Скачать fb2
Аэлита. Новая волна /002: Фантастические повести и рассказы

Аэлита. Новая волна /002: Фантастические повести и рассказы

Аннотация

    Хорошо ли мы знаем мир, в котором живем? Сомнительно как-то. По правде говоря, дальше собственного города (ну, еще любимых курортных местечек) мы бываем редко. А там, за пределами обжитого пространства, происходит такое… Поинтересуйтесь, всмотритесь… И тогда однажды вы, может быть, решите, что попали в какие-нибудь параллельные миры. Они почти такие же, как наш, привычный, но со своими особенностями, чем и завораживают. Еще шаг, и вы понимаете, что угодили не куда-то, а в чуждые перпендикулярные миры. Вот уж где непривычные глазу картины, пугающая какофония звуков, невыразимые и непонятные своим мироощущением разумные (а разумные ли?) существа. Необъяснимей этого могут быть только миры за гранью. За гранью любых наших представлений, за гранью самой изощренной фантазии.
    Вам интересна новая фантастика? Тогда добро пожаловать на страницы сборника «Аэлита». В реальные и, конечно же, абсолютно вымышленные миры!
    Мгновение — и вы уже подхвачены НОВОЙ ВОЛНОЙ.

    В очередной сборник фантастических повестей и рассказов вошли произведения молодых авторов, активно работающих в столь многоликом жанре.
    Объединяющим началом новой литературной волны стал старейший российский фестиваль фантастики «Аэлита» (Екатеринбург), традиционно поддерживающий лучшие творческие силы.


Аэлита. Новая волна /002: Фантастические повести и рассказы

На волне традиций

    Новая история екатеринбургского конвента фантастики «Аэлита» полна замечательных сюрпризов. Начнем с того, что в 2003 году двадцатый по счету фестиваль удостоил своим присутствием классик мировой фантастической литературы американский писатель Роберт Шекли. Теперь уже участие в программе «Аэлиты» интересных зарубежных гостей считается само собой разумеющимся.
    А в 2004 году свет увидел отлично изданный сборник молодой и напористой фантастической прозы «Аэлита. Новая волна». К удивлению скептиков и к радости составителей (ваших покорных слуг), а также издателей сборника (екатеринбургское издательство «У-Фактория») книга имела успех среди читателей. И даже какое-то время отнюдь не терялась среди лидеров продаж в солидных книжных магазинах столицы и всей страны.
    Опыт издания и продвижения на рынке книги был признан весьма удачным — и заинтересованные стороны приняли совместное решение сделать традиционной поддержку фестиваля «Аэлита», выпуская к открытию конвента одноименные сборники, которые объединяли бы под своими обложками произведения начинающих талантливых авторов.
    Как видите, фундамент под традицию заложен!
    Почему именно начинающие авторы?
    Многие годы следя за развитием литературы (и в особенности фантастики) в новой России, мы сделали несколько важных выводов. Во-первых, не с такой уж охотой, как это декларируется выпускающими фантастику издательствами, ими доводятся до читателей новые писательские имена. Да, каждый год на рынке появляются неплохие и даже отличные дебютные книги, но их могло быть много больше. А пока серость встречается куда чаще, чем действительно глубокие вещи.
    Во-вторых, заявляя какую-нибудь новую книжную серию, издательство просто-таки обязано обозначить рамки, в которые, как в прокрустово ложе, в дальнейшем «вгоняет» книги серии (скажем, героическая фэнтези, социальная фантастика, мистика, фантастический детектив и т. д.), что неизбежно влечет за собой отсеивание каких-то интересных и даже очень интересных авторов, не желающих или не способных работать в заданных условиях. Кто ж спорит, серии нужны, они создаются для удобства читателей, позволяя им лучше ориентироваться в потоке издаваемой литературы. Однако количество существующих серий весьма ограниченно, что, как мы уже отметили, создает проблемы для самобытных и оригинальных писателей. А если точнее, не позволяет кому-то из них предстать перед заинтересованной читающей публикой.
    В-третьих, сейчас свойства книжного рынка таковы, что авторские сборники еще не имеют своего многочисленного постоянного читателя, поскольку у издателей по-прежнему востребованы в первую очередь крупные формы: романы, эпопеи, большие повести. Но ведь есть замечательные писатели, которые в состоянии проявить собственный талант лишь в жанре рассказа или короткой повести. Романы им по большей части не удаются. И значит, их не должен знать читатель? Абсурд!
    В-четвертых, известные и много издаваемые российские фантасты, сделав себе имя на той или иной теме, с большой неохотой экспериментируют, пробуя использовать свое мастерство в «смежных областях». Так, мастер фантастического боевика вряд ли рискнет написать мистический триллер, а удачливый автор бесконечных фэнтезийных саг уж точно не напишет отвязный киберпанковский роман — как говорится, они просто «не в формате». Зато дебютантов ничто не связывает. Не ждут от новичков продолжений понравившихся романов или развития удачных тем. И начинающие писатели, чтобы заявить о себе, готовы на многое: экспериментировать, искать новые формы, придумывать странные миры, изобретать нетривиальные сюжетные линии, а то и вовсе новые жанры. И, честно говоря, почему-то кажется, что именно благодаря «безбашенности» дебютантов фантастическая литература не застывает в формах классических произведений, а поступательно развивается, несмотря ни на что.
    Изо всех этих во-первых, во-вторых, в-третьих и так далее, наверное, уже понятно, чем руководствовались составители сборника, предоставляя площади книги под произведения именно начинающих авторов. Нам всегда интересно, чем готово удивить «племя младое». Надеемся, интересно будет и уважаемым читателям.

    «Аэлита. Новая волна-2005» и похожа и не похожа на сборник прошлого года. Сходство по большей части в подходе к отбору произведений: авторы сборника должны быть наделены той искоркой божьей, которую называют талантом; в рассказе (повести) обязана присутствовать внутренняя логика, даже если это абсолютно нереалистический рассказ (повесть); литературная основа не должна вызывать отторжения у читателя; обязателен интересный сюжет.
    Есть и авторы, старые знакомцы, которых кто-то вспомнит по сборнику 2004 года. Юрий Бархатов и Михаил Меро, Олег Мушинский и Юлия Сиромолот, Дэн Шорин и Татьяна Томах. На этом, пожалуй, сходство книг заканчивается.
    «Аэлита. Новая волна-2005» географически весьма разнообразная книга. Здесь есть авторы из Украины, Беларуси, Израиля, Канады, а уж Россия-то представлена почти всеми своими регионами. Центральная часть, Урал, Сибирь… Географическая «неразборчивость» идет от традиций фантастических конвентов. Ведь на фестивалях нет чужих, тут рады каждому, кто любит и читает фантастику, кто пишет и редактирует, кто коллекционирует автографы и фотографируется в обнимку со знаменитостями. Фэндом — сообщество неравнодушных, любящих фантастическую литературу людей. Фэны — сущность фэндома, его кровь и плоть. Ну а сама фантастика, пожалуй, наиболее демократичный вид литературы — ее читают мужчины и женщины, подростки и пенсионеры, студенты, инженеры, военные и аристократы-бизнесмены.
    Принципиальным новшеством книги «Аэлита. Новая волна-2005» стало введение литературоведческого раздела. Ну как без теории, если одной из задач, решаемых составителями сборника, является воспитание и поддержка молодых талантов. Критические материалы в таких случаях крайне необходимы.
    Однако воспитание и поддержка начинающих не ограничивается рамками одной книги, пусть и ежегодного «альманаха». На портале «Библиотеки Мошкова» в разделе «Самиздат» уже не первый год действует заочный Семинар молодых авторов. А одним из постоянно действующих семинаров фестиваля «Аэлита», берущим начало из далеких восьмидесятых прошлого столетия, является мастер-класс, который проводили как известные редакторы и критики (Виталий Бугров, Игорь Халымбаджа, Сергей Казанцев, Игорь Кузовлев), так и состоявшиеся писатели (Ольга Славникова, Виктор Мясников, Андрей Щупов). В 2005 году желание стать ведущим мастер-класса изъявил писатель Андрей Матвеев, автор таких книг, как «Летучий голландец», «Live Rok’n’roll. Апокрифы молчаливых дней», «Любовь для начинающих пользователей» (под псевдонимом Катя Ткаченко) и других.
    Об эффективности семинара молодых авторов говорит тот факт, что через его мастер-классы в свое время прошли такие сегодня известные и многократно премированные писатели-фантасты, как Сергей Лукьяненко, Владимир «Воха» Васильев, Александр Громов и многие другие (в том числе и авторы этого предисловия). Остается надеяться, что большинство сегодняшних «семинаристов» (включая авторов сборника «Аэлита. Новая волна-2005») также со временем пополнит ряды профессиональных писателей, а то и (чем музы не шутят!) станет гордостью русской литературы.

    О чем этот сборник?
    О мире, в котором мы живем, в котором будем жить или хотели бы жить. О мирах, в которых жить никогда не будем или не сможем. А еще о мирах странных и невероятных.
    Но в первую очередь этот сборник о людях. О литературных героях, так похожих на нас, на наших друзей и знакомых. И так ни на кого не похожих. Попадая в сложные обстоятельства, персонажи произведений проявляют характер, смекалку, волю, какие-то неожиданные способности. Ведь на то она и фантастика, чтобы населяющие ее страницы персонажи становились героями в полном смысле этого слова, а повествование о них велось хорошим, литературным языком.
    Так хочется верить, что, прочитав эту книгу, вы с нетерпением станете ждать выпуска нового сборника со знакомым и знаковым названием «Аэлита. Новая волна». По традиции. Ведь традиции — основа нашего постоянно меняющегося мира.
    Такого фантастического. И такого реального.
    Доброй вам фантастики!
Борис Долинго Евгений Пермяков

МИР, В КОТОРОМ МЫ ЖИВЕМ

Виталий Овчаров
Дело было в Гулькевичах

    Дорога эта знавала и лучшие времена. Ездили когда-то по ней колхозные ЗИЛы, шустрые мотоциклеты с колясками сновали туда-сюда, и даже черная райкомовская «Победа» проскакивала, шелестя каучуковыми шинами. Не было, скажете? Было, было, чего уж… И свадьбы на «жигулях», и кавалькады ЛиАЗов со студентами, брошенными на «картошку»… Эх, было времечко, было, да прошло. Разогнали райком, а следом как-то тихо скончался и колхоз. Заросли пыреем поля, многочисленные деревеньки сошли на нет, и сама дорога, официально перекочевав в разряд грунтовых, навсегда исчезла со страниц автодорожных атласов.
    Поторопились, поторопились картографы. Вот он, асфальт, никуда не делся. Да разве ж на грунтовке микроавтобус «тойота» так бы трясло? О как прыгает: даже японские рессоры не спасают. Стажеру Ивану Босоногову это ясно как божий день: за час езды прожектор набил на его лбу изрядную шишку. Прожектор этот в конце концов доканал его совершенно, у-у, проклятое казенное имущество! Да вот ноги еще втиснуты между тяжеленным аккумулятором и ресивером, затекли, ноют, но лоб ноет сильнее, и стоит ли удивляться, что после очередного кульбита с прикушенного босоноговского языка сорвались нехорошие слова? Простим ему эту слабость. Простим и поймем.
    Тем более что чувства Босоногова разделяет по крайней мере еще один человек. Человек этот — водитель Гриша, он же и оператор.
    — Говорят, мерикосы свои тачки в Долине Смерти испытывают! — мычит он, подмигивая в зеркало Босоногову. — Их «форды» сюда бы! Фильтры у них то еще фуфло! Законно!
    Григорий — патриот своей страны, он состоит в рядах блока «За Родину!» и пьет водку — из принципа. Он не любит американцев и не любит американские товары.
    Слова эти, кажется, привлекли внимание еще одного человека. Он свысока смотрит на Гришу, цедит сквозь зубы:
    — Нашел чем гордиться: дорогами дрянными…
    Водитель Гриша краснеет. По напряженной шее его видно, что он хочет возразить, но что-то его останавливает.
    — Да нет же, Андрей Николаевич, я не о том! — не выдерживает он.
    — Да нет же! Именно о том!
    Гриша спорить отказывается: как-никак, а Казарин — руководитель группы. Но главное, Казарин делает свою передачу. Шутка ли, полстраны «Анналы» смотрит! Казарин, размноженный на миллионах экранов, сильнее Гриши. Всем известно: гендиректор с его пиджака пылинки сдувает! Кто такой Казарин и кто такой Гриша? И водитель молчит обиженно, вцепившись исцарапанными пальцами в баранку. Ну его к черту, этого Казарина!
    А Казарина ни с того ни с сего начинает нести. Склонность к мрачным разоблачениям сделала его популярным: он любит срывать покровы. «До самых печенок достал! — восхищенно говаривал в таких случаях гендиректор и показывал большой палец. — Во репортаж!»
    — Квасной патриотизм! — говорит Казарин голосом, исполненным трагической горечи. — Что может быть хуже квасного патриотизма? Он отвратительнее даже немецкого! Даже американского, а уж хуже этого ничего нет! Немцы носятся со своей кровью, американцы со своей воинствующей демократией. А мы? С разбитыми дорогами! Минусы меняем на плюсы. Гордимся самой крутой в мире мафией и умением хлестать водку!
    Доводилось вам когда-нибудь бывать в театре на Таганке? Тогда, может быть, вы помните Гамлета, опутанного цепями, помните, как швырял он в партер жаркие слова. Так же и Казарин говорит сейчас, и так же дрожат мускулы его лица, и так же срывается на сип голос.
    — Ковыряемся в дерьме и еще имеем наглость болтать о русской духовности! — заканчивает он.
    — Надо же чем-то гордиться, — тихо говорит стажер.
    Его растерянные глаза сталкиваются с буравчиками Молчаливого — и отваливают в сторону. Молчаливый молчит (роль у него такая), выставив навстречу дороге немного скошенный подбородок. Босоногов искренне тщится вспомнить его фамилию, вспоминает — и не может. Фамилия такая, Непонятная, то ли немецкая, то ли еврейская.
    — А что плохого, если наши бандюки пару ихних буржуинов укокошат? — говорит ассистентка Вера, гоняя во рту сладкий чупа-чупс. — Я бы даже экспорт наладила: от нашего стола — вашему.
    Глаза Казарина блещут, как два прожектора:
    — Ты понимаешь, что говоришь, дура?
    Вера фырчит потревоженной кошкой, отворачивается. Есть у Веры одно ценное качество: не умеет она обижаться на Казарина.
    Казарин раскрыл было рот, но очередная яма, нырнувшая под колеса, помешала ему. Микроавтобус тряхнуло, и тряхнуло основательно: все подпрыгнули в креслах, как на пружинах, а щиток проклятого прожектора врезался Ивану в правую бровь, и тот замычал, мотая головой.
    — Самые махровые патриоты — это люмпены, — произносит Казарин, немного успокаиваясь. — Даже не знаю почему. Но нигде, нигде не встречал я такого патриотизма, как среди бомжей. Одно из самых почетных умений их жизни — умение опустошить поллитровку за один глоток, у них там даже тотализатор есть, кто больше глотнет. Один меня удивил чрезвычайно, хоть удивляюсь я редко. Так вот, этот парень говорил, что русский человек — самый живучий человек в мире. В качестве примера приводил себя. Он говорил, что вся его жизнь есть научный подвиг, и он пропитал себя спиртом только ради того, чтобы доказать свою теорию. Запад ненавидел лютой ненавистью, как я понимаю, за сытую жизнь. А между пьянками охотился на псов, и мясо потом шашлычникам сдавал. Это у него называлось «бизнес». В своей халупе устроил вялильню: нарезал филей тонкими ломтиками, натирал солью, золой, и так подвешивал сушиться. Это у него называлось «заготовки на зиму».
    Фу ты, ну и Казарин: Ивану Босоногову даже жарко сделалось. Тайком оттягивает воротник свитера, глотает спертый воздух кабины. Косится на Молчаливого, но того такими разговорами не проймешь. Молчаливый каменен: смотрит в лобовое стекло, узлы мускулов катаются под желтой, обтянувшей скулы кожей. Твердый человек.
    А весна за окном накачивает воздух соками, и поют скворцы, и сережки на березках висят гроздьями. Солнечные зайцы струятся по капоту, и с него сигают на лысину к Грише, с лысины на ресивер, с ресивера на круглые коленки Веры, и Босоногов нет-нет да и глянет на них украдкой. Да, друзья мои, за окном весна!
    — Останови-ка! — вдруг говорит Казарин, хлопая Гришу по плечу.
    «Тойота» тормозит, мягко оседая на задние шасси. Казарин выпрыгивает из кабины и отходит на десяток метров. Гриша и Вера недоуменно переглядываются: чего он там нашел? Босоногов тянет тонкую шею. Но вот Казарин возвращается:
    — Выгружай аппаратуру! Будем снимать! — и первым тянет из багажника треногу.
    Дохлая корова на обочине. Кое-где на костяке сохранились клочья шкуры, сквозь пустые глазницы пробивается нежная весенняя травка. Желтые одуванчики. Оба рога спилены. И синее-синее бездонное небо.

    …Когда микроавтобус отъехал, повеселевший Казарин сказал Босоногову:
    — Это дело мы финальной сценой с титрами пустим! Очень емкий образ: коровий костяк и русская деревня.
    — А мотылек, отдыхающий на зубах — просто здорово, Андрей Николаевич! Как у Ремарка! — поддакнул Босоногов.
    — Да-да… — рассеянно отозвался Казарин. — Музыку надо какую-нибудь народную подобрать. Что скажешь, Верун?
    — Может, «Русское поле»? — жалобно откликнулась ассистентка, заранее зная, что знаменитость ни за что не примет ее вариант. Так и есть.
    — Ты еще хор Пятницкого предложи! — буркнул Казарин. — Нет, мы… мы «Коробочку» поставим в исполнении Руслановой, вот что! Нина Русланова в хрипящем патефоне, свист ветра, павшая корова, титры… Все!
    Он откинулся на спинку кресла, задрав кверху острый подбородок и закрыв глаза. Босоногова предупредили, что, когда Андрей Николаевич закрывает глаза, его беспокоить не надо. В такие минуты знаменитость должна быть одна. Она где-то там, в высях, и спускать ее на землю с этих высей крайне неразумно. И поэтому дальше стажер страдал молча, сражаясь с прожектором и весенними соблазнами.
    Когда доехали до Гулькевичей, он понял, что бой проигран, причем проигран безнадежно и на всех направлениях.
    Вы спросите — что такое Гулькевичи? Что ж, отвечу. Гулькевичи — это еще одно место, которого не найдешь ни на какой карте, разве что на самой крупной стометровой, построенной на основе модного в наши времена спутникового мониторинга. Но даже на этой подробнейшей карте вы увидите только россыпь невзрачных кубиков, взятых в кольцо лесом с одной стороны и речной жилой — с другой. Так что если всерьез хотите узнать побольше про Гулькевичи — поезжайте и спросите в администрации N-ского района. Девушка в должности секретаря расскажет вам, что когда-то была такая деревня на пол сотни дворов, но после переписи ее, деревню, убрали из всех реестров, потому что там никто не проживает. Но потом, несколько помедлив, спросит:
    — А вам-то что там надо?
    — Понимаете, хотелось съездить в глубинку, набраться впечатлений, — скажете вы, разводя руками.
    Именно так и ответил Казарин, и девушка сообщила, что вообще-то живут в деревеньке двое, живут нелегально, самовольно заняв пустующие избы, потому ни по одной книге не проходят, а именно живут: Гулькевич Никанор Капитоныч, бывший колхозник, Герой Социалистического Труда, да бабка Сухотная, ранее судимая по статье «мошенничество». Имя и отчество бабки девушка вспомнить не смогла, хотя очень старательно морщила лоб.
    — Сухотиха, иначе ее и не называют, — добавила она, как бы оправдываясь. — А судили ее за колдовство и тунеядство, сроду она не работала.
    — Колдовство? — быстро переспросил Казарин.
    — Ну да, лечит она. Травами, заговорами… — пояснила девушка. — В восемьдесят четвертом при Андропове народный суд ее на семь лет с конфискацией приговорил по статье о мошенничестве. Да только какая она мошенница? К ней из Твери люди приезжают… Из Москвы приезжают лечиться! А я так считаю: почему бы и не полечить, когда тебе талант Богом даден? Правильно? Она и меня на ноги поставила — мама ведь меня на седьмом месяце родила, непутевую, а Сухотиха выходила, пареной репой обкладывала. Вот я и живу! — улыбнулась секретарь и попросила, мило покраснев: — Андрей Николаевич, можно ваш автограф?
    Казарин вытащил «Паркер», криво расписался на визитке и пошел на улицу, где стоял невиданный в этих краях микроавтобус с параболической антенной на крыше. Решено: они едут в Гулькевичи. И хотя телевизионщики прибыли сюда, чтобы осветить судьбы деревень Нечерноземья, Казарин не был бы журналистом, упусти он такую выгодную линию.
    — Едем? — деловито спросил поджидавший у «тойоты» Гриша.
    Казарин молча забрался внутрь. Он любил потянуть паузу — это придавало ему весу. И только когда завелся мотор, сказал, махнув рукой:
    — В Гулькевичи!
    И вот они, Гулькевичи! Босоногов глядит во все глаза, расплющив нос о стекло. Обширная пойма, излучина реки, на косогоре — густой ельник, как в сказках о бабе-яге. Деревья пока не расправили листья, но чувствуется: еще чуть-чуть — и зазеленеют. И синее-синее небо, и ветерок, и речка! Ах ты боже мой, какие же налимы там должны водиться под корягами!
    Чего скрывать, места живописнейшие. Босоногов не живописец, но он из тех людей, которые матерятся, глядя на закат, и в том, что он вначале не заметил запустения, царящего вокруг, виновата весна. Зато от Казарина ничто не скрылось, не спряталось. С профессиональным любопытством смотрит он на завалившиеся заборы, дворы, заросшие бурьяном, забитые мусором, дома с выбитыми окнами и дымами — крыши, зеленые от мха, иные дома вовсе без крыш, раздетые. Клуб, в котором когда-то происходили партийные собрания и парни по воскресным дням дрались из-за девчонок, являет жалкое зрелище: одни потемневшие бревна в рассыпавшейся вязке. Церковь правда стоит, но Бога в ней нет; одни сычи. Смотрит Казарин в окно, наполняется впечатлениями, и вот с его губ срывается одно лишь слово:
    — Гниль.
    Гниль кругом, но произносит Казарин это слово с явным удовольствием.
    Что касается Молчаливого, то этот смотрит только вперед и ничего, кроме дороги, не видит. Только вперед!
    «Тойота» останавливается у избы, имеющей обжитый вид: вот и сизый дымок над трубой вьется. В окнах занавески в горошек.
    — Верун, пойди со стариками потолкуй, а мы пока подготовимся, — предлагает Казарин и, когда она уходит, оборачивается к Молчаливому: — Ну что, будем распаковываться?
    Вдвоем выволокли через боковую дверь пластиковый бокс; помощь, предложенную Босоноговым, гордо отвергли. Казарин выпрямился, посмотрел вдаль, за речку, и что-то такое появилось в его лице, знакомое и неуловимое, от Мефистофеля. И вспомнил Босоногов.
    Мертвый город на голубом экране. Груды битого кирпича, ветки, срезанные осколками, расщепленные вдоль стволы акаций и тополей. Трупы в бушлатах, псы около них — крупным планом. И живые, оглушенные действительностью, жадно тянут «Приму», лица закопченные, грязные. Востроносый генерал что-то объясняет, звезды на погонах. Это Казарин берет интервью: вопросы вежливые, но голос дрожит от ненависти, и лицо вот такое, как сейчас, и всем сразу ясно, кто тут главный преступник.
    Налетел на Ивана вихрь — и сгинул. Потому что Молчаливый, приложив к экранчику на загадочном боксе большой палец, и затем отщелкнув замки, извлек на свет штуку совершенно фантастическую, с хромированными панелями, с верньерами, стрелками, лампочками. И ноутбук, между прочим. Молчаливый подключил к штуке провод от ноутбука, склонился: побежали по экрану в бешеном темпе зеленые буквы. Смотрит Босоногов на штуку круглыми от любопытства глазами, и Казарин тоже смотрит, но с сомнением.
    — Работает? — спрашивает.
    — Нет пока, — отвечает Молчаливый, и как будто спиной.
    — Ну-ну… Идем! — это уже Ивану.
    Хочется Босоногову остаться, хочется поглядеть, что же будет с загадочной штукой, но не смеет, топает следом за Казариным по тропинке, и зимняя жужелица визжит под ногами.

    Представлялась Сухотиха Босоногову завернутой в тряпье, гнутой старушонкой с кривым носом и глазами-бусинами, и непременный кот на горбу. Одним словом, актер Милляр в роли бабы-яги из фильма «Морозко». А оказалась Сухотиха больше похожей на Солоху в исполнении Дорониной. Во-первых, никакая это была не старушонка. А была это женщина с гладким и еще красивым лицом и — вот чудо, — умело наложенным макияжем. Во-вторых, одета не по-деревенски, платье правда простое, но опрятное и сидит ладно на фигуре. И коса! И этакая чертовщинка в глазах! И веселая! Вот тебе и Сухотиха, вот тебе и бабка!
    — Гости дорогие! — журчит Сухотиха. — А у меня как сердце чуяло: встала на заре, дай, думаю, гуся зарежу, разговеюсь! С чего бы?
    Казарин несколько ошеломленный таким приемом, скупо улыбается, любезничает:
    — Должно быть, оттого, что сердце у вас чуткое, Анна Поликарповна. Нынче большая это редкость, чуткое сердце.
    — Девочка ваша просто золото, — говорит Сухотиха. — Не дочка вам?
    — Это Верун, что ли? — спрашивает Казарин, а ассистентка фыркает.
    — А я видала вас по телевизору, очень вы мне нравитесь, настоящий мужик!
    И случается невероятное: Казарин, прожженный, прошедший огонь, воду и медные трубы, — смущенно краснеет! Кашляет в кулак:
    — Какая же вы непосредственная!
    Сухотиха машет на него рукой:
    — Да ну вас, ей богу! Лучше идемте в горницу!
    Вчетвером заходят в горницу, и Сухотиха рассаживает гостей за круглым столом, покрытым тяжелой плюшевой скатертью. Тикают часы, от печи вкусно пахнет. Хозяйка садится напротив Казарина, благообразно складывает руки на коленях.
    — Спрашивайте! — говорит.
    — О чем же?
    — Как о чем? Вы ведь обо мне репортаж делать приехали? Ну и спрашивайте! Да вы не стесняйтесь, ей богу, я уже опытная! Ко мне тут приезжал один в очках с магнитофоном, из самой Твери репортаж делать!
    — Хм… — Казарин повторно кашляет в кулак. — Видите ли, Анна Поликарповна, я не следователь, чтобы спрашивать. Может, мы тут поживем, ну… дня три, а?
    Но Сухотиха качает головой:
    — Нельзя. Ко мне клиенты приехать могут. Приедут, а у меня тут кодла… Если желаете, у деда можете пожить. Он на это всегда согласный. У нас тут вроде кооператива: я лечу, а он квартиру сдает.
    Казарин встает:
    — Вот и отлично! Поживем у деда, а к вам мы вечером на огонек заглянем. Идет?
    — Идет! — важно кивает Сухотиха. — Я и гуся успею приготовить.
    Втроем уже спускаются с крыльца. Казарин чиркает зажигалкой, закуривает.
    — Недалекая баба, — ворчит. — Простая как валенок.
    Кажется, он разочарован.
    — Кодла! Это же надо ляпнуть такое! — фыркает Вера. — Сразу видно, что сидела!
    Босоногова же Сухотиха заинтриговала чрезвычайно. Черторщинка в глазах не дает ему покоя. И не то что он какой-то там геронтофил, ну а так… весна, в общем.
    Никанор Капитоныч охотно согласился пустить к себе жильцов. Изба у него просторная, в пять комнат, и сразу видно, что четыре из них предназначены для сдачи. Такой вот отель на деревенский манер. Все комнаты пустовали.
    — Не сезон, — объяснил предприимчивый дед. — Я на осень наплыва жду, а сейчас пусто. Пусто!
    — Ага, — сказал Казарин и распорядился: — Заносите вещи!
    Пока то да се, пока располагались, Гриша выяснил у деда, что самогон, закуску и строительный динамит можно раздобыть в соседней деревне, прыгнул в «тойоту» — и был таков. Три свободных от баранки дня — этим стоило воспользоваться. И решил Гриша устроить себе праздник на лоне природы, праздник с самогоном и шашлыком из налима, добытого нечестным браконьерским способом. Казарину он ничего не сказал, а зря.
    Казарин же, перепоручив хлопоты по обустройству ассистентке и стажеру, сам от хлопот отстранился, и пошел с аристократическим видом шляться на двор, и там набрел на конюшню, а в конюшне — на дряхлого мерина, по бабки зарывшегося в навоз. Мелкие весенние мухи вились около слезящихся глаз заморенного коняки, и, глядя на это, Казарин почти любовно думал: и тут та же гниль, как и везде, и тут умирание. Апокалиптические фразы уже вертелись в его голове — фразы о том, что вся деревня русская как этот коняка… и будет время, и поведут его на бойню, и антихрист приидет в фартуке и с кувалдой, и ударит коняку в лоб, и падет он на колена, подведя к небу лиловые слезящиеся глаза свои, а антихрист снимет с него кожу, а что останется, то уж пойдет на мыло… Любил Казарин лошадей, как всякий аристократ, и считал их не в пример людям тварями благородными и незапятнанными. Надо это на пленку запечатлеть.
    — Григорий! — крикнул Казарин. — Григорий, расчехляй камеру, снимать будем!
    Ан Гриши-то и нет! Казарин, осознав это, яриться не стал, а достал рацию и по рации уже сказал водителю, забывшему, что он еще и оператор, несколько слов. И пришлось Грише поворачивать с полпути назад с начисто испоганенным настроением и с полной ясностью в голове, что эта выходка — последняя, которую он совершает при Казарине. Приехал Гриша туча тучей, расчехлил камеру и поплелся вслед за журналистом на конюшню.
    Ничего этого Босоногов не знал. Ему, как самому молодому, досталось больше всего. Вера в отсутствие начальника необыкновенно преобразилась, сделалась категоричной и придирчивой. По ее слову Босоногов, вооружась тряпкой и шваброй, засучив штаны и рукава, принялся за влажную уборку помещений, а Вера занялась окнами.
    — Ну что это, в самом деле? — ныл стажер. — Мы сюда на год, что ли, приехали?
    — А спишь ты в одежде? — отвечала неумолимая Вера.
    — При чем здесь это?
    — При том. Ты как Незнайка, который в одежде спал. А когда его спрашивали почему, отвечал, чего себя напрягать, когда утром все равно одеваться.
    Босоногов от обиды сделался пунцовый, надулся и замолчал. И молчал до тех пор, пока в комнату не заглянул самый молчаливый из всех.
    — Мне куда? — спросил.
    — Ваша комната крайняя справа! — сказала Вера.
    — Понял.
    Пыхтя, он протащил к себе драгоценный свой бокс, потребовал ключ от двери, заперся и затих. Вот тут Босоногов и нарушил свое молчание, и спросил Веру шепотом:
    — Кто он вообще такой?
    Вера сделала страшные глаза и отвечала:
    — Неизвестно! Его Андрей за час до отъезда привел. Говорят… — тут ее шепот сделался свистящим, — что он эксперимент будет ставить какой-то. Фамилия Рейтман.
    Босоногов хлопнул себя по лбу: точно, Рейтман!
    — Ага, ага! — зашептал жарко. — А я о нем слышал! Говорят, изобретатель! Говорят, будто из ФСБ!

    Тут нам следует внести некоторую ясность. Молчаливого действительно звали Рейтман Самсон Иосифович, и действительно был он талантливый изобретатель, и действительно имел отношение к ФСБ. Фантастическую штуку он придумал еще в те времена, когда ФСБ была известна под другой аббревиатурой, и была штука в те былинные времена раз в сто больше, чем нынешняя. Называлась ПС-1. То, что видел Босоногов, являлось далеким ее потомком, игрушечным и красивым ПС-5.
    ПС-5 — это пси-сканер пятого поколения. Внутри чудо из чудес — нейронно-пептидный процессор на самой что ни на есть белковой основе. Впрочем, довольно о технической стороне, сути это не меняет.
    Вы, вероятно, спросите, что такое пси-сканер? Ну это что-то вроде мелафона из фильма «Гостья из будущего».
    — Но не мелафон! — возразит Рейтман. — Нечего путать! Мысли читать нереально, это вам не книжка какая-нибудь! В человеческом мозге одновременно протекают тысячи процессов, и, чтобы выделить нужный нам, потребовались бы запредельные мощности с пятьюдесятью нулями. Но и в этом случае возможность получить полную картину стремится к нулю из-за сопутствующих погрешностей. Нет, ПС-5 мыслей читать не может. Скорее, он отслеживает мыслеформы, сканируя нервную систему человека по тридцати пяти основным параметрам плюс по сотне второстепенных.
    — Наподобие энцефалограммы?
    — Энцефалограмма — грубое сравнение, — поморщился Рейтман. — Это как лезть с разводным ключом в механизм наручных часов. Конечно, ПС-5 сканирует и электрическую активность мозга, но это только один из параметров. Кроме того, учитывается идеомоторика, артериальное давление, потоотделение и слюноотделение, изменение влажности воздуха около тела, колебания магнитного поля, искажения решетки в пространстве Римана, интенсивность испускания организмом пи-мезонов, позитронов и нейронов и многое другое. Потом информация обрабатывается и выдается результат. Экран ноутбука разбит на шесть секторов — он отражает сразу шесть уровней вложенности мыслеформы. На самом деле их много больше, но остальными приходится пренебречь — мощностей пока не хватает. Мыслеформы выдаются в порядке актуализации. Это дальнейшее развитие детектора лжи, с той разницей, что детектор всего лишь отслеживает реакцию мозга на какой-то раздражитель, а пси-сканер именно сканирует этот мозг, никак на него извне не воздействуя.
    Вообще-то, Рейтман — отнюдь не тот каменный молчун, который предстал перед Босоноговым. Радости мира не чужды ему. Все то время, пока они ехали в машине, лицо его сковывал страх, и это несмотря на то, что в кармане лежал пистолет. И Рейтману было чего бояться! Все дело в том, что… впрочем по порядку.
    За неделю до описываемых событий в кабинетик к Рейтману наведалось Большое Начальство, которое само прежде к нему не являлось, а вызывало к себе, и произнесло, изучая ногти:
    — Знаешь, Самсон, пора штучку рассекречивать.
    Рейтман от этой новости задохнулся:
    — То есть как? Прибор не запатентован!
    — Так запатентуем! Ты пойми, Самсон: рынок на дворе! Конторе нужна валюта. А промедлим — джедаи свою штучку рассекретят и останется нам киселя хлебать. Короче, есть одна мысля. Штучке нужна реклама. Выстрелить нужно, ты пойми! Короче, берешь ты штучку и едешь с ней на Первый к Казарину. Выворачиваете вы там всех наизнанку, сдираете все покровы, обнажаете до костей, до самых фрейдистских комплексов. И тебе почет, и прибору реклама.
    — А вам деньги! — не удержался Рейтман.
    — Самсон, ты каким местом договор читал, когда подписывал? — спросило Большое Начальство задушевно. — Тебе напомнить?
    — А у меня был выбор? — сказал Рейтман горько.
    — Был. Был выбор… Короче, некогда мне тут с тобой в бирюльки играть. Услышав приказ — запоминать, а запомнив — исполнять!
    Рейтман подумал.
    — Прошу выделить мне охрану, — сказал твердо.
    — А вот это не получится, Самсон. Мы-то с душой, но Казарин категорически против. Пистолет выделить могу. На выбор любой: «беретту», «магнум», «стечкина»…
    Рейтма задохнулся вторично.
    — Да не кисни ты, все будет пучком! — сказало Большое Начальство и отбыло восвояси.
    — Мажор, — сказал Рейтман вслед Начальству и поехал на телевидение исполнять приказ.
    Таким вот образом оказался Рейтман в Гулькевичах, в отеле деда Никанора в крайней справа комнате. А оказавшись, запер за собою дверь и немедленно проверил помещение на предмет жучков и прочей пакости. Окно прикрыл шторкой. Открыл бокс, извлек оттуда ПС-5, кряхтя, водрузил на колченогий столик и водрузился сам на стульчик рядом.
    — Первым делом откалибруемся, — сказал в нос.
    Калибровка заняла немного времени, в качестве объекта использовал себя же, облупленного, изученного вдоль и поперек.
    — Теперь дед.
    Объект в это время возился в огородике, у окошка, даже не подозревая, чему он подвергается.
    — На что же тебя проверить? — задумался Рейтман. — А вот на что. Каким образом ты заработал свою звезду.
    Проверка дала неожиданный результат. С уверенностью на девяносто три процента четыре десятых прибор сообщил, что дед никакой не герой и звезду свою добыл жульническим путем. В способе добычи прибор разошелся сам с собой. То ли Никанор сунул взятку кому надо, то ли нашелся доброхот в облисполкоме, то ли еще что.
    — Вводной информации не хватает, — вздохнул Рейтман. — А дедуля-то наш непрост, ой непрост! Луковый дедуля, в слоях! Ну ладно, работает, и ладно. К вечернему сеансу готовы.
    Сказав так, Рейтман завалился в кровать, прямо в одежде, как опытный Незнайка, пистолет Стечкина сунул под подушку, и с тем заснул.

    На вечерний сеанс прибыли в полном составе и, как говорится, в полной выкладке.
    — Григорий с камерой, прожектором, треногой, удлинителем, блоками питания и запасными флэш-картами в раздутом кармане;
    — Рейтман с прибором ПС-5;
    — Вера с пудренницей и косметичкой;
    — Иван с ручкой, блокнотиком и распахнутыми настежь глазами;
    — Казарин прибыл самолично.
    Огонек на крылечке мигал таинственно, и в сумерках возле него кружила мошкара. Серо-полосатый кот длинной тенью улегся на порожке, жмуря желтые глаза. Шелестел ветерок. Тихо скрипнула калитка, и Казарин, как руководитель группы, постучал в ставенку.
    — Сейчас, сейчас, только платок накину! — послышалось из дома.
    Торопливый топоток по половицам, и вот на крылечке явилась Сухотиха. Босоногов в недоумении потряс головой. Что за ерунда еще? Сейчас в тусклом свете сорокаваттной лампочки Сухотиха показалась ему лет на десять моложе, чем была днем. Должно быть, из-за освещения.
    Освещение сыграло шутку и с Казариным, ибо увидел он, что Сухотиха подурнела и странная нездоровая одутловатость проступила на ее лице. И запах от нее распространялся какой-то специфический, и мало того, голос осип, сделался простуженным. «Заболела, что ли?» — мелькнула шалая мысль.
    Остальные ничего такого не заметили.
    — А я жду, жду! — пропела Сухотиха. — Милости просим, стол уж накрыт, и самовар закипает.
    Гости гурьбой прошли в горницу, где около круглого стола обнаружились уже шесть, а не четыре стула, и ведерный медный красавец-самовар на столе, и кроме того: брусничное варенье в вазочке, сушки в корзиночке, пузатый чайничек, блюдца, чашечки, ложечки.
    — А вы же гуся нам обещали! — произнес весело Гриша.
    — Гусь улетел.
    — Жареный?
    — Жареный, — подтвердила загадочно Сухотиха и добавила: — Да что же вы стоите? Садитесь, садитесь, усаживайтесь, чаевничать будем.
    «Да она бредит!» — подумал Казарин и сию минуту отыскал в глазах Сухотихи тому подтверждение. Глаза у нее были совершенно безумные. «Жадничает», — решил Гриша, одеваясь разочарованием. Но не уходить же, в самом деле, из-за какого-то гуся! Тем более что Казарин уже сидит под образами, и остальные рассаживаются.
    — Мне чаевничать по должности не положено! — сказал Гриша значительно и расчехлил верную спутницу камеру.
    — Я тоже, знаете ли… — покряхтывая сказал Рейтман.
    — Не обращайте внимания, люди на работе. — Казарин лучезарно смотрел на Сухотиху. Та покивала, улыбаясь, произнесла «ну что ж» и села напротив журналиста.
    Далее случилась дежурная заминочка, сопровождаемая разлитием чая.
    — Или погадать вам, что ли, на картах? — спросила Сухотиха, спеша развеять неловкость.
    — Не стоит, Анна Поликарповна, — сказал Казарин. — Вы нам лучше о себе поведайте!
    — Да что же… судьба моя самая обыкновенная, ничем особо не примечательная. Родилась здесь да и помирать здесь же буду… Отец мой, царствие ему небесное, коммунист, революционер, да я, вишь, не в него пошла, верующая с малых лет. Выгнал он меня из дому и проклял как есть за мое пристрастие.
    — А говорите, судьба у вас обыкновенная, — улыбнулся мудро Казарин. — Необыкновенная судьба. Вы, кажется, при прежней власти пострадали за свою профессию?
    — Было, не скрываю. Много было лиха, но и радости великой было много.
    — А какая же радость у вас была, расскажите?
    — А болящего на ноги поставлю — вот и радость! А вы вот сами… — сказала вдруг. — Сами вы много радости в жизни знали?
    — Нет.
    — Отчего же так?
    Казарин вздохнул:
    — Несправедливости на свете много.
    — Ох, это вы верно сказали. — Сухотиха поправила на голове платок. — И много же на свете ее, этой несправедливости! Меня, знаете ли, пенсии лишили, а за что, скажите? То, что сидела я, так это, что же, и не человек, стало быть? Изгой какой? Или как?
    — А документы у вас имеются?
    — Никаких таких документов у меня нет! — каркнула вдруг Сухотиха. — И чего вы прилипли с вашими документами! Так что ж я теперь, бомжа какая или человек?
    — Успокойтесь, Анна Поликарповна! — сказал Казарин, соображая, где дал он маху и почему не идет контакт. — Нет документов, и не надо.
    — Извините великодушно. Это не про вас. Это участковый замучил меня со своими приставаниями. Ходит как бес в степи. — В голосе Сухотихи прорезалась ненависть, но она тут же ее погасила и сказала, улыбаясь несколько гнусно: — Давайте же чай пить, заговорились мы совсем.
    Вера пропустила последние слова Сухотихи мимо ушей. Ей было жаль Сухотиху, которую злые милиционеры лишили пенсии, и она произнесла тоненьким голоском:
    — Как же вы, бабушка, живете? Без пенсии?
    Босоногов изумленно уставился на ассистентку.
    Какая еще бабушка к чертвой матери? Но Сухотиха на бабушку не обиделась, только улыбнулась скорбно:
    — А так и живу, милая, так и живу. По миру добрые люди не дают пойти. Я их лечу — они меня благодарят.
    Тут Казарин опомнился. Он недовольно посмотрел на Веру, встрявшую так некстати, и сказал:
    — Что же это вы верующая, а заговорами лечите… Церковь это как будто не одобряет. И не смущает вас?
    — Что ж, церковь, — забормотала Сухотиха, шаря рукой по скатерти. — У церкви дела вселенские, а у нас маленькие, мирские. Да и вы-то сами тоже хороши! Говорили давеча, не следователь, а спрашиваете, как наш кум на зоне.
    — Извините, Анна Поликарповна. Я не хотел.
    — И не желаю я перед вами оправдываться! Перед Богом отвечу за грехи свои, как есть!
    Не идет контакт! Да и о чем говорить с этой сумасшедшей?
    Рейтман давно уже из-за спины Сухотихи строил рожи Казарину, но тот их игнорировал напрочь. Наконец Рейтман не выдержал и сказал вполголоса, но внятно:
    — На пару слов, Андрей Николаевич.
    На дворе он жадно затянулся горьким дымом, сказал нервно:
    — Не понимаю, что с прибором происходит! Словно взбесился. Зашкаливает к чертовой матери!
    — Вероятно, расстроен?
    — В том-то и дело, что нет! На себе, на других проверял: работает как часы!
    — Вы и на мне проверяли тоже? — колючим голосом сказал Казарин.
    Рейтман повернул к нему издерганное лицо. Простонал:
    — Да не о том речь сейчас, Андрей Николаевич, пой-ми-те! Тысячи, десятки тысяч экспериментов! — сунулся к уху Казарина, зашептал жарко: — Пространство Римана, того… закручивается спирально. Как вам понравится?
    — Так. И что это значит?
    — Она как черная дыра, эта тетка! Из прибора явствует, что она как бы вне нашего потока времени. Ее вообще не должно тут быть! Она из другой Вселенной!
    — Так.
    — Но и это не все! Нейтрино Землю прошивают насквозь, Солнце прошивают, а ее, видите ли, не хотят! Не хотят, и все тут!
    — Так.
    — И вообще это не одна личность! В ней и холерик, и сангвиник, и меланхолик, и черт знает кто! А такого быть не может, потому что не может быть! И так по каждому из тридцати пяти параметров! И я вам скажу кое что, только вы не пугайтесь, пожалуйста: это не человек!
    Рейтман бросил окурок на землю и затоптал его ногой. Красные искры посыпались из-под пятки.
    — Может, мы дедом займемся? — спросил плаксиво. — Дедом сколько угодно!
    — Нет, — ответил Казарин твердо, — теперь мы занимаемся этой ведьмой, и только ею. Но не сегодня. На сегодня достаточно. Надо это все осмыслить.
    Он вернулся в комнату и во всеуслышание заявил, что они тут совсем загостились, просят хозяйку извинить и прочее и прочее. Ведьма Сухотиха восприняла эту новость благосклонно, хотя с начала визита прошло всего минут пятнадцать. Кланяясь и рассыпаясь в любезностях, проводила гостей к калитке, приглашала наведываться и долго еще махала вслед белым платочком.
    Группа возвращалась в отель в несколько подавленном настроении. Казарин и Рейтман впереди волокли тяжелый бокс и горячо беседовали о чем-то, причем Рейтман махал свободной рукой, Гриша, так и не отведавший ни гуся, ни чаю, трусил следом, а за ним шла грустная Вера, склонив к плечу голову. Босоногов, впрочем, приотстал, и сильно приотстал. Была причина.
    С Иваном, как только он переступил порог ведьминского дома, стали происходить странные вещи. Показалось ему, что он не один, а как бы его даже двое. И в то время как первый номер скромно так сидел на стульчике и потягивал чаек, у номера второго… как бы это выразиться… завязался с Сухотихой роман. О да, второй номер времени даром не терял!
    Сидит Сухотиха, улыбается белозубо, пьет чай с блюдца. Румяная, кожа так и светится молоком, грудь полная, высокая — дышит. И нет никого рядом, только она да Иван. Прямо как в песне: у самовара я и моя Маша, а за окном совсем уже темно. А за окном и в самом деле темно, и часы тики-так, и будто музыка хрустальная журчит. Глядит Босоногов на Сухотиху, глаза настежь, глядит, распаляется. Сухотиха ему:
    — Небось притомились с дорожки, а?
    — Да что вы, Анна Поликарповна, нисколько! — отвечает стажер и добавляет, подумав: — Прожектор лоб расшиб.
    — Бедняжка, — шепчет Сухотиха. — Дай-ка погляжу!
    Встает, и к Ивану, полной грудью по плечу, а рука на лоб — легкая, как перо, рука проводит по лбу.
    — Вот и нет ничего, как не было.
    Хочет Иван поймать за талию ведьму, ан не тут-то было: ловкая Сухотиха выкручивается из рук и вот уже снова сидит на стульчике, потягивает чаек.
    — Баловник вы, Ваня, — говорит, а глаза смеются.
    Иван смущен. Уши Ивановы пылают огнем.
    — Весна, — объясняет.
    — Да и верно, весна! Вёдро на дворе, хоть бы дождик пылюку прибил! Пыльно на дороге?
    — Пыльно, — говорит Иван.
    — Душно?
    — Душно.
    — Взопрели небось? — допытывается ведьма.
    — Есть немного, — признается Иван и в самом деле чувствует, как от спины столбом идет пар.
    — Баньку, что ли, истопить?
    — А можно?
    Сухотиха кивает, улыбается алыми губами. А глаза-то, глаза! Ах, что за бездна, в этих глазах! Тонет Иван в глазах, тонет безнадежно.
    — Баньку истоплю, — говорит Сухотиха. — Только сперва гостей провожу. Засиделись гости. А вы, Ванюша, домой не торопитесь. Как уйдут все, ступайте на двор.
    — По-онял…
    Тут что-то случилось, и номера воссоеденились. Но Сухотиха осталась той же обворожительной пышной красавицей, и Босоногову невдомек, отчего это остальные так хмурятся, отчего наперегонки спешат покинуть дом. Вышел во двор, а голова кругом, и звезды в небе как большая воронка. Пьян Босоногов, совершенно пьян, хоть и не пил ничего крепче чаю. Однако помнит слова: как уйдут, ступай на двор. Вздрагивает Босоногов всем телом, потому как в словах чудится ему обещание.
    Как и было уговорено, Иван отделился от группы — никто даже не заметил. Дал крюка и через кусты, колючки, бурьян, доски какие-то, трижды споткнувшись, все же очутился на ведьмином дворе. Стал, озираясь. Ага, вот и банька! И огонек теплится в окошке, и дверца приоткрыта, словно приглашает войти. Ну, стажер, соберись с духом, и вперед!
    Пригнув голову, вошел Босоногов в дверь, и в грудь ударил теплый квасной дух, и тут же дверь позади хлопнула, и рука легла ему на плечо.
    — Пришел, Ванюша!
    Босоногов проглотил ком в горле: вдруг сделалось не по себе. Голос за спиной:
    — Ну, скидывай одежу. Дай-ка помогу!
    Тонкие прохладные пальцы проникли под воротник, отлетела одна пуговица, другая, и куртка слезла как чешуя, а за курткой — рубашка, а затем ремень звякнул бляхой, и джинсы предательски поползли вниз. Тут уж Босоногов опомнился и уцепился за джинсы, как за последнюю свою надежду, не дал им упасть. Смех:
    — Ой, Ва-а-ня, а сперва такой был хра-абрый! Что же, так и будешь в штанах париться?
    — Да я что, я ничего! — сказал Босоногов, чертыхаясь про себя. Нагнулся, снял кроссовок, затем другой, и уж после джинсы аккуратно повесил на гвоздик. Только тогда осмелился он обернуться.
    Сухотиха стояла перед ним нагая. Спросила:
    — Хороша ли я?
    Да уж, Сухотиха была хороша! Неописуемо хороша! Атласная кожа, гордая шея, волна волос, как ночь, ямочки на щеках, высокие груди, и на левой — родимое пятнышко в виде звезды. И ниже, ниже — соблазн крутых бедер, и черный треугольник между ними, и длинные, блестящие в свете керосиновой лампы голени. У Босоногова аж челюсти свело при виде всего этого великолепия.
    — Ах, Ваня, Ваня, — сказало великолепие, запрокидывая царственную голову. — Какой же ты еще теленок!
    Не помня себя, потянулся Босоногов к ведьминым губам и опять ничего не поймал, кроме пустоты, а ведьма сказала сбоку:
    — А теперь пожалуй на полок!
    Страх исчез. Живо освободился Босоногов от остатков одежды и прыгнул на полок вверх крупом, и теплая волна окатила его с ног до головы, и сделался Босоногов мокрый.
    Шипит квас, и шалой уголек прыгнул из каменки, чтобы тут же погаснуть, и мохнатая ночная бабочка бьется у окошка: тук-тук-тук. Лежит Босоногов, опустив отяжелевшую голову на руки, и огненные искры с липового веника текут по ногам, по спине и прочим босоноговским местам. И уже нет его, а есть кружение, кружение, мелькание чего-то с чем-то, жар и холод, верх и низ, право и лево сошлись, черная дыра, иная вселенная, музыка, музыка, музыка хрустальная. Не видит он, как Сухотиха, хохоча, обдает его из ушата ключевой водой, но чувствует: кожа слезла, и грудь взрывается, и ах… ах… до чего же здорово!
    — Ну вот… — шепчет ведьма. — Теперь ты готов… теперь готов…
    Все, что происходило далее, касается только Ивана и Сухотихи.

