сзади громко чихнул Черемош, и Згуру показалось, что еще мгновение, и они попросту захлебнутся. И тут все кончилось. Белый туман исчез, подул теплый ветер, а прямо перед ними в вечерней сумрачной дымке расстилалась земля.
    Згур облегченно вздохнул — лес! Наконец-то! Он поглядел вперед, надеясь увидеть Нистр, но подступавшая темнота мешала. Лететь дальше?
    — Улада!
    Ответа долго не было, затем послышалось недовольное:
    — Ну что еще?
    — Темнеет. Ночь скоро.
    — Ничего! — донесся хриплый голое Черемоша. — Взойдет луна…
    — Заткнись! — резко бросила Улада. — Наемник, ты видишь, что впереди?
    Згур вновь всмотрелся. От солнца остался лишь еле заметный краешек. Небесный Всадник уходил на покой, чтобы наутро начать свой привычный путь. Вершины далеких деревьев покрывал легкий туман, горизонт исчезал в черной тени.
    — Плохо! Скоро совсем ничего не увижу!
    — Границу хоть пролетели?
    Пришлось вновь задуматься. Змеева Пустыня осталась за левым плечом. Значит, за спиной — предгорья, где-то там Нерла, к которой их не подпустила стража.
    — Да, пролетели. Нистр где-то впереди.
    Згур бросил взгляд на темнеющий внизу лес. Нет, ничего разобрать нельзя! Еще немного, и все попросту исчезнет в туманной дымке.
    — Вниз! — резко бросила Улада. — Скажи своему дружку…
    Он едва не рассмеялся. Кажется, длинноносая записала его в одно войско со Змеями.
    — Улада! — Черемош закашлялся. — Надо лететь вперед! Еще немного…
    — Я сказала, заткнись! Мне холодно, я мокрая… Давай, наемник!
    Да, пора. Здесь, наверху, темнело как-то особенно быстро. Згур вздохнул, набрал побольше воздуха:
    — Вниз! Плавно!
    Мгновения шли, но ничего не изменилось. Гигантская «оса» летела прямо, навстречу гаснущей заре. Згур повторил приказ, уже громче, но Змей словно оглох. К сердцу подступил страх — этого Згур боялся больше всего.
    — Обруч! — Нос Улады вновь ткнулся в его ухо. — Обруч погас!
    Руки сковало холодом, словно они вновь поднялись над облаками. Вот и все. Сила, вложенная неведомыми чаклунами в серую диадему, уходила. Они оставались наедине со страшной «осой», а земля была еще так далеко…
    — Вниз! Вниз! Я тебе сказал, сволочь! Вниз! Згур кричал, уже не очень понимая своих слов. Не зря мама боится чаклунов! Их подарки — хуже чумы! А может, это вообще была ловушка? Заманили, усадили на поганого Змея…
    — Вниз! Кому сказал! Да ты что, оглох, гад! Згур не выдержал и припечатал проклятую «осу» от души, так, как даже на войне не ругался: в Дия, в Диеву бабушку, в Косматого с его дочкой и в Матушку Сва. От такого загиба, по слухам, падали с копыт даже сполотские жеребцы, но Змей даже не дрогнул. Бескрылая тварь, словно издеваясь, начала набирать высоту, и вот впереди вспыхнуло знакомое пламя.
    Его охватил жар. Згур еле успел закрыть глаза. Все! Змей вырвался на свободу. Скоро он решит, что пора избавиться от непрошеных седоков…
    — Сделай что-нибудь! Сделай! — кричала Улада, и Згур сильнее зажмурил глаза, пытаясь очнуться, прийти в себя. Не думать о далекой земле, о вышедшем из-под его власти чудище! Это еще не смерть! Но смерть близко. Обруч! Может, еще не поздно?
    Он представил себе странную диадему, сначала серую, бесцветную, какой он нашел ее в брошенном зале, затем покрывшуюся радужными пятнами и, наконец, серебристую, светящуюся. Згур постарался забыть, что чаклунская сила ушла, исчезла. Нет, обруч снова светится! А если силы, вложенной неведомыми создателями, уже недостаточно, то пусть возьмет у него! Если Первые были людьми, он — тоже человек! Мать Болот, помоги!
    Исчезло все, стих даже привычный свист в ушах. Остался лишь он-и ровно светящийся обруч. Згур представил, что серебряная поверхность горит все ярче, вспыхивает белым огнем, по ней бегут искры…
    — Вниз! Медленно! Вниз!
    В висках заныло, холодный пот выступил на лбу, но Згур заставлял себя видеть одно и то же. Обруч светится, он горит, от него исходит сила, способная сломить волю Летающей Смерти…
    — Згур! Згур!
    Он очнулся и открыл глаза. В лицо плеснуло влажной прохладой. Солнце исчезло, пропал последний луч вечерней зари. Вокруг стоял серый сумрак, а впереди, совсем рядом, не спеша проплывали вершины старых сосен. Вот мелькнул небольшой просвет. Поляна!
    — Сюда! Плавно!
    Огромная туша дрогнула, повисла в воздухе, а затем начала медленно снижаться. Деревья выросли, заслонили небо, навстречу рванулись стебли высокой травы…
    — Стой!
    Земля была близко, пахло свежей хвоей, но не было сил даже пошевелиться. Змей висел неподвижно, но было ясно — осталось совсем немного. Сейчас тварь вновь взбунтуется…
    — Черемош! — Губы шевельнулись с трудом, через силу. — Слезай! И помоги Уладе. Веревка…
    Чернявый что-то ответил, но Згур не расслышал. Скорее, скорее! Глаза сами собой закрылись, и Згур очень удивился, когда почувствовал, что кто-то дергает его за плечи. Ах да, ему тоже незачем здесь оставаться…
    Ноги коснулись земли, Згура шатнуло, но он все же устоял и невероятным усилием воли открыл глаза. Перед ним неподвижно висела знакомая черная голова. В сумерках Змей казался еще более громадным, словно гигантская «оса» выросла за эти часы.
    — Ну что? — Губы дернулись, и Згур понял, что улыбается. — Спасибо! Улетай! Улетай!
    Огромная тень метнулась вверх, и через мгновение поляна опустела. Осталось лишь черное небо, на котором уже проступили первые звезды, молчаливые сосны — и трое смертельно уставших людей.
    — Згур, дай огниво! — Черемош пришел в себя первым. — Костер надо!
    — В сумке. — Двигаться"не было сил. — На дне. Вытряси все, утром подберем…
    Он опустился на траву, сбросил шлем, отстегнул меч. Рука скользнула по лицу. Обруч! Снять? Згур махнул рукой — пусть остается. За эти часы он уже успел привыкнуть к невесомой диадеме.
    — Чего улыбаешься, наемник? — голос длинноносой заставил очнуться.
    —я?
    Оказывается, он улыбался. Впрочем, ссориться не хотелось.
    — Так вроде живы, сиятельная!
    Он ждал, что Улада фыркнет, но девушка отчего-то смолчала. Наверно, и ей пришлась по душе такая мысль.
    Ярко горел костер. Скудный ужин — остатки сухой лепешки — давно был съеден. Разговора не получилось. Че-ремош сразу же стал дремать и быстро заснул, улегшись боком к огню. Улада, завернувшись в плащ, сидела рядом, глядя на раскаленные угли.
    Згуру не спалось. Страшное напряжение постепенно спадало, осталась лишь обычная усталость. Не хотелось думать ни о том, где они, ни сколько еще до Тириса, ни что им делать дальше. В безлунном черном небе горели звезды, негромко шумел ночной лес, и Згур представил, что он снова дома, в Буселе, они с товарищами ушли в ночное, зажгли костер. Как давно это было! Наверно, все эти ребята уже женаты, и скоро их дети пойдут пасти гривастых коней…
    — Что это за песня, Згур?
    Вначале он не понял, о чем спрашивает девушка. Ах да, он, кажется, начал напевать. Отвечать не хотелось, но длинноносая назвала его Згуром. Такое дорогого стоит!
    — Наша песня. Еще с войны. Улада обернулась:
    — Спой!
    Сказано было так, будто Згур был заезжим скоморохом, заглянувшим на широкий двор Великого Палатина. Но он не обиделся, а почему-то смутился.
    — Это… Она нескладная, простая. Тебе будет неинтересно!..
    — Но вы же ее поете?
    Да, эту песню пели. О Великой Войне сложено много песен, иные поют на праздниках, иные — на военных смотрах. Но друзья отца пели почему-то именно эту. Каждую осень, когда приходила пора собирать урожай, они приезжали в Бусел, чтобы помочь матери. Впрочем, помогали всем — косили, жали и обмолачивали рожь, а потом садились за длинный стол, выпивали хлебной браги и пели.
    Как им тогда завидовали они, мальчишки, не успевшие на войну!
    — Это песня о битве под Коростенем, сиятельная. Она называется «Ополченец»…
    Внезапно подумалось, что он опять делает ошибку. Улада и так уже начала что-то понимать. Впрочем, песня — и есть песня. Згур прикрыл глаза, усмехнулся и негромко запел:
    Вдали труба опять играет В поход об утренней поре, А молодого ополченца Искать не будут на заре.
    На небе утреннем ни тучки, Но ни подняться, ни вздохнуть. Кому-то слава и победа, А мне стрела пробила грудь.
    Из-под повязки кровь сочится, В крови примятая трава. А жить так хочется, ребята! Но, видно, нынче не судьба.
    Напрасно буду ждать подмоги От тех, кто был на рубеже, Ведь нашей сотни больше нету, И войска тоже нет уже.Мы все хотели жить на воле, Счастливой сделать жизнь свою. Пять тысяч трупов в чистом поле — Пожива будет воронью.
    Потом найдут, потом помянут, Засыпят горькою землей, И молодому ополченцу Уж не прийти с войны домой.Улада долго молчала, затем тряхнула головой:
    — Плохая песня, наемник! Очень плохая! Згур пожал плечами. Спорить не тянуло.
    — И не потому плохая, что сложена плохо. Вы, волоти-чи, никак не можете забыть войну. И ты, Згур, ее не можешь забыть. Прошло двадцать лет! Сколько же еще вы будете воевать!
    Она говорила серьезно, и Згуру внезапно показалось, что он слышит совсем другой голос — голос человека, которого он никогда не встречал, но уже успел возненавидеть. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский, тоже
    115
    любит говорить о мире, о дружбе между улебами и волоти-чами. И тут в памяти зазвучал иной голос — негромкий, спокойный голос дяди Барсака. «Война не кончена, Згур! Запомни — война еще не кончена! Мы еще отомстим — за всех! И за твоего отца — тоже!» Улада не убивала его отца, но она ответит тоже. Всех, кто выше тележной чеки!
    — Не могу понять, почему ты меня ненавидишь, сотник Згур?
    Он вздрогнул. На миг почудилось, что дочь Ивора-пре-дателя читает его мысли.
    — Я думала, ты просто холоп, который не может простить господам, что он вышел из грязи. Но ты дедич, ты альбир Кеевой Гривны. Бедняга Черемош ночами не спит — — тебе завидует…
    Згур поглядел на чернявого и невольно улыбнулся. Хвала Матери Болот, спит! Славный парень, угораздило же его связаться с этой!..
    — Если ты повздорил с кем-то в Коростене, то ни я, ни мой отец не виноваты. В чем дело, Згур? Если я тебя обидела, то… прости!
    Так Улада с ним еще не разговаривала. И Згур понял, что сейчас не выдержит, расскажет этой девушке все. Вновь, уже в который раз, вспомнился сон, странный сон, в котором отец запрещал ему мстить. Ведь длинноносая не виновата в том, что сделал Палатин! Нет, нет, нельзя!
    — О чем ты, сиятельная! Я просто наемник. Наемники не обижаются…
    Он улыбнулся, но на душе было мерзко.
    Разбудил его голос Черемоша. Згур с трудом открыл глаза. В лицо ударило утреннее солнце.
    — Згур!Я грибов набрал, поджарим! Где огниво? Огниво? Несколько мгновений он не мог понять, чего от него хотят. Ах, да!
    — Ты же вчера брал. В сумке!
    — Да вот оно, — послышался недовольный голос Ула-ды. — Ты чего, ослеп?
    Черемош принялся оправдываться, и Згур поневоле усмехнулся. Все вернулось, будто и не было черного подземелья, не свистел в ушах бешеный ветер. Длинноносая командует, Черемош суетится… -
    — Откуда это у тебя, наемник?
    Згур привстал и долго протирал глаза. Улада склонилась возле его сумки. Разгильдяй Черемош высыпал вчера вещи прямо на траву, а собрать не догадался.
    — Что ты там нашла, сиятельная? — вздохнул он.
    — Красивая вещь! — В руках у девушки что-то блеснуло. — Купил? Или снял с кого-то?
    И тут Згур почувствовал, как холодеют руки. Браслет! Ну конечно! Он лежал в сумке! Чернявый вытряс вещи, тряпка развернулась…
    — Хорошая работа! — Улада покрутила браслет в руках, затем поднесла к самому носу. — Старинная… В Рум-горо-де думал продать?
    — Положи! — Голос не слушался, и Згур с трудом повторил: — Положи! Пожалуйста…
    — Не волнуйся, не украду!
    В ее голосе звучала насмешка. Девушка взвесила браслет на ладони и, чуть подумав, поднесла к левой руке.
    Згур хотел крикнуть: «Нет!», но понял — не успеет. Улада повернулась, на левом запястье горела тонкая серебряная полоска.
    — Красивый! Так где ты его взял, наемник?

Глава 5. ПЧЕНПЯК

    — Ровно сиди! Я сказала — ровно!
    Черемош послушно выпрямился. Улада, наморщив нос, поправила расстеленный на траве плащ и присела, облокотившись о спину чернявого. Згур отвернулся — сдержать усмешку было трудно, почти невозможно. Любимых, как он слышал, следует носить на руках, но должно ли использовать их, как спинку кресла? Хотя, отчего бы и нет, ежели дозволяют?
    — Что ты будешь делать в Рум-городе, Згур? Вопрос заставил вздрогнуть — и от неожиданности (прежде о таком его не спрашивали), и от «Згура». Последние два дня, после страшного полета на черной «осе», «наемник» исчез без следа. Улада называла его по имени, а если сердилась — то «сотником». Безответный же Черемош окончательно стал для длинноносой «эй, ты!». Парень явно страдал, но спорить не смел и все больше молчал, даже не пытаясь завязать разговор.
    — Чего молчишь, сотник? Я, кажется, спросила? Привычное фырканье неожиданно порадовало. Серебряный браслет лежал на дне сумки, и Згур все больше убеждался: дядя Барсак прав, и все чаклунские уловки — просто обман. А что наемником не зовут, так, видать, просто надоело.
    — В стражники наймусь. Куда-нибудь за море. Мир хочу повидать…
    Вновь фырканье, в котором слышалось отчетливое «врешь!». Дочь Великого Палатина не верила сотнику Згуру. Впрочем, это уже не имело значения. До Тириса оставалось четыре дня пути, а до Нистра и того меньше — не больше двух. Места спокойные, дорога прямая, станичников — и тех нет. В маленьких лесных селах их встречали радушно, угощали от души, даже не требуя серебра. Не путешествие — прогулка.
    — Мы сможем сегодня заночевать где-нибудь не под кустом?
    — Не сможем, — не без удовольствия сообщил Згур. — Ближайшее село слишком далеко — за лесом.
    — Можно прямиком через лес, — робко подал голос Черемош. — Помнишь, нам говорили, что там есть тропа? Если идти прямо на полдень…
    Згур лишь вздохнул. И этот туда же! Мало им Злочева!
    — Рисковать не стоит. Этой тропой давно не ходят…
    — Вот именно! А мы пойдем! — девушка резко выпрямилась и встала. Бедный Черемош едва не свалился от толчка, но тоже поспешил вскочить.
    — До ночи доберемся! — Улада бросила быстрый взгляд на солнце, уже клонившееся к закату. — Чего сидишь, сотник?
    Ругаться не хотелось, впрочем, как и рисковать. Згур уже в который раз подумал, что не бывать ему отважным альбиром, что лишь о подвигах бредит да приключения ищет. Выползнева Лаза хватит ему до конца дней, и еще в Ирии будет что вспомнить. Мать Болот! Скорей бы довести эту парочку до Тириса…
    — Ладно, пошли.
    Тропу нашли быстро. У небольшого перекрестка, где в густой траве притаился старый, потемневший от времени идол, сброшенный наземь в давние годы, дорога расходилась надвое. Влево вела узкая тропа, терявшаяся в прохладной лесной глуши. Згур взглянул на солнце, прикинув, что путь ведет действительно прямо на полдень, и махнул рукой. Через лес — так через лес!
    Двигались быстро. Улада, оттолкнув плечом чернявого, пытавшегося вырваться вперед, шла первой. Згур пристроился замыкающим, решив, что и без него обойдутся. Удастся добраться засветло до села — хорошо, не получится — в лесу заночуют, не беда.
    Правда, лес ему почему-то не нравился. Может, из-за сырости. Огромные, неведомые ему деревья тянули вверх покрытые белой корой стволы, густые кроны смыкались плотно, почти не пропуская лучи Небесного Всадника. Странный лес, таких ни дома, ни в улебской земле, ни у сиверов видеть не доводилось. Дивного, впрочем, в этом ничего не было. Ория осталась позади, они шли по Ни-стрее — неширокой полосе земли между Змеиными Предгорьями и Нистром. Згур знал, что земли эти считаются вроде бы ничьими. «Вроде бы», поскольку в давние годы Нистреей владели Кеи, но затем всесильная рука потомков Кавада разжалась, а Румская держава, тоже считавшая эту землю своей, так и не смогла закрепиться в этих лесах. Згур вспомнил, как однажды в Учельню приехал редкий гость из Валина — Чемер, сын самого Кошика Румийца. Он рассказывал то, что не услышишь даже от наставников — об искусстве большой войны, о постройке военных дорог, о границах. Чемер называл Нистрею странным словом «предполье», поясняя, что в интересах обороны южных кордонов ее следует занять войсками и укрепить до самой реки, чтобы в тылу оставались предгорья, по которым пройдет основная «линия защиты». Згур пытался запомнить мудреные словечки, прикидывая, чьи кметы могут войти в Нистрею. Светлого Кея? Великого Палатина? Но в этом случае Край окажется окруженным с полдня. Потом они долго спорили, и наставник Барсак рассудил, что для волотичей выгоднее, чтобы все оставалось по-прежнему. Румы далеко, а если и будет с ними война, то, конечно, не на Нистре, а на Деноре…
    Первого крика он не услышал. Сознание лишь отметило что-то странное, и Згур, чудом не налетев на Черемоша, остановившегося посреди тропы, поспешил отскочить в сторону, привычно выхватывая меч.
    — Пу-у! Пу-у! Пу-у!
    Згур быстро оглянулся, но вокруг были лишь молчали — . вые деревья, палые прошлогодние листья покрывали землю, глуша невысокую траву. Ни зверя, ни человека…
    — Пу-у! Пу-у!
    — Чего встали? — Улада недовольно оглянулась, топнула ногой. — Птицы испугались?
    Згур облегченно вздохнул и уже хотел было спрятать меч, но что-то помешало. Птица? Нет, таких птиц не бывает! В странном крике было что-то знакомое, слышанное…
    — Пу-у! Пу-у!
    — Лешак! — голос Черемоша дрогнул. — Это лешак!
    — Какой еще… — недовольно начала девушка, но осеклась.
    — Предупреждает! — чернявый бросил испуганный взгляд в лесную полутьму. — Говорит, чтоб уходили…
    Згур и сам вспомнил. Да, лешак! Он уже слышал такое — еще в детстве, в лесу возле Бусела. В родном поселке каждый мальчишка знал, что если лешак кричит, значит, сердится. Ну а коли лесная нежить сердится, то надо бежать, да не просто, а без оглядки…
    — Отец рассказывал, — неуверенно проговорила Улада, — что никаких лешаков нет, есть чугастры, но они не кричат. Про лешаков — это сказки…
    И словно в ответ лесная глушь отозвалась уже знакомым:
    — Пу-у! Пу-у! Пу-у!
    — Сейчас деревья валить начнет! — Черемош оглянулся, словно ища поддержки у приятеля. — Згур, что нам делать?
    Чернявый был испуган, что случалось не часто. Згуру и самому стало не по себе. Лешак ли, чугастр, но в лесу они } не одни.
    — Уходим! Оружие держи наготове!
    — Ага!
    Улада недоверчиво покрутила головой, но спорить не стала. Черемош вновь попытался оказаться впереди, но новый толчок заставил его занять прежнее место. В спину ударил странный крик, затем он прозвучал вновь, но уже глухо, еле слышно…Узкая тропа вела дальше. Несколько раз Згур останавливался, прислушивался, но лес молчал. Однако тревога не исчезала. Как и тогда, в лесу возле Нерлы, он чувствовал — опасность рядом. Кто-то был в лесу — совсем близко. И это не стража, не ватага станичников. Тем лешаком кричать ни к чему…
    — Стойте!
    Улада растерянно оглянулась, затем кивнула вперед. Згур отодвинул Черемоша, взглянул — и только хмыкнул. Этого еще не хватало! Тропа расходилась надвое.
    — Куда нам?
    В первый миг Згур даже растерялся, словно первогодок, которого послали вести сотню через лес. Обе тропы, даже не тропы — тропки, были маленькие, такие, что лишь зайцу впору. Вот Извир! Ну, угораздило зайти! Вечно этой длинноносой удобств не хватает!..
    —Згур!
    Голос Черемоша заставил очнуться. Ладно, это еще не смерть, поглядим! Где же солнце? Згур посмотрел вверх — и вновь вздохнул. Небесный Всадник уже за деревьями, через часа полтора совсем стемнеет. Ага, кажется, закат направо…
    — Налево…
    Он с сомнением покосился на узкую тропу и еле удержался, чтобы не напомнить, по чьему хотению они сюда забрели. Кажется, ночевка под крышей отменяется. Последняя мысль немного примирила с нелепостью происходящего. Пусть длинноносая померзнет!
    Улада скривилась и шагнула на тропку. Черемош хотел было последовать ее примеру, как вдруг, совсем близко, послышалось знакомое:
    — Пу-у! Пу-у! Пу-у!
    Меч вновь был в руке. Згур отскочил назад, оглянулся… Пусто! Проклятый лес словно вымер…
    — Пу-у! Пу-у!
    — Туда нельзя! — чернявый тоже отбежал в сторону, выхватывая бесполезное оружие. — Предупреждает! Нельзя!
    Згур пожал плечами и, не пряча оружия, шагнул направо. Тихо… Шаг, другой — лес молчал.
    — Вот видишь! — Черемош проскочил вперед, пробежал немного, затем оглянулся: — Сюда! Нам сюда!
    — А по-моему, нас просто заманивают! — вырвалось у Згура.
    Мысль была неожиданной — но не слишком. Сначала напугали, затем толкают на нужную тропу…
    — Лешак? — фыркнула девушка. — Ладно, решайте, куда нам идти! Тоже мне, воеводы!
    — Згур! — чернявый подбежал, склонился к самому уху. — Нельзя! Лешак — он не шутит! Если бы там бычары какие сидели, я б первый! Но это же…
    Згур устал спорить. Происходило что-то нелепое, но ругаться не имело смысла. Если их хотели заманить в ловушку, то возвращаться поздно. Скорее всего они уже в западне.
    — Ладно. Пошли!
    Тропа оказалась — хуже некуда. Под ноги то и дело лезли мослатые корни, ветки так и норовили ударить в лицо, к тому же высокие кроны стали еще гуще, гася неяркий вечерний свет. Хотелось лишь одного — скорее выйти куда-нибудь — на поляну, на берег ручья, а лучше на опушку, где можно увидеть небо, где не чувствуется старая вековая гниль…
    …И вновь подвел слух. Отреагировали глаза — что-то белесое, узкое падало сверху, прямо из черной тени. Сообразить Згур не успел, не успел даже испугаться. Он почувствовал лишь легкое удивление — но тело уже поступало по-своему. Годы учения не прошли даром — Згур мягко упал на бок, прямо в пахучие старые листья, на миг замер, затем бесшумно откатился в сторону и вновь застыл, вжавшись в теплую землю. И тут в уши ударил крик — отчаянный, громкий. Улада? Но Згур уже понял — кричит Черемош.
    — Ну ты! Бычара! В грызло захотел, да? А ну отпусти! Кажется, парень тоже не испугался, и Згур невольно порадовался за приятеля. Впрочем, радость тут же исчезла. Влипли! Все-таки влипли! Ну, сотник, девку послушал! Рассказать кому — обхохочутся!..
    — Ну! И что это значит?
    В голосе Улады тоже не было страха, скорее легкое презрение. Что же происходит?
    Надо было поднять голову, но Згур не спешил. Меч? Нет, слишком мало места! Медленно, вершок за вершком, он потянул за ремень висевший за спиной гочтак. Наконец руки сжали деревянное ложе, нащупали крючок.
    — Ты! Бычара! А ну, пусти!
    Теперь в голосе чернявого была растерянность, да и доносился он не спереди, а почему-то сверху. Похоже, дела не так и хороши! Згур осторожно поднял голову…
    Вначале он ничего не увидел. Слева был толстый ствол, справа — еще один, а посреди колыхалось что-то белое…
    — Немедленно отпусти его!
    Ага! Вот и Улада! Девушка стояла на тропе, глядя куда-то вверх. Вверх? И тут Згур понял — белые веревки, сплетенные в прочную сеть, эту сеть кто-то подтянул наверх, и не пустую…
    — Бычара! Пусти, гад! Пусти!
    Згур невольно усмехнулся: чернявый, закутанный в нечто, напоминающее белесый кокон, на миг напомнил попавшего в паутину шмеля. Ловушка? Да, кажется, забрели на охотничью тропу. Подобных сеток Згур насмотрелся еще дома, разве что веревки показались странными — белыми и словно мокрыми. Он облегченно вздохнул и хотел уже встать, дабы вызволить попавшего в силок приятеля, но что-то заставило не спешить. Улада! «Немедленно отпусти его!» К кому она обращается?
    Между тем Черемош продолжал извиваться, пытаясь вызволиться из сети, но веревки держали крепко, и парень лишь больше запутывался в белесом коконе. Згуру даже показалось, что веревки непростые. Да и на веревки они не похожи, скорее это…
    — Молчи-и-и, челов-е-ек!
    Голос прозвучал словно ниоткуда, гулкий, тяжелый. Згур вновь поднял голову — пусто! На мгновение в душе проснулся страх, но тут же исчез. Враг разговорился, а это уже хорошо. Лишнее время не помешает…
    — Молчи-и-и, а не то твоя женщина-а-а умре-е-ет! В воздухе легко просвистело что-то узкое, похожее на небольшое копье. Оно пронеслось рядом с головой Чере-
    моша и вновь исчезло в полутьме.
    — Умре-е-ет!
    — Ну ты, болван! — холодно проговорила Улада. — Если со мной что-то…
    — Молчи-и-и, челове-е-ек! Не то она-а-а умре-е-ет! И тут Згур ощутил какую-то странность. «Болван», столь ловко пленивший чернявого, обращается не к нему, а почему-то к длинноносой. Уж не принимает ли он дочку Палатина за…
    — Отвечай, челове-е-ек, и думай над каждым слово-о-ом! Ибо я — Кру-у-уть Неме-е-ереный, чье дыхание — смерть и чихание — тоже сме-е-ерть! Кто тебе та женщина, что поймал я в свои се-е-ети?
    Смеяться было явно не ко времени, и Згур поспешил зажать рот рукой. «Болван», похоже, расставлял сеть для девушки, а поймал… Черемоша! Ну, конечно, в темноте перепутать нетрудно — рост одинаков, а в плечах Улада куда шире своего воздыхателя! Были б волосы, но от кос после Змеева огня мало что осталось…
    — Она-а твоя-я жена-а-а? Если не жена-а-а, то сейчас оба вы умре-е-ет-е-е! Умре-е-ете в стра-а-ашных мучения-я-ях! Я — Кру-у-уть Неме-е-ереный, и нет у меня ни стыда-а-а, ни совести-и-и…
    — Жена, жена! — поспешил подтвердить из поднебесья чернявый. — Клянусь великим и ужасным Згуром, жена!
    Намек был ясен, и Згур невольно хмыкнул. Ничего, друг Черемош, сейчас разберемся! Ни стыда, ни совести, значит?
    Темнота молчала, затем послышалось слегка удивленное:
    — А где-е-е ты-ы-ы?
    Кажется, Немереный тоже начал что-то понимать. Раздался странный звук, несколько напоминающий «гм-м» или «хм-м». Между тем Згур напряженно вслушивался. Стрелять на звук приходилось. Учили — и учили крепко. Но звук шел отовсюду! Нет, не отовсюду, но с двух сторон!
    — Тогда-а-а, — Круть явно пытался найти выход, — тогда я-я-я свяжу-у-у ее…
    — Только попробуй, скотина, — равнодушно бросила девушка.
    В ответ из темноты вновь вынырнуло серебристое копье и метнулось прямо к груди Улады. Девушка не пошевелилась, и копье неуверенно зависло прямо в воздухе.
    — Я стра-а-ашный! Я кровожадны-ы-ый! Беспо-щадны-ы-ый!
    И тут сквозь сумрак начало проступать что-то большое,
    белое. Неярко засветились два огонька. Згур чуть не присвистнул — издали Круть напоминал громадного паука. Правда, у паука не горят глаза, да и лап у него восемь, а не… Не пять! И тут Згур начал что-то понимать. Паук, значит? Круть, значит? Ну-ну!
    — Слу-у-ушай меня, челове-ек! Твоя женщина-а-а ос-тане-е-ется у меня-я-я! И все твое серебро тоже останется у меня-я-я! А ты будешь носить мне еду-у-у! Много еды-ы-ы! Сы-ы-ыр! Молоко-о-о! Вино-о-о! Мясо-о-о! И поболь-ше-е-е! Побольше-е-е!
    — А не лопнешь? — поинтересовался Черемош из поднебесья, явно не теряя присутствия духа.
    Вопрос, похоже, застал Крутя врасплох. Воцарилось молчание. Между тем Згур уже знал, что делать. Медленно, стараясь не дышать, он подтянулся на локтях, стараясь, чтобы толстый ствол оставался между ним и страшилищем. Теперь вперед — не спеша, осторожно, как учил рыжий Отжимайло…
    Круть молчал, затем послышалось неуверенное:
    — Так вы-ы-ы не боите-е-есь? Я Кру-у-уть Немере-ны-ый! Я стра-а-ашный! Я ужа-аасный!
    — Бычара ты, — сообщил Черемош и как следует дернулся. Копье неуверенно поползло вверх, и тут послышался треск. Улада, резко выбросив руку, перехватила «жало» и легко переломила его пополам.
    Згур был уже далеко — за деревьями. Оглянувшись, он осторожно привстал. Кажется, здесь… Ага, вот!
    Все было так, как он и предполагал. Помост, распорки, на которых болтается большая белая тряпка, две свечи. А вот это и вправду интересно — две большие трубы, расходящиеся в разные стороны. Ну, придумал!
    Тот, кто его интересовал, стоял под помостом. Челове-чишка, невысокий, сгорбленный, в драном плаще и лаптях.
    — Готовьтесь к сме-е-ерти-и-и! — проревели трубы. — Мно-о-огих, мно-о-огих я погуби-и-ил!
    Згур вскинул гочтак, но потом передумал. В конце концов, ничего такого Круть от них и не требовал. Ну, мяса принести, ну, винишка…
    — Последни-и-ий раз говорю-ю-ю тебе, челове-е-ек! Твоя жена-а-а умре-е-ет, если-и-и ты не-е-е будешь… Договорить Крутю не удалось. Точный удар — прямо в
    затылок, заставил человечишку кулем упасть на землю. Згур наклонился, вытащил из-за веревки, заменявшей пояс, нож и вскочил на помост. Кажется, «паутина» должна крепиться где-то здесь…
    Его заметили. Сверху послышался смех:
    — Ага, получил, бычара! Згур, ты меня не свали, а то тут высоко!
    — Скидывай, скидывай! — вмешалась Улада. — Я тебе «жену» припомню!
    Это обещание явно напугало чернявого куда больше, чем завывания «кровожадного и беспощадного», и он тут же умолк. Згур между тем возился с веревками. Узлы оказались толстыми, а главное — добросовестный Круть изрядно промазал сеть клеем. Не без труда трепыхавшегося Че-ремоша удалось спустить на землю. Згур спрыгнул с помоста, сунул чернявому нож, дабы вызволялся сам, а затем повернулся к Уладе.
    — Молодец, сиятельная! Сразу сообразила? Девушка только фыркнула и отвернулась.
    — А я увидел! Сверху увидел! — сообщил Черемош, возясь со скользкими веревками. — Понимаешь, я вначале пуганулся, а потом смотрю…
    Згур кивнул и осторожно поднял с земли сломанное «жало». Оно действительно было тонким, а на конце тускло поблескивал стальной наконечник, от которого странно пахло…
    — Яд! Не трогайте! — Згур бросил копье на землю. — Зря ты рисковала!
    — А ты где был? — возмутилась Улада. — Я что, должна была стоять и ждать… А почему ты думаешь, что это яд?
    Она знакомо притопнула ногой, наклонилась и подняла «жало». Палец потянулся к острию — но дотронуться не успел. Ладонь Згура резко ударила по руке. Послышалось удивленное: «Ай!»
    — Я сказал — не трогать! — рявкнул Згур, отбрасывая вновь упавшее копье подальше и, чуть подумав, добавил: — Дура!
    Он ждал гневного крика, но девушка только мигнула и потерла ушибленное запястье.
    — Извини, Згур, — голос звучал неуверенно, виновато. — Я… Я не подумала.
    Сердиться сразу же расхотелось. Дочери Палатина и прежде доводилось извиняться, но на этот раз все произошло как-то слишком быстро.
    — Он, гад, бычара, копьё на веревке пристроил! — Черемош, выпутавшийся таки из сети, уже осматривал странное приспособление. — Ну, ловкая сволочь!
    Згур кивнул. Сам он догадался почти сразу. Несколько тонких бечевок были протянуты на уровне лица и выше. Каждая, заботливо смазанная чем-то липким, вполне могла сойти за «паутину». Круть основательно подготовился к «охоте».
    — Ну чего, — нетерпеливо заметил чернявый. — Тряхнем бычару?
    «Бычара» тихо постанывал, но по дрожащим векам стало ясно — Круть уже пришел в себя и просто валяет дурака. Згур хмыкнул и слегка пнул «кровожадного и беспощадного» сапогом.
    — Встать!
    Допрашивать пленных еще не приходилось, но было ясно — этот запираться не станет. И действительно, Круть поспешно вскочил, суетливо отряхнул портки и угодливо кивнул бороденкой. Последнее, похоже, означало поклон.
    — Имя!
    Маленькие темные глазки блеснули.
    — Круть я… Круть Неме…
    Удар получился несильный, но все же ощутимый — прямо в нос. Человечишко сглотнул:
    — Понял! Усе понял! Ичендяк я, Ичендяк! Наузник тутошний.
    «Ичендяк» звучало еще похлеще «Крутя», но Згур решил не спорить.
    — Так как лешак кричит?
    — Пу-у! Пу-у! — послушно отозвался Ичендяк. — Только вы, люди добрые, не серчайте, однако. Ну, пошутковал малость…
    Тем временем Черемош, покопавшись в куче вещей, сваленных под помостом, молча высыпал на землю несколько связанных тонкой тесьмой серебряных гривен, женские украшения, большую литую тамгу. За ними последовали три дротика с ушками для бечевок. Стальные острия знакомо поблескивали.
    — Пошутковал? — Згур еле удержался от того, чтобы
    вновь не приложиться к носу наузника. — И оголодал, наверно?
    — Ага! Ага! — согласно закивал Ичендяк. — Мяска бы мне, добрые люди! Али рыбки… И винца…
    Згур только вздохнул от такой наглости и повернулся к Черемошу, дабы призвать того в свидетели, но тут произошло что-то странное. В глаза словно ударил порыв ледяного ветра. Згур отшатнулся, зажмурился, а когда вновь смог видеть, то смотреть стало не на что. Наузник сгинул, будто и не стоял только что перед ними.
    — Ой! — только и смог вымолвить Черемош, а Згур еле удержался, чтобы не помянуть Косматого. Ушел, проклятый чаклун!
    — Как же! Как же это? — чернявый растерянно оглянулся, бросился к стене высоких деревьев, заглянул, покрутил головой.
    — Извир с ним! — Згур махнул рукой. — Связать надо было сразу!
    — Не устерег, сотник? — послышался насмешливый голос Улады. — Или страшно стало?
    Згур хотел было возмутиться, но рассудил, что длинноносая права. Не устерег. И страшновато было тоже. Мать не зря учила его обходить чаклунов седьмой дорогой.
    Темнота уже окутывала лес, и стало ясно, что до села не дойти. Ночевать возле чаклунской засады не хотелось, и Згур предложил пройти немного вперед по тропинке. Хотелось найти подходящую поляну, а еще лучше — ручей. Запас воды был на исходе, а пить то, что нашлось в большом кувшине Ичендяка, никто не решился.
    Им повезло. Не прошло и получаса, как тропа вывела на опушку. Впереди, в серых сумерках, тянулось, на сколько хватал глаз, покрытое высокой травой поле, по полю вилась дорога, а слева темнела небольшая землянка. Ручья не оказалось, но возле дороги удалось найти выложенный камнями родник. Он почти пересох, но все же каждому досталось по нескольку глотков.