    А Рейтману снится сон, и в его сне знакомая щель меж двух стен. Справа — кирпичная, флигельная, слева — деревянная, от сарая. В щели темно, прохладно, пыльно, паутинно. Под ногами песок с опилками. Над головой полоска неба. Сидит Рейтман в щели, поджав к подбородку исцарапанные коленки. Спрятался. Сжимает пистолет ржавый и без пистонов. Это для обороны, потому что соседка его — ведьма косматая. Вообще-то у Рейтманов две соседки по двору, две сестры-старухи, но одна, Фаина, неопасная и больше похожа на рыхлую фею. У крыльца Фаины слева в старой покрышке устроена цветочная клумба, а слева вросла в землю тяжелая двухпудовая гиря. А вот у Зои нет крыльца. И дверь у нее мерзкая, железная, как ее зубы. Глаз у Зои злой, космы седые, кожа коричневая. В руке кочерга. Надо Рейтману домой, очень надо, вот уж и мама зовет к ужину, но знает Рейтман: стережет его злая Зоя с кочергой за углом. И нет от нее спасенья, нет. Знает, что будет: выползет из-за угла черной тенью Зоя, а он тараканом в щель, а она его за ноги, и тут ему крышка. И каждый раз умирает Рейтман перед тем, как проснуться.
    Вся штука в том, что мир ополчился против Рейтмана. Он как белая ворона. Его никто не любит, даже стены, кирпичная и деревянная вытолкнут его в лапы Зои, когда придет время. Это все из-за страха. Страх с Зоиной харей гложет маленького вундеркинда. И Рейтман платит миру той же монетой. Рейтман ненавидит мир, он бы исчез из этого мира, если бы мог. Но не сидеть же в самом деле в щели до Пришествия! Шевельнулся Рейтман, шевельнулся и прислушался. Тихо пока. Шажок, еще шажок. Выползает Рейтман из щели, оглядывается: тих-хо! Крадется вдоль кирпичной стены, а сердце бьется, как воробей в клетке! Вот и угол…
    А за углом она, Зоя. Щелк железными зубами!
    Бежит Рейтман обратно, к щели. Но даже воздух против него: густеет как кисель, обволакивает ноги, руки. А погоня все ближе, дышит в затылок. Шма-исроэль! И щель не спасет его. И вот ведьмины лапы хватают за щиколотки, и падает Рейтман на живот, плачет, умирает.
    Проснулся Рейтман в липком поту и с лицом, мокрым от слез; проснулся, сел в растерзанной кровати, тяжело дыша. Еще не рассвело, тьма клубится в углах, а на потолке — лента лунного света между разошедшимися занавесками.
    Забормотал:
    — Да, да, это аутизм, я несчастен, боже, за что мне эти муки? Он жрет меня изнутри, и я знаю, как его зовут, но что же мне делать, что делать?
    Лег в кровать, руку заложил за голову, но не спится Рейтману. Смотрит, раскрыв глаза, в черный потолок, и картины его жизни плывут перед ним.
    Вот детсадовский двор, и на асфальте солнечная сыпь, и он, Рейтман, в шортиках, рубашечке, босоножках стоит столбом, а вокруг него на одной ножке скачет мальчик, и:
    — Раз-два, третий жид — по веревочке бежит!
    Люто ненавидит маленький вундеркинд послеобеденные прогулки, в частности потому, что знает: за это время ему обязательно захочется писать, а попроситься нельзя, потому что воспитательница злится, ведь ей надо оторваться от книжки и сводить вундеркинда в туалет. И терпит, терпит Рейтман до самого конца и виду не подает. Но еще больше ненавидит он тихий час, который превращается в вечность. Никогда не мог заснуть Рейтман в этот самый тихий час, и лежал он, отвернувшись к стенке, и изучал трещинки на ней.
    Школа… Идет Рейтман, торопится, тяжелый ранец оттягивает плечи. На углу Сибирской и Талалихина его ждет растрепанный сорванец по кличке Вьюн. Он толкает маленького Рейтмана в грудь грубо:
    — Здорово, Тормоз! Принес?
    Рейтман кивает и достает из кармана рубль с портретом лысого дядьки.
    — Молоток! Ну пошли, а то опоздаем!
    В школе его прозвали Тормозом, хотя никакой Рейтман не тормоз, а, наоборот, круглый отличник. Ну не совсем круглый, потому что по труду и физкультуре у него вечная четверка. Позже, правда, кличка отклеилась, поскольку перевели Рейтмана из обычной школу в другую, с математическим уклоном, но и здесь неуютно вундеркинду. Когда пришло время и мальчики начали дружить с девочками, с Рейтманом никто дружить не захотел, разве что какая-нибудь девчонка пожалеет его и скажет:
    — Бедненький…
    А Рейтману чужая жалость как нож по сердцу. Чужая жалость — подтверждение его никчемности. Сам-то себя Рейтман готов жалеть бесконечно, собственно, он этим постоянно занимается, но принимать жалость от других… ни за что!
    В армии Рейтман не служил, и хорошо, что не служил, а со школьной скамьи попал в физико-математический институт. Вот тут-то Рейтман наконец почувствовал себя более-менее. За ним утвердилась репутация немного сумасшедшего гения. Прыгнул Рейтман сразу на второй курс, а со второго — на четвертый, и там, на четвертом, начал он потихоньку подбираться не к чему-нибудь, а к общей теории поля. Дипломная его, кстати, так и называлась: «Критика теории относительности».
    В те былинные времена все выпускники естественных факультетов находились под пристальным оком гебистов. И попал юный гений по распределению не куда-нибудь, а в закрытый город, которого опять же не найдешь на карте, а там:
    — своя лаборатория;
    — своя трехкомнатная квартира;
    — своя машина марки «жигули» в гараже;
    — и сразу же нашлась своя жена.
    Все хорошо, только вот Большое Начальство не интересует теория поля, ему, Начальству, подавай вещи конкретные, которые можно пощупать и пристроить к делу. И пришлось Рейтману забросить свою мечту на пыльную полку, а жаль.
    И еще одна картина выплыла перед Рейтманом.
    Ночь. Кухня, электрический свет. Рейтман за столиком, садит сигарету за сигаретой, смотрит перед собой. Щелкает дверной замок, и входит она. Рейтман встает.
    — Ты где была? — спрашивает.
    — На работе задержалась.
    — Не ври!
    — Не хочешь — не верь.
    Ей в самом деле все равно. Она пьяна, растрепана и даже не пытается этого скрыть. Идет в ванную, закрывает перед носом Рейтмана дверь, и оттуда — шум воды.
    — Я больше не намерен это терпеть! Ты слышишь? — кричит Рейтман двери.
    Дверь отворяется, и ее голова:
    — От-ва-ли! — печатает по слогам.
    Хотел Рейтман бросить жену, давно хотел, но не успел: она его бросила. Укатила с каким-то джигитом за синие моря, за высокие горы, и остался Рейтман один.
    К тому времени ПС-1 уже работала, и Рейтман, конечно же, пропустил свою благоверную через штучку, и узнал о ней все. Чего там скрывать, была у него мысль таким образом справиться со строптивой женой, ибо:
    Кто владеет информацией, тот владеет миром.
    Надеялся Рейтман выстроить между собой и негостеприимным миром кибернетический барьер, да как-то не ладился барьер. Наверное, кроме владения информацией нужно еще что-то, чего у Рейтмана, увы, не было. И не было уважения. Ни со стороны подчиненных, ни со стороны начальства. Одни лишь престарелые родители любили его искренне и хвастались перед соседями:
    — Сынок-то наш в люди выбился!
    А Рейтман себя Человеком не ощущал.
    В общем, свыкся он даже с этим неощущением, обмялся в миру, и надо же было судьбе столкнуть его с аномальной теткой, и Страх напомнил о себе болью в печени, и Зоя вернулась, а не было ее лет уже тридцать.
    — Ну чего ты испугался, — бурчит Рейтман успокоительно. — Это наоборот удача, встретить такое. Прибор врать не может, десятки тысяч экспериментов… вот из-за таких исключений и рушатся старые теории… Ньютон рухнул из-за аномального Меркурия, а сейчас и Эйнштейн трещит по швам. И если… если…
    Смотрит Рейтман в черный потолок, ищет ответ.

    Ночь потихоньку уползла, уступив место розовому рассвету, и, когда солнце полностью вылезло на небо, через стену от Рейтмана проснулся Казарин. Чувствуя себя бодрым и отдохнувшим, спрыгнул он с пружинной кровати и — раз-два, раз-два — сделал сорок три отжимания от пола, сорок четвертое не вытянул, хмыкнул про себя и пошел умываться. Совковый у деда умывальник: вверху за зеркалом — бачок с водой, а внизу, под раковиной, — помойное ведро. Глядя в зеркало, почистил зубы, побрился бритвой «Джиллет», хитро побрился, с расчетом на двухмиллиметровую щетину, спрыснул скулы одеколоном «Картье», а уж волосы уложил пеной «№ 5». Остался собой доволен и пошел одеваться.
    В отличие от Рейтмана, Казарина сомнения не терзали. Дальнейшие свои действия он распланировал еще с вечера, и теперь, как человек энергичный, начал претворять их в жизнь.
    — Григорий!
    Григорий в это время, лежа на матрасе животом и приоткрыв рот, храпел, свистел и хрюкал, и видел наш Григорий эротический сон. И вот в этот райский сон вклинилась грубая реальность:
    — Григорий!
    — А… а-а?
    — Давай-ка, просыпайся! Наладь мне связь с Москвой.
    Встал Григорий, почесал волосатую грудь и, как есть, в майке и черных трусах поплелся к микроавтобусу, кляня собачью работу. Позвольте: какая же связь в семь утра? В центре никого, кроме дежурных нет!
    — А ты мне прямо с квартирой генерального соедини.
    — Случилось что?
    — Случилось, случилось.
    Минут двадцать возился Григорий с аппаратурой, и вот появилось на экране видеофона заспанное лицо генерального.
    — Раньше не мог позвонить? — спрашивает.
    — Антон, — объясняет Казарин, — планы переменились. Да, погоди ты, выслушай сперва! Тут такой материалец назрел, прямо языческая Русь!
    — Ты где сейчас?
    — N-ский район, Гулькевичи. В общем, нужен мне консультант по магии и сатанизму.
    — Ты общину какую-то раскопал?
    — Общину не общину, но кое-что.
    Нахмурился генеральный, но зная, что Казарин слов на ветер не бросает, кивнул головой:
    — Хорошо, постараюсь решить. Дальше!
    — Больше ничего. Да, и за Рейтмана тебе отдельное спасибо. Очень помог.
    Вторым пунктом стояла у Казарина беседа с Никанор Капитонычем. Его Казарин отыскал в конюшне, и по всему было видно, что Никанор Капитоныч куда-то намылился.
    — Здравствуйте, Никанор Капитоныч!
    — И вам доброго здоровьица. Как спалося?
    — Спасибо, хорошо. А вы куда спозаранку собираетесь?
    — В район хочу съездить, сахару купить, спичек. Опять же, керосин у меня вышел.
    — Да не беспокойтесь вы, Никанор Капитоныч, наш водитель вас и так отвезет.
    — Вот за это спасибочка, удружили.
    — Вопрос вам можно задать, Никанор Капитоныч?
    — А как же! Спрашивайте.
    Казарин помедлил, посмотрел вдаль:
    — Как вам соседка ваша вообще?
    Дед хитро прищурился, собрав около глаз сеточку морщин.
    — В тысячностопервый раз отвечаю на этот вопрос, сынок. Кто ни приедет, тот и любопытствует. Как соседка, спрашиваешь? Ведьма она, вот и весь ответ.
    Казарин даже вздрогнул от дедовых слов.
    — И… и как вам тут живется на пару?
    — А ничего живется, не жалуемся!
    — И не трогает она вас?
    — Нет. А ежели чего еще желаете узнать, вы у ней самой расспросите, может, и скажет. Да только не каждому она открывается.
    Более отдела Казарин ничего не добился; и деньги не помогли. Справился только, как найти участкового, и, получив ответ, что участковый проживает в соседнем селе под названием Брехуны, удалился.
    Ну что ж, Брехуны так Брехуны. Пошел Казарин в дом, пошел и в дверях столкнулся с Верой.
    — Доброе утро, Андрей Николаевич.
    — Привет, — сказал отрешенно.
    — Андрей Николаевич, а вы Ивана не видели?
    Покачал Казарин головой и стукнул костяшками пальцев в крайнюю справа дверь. Стук вызвал шуршание за дверью, и погодя немного голос Рейтмана спросил тревожно:
    — Кто там?
    — Самсон Иосифович, это я. Впустите, пожалуйста.
    Рейтман дверь открыл и тут же, не здороваясь, юрк за столик и давай выщелкивать по клавишам, не хуже дятла. Сигарета в зубах, майка, и поверх майки и плеч — кофта. Глаза закисли, в черных кругах. Глядя на Рейтмана неодобрительно, произнес Казарин:
    — Самсон Иосифович, тут дело возникло. Надо бы прокатиться с вашим прибором в соседнюю деревню.
    Рейтман пожевал сигарету, и раздраженно, все так же глядя в экран:
    — Вы же видите, у меня висит все! Черт возьми!
    Казарин почесал бровь:
    — Плохо дело?
    — Не знаю, не знаю… во всяком случае, сейчас я вам совершенно бесполезен. Синоптические связи рвутся, и, кроме того…
    Да… Вот незадача.
    — Вы к вечеру постарайтесь наладить, хорошо?
    Вышел Казарин расстроенный, а через минуту совершенно разъярился. Выяснилось, что Босоногова найти не могут.
    — Ну и группа! Дилетанты, в-вашу мать! Один чуть не нажрался, у другого ломается все, а третьего хрен знает где носит! Ладно, поехали!
    Хлопнул дверью Казарин, так что чуть не сломал ее, в кресло обрушился, и задышал со свистом. Вера, которая Казарина боготворит, смотрит на него с испугом, Гриша равнодушно — на дорогу и локоть в окно выставил.
    — Верун, хоть ты меня не подставляй.
    В Брехуны попали через полчаса. Стоят Брехуны вдоль железной дороги: и переезд имеется, и магазин, и дворов штук примерно пятьдесят. У белоголового пацана узнали, где живет участковый, и свернули в переулок, направо от главной улицы.
    Дом участкового добротный, кирпичный, веселый. Деревянный забор, но ворота железные, а за воротами — в белой пене весенний яблоневый сад, и посреди двора газик с синей полосой. Разрывается лохматый кобель и цепью гремит. Сам хозяин вышел встречать на крыльцо гостей, в майке, трико, но в форменой фуражке с пиночетовской тульей и цыпленком на ней. У старшины (а участковый оказался в звании старшины) жилистая красная шея, аккуратно подстриженные усы, грудь бочонком, и никакого сходства с бесом в степи. Зовут, как и журналиста, Андреем, вот только отчество Романыч. Он, конечно, обалдел немножко от такого визита, — телевизор-то тоже смотрит, — но, поняв, в чем дело, оживился.
    — Непонятная бабка, — говорит. — Документов нету, и вообще ничего нету, а сама есть.
    — Погодите, мы камеру включим!
    — Тогда и вы погодите, оденусь я!
    Через пять минут интервью возобновляется.
    — У баб наших Сухотная в авторитете. Бегают к ней почем зря, то одно, то другое. Да и мужики иногда ходят.
    — А вы сами разве не ходите?
    — Я в мистику не верю, — отвечает старшина с достоинством. — У меня если зуб заболит, в поликлинику иду.
    — Так, значит, документов нет? Но она ведь сидела?
    — Сидела, верно, под Красноярском. Это она так говорит. А там, в Красноярске, ничего про нее не слыхали. И в областном суде не слыхали! И в паспортном столе не слыхали! А?!
    — Позвольте, но отец…
    — Поликарп? Да, был такой в Гулькевичах еще до войны, коммунист и революционер, репрессирован в тридцать четвертом. И дочка Анна у него была, репрессирована в том же году, реабилитирована посмертно в восемьдесят девятом.
    — Как посмертно?
    — А так! Я, думаете, расследование не проводил? Проводил, будь спок. Она у меня как кость в горле!
    — Ну хорошо. А вы-то сами что думаете?
    Старшина долго смотрит на Казарина, засовывает руки поглубже в карманы. Цедит:
    — Не верю я в мистику…

    Позвольте, а что же Босоногов? Куда подевался наш пылкий Иван?
    А вот куда.
    Проснулся Иван от птичьего щебета и, не открывая глаз, понял, что солнце стоит уже высоко. А когда глаза открыл, то увидел прямо перед собой травинку и на ней какого-то зеленого жучка. В настоящий момент жучок, приподняв брюшко, шевелил усиками. Вскочил Иван, недоумевая, где же он, в конце концов, находится.
    На полянке и со всех сторон, заметьте, елки.
    — Во блин, — сказал Босоногов, и тут вспомнил он все события прошедшей ночи, и от этих воспоминаний в груди его затрепетало. Но вот хоть убей, как он попал на эту лесную полянку, вспомнить не смог. А между тем вся одежда была на нем, кроме куртки, каковая сей же час обнаружилась в смятой траве. Оставалось предположить, что кто-то (или что-то) одел стажера и перенес сюда и даже заботливо курткой прикрыл.
    — Все понятно, — сказал Босоногов, ничего ровным счетом не понимая, и отправился искать тропу, которая вывела бы его к людям.
    Идет Иван по лесу, улыбается, чувствуя сладкую ломоту в теле, а пичуги-то щебечут, а солнышко греет! И елки как будто дружелюбно кивают ему, и краски сочны, и роса алмазами рассыпана в траве. Кр-расо-та! Легкость необыкновенная! Никогда Иван не чувствовал такой легкости.
    Ноги сами вынесли его к речке с налимами. Нестерпимый блеск от речной глади, стрелки молодых камышей, пучки осота, и — Гулькевичи на том берегу. Как же перебраться? A-а, была не была! Вмиг сбросил Босоногов одежду, соорудил из нее узел, пристроил на голове и вошел в воду. Задохнулся, но ничего (вода на середине достала до подмышек), перешел, и уж на том берегу не спеша оделся.
    В деревенском отеле, как ни странно, ни души. Даже дед куда-то исчез, даже его сивка-бурка! (Дед, так и не дождавшись обещанного Казариным транспорта, запряг в телегу мерина и отбыл, ругаясь и плюясь при этом.) Ну ладно, дед. Но где же группа? Где машина? Тут Босоногов сообразил, что вся группа, разумеется кроме него, отправилась к Сухотихе. А в машину погрузили оборудование, чтобы на горбу не тащить. Подумал так Босоногов и смутился. Осознал он, что очень хочется ему вторично побывать в ведьмином доме, но как себя при этом держать после случившегося? Гм… гм…
    Тут надо сказать, почувствовал Босоногов в себе некоторые перемены, а именно нагловатость, которой прежде не было в нем. А почувствовав, все сомнения отмел и пошел нагонять группу. Там видно будет. Идет Босоногов, торопится. Вот уж изба видна и занавески в горошек. Но что такое? Как ни прибавляет шагу Босоногов, а изба не приближается. Бежит Босоногов, бежит что есть мочи: не приближается изба! Остановился, тяжело дышит и головой вертит от удивления.
    И тут услышал он за своей спиной пыхтение и чьи-то шаги. И был это не кто иной, как Рейтман, и тащил он, красный от натуги, мучительно перекосившись, пластиковый свой бокс. Прошел он мимо Босоногова, даже не глянул, прошел — и прямиком к избе.
    — Подождите, давайте же я вам помогу! — закричал Босоногов, которого посетила спасительная мысль.
    Но Рейтман покачал кудрявой головой и двинул себе дальше. Босоногов за ним, но тут же остановился. Понял, что не догнать ему Рейтмана. Пропуск у Рейтмана, а Босоногов свой пропуск истратил. Сел тогда Босоногов там, где стоял, и залился горючими слезами. Потому что не заглянуть уж ему в бездонные глаза, и не услышать журчащего голоса, и не почувствовать на плечах тяжесть мягких рук.
    Рейтман же, у которого пропуск, потихоньку, отдуваясь и делая остановки, но дотащился до заветной избы. Бочком протиснулся в калитку и остановился, не зная, как быть дальше. А из избы голос:
    — Ну заходи, коли пришел.
    Задохнулся Рейтман, потому что узнал он голос. Оцепенение напало на него. Но не стоять же в самом деле соляным столбом до самого Пришествия. Взялся за бокс. И снова голос, и новая волна ужаса:
    — А штучку свою на дворе оставь.
    Послушался Рейтман, вошел, уже заранее зная, что увидит.
    На самой середине знакомой горницы застыла высокая, сухая, коричневая, и кочерга в лапе. В общем, Зоя. У Рейтмана глаза на лоб, и даже удивительно, как в обморок не хлопнулся. А Зоя не торопится, разглядывает Рейтмана и ухмыляется железными зубами. Скрипит:
    — Сам пришел. Надо же… А то все бегал, бегал.
    Рейтман молчит, потому что слов у него нет, а Зое слова и ни к чему: и так все знает.
    — Это хорошо, что пришел. А штучку напрасно взял… Хочешь от меня избавиться?
    Затряс Рейтман кудрявой головой, и уже не один страх, но и надежда льется из его глаз.
    — Так слушай! — заскрежетала, загремела, завизжала Зоя, увеличиваясь в росте, скачком, под самый потолок. — Ночь сегодня колдовская, полнолунная!
    — Придешь один! Переночуешь со мной! А штучку!.. Изничтожь! И нет Зои, как не было.
    Не помня себя скатился Рейтман с крыльца — и вон со двора. Но штучку не бросил.
    Бурей пронесся мимо изумленного Ивана (который даже на минуту о горе своем забыл, ибо тащил Рейтман неподъемный бокс на горбу, и не просто тащил, но и со спринтерской скоростью), и мимо клуба, мимо церкви, к Никанору Капитонычу, в крайнюю справа комнату, где обрушил на пол свой груз, пал на кровать и голову подушкой накрыл. Пролежав так без движения минут десять, пошевелился, со стоном стянул с головы подушку, сел и схватился за уши руками.
    — Боже, боже, ведь взрослый же человек!
    Однако любое потрясение, слава богу, рано или поздно проходит. Прошло оно и у Рейтмана, и он поглядел на пластиковый бокс. Сказала: изничтожь, значит, надо. Вздохнул Рейтман и пошел на пустой двор. Очень быстро отыскал он там молоток и бегом вернулся назад. Открыл пластиковый бокс, вытащил пси-сканер, грозно навис над ним с поднятым молотком. Навис — и окоченел. Постояв так, Рейтман опустил руку и заметался по комнате, повторяя:
    — Боже, боже, боже…
    Тут метания его были прерваны свистом клаксона, и, выглянув в окошко, увидел Рейтман прыгающую на кочках «тойоту» и никаноровских гусей, в панике бегущих по дороге. Развалив гусиный строй страшным клаксоном, «тойота» остановилась у отеля. Из нее вышел Казарин, за ним ассистентка, и пошли они куда-то вбок, а водитель остался сидеть, лениво поглядывая на дорогу. Рейтман, не отходя от окна, пожирал глазами микроавтобус, хотя на самом деле ничего особенного в нем не было. Минуты через три увидел он, как во двор входит стажер и лицо у него опустошенное. Рейтман пришел в движение, сказал себе «медлить нельзя!» и выбежал из комнаты.
    Во второй раз за утро Рейтман поражал Босоногова, хотя, откровенно говоря, было Ивану не до Рейтмана. Рейтман столкнулся с ним в воротах и, отпрыгнув от Босоногова, как от чумы, обежал его по кругу и устремился к «тойоте». Видел Иван, как приплясывает от нетерпения Рейтман, как отрицательно качает головой Гриша и как Рейтман, выхватив из кармана бумажник, сует его в мозолистую водительскую руку.
    Без трех минут двенадцать принял Гриша денежный бумажник, а без двух двенадцать «тойота» уже уносила замученного изобретателя вместе с пластиковым боксом в направлении райцентра.
    Эх, Самсон, Самсон! Упусил ты свой шанс.

    В то же самое время Казарин, обнажившись по пояс и оскалясь, стоял над тазом в кухне, а Вера лила ему на руки из кувшина.
    — Полотенце!
    Подала Вера полотенце, и Казарин прошелся им по своему атлетичному телу, до красноты, до жжения в коже, и затем небрежно бросил полотенце на стул. Смыл дорожную пыль Казарин и, смыв, быстрым шагом удалился к себе. А Вера осталась одна.
    Казарин же у себя выволок на середину спальни чемодан, извлек потертые джинсы, клетчатую рубаху, жилетку, востроносые сапоги, шляпу широкополую извлек и надел все это на себя. И глянул из зеркала на Казарина крутой техасский ковбой: хищный нос, недельная щетина, беспощадный суровый взгляд. И еще достал он нашатырный спирт в пузырьке и в жилетный карман спрятал.
    Пришельцем из параллельной реальности проявился ковбой на пороге кухне, и Вере:
    — За мной, — пошел во двор.
    А там Босоногов.
    Остановился Казарин, смерил Ивана недобрым взглядом:
    — Так. С тобой у меня отдельный разговор будет.
    Вера, сердито глядя на Босоногова, фыркнула и пальцем у виска покрутила. Босоногову же это до лампочки: мысли его другим заняты. Сел у стены на солнцепеке и колени руками обхватил.
    Казарин же, как водится, решил навестить Сухотиху. Да, должно быть, магнитная изба у Сухотихи, а то с чего всех так и тянет в гости? Ну, у Казарина понятно, какой интерес. Профессия его такая: за сенсациями гоняться. Но опять же, зачем маскарад с ковбоями устраивать на Валдайской возвышенности? Загадка.
    Казарин почти бежит в своих сапогах, и Вера с трудом за ним поспевает. Глаза Казарина как два пистолета: на пути не становись, сомну! На пути, впрочем, кроме гусей, никого не встретилось, и оба благополучно добрались до знакомого дома. Решительно распахнул Казарин калитку, решительно подошел к крыльцу. Повернулся к Вере:
    — Здесь жди, — и растворился внутри.
    Входил Казарин в избу с занавесками на окнах, а оказался в погребе. Темно, паутина, и в щели между досок — солнечные лучи, как иглы. И тленом пахнет. И сосульки чего-то сушеного со стропил свисают, и какие-то непонятные мешки в углу. И там, в дальнем углу, шевельнулось, заколыхалось, и глянула из мрака на Казарина жабья харя.
    Качнулся Казарин на ногах, но устоял. Это ему со свету, видите ли, привиделось, потому что в следующую секунду узнал он в харе Сухотиху, только вот зоб у нее вырос, и щеки разнесло, и хм… сыпь какая-то зеленая на щеках. И воняет так, что никакого терпенья нет!
    — Зачем пожаловал? — спрашивает Сухотиха, колыхаясь, как водяная подушка.
    — Дело у меня! — отвечает отважный Казарин. — Дело к вам!
    — Дело?
    — Давайте напрямик, Анна Поликарповна! Вы мне демонстрируете кое-что, а я вам десять тысяч долларов за это плачу!
    — Сто тысяч. И не долларов, а евро.
    Слова эти, выскочившие из жабьей пасти, поразили Казарина даже сильнее, чем внешние перемены в Сухотихе. Показалось ему, что издевается над ним проклятая ведьма, и сказал он уже не так твердо:
    — Десять тысяч хорошие деньги. У нас даже депутаты меньше стоят.
    — А ты меня с депутатом не ровняй. Я тебе не депутат. В любом деле интерес должен быть, а я за десять тысяч и пальцем о палец не ударю.
    Помялся Казарин, помялся — и поднял гонорар втрое против прежнего. Гляди-ка — и Сухотиха двадцать тысяч скинула, и приободрился Казарин, потому что смекнул, что можно с ведьмой поторговаться.
    — Зачем же вам сумма такая, — спрашивает, — в вашем возрасте?
    — Ты мои года не считай. И не фуфло я тебе толкаю, оттого и цена.
    Короче, сошлись на шестидесяти, и дальше разговор пошел легче.
    — Знаю я, что ты от меня хочешь. Будущее показать. Последние дни Земли. Покажу. Только деньги пожалуй вперед. И чтобы наличными. Теперь слушай внимательно. Приходи вечером, как солнце зайдет. Один приходи, и чтобы никаких штучек и никаких консультантов. Мужика еще этого лысого с камерой возьми. Понял меня?
    — Как не понять, — говорит Казарин, отдуваясь. Откуда она про консультанта узнала? Впрочем, ведьма есть ведьма.
    — Добро.
    И тут сгустился воздух, и в родившемся молоке явились Казарину козлиные рога, а следом и сам хозяин, блея от испуга, обрушился на пол. Высунулся из тьмы ведьмин палец и указал на козлиный зад.
    — Целуй!
    — Это с какой стати?
    — Что ли ты книжек не читаешь? — в голосе Сухотихи послышалась насмешка. — Договор скрепить.
    — А может, кровью? — засомневался Казарин, улыбаясь на одну сторону рта.
    — Кровью будешь мужское колдовство скреплять, а тут женское. Целуй!
    Короче, поцеловал козла Казарин, и после этого уж отпустила его ведьма с миром. Вышел Казарин на солнце, чувствуя себя совершенно разбитым и утешаясь только тем, что так было надо и что никто о его позоре не узнает. Вера подалась к нему с немым вопросом, но не мог он еще говорить и знак рукой сделал: пошли, мол. Кое-как добрались до отеля, и тут Казарин не выдержал. Вывернуло его, как перчатку, и уполз он в свою спальню и дверь запер.
    Долго не показывался Казарин, вот уж и Гриша вернулся, и дед приехал в телеге с покупками, и за стол сели, и Гриша, подмигнув, свернул у водочной бутылки голову, и с Никанор Капитонычем чокнулся.
    Возник тут на кухне Казарин, но уже без ковбойской шляпы. Не донес Григорий стакан до рта, замерла рука, и рот открыт. Но Казарин на водку — ноль внимания, а говорит:
    — Сделай мне связь с Москвой.
    Григорий кивнул и умчался, а Казарин упал обессиленный на лавку.
    Тут дед ему язвительно:
    — Спасибочки, свезли вы меня до сельпо.
    — Пожалуйста, — ответил Казарин отрешенно, и дед рот захлопнул.
    Мрачен Казарин, мрачен Босоногов, мрачен Никанор Капитоныч, и Вера, глядя на них, сделалась мрачной. Один Григорий на улице свистит соловьем. Вмиг наладил он связь, и Казарин пошел говорить. Вернулся совершенно черный и молвил Грише:
    — Давай в район. Надо получить деньги в Сбербанке.
    Выписал доверенность, отдал свой паспорт и умчался Гриша.
    А на отель Никанора Капитоныча опустилась тишина. И держалась она до самого вечера.

    Высыпали на небо звезды, и вместе со звездами вернулся на щеки Казарина румянец. Гриша к тому времени добыл денег, и Казарин скормил их своему органайзеру, отчего бока органайзера сыто раздулись.
    — Ты вот что, — сказал он Грише, — ты камеру приготовь. Со мной пойдешь.
    Замотал тут Григорий лысиной, смекнув, что к чему, но Казарин взял его за пуговицу на пиджачке и в глаза заглянул. И сделался водитель шелковый, потому что много числилось за ним грешков, и Казарин знал это.
    Босоногову же и Вере ничего не сказал, а о Рейтмане даже не помянул. Пошли они по лунной тропе, и видела Вера две удаляющиеся фигуры, и одна, увядшая, спотыкалась, словно на расстрел ее вели, а за ней конвоем вторая, суровая и непреклонная.
    Ветер поднялся, и деревья гудят тревожно, а с реки выпь воет, а луна полная, налитая. Колдовская, недобрая ночь!
    — Хоть бы водки согреться! — ноет Гриша. — Андрей Николаевич, скажите что-нибудь!
    — Иди, иди. Я тебе такое скажу!
    — Андрей Николаевич, что-то сердце у меня… прямо в лопатку садит!
    — А когда из Чечни двенадцать тэтэшников вез, тоже садило?
    — Э-э, так это давно было!
    — От бирюлевских я тебя полгода назад отмазывал.
    — Вы мне не верите, а я правду говорю! Нечисто тут.
    — Перекрестись.
    Гриша начинает выстукивать зубами, тихо подвывать, и Казарин смягчается:
    — Да ладно тебе. Худшее позади.
    — Вы откуда знаете?
    — Уж я-то знаю.
    Остановились у дома Сухотихи, а в окнах ни огонька: ослеп дом.
    — Значит, так. От меня ни на шаг, понял? Что бы ни случилось. И не забывай флэшки менять, и…
    — Андрей Николаевич, может, ну ее, эту бабку совсем?
    — Не буксуй, Григорий, прорвемся! Варежкой там не хлопай! Чтобы ни одной подробности не упустил! Ну, с богом!
    Подталкивая сзади Гришу, ступил Казарин на крыльцо, и показалось оно ему вырубленным изо льда, потому что даже через кожаную подошву прохватило холодом. Гриша тоже, должно быть, почувствовал, так как начал он медленно оседать. Но Казарин его за воротник придержал.
    — Давай-давай, — дует в ухо.
    Вошли. Темно, хоть глаз выколи. И вот родился в этой тьме светлячок и, приплясывая в воздухе, поплыл к гостям. Завис в метре — и назад, словно маня за собой. И пошли они за светлячком — оператор впереди, журналист за ним. А рядом бормотание, вздохи, и пальцы невидимые касаются лица, ощупывают.
    — Может, фонарик включить? У меня есть, — предлагает Гриша окрепшим голосом.
    — Нельзя.
    Долго ли, коротко, но кончился путь. Гриша увидел первым — огонь во тьме, и светлячок прыгнул в огонь и слился с ним. А огонь в странной на вид люстре, сооруженной из человеческих ребер. Ну чьи на самом деле, неизвестно — Гриша не анатом, — но, вероятно, человеческие. Под люстрой что-то вроде котла, а еще выпирают из мрака углы шкафов.
    — Врубай камеру! — шепчет Казарин.
    Нажал Гриша на кнопку, и вспыхнул дисплей, и от этого совсем повеселел Гриша. Но ненадолго, потому что увидел он преобразившуюся Сухотиху, ойкнул и чуть камеру не уронил. Ну, Казарину, конечно, не привыкать, смотрит, ждет, что дальше. А ведьма щелкнула пальцами, и загорелся под котлом второй огонь.
    — Деньги.
    Протянул Казарин органайзер, но ведьма не шевельнулась, и получается, Казарин как бы подаяние просит.
    — Клади туда.
    Вмиг образовался из воздуха каменный постамент, и на нем череп и книга пергаментная. Положил органайзер, куда просила, скосил глаз в книгу (заметил среди букв козлиную морду внутри Давидовой звезды), вернулся назад. И уже стал он различать, что стоит на полках, а там склянки с ярлычками, пучки трав, связки из крысиных трупиков, песьи головы, и, повернув голову, увидел стену, и Христа вверх ногами, и некто бритый врос в стену, и оказался бритый живым. Косится Казарин на оператора, но тот, хоть и с белыми бескровными губами, о деле не забывает, водит камерой. И Сухотиха не мешает: ждет, когда гости насытятся.
    — Смотрите, смотрите, — квакает, — это вам не музей. Все взаправду.
    — Здесь ваша лаборатория? — спросил Казарин.
    — Догадливый, — усмехнулась ведьма. — Поди-ка сюда!
    Казарин подошел, и Сухотиха колыхнулась к нему и обдала вонью. Подмигнула:
    — Сам будешь или мне прикажете?
    Разумеется, сказал Казарин, что будет сам.
    — Добро. Возьми-ка на той полке корень в виде человечка.
    — А называется?
    — Мандрагора. Кидай в котел. Добро. Теперь там в склянке сало висельника. Добро. Теперь живого котеночка…
    Все исполнил Казарин, как велела ведьма, и завоняло от кипящего котла вдвое гаже, чем от Сухотихи.
    — Теперь возьми мел и очерти котел. Зажги четыре свечи по сторонам света: на полдень, на полуночь, на закат, на восход. Войдите оба в круг и, что бы ни случилось, круга не покидайте. Повторяй за мной, журналист: именем царя Соломона, призываю тебя, дух ночи Андрас…
    Секущимся высоким голосом выкрикивает страшные слова Казарин, а рядом Гриша ни жив ни мертв вцепился в камеру, как в спасательный круг. И появляется в углу…
    Верхом на волке, меднокожий, в руке трезубец и голова орлиная. Раскрыл клюв Андрас:
    — Зачем звал меня, человек?
    — Покажи… последние дни Земли! — задыхаясь, потребовал Казарин, и Андрас в знак согласия склонил орлиную голову.
    И видит Гриша: разгладилась вода в котле, застыла зеркалом, и явился футуристический город, оплетенный прозрачными жилами дорог, протянутыми в пустоте, и круглые, как арбузы, дома в потоках неона, и гигантские экраны на горизонте. Треснула тут земля, и погас неон, а снизу, разгораясь жаром, плеснула лава. Залила все окрест, и вот арбузы плавятся, тонут в пламени. А в небе взошла трехвостая звезда Полынь.
    Волны, океан несет на груди стальную гусеницу: секция к секции, а голова прозрачная, и там под колпаком маленькие муравьишки. И вот вскипает океан, и щупальца ползут из волн, и в стеклянной черепушке беготня, паника, крик. Гигантский круглый глаз смотрит на муравьишек из воды, высовывается клюв: хрусть, и нету гусеницы, а волны становятся красными. И Полынь в небе.
    Морской берег, пляж. Шезлонги на белом песке, эллинги, частокол мачт. Водный мотоцикл, за рулем лихой молодец. Мчит молодец по горизонтали: все ему нипочем. И вот начинает горизонталь крениться, делается вертикалью, накрывает молодца — и дальше, к берегу. Шезлонги, эллинги, мачты — все вперемешку в крутящейся ненасытной пасти.
    Католическая, кажется, церковь. Сотни людей на коленях, большие и маленькие, — вера и исступление в глазах, а там, под сводами, мраморные ангелы трубят в трубы, и бог милосердный в облаке. Но нет спасения, нет, ибо заглядывает в витражи хвостатая звезда, и двери дрожат под натиском вставших из могил мертвецов. Страшно, страшно!
    Гора под самое небо. Покрыта шевелящимися вымазанными в глине муравьями, и все ползут, ползут наверх к великану с бычьей мордой, плеть в руке, и глаза как два рубина. Тучи наверху закручены пергаментным свитком, сияющая дверь в тучах. Два моста, и две реки текут по ним. Одна — вверх, в горнии выси, другая — в черную коптящую муть. И эта вторая река грешников — полноводная, и вдруг вздрагивает Гриша всем телом, потому что увидел он там нечто.
    — Снимай! — шепчет ему Казарин, даже сейчас не забывший о своей профессии.
    Гриша же о своей профессии забыл напрочь: челюсть отвисла, глаза сделались стеклянные, и рука с камерой опустилась безвольно. Понял Казарин, что от Гриши толку никакого, вынул из его ослабевших пальцев камеру, навел на Андраса, замершего, словно изваяние. И тут…
    — Кончено! — щелкнул клюв, и волк прыгнул на грудь Казарину и сквозь него — в бездну.
    Перевел Казарин дух, посмотрел вопросительно на Сухотиху. Та шевельнулась, словно пробуждаясь ото сна, сказала устало:
    — Утро. Теперь уходите.
    И в самом деле утро. Стоят журналист и оператор посреди пустой горницы, и солнце заглядывает в окно. Крутится пыль в солнечном столбе, а из красного угла святые смотрят загадочно и грозно.
    — Пойдем, — тянет Казарин безвольного Григория за рукав.
    Возвращаются молча, и на этот раз впереди Казарин. Несет камеру с бесценным материалом. Будто вагон с цементом разгрузил Казарин, но в глазах мерцает удовлетворение.
    — Александр Николаевич. А вы действительно верите, что все так и будет? — спрашивает Гриша больным голосом.
    Но Казарин не отвечает: мысли его другим заняты. Вот и отель, и Никанор Капитоныч на лавочке щурится на квартирантов. Не здоровается Никанор Капитоныч, потому что обидчив, но Казарин его не замечает, мимо идет, и выводит его из задумчивости только дразнящий аромат свежеподжаренной ветчины. Поднимает голову Казарин: доходит до него, что голоден он страшно. С кухни голоса и звон посуды.
    Заглянул на кухню, а там за столом Вера и Иван пьют чай с бутербродами: завтракают.
    — Вот что, Верун, — говорит Казарин не здороваясь. — Ты сделай мне, пожалуй, кофе с бутербродом. Я у себя.
    И исчезает.
    Преданная Вера срывается со стула и, дожевывая на ходу, хлопочет у керогазки. Смотрит на нее Иван, гибкую, облитую зарей, морщит лоб, силясь понять что-то.
    — Слушай, — говорит, — какая-то ты сегодня не такая.
    — Что-что-что?! — хохочет Вера, запрокидывая голову. — Что?!
    И тут пелена падает с глаз стажера. Видит он как есть, словно частица ведьмы вселилась в это молодое тело, и:
    — Слушай, а давай, как в Москву вернемся, сходим куда-нибудь. В театр или кино, а?
    Хохочет, заливается Вера.
    — Ну как, согласна?
    — Ладно, сходим… теленок…

    Покуражилась, посмеялась Сухотиха над журналистом, а он, к слову, ничего и не заметил. Подала окрошку из Богослова и «Молота ведьм», и съел Казарин, и ложку облизал. Хм… Так ведь он, пожалуй, еще и фильм соорудит? Соорудит непременно. И пойдет гулять по большой стране эхо: Казарин… Казарин… Казарин! Нет, друзья мои, что ни говори, а глупость человеческая неистребима. Впрочем, каждому свое.
    Уедет Казарин из Гулькевичей, увозя с собой бесценный материал, уедут и измененный Босоногов, и задумчивый Гриша, и пыль осядет на дороге. И восстановятся в Гулькевичах тишина и покой.
    Восстановятся, да ненадолго. В тот же день, или на следующий, или через неделю, но обязательно вынырнет из леса юркий жигуленок, затормозит у отеля Никанора Капитоныча, и выйдет из него женщина, охая, а с другой стороны выпрыгнет суетливый мужчина и, поддерживая бережно, поведет ее к крыльцу. Но люди эти к нашей истории не имеют никакого отношения, и пора бы на этом поставить точку.
    Позвольте, скажете вы, а кто же такая эта самая многоликая Сухотиха? Откуда взялась? Вопрос, что и говорить, резонный. Непростой вопрос. И пожалуй, закончим мы так.
    Спит Иван, и снится ему зеленый-зеленый луг, ветер шумит и гонит облака с запада на восток. Река петляет прихотливо. А сам он могучий великан, встал по обоим берегам, и из-под ладони (солнце слепит) смотрит вдаль, а там город. Понимает Иван, что очень надо ему попасть туда, потому что, видите ли, опаздывает он на лекцию доцента Браткевича. Идет, торопится, и с каждым шагом усыхает, теряет в росте, и не успеть уж ему. Иван усыхает, а город растет. Поворачивается кирпичной спиной. Закрылся, отгородился шлагбаумами. Нет пути в город.
    Сел Иван, сел и заплакал. Нет пути в город! А вокруг трава: ш-ш-ш-ш… И ладони мягкие, огромные качают его.
    — Здавствуйте, — говорит Иван, проглатывая слезы. — Понимаете, Анна Поликарповна, надо мне в город, у меня лекция в полодиннадцатого начинается!
    — А ты не торопись.
    — В город, в город мне надо, Анна Поликарповна!
    — В город? В город! — сказал Браткевич, выходя из воздуха и таинственно блестя стеклами очков. — Покиньте нас, умоляю, и не беспокойте сегодня своим присутствием. Это черт знает что: опаздывать!
    А трава: ш-ш-ш-ш…
    — Не торопись, Иван.
    А торопиться уже и некуда, потому что опоздал Босоногов на лекцию. Ну, делать нечего, встал, огляделся:
    — Давно я хотел спросить вас, Анна Поликарпова, откуда вы мне это говорите?
    — Отовсюду, — шелестит трава.
    — А кто вы?
    — Я — все. А ты, ты — кто?
    — Я? — удивляется Иван. — Я — человек.
    — Так ходи же по земле, человек.
    Зеленоград, Россия

Олег Голиков
Улыбка времени

    — Черт побери! — Елизавета отложила ложку в сторону и посмотрела на мужа, который, несмотря на ее возглас, продолжал спокойно и неторопливо хлебать ароматный борщ.
    — Представляешь, вся моя карьера под угрозой!
    — Что случилось? — вяло пробормотал Леонид, ему совсем не улыбалось обсуждать проблемы жены, он хотел поскорее поужинать и уйти во вторую комнату, где, не взирая на протесты супруги, была устроена художественная мастерская. Именно там его ожидал незаконченный портрет отца, который он рисовал по памяти. Отец умер три года назад, и Леонид желал запечатлеть его таким, каким помнил. Фотографии тут не годились.
    — Я же тебе рассказывала! Мы не можем найти добровольца!
    — Какого?
    — Чинаров, ты меня поражаешь! Тебе вообще нет дела до меня?
    — Лиза, Лизочка! Ты же знаешь, что я тебя люблю, и всегда интересуюсь твоими делами.
    Они поженились на четвертом курсе, будучи студентами физического факультета. Казалось бы, хорошо, когда супругов сплачивает помимо шестого чувства еще и общность интересов, но Леонид неожиданно охладел к физике, ударившись в живопись, благо что рисовать он умел. Диплом он защитил по инерции да благодаря помощи супруги, а потом ушел на вольные хлеба, рисуя портреты на улицах, а дома уже рисовал для себя. Елизавета же пошла в науку, она работала в каком-то строго секретном институте под руководством молодого гениального доктора наук Александра Шейна. Чем они там занимались, Леониду было все равно, хотя Лиза вроде бы рассказывала ему что-то. Вроде бы…
    — Эх, — махнула рукой жена, — интересуешься! У тебя одни твои картины на уме! Был бы толк! Рисуешь за копейки! Лучше бы рисовал что-нибудь модное: абстракционизм, сюрреализм, импрессионизм! Хоть деньги бы в доме были!
    — Лиза, — мягко возразил Леонид, — я тебе уже объяснял, что уважаю настоящее искусство и хочу писать то, что мне нравится, а не плодить нелепую мазню на радость разжиревшим нуворишам.
    — Нувориши хоть деньги бы платили!
    Леонид замолчал. Упреки жены были справедливы. Львиная доля семейного бюджета обеспечивалась ее зарплатой. Работа художником на улицах должной прибыли не приносила. Но он верил в будущее, хотел организовать собственную выставку и попытаться продать свои творения за неплохие деньги. Но это были планы, а пока…
    — Тебе и возразить нечего! — Елизавета чуть не плакала. — А у нас открытие срывается! А оно на Нобелевскую премию тянет!
    — Как срывается? — Леонид совсем растерялся от такого обилия слов.
    — Вот так! Я же тебе рассказывала о своем… хм, нашем открытии.
    — Ну да, вроде, — замялся незадачливый супруг.
    — Вроде! — Лиза возвела глаза к небу. — Вроде! Вы посмотрите на него! Я ему рассказывала об открытии, которое может перевернуть все наши представления о времени и пространстве, а он — вроде! А еще физик по образованию!
    — Но не по призванию, — попытался возразить Леонид.
    — А! — отмахнулась жена. — Слушай внимательно, больше рассказывать не буду. Я разработала установку, которая очень проста с виду, но может творить чудеса. Состоит она из двух центрифуг, нанизанных на стержни, находящиеся на концах жесткой балки. Эта балка, в свою очередь, в центре нанизана еще на один стержень, который может ее вращать. То есть вся система представляет собой гигантскую центрифугу, внутри которой вращаются еще две центрифуги.
    — Похоже на модель усовершенствованной стиральной машины, — неудачно пошутил художник. — Только вот причем тут Нобелевская премия?
    — А при том! Сразу видно — физик-недоучка! Маленькие центрифуги до половины наполняются вязкой жидкостью, а потом все центрифуги раскручиваются до гигантских оборотов. И что получается?
    — И что получается?
    Елизавета уничижительно посмотрела на супруга, а тот невольно поежился под тяжелым взглядом жены.
    — Вот то и получается! Вся система раскручивается, и возникает торсионный эффект, который скручивает пространственно-временной континуум и двигает его вдоль оси времени.
    Леонид тщетно пытался восстановить в голове свои познания в физике. Прошло уже два года после окончания университета, и если центробежную силу он смог бы еще рассчитать, зная все необходимые параметры, но вот что касается пространственно-временного континуума — это уж увольте…
    — Я вижу ты ничего не понял, — вздохнула Елизавета. — Короче, в центре системы, под стержнем, на котором вращается балка, стоит герметичная камера, которая благодаря моему открытию становится машиной времени.
    — Не понял, — замотал головой Леонид. — Ведь перемещение во времени невозможно!
    — Кто тебе сказал? — улыбнулась супруга. — Ты же каждую секунду перемещаешься во времени.
    — Я не так выразился…
    — Я тебя поняла, но ведь возможность ускоренного движения в будущее доказал еще Эйнштейн. А вот в прошлое путешествовать вроде бы нельзя… Но это не так. Моя установка как раз и позволяет путешествовать в прошлое. Ты хочешь сказать, что это противоречит теории относительности?
    Леонид, хотя и ничего не хотел сказать, энергично закивал головой.
    — Вовсе нет! Просто в преобразовании Лоренца под знаком радикала образуется отрицательное число. А что это значит? Что решением уравнения будет мнимое число. А это мнимое число и позволяет идти обратно во времени.
    — Гениально! — восхитился Леонид, хотя на самом деле мало чего понял. — Ты создала машину времени!
    — Теоретически, — покачала головой Елизавета. — Мы испытали ее на неодушевленных телах, на животных…
    — И что?
    — Они исчезали из камеры. Но мы не можем определить куда. То есть ошибки быть не может, но доказательства, что они отбыли в прошлое, нет. Нужен опыт с добровольцем.
    — Так в чем проблема? Думаю, любой захочет стать первопроходцем… Темпоральные путешествия!
    От волнения в речи Леонида стали появляться давно забытые специфические термины.
    — Проблема в том, что моя установка может отправить человека назад во времени, но обратно вернуть не может. Ему придется добираться своим ходом.
    — Да уж, — философски покачал головой художник. — Можно ведь и не дойти.
    — То-то и оно. Из нашей группы никто не хочет быть добровольцем, все знают, что это громадный риск, а людей с улицы мы тоже не можем звать, это ведь не дешевый аттракцион, а серьезный научный эксперимент. На следующей неделе мы вылетаем на симпозиум в Париж, если по возвращении мы не найдем выход из положения, придется обнародовать половинчатые результаты, за которые Нобелевской премии нам не дадут.
    — Грустно, — сказал Леонид и пошел в мастерскую работать.
* * *
    Елизавете в Париже понравилось. Город поразил ее, она посетила Лувр и долго рассказывала Леониду о его шедеврах. А еще она потратила почти все командировочные и привезла супругу настоящую золотую монету.
    — Флорентийский дукат, — пояснила она, — или флорин. Пятнадцатый век. Пусть всегда будет с тобой.
    Уже ночью, когда они засыпали, Леонид вдруг неожиданно сам для себя сказал:
    — А что, если я буду добровольцем?
    Елизавета подскочила, и сон у нее как рукой сняло. Она включила свет.
    — Ты это серьезно?
    Леонид пожал плечами.
    — Это ведь очень опасно. Установка экспериментальная, а вдруг какая-то ошибка в расчетах? Унесет во времена динозавров, и поминай как звали.
    — А деньги за участие в эксперименте дадут?
    — Александр Семенович говорил, что да, но сколько, я не знаю.
    Денег давали десять тысяч «зеленых». Для себя Леонид уже все решил. Этого хватило бы, чтобы поменять «двушку», доставшуюся в наследство от отца, на трехкомнатную квартиру где-нибудь на окраине.
    Александр Семенович Шейн оказался приятным, но каким-то чересчур интеллигентным человеком, лет тридцати — тридцати пяти.
    — Очень рад, очень рад, — говорил он, тряся Леониду руку, — очень рад познакомиться с супругом нашей Елизаветы Николаевны. Вы знаете, ведь без нее этого открытия не было бы. Да. Моя заслуга только в том, что я прислушался к молодой сотруднице, а все делала она, да. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. В общем, вы сядете в камеру…
    Елизавета, не удержавшись, хихикнула.
    — Что? Ах да, двусмысленность получилась. — Доктор наук выдавил из себя смешок. — Да, сядете в машину времени, если угодно, хотя мы ее так не называем. Мы запустим установку, и вы очутитесь во времени, предшествующем нашему на неделю. Где вы окажетесь, мы не знаем, можно рассчитать, но все расчеты очень приблизительны. На случай, если вы окажетесь в воде, мы наденем на вас спасательный жилет, дадим ракетницу и прочие средства, ну, а на суше, думаю, проблем не будет. С собой возьмете все необходимые документы и деньги, да. Думаю, недели будет достаточно.
    — Для чего? — не понял Леонид.
    — Как — для чего? Для того, чтобы вы добрались до нас. То есть через час после завершения эксперимента мы ждем вас в нашем институте. Пропуск у вас уже есть. Доказательствами того, что вы побывали в прошлом, будут служить билеты на транспорт, которым вы будете добираться, квитанции гостиниц и отелей, в которых вы будете останавливаться…
    — А если я приду раньше?
    — А вот этого делать не стоит. Подобные случаи уже описывались в научной и околонаучной фантастике. Конечно, никакой взаимной аннигиляции не будет, но будет очень плохо, да.
    — Поясните, пожалуйста.
    Шейн внимательно посмотрел на Леонида, поправил на носу изящные очки в позолоченной оправе и сказал:
    — Вам, наверное, известно, что все тела имеют три пространственных измерения? — дождавшись кивка, он продолжил: — Но наверняка не известно, что они имеют еще и временное измерение. Хотя… вы же физик по образованию, вам ли этого не знать. — Чинаров опять кивнул. — Да, имеют, но многие люди не имеют о нем представления, потому что мы не можем видеть это четвертое измерение. В чем оно выражается? На примере живого существа… Начало временного измерения возникает в момент зачатия, конец в момент смерти, но это для живого, да. Неживая материя имеет большие размеры, ведь труп животного существует еще некоторое время — или до полного сгнивания, или до сожжения в крематории. Но это уже к делу не относится, да. Что будет, если свернуть предмет по одному из пространственных измерений? Он превратится в кольцо, цилиндр или что-нибудь еще, то есть в замкнутую систему. То же самое произойдет, если соединить временные координаты тела, да. Но что из этого получится? Петля времени. В лучшем случае она затронет только вас. Вы будете бесконечно переживать одни и те же моменты этой недели, но не будете знать, что когда-либо уже их переживали.
    — А в худшем?
    — А в худшем в петлю времени влезет вся Вселенная, хотя это маловероятно, да. Но в любом случае для вас это кончится трагически. Поэтому пробовать не стоит.
    — Хорошо, это я понял. Но вы говорите, что меня может выбросить где угодно на Земле. Но ведь Земля за эти семь дней пролетит большое расстояние вокруг Солнца, меня не выбросит где-нибудь в космосе?
    — Леонид Андреевич, вы еще не сказали, что Солнечная система за эти семь дней пролетит какое-то расстояние вокруг центра Галактики, а Галактика будет улетать прочь от других галактик, а Вселенная будет продолжать расширяться. Нет, такого не произойдет, да. Видите ли, трудно объяснить в двух словах, но пространство как бы само расширяется во времени, а большие скопления масс — источники гравитации — способны прикреплять себя к пространственно-временному континууму до тех пор, пока на них не повлияют еще большие источники гравитации, да. А ваши суждения базируются на ньютоновской механике с нематериальным пространством и временем, если взять какую-нибудь систему отсчета… Нет, неверно. В общем, не беспокойтесь, окажетесь на Земле.
    Больше вопросов у Леонида не было.
    В день эксперимента он получил деньги, часть взял с собой, а остальные отдал жене — на всякий случай. Его вместе со всем необходимым погрузили в абсолютно непрозрачную камеру. Перед тем как в нее зайти, Леонид встретился глазами с женой, та как-то странно, мистически что ли, улыбнулась и помахала рукой.
    Установка завелась и начала бесшумно набирать обороты. Научная группа наблюдала за процессом из лаборатории. Вскоре в комнате трудно было что-либо различить, центрифуги перемешивали пространство и время, а центростремительные силы концентрировали все возмущения континуума в небольшой камере. Наконец заданная скорость была достигнута, раздался звук, похожий на негромкий хлопок, просигнализировавший о том, что темпоральный переход состоялся. Установку остановили, в камере никого не оказалось.
    — Будем ждать, — заключил Шейн. — Через час он должен быть здесь.
    Но ни через час, ни через день, ни через неделю Чинаров так и не пришел.
* * *
    Леонид неловко упал на какую-то твердую каменистую поверхность. Хорошо еще, что на него действительно надели спасательный жилет, он немного смягчил падение. Незадачливый экспериментатор огляделся. Стояла теплая летняя ночь, на небе горели небывало яркие звезды. Леонид нашел на небе Большую Медведицу, Кассиопею и успокоился. Он был на Земле. Похоже, эксперимент удался, теперь надо было добраться до какого-нибудь населенного пункта, чтобы вылететь в родной город и через неделю объявиться в институте.
    Леонид снял с себя весь скарб и спрятал между камнями. Затем при неверном свете звезд принялся искать дорогу. Нашел он ее только под утро. Дорога была проселочной, видимо, его выбросило где-то в глубинке. Он шел достаточно долго, пока его не догнала повозка с запряженной в нее лошадью. В ней сидел крестьянин. Одет он был как-то странно, как будто собрался на маскарад. Он поравнялся с Леонидом и что-то прокричал ему.
    Чинаров был родом из интеллигентной семьи, он знал английский и французский языки, мог объясняться на испанском и итальянском. Язык был похож на итальянский. Крестьянин вновь повторил свою фразу, и Леонид, прислушавшись, понял, что тот спрашивает, не на маскарад ли во Флоренцию собирается путник.
    — Да, — кивнул Леонид.
    — Забирайся в повозку, подвезу. Вместе и дорога веселей, — предложил крестьянин.
    По дороге Чинарову пришлось выслушать о том, сколько детей у крестьянина, какой в этом году будет урожай, о высоких налогах, о зверствах святых отцов. «Какие святые отцы?» — недоуменно подумал Леонид, хотя кто его знает, что у них здесь происходит в Италии… Он попытался выяснить, какое сегодня число, на что крестьянин, рассмеявшись, ответил, что пусть богачи и святоши составляют календари, а он знает только, что пора сенокоса уже прошла, а жатва еще не началась. «Конец июля — начало августа», — подумал Чинаров. Совпадает. Похоже получилось. Наверное, прошло действительно семь дней.
    Однако, когда на горизонте показался город, Леонид долго не мог поверить своим глазам. Это не был современный город. Такие он видел только в исторических фильмах. Он, как завороженный, смотрел на приближающиеся башни и совсем перестал обращать внимание на болтовню попутчика. А когда они въехали в город, он спрыгнул с повозки и с ним случилась истерика. Он сидел на охапке грязного сена на обочине улицы и трясся в рыданиях. Участливые горожане смотрели на человека, вырядившегося в диковинные одежды, и бросали медяки, которые падали на пыльную землю под ноги Чинарову. Наконец Леонид успокоился, посмотрел на деньги и решил, что медяки в данной ситуации гораздо важнее для него, чем зеленые бумажки с портретом президента Гранта, что лежали у него в кармане. Он встал и увидел на другой стороне улицы священника. Ему сразу же вспомнились слова крестьянина о том, что святоши составляют календари. Леонид бросился к священнику и упал перед ним на колени.
    — Ради бога, святой отец, скажите, какой сейчас год?
    — В своем ли ты уме, сын мой? — священник внимательно смотрел на одежду странного человека.
    — В своем, святой отец, я долго путешествовал и потерял счет годам.
    — Одна тысяча четыреста семьдесят второй год от Рождества Христова, — ответил священник и зашагал дальше, оставив Леонида совершенно ошарашенным.
    — Одна тысяча четыреста семьдесят второй год от Рождества Христова, — повторил пораженный путешественник, после чего поднялся с колен и побрел куда глаза глядят.
    Шел он долго, пока ноги не привели его к одежной лавке. Там, благодаря набросанным медякам, он поменял одежду, которая вызывала странные взгляды местных жителей, на простое одеяние — в подобных ходило большинство горожан, и продолжил свой путь. В каком-то довольно приличном трактире, судя по внешности людей, трапезничающих в нем, он поужинал и остановился на ночлег. Утром он продолжил бесцельное шатание по городу.
    Он проходил мимо разных зданий, пока не наткнулся на вывеску «Школа живописи Андреа дель Верроккьо». Это название заставило его остолбенеть. Здесь же в эти годы учился великий Леонардо! В это время он творил свои первые картины! И есть возможность пообщаться с ним! Это ли не чудо!
    Но как встретиться с ним. Его, проходимца с улицы, не пустят в святая святых. Идея пришла быстро.
    Чинаров подошел к воротам и постучал. Открылось окошко:
    — Чего надо?
    — Здесь должен учиться мой брат, — робко сказал Леонид.
    — Как зовут?
    — Да Винчи.
    — Нет таких! — окошко захлопнулось.
    «Как — нет таких?!» — хотел вскричать Леонид. Ошибки быть не могло, Леонардо уже шесть лет как должен учиться здесь. Даже если он уже выучился, то привратник обязан знать гения.
    Он уже собрался вновь постучать в ворота, как вдруг ему в голову пришла мысль, от которой по спине пробежал холодок. Путешествия во времени, как много они в себе таят, как мало мы о них знаем!
    Леонид сел на корточки, взял валяющийся прутик и медленно написал в придорожной пыли русские буквы: Леонардо да Винчи. Потом ниже: Леонид Чинаров. Потом зачеркнул «да». Да, так и есть — анаграмма. Только любимое «да» Шейна не вписывается.
    Страшная догадка потрясла его. Ватной рукой Леонид опять постучал в ворота.
    — Что тебе надо? — опять спросил привратник. — Сказано — нет таких, значит, нет.
    — Подождите! — закричал Чинаров. — Он мог поехать в Венецию или в Перуджу, я не знаю! Но меня вы можете взять в ученики?
    — Сколько тебе лет? Великоват ты для ученика!
    — Двадцать…
    Привратник не дал договорить Леониду «четыре»:
    — Сам вижу, что двадцать. Ладно, я доложу мастеру. Как зовут-то?
    — Леони… Леонардо.
    — Жди.
    Через час Чинаров уже общался с самим Верроккьо. Мастер устроил ему небольшой экзамен, результаты которого превзошли самые смелые ожидания.
    — Чему же я буду учить тебя? Мне самому надо у тебя учиться! — воскликнул он.
    — Я готов работать у вас, помогать вам во всем.
    — А что я могу дать тебе взамен?
    — Ночлег, еду.
    — Немного ты требуешь. — Верроккьо задумался. — Что ж, поможешь мне завершить мою картину «Крещение Господа», я не успеваю сделать ее в срок. А потом я помогу тебе открыть свою мастерскую. Будешь творить сам.
    На том и порешили. Леониду выделили небольшую келью. Вечером перед сном он перебирал свои вещи и обнаружил золотой флорин. Тут внезапная мысль пронзила его подобно удару молнии. После этого всю ночь он не спал, а перед глазами стояла прощальная улыбка жены.
* * *
    Нобелевскую премию по физике единогласно присудили российским ученым Александру Шейну и Елизавете Чинаровой. Значимость этого прорыва трудно было оценить: была доказана возможность путешествий во времени, доселе считавшихся нереальными. А трагическая судьба первопроходца, мужа Елизаветы Чинаровой, не могла оставить никого равнодушным. В расчеты вкралась ошибка, и где теперь находится бесстрашный испытатель, было непонятно. В любом случае сейчас в живых его не было, он был признан погибшим. Эксперимент, оказавшийся трагическим для Чинарова, повторила его жена. Елизавета настояла на том, что именно она будет добровольцем, она просто не могла себе позволить еще раз рисковать чужой жизнью. Однако на сей раз все прошло успешно. Елизавету выбросило на пустынное шоссе в Неваде, откуда она легко добралась до ближайшего города, села на самолет, вернулась в Россию и в назначенный час появилась в лаборатории.
    Через год Елизавета стала Шейной. Утром, после первой брачной ночи, молодая жена спросила своего нового мужа:
    — Саша, что тебя гложет? Ты сам не свой уже больше года. Последний раз я тебя видела нормальным во время нашей поездки в Париж.
    — Да, незабываемое было время, — кивнул Шейн. — Первая наша ночь. Ты ведь изменила ему, когда он был еще здесь.
    — Саша, давай не будем.
    — Давай, — вздохнул Александр. — Смелый ведь был человек… Интересно, куда его выкинуло? И откуда взялась эта ошибка в расчетах? Все ведь было тысячу раз проверено.
    — Знаешь, есть поговорка: все, что ни делается, все к лучшему. Так бы пришлось разводиться, нервотрепка. Да и у меня совесть была бы не чиста, он своими художествами не смог бы и на кусок хлеба себе заработать.
    — А сейчас у тебя совесть чиста, да?
    — Сейчас да.
    — Ты так говоришь, как будто знаешь, куда его выкинуло.
    Елизавета помолчала.
    — Знаю, — после некоторой паузы ответила она. — Его забросило в конец пятнадцатого столетия, в Италию.
    — Но как? — чуть не задохнулся Шейн. — Откуда ты это знаешь?
    — Не было никакой ошибки. Я немного увеличила знаменатель в формуле, рассчитала все до мельчайших подробностей. Леонид попал в Италию. Ему там будет… было лучше.
    — Ты как будто знаешь, что с ним там случилось! Может быть, его там сразу убили? Ты ведь точно не знаешь, да?
    — Если бы его убили, то кто бы написал это? — Елизавета показала на репродукцию «Джоконды», купленную по случаю в книжном магазине.
    — Как кто? — не понял Шейн. — Наверное, все-таки Леонардо.
    Елизавета молча подошла к картине, разгладила длинные волосы и улыбнулась той же самой улыбкой, которой осветила первому мужу путь в прошлое.
    Александр схватился за сердце.
    — Не может быть, — прохрипел он.
    — Может, — покачала головой Елизавета, — когда я в Лувре увидела эту картину, я сразу все поняла. Ты не видел, как он рисует по памяти. Он нарисовал портрет своего отца, тот получился как живой. Я поняла, что Леонид — это и есть Леонардо. И его надо отправить назад в прошлое, иначе история пойдет по другому пути, ведь роль Леонардо в эпохе Возрождения очень велика. Да и здесь он не мог заработать себе кусок хлеба, а там стал величайшим гением. Кстати, ему там и знания физики пригодились.
    Шейн ничего не ответил, он не мог оторвать взгляд от загадочной улыбки Моны Лизы.
    Зеленогорск, Красноярский край, Россия

Анна Денисенко
Мы из прошлого

    15 июля 1996 года
    Призрачный прямоугольник лунного света переполз комнату и теперь неторопливо взбирался на угол кровати.
    Алина со вздохом перевернулась на другой бок. Все, теперь точно не уснуть! Измятая подушка не желала становиться удобнее, как ни старалась Алина придать ей хоть какую-то форму.
    Мысли стояли в голове, как воздух в душной комнате. Такой жары Алина не помнила еще с ранних школьных времен.
    В ногах почувствовалось легкое дуновение ветерка. В последней попытке поспать этой ночью Алина взяла подушку и перевернулась ногами к изголовью. Не помогло — подлый ветерок перемещался как заколдованный и никак не желал дуть у лица.
    Полная луна светила прямо в глаза, и под равнодушным взглядом этого холодного белого прожектора Алине стало окончательно не по себе.
    Нащупав на тумбочке пачку сигарет, Алина вылезла из неудобной постели и побрела к балкону. Как хорошо, что мать на даче и можно курить, не скрываясь!
    Алина чиркнула зажигалкой и облокотилась о прохладный чугун балконной решетки. Как просто и замечательно все казалось всего пару недель назад!
    Красный диплом, передовые технологии связи… Перспективная тема, пусть не в самой перспективной стране. Скоро в этой области будут вращаться большие деньги, и старший брат, обладающий фантастическим чутьем на хорошие перспективы, уже устраивает свою карьеру в одной из компаний, продвигающих эти технологии.
    Только вот теперь и красный диплом, и все надежды встать на ноги стали для нее такими же далекими, как эта луна.
    Кто ж знал, чем обернется этот злополучный пикник в честь окончания второго курса!
    Сигарета описала в темноте широкую дугу, а потом некоторое время дотлевала внизу ярко-алой точкой.
    Алина знала, каково решение ее проблем, но страшилась произнести это слово даже про себя. А если вслух?
    Подобравшись, как диктор перед камерой, Алина взялась обеими руками за перила и произнесла четко и громко:
    — Аборт.
    Вот и все решение. Как промелькнувшая во тьме и погасшая алая искра.
    Что-то шевелилось и тянуло внизу живота, словно неродившееся дитя чувствовало мысли и пыталось беззвучно кричать в собственную защиту.
    «Брось, Алинка, что за глупости! — строго сказала она самой себе. — Что там может шевелиться на таком сроке!»
    Шевелился страх. Перед появляющейся из ниоткуда жизнью, перед принятым решением, перед предстоящим объяснением с матерью… Перед теткой-гинекологом, которая орала на нее сегодня утром в поликлинике. И откуда только берутся такие грымзы?
    Других вариантов просто нет. Родить ребенка сейчас — сесть на шею матери и брату лет еще так на пятнадцать — двадцать, отправить псу под хвост все надежды на собственную учебу и карьеру. Из-за глупого мимолетного эпизода похоронить свою жизнь. Она ведь даже с трудом помнит имя того парня с параллельного потока, а от одной мысли, что тот решит повести себя «порядочно» и предложит жениться, ей становилось нехорошо.
    Алина нервно потянулась за следующей сигаретой, злая на себя и свои мысли. Ну что ж так переживать по поводу очевидных вещей! Все решено за нее, просто не оставлено ей выбора. Завтра она едет на дачу и рассказывает обо всем матери.
    Огонек зажигалки как-то странно отразился в окне. Алина взглянула внимательнее — и похолодела. Отражалась вовсе не зажигалка.
    Что-то пискнуло в глубине комнаты, и мысли об аборте вдруг действительно сделались пустяковыми и незначительными. А ведь фильм ужасов, над которым они недавно потешались с соседом Вовкой, на самом деле не такой уж и бред, а?
    На трясущихся нетвердых ногах Алина переступила порог, и тут ей стало действительно страшно: на столике в углу комнаты, натужно жужжа вентилятором и грохоча жестким диском, сам собой загружался выключенный из розетки компьютер.
    Свой компьютер Алина не любила никогда. Его подарил отец, и уже этого было достаточно. Впрочем, подарил — не то слово. Просто явился, как обычно, без всяких предупреждений и приволок с собой системный блок. При этом он бормотал что-то невнятное, поскольку говорить в таком состоянии уже не мог. Алина тотчас же хотела спустить подарок с лестницы, на пару с нетрезвым родителем, но мать не дала, со слезами убеждая, что самим им такую дорогую вещь не осилить, а компьютер необходим Алине для учебы. Алина мрачно согласилась и в тот вечер дома не ночевала, дабы избежать привычной сцены опохмелки на кухне. Стоило ли говорить, что компьютер оказался видавшим виды 386-м, а монитор и прочие принадлежности покупать пришлось брату!
    И вот сейчас эта железная дрянь стояла и радостно мигала лампочками, а рядом на полу, в десяти сантиметрах от розетки, лежала отключенная вилка.
    Может, все-таки стоит выкинуть его в окно?
    Тем временем синие панели Norton Commander’a совершенно самостоятельно сменились чернотой терминала.
    Осторожно, словно сапер к мине, Алина приблизилась к своему железному недругу. Вероятно, после таких фокусов он него можно ожидать чего угодно. Например, того, что компьютер спрыгнет со стола и, клацая кожухом, попытается цапнуть за ногу…
    «Здравствуйте» — появилось слово на экране.
    Алине подумалось, что сойти с ума — это тоже выход из ситуации и даже чем-то более удачный.
    «Ты кто», — напечатала она в ответ и долго искала на клавиатуре вопросительный знак.
    «Я человек», — отозвался неведомый собеседник.
    «Блин, а поподробнее нельзя?» — внезапно Алина обнаружила, что страха больше не осталось, а единственное, что имеется в наличии, — это злость и желание кого-нибудь пристукнуть. Желательно топором, чтоб крови побольше.
    «Блин? Это ведь такое кулинарное изделие? Я, кажется, не совсем понимаю, при чем оно здесь…»
    Все, приехали. Будущий сосед по палате?
    «Блин — это такой оборот речи. Заменяет собой другой оборот речи, непристойного содержания. Теперь ясно?»
    «Не совсем… Извините, дело в том, что я ученый и далек от того, что творится вне моей лаборатории! То, что мы сейчас общаемся, — результат одного эксперимента с электромагнитными полями».
    Ну, хоть что-то начинает становиться на свои места! Появление Фредди Крюгера в ванной отменяется? Алина вздохнула с облегчением и спросила:
    «Какой-то секретный „ящик”?»
    «Вы имеете в виду контейнер?»
    «Нет, я имею в виду засекреченную лабораторию! А вы, часом, не с Луны свалились?»
    «Нет, из будущего».

    Электричка неторопливо подтягивалась к изнывающему от жары городу. Алина равнодушно провожала взглядом выгоревшие луга и темные заборы, проплывающие за мутным стеклом.
    Она так и не смогла признаться матери в своей беременности. Трусливо соврала про день рождения подруги и сбежала с дачи на следующее же утро.
    Ну почему сейчас всего одна, а не четыре тысячи девятьсот девяносто шестой год? Почему нельзя заниматься любимым делом, не выбирая между карьерой и семьей?
    Порой она сомневалась в том, а был ли реальностью тот ночной разговор и изобретатель из будущего по имени Май, придумавший способ контролировать во времени электромагнитные поля. Это было совершеннейшей случайностью, что в зоне действия его установки оказался ее компьютер и они смогли общаться. До сих пор результатом многолетних опытов были лишь перехваченные и расшифрованные сигналы радио и телевидения.
    Прошлое приводило Мая в восторг. «Наверное, — решила Алина, — что-то похожее мы испытываем, глядя на время замков и рыцарских турниров, которое кажется нам красивой романтикой, несмотря на ворчание знатоков об эпидемиях чумы и вшах, обитающих в прическах прекрасных дам!»
    Всю ночь Май с упоением слушал ее рассказы об учебе, преподавателях, сессии, о байдарочном походе в Карелию, о даче, о выпускном вечере в школе — о чем угодно.
    Как ему это должно быть диковинно!
    Алина попыталась представить на месте пыльных придорожных «пасторалей» дерзкие и красивые города-купола будущего, которые описывал Май.
    Замкнутые системы, полностью обеспечивающие себя всем необходимым, эти купола возвышались посреди возродившейся девственной природы, не нанося ей ущерба и не завися от ее капризов. Города соединялись между собой системой телепортов. Нехватка воды, еды, топлива, загрязнение окружающей среды — все эти проблемы остались в прошлом. Всю монотонную примитивную работу выполняли в этих городах машины. Роботы-рабочие, роботы-уборщики, роботы-кулинары… «Наверное, для стирки пеленок там тоже есть специальные роботы!» — подумала Алина с внезапным раздражением.

    В квартире было все так же жарко и душно. Алина кинула на диван рюкзачок с вещами и, не переодеваясь, бросилась к компьютеру.
    Горка видеокассет, сваленных поверх клавиатуры, служили свидетельством реальности событий позапрошлой ночи. Идея отчасти принадлежала Алине. Когда Май с восторгом поведал об очередном пойманном им фильме из прошлого, она предложила перенести в зону действия установки видеомагнитофон. Май, выслушав о принципах его работы, заявил, что возможно просто считать статические поля магнитной пленки.
    Компьютер работал.
    «Привет, — напечатала Алина. — Ты сейчас на связи?»
    «Привет!» — откликнулся Май. В прошлый раз Алина научила его смайликам, и теперь в конце его сообщения красовались двоеточие, тире и с десяток закрывающих скобок.
    «Ну как, удалось прочитать кассеты?»
    «А как же! Блин, ну почему у нас нет фашистов!»
    «При чем тут фашисты?» — удивилась Алина.
    «Они могли бы на нас напасть, а я стал бы разведчиком и совершал подвиги за свою Родину!»
    «Но ведь война — это зло и смерть!» — от растерянности у Алины вылетели из головы все менее избитые аргументы.
    «Да ладно, я так. Слушай, а еще фильмы у тебя есть? Что-нибудь типа „Зорро" или „Неуловимых мстителей”?»
    Догадка, зародившаяся еще во время прошлого разговора — очень странная и нелепая догадка, — начинала перерастать в уверенность. Быть того не может…
    «Слушай, Май, а можешь мне честно ответить на один вопрос?»
    «Ну?»
    «Сколько тебе лет?»
    Ответ пришел не сразу — будто бы Май долго раздумывал, стоит его давать или нет.
    «Через полгода тринадцать будет».

    Фильмы нашлись у соседа Вовки. Никогда не унывающий выпускник строительного техникума, Алинин друг детства всеми правдами и неправдами пытался выведать, зачем человеку может потребоваться на один день сотня видеокассет. Лучшее, что пришло в голову, — для розыгрыша. Прослышав о таком, Вовка долго набивался в помощники, насилу Алине удалось от него отвязаться.
    Этим вечером почти тринадцатилетний гений из будущего с энтузиазмом делился планами создания разумного человекоподобного робота, которого планировал назвать Элеком в честь небезызвестного киногероя.
    Алина ложилась спать со смутным ощущением того, что в идиллистической картинке светлого будущего что-то не так.
    «Май, извини, если это не так, но у меня такое нехорошее ощущение, что ты что-то скрываешь от меня».
    «Не исключено».
    «Ты все время избегаешь тем о своей собственной жизни, друзьях, родителях. Почему?»
    «Неинтересно это все. Пойду доделывать Элека!»

    Вновь объявился Май лишь через три дня. Оказалось, что, вместе со свежесобранным другом Элеком, он отправился исследовать древние подземные коммуникации под куполом. Из живого там не нашлось и крысы — ни мутантной, как втайне надеялся Май, ни даже обычной. Но зато он умудрился свалиться в колодец и подвернуть ногу, о чем поведал с нескрываемым восторгом. Алину начала мучить совесть, а Май взахлеб делился мечтой об огромной собаке, каких не осталось на Земле после катастрофы глобального потепления. Он даже придумал новому роботу имя — Джонс (в честь Индианы Джонса, разумеется)!
    Ночью Алине приснился кошмар. Почему-то она вновь была маленькой и сидела в детском манеже, а тетка-гинеколог отобрала у нее все игрушки, а вместо них потрясала толстенной книгой по квантовой механике. Она проснулась с криком, а потом лежала и думала о том, какое это странное будущее, в котором двенадцатилетний мальчик мог создавать гениальные машины, но, судя по рассказу, впервые в жизни лазил по старым колодцам.

    «Я хочу попрощаться, потому что мы с Элеком уходим из купола».
    «Ты что?! А как же твои родные, друзья… Ты так толком и не рассказал, как это устроено у вас в будущем, но есть же близкие люди, которые будут волноваться о тебе!»
    За неделю компания Мая пополнилась не только собакой Джонсом, но и еще тремя биоэлектронными приятелями: конями Зорро и Чингачгуком, а также ястребом по кличке Штирлиц. А еще юный изобретатель придумал, как использовать принцип контроля электромагнитных полей для создания парализующего оружия, что Алине уже не нравилось совершенно.
    «Пойми, Май, это все кино, выдумка! Этого не было даже в наше время, поверь!»
    «Но могло быть! Вот ты учишься на физика. А могла бы, если хотела, пойти в разведчики!»
    «Могла бы, конечно, но это было бы совсем не как в фильме! Все эти герои вымышлены! Если бы кто-нибудь из реальных людей попытался вести себя подобным образом, его бы осмеяли в лучшем случае. А в худшем — он бы погиб!»
    «Ты же ходила на байдарке, и ничего!»
    «Но это же совсем другое дело! И я была не одна!»
    «Я тоже не один. У меня пятеро друзей, и с ними мне так интересно и весело, как ни с кем! Если бы я предложил отправиться со мной кого-то из взрослых, надо мной бы тоже смеялись в лучшем случае. А в худшем просто пожали плечами».
    «Да что же такое у вас в будущем творится!»
    Монитор погас внезапно. Некоторое время на нем еще оставались светлые силуэты букв, но и они быстро исчезли. С тихим шелестом замолк вентилятор блока питания, и в комнате стало непривычно тихо.
    Несколько минут Алина глядела на мертвый экран в надежде, что по нему побегут строки загрузки, но тщетно. Внезапно вышла из строя установка? Да нет. Май сам ее отключил, это точно.
    Ждать больше не имело смысла. Хотелось напиться — самым мерзким дешевым портвейном — и выпасть из жизни хотя бы на один вечер, но делать этого Алина не стала. Почему-то в ходе бесед о будущем аборт перестал казаться ей лучшим решением.
    Алина добрела до ближайшего магазина и купила там пачку сигарет, пакет зефира и огромную шоколадку. Шоколадку она слопала всю, сразу, без желания и аппетита, а зефир донесла до дома.
    Заварила чай. Сунула в видеомагнитофон первую попавшуюся кассету. Оказалось «Зорро». Пойти, что ли, Вовке-соседу поплакаться? Да нет, не поверит даже он. За что же Май так обиделся?!

    Алина ворочалась в кровати. Все было как в ту злополучную ночь, за исключением луны, не полной, а идущей на убыль.
    Нащупав в пачке последнюю оставшуюся сигарету, Алина отправилась на балкон и, докурив, долго наблюдала за тлеющей внизу искоркой.
    Вдруг на стекле промелькнул отблеск, и из комнаты послышался шум загружающегося компьютера. Алина опрометью помчалась туда.
    «Здравствуйте, Алина, это Элек. Извините, пожалуйста, Мая, ему сейчас очень тяжело».
    «За что он так обиделся?»
    «Мне сложно предполагать. В моей памяти заложены терабайты различных знаний, в том числе по психологии, но я не научился ими пока как следует пользоваться. Но, по-моему, он стесняется».
    «Стесняется чего?»
    «Наверное, он будет злиться, если я скажу. Но я скажу все равно. Вы ведь из прошлого, а значит, можете что-то изменить!»
    «Это вряд ли…»
    «Но вы можете попытаться! Дело в том, что Май — единственный ребенок на всей Земле».

    Рассказ Элека походил на статью из энциклопедии, обстоятельную и бесстрастную, но от этой статьи Алине захотелось расплакаться.
    Все началось с открытия секрета продления человеческой жизни до 800–1000 лет. Долгожительство не стало подарком всему человечеству, а превратилось в привилегию богачей и правителей. На фоне перенаселения, истощения ресурсов, катастрофического потепления и повсеместного ухудшения условий жизни это оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения простых людей. Восстания и революции вспыхивали повсеместно, а одновременно с ними не прекращались жестокие войны за ресурсы и жизненное пространство. Не желая делиться своим секретом со всеми, долгожители привлекали на свою сторону лучших военных и ученых, и мало кто мог противостоять предлагаемым соблазнам. Как только у восставших появлялся толковый лидер, долгожители старались переманить его на свою сторону либо уничтожить. Наконец ими были построены купола — автономные системы, устойчивые практически к любым воздействиям, от взрывов до опасных излучений. Долгожители закрылись в куполах, отрешившись от внешних проблем и оставив разъяренные толпы биться в их прочные своды. Так продолжалось много лет, пока однажды толпе не удалось прорваться в один из куполов и разрушить его. Лишь своевременная блокировка телепортов спасла остальные купола от гибели.
    И тогда жители куполов приняли решение. Под их контролем еще оставались запасы старинного смертоносного оружия, и часть этого оружия была пригодна для применения. Купола действовали сообща — им, в сытости и довольстве, были чужды национальные и межгосударственные розни.
    Ядерные взрывы прогремели одновременно на всех континентах, и жизнь вне куполов сделалась невозможной на долгие столетия.
    Тем временем проблема перенаселения начинала грозить и самим куполам. Был принят закон об ограничении рождаемости. Сначала не более одного ребенка на пару, потом — на две пары, преимущество определялось жребием. А потом право иметь детей стали разыгрывать в лотерею, и каждый новый розыгрыш этой лотереи мог состояться лишь в случае смерти одного из жителей. Постепенно выигрыш в лотерее перестал считаться везением — ведь общественная пропаганда, направленная на снижение рождаемости, призывала людей к более «продвинутым» занятиям, нежели следование «примитивным инстинктам».
    А потом выяснилось, что в возрасте старше трехсот лет человек, оставаясь внешне таким же молодым и здоровым, теряет способность иметь детей. Встревоженные этим фактом, жители куполов обратились к ученым… И оказалось, что наука незаметно пришла в полный упадок. Все, что ученые могли открыть и изобрести, они открывали и изобретали в возрасте до пятидесяти — ста лет, а дальше теряли интерес к изучаемой проблеме и возможность увидеть в ней что-то новое. А потом постепенно утрачивали и прежние знания.
    Май появился на свет в результате случайности. Его родители состояли в Круге Искателей Эротической Нирваны — образовании довольно эксцентричном, но не по меркам куполов образца пятого тысячелетия. Для них он явился лишь пройденным этапом исканий, и они с радостью приняли предложение Лиги Возрождения Человечества отдать мальчика под их опеку. Лига представляла собой компанию энтузиастов, ратующих за спасение человека как вида, а также последующее его биоинженерное переустройство в сверхчеловека.
    С детства единственной забавой Мая были книги — по большей части научные, поскольку иным просто неоткуда было взяться. В восемь лет, в тайне от воспитателей, он создал свою установку и начал эксперименты. Единственной нерешенной проблемой оставалось точное определение во времени и пространстве области, в которой будет возможен контроль электромагнитных полей. Все это время он «тыкался» наугад, пока наконец в область действия установки не попал компьютер Алины…

    «Остальное вам известно», — завершил Элек свой рассказ.
    «Но зачем же уходить? Ведь получается, что Май — единственный на Земле, кто способен возродить науку и спасти человечество!»
    «Привет, это Май. Извини, что тогда вспылил. А кого спасать? Эротических Искателей? Или начать клепать сверхчеловеков? Тут у нас много еще разных интересных клубов и обществ имеется!»
    «Но, Май, в твоих силах сделать так, чтобы кроме них появились другие, новые люди! Ученые, исследователи, путешественники…»
    «Чтобы их тотчас же усадили за лабораторные столы? Пойми, Алина, им не дети нужны, а новые развлечения! Они же от скуки не знают, куда еще себя пристроить! Мы с Элеком нашли выход из купола в старых лабиринтах. Я не смогу долго прятать своих друзей. Мы уходим сегодня. Прощай! Спасибо за помощь!»
    На этот раз Май не стал выключать компьютер, но Алина вдруг почувствовала, что его больше нет на другом конце незримого канала, протянувшегося сквозь десятки столетий.
    «Прощай! Удачи тебе!» — написала она с опозданием.
    И нахлынули потоками слез тоска, одиночество и боль за маленького мальчика, читавшего научные труды вместо детских книг.
    Наплакавшись вволю, Алина вышла на балкон. В предрассветных сумерках внизу проглядывались очертания детской площадки. Через несколько часов ребятня, которой нипочем любая жара, будет носиться по этому двору… Алина попыталась представить, каким был бы этот двор без веселых детских криков, и к горлу подкатил новый комок.
    Пройдет несколько лет, играющие здесь ребятишки вырастут и станут учеными, конструкторами, художниками, артистами, врачами… «Наркоманами, рэкетирами, проститутками», — услужливо продолжил список привычный скепсис жизненного опыта.
    Будущее… без будущего?
    «Вы ведь из прошлого, — вспомнились слова Эле-ка, — а значит, можете что-то изменить!»
    Но что?! Самое большое, что может сделать она сама или ее гипотетические потомки, — это оказаться в одной из голодных орд, штурмующих исполинские купола. Или постараться попасть в один из них и медленно наблюдать за закатом человечества. Будущее известно, что тут можно менять!
    «А известно ли?» — подумалось вдруг Алине. И почему жители куполов так уверены, что снаружи не осталось никого, если они несколько тысяч лет и носа туда не высовывали? Все, что видели они из-за своих стен, были неистовствующие толпы существ, потерявших людской облик. Но все ли поддались этому волчьему инстинкту? Не нашлось ли таких, кто не впал в эту всеобщую панику, продолжая искать выход, вместо участия в лихорадочной грызне за последние кубометры газа и глотки пресной воды? Таких, кто не старался потопить другого, рискуя утонуть самому, а протягивал ему руку, чтобы спастись вместе?
    Наивно, глупо… Красиво!
    На мгновение Алине представились далекие потомки этих людей, которым удалось пережить мировую катастрофу и атомное истребление. Отброшенные в каменный век, но не забывшие ничего и мечтающие вновь устремиться к звездам. И еще ей представилась выходящая им навстречу странная компания из одного мальчика и пятерых роботов с именами героев трехтысячелетней давности.
    Пусть оно так и будет! А мы из прошлого, и в наших силах выбирать наступающее завтра.