    В землянке было пусто, но кто-то здесь явно бывал. Земляной пол оказался подметен, веник пристроился тут же, слева от входа, а посреди стояло невысокое деревянное ложе. Згур осмотрел все углы, но ничего подозрительного не обнаружил. И хотя ночевать в подобном месте не особо тянуло, придумать что-нибудь иное было сложно. На всякий случай Згур решил спать по очереди. Поскольку Черемош явно валился с ног от усталости, он отправил чернявого отдыхать, взявшись посторожить в первую смену. Так он обычно поступал и в Учельне: первые часы после заката проходили незаметно, зато под утро спалось особенно сладко.
    Сидеть в землянке не имело смысла, и он, закутавшись в плащ, пристроился во дворе, у небольшой печки-каменки. Дрова лежали тут же, но разжигать огонь Згур опасался. Перед глазами стояли отравленные «жала», и он невольно пожалел, что не решился выстрелить. Вот уж кого щадить не стоило!
    Ночь выдалась холодной, и Згур несколько раз вставал, чтобы пройтись. Из лесу доносился крик ночных птиц, негромко шумел ветер в близких кронах, но никто — ни человек, ни зверь, не приближался к одинокой землянке. В конце концов Згур решился и, собрав мелких щепок, разжег небольшой костерок. Маленькие яркие язычки огня согрели ладони, и сразу же стало веселее. В который раз уже представилось, что он дома, в Буселе, где-нибудь возле Старого Лога, где они с друзьями так часто жгли костры, когда приходилось ходить в ночное. И потом, приезжая на побывку, он собирал их, уже взрослых, у старых кострищ, яркий огонь прогонял темноту, и они беседовали почти до утра. Правда, теперь рассказывать приходилось главным образом Згуру. Друзьям детства казалось, что в маленьком Буселе, где жизнь тянется от весеннего сева до осенних обжинок, не происходит ничего, о чем стоит говорить. То ли дело Коростень, великий город, сердце земли волотичей! Город Велги, так дорого доставшийся и поэтому столь любимый каждым, кому мил Край…
    Вспомнились высокие резные потолки, затейливые узоры на белых стенах, молчаливая стража у входа. За окнами была Моцная площадь, а он, двенадцатилетний мальчишка, жался у дверей, не осмеливаясь подойти ближе. Седая Велга, Государыня Края, стояла у огромного стола, и Згур все не решался заговорить. Но вот прозвучало негромкое: «Подойди!»
    Его привел в Палаты дядя Барсак. Зачем, Згур вначале даже не понял. И лишь потом догадался — друг отца не
    хотел, чтобы сын Месника всю жизнь косил сено у Старого Лога.Кем ты хочешь стать, Згур? Скажи, я помогу.
    — Хочу служить в Вейске, Государыня. Как мой отец!
    — Но сейчас нет войны…
    Он стоял на своем. Спорить с Правительницей, с самой Велгой, было страшно, но Згур уже твердо решил — его путь не может быть иным. Он не станет героем, как отец, но защищать Край — его, Згура, долг. Странно, ему показалось, что Государыня почему-то огорчилась.
    «Сейчас нет войны…» Почему отец во сне сказал ему эти же слова? Может, просто вспомнилось уже слышанное? Но ведь дядя Барсак говорит совсем другое! Война не кончилась, сполоты никогда не смирятся с тем, что Край свободен! А значит… А значит — на войне, как на войне! И если понадобится…
    Шаги он услыхал слишком поздно и еле успел отшатнуться в темноту. Рука легла на рукоять меча.
    — Это я, Згур! — голос Улады звучал необычно — тихо и очень устало. — Можно, я посижу здесь?
    Отвечать не тянуло, но девушка и не стала ждать приглашения. Сев у огня, она подбросила несколько щепок, негромко вздохнула и провела ладонью по неровным обожженным прядям.
    — Никак не привыкну! Какая мерзость! А я даже ножницы не захватила. Я ведь и так некрасивая, правда, Згур? Этот Круть принял меня за мужчину. Наверно, тебе было смешно, сотник?
    Теперь молчать было уже нельзя, но ответ никак не шел на ум. Врать тоже надо уметь.
    — Не говори, знаю… Ладно, не обращай внимания, Згур! Просто поругалась с ним…
    «С ним»! Бедный Черемош! Хоть бы по имени назвала!
    — Иногда… Иногда он становится невыносим! Думает, если я бежала… Если я некрасивая, если у меня длинный нос… Я ему ничего не обещала, Згур! Это я решила бежать, не он! Я не просила его! И он еще меня упрекает!
    — Это ваше дело, сиятельная. Разберетесь как-нибудь… Згур отвернулся, не желая встречаться с девушкой взглядом. Видать, допекло! Да так ей и надо!
    Девушка вновь вздохнула, горько усмехнулась:
    — Не будь сволочью, сотник Згур!
    Захотелось возмутиться, сказать что-то резкое, обидное, но внезапно Згур понял, что перебрал. Длинноносой девушке плохо. Такое бывает со всеми, даже с теми, кто вырос в Палатах.
    — Извини. Не буду. Но…
    Он не стал продолжать — откровенничать не хотелось. И так за эти недели сказано много лишнего.
    — «Но»? Договаривай, сотник! Ты невзлюбил меня с первого взгляда. Думаешь, я не заметила? Но за что? Что я сделала тебе плохого? Неужели из-за того, что мой отец когда-то воевал с волотичами?
    Згур вздохнул. Все-таки придется объясняться.
    — А зачем тебе, сиятельная? Какое тебе дело до того, что думает о тебе наемник, который подрядился провести тебя к румам за мешок серебра? К тому же ты обещала прирезать меня при первой возможности. Помнишь?
    Все-таки он не уследил за голосом. Улада даже отшатнулась, побледнела:
    — Тогда почему ты не убил меня, Згур?
    — Убил? — он даже растерялся. Почему она спрашивает? Она же не знает! Не должна знать!
    — Ты не наемник, Згур. Ты никогда не уходил из своего Вейска. Не знаю, что тебе приказали в Коростене… Не думаю, чтобы Велга велела похитить дочь Палатина Валинского! Тогда что? Тебе нужно тайно пробраться в Рум-го-род?
    Згур еле удержался от невеселой усмешки. Он ошибся. Ошибся, когда думал, что сможет обмануть длинноносую. Дочь Палатина умна, очень умна, а из него не получился наемник. Дяде Барсаку следовало послать кого-то другого. Нет, не так! Просто он, Згур, оказался трусом, не пожелав понять ясный намек. «Не Палатина. Не Кея. Ее — как выйдет…»
    — Если твои, в Коростене, решили отомстить Палатину, то можешь передать — они ошиблись. Он не любит меня. Не любит, как только можно не любить чужую дочь. Не знал?Згуру показалось, что он ослышался. Чужая дочь? О чем это она?
    — Выходит, не знал! Об этом мало кто знает. Палатин женился на матери еще в Савмате, так что догадаться было трудно. Но я-то знаю! А в детстве-то все ;не понимала, почему отец… Тогда я думала, что Ивор — действительно мой отец…
    Вспомнилась женщина — та, чье лицо он так и не увидел. Теперь Згур пожалел, что не взял ее за горло и не тряхнул как следует, вместо того, чтобы обнимать на расстеленном плаще. Она должна была ему сказать! Должна! Или тоже не знала?
    — Мой отец… Мой настоящий отец погиб на войне — как и твой. Его убили не волотичи, он погиб возле Утьей Переправы, когда случился Сдвиг. Мать осталась одна — со мной и не смогла отказать Ивору…
    Згур пожал плечами. Какая разница? Родная ли дочь, приемная — все равно, она дочь Ивора, сына Ивора, предателя и врага Края. Хотя, конечно, жаль длинноносую! Каково знать, что ты для отца — чужая!
    — У Палатина есть сын. Не знаю, кто он и где, да и знать не желаю. Но Ивор его любит! Кажется, он его не видел много лет, чуть ли не с рождения, но любит! Моя мама… Она…
    Стало немного не по себе. Зачем эта гордая девица разоткровенничалась? Что ему до ее бед?
    Улада словно поняла его мысли. Послышался грустный смешок:
    — Прости! Наверно, слушать такое противно, правда, сотник? Можно подумать, что я чего-то жду от тебя. Что ты меня… пожалеешь, что ли… Извини, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны!
    Згур взглянул на темное ночное небо. Тучи медленно наползали откуда-то с полночи, гася неяркие звезды. На душе стало горько. И в самом деле, за что он ненавидит эту девушку? За то, что не убил ее и теперь должен тащить до самого Рум-города? Так на нее ли он в обиде?
    — Я не собираюсь жалеть тебя, сиятельная, — с трудом выговорил он. — Но я могу предложить… Предложить мир. Если тебя это устраивает.
    Девушка пожала широкими плечами:
    — Хорошо, Згур. Заключим мир. Только в этом случае тебе придется вспомнить, что у меня есть имя. Согласен?
    — Согласен, Улада…
    Ее рука показалась неожиданно теплой, почти горячей. Девушка усмехнулась, поглядела на затянутое тучами небо.
    — Хорошо бы успеть до дождей! Ненавижу мокнуть!.. Згур, тот браслет… Он для твоей невесты?
    Она не забыла. Згур поежился. Опять врать?
    — Д-да… То есть нет. Мне… Я купил его у одного… чаклуна. То есть… В общем, он сказал, будто та девушка, что его наденет…
    — Умрет в страшных мучениях? — послышался знакомый смешок. — Или полюбит тебя навеки? Згур, ты в самом деле веришь в такую ерунду?
    Стало стыдно. И действительно, кому он поверил? За-броде-кобнику?
    — Значит, полюбит навеки? И ты, бедняга, боялся, что я его надену, и… Згур, неужели ты думаешь, что для любви достаточно выпить какого-нибудь чаклунского пойла или надеть серебряную побрякушку? Тогда бы у меня хватило серебра на десяток браслетов! Один бы подарила… Впрочем, неважно, а второй надела бы сама, чтобы полюбить того парня, за которого меня хотели отдать. Эх, Згур, Згур, сотник из Жабьего Болота!..
    Она смеялась долго, и Згур невольно улыбнулся, хотя в этот миг чувствовал себя последним дураком. Он вдруг понял, что раздражало его в этой длинноносой. Не широкие плечи, и даже не спесь, от которой иногда так и тянуло схватиться за меч. Улада умна, куда умнее не только бедняги Черемоша, но и его самого. Умнее — и старше. И дело не в годе разницы, а в чем-то совсем другом…
    — Поэтому подари мне этот дурацкий браслет и спи спокойно. Вообще-то он не дурацкий, он очень красивый, а своей невесте ты купишь другой, чтобы не гадать потом, она ли тебя любит, или тебе это просто наколдовали! Не бойся, сотник, я не собираюсь быть тебе верной женой!
    Згуру оставалось только покорно кивнуть, хотя последние слова почему-то задели. Он не мог взять в толк — почему? Не думал же он в самом деле…
    Возле входа в землянку Згур заметил что-то странное. Уже спускаясь по неровным, обложенным дерном ступеням, он не выдержал и оглянулся. Кувшин! Обыкновенный пузатый кувшин с изогнутой кривоватой ручкой, в каком селяне держат пиво или медовуху. Дивного в этом ничего не было, но Згур точно помнил — вечером кувшина здесь не было! Но он тут же вспомнил о Черемоше, рассудив, что чернявый не иначе как собрался поутру за водой. Правда, и в самой землянке никакой посуды вроде, бы не стояло…
    Его разбудил крик — громкий, отчаянный. Згур дернулся, рука привычно сжала рукоять лежавшего под' боком меча. Снова крик, еще громче. Черемош!
    — Ах ты, бычара! Стой! Стой, сволота!
    Згур вскочил. В глаза ударил неяркий свет, сочившийся из единственного, затянутого бычьим пузырем окошка. На лавке спала Улада. Згур провел рукой по лицу, прогоняя сонную одурь, и бросился наружу.
    — Стой! Ах вот ты как, гад!
    Вновь крик, но уже другой — хриплый, полный боли. Згур быстро оглянулся. Опушка! Кажется, там!
    Сначала он увидел Черемоша. Парень стоял, рука сжимала алеманский меч, а перед ним лежал кто-то знакомый, в сером балахоне и грязных портках.
    — Ичендяк? — Згур бросился вперед, но понял, что его помощь уже не понадобится. По серой дерюге расплывалось алое пятно, и таким же алым был клинок в руке у Черемоша. Рядом с телом лежал короткий дротик с блестящим наконечником, еще один валялся чуть поодаль.
    — Я… Он… — Чернявый сглотнул и осторожно наклонился над наузником. — Он… Бычара этот… В кустах был. Хотел эту дрянь в меня бросить!
    — Ну и молодец! — Згур с отвращением покосился на отравленные «жала». — Ладно, пошли, а то Улада испугается!
    — А… А он? — нерешительно проговорил Черемош, и Згур внезапно понял — парень еще никого не убивал! Он даже не сообразил, что случилось!
    — Волки сожрут! — бросил он как можно равнодушнее. — Пошли!
    — Так я… Так я его… убил?!
    Отвечать Згур не стал и просто потащил побелевшего Черемоша прочь. Парня шатало, зубы громко стучали, в глазах был ужас. Невольно вспомнилось, как чернявый бросался с мечом чуть ли не на каждого встречного «быча-ру». Да, убивать не так уж легко. Згуру было проще, своего первого врага он зарубил в бою, когда вокруг были товарищи, а впереди — что-то похожее на серое месиво, из которого торчали копья и секиры. Лишь потом, когда все кончилось, он заметил, что его меч в крови…
    Возле входа в землянку Згур усадил Черемоша на траву, а сам занялся печкой. Дров хватало, надо было лишь принести воды. И тут он вспомнило кувшине. Следовало, конечно, отправить к роднику чернявого, но парню надо еще прийти в себя. Згур оглянулся — Черемош сидел, облокотившись на локоть, и бессмысленными глазами смотрел куда-то в сторону.
    — Черемош!
    Чернявый мотнул головой, затем с трудом глотнул воздух:
    —А?
    — Уладу разбуди. Пусть за водой сходит.
    Выдумка была не из лучших. До этого дня Палатинова дочь за водой не ходила, но Згур рассудил, что времена меняются. Ничего, не надорвется!
    Чернявый был настолько не в себе, что даже не стал спорить, и, покорно кивнув, направился в землянку. Згур подбросил дров в начавший разгораться огонь и вновь подумал, что вчера здорово недооценил наузника. «Круть» с его бредовыми завываниями показался просто нелепым шутом. Жаль, что сразу не прикончил мерзавца!
    — Она спит…
    Вначале Згур не сообразил, о чем тихим равнодушным голосом вещает Черемош, а затем вздохнул и неохотно встал. Только у него и дел, что будить длинноносую!
    В землянке царил полумрак, и лицо девушки казалось каким-то серым. Улада лежала на спине, свесив правую руку вниз. На запястье белела узкая полоска. Згур вздохнул — браслет все-таки пришлось подарить. И не жалко ему было серебряной безделушки, но все-таки лучше, если б она оставалась там, где и была — в старой могиле. Ни к чему живым носить то, что принадлежит мертвым.
    — Сиятельная! Вставай!
    Девушка не шевельнулась, и Згур внезапно почувствовал беспокойство. Обычно она просыпалась от любого шороха и потом никак не могла заснуть…
    — Улада!
    Ее рука была ледяной, и столь же холодным казался лоб. Веки посинели, под глазами легли черные пятна. Все еще не веря, Згур легко потряс девушку за плечо. Тщетно! Он дернул посильнее — голова завалилась набок, нижняя челюсть бессильно отвисла…
    Згур почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. Почему-то сразу же вспомнился проклятый браслет. Нет,
    не может быть! Он сжал ледяное запястье — и облегченно вздохнул. Пульс бился — тонкой, еле заметной ниточкой. Жива! Хвала Матери Болот, жива!
    Страх исчез, и Згур присел на пол, пытаясь понять, что делать дальше. Улада жива, значит, надо… Позвать Черемоша? Нет, нет, сначала решить самому…
    Он осторожно осмотрел неподвижное тело, но ни ран, ни ушибов заметить было нельзя. Да и откуда? Ночью в землянку никто, кроме них троих, не входил. Значит, какая-то хворь? Згур бросил взгляд на серое неподвижное лицо и только вздохнул. О такой болезни он даже и не слыхал. Такую разве что кобник или чаклун наслать может! Кобник! Неужели браслет? Но ведь Улада уже надевала его несколько дней назад…
    — Згур! — послышался голос чернявого. — Улада! Я… Я сам за водой схожу!
    Згур лишь вздохнул — ну и свалилось на парня! Как сказать?
    — Здесь какой-то кувшин…
    Кувшин? Странная догадка заставила вскочить и броситься к выходу. Кувшин?! Как же он не догадался! Ичен-дяк — наузник, ему ничего не стоит подобраться незаметно, да еще в темноте…
    — Не трогай! Оставь!
    Он опоздал. Чернявый стоял у входа, кувшин был в руке, а на земле лежало что-то странное, похожее на клочок пестрой румской ткани.
    — Там было! — удивленно пояснил Черемош, вертя кувшин в руке. — И крючок зачем-то…
    Згур наклонился — и все понял. Клочок ткани оказался маленьким кусочком мяса, в котором торчал бронзовый крючок — изогнутый, прочный, каким ловят большую рыбу.
    — Внутри было?
    Черемош кивнул, и Згур невольно закрыл глаза. Мать Болот, только не это! Он ведь знал, ему рассказывали! Как просто — обычный кувшин, кусок мяса, крючок…
    — Ты… Ты чего? — Черемош, уже вполне пришедший в себя, удивленно смотрел на приятеля. — Да я сполосну…
    — Не надо, — слова давались с трудом, словно каждое было из камня. — Сядь…
    Лицо Черемоша было серым — почти таким же, как и лицо Улады. Почему-то Згур ждал крика, слез — но чернявый молчал, лишь уголки губ еле заметно подергивались.
    — Эта вещь запрещена даже у чаклунов, — Згур кивнул на вход, возле которого лежал проклятый кувшин. — Нам рассказывал Неговит, он рахман, учился у самого Патара. У чаклунов есть свои законы, и только такие мерзавцы, как этот Ичендяк, могут…
    — Но… она жива? — тихо и как-то безнадежно проговорил Черемош. — Можно ведь что-то сделать? Згур пожал плечами:
    — Я не чаклун… На такой крючок наузники ловят душу. А после с человеком можно делать что угодно. Наверно, Ичендяк думал, что нас уже можно… не бояться, поэтому и подошел близко…
    — Но ведь она жива!
    В голосе чернявого звенело отчаяние. Хотелось как-то утешить чернявого, но лгать не имело смысла.
    — Неговит рассказывал, что у человека — две души. Одна рождается вместе с ним, ее у нас называют «доля», вторая же посылается богами. Доля — хранитель тела, не больше. Сейчас она еще здесь, но это, к сожалению, ненадолго. Если бы Ичендяк был жив…
    Черемош застонал, Згур крепко сжал плечо приятеля, тряхнул:
    — Очнись! Надо подумать… Если б наузник был жив, мы бы могли его заставить вернуть душу. Можно позвать другого наузника, но крючок выпал из кувшина. Говорят, душу очень трудно удержать…
    — Это я! Это все я! — Чернявый вскочил, в глазах блеснули слезы. — Зачем я…
    Згур ждал, пока Черемош выкричится. Ни крик, ни мудрость Неговита уже не могли помочь. Помочь? Страшная мысль обожгла, болью ударила в виски…
    …ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН… ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН.., ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН…
    Згур с ужасом поглядел на недвижное лицо Улады. Сейчас ее нос вовсе не казался длинным. Обычное лицо, обыкновенная девушка, виновная лишь в том, что выросла не в доме торговца или селянина, а во дворце Палатина Валин-ского. Что ж, он, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны, ни в чем не нарушил приказа. Он мог убить Уладу еще там, в темных сенях, когда она бросила ему в лицо: «Наемник!» Ему не запрещали убивать, но он выбрал другое — лесные дороги, черное подземелье, пламя, бьющее в лицо. Он сделал, что мог, но… приказ выполнен! Выполнен — и ему не в чем себя упрекнуть. Разве что в легкомыслии, с которым вчера ночью он прошел мимо кувшина…
    Черемош что-то говорил — быстро, невнятно, но Згур не вслушивался. Чернявого жаль, хотя вряд ли ему бы пришлось сладко рядом с Уладой. Скорее всего ничего бы у них не получилось. Хотя… Улада была права, он, Згур, ничего в этом не понимает.
    Он вновь взглянул на неподвижное лицо той, которую когда-то так ненавидел, и медленно встал. Надо что-то делать. Не с Уладой, тут все ясно. С Черемошем.
    — Спаси ее, Згур! Спаси! Ты ведь всегда нас выручал! В глазах чернявого была надежда — безумная, нелепая. Что можно сделать? Он, Згур, сын Месника, не чаклун, он просто кмет, которому дали приказ. Приказ выполнен, и надо возвращаться домой…
    — Помоги! Ведь ты можешь!
    — Как?
    Парень испуганно умолк, глаза погасли, уголки рта вновь задергались. И вдруг Згуру представилось, что это не Черемош, а он сам потерял Уладу. То есть не эту язвительную девицу с плечами как у альбира Зайчи, а другую, которую он еще не встретил. Он бы… Нет, он даже не мог подумать о таком! Но та, другая, еще невесть где, да и суждена ли встреча, неведомо, а Улада, дочь Ивора, здесь. Пока здесь. И если рахман Неговит прав, то ненадолго…
    — Оставайся тут, — Згур устало провел рукой по лицу и шагнул к выходу. — Здесь поблизости должно быть село, вдруг там есть какой-нибудь знахарь. И постарайся дать ей воды, хотя бы немного…
    Все было бесполезно, но Згур понял, что иначе он поступить не сможет. Друзей не бросают, даже если… Нет, никаких «если»!
    Село действительно оказалось поблизости, всего в получасе ходьбы. Несколько полуземлянок, две крытые соломой мазанки и большой бревенчатый дом, не иначе жилище местного дедича.
    Гостя встретили без страха. В этих местах не боялись станичников, редко забредавших в Нистрию, а прочих бед тут не водилось. Впрочем, как пояснили Згуру, дедич уже год как уехал, и холопы уехали, и никто из них сюда носа не кажет. А не кажет потому, что слух был, будто за лесом Черная Хворь объявилась, вот и подался дедич в Тирис, а то и куда подале. А им, обитателям здешним, бояться нечего, потому как у них в селе бабка Гауза живет, а с той бабкой им страшиться считай что и нечего. Ни хвори, ни науз-ников всяких, что, как поговаривают, по лесам бродят да честной народ пугают.
    Оставалось узнать, где обитает знаменитая бабка, но разговорчивые собеседники лишь развели руками. Отъехала бабка к сестре своей, что за Нистром живет, у румов. Обещала к зиме вернуться, а покуда на все село крепкое заклятие наложила. И не одно, а целых три — против хвори, против дурного глаза да чтобы мошкара скотину не кусала. Так что бабку ныне не застать, а ежели гостю нездешнему какая ворожба попроще требуется, то можно Ластивку позвать, внучку бабкину. Лет ей, конечно, мало, но сглаз, ежели не заложный, снимет и корову вылечит, и даже коня…
    Надежда исчезла. Згур уже хотел возвращаться, чтобы не оставлять Черемоша одного, но все же в последний миг передумал и попросил проводить его к бабкиной внучке. Жизнь приучила — бороться надо до конца, даже когда от надежды не осталось и тени.
    Бабка обитала в простой землянке. Згур, ожидавший увидеть что-нибудь необычное — хотя бы сушеную жабу под притолокой, разочарованно вздохнул. Наверно, бабка Гауза — обычная знахарка, а ее внучка разве что травы сушить обучена. Самой Ластивки в землянке не оказалось, и соседи, оставив Згура одного, поспешили к реке, где, как им думалось, и следует искать бабкину внучку. Згур вздохнул и присел на старую колченогую скамью. В землянке было прохладно и сыро, вязкая тишина навевала сон. Странно, зачем нужно жить в этих норах? У них в Крае давно забыли о землянках…
    — Здравствуй!
    Он не удивился, хотя голос донесся не от входа, а почему-то из глубины. Згур обернулся и вновь вздохнул — девчонка. Маленькая девчонка лет двенадцати. Короткое белое платье, из-под которого торчат худые босые ноги, на тонкой шее — ожерелье из светлых бусин, длинные светлые волосы ниже плеч, конопатый плоский нос. Разве что глаза хороши — огромные, темные, словно ночь…
    — Здравствуй, Ластивка! Хотела меня удивить?
    — Да-а, — бабкина внучка была явно разочарована. — Не получилось, да? Извини, просто хотелось, чтобы ты мне больше верил…
    Она огорченно вздохнула, и Згур понял, что пора прощаться. Худую девчушку не стоит вмешивать в такое.
    — Извини, что потревожил. Ты… Пожалуй, мне уже не помочь…
    Он встал, повернулся к двери.
    — Тебе — нет. А той, которую ты хотел убить? Слова ударили, толкнули вперед. Згур с трудом устоял на ногах, закусил губу. Чаклуны! Не зря мама их боится!
    Темные глаза взглянули в упор, но вот Ластивка моргнула, виновато улыбнулась:
    — Ой! Я не должна была этого говорить, да? Извини, я еще не умею. Просто ты так странно светишься…
    Згур поднес руки к лицу, вздохнул, покачал головой:
    — Свечусь, значит? Хорошо, Ластивка, считай, что убедила…
    Девчушка собралась быстро. Для этого понадобилось лишь достать из темного угла огромный мешок, набитый чем-то необыкновенно тяжелым. Ластивка попыталась взвалить его на плечи, но Згур, конечно, не позволил, и вскоре они уже шли по дороге, ведущей на полночь. Времени хватило как раз для подробного рассказа. Ластивка не перебивала, лишь время от времени задавала короткие, но очень точные вопросы. И голос, и тон были такими, что Згуру начало казаться, будто рядом с ним — не бабкина внучка, а сама старая Гауза. Впрочем, и это не очень удивило. Он сам стал кметом в двенадцать, а Ластивку, наверно, с младых ногтей ворожбе учили. Пару раз, во время коротких привалов, он искоса поглядывал на свои руки. Нет, хвала Матери Болот, еще не светятся! Выходит, чаклуны видят человека именно так?
    Сама девчушка ничего не рассказывала, но из ее вопросов Згуру стало ясно, что Ластивка слыхала и об Ичендяке, и о его делишках. Лишь когда он поведал о яде, которым были напоены «жала», девчушка сердито нахмурилась.
    Когда же речь зашла о кувшине, ее лицо слегка побледнело, а у рта легли неожиданные, совсем взрослые, складки.
    Черемош заметил их еще издали, бросился вперед, но, не добежав десяти шагов, замер. Стало ясно — он ждал кого-то другого. Згур прикинул, каким светом светится чернявый, и вновь пожалел парня.
    — Это Ластивка, — пояснил он, когда они поравнялись. — Она нам поможет… Попытается…
    На лице парня все можно было прочитать без всякого чаклунства. Ластивка покачала головой:
    — Ты напрасно ругал ее, Черемош. Она слышала, и ей стало хуже…
    Челюсть у чернявого отвисла, и Згур понял, что девчушка не ошиблась.
    — Но… — Лицо Черемоша дернулось, словно от боли. — Я… Я не хотел! Просто…
    — Она не виновна в том, что случилось, — как и вы все. Згур, эту девушку нужно вынести наверх.
    Уладу уложили на сложенный вдвое плащ. При свете дня лицо девушки уже не казалось серым. Оно было желтым, с черными пятнами под глазами и у побелевших губ. Можно было подумать, что Улада уже мертва, и мертва не менее суток. Не выдержав, Згур прикоснулся к запястью. Пульс бился — еле заметно, почти неслышно.
    Ластивка между тем занялась мешком. На траву легло что-то большое и круглое, со странными бляшками по обшитым кожей краям. Затем — тяжелый балахон, тоже кожаный, расшитый цветным бисером. А следом пошли камни — белый, черный, серый и какой-то пестрый. Последней появилась чаша, большая, тонкой румской работы, с красными узорами по черным бокам.
    Спрашивать Згур не решился. Похоже, девчушка свое дело знает. Между тем Ластивка занялась крючком. Прикасаться руками не стала, но разглядывала долго, со всех сторон. И лишь после этого подошла к Уладе. Тонкие ладони замерли над неподвижным лицом, затем Ластивка осторожно провела руками над грудью, после чего резко тряхнула ладонями.
    — Серебро у вас есть?
    — Сколько ты хочешь? — Згур потянулся к поясу, где висел кошель, но девчушка покачала головой:
    — Не мне. Надо будет кое-что купить. Но прежде…
    Она задумалась, темные глаза смотрели на Уладу. Затем последовал тяжелый вздох:
    — Я еще плохо умею, может не получиться. Но если не попробовать, к утру она умрет… Мне нужна помощь. Вы готовы?
    — Я? Да все, что нужно… — Черемош вскочил, подался вперед. Ластивка улыбнулась.
    — Хорошо. Пойди в село, там в доме под соломенной крышей живет дед Карас. Купишь у него черного петуха. Он будет предлагать тебе других, но ты купи обязательно черного, с черным гребнем. И не торгуйся. А будешь назад идти — не оглядывайся, даже если позовут. Запомнил?
    Черемош кивнул, хлопнул себя по поясу, бросил быстрый взгляд на Уладу…
    — Я мигом!
    Згур проводил глазами чернявого, который не шел — бежал, затем, усмехнувшись, повернулся к чаклунье.
    — Я не наузник, Ластивка, но мне почему-то кажется, что дело не в петухе. Ты хотела поговорить?
    — Да… Твой друг… Он ее любит, с ним говорить трудно. К тому же ты старше, и намного.
    — Мы погодки, — удивился Згур, но девчушка покачала головой:
    — У каждого свои годы. Ты — старше, с тобой говорить легче… Ты не ошибся, Згур, душа Улады уже не здесь. Если бы вы не трогали крючок…
    Згур еле удержался, чтобы не ударить кулаком по земле. Мать Болот, какой же он дурак! Почему он не догадался сразу, еще ночью, когда увидел проклятый кувшин!
    — Я проведу обряд, бабушка меня учила и… это не очень сложно. Обряд вызывания души. Ее душа еще недалеко, если она услышит, то вернется…
    Ластивка замолчала, и это молчание сразу же не понравилось Згуру. Если услышит… Если?
    — Ты думаешь… — начал он. — Она…
    — Не услышит. К сожалению. На крючке был яд. Тот наузник не хотел поймать душу — он хотел ее убить, чтобы она даже не нашла путь в Ирий. Вы спохватились слишком рано, и он не сумел довести все до конца. И теперь ее душа попытается найти путь в Дол…
    — Объясни! — потребовал Згур. Девчушка пожала плечами:
    — Зачем? Это долго, просто поверь. Впрочем, время еще есть… Дорога в Ирий ведет через Дол, затем через Поток. Путь неблизкий, он длится сорок девять дней, но вернуть душу можно только в первый день, пока она еще не перешла Поток. Надо провести обряд и позвать. Если вторая душа — доля — еще в теле, человек просто проснется…
    — Но она не услышит! Ластивка вздохнула:
    — Боюсь, что нет. Будь здесь бабушка… Одна я не смогу. Згур кивнул. Он мало понимал в чародействе, но все было слишком очевидно. Значит, все… Обряд, конечно, надо провести, хотя бы ради Черемоша. Вдруг боги смилостивятся! Хотя едва ли, любому известно, что боги повелевают лишь тем миром, что лежит под Семью Небесами.
    «Но ведь Ластивка не сказала „нет“. Она сказала…
    — Одна ты не сможешь, так? А если тебе помогут? Девчушка долго молчала, затем покачала головой:
    — Я не предлагала тебе этого, Згур! Ты предложил сам!
    — Я?! — на мгновение он ощутил страх, но тут же опомнился. — Хорошо. Что нужно сделать?
    — Не спеши. Расскажи еще раз о браслете… Ластивка слушала внимательно, не пропуская ни одного слова, затем решительно кивнула.
    — Может получиться. Ты прав, кобникам верить нельзя. Этот браслет не дарует любовь…
    Вспомнились слова Улады. Выходит, длинноносая права. А он боялся!
    — Да, он не дарует любовь, Згур. Любовь нельзя подарить…
    Ластивка говорила столь серьезно, что Згур невольно усмехнулся. Голенастая девчушка двенадцати лет рассуждает о любви!
    — Но тебя не обманули, браслет не простой. Он не дарит любовь, он связывает души…
    — Как?! — Згуру показалось, что он ослышался. — Связывает?
    — Души бывают вместе, не только когда любишь. Когда ненавидишь — тоже. Или завидуешь. Если тот кобник заговорил браслет на тебя…
    — Погоди! Значит, если Улада надела браслет…
    — Да. Теперь ваши души будут всегда вместе, пока одна из них не уйдет в Ирий. Разве ты не знал? Разве не из-за этого ты хотел ее убить?
    Отвечать не хотелось. Можно, конечно, спросить, как Ластивка догадалась, но к чему? На то и наузница, чтобы такие вещи видеть.
    — Да. Я… В общем, мы с ней не ладили. Но я не хотел ее убивать! И не хочу!
    Ластивка молчала, и Згур заставил себя успокоиться. В конце концов, эта девчушка может ошибаться. Ненависти у него нет, завидовать длинноносой он и в мыслях не держал. Любовь? Но это просто смешно!
    — Так что нужно сделать? Я должен ее позвать? Темные глаза юной наузницы блеснули.
    — Нет! Пойти за ней — и вернуть…

Глава 6. РАСПЛАТА

    Костер горел ярко, по сухим березовым поленьям пробегали голубые искры и тут же исчезали, сметенные алыми языками пламени. Темнота отступила, и в неровном свете неподвижное лицо Улады, казалось, слегка порозовело. Девушка лежала там же, Згур лишь набросил сверху еще один плащ, словно та, чья душа была уже далеко, могла замерзнуть.
    Рядом лежал Черемош. Парень заснул прямо посреди разговора. Згур велел Ластивке ничего не говорить о предстоящем. Пусть чернявый думает, что внучка старой Гаузы просто проведет обряд, чтобы позвать заблудившуюся душу. Черемош весь вечер приставал с расспросами, нелепыми советами, бестолково пытался помочь. Было ясно — чернявый поверил в удачу. Глаза Черемоша снова ожили, он в сотый раз повторял о своей любви, о том, что ради Улады не пожалеет жизни… И вот он заснул — быстро, не успев даже зевнуть. Ластивка лишь улыбнулась, а Згуру стало не по себе. Если такова внучка, то что может бабушка?
    — Пусть спит, — девчушка присела рядом со Згуром и зябко поежилась. — Странно, никак не могу согреться… Когда твой друг проснется, все будет кончено.
    Згур вздохнул. Да, все будет кончено. Интересно, как?
    — Боишься?
    Полагалось обидеться, но Згур лишь кивнул.
    — Я тоже боюсь. Я еще никогда не проводила обряд, только видела. Даже тогда мне было страшно. Но ты еще можешь отказаться. Я проведу обычный обряд, трижды позову ее…
    Згур пожал плечами. Конечно, так проще. Так значительно проще. Уладу похоронят где-нибудь на сельском погосте, посыпав тело маком и забив гроб осиновыми клиньями, чтобы чужая земля приняла гостью. Черемош… Плохо будет парню, но время лечит и не такое. А он вернется в Коростень, впереди еще два года в Учельне…
    — Я уже решил, — вздохнул он. — Говори, что делать. Ластивка долго молчала, затем подняла с земли небольшой глиняный горшочек, закрытый крышкой. Згур даже не заметил, откуда тот взялся, не иначе, тоже из мешка. Девчушка сняла крышку, осторожно понюхала.
    — Выпей. Сначала будет горько, затем — страшно. Потом — сам поймешь.
    Звучало не очень обнадеживающе, но отступать было поздно. Згур нюхнул зелье, ожидая почувствовать запах гнили, но ничего не ощутил. Ему даже показалось, что в горшочке просто вода. Оставалось помянуть Мать Болот и отхлебнуть чаклунское пойло. Ну что, волотич, жабья душа? Двейчи не вмирати!
    Он ждал горечи, но пришла боль. Заныла челюсть, острые иглы вонзились в затылок, ледяная волна ударила в сердце. Згур стиснул зубы, пошатнулся — и понял, что уже не стоит, а лежит. Костер куда-то исчез, но свет остался — неяркий, темно-лиловый. Он шел откуда-то снизу, словно земля стала прозрачной.
    Боль не исчезла, напротив, стала еще сильнее. Згур еле сдержал стон и бессильно откинулся на траву. И тут же над ним склонилось что-то темное, похожее на клочок тумана. Нет, это не туман, это черный капюшон, скрывающий что-то жуткое, невероятное…
    И тут пришел страх. Темный призрак медленно приближался, и Згуру почудилось, что он уже различает мертвую костяную ухмылку того, кто прячется под капюшоном. И вот ветхая ткань исчезла, сгинула, и прямо ему в лицо взглянули мертвые пустые глазницы…
    Бежать не было сил. Он не мог даже крикнуть. А мертвец уже не стоял, он медленно плыл по кругу, словно подгоняемый холодным ветром. Нет, не один! Лиловый отсвет падал на невесомые остовы, кружащиеся в беззвучном хороводе. Невольно вспомнился рассказ Неговита. Рахман говорил, что танец, который столь любят в каждом селе, — не просто пляска, а напоминание о дороге в Ирий, Танец Смерти. Страшный хоровод кружился все быстрее, мертвые головы скалились, костлявые руки тянулись вперед. Но вот откуда-то издалека, из неведомой дали, послышался голос — негромкий, чистый. Ластивка! Слова были непонятны, странны, но он сразу же почувствовал облегчение. Холод исчез, боль начала отступать, жуткие призраки побледнели, подались назад…
    И вот все исчезло. Тьма сгинула, пропало лиловое сияние. Он лежал возле костра, вокруг — слева, справа, в ногах лежали камни, те самые, из мешка, а рядом стояла Ластивка. Белое платье исчезло, на девочке был кожаный, шитый бисером балахон, достающий почти до земли. В руке внучка старой Гаузы держала что-то темное. Згур вспомнил — чаша. Румийская чаша с узорами! Сразу же проснулось любопытство. О таких обрядах слыхать приходилось. Сейчас она должна достать нож…
    Но тут вновь накатило забытье. Перед глазами поплыли желтые пятна, а в ушах словно зазвонили маленькие коло-кольцы. Затем звон на мгновение стих, сменившись криком — громким, отчаянным. Згур с трудом сообразил — петух! Черный петух с черным гребнем! Все верно — нож, чаша, петух…
    Что-то теплое и мокрое коснулось лица. Видеть он еще не мог, но запах не давал ошибиться. Кровь! Ее было много, кровь лилась по лбу, стекала по щекам. Затем пальцы Ластивки коснулись его груди. Кажется, и там кровь. Чья? Петуха? Или его собственная? Страха уже не было, он исчез, сменившись странным нетерпением. Его снаряжали в дорогу. Скорее бы! Ожидание становилось невыносимым, как порою бывает перед трудным боем, когда ты уже готов, а враг почему-то медлит.
    И вот снова звук. Но уже не крик, а странный мерный звон. Пелена исчезла, он вновь увидел костер, а рядом с костром — Ластивку. Девчушка держала в руках странный круглый предмет, время от времени ударяя по нему рукой. Ах, вот оно что! Это же бубен! Вот почему он слышал колокольцы! Згур попытался повернуться, но тело не слушалось. И тут Ластивка медленно выпрямилась, подняла бубен к темному небу. Миг — и тяжелый балахон упал на землю. На девочке не было ничего, кроме странных бурых разводов, тянущихся по всему телу. Згур понял — кровь! На миг проснулся страх. Кровь черного петуха — не простая кровь. Ее чуют не только живые…
    Вновь ударил бубен. Тело Ластивки дернулось, откинулось назад, девочка взмахнула рукой и медленно двинулась по кругу. Странный танец постепенно становился все быстрее, и Згуру начало казаться, что фигура девочки растет, становится выше деревьев, закрывает небо…
    И тут все вновь исчезло. Осталась лишь тьма, сквозь которую слышался звон бубна, звучавший все ближе, все громче. Снова почудились странные слова. Но говорила не Ластивка, а кто-то другой, старше, серьезнее. Звон бубна раздавался сразу со всех сторон, и Згуру показалось, будто неведомая сила приподнимает его, ставит на ноги…
    — Не бойся… Иди… Встретишь ее — окликни… Не захочет идти — прикоснись к браслету… Но не переходи Реку и не оглядывайся…
    Слова прозвучали словно ниоткуда, Згуру даже показалось, что он слышит собственный голос. И тут сквозь темноту вновь засиял свет. Это был не живой огонь костра и не лиловое свечение. Серебристое сияние охватило его со всех сторон, мельчайшие искры закружились, словно снежинки в метель, и вот впереди медленно проступили огромные ворота — невесомые, парящие в черном пространстве…
    —Иди!
    Згур хотел вздохнуть, но понял, что не может. Вновь проснулся страх, но отступать было поздно. Тело словно исчезло, став таким же невесомым, как серебристые снежинки. Згур даже не понял, стоит он или по-прежнему лежит. Кажется, здесь нет ни верха, ни низа.
    Первый шаг дался с трудом, но дальше пошло легче. Светящиеся ворота притягивали, захотелось бежать, бежать, забыв обо.всем. Там, за серебристым проходом, его ждало счастье — невероятное, невозможное. Только бы добежать, успеть — и никогда не возвращаться!
    Он все-таки сумел опомниться. Нет, спешить нельзя! Идти медленно, не оглядываться, не смотреть по сторр-нам… Шаг, еще шаг…
    Ворота были уже рядом. Серебристые искры закружились быстрее, в глазах блеснул холодный огонь. Згур попытался закрыть глаза — бесполезно. Стало ясно — здесь, куда он попал, не дышат и не закрывают глаз. Что ж, он сам выбрал! Вперед, сотник Згур!
    Серебристое пламя было повсюду, но вот словно подул теплый ветер. Сияющие снежинки исчезли, а впереди начало медленно проступать что-то темное, подернутое сизым туманом.
    Сначала Згур увидел тропу. Она была самой обычной — широкой, хорошо утоптанной, покрытой серой пылью. Правда, пыль эта лежала неподвижно, и Згурудаже показалось, что ноги ступают поверх, не доставая до земли. Он поднял голову, но впереди не было ничего, кроме тумана. Впрочем, выбирать было не из чего. Тропа одна, ошибиться невозможно.
    Звук шагов был еле слышен. Згур шел быстро, то и дело поглядывая по сторонам. Туман начал медленно редеть, слева и справа обозначились смутные контуры огромных склонов. Ближе к дороге громоздились серые валуны, покрытые седым мхом. Згур вспомнил — Дол. Значит, ему вперед, до самой Реки. Что ж, дорога прямая, идти легко…
    Первого человека он увидел за ближайшим валуном. Сгорбленная фигура медленно брела по дороге, опираясь на сучковатую палицу. Згур ускорил шаг и вскоре понял — старик. Лица увидеть было нельзя, удивила лишь рубаха — новая, вышитая яркими нитями, смотревшаяся здесь, среди серого сумрака, особенно странно.
    Он обогнал старика, еле удержавшись, чтобы не оглянуться и не взглянуть в лицо. И почти сразу же увидел еще одного путника. Теперь это был воин — высокий, плечистый, в странных незнакомых латах. Хотелось окликнуть, спросить, но Згур сдержался. Спрашивать нечего. И так ясно, почему этот парень оказался здесь.
    А дальше он увидел целую толпу — в ярких кафтанах, в простых селянских рубахах и даже кого-то в черном плаще, какие в Ории вообще не носят. Люди брели медленно, молча, и в этой покорности было что-то страшное, лишающее сил. Згур знал, какой дорогой идет. Но эти, бредущие навстречу Реке, они, наверное, тоже знают! Может, как и он, даже надеются вернуться!
    Проходя мимо, Згур не выдержал и взглянул в сторону. Лицо — обычное мужское лицо, даже глаза казались живыми. Странен был лишь взгляд — пристальный, немигающий. Тот, кто шел по тропе, смотрел только вперед…
    Тропа вела дальше, серый туман редел, и можно уже было разглядеть громадное ущелье, тянущееся, насколько хватал глаз. Мертвые каменистые склоны были пусты, ни дерева, ни травинки. Серые гребни нависали над тропой, но тени не было. Згур поглядел на себя, затем на тех, кто шел впереди, — и понял. В этих местах тени нет. Ее не может быть у тех, кто сам стал тенью.
    Он уже потерял счет тем, кого довелось встретить. Люди шли и шли, тропа казалась бесконечной, и Згур по' чувствовал страх. Где же Улада? Может, он опоздал? Или просто не узнал девушку? Много раз по пути попадались женщины, но никто даже не походил на длинноносую. Згур ускорил шаг. Теперь он почти бежал, стараясь лишь не оступиться, чтобы случайно не взглянуть назад. И вот впереди послышался глухой ровный шум. Згур удивился, но тут же вспомнил — Река! Река, за которую нет пути! Тропа чуть вильнула, обходя огромный валун, а за ним неярко блеснула ровная водная гладь.
    Згур невольно остановился. Река на первый взгляд казалась самой обычной: песчаный берег, темная спокойная вода, редкий желтый камыш. Но стоило лишь всмотреться, чтобы понять — все это лишь видимость, такая же, как камни ущелья. Чуть дальше, за негустыми камышовыми зарослями, вода становилась черной. Таким же черным было небо, а между небом и водой клубился туман, но не серый, как в ущелье, а ослепительно-белый, словно сотканный изо льда. Чем дальше, тем гуще он становился, сливаясь с близким горизонтом. Издали доносился шум, но не привычный шелест воды, а отдаленные раскаты, словно где-то там, в самом сердце тумана, с грохотом сталкиваются льдины.
    У кромки воды стояли люди. Их было много, десятки, а может, и сотни. Они чего-то ожидали, спокойно, не двигаясь и не произнося ни слова. Невольно подумалось о лодке или пароме, но вот первые, стоявшие у самой воды, шагнули вперед. Темная вода дрогнула, доходя до колен, затем до пояса, до груди. Легкий плеск — и воды Реки сомкнулись над головами идущих.
    Згур замер, в сердце ударил холод. Почему-то думалось, что все будет иначе. Лодка, в ней перевозчик… Кажется, румы верят, что перевозчику нужна плата, потому и кладут мертвецу в рот кругляшок серебра. Все оказалось проще и страшнее. К воде шагнула вторая шеренга, затем третья… И тут только Згур опомнился. Улада! Неужели опоздал? Он бросился вперед. Люди стояли густо, плечом к плечу, и Згур понял, что не протолкнется. Позвать?
    — Улада! Улада! Ты здесь?
    Крик прозвучал негромко, словно утонул в близком тумане. Никто не шелохнулся, не повернул головы. А сзади подходили все новые путники, те, кого он обогнал дорогой…
    — Улада! Это я, Згур!
    Шум далеких льдин стал громче, от реки повеяло холодом. Все новые и новые шеренги медленно уходили под темную воду. Згур посмотрел влево, надеясь найти проход, но толпа заполонила весь берег, до самых скал. Вправо… И тут сердце радостно дрогнуло. Скала! Даже не скала, невысокий валун, с очень удачной выбоиной, в которую можно поставить ногу, затем подтянуться…
    Через несколько мгновений он уже был наверху. Отсюда был виден весь берег. Згур взглянул вдаль. В разрывах тумана была заметна лишь черная недвижная гладь, больше похожая не на воду, а на черную трясину. Нет, туда смотреть нельзя. Берег! Что на берегу?
    Люди стояли плотно, и с каждым мгновением толпа становилась все больше. Мужчины, женщины, дети, старики. Все — нарядно одетые, в новых рубахах, в цветных плащах, сверкающих латах. Где же Улада? Неужели уже там, под темной водой? Згур сцепил зубы и заставил себя успокоиться. Не так! Горячиться нельзя, нельзя бояться. Он 'просто в разведке, ему нужно найти человека, найти быстро и без ошибки. Итак, первый ряд, слева направо…
    Вначале взгляд терялся, скользя по десяткам неподвижных фигур, но вскоре Згур приспособился и дело пошло быстрей. Первый ряд, второй, третий… Дважды казалось, что он видит девушку, но каждый раз приходилось убеждаться в ошибке. Еще один ряд, еще… Люди медленно двигались, на черной воде неслышно смыкались круги, и Згура начало охватывать отчаяние. Ее здесь нет, он все-таки опоздал! В глазах зарябило, и Згур уже был готов все бросить и спуститься вниз, на тропу, как вдруг взгляд скользнул по чему-то знакомому. Короткие, опаленные огнем волосы, широкие, чуть сутулые плечи… Улада!
    Он догнал девушку у самой воды. Те, что шли впереди, уже ступили в Реку. Черная гладь дышала ледяным морозом. Улада шла, опустив голову, руки бессильно висели вдоль тела…
    — Стой! Улада, стой!
    Девушка не повернула головы, даже не шелохнулась. Она ждала, ждала, пока освободится берег, чтобы идти дальше.
    — Стой!
    Згур протянул руку, боясь, что не успеет, что пальцы сомкнутся, не встретив ничего, кроме призрачной дымки. Но ее запястье было теплым, и Згуру даже показалось, что он чувствует, как бьется пульс.
    — Пошли! Пошли отсюда!
    Улада не сопротивлялась, и они стали протискиваться сквозь густую толпу. Девушка шла все так же молча, не поднимая головы. Двигаться было трудно, те, что стремились к Реке, не замечали их, поэтому приходилось то и дело останавливаться, пропуская все новых и новых путников. Наконец берег остался позади. Згур отвел девушку к скале, взял за руку, взглянул в лицо.
    — Улада! Это я, Згур! Слышишь меня? В неподвижных глазах что-то дрогнуло. Бледные губы шевельнулись.
    — Згур…
    — Нам… Нам надо возвращаться! Улада! Ты слышишь?
    — Згур… Згур… — медленно повторила она. — Я не хочу возвращаться, сотник! Зачем?
    Взгляд потух, глаза смотрели вперед, на близкую Реку. Згур понял — спорить бессмысленно. Эта девушка — уже не Улада, ее не уговоришь, не испугаешь. И вдруг он вспомнил — браслет! «Прикоснись к браслету!»
    Серебро обожгло холодом, но Згур крепко сжал пальцы, затем резко дернул за руку:
    — Улада! Ты должна пойти со мной! Я… Я приказываю тебе! Слышишь!
    На какой-то миг ее глаза стали прежними, в них мелькнула боль.
    — И что ты будешь делать со мной, сотник?
    — С кашей съем! — он чуть не рассмеялся. — Пойдем! Только не оглядывайся!
    — Погоди! — Улада медленно подняла руку, провела по лицу. — Теперь… Теперь понимаю. Я умерла, ты пришел за мной… Все-таки ты чаклун, волотич!
    — Потом! — он вновь взял ее за руку и повел назад, по тропе, ведущей по ущелью.
    Улада молчала, затем внезапно остановилась:
    — Погоди, Згур! Ты понимаешь, что делаешь? Теперь ее голос звучал как и раньше, прежними стали темные живые глаза. Згур усмехнулся — перед ним была
    Улада.
    — Вообще-то не очень! Пойдем!
    — Браслет… — девушка провела ладонью по запястью. — Когда ты прикоснулся, я словно очнулась…
    Они шли вперед, но теперь каждый шаг давался с огромным трудом, словно Дол не желал выпускать беглецов. Ноги налились свинцом, свинцовая тяжесть навалилась на плечи, подошвы с трудом отрывались от серой пыли.
    — Ты… Ты не должен был этого делать… — негромко бормотала Улада. — Не должен… Не должен…
    Згур не стал отвечать. К чему спорить? Наверно, не должен. Впрочем, об этом можно будет подумать потом. Если это «потом» настанет…
    — Згур! — внезапно послышалось сзади. — Згур! Помоги, Згур…
    Он замеру узнав знакомый голос. Мама! Почему она здесь?
    —Згур…
    Он дернулся, хотел обернуться — и вдруг вспомнил. Не оглядываться! Что бы ни случилось — не оглядываться!
    — Зовут! — Улада остановилась, рука дрогнула. — Ты… Ты слышишь?
    — Нет! Это мара! Не оглядывайся! — крикнул он, ускоряя шаг. Их не выпускали. Их звали назад, звали голосами тех, кто был всего дороже…
    Голос стих, но вот послышалось шипение, совсем близко, рядом. В спину пахнуло жаром.
    — Не оглядывайся! — повторил он. — Нельзя! Нельзя! Небо потемнело, отвесные склоны подступили ближе, а сзади слышался вой — отчаянный, полный злобы. Время исчезло, сгинуло, остались лишь пыльная тропа, серые скалы по бокам и низкое небо. Дорога начала горбиться, дрожать, под ноги рванулись тонкие трещины, но они шли, и с каждым шагом Згур чувствовал, как прибывают силы. Они дойдут! Они должны дойти! Иначе зачем все это?
    Потом исчезла и тропа. Вокруг клубилась холодная вязкая тьма, ноги стали скользить, холод подступил к сердцу. Но вот где-то далеко, словно на краю земли, мелькнул слабый серебристый отсвет. Згур остановился, поднял руку:
    — Туда! Нам туда!
    Улада кивнула, провела ладонью по неровным опаленным волосам.
    — Згур! Чего ты хочешь?
    — Потом! — заторопился он, но Улада покачала головой:
    — Погоди! Зачем ты меня спасаешь? Тебе не нужно серебро, не нужна моя любовь. Значит… Значит, тебе нужна моя жизнь? Тогда почему ты пришел за мной?
    Згур взглянул на мерцающий серебристый огонек. Там была жизнь. Его — и Улады.
    — Ты поймешь…
    Он взял девушку за руку, и они двинулись сквозь клубящуюся мглу. Серебристый огонек рос, превращаясь в огромные светящиеся ворота. Мгла начала редеть, словно сила, не пускавшая их, признала свое поражение. Над головой загорелся серебристый свод, в лицо ударил рой горящих снежинок — и Згур внезапно почувствовал, что он вновь может дышать…
    — Згур!Згур!
    Он открыл глаза. Вокруг была ночь, неподалеку алели угли умирающего костра, а рядом с ним сидела Ластивка. На девочке вновь было простое белое платье, и только бубен, лежавший на ее коленях, напоминал о том, что случившееся — не сон.
    — Пойду. Очень устала. Она спит…
    Он кивнул и попытался встать. Тело ныло, кровь стучала в висках, но он был жив. Улада, укрытая плащом, тихо вздыхала во сне, ее ладонь была теплой и влажной.
    — Я очень боялась, — Ластивка вздохнула. — Была бы здесь бабушка…
    Згур усмехнулся, отвязал от пояса кошель, достал шесть серебряных гривен.
    —Что ты! — девочка отшатнулась. — Это… Это слишком много! За столько можно купить все наше село!
    — Вот и купишь. А для начала постройте дом — настоящий.
    Ластивка задумалась, затем покачала головой:
    — Нет! Я возьму только две гривны, и мы построим деревянный дом. А ты… А ты обещай, что через три года приедешь сюда, ко мне. Тогда мы и рассчитаемся.
    Она не шутила. Темные глаза смотрели серьезно, совсем по-взрослому.
    — Я попытаюсь, — начал он, но девочка нахмурилась:
    — Нет! Поклянись!
    Их взгляды встретились, и Згуру стало не по себе.
    — Хорошо! Клянусь Матерью Болот, что через три года приеду к тебе. Если буду жив…
    Во сне он снова видел родной поселок. Шел дождь, по небу плыли тяжелые серые тучи, близкий лес горел яркой осенней листвой. Згур был дома. Наконец-то дома. Теперь он мог отдохнуть. Не надо спать в кольчуге, просыпаться от каждого шороха, каждый день обманывать смерть. Не надо лгать — и больше никого не придется убивать…
    До Тйриса оставалось всего ничего — два дня пути. За селом начинались обжитые места. Леса сменились ухоженными пашнями, дорога стала шире, а вдоль нее один за другим стояли поселки — большие, окруженные густым частоколом. Гостей здесь ждали, и можно было не ночевать под звездами, а снять приличную комнату на одном из постоялых дворов. От разговорчивых хозяев и заезжих торговцев удалось узнать, что этим летом в Тирисе полно приезжих, корабли пришли не только из румской земли, но даже из далекого Фарса, так что добраться до Рум-города проще простого, было бы серебро. Итак, их путь подходил к концу. Черемош, начисто забыв о пережитых невзгодах, болтал без умолку, прикидывая, как лучше устроиться в великом городе. Воображение войтова сына явно разыгралось. Он видел себя то удачливым торговцем, то кметом дворцовой стражи, а то и придворным в палатах румского Кея-Сара. При этом он несколько снисходительно обещал пристроить и Згура, особенно ежели тот подучится румско-му языку и придворному вежеству. Такого тона от чернявого слыхать еще не приходилось, но Згур не обижался. В Рум-городе ему делать нечего, а если Черемошу и вправду повезет в чужой земле, то и хвала богам!
    Улада в этих разговорах не участвовала, словно ее это никак не касалось. Похоже, отъезд за море не очень радовал длинноносую. Черемош обижался, дулся, но потом все забывал и вновь принимался мечтать…
    За эти дни Улада ни разу не заговорила о том, что случилось в маленькой землянке. Черемош пытался намекнуть, объяснить, но дочь Палатина каждый раз переводила разговор на другое. Похоже, страшный день просто выпал у нее из памяти, не оставшись даже темным сном. Згура это вполне устраивало. Благодарности он не ждал, а вспоминать то, что довелось увидеть на пыльной тропе, ведущей через Дол, не хотелось. Хорошо, если Улада действительно все забыла!
    Заботило и другое. Дорога до Тйриса была спокойной, да и в самом городе, как ему объяснили, стража не дремлет. Но вот на Нистре и на близком море гуляли вольные люди, успевшие за это лето облегчить несколько неосторожных галер, шедших без надежной охраны. Итак, еще одна забота, как Згур надеялся, последняя. Один из торговцев, с которым удалось поговорить на постоялом дворе, посоветовал поспешить. Через три дня из Тйриса отходит большой караван, идущий прямо в Рум-город. Впрочем, спешить особо не пришлось. Уже наутро следующего дня у горизонта блеснула серая гладь широкой реки, а вскоре вдали показались высокие вежи, сложенные из серого камня.
    Тирис встретил их шумом, суетой на узких кривых улочках и бдительной стражей, сразу же пустившейся в долгие расспросы. Правда, обрезок гривны сделал свое дело, и подозрительных путников пропустили, посоветовав с оружием по улицам не ходить, а о своем прибытии доложить городскому войту, который звался здесь по-румски — «архон». К архону Згур решил сходить сам, поручив Черемошу найти какой-нибудь постоялый двор, желательно поближе к пристани. За этими заботами прошел весь день, и только к вечеру они собрались в небольшой грязной комнатушке, которую удалось снять за немалый обрезок серебра. Впрочем, долго засиживаться в негостеприимных хоромах никто не собирался. Згур сумел договориться с хозяином одной из румских лодей, которая отплывала на следующий день. То, что ехать придется не троим, а двоим, говорить пока не стал. Объясняться ни к чему, а назавтра, перед отплытием, времени на вопросы просто не останется.
    Черемош мыслями был уже в Рум-городе. На радостях он предложил выпить, благо прекрасное румское вино можно было купить в Тирисе на каждом углу, но Згур отказался. Разговаривать было не о чем, а просто пить не хотелось. Улада тоже молчала и вскоре ушла в свою комнату, даже не попрощавшись. Черемош сник и шепотом пожаловался, что девушка ничего не желает слышать о свадьбе, хотя еще в Валине они обо всем договорились и даже поклялись в святилище Матери Сва. Згур лишь пожал плечами, предположив, что Улада просто устала за эти недели. Черемош охотно согласился и сразу повеселел. Он был явно готов вновь пуститься в рассуждения о прелестях рум-ской столицы, но Згур поспешил распрощаться. Все кончилось, и обманывать доверчивого парня он больше не мог.
    Ночью не спалось. Згур лежал на спине, закинув руки за голову, и старался думать о том, что предстоит ему в Ко-ростене. Сначала он пойдет к дяде Барсаку, затем вернется в Учельню… Нет, он попросит у дяди Барсака несколько дней, чтобы съездить в Бусел. Жаль, маме нельзя будет рассказать правду. Для нее он был в Савмате. Значит, опять лгать! От одной мысли об этом становилось тошно…
    Сон пришел не скоро — тяжелый, вязкий, словно ранняя осенняя ночь. Вокруг была тьма, сквозь которую неясно проступали контуры высоких бревенчатых изб. Рядом с ним стояли кметы в знакомых сполотских кольчугах, и он что-то говорил — громко, горячо. Его слова подхватывали, повторяли, и в дружном хоре десятков голосов слышалась ненависть. Згур знал — это лишь сон, но тревога не уходила. Сейчас он совершит что-то страшное, непоправимое, о чем станет жалеть всю оставшуюся жизнь. Надо остановиться, замолчать! Но поздно. Его рука взлетает вверх, к темному, покрытому тяжелыми тучами небу, и он слышит знакомое:
    — Всех! Всех, кто выше тележной чеки!
    В первый миг Згур не понял, чьи это слова, но кметы откликнулись дружным ревом, и стало ясно — это сказал он, и ничего уже не изменить — страшное, чего он боялся, случилось. Темноту рассек свет факелов, огонь плеснул на деревянные крыши, и послышался вопль — отчаянный вопль сотен обреченных…
    Згур открыл глаза и долго лежал в темноте, боясь встать, боясь даже поднять руку, чтобы вытереть со лба холодный пот. Только что он сделал что-то ужасное, чему нет и не может быть прощения. И то, что это случилось во сне, почему-то ничуть не успокаивало…
    Шаги он услыхал издалека — сработала давняя привычка. Кто-то шел по коридору — быстро, решительно. Згур вскочил, выглянул в окно — ночная улица была пуста. Значит, ничего страшного. Даже если начнут ломать дверь, он успеет уйти…
    Шаги приблизились к двери, затем наступила тишина. Згур ждал, и вот послышался стук — такой же решительный, громкий. Рука потянулась к рукояти меча, но он вовремя вспомнил о Черемоше. Вдруг парню приспичило выпить среди ночи? Такое порою бывает…
    — Згур! Это я, открой!
    Этого он не ожидал. Хотя нет, чувствовал. Весь вечер чувствовал, потому и ушел пораньше…
    — Никак проснуться не мог? — Улада оглянулась, брезгливо передернула плечами. — Ну и дыра! Впрочем, у меня не лучше. Что стоишь, сядь! И зажги огонь, я не собираюсь разговаривать в темноте!
    Лучина затрещала, запахло гарью, и длинный нос девушки вновь брезгливо дернулся. Затем что-то тяжелое упало на ложе.
    — Пересчитай! Ровно пятьдесят, как договаривались. Мешок — серый, круглый, с затейливой тамгой, нанесенной красной охрой. Згур приподнял, хмыкнул:
    | — Серебро?
    | — Пересчитай! Чтобы потом не говорил, что тебя обманули! Я не обсчитываю слуг!
    Згур лишь усмехнулся. Неужели длинноносая хочет его оскорбить? Зачем? Стоило ли приходить за этим среди ночи?
    — Я не возьму твое серебро, сиятельная. И ты это знаешь!
    — Знаю? — Она подалась вперед, глаза блеснули. — А почему я должна знать? Ты что, рассказал мне правду?
    Ты же лгал, наемник! Лгал с первого дня! Лгал мне, лгал Черемошу! Может, и себе самому…
    —Да.
    Внезапно ему стало легко, словно с плеч свалился тяжкий неподъемный груз.
    — Я лгал тебе, Улада. И оправдаться мне нечем. Прости…
    — Простить?! — девушка вскочила, взмахнула рукой. — Ты! Предатель! Таких, как ты…
    Внезапно она всхлипнула, рука бессильно повисла…
    — Но почему? Что тебе надо от меня? Что?!
    — Чтобы не было твоей свадьбы. Слово было сказано, Згур закрыл глаза и заговорил медленно, спокойно, словно разговаривая сам с собой.
    — Твой отец, Великий Палатин, союзник Края. Но недавно мы узнали, что он хочет выдать тебя за Кея Велегоста, чтобы потом помочь ему захватить Железный Венец и самому править Орией. Край в этом не заинтересован. Варта Края поручила мне сорвать свадьбу. Сорвать любой ценой. Мне лишь запрещено убивать твоего отца и Кея. Вот и все.
    …Именно так объяснил ему дядя Барсак, глава Варты. Згур хотел спросить, есть на это приказ Правительницы, но не решился. Тысячник Барсак уже двадцать лет руководил тайной службой, и не сотнику из Бусела спорить с тем, кто отвечает за безопасность Края…
    — Так просто! А я-то думала…
    Улада смотрела в темное окно, голос звучал глухо, еле слышно.
    — Тогда почему ты не убил меня? Зачем было рисковать?
    — В Валине меня легко было найти, а потом… Он не договорил. Как объяснить то, что и самому понять трудно?
    — А потом ты не хотел, чтобы тебя мучила совесть, так? Твоя чистая совесть, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны! Тебе хотелось крепко спать по ночам, правда? Ты ведь боишься привидений?
    Згур медленно встал, отвернулся, лицо уткнулось в холодную стену.
    — Полгода назад, на войне, мне пришлось убить много людей. Безоружных… Детей, женщин… Но тогда была война! Мне… Мне не приказывали убивать тебя! Сейчас нет войны, и пусть твой отец — предатель…
    — Повернись!
    Пощечина обожгла щеку, Улада била наотмашь — раз, другой, третий…
    — Сволочь!
    Во рту стало солоно — губа была разбита. Згур усмехнулся.
    — Не смей смеяться! Думаешь, совершил подвиг?
    — Нет… Просто выполнил приказ. Обычный приказ… Внезапно ее лицо дрогнуло, и Згур понял, что Улада плачет. Она плакала беззвучно, долго, наконец с силой
    провела ладонью по глазам.
    — Что смотришь? Доволен?
    — Нет, — с трудом выговорил он. — Нет…
    — А я довольна, наемник! Я получила ответ! Помнишь, ты обещал, что я пойму?
    Обещал? О чем она? Но память уже подсказала: Дол, клубящийся туман, серебристый огонь впереди. «Зачем ты пришел за мной?..» Да, тогда он ответил…
    — Ты… Ты помнишь?
    Улада долго молчала, затем грустно усмехнулась:
    — К сожалению, помню. Я все помню, Згур! Сколько раз ты меня спасал? Знаешь, такое бывает только в сказке. Прекрасный Кей спасает любимую из огня, вырывает ее из пасти Змея… Но ты не прекрасный Кей из сказки, наемник. Ты просто лазутчик, который служит своим господам. Что тебе обещали за это? Наверное, таким, как ты, не нужно серебро. Ты хочешь большего, Згур! Ты хочешь стать героем! Но лазутчики не бывают героями, даже если они летают на Змеях и не боятся спуститься в преисподнюю!
    Згур прикрыл глаза. Она права. Он хотел стать героем. Таким, как отец. Он, Згур, сын Месника, Мстителя за Край…
    — Наверно, ты права, Улада. Чего ты хочешь?
    — Хочу? — ее голос дрогнул. — Чего я хочу? Я хочу расплатиться с тобой, сотник Згур! Расплатиться — и забыть о тебе навсегда! Ты спас мне жизнь — и не один раз. Наемник получает серебро, тот, кто любит, — любовь. А что надо тебе? Что? Отвечай?
    Ничего…
    Потуши лучину.
    Он промедлил, и Улада ударом ладони загасила трепещущий огонек. Згур, еще не понимая, отступил на шаг, но внезапно почувствовал, как ее руки ложатся ему на плечи.
    — Молчи! Скажешь хоть слово — убью и тебя, и себя. Молчи…
    Она долго не могла снять с себя рубаху и, скрипнув зубами, рванула ворот. Ее тело было холодным, как лед, как туман, клубившийся над черной Рекой, и столь же ледяными казались большие неумелые губы. Ей было больно и страшно, и Згур чувствовал ее боль и ее страх, но Улада молчала, и лишь однажды застонала — коротко, зло. Наконец, когда все кончилось, она оттолкнула его, встала и неверными движениями начала искать упавшую на пол одежду. Згур лежал, боясь пошевелиться. Этого не должно было случиться! Этого не могло быть!
    — Улада…
    Она не ответила. С трудом накинув порванную рубашку, подошла к окну, вздохнула:
    — Никогда не думала, что это у меня случится именно так. Грязная ночлежка — и человек, который меня ненавидит…
    — Улада! — выдохнул он. — Зачем?
    — Мы в расчете, наемник! Ничего более ценного у меня не было. Теперь я не буду тебе должна — ничего! Слышишь, Згур! Я тебе ничего не должна!
    Он подошел, обнял ее за плечи, но Улада рванулась, толкнула кулаком в грудь.
    — Не надо! Просто знай, что я с тобой рассчиталась! Сполна! Или ты еще чего-то хочешь?
    Згур вновь обнял ее, Улада попыталась вырваться, но он сжал ее плечи и усадил на ложе. Она затихла, ткнулась лицом ему в плечо.
    — Наемник! Ты ведь не женишься на мне? Тебе запре-тят, правда? Не отвечай, знаю…
    — А как же Черемош? — с трудом выговорил он и тут же понял, что сморозил очередную глупость. Улада знакомо фыркнула, отстранилась:
    — Тебе что, его жалко? Может, тебе и меня жалко, Згур? И тех, кого ты убивал раньше? Этот мальчик возьмет меня любую, только мне этого не надо… Ладно, пойду. Надеюсь, у тебя хватит совести не хвастаться на каждом углу, что ты
    спал с дочерью Палатина Валинского? Впрочем, говори кому угодно, мне все равно…
    Згур понимал — обижаться нельзя. Нельзя позволить Уладе уйти — сейчас, когда ей так плохо. Но слова не шли. Что сказать? Что сделать?
    Уже у дверей Улада остановилась, подняла правую руку:
    — Браслет… Ты его специально мне подсунул?
    — Браслет? — поразился он. — Ты думаешь…
    — Дурак…
    Хлопнула дверь, и Згур остался один. Шаги затихли, наступила мертвая, холодная тишина, лишь вдали, у пристани, слышались чьи-то пьяные крики. Згур медленно встал, подошел к окну, вдохнул холодный ночной воздух. Этого не должно было случиться! Но это случилось! И поделать ничего уже нельзя.
    Он встал до рассвета, быстро собрал вещи и ушел, надеясь до солнца покинуть Тирис. Он больше не нужен. Черемош знает, к кому из моряков подойти, серебро уплачено, а значит, после полудня Улада с Черемошем отплывут в Рум-город. Можно было остаться и откуда-нибудь из-за угла проследить, как они будут садиться в лодью, но в этом не было смысла. Возвращаться им некуда. Палатин не простит чернявого, а гордость Улады не позволит ей упасть в ноги отцу. Значит, дело сделано, можно возвращаться в Коростень, доложить обо всем дяде Барсаку и забыть — навсегда.
    Улицы были пусты, и Згур прикинул, что ворота откроются только через час, не раньше. Впрочем, в его кошеле хватало серебряных ключей. В крайнем случае можно подождать у самых ворот, все лучше, чем вновь увидеть Уладу или взглянуть в глаза парню, с которым он когда-то так ловко свел знакомство. Дядя Барсак предупреждал, что ремесло лазутчика — самое тяжелое, что есть на войне, но только сейчас Згур начал понимать, что это значит. Нет, хватит! Больше он не согласится на такое. Даже если ему прикажет сама Велга…
    Громкий топот где-то впереди, за ближайшим поворотом, заставил остановиться, вжаться в стену. Кто-то бежит — и не один. Згур быстро оглянулся и нырнул в узкий переулок. Бояться нечего, наверно, стража ловит ночного вора, но лишний раз объясняться со здешними кметами ни к чему.
    Он не ошибся. Из-за поворота выбежали стражники. Не один, не два — пятеро. На головах не было шлемов, лишь двое держали в руках копья, и вид у доблестных вояк был настолько ополоумевший, что стало ясно: это не охотники, это — дичь. Один из беглецов остановился, оглянулся, что-то крикнул. И тут же издали послышался мерный цокот копыт. Стражники быстро перебросились несколькими словами по-румски, а затем побежали дальше. Снова крик — и Згур понял. Он знал это слово. Очень простое румское слово «айра». Тревога!
    Копыта гремели уже совсем рядом. Згур осторожно выглянул и тут же отшатнулся. Всадники! Много — не один десяток. В неярком утреннем свете блеснула сталь. Шлемы, кольчуги, щиты. Кто же это?
    Конники шли рысью — быстро, никуда не сворачивая и не оглядываясь. Передовой поравнялся со Згуром. Пришлось отойти подальше, в глубь переулка, но главное он заметить успел. Это не румы. Не румы и не огры. На лихих станичников всадники тоже никак не походили. Кто же? Впрочем, не так важно. Главное — на город напали. Напали, лихим наскоком прорвались через ворота. Значит, Тирис взят?
    Згур помянул Извира и сбросил с плеч тяжелый мешок. Кольчуга, быстро! Шлем, пояс… Он слишком рано успокоился. Где-то вдали вновь закричали, крик подхватили десятки голосов. Кажется, это у пристани. Значит, добрались и туда…
    Копыта ударили вновь, совсем близко. Згур поправил шлем, усмехнулся и вытащил меч. Надо взглянуть. Осторожно, одним глазком…
    На этот раз всадников было еще больше — сотня, а то и полторы. Да, это не румы. Згур покачал головой — как же не узнал сразу! Кольчуги и шлемы на кметах были очень знакомы. Точно такую кольчугу он только что надел сам. Свои! Да это же свои!
    От души отлегло. Город взят, но не разбойниками. Выходит, Светлый вспомнил о давних правах на Нистрию! Как это говорил сын Кошика? Предполье?
    Прятаться не имело смысла. Згур вышел на улицу и не спеша повернул назад, к главной площади. Надо узнать, что происходит. Если Кей Войчемир действительно решил взять город под свою крепкую руку, то Уладе и Черемошу ничего не грозит. Разве что отплывут они не сегодня, а через пару дней. Торговцев обычно не трогают, да и не в обычае грабить и жечь город, который собираются присоединить.
    На площади, возле дома архона, было людно. Десяток местных стражников, уже без оружия, стояли с поднятыми вверх руками. Рядом неторопливо прохаживались кметы в знакомых доспехах. На Згура взглянули мельком, но даже не окликнули, приняв за своего. Итак, можно осмотреться. Згур стал возле одного из домов, расставив ноги и положив ладонь на рукоять меча. Ну, поглядим…
    Сомнений не оставалось. Кметы были в сполотских доспехах, за спиной висели гочтаки, да и говорили они на знакомом наречии. Правда, слов было не разобрать, но ошибиться трудно. Удивили значки на кольчугах — маленькие, яркие. Сполоты таких не носят, у кметов Светлого на кольчугах знак Золотого Сокола, но крепится он на рукаве. Неужели свои, из Учельни? Нет, оскаленную волчью пасть Згур бы узнал за двести шагов.
    Двое кметов неторопливо прошли вдоль площади. Один из них повернулся, луч утреннего солнца скользнул по яркой цветной эмали. На значке красовался странный паук, красно-синий, на желтом фоне. Коловрат?.. Колов-рат! Кметы Ивора!