    22 марта 2005 года
    После выхода из декретного отпуска Алина закончила университет с красным дипломом и получила также вторую специальность педагога. По этой специальности она и продолжает работать, несмотря на периодические предложения брата все бросить и перейти в его компанию, ставшую крупным оператором мобильной связи. Коллеги поражаются ее самоотверженности, работоспособности и вере в успех самых, казалось бы, безнадежных дел. Ее дочери Светлане исполнилось восемь лет, и у нее есть две заветные мечты: стать балериной и выпросить у мамы собаку породы бобтейл.
    Сосед Вовка сменил страсть к видеофильмам на фанатичное увлечение компьютерными играми, а потом, на удивление всем знакомым, организовал с несколькими приятелями одну из первых отечественных компаний по их производству. В настоящий момент Алина подбивает его на выпуск мультимедийного образовательного проекта для детей, и это получается у нее довольно успешно.
    Алина никому не рассказывала о событиях, произошедших с ней одним очень жарким летом, перевернувшим всю ее жизнь. Ни одного лога, фиксирующего эти беседы, или иного подтверждения их подлинности она впоследствии не нашла.
    Май больше не выходил на связь, хотя старый 386-й компьютер так и стоит на прежнем месте, готовый в любой момент к работе.
    В прессе то и дело появляются сообщения о новых достижениях в исследованиях проблемы увеличения срока человеческой жизни.
    Москва, Россия

Юрий Максимов
Мата

    С Матой мы познакомились в Мавритании. Нам продал ее отец.
    Где-то после трех, когда зной идет на убыль, я проходил по замызганной улочке Нуакшота, озираясь в поисках аптеки или чего-то подобного. Катя в это время мучилась от мигрени, лежа в апартаментах.
    Я брел по пустой улице, слева изредка громыхали доисторического вида машины, справа тянулись лавки, да все не те. Но вот из очередной вынырнул сморщенный чернокожий старик, в засаленном халате и с белой бородкой.
    — Здравствуй-здравствуй! — пробормотал он на английском. — Заходи, купи, все есть.
    — Обезболивающее есть? — громко спросил я на случай, если старик глуховат. — Чтобы боли не было, понимаешь? Голова у моей жены болит, понимаешь? — Для верности я ткнул пальцем в свою бейсболку и по инерции добавил: — Жена, понимаешь?
    — Заходи-заходи. — Он схватил меня за рукав и увлек в темноту лавки, приговаривая: — Все есть, все.
    Мы оказались в крохотной комнатке с пыльными окнами. Старик усадил меня на резную лавку и скрылся за внутренней дверью, пробормотав: «одна минута». Я смотрел на выцветшие ткани, развешанные по стенам, и все крепче осознавал, что обезболивающим здесь и не пахнет, а просто очередной торговец открыл охоту на редкого в этих краях иностранца.
    И теперь мне предстоит минут десять отбиваться от навязчивых предложений купить «кароший ткан». Подмывало просто встать и уйти, я даже почти решился, но… выходить из прохладной каморки на солнцепек, вонь и загаженный асфальт… «Ничего, посижу немножко», — подумал я.
    Много раз потом об этом пожалел.
    Старик действительно вернулся через минуту, ведя за собой… ну, по нашим меркам еще ребенка, а по мавританским — вполне годную на выданье девушку лет пятнадцати. Серое платье до пола, платок обрамляет симпатичное смуглое личико. Мавританцы делятся на «белых» мавров — чистых арабов, «черных» мавров — берберов, смешавшихся с неграми, и собственно негров. Но цвет кожи девочки был куда светлее, чем даже у чистых арабов. Вполне европейская «белокожесть», при совершенно восточных чертах лица. На редкость интересное сочетание.
    Гадать о причине долго не приходилось: видно, жена старика лет пятнадцать назад пала с белокожим иностранцем. Неудивительно, что в доме ее нет. С этим здесь строго. Таких по шариату после родов побивают камнями. Закапывают в землю по грудь, и каждый проходящий мимо «добрый мусульманин» бросает в торчащую голову булыжник. Скоро от нее остается лишь кровавое месиво. Такая экзотика до сих пор практикуется в ряде самобытных стран вроде Бангладеш или той же Мавритании.
    Однако я отвлекся.
    А тогда вышла презанятная сцена. Старик привел девушку, та глядит в пол, я хмурюсь от недобрых предчувствий, а он и говорит:
    — Бери. Хорошая жена.
    — Простите?
    — Бери дочь. Жена тебе будет. Жена, понимаешь? Хорошая. Все умеет. Умная. — Тут он повторил мой жест, показывая на голову.
    — У меня уже есть жена. — Я вскочил с лавки как ошпаренный.
    — Вторая будет, — ничуть не смутившись, ответил старик и добавил: — Одна хорошо, а две — лучше.
    В этом я совсем не был уверен и сообщил, что мне вполне достаточно одной жены и вторую заводить я не собираюсь. И это, кстати, была сущая правда. К тому же российский закон отнюдь не поощряет многоженства.
    — Возьми как служанку, — настаивал старик, снова ухватив меня за рукав, едва я попятился к выходу.
    Далее последовала весьма жаркая тирада. Всю ее сейчас и не упомню, к тому же по ходу туземец сбивался то на арабский, то на французский, то жутко коверкал английский. Но смысл был такой, что живется ему очень плохо, что одному содержать дочь уже не под силу, что здесь ее ничего хорошего не ждет, умолял взять «в свою страну», где ей «будет лучше», и даже «пусть она примет вашу веру». Ну а кроме того, разумеется, расхваливал саму девушку, которая так и стояла — молча и потупившись, — какая она, мол, умница да красавица, нравом смирная, на все руки мастерица и прочая и прочая.
    Я понял, что попал.
    И не придумал ничего лучше, как откупиться. В конце концов, местным от иностранцев не нужно ничего, кроме денег. На эмоциях я вытащил две стодолларовые купюры — гигантская сумма по мавританским меркам, — сунул старику, после чего пожелал им удачи и спешно ретировался. По улице припустил чуть ли не бегом, словно опасаясь, что за мной погонятся.
    Не зря, кстати, опасался. Но не будем забегать вперед.
    Итак, спешил я по заплеванной улице Нуакшота мимо лениво снующих арабов и усиленно прокручивал в голове две мысли: как я объясню Кате исчезновение двухсот баксов и сколько раз до меня предприимчивый старикан проворачивал этот фокус с наивными иностранцами?
    А впрочем, так ли он стар, как кажется? В знойном климате и каторжных условиях люди стареют стремительно, средняя продолжительность жизни у мужчин не достигает здесь и пятидесяти лет. Скорее всего этому мужику немногим более сорока. Удивляло другое. Большинство негроидных племен здесь, насколько я слышал, остается в рабстве, формально отмененном в 1980 году. Или он из «черных» мавров? Их я на глаз не отличу. Все равно странно, что ему удалось стать торговцем, когда эту сферу, судя по рынку, крепко держат «белые». В общем, странный и неординарный тип. Английский знает, опять же. Ладно, бог с ним.
    Уже у двери номера я вспомнил, что лекарства так и не раздобыл.
    Кате было все так же плохо. Она лежала на постели под гул кондиционера и нервно отмахивалась от надоедливых мух. Я присел рядом, поцеловал ее, посочувствовал, повинился, что не сумел найти даже занюханной анальгинины. Про двести долларов решил пока не говорить — не при мигрени такие разговоры. Хотя, разумеется, утаить бы это не удалось — контора выделила нам нежирно, почти впритык.
    Не припомню точно, что было после, но где-то через час в номер постучали. Я в это время был, извините за фактологию, в туалете, поэтому подойти пришлось Екатерине. Я слышал, как хлопнула дверь, но не придал этому значения, сочтя, что пришли с очередным глупым предложением от администрации отеля.
    Ага, если бы.
    Когда я вышел в прихожую, то натурально оторопел: передо мной стояли и говорили на английском Катя и та самая девушка-подросток из лавки тканей.
    — Петя, объясни мне что-нибудь, — обратилась ко мне супруга. — Это дите утверждает, что ее купил какой-то господин отсюда и теперь она наша служанка.
    Тут уж пришлось все рассказать.
    То есть, разумеется, не совсем все. Но около того.
    Я рассказал про старика, расписал, в какой жуткой нищете они прозябают, как умолял он взять на попечение свою дочь, и как я отказался, но пожертвовал их семье две сотни баксов — тысяч тридцать угий на местные деньги. И теперь, видимо, ошалевший от радости папаша прислал дочку нам в помощь в виде благодарности.
    К счастью, скандала не последовало. Катю эта история растрогала, что называется, до самых фибр. Еще бы — когда перед тобой стоит живая иллюстрация и смиренно моргает, глядя в пол, даже мертвый не останется равнодушным. Супруга призналась, что не ожидала от меня такого благородного поступка.
    Однако оставлять служанку Катя, естественно, не собиралась. Что за дичь? Что подумают люди? Девочку надо немедленно отправить домой.
    Но тут гостья сама заговорила:
    — Я могу делать массаж. Госпожа нуждается в массаже. Традиционный мавританский. Пусть госпожа позволит. Пожалуйста.
    Она произнесла это или нечто подобное, а мне подумалось, что старик, должно быть, давно готовил дочку к путешествию в дальние страны: вряд ли здесь кто-то еще кроме горстки богачей учит своих детей английскому. Вслух же я заметил по-русски, что неприлично было бы отвергать добрые порывы туземцев и чем скорее местные сочтут, что выполнили долг благодарности, тем скорее отвяжутся.
    Но конечно, решающую роль сыграли не мои доводы, а Катькина слабость к массажу вообще и к местной экзотике в частности.
    Через четверть часа удивленная супруга сообщила, что мигрень прошла, а мне в голову забрела забавная мысль: старик таки не обманул и я все же достал для жены обезболивающее. Хотя и за весьма приличную сумму — средний мавританец в год зарабатывает не больше ста баксов. Да-да, именно сто, и именно в год. Не помешает поразмыслить над этой цифрой тем россиянам, кто любит плакаться, какие мы, дескать, нищие. Слава богу, настоящая нищета нам даже и не снилась. Кто хочет ее увидеть — пусть едет в Африку.
    Однако я опять отвлекся.
    Помню, после мы сидели на балконе, созерцая раскинувшийся внизу серый одноэтажный мегаполис с бледно-жирными пятнами мечетей, и пили ароматный чай, который приготовила Мата (к тому времени она уже представилась). А вечером мы втроем гуляли по рынку, и наша провожатая называла подлинную стоимость товара, чем приводила торгашей в неописуемую ярость. В таких странах — это все равно что знать прикуп в преферансе. Я не преувеличиваю. Мы тогда сэкономили баксов сорок на покупках, а затарились прилично.
    Потом поблагодарили Мату, попрощались с ней, велели передать поклон отцу и разошлись, полагая, что на этом знакомство благополучно кончилось. Помню, как мы шли по улице де Голля, постепенно выступая из мавританских сумерек к сиявшему в лучах прожекторов зданию «Новотеля», и смеялись, обсуждая, как расскажем друзьям в Москве о нашем дневном приключении.
    Знали бы мы, что рассказывать придется намного больше.
* * *
    Улетали мы на следующий день. И немало удивились, встретив в аэропорту знакомую фигурку в том же сером платьице до пола и черном платке.
    Мата сказала, что пришла нас проводить. Катька моя расчувствовалась аж до слез, даже попросила меня дать девчушке еще полтинник для отца. Мавританка приняла купюру молча, с легким поклоном. Перед паспорт-контролем они расцеловались, а дальше нас закрутили предполетные хлопоты: проверка, посадка, нервное ожидание взлета и восемь убийственно долгих часов среди облаков с пересадкой на Канарах.
    И вот наконец — с трапа в московскую ноябрьскую слякоть. Хорошо! На родной земле и дышится легче. Не знаю, кому как, а у меня всегда по возвращении с загранки дикий прилив сил наступает. Родина все-таки.
    Уже в аэропортовой скотовозке я приметил, как мелькнуло меж людьми похожее серое платьице, да еще подивился: надо же, кто-то с Мавритании местным текстилем затарился.
    Шок наступил после таможни. Едва мы дождались наконец багажа и, навьюченные, выползли в зал к галдящим мужикам: «Такси! Такси недорого!», меня кто-то осторожно тронул за рукав.
    Мы с Катей поочередно обернулись и просто онемели, застыв посреди человекопотока. Соотечественники толкали нас сумками, таксисты надрывались, зазывая, а мы молча пялились, как вы уже догадались, на Мату.
    А та, как ни в чем не бывало, тянет руку и просит разрешения взять у Кати пакет, «чтобы помочь».
    Тут дар речи к нам вернулся. Катю прорвало. Кричать она начала почему-то на меня. Будто это я все подстроил. Будто это моя дурная шутка. Будто… ладно, всего и не упомнишь. В общем, всякие обидные глупости.
    Мы мешали проходу, и парень в синей форме попросил нас отойти в сторонку. Так и поступили. В сторонке Катя взяла себя в руки, и мы попытались разобраться. Мата продемонстрировала нам загранпаспорт Исламской Республики Мавритания, и я в который раз подивился предусмотрительности старика-негра. В паспорте стояла российская виза — поддельная, даже мне это было видно. Однако же поверх нее чернел штемпель КПП «Шереметьево» как памятник халатности российских пограничниц. Впрочем, немудрено: с одного взгляда ясно, что эти сонные клуши в погонах утратили эффективность работы уже много часов назад.
    Но больше всего меня поразило наличие билета на наш рейс. Его стоимость многократно превышала те двести баксов, что я всучил папаше-негру. Ума не приложу, как он мог его достать. То есть позднее у меня появились некоторые соображения, но оставлю их при себе. Все-таки я не знаю наверняка.
    Как бы там ни было, но пришлось нам взять Мату с собой из аэропорта. А что делать? Обратно отправить? На какие шиши? В аэропорту не бросишь. Сама она продолжала называть нас господами, а себя — нашей служанкой и говорить, что я купил ее у отца за двести долларов. В общем, конфуз по полной программе.
    То, на что ниже я отведу два абзаца, на самом деле заняло куда больше времени, еще больше денег и еще больше нервов и сил.
    По здравом размышлении мы решили оставить Мату у себя. С отцом ее связаться не удавалось. В Мавритании девочку действительно не ждало ничего хорошего. К тому же «квартирный вопрос» позволял — в наше отсутствие преставилась баба Тая, и по прилету нас ждало наследство в виде просторной сталинской трешки на Ленинском (опустим полугодовую мороку с правами наследования). Девочка легко прижилась в нашей семье. Детей у нас тогда не было, и мы оформили опекунство над Матой, а затем и российское гражданство. Разумеется, без помощи двоюродного братца Мишки с его мохнатой лапой в МИДе это было бы нереально. Отец Маты, Халид Айуб, резво подписал и переслал необходимые документы, хотя прежде игнорировал мои письма с намеками забрать дочку обратно.
    Мата взяла на себя почти все обязанности по дому (и в доме, кстати, стало намного чище), а Катя взамен с энтузиазмом принялась обучать ее русскому, а позднее и школьной программе. Девочка и впрямь оказалась очень способной, схватывала, что называется, на лету. Хотя что-то ей давалось тяжело, та же алгебра, например. Но все равно — к шестнадцати говорила по-русски почти без акцента, а в семнадцать экстерном сдала на аттестат о среднем образовании. Уживались мы хорошо, как я уже, кажется, писал. И немудрено — ни разу она не ослушалась ни меня, ни Катю, все, что просили, выполняла неукоснительно. Она даже тот полтинник баксов, что я дал ей в аэропорту Нуакшота, переслала потом отцу международным телеграфом. Между прочим, мы и с Катей стали лучше ладить: перед такой воспитанницей ссориться как-то неудобно. А может, сыграло роль то, что у супруги прекратились мигрени — «традиционный мавританский массаж» всегда был в нашем распоряжении.
    Разумеется, «господина» и «госпожу» мы сразу отменили и превратились в «дядю Петю» и «тетю Катю». Что уж говорить о том, какой резонанс вызвала эта история. Друзьями, родственниками и знакомыми дело не ограничилось. Нас показывали по телеку (репортаж на первом канале был, может, видели) и три раза писали в газетах, правда, половину переврали, журналюги без этого не могут.
    Мата поступила на филологический в РГГУ и год успешно отучилась, потом ушла, по моей просьбе. Катя была беременна и ей требовалась помощь. А уж когда Ванятка родился — тут и говорить нечего, без Маты мы бы просто не справились. Хорошую няньку в Москве нанять — дело расточительное.
* * *
    Ну и что? — спросите вы. История как история, к чему были все эти нагнетания в духе «много раз потом об этом пожалел» и прочая?
    Объясню.
    Дело в том, что у Маты была одна… особенность.
    То, о чем не разнюхали репортеры, о чем не знали друзья и о чем не подозревала, кажется, даже Катя.
    Не знаю, как бы это сказать… но, в общем…
    Мата убивала людей.
    Нет, не собственноручно, конечно же.
    Просто все, кто угрожал или вредил Мате, либо, с ее точки зрения, мог угрожать или вредить нам с Катей, очень быстро умирали. Самоубийства или несчастные случаи. И я в какой-то момент обратил внимание, что в дни смерти наша девочка по-особому выглядит — глаза блестят, подбородок вздернут, дыхание тяжелое.
    Такое случалось, наверное, и раньше, но заметил я это на гинекологине. Известное дело, что в этих кабинетах обычно сидят, говоря возвышенным языком, не лучшие представители рода человеческого. Да, в платных консультациях встречаются приличные люди, которые к тому же и разбираются в своей специальности. А вот в бесплатных… Ну, может, где-то и есть, не спорю. Но нам не попадались. И нашим знакомым тоже. И знакомым наших знакомых. А попадалось безграмотное хамье, которое больше вредило, чем приносило пользы.
    А ходить все равно приходится. Не всегда есть деньги на платную. Жизнь ведь такая — то густо, то пусто. То в Мавританию летишь, а то концы с концами еле сводишь. Вот пошла как-то Катя по своим делам, простите за фактологию, в этот кабинет, к той психопатичке. Вернулась, что называется, в состоянии стресса. Мне ничего особо не говорила, а Мате рассказала, чтобы девочку подготовить, — ей ведь, скорее всего, в тот же кабинет придется в свое время ходить. Да и сдружиться они уже успели. Воспитанница наша редко чувства выказывала, но тогда, помню, весь день была прямо не своя. Через две недели супруга снова направилась к психопатке, как вдруг — другое имя на кабинете, а в очереди болтают, что прежняя-то скопытилась, — да отчего! — рак матки на поздней стадии обнаружился. За несколько дней «сгорела».
    Следующим был водила маршрутки. Зазевался он как-то по дороге, считая деньги для сдачи, а спереди автобус остановился. Мы чуть не впечатались, в последний момент он по тормозам дал, и в салоне все с кресел посваливались. А я с Матой сидел на переднем сиденье, ехали подарок Кате ко дню рожденья выбирать. Я кричу:
    — Смотри на дорогу, урод! Угробить нас хочешь?
    А грузинчик этот, нет чтобы извиниться, как человек, стал на эмоциях орать мне, что не мое дело, что виноват водила автобуса, что я сам такой и прочая.
    Вот и доорался дурак — на следующее утро, выезжая к работе, на полной скорости вмазался в пустую остановку. Вроде, пока скорая ехала, еще был жив. Катя в «Дорожном патруле» видела, вечером мне рассказала. Хотя я не одобряю, что она это смотрит, одни нервы от таких передач.
    Но последнее, что меня убедило — наркоманы. Ошивалась в нашем подъезде всякая шваль, которая там, судя по окуркам, бутылкам и шприцам, курила, выпивала и кололась. По вечерам проходить мимо было боязно, сам-то я нож в кармане носил, но за Катю опасался, да и за Мату, конечно, тоже. И вот, как-то приходит она вечером сама не своя, гляжу — да, глаза, да, подбородок, да, дыхание. И сразу же, как был, в тапках, вниз по лестнице. На третьем пролете глядь — так и есть, лежат голубчики, без движения. Трое. Наша дежурная по подъезду страшным шепотом говорила после, будто у всех троих одновременно лопнули мочевые пузыри. Оказывается, от этого тоже умирают. А может, и приврала старуха. Откуда бы, скажите, знать ей результаты вскрытия?
    Так я убедился, что моя воспитанница убивает людей. То, что я не понимал, как это возможно, меня ни капельки не смущало. Как работает автомобильный мотор, я тоже не представляю, однако это не мешает мне признавать, что автомобили ездят, и именно благодаря мотору. А над всякими непознанными феноменами пускай ученые голову ломают, им за это деньги платят. Впрочем, не думаю, что ботан, решивший исследовать Мату, проживет достаточно долго, чтобы привести замысел в исполнение.
    Если вы представили себе какое-нибудь мавританское вуду, там, истуканы в клубах дыма, куклы, утыканные иголками, — выбросьте эту дрянь из головы. К тому, о чем я пишу, это не имеет никакого отношения. Не занималась она колдовством. Тут дело в другом. Я себе так объясняю: есть люди с необычными способностями. Кто-то, как магнит, металлы притягивает. Кто-то, как рентген, людей насквозь видит. Есть ведь такие, факт. А у Маты была особенность навлекать несчастья на конкретных… индивидов.
    И чему тут удивляться, если вспомнить, что Мату вынашивала женщина, которая знала, что после родов будет убита? Почему-то мне кажется, что все, кто метал в эту женщину камни, давно уже сами тлеют в мавританском песке. Должно быть, с них все и началось. Маленькая девочка желала смерти тем, кто лишил ее матери, и они действительно помирали — один за другим…
    А может, все было по-другому. Не знаю. Эта гипотеза пришла мне в голову за пивом. Ничем подтвердить ее не могу. Да и не хочу. И пивком-то усугублять я начал не с радости.
    Кто-нибудь скажет, что это, может, и неплохо иметь эдакого личного ангела-карателя. Ну-ну. Языком-то легко чесать, а поглядел бы я на него, будь он на моем месте.
    Убивала-то Мата не только явное отребье вроде тех же наркоманов. Однажды мы с Катей обсуждали на кухне мой заторможенный карьерный рост. Шуточный разговор-то был. И надо же мне было ляпнуть, что, мол, если б не Виталик, сидел бы я уже в кабинете этажом повыше. А Мата в это время тут же была, посуду мыла.
    Через два дня не стало Виталика. А мне дали кабинет этажом повыше.
    Крепко ж я тогда напился. И еще крепче разозлился. Думал — устрою ей взбучку, так что мало не покажется. Но не устроил. Даже не сказал ничего. В конце концов, сам ведь виноват. Нечего было языком почем зря чесать. Вот уж действительно, от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься.
    Жалко Витальку, честно. Иногда аж до слез. Будто это я убил. Потом вдове его, Маринке, тайком деньжат посылал по почте. Когда от Катерины удавалось что-нибудь заначить. Года два слал, пока Маринка с Пашкой из второго отдела не сошлась.
    А на язык я с тех пор осторожнее стал.
* * *
    Может, вы не поверите, но Маты я не боялся. Совсем. Всегда чувствовал, что против меня и моих близких она ничего не сделает. На всякий случай глянул свидетельство о смерти бабы Таи — все чисто, благодетельница наша отошла в лучший мир за три дня до того, как Халид Айуб представил мне свою дочь.
    Скорее я боялся за Мату. Должно быть, так чувствуют себя родители эпилептиков. Никогда не знаешь, когда будет следующий приступ и чем он кончится. Совесть жевала меня изнутри все больше с каждой смертью. Сны дурные стали сниться, будто вовсе не Мата это делает, а… в общем, неприятные сны.
    И постоянный страх — что будет, если Катя узнает?
    Часто хотелось напиться и забыться, но сдерживался — а ну как ненароком проболтаюсь?
    Девочка ведь действительно мне стала как родная. Затрудняюсь, правда, соотнести с традиционными схемами родства. Наверное, это как если бы пришлось воспитывать младшую сестру. Или племянницу. Хотя не совсем так. Сестра вряд ли бы говорила с братом, уставившись в пол, и только когда ее спрашивают. Сложно. Вот с Катей Мата держалась куда свободнее, и в глаза ей смотрела, и болтали они, и смеялись, и ходили вместе по магазинам, и прочая.
    Тревожило меня то, что Мата сильно замыкалась на нашей семье. Первые два года друзей у нее так и не появилось, несмотря на наши попытки познакомить девочку со сверстниками (через детей знакомых и родни в основном). Со всеми гостями она была одинаково вежлива, но заинтересованности ни к кому не выказывала и отношений поддержать не стремилась.
    Хотя Антончик, старший Мишкин, втрескался в нее, что называется, по уши. Звонил каждую неделю, а то и чаще, иной раз и в гости заехать норовил. Но юная мавританка была с ним подчеркнуто холодна. Типичный разговор по телефону:
    — Да. Хорошо. Зачем? Я тебе вышлю и-мейлом. Нет. Я занята. И в четверг тоже. Вряд ли. Пока.
    Первые годы это было еще уместно, но время шло, Мата взрослела и, кстати, все более красивела. Да, мы к ней привыкли и привязались, но не могла же девочка всю жизнь провести при нас. Это нездорово. А уж когда открылась ее особенность… Нет, не то чтобы я хотел Мату куда-нибудь сбагрить. Просто мне казалось, что если она влюбится, если появится у нее, так сказать, простое женское счастье, то начнется для Маты иная жизнь, в которой уже не будет места… ну, вы понимаете, о чем я.
    Как потом оказалось, мои предположения были, в общем-то, недалеки от истины.
    Антончик — парень хоть и башковитый, но шебутной. И Мате он не нравился. Надо было ей серьезно расширить круг знакомств. Во многом именно поэтому мы стали готовить ее к поступлению в вуз. «Выйти удачно замуж», как шутили в прежнее время. Даже специально на «факультет невест» направили, чтоб наверняка. Разумеется, ей я ничего о своих планах не сообщал. Мата поступила под чутким руководством Кати и при тайной финансовой подстраховке с моей стороны.
    Только когда она уже начала ходить на первые занятия, до меня дошло, что же я натворил. Отводя от горящего дома, вывел на минное поле. Того и гляди, начнут пачками дохнуть неадекватные преподы и хамоватые студенты. Вам, может быть, смешно, но посмотрели бы вы моими глазами!
    Риск был велик. В какой-то момент, на второй неделе, я уже надумал забрать ее. Но не стал. Ведь это, может, последний шанс для девочки нормально влиться в общество. С замершим сердцем я ждал. Неделя, другая. Первый месяц, второй. Конец семестра… Все вроде шло замечательно. Мате нравилось. Впрочем, нравилось именно учиться. Мои надежды на социализацию не оправдались. Число звонков заметно увеличилось, уже не один Антончик звонил, и другие ломающиеся голоса извинялись в трубке, прося подозвать Мату. Но та всех методично отшивала. Помню, рассказывала она как-то про учебу, и я спросил между делом:
    — А как там у вас в группе, парни есть симпатичные?
    — Не знаю.
    — Как это? Ты же учишься с ними.
    — А я на них не смотрю.
    Хотел было спросить: «Почему?», но сдержался. Лучше не задавать вопроса, если не готов услышать ответ. Но выслушать все равно пришлось — пару лет спустя.
* * *
    Мне все было неспокойно. Все хотелось проконтролировать. Уберечь… Начал я отпрашиваться с работы, заходил к Мате на переменах, познакомился с преподами и сокурсниками. В основном, естественно, там были сокурсницы, если не считать трех худосочных очкариков. Я лебезил перед этими сопляками и соплюхами, расписывая, какая у Маты трудная жизнь, что с ней нужно помягче… Пивом угощал. Эх, дурак-дурак. Хотел их от беды уберечь, а вышло-то совсем наоборот.
    Это было в мае, когда сессия уже вступала в апогей. Я узнал, причем случайно, что Валя Гурьина, одна из сокурсниц, с балкона прыгнула. Жива осталась, но… восстановится вряд ли.
    Тогда я решился наконец поговорить с Матой. Выбрал время, — Катька беременная на перине почивала, телек смотрела, а мы вдвоем в магазин пошли. И вот, идем, на солнце щуримся, тополиный пух ботинками разгоняем. Обошлись без вступлений:
    — Вальку-то за что?
    Не удивилась и взгляда не подняла. Ответила ровным голосом:
    — Она вас оскорбляла, дядя Петя.
    С тоски даже усмехнулся собственной тупости. Догадывался, что нелепо выгляжу со своей чрезмерной опекой — все-таки первый курс, а не первый класс. Но не думал, что могу превратиться в объект насмешек. Да что там могу — обречен. И автоматически обрек тех, кто насмехался. Но…
    — Это же ерунда, Мата. Мне ведь от этого ни холодно ни жарко. Я даже не знал и не узнал бы никогда.
    — Я знала. Такое нельзя терпеть, дядя Петя.
    — Мата, это ненормально, когда за шутку, пусть даже злую… люди расплачиваются жизнью.
    — Дело не только в шутке. Все, кто умерли, заслуживали этого.
    — Может быть. — Я вздохнул и покачал головой. — Но на сердце-то все равно тяжело…
    Она помолчала чуть, а потом вдруг кивнула, еле заметно:
    — Тяжело.
    Мы прошли до конца дома. На перекрестке подождали зеленый свет, хотя машин не было.
    — Я бы хотел попросить тебя на время оставить учебу.
    — Да, дядя Петя.
    — Кате нужна помощь. А потом еще больше понадобится.
    — Конечно, дядя Петя.
    На этом разговор закончился.
    Мне хотелось верить, что дело прояснено и трагедий больше не последует.
    Но все оказалось не так просто…
* * *
    Не хочу, чтобы вы представляли Мату как какую-нибудь болезненную маньячку.
    Она очень весело улыбалась, хоть редко, но, что называется, метко. На ее улыбку сразу же хотелось улыбнуться в ответ. Вообще была очень живая по натуре. Субботними вечерами мы втроем смотрели избранные фильмы, я сам выискивал их по прокатам — только качественное. А потом обсуждали впечатления на кухне, за сушками и чаем. У Маты случались интересные наблюдения.
    Катя научила ее красиво одеваться. Ни о каких серых платьях до пола уже и речи не было. Вместе они мотались по рынкам, вместе подбирали. Ей нравилось светлое — белый, бежевый, бледно-голубой цвета. Еще она очень полюбила зиму. Из-за снега. Могла часами смотреть из окна на метель и мотающиеся на ветру плакучие ветви березок во дворе. Как японцы на свои сакуры смотрят. Запомнилось: в синих сумерках на фоне окна неподвижный девичий силуэт, тонкая такая, с двумя косичками…
    Но часами — это если дел по дому не было, а такое выпадало нечасто.
    Я уже писал, что почти все хозяйственные обязанности взяла на себя воспитанница. При этом, находясь в полном послушании, Мата всегда держалась очень самостоятельно. Всегда чувствовалось: она делала так, потому что сама хотела и сама для себя решила, а не потому, что кто-то решил за нее, или она не могла иначе. Могла.
    А не любила, кстати, позднюю осень. Слякотные ноябрьские дни, вроде того, в который она прибыла на российскую землю.
    С отцом Мата переписывалась, но довольно вяло. Судя по ее словам, старый негр неизменно передавал мне поклоны. Ну-ну.
    Как-то я заметил — Мата забыла на кухне блокнотик. Он оказался мелко исписан арабской вязью. Письма отцу? Дневник? Стихи? Или… списки обреченных? Не знаю, с арабским я не в ладах, но в любом случае какая-то отдушина у нее была.
    Месяцев через семь после пополнения нашего семейства, Мата крестилась. Сама. Мы с Катей никак ее к тому не подвигали, вера — сугубо личное дело человека. Может, так она исполняла волю отца. Может, так на нее повлияли крестины Ванятки. А может, еще что. Она любила читать много разного. Почти все свободное время или читала, или по Интернету бродила. Комп с подключением мы ей еще на аттестат подарили. Я надеялся, что она хоть по Сети друзей найдет. Но — куда там. Самообразованием занималась. С Россией знакомилась. Религии изучала.
* * *
    Кажется, целый год или даже полтора смертей не было. Но и о социализации пришлось забыть. Мата грела питание, стирала пеленки, подмывала Ванятку, нянчилась с ним, когда Катя отдыхала. Интересные песенки она ему напевала. Национальные. Я подслушивал через дверь. Это даже не арабский был, наверное, волоф или еще какой из негритянских языков Мавритании.
    Поневоле вспоминалась жара, приземистые улицы Нуакшота, сморщенный черный старик с белой бородкой и пыльный запах тканей. В такие моменты я размышлял: как сложилась бы наша с Катей жизнь, пройди я тогда мимо? Отчего-то картинки выходили все очень скучные и блеклые. Впрочем, я никогда особо буйной фантазией не отличался.
    Однажды ночью, уже в начале осени, я проснулся от криков. Кричали на улице. Первые секунды думал: пьянь песни горланит. Но нет. Кого-то избивали.
    — Петя, звони в милицию, — тревожно сказала Катя. Она тоже не спала.
    Я откинул одеяло, встал, нашарил в темноте тапки и зашаркал в коридор. Ванька мирно сопел в кроватке, слава богу, со сном у него полный порядок.
    Вышел. Только потянулся включить свет, как вдруг понял, что крики прекратились. Будто выключили их.
    И в наступившей тишине — тяжелые вздохи из-за двери напротив.
    Я шагнул, помедлив, коснулся ладонью холодной доски и замер — в темноте, посреди коридора, слушая прерывистое, с хрипом, дыхание.
    — Мата…
    Шорох, шлеп босых ног о пол, шепот с той стороны:
    — Да… дядя Петя?
    — Тебе чем-нибудь помочь?
    — Нет… я… сейчас справлюсь… спасибо…
    Так мы еще какое-то время стояли, молча, по обе стороны плотно закрытой двери. Я все хотел что-то сказать, но нужные слова ускользали…
* * *
    Утром я сидел на кухне и глядел в окно, сквозь позолоченные сентябрем березки. Человечки в серой форме что-то рассматривали возле дома напротив. Трупы увезли еще раньше. Мата была тут же, гремела посудой под шум льющейся воды. Катя только что пошла с Ваняткой на прогулку.
    — Тебя что-то печалит, Мата.
    — Да, господин. — Вода смолкла. — Я устала забирать жизни…
    Несколько листиков слетели с желтых веток и закружились к земле.
    — …я бы хотела… дать жизнь.
    Слова заставили обернуться. Мата смотрела на меня. Большие темно-карие глаза.
    — Так ведь… — горло вдруг перехватило, пришлось откашляться. — Придет время, ты сможешь найти жениха… В университете, когда восстановишься, или еще где… Да тот же Антончик…
    — Мой отец отдал меня в жены вам, господин.
    Сердце стянуло. Я опустил взгляд, уставившись в пол перед Матой.
    Все стало ясно.
    Мата знала, что я не могу взять ее в жены. Знала, что вольна здесь выбирать себе любую жизнь. Знала, что в России никто не швырнет в нее камнем. Но то, что дало ей страшный дар, сидело очень глубоко — глубже разума, глубже чувств. Разрушить оковы можно было только внутри этой логики.
    Но… я не мог этого сделать. Верите иль нет, но я никогда не изменял Кате, не искал «леваков» и был вполне счастлив. И саму Мату я воспринимал… совсем иначе.
    Но не мог и оставить все как есть. Теперь, когда знаю…
* * *
    Как только у нас это получилось, Мата ушла. Ветреным ноябрьским утром я остановился у ларька купить пива, и мои пальцы нашарили в кошельке вместо купюр сложенную бумажку. На листке, аккуратно вырванном из блокнота, синела надпись: «Вы ведь не отказали бы мне, попроси я об этом». И это, кстати, была сущая правда.
    В тот миг я понял, что больше не увижу ее.
    Странно теперь себя чувствую. Зная, что где-то живет женщина, которая, как сказали бы древние, носит под сердцем моего ребенка. То есть оно, конечно, совсем не под сердцем, но древние умели говорить красиво. И при всем том — я не познал ее, ни разу не целовал и даже не касался. Странное чувство. Вы уже, должно быть, догадались. Экстракорпоралка — дело затратное, тут одних моих заначек было мало, пришлось к Мишке в долг влезать. До сих пор еще с ним, кстати, не расплатился.
    Итак, что в сухом остатке? Вроде и желание Маты осуществил. И Кате вроде не изменил.
    А на сердце все равно как-то… тяжело…
    Иногда, напившись, напоминаю себе, что обычный спермодонор в точно таком же положении живет себе и в ус не дует. А еще думаю, что новые технологии неизбежно уродуют привычный для нас уклад жизни. Как знать, не станет ли мой случай прообразом семьи будущего? Но — чего стоят эти самоутешения?
    Наверное, надо попробовать на исповедь сходить. Но не могу. Тяжело пока. Не соберусь никак. Вот эти писульки, может, окажутся чем-то вроде репетиции. Подготовки. Посмотрим.
    Наверное, пару строк надо черкануть, что называется, вместо эпилога. Ну… Ванька говорит уже вовсю. В доме стало заметно грязнее. Катю опять мучают мигрени, а я хожу за обезболивающим в аптеку, что на нашей улице. Антончик все еще позванивает иногда — не вернулась ли она? Удивительное постоянство, не ожидал от племянничка. Ведь уже четыре года прошло с тех пор, как он на нее запал.
    Когда Мата исчезла, большой переполох вышел. Катя долго привыкнуть не могла. Я придумал сказку, будто Халид со смертного одра в очередном письме вызвал дочь и та немедленно улетела в Мавританию. Так себе сказочка, но поверили родные.
    А куда им деваться?
    P.S. Купил недавно щербаковский учебник арабского. Учу теперь самоуком, когда минутку выкроить удается. Туго идет. Эти… породы глагольные да по пять вариантов написания у каждой буквы… мрак! Но — надо. На листке том, что Мата мне в кошелек сунула, с другой стороны что-то этой самой вязью выведено. Интересно узнать. А к переводчику обратиться не решаюсь — мало ли…
    Москва, Россия