    Згур еле удержался, чтобы не броситься бежать, без оглядки, прочь. Зря! Все зря! Напрасно они прятались, напрасно путали след. Великий Палатин не стал мелочиться и пускать вдогон десяток кметов. Первый раз он чуть не накрыл беглецов в Нерлы. Не вышло, и тогда он поступил еще проще — взял Тирис. Ивор, конечно, догадался, куда спешит его дочь. Наверно, он узнал не только это. Лазутчики, конечно, доложили о волотиче по имени Згур…
    Дверь дома раскрылась, и на порог вывели архона — толстого старика, которому накануне Згур платил мзду за право временного проживания в Тирисе. Тогда городской войт пыжился, хмурил густые брови, цедя сквозь зубы что-то об «этих вентах», от которых «житья не стало». Теперь он выглядел иначе, без привычной спеси — и даже без штанов. Рубашку надеть все же разрешили. Один из кметов -
    пожилой, бородатый, что-то сурово выговаривал архону, а тот послушно кивал, то и дело кланяясь.
    Страх исчез, сменившись ясной спокойной решительностью. Да, он рано успокоился. Ивор — не Огненный Змей, его не заговорить с помощью чаклунского обруча. Сейчас «коловраты» начнут поиск, наверно, архон уже рассказал о трех «вентах», собиравшихся отплыть в Рум-город. Но улебы не знают Тириса, значит, время еще есть. Згур покосился на кметов, деловито снующих по площади, но никто не обращал внимания на парня в сполотском доспе-хе. А еще говорят, что шапки-невидимки не бывает! Згур усмехнулся и спокойно направился к ближайшему переулку.
    Черемош спал. Вчерашнее возлияние сделало свое дело, и чернявый долго не мог понять, почему его будят в такую рань. В конце концов сообразив, он схватился за меч, затем за штаны. Велев собирать вещи и никуда пока не выходить, Згур выглянул в окошко и, не заметив ничего подозрительного, направился к Уладе.
    Она не спала. На Згура взглянули удивленные, немного растерянные глаза. На миг показалось, что ему рады, от него ждут каких-то слов…
    — Кметы Ивора в Тирисе, — проговорил он как можно спокойнее. — Надо бежать. Собирайся!
    Ее взгляд мгновенно изменился. Губы сжались, чуть дернулась щека. Улада кивнула и вскочила с ложа. Она была одета. Згур мельком заметил на рубахе свежий шов. Значит, успела зашить.
    В дверь ввалился Черемош, волоча мешок с вещами. Улада накинула плащ, стянула пояс.
    — Надень шапку, — подсказал Згур. В шапке да еще в мужском плаще дочь Палатина узнать мудрено. Разве что нос… Впрочем, сойдет и так!
    — Пошли!
    У дверей было тихо, улица казалась пустой и сонной, но вот вдали послышался знакомый цокот копыт. Згур кивнул в сторону пристани. Надежды мало, но если успеть на одну из лодей, сунуть хозяину пару гривен…
    Впереди уже показались черные силуэты мачт, мелькнула серая гладь реки, но топот копыт уже был совсем рядом. Згур оглянулся — всадники были уже на улице.
    — Стой! Стой!
    Згур смерил взглядом расстояние. Не уйти! Разве что если успеть добежать до ближайшей лодьи…
    — Черемош! Беги!
    Чернявый сразу не понял, но Згур толкнул его в спину, и парень, схватив Уладу за руку, бросился вперед. Улада споткнулась, на миг повернула голову…
    — Бегите!
    Меч был уже в руке. Згур обернулся, расставил ноги и застыл посреди узкой улицы. Нет, бесполезно. С ним не станут драться, просто опрокинут наземь и растопчут коваными копытами…
    — Сотник Згур?
    Передовой — тот самый, что допрашивал архона, остановил коня. Згур усмехнулся — знают!
    — Отдай меч, сотник! Ты — наш пленник! Згур постарался улыбнуться как можно веселее:
    — Возьмите!
    Старшой оглянулся, двое всадников спешились, сняли с плеч гочтаки.
    Згур ждал. Мгновения шли, и каждое из них — лишний шанс для Улады и чернявого. Или эти улебы думают, что сотник Вейска отдаст им оружие?
    Бородатый кмет кивнул. Згур еще успел услышать легкий щелчок — и тут свет померк. Уже падая, он понял — били по шлему. Значит, хотят взять живым. И эта мысль еще успела огорчить его, прежде чем наступила тишина.
    Он очнулся от боли. Ныли связанные за спиной руки, левый висок онемел, острые иглы кололи затылок. Згур сдержал стон и открыл глаза. Над ним было небо — ясное вечернее небо, уже начинающее темнеть.
    Он приподнялся и увидел лес — высокие деревья окружали большую поляну. Рядом горели костры, чуть дальше стоял большой желтый шатер. Згур вздохнул — жив! Наверно, ненадолго. Лучше бы «коловрат» стрелял не по шлему, а прямо в сердце…
    — Этого!
    Его грубо схватили, поставили на ноги, запястья пронзила боль. Небритые лица щерились довольными ухмылками.
    — Ну чего, волотич, паскуда? Добегался?
    Невольно вспомнились другие ребята — с таким же значком на кольчуге. Тогда, в Ночь Солнцеворота, они сражались плечом к плечу. С некоторыми он даже сдружился.
    — Ну, поглядим, поможет ли тебе твоя Мать Болот, сволочь!
    Згур сцепил зубы. Дядя Барсак прав, война не кончилась!
    Можно было напомнить о своем звании, о том, что аль-бир Кеевой Гривны может потребовать суда у Светлого, но Згур решил молчать. Они и так знают слишком много.
    — К Палатину! Там заговорит!
    Значит, сам Ивор здесь! Не поленился! Внезапно Згур почувствовал острое любопытство. Он хотел увидеть этого человека. Увидеть, посмотреть в глаза — и спросить. Всего один вопрос…
    У шатра стоял десяток «коловратов». При виде Згура послышались смешки, кметы стали перемигиваться, кто-то бросил: «Волотич!», и послышался смех. Да, война не кончилась. Он по-прежнему — только «волотич».
    —Згур!
    Он узнал голос Черемоша. Сердце упало. Зря, все зря!
    Чернявый сидел на траве, а рядом стояла Улада, глядя куда-то в сторону опушки. На щеке у парня краснел свежий шрам, плащ длинноносой был порван. Наверно, довелось подраться. Згур невольно усмехнулся — молодцы! Он подмигнул Черемошу, тот улыбнулся в ответ. Улада даже не оглянулась, лишь ее плечо знакомо дернулось.
    Полог шатра распахнулся. Прозвучало негромкое: «Внимание и повиновение!» Кметы застыли, шум стих. Згур затаил дыхание. Сейчас… Сейчас он наконец увидит…
    Из шатра шагнули двое «коловратов», оглянулись и молча замерли у прохода. Вслед за ними появился высокий челрвек в алом плаще. На плече сверкала золотая фибула, золотом горел богатый пояс, с которого свешивался короткий румский меч. Ни шлема, ни шапки — длинные светлые волосы, слегка тронутые сединой, охватывал тонкий серебряный обруч. На Згура в упор взглянули большие светлые глаза.
    — Оставьте нас! Сотника развязать! Голос Ивора звучал громко, решительно, но взгляд показался странным, словно всемогущий Палатин в чем-то неуверен, даже боится. И почему он смотрит не на дочь, не на Черемоша…
    Один из кметов, очевидно старший, подскочил, что-то зашептал, но Ивор лишь досадливо скривился. «Колов-рат», не скрывая удивления, подошел к Згуру, достал кинжал, полоснул по веревкам. Сразу же стало легче. Хотелось растереть затекшие запястья, но он решил не показывать слабости. Руки на бедра, ноги — на ширину плеч. Он готов. Двейчи не вмирати!
    Кметы отошли, образуя широкий круг. Палатин оглянулся, по лицу скользнула невеселая усмешка.
    — Ну, здравствуй, дочка! Улада даже не оглянулась.
    — Чолом, Палатин!
    Ивор; похоже, хотел что-то сказать, но сдержался. Лицо Еютемнело, светлые глаза блеснули.
    — Черемош!
    — Дядя Ивор! — парень вскочил, растерянно взглянул на Уладу, затем на Згура. — Дядя Ивор, это я! Я во всем виноват! Только я!
    Згур улыбнулся. Молодец, чернявый! Щека Палатина дернулась, дрогнули губы.
    — Как… Как ты мог? Почему не поговорил со мной?
    — А что, помогло бы? — бросила Улада, по-прежнему глядя в сторону.
    Глаза Ивора сверкнули, рука сжалась в кулак, но голос звучал по-прежнему тихо:
    — Помогло. Может, я бы смог объяснить, что нельзя бросать жену и похищать чужую невесту…
    — Дядя Ивор! — Черемош рванулся вперед, протянул руки. — Не говори! Не говори ей!
    — Так ты ей даже не сказал? Он ведь женат, Улада! Женился как раз за месяц до того, как вы бежали…
    Девушка не ответила, даже не двинулась с места; Лишь плечи еле заметно дрогнули.
    — Я… Улада, я все объясню! — в голосе чернявого звучало отчаяние. — Меня заставили! Отец и дядя Ивор! Иначе я бы не смог уехать из Дубеня! Они хотели, чтобы я не смог на тебе жениться!
    Улада медленно обернулась, и ее взгляд отбросил Чере-1моша назад. Парень застонал, взмахнул рукой:
    — Я бы все равно! Все равно на тебе женился! Они заставили меня! Заставили!
    — Ты бы взял меня в наложницы? — Улада вздохнула. — Спасибо, Черемош… Странно, почему не смогли заставить меня? Палатин, если ты хотел меня унизить, ты этого добился. Или это еще не все?
    Ивор ответил не сразу. Взгляд светлых глаз метнулся к Згуру.
    — Этот… Что он делал с вами? Лицо Улады сморщилось.
    — Наемник! Я пообещала ему сто гривен, если мы доберемся до Рум-города…
    В сердце ударила боль. Згур понимал — длинноносая пытается его спасти, но лучше бы молчала! Впрочем, что говорить? Так все и было…
    — Вас будут судить. Тебя, Черемош, будет судить твой отец. Ты знаешь, что бывает за похищение свободной девушки…
    Чернявый не ответил. Лицо побелело, тонкие губы сжались, но Черемош молчал.
    — А тебя, дочка, ждет суд Палатинства. Впрочем, ты можешь обратиться к Светлому. Это твое право…
    Палатин вздохнул, повернулся к Згуру. Светлые глаза взглянули в упор.
    — А с тобой… С тобой я разберусь сам! Сейчас!
    — Нет! Не надо! — Улада бросилась к отцу, схватила за руку, зашипела, словно кошка. — Нет! Нет! Не его! Ты не посмеешь! Не посмеешь! Не посмеешь!
    Згур закрыл глаза. Мать Болот, что же это? Что же происходит?
    Лицо Ивора не дрогнуло. Широкая ладонь отстранила девушку.
    — Он ведь просто наемник, правда, дочка?
    — Оставь его, ты! Ты не можешь! Не посмеешь! Палатин махнул рукой. Двое «коловратов» подбежали к Згуру, схватили за плечи. Еще трое стали между ним и Уладой.Этих — сторожить. Головой отвечаете! Пойдем, волотич!
    Он попытался дернуться, но кметы держали крепко.
    Згур вздохнул. Вот и все… Впрочем, нет! Самое главное — впереди…
    Его отвели недалеко — за ближайшие деревья. Там оказалась еще одна поляна — совсем маленькая. В центре темнело старое кострище, рядом лежал покрытый мхом ствол давно рухнувшего ясеня. Згур мельком отметил, что рядом с мертвым деревом краснеют шляпки молоденьких сыроежек, и невольно усмехнулся. Сейчас бы костерок…
    Охрана стала по краям. Згура подвели к кострищу и отпустили. Хотелось оглянуться, но он понимал — бежать не дадут. Наверно, кто-то уже целит ему в спину из гочтака. Ладно, пусть…
    — Ну, что скажешь, Згур?
    Палатин стоял совсем рядом — протяни руку. Светлые глаза смотрели куда-то вбок, словно Ивор боялся взглянуть своему пленнику в лицо.
    — Ничего, сиятельный! Разве что спрошу…
    Губы Ивора дернулись, светлые глаза взглянули в упор.
    — Спрашивай…
    Внезапно стало легко. Он долго ждал этого мгновения. Очень долго! Ждал — и дождался!
    — Что случилось с Навко Месником, Палатин? С моим отцом! Ты ведь знал его?
    Згур ждал чего угодно — гнева, презрительной усмешки, удивления. Но случилось невозможное — Ивор отшатнулся, словно его ударили.
    — Почему… почему ты так говоришь?
    Почему?! Згур еле удержался, чтобы не броситься на этого человека, не вцепиться в горло. Предатель еще спрашивает!
    — Во время Великой Войны мой отец был лазутчиком Велги. Ты помогал ему — в Савмате и Валине. Только ты знал, кто он и где скрывается. Потом он погиб. Или ты скажешь, что этого не было?
    …О Мстителе за Край он слыхал с самого детства, но только в семь лет узнал, что легендарный Навко, Навко Во-лотич — его отец. Отец, не вернувшийся с Великой Войны, тот, по которому до сих пор плачет мама. И лишь совсем недавно тысячник Барсак, глава Варты, рассказал ему правду…
    — И ты думаешь… Ты думаешь, что я… Я виноват в его смерти? Разве Алана… Разве мать не рассказала тебе?
    Гнев исчез, сменившись растерянностью. Мама? Что она должна была ему сказать?
    — Нет… Но я знаю, что мой отец был еще жив после войны. Он вернулся домой, потом снова уехал…
    — Сядь…
    Згур послушно присел на черный, покрытый мхом ствол. Палатин немного помедлил, затем пристроился рядом.
    — Алана… Она ничего не говорила обо мне? Вновь вспыхнул гнев. Как он смеет даже упоминать о маме!
    — Говорила! Она сказала, что ты — очень опасный… Нет, она сказала иначе: ты страшный человек, Палатин! Она хотела, чтобы я никогда не встречался с тобой.
    Да, мать запретила ему. Они разговаривали перед отъездом, и Згур, словно ненароком, упомянул об Иворе. Мать побледнела, с трудом смогла выговорить несколько слов…
    — И ты решил мне отомстить? Сам — или тебе приказал Барсак? Можешь не отвечать, знаю…
    Отвечать Згур и не собирался. Конечно, Ивор догадался — умен. Но от него Палатин не услышит ни слова…
    — Хорошо… Ты хочешь, чтобы я рассказал о Навко? Згур, а ты действительно хочешь этого? Ведь ты уверен, что твой отец — герой!..
    Згур еле сдержался, чтобы не вскочить, не закричать. Как он смеет, этот предатель!
    — Навко Волотич герой не только для меня, — Згур усмехнулся прямо в бледное лицо Ивора. — Он герой для всего Края! Его знает каждый — и каждый помнит! И о тебе тоже помнят, Палатин, но другое. Рассказать, что?
    — Что я предал Край, служил Волчонку Уладу, а затем выпросил у Войчемира Валин. Ну а теперь, наверное, говорят, что я хочу договориться с Велегостом и вместе править Орией…
    — И это неправда?
    Пожатие широких плеч. Палатин усмехнулся:
    — Правда. Но ты хотел узнать об отце. Кое-что, наверно, тебе рассказали. Навко был сотником, под Коростенем его ранили — очень тяжело. Потом, когда Навко все-таки выжил, он узнал, что его невеста попала в плен…
    Голос Ивора звучал спокойно, даже равнодушно. Згура передернуло. Если б он мог, то запретил бы изменнику говорить об отце. Но только Ивор знал правду…
    — Алана, твоя мать, попала в Валин. Навко решил пробраться туда. Но сотника Велги не пустили бы в Палаты наместника, и он назвался чужим именем. Ты, может, знаешь, он был холопом старого Ивора. Ивора, сына Жгута…
    — Твоего отца? Так вот почему… Тяжелая ладонь Палатина легла на его плечо, и Згур, не договорив, умолк.
    — Я не знаю своего отца. Я — подкидыш. У старого Ивора был сын, но он умер в детстве. И твой отец решил стать Ивором-младшим…
    Згур кивнул — отец поступил верно. Не надо ничего придумывать, лгать. Значит, Навко Месник стал…
    — Нет… — Згур почувствовал, как земля уходит из-под ног, словно под ним разверзлась черная топь. — Мой отец… Нет! Нет!!!
    — Извини, Згур, — Палатин сгорбился, по лицу промелькнула грустная усмешка. — Я предупреждал тебя. Лучше бы тебе остаться сыном героя! Навко Месник действительно много сделал для Края. И тогда, и потом. Но… Так получилось…
    Отвечать было нечего. Лучше бы он погиб там, на истоптанном, пропитанном кровью снегу в страшную Ночь Солнцеворота. Лучше бы не вернулся с берегов черной Реки. Тогда бы все запомнили его как Згура, сына Навко Месника! Навко Месника, а не Ивора Предателя!
    — Мама… Моя мать знает? Палатин кивнул:
    — Да. Мы видимся с ней каждую осень, после обжинок. У меня есть село на самой границе с Краем, туда удобно добираться…
    …Да, мама каждую осень уезжала на пару недель. И никогда не говорила — куда…
    — Я давно хотел поговорить с тобой, но она запретила. Сказала, что тогда порвет со мной навсегда. Я не мог… Я очень… Впрочем, зачем это тебе?
    Згур вспомнил, как мама плакала по ночам, думая, что он спит и не слышит. Тогда он отдал бы все, чтобы отец вернулся из теплого Ирия…
    — Я предлагал ей переехать в Валин, но она не захотела. Ей пришлось бы стать второй женой. Она гордая — ты ее знаешь…
    Згур кивнул, но отвечать не стал. Говорить больше не о чем — он узнал правду. Этот сильный красивый человек,
    которого так ненавидят и так боятся, — его отец. Отцов не выбирают — ни героев, ни предателей. Жаль, что мама не рассказала ему…
    — Ладно, — Палатин усмехнулся, вновь став прежним — спокойным, слегка насмешливым. — Барсак решил слегка мне насолить, что ж… В Коростене у меня тоже есть друзья! Я только не мог представить, что в Валин пошлют именно тебя. Неплохо сработано, сотник Згур! Ты не виноват — я знал, что вы попадете в Тирис. К тому же тебя видели в Валине. Помнишь Лантаха-кобника?
    Кобник? Все стало на свои места. Он, сотник Згур, получил приказ — и не смог его выполнить. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский, победил…
    — Жаль дурака Черемоша! И жену его жаль. Его родитель от усердия того и гляди повесит парня! Ну а Уладе такая встряска будет полезна — перед свадьбой. Может, слегка остынет…
    Вспомнилось то, что рассказывала длинноносая. Палатин Ивор не любит чужую дочь. Он любит своего сына…
    — Она… Улада — не моя сестра? Ивор пожал плечами:
    — Она? Нет, даже не сводная. Когда-то я пытался думать о ней как о своей дочери, но… Не волнуйся, ничего с ней не станется. Запру в терем на месяц, слегка напугаю… К приезду Веле госта все устроится…
    Да, все устроится. Свадьба состоится, и Палатин Валинский поддержит младшего сына Светлого в борьбе за Венец. А потом они вместе вспомнят о Крае…
    — Сделаем так, Згур. Сейчас мы вернемся, и я наговорю много страшных слов. Потом… Потом ты героически убежишь и доложишь тысячнику Барсаку, что в его Варте — предатель. Можешь даже намекнуть, кто именно. Я тебе скажу после. Думаю, особо тебя винить никто не станет.
    Згур не стал отвечать. Да, наверное. Дядя Барсак поймет…
    — Думаю, в Коростене сейчас всем будет не до этого. У харпов — война. Велегост и Танэла сейчас там, разбираются с этими дикарями. Кажется, они думали, что волотичи помогут им. К счастью, Велга оказалась умнее…
    Новость почему-то не удивила. Значит, Кей Железное Сердце вновь взял в руки меч! Почему-то вспомнился недавний сон: ночь, застывший во мраке поселок — и языки пламени, рвущиеся из-под темных крыш. Не зря снилось! Наверно, и там, в Харпийских горах. Железное Сердце не дает врагам пощады…
    — Пошли!
    Палатин резко встал, поправил плащ. Згур тоже поднялся, хотел повернуться, но внезапно почувствовал на своем плече тяжелую ладонь.
    — Погоди… Посмотрю на тебя…
    Згур спокойно ждал. Только бы этот человек не сказал, что он похож на маму! Такое Згур слышал часто, и когда это говорили другие, он чувствовал гордость…
    — Вырос… Когда я видел тебя в последний раз, тебе было десять. Ты не помнишь — ты тогда спал…
    Они вновь вернулись на большую поляну. Кметы расступились, давая проход. Згур оглянулся: Черемош сидел прямо на земле, обхватив голову длинными руками. Неужели парня казнят? Жаль чернявого!..
    Увидев Згура, Улада, сидевшая неподалеку, вскочила, бросилась вперед. Кметы скрестили копья. Палатин нахмурился:
    — Встать!
    Черемоша словно подбросило, он вскочил, бледное лицо искривилось. Улада замерла.
    — Внимание и повиновение! Я допросил этого человека и узнал, что должно. Итак, я обвиняю Згура, сына Месника, в том, что он был вашим сообщником в беззаконном бегстве. Преступление его доказано и подтверждено свидетелями, а посему я приговариваю его к смерти…
    Улада вскрикнула, схватилась за горло, Черемош громко вздохнул.
    — Он будет посажен на кол на главной площади Валина, и труп его будет пребывать там семь дней, считая со дня казни…
    Згур слушал суровый голос того, кто мог бы стать его отцом, и в душе просыпался стыд. Ивор лгал — как привык лгать всю жизнь. Згур вдруг понял, что будь приговор настоящим, ему стало бы легче.
    — …После чего труп его будет расчленен, и части его будут вывешаны у валинских ворот…
    Стыд жег сердце. Скорее бы все кончилось! Если бы он мог крикнуть, что все это — игра, очередная игра всесильного Ивора! Палатин выиграл, он, Згур, проиграл…
    Представилось, как он приходит к дяде Барсаку, как начинает мямлить, оправдываться. Но разве это поможет? Ему было сказано: любой ценой! Любой! Нельзя лишь трогать Палатина — и Кея. Чего же он ждал?
    — Приговор будет исполнен по возвращении в Валин. Такова моя воля!
    — Ты ошибаешься, Палатин! — Улада резко вскинула голову. — Сотник Згур — альбир Кеевой Гривны! Его может судить только Светлый! А ты не Светлый и никогда им не станешь!
    — Правильно! — Черемош махнул рукой. — Згур, не сдавайся!
    — Ты… У тебя Кеева Гривна?
    Палатин явно растерялся, и Згур внезапно почувствовал уверенность. Чернявый прав, сдаваться рано. Он быстро оглянулся. Слева и справа — кметы, тот, что справа, держит в руке гочтак…
    — Почему… Почему ты не сказал, Згур?
    Хотелось ответить что-то резкое, обидное, но Згур лишь усмехнулся и пожал плечами. Сейчас это неважно. Важно то, что в руке у «коловрата» гочтак, и, кажется, заряженный. Кмет стоит всего в одном шаге…
    — Тогда… Ты можешь потребовать суда у Светлого…
    Згур уже не слушал. Медленно, еле заметно он сдвинулся вправо. Надо успеть! «Коловраты» тоже не глухие, слышат — и уже переглядываются. Он успеет! Ивор сын Ивора, слишком рано празднует победу…
    Внезапно вспомнилось — ночь, маленькая каморка, холодные губы, целующие его. «Ты ведь не женишься на мне? Тебе запретят, правда?» Но тут другой голос, тоже знакомый, проговорил холодно и властно: «Всех! Всех, кто выше тележной чеки!» Тогда рука его не дрогнула… Прости, Улада!
    Он прыгнул, еще в полете выбросив руку вперед. Промахнуться нельзя — на «коловрате» стальная кольчуга, значит, бить нужно в узкую щель между стальным воротником и подбородком. Есть!
    Тело еще не успело упасть, а гочтак был уже в руках — тяжелый, теплый. Пять «капель» — пять смертей. Миг — и приклад уже у плеча. Впереди, заслоняя шатер, мелькнуло чье-то перепуганное бородатое лицо. Згур выстрелил, упал, откатился в сторону, вновь вскочил и быстро оглянулся.
    Вокруг кричали, возле виска свистнула тяжелая «капля», но Згур не обращал внимания. Улада! Где она? Еще один «коловрат» оказался рядом — и «капля» попала прямо в раскрытый от изумления рот. Згур отскочил, прыгнул вперед, оттолкнул стражника — и тут увидел девушку. Улада стояла перед ним — спокойная, невозмутимая. Темные глаза смотрели в упор.
    — Стреляй!
    Она поняла — все поняла. «Я с тобой рассчиталась! Сполна! Или ты еще чего-то хочешь?»
    Да, он хотел. Но не ее смерти…
    Рука дрогнула. Гочтак упал на землю. Губы Улады искривились знакомой усмешкой.
    — Трус!
    Згур улыбнулся в ответ и вдруг понял, что означает «связать души».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИЗГНАННИК

    Дальний лес желтел густыми кронами, на траве серебрился иней, белые камни стен слезились влажной сыростью. Солнце ушло, скрывшись за низкими серыми тучами, с близкой реки дул холодный ветер — предвестник скорой зимы. Над черными крышами Савмата медленно опускался сизый вечерний туман.
    Згур закутался в плащ и невольно поморщился — мысль прогуляться по стенам Кеева Детинца оказалась не из самых удачных. Впрочем, в город идти тоже не хотелось. Никто не ждал там сотника из Коростеня. В Палатах тоже было скучно. Назавтра предстоял отъезд, и Згур мог лишь жалеть, что не довелось уехать раньше. Его задержали — ответ на послание Государыни Велги обещали вручить лишь наутро.
    Да, здесь его не ждали. Светлый вместе с Кейной Танэ-лой уехали на полночь, к сиверам, Сварг еще не вернулся из-за Денора, а Светлой Кейне Челеди было не до гонца из далекого Коростеня. В Детинце все говорили о войне — той, что догорала в Харпийских горах, откуда недавно вернулся Кей Велегост, и о новой, которой того и гляди суждено разгореться уже в самой столице. Пришлось скучать целых два дня, пока о Згуре не вспомнили и не позвали к Кейне. Еще дольше довелось ждать ответ. Огромный дворец был почти пуст, и только гулкие шаги сторожевых кме-тов нарушали тишину.
    Згур бросил взгляд на желтые вершины далеких деревьев и вновь, в который уже раз пожалел, что он не в Ко-ростене, среди товарищей по Учельне. Что ему делать в Савмате? Поглядеть — и то нечего. После Валина столица Великой Ории смотрелась бедновато и даже неказисто.
    Пора было возвращаться. Згур глубоко вдохнул холодный влажный воздух и тут только заметил, что он на стене не один. Кто-то невысокий, плечистый, в таком же сером плаще, стоял неподалеку, глядя на тонущий в сумерках город. Згур было насторожился, но тут же успокоился. Кто бы ни стоял здесь, на холодном ветру, ему нет никакого дела до гонца из Края.
    Оставалось пройти мимо. Згур запахнул плащ, поправил фибулу…
    — Сотник?
    Голос звучал негромко, но Згур отчего-то вздрогнул. Странно, неизвестный и не думал оборачиваться.
    — Спустись вниз и поверни налево, там дверь. Подождешь меня.
    Полагалось удивиться, быть может, даже возмутиться, но Згур лишь пожал плечами. Почему бы и не подождать? Делать нечего, а если братья-сполоты решили втихаря разделаться с сотником из Коростеня, то для этого не нужны такие сложности.
    На лестнице было темно — нерадивая стража позабыла зажечь светильники. Згур больно ткнулся плечом о какой-то выступ, оступился и наконец нащупал рукой массивную дубовую дверь. Почему-то подумалось, что сейчас он услышит скрип, но дверь отворилась бесшумно. Похоже, кто-то озаботился заранее смазать петли.
    В маленьком коридорчике было темно, как в могиле, и Згуру вновь стало не по себе. В прятки они здесь играть вздумали, что ли? Послышались негромкие шаги.
    — Иди за мной, сотник. Через три шага — направо.
    И вновь Згур не стал спорить, решив, что в Кей-городе так принято. Кому-то понадобилось без лишних свидетелей переговорить с гонцом из Коростеня. Ну и ладно!
    Поворот, вновь поворот, ступени, ведущие сначала вниз, потом вновь наверх. Неизвестный шел впереди, тихо подсказывая, куда поворачивать. Згур уже понял: ход, которым они двигались, тайный. Впрочем, и это не удивило. Если и быть где-нибудь потайному ходу, то, конечно, в Ке-евых Палатах.
    Незнакомец прошептал: «Стой!» Послышался негромкий скрежет — в замке проворачивали ключ. В отличие от двери, смазать замок явно не догадались.
    — Здесь порог. Иди!
    Згур вновь пожал плечами и шагнул вперед. В глаза ударил свет, на мгновение ослепив и заставив зажмуриться. За спиной глухо хлопнула тяжелая дверь.
    — Чолом, сотник!
    На этот раз голос был знаком. Еще ничего не сообразив, даже не успев открыть глаз, Згур резко выпрямился, правая рука взлетела вверх.
    — Чолом, Кей Велегост!
    Наконец удалось открыть глаза. В маленькой комнатке было светло, под ногами лежал красный огрский ковер, и таким же красным был плащ на том, кто стоял перед ним.В первый миг Згуру показалось, что он ослышался. Человек, говоривший голосом Кея, мало походил на Велегос-та. И рост тот же, и стать, и даже лицо… Нет, с лицом что-то не так! Згур на всю жизнь запомнил страшную, изуродованную шрамами маску. У этого же человека лицо было. каким-то другим…
    …Об этом тоже говорили — негромко, шепотом. Будто из харпийской земли молодой Кей вернулся с новым лицом. И что не обошлось здесь без его сестры-ворожеи, узнавшей какой-то секрет, способный изменить то, что не в силах переменить даже боги. Згур отмахивался, не веря. Выходит, зря?
    Впрочем, рассуждать было некогда. Перед ним стоял Кей Велегост, тот, с кем он вышел на белый снег Четырех Полей. Тот, чья свадьба…
    — Сотник Згур, Вейско Края, третья сотня…
    — Не надо, Згур! — Широкая ладонь на миг коснулась его плеча. — Я помню. Но ты уже не в третьей сотне, и я — не твой воевода. Садись!
    Даже говорил Кей по-другому — негромко, устало. Трудно было даже поверить, что этот голос, звенящий тяжелым металлом, посылал тысячи людей на верную смерть.
    — Садись! — вновь проговорил Велегост и повернулся к двери. — Иди, Хоржак!
    Сзади послышалось недовольное ворчание, но спорить немногословный проводник не стал. Хлопнула дверь.
    Згур присел на небольшой резной табурет, хотел расстегнуть фибулу, чтобы скинуть плащ, но сдержался.
    — Не надо, — понял его Кей. — Мы в подвале. Удобное место, чтобы хранить дичь… и чтобы разговаривать… Ты уезжаешь завтра?
    — Так точно! — Згур хотел вскочить, но Велегост движением широкой ладони остановил его.
    — Сиди! Ты увидишь Велгу?
    Ни миг Згур растерялся. Послание Государыни ему передал дядя Барсак, но во дворец все равно придется идти…
    — Я смогу увидеть Государыню, Кей. Ты хочешь передать письмо?
    Велегост покачал головой:
    — Нет. Слишком опасно — и для тебя, и для меня. Просто передай ей…
    Кей задумался, затем заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:
    — Через несколько дней мой брат Сварг будет провозглашен наследником Железного Венца. Мне запрещено покидать Палаты, моих кметов послали на полночь. Наверное, туда направят и меня, во всяком случае, так хочет Светлая Кейна, Она уговорила отца… Велга должна знать, она — сестра Светлого, такое решение не может быть принято без ее согласия…
    Згур кивнул. Об этом он уже слышал: и о ссоре Кея с матерью, и о запрете покидать Детинец. Месяц назад отец отозвал Велегоста из харпийской земли, хотя война в далеких горах еще не закончилась…
    — Передашь?
    Згур кивнул, вспоминая то, что слышал от дяди Барса-ка. Союз Велегоста и Великого Палатина опасен для Края. Но Огрин Сварг на престоле Кеев — еще опаснее.
    — Хорошо. Не думаю, что Велга сможет мне помочь, но все-таки отецс ней считается…
    Кей встал. Згур тоже вскочил, понимая, что разговор закончен. Но что-то мешало просто попрощаться и уйти. Может быть, странный, неживой голос того, кого называли Железное Сердце. Меч Ории просит помощи у Велги. Но Государыня Края не в силах тягаться со всесильной Челе-ди. Внезапно Згур ощутил гнев. Его командира, лучшего воина Ории, хотят сослать куда-то в ольминские болота…
    — Кей! Я все передам Государыне, но… Что я могу сделать еще, скажи!
    Велегост покачал головой:Три месяца назад я мог собрать войско из таких, как ты, Згур. Но я не мятежник. А моя мать… Она понимает только силу…
    Широкие плечи ссутулились, Кей словно стал ниже ростом.
    — Мне могла бы помочь сестра, но ее тоже нет в Савмате. И… Я не хочу ее помощи…
    Голос Кея прозвучал как-то странно. Згур удивился, но тут же вспомнил рассказы о Кейне-чаклунье. В последнее время об этом заговорили всюду, даже в Коростене. Выходит, нет дыма без огня?
    — Згур, ты мог быть съездить в Валин? К Падатину?
    — Что?!
    Темные глаза взглянули в упор, и на миг показалось, что Велегост знает все — и о приказе дяди Барсака, и об Уладе, и даже о той ночи на постоялом дворе Тириса. Стало страшно — и невыносимо стыдно. Кей просит помощи — у него!
    — К Палатину Ивору, — повторил Кей, и Згур понял, что напрасно боялся. Кей не знает. Но стыд не исчез, напротив, стал лишь сильнее.
    — Ивор обещал мне помощь. Он непростой человек, сотник, и я ему не очень верю. Но сейчас выбирать не приходится. Понимаешь, Згур, Железный Венец — дело только нашей семьи. Но если я стану родственником Ивора, он сможет вмешаться. Тогда матери придется задуматься. Коростень и Валин — это треть Ории…
    Згур отвернулся, боясь, что глаза выдадут. Мать Болот, почему его понесло гулять этим вечером!
    — Мне некого послать в Валин — мать и Сварг позаботились об этом. Надо сказать Палатину, что я согласен… Нет, не так. Что я прошу руки его дочери Улады. Запомнил?
    Згур кивнул — говорить не было сил. Зачем он не ушел? Ведь теперь он не сможет скрыть этот разговор от дяди Барсака! Внезапно почудилось, что ладонь Улады вновь бьет его по щеке…
    — И еще… Свадьбу надо сыграть быстро. Я не могу покинуть Савмат, но этого и не требуется. Ты станешь моим обручником.
    Згур хотел переспросить, но не смог. Велегост улыбнулся — впервые за всю их беседу.
    — Понимаю! Это потруднее, чем драться с Меховыми Личинами! Все просто, Згур! Это старый обычай, наш, Кеев. Жениху не обязательно ехать за тридевять земель. Он посылает обручника, и тот участвует в обряде. После этого брак считается заключенным. Согласен?
    — Но… — слова давались с трудом, — Кей, для этого требуется кто-то… знатный. Дедич, Кеев муж… Велегост пожал широкими плечами:
    — Насколько я помню, твой отец был тысячником. Ты — альбир Кеевой Гривны. К тому же ты — волотич, Ивору это понравится…
    Згур не помнил, говорил ли он Кею об отце. Тогда, после Ночи Солнцеворота, они беседовали очень недолго. Наверное, он не удержался, рассказал о Навко Меснике…
    — Ехать надо сейчас же. Не скрою, ты рискуешь, сотник Згур. Кое-кто в Савмате будет очень недоволен.
    В Савмате! Если бы только! Згур представил, как пересказывает этот разговор дяде Барсаку. Может, глава Варты потому и послал его в Кей-город? То, что не удалось сделать в Тирисе, можно поправить теперь. Сварга вот-вот объявят наследником, а Велегосту трудно будет найти другого обручника…
    — Я не могу приказать тебе, сотник. Могу лишь попросить…
    Темные глаза вновь взглянули в упор, и Згур еле удержался, чтобы не отвести взгляд.
    — Кей! Ты… Ты поверил мне. Почему? Я — волотич, ты — сполот…
    — Сполот? — Плечи вновь знакомо дернулись. — А разве на Четырех Полях ты думал об этом? Если я не могу верить своему боевому товарищу, то верить больше некому, сотник!
    Згур отшатнулся, словно его ударили. Да, верить больше некому! И ему тоже незачем верить! Он уже предал Ве-легоста — еще летом, когда согласился выполнить приказ Барсака. Предал Кея — и некрасивую нелепую девушку. Ради Края — но предал. Это — его, Згура, грех, значит, искупать тоже ему! А он еще смел осуждать отца…
    — Хорошо, Кей! Я все сделаю.
    Велегост вновь улыбнулся, рука скользнула по щеке, и Згур понял, что не ошибся. Лицо! Оно уже не напоминало ту страшную маску, которую он помнил. Меньше, незаметнее стали шрамы, сросся разбитый в давние годы нос. Казалось, сквозь мертвую личину медленно, нехотя проступает настоящее, истинное лицо красивого двадцатилетнего парня. Значит, правда! Не зря полнился слухами Детинец!..
    — Заметил? — Велегост вновь коснулся щеки, губы дернулись горькой усмешкой. — А говорят, чудес не бывает! Но это чудо уже никому не нужно, Згур! Слишком поздно…
    Хотелось возразить, но Згур понял — нельзя. Эту боль ему не разделить с Кеем.