Алексей Силаев
Единая перспектива

    Все-таки это был Борька.
    Проклятая мысль крутилась в голове третий день. Позавчера я встретил одноклассника. «Друга детства», как с пафосом сказал бы какой-нибудь стареющий интеллигент. Слишком чопорный, чтобы показывать чувства, но боящийся прослыть сухарем.
    Я не узнал Борьку не потому, что он сильно изменился. Хотя изменился он действительно здорово, но не в этом дело. Вернее, не только в этом.
    Ни в его характере был такой поступок. И уж конечно — ни в категории.
    В классе Борька легко мог стать старостой. Когда его выдвигали, он отнекивался, мол, дисциплины у него для старосты нет. Но мне всегда казалось, что ему просто лень. Во всяком случае, авторитет, или, как сейчас модно говорить, харизму, — он для этого имел.
    После школы он легко поступил в университет. В нашем классе училось всего два человека категории «зет», с правом на высшее образование. Вступительные IQ-тесты Борька сдал без труда. Но проучился только три курса, что-то у него там не сложилось. Говорили, он в Антарктику подался, даже пару зимовок на Полюсе провел.
    Теперь вы понимаете, я просто не мог подумать, что грязный обросший мужик — Борька. Да он бы скорее грузчиком или дворником стал, чем пошел на паперть.
    Но как только я посмотрел ему в глаза, то сразу узнал. Не зря говорят, глаза — зеркало души. У Борьки они были настоящим трюмо нараспашку.
    Наверное, у меня самого во взгляде что-то промелькнуло, потому что он сразу отвернулся. Должно быть, тоже меня узнал… Я не стал к нему подходить, предпочел сделать вид, что не знаю этого человека. Милостыню я ему, конечно, не подал.
    Теперь я чувствовал себя самым последним мерзавцем. Надо было к нему подойти, предложить помощь. Просто предложить, ни о чем не спрашивая, не вдаваясь в детали.
    Все эти три дня я не находил себе места. После первой бессонной ночи я перестал чувствовать себя мужчиной. После второй понял, что нужно делать.
    Сейчас я стоял и тупо смотрел на тетку, торгующую цветами. Она сидела рядом со спуском в «метро». Торговля шла бойко — место было людное.
    Под землю и обратно двумя непрерывными потоками шли люди. Там, в глубине, под пластами бетона, грунта и бог знает каких еще экранирующих прослоек, располагался транспортальный узел. Кабинки городского, междугороднего и межматерикового радиуса действия.
    Серьезных технических различий между ними не было. Но такое деление повелось исстари, для удобства учета мигрирующих масс.
    Земля на поверхности дорогая. Кабинки установили под землей, в бывшем метрополитене. Т-узел, конечно, не был настоящим метро, функций он выполнял намного больше, но старое название упорно не хотело забываться. А новое — так и не прижилось.
    Наконец решившись, я подошел к продавщице:
    — Извините, вы не подскажете, где я могу найти Бориса Александровича?
    — Чего? — спросила тетка, выплюнув шелуху от семечек. Одна кожурка прилипла к нижней губе и, словно магнит, притягивала взгляд.
    Я сообразил, что Борька мог не назвать свое настоящее имя.
    — Я говорю, вы не знаете, где человек, который два дня назад рядом с вами просил милостыню.
    Покосившись на значок полного члена общества с правом репродукции на лацкане пиджака, она сказала:
    — Гражданин, я тут каждый день лет десять торгую. Нету тут ни Борисов, ни Ирисов, ни прочих Исов. Нету, и никогда не было.
    Я растерялся. Не должен получлен категории «дельта» мне перечить.
    — Ну как же? Я позавчера сам вас и его здесь видел! Вы с ним еще парой слов перекинулись.
    — Уж вы-то должны знать, гражданин, что у нас в государстве нуждающихся нет. — Слово «гражданин» она произнесла по-особому. — Ну-ка посторонись, всю торговлю мне закрываешь!
    Все заготовленные мной слова разом застряли в горле. Действительно, нуждающихся нет. Зато есть требующие опеки, и они не побираются. По официальной версии.
    На самом деле, наше общество очень гуманно. Оно следит и оберегает каждого человека, даже полугражданина. У нас нет безработицы, никто не умирает с голоду. И все благодаря IQ-тестингу. Каждой специальности соответствует определенный уровень интеллекта и случайный человек просто не получит образования и специальности, работать по которой он не сможет. Или не пожелает.
    Мне ничего не осталось, как буркнуть «извините» и развернуться. Я с сожалением посмотрел на людей. В самом деле, не брать же тетку за горло при народе.
    Под землю спускаться я не стал. Межконтинентальный Т-узел имени Кандализы Райс не был самым ближним от моего дома, но «прыгать» еще ближе мне не хотелось. Лучше пройдусь. Тем более «проездной» на этот месяц я еще не купил.
    Тогда я даже не подозревал, как это изменит мою жизнь. И впоследствии так и не решил, благодарить ли провидение, толкнувшее меня на пешую прогулку, или проклинать его.
    Я шел по узкой пешеходной улице. Хотя все улицы сейчас пешеходные, необходимость в машинах отпала давно. Вокруг возвышались многоярусные небоскребы спального квартала.
    Я шел и думал, что надо обзвонить бывших одноклассников. Может, кто-нибудь знает, что с Борькой.
    Наконец я дошел до высотки, похожей на соседние как клон. Хотя по сути так оно и было. Однояйцовые близнецы из железобетонной утробы.
    Большой палец прислонился к теплой, чуть липкой пластинке на двери. Загудели моторы, и плита с щелчком ухнула вниз. Вместе с этим информация о моем приходе ушла в местный орган опеки. Раньше если человек пропадал, то надо было писать заявление и относить его в МОРО через три дня. Теперь все намного удобней. Если человек не приходит домой двое суток подряд, органы опеки узнают об этом сами. И начинают интересоваться, не случилась ли с человеком беда. Наше общество очень заботливо.
    Лифт быстро доставил меня на сто тридцатый этаж. Благо лифтовый проездной у меня до конца года. Один раз я не успел его купить и последнюю неделю месяца поднимался пешком. Не хватало денег на разовый билет. Теперь я брал проездной сразу на год, так дешевле.
    Войдя в квартиру, первым делом подключился к Сети и проверил почту. Новых писем пришло немного. «Анекдоты после тяжелого трудового дня», запрос на новую партию материала из Репродуктория и реферат от моего ученика.
    «Анекдоты» я сразу удалил. Они приходили по подписке, но читать их я давно перестал. А отписаться как-то не доходили руки.
    Письмо из Репродуктория пришлось отложить. Это уже их третий запрос, и оставлять его без внимания чревато. Как мне осточертели бюрократы из департамента репродукции. Видите ли, из моего материала получаются отличные заготовки, почти всегда проходящие выбраковку.
    Ненавижу!
    Сделав три глубоких вдоха, я взялся за реферат. Парнишка был неглуп, но ленив до безобразия. Все крайние сроки сдачи работы давно прошли, но я по доброте душевной дал ему последний шанс.
    Реферат назывался «Причины поражения России во Второй мировой войне и послевоенное обустройство мира». Я пролистал работу по диагонали. Ничего нового не нашел. Начиналось все с анализа первобытно-классового общества. Рассматривались его недостатки по отношению к обществу мирового Порядка, которые и послужили первопричиной поражения. Например, слабая подготовка руководящего класса. Его интеллектуальная слабость. Неумение адекватно реагировать на стремительно изменяющуюся реальность. И прочее, и прочее.
    Учитель истории внутри меня брезгливо поморщился и поставил «удовлетворительно».
    Потом я немного походил по комнате. Вынес мусор. Приготовил ужин. Немного поковырял его вилкой. Отодвинул. Затем снова придвинул. Еще раз вынес мусор, оставшийся после еды. Почистил зубы и ботинки. И наконец взял телефон. Звонить мне не хотелось.
    Года два назад я подхватил на свой мобильный вирус, который напрочь стер всю адресную книгу. Я нашел только чудом сохранившийся на клочке бумаги номер своего бывшего старосты. Его я и набрал.
    В трубке раздались гудки. Если после четвертого гудка никто не ответит, то положу трубку, решил я. Трубку подняли после третьего.
    — Алло, — я попытался придать голосу твердость. На ум пришла мысль, что японцы вместо «алло» говорят «маси-маси». Мысль показалась интересной. Меня немного отпустило. Было бы здорово ляпнуть вместо «алло» «маси-маси», но я на это, конечно, не решился. Не с тем человеком мне сейчас предстояло говорить.
    — Да, я вас слушаю, — сказал из трубки сухой голос.
    — Это Виктор Владимирович?
    — Да, это я. Говорите, — тон у голоса не изменился, но как будто прибавилось сухости. Словно голос хотел сказать, что его владелец очень-очень занятой человек и время для него не деньги, и даже не огромные деньги, а нечто большее. Намного большее.
    Я понимал бывшего старосту. В свое время ему не хватило всего каких-то двух десятых балла до категории «зет прима». И теперь вместо того, чтобы быть на вершине мира, заботиться о благе граждан и полуграждан, он вынужден довольствоваться должностью ректора в провинциальном вузе. Он пережил это очень болезненно. А может, и до сих пор не смирился.
    — Вас беспокоит бывший одноклассник, Сергей Лыжный. Может, помните? — проговорил я.
    — А, это ты, — сказал староста, давая негласное разрешение перейти на «ты». — Зачем звонишь?
    — Понимаешь, я на днях мельком видел Борьку. Ты не знаешь, где он живет? Я хотел бы с ним встретиться, — сказал я.
    В трубке повисла долгая пауза. Секунд на пять. Огромная прорва времени для человека с уровнем интеллекта категории «зет». Потом последовал ответ, какого я совсем не ждал.
    — Не смей надо мной издеваться! Я тебе не сопляк какой-нибудь! Я мог бы стать сенатором, а вместо этого занимаюсь всякой ерундой.
    — Ничего не понимаю, — сказал я.
    — Ты ничего не знаешь?
    — Ну да.
    — Ты обознался. Борис погиб, — сказал староста.
    — Как, когда?! — вырвалось у меня. Внутри все похолодело, эта новость меня ошеломила.
    — В Антарктиде вся его группа попала в буран. Всех не нашли, отказали некоторые GPS-передатчики. Борис так и остался во льдах. Это произошло года два назад, — сказал он и, упрекая, продолжил: — Надо бы знать, что произошло с твоим другом детства, а не заниматься всякой…
    Я положил трубку. Потом, если спросит, скажу, что оборвалась связь.
    Чего-чего, а дисциплины у Виктора для старосты хватало всегда. Впрочем, как и лицемерия. Жертвой которого чуть не стал я сам.
    На какой-то миг у меня шевельнулась мысль, что ничего делать не надо. Что все разрешилось само собой. Наступило облегчение. Но мысль шевельнулась и тут же пропала. Не мог я ошибиться. Там, рядом с Т-узлом, был именно Борька. Живой и во плоти.
    Дзинькнул компьютер, сообщая о новом письме. От неожиданности я вздрогнул. Немного помедлив, подошел к столу.
    У меня по телу забегали мурашки. Письмо было от какого-то Бориса. Вернее, не от какого-то — я сразу понял, чье это письмо. Хотя, может быть, у меня просто разыгралось воображение.
    Текст письма озадачил. В нем было всего два предложения, которые запутали меня окончательно. В письме говорилось:
    «Ни в коем случае не „прыгай” Т-кабинками! Чтобы получить ответы на вопросы воспользуйся посылкой».
    Что за посылка? Почему нельзя пользоваться кабинками? Ничего не понимаю.
    Тотчас раздался звонок в дверь. Он прозвучал как-то резко, хищно.
    Я замер. Подходить к двери не хотелось. Мелькнула идея притвориться, что в квартире никого нет. На цыпочках, я прошел на кухню и взял разделочный нож. Потом прокрался в прихожую и прильнул к дверному глазку.
    На площадке стоял парнишка лет четырнадцати и нервно переминался с ноги на ногу. В руках он держал с виду объемный, завернутый в пластик сверток. Посылка, догадался я.
    — Я знаю, что вы там, — неожиданно сказал мальчик. — Когда вы к двери подошли, в глазке свет погас. Откройте, у меня для вас посылка.
    Я решился, крепче сжав рукоять ножа, распахнул дверь и быстро втянул паренька в прихожую.
    — Ты кто такой, отвечай! — сказал я, чуть не сорвавшись на крик.
    — Я посылку вам принес, — сказал подросток. — Я посыльный.
    — Кто тебе ее дал?
    — У меня трудовая практика от интерната. Мне на почте ее дали. Сказали, чтоб я ее ровно в шесть вечера принес.
    Я быстро взглянул на часы, потом перевел взгляд на паренька. Было видно, что мальчишка храбрится.
    — Откуда про глазок знаешь?
    — Многие не открывают сразу. Я привык.
    Неожиданно нахлынувшая подозрительность ушла. Я растерянно уставился на тесак в руке. Неуклюже попытался спрятать его за спину. Мне стало стыдно.
    — А зачем вам ножик? Вы ужин готовите, да? — сказал подросток.
    — Да, ужин, — пробормотал я. — Ладно, давай посылку.
    — Погодите, вам вот тут расписаться надо, — сказал он, протягивая мне листок.
    Я расписался.
    Посылка оказалась довольно увесистой.
    Отложив ее в сторону, я сначала выпроводил подростка за дверь. Обиженным он, впрочем, не выглядел. Сразу припустил, как только оказался в коридоре.
    Теперь можно было приниматься за нежданный подарок. Пластик никак не хотел поддаваться. Пришлось немного поддеть его ножом. Хоть на что-то этот тесак сгодился, мельком подумал я.
    Наконец содержимое посылки показалось на свет.
    — Боже мой! — Я непроизвольно прикрыл рот ладонью. То, что я увидел, просто не могло существовать в природе. Это считалось нереальным, словно жизнь в недрах звезды. Но тем не менее сейчас это было прямо передо мной. Небольшой плоский ящичек наподобие ноутбука со стилизованной буквой «Т» на крышке. И с двумя разъемами на задней стенке. Я сразу догадался, для чего они нужны.
    Я хотел было его подключить, но что-то меня остановило. Вернее, не что-то, а письмо. Оно четко говорило, чтобы я не пользовался Т-кабинками. Но с другой стороны, оно говорило, чтобы я воспользовался посылкой. Я снова запутался.
    А может, это не та посылка?
    Нет, оборвал я сам себя. Часто тебе присылают портативные Т-кабинки, которые просто не могут существовать? Нет, не часто. Но я все равно не мог заставить себя лезть в это чудо современной техники. Может, это всего лишь чья-то дурацкая шутка?
    Снова дзинькнул компьютер. Почему-то это меня нисколько не удивило.
    Письмо было на этот раз, что удивительно, понятным.
    «Это от Бориса. Рядом с Т-узлом ты видел меня, не удивляйся — я живой. Десять минут назад в МОРО поступил сигнал о том, что ты мной интересовался. Сейчас сюда летит бригада точечной опеки, через пять минут они будут у тебя. Посылка не должна попасть к ним. Уничтожь ее или воспользуйся ей — она настроена на однократное применение, после этого саморазрушится».
    И приписка:
    «Сергей, вся наша история — ложь. Если хочешь узнать правду, „прыгай”. Прощай».
    Я решился. Нет, не из-за того, что меня могут поставить на опеку. И не из-за того, что во мне проснулось любопытство.
    Я разозлился. Если бы Борька написал «до свидания», я бы ничего не стал делать. А так получалось, что он изначально в меня не верил. Говорил про ложь, прекрасно понимая, что как историк я не смогу устоять. И все равно писал «прощай». Мне стало обидно, а потом я разозлился.
    В свертке лежало еще два кабеля. Первый я подключил к розетке. Т-кабинки потребляли электричество, словно стоваттная лампочка. Иначе их применение не было оправдано экономически.
    Т-кабинки считались тем, что спасло человечество, предотвратило энергетический кризис. В основном нефть потреблял транспортный сектор. Когда появился дешевый, не энергоемкий, экологически чистый, моментальный вид транспорта, необходимость в автомобилях, а значит, и в бензине отпала сама собой. Правда, до сего момента ученые утверждали, что портативную Т-кабинку создать нельзя.
    Я подумал, какие возможности открывает эта технология. В каждый дом, в каждую квартиру ведет своя собственная Т-кабинка. Дороги станут не нужны в принципе. Можно оставить только служебные проходы для монтажников и ремонтников. Или, скажем, мусор можно сразу переправлять к Солнцу, а не пользоваться одним свалочным порталом на весь город.
    Второй кабель я подключил к Сети. Вход в Сеть у меня не просто хороший, он у меня отличный, широкополосный. Принимающая Т-кабинка тоже должна быть подключена к Сети.
    Городские Т-узлы под землей соединены в свою собственную сеть, а сигнал на межконтинентальные Т-кабинки идет через спутник. Это особая закрытая система с многочисленными устройствами страховки, перестраховки и переперестраховки.
    Я, конечно, рисковал, отправляя свою личностную матрицу через обычную информ Сеть. Но думать об этом мне тогда не хотелось.
    Послышалось низкое гудение, словно от трансформаторной будки. Верхняя крышка ящика с буквой «Т» приподнялась над базой. Вскоре она висела под потолком. Между крышкой и основанием проскочило несколько голубых сполохов, запахло озоном. Я ступил на базу и оказался в тугом коконе электромагнитных полей.
    Появились ощущения, будто я дотронулся до экрана работающего телевизора. Антикварного, разумеется. С электронной пушкой.
    Затем пропало зрение. Мои глаза просто отказались служить мне. Потом исчезли все звуки. Гудение, конечно, никуда не делось, это уши перестали слышать. Затем… затем мир перестал для меня существовать. Или я для мира — я не силен в физике «скачка».
    В момент «прыжка» человек подобен Богу — его нигде нет, и одновременно он всюду. За одним исключением. Человеческое сознание не может это воспринять и остаться цельным. Поэтому перед «прыжком» приходится сливать сознание и перемещать пустую оболочку. Нет, вернее, не сливать, а тормозить. В мозгу постоянно идут процессы реверберации, когда слабенький электрический импульс бегает по кругу между нескольких замкнутых нейронов. Это и является основой памяти. Через какое-то время одни импульсы гаснут, человек что-то забывает. Другие импульсы не затухают ни через недели, ни через месяцы, ни через годы. Это то, что нам особенно памятно. Первый поцелуй, первая компьютерная игрушка и прочее.
    Электромагнитные поля передающей Т-кабинки гасят процессы реверберации и передают информацию о них в принимающую, где циркуляция импульсов в мозгу возобновляется.
    Когда я пришел в себя, то не сразу понял, что нахожусь в камере. В тюремной камере. «Прыжок» привел меня прямиком в каземат. Я оказался в спальном мешке. В каменном спальном мешке. Меня окружали три стены и стальная решетка, через которую проникал свет. Аппаратура портала находилась тут же.
    Рядом раздался голос:
    — Эй, Борис, у нас новенький. Это тот, кого ты ждал?
    На мгновение свет загородила тень.
    — Да, это он. Выпустите его, — сказал давно забытый и от этого до боли знакомый голос. Но я все равно не стал обниматься и жать руку. Не такого приема я ожидал.
    — Ну, как знаешь, — сказал мужчина, делая вид, что ему не обидно. Хотя, может, ему действительно не было обидно, кто этих «зетов» знает? — Если ты из-за этого, — он махнул рукой в сторону каземата, — то извини. Предосторожность, сам понимать должен.
    — Сволочь ты! Ты ведь специально «прощай» написал. Знал, на что меня купить!
    — Специально, — он не стал отнекиваться.
    Я улыбнулся. Если бы он сказал, что «так получилось», я бы послал его на три веселые буквы. Но я знал, что он так не скажет. Борька никогда не врал.
    Он тоже улыбнулся.
    — Ты ведь меня проверял, — сказал Борька. Он не спрашивал, утверждал.
    — Так же, как и ты, — сказал я. — И вообще, что здесь происходит? Что ты делал рядом с Т-узлом? Почему все считают тебя мертвым? Почему нельзя пользоваться Т-кабинами? Откуда взялась портативная Т-установка и почему ей пользоваться можно? И что такое с нашей историей, почему она ложь? И в конце концов, где мы сейчас?
    — Погоди, не все сразу. Пройдем ко мне, Людмила сделает чай, там обо всем и поговорим. Идет? — сказал Борька.
    — Хорошо. Только скажи хотя бы, где мы находимся? — сказал я.
    Борька заговорщицки подмигнул.
    — Ты все равно не поверишь? — и, видя, как я насупился, сказал: — Мы в Антарктиде. Это русская военная база.
    Новость оказала на меня такое воздействие, какое, очевидно, он и ожидал. Видок у меня был, наверное, еще тот. Борька даже прищурился от удовольствия.
    — Но ведь это невозможно. После эры первобытно-классового общества Россия была в развалинах. Если бы не помощь США, если бы на Земле не установилось единое общество мирового Порядка, то о русских сейчас и не вспоминали бы. Как они могли построить… — начал было я читать лекцию, но Борька меня перебил:
    — Вся история — ложь. История — это то, что человек думает, что произошло, а не то, что произошло на самом деле, — отрезал он. — Тебе ли, как историку, этого не знать?
    Я заткнулся. Дальше мы шли молча, только перед дверью он сказал:
    — Разве ты не чувствовал этого? Наша история полна противоречий, которые наука не в состоянии объяснить.
    — Да, чувствовал, — сказал я. Может быть, именно из-за этого я и шагнул в портал, а не из-за «прощай».
    Будто уловив мое настроение, Борька продолжил:
    — Знаешь, а ведь Юрий тоже русский.
    Я затаил дыхание. Я видел в архиве фотографию этого человека. Старую, еще черно-белую, всю выцветшую. Лицо на ней навсегда запало мне в душу. Собственно, из-за этой фотографии я и решил стать учителем истории.
    Этот человек в армейской фуражке улыбался такой доброй, такой открытой улыбкой, какой может улыбаться только русский.
    — Я знал, я знал это! Я верил, что первым в космосе побывал наш человек! Русский! — На глазах у меня появились слезы. Теперь я был готов поверить всему, что скажет Борис.
    — Это все пропаганда мирового Порядка. Имя «Юрий» помнили все, поэтому изменить на «Армстронга» его не удалось. Это имя не хотело уходить из людской памяти, слишком глубоко оно там сидело. Юрия просто сделали американцем, — сказал он. — И войну, кстати, выиграли тоже русские.
    Мы вошли в кабинет. Весь комплекс, как я понял, находился под землей. Окошек в комнате, само собой, никаких не было. Полстены занимали мониторы.
    Как только мы расселись, вошла Людмила с подносом чая. Я решил больше ничему не удивляться и только съязвил:
    — Цветочки вы, должно быть, уже распродали?
    — А что я, по-вашему, должна была делать? Отзыва на пароль вы не знали. На кодовые слова не реагировали. Откуда я знаю, что вы с Борисом Александровичем друзья? — ответила женщина.
    — Ну-ну, Люда, не кипятись. Сергей уже все понял и больше не будет. Правда? — Борис посмотрел на меня, словно на расшалившегося котенка. Я пристыжено кивнул.
    Больше Люда ничего не сказала. Расставила чашки и ушла, на прощанье вильнув задом. Я перевел взгляд на Бориса. Тот, прихлебнув чай, сказал:
    — Ядреный, зараза.
    — Да, крепкий, — согласился я, стрельнув взглядом в сторону двери.
    — Я про чай.
    — Я тоже, — соврал я.
    — Ладно, шутки в сторону, — проговорил Борис. — Что ты хочешь узнать?
    Я растерялся.
    — Да я ничего не знаю. Давай с самого начала, — сказал я.
    — Хорошо. Скажи мне, каким образом в начале двадцать первого века президентом СИТА сумела стать чернокожая женщина?
    — Политкорректность…
    — Чушь! — перебил меня Борис. — Хотя нет, начать надо не с этого… Два года назад, антарктическая экспедиция под моим руководством вместо нефти откопала русскую военную базу «Восток». А на базе мы нашли архив, не электронный. Бумажный. Именно поэтому информация пережила чистку. Некоторые люди не смогли оценить архив по достоинству и собирались заявить в органы опеки. Нам пришлось сымитировать гибель экспедиции от бурана.
    — Для некоторых это была никакая не имитация, — чуть слышно сказал я. Борис продолжил, будто не заметив:
    — Нам пришлось пойти на это, ибо мы не могли поступить иначе после того, что прочитали. На заре мирового Порядка в США существовала военная доктрина «План единой перспективы — 2015 года», который предусматривал создание АЭФов — аэрокосмических экспедиционных формирований. Это авиакрылья из бомбардировщиков, разведчиков, истребителей, летающих танкеров, штурмовиков, самолетов радиоэлектронной борьбы, для нанесения сверхточных ударов по территории противника. Это доктрина не оборонительной, а наступательной войны. Об этом тогда знали все. Но существовали еще закрытые файлы.
    В то время США пережили катастрофу, потрясшую весь мир. Но правительство поступило лицемерно. Они воспользовались трагедией по-своему — американские солдаты пришли в Афганистан. Нет, не для того, чтобы бороться за демократию или мстить террористам.
    Это предусматривала начальная стадия «Плана единой перспективы». Захват контроля над наркотрафиком и перенаправления наркотических потоков в Россию и Китай.
    Второй этап — захват сырьевых баз. Третий — точечные удары АЭФами по России и Китаю с дальнейшим захватом территорий.
    Борис замолчал и пристально посмотрел на меня. Наверное, невысказанные вопросы были написаны у меня на лице красным маркером. Он быстро добавил:
    — Зачем США было это надо? В то время считали, что Земле грозит потепление, растают арктические и антарктические льды, вследствие чего Гольфстрим изменит направление и перестанет греть Атлантику. В Сибири же станет возможно растить ананасы. Прогнозы, конечно, не сбылись, но тогда это никто не знал. Мир стоял на грани третьей мировой войны.
    Пока не изобрели Т-кабинки.
    Несколько первых образцов мы нашли на базе. Понимаешь, портативные образцы — это первые Т-кабинки, стационарными их сделали после.
    Сегодняшние Т-узлы — это мишура. При «скачке» становится доступной вся человеческая память, все нутро. Все, о чем человек думает, о чем мечтает.
    Тот, кто контролирует Т-кабинки, может редактировать мечты. Мечты не одного человека — всего человечества!
    А историю делает правящая страта. Какая история им выгодна на данный момент, такую историю человечество и имеет.
    Вспомни, общество мирового Порядка сложилось именно тогда, когда порталы стали повсеместны. Или ты думаешь, человечество смогло объединиться просто договорившись?
    — Теперь я, кажется, понял, что вы делали рядом с «метро», — сказал я.
    — Да, у нас есть сторонники по всему миру. Люди должны узнать правду! Мы уничтожим эту заразу!
    — И что же вы для этого делаете? — спросил я.
    Борис на секунду задумался.
    — Ну, мы, например, разработали и запустили в Сеть вирус, который обеспечил доступ к опековским файлам… Что-то не так?
    — А может, ни такая это и зараза, — тихо проговорил я.
    — Ты это о чем? — сказал Борька, как-то странно на меня посмотрев.
    — Может, так лучше? В нашем обществе нет безработных, все при деле, все уверены, что смогут заработать на кусок хлеба. Раньше молодой человек сам не знал, чего хочет. Поэтому плодились экономисты, юристы, журналисты, которые не могли найти работу по специальности. Или просто не годились для такой работы. Теперь же их не будут обучать профессии, которая не требуется обществу! И войн тоже нет. Ни к этому ли стремилось человечество всю свою историю?
    — Ты это брось! Тебе тоже мозги промыли?! Вспомни, какую цену мы за это платим? Вспомни «выбраковку»? Вспомни детей, которые не смогли пройти свой первый в жизни IQ-тест? И последний, — тихо добавил Борис.
    Ненавижу!
    — Ты прав, — просто сказал я.
    Неожиданно тишину разорвал пронзительный вой сирен. Борька стрельнул взглядом в мою сторону и сразу повернулся к мониторам. Что-то сказал в микрофон, прижал к уху гарнитуру. Снова подозрительно посмотрел на меня:
    — Нас раскрыли. Сейчас сюда летят опековские Глобал Хавки. Минут через двадцать они тут все разбомбят к чертовой матери.
    Немного подождал. Затем махнул рукой, словно на что-то решаясь. Подошел к ящику в углу комнаты, достал оттуда два автомата Калашникова. Один бросил мне:
    — От прежних владельцев достались, — и добавил: — Пошли.
    Вой сирены нарастал. У меня заложило уши.
    Внутри меня словно что-то перевернулось, я сильней сжал «калаш». Люди, забывшие свое прошлое, не достойны будущего.
    Дзержинск, Нижегородская обл., Россия

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Ника Ракитина Елена Ольшанская
Мое королевство

Глава 1

    — Ну, я тебе не завидую, — скептически хмыкнуло длинноногое, синеглазое, беловолосое чудовище одиннадцати примерно лет от роду.
    В педагогических списках оно проходило под вполне человеческим именем Саша Миксот. То, что дитя не завидовало, было вполне понятно. Воспитывать примерно сорок таких же обормотов целый месяц — это ж лучше утопиться, удавиться и прыгнуть с маяка. Саша Миксот восседал на руинах волейбольной стойки и ковырял сандалькой песок. Летела пыль и мелкие камушки. Сашка морщил нос: чихать при будущем начальстве казалось ему невежливым. Начальство с гордым прозванием «Александр Юрьевич» — молодой человек девятнадцати лет на вид, со спортивной фигурой и русыми волосами — стояло рядышком, прислонившись к столбу, с видом мрачным и кровожадным. И пыталось понять, кой черт сунул его головой в эту петлю.
    — А в чем, собственно, дело?
    — А вон, — сказал Сашка, пыльной дланью указывая на дальний конец двора. Там, в окружении букета девушек, стоял еще один молодой человек, только брюнет, и ленивая улыбка сияла на породистом лице. — Это твой младший воспитатель. Милорд Сорэн-младший… то есть старший, Гай, потому что младшего ты сам воспитывать будешь.
    — А милорд Сорэн будет воспитывать лично меня, — сказал Александр Юрьевич хмуро.
    — Почему?
    — Ну, ты же сказал, что он мой воспитатель.
    Сашка все же чихнул.
    — Чего к словам придираешься…
    Александр Юрьевич непедагогично повертел шеей, сдернул ненавистный галстук и оборвал на рубашке верхнюю пуговицу. Ребенок смотрел на эти манипуляции совершенно квадратными глазами.
    — Тебя мама как называет?
    — А вам зачем? — Миксот слегка отполз по стойке в сторону, освобождая пространство для стратегического маневра.
    — За надом.
    — Мама зовет Лаки, а прочие — Александр Валентинович, эсквайр.
    — Ну вот что, эсквайр Александр Валентинович, поди-ка ты к моему воспитателю и передай ему от меня лично…
    Что именно нужно было передать, Александр Юрьевич уточнить не успел. Лаки сорвался с насиженного места и понесся по двору, вздымая пыль. При этом он размахивал руками и голосил. Из этих воплей, если нормальным языком, следовало, что милорду Сорэну надлежит перестать распускать хвост, перья и лапы, оставить в покое барышень… ну и так далее. И что это личное распоряжение мессира Ковальского, свято блюдущего чистоту нравов во вверенном ему коллективе.
    У мессира Ковальского медленно отвисала челюсть.
    И пока он думал, какими словами будет отвечать за наглость «эсквайра», Гай Сорэн приблизился и встал, сложив на груди аристократически красивые руки с длинными пальцами. Ногти на правой руке были тщательно отполированы, а левая пряталась под локтем.
    — Ну? — сказал милорд Сорэн.
    — Баранки гну.
    — По морде хочешь, что ли? — поинтересовался Гай печально.
    Александр Юрьевич пожал плечами.
    — Можно и по морде, — согласился он. — Только потом. Дети кругом, у тебя реноме испортится.
    Реноме младшего воспитателя не пострадало. Во всяком случае, не настолько, чтобы сказаться на отношениях с прекрасным полом. Автобус подпрыгивал на лесной дороге, в открытые окна нахально лезла лещина, стучали по крыше шишки, заставляя барышень пригибаться, а Гай с видом мужественным и бравым говорил, что это пустяки и, если что, он всех пригреет под своим крылом. Барышни млели. И хлопали глазками: и Анютиными, и Наташиными, и даже Верочкиными, — этакий стрекочущий букет. Второй младший Сорэн, Кешка, затесавшийся в педколлектив, декламировал гнусные стихи и обещал все рассказать деду. А Лаки Валентинович, эсквайр, успевший возомнить себя фаворитом, шепотом обещал ему поддержку начальства.
    — Убью, — не оборачиваясь, пригрозил Александр Юрьевич.
    — И тебя посадят.
    Препираться старший воспитатель счел ниже своего достоинства. Тем более что в сложившейся ситуации был виноват сам. Ровно неделю назад, утром 12 июня, мессир Ковальский (Хальк для друзей) в очередной раз убедился, что домой нужно пробираться окольными партизанскими тропами. Чтобы не встретил тебя никто. А уж тем более активистка курса патриотической филологии Эйленского университета Ирочка Шкандыба. А она встретила и налетела в лучших традициях ветряной мельницы.
    — Александр! Ну что ты ходишь со смурной рожей?! — немедленно затарахтела она. — Что ж теперь, не жить, что ли? Страна нуждается в воспитателях… мы нуждаемся! Там такие условия, там море, палатки, и кормят пять раз в день! Редиска свежая! Да тебе на твою стипендию… сколько прополете, столько сожрете… съедите. А еще поместье. Дре-ев-нее! Если дождь, можно и там жить. — При этом руки Ирочки так и мельтешили перед глазами, и Хальк подумал, что еще немного — и вместо поместья будет глазная клиника.
    — Не трещи. Какое поместье?
    — Для юных дарований. Которые к нам потом без экзаменов поступят. А ты будешь их воспитывать и лелеять, потому что мужчин не хватает.
    — Кому?
    — Идем.
    Со склонов, окружающих улицу Подгорную, белыми головками кивали одуванчики, и Хальк неожиданно понял, что уже разгар лета — первого лета без Алисы. Что уже полгода, нет, даже больше — как жены нет. Пятого ноября… А он живет, он даже что-то пишет, и учеба идет своим чередом, и письма Дани… И если Клод, муж Сабины, появится в городе, он, Хальк, сумеет с ним заговорить. Все происшедшее просто нелепая, трагическая случайность. И если бы Алиса и он не были доверчивыми дурачками… В прошлом году, в начале ноября, Сабина, Алисина сестра, пригласила Алису с Хальком погостить в столицу. Клод, муж Сабины, отличался четкими жизненными принципами. Он твердо знал, что варенье к столу следует подавать в креманках, а масленку — с оттаявшим маслом и без крышки. Еще Клод Денон полагал, что единственный разумеет, каким следует быть писателю. Алиса… оставалась вечным вызовом для него. Клод с приятелем Рене решили подшутить, разыграть сцену из Алисиной повести. Чтобы доказать неудобной и строптивой девице всю глупость ее притязаний. А Хальк… Он и поцеловал-то Дани (еще одну из этой столичной компании) всего один раз. Или два. И, задержавшись с ней, пропустил весь спектакль. Кто знал, что Рене будет целить в Алису, кто знал, что на арбалете сорвет тетиву… Засыпанное мокрым снегом кладбище и плачущие розы на земляном холме. Сколько можно! В самом деле… И ловить на себе сочувствующие, но больше любопытствующие взгляды. Конечно, Алиса была старше его на восемь лет. А теперь все равно. Через восемь лет они сравняются в возрасте.
    И когда Ирочка Шкандыба привела Халька в деканат и, представляя мрачному мужику, сказала:
    — Вот, Александр Юрьевич будет воспитателем, — Хальк не возразил.
    …Приехали.
    Двухэтажная усадьба с мезонином и каминными трубами стояла на взгорке, среди сосен, белая-белая, как чужая сметана, и отражалась в пруду, по которому плавали лебеди вперемешку с листьями кувшинок. Прямо картинка из «Живописной Метральезы».[1] К крыльцу вела обсаженная можжевельником аллея, и странного вида мужик садовыми ножницами подстригал кусты. Автобус остановился, задрав тот бок, где ступеньки, и Гай Сорэн, пылая наследственным благородством, стал выгружать барышень, умудряясь одновременно и выносить сверху, и подхватывать снизу. Барышни повизгивали, и им хриплым басом отозвался из хозяйственных построек сторожевой пес. Судя по глубине и мощи тембра, не меньше чем мастиф.
    — Управляющего нету, — объявил мужик, вытирая садовые ножницы о штаны характерным жестом, и указал ножницами же за плечо: — А ваша мадама там.
    «Там» простиралось за усадьбу, лесочек и кусок пустого пляжа с жидкими кустиками белесой травы. Как раз на обрыве между лесочком и песочком горделиво выстроились штук пятнадцать разноцветных палаток, две песчаные канавки с полосой дерна посередине и высокая мачта с блоками. И ни живой души кругом. Если не считать вороны, которая ходила вокруг мачты и лапой, аки курица, рыла землю.
    Лаки растерянно блымкнул глазищами. Полез в карман и, щедро посыпая пред собой бисквитными крошками, заголосил:
    — Цыпа-цыпа-цыпа!
    Ворона скособочила голову, взмахнула крылами и тяжело полетела к морю. А на «цыпа-цыпа» выскочила Ирочка, растрясая в руках развернутое бархатное полотнище знамени, мокрое от воды. Судя по всему, Ирочка только что его выстирала.
    — Здрасьте, — сказала она. — Приехали?
    Лаки, как самый шустрый, даже рта не успел раскрыть, а Ирочка уже выдала кучу распоряжений. И про рюкзаки, и про «девочек», и про картошку, которую надо варить и чистить, а она тут совсем одна, а…

    — Сказоцку! — дурным голосом канючил Кешка Сорэн. Удивительное сочетание имени и фамилии. Викентий Сорэн звучало куда лучше, но в девять лет называть ребенка Викентий? Это только Ирочка с ума сошла… Кешка сидел среди сурепки, в междурядье, и лицо его под белой панамочкой было нахальное до безобразия. Он уже успел всем вокруг рассказать, что это грех — заставлять детей работать, что они все своей учебой заслужили заслуженный отдых, что он вообще не раб на плантации. Кешка вяло выдернул очередную редиску и кинул за плечо. — Ска-зоц-ку!!
    Кешку поддержали. Лучше митинговать, чем работать. Лагерное начальство не успело отреагировать на мятежные вопли. Как в вожделенной Кешкой «сказоцке», из-под земли возник всадник.
    Конь, встав на дыбы, замер в воздухе. Утреннее солнце скользило по рыжей атласной шкуре, высвечивая каждый изгиб. Конь был прекрасен до онемения. И стало ясно, что прополке редиски опаньки. Народ завизжал, сбежался, коню стали тыкать в морду хлебными корками от завтрака, сахаром и даже редиской. Зверь подношения деликатно принимал, хрупал редиску и сахар, не лягался, не кусался, так что даже Ирочка вздохнула с облегчением. Особенно когда господин управляющий улыбнулся ей с седла и огладил коня по холке. Ирочка совсем расцвела. Как будто это ее огладили. А младший воспитатель Гай, неохотно поднявшийся из борозды — Сорэны сроду не работали на земле руками! — мрачно заявил, что верхом на такой скотине любой мужик выглядит в три раза выше и благороднее. Вместо ответа господин управляющий снисходительно похлопал по голенищу короткой плетью. Гай отвернулся.
    — Дети! — спохватилась Ирочка. — Ну-ка скажите дяде «здрасьте». Три-четыре!
    Дети крикнули. Конь шарахнулся. Предвидя последствия, подскочил Хальк. И первыми словами, с которыми обратился к нему управляющий, были:
    — Уберите ее.
    — Кузен сегодня пугливый, — высказался Гай, зыркая синими глазищами из-под низко надвинутой кепки, и непонятно было, кого он имеет в виду. Ирочка обиделась, сама отошла и с видом национальной героини стала дергать сорняки. Ей не мешали.
    — Феликс Сорэн, управляющий, — представился всадник.
    Еще один, подумал Хальк обреченно.
    Начался обязательный ритуал рукопожимания. Несмотря на жару, пыль и пот, в нем умудрилось поучаствовать все мужское общество, кроме Гая. Кешка вообще напросился на лошадь — как родственник! — действительно вырос втрое и поглядывал на всех сверху вниз, не в силах сдержать щербатую улыбку.
    — По телеграфу передали, — сказал управляющий, — будет гроза. Возможно, град и ураганный ветер. Так что палатки стоит закрепить, а лучше вообще снять и на ночь перебраться в поместье.
    — А мы вас не стесним? — Ирочка забыла про обиду.
    Феликс Сорэн засмеялся. Гай скрипнул зубами. Он всегда волочился за барышнями, носил узкие брючки, пижонствовал — в общем, гнулся из себя, стараясь выглядеть благородно и романтично. А этот мерзавец Феликс делал что хотел, никогда ни на кого не оглядывался — и при этом выглядел так, что Гаю локти оставалось кусать от зависти. Хальк тоже выглядел. Что-то у этих двоих было общее, от одной наседки вылупились, что ли? Хотя и нет. Глаза у Феликса не синие… то есть не серые. А зеленые. И волосы короче, лицо жестче… и вообще в семье как выродок, ни на кого не похож. Гаю мучительно захотелось покурить. Несмотря на все вопли Ирочки, что при детях ни за что и никогда… она и сама курила, но тайком, подальше от воспитуемых, свято блюдя свои же приказы.

    …Кот возлежал. На вышитой гладью дорожке. Томно, как руанэдерская княжна, растянувшись на добрый метр. И сиял зелеными очами. С лестничных перил, покачиваясь и развевая шоколадной шерстью, свешивался хвост. Лапы вытягивались, то растопыриваясь внушительными когтями, то светясь младенчески-розовыми подушечками через палевую шерсть. Судя по всему, котяра был еще и полосат. Лаки застыл в священном трепете.
    — Ой! Уведите меня! А то счас поглажу!
    Барышни заверещали. Почему-то они верещали все время…
    — Нельзя, нельзя, кот чужой!..
    А очень хотелось. Лаки осознал, что, если сию минуту не запустит руки в эту шоколадную волнистую шерсть, жизнь его будет прожита бессмысленно.
    — А я у хозяина спрошусь. — Лаки засопел.
    В это время над крышей дворца ударил гром. Кот лениво дернул ухом, словно отгоняя настырное насекомое. Девицы запищали и кинулись вверх по лестнице. Ирочка, свесившись через балюстраду, орала:
    — Окна, окна закрывайте!
    — Счас как вдарит, — мечтательно изрек Кешка. Но Лаки не покачнулся. Главное — кот.
    — Киса, — сказал он. — Ты подожди. Я сейчас.
    И бросился в путаницу переходов.
    Изнутри усадьба была почему-то гораздо больше, чем снаружи. Планировку учинил какой-то явный псих-архитектор, потому что разобраться в ней даже с третьего раза не представлялось возможным. Лаки, распустив крылья, несся по коридорам, пахнущим старым деревом, пылью и сырой побелкой. Эсквайр чихнул на бегу и понял, что окончательно заблудился. А кот мог и не дождаться. Это побуждало к решительным действиям.
    — Дядя Феля! — заголосил Лаки. Эхо заскакало между стенами, звякнули мелкие стекла в витражных окошках. Как бы в ответ над усадьбой опять громыхнуло, басом загудела жестяная крыша. И прямо перед собой в открытую форточку Лаки узрел пылающий старый дуб на задворках дома.
    — Ой, — сказал Лаки. — Па-ажар!!
    Но ему никто не ответил. Стояла душная предгрозовая тишина, в которой треск огня казался чем-то ненастоящим. Лаки зябко поежился.
    Он уже третий раз пробегал по одному и тому же коридору, не в силах уразуметь данное обстоятельство. Наконец уперся в жиденькую на вид дверцу, со всего маху пнул ее сандалей и тоненько взвыл. Дверца оказалась дубовой.
    Как ни странно, она распахнулась. Лаки справедливо почел это наградой за пожар, боевые раны и вожделенного кота и, хромая, вошел. Дернулось пламя свечей. Сидящие у длинного стола люди в древних одеждах замолчали и уставились на ребенка. А ребенок вежливо пригладил чуб и невинно спросил:
    — Дядя Феля, а можно котика погладить?

    …Парень лет семнадцати, разгребая животом тину у берега, чувствуя, что рубашка высыхает от жары прямо на мосластых плечах, выбрался из воды. Пугнул лягушку, перекрестился на колокольню, торчащую из-за низеньких городских стен, выжал подол и стал одеваться дальше. Много усилий для этого не потребовалось: гардероб составляли холщовые узкие штаны — или денег на ткань не хватило, или портной оказался ворюгой — и клинок, который был слишком длинен для палаша и слишком широк для шпаги. Штаны попытались сползти, когда клинок был привешен к бедру, и молодой человек подсмыкнул их веревочкой. После этого почесал коротко стриженные и слегка позелененные тиной космы и перебросил через плечо связанные шнуровкой стоптанные сапоги. Вода продолжала стекать с рубахи, и ее хозяин морщился и вертелся, как окунутый в лужу кот, только что не вылизывался. Он задрал голову, посмотрел на парящее в небесах солнце, прикинул время и решительным шагом двинул к отдельно стоящей слегка обрушенной башне перед запертыми городскими воротами.
    Снопы солнечных лучей сквозь прорехи крыши высвечивали комки пыли и паутины и мышиный помет, скопившиеся на чердаке. Совсем не так романтично, как по вечерам со свечой. Парень сплюнул на последнюю ступеньку, задел клинком стену, но два молодых обормота, упоенно передвигающие по грязному полу камешки, даже не обернулись на шаркающий звук.
    — Поместье вот здесь. — Субтильный подросток с прозрачным личиком придворного поэта и сальными волосенками водрузил перед собой изрядный кусок гранита с блестками слюды. — А вот здесь море. — Безо всякой брезгливости он соскреб с голой пятки собеседника шматок грязи и плюхнул позади камня. Собеседник задумчиво почухал обритую наголо синеватую макушку. Добавил свой камешек слева от гранита и пояснил, что это сарай и повешенного нашли именно здесь.
    — Какого повешенного? — удивился «поэт». — Мы же договорились, что он утонул. С горя.
    — С какого? Дочь барона призналась ему в любви.
    Субтильный поэт злобно откашлялся. Пока он кашлял, бритый друг успел изложить свою версию событий. Герой обсуждаемой повести оказался наемным убийцей, таким знаменитым, что все его знали в лицо, предлагали наперебой работу, а потом баронесса, убежав от папы, составила сбиру компанию. Добычу делили на троих.
    Тип на чердачной лестнице непотребно заржал. Ему ответило взбесившееся эхо, от которого с балок посыпались летучие мыши и мусор. Бритый дернул шеей и подскочил.
    — Т-тать!! — завопил он, заикаясь не хуже наемного убийцы из своей истории. — Я д-думал, ст-тража!
    Тип с клинком жестом заставил его заткнуться.
    — Жара — это ваша работа? — спросил он, разглядывая камешки.
    — В Шервудский бор грядет великая сушь, — провыл поэт. — Солнце убило бор на три дня полета! У-у!!
    Завывания оборвались затрещиной. Поэт грянулся носом в камешки, нарушив диспозицию и залив кровищей усадьбу, сарай и море.
    — Гад, — бритый дернул себя за оттопыренное ухо.
    — Не гад, а Гэлад, Всадник Роханский, милостью Корабельщика Канцлер Круга, — это прозвучало, как эсквайр после имени безродного бродяги. Тощий Гэлад вытянул нож из сапога, висевшего за спиной, и лениво вонзил в неприметную щепку между камешками.
    — Ярран будет?
    Поэт двумя пальцами зажал нос и гнусаво ответил.
    — Тогда брысь.
    Парочка повиновалась.
    Гэлад пересек загаженный чердак, отпихнул останки сундука от окна и взглянул на город. Эрлирангорд, столица Метральезы, лежал перед ним словно на ладони: путаницей улочек и замшелыми черепицами крыш, чахлыми липами; изогнутой, как змея, крепостной стеной с редкими вкраплениями расползшихся башенок — Хомской, Магреты, Кутафьи. Эрлирангорд был похож на позеленевшего от старости горыныча. В самой середине его — над грязной речкой Глинкой, впадающей на севере во Внутреннее море, — торчала зловещими уступами под блеклое небо Твиртове, столичная цитадель, обитель Одинокого Бога. В голубых сполохах Дневных молний над цитаделью скалились едва различимые издалека химеры с прорезями насмешливых кошачьих глаз. У тварей был повод смеяться. Ведь в каждой вспышке неестественных этих молний умирала и корчилась чья-то душа. «Творец ненаписанных сказок…» Губы свело болью, сжало виски, холод пошел вдоль хребта. Так умирали волею Бога пущенные под нож крылатые роханские кони.
    Гэлад беспощадно напомнил себе, что каждое слово, начертанное творцом, которому больше пятнадцати, по воле Одинокого, сжигает творца. Пятнадцать — граница, предел, после которого сказка глупого ребенка может сделаться оружием. Кто же станет дожидаться, пока оружие куется против тебя?
    Слова рвались на волю, а выпускать их было нельзя… Всаднику исполнилось девятнадцать. И за четыре года немоты он отыскал средство, способ уцелеть в захваченном мире, оставаясь самим собой. Если божественное возмездие разделить на многих, каждому достанется по чуть-чуть. Плохо, больно, но не смертельно. И плевать на Статут, согласно которому дворянин-создатель обязан принять наказание в одиночку и с достоинством. Плевать, что приходится якшаться с простолюдинами, жить, как собака под забором. Зато молнии Твиртове не выжгли душу. И слова его сказок — живые. Записанные слова. Пусть Одинокий Бог подавится.
    Гэлад сверху вниз взглянул на махающих руками щенят. Обсуждают его, злодея. Ну, пусть. Жара облепляла холодом.
    — Ярран?
    Вкрадчивые мягкие шаги. Женские. Черный плащ с капюшоном, узкое платье с золотой тесьмой по подолу и зарукавьям. Голос…
    — Это я, мессир.
    И лукавый взгляд из-под ресниц. Айша Камаль. Ненаследная принцесса, Бархатный Голос Руан-Эдера. Если пройти Дорогою Мертвых, через солончаки, выжженные степи и ядовитые заросли Халлана, то, может быть, на самом краю окоема, над слабо соленым Внешним Морем откроется тебе великий и древний, как сказка, дивный город Руан-Эдер. Канцлер помотал головой. Ошметки высохшей тины полетели в разные стороны.
    — Мессир, э-э, изволил влезть в Глинку? — спросила чернокосая Айша, отряхивая рукав.
    — Изволил, — буркнул мессир. — Куда делся этот Урод?..
    — Который, мессир?
    — Ярран, — буркнул Гэлад.
    — Он нужен мессиру?
    — Ясен пень.
    Канцлер извлек из второго сапога и разгладил на стене покоробленный обожженный лист пергамена:
    — Вот это я нашел на кухне нашего Мастера Лезвия. Бездельник повар хотел поджечь этим дрова. А… проходите, господа магистры!

    …Жара стояла такая, что хотелось сесть прямо посреди улицы на раскаленную, как сковорода, мостовую и так сидеть, не двигаясь, не открывая глаз — пока косматый солнечный диск не увалится за пыльные тополя. Ночью будет гроза… Клод Денон представил, как замрет оцепеневший воздух, как навалится на город давящая тишина, и молния — длинная и золотая — располосует небо такой вспышкой, что померкнут все другие, те, которые над Твиртове. Это было так здорово и так недостижимо, что он только скрипнул зубами.
    Клоду было тридцать три года от роду, но благородная седина уже посеребрила черные кудри. Когда из пыльного шкафа вылетает отоварившаяся шубой моль в возрасте Христа, мерцает болотными глазами и заунывным голосом вещает сентиментальные стихи… собственно, Клод мог пренебречь мнением окружающих. Во-первых, Денон был Адептом, что само по себе имеет вес. Адептам — сиречь приспешникам Одинокого Бога — стихи читать дозволено во всяко время и любые. На то они и Адепты, чтобы знать, как удерживать в границах разрешенного Божие и не только Слово. А во-вторых, у Клода была Сабина. Спору нет, неприятно, когда жена дворянина является не только его женой; но человеку верующему в таких вопросах с Богом следует соглашаться. Ну, спит Краон с Сабиной, и очень даже прекрасно. Можно спокойно заниматься ребелией.[2] И жене приятно, и Богу угодно, и совесть чиста.
    Тетки у колодца судачили о мужьях, младенцах и ценах на хлеб и рыбу. Тонкая струйка воды плескала в каменный замшелый сток, под который подставлялись кувшины и ведра. Тетки не торопились. Под липами было прохладно, жара не располагала ни к спешке, ни к хозяйственному рвению. Чуть поодаль, в пыли, с курами и шелудивой собачонкой возились дети. При виде Денона они бросили играть в щепки и окружили его, голося и протягивая чумазые ладони. Денон, памятуя, что «господин должен быть щедр, суров, но справедлив и благороден», сыпанул горсть медяков. Завязалась ленивая, но вполне злобная драчка, которая закончилась так же быстро, как и началась: чья-то мамаша без лишних слов окатила мелюзгу водой. Досталось и Клоду. Вода щедро окропила замшевые сапоги и тувии. Тетка бросилась извиняться, крича, что она все выстирает и вычистит. Денон поморщился. Черт принес его в этот квартал, черт бы побрал скотину немытую Гэлада, который, видите ли, не может обсуждать серьезные дела за столом, за вином… ему, видите ли, присутствие Сабины мешает! Нежный какой; в конце концов, Сабина законная жена, и он не позволит всякому хаму обзывать ее треской сушеной и, глянув на нее, морщиться так, будто Сабина не женщина, а бутыль с уксусом. Клод вызовет этого нахала на поединок, и пускай рассудит Бог.
    Эрл застыл, пылая праведным гневом, а тетка меж тем стянутым фартуком оттирала пыльные пятна с сапог.
    — Оставьте, добрая мона, — проговорил он с улыбкой. И прибавил, что все пустяки и в такую жару он был бы счастлив, если бы ему подали напиться.
    Под нос немедля ткнулось с десяток кувшинов, от некоторых разило прокисшим вином и плесенью. Тетки наперебой затрещали, сетуя на жару и переживая за здоровье мессира и неполитые огороды.
    — А правду врут, жарища эта неспроста, вот как Бог свят, правду! Это все они, писаки! Руки бы по-вырывать и вставить!.. — Денон брезгливо поморщился, когда матроны уточнили, куда следует вставить. — Гра-амотные!
    — Вчерась одного такого грамотея кнутами пороли на площади. Верещал, как Мартин кошак по весне. И пра-авильно! Нечего порчу возводить!
    — Да не, бабы, они упрямые. Вон у Стафаны девка, Мета. Уж она ее лупила-лупила, ободрала, как козу, неделю на лавку присесть не могла, а как зажила задница!.. У-у, ведьма косая. Поглядела на меня, взяла щепочку, сажи нашкребла… ну, писарь наш так чернилы разбавляет… и давай корябать. Тестамент Стафанин разодрала на листочки, а он у ей на свадьбу дареный.
    — Накорябала?
    — А то! Меня овод укусил, окривела.
    — Дай поглядеть.
    — Перебьешься. И про мужика моего… Я, говорит, тебя счас опишу, и тебя покрасят. И точно, змеюка! Как сглазила. Упал со стропил и башкой в лохань с охрой. Вешать их надо, бабы, вот что.
    — Как же, вешать! А церковь пролитие крови воспрещает.
    — Тогда палить. Эй, мессир хороший, вам что, сплохело? Стафана, ну-ка, плесни на него!
    — Пшли вон, дуры! — заголосил Денон что есть мочи и рванулся прочь.
    К стоящей у городских ворот башне он подходил с опозданием, но не торопясь, потому как человеку его возраста и положения спешить несолидно. Сапоги высыхали, влага оставляла разводы на нежной палевой замше. Денон злился. Не прибавили доброго расположения духа и замечания двух неприличного вида оболтусов: один бритый с оттопыренными ушами, по второму плакали продавцы лечебных пиявок. Оболтусы хихикали и язвили по поводу бла-ародных дворян, которые позволяют себе…
    — Заткнитесь, — велел Гэлад, свесив из окна неопрятную голову. — И препроводите.
    Денон был ему благодарен. Хотя искренне недоумевал, к чему Кругу — этакому гнилому подобию рыцарского ордена — вообще нужен Канцлер. Понятно еще, если бы речь шла о нем, Клоде. У него происхождение, опыт, стратегический склад ума. Он бы мог все возглавить, как надлежит. Вот взять мессира Рене Краона, Одинокого Бога, — у него Орден. Адепты гроссмейстеру в рот смотрят. А эти… создаватели. Вцепились в абсолютный текст, как репей в собачий хвост, и делают вид, будто бы у них его писать получается. Богоборцы хреновы, открыватели Ворот. Ну да, чего-то они добились, Одинокий их молниями не поражает. С другой стороны, на всех дураков молний не напасешься. И сдать бы их давно Канцелярии, чтоб не мучились, но что-то же иногда шевелится в душе. А Рене — в мыслях Денон изредка позволял себе фамильярность по отношению к почти что члену семьи — присвоил себе право творить мир только по своему образу и подобию. Для прочих же литературных талантов выбор прост. Стукнуло пятнадцать — или пожалте не писать, или превратитесь в молнию над цитаделью. Или в бездарность. И у Денона согласия не спросили ни Бог, ни его враги… Эрл споткнулся о щербатую ступеньку. Факел бы зажгли, уроды… Он перекрестил рот, пригладил волосы и выбрался на чердак.
    Дивясь легкомыслию Капитула, он озирал загаженный пол, но местечки почище уже расхватали. Клод вытащил из-за обшлага обширный батистовый платок, расстелил его на грязных кирпичах и с кряхтением сел, подбирая скьявон.[3]
    — Гай бы сдох от зависти, — высказался кто-то из молодых обормотов. Речь шла об ужасном аристократизме Сорэна. Идиотская семейка, чуть что — дуэль, а у ихних женщин шеи в поклонах никогда не гнулись. И только Феличе — выродок — служит у Яррана домоправителем. Клод метнул в обидчика огненный взгляд и промахнулся. Канцлер прокашлялся, сплюнул под ноги, растер босой пяткой и призвал мессиров к тишине.
    — Ну, значится, так, — возвестил он, оглядывая враз наклоненные макушки приспешников. — На повестке дня, дети, вопросов у нас два. За неимением Яррана, Мастера Лезвия, начнем с разгрома типографии в Ле Форже и того, почему мессир Денон, как местный отцеп… тьфу, прецептор,[4] оному не воспрепятствовал. Прошу, мессир, оглашайте.
    — А что, разгромили? — прозвучало из полутьмы бархатное глубокое контральто.
    Денон вздрогнул. И подумал, что на этой помойке, оказывается, иногда вырастают диковинные цветы.
    — Разгромили, Айша, разгромили.
    — А… э-мнэ… буквицы там, рамки всякие-э…
    — А буквицы, — ядовито встрял узкоглазый обтерханный трубочист из Митиной слободы с гордым иноземным именем Виктор, — буквицы он, мессир, стало быть, утопил.
    — В нужнике?
    Капитул предвкушающе затаил дыхание.
    — Не в нужнике, — сказал Денон, багровея. — В бадье с молоком.
    Неприличное хихиканье в углу было зажато ладонью.
    — Инсургент…[5] т-тать!..
    Клод подергал скьявон за рукоятку.
    — …в результате чего, — продолжал Канцлер, — столь необходимые Кругу причиндалы оказались проданы вместе с молоком на Тишинке, в Кидай-городе и на Савеловском подворье,[6] наборщик арестован, а вот он, — канцлерский тощий перст с траурной каемкой под ногтем уткнулся Денону в лоб, — он пальцем не пошевелил. А мог! С такими-то связями.
    — У вас, Гэлад, тоже связи.
    — Да-а? — развеселился тот. — Я вам, как Канцлер, заявляю, что вы должны возместить убытки. Денежные и моральные.
    — Капитул вас не поддержит.
    Капитул нестройно загудел.
    — Поддержит, — неуместным для такой благородной дамы голосом пропела Айша. Достала из мешочка на поясе что-то загадочное, по виду напоминавшее крохотный деревянный ковшик с янтарной длинной ручкой, и стала заталкивать в него мелко порезанное коричневое сено из другого мешочка. Высекла кресалом искру, сено задымилось, Айша сунула ковшик ручкой в рот и, блаженно прижмурившись, добавила, что Денон, как человек порядочный и благородный, следующий листок «Утра рыцаря» выпустит за свои деньги.
    — И пенсион семье наборщика, — хмуро уточнил Виктор. — Потому как повесили его с утра.
    Установилось тягостное молчание. На Клода никто не смотрел. А благородный мессир прямо чувствовал, как, не глядя на жару, пол сквозь батистовый платочек холодит зад. Сейчас они ему устроят судилище. Холопы. Дернул же его черт… Он подсчитал в уме грозящие убытки и ужаснулся. Сабина будет в ярости. Никаких вердийских кружев и клубники со сливками. Чулки будет штопать.
    Лестница заскрипела. Кое-кто потянулся к оружию — на всякий случай. Гэлад наставил на отверстие в полу свой недопалаш. Но воевать не пришлось.
    — Здравствуйте, господа.
    — Каменный гость, — непочтительно сказали из все того же угла. Денон подумал, что потом, когда Капитул закончится, надо будет выяснить, какая зараза там сидела, и морду набить. Впрочем, сравнение оказалось не только ехидным, но и точным. Молодой коротко стриженый мужчина с тяжеловатой фигурой и застывшим лицом поднялся в отвор. Одет он был, несмотря на жару, в упелянд с бобровой подбивкой, стоявший коробом от золотого шитья; тяжелая цепь с гербом поддерживала плащ; юфтевые сапоги нахально загибали носы, окованные медью. Ярран, мессир Лебединский, милостью Господней барон Катуарский и Любереченский, он же магистр и Мастер Лезвия Круга, оглядел сборище и коротко извинился за опоздание.
    — Перейдем ко второму вопросу, — ядовито продолжил Канцлер. — Вам знакомо вот это, мессир?
    Ярран бегло оглядел всученный пергамент, свободной рукой вытирая потный лоб. Давно перевалило за полдень, но солнце жарило все так же нестерпимо.
    — Где вы это взяли? — глухим голосом спросил барон. Гэлад слабо покраснел:
    — Скажем так, одолжил. Позволите зачитать?
    Мастер Лезвия снова вытер лоб:
    — А потом вы спросите, кто это написал?
    — Однако, — хмыкнули из угла.
    — И кто это написал? — спросил Всадник.
    — Моя невеста, мона Алиса да Шер. Только это не имеет значения. — Ярран вытер лоб беретом, который стискивал в руке, и отбросил его, как ненужную тряпку. — Читайте.
    — Дрожь… дрожь прошла по земле, — начал Гэлад неровным голосом, приспосабливаясь к почерку, — … это в ее глубинах вставал прекрасный Индрик-зверь. Посыпались камни и мелкие комья…
    Потянуло внезапным холодом. В воздухе вот только щедро одаряемого солнцем чердака повисла зернистая серая муть, застящая то ли стропила дырявой крыши и небо над ней, то ли личное зрение каждого из собравшихся.
    — …с переплетенными травинками, и все воды двинулись навстречу повелителю. Засеребрились родники, вспухли ручьи, — все более уверенно читал худой Роханский Всадник, — …всколыхнулась застоялая болотная вода, и в зеркалах озерец, испятнивших землю, переплелись молнии и радуги.
    Мастеровой с иноземным именем Виктор выглянул в узкое окно. Голубые Дневные молнии над Твиртове вдруг рассекло золотым и почти сразу, заставив человека отшатнуться, громыхнул гром. Гэлад повысил голос:
    — Женщина вместе с конем укрылась от ливня под вязом. Тяжелые капли шлепались, заставляя поочередно подпрыгивать резные листочки, и иногда каскады воды прорывались сквозь отяжелевшие ветки, делая темнее серо-черную куртку женщины и такую же темную лоснящую шкуру коня — огромного, с широкой холкой и тяжелыми бабками, заросшими мохнатой шерстью, с широкими копытами, увязающими в земле. Струи воды бежали по морщинистому стволу, по лицу и волосам женщины, и она отирала их насквозь промокшим рукавом.
    Теперь уже грохотало и сверкало вовсю, некоторые слова терялись за грохотом, сквозь прорехи крыши летели теплые тяжелые капли. Фиолетовые строчки стали стекать с пергамента, и чернокосая Айша догадалась укрыть и его, и подмокающего Всадника плащом. Гроза свершилась раньше ночи, свершилась неожиданно и невероятно, забив голубое сверкание над цитаделью плоско легшими золотыми молниями, похожими на лес.
    Индрик-зверь шествовал, высекая молнии, по поднебесным чертогам, и навстречу ему, протяжно гремя, катилась по булыжникам Перунова повозка.
    Ливень этот, вскипающий на лужах пузырями, буйствовал куда дольше, чем положено таким ливням, и когда женщина поняла, что, стоя под деревом, сделалась такой же мокрой, что и в открытом поле, — вскочила в седло.
    И лишь только было произнесено последнее слово, лишь только люди на башне вспомнили, что умеют дышать, последняя золотая ветка ударила в верхний уступ Твиртове, сбивая шатровую крышу, к кислому запаху в воздухе примешалась гарь, а потом, невзирая на монолитную серую стену льющего из туч дождя, над крепостью радостно заскакал огонь…

Глава 2

    — А вот спорим. — Кешка задумчиво огладил голое пузо. — Спорим, что я в тумбочку залезу.
    — Задаром?
    — Ща! За пряник.
    — Ну, лезь.
    Условно воспитательская комната медленно наполнялась. Входящие занимали сперва высокие с кожаными спинками стулья, потом, когда стулья закончились, растеклись по подоконнику, кровати с железными шишками и совсем не дворянскими перинами и угнездились на ореховом комодике с завитушечками, который Кешка почему-то окрестил тумбочкой. Пестрое общество незаметно сглатывало буржуйский быт, таяли рюшечки, салфеточки, бисквитные котики и жилистая герань на окне. Герань, впрочем, исчезла вполне обыкновенно: решая квартирный вопрос, ее просто своротили на пол. Останки растения собрали в горшок, а землю подошвами хозяйственно заскребли под коврики. До Кешкиного заявления разговоры бубнились по углам, не пересекаясь. Александр Юрьевич, пробуя расчистить себе дорогу к розетке, балансировал с ведром воды в правой руке и кипятильником в левой. Общество презрело макароны по-флотски и собиралось гонять чаи. С пряниками. Но ведро, в которое бухнули целую пачку окаменевшей заварки, будет кипеть час, а есть пряники Кешке хотелось немедленно.
    — Ну лезь, лезь, — сказал Александр Юрьевич с ленивой издевкой, втыкая вилку в гнездо.
    Кешка постоял, поежился, как перед прыжком в холодную воду, потом сложился вчетверо и унырнул в ящик.
    — До конца не задвигайте, а то задохнусь. И пряник давайте.
    — Дети! — воззвал Александр Юрьевич. — Принесите Кеше пряник. А ты сиди, кто ж тебе потом поверит…
    Кешка заголосил, что судьба к нему несправедлива, но ор его, казалось бы, мощный, потонул в истеричном визге врывающихся девиц. Складывалось впечатление, что бежит табунок принцесс, преследуемый ма-аленькой мышкой. Процессию завершала Ирочка — мокрая и слегка навеселе.
    — Какой ужас! — воскликнула она, когда девицы чуть-чуть рассосались по мебели. — Так и льет. — Ирочка вытерла влажное лицо. — Истомин, закройте форточку немедленно! Молния шаровая влетит.
    — Уже влетела, — буркнули из-за занавески.
    Кешка с криком выскочил из комода. Он всю жизнь мечтал увидеть шаровую молнию.
    — Обманули маленького? — Кешка посопел. — Молния где? И мой пряник!
    Кто-то из девиц утешил ребенка шоколадкой. Ирочке сунули полотенце и пообещали, что вот-вот будет чай.
    — Просто жуть, — сказала Ирочка. — Мы там боимся. Мы тут посидим.
    — А где Гай? — вопросил Сорэн-младший ревниво.
    Стали подсчитывать друг друга. Обнаружилось, что не хватает Гая, нескольких девиц, Лаки и Юрочки Доценко, который убежал за пряником. Ирочка приняла решение пока не беспокоиться. Все равно двери усадьбы заперты изнутри, и окна в такую грозу раскроет только сумасшедший. А она не сомневалась во вверенном ей обществе.
    В ведре наконец забулькало. Вереницей потянулись жестяные кружки, разномастные чашки и глиняная пиала устрашающих размеров. Не хватало только серебряного блюда эпохи правления Безобразной Эльзы. Но из блюда чай пить неудобно. Александр Юрьевич половником разливал черную жидкость и в каждую емкость самолично бросал кусочек рафинаду, приговаривая, что сахара мало, а любителей много.
    — Ну Хальк! — капризно надулась Ирочка, заглядывая в чашку. — Воспитателям положена двойная порция. За вредность.
    Александр Юрьевич булькнул ей в чай еще кусок, произнеся историческую фразу:
    — Солдат ребенка не обидит.
    Кешка вынул зубы из вожделенного пряника и спросил невнятно:
    — А почему Хальк?
    Мессир старший воспитатель поперхнулся кипятком, едва не опрокинув кружку себе на колени.
    — Дети, — взмолился он ненатурально, — дети, вы же «сказоцку» просили.
    Дети загалдели, кто-то выключил свет, Кешка выволок из облюбованного ящика несколько поломанных хозяйских свечей. В комнате было тепло, гроза за окнами казалась далекой и не мокрой. Уютно потрескивали свечи, с которых Кешка послюнявленными пальцами снимал нагар. Глаза слушателей были внимательны, и Хальк почувствовал, что не просто так эта сказка, что-то будет… в воздухе сгустилось предощущение. Впервые он без боли вспомнил Алису. Только на Ирочку не смотреть… и хорошо, что Гая нету. В некоторых людях цинизм — как физическое уродство, совершенно непереносимо.
    Только это будет не сказка.

    …Полукруглое окно с витражными вставками по углам было распахнуто, вишневый свет Ночных молний заливал пространство, и казалось, что покой все еще в огне. А еще это походило на вспышки рекламы, и хотелось зажмуриться и покрутить головой, чтобы перед глазами перестали плавать цветные пятна.
    На широком деревянном подоконнике стояло блюдо с вплавленной в мед виноградной кистью. По краю блюда ползала осоловевшая, совершенно счастливая оса. Оса была пьяная в тютельку и никак не желала понять, что уже настала ночь. Несколько раз с гуденьем подлетала на отяжелевших крылах и тут же шлепалась обратно.
    — Вечно все ищут обходные пути. Нет чтоб прямо полететь.
    Одинокий Бог зачерпнул разбавленный соком мед и, щелчком сбив осу, с наслаждением всосал вытянутыми в трубочку губами. Янтарная липкая капля упала с ложки на клочковатую бороду.
    Был одет Рене Краон по-домашнему, в вытянутый красный свитер и болтающиеся на жилистых ляжках посконные штаны, запросто сидел на подоконнике, качал босыми ступнями. Вспышки раскрашивали киноварью золотые, как у Христа, непричесанные волосы.
    — И что мне с вами делать, Алиса?
    Женщина плечом потерла щеку. Руки у нее были связаны за спиной. Сквозь лохмотья просвечивали синяки. Светил «фонарь» под глазом, распухла губа… в целом мелочи.
    — Мона Лебединская, волей Моей баронесса Катуарская и Любереченская, ну чего вам еще не хватает?! Зачем сбегать от жениха?
    Он прошлепал к поставцу, щурясь от недостатка освещения, поднес к носу скрипучий пергамен:
    — «12 июля, 1389 года. Эрлирангорд… Находясь в здравом уме и твердой памяти я (тут перечисление титулов)… завещаю все свое движимое и недвижимое имущество, заключающееся в (это список, желаете заглянуть?)… благородной моне Алисе да Шер (Рене хмыкнул), моей нареченной невесте, с правом владения, распоряжения, дарения и передачи по наследству…» Личная рука мессира Лебединского, между прочим. Ну, ниже печати Канцелярии Твиртове, нотариуса, личная печать барона и вензели. А вот это, — Одинокий помахал вторым листком, — распоряжение Епархиального управления Канцелярии о признании законным и действительным оглашения помолвки, состоявшегося во второе воскресенье июля в храме Краона Скорбящего на Рву.
    Алиса молчала.
    — Девица Орлеаньская! Готовитесь стерпеть пытки и даже смерть и ни словом не выдать соратников? — Рене хмыкнул. Трогательно поджал ступню: пол был холодным. — Поймите же! Этот мир создан единственно по Моему образу и подобию. В нем нет для меня тайн. И никто вас спасать не будет. Даже если очень захочет.
    Они плавали во вспыхивающем и медленно затухающем вишневом киселе, и ей просто нечего было ему возразить.
    — Хотите знать, как оно есть? — Одинокий Бог снова взгромоздился на подоконник. Щедро развел руками, задевая блюдо. Утонула ложка. Возмущенно зажужжала вернувшаяся на мед оса. — Вот это все придумано мной. И я совершенно не собираюсь этим делиться. Конечно. Всегда найдутся недовольные, несогласные, считающие мой мир неправильным. Убогим, серым. Но раз уж он есть, значит, соответствует абсолюту. И поэтому я должен тебя убить.
    Рене вытащил ложку за черенок, облизал ее и пальцы.
    — В конце концов, у меня есть формальный повод. Поджог Твиртове. Впрочем… Помнишь: «Вначале было Слово. И Слово было у Бога, и Слово было Бог»? Так вот, это не фигура речи. Это реальность, данная нам в ощущение. Даже нет, не так. Мир Слова и мир вещей существуют вроде сами по себе, абсолют обычно проявляется сюда незаметно и естественно, следуя закону кармы.[7] Но этот мир отличается тем, что Слово, универсальное ритмизованное заклинание, абсолютный текст, который есть где-то там, может ворваться в реальность и взрывом, без всякой видимой причины. Вот как ты, например. И перевернуть все, да так, что ни один из нас не уловит изменения. Говорят, храмы Кораблей были точками стабильности… сохраняли память о предыдущих эпохах. Знаешь, я извел их под корень, и людей, и храмы. Понимаешь, Корабельщик говорил, что каждый человек — это корабль. Не раб Божий — корабль! Разве я мог это стерпеть?
    Он потер глаза. Голос звучал глухо, устало. Словно Одинокий Бог в самом деле нес на себе всю тяжесть мира.
    — Так вот, чтобы изменить… все… сразу… Взрывом… Вторжением… нужно одно-единственное: тот, кто откроет ему ворота…

    …Дверь была сломана. Самым зверским образом. Видимо, неизвестные злодеи делали это долго и с упоением, под покровом ночи выдирая из косяка замок. Золотились под солнышком рыжие щепки, широкий луч проникал в дыру, оставшуюся от хитрого устройства, и Гай, сидя перед дверью на корточках, морщился, потому что луч этот бил ему прямо в глаза. Замок валялся тут же, сверкал начищенными деталями, нагло отрицая версию о корысти бандитов. Рядом с замком, возя сандалькой по сырым доскам террасы, стоял Кешка. Голова у Сорэна-младшего была повинно опущена, он сопел, пыхтел и глотал слезы. И молчал как партизан. А Гай, пылая педагогическим рвением, рассказывал брату, какая тот скотина, каторжник, вахлак и оболтус. Это ж додуматься! Чужая вещь, музейная, можно сказать! В общем, счас он позвонит в город, и за Кешкой приедет полиция.
    — Так что иди и собирай вещи.
    Кешка поднял на старшего брата несусветно красивые, полные слез глаза.
    — Сам ты каторжник. Я на тебя жаловаться буду.
    Гай по-птичьи заглянул в дыру одним глазом.
    Непонятно, что он там увидел, только обрадовался Кешкиным словам как-то не по-хорошему.
    — Иди-иди, жалуйся, — сказал он. — Кто тебе поверит, бандиту. Я еще деду напишу, как ты кузена тут подвел. И вообще.
    Кешка наконец заплакал. Но просто так плакать он не умел, не тот это был ребенок. Вместе со слезами на Гая обрушились яростные вопли.
    — Феодал! — орал ребенок, размазывая сопли по щекам. — Деспот! Ты!.. Краон недобитый!
    — Чего?
    — Того! — рявкнул Кешка и бросился прочь.
    Гай только плечами пожал. Не побежит он следом, пускай Кешенька и не надеется. Вот побегает и назад вернется, тогда Гай ему пропишет… и за замок, и за прочие художества. Он поднял с пола раскуроченный механизм, задумчиво покачал на ладони. Внутри замка что-то откликнулось мелодичным звоном. Гай ощутил прилив бессильного бешенства. Потом услышал скрип досок под чужими шагами. Опять эти обормоты. Гай поднял глаза. Над ним с непередаваемым выражением на лицах стояли двое: Саша Миксот, эсквайр, и старший воспитатель. Вдалеке, на травке, с удобствами расположились остальные.
    — Вот, — нервно изрек Гай, протягивая замок. Голос трагически дрогнул. — Варвары. Ты знаешь, что он мне сказал? Что я Краон недоделанный. Хотел бы я знать, что это такое.
    — А это, — охотно пояснил Саша Миксот, — это такой дядька.
    — Саша, — с тоской безнадежной допытывался Хальк. — Ну зачем вы это сделали?
    — А че?! — возмутился Лаки. — Я один, что ли?
    Он еще постоял, дожидаясь, когда его начнут ругать, но мессиры воспитатели сидели на крыльце и в полном отупении пялились друг на друга. Не ждали они от ребенка такой простоты. Ребенок пожал плечами, перепрыгнул через перила и исчез вместе со всей компанией.

    …А может, это были и не лютики. Маленькие, желтенькие такие. От них у Кешки рябило в глазах. С высоты лошади, где каждый мужчина благороднее раза в четыре, все равно, лютики это или «куриная слепота».[8] Кешка втянул в себя остатки слез и принялся искать платочек. Потому как вытирать нос коротеньким рукавом затруднительно и неприлично. Кешка вспомнил вдруг, что он сын благородных родителей и вообще мужчина. Через плечо покосился на дядюшку. Когда он ворвался к мессиру управляющему с воплем: «На почту! Сейчас же! Или умру!», такие мелочи его еще не тревожили. Мессир Сорэн не стал добиваться причин этой спешки, молча оседлал Мишкаса и повез горе семьи Сорэнов в потребном направлении. Поскольку Феличе и сам принадлежал к означенной семье, то знал: лучше сразу действовать. А уши отодрать можно и позже.
    — Спусти, — мрачно потребовал Кешка. — И отвернись.
    — Деру дашь?
    — Не. — Кешка все же вытер нос ладонью и стал спиной.
    Мишкас с аппетитом хрумкнул цветочками.
    — Не поедем, — сказал Кешка и тяжело вздохнул.
    Дядюшка тоже вздохнул, слез с лошади и уселся на обочине с таким видом, что Кешка ощутил муки совести. Дергает занятого человека: то еду, то не еду…
    — Я не ломал. Ну, почти…
    — Ну скажи мне, детище, зачем ты Гая Краоном обозвал?
    — А он обиделся? — с надеждой спросил Кешка.
    — Кто? Краон?
    — Краон не мог обидеться, его Александр Юрьевич выдумал.
    Мессир Феликс подался вперед, обхватывая руками колени.
    — Погоди. Говоришь, выдумал?
    Кешка почесал комариный укус на колене и взахлеб выложил всю сказочку. С такими подробностями, каких в ней и не было. Воображение у ребенка работало. Феликс задумчиво кивал головой, в положенных местах широко распахивал глаза, а иногда даже подбирал отвисающий подбородок. И Кешка старался вовсю. И тяжело вздохнул, когда история закончилась.
    — В общем, вывез он ее на пустошь, и там, это… — в Кешкином голосе пробилась слеза.
    Мишкас дожевал траву с одной обочины и перешел к другой, но Феличе не заметил выбрыков гнедого. Так и сидел. Громко голосили в траве кузнечики. Полуденное солнце жарило вовсю. Феличе поежился от озноба и встал.
    — Поехали, дружок.
    Он помог Кешке забраться на высокую спину Мишкаса и повел коня под уздцы. Это был хороший способ не оказаться с Кешкой лицом к лицу.
    — Племянник сказал, что вы сожгли мои свечки.
    Хальк покраснел. И пообещал на выходных съездить в поселок и возместить ущерб. Управляющий величественно отмахнулся: мол, не стоит. На коленях у него, свисая массивным задом, дрых тот самый котик. Отмахивался ухом от комаров. Мессира управляющего комары, похоже, не беспокоили. Невкусный он, что ли… Хальк завистливо вздохнул.
    — Мы, наверное, завтра палатки опять поставим. Вам от нас одно беспокойство.
    Сорэн улыбнулся. Улыбка эта была такая, что Хальк почувствовал себя очень неуютно. Уж лучше бы обругал.
    — Ну отчего же, — сказал Сорэн вежливо. — Вовсе нет. Мне интересно. Дети у вас замечательные.
    Хальк онемел. Не понимал он, что может быть замечательного в сорока с лишним обормотах, которые орут, дерутся, жгут хозяйские свечки и ломают хозяйские же замки, а по ночам хороводами отправляются на ловлю привидений. Вот только сегодня, вот совсем еще недавно он собственноручно изловил в коридоре компанию полусонных барышень. Барышни крались шумно, с повизгиваниями, с нервным хихиканьем, и топотали, как стадо сусликов. Предводительница каравана, тринадцатилетняя Лизанька Воронина, освещала путь классическим фонарем: горящей в бутылке с отбитым дном хозяйской свечкой. Завидев Халька, девицы спешно свечку задули, да было поздно. В пылу разборок выяснилось, что барышни ловили привидение. Являлось оно им. В саване с кружевами (и в лаптях с оборками, проворчал совершенно озверевший Хальк, но его не услышали). Имя призраку было, чего уж проще, Клод Денон безвинно убиенный. Этот Денон охотился на невинных девиц, жутко стонал и вообще… Упокоить его можно было только клубничным вареньем, причем обязательно в серебряной ложечке. Ложечку Воронина стащила из буфета в парадной столовой. Теперь надо было возвращать.
    — Вот, — сказал Хальк. — Привет от замечательных детей.
    Ложечка была красивая, с эмалевым черенком. По зеленой траве, под небывало ярким небом, шел паренек и играл на флейте. Мелко и тщательно выписанные детали включали даже черты лица и травинки. Феликс Сорэн с равнодушным видом спрятал ложечку в карман. И попросил не расстраиваться из-за мелочей: детям свойственно так легко всему верить. Особенно если это таинственные приключения и сказки.
    — Знаете, а в вашу последнюю сказку весь лагерь взахлеб играет. У Викентия мозги набекрень.
    — Извините. Я не хотел.
    — Напрасно.
    — И вообще, это не сказка!
    Сорэн перестал гладить кота. Широкая, но все равно аристократически красивая рука замерла над пушистым загривком. Кот недовольно дернул хвостом, потянулся, щуря глазищи и выпуская когти. Управляющий за шкирку снял кота на пол.
    — Брысь, — сказал он и встал. — Слушайте, вина хотите?
    Хальк замялся. С одной стороны, вино — это чудно, с другой — пьянствовать правила запрещали. А с третьей, как только здесь зазвенят рюмки, прискачет Ирочка. У нее на зайцев нюх.
    — Лучше чаю.
    Феличе сходил в дом и вернулся, неся на вытянутых руках нечто. По виду это нечто более всего напоминало помесь самовара с кофейником, сверху заботливо прикрытое кружевной салфеткой. Феличе водрузил бронзовое чудище на стол, принес чашки.
    — А… это что?
    — Чаеварка.
    Из выгнутого носика в чашку полилась черная, глянцевая при свете керосиновой лампы жидкость. Запахло пьяной вишней.
    — Эдерский мускат, — сказал Феличе. — Урожай семьсот двенадцатого года.
    — Это когда бунт Мелешки?
    — Вы историк? — Феликс покачал в ладони чашку.
    — Филолог.
    — Ну-ну. А в воспитатели как попали?
    Прикрытая колпаком матового стекла лампа мерцала, ночные бабочки летели на свет. Хальк молчал. Объяснять не хотелось. Это выглядело бы, как оправдание, а он не чувствовал себя ни в чем виноватым. Видимо, Ирочка права. Рано или поздно все проходит, абсолютно все, даже смерть перестает казаться чудовищной и непоправимой. Человек — такая скотина, что ко всему привыкает. Он вдруг подумал, что, как ни странно, легче ему стало только после злосчастной этой сказки.
    — Так получилось.
    — Хорошо получилось, — со странным удовлетворением отметил Феликс. — Кстати, возвращаясь к племяннику. Он мне сегодня понарассказывал… Это что, пассивный пласт эйленского фольклора? Я таких легенд не припомню.
    — А вы из Эйле? — Хальк ощутил, что начинает злиться. Феличе кивнул и небрежно прибавил, что нынешняя работа для него — что-то вроде развлечения. Способ приятно и нехлопотно провести лето, не особенно мучаясь от безделья. А вообще-то у усадьбы есть хозяин. Между прочим, владелец одного из столичных издательств.
    — Вы ведь пишете? Хотите, я возьмусь пристроить ваши рукописи? Но только стихи.
    Хальк залпом допил вино. В голове шумело. Он не понимал почти ничего из этой странной беседы. Почему стихи? Это издательство что, ничего другого не печатает? Может, ему взяться дамский роман написать? Да, это будет здорово, тетки на кафедре изящной словесности разом заткнутся.
    — А сказку нельзя? Это же не легенды, я сам…
    — Нельзя, — сказал Сорэн. — Ни при каком раскладе. Даже и не думайте.
    Было в его голосе что-то, что заставило Халька моментом протрезветь. Озноб пробежал по спине.
    — Почему? — чувствуя себя последним дураком, тем не менее спросил он.
    Феликс откинулся к плетеной спинке стула. Скрестил на груди руки. Помолчал. Потом сказал осторожно:
    — Видите ли… Саша. Это все очень красиво, это заставляет ощутить… я не знаю, как сказать. Убогость нашего мира, серость, собственную тупость и трусость. Это красиво и очень страшно. Но пока только на словах. А вот если вы запишете… все эти ощущения можно смело помножить на десять. Не слишком ли? И потом. Вы же слушали курс философии. Помните, как там про бытие и сознание?
    — Сознание вторично.
    — Ерунда, — сказал Феличе убежденно. — Вот вы представьте хоть на минуту, что своим сознанием вы определяете чужое бытие. И не надо далеко ходить за примерами. Весь лагерь живет теперь вашим сознанием… созданием, если хотите. Но они дети, они веселятся, они не могут долго задумываться о всех… обо всем, что там всерьез. Они ловят призраков и ругают вашего коллегу Краоном. И это закономерно. Вы же не хотите, чтобы сорок пять детей и трое взрослых испытывали такую же боль, какую испытываете вы.
    Мотыльки летели на свет. Пахло приближающимся дождем. Малиновая молния расколола небо над террасой. У Сорэна невольно дернулась щека.
    — Я. Не. Понимаю.
    — Смерть моны да Шер… я соболезную. Простите.
    Хальк встал, с шумом отодвинув стул.
    — В-вы!.. Кто вам?!.
    — Неважно. Кстати, вот вам лишний повод задуматься над тем, как кончаются в жизни страшные сказки. Не придумай вы такого, кто знает, может, она осталась бы жива.
    — Прекратите! Я не верю!
    — И правильно. — Феликс вдруг широко, ослепительно улыбнулся. Как будто и сам углядел ущербность своих доказательств. — Не верьте. Когда вам скажут. Когда прочтете. Даже когда увидите собственными глазами — все равно не верьте. Есть только иллюзия. Смерти — нет.

Глава 3

    …Непонятно, питал давний мастер отвращение к супруге, теще либо ко всему человечеству сразу или стремился устрашить, потому что сам всех в упор боялся, но надо признать, что ему удалось: любой, кто встречался с химерами Твиртове лицом к лицу, испытывал брезгливое отвращение и страх. Не потому, что в этой мифической тварюшке (в каждой по-своему) были смешаны черты змеи, козла и льва — сами по себе эти звери если и устрашающи, то вовсе не отвратительны. Но безвестный мастер учинил с их чертами такое, что может привидеться только в кошмарном сне. А еще он нетвердо понимал, что есть химера, этот мастер, и потому прибавил каждой чешуйчатые бронзовые крылья и грифоний клюв. Из клюва свисало раздвоенное змеиное жало, и создавалось впечатление, что вымышленная зверушка дразнится или облизывается, схрумкав очередную жертву. А может, это был стилизованный огонь. Кстати, последнее сомнительно, так как химеры Твиртове пыхали огнем вполне настоящим. Неведомый умелец проложил в каменных телах тончайшие трубочки, и стоило залить масла зверюшке под хвост и ткнуть в нос зажженным факелом, как из клюва начинало извергаться короткое, но весьма ощутимое пламя. Ночью зрелище могло быть вполне феерическим — три уступа зловещих теней и на равных расстояниях огни. Только вот жителям столицы с воцарения Одинокого Бога любоваться им не приходилось — все забивали проклятые молнии.
    Из каморки, где Кешка прятал тряпки и мел, послышался слабый стон, и мальчишка споткнулся о каменные кольца химерьего хвоста.
    — Ох, извини, — произнес он. Нашарил завалявшийся в мешочке у пояса сальный огарок.
    Тот едва осветил закуток, шалашик щеток у стены, позабытый в древние времена строительный мусор и — заслонившегося рукой человека.
    — Ты кто? — спросил Кешка шепотом. — Что ты тут делаешь?
    И снова стон. Кешка вспомнил какие-то разговоры внизу про воровку, пробравшуюся в Твиртове, про адептов… неужели она тут прячется? Он затолкался в каморку — та была невелика, но и Кешка в свои двенадцать лет был вовсе не богатырь, поместился. Двери слегка притворил — они с таким визгом проехались по камню, что, казалось, перебудили пол Твиртове, — задул огарок и спросил тихим шепотом:
    — Тебе помочь?
    — А ты кто? — голос был сдавленный, словно на грани стона и слез.
    — Я за химерами прибираю, чищу.
    — Как в конюшне?
    Кешка хихикнул и разозлился.
    — Они живые, понятно? Дура ты! Вот придет истинная хозяйка — и проснутся.
    Он зажал рот рукой. За эти слова запросто угодишь в нижние казематы. А там и на костер. Бог Одинок, и он же Велик, и никого не может быть рядом. Дурочка опять застонала, громко. И Кешке сделалось стыдно. Ну и страшно, хотя на уступы по ночам не рискуют заглядывать даже стражники: легенды легендами, а как вдруг?.. Мальчишка протянул руку в темноте, уткнулся в теплую мокрую щеку:
    — Больно?
    В дверном проеме полыхнула молния, выхватила из темноты и словно залила кровью женское лицо.
    — Тебя как… звать? — спросила беглянка.
    — Кешка. Викентий. Но чаще — «щенок» и… — Кешка проглотил бранное слово. — Только я тут один работаю. Они боятся.
    — Это правда… про химер?
    Кешке вдруг до смерти захотелось рассказать все, что он слышал и знает, но трезвые рассуждения перевесили. Мало ли что сотворили с девчонкой адепты, вдруг истечет кровью. И пить может хотеть. Кое-что у него тут припрятано… и надо подумать, как ее вывести из цитадели — утром обыщут и здесь.

    …Патент, отмеченный большими печатями зеленого воска, висел у самой двери. Хозяйка цветочной лавки, хотя и неграмотная, безмерно им гордилась и пересказывала наизусть любому, кто хотел услышать. А услышать хотели многие — это была единственная на весь город «божественная цветочная лавка», и закупались в ней и цвет рыцарства Твиртове, и дворяне из провинции. По случаю жары тетушка Этель, страдавшая одышкой и ожирением, из своих комнат на задах лавки не выходила, предоставив все дела семнадцатилетней племяннице Роде, своей единственной родственнице и наследнице. Рода была Кешкиной подружкой, если, конечно, считать основой дружбы валяние в угольном подвале и совместное поедание черствых пирожков с повидлом, которых можно было купить дюжину на пятак у булочника на углу. Бледный Кешка дождался, когда уберется очередная недовольная покупательница, и шмыгнул в лавку. Рода привычно улыбнулась:
    — Мессир?
    — Рода! — Кешка положил локти на прилавок, совершенно случайно заглядывая в глубокий вырез ее кофточки. — Понимаешь, мне надо пристроить сестру. Она приехала из деревни и заболела. В Твиртове я ее взять не могу, назад отправить — тоже.
    Рода мило покраснела, откидывая со щеки прядь волос.
    — Надеюсь, это не одна из тех жутких болезней…
    — Что ты! — перебил Кешка. — Она попала под карету, а потом кучер еще избил ее кнутом.
    — Какой ужас! — ахнула Рода.
    — Конечно, я не хотел бы, чтобы тетя Этель про нее знала.
    — Конечно! Я… — Рода, предаваясь раздумьям, по привычке зажала прядь в зубах. — Приводи ее, только задами. Я постелю ей на чердаке.
    Кешка облегченно вздохнул.
    …Отсутствие его заметили и даже сильно выругали, но приколотить не успели, потому как Кешка был нужен везде и сразу, а потом, чистя толченым мелом крыло третьей справа на нижнем уступе химеры с гордым именем Оладья, мог размышлять обо всем в свое удовольствие.
    — Викентий, к тебе пришли! — голос старшего слуги Уступа был сладок как мед. Кешка вздрогнул: обычно такой важный человек не обращал на него внимания.
    — Здравствуй, Викентий.
    Высокий мужчина в сером плаще адепта и синей рясе шел к нему от дверей. В каменном нутре Оладьи родился тихий рык и крыло дернулось, оцарапав мальчишке руку острым краем.
    — Ох, я и не знал. — Незнакомец широко улыбнулся.
    — Тихо, тихо. — Кешка погладил бронзовые перья. — Это какой-то древний механизм. Когда попало срабатывает.
    — А ты осведомленный.
    Не понять было, упрек это или похвала.
    — Адам Станислав Майронис, — представился священник, — глава прихода Стрельни.
    Это был приход, где жила Рода.
    — Я хочу с тобой поговорить.
    Кешка опустил тряпку в ведро и вытер о штаны измазанные руки.
    — Где бы мы могли присесть? Хорошо здесь, правда?
    Ударила молния, и незнакомец прикрыл глаза.
    — Мешают, да?
    — Я привык.
    — Спустимся вниз? Мессир управляющий был любезен отпустить тебя со мной до вечера.
    Кешка сглотнул. Видимо, это не простой священник, раз с ним любезен сам мессир управляющий. Впрочем, со священниками опасно быть нелюбезным — Бог, он рядом.
    Сидя в аккуратной беленой комнатке полуподвального кабачка, Кешка пытался заставить себя не дрожать. Может, это после жары на улице. Предупредительный кухмистер накрыл на стол и удалился, осведомясь перед этим, не угодно ли еще чего его почтенным гостям. Священник отправил его небрежным взмахом руки.
    — Ешь, что же ты.
    — Я не голоден.
    Мессир Адам Станислав прищурился:
    — Мальчишки всегда голодны. Я, по крайней мере…
    Он не стал продолжать. Кешка через силу проглотил несколько кусков.
    — В каких отношениях ты находишься с девицей Донцовой?
    Кешка вцепился руками в скамью.
    — Мы… мы дружим.
    — Я тебя напугал?
    Глаза священника были совсем близко, и зрачки в них плавали, как у кошки.
    — Н-нет.
    — Сегодня воскресенье, девица Донцова приходила к исповеди в церковь Огненностолпия. Я там служу.
    Кешка помнил эту церковь, заходил в нее с Родой несколько раз и покупал свечи для тети Этель, когда та просила. Когда-то, тысячу лет тому, это была церковь Кораблей… Одинокий Боже, о чем он думает. Ходила к исповеди — значит!..
    — Ведь девица Донцова предлагала исповедаться и тебе. А ты сказал, что сходишь в капеллу Твиртове. Ты сходил?
    — Д-да.
    — Зачем ты лжешь мне, мальчик?
    — Я… н-не успел. М-меня…
    Адам Станислав положил руку на Кешкино плечо.
    — Ничего страшного. Ты мог бы прийти к исповеди теперь. Ко мне.
    Кешка дернулся и опрокинул свечу.

    В маленькой церкви волнительно пахло воском и ладаном, на дымных столбах лежали солнечные лучи. Кешка хотел преклонить колени перед алтарем — рисунком по мокрой штукатурке во всю стену — Одинокий Бог, то ли возносящийся на огненном столпе, то ли снисходящий на оном к благодарной пастве; но Адам Станислав подтолкнул его к дверце в закристию.
    — Девица Донцова призналась мне, что совершила добрый поступок.
    Мальчишка оборотил к священнику мокрые глаза:
    — Но вы же… обязаны соблюдать тайну исповеди!
    — Дитя, не кощунствуй. Это постулат еретической веры. Нашему же Господу должно открывать любое деяние — и благое, и злое. А не узнай я — как бы я мог оказать помощь твоей болящей сестре? Ведь она сильно расшиблась? Может, ей надобен лекарь? И облегчение души, если, по воле Одинокого, она умрет?
    Кешка вцепился зубами в ладонь.
    — Я не прав? — Адам Станислав распахнул окованную медью дверь, и Кешка очутился почти в полной темноте. Только некоторое время спустя глаза смогли выхватить углы какой-то мебели, пробивающиеся в щели ставен лучи, неподвижную фигуру в кресле у стола.
    — Где… она? — этот голос словно придавил Кешку к полу.
    — Мальчик нам не доверяет. Я могу его понять.
    Худой мужчина в кресле вскинул голову (Кешка сумел различить только движение, не черты лица, но все равно знал: это он, его исчезнувший опальный брат, Феличе, Феликс…). В ладонях его, сложенных перед грудью, стало разгораться сияние — словно затеплилась свеча, словно он держал пушистый огненный шарик. А в этом шарике… да, в этом шарике проступал, светился серебром кораблик, покачивался на малиновых, как шелк, сотканных из сияния же волнах. Кешка задержал дыхание. Это было так невозможно, нелепо, волшебно…
    — Я знаю, ей нужна помощь. Помоги.
    Слова дались мужчине с трудом, Кешка вообще подозревал, что тот не умеет просить — только приказывать.
    — Ты догадался, Кешка, — кивнул священник. — Это Хранитель. Мы очень рискуем, и у нас мало времени.
    — Какая болтушка, — сказал Кешка горько…

    — А я вас искала, — воспитательным тоном объявила Ирочка. — Александр Юрьевич, вы мне нужны.
    Полная луна, проглянув сквозь облака, залила террасу зеленоватым светом. Луна была большая и пухлая, как тронутая плесенью плюшка, и Ирочка в своем сарафане с оборочками на ее фоне казалась крупной летучей мышкой. Хальк потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Наваждение не прогонялось. Наваждение отжало перекинутый через локоть купальник и плюхнулось на плетеную скамеечку перед столом. Только теперь Хальк заметил, что управляющий исчез. И унес с собой лампу. А чаеварка осталась. Хальк в растерянности уставился на бронзовое это чудовище: то ли под стол спрятать, то ли сделать вид, что он тут вообще ни при чем.
    — Ой, какая прелесть, — сказала Ирочка, пожирая чаеварку глазами. — Антиквариат. Мне перед управляющим неловко, свалились ему на голову. Да, так вот… — Ирочка дернула носом: из покинутых чашек тянуло пьяной вишней, а бутылки не наблюдалось. Ирочка с сомнением посмотрела на Халька. — Гай сейчас придет.
    — Зачем?
    — Как зачем? — удивилась Ирочка. — Планерка у нас.
    — В два часа ночи?
    Ирочка передернула плечиками:
    — Я вас не понимаю! Должны же мы обсудить… посоветоваться… вы все равно не спите!
    — А очень хочется! — Гай появился и широко зевнул. На нем была байковая пижама с медвежатами, и выглядел он трогательно «до не могу».
    — Садитесь, мальчики.
    Следующие пятнадцать минут Ирочка развозила о серьезности поставленной перед ними задачи, о воздействии на юные умы… и обо всем прочем, чем славилась кафедра педагогики Эйленского университета. Гай вяло зевал. Хальк, ни на что не надеясь, повернул ручку чаеварки. Но того, что накапало в чашку, вполне хватило, чтобы эти минуты пережить.
    — Короче, — сказал Гай. — Чего надо?
    — У вас, мальчики, безобразие творится. Дети бегают сами по себе.
    — А ты хочешь, чтобы они сами по мне бегали?
    — Я хочу, — пояснила Ирочка терпеливо, — чтобы их досуг был занят. Умственно-полезной и развивающей общественной деятельностью.
    — Они отдыхать хотят, — сообщил Гай. — И я хочу. И вот он — тоже хочет.
    Хальк поднял глаза. Луна отразилась в них. С такими глазами идут на крест. Но дети — это же не крест, это же счастье, подумала Ирочка. И большая ответственность. Так что повод затоптать в себе угрызения совести у воспитательницы имелся.
    — В общем, так, мальчики. — Она хлопнула по столу ладошкой. — Дети у вас бесхозные, катаются на чужих лошадях и играют в несанкционированные игры. А мы, как педагоги, обязаны взять все под контроль и руководство. Пускай играют. Но под присмотром. Поэтому вы, Саша, сейчас напишете примерный сценарий этой вашей… сказки, мы выберем актив, распределим роли и будем работать. Вот вы, Гай, кем хотите быть?
    — Спящей красавицей.
    Ирочка шмыгнула носом, помолчала и разревелась. «Мальчикам» стало стыдно. Сидят тут, мучают бедную девушку… она же не виновата, что такая дура.
    И они стали набрасывать примерный сценарий.