    — Я все сделаю, — повторил он. — Клянусь Матерью Болот, Кей! Эту клятву не нарушит ни один волотич!
    — А если в Коростене тебе прикажут другое? Згур представил себе лицо дяди Барсака. Он, сын Нав-ко Месника, не выполнил приказ. Хуже! Стал предателем, изменником! Впрочем… Впрочем, он уже давно предатель. Как и отец. И да простят его боги за то, что смел судить Ивора…
    Згур улыбнулся, расправил плечи, словно сбрасывая тяжкий, неподъемный груз.
    — Ничего, Кей! Двейчи не вмирати!

Глава 7. ОБРУЧНИК

    Ждать пришлось долго, и Згур еле сдерживался, чтобы не уйти — прочь, подальше из этого дворца, из Валина, вновь оказаться дома… Впрочем, уходить поздно — двое кметов стояли рядом, недоверчиво поглядывая на чужака-волотича. В коридоре было темно, но Згуру показалось, что он узнал одного из них, бородатого, с рассеченным носом. Тогда, летом, этот парень был с Ивором и, наверно, тоже запомнил приговоренного к смерти сотника, который так ловко сумел «бежать» перед самой казнью.
    Згур невольно поморщился. Ивор, опять Ивор! Вновь взглянуть в лицо этому человеку — это казалось даже более трудным, чем встретиться с Уладой. А ведь ему придется видеться с ними, и ничего тут не поделаешь. Сам вызвался!
    Згур в очередной раз окинул взглядом полутемный коридор, освещенный лишь небольшим масляным светильником, и внезапно вспомнил рассказы дяди Барсака. Отец, Навко Месник, тоже пришел сюда много лет назад. Пришел тайно, чтобы повидаться со здешним хозяином. И дело тоже касалось девушки. Пришел, чтобы остаться. Как в старой сказке о пещере, где .хранилось золото Змея. Смельчаки убивали страшного сторожа, прикасались к золоту — и сами становились Змеями.
    Еще можно было уйти. Кметы не казались силачами-альбирами и, конечно, не учились у рыжего Отжимайло. Справиться с ними легко — сбить с ног, оглушить, затем рвануться вниз по лестнице. Там, у двери черного хода, еще один кмет, но это не страшно. А за дверью — знакомый сад, где он когда-то встретился с Уладой, калитка — и свобода. Но думать об этом поздно. Он дал слово. Поэтому он будет ждать — сколько потребуется. Ждать, чтобы вновь увидеть этого страшного человека, вновь…
    Наверно, он крепко задумался, поскольку кмету, тому самому, с перебитым носом, пришлось дважды окликнуть позднего гостя и даже слегка толкнуть в плечо. Згур очнулся. Дверь покоя была открыта, из глубины лился неяркий дрожащий свет. Пора!
    Згур шагнул за порог, уже зная, что будет делать. Он лишь воин. Воин, получивший приказ. Ничего личного, он здесь, чтобы выполнить волю вождя…
    — Здравствуй, волотич.
    Голос был женский. От неожиданности Згур замер у самого порога, быстро оглянулся, но почти ничего не увидел. Покои — небольшая комната со стрельчатым потолком, тонули в полутьме. Он заметил лишь кресло у окна. Голос доносился оттуда.
    — Чолом! — Руки сами собой легли на бедра, подбородок взлетел вверх, ноги впились в покрытый ковром пол. — Мне нужен сиятельный Ивор, Великий Палатин Валин-ский. Я…
    — Ты от Кея Велегоста, знаю…
    Темная тень поднялась из кресла. В неярком свете сверкнуло золотое шитье плаща. Лица не разглядеть — но это не Улада…
    —Я Милена, дочь Бовчерода. Ивор приедет утром. Если у тебя срочное дело — можешь передать мне.
    Згур облегченно вздохнул, хотя радоваться, казалось, и нечему. Эту женщину ему видеть незачем, совсем незачем…
    — Дело срочное, сиятельная. Оно касается и тебя. Кей Велегост просит руки твоей дочери и хочет, чтобы свадьба состоялась немедля.
    — Так…
    Женщина подошла ближе, и Згур наконец смог увидеть ее лицо. Странно, Милена ничем не походила на свою дочь. Жена Ивора была красива, и с этой красотой ничего не сделали даже годы. Но красота эта казалась холодной, неживой, словно лицо женщины изваяли изо льда. Светлые глаза смотрели спокойно и чуть презрительно.
    — Просит… Значит, дело о наследовании решено? Згур вновь растерялся. Говорить об этом он был не готов.
    — Н-не знаю, сиятельная. Так говорят. Кей Велегост в Савмате, он просил…
    — Знаю… Садись, волотич.
    Откуда-то вынырнул кмет, с легким стуком пододвинув невысокую скамейку. Но Згур остался стоять — главное еще не сказано.
    — Сиятельная! Кей послал меня, чтобы я просил руки Улады и стал обручником.
    — Что?!
    Теперь в ее глазах светилось недоумение, даже растерянность. Милена, наследница великих дедичей земли улебской, даже не соизволила оскорбиться.
    — Ты что-то напутал, волотич! Кей может послать вместо себя обручника, но это должен быть кто-то… Кто-то…
    Нужное слово никак не подбиралось, и вместо обиды Згур ощутил такое неуместное здесь веселье. «Кто-то!» А хорошо бы и дальше оставаться безвестным «волотичем»! Наглецом, посмевшим занять место потомка Кея Кавада.
    — Я и есть «кто-то», сиятельная Милена.
    — Ты… Разве… Тыдедич?
    Теперь Згур еле сдерживал смех. Сказать, что ли, что у них в Крае дедичи, которые на кол не угодили, землю пашут и коней пасут? Нет, не стоит.
    — Я сотник Згур, сын Навко Месника, альбир Кеевой Гривны…
    Кажется, Милена не расслышала. Или не поняла его
    волотичский говор. Светлые глаза смотрели недоуменно, и . Згур решил, что надо пояснить:
    — Я сотник Вейска Края, сиятельная…-Ты его сын…
    Голос прозвучал глухо, словно Милена разом постарела — на двадцать лет. В покоях было жарко натоплено, но Згуру показалось, что внезапно ударил мороз. Она знала!
    — Ты… Ты его сын. Ты сын Аланы из Бусела. Проклятый мальчишка…
    — Да, сиятельная…
    Тонкая холеная рука, унизанная кольцами, медленно поднялась, словно Милена хотела его ударить. Згур остался на месте, не зная, как поступить. Он должен ненавидеть эту женщину — ту, что заставляла мать плакать долгими осенними вечерами. Холодную ледяную куклу, лишившую его отца.
    — Подойди к свету…
    Его разглядывали долго, и Згуру вновь вспомнилась Улада. Та тоже пыталась что-то увидеть на его лице. Но Милена знала…
    — Похож… Великий Дий, как ты похож на него, проклятый волотич! Если б ты знал!..
    Она не плакала, только голос исчез, превратившись в едва заметный шепот. Згур молчал — говорить было нечего. Он должен ненавидеть эту женщину. Она должна ненавидеть его.
    — И ты посмел прийти сюда! Впрочем, ты же его сын! Ты такой же, как Ивор! Ты! Ты и эта Алана!..
    Згур вздрогнул. Если Милена посмеет сказать еще слово о его матери…
    — А я еще думала, что это был за Згур, который посмел украсть мою дочь! Улада рассказывала мне, но я не верила. Выходит, это действительно ты!
    Хотелось сказать правду, объяснить, что он ничего не знал, но Згур понимал — толку не будет. Да и не в чем ему оправдываться — особенно перед этой женщиной.
    — Значит, теперь ты станешь обручником… Это захотел он? Чтобы снова унизить меня?
    Згур вздохнул — пора внести ясность.
    — Сиятельная! Меня попросил об этом Кей Велегост, мой командир. И это — все!
    — Лжешь! Ты лжешь, волотич! Так же, как лгал мне Ивор! А ведь я верила ему! Ему все верили, Згур! Ему нельзя не верить!
    Да, отцу все верили. Верила мать, доверяла Велга^ И Кей Улад, проклятый Рыжий Волчонок, тоже верил своему па-латину! И эта женщина тоже…
    — Что стоишь, Згур, садись!
    Милена ссутулилась, словно став ниже ростом. Згуру внезапно представилось, как эта женщина плачет — ночью, тихо, чтобы не услыхал Ивор.
    — Извини… Ты не виноват, Згур, сын Навко Месника. Но и я не виновата. И Улада… Ты хочешь быть ее обручником? Ладно, я не против. Я никогда не спорила с ним. С ним трудно спорить…
    Все было сказано, и Згуру хотелось одного — уйти, немедленно уйти, чтобы не видеть ее лица, не слышать ее голоса…
    — Алана… И отец… Они рассказали тебе, что было в Савмате?
    Згуру показалось, будто ладонь Милены бьет его по щеке. В Савмате? Когда? Наверно, еще в годы Великой Войны, в те дни, когда ни его, ни Улады еще не было на свете? Что могло быть в проклятом сполотском Савмате?
    — Я тогда любила одного человека. Не Ивора… Я… Алана ничего не рассказывала тебе?
    — Нет…
    Слово выговорилось с трудом. Мать ничего не говорила ему. Зато Улада… Наверно, Милена говорит о ее отце — настоящем отце, погибшем» возле Утьей Переправы, когда боги послали Сдвиг. Но при чем здесь мама?
    — Не знаешь!.. — Глаза Милены на миг оказались рядом, и Згур не выдержал — отшатнулся. — И хорошо, что не знаешь, Згур! Улада тоже… знает не все. И хвала богам! Забудь, что я говорила тебе, волотич! Мертвые мертвы, они ждут нас в Ирии…
    Милена отвернулась, помолчала немного, а затем заговорила иначе — спокойно и рассудительно, словно и не было ничего.
    — Все решит Ивор, но, думаю, он не будет возражать. Завтра утром он вызовет тебя. Рада познакомиться с тобой, Згур, сын Навко Месника. Ты понравился моей дочери, она будет гордиться таким обручником.
    Згур не поверил, да и сама Милена явно не верила тому,
    что говорит. Похоже, ее это и не волновало. Ее мысли были далеко, может быть, там, в проклятом Савмате, где много лет назад неведомым образом перехлестнулись судьбы тех, кого Згур любил и ненавидел.
    — Иди, Згур, — женщина отвернулась, взглянула в пустое темное окно. — Иди! Ты слишком похож… на него. На своего отца…
    Услужливый холоп уже в который раз звал гостя на поварню, где Згура ждал ужин, но есть не хотелось. Не хотелось и спать, хотя в последние ночи, проведенные в пути, удавалось вздремнуть не больше двух-трех часов. Села по дороге в Валин попадались нечасто, а какой отдых у зимнего костра! Но сон не шел, и Згур решил спуститься вниз, надеясь, что холодный ветер, к которому он уже успел привыкнуть, успокоит, расставит все на свои места. В конце концов, ничего страшного не случилось. Он знал, на что идет. Может, даже лучше, что Палатина он увидит только завтра. Пусть сиятельная Милена сама расскажет мужу о наглом волотиче, посмевшем напрашиваться в обручники ее драгоценной дочурки!
    После разговора с Миленой стража потеряла к Згуру всякий интерес, и он беспрепятственно спустился вниз. В сад, где чернели в снегу молчаливые яблони, идти не хотелось. Казалось, вновь откроется низкая, сбитая из толстых досок дверь, и из темноты прозвучит: «Подойди сюда, наемник!» Мысль была нелепой: Улада даже не знает о его приезде, а узнав — едва ли захочет говорить. Но в сад Згур не пошел, а спустился на задний двор, где было тихо и пусто, только собака у ворот скосила на незваного пришельца большой черный глаз, но лаять не стала. Невольно вспомнился совет наставника Отжимайло: сторожевой пес только за ворота смотрит. Достаточно подойти сзади да похвалить за службу — враз завиляет хвостом…
    Мороз сразу же вцепился в уши, в кончики пальцев, стал щипать за щеки. Згур усмехнулся и поглядел в холодное небо. Звезд было почти не видать — холодный свет Луны — Серебряного Валадара — заливал небосвод, роняя острые тени на истоптанный за день снег. Было тихо — тихо и хорошо. Внезапно, совсем не к месту, вспомнился отец. Кто знает, может, он тоже был здесь, в день, когда
    пришел к Волчонку, чтобы вызволить маму. Может, так же стоял, глядел на снег… Хотя нет, тогда было лето, да и не стал бы сотник Велги попусту глазеть по сторонам. Будь отец на его месте…
    Внезапно Згуру представилось, как он идет темным коридором, находит дверь, за которой — Улада. Наверно, стражи там нет, разве что сонная холопка, которой нетрудно заткнуть рот. И… И что? Бежать? Однажды Улада уже поверила ему. К тому же он дал слово Велегосту, поклялся Матерью Болот, а эту клятву волотич не способен нарушить. И дело даже не в слове, не в клятве, и даже не в просьбе широкоплечего парня с изуродованным лицом, который назвал его сотником в страшную Ночь Солнцеворота…
    Вначале почудилось, что зарычала собака. Згур удивленно оглянулся, но пес и не думал лаять. К тому же звук доносился откуда-то сзади. Там была стена и две двери, одна — через которую он вышел сам, и вторая…
    Рычание повторилось, и на этот раз Згур все понял. Рычали люди — там, за дубовой дверью происходило что-то странное. Послышался глухой, сдавленный крик, снова рычание — и тяжелая дверь с треском распахнулась. Даже не распахнулась — слетела с петель. Из темного проема слышалась какая-то возня, сопение, снова крик, уже погромче — и на снег выскочил чугастр.
    Згур даже моргнуть не успел — застыл, не веря своим глазам. Чугастров, правда, ему прежде видеть не доводилось, но как выглядит лесное чудище, в Буселе знал каждый мальчонка. Огромный, лохматый, ручищи словно грабли, а уж рычит…
    Чугастр зарычал, и Згур с досадой вспомнил, что отдал меч дворцовой страже. Между тем чудище одним прыжком оказалось посередине двора и, подняв голову к холодной луне, что есть силы завопило, размахивая руками. В ответ из-за двери послышался дружный вопль полудюжины голосов:
    — Держи! Уйдеть! Уйдеть! Веревку, веревку ташшы!
    Чугастр быстро оглянулся, ударил в грудь могучим кулачищем и что-то проревел в ответ. Странное дело, рев чудища звучал вполне членораздельно. Згур даже готов был поклясться, что зверюга помянул чью-то матушку или бабушку.
    И тут только до Згура начало доходить. «Чугастр» был хоть и бос, зато в рубахе и портках, да и ликом походил скорее на человека. Правда, сей лик был весьма страховиден, седоватая бородища торчала дыбом, длинные нечесаные волосы падали на глаза…
    — Хватай! Хватай яво, разбойника! Веревки, веревки ташшы, тудыть-растудыть-перетудыть!..
    Згур невольно рассмеялся, дивясь собственной ошибке. И тут же понял, что дал маху. Смех был услышан — зверо-видный человек резко повернулся — и вновь прыгнул.
    Сработала привычка — многолетняя привычка, доведенная до полной беспамятности. Тело само уклонилось в сторону, спасаясь от быстрого и точного удара. Згур упал, перевернулся, вскочил — и снова упал. Новый удар, нацеленный в голову, попал в плечо, но и этого хватило, чтобы бросить Згура прямо на снег.
    — Ты чего? — запоздалый вопрос прозвучал нелепо, но ответ пришел тут же. Удар, на этот раз ногой, — и Згур отлетел в сторону, брякнувшись лицом в землю. Вокруг кричали, кажется, преследователи были уже рядом, но Згур не прислушивался. Растерянность исчезла, сменившись привычной злостью. Значит, так здесь гостей встречают?
    Новый удар страшилы пришелся в пустоту. Згур отпрыгнул в сторону, упал, перекатился, вскочил — и ударил сам. Именно так учил Отжимайло: правой под дых, левой — под подбородок…
    Правая рука ушла в пустоту. Левая слегка царапнула по колючей бороде, и тут в глазах почернело. Згур согнулся от боли, попытался вдохнуть воздух — и мягко рухнул на снег.
    — …Вяжи, вяжи! Не ушел, злыдень! По сусалам, по сусалам яво! Будеть знать!
    Голоса доносились глухо, словно из неведомой дали. Згур попытался открыть глаза. Все тело болело, кажется, удар пришелся в живот…
    — Эй, там, парню подмогните!
    Чьи-то руки подняли его, поставили на ноги.
    — Воду ташшыте, сомлел, кажись!
    — Н-не надо! — Згур наконец-то смог вдохнуть полной грудью и не без труда разлепил глаза. — Я сам…Двор был полон стражи, с оружием и без. Крепкие парни возбужденно переговаривались, окружая пленника. Тот был уже связан — толстенными веревками, которыми впору Идрик-зверя стреножить.
    — Колодки ташшыте! Щас мы яво в лучшем виде! Ишь, злыдень! А ты молодец, волотич! Не испужался!
    Последнее явно относилось к Згуру. Кметы похлопывали его по плечу, посмеивались и советовали хлебнуть по такому случаю глоточек румского вина. Вино было тут же принесено, но Згур пить не стал. Его интересовал пленник. Лесное пугало, на которое тот столь походил, не должно так легко, с трех ударов, справиться с сотником Края. В Учельне были парни посильнее и половчее Згура, но даже им пришлось бы возиться куда дольше.
    Страшила, стянутый веревками, стоял недвижно. По вздыбленной бороде текла кровь, лицо чернело ссадинами, но глаза горели огнем. «Чугастр» не смирился и был явно готов начать все сначала. Ноздри перебитого в давние годы носа возбужденно втягивали воздух. Згур представил, что они вновь остаются один на один, и вздрогнул.
    — Видал, волотич? Каков красавчик, а? Смотри, смотри, такого только за серебро показывать, ну а тебе, так и быть, бесплатно!
    — Погодите! — Згур досадливо махнул рукой и шагнул вперед, прямо к связанному «чугастру».
    — Ты… Ты чего на меня напал?
    Неизвестный ответил не сразу. Горящие гневом глаза впились в лицо Згуру, волосатые ноздри с шумом втянули воздух.
    — Я… Я вольна людь! Не роб!
    — Как? — В первый миг Згур подумал, что ослышался, но затем сообразил: «вольна людь» — свободный человек! Ах вот оно что!
    — Холоп это! — тут же встрял кто-то. — Купили давеча, да, видать, зря серебро извели! Дикун!
    — Не роб я! — неизвестный рванулся, но тугие веревки держали прочно. — Вольна людь! Вольного роду!
    — Я же тебя не ловил! — Згур даже растерялся, наконец сообразив, что к чему. На душе стало мерзко. Этот страшный человек считает себя свободным. Как и он сам. Наверно, пленник… — Я просто вышел воздухом подышать!.. Просто…
    — Волотич это! — пояснил «дикуну» один из кметов.В гости к нам. Да тебе-то что, тебе, лешаку, абы кулаками махать!
    — Волотич…
    Разбитые губы шевельнулись, повторяя незнакомое слово. Качнулась косматая голова.
    — Звиняй, паря! Ошибся, выходит!
    — Да ладно! Здорово дерешься!
    — Ты тож. Тока подучиться б тебе чуток… Згур усмехнулся — злость прошла, и он вдруг понял, что сочувствует «чугастру». «Вольна людь» не желает быть
    холопом.» Надо будет поговорить с Ивором…
    — Как звать-то?
    Ответа долго не было. Взгляд «дикуна» вновь стал настороженным, словно в вопросе мог крыться неведомый подвох. Наконец негромко прозвучало:
    — Ярчук. Роду Бешеной Ласки. Венет я.
    Договорить не дали. Дюжина рук вцепилась в «дикуна», оттаскивая назад, к черному зеву подвала. Згур отошел в сторону, повторяя про себя странное имя. «Ярчук» — это, кажется, пес. Да не простой, а тот, кого навы и прочая нежить боится. А вот кто такие венеты, слыхать не приходилось. Видать, издалека попал сюда этот косматый с перебитым носом…
    Згур проснулся от скрипа двери, но глаз открывать не стал. Кто-то стоял на пороге. Стража? Но к гостям Палати-на принято стучать, а ежели бы пришли в колодки забивать, то не стали б дожидаться.
    — Не спишь?
    Згур дернулся и открыл глаза. В маленькое окошко лился неяркий утренний свет. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский стоял на пороге, словно не решаясь войти.
    Мгновения шли, и Згур наконец-то опомнился. Он ждал этой встречи. Не здесь и не сейчас, но ждал.
    — Чолом, Палатин!
    Згур вскочил, накинул плащ, руки привычно скользнули на бедра.
    — Сотник Згур, Вейско Края…
    Ивор усмехнулся, покачал русой с проседью головой:
    — Эх, Згур, Згур… Вольно, сотник. Садись, говорить
    будем.
    Садиться не хотелось — стоя разговаривать было легче. Но тяжелая рука Ивора легла на плечо, и Згур послушно опустился на ложе.
    — Можешь не рассказывать, знаю. Но почему ты? Хотелось ответить резко, с ухмылкой: «Не ожидал?» — или даже: «Не рад?», но Згур вдруг понял, что задираться
    совсем не хочется.
    — Я оказался рядом, Палатин. Наверно, судьба. Или боги.
    — И тебе ничего не приказали в Коростене? Ах, вот оно что! Палатин не верит в судьбу. Впрочем, он прав.
    — Мне ничего не приказали. Точнее, приказ был — держаться от всего подальше.
    — Тогда я рад.
    Ивор улыбнулся, рука вновь легко коснулась плеча.
    — Я рад, что ты так решил. Потому что это решил именно ты. Почему — не так важно. Приказы надо не только слушать, но и отдавать. В том числе и самому себе. Ты становишься свободным, и я рад.
    — Свободным?
    Перед глазами встал опутанный веревками бродяга. «Я вольна людь!» Наверно, для Ярчука из рода Бешеной Ласки свобода — это отсутствие веревок. Но Ивор говорит об ином.
    — Свободен? — повторил Згур, чувствуя, как давняя злость вновь лижет сердце. — Ты тоже стал свободен, когда изменил Краю? И теперь хочешь, чтобы я…
    Он не договорил, отвернулся. Злость куда-то пропала. Да и на кого злиться? На Ивора? На себя самого?
    — Велга не считает меня изменником, Згур. Но дело даже не в этом. У каждого человека есть выбор — всегда, даже у плахи. У меня он тоже был тогда, двадцать лет назад. Я мог выполнить приказ — и бросить Алану в плену. Если ее свобода — цена моей измены, то я согласен. И ты тоже — цена моей измены. Я ни о чем не жалею, Згур. И, надеюсь, не пожалеешь и ты…
    — Я!.. — Згур вскочил, слова мешались, путались. — Я согласился только потому, что меня попросил Кей! Он… Он мой командир! И еще… Я считаю… Я думаю, что Краю не нужен Огрин в Железном Венце. Правительница поймет…
    Обо всем этом Згур думал уже много раз — по дороге в Валин. Велга поймет, поймет Барсак. Он — не изменник…
    Ивор вновь усмехнулся, но ответил твердо, без улыбки:
    — Может, ты и прав, Згур. Велегост нужен Краю, как нужен и мне. Но об этом ты подумал уже потом, правда? А тогда тебе просто захотелось согласиться, пусть даже нарушив волю самого Дия Громовика. Это и есть свобода…
    Згур невольно кивнул. Убедили даже не слова, а голос — спокойный, рассудительный, с чуть приметной лукавинкой. Палатин, наверно, прав…
    — Нельзя жить по чужой воле, Згур. Те, кто верит в Вознесенного, считают, что свобода выбора — это высший дар богов. Это самое дорогое, Згур. И за это дорогое приходится очень дорого платить. Но пренебрегать этим даром — худший из грехов…
    Згур вновь кивнул, соглашаясь, но внезапно вспомнил. Тонкие руки в золотых кольцах, тихий, словно неживой голос. «Ему все верили, Згур! Ему нельзя не верить!» И. — слезы матери…
    Он словно очнулся. Сирии! Птица Мары-Смерти со сладким голосом. «С ним трудно спорить!» Да, спорить трудно. Но он и не станет.
    Згур медленно встал, усмехнулся. Удивленный Ивор умолк.
    — Я не верю в Вознесенного, сиятельный. Ты прав, все очень просто. Кею Велегосту грозит беда, и я захотел ему помочь. Вот и все. Если для этого нужна свадьба — то пусть будет свадьба. Даже если это выгодно тебе. Кстати, Улада согласна?
    Последние слова он произнес легко, почти небрежно, но сердце замерло. Они говорят о свободе, о власти, но ведь речь идет о человеке — о нелепой, некрасивой девушке, которую он уже однажды предал.
    — Улада? — Палатин явно удивился, пожал плечами. — Думаю, согласна. Черемоша словно боги послали. Теперь она уже не верит в эту дурь.
    Дурь? Згур вздрогнул, как от удара. Вот, значит, как!
    — Я должен поговорить с ней, Палатин. Сегодня. Ивор, кажется, хотел возразить, но, подумав, кивнул.
    Згур вздохнул с облегчением. Если Улада не согласится, он пошлет всю эту затею прямиком к Косматому в берлогу.
    — И еще. Ты вспомнил Черемоша. Где он?
    Палатин, явно удивившись, недоуменно пожал плечами:
    — Не знаю. Где-то у лехитов. Я выслал этого сопляка вместе с женой. Пусть охолонет слегка…
    Згур облегченно вздохнул. Черемош жив и на свободе. И то хорошо!
    — Пойду! — Ивор весело улыбнулся, словно разговор был о сущих пустяках. — Пора к свадьбе готовиться. Тебе, кстати, тоже. Поговори с дворцовым управителем, он расскажет, что надо будет сделать. К Уладе тебя позовут…
    — Погоди! — Згур заспешил, видя, что Палатин уходит. — Вчера ночью я видел одного человека. Его зовут Ярчук. Твои люди схватили его. Он не холоп, он свободный человек…
    — Как? — Палатин был, похоже, изумлен. — Згур! У меня во дворце не одна сотня таких Ярчуков! Почему ты вспомнил о нем?
    Хриплый надсадный голос. «Я вольна людь! Не роб!» Сказать? Навко Волотич понял бы сразу…
    — А он хорошо дерется. Меня с двух ударов уложил. Зачем тебе такой холоп? Ивор удивленно моргнул:
    — Как зачем? Ты же сам сказал: хорошо дерется. Как зовут, говоришь? Ярчук? Ладно, узнаю…
    Негромко хлопнула дверь, и Згур остался один. Кажется, все, что должно, сказано. Но на душе было тревожно. Может, этот страшный человек в чем-то и прав. За свободу приходится дорого платить.
    Дворцовый управитель, толстый одышливый человечек с навечно приклеенной к лицу угодливой улыбкой, поймал Згура сразу же после завтрака. Толстячок был почти что не в себе — свадьба, свалившаяся зимним снегом на голову, привела его если не в ужас, то в состояние, весьма к ужасу близкое. Ничего не было готово — ни посуда, ни столы, ни наряды. Не ведали толком даже кого приглашать — то ли всех подряд, то ли с разбором. А ежели с разбором, то кого звать — всех ли дедичей или только тех, кто познатнее.Как с купцами валинскими? На прежние свадьбы их всегда кликали, да ныне Палатин отчего-то не распорядился…
    Все это было сообщено Згуру на едином дыхании. Он уже открыл было рот, чтобы внести ясность, но управитель вновь заголосил, сетуя на то, что скатертей тоже не хватает, а накрывать столы простым полотном — стыд и срам. И ложек серебряных мало. Давно заказать хотели, да все недосуг было, и вот теперь выбирать придется, кому какую ложку класть. А ежели ошибка выйдет? Ему, управителю, голову снимут, да и не в голове даже дело. Честь порушится, а ради этой чести он, толстячок, уже третий десяток лет в Палатах служит. Он еще при Кее Уладе служил, все порядки ведает, а вот теперь даже не знает, как быть…
    Згур слушал, стараясь не улыбаться, дабы не обидеть ретивого толстячка. Помочь он ничем не мог — ни с ложками, ни со скатертью. В Коростене свадьбы играли скромно, а в селах, таких, как Бусел, и подавно. Звали соседей, пекли каравай, застилали лавку медвежьей шкурой…
    Впрочем, нашлось дело и для Згура. Повздыхав и посетовав, управитель сменил тон и принялся подробно объяснять, чего и как надлежит делать жениху. Вскоре Згур понял, что пропал: запомнить все поклоны и приветствия, да еще слово в слово, кивок в кивок, было совершенно невозможно. К тому же он не просто жених — обручник, женихова тень. А обручнику на таких свадьбах всего труднее:
    вроде как жених, а вроде и нет. Влево шагнешь — себя вкупе с женихом ославишь. Вправо — не заметишь, как сам женихом станешь.
    В конце концов Згур взмолился, заявив, что ничего запомнить не может, и не его это, обручника, дело. Пусть сами ложки считают и под руки, ежели надо, ведут. Управителя чуть не хватил удар, но затем, чуток подумав, он тяжко вздохнул и сообщил, что приставит к «господину обручнику» двух холопей посмекалистей. Один будет в левое ухо шептать, второй же-в правое. А надо будет — и под локти поведут, оно и прилично, и «господину обручнику» удобно.
    Згур облегченно вздохнул, но его беды на этом не кон' чились. Управитель лично отвел дорогого гостя к кравцу, дабы тот уже сейчас принимался за свадебный наряд. Кравец, детина — сажень в плечах, радостно осклабился и вцепился в Згура так, словно собирался вздергивать его на дыбу. Без дыбы, правда, обошлось, но пришлось больше часа простоять, раскинув руки, а ухмыляющийся детина вкалывал в Згура иголки и время от времени довольно похохатывал. А на пороге уже ждал чоботарь, но тут обошлось. Новые, еще не надеванные сапоги Великого Пала-тина пришлись как раз впору, и Згур был отпущен с миром — до вечерней примерки.
    Все это казалось игрой — странным нелепым игрищем, не имеющим отношения ни к нему, ни к Уладе. С трудом верилось, что все это — всерьез, что Уладу действительно отдают замуж, и причиной тому — он сам. То и дело вспоминался далекий Тирис, душная комнатка на постоялом дворе, смятое покрывало на узком ложе. «Ты ведь не женишься на мне, наемник? Тебе не позволят?» Да, ему не позволят. Он и сам себе не позволит…
    К Уладе его не пустили, пообещав кликнуть, когда можно будет. Згур не настаивал. Даже если Ивор прав и девушка согласна, что он ей скажет? Згуру казалось, что он слышит ее удивленный голос: «Почему ты? Почему опять ты, наемник?» Что ответить?
    В конце концов Згур махнул рукой, решив не торопить судьбу. Дело сделано, жалеть поздно. А у него еще есть забота.
    Стражники у входа в дворцовый подвал долго не хотели пускать незваного гостя, но Згур повысил голос, и дверь все-таки открыли, посоветовав держаться от «дикуна» подальше и рук не протягивать — дабы не укусил. Как выяснилось, кмет-первогодок сунулся было к Ярчуку — и вот теперь лежит, весь в повязках да припарках, и хорошо, ежели вообще встанет. Згур невольно усмехнулся — нагнал «чугастр» страху на служивых!
    Ярчук сидел на соломе, уткнув бороду в деревянную колодку, сжимавшую руки. Еще одна колодка была на ногах, и от нее змеилась цепь, приклепанная к вбитому в кирпичную стену крюку. Згур покачал головой — даже медведей так не стреножат. Да, свобода стоит дорого…
    Он хотел поздороваться, но слова не шли. О чем говорить с вольным венетом? Рассказать о разговоре с Палати-ном? Но ведь Ивор ничего не обещал!
    — Учиться пришел?
    Згур вздрогнул. Ярчук говорил, не поднимая головы, и в голосе его звенела злая насмешка.
    — Нет! — Решение пришло внезапно, само собой. — Ярчук, я рассказал о тебе Великому Палатину. Он обещал разобраться. Давай так: ты дашь слово не убегать, а с тебя снимут колодки. Палатин разберется, обещаю.
    Венет удивленно поднял голову и внезапно застонал, ухватившись рукой за поясницу. Наконец, отдышавшись, криво усмехнулся:
    — Слово? Слово дорогого стоит, боярин!
    — Почему — боярин? — удивился Згур. — Кто такой боярин?
    Теперь уже удивился «дикун».
    — А скажешь — не боярин? Бона, одет в чистое, да при поясе, выбрит да умыт.
    Похоже, в земле неведомых венетов умываться было позволено только боярам. Згур невольно усмехнулся.
    — Боярин — это дедич? Ладно, пусть боярин. Если ты согласен, я скажу страже…
    — Остынь! — Серые глаза сверкнули. — Не надобь мне твоего добра, боярин! Колодки — не слово, не удержат. Иди отсель, доброхот!
    Узник медленно, с немалым трудом приподнялся, расправил широкие плечи. Згуру вновь стало не по себе. Он ведь хотел помочь…
    — Ты мне не веришь?
    — Тебе?
    Ярчук вновь зашелся в долгом стоне, откинулся к холодной стене, прижимая руку к пояснице, затем резко отвернулся — беднягу рвало. Згур понял — дела венета плохи. Это не просто застуда от ветра да мороза. Видать, крепко скрутило, если такой, как Ярчук, стона сдержать не может!
    Немного придя в себя, «чугастр» вытер губы рукавом, скривился:
    — Верить? Чистой ты больно. Все вы, бояре, мягко стелете! Клятвой связать удумали? Не выйдет! Это ты тут, паря, добрый да ласковый, а у себя дома небось робов тож в колодках держишь да батогами ластишь?
    Згур скрипнул зубами. Его, воина Края, вольного волотича, смеет попрекать какой-то лесной дикарь! И за что? Поистине, добрые дела всегда наказуются!
    — Я служу Велге, Ярчук! У нас в Крае холопов нет. Вы, венеты, видать, горазды людей оскорблять!
    Он вышел, не оборачиваясь. Сзади донесся негромкий стон — иного ответа Згур не дождался.
    К Уладе его позвали ближе к вечеру. Дородный осанистый слуга строгим тоном велел приодеться да кудри расчесать, дабы видом своим негожим уныние не наводить. Згур лишь плечами пожал. Его новый наряд еще только шился, кудрей же он отродясь не имел — светлые волосы стриг «в скобку», чтобы сподручнее шлем надевать. Оставалось провести по «кудрям» деревянным гребнем и поправить рубаху. Слуга неодобрительно покачал головой, но спорить не стал.
    Згур ждал, что его поведут на второй этаж, где, как он знал, были покои Улады, но слуга кивнул на лестницу, что вела вниз. Оставалось лишь удивляться. Они прошли широким коридором, повернули налево и остановились возле высоких дверей, по бокам которых недвижно застыли вооруженные кметы. Згур поразился: красная горница! Тут Палатин суд вершит да послов принимает. Почему здесь?
    Долго удивляться ему не дали. Слуга трижды ударил в дверь тяжелой тростью. Послышался скрип — одна из половинок медленно растворилась. Згур невольно усмехнулся. Ну конечно! Две створки раскрывают лишь для Палати-на да для Кеев, ежели они из Савмата в гости пожалуют. Вот где Ярчуковы «бояре»!
    — Сотник Згур к сиятельной Уладе, дочери Ивора, Великого Палатина Валинского!
    Згур вновь улыбнулся, но на душе стало горько. Будь он ровней, этот горластый не забыл бы сказать и о его отце. А так он просто «сотник Згур». Хорошо еще, не «наемник»!
    Кресло Палатина смотрелось настоящим троном — '-ножки и подлокотники сверкали литым серебром, по спинке расползся трехголовый Змей, сверкая глазами-самоцветами, рядом, у подножия, замерли кметы в дорогой алеманской броне. Не хватало лишь мелочи — маленького Железного Орла. Впрочем, место было оставлено — на самом верху резной спинки. Згур еле удержался от усмешки. Орел да Венец — только этого и недостает сиятельному Ивору!
    Впрочем, сейчас кресло пустовало. Улада сидела рядом, в кресле поскромнее и пониже. Узнать длинноносую было мудрено, и Згуру подумалось, что голосистый слуга не зря тратил силы, поясняя, кто пришел и к кому. Сам он мог бы и ошибиться.
    Девушка сидела ровно и прямо, уронив руки на резные подлокотники. Набеленное лицо было недвижно, даже глаза светились не привычным живым блеском, а больше походили на самоцветы. Серебряная сетка легла на волосы, лоб охватывал сверкающий обруч. На платье лучше и не смотреть — за такой наряд можно купить даже не село, а целый посад. Згур вздохнул. К чему это все? Длинноносая хотела его удивить? Ну что ж, будем считать, удивила.
    Его толкнули в спину, и Згур, опомнился. Сейчас самое время поклоны бить да в ноги падать. Нет, не дождется, «боярыня»! Згур расправил плечи, улыбнулся прямо в неподвижное каменное лицо.
    — Чолом, сиятельная! Здорова ли ты? Не больна ли? Кажется, так и должно послам обращаться, но, конечно, не в таком тоне. Згур почувствовал, как в спину ему вновь воткнулся чей-то ретивый кулак. Он лишь дернул плечом, не желая связываться. Неужели она так и будет сидеть?
    — Здравствуй, сотник! Я здорова, здоров ли ты? Ярко накрашенные губы дернулись и вновь застыли. Згур понял — Улада не шутит. Его вновь ставят на место. Только теперь, в дворцовых палатах, это легче, чем на лесной поляне или в черном подземелье.
    — Простыл малость, — Згур вполне натурально кашлянул, почему-то вспомнив Ярчука. — Все в трудах, сиятельная, все в заботах…
    Говоря это, Згур, не глядя, показал кулак тому, кто стоял сзади. Кажется, подействовало — невидимый доброхот на этот раз ничем себя не проявил.
    — Труды твои на благо Ории вознаграждены будут, сотник. Однако же прибыл ты по делу, и о деле будет моя речь. Ведомо мне, что согласился ты стать обручником жениха моего, славного Кея Велегоста, сына Войчемира…
    Да, она не шутила и даже не играла. Игры кончились, Сиятельная Улада говорила с сотником Згуром именно так, как и должна разговаривать дочь одного из первых вельмож Ории.
    — …Ведай же и ты, сотник, что радостна мне эта новость, но еще радостней станет день, когда смогуя повидаться с будущим мужем моим, Кеем Велегостом. Тебя же ждет моя благодарность и щедрая награда от отца моего, сиятельного Ивора сына Ивора, великого дедича Дубеня, наместника и Великого Палатина Валинского. Пока же иди, не надобен боле. Как понадобишься, кликнут…
    Згуру показалось, что ладонь девушки вновь бьет его по лицу. И поделом! Можно было не смолчать, надерзить в ответ. Да только зачем? Все и так ясно…
    Кресло давно опустело, а Згур все стоял, словно надеясь, что Улада вернется. Но горница была пуста, если не считать безмолвной стражи и нетерпеливого слуги за спиной. В конце концов Згура слегка подтолкнули, намекая, что пора честь и место знать. Услужливый холоп перестарался. Згур перехватил руку, резко рванул, бросил обмякшее тело на пол и, не слушая жалобных воплей обиженного в лучших чувствах слуги, повернулся и, не оглядываясь, шагнул к порогу.
    Зимний вечер наступил рано, но забот хватило до самой полуночи. Вновь пришлось зайти к кравцу, поспешившему с радостным хмыканьем утыкать Згура иголками, затем в дворцовой кладовой ему долго подбирали шапку, да не простую, а с красным верхом, горлатую, шитую серебром да бисером. А дальше — и того хуже. Толстячок-управитель привел двух ухмыляющихся холопов, дабы те гостю все про свадьбу изъяснили, а буде не изъяснят — подсказали. Холопы оказались почти на одно лицо — оба рыжие, конопатые и ушастые, не иначе — братья. И звали так, что перепутать можно — Лешко да Вашко. Згур был отдан им на милость, но вскоре стало ясно, что милости ждать не придется. Лешко, по всему видать старший, с усмешкой пояснил, что господская свадьба — не всяким там селянским чета, а посему к делу надлежит подойти серьезно, можно сказать, ответственно. При этих словах Вашко мерзко хихикнул, Лешко тоже осклабился, после чего принялся обстоятельно пояснять, что есть свадьба и как на оной свадьбе жениху себя вести надлежит, дабы не осрамиться и в придачу живым остаться. При этом Вашко то и дело посмеивался и даже гоготал, а Лешко обстоятельно перечислял все хитрости да тонкости, коим не было видно конца. Разо-шедшись не на шутку, парень напялил на умиравшего от смеха приятеля девичий убрус и начал показывать наиболее важную часть обряда вживую, изображая, соответственно, жениха. При этом «жених» заговорил густым басом, «невеста» же перешла на писк и даже весьма натурально всплакнула.
    Наконец Згур взмолился, попросив дотошных ребят быть с ним рядом и вовремя подсказывать, что и было ему обещано, после чего Лешко махнул рукой, заявив, что в таком деле главное — принять ковш румского или алеман-ского, а дальше все само, как по маслу, пойдет. Вашко, ги-гикнув, добавил, что жениху, конечно, обычай пить не велит, обручник же — другое дело, ему в трезвом виде на свадьбу идти как-то даже негоже. Главное — остановиться вовремя, у брачного ложа, на которое обручнику надлежит ложиться, во-первых, одетым, во-вторых, с мечом в руках, меч же должно положить между собой и невестой, а можно и не класть, особенно если жених приедет не скоро, а невеста хороша. Лешко с видом знатока добавил, что в давние годы обручники так и поступали, и припоздавший жених порой заставал невесту уже с приплодом, который — смех, да и только! — считался вполне законным. Продолжать эту неисчерпаемую тему парни не смогли — хохот буквально валил их с ног. Наконец Згуру предложили выпить упомянутый ковш уже сейчас, дабы назавтра не оплошать.
    Парни Згуру понравились, но пить он не стал, хотя во рту было горько, и несколько глотков того же румского пришлись бы кстати. Странная мысль не покидала его:перед боем не пьют. Мысль нелепая, неуместная, но Згур привык верить предчувствиям. Он даже ощутил знакомый холод, идущий от самого сердца — как тогда, год назад, ранним утром на Четырех Полях. Их сотня выстраивалась, утаптывая глубокий хрустящий снег, а из-за леса уже выкатывались орущие толпы, потрясавшие каменными секирами…
    Надо было выспаться, но хлопоты не кончились. В своей комнате Згур застал девицу, которая с озабоченным видом расстилала его ложе. Делала она это, наверно, уже в десятый раз, поскольку, тут же оставив ни в чем не повинную подушку, радостно обернулась и поспешила ухмыльнуться — не хуже самого Лешко. Згур начал понимать. Девица, явно из дворцовых холопок, была хороша, быть может, даже с излишком. Большие, ярко накрашенные губы алели на набеленном лице, высокие груди так и норовили прорвать полотняную рубаху, платье же, предусмотрительно снятое и аккуратно сложенное, лежало тут же, на ложе. Згур застыл у порога, девица же вновь ухмыльнулась и не спеша провела по губам дразнящим язычком.Згур почему-то подумал об Иворе, затем — об Уладе. Не они ли расстарались? Вспомнилась набеленная кукла в горнице, обещавшая «кликнуть» его, буде возникнет надобность, и душу вновь захлестнула злость. Ну и пусть! Говорят, так тоже мстят. Наглая холопка по крайней мере похожа на женщину, а не на кмета из дворцовой охраны. Пусть сиятельная Улада подавится своей гордыней, а он будет всю ночь сжимать эту послушную плоть, это покорное мясо, с которым не надо ни о чем говорить, как не разговаривают с обжаренной на вертеле косулей…
    Девица, словно услыхав его мысли, шагнула ближе, рубаха сама собой приспустилась, оголяя белое плечо, ткань на груди заколыхалась, грозя порваться на клочья. Холопка, явно искушенная в подобных делах, молчала, будто чувствуя, что первое же слово может спугнуть, но молчание ее казалось красноречивее любых слов. Згур усмехнулся, зачем-то поправил ворот рубахи…
    »…Я тебе ничего больше не должна, наемник! Слышишь? Мы в расчете!» Большие неумелые губы, скользящие по его лицу, отчаяние в широко раскрытых глазах. «Ты ведь не женишься на мне, наемник? Тебе не позволят?» И крик, отчаянный крик: «Не его! Не его!..»
    Згур глубоко вздохнул, помотал головой. Нет, даже если это месть, мстить он не станет. Не имеет права.
    Девица, что-то почуя, нерешительно замерла. Згур облегченно вздохнул, словно избавившись от мары, и весело улыбнулся:
    — Постелила? Ну, беги!
    Накрашенный рот изумленно раскрылся, но Згур уже шагнул к ложу, взял сложенное платье:
    — Лови!
    —А-а…
    Девица была в растерянности, явно не зная, что делать. Згур вновь усмехнулся, кивнул:
    — Беги, беги! Как понадобишься — кликнут!
    Похоже, искусительница ничего не поняла, но объясняться Згур не стал и выразительно указал на дверь. Холопка шмыгнула носом, нерешительно шагнула к порогу. Когда дверь с легким скрипом затворилась, Згур облегченно вздохнул и рассмеялся. Интересно, к кому сейчас побежала смазливая девица?
    Спать расхотелось. Згур упал на ложе, закинул руки за голову и стал глядеть в низкий неровный потолок. Ну что ж, он, кажется, опять сделал глупость. Не первую и не последнюю. Где же он ошибся? Когда? Впрочем, ответ ясен: прошлым летом он оказался слишком непонятлив. «Не Палатина, не Кея. Ее — как выйдет». Исполни он приказ — и не было бы ничего. Мертвую Уладу ели бы черви где-нибудь в лесном овраге, а он спокойно служил бы в Коростене. Наверно, ему бы уже дали учебную сотню — дядя Барсак обещал… Не вышло. И хвала Матери Болот, что не вышло! Лучше так, чем всю жизнь видеть по ночам ее призрак…
    — Згур!
    Знакомый голос сдернул с места, заставил вскочить. Улада стояла в дверях — не в нелепом драгоценном наряде, а в обычном платье, отросшие за эти месяцы волосы падали на плечи, на бледном лице не осталось и следа румян
    —Улада? Я…
    Руки зачем-то потянулись к горлу — застегнуть ворот. Девушка хмыкнула:
    — А я хотела взглянуть, как ты развлекаешься с Гилкой. Чем она тебе не полюбилась? Под ее подолом все наши парни перебывали. Она и двоих приголубит, и троих. Говорят, шестерых тоже.
    Вот, значит, как? Похоже, сиятельной Уладе мало торжественного приема в горнице. Растерянность прошла, Згур развел руками:
    — Худую девку прислала… боярыня. Подтоптанную больно. Неужто лучшую не выслужил?
    — Выслужил?!
    Улада рванулась вперед, схватила за плечи, острые ногти впились в кожу.
    — Ты выслужил только одно, наемник! Кол, на который хотел посадить тебя Палатин! Понял? Интересно, как ты с ним сговорился? Пообещал помирить с Велегостом да
    свадьбу сыграть? Теперь понимаю! Какая же ты сволочь, Згур!
    Внезапно она заплакала, как тогда, в Тирисе. Згур осторожно коснулся ее плеча, но Улада отстранилась, помотала головой:
    — Неужели ты не понимаешь? Даже если ты трус, даже если не любишь меня — уйди, исчезни! То, что ты делаешь, — хуже всего! Ты действительно наемник! Теперь тебе приказали выдать меня замуж, и ты завилял хвостом. Это же подло, Згур, подло!..
    — Нет…
    — Нет?! — Улада глубоко вздохнула. — Тогда ты просто дурак.
    Згур понял — молчать нельзя. Пусть узнает. Сейчас!
    — Я не дурак, Улада. И, надеюсь, не трус. И мне не легче, чем тебе…
    — Совесть мучает, да? Ничего, стерпишь!
    Згур закрыл глаза. Да, сейчас! С ходу, как в омут.
    — Помнишь, ты говорила, что у Палатина есть сын? Его сын от-другой женщины?
    — И что?
    Теперь в ее взгляде было недоумение.
    — Он ведь твой брат. Даже если ты — не дочь Палатина. Ивор удочерил тебя, значит, по обычаю…
    — Не хочу слышать про этого ублюдка!
    Згур сцепил зубы. Все верно, иначе и быть не могло.
    — Завтра я уеду, и ты о нем больше ничего не услышишь…
    — Что?!
    Улада отшатнулась, губы дернулись, словно девушка пыталась закричать. Згур пожал плечами:
    — Твоя мать догадалась сразу. Говорят, я очень похож на… Палатина.
    Молчание тянулось долго, невыносимо долго. Наконец ее губы дрогнули.
    — Волотичский ублюдок!
    Згур отвернулся, чтобы не видеть ее лица. За эти слова он убил бы любого — не задумываясь, как убивают бешеную собаку.
    — Теперь понимаю! Вот почему Велга послала именно тебя! Говорят, месть сладка, правда, Згур? Убить меня было бы слишком просто…
    Хотелось возразить, но слова не шли. Кто ведает, знай
    он все с самого начала…
    — Ты расстроил мою свадьбу, опозорил меня и Палатина. Ты даже переспал со мной… Наверно, когда ты лежал на мне, тебе было сладко, наемник? Теперь я никогда не отмоюсь — даже если сдеру кожу. А сейчас ты выдаешь меня замуж — за того, кого я ненавижу. Хорошее утешение для ублюдка из вонючего села, правда? Наверно, твоя мать тоже рада? Жаль, Палатин не продал эту шлюху ограм… В глазах потемнело. Сильный удар — точно в лицо — Е бросил Уладу на пол. Она даже не вскрикнула. Згур подхватил обмякшее тело, одним рывком приподнял, кинул на ложе
    — Твоя мать — грязная шлюха! — Глаза девушки смотрели спокойно, с холодной ненавистью. — Ты сын шлюхи, наемник!
    Згур ударил снова — ладонью по лицу. Она даже не вскрикнула.
    — Шлюха! Сын шлюхи!
    — Ворот платья поддался легко. Улада не пошевелилась, лишь разбитые губы вновь дернулись.
    — Ублюдок!
    Згур замер, рука дрогнула. Да, ублюдок. Как просто — избить, унизить, надругаться! Выходит, именно так защищают честь матери? Боги, что же он делает!
    — Уходи!
    Улада встала, брезгливо поморщившись, запахнула разорванное платье:
    — Не смей приказывать мне в моем доме, холоп! Уйду, когда захочу! А раньше ты больше напоминал мужчину, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны! Тебя что, оскопили в твоем Коростене?
    Его опять оскорбляли, но Згуру было уже все равно. Наверно, он заслужил такое. — Прости…
    — Простить? — Лицо девушки искривилось, пошло красными пятнами. — Будь ты проклят, ублюдок! Если у тебя еще осталось на понюшку совести, то ступай
    в нужник и повесся на вожжах. Да от тебя и этого не дождешься!
    Дверь хлопнула, Згур остался один. Он медленно опустился на ложе, зачем-то поправил смятое покрывало. Мысли путались, ясно было лишь одно: кончено, все кончено. Мать Болот, как глупо!

Глава 8. ПОСАЖЕНИЕ

    Почерневший от лет идол хмурился, блестели ярко начищенные серебряные усы, тускло светился зажатый в деревянной руке золотой рог.
    — А теперь кланяйся! Три раза. Шапку сними… Згур едва удержался, чтобы не поморщиться. От Лешко за пять шагов несло перегаром. Впрочем, дело свое парень знал, и без его подсказок Згур не смог бы сделать и шагу. Значит, идол. Уже третий, два предыдущие были без усов. В последнем, однако, Згур не был твердо уверен.
    Поклон, еще, еще. Стоявшие вокруг дедичи что-то нестройно запели, и Згур с облегчением перевел дух. Пока поют, можно расслабиться.
    — Это кто? — шепнул он, кивая на усатого истукана.
    — Дий Громовик, — тут же откликнулся Вашко, стоявший ошую.
    — Сам ты Дий! — хмыкнул в ответ Лешко, занявший почетное место справа. — Дий на горе был. А это, стало быть, Горос-Солнце, башка куриная!
    Згур не выдержал и наморщил нос. Винный дух шел слева и справа, трудно было даже сказать, кто из его подсказчиков усерднее приложился к ковшу. Уже в который раз Згур пожалел, что не последовал совету и не хлебнул от души за завтраком. Наверно, стало бы легче.
    Жениху завтрак вообще-то не полагался, но для обруч-ника сделали исключение. Но в остальном все шло строго по давнему обычаю: сани, толпа богато одетых дедичей, длинный поезд, неспешно ползущий по Валину под нестройные крики горожан. Где-то неподалеку такой же поезд вез Уладу — тоже от идола к идолу. Увидятся они только под вечер. И хорошо, что не раньше.
    Ему еще повезло, что свадьбу справляли наскоро, с великим поспехом. Двадцать лет назад, когда женился сам Ивор, гуляли две недели. Сначала сватов засылали, после
    » кликали жениха в гости, после… Как пояснил Лешко, этого «после» было столько, что валинцы истребили все немалые запасы не только румского и алеманского, но и всей браги в округе. При этом Лешко печально вздохнул, посетовав, что гибнут ныне славные обычаи.
    Откуда-то появилась чаша, золотая, тонкой алеман-ской работы, туда сыпанули муки, пшена, затем снова муки. Послышалось обиженное кудахтанье. Белый петух попытался взмахнуть крыльями — и отчаянно дернулся, почувствовав острое лезвие на горле. Через миг обезглавленная птица билась на снегу, темная кровь рывками лилась в чашу. Хор на мгновение стих, и чей-то голос громко воззвал к среброусому. Згур прислушался — кажется, все-таки Дий. Всезнающие спутники уже сумели объяснить, что жертву — и эту, и все прочие, должен приносить он сам, но поелику свадьба господская, обручнику не требуется даже рукой шевелить, все за него и сделают, и скажут. Згура это вполне устраивало. Он не верил в милость чужих богов. Будь здесь святилище Маташи, Матери Болот, он не стоял бы равнодушным столбом. Но сполотский Дий и улебский Горос — какое им дело до чужака-волотича? Пусть разбирается сам на своих Семи Небесах!
    К подножию идола плеснули вина из высокогорлой румской посудины, и Згуру почудилось, будто Лешко тяжело вздохнул. Похоже, утренний ковш показался парню недостаточно глубоким. Вокруг снова запели, Згур попытался вслушаться в слова, но улебская речь понималась с трудом. Утром он чуть не сбился, когда, стоя посреди красной горницы, просил у Ивора руки Улады. К счастью, Лешко вовремя подсказал. Он и забыл, что по-улебски «жена» будет «женка». «У женки поям дойчу тою Уладу». Мужи улебские довольно ухмылялись, лицо же Ивора казалось высеченным из камня. Згур невольно позавидовал этому ледяному спокойствию. «Яз, Ивор, Иворов сэн, дойчу суою Уладу тем отдам деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучей-мира…» Потом были подарки от жениха, якобы из Савмата привезенные — целые тюки, и Згур лишь подивился, когда это дворцовые холопы успели все приготовить. Впрочем, у такого, как Ивор, припасены не только подарки. Летом он вооружил три новые сотни. Сейчас, говорят, еще четыре. И это не ополченцы-желторотики, а обученные кметы с новенькими гочтаками. И еще — лехиты. Гурсары кнежа Саваса — вестники смерти со стальными крыльями за спиной, помогавшие Велегосту в Духле, не вернулись домой. Они стояли в Дубене, чего-то ожидая. Чего — слишком понятно. Но ведь и Велга призвала новую тысячу! Згур успел узнать об этом, уезжая в Савмат…
    — Кланяйся! — хриплый шепот Лешко отвлек от невеселых дум. Кажется, с этим идолом все улажено. Интересно, сколько еще осталось? Спросить? Згур повернулся было к своему поводырю, но густой винный дух отбил всякую охоту к расспросам. В общем, это и не важно. Идолом больше, идолом меньше…
    Последнего истукана миновали уже в сумерках. Хор успел изрядно охрипнуть, хотя в санях «ковшики», столь любезные Лешку и Вашку, гуляли вовсю. Згур и сам приложился, но легче не стало. Хмель не брал, накатывала усталость, хотя главное было еще впереди.
    Свадебный поезд свернул на Великий Торг — главную валинскую площадь. Ярко горели факелы. Сотни людей собрались у высокого помоста, украшенного разноцветными лентами и еловыми ветвями. Згур лишь вздохнул, сообразив, кому на этом помосте быть.
    К счастью, обычай «господской» свадьбы помог и здесь. Делать ничего не пришлось, лишь стоять с шапкой в руке да в бессчетный раз кланяться — на этот раз жителям славного города Валина, пришедшим взглянуть на жениха сиятельной Улады. Когда же из слов голосистого глашатая выяснилось, что жениха увидеть не удастся, площадь обиженно взревела, а затем послышались ехидные расспросы. Как тут же пояснил Вашко (Лешко как раз прикладывался к ковшику), на таком сонмище принято привселюдно ругать — «хаять» жениха, но раз уж Велегоста на месте не оказалось, заготовленные шишки достанутся обручнику. Шишек, правда, не кидали, зато «хаяли» от души, в десятки глоток. Згур не без интереса узнал, что нос он имеет кривой, спину — горбатую, а все прочее, под одежой незаметное, и того хуже. Когда «хаялыцики» подустали, Згур, следуя указанию Лешка (Вашко тем временем сменил приятеля у ковшика), вновь поклонился, решив, что и тут дело кончено. И вдруг, в наступившей тишине, кто-то крикнул:
    «Четыре Поля! Четыре Поля!» Крик подхватили, над толпой взлетели шапки, валинцы размахивали руками, кто-то бросился вперед, к самому помосту. Згур решил, что славные валинцы славят Велегоста, но тут же услыхал: «Коростень! Коростень! Третья сотня!» Его узнали. Похоже, в толпе оказалось немало тех, кто вместе с ним выстоял страшную Ночь Солнцеворота. И впервые за долгий бестолковый день Згур ощутил гордость. Это — было. Этого не отнимет у него никто — даже Мара-Смерть.
    В санях, отмахнувшись от предложенного «ковшика», он с облегчением узнал, что путь подходит к концу. Теперь дорога вела во дворец, а там «посажение» и пир, долгий, на всю ночь. Высиживать все застолье Згур (гори огнем все эти обычаи!) не собирался, «посажения» же было не избежать, ибо оно и являлось главным, без чего — и свадьба не свадьба.
    Странно, в этом улебский обряд ничем не отличался от привычного, памятного с детства. Посажение — лавка, обитая медвежьим мехом, на которую жених сажает невесту и садится сам. Вот и все. «Яз, Згур, Навка Месника сэн, поям тя, Улада, дойча Ивора, Иворова сэна, в женки деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучеймира». Эти слова почему-то запомнились сразу. Озабоченный Лешко, забыв на время о шутках-прибаутках, не преминул напомнить о важности последних слов. Ежели обручник позабудет прибавить «деля», то сам не заметит, как в мужьях окажется. Згур невесело улыбнулся и покачал головой: не спутает. «Деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучеймира»…
    Возле красного крыльца уже выстроились дедичи и ва-линские мужи. В свете факелов тускло сверкнула сталь. Улебская знать озаботилась надеть латы, словно пришла на бой, а не на свадьбу. В толпе Згур заметил крепких усатых молодцов со стальными крыльями за спиной. Значит, и лехиты здесь. Как это Ивор успел всех пригласить? Или всезнающий Палатин ведал, когда к нему прибудет вестник из Кей-города?
    Згур шагнул на крыльцо, но не тут-то было. Молодцы, словно по команде, заступили путь. Грянул дружный крик. Бородатые и усатые лица грозно хмурились, кто-то хлопал по рукояти сабли, а протолкавшийся вперед молодой лехит в полном доспехе с грохотом упал прямо Згуру под ноги. Крик стал еще пуще. Молодцы повторяли одно и то же слово, причем подступали все ближе, хмурились все грознее. Наконец слегка опешивший Згур расслышал то, что пытались втолковать ему удальцы. «Выйкуп! Выйкуп!» Ну конечно! Какая же свадьба без выкупа!
    «Выйкуп» тут же нашелся. Кто-то из дедичей извлек большой ларец, и в толпу полетели серебряные алеманские шеляги. Послышался хохот, мрачные лица сразу же повеселели, и вскоре проход оказался свободен. Лехит, которому явно было лень вставать, перышком взвился вверх, лишь только увидел ожидавший его золотой перстенек. Згура хлопали по плечу, звали в гости и просили передать жениху, что этот выкуп — еще не выкуп, а вот когда Кей сам за женой пожалует, одним серебром ему не отделаться.
    На пороге Згура встретили трое дородных дедичей в богатых шубах. Он уже собрался поклониться, но Лешко поспешил шепнуть, что кланяться не след, напротив, надлежит грудь выпятить да «вид принять». Оказывается, здесь, на пороге, кланялись уже ему. Згур «принял вид», подождал, пока самый толстый из дедичей завершит длинное приветствие, из которого не понял и половины, после чего можно было входить внутрь.
    Вдоль широкой лестницы стояли дедичи, но уже помоложе, с огрскими саблями наголо. Згур ступил на красный ковер, но внезапно почувствовал чью-то руку на своем плече. Рука была слева, где нес службу Вашко, но, оглянувшись, Згур понял, что не смешливый холоп тому причиной. Высокий широкоплечий кмет с короткой черной бородой приложил палец к губам и указал куда-то вбок, в сторону небольшой полуоткрытой двери.
    Стоявшие вдоль лестницы стали переглядываться, и Згур понял, что это уже не обряд. «Тысячник Ворон», — поспешил сообщить Лешко, и Згур, решившись, шагнул за чернобородым.
    В небольшой комнате было пусто, если не считать широкой лавки, на которой Згур с изумлением увидел сверкающие начищенной сталью кольчуги — лехитские, алеманские, румские — одна другой краше. Он поглядел на тысячника, но Ворон лишь кивнул и коротко бросил:
    «Плащ!»
    Ворон ошибся, вероятно, по давней военной привычке. На обручнике по случаю торжества был, конечно, не плащ, а лисий полушубок с алым подбоем, но спорить Згур не стал и быстро сбросил одежду. За полушубком последовал пояс с раззолоченным огрским кинжалом, затем кафтан — новый, серебряного шитья, слегка жавший под мышками. Чернобородый тысячник вновь кивнул и, взяв с лавки первую кольчугу, начал деловито примерять ее на Згура. Тот наконец начал что-то понимать. Сразу же проснулось любопытство. Едва ли это обряд. Значит, во дворце о чем-то доведались, причем совсем недавно, иначе обрядили бы в кольчугу с утра.
    — Зачем? — не выдержал он, привычно натягивая тяжелую стальную рубаху. В ответ последовало короткое и невозмутимое: «Приказ!» Тысячник тщательно проверил, как сидит кольчуга, поправил воротник и затем велел одеваться. Оставалось надеть все в обратной последовательности и поспешить к дверям, где Лешко с Вашком тут же подхватили «господина обручника» под локти и повели наверх.
    Згур уже знал, что пир состоится в большой гриднице, что в левом крыле. Но вначале следовало попасть в уже знакомую красную горницу, где и должно было быть «по-сажение». Там он увидит Уладу. Згур вздохнул, порадовавшись лишь тому, что скоро все кончится. С пира он твердо решил удрать после третьей или четвертой чаши, когда гостям станет не до жениха.
    У входа в горницу путь вновь заступили. Згур решил, что снова придется откупаться, но внезапно увидел Миле-ну. Жена Ивора стояла в окружении полудюжины богато одетых женщин, держа в руках серебряное блюдо. Набеленное лицо сиятельной Милены было невозмутимым, улыбались лишь ярко накрашенные губы.
    — Бери! — шепнули справа, и Згур вспомнил. На блюде — хлеб да солонка, хлеб надлежит взять, отщипнуть чуток и передать назад. После чего можно идти дальше, но не просто так, а..
    С хлебом было покончено быстро. Згур поклонился, и тут одна из женщин, очень похожая на Милену, поклонилась в ответ и протянула Згуру три колоска.
    — Бери! — послышался шепот слева.
    Згур улыбнулся, протянул руку… и едва не выронил колоски на чисто выскобленный пол. Он узнал ту, что сейчас стояла перед ним. Тогда, летом, они уже встречались — в маленькой комнатке где-то на окраине Валина, и эта женщина плакала, лежа на его плаще, а потом он вручил ей тяжелый мешочек с серебром…
    Надо было идти дальше. Интересно, узнала лазутчица дяди Барсака парня, что утешил ее той ночью? Наверно, узнала, но виду, конечно, не подала. Теперь Згур понял, откуда ей было все известно. Не иначе, родственница сиятельной Милены. И Згуру представилось, как сегодня же ночью эта женщина пишет донесение в Коростень — тайнописью, на тонком шелке…
    Днем раньше красная горница показалась Згуру огромной. Теперь же, когда в ней собралось полно народу, он понял, что ошибся. Невелика горница, полсотни человек — и уже ни стать, ни сесть. Но смотреть на толпу не хотелось. Он уже это видел: горлатые шапки, собольи да лисьи шубы (даром что топлено!), женщины в огрских шапочках с шитьем да бисером. Внезапно вспомнился непримиримый Ярчук. Да, вот они, «бояре»! Странное слово почему-то застряло в памяти…
    Узкий проход вел к уже знакомому креслу. Теперь оно не пустовало. Странно, но в отличие от всех сиятельный Ивор был одет очень скромно. На нем было что-то серое, знакомое. Згур присмотрелся, вздрогнул: военный плащ! Серый плащ, какой носили ополченцы Велги в Великую Войну! Згур вначале не поверил своим глазам, но затем понял. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский, надел свой старый, шитый да штопаный плащ для него. А может, и не только для него. Згур еле удержался от усмешки. Конечно, Ивору лестно вспомнить былое. Пусть видят все — Навко, безвестный подкидыш, выдает дочь за сына Светлого. Наверно, он тоже едва сдерживает улыбку, слушая изумленный шепот за спиной. Всесильный Ивор может себе позволить и не такое.
    Уладу он узнал не сразу. Глухое красное платье, легкое, полупрозрачное покрывало, скрывавшее лицо. Згур отвернулся. Говорят, жениху нельзя смотреть на невесту. Он и не станет. Сейчас — Ивор…
    Поклон, еще поклон. Ивор улыбнулся, медленно встал. «Яз, Згур, Навко Месника сэн…» — поспешил прошептать Лешко.
    Слова ложились спокойно и ровно, словно говорил кто-то другой. Да, он, Згур, сын Навко Месника, просит сиятельного Ивора, сына Ивора… «Деля! Деля!» — тревожно просвистел за левым ухом Вашко, и Згур послушно повторил. Да, он просит Уладу в жены для Кея Велегоста, сына Светлого Кея Войчемира, и в том порука его слово и | его честь…Ответ Ивора Згур слушать не стал. Едва ли Палатин в последний миг передумает. Сейчас — главное.
    «Главное» стояло чуть в глубине, слева от кресла наместника. Скамья, самая обычная, широкая, покрытая густой медвежьей шкурой. Все почти так же, как на скромных свадьбах в Коростене, на которых приходилось бывать. Там, правда, шкуру иногда стелили просто на печной лежанке…
    Вашко легко тронул его за плечо, и Згур очнулся. Перед ним стоял Ивор, держа Уладу за руку.
    — Бери! — шепнули справа, но Згур лишь дернул плечом. Теперь уже можно не подсказывать. Он помнит.
    Протянутая рука повисла в воздухе. Улада стояла неподвижно, скрытое под покрывалом лицо глядело куда-то в сторону. Мгновения шли, Згур заметил, как начали переглядываться гости…
    По лицу Палатина промелькнула еле заметная усмешка. Миг — и его широкая ладонь сжала запястье девушки. Згур услышал, как Улада негромко вскрикнула. Палатин вновь улыбнулся, на этот раз уже по-настоящему, и вложил ее ладонь в протянутую руку сына.
    Пальцы Улады были холодны, словно Згур взял за руку мертвеца. Он едва сдержался, чтобы не повернуться, не броситься к выходу. Нет, поздно! Згур сцепил зубы и сделал шаг вперед, к скамье. Улада замешкалась, чуть не упала, какая-то женщина подскочила, поддержала под локти. И вот они у скамьи. Згур медленно повернулся, прикрыл глаза…
    — Яз, Згур, Навко Месника сын…
    В горнице стояла мертвая тишина. На мгновение Згур замешкался, вдохнул поглубже теплый горьковатый воздух…
    — Поям тя, Улада…
    — Прекратить!
    Згур изумленно открыл глаза. Прямо в проходе стоял высокий худой человек в черном, подбитом медвежьим мехом плаще, из-под которого сверкала сполотская бронь.
    — Внимание и повиновение! Именем Светлого Кея Войчемира!
    Згур почувствовал, как дрогнула рука Улады. Он быстро оглянулся — гости, похоже, оцепенели от неожиданности. Ивор… Если он и был удивлен, то виду не подал, только чуть побелел старый шрам на правой щеке.
    — Я тысячник Рух, выполняющий волю Светлого Кея, его рука и голос. Вот его тамга!
    В поднятой руке блеснуло что-то небольшое, горящее ярким золотом. Згур заметил, как переглянулись гости, как словно ветром вымело стражу, заглянувшую в открытую дверь.
    — Внимание и повиновение! Светлый Кей Войчемир, сын Жихослава, владыка Ории, повелевает: свадьбе не быть!
    Внезапно Згуру показалось: это уже было. Свадебный стол, гости, бледная как смерть Улада. Да, было. Только свадьбу играли не в Валине, в маленьком, затерянном в лесах Злочеве, и посреди горницы стоял он сам со взведенным гочтаком в руке.
    По горнице пронесся легкий шум. Пронесся — и стих. Тысячник быстро оглянулся: в горницу, чеканя шаг, входили кметы в тяжелой сполотской броне. На щитах гордо разевал клюв андский сокол. Рух дернул щекой, повернулся к Палатину:
    — Ведомо тебе, Ивор, сын Ивора, что лишь по воле Светлого сын его жену себе взять может. Кею Велегосту, что ныне в Савмате пребывает, таковое дозволение отнюдь не дано было. А посему Светлый повелевает…
    — Здесь мой дом, — голос Ивора звучал негромко и спокойно. — В своей дочери я волен, как и Кей Велегост — в своем слове. Вот обручник его, и обряд почти свершен…
    — Не быть сему! — Рух нахмурился, вновь обернулся. Кметы с соколом на щите подняли копья. — Именем Светлого приказываю расходиться! А ты, парень, — тысячник с усмешкой взглянул на Згура, — ступай себе, пока плетей не отведал!
    Послышался негромкий злой смешок — смеялась Улада. Згур почувствовал, как пересыхает от ненависти горло. Плетей? Эта сполотская сволочь смеет грозить ему, сыну Навко Месника!
    — Иди! Иди! — ухмылка на лице тысячника стала еще шире. — Беги, парень, гнаться не будем!
    Згур поглядел на отца. Губы Палатина беззвучно шевелились, словно всесильный Ивор не решался возразить. Наверно, так оно и было. Уже двадцать лет никто в Ории не смел нарушить волю Светлого. Згур глубоко вздохнул. На каком слове его перебили? «Улада»? Да, кажется…
    — …Дойча Ивора, Иворова сэна, в женки… Рух взмахнул рукой. Тяжелый дротик ударил Згура в грудь, сбив с ног и отбросив назад, прямо на мягкий медвежий мех. Рука вцепилась в край скамьи. Удалось усидеть, не упасть. Краем глаза Згур заметил рядом Уладу. Наверно, оступившись, он потянул девушку с собой.
    Кольчуга спасла, но боль на миг стала невыносимой. Згур закусил губу, вздохнул. Как там дальше? «Деля»?
    — …Деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучейми-ра, и у тому богов и прэдков благословия пройшу…
    Последние слова Згур выговорил с трудом — боль в груди билась толчками, мешая дышать. Наконец он открыл глаза. Все! Он и Улада на медвежьей шкуре, слова сказаны…
    — Убейте! — вновь прокричал тысячник. Один из кметов поднял копье…
    — Назад!
    Ивор выхватил висевший при бедре короткий меч. В неровном свете масляных ламп тускло сверкнула сталь.
    — Мои улебы! Сюда! Валин!
    — Валин! Валин!
    Крик всколыхнул людей. Между Згуром и сполотами выросла живая стена. Кметов окружили, кто-то навалился на ближайшего, вырывая из рук копье.
    — Прочь, улебские собаки! — Рух отбросил в сторону тянущиеся к нему руки. — С тобой, Ивор, сын Ивора, с этого часа буду говорить не я, а войско Ории. А ты, — его рука протянулась к Згуру, — наглый сопляк, посмевший презреть волю Светлого, тебя я объявляю вне закона и обычая. Отныне каждый, кто верен Светлому, обязан убить тебя, как бешеного щенка! И да не найдешь ты ни земли, ни воды от Харпийских гор до Итля!
    Згур знал, что означали эти слова. Но страха не было. Боль мешала ответить, и он лишь улыбнулся врагу — широко, весело, как улыбались его друзья, умирая на истоптанном грязном снегу Четырех Полей.
    Улебы угрожающе зашумели, сверкнули обнаженные мечи.
    — Не убивать! — Ивор расправил плечи. — Забрать оружие и выгнать вон! Славьте молодых, мужи улебские! На мгновение настала тишина, но вот прозвучало громкое: «Здравье! Здравье! — откликнулись десятки голосов. — Здравье на сто лят! Щастя Кею Велегосту та Уладе Иворовой!
    Згур вновь прикрыл глаза. «Приказ выполнен» — когда-то он часто повторял эти слова. Только теперь этот приказ был его собственный. Но легче не стало. Кому это было нужно? Ему? Уладе? Велегосту? Перед глазами встало страшное изуродованное лицо, и Згур невольно вздохнул. Он не мог отказать тому, кто вел их в бой на Четырех Полях. И он сделал. Но, Мать Болот, как тяжело!
    Внезапно ему показалось, что разом погасли все светильники. Тьма навалилась, закружила, Згур протянул руки, пытаясь не упасть. Последнее, что он слышал, был испуганный крик Уладьг: «Скорее! Скорее!»…
    Голоса доносились глухо, словно издалека, хоть Згур и понимал, что люди совсем рядом. Кажется, он лежит. Рубашка расстегнута, на груди что-то холодное, мокрое…
    — …Ничего страшного, сиятельный. Смею заметить, ребра целы, это ушиб, просто ушиб. Если бы удар не пришелся прямо против сердца…
    — Хорошо, — голос Ивора звучал тихо, еле слышно. — Делай что надо! А ты уходи. Гости ждут!
    Кажется, Палатин разговаривает со знахарем. Да, все верно, дротик клюнул как раз в сердце, и если бы не кольчуга и не стальная пластинка на ней… Но кому Ивор велит уходить? Неужели Уладе?
    — Храбрый мальчик! — Згур с удивлением узнал голос Милены. — Зачем ты прятал его от меня, Ивор?
    — Ты не понимаешь…
    — Да, правда. Я никогда не понимала тебя, Палатин. Жаль, что ты приносишь людям только зло — даже когда хочешь добра…
    Вновь тишина, легкий шорох совсем рядом, затем что-то мягкое ткнулось в лицо. В ноздри ударил резкий колючий запах, стало трудно дышать. Згур закашлялся и открыл глаза.