Глава 4

    …Адам Станислав в раздумье погрыз кончик пера. Эта привычка сохранялась у него с детства, и он ничего не мог с ней поделать. Губы у него уже были черными, и отмыть их потом стоило больших усилий.
    «Иногда актом воли является следовать обстоятельствам», — записал он на полях. Отложил погрызенное перо, вернулся к последним строчкам трактата. «Никто из предстоятелей за всю историю Церкви не отвергал постулат, что человек — суть Книга, которую пишет Господь. Здесь возникает кажущееся противуречие со свободой воли, дающей личности возможность творить свою — да и чужие Книги — по-своему, иногда в согласии с божественным замыслом, а иногда в полном его отрицании. Господь не мог, создавая абсолютный текст, не заметить этой ловушки. Признание такового вообще отвергает основы вероучения». Адам Станислав прислушался. По дому гуляли летние сквозняки, разгоняли душный вечерний воздух. Пахло маттиолой из сада. Покачивалась тяжелая занавесь на полуоткрытой двери. К трактату возвращаться очень не хотелось. Он подумал, что вымучит еще десяток строчек и попросит у экономки чаю. Замечательная женщина его экономка: молчаливая и совсем неграмотная. «Суть же не в самом тексте, а в приближении оного к божественному замыслу, что позволяет ему в зависимости от такового с большей или меньшей вероятностью и точностью воплотиться в тварном мире. Полное созвучие текстов человека и божества есть резонанс, каковой согласие…» Мелодия родилась, как ландыш в лесной глуши, выпорхнула из-под крышки виржинели робким ароматом, развернулась и взлетела. Предстоятель замер. Почему-то чудился летний дождь — такой, когда сквозь тучи солнце: «царевна плачет». Только кроме солнца и дождевых капель падали ландыши, душистой грудой устилали и траву, и голую землю.
    Он сорвался с места и бесшумно закрыл в соседней комнате окно. Комната была погружена в темноту, светилась в подсвечнике виржинели единственная свеча, бросала блики на желтоватые клавиши. Женские пальцы бегали по клавишам робко, словно выискивали, высвобождали мелодию, которую не знали сами, но чувствовали… Потом женщина обернулась.
    — Я вам помешала?
    — Нет. Играйте.
    — Я не умею.
    Ее ладонь нежно скользнула по клавишам, Алиса вздохнула и захлопнула крышку виржинели.
    — Ну, тогда я распоряжусь насчет чая.
    Адам Станислав понял, что готов по-мальчишечьи вопить от беспричинной радости. Легкий хмель, дымка, готовая вот-вот раскрыться, ощутимое сквозь нее дыхание божества. Такое состояние длилось все эти дни, что Алиса жила у него, оно было глупым и опасным, но он ничего не мог с собой поделать. Их молитвы услышаны. Впрочем, одернул Стах себя, в этом мире бывают услышаны все молитвы.
    Тихая, как крупная мышь, ключница разлила чай, выставила на крахмальную скатерть молочник и сахарницу, свежие булочки под салфеткой и застыла, глядя на священника голубыми преданными глазами.
    — Идите, Эмма. Подогрейте для моны лекарство и проследите, чтобы она легла не позже полуночи.
    Алиса надулась. Он же, озорно сверкнув глазами, прибавил:
    — Я приду поцеловать на ночь дорогую племянницу.

    Алиса, кривясь, хлебала лекарство. Стах, подтащив к кровати тяжелый стул, сидел и смотрел на нее.
    — Я прочитал.
    Она поперхнулась и долго откашливалась, потому что Адам Станислав не решился ударить ее по спине. Он сполоснул чашку и принес воды.
    — Пейте осторожнее.
    Алиса смотрела глазами загнанного зверя.
    — Я должен был понять, почему вы плакали ночью.
    — Это не ваше дело.
    — «Доблестный рыцарь! Придворные дамы сомневаются. Во избежание кривотолков я повелеваю вам собственноручно возложить венец королевы любви и красоты на вашу избранницу». Вам… вашей героине так нужен этот венец?
    — Я никогда и ничего не придумываю. — Алиса отодвинулась, пряча лицо в колени, прикрытые одеялом. — Вы спасли меня, чтобы я сочиняла. Зачем вам… то, что я пишу? Вы… получите деньги?
    Стах привстал, словно действительно собираясь поцеловать ее в лоб.
    — Разве вы не верите в бескорыстие поступков?
    Алиса рывком вытащила из-под подушки тетрадь:
    — Эти — верят. Я — нет. Кто там кричит?
    Он выскочил в выходящий на улицу кабинет, до половины высунулся в окно. И едва там не остался. Потому как уличный мальчишка голосил звонко и доносно:
    — Почтенные горожане! в эту пятницу! на Ордынском поле! повелением Одинокого Бога! большой! летний! турнир!!.

    — Ребенок, отстань.
    Лаки засопел. Иногда он вспоминал, что лет ему всего одиннадцать и можно не строить из себя взрослого и дать волю эмоциям. Он подождал, пока очищенная картофелина плюхнется в воду и опять подергал Халька за рукав.
    — Дя-адь Саш… А дальше чего было? Интересно же…
    Деваться от ребенка было некуда. С одной стороны — он же и сидел, с другой стороны подпирал аристократическим плечом старший Сорэн-младший. Это только на земле руками Сорэны сроду не работали, а на лавочке очень даже… Нож у Гая так и мелькал. Края лавочки занимали девчонки, повизгивали, когда брызги от очередной вкинутой в чан картофелины попадали на голые коленки. Компания с противоположной лавочки это заметила и особенно старалась. В общем, без идейной поддержки трудовое мероприятие превращалось в полное безобразие. Завершали круг почета вокруг котла Мета и Пашка Эрнарский, сидя на хлипких табуреточках посреди замощенной дорожки. Над всем этим покачивала разлапистыми крыльями акация, в воду сыпались мелкие листочки и солнечные зайчики.
    — Суп с зеленью и мясом, — изрек Пашка, заглядывая в котел. Эрнарский — это была не фамилия, а роль. Если Гая вне игры никто не звал Краоном, то к инсургенту Пашеньке роль прилипла насмерть. Но мятежный барон не обижался. Разве что на «барана». — Ну, хлеб у нас будет, а зрелища?
    Хальк мрачно подумал, что картошку они и воспитательским составом могли почистить, не упарились бы. А дети пусть играют… подальше!
    — Правда, Александр Юрьевич, — протянул кто-то из девиц. То ли Верочка, то ли Анюта: вся такая томная, что Хальк никак не мог запомнить, как ее зовут. — Про любовь!
    — Морковь, свекровь, — промычал очень похоже Пашка. — Про интриги давайте, нечего этих дур слушать.
    — Про королеву турнира! — рявкнула Мета и чисто девичьим жестом воткнула ножик в безвинную картофелину.
    Хальк порадовался, что Пашка сидит по другую сторону котла: Мета отличалась бешеным темпераментом.
    — Так, дети! Если мы через пятнадцать минут не дочистим котел, то Ирина Анатольевна нас… э-э… сожрет. Вместо картошки. А если мы постараемся, то вечерком, у костерчика… с этой самой картошкой…
    — Если печь, так зачем чистили?! — ахнула Мета.
    — В общем, в едином трудовом порыве будут вам и рыцари, и свекровь, и королева турнира. Ясно, э-мнэ?
Дети в подвале играли в больницу:
Зверски замучен сантехник Синицын…

    …Ристалище было пустое, как стол. Дождик шуршал в выгоревшей траве, лениво полоскались вымпела, тяжело всплескивали под редкими порывами ветра гербовые штандарты. На противоположной трибуне, под навесом, дамы укутывали вуалями сложные прически. Высокие энены замужних мон вздымались гордо, как храмовые крыши.
    — Вон, — сказал оруженосец Гэлада, указуя Яррану костлявым перстом куда-то в гущу этого цветника. — Поглядите, ваша милость.
    — Не тычь пальцем. Неприлично.
    — Прилично. — Тот, как ни в чем не бывало, грыз крепкими зубами леденцы и каленые орешки, накупленные у торговок перед входом за медный хозяйский грош. — Это ж мона Сабина, нашего, значит, сильно одинокого Бога…
    — Заткнись, дурак! Нашел место… — В подкрепление слов Ярран отвесил внушительную плюху. Оруженосец подавился леденцом и умолк. Задумчиво потрогал передний зуб. Зуб шатался.
    За препирательствами они не заметили, как трибуны наполнились, утих перепуганный дождик, и трубы герольдов возвестили начало. За ограждением, у шатров, возникла легкая суета, потом на поле, в сопровождении не менее десятка оруженосцев, выбрался рыцарь. Конь под ним был роскошный, белый, мел хвостом порыжелую травку и косил сквозь броню огненным глазом. Рыцарь коню вполне соответствовал, вот только, на придирчивый взгляд Яррана, вооружение было слегка тяжеловато. Но не менуэт же танцевать. Герольды огласили имя. Гэладовский оруженосец поперхнулся. Рыцарь Ордена Бдящей Совы…
    — И этой, как ее?.. Пелерины зияющей?
    — Элерины, — процедил Ярран сквозь зубы. — Сияющей. Не прикидывайся дураком большим, чем ты есть. Дочерний орден в честь известной эрлирангордской святой, дозволено именным Указом Одинокого Бога. Это ж адепты…
    — Чьи?
    — Не мои! — отрезал Ярран мрачно.
    — Ну и пускай, — объявил оруженосец, ладонью отирая мокрое лицо. — Пускай адепт. Все равно продует!
    — Почему?
    — По кочану и по капусте. Адепт придоспешенный на четырех ногах и то спотыкается.
    Значительность мысли повергла Яррана в полное отупение. Он уставился на Гэладова оруженосца круглыми стеклянными глазами. Видимо, сегодня с утра Гэлад пребывал в хорошем настроении… Ярран вспомнил, как встрепанный и помятый, не иначе как спросонья Всадник вломился к нему в дом — ну как и застал только! — и страшным шепотом стал предупреждать, что турнир подстроенный, все там куплено-перекуплено и чтобы Ярран даже не вздумал!.. Вот свернут ему там шею — тогда пожалуйста, а раньше — ни-ни. Потом Гэлад осведомился насчет Феличе, получил сдержанные объяснения относительно вольностей мессира управляющего поведения, огорченно покивал и отрядил собственного оруженосца за Ярраном присматривать. Чтобы тот, в угаре семейных неудач, не наворотил лишнего.
    Адепт «сияющей пелерины» между тем проехался по ристалищу, пару раз вздернул коня на дыбы, что на мокрой траве было не вполне безопасно. Поединщик не находился. Дамы роптали и подбадривали. На трибуне, отведенной простолюдинам, откровенно издевались, свистели и улюлюкали. Это было оскорбительно. Ярран привстал.
    — И не вздумайте. — Твердая рука опустилась ему на плечо. — Сядьте, мессир.
    Ярран оглянулся. Осунувшийся, с черными полукружьями под глазами, позади стоял Феличе. И лицо у него было такое, что Яррану разом расхотелось как спорить с ним, так и высказывать упреки.
    — Смотрите лучше, — сказал Феличе и опустился на скамью. Ярран услышал короткий сдавленный вздох. Сделалось жарко. Потом он увидел, как на ристалище выезжает рыцарь, трубы герольдов взвыли; сшиблись, выметывая из-под конских копыт грязь и комья травы, тяжеленные, закованные в броню, как крепостные тараны, кони. Красиво, как в запредельно невозможном сне, взмыл в серое небо чей-то щит. Стало очень тихо, женский вопль вспорол воздух, набежали, засуетились слуги, мнишки из близлежащего храма Иконы Краона Всех Кто Печалится, кровяные пятна засыпали песком. Рыцарь Бдящей Совы стоял, тяжело опираясь на копье, смотрел, как кладут на носилки и уносят прочь поверженного противника.
    — Кто был? — спросил Ярран глухо.
    — Денон, — ответил Феличе.
    — Пошлите узнать, не нужно ли ему чего.
    — Не нужно, — сказал Феличе. Ярран обернулся в ужасе. — Да жив он, мессир, не беспокойтесь. Полежит дня два и встанет.
    Суета улеглась, победителю воздали положенное, опять запела труба.
    — Я скоро, — сказал Феличе, нехотя поднимаясь со скамьи…

    — Ну ты, волчья сыть, травяной мешок! — Легонький Кешка дал шенкелей, отчего на взмокшем лбу боевой лошади вздулись синие вены. — Давай, щеми его!
    — Сам щеми, — сказала лошадь и скинула нахального наездника в травку у крыльца. — А мы попить желаем и этого… свежего сена.
    Кешка воззрился на Лаки с нескрываемым ужасом.
    — Тебя кормили полчаса назад!
    — Так я ж не пони, — резонно возразил Лаки, припадая ртом к носику погнутого чайника, стоящего тут же, на крылечке. — А турнир — дело тяжелое. Ну скажите ему, Сан Юрьич!
    — Проглот, — констатировал Кешка. Потом на его пыльной мордашке возникла ехидная ухмылка. Хальк уставился с любопытством. А Сорэн-младший перескакнул перила веранды, ухватил с подноса заботливо нарезанный Ирочкой к обеду хлеб, щедро посыпал солью ломоть и вернулся к Лаки.
    — На, лошадка, кушай.
    Хальк прыснул в кулак. И объявил, что Лаки, как боевой конь особой роханской породы, питается в условиях рыцарских турниров исключительно карамельками. И вообще, они тут гопцуют, всю траву вытоптали, а боевые схватки где?! Халтура, граждане! Граждане засопели. И принялись объяснять, что из Пашки Эрнарского рыцарь как из помела балерина, и они в том не виноваты. Пашка с легким сотрясением мозгов и совести лежал под яблоней и театрально стонал. На лбу, под наложенным Метой ледяным компрессом, выспевала синяя гуля.
    — А вот если бы вы, Александр Юрьевич, написали, что Денон победил, — начал Кешка сварливо.
    — То под яблоней лежал бы ты. Я вам защиты показывал? Показывал. А вы?
    Рыцари вздохнули. Пашка укрыл лицо за полотенцем.
    — Барон, вставайте, — объявил ему Хальк, откладывая тетрадку. — Вас ждут великие дела.
    Мессир управляющий, сидя на подоконнике своего кабинета, наблюдал за происходящим со смятенным лицом.

    Противник был безоружен. Ну разве можно считать серьезным оружием и оружием вообще деревянный клинок в отведенной чуть в сторону руке? Парень шел по ристалищу — так, словно бы погулять вышел. Всех доспехов — кольчужка и кожаная с воронеными накладками перчатка. Ветер трепал светлые волосы.
    Ярран ощутил ужас. Тяжелый, душный, как в ночном кошмаре, страх. Вот сейчас, не дожидаясь сигнала герольдов, Рыцарь Совы двинет коня… и все. Схватки не будет. Какая тут схватка, это же убийство чистой воды. Или это преступник? Был же когда-то закон, благородный, красивый обычай Последнего Боя, когда победившего безоговорочно и свято ждало помилование… Правда, касался обычай только дворян, а по виду этого сумасшедшего к благородному сословию причислит только брат по разуму…
    — Дурак, — пробормотал Ярран сквозь зубы. Почему-то испытывая странную, щемящую жалость.
    — Святой, — возразил оруженосец.
    У щитов, ограждавших ристалище, на мгновение мелькнула худая, ссутуленная фигура Феличе, Ярран увидел его лицо — замершее, словно в ожидании непоправимого. Труба пропела, сумасшедший с деревянным клинком остановился, вскинул голову, ловя глазами вынырнувшее из-за туч солнце. Потом Ярран увидел, как надвинулась на стоящего здоровенная махина закованного в броню рыцарского коня… и тут случилось странное.
    Потом, перебирая в памяти подробности этого дня, Ярран готов был поклясться, что тогда, на очень короткий миг, дерево в руках у пешего сверкнуло тусклой сталью. И ему казалось, что если спросить у Феличе, то узнает все наверняка, но спросить Ярран отчего-то стыдился. Он помнил: Рыцарь Совы упал. Грянулся так, что ристалище загудело. Сразу стало тесно и суетно от набежавших мнишек, которым рыцарь, живой, кстати, и здоровый, принялся отвешивать комплименты. Трибуны орали. Победитель стоял посреди перепаханного конскими копытами поля, озабоченно разглядывая щербатины на деревянном лезвии клинка.
    — Вот она, сила слова, — пробормотал Феличе, выбираясь из давки. Для этого потребовалось здорово поработать локтями и глоткой: простолюдины, которых, в силу разных причин, на трибуны не пускали, облепили щиты плотной упрямой толпой. Феличе шипел, отпуская тычки и ругательства, в лицо ему дышали перегаром и кислой капустой, и все то время, покуда он прокладывал себе путь на свободу, его не покидало ощущение нереальности происходящего. Того, что он видел, просто не могло быть. Не потому, что чудеса и Божий промысел этому миру противопоказаны и не бывают, а просто… просто это вещи иного порядка. То, что не вписывается в здешнее мироустройство. Мелькнула шальная мысль: началось. Мелькнула и пропала. Феличе толкнули в спину, и он, поглощенный размышлениями, ничком полетел в мокрые подорожники. А когда поднялся и выбрался к трибунам, на ристалище все уже было убрано и творилось то, чего ради, собственно, собиралась сюда вся женская половина Эрлирангорда.
    Выбирали королеву турнира.
    Не считая себя особым ценителем женской красоты, подходящих кандидатур Феличе не видел. Ну, разве что вон та, в левой ложе… под вуалью, такой густой, что это позволяло надеяться на некоторую смазливость черт. Или вот эта, в эдерских шелках… пожалуй, да… но красотка замужем, крылья чепца торчат, как крепостные стены, поди подступись… Победителя турнира можно было только пожалеть.
    Вот, пошел, заткнув деревянный клинок за пояс, с золотым узким венцом в руках. Дурачок… За что, значится, боролись, на то и напоролись. Отсюда, снизу, Феличе было отлично видать Яррана. Хозяин был бледный, как вуалька на королевином венце. Оно и понятно. Феличе хмыкнул. Не каждый день у тебя на глазах творится чудо. Причем чудо такое, о котором ты сам наяву грезишь и не знаешь, как осуществить. А тут приходит какой-то сопляк…
    О, нашел. Похоже, с верноподданническими инстинктами у него все в порядке. Жаль. Феличе увидел, как парень остановился перед трибуной, на которой в высоком кресле, в окружении дам сидела мона Сабина. Постоял, задумчиво глядя, как оседает на гладком золоте водяная морось, пошел по ступеням.
    Не может быть. Не здесь! Феличе в ярости рванул воротник. Казалось, сквозь мутное небо, сквозь пелену дождя и напряженное молчание трибун проступают — лиловые по белому, необратимые, как молитва, косые летящие строчки чужого почерка, и вслед им меняется мир, оплывает свечой, превращается в невозможную сказку. Только потому, что кто-то верит. И твердо знает, что будет так. И творящейся перемены не отследить и не вспомнить, потому что вот, минута ушла, и невозможное уже есть…
    У Сабины вытянулось лицо. Побелели щеки, и веснушки, столь тщательно выводимые огуречным соком, проступили пугающей рыжиной. Победитель обогнул ее, курятник фрейлин, и там, далеко, в глубине трибуны, Феличе увидел вдруг женскую фигурку в поношенном сером платье с чрезмерно длинными рукавами и чепце. Восприятие мира сместилось, и лицо приблизилось. Так ясно, как это никогда не бывает наяву, Феличе увидел длинные янтарины глаз и великоватый, закушенный рот…
    — Алиса! — закричал он и ломанулся сквозь толпу.
    Время дрогнуло и потекло.
    Над ристалищем, дрожащая и сияющая, вставала в сером небе радуга…

Глава 5

    Перед рассветом прошел дождь. Со стрехи в забытую на перилах веранды чашку срывались тяжелые капли. В чашке плавала сморщенная вишня: вчера опять пили чай. Хальк пальцем подцепил вишенку, сунул в рот и остолбенел. Вывернув из-за угла, по огибающей дом веранде плыла, будто чайный клипер, дева. Утренний ветерок взвевал упругие шелка открытого платья, шевелил медные локоны, играл муаровым шарфом соломенной шляпки, которую дева несла в руке. Вторую руку отягчал букетище огромных, как капуста, бело-розовых пионов. Только по этим пионам, собственноручно ободранным в хозяйском палисаднике, Хальк и догадался, что это Ирочка.
    — Это вы мне их подсунули? Ой, доброе утро, Саша.
    Если бы у Халька была шляпа, он бы ее стянул.
    — Будем считать, что мы помирились. — Ирочка мило порозовела. — Через четверть часа я жду вас у центральной клумбы.
    Хальк ужаснулся. Видимо, подумал он, управляющий подсчитал убытки вкупе с пионами и желает получить сатисфакцию у этой самой клумбы. Но оказалось, что у клумбы через четверть часа произойдет построение наиболее активных участников позавчерашнего турнира, премированных поездкой в город. Поездку вызвался обеспечить управляющий, а они, как педагоги…
    — А за дитями кто будет смотреть?
    — Ваш заместитель.
    Заместитель этот, черный лицом и молчаливый, рисовался в дальнем конце веранды. Понимал важность момента, стервец.

    …А на каждом эклере было по клубничине. Невоспитанный Лаки тут же цопнул ягоду и возмутился, почему одну положили, а не десяток. Феликс улыбнулся и снисходительно заметил, что фрукты будут в конце. Пусть уж Лаки потерпит. Тем более что сейчас принесут горячий бульон с гренками, шоколадные блинчики, взбитые сливки, мороженое и фруктовую воду. Ирочка забеспокоилась. А «наиболее активные участники турнира» повеселели и принялись занимать места. В общем, банкет удался.
    Вышли осоловевшие, щурясь на полуденное солнце. Над черепичными крышами колебался воздух.
    — Поедем домой? — надевая шляпку, спросила Ирочка.
    Дети нестройно загалдели.
    — Кататься, — улыбнулся Феличе. — Праздновать так праздновать.
    Они опять набились в длинную, оттенка слоновой кости «каталину», понеслись, хохоча и падая друг на друга, когда улица ныряла вниз. Было странно точно заново узнавать знакомые улицы, вспоминать названия, угадывать, какой дом, какое дерево бросится сейчас навстречу, и сидят ли страждущие кошаки в подворотне Заревой Брамы, откуда ощутимо потягивает валерьянкой…
    Коты сидели. В положенных количествах. В воротах клубилась толпа верников, сладкий запах ладана плыл над тополями. Звонили к мессе, весь июнь литании в честь сердца Иисуса, трепетали огоньки свечей. «Каталина» увязла в толпе, как оса в мармеладе. Феличе заглушил мотор. Дети завозились, стремясь вырваться на свободу.
    — Сидеть, — железным тоном объявила Ирочка. — Сейчас старшие сходят и все выяснят.
    — Вот и покатались, — скандально начал Кешка. Подергал Халька за рукав: — Дядь Саш, я с вами!
    — Ага, без тебя мы заблудимся.
    — Сядь, ребенок, — сказал Феличе. Спорить с кузеном младший Сорэн не отважился.
    Они пошли навстречу толпе, смешались с людским потоком, проникли в узкое пространство ворот. Сильнее всего Хальк опасался, что их с Феличе разнесет в разные стороны, но тот легко ввинчивался в людское варево, и оно раздавалось, оставляя им проход. Потом неожиданно, враз, иссякло, и Хальк с Феличе оказались на пустой мостовой, перед железной оградой, зарослями пышных пионов и ирисов за нею, каменными ступеньками к распахнутым настежь церковным дверям. Там было пусто, в глубине, пахнущей воском и ладаном, золотенько дрожали свечи, на ступенях лежали солнечные пятна.
    — Присядем, — сказал Феличе. — Мне нужно с вами поговорить.
    Хальк прослушал приглашение; стоял и таращился на церковный фасад, на икону, выставленную в розетку над дверьми. Что-то было не так. Небо, чертящие синеву голуби… потом он догадался. Вместо Девы Оранты с иконы смотрел средних лет мужик с мечом и в латах, к коим никак не подходила золотистая кудреватая бороденка и кроткий, аки у горлинки, взгляд. Тоже мне, Архистратиг Рене… Хальк вдруг подумал, что в этом мире, с такими вот… мнэ-э… иконами, совершенно нет места ни Ирочке, ни лагерю и палаткам… а вот Феличе вписывался чудесно.
    Бледная молния вспорола небо над шпилями колоколен.
    Прислоняя спичку лодочкой ладони, Хальк закурил:
    — Скажите… Скажи. Ты ведь не просто так.
    — Да, я хочу с тобой поговорить.
    Хальк оступился, сломав каблуком цветочный стебель, сел. Ступенька оказалась прогретой и шершавой.
    — Ну конечно, — сказал Хальк. — О чем мы будем говорить?
    — Я расскажу тебе сказку.
    — A-а, интересно… Один мой друг, граф де ля Фер…
    — Нет, не так.
    Александр заглянул Феличе в глаза и увидел, что они резко, неожиданно синие.
    — Ты зачем на ристалище полез? С деревянным мечом?
    Хальк скучно доломал стебель, повертел в руках розовый, похожий на капусту пион. Полетели брызги.
    — Проповедник, — произнес он, — Хранитель, аватара Господа на земле. Ну что ты лезешь не в свое дело?
    — Вообще-то оно — мое… дело, — с расстановкой произнес Феличе, — но не будем заострять. Я сказку обещал.
    Над мощеными уличками Старого Эйле лениво точился знойный летний день. На обласканных солнцем ступеньках было прозрачно и тоже невыносимо жарко, пахло примятой зеленью, в цветах копошились и гудели насекомые. Отчего же холодно так?
    — Один человек однажды сочинял сказку. Детское желание могущества, бессмертный король и все такое. А потом прочитал ваше… ваши… прочитал, в общем. Знаешь, ревность — это ужасно; в особенности, когда ревнуешь не к женщине, а к тексту.
    Феличе говорил, а Хальк сидел и слушал и почему-то чувствовал то, чего чувствовать никак не мог. Это было, словно, ну пусть не пишешь — ощущаешь текст, и он возникает рядом с тобой, и чужие придуманные чувства, мысли, восприятие делаются живыми. Твоими. И привкус на языке — сладость и яблоки. До отвращения.
    Феличе не ждал ответа. Он рассказывал. Про костры, расстрелы, молнии над Твиртове, про серый и тусклый мир, про клинки из дерева, которые могут с приходом Посланца превратиться в сталь. Про Одинокого Бога, что перекраивал, сотворял свой мир, будучи твердо уверен, что все оно там, в сказке, выдумка и совсем не страшно.
    — А вы, Хранитель миров, воплощение Господа, этого вашего Корабельщика? Куда вы смотрели?!
    Глаза Феличе — зеленые, нет, все-таки синие — на загорелом неправильном лице.
    — Я нашел Алису. Ту, что способна все исправить. Я заставил мессира Яррана свернуть на дорогу, которой он никогда не ездил. Там были в снегу отпечатки подков и раненая женщина. Мы подобрали ее и привезли… домой.
    Хальк тупо уставился на рассыпанные по коленям и на ступеньках розоватые лепестки.
    — Мессир барон Катуарский… Каменный Гость… картон раскрашенный… он зачем понадобился? — Александр знал, что спрашивает совсем ненужное, не то, но спрашивать то — просто не хватило отваги. — Когда она, А-алиса, пропала, почему он ее не искал, не беспокоился?
    Феличе улыбнулся:
    — Ну, может, он и беспокоится, мечется по Эрлирангорду, весь Круг на ноги поднял, волосы на себе рвет. Ты ведь еще не писал про это. А знаешь почему? Ты не хочешь об этом писать. Ты не хочешь даже там, в сказке, ни с кем Алису делить.
    — Я не понимаю…
    Управляющий встал, провел по волосам ладонями, потянулся, отряхнул брюки.
    — Пойдем? У нас еще есть дела.
    Александр Юрьевич тупо смотрел ему в спину.

    …Розы были ослепительны. Хотелось зажмуриться и так стоять, вдыхая сладковатый с кислинкой запах. Но в цветочных магазинах столбенеть как-то не принято.
    — Заверните, — сказал человек, подбородком указывая на цветы.
    Девица за прилавком очнулась от зимней спячки. Равнодушным взглядом обшарила покупателя с ног до головы — видимо, оценивая на предмет платежеспособности. Скривились вампирически алые губы.
    — Сколько?
    — А сколько есть?
    Она оглянулась на стоящее в глубине ведро.
    — Ну… штук пятьдесят.
    — Вот все и заверните.
    Снег все сыпал и сыпал, сугробами оседал на ресницах, превращая мир в расплывчатую, радужную сказку. Предательски ровным ковром ложился на обледенелую землю.
    — Молодой человек, вы бы цветы укутали. Померзнут ведь…
    Он оглянулся. По дорожке семенила, шаркая войлочными сапожками, бабуля — божий одуванчик. Доисторическая шляпка с вуалькой, потертое пальто. Пенсне, каких теперь и не помнят.
    — Все равно померзнут, — с неожиданным ожесточением сказал он. — Не жалко.
    Старушка пожала плечами.
    — Кладбище там, — указала затянутой в кожу перчатки сухонькой лапкой. Мужчина вздохнул.
    — Кабы все было так просто…
    Хальк сбросил руку Феличе со своего плеча. Над могилой Алисы плакал деревянный ангел.
    — Дети ждут, — переглотнул Хальк.
    — Ирина Анатольевна повела их на карусели.
    — Почему я вам поверил?
    — Глупо было становиться у вас на дороге. С самого начала глупо. Только постарайтесь, чтобы этот мир не ухнул туда весь. В Средневековье очень непросто жить… без привычки.
    Феличе вынул из вазы увядшие цветы, вылил позеленевшую воду, стал старательно протирать вазу изнутри. Хальк подумал и присел на низкую скамью.
    — Вы… ты сказал о Ярране… что он — раскрашенный картон, — медленно проговорил Феличе. — Нет, он икона. Когда начиналось… правление Одинокого Бога… считай это знанием. Или предчувствием. Мы успели раздать имущество Церкви по верным людям. Чтобы потом… было на что воевать. Барон… мессир Ярис был одним из таких людей.
    Ваза в руках Сорэна и так сверкала хрустальными гранями, можно бы уже остановиться…
    — Алиса, — продолжал Хранитель, — она… я обещал мальчишкам из Круга Посланника, Знамя… маленькое такое, обыкновенное чудо, способное… вывернуть этот гадский мир! Вернуть ему радугу. Вот просто… — Он крутнул вазу. — Александр Юрьевич, пожалуйста. Там за бузиной кран есть.
    — Да, я знаю.
    Хальк сполоснул вазу, обстоятельно набрал воды, так же обстоятельно обрезал длинные цветочные стебли, оборвал нижние листья, поставил розы в хрусталь.
    — Но чуду тоже нужен хлеб и крыша над головой. И какая-никакая защита от любопытства адептов Элерины Сияющей… привез вельможный барон дуру-невесту из провинции, какой с нее спрос. Брак политический и деловой, прикрытие. И чувств никаких. Тем более по роду убеждений и действий мессир Ярис может в любой момент сдохнуть, простите.
    — Хорошо устроился.
    — Что?
    — Хорошо устроился, говорю. — Хальк, словно Понтий Пилат, стряхивал зелень и воду с ладоней. — Поди удобно тебе за иконой.
    Гнать в бой мальчишек. Использовать чужую жену…
    Сорэн мог защищаться. Мог объяснить, что Хранителям не дано открывать Ворот между Словом и Миром. Не дано написать ни строчки. Что он — эталон, ходячая матрица, сторож-пес у чужих дверей… Что его дело — сберечь созвучие, резонанс объективного мира и абсолютного текста. И если те пойдут враздрай, вернуть изначальное. Почти изначальное. Потому что даже Хранителям не дано дважды войти в одну и ту же реку. Что в любой строчке Алисы или того же Халька чуда больше, чем в его божественном деянии; да у всякого из Круга… а недостает мастерства изменить весь мир, так хватит на крупицу: опиши — и кого-то покрасят. Феликс отвернулся. Молча поправил в вазе цветы.
    …Роза в хрустале была, как кровавая рана. Алиса запнулась о нее взглядом и остановилась. Чудес — не бывает. И упаси нас Господь от таких чудес. Рядом с розой на столешнице лежали общие тетрадки…

    Я не буду это писать, сказал себе Хальк. Я не хочу… не хочу чувствовать, как между моей мертвой женой и Хранителем дрожит и протягивается нить, как стеклянисто вибрирует воздух… и все это превращается не то в любовь, не то в угодную Хранителю сказку. Сказку о том, как побежден Одинокий Бог… сволочь Рене, конечно, но он хоть пишет сам, не загребает жар чужими руками. А этот их Хранитель — просто какая-то Василиса Премудрая, «мамки-няньки, собирайтеся, снаряжайтеся…». Мне в этой сказке куда симпатичнее жены старших царевичей. Пусть и безрукие в сотворении сорочек и хлебов, зато не перекладывающие работу на чужие плечи. Или именно в этом умении — заставить кого-то сделать свою работу — и состоит высший талант волшебника? К черту Феличе! Беда в том, подумал Хальк, что я просто не могу не писать. Тогда… ну, тогда я состряпаю очень веселую сцену, совсем не о том, что нужно этому проклятому Сорэну. Там будет Гэлад, Всадник Роханский, милостью Корабельщика Канцлер Круга, этот непричесанный безродный эсквайр… посмещище и амант всех будущих читательниц. С ним не соскучишься. Именно он устраивает все на свете заговоры, выходит (почему-то так решили детишки) на турнире против Рене де Краона, таскает девушек по ночам в покрывале… То есть в одеяле. Говорите, не таскал еще? Будет. Я писатель, я обеспечу.

    … — Огни, плошки гаси-ить!!.
    Пряничное окошко было открыто по случаю жары, и голос ночного сторожа, помноженный на стеклянистый звук колотушки, доносился чисто и звонко.
    Захлопывались окна и двери лавок, протарахтела по брусчатке одинокая карета. Быстро темнело. Сполохи над Твиртове стали из голубых малиновыми, далекие и отсюда совсем не страшные. Над ребристыми, словно вырезанными из черного бархата крышами вставала розовая, дырчатая, круглая, как головка сыра, и такая же огромная луна. Отогнав настырного комара, Алиса уже собиралась закрыть окно, когда сверху, с крыши, послышались стук и чертыхание, и сорвавшаяся черепица, проехавшись по жестяному желобу, бухнулась в сад.
    Следом пролетело еще что-то объемистое и темное и закачалось на уровне окна. Алиса отпрянула. Лишь секунду спустя она поняла, что это парень болтается на веревке, а веревка не иначе привязана за фигурную башенку, украшающую угол крыши. Трубочисты разлетались… Он висел на фоне луны и медленно поворачивался. Луна мешала разглядеть его во всех подробностях, стало ясно только, что он тощий и встреханный. И кажется, неопасный. Алиса отставила подвернувшийся под руку кувшин для умывания, которым собиралась незнакомца огреть.
    — Ослабеваю! Руку дай… — просипел он задушенным голосом.
    Алиса рывком втащила незадачливого летуна в спальню.
    — Ну? — не давая опомниться, спросила она.
    Парень стоял, преклонив колени, и тяжело дышал.
    — Высоты боюсь! Никто не поверит.
    — Тогда зачем лез?
    — За тобой.
    Возможно, он сказал бы еще что-то, но тут в двери стала ломиться разбуженная стуками экономка. Сцена становилась классической. Алиса одним движением захлопнула окно, полагая, что через него Эмма веревки не заметит, и тем же движением закрутила ночного гостя в пыльную камку балдахина. Он сопел там, чихал и возился, пробуя устраиваться. но она надеялась, через складки ткани это не очень слышно. Алиса подбежала к двери и растворила ее.
    — Ах! — Эмма, в шали, наброшенной на ночную рубашку, и чепце, испуганно пробовала заглянуть через Алису в спальню. Двери были узкие, Алиса стояла стеной. — Тут что-то стукнуло!
    Алиса напоказ зевнула:
    — Мышь. Я запустила в нее туфлей.
    — Мышь! Ах! — Ключница сделала шаг назад. — Не может быть. Завтра же одолжу у соседки кошку. Ах! У нее такая кошка!
    Алиса зевнула еще шире, намек был более чем понятным.
    — Ах, мона. Извините меня. Но такой грохот, такой грохот…
    Алиса захлопнула дверь. Парень в балдахине сипел и кашлял. Оказалось, что он умирает от смеха.
    — Ах, мона! — Он сложил руки у живота и возвел очи горе. Алиса зажала рот ладонью. — Это ваш дракон? Я думал, адепты серьезнее. Или она убивает вязальной спицей?
    Алиса вытряхнула наглеца из занавески, села на кровать и отчеканила:
    — Эмма — добрейшее существо. Она готовит потрясающий сливочный крем и чудесные мармеладки. И если однажды придушила мышь в стакане, это не повод ее оскорблять. Понял?
    Кажется, ей удалось его уесть. Желтоватые глаза вытаращились, и гость немо шмякнулся рядом. Алиса помахала у него перед носом растопыренными пальцами:
    — Ну не убивайся так. Это чисто женский способ ловли мышей. Берешь стакан, кусочек сыра и монетку… И перестань валяться в моих простынях!
    Хохот был бешеный. До рези в животе и выжимаемых на глаза слез. Он заставлял осыпаться пыль и штукатурку, звенел слюдой в оконных рамах, и наконец обрушил кувшин для умывания с прикроватного столика. Воду они вытерли покрывалом, почти наощупь, потому что свеча тоже не выдержала и погасла. А потом, держась друг за друга, ждали в лунных сумерках, не прибегут ли на звук.
    — Что вы себе позволяете?.. — наконец осведомилась Алиса гневным шепотом.
    — Эт-то интересно… — Гость искоса уставился на нее, продолжая сидеть на подоле ее ночной рубашки. И рук не убрал. — Гэлад, Всадник Роханский, Канцлер Круга.
    — «Алиса, это пудинг. Пудинг, это Алиса. Унесите пудинг».
    Всадник Роханский с готовностью сцопал Алису на руки и, хмыкнув, осведомился:
    — Куда унести прикажете?
    У Алисы язык отнялся от возмущения. А Гэлад покрутился с нею по комнате и направился к окну. И лишь когда он перекинул через подоконник ноги, Алиса нежно заметила:
    — Будь что будет, но летать я не умею.
    — A-а… а почему?
    — А должна?
    Канцлер устроился поудобнее, посадил Алису рядом и в свете луны стал настойчиво разглядывать. Алиса повернула голову, чтобы ему было удобнее.
    — Ну, и хорош ли мой профиль в лунном свете?
    — Спать я с тобой не буду. А для герба сойдет.
    Алиса сползла с подоконника и закуталась в занавеску.
    — Если собрался говорить мне гадости — убирайся.
    — И не подумаю.
    Канцлер прибрал в дом босые пятки, всем своим видом показывая, что он здесь надолго. Потянул за занавеску, вынуждая Алису делиться.
    — Радость моя, — патетически сказал он. — Уговаривать тебя я не хочу. Но если сложить два и два, выходит, что ты и есть обещанное знамя.
    Реакция Алисы была банальной до безобразия. Открытый рот и вытаращенные глаза. По счастью, темнота это скрыла. А Канцлер, пользуясь ее молчанием, легонько попинал Алису в бок и изъял еще кусок занавески. Закутал ноги и с наслаждением вздохнул.
    — Кем обещанное?
    — Давай еще раз. — Канцлер приготовился загибать пальцы. — Стрелкам не обломилось. Раз. Пожар в Твиртове. Два. От адептов ты ушла. Три. Радуга потом. Ты считай, считай… Магистр наш спятил.
    Алиса обеими руками подобрала голову. Из окна дуло, и занавеска защищала гораздо хуже, чем ожидалось. Да еще и Канцлер, ворюга!
    — Ваш магистр спятил, а я здесь причем?!
    — А при нем, Ярране, невеста, — ласково объяснил Гэлад. — Опять же, турнир этот. Человек, можно сказать, очами души в тебе узрел…
    Очень хотелось сказать, кто и чего там узрел, но Алиса промолчала. А Гэлад подсчитал факты и сунул Алисе под нос крепко сжатый кулак. То ли угрозу, то ли полный список божественных деяний.
    — В общем, давай, собирайся.
    Алиса подышала на застывшие пальцы:
    — В общем, иди отсюда. Это раз.
    Канцлер подозрительно уставился на загнутый ею палец.
    — Я людям обещалась. Это два.
    — Это раз! — заорал шепотом Всадник. — Людям!.. Ты знаешь, что это за люди?!
    — Хорошие люди.
    Канцлер сбросил с себя занавеску и забегал по спальне, натыкаясь на разные предметы, маша руками и хватаясь за волосы.
    — Дура!
    Алиса обогнула его по стеночке и наконец-то устроилась в постели. Подоткнула подушку. Пусть себе бегает… Она решила, что может даже задремать.
    А Канцлер со злобой пнул подвернувшуюся под ноги табуретку, боком плюхнулся на кровать, молниеносно заткнул Алисе рот кружевным чепчиком, закатал ее в одеяло, взвалил на плечо и, рысью проскакав по лестнице, пинком открыл входную дверь.
    — Мессир, вам помочь? — спросили из темноты.

    — Да это одеяло весит больше, чем она, — сказал Борк, еще один из девяти магистров Круга, принимая ношу. — Я чувствовал, что этим кончится. Мы куда ее тащим?
    — Черт, черт и черт! — Гэлад стукнул пяткой в булыжник.
    Ночь была изумительная. И цветочками пахло, и дегтем, и мышки летучие порхали в лунном свете — розовом, как персик. А магистрам нужно было решать, что делать с упрямой дурой. Которая, кстати, не шевелилась. Борк перекинул сверток с плеча на плечо, мазнули по блестящей от жира голой спине вороные собранные в хвост волосы. Всадник припомнил недавний разговор с Алисой. Вот уж у кого профиль был хорош в лунном свете, так это у Борка, острый как клинок. Жаль, что не он Посланец. Монеты были бы!..
    Они нырнули в подворотню и распечатали одеяло. Гэлад сунулся туда, отпрянул и в четвертый раз сказал:
    — Черт.
    — К Айше!

    — По-моему, мы заблудились.
    Дом выпирал углом так, что со стороны казалось: по улочке пройти нельзя. На самом деле можно было, только вот к вывеске книжной лавки, что помещалась наверху, привешен был мертвяк, и покойницкие босые ноги болтались над головой. Болтались уже с полгода, возмущая ворон своей несъедобностью: смолы для висельника не пожалели. Сочетание мертвяка с книжной лавкой было весьма назидательно, в духе времени. Но привлекал посетителей не он и даже не лавка, а винный погребок под нею, в который хаживали адепты Ордена Лунной Чаши, потому как там было вкусно, весело, дешево и далеко от Твиртове.
    Гэлад предусмотрительно нагнул выю, дабы покойницкие ноги не проехались по затылку. Но ног не случилось. По глазированному кирпичу стены вились петуньи, луна светила сквозь прорезную вывеску и скворчали цикады в привядающей траве.
    Покойник исчез, но окошечко на задах осталось, и в него-то по очереди ломились магистры, оглашая ночную тишину зверским шепотом и ароматом медвежьего жира с Борковых плеч. Минут пять ломились, а когда среди кованых завитков показалось заспанное лицо, первыми словами Гэлада были:
    — А висельник где?
    Айша запихала под чепчик косы и, оглушительно зевнув, попыталась захлопнуть створку. Канцлер сунул под раму локоть.
    — Борк, одеяло!
    — У меня есть, — сонно сказала Айша.
    — Такого — нет.
    Руан-Эдерская принцесса заинтересовалась и пошире открыла глаза, а створку дергать перестала.
    — А при чем тут мой висельник?
    Канцлер едва не свалился с лесенки. Айша же сморщила нос, пытаясь унюхать привычный запах смолы. А пахло цветами.
    Борк пнул Гэлада в поджарый зад и посоветовал принять груз изнутри. Айша посторонилась. Она тоже не понимала, куда девался ее покойник, и потому мессирам не препятствовала.
    — А у вас тут кто? — спросила она, глядя на длинный сверток, бережно протаскиваемый в окно.
    — Королева, — буркнул Гэлад, — так что помогай. А то будет новый труп. Вместо пропавшего.
    — Ты одна? — осведомился Всадник, подозрительно оглядывая в спальне углы. Не вызывало сомнений, что сейчас он зажжет свечу и пройдется по сундукам и гардеробам, а после еще заглянет под кровать. Не то чтобы Гэлад ревновал, а книжная лавка доходу не давала, и надо же на что-то жить отставной принцессе… но сегодняшние события требовали конфиденциальности. Мона Камаль со смирением пережидала обыск. Только заметила, что мессиры оплатили комнаты на неделю вперед, и она блюдет условия сделки. А впрочем, могут искать. Она вытащила из парчового, расшитого мелким жемчугом мешочка ключи и вручила их Гэладу.
    Состоялся короткий обход дома. А когда Всадник закрыл прокопченную дверцу духовки, Айша опять зевнула и кротко заметила:
    — А сейчас, мессиры, принесите мне в спальню бадью с кипятком, а сами ступайте во двор к колодцу и приведите себя в надлежащий вид. Услуги прачки вы мне не оплачивали.
    Рука Гэлада судорожно потянулась к кошельку.
    — Идите, мессиры, — повторила мона выразительно.

    — Боже, какая тощенькая! — Айша хлопнула ладонями, не подозревая, что повторяет мысль Борка. — Королевы такие не бывают. Взбрело же мессирам…
    Умытые и благообразные мессиры, вытянув на середину спальни мосластые ноги, поглощали вино и гренки, причем на Борке красовалась рубашка, выданная Айшой из домашних запасов. Алису устроили на кровати, и она зыркала глазищами из подушек. Пока магистры полоскались у колодца, дамы успели прийти к взаимопониманию. Айша клятвенно пообещала, что утром Алиса сумеет вернуться туда, откуда ее похитили. Ночью путешествовать опасно: адепты, бандиты, караулы… причем все они друг от Друга не сильно отличаются.
    — Ведь ваш добрый человек вернется не раньше утра?
    — Это кто «добрый человек»? — просипел Всадник Роханский: умывание у колодца не пошло ему на пользу. — Это Майронис добрый человек? Да я такой сво… простите, моны…
    — Предатель. — Борк выставил по-птичьи голову из широкого воротника. — И нашим и вашим. Сперва Корабельщику кадил, а после, как храмы жечь стали, так первый походню поднес. И свидетели есть.
    — А покойник! — фыркнула Айша, указуя пальчиком за окно. — Его рук дело! Странно, что меня саму на этих книгах не спалили. Лавку на треть ополовинили. «Индекс запрещенных, индекс запрещенных»!.. — передразнила она. — А теперь есть нечего!
    Алисе пришло в голову, что бедная мона питалась исключительно книгами, а ныне в результате государственных катаклизмов книжки есть запретили. По какой причине Айша страдает неимоверно. Но Майронис тут причем?
    — Я же вам говорил! — произнес Гэлад, воздевая гренок. — А вы не верили. Представляете, из каких лап мы вас вырвали?
    — Мы — это кто?
    Следующие полчаса выбалтывались повстанческие тайны. Голова у Алисы пошла кругом, и не сдавалась она только из принципа. Единственное, что она усвоила, — это что есть какой-то Круг, который существующим порядком дел недоволен и борется мистическим путем.
    — Лучше булыжником, — сонно изрекла Алиса. Глаза у Канцлера загорелись.
    — Вот! — возопил Гэлад, вскакивая и опрокидывая пустой, по счастью, кувшин. — Я им говорил! Канцелярия за так платить не будет! Сорок золотых!.. Вот когда ты напишешь все, что предсказано…
    — Ты меня и сдашь, — завершила Алиса, и Канцлер был уязвлен этим безмерно…

Глава 6

    «Что там светится? Душа… Кто ее зажег?»
    Ах, как прорисовывался замысел, проступал сквозь рутину обыкновенности, и все разрозненные отрывки сбегались, неожиданно находя свое, единственно предназначенное, да что там, предначертанное место — словно кусочки в мозаику, словно стеклышки, отвечающие лакунам свинцовой оплетки — еще не все подобраны, но уже виден витраж… Еще раз повторим сказку. Вот найдена Ярраном в снегу раненая женщина — ты, Алиса. Вот он стругает сосновый меч, а ты требуешь у него правды — про этот мир, про Круг — какой правды? И уходишь — не взяв из положенного тебе имущества ничего, даже меча. Стоит великая сушь. Гэлад, Роханский Всадник, любимец женщин, грязнуля, сорвиголова, собирает Капитул. Мальчишки-создатели еще не чувствуют, не знают, что обещанное чудо уже здесь. Жалуется на судьбу Клод Денон. И зачем только вылез, подумал Хальк. Не сцеплен в тексте нигде и ни с чем, разве что утолить мою ржавую месть. Клод, муж Сабины, твой шурин, Алиса, одна из причин твоей преждевременной гибели… Сказка, дальше! Гэлад-Всадник зачитывает перед Капитулом кусок пергамена, найденный в Яррановом очаге. Что повару понадобилась растопка — это я сгоряча. Не мог он такого, накладно выходит. Тогда каждый кусок берегли, стирали старое… такое умное слово: палимпсест. Дальше! Написанное тобой, Алиса, звучит вслух, делая Слово — Миром, абсолютный текст — реальностью, обрушивая на Эрлирангорд золотую истину грозы. От молнии вспыхивает Твиртове. И Одинокий Бог Рене де Краон узнает, что он теперь не одинок.
    Они охотятся, они хватают тебя — как? где? неважно… а потом тебе удается бежать. И глупый мальчишка Кешка доверчиво отдает тебя прелатам Кораблей. Я не имею права этого писать, но не писать — все равно что плясать с горячей картошкой за пазухой. Хальк пишет сказку про то, как Алиса пишет сказку, как Хальк… если поставить два зеркала друг напротив друга и между ними свечу… Сабина когда-то рассказывала про зеркальный коридор в бесконечность. Вообще-то, я знаю, что это Грин, «Джесси и Моргиана». Да нет, еще раньше, в детстве, у меня была азбука, а на обложке — мишка и кукла, читающие эту же азбуку, на обложке которой… не понять, почему, но влечет! Мы с тобой заблудились между зеркалами. И если я не выдержу, ты, Алиса, откроешь ворота, чтобы впустить — в Мир — свое Слово. В твой Мир. А я? Сквозь зеркальный коридор — в Твой теперешний Мир — свое Слово? Сказки торопятся навстречу? Нет. Они нагоняют одна одну, как Ахиллес черепаху: половина расстояния, половина половины… и никак.