    — Лежи, лежи, — Ивор сидел рядом, слегка сгорбившись, неяркий свет факела прорезал незаметные прежде морщины на сразу постаревшем лице. — Придешь в себя,
    тогда и бегать станешь!
    Он усмехнулся, и Згур улыбнулся в ответ, но улыбка тут же погасла. Он не дома. И радоваться нечему.
    Откуда-то сбоку вынырнул седой сгорбленный старикашка с пучком пахучей травы в руках, но Ивор повелительно махнул широкой ладонью, и знахарь исчез, оставив после себя острый лесной дух.
    — Отдыхай! — Ивор медленно поднялся, по лицу вновь промелькнула улыбка. — Ну и наломали же мы с тобой дров, Згур! Ладно, пока отдыхай, завтра с утра тебе уезжать…
    — В Коростень? — Згур удивился, а затем почувствовал горькую обиду. Не то чтобы он хотел надолго остаться в Валине, но все-таки! «Надобен будешь, кликнут». Выходит, кликнули, теперь «кыш» говорят…
    — Куда? В какой Коростень? — Палатин замер у двери, обернулся. — Згур! Очнись! Ты вне закона! Тебе нужно бежать немедленно, и даже не к лехитам, не к румам — там достанут. У Челеди руки длинные.
    — Бежать?!
    Об этом он еще не думал — некогда было. Только сейчас Згур начал понимать. «Ни огня, ни воды». Бездомный бродяга, последний нищий не поделится с ним куском хлеба. Всякий Кеев подданный — от Харпийских гор до Денора — не только может — обязан убить сотника Згура! Нет, теперь уже бывшего сотника! За него не заступится даже Велга…
    Згур с трудом встал, потер ноющую грудь. Рядом, возле низкого ложа, он заметил свой праздничный кафтан с рваной дырой на груди. Да, повезло! Значит, бежать? Сполот назвал его бешеным щенком. Теперь щенку надо уносить ноги…
    — Нет, мне надо вернуться. Если Велга скажет, поеду в Савмат. Я — альбир Кеевой Гривны, пусть меня судит Светлый!
    —Нет!
    Палатин вздохнул, покачал головой:
    — Тебя просто убьют, Згур, мальчик! Светлого сейчас в Савмате нет, он на полдне, ведет переговоры с румами. А в Кей-городе тебя ждет Челеди. Никто судить тебя не станет, зарежут где-нибудь в подвале и выкинут волкам. А потом мне придется глядеть в глаза Алане…
    Згур молчал, не зная, что ответить. Да, наверно, так и будет. Но бежать? Куда? Что делать на чужбине?
    — Поговорим завтра. — Палатин осторожно дотронулся до черного пятна на груди сына: — Болит? Хорошо еще, меня Кобник предупредил. Мышь ему с левой стороны пробежала. А не ошибся!
    Кобник? Згур только плечами пожал. Ко всему еще и какой-то кобник!
    Во сне он увидел реку. Серая, тронутая рябью вода окружала его со всех сторон, заливала рот, захлестывала ноздри. Згур был на самой стремнине, течение несло его вперед, переворачивало, а он не мог даже двинуть рукой. Згур невольно удивился — плавал он прекрасно, лучше всех мальчишек в Буселе. Подумаешь, река! Но вода уже достигала глаз, стало трудно дышать, и он понял, что до берега, далекого, похожего на узкую желтую полоску, не добраться.
    Згур не испугался — он понимал, что спит, удивление лишь выросло. Почему он не может двинуть рукой? Может, он уже мертв и его труп несет стремнина? Но мертвые не тонут, не захлебываются в холодной мутноватой воде, не видят далекий песчаный откос, над которым недвижно парят черные чайки. Нет, он жив, с ним все в порядке, это с водой что-то не так! Река какая-то неправильная!..
    Згур собрался с силами, на мгновение сумев приподняться над водой. Кажется, Денор. Наверно, Савмат где-то рядом, такие откосы он видел, когда был в Кеевом городе пару лет назад. Но почему он не может плыть? Почему так болит грудь?
    И вдруг он понял — вода! Она стала другой, не держала, тянула вниз. Резкий дух бил в ноздри, острый, когтями скребущий по горлу, как то снадобье, которым пользовал его знахарь. Потом он заметил дым — легкий дымок, клубящийся на серой рябью. Нет, не дым — пар, как будто вода вот-вот закипит. Но река оставалась холодной, ледяная стужа сковала все тело…
    И тут он увидел огонек. Маленький, еле приметный, он плясал над волнами. Згур попытался вздохнуть и почувствовал, как рот заливает горечью. Нет, это не вода! Вода не бывает такой горькой! Вода не может гореть!
    Огонек рос, крепчал, наливался силой, и вот пламя уже окружило его со всех сторон. Огонь был холодный, но он жег, вгрызался в кожу. Згур отчаянно рванулся, поднял голову — и вздрогнул. Река горела — вся, от берега до берега, синевато-алое пламя ходило волнами, испуганные чайки улетали прочь, одна из птиц замешкалась и огненным клубком рухнула в горящую пучину…
    Згур закрыл глаза. Бороться не было сил. Он не мог даже приказать себе проснуться, чтобы вынырнуть из огненного моря. Затрещали волосы на голове, боль впилась в глаза. Згур закричал, и внезапно ему почудилось, что все это даже не сон — мара. Сгинуло пламя, исчез далекий берег. Вода стала ровной, черной, и впереди мертвым блеском сверкнули острые грани льда. Глаза оставались закрыты, но он видел. Река, Черная Река, куда уходили души, скрываясь за ослепительно белыми льдинами. Згур видел это. Тогда, стоя на берегу, он еще успел подумать: что чувствуют те, кто входит в Реку, в которую можно вступить только один раз? Значит, это и есть Смерть?
    Згур проснулся поздно, когда неяркое зимнее солнце уже било в слюдяное окошко. Странно, но он чувствовал себя почти бодрым. Ночной кошмар забылся, оставив лишь легкое недоумение. Кажется, он видел дурной сон. Но мало ли что приснится! Не всякий сон посылают боги!
    Грудь по-прежнему ныла, но боль вполне можно было терпеть. Згур потер черный синяк, расползавшийся по коже, и вздохнул. Вот и справил ты свадебку, бывший сотник Згур! Но почему бывший? Мало ли, что сказал этот сполот!
    Згур быстро оделся, плеснул в лицо ледяной водой и долго обтирался твердым льняным полотенцем. Да, Ивор прав, он должен уехать. Но, конечно, не на неведомую чужбину. Он — воин Велги. Если Правительница прикажет, он поедет в Савмат. И пусть его судит Светлый! Говорят, Кей Войчемир не худший из тех, кто правил Орией!
    У дверей стояла стража — полдюжины кметов во главе с суровым пышноусым десятником. Згур ничуть не удивился — подобного следовало ожидать. Интересно, о ком больше беспокоится Ивор? О нем — или все-таки о себе?
    Выдать обручника дочери на расправу — хуже проигранной битвы. А ведь схватка только начинается…
    Пышноусый кмет не стал спорить и тут же согласился проводить «господина сотника» к Палатину. Проходя мимо лестницы, ведущей на первый этаж, Згур услыхал гул десятков голосов, доносившийся снизу. Он было удивился, но потом понял — пир! Наверно, пировали всю ночь и будут гулять дальше, как и положено на таких свадьбах. Интересно, там ли Улада? Наверно, нет, по обычаю жена без мужа на пирах не сидит. Хотя кто их знает, «бояр»!
    Палатин был не один. В небольшой горнице, у дверей которой застыла вооруженная стража, Згура встретил невысокий лысоватый человечек в нелепо сидевшей на нем богатой ферязи. Человечек быстро поклонился, моргнул близорукими глазами и отошел к столу, на котором была разложена огромная мала. Сам Ивор стоял у окна, глядя на раскинувшуюся внизу площадь.
    — Чолом! Я хотел… — начал было Згур, но Палатин, не оборачиваясь, махнул рукой, коротко бросив: «Садись!» Згур не стал спорить, решив подождать. Похоже, Ивор занят. Ничего, освободится.
    Сутулый человечек закивал, шагнул к столу, длинный худой палец ткнулся в бересту мапы.
    — Опасность для Рум-города не так велика. Мятежников много, но у них нет стенобитных орудий…
    Згуру показалось, что он ослышался. О чем разговор? Рум-город, какие-то мятежники…
    — …Насколько можно судить, Катакит слабый полководец. Думаю, он простоит возле Рум-города еще пару недель, но потом ему придется отступить. Местность разорена, ему не хватит припасов…
    — Значит, — нетерпеливо бросил Ивор, — Кей-Сар не снимет войска с нашего берега?
    Человечек потоптался у мапы, взъерошил редкие волосы, вздохнул:
    — Снимет! Снимет, господин Ивор! Когда столица в осаде, любой правитель трижды перестрахуется…
    — А Войчемир?
    Человечек вновь начал терзать остатки своей шевелюры, что явно помогало ему думать. Згур наконец начал понимать. У румов мятеж, какой-то Катакит осаждает столицу, и Палатину очень интересно, что сделает Светлый,
    когда румы уведут войска с низовьев Денора. Вот почему Кей Войчемир уехал на полдень!
    — Будет ждать, — наконец рассудил близорукий. — Господин Ивор должен понимать, что, когда у тебя на границе начинаются перемещения войск, всегда лучше быть наготове. Светлый может решить, что это какая-нибудь хитрость. Тем более сейчас, когда хэйкан умер, и Кей Сварг собирает войско на левом берегу. Думаю, еще месяц сполоты будут у Страж-города.
    — Хорошо, Кошик! — Ивор улыбнулся и кивнул Згуру: — Вот, знакомься! Потом продолжим.
    Згур изумленно поглядел на странного человечка. Кошик! Великий Кошик Румиец!
    Руки сами легли на бедра, щелкнули каблуки.
    — Чолом, тысячник! Сотник Згур, Учельня Вейскова, третья учебная сотня!..
    Кошик моргнул, затем неуверенно улыбнулся:
    — Чолом, Згур! Ты, наверно, к отцу? Может, я мешаю? Згур помотал головой. Его даже не удивило, что Кошик знает, кем он приходится Ивору. Кошик Румиец, наверно, знает все на свете.
    — А теперь, Кошик, — Палатин подошел к мапе, прищелкнул пальцами, — расскажи-ка нам, начнется ли из-за этого нахального юнца война?
    Згур даже не обиделся на «юнца». Все стало ясно. Вот почему Палатин не с гостями! Большая игра «Смерть Царя» началась, и надо продумать очередной ход.
    — Война? — Кошик вновь почесал затылок. — Война не начнется, господин Ивор. Но… Человечек замялся, вздохнул.
    — Тут важен повод. Одно дело, господин Ивор заступится за своего зятя и потребует пересмотреть вопрос о передаче престола. Господин Ивор — Великий Палатин, он имеет право…
    — А совсем другое — защищать храброго дурака, осмелившегося не выполнить волю Светлого, — спокойно кивнул Ивор. — Вот так, Згур. Ссориться из-за тебя со Светлым я не стану. Ясно?
    Згур усмехнулся:
    — Яснее некуда, сиятельный! Я избавлю тебя от хлопот…
    — Нет! Нет! — Кошик вскочил, замахал руками. — Господин Згур не может ехать в Савмат! Даже если забыть, что господин Згур — сын господина Ивора, это невозможно! Это будет выглядеть как выдача! Господин Ивор, так сказать, потеряет лицо! Пусть господин Згур уедет — на год, на два, и как можно скорее. Тогда господин Ивор сможет дать клятву Светлому, что господина Згура нет в Валине…
    Згур отвернулся. Великий Кошик с его «господином Ивором» и «господином Згуром» успел быстро надоесть.
    — К сожалению, господин Згур не может поехать и в Коростень, иначе Правительница Велга окажется перед таким же выбором. Это нам совершенно ни к чему! Сейчас нужно собирать силы. Смею заметить, господин Ивор, момент сейчас очень удобный, огры выбирают хэйкана, а мы можем потребовать созыва Сабора. Сто лет назад при Кее Горае Длинноруком Сабор уже собирали и как раз по вопросу о наследовании. Правда, нельзя забывать и о сиятельной Танэле. Если то, что говорят о ней — правда… Пусть даже и не вся правда…
    Палатин кашлянул, и Кошик, явно смутившись, замолк. Кажется, такие разговоры не предназначались для посторонних ушей. Згур даже не удивился. Выходит, и тут, в Валине, побаиваются Кейну-чаклунью?
    Кошик вновь кашлянул и заговорил о каких-то давних обычаях, но Згур не стал слушать. Почему-то вспомнилось, как он сам учился ходить деревянными фигурками. Наставники в Учельне считали, что «Смерть Царя» помогает овладеть хитрым искусством войны: всадники направо, пехота — вперед. Но Згуру игра не пошла. Все время казалось, что он посылает на смерть живых людей, и не за родину, как бывает на настоящей войне, а ради собственной прихоти. Пусть всемогущий Палатин и всезнающий Кошик играют без него!
    — Пойду! — Згур усмехнулся, кивнул на мапу. — До Савмата далеко.
    Палатин и Кошик переглянулись. Ивор покачал головой:
    — Пойдешь? Да кто же тебя отпустит, сынок?
    В подземелье было сыро и холодно, что, конечно же, не удивляло. Не удивляла и стража — дюжина крепких хлопцев при полном вооружении. И то, что отобрали оружие, казалось вполне в порядке вещей. Но вот остальное сбивало с толку. Згура привели в уже знакомый подвал, усадили на колченогую скамью у входа и оставили сидеть, причем стража не уходила и запирать его вроде не собирались. Чего-то ждут? Наверно. Не кузнеца ли с жаровней или плотника с колодками?
    Згур оглядел невеселое убранство подземелья, гнилую солому, железные крюки в стенах и брезгливо поморщился. Наверху, в большой горнице, продолжается пир, где-то там Улада, гости поднимают кубки да братины за здоровье молодых. Все это казалось чем-то далеким, уже не имевшим к нему никакого отношения. Наверно, его оставят здесь. Светлому Ивор скажет, что мятежный сотник куда-то пропал, а если Велегост все-таки победит, то Згура ему предъявят — в целости и сохранности, разве что слегка отощавшего на здешних харчах. А если Войчемир потребует от Ивора клятвы, что Згура нет в Валине? Сможет ли Палатин солгать пред ликом Матери Болот?
    По ступеням простучали шаги. Еще один кмет, по всему видать старший, подозвал двоих, что-то прошептал. Те, кивнув, направились куда-то в темноту. Згур проводил их взглядом, пожал плечами. Не ему ли место готовят?
    Внезапно из глубины подвала послышался шум. Что-то упало, раздался сдавленный крик. Еще трое кметов бросились туда, шум приблизился, стал сильнее, в сыром воздухе повисла густая ругань. Наконец в проходе появились стражники, волочившие что-то, слегка напоминавшее человека.
    Згур чуть не присвистнул от удивления. «Чугастр»! Его-то за что?
    Колодки и цепи не смирили Ярчука. Спутанные волосы торчали во все стороны, в бороде запеклась кровь, от старой домотканой рубахи уцелели лишь клочья, но взгляд оставался прежним — непримиримым, полным злого отчаяния. Четверо стражников с трудом справлялись с рассвирепевшей «вольной людью». Пятый, с трудом переступая непослушными ногами, плелся сзади.
    Венета выволокли к двери и бросили на холодный глиняный пол. Ярчук зарычал и в тот же миг один из кметов с воплем отскочил в сторону — пленник, воспользовавшись удачным мгновением, вцепился в его ногу зубами, прокусив прочную ткань.
    — Хорош!
    От неожиданности Згур вздрогнул и резко обернулся. В дверях стоял Ивор.
    — Этот? — Рука в плотной перчатке указывала на буйного венета. Услыхав нестройный хор, извещавший Палатина, что «этот и есть», Ивор быстро кивнул и подошел к Згуру.
    — Завтра на рассвете ты уезжаешь. Тебя проводят до полуденной границы. Уедешь подальше, вернешься через год. С Аланой я повидаюсь и все объясню. Согласен?
    Згур медленно покачал головой.
    — Я напишу Велге. Ты не будешь считаться беглецом…
    —Нет.
    Лицо Ивора дернулось, тонкие губы побелели.
    — Ты мне не нужен здесь. Ни живой, ни мертвый. Если бы не Алана, я бы знал, как от тебя избавиться!
    — Не сомневаюсь, сиятельный! — Згуру внезапно стало весело. — Граница велика. Вышлешь на полдень, вернусь с заката.
    — Так, значит…
    Палатин помолчал, затем, словно забыв о сыне, резко повернулся к Ярчуку.
    — Этого сюда! Снять колодки!
    Кметы с опаской приблизились к венету. Тот угрожающе заворчал, но на этот раз обошлось без драки. Вскоре пленник уже стоял перед Ивором, потирая затекшие руки.
    — Так говоришь, свободный человек? — в голосе Ивора звенело легкое презрение.
    — Я — вольна людь! — угрюмо пробормотал венет, расправляя широкие костистые плечи. — Ярчук я, роду Бешеной Ласки. Мы, венеты, вольны суть!
    — Вольный, значит? Тебя же, как холопа, продали? Взгляд пленника налился злобой.
    — Бояре! Злы бояре опоили, связали да на торг повели! Не по сердцу я им! Я — людь вольна, за волю кого хошь убью!
    — Отменно!
    Снятая перчатка легко хлестнула по рукаву. Палатин улыбнулся.
    — Говорят, драться умеешь? Или врут? Ярчук недоверчиво покосился на Палатина, двинул плечами:
    — А ты проверь, боярин!
    Перчатка вновь хлестнула по рукаву.
    — Трое! Без мечей. Но — не калечить!
    Кметы явно не спешили выполнить приказ. Наконец, под строгим взглядом старшего, трое отложили в сторону — оружие и без особого рвения подступили к пленнику. Згур встал, заранее желая победы венету. Пусть он и лесное чудище, но все-таки трое на одного…
    Первый кмет рухнул сразу — молниеносный удар в незащищенное кольчугой горло отбросил его к стене. Другой размахнулся — и с криком упал, вцепившись в коленку. Что случилось с третьим, Згур так и не понял, но смотреть на растянувшегося на полу парня было неприятно.
    — Отменно, — голос Ивора звучал равнодушно, словно такое доводилось видеть десять раз на дню. — Мечом можешь?
    Пленник угрюмо кивнул и медленно, словно нехотя, коснулся поясницы. Згур понял — венет еле сдерживается, чтобы не зайтись стоном.
    — Пошли на двор!
    На земле лежал свежий, только что выпавший снежок. | Згур невольно зажмурился — полчаса в подземелье не прошли даром. Между тем один из кметов вручил пленнику меч. Ярчук недоверчиво покрутил его в руках, что-то «буркнул под нос и вопросительно взглянул на Палатина.
    — Двое! — распорядился тот. — До первой крови!
    На этот раз кметы держались посмелее. Драка — дракой, меч же дело совсем иное, благородное. Двое парней переглянулись и не спеша, вразвалочку начали подступать к пленнику. Ярчук даже не смотрел на них, уставившись куда-то в землю. Згур едва сдержался и не крикнул венету, чтобы становился в стойку. В Валине рубиться умели — это он знал…
    Первый удар он пропустил. Меч пленника взметнулся настолько быстро, что его не увидел не только Згур, но и тот, кому удар предназначался. Короткий крик — и стражник отскочил в сторону, сжимая рассеченную кисть. Выбитый из руки меч сиротливо лежал на снегу.
    Сталь вновь ударила о сталь. Второй кмет оказался по-опытнее, но вскоре и он завопил от боли. Удар пришелся по правому плечу. Кольчуга защитила, но рука повисла плетью. Стражник перехватил меч в левую, но сумел лишь
    размахнуться. Короткий, почти незаметный выпад, удар — второй меч упал рядом с первым.Згур невольно охнул. Его учили драться. Этих кметов — тоже. Все они служат не первый год, и тут какой-то дикарь..
    — А теперь со мной!
    Ивор сбросил на землю теплый плащ, отстегнул пояс. Солнце блеснуло на лезвии франкского меча.
    — Зашибу, боярин! — хмуро проговорил Ярчук, но Палатин лишь нетерпеливо махнул рукой.
    Во двор уже выбегали кметы с длинными копьями, выскочил какой-то очумелый дедич в незастегнутой беличьей шубе, появился толстячок управитель. Венет с угрюмой усмешкой окинул взглядом собравшихся и повернулся к Ивору:
    — Изволь!
    Внезапно он пошатнулся, рука, сжимавшая меч, безвольно опустилась вниз. Болезнь оказалась сильнее. Из груди вырвался стон, венет согнулся, с трудом удерживаясь на ногах, рука схватила горсть холодного снега. Когда Ярчук, с трудом переводя дыхание, смог выпрямиться, лицо его казалось даже не серым — зеленым.
    Ивор спокойно ждал, не сводя глаз с пленника. Наконец, когда тот вновь поднял меч, медленно шагнул вперед. Во дворе стало тихо, только издали, из глубины дворца, доносился нестройный шум — свадебный пир продолжался.
    Первым ударил Ярчук. Удар оказался настолько быстрым, что Згур еле успел заметить, как дрогнула рука венета, и клинок змеей рванулся вперед. Ивор, чуть шевельнув кистью, легко отбил удар и напал сам — почти столь же быстро. Зазвенела сталь. Ярчук, уклонившись от нацеленного в плечо клинка, отпрыгнул в сторону.
    На мгновение показалось, что схватка закончена. Противники не двигались. Ивор опустил меч, обернулся, нашел глазами Згура. Ярчук тоже смотрел в сторону, словно бой стал ему неинтересен. Но вот его тело чуть заметно дрогнуло. Венет пригнулся, повел плечами и дикой кошкой бросился на врага.
    Несколько мгновений трудно было даже понять, что происходит. Клинки звенели, противники то сходились совсем близко, то вновь отбегали в сторону. Люди, заполнившие двор, застыли с открытыми ртами, стража опустила копья, дедич в беличьей шубе отступил назад, поскользнулся и мягко сел в снег. Згур лишь головой покачал — такого боя видеть еще не доводилось.
    Теперь Ивор наступал, тесня Ярчука ко входу в подвал. Меч Палатина словно ожил, выискивая слабые места в защите венета, но удары не достигали цели, Ярчук уворачивался, отпрыгивал — и бил сам. Згуру начало казаться, что «дикун» долго не выдержит. Похоже, Палатин догадывался, насколько его противник болен. А такого темпа не выдержит и здоровый.
    Наконец лопатки Ярчука коснулись стены. Отступать было некуда. Меч Ивора взметнулся вверх, чтобы обрушиться прямо на голову врага, и тут венет, чуть пригнувшись, быстро перехватил рукоять левой рукой. Палатин отпрянул, спасаясь от прямого колющего, но не успел. По двору пронесся негромкий вздох — на правом плече Ивора расплывалось темное пятно. Ярчук легко отбил ответный удар, пригнулся, упал, откатился в сторону, легко вскочил ; на ноги… и опустил меч. — Доволен ли, боярин?
    В его негромком голосе не слышалось торжества — только усталость. Наверно, лишь сам венет знал, чего сточил ему этот бой.
    Ивор поморщился, рука скользнула по раненому плечу.
    — Доволен.
    Подозвав к себе одного из кметов, он отдал меч, наки-? нул плащ, оглянулся:
    — Згур, сюда!
    Ярчук даже не взглянул на своего знакомца. Венет Усмотрел на Ивора — настороженно, недоверчиво, явно не веря незнакомому «боярину».
    — Ты прав, — Палатин вновь коснулся раны, криво усмехнулся. — Дерется он неплохо. Как зовут, напомни.
    — Ярчук, — подсказал Згур. — Он венет…
    — Ну что ж, пошли, Ярчук!
    Они вновь оказались в знакомой горнице. Правда, ни Кошика, ни мапы на столе здесь уже не было, зато появился поднос с двумя серебряными кубками и высокогорлый кувшин. Пока прибежавший знахарь наскоро перевязывал рану Ивора, Ярчук, отказавшись садиться, угрюмо переступал с ноги на ногу, глядя куда-то вниз, на покрытый ковром пол. Згур наполнил кубки (в кувшине оказалось алеманское), кивнул венету, но тот даже не соизволил отозваться.
    Наконец знахарь был отослан. Ивор быстро подошел к столу, отхлебнул из кубка.
    — Хорошо дерешься, дикарь! Но это еще не значит, что я должен отпустить тебя на волю.
    — Я вольна людь, — буркнул венет. — Злы бояре опоили…
    Палатин нетерпеливо дернул щекой.
    — Я заплатил за тебя много серебра, Ярчук! Ты сможешь мне его вернуть?
    Голос Ивора звучал странно. Згур уже понял — дело не в серебре. Палатин что-то задумал, все это не зря… -
    — Отслужу, — мрачно ответствовал «чугастр». — Дай службу, боярин! Ивор улыбнулся:
    — И чего ты умеешь, Ярчук? Людей резать?
    — Я не убивец, боярин! Добру людь убивать — грех великий!
    Ярчук был явно обижен, Ивор же — удивлен.
    — Грех? Чем же ты занимался?
    Широкие плечи венета приподнялись, затем вновь опустились.
    — Всяким. Лес валил, уголь жег, добрую людь охоронял. Отпусти, боярин! Богов за тебя молить буду! Все одно — сбегу. А не сбегу — помру, да холопом не буду!
    Ивор долго молчал, затем поглядел на мрачного «дику-на», усмехнулся:
    — Я знал одного холопа. Его звали Навко. Он тоже хотел стать свободным… Я отпущу тебя, Ярчук. Дам одежду, оружие, серебро. Можешь возвращаться домой. Доволен?
    Згур заметил, как дрогнули плечи венета. Ярчук глубоко вздохнул, покачал головой:
    — Мягко стелешь, боярин. Видать, нужон я тебе!
    — Верно! — Ивор шагнул ближе, заговорил негромко, быстро: — Говоришь, телохранителем был? Это хорошо!..
    — Кем? — «чугастр» явно удивился. — Этим не приходилось, боярин. Я людь охоронял. Повадятся в какую деревню злодеи — станичники али мытари кнесовы, — так я их, супостатов, к ногтю!
    — Так ведь людь убивать — грех! — не выдержал Згур.
    — Так то добру грешно! — снисходительно пояснил венет. — А какую и боги велели…
    — Ладно! — резко перебил Палатин. — Мне нужно, чтобы ты охранял одного человека. Так охранял, чтобы и волос с его головы не упал! И днем, и ночью, и даже во сне!
    Згур начинал понимать. Вот оно что! А ему начало казаться, что бывший холоп Навко просто пожалел бедолагу венета!
    — Этому человеку грозит большая опасность. Очень большая! Он должен немедленно уехать — все равно куда. Пусть он едет с тобой. Ты будешь беречь его год… Нет, два года! И эти два года он не должен возвращаться сюда! Ты станешь его тенью, его близнецом — но он не должен вернуться и не должен погибнуть! Понял ли?
    Згур замер, ожидая ответа. Что скажет Ярчук? Неужели согласится? Своя свобода в обмен на чужую неволю…
    — О нем ли говоришь, боярин? — венет кивнул на Згура, на изуродованном лице промелькнула усмешка. — Такого устеречь трудно. Быстрой он — вроде тебя…
    «Дикун» оказался неглуп. Кажется, он все понял, и Згур : облегченно вздохнул. Нет, не согласится! Ивор кивнул, положил ладонь на плечо сына:
    — Быстрой? Верно. Вначале ему будет очень хотеться назад. Но это пройдет, обещаю. Твое дело — его беречь. Ну так что, согласен?
    Ярчук задумался, рука огладила нечесаную бороду.
    — Ин ладно, боярин! Будь по-твоему! Устерегу! Згур сцепил зубы. Значит, так? «Вольна людь» согласна стать сторожевым псом! А он еще сочувствовал «чугастру»!
    — Ты говорил о холопе Навко, сиятельный? Я тоже слыхал о нем. Слушай, Ярчук, это интересная история. Навко очень хотел свободы и поэтому пошел служить к одному… боярину. Он очень хорошо служил, этот Навко. Убивал, предавал, казнил. И теперь он сам боярин — богатый, знатный, у него много холопов. Хорошо, правда?
    Ярчук молчал. Згур бросил быстрый взгляд на Палатина, но Ивор смотрел куда-то в сторону.
    — Не гневись, молодой боярин, — наконец вздохнул
    венет. — Я — вольна людь. Не можно мне робом быть. Не обессудь! Ждут меня, должен я вернуться…Згур пожал плечами — все стало на свои места. Свобода стоит дорого. Этот дикарь согласен заплатить за нее чужой неволей. Пусть! Теперь Згур знал цену своей свободы. Зря венет надеется его «устеречь»!
    …Тени надвинулись, склонились низко, черные, уродливые, от них веяло холодом и промозглой могильной сыростью. Голоса звучали глухо, еле слышно.
    — Нельзя волю людскую ломать, человек себя потеряет, себя забудет, чужое хотение сердце гложет, печень гложет, с ума сводит. Помнишь ли, как нитку заговоренную, Извиром притоптанную, тебе дал? Хорошо ли было?
    — Помню. Но все равно — сделай!
    Это был не сон, а если и сон, то какой-то странный. Страха не было — только недоумение. Прошлый раз ему снилась горящая река. Теперь же… Эти двое сидят у его ложа, в комнате горит светильник, его глаза раскрыты, но ничего не видать, только тени. Может, он болен? После ужина Згур почувствовал слабость и еще подумал, что вино имело какой-то странный привкус…
    — Трудно это, господин Ивор! Заговор — словно цепи, слабый покорится, нести их будет, сильный же бороться начнет, или сбросит, или погибнет…
    Згур попытался шевельнуться, но тело словно исчезло. Ивор! Значит, не сон? В вино что-то подмешали, и теперь эти двое пришли сюда… Кто же с Ивором? Кошик? Нет, голос совсем другой, хотя и знакомый…
    — Придумай что-нибудь, Лантах! Ты ведь кобник, ты умеешь!
    — Придумать легко, сделать трудно. Человек Родом-Соколом свободным сотворен, даже Извир эту свободу не трогает, стороной обходит…
    Внезапно Згур вспомнил. Лантах-кобник! Ивор как-то обмолвился о нем. Ну конечно! Старик на торге! Серебряный браслет, способный связать души! Згур вновь попытался привстать, двинуть рукой — тщетно. Что же они задумали?
    — Не связывать душу надобно, господин Ивор, напротив! Душу свободной сделать должно, вольной сделать, от пут освободить. С малых лет душа людская к дому привязана, к родичам да знакомым, к земле родной. Крепко привязана, да узелки развязать можно, а какие нельзя — то разрезать. Поболит, поболит — и затянется. И тогда душа вольной станет, и человек вольным станет…
    — Погоди! — голос Ивора стал громче, отчетливей. — Он что, ничего не будет помнить?
    Згур затаил дыхание. Значит, Палатин привел проклятого чаклуна, чтобы заставить его все забыть! Родную землю, Бусел, маму? Но ведь этого не может быть! Или может? Если бы он мог хотя бы пошевелиться!
    — Помнить будет, да не как свое, а словно чужое. Положу печать на сердце его, печать крепкую, верную. Запечатаю сердце от тоски по тому, что было, и по тому, что будет. И тогда любовь уйдет, без любви же родная земля чужой станет. А вольный человек с душой вольной о себе думать будет, ведь себя человек разлюбить не сможет, так богами поставлено, богами заведено…
    Если бы он мог, Згур рассмеялся бы, слушая этот бред. Чтобы родная земля стала чужой? Нет, его сначала нужно убить! Не выйдет, чаклун, не поможет твоя ворожба!
    — Хорошо! — голос Ивора прозвучал тихо, еле различимо. — Пусть так! Делай!
    Тени исчезли, темнота внезапно стала тяжелой, словно могильная земля, и Згур почувствовал, что проваливается в глухую бездну, откуда нет пути, нет выхода. Он попытался закричать, но губы не двигались, не слушалось тело. На миг показалось, что сердце вот-вот остановится. Тягучая, цепкая боль захлестнула, сковала смертной тоской. В глаза ударил ослепительный свет…
    …Згур крикнул, дернулся — и открыл глаза. В комнате было пусто, в углу догорал забытый светильник, а в слюдяное окошко нехотя сочился неяркий утренний свет. Он глубоко вздохнул, провел рукой по ноющей груди и рассмеялся. Все-таки сон! Как хорошо, что он кончился! Згур потянулся, вскочил, плеснул в лицо холодной водой и вновь засмеялся. Привидится же такая чушь! Забыть родную землю, родной дом! Да собери Ивор всех чаклунов 0рии, такому не бывать! Но почему ему приснился кобник? За эти месяцы Згур ни разу не вспомнил о старике.
    Конские копыта нетерпеливо били по свежему снегу, оставляя четкие отпечатки изогнутых подков. Згур начал считать всадников и сбился, дойдя до двадцати двух. Всего же не меньше трех десятков, да еще при полной броне, да с тысячником Вороном во главе! Велика честь для простого сотника! Прямо не стража — свита!
    На заднем дворе было полно народу. Кроме отряда, уже севшего в седла, тут толпились холопы, таскавшие мешки с провизией, дворцовая стража и просто зеваки, глазевшие на пышные проводы Кеева обручника. Со стороны оно так и выглядело, если, конечно, не знать, что не провожают, а высылают, и не домой, а в кудыкину даль.Ярчук тоже был здесь. На венете был новый полушубок, мохнатая шапка, налезавшая почти на самые брови, и ярко-красные сапоги с меховым верхом. Умыться «чугастр» явно не удосужился, зато борода, прежде торчавшая неопрятной метлой, теперь была заплетена в несколько мелких косичек, смазанных то ли салом, то ли конопляным маслом. Згур не стал подходить к своему стражу. Разговаривать не о чем, а наглядеться друг на друга еще успеют.
    Приказ был уже известен. Тысячник со своими латниками довезет Згура до полуденной границы и покинет в чистом поле. Не одного, а с Ярчуком. Предусмотрительный Ивор велел не оставлять им коней, и Згур понял, что уйти от «чугастра» будет непросто. А он так надеялся, что умчится от неумытого дикаря на верном коне! Но пешим, по пустой, засыпанной снегом лесной дороге далеко не уйдешь. Впрочем, Згур особо не волновался. К нему приставили сторожевого пса, но человек умнее зверя. Пусть стережет — до поры, до времени!
    Подбежал запыхавшийся Лешко, поинтересовавшийся, что еще требуется «господину обручнику». Згур даже не стал заглядывать в мешок, приготовленный для него заботливыми холопами. Еда, теплые вещи да огниво — чего еще надо в пути. Хорошо хоть оружие вернули! При мече да кинжале стало сразу веселее. Правда, не было ни лука, ни настоящей брони, ни шлема, а только легкая кольчуга, но на ясный намек кметы лишь развели руками. Зато хватало серебра — целый мешок, болтавшийся у пояса. Туда Згур тоже не стал заглядывать. Сколько бы ни было — хватит! Не в серебре сила.Чуть подумав, Згур вспомнил бородищу Ярчука и поинтересовался, положили ли ему бритву. Бриться он решил каждый день, хотя бы для того, чтобы не походить на дикаря-венета. Лешко хлопнул себя по лбу и умчался, пообещав принести бритву, да не простую, а румскую, какой и в мороз щеки скрести не больно. Згур представил, как заплетает косички на собственной бороде, как обмазывает их салом, и поморщился. Это же сколько вшей заведется!
    К нему подвели коня, но Згур не спешил садиться в седло. Неужели Ивор не выйдет проститься? Они плохо поговорили напоследок, но все-таки… И Улада… Нет, Ула-де здесь делать нечего, но он мог бы передать ей…
    В толпе послышался шум, холопы поспешили расступиться, образуя широкий проход, и Згур облегченно вздохнул. Ивор! Все-таки пришел!
    Палатин махнул рукой, и кметы отступили в сторону, оставив его наедине с сыном. Ивор подошел совсем близко к Згуру, большая ладонь легко коснулась плеча.
    — Не будем ругаться напоследок! Потом поймешь, что я был прав.
    — Не будем, — кивнул Згур. — Хотя ты и не прав. Палатин помолчал, затем усмехнулся:
    — Все будет в порядке. Я съезжу к Алане, напишу Велге…
    — Ты уже говорил…
    — Да… Скоро может завариться каша — покруче, чем двадцать лет назад. Лучше тебе побыть вдалеке от всего этого. Наверно, тебе не нужны советы…
    — От тебя? — Згур покачал головой. — От тебя — нет!
    — Но все-таки выслушай. Мы говорили с тобой о свободе, помнишь? Теперь ты свободен. Будет трудно, но попытайся понять, кто ты есть на самом деле, чего хочешь, что ищешь.. Это очень важно, Згур!
    Згур не ответил, вспомнив странный сон и бродягу — кобника, почему-то привидевшегося ему. «Вольный человек с душой вольной о себе думать будет…» А вдруг это был не сон? Неужели быть вольным — значит забыть родину, дом, семью? Кому нужна такая свобода?
    — А ты это понял? — не выдержал он. — И когда? Когда стал палатином Кея Улада? Ивор задумался.
    — Чуть позже, когда я уже был савматским тысяцким. Я говорил себе, что служу Волчонку, чтобы помочь Алане, что это все для нее и ради нее. А потом она сама спросила, что я делаю у сполотов: спасаю ее или мне просто по сердцу править Савматом? Тогда я обиделся, а потом решил, что твоя мать права. Мне нравилось быть савматским тысяцким. А после, когда Улад погиб, я наконец-то понял, чего хочу…
    Палатин говорил искренне, и от этих слов Згуру стало не по себе. И это свобода? Мать Болот, чего же может хотеть савматский тысяцкий?
    — Ты… Ты же не можешь стать Светлым! Зачем? Ивор улыбнулся, развел руками:
    — Я? Наверно, уже нет, хотя кто ведает волю богов? Но есть еще ты… Но об этом поговорим через два года. Кое-что изменится, и очень сильно… Возвращайся живым, Згур! Мы с Аланой будем ждать!
    Згур хотел ответить, но не успел. Ивор резко обернулся и зашагал прочь, махнув рукой кметам. Те поняли, заторопились, дюжие холопы бросились отворять ворота…
    Конь нетерпеливо дышал над самым ухом, но Згур не двигался, словно окаменел. Впервые за эти дни он ощутил страх, и не во сне — наяву. Что задумал Ивор? Ведь это — безумие! Даже Кеи — и те гибнут, протянув руку к Железному Венцу!
    Передовой кмет крикнул, взмахнув плетью, и отряд тронулся с места. Ждать было больше нечего. Згур вскочил в седло, краем глаза заметив, что Ярчук уже пристраивается рядом. Згур отвернулся. Разглядывать заплетенную в косички бороду «вольной люди» было противно.На валинских улицах оказалось полно народу. Слух об отъезде Кеева обручника успел облететь город, и любопытные улебы спешили еще раз взглянуть на гостя. Люди что-то кричали, махали шапками, вездесущие мальчишки цеплялись за стремя, но Згур не видел и не слышал всего этого, глядя прямо перед собой, на черную конскую гриву. Выходит, все? Сейчас он уедет, даже не поняв до конца, правильно ли поступил, имело ли смысл платить за все так дорого?..
    Стража уже открывала городские ворота, когда сзади послышался громкий топот копыт. Всадник догонял отряд. Один из кметов выехал из строя, на всякий случай держа руку на рукояти меча, но тут же замер, не решаясь двинуться.
    — С дороги, дурак!
    Знакомый голос заставил вздрогнуть. Улада? Нет, не может быть! Здесь ей нечего делать!Згур не выдержал, оглянулся. На девушке был короткий военный плащ, нелепая круглая шапочка съехала на левое ухо, светлые волосы падали на лоб. К Уладе уже спешил тысячник, но она только махнула рукой — Наконец, заметив Згура, девушка поторопила коня, подъехала ближе.
    — Убегаешь, наемник?
    В голосе звенело знакомое презрение. Згур пожал плечами. Что тут говорить? Убегает.
    — Не гордись, приехала не из-за тебя. Я заставила Палатина кое-что рассказать и теперь хочу извиниться за свои слова об Алане. Она не виновата. Я извиняюсь, наемник, но только за это.
    Згур кивнул. Интересно, что рассказал длинноносой Ивор? Жаль, что он не решился сам поговорить с отцом…
    — Ну а тебе — скатертью дорога! Надеюсь, Ивор хорошо заплатил за труды!
    Згур лишь усмехнулся. Тогда, в Тирисе, длинноносая тоже пыталась говорить о серебре…
    — А это кто? — взгляд Улады скользнул по Ярчуку. — Твой телохранитель? Эй, ты, чучело, к тебе обращаюсь!
    Згур не без интереса покосился на венета. На месте «вольной люди» он бы обиделся. Но его страж лишь поклонился, в густой бороде мелькнула усмешка.
    — Меня зовут Ярчук, госпожа!
    — Мне плевать, как тебя зовут! — Улада наклонилась, словно стараясь разглядеть венета получше. — Ты, чудище! Если со Згуром что-нибудь случится, я найду тебя даже в Ирии, понял? Найду и сдеру с тебя шкуру вместе с грязью!
    Згур даже не решился удивиться. Ярчук же вновь усмехнулся, покачал головой:
    — Спокойна будь, госпожа! Уберегу боярина…
    — Как он тебя назвал? — Улада резко повернулась в седле. — «Боярин»? Это у них так баранов зовут? А знаешь, что говорят, боярин Згур? Ты даже не смог довести обряд до конца. Помнишь? Так что теперь я-не жена Велегоста, а твоя верная супруга. Надеюсь, это испортит тебе настроение, наемник!
    На этот раз Згур поразился по-настоящему. Что за бред? Ведь он сказал все верно, и «деля» не забыл! Правда, они сели на эту дурацкую шкуру до того, как… Интересно, что говорится в обряде о дротике, которым целят в обручника?
    — Не надейся, муженек, плакать по тебе не буду! — Улада рассмеялась, откинулась назад, окинув взглядом невозмутимого венета. — А ты, чучело, вырасти себе еще два глаза, а лучше — четыре. Что, Згур, хорошего спутника тебе нашел Палатин? Иногда он удачно шутит…
    Голос девушки дрогнул. Внезапно она подалась вперед, покачнулась, с трудом удержалась в седле. Крепкие ладони вцепились Згуру в плечи, губы ткнулись в лицо. Кажется, она плакала. Згур осторожно коснулся ее руки, пальцы наткнулись на что-то знакомое. Браслет! Тот самый! Девушка зашипела, словно кошка, отпрянула:
    — Не смотри на меня, наемник! Отвернись! Конь взвился свечкой, заржал. Миг — и Улада исчезла, только конский топот еще слышался вдалеке. Згур отвернулся, закрыл глаза. Что ей надо? Мать Болот, что ей надо?
    Серебряный браслет из неведомой могилы связывает души. Но разве дело в браслете?

Глава 9. КОБНИК

    Ярчук надел вторую лыжу и долго стучал ею по притоптанному снегу. Згур уже успел заметить, что венет старается делать все основательно, не спеша. Приметил он и другое: перед тем, как взять ложку или сесть на коня, «чугастр» обязательно постоит мгновение-другое, шевеля губами и уставившись взглядом в землю. Похоже, венет готов был . просить помощи у своих богов по любому поводу, даже надевая лыжи.Згур оглянулся. Нерла, пограничная река, осталась за лесом. Их отвезли подальше, в самую глушь. Вокруг — холодный заснеженный лес, под ногами — полуденный шлях, ведущий к далекому Нистру, а сзади — граница. Будь это летом, можно было попытаться обойти посты, но зимой в лесу не спрячешься…
    — Пошли, что ль, молодой боярин?
    Згур даже не оглянулся. За эти дни, пока они ехали от Валина к Нерле, он не сказал Ярчуку ни слова. О чем говорить? Згур уже понял — венета не подкупишь, не уговоришь, не напугаешь. Палатин не ошибся, подбирая ему спутника. Или все же попытаться? Згур быстро надел лыжи, закинул за спину тяжелый мешок, поправил меч на поясе. Порядок!
    — Поспешить надоть, молодой боярин! Сказывали, деревня есть по пути, успеть бы до темноты…
    — Какая деревня? — не понял Згур. Роща, что ли? Ярчук задумался, почесал бороду:
    — Деревня… А и вправду, вроде как* «дерево». Деревня — там люди живут. Село, по-вашему. На снегу ночевать — не мед, однако!
    Згур вновь оглянулся. За лесом — мост, там стража, но можно обойти с восхода…
    — Ярчук! Ты теперь свободен. Иди куда хочешь, а я попытаюсь вернуться…
    Венет покачал головой. Згур отвернулся, сцепил зубы. Ведь это он просил отца отпустить «чугастра»!
    — Мне надо вернуться, понимаешь? Я тоже свободный человек! Иди своей дорогой…
    Ярчук вновь помотал кудлатой головой:
    — Не можно. Слово я большому боярину дал да клятву. Духами предков клялся, овинником да тем, кто во ржи сидит. Буду тебя оберегать, молодой боярин! Сказывал мне большой боярин, что неможно тебе вертаться! А большой боярин — он добрый! Меня отпустил, серебра дал, одежу дал, зброю. У нас таких бояр и нет. Злы они у нас…
    Згур покосился на разговорившегося венета, пытаясь понять, не шутит ли тот. Добрый Ивор! Куда уже добрее!
    — И не пытайся меня убить, молодой боярин! — внезапно добавил Ярчук. — Не выйдет, однако!
    Тон был такой, словно Ярчук разговаривает с мальчишкой-недоростком. Згур решил не отвечать. Слова стоят дешево! Интересно, сколько этому «чугастру» лет? Наверно, все сорок будет.
    Тем временем венет поправил заплечный мешок, вновь огладил бороду — и внезапно согнулся, схватившись за поясницу. Цепкая хворь вернулась. Ярчука опять рвало — без пощады, выворачивая наизнанку. Приходил он в себя долго, стонал, скрипел зубами, жадно глотая морозный воздух.
    Згур покачал головой, невольно сочувствуя, но тут же понял — не время. Он уже пожалел этого дикаря, а теперь
    грязный венет смеет куражиться! Ладно! Мечом его не достать, сонным не зарезать. А если по-другому?
    Згур свистнул и, сильно оттолкнувшись, помчался вперед. Снег выпал дня три назад и уже успел покрыться звенящим настом. Смазанные лыжи скользили легко, и даже тяжелый мешок за плечами, казалось, стал наполовину легче. Морозный ветер ударил в лицо, и Згур весело усмехнулся. Вперед, сотник!
    На лыжи он встал еще в Буселе, но в Учельне пришлось побегать по-настоящему. Безжалостный Отжимайло каждую зиму гонял их сквозь заснеженный лес — с утра до вечера, с полной выкладкой. Два года назад рыжий сполот, никому ничего не сказав, построил их на лесной опушке и внезапно заявил, что отсюда они пойдут прямо до Савма-та — восемь дней пути с ночевками у костра. Трусам и слабакам было предложено остаться, остальных же наставник пообещал сделать слегка похожими на настоящих бойцов — ежели доползут, само собой.
    Згур дошел — вместе с двумя десятками тех, кто не отстал, не ушел отогреваться в придорожные села. Савмата он не увидел: вначале отсыпался в жарко натопленной гриднице, а затем Отжимайло вновь приказал надевать лыжи и идти домой — тем же путем. Потом, в сиверских лесах, преследуя Меховых Личин, они часто вспоминали наставника. Сам Отжимайло — полутысячник Жмайло Резан, погиб от случайной стрелы в первый же день похода, который привел уцелевших на Четыре Поля…
    Из-за туч выглянуло неяркое зимнее солнце. Небесный Всадник с трудом продирался сквозь облака. Сзади послышалось сопение — Ярчук нагонял, лыжи со свистом скользили по твердому насту. Згур специально замедлил ход, желая поглядеть, как дикарь управляется с лыжами. Вскоре он убедился, что бегать Ярчук обучен, но вот скорость дается венету не без труда. Згур немного подождал, вновь услыхал знакомый стон и что есть сил припустил вперед, как будто за ним гнался сам Косматый.
    «Деревня», то есть попросту небольшое село о пяти засыпанных снегом домах, показалась под вечер. К этому времени Згур вымотался до предела, ныли ноги, огнем горело обожженное ледяным ветром лицо. Но бежал он не
    зря. Ярчук остался далеко позади, и Згуру пришлось несколько раз останавливаться, поджидая своего спутника. Убегать он не собирался — рано. Он еще успеет.
    В селе, стоявшем возле самой дороги, привыкли к гостям. Згур, сунув хозяйке обрезок гривны, проглотил огромный кус жареной кабанины и мгновенно уснул, велев разбудить себя на рассвете. О Ярчуке заботиться не стал, решив, что венет не пропадет. И действительно, проснувшись ночью, он увидел «чугастра», негромко похрапывающего у порога. Згур осторожно приподнялся — и храп тут же стих. Венет повернул голову, прислушиваясь, и Згур невольно улыбнулся. Стереги, пес, не спи! Все равно уйду!
    Следующий день запомнился морозом да легким снежком, падавшим из низких серых туч. Теперь бежать стало легче. Старые навыки проснулись, и Згур легко скользил по насту, стараясь не сбить дыхание и не оступиться. Ярчук, вначале хекавший и постанывавший совсем близко, начал быстро отставать. Это было на руку. Згур останавливался, отдыхал, ожидая, пока его страж подойдет поближе, и опять припускал что есть духу. Он думал, что венет возмутится, вспылит, потребует сбавить ход, но Ярчук угрюмо молчал, лишь время от времени кривясь и жадно глотая снег.
    Снег падал, солнце — Небесный Всадник — утонуло за серыми тучами, а Згур бежал все дальше, решая, что предпринять, когда «чугастр» наконец-то свалится. Возвращаться назад? Но границу стерегут зорко, а единственная дорога в обход ведет через Выползнев Лаз. Згур невольно пожалел, что серебристый обруч остался в Коростене. Впрочем, даже будь чаклунская диадема с ним, Згур не сунулся бы в гнездо бескрылых «ос». Одного раза хватит! А интересно было б покатать «чугастра» на Змее! Итак, Лаз отпадал, а с ним — и дорога через горы. На закате тоже. горы — Харпийские, но туда ходу много дней, к тому же харпы до сих пор воюют. Оставался путь между полуднем и восходом — к Тирису. Говорят, лодьи ходят по Змеиному морю даже зимой…
    А потом? Конечно, он обязан вернуться в Коростень. Его сочтут беглецом, а то и предателем! Но Згура не оставят в покое. Значит, в Савмат, на суд? А может, отец и прав, суда не будет, дерзкого волотича просто зарежут, всем про-
    чим на страх. Он — вне закона. Значит, все? Тогда стоит ли возвращаться?
    Згур отогнал невеселые мысли, замедлил ход, оглянулся. Ярчук отставал. Еще утром венет выломал две ровные палки и теперь шел, опираясь на них. Згур лишь усмехнулся-с палками и детишки могут! Ты без палок попробуй, дикарь!
    Уже не в первый раз Згур вспомнил Учельню. Наставники много раз повторяли: учись понимать врага. Всякий человек и силен, и слаб. Венет с перебитым носом мастак драться — тут Згуру и пытаться нечего. Лес «чугастр» тоже знает, слышит сквозь сон, он умен и опытен. Но Згур здоров и крепок, как может быть крепок двадцатилетний парень, с детства не голодавший и не знавший серьезных хворей. К тому же вещей у него немного, а «чугастру» надо тащить полную бронь, шлем, лук с колчаном да в придачу тяжелый топор. Значит, надо бежать дальше, следить за дыханием — и ждать.
    Ночевать свернули в село, на этот раз большое, на полсотни домов. В нем оказалась харчевня, и Згур с удовольствием посидел у горящего очага, глядя, как нехотя разгораются толстые поленья. Ярчук пристроился рядом, но разговора не вышло. Згур на все вопросы лишь пожимал плечами, и венет замолчал, вероятно, сообразив, что «молодой боярин» не в настроении. В его руках очутился складень — две деревянные дощечки, скрепленные у основания, и «чугастр», подсев ближе к огню, углубился в их изучение, время от времени шевеля треснувшими на морозе губами. Згур чуть было не поинтересовался смыслом этого странного занятия, но все же сдержался. Наверно, амулет. Без своих домовых да овинников венет, похоже, не может сделать и шагу.
    Наутро Ярчук вновь удивил, когда, уже став на лыжи, достал из заплечного мешка свиток бересты и, развернув, принялся разглядывать. Згур даже глазам своим не поверил — мапа! «Чугастр» читает мапу! Тут же захлестнула обида. Ему-то мапу не дали! Згур покосился на хмурого венета, водившего по мапе узловатым пальцем с кривым желтым ногтем, и решил, что пора кончать.
    Дорогу он помнил. Наставник Барсак не зря гонял его по Большой Мапе Ории, заставляя запомнить каждый поселок, каждый речной поворот. Путь на полдень не представлял трудностей. Згур закрыл глаза, вспоминая. Кажется, следующее село далековато. Разве что ходу прибавить? Нет, не стоит! Наоборот, следует слегка помедлить…
    На этот раз Ярчук мог передохнуть. Згур шел не спеша, стараясь лишь не замерзнуть. Солнце — Небесный Всадник — вынырнуло из-за туч, и по яркому ореолу Згур понял, что ночью ударит мороз. Он заранее поежился, но ходу не прибавил. Интересно, что увидел дикарь на своей мапе? Неужели Згур ошибся?
    Солнце уже уходило за верхушки деревьев, сизые тени Е тянулись от опушки, и Згур удовлетворенно улыбнулся. Вот и
    вечер! Мороз щиплет щеки, холод начинает заползать за ..ворот, а ночевать-то и негде! Ну-ка, Ярчук, сообрази! Похоже, венет тоже начал что-то понимать. Озабоченно взглянув на уходящее солнце, он достал мапу, поводил по ней пальцем и нахмурился, Згур решил не ждать. Пройдя чуть вперед, он приметил слева небольшую поляну и направился туда, заранее присматривая дерево посуше.
    Ночевка в снегу — не шутка. Даже для здорового парня, с детства привыкшего к долгим зимним переходам. Ярчуку придется туго — после сырого подвала, скудных харчей и двух дней на морозе. Ну что ж, сам напросился, «чугастр»!
    Згур бросил в снег мешок и направился за хворостом. Впрочем, хворост — не главное. Хорошо бы найти сухое дерево, а лучше — несколько. Березу, чтоб пылала жарче, и что-нибудь покрепче, клен или ясень. А дальше — просто. Один конец бревна ложится в костер… Ужинали молча — за весь день не было сказано ни слова. Згур подсел поближе к огню, протянул ладони. Хорошо! Правда, возле такого костра не поспишь, этак и замерзнуть можно, но ночь-другую можно и потерпеть. Не так ли, друг Ярчук?
    Венету явно нездоровилось. Он уже не постанывал — подвывал, вновь и вновь хватаясь за поясницу, задыхался, жадно ел мокрый снег — и снова хватался за ноющий бок. Наконец, с трудом привстав, он направился в лес и вскоре вернулся с кусками какой-то коры. Згур усмехнулся и поставил на костер небольшой котелок. Отвар, конечно, ; вещь полезная, но в такой холод и от такой хвори едва ли поможет.Ночь тянулась долго — бесконечная, холодная. Вдали, в самой глубине леса слышался волчий вой, в костре трещали сучья, а над поляной равнодушно сияли острые ледяные звезды. К полуночи мороз ударил по-настоящему. Згур надвинул шапку на самые брови и закрыл глаза, пытаясь задремать. Спать слишком опасно. Если б Ярчук был и вправду другом, спали бы по очереди…
    — Поспи, молодой боярин!
    Голос венета прозвучал внезапно, и Згуру почему-то стало не по себе. Поспать? Ну уж нет!
    — Прошибся, однако! — Ярчук виновато вздохнул. — Мыслил, до деревни доберемся. Ну да ниче! Ты, вижу, паря опытный, бывалый, даром что боярин!
    Надо было смолчать, но Згур не выдержал:
    — Сиверский волк тебе боярин! С чего ты взял? У вас что, по утрам умываются только бояре?
    Ярчук только моргнул, затем прозвучало удивленное «Вона!».
    — Чего «вона»? — окончательно озлился Згур.
    — Я-то мыслил… Мыслил, убить меня хочешь. На миг Згур растерялся, но тут же пришел в себя. Ну и скачут «мысли» у «чугастра»!
    — Значит, ежели я «боярин», то должен тебя всенепременно убить?
    — Не потому. Не молвил ты ко мне, а то — примета верная. Убивец, коли замыслил чего, к убиенному бысть слова не молвит. Ино молвит — то запомнит убиенная душа и на третий день придет и с собой потянет! Али не ведал, боярин? То у нас и чада ведают!Згуру почудилось, что «чугастр» уже бредит, причем на совершенно непонятном наречии. «Чада», вероятно, «дети». Итак, у венетов даже дети знают, что убитые приходят на третий день, а посему убийце с жертвой говорить опасно… Ну и чушь!
    Хотелось спросить, из какой норы, а если не из норы, то из берлоги, Ярчук родом, но Згур все же сдержался. Небось он там, в своей Венетии, пням да корягам поклонялся, с бубном плясал да на луну волком выл! Вспомнилась детская байка про глупый до одури народец «шукши», что на полночи живет да гнилой рыбой питается. «Шукша» и есть!
    — А ты сам видел, как мертвые приходят?
    Венет с самым серьезным видом кивнул, и Згуру расхотелось спорить. Может, у «шукшей»-венетов навы и вправду такую силу взяли?
    Он подбросил дров в гаснущий костер, протянул ладони к огню:
    — Ладно, приходят — так приходят. Давай про бояр лучше.
    — Чего — про бояр? — буркнул Ярчук. — Говорил — чистой ты!
    Згур только вздохнул. Так и есть! У «шукшей» только бояре умываются! Венет усмехнулся, почесал бороду:
    — Видать, не понял, боярин! Не чистый — чистой. Кожа гладка, плечи держишь ровно, глядишь без страха. Небось ни разу не голодал, хомут не таскал, плетей не пробовал! Чистой и есть! Оно всегда приметно. А что не боярином зовешься, так слова всяки есть!
    Костер разгорелся, и ледяной холод на время отступил. Сон тоже прошел. Нелепый разговор внезапно заинтересовал. Из какой же дали прибыл этот дикарь, что таких вещей не понимает?
    — Я из Края, Ярчук. Из земли волотичей. У нас нетдедичей. И холопов тоже нет.
    — И где ж така земля? — недоверчиво поинтересовался венет. — Аль в Ирии? И какой-такой кнес вами правит? С Пятого Неба спустился, что ль?
    — Кнес нами не правит, — вздохнул Згур, вновь вспомнив байки про «шукшей». — Правит нами Государыня Вел-га…
    — Женка? — внезапно встрепенулся Ярчук. — Верно ль? Пришлось объяснять с самого начала. Рассказ вышел долгий, в костре успели перегореть пять огромных поленьев, а Валадар-Месяц — подняться от верхушек деревьев в самый полдень. Волчий вой стал ближе, но Згур даже внимания не обратил. Впервые доводилось говорить о Велге да о Великой Войне чужаку, ничего о Крае не слыхавшему. Ярчук не перебивал, но взгляд венета оставался недоверчивым, даже насмешливым, словно Згур пересказывал байку или старину. Внезапно почудилось, что он и в самом деле рассказывает сказку — дивную сказку о вольном крае, где нет господ, где все счастливы…
    — Слыхал о таком, — молвил наконец венет. — Было, что бояр прогоняли, а чужаков в колья встречали. Да только Ночь тянулась долго — бесконечная, холодная. Вдали, в самой глубине леса слышался волчий вой, в костре трещали сучья, а над поляной равнодушно сияли острые ледяные звезды. К полуночи мороз ударил по-настоящему. Згур надвинул шапку на самые брови и закрыл глаза, пытаясь задремать. Спать слишком опасно. Если б Ярчук был и вправду другом, спали бы по очереди…
    — Сотник! А летов тебе — хорошо, ежели двадцать. Вот оно и есть. Не то дивно, дивно, что вами женка правит. Вот то добре…
    — Почему? — удивился Згур. То, что Краем правит Велга, хорошо, слов нет. Но в Савмате всем вершит Светлая Кейна Челеди…
    Взгляд венета стал строгим, даже суровым.
    — Потому, что женки — святы!
    К утру все-таки удалось подремать. Спали по очереди, чтобы не погас костер. Когда солнце — Небесный Всадник — поднялось над верхушками деревьев, Згур докрасна растерся снегом, поставил на пригасший костер котелок и задумался — на этот раз всерьез.
    Надо было что-то решать. Всю ночь Ярчук стонал, и Згуру даже стало не по себе. Кажется, он добился своего — хворь, одолевавшая венета, вырвалась наружу. Ярчуку нужно тепло, нужен покой. Бросить его посреди дороги Згур не мог — не «боярин» же он в самом деле! Оставить в каком-нибудь селе? Места были дикие, и кто ведает, как отнесется здешняя «людь» к больному чужаку с серебром за поясом?
    Итак, ко всем заботам прибавилась еще одна. Згур махнул рукой и потребовал у Ярчука мапу. Тот не понял, пришлось долго объяснять, что есть мапа и как на нее смотрят. Оказалось, мапа на Ярчуковом наречии именуется «картой», показывать же ее венет явно не хотел — не ведено. Но в конце концов «карта» была извлечена, развернута, и Згур привычно повернул ее верхним обрезом к полночи.
    Да, дорогу он помнил. Полуденный шлях вел к Нистру, сворачивая затем на закат, к Тирису. Еще в Коростене, ползая по Большой Мапе и запоминая каждую мелочь, Згур немало удивлялся, отчего шлях не проложили напрямую. Но затем понял — горы. Точнее, заросшие лесом холмы, через которые не пройти повозке. Шлях обходил холмы тороной, чем удлинял путь до Тириса вдвое. А вот если идти прямо через холмы…
    Оказалось, такой путь тоже есть. Извилистая линия на мапе тянулась от маленького домика, что обозначал село со странным названием Загора, прямо между полуднем и восходом. Вдоль линии были нацарапаны маленькие деревья. Понятно — лес. А вот дальше…Дальше начинались странности. Линия упиралась во что-то, напоминающее маленькие ворота. Сбоку имелась надпись, но настолько мелкая, что Згур смог разобрать лишь начало и конец: «Ро» и «он». Итак, ворота (или что-то похожее) на «Ро», а дальше линия становилась желтой до самого спуска с холмов. Оставалось лишь подивиться. Зато дальше все становилось понятным. Путь выводил на полуденный шлях, что вел прямо к Тирису. Згур еще раз присмотрелся и понял, что бывал в этих местах. Где-то там, где странная желтая дорога соединяется с большим шляхом, стоит село, куда они заходили с Черемошем. Маленькое село, где живет бабка Гауза и ее внучка со странным именем Ластивка. А вот это удача! Дотащить хворого венета до села, сдать с рук на руки знахарке, и пусть Гауза его в порядок приводит. А ежели бабка еще не вернулась, то и Ластивке работа найдется. Он ведь обещал девочке вернуться. Вот и вернется! Погостить пару дней — и в Тирис!
    Эти соображения Згур, понятно, оставил при себе. Ярчуку же объяснил просто: лес — везде лес, и лучше свернуть через холмы, чтобы на полуденный шлях выйти. А там — путь всюду, что на восход, что на закат. А ежели морозы совсем допекут, то и зазимовать можно — места знакомые.
    Ярчук долго глядел на мапу, хмурился, чесал завитую бороду и наконец кивнул. Згур еле скрыл усмешку. Хорошо бы, чтобы «чугастр» своими ногами до бабки Гаузы дошел, а то тащи еще такого на загривке!
    Ярчуку и вправду было худо. Весь следующий день он шел с немалым трудом, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Его вновь тошнило, венет хватался за бок, поминая какие-то «клятые огнища», где, вероятно, и заработал свои болячки. Переспрашивать Згур не стал, хотя странное слово позабавило. Кажется, у лехитов «огнище» — это «печь». Не иначе «чугастр» печником трудился!
    Теперь шли не спеша. Торопиться было некуда: по прикидке Згура, до Загоры, откуда путь на холмы поворачивает, оставалось всего два дня неспешного пути.
    Загора оказалась даже не селом — поселком, причем немалым, с высоким тыном и большим домом на холме — обиталищем здешнего дедича. Дедича, правда, на месте не оказалось, зато стража, очумевшая от зимней скуки, сразу же поспешила разобраться с нежданными гостями. Особенно заинтересовал их Ярчук. Даже серебряная тамга, которую венет получил от Ивора, только усилила подозрения. Стражники хмурились, ворча, что лихих людей ныне развелось — девать некуда, и не иначе венет тамгу у торговых людей вместе с душой позаимствовал.
    Згур не без любопытства ждал, чем все это кончится. Опасаться было нечего. Стражников в Загоре оказалось всего ничего — полдюжины, да и те явно не альбиры. При желании поселок можно взять голыми руками, а уж с мечом да секирой — и говорить нечего. Однако вскоре стало ясно, что венет видал виды. Разговор как-то сам собой перескочил с разбойников-душегубов на тяжкую жизнь сторожевых кметов да на худое довольствие. А дальше спор свелся к тому, сколько надлежит гостям отрубить от серебряной гривны — с ноготь или с полтора.
    Но тут вмешался Згур. Смерив взглядом старшого — пожилого бородача с хитрыми лисьими глазами, он решительно заявил, что за такую гору серебра он лучше переночует в чистом поле, а еще лучше — прогуляется в Валин, чтобы вернуться уже с сотней «коловратов» при полной броне и гочтаках. А уж Иворовы кметы рассудят, сколько должно отрубить и от чего — то ли от гривны, то ли от иного. Особенно у тех, кто путает людей военных, по державной надобности посланных, с купчишками, с которых и нужно серебро лупить.
    Згур ничем не рисковал. В Нистрии уже привыкли бояться Ивора. Прошлогодний налет на Тирис только подбавил страха.
    Бородач оказался, однако, упорен, смекнув, что волотич да неведомый заброда — едва ли из числа Иворовых «коловратов». Сошлись на том, что от гривны отрубят ровно на ноготь, зато путников накормят да спать на мягком
    уложат, а ко всему еще и про путь-дорогу поведают. Последнее устраивало Згура более всего.
    Ночевали в доме у старшого, решившего честно отработать свое серебро. На стол была водружена огромная рум-ская посудина с изогнутыми ручками, появились деревянные братины, и разговор пошел. Служивый откровенно скучал и был готов часами расспрашивать о делах в Ории, в Савмате да Коростене, а особливо в Валине. Более всего старшого интересовало, супротив кого Палатин собирает войско. При этом он жаловался на скупость здешнего дедича, прибавляя, что и сам горазд из гочтака стрелять, а уж ежели Палатин вновь в Нистрию пожалует, то без верных и знающих людей ему тут не управиться…
    Згуру же хотелось узнать о пути на полдень. Однако стоило ему упомянуть о дороге через холмы, старшой повел себя странно. Согласившись, что путь и вправду короткий, он замялся, а потом посоветовал «дорогим гостям» на него не сворачивать.
    Згур переглянулся с мрачным, насупленным Ярчуком, поинтересовавшись, не разбойники ли на холмах озоруют. Хозяин тут же пояснил, что зимой станичников в здешних местах не встретишь, потому как тут и грабить нечего, а зимовать холодно. Так что дело не в лихих людях, а совсем в ином.
    Сообразив, что гости от него не отстанут, чернобородый хлебнул из тяжелой братины и со вздохом заметил, что вся беда в здешнем народе. Народ же в Нистрии пошел ныне пугливый да темный. Добро б в леших да нав верили, а то понавыдумывали страхов, да так, что сами себя запугали. В волатов верят, в карлов лесных и в такую ерунду, что и сказать противно.
    При этих словах Згур украдкой взглянул на Ярчука, но венет был серьезен. Решив на досуге побеседовать с ним о лесных карлах, Згур улыбнулся и попросил бородача все-таки рассказать о дороге через холмы. Просто для интересу.
    Старшой поскреб бороду и повторил, что народец в вешних местах темен, а посему всяким байкам верить е должно, но если «дорогие гости» хотят слегка повесе-иться…
    Згур согласился и попросил Ярчука достать мапу. Стар-юй разгладил хрустящую бересту и еще раз повторил, что ичему этому он не верит. Но вот темные люди говорят…
    Первым делом он указал на значок, напоминающий ворота. Это и в самом деле оказались ворота — каменные, построенные в неведомые годы. Назывались они действительно на «Ро», но как-то странно: то ли Роземон, то ли Ро-месон. Ворота как ворота, камень тесаный, серый, но «темные люди» напридумывали Дий ведает что. Например, ежели ворота обойти, то и дорога сгинет. Или — еще смешнее: каждый у этих ворот свое видит, потом рассказать — ни один рассказ с другим не совпадет.
    А дальше — и вовсе ерунда. Болтают, будто дорога желтой становится. Точнее — рыжей. Ее так и зовут — Рыжий шлях, чтобы с Полуденным не перепутать. Конечно, врут, никакая дорога ни желтая, ни рыжая. Бородач клятвенно заверил, что сам ее видел, и ничего такого не заметил. Ну, желтоватая слегка, так ведь камень такой. А камнем этим дорогу в давние годы волаты выстлали. То есть, конечно, не волаты, но народ здесь темный, в волатов верит. И в карлов лесных верит. И в Костяную Девку верит, что в Голубце живет. Все это чушь, а посему спрашивать у Девки Костяной дорогу и смысла нет, и бояться ее тоже смысла нет. И уж совсем глупо Рыжим шляхом идти, когда есть Полуденный — такой удобный да спокойный. А шлях этот Рыжий, будь он трижды неладен, лучше Кобницким назвать. Отчего? Оттого!
    Более ничего добиться от старшого не удалось. После очередной чары он встрепенулся и принялся рассказывать бесконечную историю о каких-то братьях Пандах, чей дворец до сих пор, говорят, за холмами стоит. Дворец стоит, а братья сгинули — убил их Вареный Мужик, что из ковша родился им на погибель. Правда, иные говорят, будто все наоборот было, и братья Панды сами Вареного Мужика на куски разрубили да обратно в ковш кинули. А ковш этот непростой, его сам Баламут Сивая Вишня тем братьям подарил, да не на радость подарил, а на беду…
    Дальше можно было не слушать. Згур еще раз поглядел на мапу, запоминая. Ворота на «Ро», выстланная камнем дорога и Голубец, где какая-то Девка живет. Ярчук, пристроившись рядом, молча указал на процарапанную линию. Згур кивнул — она была желтой. Наверно, те, что мапу рисовали, тоже верили в смешные байки.
    Поворот нашли быстро. Сразу за селом из земли косо торчали два каменных столба, от которых дорога расходилась надвое. Полуденный шлях вел прямо, Рыжий — поворачивал налево, к ближайшему холму. Правда, рыжим назвать его было затруднительно. На дороге лежал снег — свежий, нетронутый, на котором нельзя было заметить ни следочка. Даже наглые вороны почему-то облетали его стороной.
    Ярчук бросил быстрый взгляд в сторону холма и прикрыл глаза, что-то беззвучно шепча. Згур и сам помянул Мать Болот, хотя не очень-то верил в Костяных Девок или в неведомых карлов, тем более лесных. Лешие — иное дело, но леших можно и стороной обойти, равно как и нав. Да и какие навы зимой? Скорее следовало опасаться очередного Крутя Немереного, но Крути здесь, по счастью, не водились. Равно как и Змеи. Так что и бояться нечего.
    Ярчук, отшептав свое, деловито поправил лыжи и вопросительно взглянул на Згура. Тот лишь усмехнулся. Не решил ли «чугастр», что его, сотника Края, какая-то Костяная Девка испугала?
    Шли молча. Згур был не прочь завести беседу. Обида на Ярчука почти прошла, к тому же все складывалось как должно, а поговорить с «чугастром» было даже интересно. Но кое-что сдерживало. Венет не из тех, кто спешит выкладывать душу случайному знакомцу. Значит, придется рассказывать самому, а этого делать не хотелось. Все время вспоминался бедняга Черемош. Сын войта тоже поглядывал на Згура свысока — и охотно болтал себе на беду. Ярчук хитер, каждое слово, каждый жест примечает. Значит, и потакать нечего. Захочет — сам расскажет.
    За первым холмом оказался второй, чуть побольше, заросший редким молодым лесом. Згур оглянулся, но ничего опасного не заметил. Дорога как дорога. Пустая, конечно, но в такое время и по Полуденному шляху никто не ездит. Разве что ночевать придется у костра, но Згур понадеялся, что и тут люди живут. Глядишь, волаты да карлы на огонек пригласят, а там и Девка Костяная щей поставит.
    Как ни странно, разговор все же завязался, тем более шли теперь рядом, плечом к плечу. Ярчук, в очередной раз откашлявшись, поинтересовался, кто над кем в Крае верховодит: «женки» над «мужами» или наоборот.
    Згур вначале даже растерялся. В его семье «верховодила» мама, потому как больше некому. И во всем Буселе было так, и в других поселках сходно. Мужья не вернулись с войны, и кому еще хозяйство вести да детей на ноги ставить?
    Венета, однако, это не устроило. Ему хотелось знать, в чей род идут жить новобрачные — мужа или опять же «женки». Похоже, этот вопрос весьма интересовал «чуга-стра». Згур принялся добросовестно вспоминать. В конце концов он рассудил, что бывает по-разному, но чаще «женка» идет жить к мужу. Бывает наоборот, но таких мужей не уважают и дразнят «приймаками» и «запечниками».
    И тут Ярчук возмутился. Похоже, бесхитростный рассказ Згура задел его за живое. Оказалось, на родине венета все наоборот. Точнее было все наоборот, а ныне «людь» обеспамятовала и «добры» обычаи рушит: «женок» не почитает, забыв, что оные «женки» — святы. А обычаями теми земля стоит. А стоит она на том, что муж должен «женки» бояться, а «женка» мужа в великой строгости держать да наказывать, не спуская, тогда и порядок будет.
    Згур был готов порасспросить Ярчука о забавных венет-ских обычаях, но вовремя прикусил язык. Успеется, дорога длинная. Жаль, Улада этого не услышит, ей бы с ее норовом такое — как мед на душу!
    За вторым холмом оказался третий, за ним еще один, а затем дорога нырнула в глубокую лощину и вновь стала взбираться вверх. Внезапно Згуру показалось, что вверху мелькнуло что-то серое, приземистое. Ворота?
    Он невольно ускорил шаг. Ярчук попытался последовать его примеру, но закашлялся, схватился за грудь и махнул рукой, показывая, что догонит. Згур кивнул, подумав, что венета не так уж и трудно провести. Знать бы дорогу чуток лучше! Впрочем, ни к чему бросать «дикуна» посреди зимнего леса. Вот доставит его к бабке Гаузе, там уж…
    Серое пятнышко приблизилось, стало больше. Правда, на ворота это мало походило, скорее напоминало серую вежу, зачем-то поставленную посреди лесной поляны. Хотя что вежа, что ворота. Похоже, те, кто в давние годы решили взгромоздить такое среди леса, были изрядными шутниками. Или тогда здесь леса не было? Стоял город, к нему и вежа полагается…
    Згур быстро поднялся вверх по склону и замер от удивления. Все-таки ворота! Все, как и обещано: серые, из больших потрескавшихся от времени камней, с вы