    Хальк мыл в прибое ладони. Тер и тер одна о другую. Ладони были шершавыми, в мозолях — то ли от налипшей соли, то ли от меча.

    Мой милый, без пяти минут бакалавр филологии, собиратель эйленского фольклора, ты медленно, но верно сходишь с ума.
    В той каморке за дубовой дверцей, о которую, вожделея котика, ссадил ногу Лаки Валентинович, эсквайр, хранятся старые щетки… подойти и спросить:
    — Уважаемый управляющий. Или, может быть, Хранитель? Где вы прячете некрасивую вздорную женщину Алису? Где начинается зеркальный коридор? Отпустите ее. Вы ведь говорили, что в моих строчках больше чудес, чем в божественных деяниях? Отпустите Алису, и я преподнесу вам все эти чудеса!

    …Роза в хрустале была как кровавая рана. Алиса запнулась о нее взглядом и остановилась. Чудес — не бывает. И упаси нас Господь от таких чудес.
    Рядом с розой на столешнице лежали общие тетрадки. Так, сказала себе Алиса, спокойно. Она прекрасно помнила каждую. Даже ту, которая сгорела в печке вместе с ядовитым бельтом. Когда она жила в другом мире. В доме Халька. Рукописи не горят?
    А все возвращается на круги своя? В жилище мессира Яррана, случайного жениха?
    — Феличе! — Колокольчик задребезжал, как пьяный, едва не теряя медный язычок, но Алиса этим не удовлетворилась. Прямо-таки заорала: — Феличе!!
    Мажордом, как всегда, был где-то рядом. По крайней мере, появился очень быстро. Алиса указала на стол:
    — Что это?
    — Подарок, с позволения моны.
    — Где вы это взяли?!
    Еще секунда, и она вцепилась бы в ослепительную сорочку мажордома и начала его трясти. Но только прикусила ладонь.
    — Они настоящие, мона.
    Феличе взял несколько тетрадей со стола, протянул Алисе. Одна… нет, этой она не помнила. Да и не могло у нее такой быть — не по средствам провинциальной учительнице. Голубой тисненый сафьян, бронзовые накладки уголков, эмалевый медальон-кораблик в середине обложки…
    — Чье это?
    — Ваше, мона.
    Кожа обложки была теплой на ощупь. А внутри — живые гладкие страницы. Совершенно пустые. Оставляющие на пальцах белую пыль от прикосновения.
    — Маленькая…
    — Вам не понравилось, мона?
    — Что вы, Феличе. Очень!
    — Тогда напишите что-нибудь. Все равно, что.
    Алиса взглянула исподлобья и отчеканила:
    — Я никогда и ничего больше не напишу.
    Белая башня нависала над долиной, над одетым дюнами берегом. Оттого что стояла на горушке, казалась еще выше. Вьющаяся среди сосен дорога густо заросла хвойным молодняком, ежевикой и переплетенными травами, ею, видимо, не пользовались очень давно. Кони ступали медленно и осторожно — они запросто могли переломать ноги на такой дороге. Алиса зажмурилась и вцепилась в поводья — она всегда до обморока боялась высоты.
    Вблизи было видно, что башня вовсе не белая, а скорее желтоватая, сложенная из булыжников и грубых плит, облизанных огнем. Пристройка к башне, которая только сейчас стала видна из-за старых ракит и тополей, вообще почти сгорела. Копоть покрывала стены, противно пахло мокрой золой. Запахи не успели выветриться, или — держатся годы? Балки обрушились, от дверей и окон остались только проемы. Поверху на карнизе проросли, кивали головками пышные ромашки. А внутри, кроме балок и битого кирпича, ничего не было.
    — Что это? — спросила Алиса, опершись на руку Феличе и соскальзывая с седла.
    — Церковь, мона. И маяк.
    — Как это?
    — Это еще до Одинокого Бога, мона. Вы слышали про Корабельщика?
    Алиса неуверенно улыбнулась. Да, когда-то они с сестрой Сабиной придумали такую сказку. Не записали даже. Про запретное море и уплывшие в неизвестность корабли. И про человека, который однажды вернулся. Вот что напомнила ей подаренная Феличе тетрадь… Сон, книжный рынок, фолиант, который она взяла в руки, едва не уронив от тяжести… узоры и музыка, дорога в другие миры… Книга… выпуклый кораблик на бархатной синей обложке.
    — Это сказка.
    — Идемте, мона. — Он повел ее внутрь, аккуратно огибая кучи мусора. Алиса подняла голову: в башне не было перекрытий, она уходила вверх, сужаясь в перспективу, лестница вилась над головой — ажурная спираль в небо. В маяке — должен быть фонарь…
    — Там каменная плита… была. На ней зажигали огонь.
    — А теперь?
    — Корабли почти не ходят. Волей Господней.
    Его лицо зло дернулось. Впрочем, полумрак — может, кажется.
    Они остановились возле мраморной чаши. К чаше вели ступеньки, в чашу набились земля и мусор, прошлогодние листья плавали по черной от грязи воде.
    — Это не сказка, мона. Помните? «Каждый человек — это корабль».
    Он свел над чашей ладони. Алисе показалось, он держит большой малиновый елочный шар. Такой, где дом и зима внутри, и если качнуть — пойдет снег… Нет, не так. Малиновые волны, и на них кораблик…
    — Бери, не бойся.
    Алиса взяла свет в ладони. Это только сон, подумала она. Мажордомы такого не умеют. Такого не бывает.
    «Эта сказка, шарик хрустальный…» У нее в ладони лежала брошка — алый стеклянный кораблик с серебряной искрой внутри, с тысячей искорок от упавшего сквозь отсутствующую крышу луча.
    — Все равно… я без него, без Халька, ничего не напишу, — произнесла Алиса упрямо. — Никому это не нужно.
    Феличе сгорбился:
    — Хорошо. Все будет, как ты захочешь. Я, Хранитель Кораблей, даю тебе в том свое слово.

    …Алиса ходила по большому круглому покою, от стены к стене, как запертая внутри себя кошка. Она не помнила, как здесь оказалась, и покоя этого прежде никогда не видела, да и разглядывать не хотела.
    Хорошо, что мебели мало, не наткнешься. И где-то на краешке сознания плавало изумление — покой огромный, на всю круглую башню, а потолок беленый и низкий. Впрочем, вскоре это тоже перестало ее занимать. В покое было окно. Возможно, не единственное, но это выделялось для Алисы — под окном стоял широкий стол с пачкой пергаменов, чернильницей и очиненными перьями. И кто-то — или что-то — очень настойчиво подталкивало ее писать. Наклонившись, Алиса вывела фразу: «По покою металась, все больше уставая, большая кошка», — но фраза поразила ее банальностью и была вычеркнута. Пергамен полетел в угол. Возможно, он очень драгоценный и за него можно купить две тягловые лошади и козу, но Алису никто не ограничивал. Швыряйся хоть до посинения. Все равно, глянув через минуту, найдешь на столе новую ровную стопку, перья очинены, а на концы насажены металлические оголовья. «Потрясатель копья, потрясатель пера…» — пробормотала Алиса, глотая слезы. Кошка рвалась наружу из глубины вод.
    Минуло какое-то время. Она поняла, что сидит на высоком готическом стуле, между спиной и жесткой спинкой аккуратно вдвинута подушечка, а у левого локтя дымится чашка с горячим какао.
    «Зеленый попугай сидел в клетке, — нацарапала Алиса. — Попугай большой, а клетка средняя, и непоместившийся хвост свисает наружу…» Этот попугай материализовался в голове, среди нарисованных прутьев — живой попугай. Неясно было, пугаться или смеяться, она резко перечеркнула написанное, и пергамен — разве такое возможно? — разорвался, повис клочьями плоти. Потом настала ночь. Во всяком случае, свечка светила прямо в глаза, шарик желтой волшебной пыльцы… а голова лежала в высоких подушках или на чьих-то коленях… рядом сидел с тетрадкой Феличе… да, она вспомнила! Ее тетрадка с корабликом. Она же осталась… там… у человека, про которого ей доказали, какая он сволочь. У нее же нет поводов не верить. «Сомнения порождают ересь, а ересь должна быть…»
    — Записывай! Записывай!
    Алиса никак не могла понять, кто это говорит. Не могла повернуть голову, и свеча горела — в лицо; и подушки… все тот же круглый покой. Маяк. При чем тут маяк?
    — Говори. Не останавливайся. Говори.
    Затухали молнии над Твиртове, захлебываясь дождем.
    «Все души, что сгорели, вернутся из пепла… Все сказки… Несправедливо».
    — Я… так… не хочу.
    Распухший язык ворочался во рту. Алиса вдруг подумала, что разучилась говорить, и в пруду навсегда останется непослушная кошка, и Хальк…
    — Хальк.
    — Говори!
    — По мосту…
    — Дальше!
— Там мост… там мост из дождинок… из горьких детских слезинок…
Из радуг… из сонных звезд… из чаячьих спинок… мост…

    Губы не слушались. Но слова… летели сквозь открытое окно… как теплые чаячьи перья. И очень хотелось, и немоглось заплакать.
    — Пиши! Ну пиши же!
    Майронис? Она сходит с ума.
    — Прекратите это.
    — Где? Где мой кораблик?
    Алиса сжала в ладони леденцовую драгоценность и перевела дыхание.
    — Дальше.
    — Да. Сейчас.
    В комнате порозовело. Словно разожгли камин. Или рассвет. Или — где-то далеко-далеко — пожар.
    — …Прикоснуться не к небу, не к снам — щекой к твоим волосам.
    Голос неожиданно отвердел, и Алиса сама удивилась этому. Бешеный бег коней, черен меча в ладони.
— Не знаю: к горю ли, к радости
Распахнулись Ворота Радуги!

    Она еще успела увидеть, как Феличе шевелит губами, повторяя записанные слова.
    Как это происходит? Просто приближается квадратное окошко. Как аквариум, где за толстой стенкой плавают чьи-то чужие мысли, поступки и дела. А потом приходит день, приходит срок, и истончившаяся преграда рвется или просто тает. И этот чужой мир — он уже в тебе, он — ты, и слова, проходя сквозь тебя, становятся плотью. Что в этом виновато — фаза луны, чужой незнакомый запах… это лишь толчок, возможность; но и врата, и привратник, и фильтр на этих воротах — ты сама. Ты решаешь, какие порождения выпустить в мир и облечь словами… И тусклая елочная игрушка вдруг взрывается радугой! И идут травяные дожди, и кто-то задыхается и умирает от счастья — от того, что тобою написано. Или от боли — а выбираешь ты. И сам взрываешься с придуманным миром, и вырваны с корнем нити марионетки… Но буря затихает, и моря возвращаются в свои берега, и твои врата к тебе закрыты, а костер, абсолютный текст, ждет. И ты бросаешь в него, как ветки, все, что можешь найти, вырвать, вынуть, извлечь из себя и из других — странный поворот дороги, и слезинку, и смешную детскую песенку… все, все падает в костер, и ты отдаешь, отдаешь иногда до цинизма, потому что и чье-то (может, и твое) последнее дыхание — тоже туда. Сломанная рука мертвого, стон отвергнутой любви… то, что не придумаешь ни за что и никогда, что должно быть истинно — иначе никуда не годится сотворенное тобою слово. А потом ждать, каждый раз боясь, что ничего не случится, что врат не будет.
    Радуги сияли. Путались с пронизанным солнцем дождем. И небо было ослепительно синим и глубоким, и в нем плыли величественные, как на картинах Чюрлениса, воссиянные солнцем облака.
    Мы, мы все были волшебными воротами, пусть калиточками, пусть щелочками из мира в мир, и когда кто-то из нас погибал — это как разбитый елочный шарик, мертвое чудо. Но мы были вместе, и радуги вскипали в поднебесье, и поили серый мир. Он глотал сотворенный нами разноцветный дождь, глотал беспощадно, но в этот раз, хвала Корабельщику, сумел напиться. Пей нашу кровь, пей нашу радугу — не жалко. Мы оторвем и раздадим кусочки души, все равно ее станет больше. Времена перемешались, и стоя на осколках, я дарю всем охапки сирени. Взахлеб. Радуги — полными пригоршнями. В небе — Врата!..

    «Ваша страшная сказка становится нашей страшной былью, и вы думаете, я буду просто стоять и смотреть?..»
    Хальк поймал себя на том, что опять беседует с придуманным героем. И у Феличе есть повод удивляться и спросить: разве он такой злодей? Он же никогда не пойдет на то, чтобы использовать женщину втемную. Даже для блага нации. Стоп, не было тогда такого понятия — «нация». И вообще что-то не так. А, поймал это Хальк, врет Хранитель, не могли Алису схватить в Эйле. В Эрлирангорде — запросто. Но между столицей и Эйле — сутки поездом… Паровоз в Средневековье, смешно… Тяжелая капля упала с крыши в выбитую под окном ямку. Сегодня проходят испытание будущие рыцари. С утра заявился совершенно злобный Гай и осведомился, неужли же, чтобы стать рыцарем, обязательно лезть в мокрую крапиву? А Ирочка уперлась в этих испытаниях и вечером станет изображать королеву-мать, лупить детей при свечках деревянным клинком по плечу и опоясывать ремешком с этим же мечом, привешенным к оному. Верх идиотизма. Хальк обещался написать жалованные грамоты… Пиши-пиши, художник, по линиям руки… что-то, не помню что, есть реальность, данная нам в ощущение. А если в ощущение дана нереальность, что тогда? Или грани сместились — и как повернешь… Что это он тут нарисовал? Хальк, отнеся на вытянутые руки, разглядывал вырванный из блокнота, измятый и немного обгорелый по краям листок: оградка, мраморная роза на камне. «До свидания, глупышка Икар. Вон над кладбищем кресты, словно крылья. Нас на нем похоронили с утра. Нас хотели завести, но забыли». Оптимистично и весьма жизнеутверждающе. Но почерк… загнутые кверху спятившие строчки. Через месяц она сама не могла прочесть, что написала. Но не было же у нее этих стихов!.. Нереальность в ощущение. Хальк высунулся под дождь. Особенно нетерпеливые оруженосцы, заране потирая голые локти и коленки, ломились к крапиве. Охота пуще неволи. Сказка… да. Одно дело, когда твоя сказка пусть за полустертой, но гранью. За окошком, за прогибающейся преградой. Пусть в снах. Пусть в неоживающих строчках. Пусть в почти не страшных картинках перед глазами. Но если она ломится в мир с упорством сбрендившего поезда? Как в старом фильме: ворвавшийся в квартиру паровоз. Рваная дыра в стене и тупое черное рыло среди сентиментальных кошечек. И что же мне делать со всем этим, Господи?! Впрочем, ты все равно не ответишь.

Глава 7

    …Алисе показалось, что Феличе держит над ней зонтик, огромный, черный, на точеной деревянной ручке. Какие зонтики в пятнадцатом веке! Она потрясла головой и засмеялась. Дождь бил по растянутому между хвоями плащу, а пряди дыма, подымаясь кверху, закручивались и перемешивались. Временный привал. Что же ей объясняли? Что мир похож на дырочки от сыра, на решето? Что в заповедный город Руан-Эдер так же легко шагнуть, как на уступ Твиртове? Тогда зачем они едут под солнцем и под громыхающим летним дождем? И каждый вечер со зловещим постоянством (как в давно позабытом мире одной девушке — платок) приносят ей книгу с цвета слоновой кости страницами, чернила и очиненное перо.
    — Государыня, — Канцлер, привстав на колено, держал сложенный из пергамена кораблик, — вам письмо.
    Алиса улыбнулась краешками губ, развернула, и неровные строчки ударили по глазам.
    «Алиса! Не знаю, где и когда отыщет Вас это письмо…» А потом она бездумно смотрела на свою пустую ладонь, из которой клюквенными ягодками выкатывалась кровь. Гэлад стоял на коленях рядом, чертыхался, пробуя перевязать… сетка царапин, словно Алиса разбила рукой окно. Но нет в этом мире оконного стекла! Из него только толстостенные цветные кубки и маленькие, кривые и страшно дорогие зеркала.
    — Что это, Всадник?
    — Мона… священники Кораблей называли это Вторжением.

    «Рыцарь мой…» Алиса сперва не поняла, что буквы исчезают с листа. Вернее, впитываются в него, как кровь в бинты, а лист все такой же чистый и гладкий. И тут она осознала, что пишет в зыбком свете костра свое письмо прямо в таинственную книгу: ту самую, с корабликом на синей обложке. Она окунула перо в чернила и попыталась написать что-то поверх, на уже очистившейся странице. Не получилось. Чернила упали кляксой и скатились, как скатывается с листка дождевая капля. Государыня оглянулась. И увидела окаменевшего Феличе.
    Письма Хальку и от него… свитки в кожаных футлярах, свернутый из листка голубок, исцарапанный буквицами кусок коры… «Рыцарь мой…» Странная дорога, промелькнувший витраж, мальчик в серой куртке возле холмика в траве, лежащая возле собака… рябина на снегу… взрытая подковами грязь… запах сена над заливными лугами, крупная водянистая звезда… город, похожий на сонного, позеленевшего от старости горыныча. Гребни крыш, запах смолы, навоза и меда. Город Эрлирангорд, без боя открывший свои ворота.
    …Церковь была маленькая, домовая, в нее не поместилось и части войска, только магистры. Со стен поспешно отскабливали фрески, и из-под сползающих чешуек проступало другое — чей-то лик, ветошок, плачущие над крестом ангелы. И хрустальный кораблик-хорос позванивал на цепях. Вздымался хорал. «Господь, твердыня моя, прибежище мое…» Кружево высоких голосов и тяжелая с прозеленью басовая волна. Запах воска, запах ладана, в золотых ореолах свечи. Жар. Освящали оружие. А после в пустеющей церкви Алиса, шагнув к наалтарной чаше, пустила в воду свой кораблик, и он поплыл, отражаясь, гордо распустив малиновые паруса.
    Алиса смотрела на Твиртове. В доме недалеко от цитадели решали, как ее штурмовать, магистры; висели над крышами Эрлирангорда паутинные радуги. А молний не было. Они захлебнулись в дожде. А может, в слезах и крови.
    Нас не ждут ни почести и ни слава. А собственно, чего ждать от религиозной войны? Посланец — это короткая жизнь и часто позорная смерть. И в лучшем случае добрая людская память. Много? Мало? А разве у нее спрашивали, заставляя писать эту сказку? Майронис, седой предстоятель Кораблей, с кем-то ругался, когда Алиса жила у него, ругался с остервенением так, что нельзя было не услышать. С кем-то очень знакомым, а вспомнить не получается. Тот говорил:
    — Не нужна мне сказка, если такой ценой!
    А Майронис ответил:
    — Мы свою сказку не выбираем.
    Твиртове нависала над городом, уходя в голубое небо, пронизанное радугами врат, и в перистые облака. Твиртове казалась нереальной. Словно ее вот тоже выдернули из какого-то другого мира, из-под чужого неба… И Алиса совсем не удивилась, когда химеры стали с треском и грохотом выдираться из своих каменных гнезд…

    Делегация состояла из двух обормотов — Кешки и Лаки. Остальные обормоты таились за дверьми, голосили шепотом и топотали, как нетрезвые слоны.
    — Что? — спросил Хальк хмуро. Не хотелось ему сейчас видеть эти рожицы, вообще ничьи не хотелось. Попытка написать что-нибудь жизнеутверждающее обернулась ужасом броневой атаки, и герой — веселый мальчишка, вдруг понимал, что жизнь совсем не такая, как ему хочется, как обещали и как он привык верить. Чересчур много этих как… в конце концов, Хальк писатель, распутается в словах, просто все взаимосвязано. И только сирень в чайнике — приятно и, по крайней мере, красиво. Этот его герой, гимназист, собирался подарить сирень своей девчонке, ничуть не похожей ни на Алису, ни на Дани.
    Мир в теплом круге настольной лампы был безопасен и прост. Часть стола, раскрытая тетрадь, ручка, небрежно брошенная на недописанную страницу. Хальк выцедил последние капли из проклятой антикварной чаеварки. Так станешь пьяницей. Рука дрогнула, и рубаху окропило вишневое. Банально до оскомины. А юноша уже сидел в вычурном кресле с атласной обивкой, подтянув к подбородку худые колени, ноги у него были чересчур длинные, едва поместился. Темно-русые волосы падали на лоб. Сидел, ласково теребя кортик в бархатистых ножнах. А рядом, на краю стола, стоял чайник — обыкновенный белый чайник, даже без цветочков: широкий носик, откинутая ручка. А из чайника лезла сумасшедшими гроздьями, пенилась сирень. Откуда? Выпускной бал, конец июня. Юноша усмехнулся серыми глазами.
    — Ты забыл. Майнотская сирень цветет всегда. Кроме зимы, конечно, — уточнил он.
    — Нет такого города — Майнот.
    — Есть. Ты забыл.
    Хальк задохнулся то ли от боли в голове, то ли от немыслимой надежды. Игла прошла через сердце, вниз, заставив похолодеть пальцы.
    — Послушай.
    Губы пересохли и не повиновались. Хальк покачал в руке чашку — она была пустой. Тогда он выволок из чайника сирень и стал пить из носика.
    — Ты что! — возмутился собеседник. — Я обещал ее Лидуше!
    Почему Хальку кажется, что перед ним мальчишка? Года на два младше, не больше. Молодой — он сам.
    — Послушай. Я… предлагаю тебе сделку.
    Юноша в кресле сощурился удивленно и недоверчиво:
    — Разве ты дьявол?
    — Может быть, это неправильно, — продолжал Хальк, стараясь не останавливаться, — может, ты проклянешь меня за это, но в той войне, что начнется завтра… выживешь ты…
    — Ты что! — Двойник покрутил пальцем у виска.
    — Не погибнешь… на болоте… Станешь взрослым, писателем.
    Юноша крутанул кортик.
    — Я стану морским офицером. Как прадед.
    — И потом, потом ты найдешь одну женщину. Я не могу, а ты… у тебя получится. Правда, там другой мир, Средневековье. Но ведь писателю можно. Защити ее! Даже от меня, если понадобится, — сказал он, словно бросаясь в омут. — Ладно?
    — Ну… — Парень выкарабкался из кресла. — Как я ее узнаю?
    Я предал, сказал себе Хальк. Один раз, когда я был действительно нужен, когда мог спасти… Алиса, я тебя предал. Я и поцеловал-то Дани всего один раз. Или два. Совсем ненужную мне женщину. И опоздал. И чтобы исправить невозможную для исправления ошибку, я с тупым постоянством обреченного раз за разом спасаю тебя, Алиса, в сказке. Совсем не веря в то, что смерти нет. Совсем не веря, что в пустоте, в ничто рождается действительность, что Слово может стать Миром. И Христос и Корабельщик, обещая надежду, лгут одинаково.
    — Даг, ты ее узнаешь. Узнаешь. Обязательно. Ее зовут Алиса. А, вот. Ты пройдешь по мосту. Я напишу, напишу про Мост, связующий берега и времена. Там будет маяк, такой, как здесь, только ближе к Эрлирангорду. Ну, тот, на который Алису привозил Хранитель. Чтобы подарить кораблик. Даглас, Даг, ну пожалуйста… Будь счастливей меня.
    — Какое смешное имя… — Парень стоял, перекатываясь с пятки на носок, словно очень спешил и в то же время не мог уйти. Сгреб свою сирень, засунул в чайник. — Это я? Прости, я обещал, ребята ждут.
    Будет лес. Осенние листья. Атака, в которой, кроме Дага, не выживет никто. Смешной, он похож на кузнечика.
    Хальк очнулся. Было темно. От окна тянуло предутренним холодом. Хальк наощупь зажег лампу и увидел, что свечной воск закапал недописанную страницу.

    Кешка и Лаки хором запыхтели.
    — Александр Юрьевич. Ну, завтра последний день.
    — А вы обещали!
    — Что обещал? — поинтересовался Хальк неприветливо.
    — Ну, обещали.
    — Или говорите — или брысь!
    Детишки убоялись угрозы.
    — Обещали сходить на маяк! — дружно выкрикнули они. Взяли Халька в клещи и затараторили, не давая ему слова вставить. Что Ирина Анатольевна с девочками парадный ужин готовят, и никто не будет им мешать, и младший воспитатель гуляет где-то, а их и немного совсем, и вести они будут себя до отвращения хорошо, вот честное-пречестное слово!
    — Мол-чать, зайцы! — Хальк положил руки им на плечи.
    Чего киснуть, в самом деле, убивать невинных героев пачками. Уж лучше вправду сходить с детками на маяк. Последний день, и пусть уж утомятся и дрыхнут как суслики, чем устроят королевскую ночь и перемажут чужие простыни зеленкой. Хальк скорчил «педагогическое лицо», а потом неожиданно подмигнул:
    — Ну, давайте. Одна нога здесь… Еда, одеяла. Собраться самостоятельно! Я проверю.
    Кешка с Лаки порскнули ошалевшими воробьями, и за дверью раздался дружный радостный вой. Хальк не стал прислушиваться. С отвращением посмотрел на стопку исписанных листов. Герой был похож на него самого, только моложе и честнее.
    Нельзя таких убивать. Феличе… Хальк пожал плечами. Они уезжают завтра, и плевать на все: и на игру, и на рыцарей, и на свою странную сказку.

    Как-то так случилось, что на эту дорогу их не заносило. Все больше торчали в море, на полях с редиской и в прибрежном лесу, налегая на землянику, а теперь и на чернику, отчего языки делались, как у кумайских сторожевых псов, и заставляли Ирочку пугаться неведомой заразы. В начале были, конечно, сделаны попытки заманить к маяку Халька или хотя бы Гая… или сбежать самим. Но до маяка далеко, хватились бы непременно, и что сталось бы с беглецами — страшно и вообразить. Усыпанный меловыми камешками проселок тянулся среди негустого соснового бора, а потом по голому полю между двух придорожных канав, заросших бурьяном и всяким полевыми цветочками. Были они на удивление пестрыми, словно кто-то раскидал брызгами послегрозовую радугу. Хальк знал только некоторые: полевые гвоздички-«часики», высокий желтенький царский скипетр, кровавик и базилик. В бору воспитанники швырялись шишками, а тут Мета взялась плести венки, и ей дружно помогали, с корнями выпалывая стебли. Пришлось умерять ретивых. Под хитрый шепоток, спрятав руки за спину, Мета с невинным видом подобралась к любимому воспитателю, велела ему остановиться, нагнуть шею и закрыть глаза. Хальк оказался увенчан самым крупным и разлапистым венком, а детишки радостно завопили. Обижать Мету — себе дороже, пришлось терпеть. Хальк только потихоньку выдергивал из венка травинки и жевал на ходу. Будь он лошадью — умер бы от счастья. Прошло часа полтора, но развесистая белая башня все так же украшала горизонт. А они-то собирались скоренько добежать, осмотреть, поваляться на песочке, искупаться как следует и вернуться к обеду… Ничего, когда дети с ним, Ирочка не волнуется. Какая-то птица парила в вылинявшем небе, раскинув крылья. Ребятишки заспорили, сокол это или ястреб. Спорить они так могли до посинения, поскольку и того и другого видели разве что на картинках. Но по крайней мере, этот спор приятно разнообразил дорогу.
    Мета, повиснув на Хальковой руке, начала энергичную историю о привидениях, Лаки попытался добиться какой-то информации о Краоне. В общем, Хальк не скучал. И почти вздохнул с облегчением, когда подошли к развалинам.
    — Смотреть или купаться? — спросил он у своей армии.
    Армия изжарилась и вспотела и большинством голосов решила лезть в море. Хальк приглядывал за ними, сидя среди обломков камней, прислонившись к нагретой солнцем кирпичной стене. Сами собой закрывались глаза.
    — А вы чего не купаетесь? — Мета подскочила, забрызгав его водой с длинных волос.
    — Не хочется что-то. В другой раз.
    Мета посмотрела озабоченно и ничего не спросила. Тактичная девочка, спасибо ей. Мальчишки повели себя по-другому, подкрались, повисли гроздью и с воплями и пыхтением повлекли в сероватую соленую воду. Хальк боролся как лев, и в результате все оказались мокрыми с ног до головы и довольными, а рубашку и брюки пришлось разложить на камешках для просушки.
    Над маяком кричали чайки. Ныряли, взлетали с серебристой бьющейся рыбой, и ни они, ни вопли резвящейся малышни не нарушали тишину. Странную, извечную, пропитавшую эти стены. Хальк тронул ладонью теплый кирпич. На ладони остался белый след.
    — Аль Юрьевич? — Кешка снизу вверх заглянул ему в глаза. — Так полезем?
    — А не боишься, что перекрытие рухнет? Или сов?
    Кешка тряхнул шоколадными худенькими плечами:
    — He-а. Я дворянин. Мне нельзя бояться.
    — Ясно. — Хальк вздохнул. — Эй, компания! Оделись, обулись!
    — У-у, — надулся Пашка Эрнарский. — А в маяк?
    — Туда и идем. Не хочу, чтоб вы ноги посбивали.
    Перекрытия внутри сохранились замечательно.
    И винтовая лестница тоже. Дерево стало серебристым от старости, но даже не прогнулось, когда Хальк попрыгал и сплясал на нем. И все равно воспитатель обтопал каждую ступеньку, а задранные лица следили за ним с вниманием и — немножко — обидой.
    — Безопасность — прежде всего, — назидательно сообщил Хальк. — Обедать будем наверху.
    — Ур-ра-а!!
    — К перилам не подходить!
    Живой вихрь едва не снес Халька с лестницы. Воспитатель в чем-то даже понял Ирочку.
    А внутри маяка было пусто и в общем-то неинтересно. Солнце сеялось сквозь узкие, лишенные стекол окна. Дети, отпихивая друг друга, выглядывали в них, ахали: «Усадьба! Как на ладошке! А море! Парус там! Не, чайка! Сам ты парус!» Потом поднялись к фонарю. Хрустальный, немного побитый шар все еще покоился на оси. Хальк объяснил, что внутрь вставляли сначала масляный, а потом электрический фонарь, а хрусталинки усиливали свечение. Предприимчивые детишки предложили прилепить на нужное место и зажечь свечку, и огарок сыскался в чьем-то кармане, но Хальк отговорил — все равно солнце, толку чуть. С ним согласились и, до опупения налюбовавшись окрестностями, спустились на ярус ниже обедать.
    …и я понимаю, что сказка эта, тусклый елочный шарик с прочерками синих и малиновых молний внутри, для меня важнее, чем вот эта жизнь. Может, это неправильно, но иначе я не умею. Этот — необласканный радугой мир — для меня живой. Единственная моя сейчас реальность.

    От всадников пахло страхом. Они — для того чтобы выехать из Хальковой страшной сказки — были чересчур уж настоящими. Порванные кольчуги, побитая кираса, у одного на перевязи рука. Запаленные кони. В потрепанных ножнах мечи. Глаз отсюда не было видно. Но Хальк знал, что живет в их зрачках: звериное, вызывающее жалость и ужасающее одновременно. Как застарелый запах крови от бинтов, муть, гной. Эти не боялись сами, но жажда, не утоленная ими, могла заставить убить. Некнижный, вот такой, овеществленный ужас. Дети, кажется, тоже почувствовали это и молчали. Смотрели на Халька. Всхлипнула, потерлась головой о его плечо Лизанька. Хальк осознал, что ищет, где им укрыться, или что-то, чтобы навалить на люк в полу. Полусумрачная зала была отвратительно пуста. И оружия никакого. Разве… битая бутылка против меча. Класс. А эти… солдаты… подъехали, медленно слезали с коней, устраивались под стеной. Мелькнула мыслишка: отдохнут и уедут. Так хотелось в это поверить! Затаиться и ждать. К закату о них начнут беспокоиться. Нет, учитывая мнительность и способность Ирочки впадать в панику — часа на два раньше. Глупо.
    Что ему делать — с детьми за спиной? Выскочить:
    — Я вызываю вас на поединок! Ценою — моя и их жизнь!
    Он, в отличие от этих, железного меча в руках не держал. Да и полагаться на милосердие таких…
    Теперь он жалел о прочности ступенек!
    — Что же вы! — сверкнула глазищами Мета. — Выскочить — и в окошки. В разные стороны. Арбалетов там нет.
    Хальк, прячась, выглянул: действительно нет. А я отвлеку их, выйду. На нем повисли гроздьями с двух сторон, на Мету посмотрели обвиняюще. Да, они худенькие, маленькие, пролезут в нижние бойницы, а воспитатель?
    А он во все глаза глядел на того, с пораненной рукой. Вот где привелось встретиться. Ave, мессир де Краон, Одинокий Бог.
    Ну вот, все просто. Аписа! Если, чтобы встретиться с тобой, нужно умереть, я готов.
    Он повернулся к детям. Подмигнул как можно беззаботнее.
    — Мета умница. Вы выскочите и побежите в разные стороны. За помощью, — уточнил он, подавляя бунт в зародыше.
    Помощь… Полтора часа туда, полтора обратно. Гай, Ирочка, в лучшем случае управляющий с ружьем. Против этих всех.
    — Ясно, дети?
    Они смотрели. Может быть, все понимая и прощаясь. Потом, как мышки, посочились вниз. Слава богу, здесь никто не косил луга. Трава ему по грудь. А им — пожалуй, с головой. Побегут. Он помнил, как бегает, перебирая ножками, птичка коростель. Точно мышка пробежала. Только быстро-быстро колышется трава. Хальк тряхнул головой. Штопор лестницы. Парапет. «Анна! Анна! Не едут ли наши братья?!»
    — Эй, Краон, поговорим?!

    И все же его молитвы были услышаны. В облаке пыли приближалась погоня.
    Женщина не скакала впереди всех — было видно, что она вообще совсем недавно научилась ездить конно. И над ней не развевалась орифламма. Только ветер рвал седеющие короткие волосы. И запрокинутое лицо стало намного старше — словно она прошла дорогами всех их сказок. Хальк видел ее лицо так отчетливо, будто между ними были не три яруса башни, будто они стояли — дотянуться рукой.
    — Алиса!!.
    Ветер сорвал слова с губ, донес. Адепты, возившиеся под стеной, обернулись.
    Двери… двери внизу, тяжелые, запертые на засов… продержались. Летя в щепы под мечами.
    — Сто-ять! — Краон тяжело выпрямился. Под приделом арбалетов, зная, что не уйдет. Кешка выскочил, как Пилип из конопли, повис на шее у кузена. Так Хальк и чувствовал, без этого не обойдется. Но машкерад! Кольчуга, поножи, латные перчатки. Черт, это же настоящее все! Это не из музея, не синематограф.
    — Алиса! — заорал Краон. — Алиса! Иди сюда. Одна! Можешь с мечом, — видимо, он усмехнулся. — Все — стоять! У меня заложник!
    Хальк испытал настоятельную потребность всадить бельт ему в задницу. Хотя бы кирпич! Зашарил рукой по парапету. Как назло, ничего не попалось. Хальк перегнулся вниз, чтобы лучше видеть.
    — Т-ты, ведьма! — проорал Краон. — Ты еще помнишь, что такое порох?
    Алиса сползла с коня. Словно была ранена или очень устала. И сделала шаг к нему. Подняла голову. Взгляды ее и Халька встретились. Она сделала еще шаг. Да что ж это! Удержите же ее! Вы мужчины или кто?!
    — Феличе! — заорал Хальк. — Не пускай ее!
    Они окаменели. И адепты и, стало быть, Круг.
    — Канцлер!
    У того рука в перчатке слиплась на поводьях. Каждая жилочка ныла, но он тоже закаменел. Воздух дрожал. Воздух срывался то грозой, то радугой. Сумасшедшее лето. Сколько мне лет? Девятнадцать?
    Алиса шла. Да что я, помереть должен, чтобы ее остановить?!
    — Слушай, — сказал Краон. — Я Бог, и я еще раз предлагаю тебе выбор. За его жизнь. Слово дам, что не буду преследовать. Можешь его забрать. И жить долго и счастливо, и умереть в один день. Зачем тебе это королевство? Эти марионетки? — Он кивнул на остальных. — Они же все придуманы. Мной и этим. — Он обернулся на Халька. — И ты тоже. Ты мертва. А он трус. Он мог тогда меня остановить.
    За спиной Алисы полыхнула радуга. Женщина шла.
    — Дура! — закричал Хальк. — Не иди! Не смей ему верить!
    Море ударило в подножие маяка. Рассыпалось солеными брызгами. Алиса была совсем близко от Краона — на расстоянии меча. Хальк вскочил на парапет. Головы задрались к нему, кто-то тоненько ахнул.
    Сказку вам?!
    Он ступил на стеклянный прогнувшийся воздух. Мостик. Росинки. Чаячьи перья. Смерти нет.
    Сзади полыхнуло, опалило затылок. А под ногами… рельсы. Две колеи среди изумрудной травы. Руда. Кровь. Блестящие полосы, две параллельные прямые, соединяющиеся в бесконечности.
    Гомель, Беларусь

Дмитрий Ватанин
Буди во мне зверя

    Этот мир был любопытнее предыдущего. Кто бы мог подумать, что возможно настолько гармоничное сочетание среднерусской равнины с южноамериканскими джунглями. Недаром профессор Исайченко, светило земной науки, часто наведывался в дебри Амазонки с экспедициями. Никогда еще мне не приходилось видеть человеческого сознания с таким причудливым пейзажем. В прошлый раз пришлось утопать в снегах, благодаря известному физику из Сыктывкара. Полгруппы померзло за каких-то два часа. А тут, считай, условия идеальные.
    Но красотой нам насладиться не дали. Вместо ласкающей глаз зелени леса и нежного солнышка привыкаем к сумраку холодной пещеры. Мы обвалили потолок перед выходом и теперь наслаждаемся кратковременной безопасностью в этой мышеловке. Нас пятеро: четверо мужчин и одна женщина. С собой не то что оружия, даже одежды нет — в погружение ничего брать нельзя. Такова природа эгодайвинга.
    Два пришельца с той стороны методично разгребают камни и время от времени шипят что-то друг другу. Вообще-то мы хотели обрушить потолок на них. Если бы завалило хоть одного, с выжившим можно было бы попытаться справиться. Сбить с ног, накинувшись всем сразу. Двоих-троих он в таком случае если не убьет, то покалечит, но оставшиеся, скорее всего, свернут ему шею. Умные твари разгадали нашу задумку и в последний момент выскочили из-под обвала. Теперь у нас шансов нет. Раскопают и разорвут на мелкие куски. Мы это понимаем и нервничаем — каждый по-своему.
    Новичок, Саймон, все время вертит головой. То ли в поисках выхода из пещеры, то ли просто из любопытства осматривает новый для себя мир — внутренний мир человека. Впрочем, даже если мы и нашли бы лазейку отсюда, Саймон в нее вряд ли бы протиснулся. Он боксер-тяжеловес, а значит, в нем никак не меньше ста двадцати килограммов, и габариты соответствующие. Неплохой парень, здорово держится. Говорят, что характер Саймон унаследовал от дедушки — вождя индейского племени.
    Вера ходит туда-сюда вдоль завала и прислушивается. Нервы у нее явно на взводе. Ей хочется поскорее броситься в драку, а не сидеть без дела. Помню, около года назад стал свидетелем того, как какие-то накачанные шпанята призывного возраста попробовали внаглую сесть за Верин столик в летнем кафе. Мол, вали отсюда, пышка. Им было невдомек, что перед ними чемпионка мира по дзюдо. Двоим пришлось вызвать «скорую». Остальные, как выяснилось, неплохо бегали.
    Совсем по-другому ведет себя Камацу. Как и положено настоящему мастеру, он абсолютно спокоен. Сидит себе на коленях, словно на чайной церемонии, и поблескивает щелочками глаз. Маленький худой японец — самый сильный боец в нашей команде. В спаррингах с ним мне не помогают ни годы занятий самбо, ни преимущество в физической силе. Хватка у него стальная, а движения молниеносные.
    К сожалению, пришельцев нашими умениями в драке не впечатлить. Мы для них — мальчики для битья. За исключением Веры, конечно. Впрочем, пришельцы полов у людей не различают и убивают, не разбирая, кто мальчик, а кто девочка. При огромной физической силе и солидных размерах чужому не составляет труда прикончить любого землянина. Час назад двадцать пять человек схватились с шестеркой чужих на равнине перед входом в пещеру. После боя осталось пятеро против двоих. Вот такая невеселая арифметика.
    Пятый участник экспедиции, проводник Илья, в драке бесполезен. Он свое дело сделал — вывел группу к Точке Входа. Вот она, в конце пещеры, — слабо пульсирующая красным сфера диаметром чуть больше двух метров. Илья уставился на светящийся шар и не отводит глаз. То, что для нас, бойцов, просто объект, вверенный для обороны от чужих, для нашего проводника объект исследования. Даже сейчас, будучи на волосок от очередной смерти, Илья изучает загадочные переливы на поверхности сферы.
    — Вот как сознание выглядит… — задумчиво протянул Саймон, тоже глядя на Точку.
    Новобранцам перед погружением, как водится, ничего толком не объяснили. Илья не мог упустить возможности для демонстрации своих познаний и начал маленькую лекцию, которую бывалые бойцы уже выучили наизусть:
    — Сознание — это весь мир, в котором мы сейчас находимся: и пещера, и равнина снаружи. Если быть точным, то мы в предсознании. Это своего рода прихожая для погружения. А Точка Входа — дверь внутрь личности. Там все как на ладони: можно увидеть ход мыслей, потрогать эмоции, рассмотреть воспоминания детства.
    — Ты туда ходил?
    — До появления чужих только тем и занимался. Душевнобольных лечил. Теперь вот только в предсознание группы вожу.
    — А эти, — Саймон кивнул на завал, за которым копошились пришельцы, — как сюда попадают?
    — До сих пор толком не понятно… — вздохнул Илья. — Каким-то образом устанавливают на расстоянии ментальный контакт между человеком и кем-то из своих. Два предсознания образуют единое пространство с двумя Точками Входа. Одна человеческая, другая — чужая. Ну а потом в предсознание чужого забрасывают своих эгодайверов. Так и встречаемся. Если, конечно, успеваем человека, впавшего в кому, до Института довезти и свою группу закинуть за те несколько часов, что нужны для установления контакта. Что дальше — ты сам видел.
    Саймон покачал головой, вспоминая недавнюю бойню:
    — И вот так каждый раз? Они нас… ну, бьют…
    — Был один удачный выход, месяца два назад. Пришельцы маловато дайверов забросили, а мы, наоборот, на полную катушку, сколько сознание вместило, человек сорок. Наших дайверов все равно перебили, конечно, но у одного парня получилось в разгар боя прокрасться к Точке Входа чужого и дальше, в сознание. Представляешь, сколько данных мы тогда получили?
    — Теперь мы все про них знаем?
    — Не все, естественно. Точно знаем, что этих тварей немного, несколько тысяч. Их выжили с родной планеты более технически развитые виды, и теперь они странствуют. Корабль сейчас где-то в пределах Солнечной системы. Атакуют в основном ученых. Пока не ясно зачем. Может, новая форма промышленного шпионажа, может, что-то большее. Неужели вам не объясняли?
    — Да нет, говорили. Просто я как-то не поверил. Думал, для поддержания духа… Ну, пропаганда, что мало их…
    Снаружи с грохотом сползла груда камней. Мы вскочили на ноги, готовясь к схватке, но преграда устояла. Чужие продолжали разгребать завал.
    Вера проворчала, усаживаясь на пол:
    — Господи, как умирать надоело. В семнадцатый раз уже…
    — А что чувствуешь, когда умираешь? Там, в физическом мире… После выхода.
    Саймон спросил только сейчас, хотя его, новичка, этот вопрос не мог не интересовать.
    — Боль, — ответила Вера спокойно, — много боли. Хуже всего, если здесь руку или ногу оторвут. Глазами видишь, что все на месте, а боль жуткая! В первый раз у меня две недели ушло на то, чтобы прийти в себя.
    — Привыкнешь, — вступил в разговор Илья. — Я так много раз погибал, что фантомные боли исчезают через пару дней, на третий могу снова погружаться. Ко всему привыкаешь.
    Минут десять все молчали, затем Саймон спросил:
    — Неужели по-другому нельзя? Ну… не голыми руками драться.
    — Саймон, если бы можно было сделать что-то более эффективное, то сделали бы! К сожалению, мозг не обманешь. Можно сколько угодно уговаривать себя, что ты большой и сильный, но во время погружения все равно окажешься таким, какой ты есть. А оружие, сам понимаешь, с собой не возьмешь.
    — Не знаю… драться с этими тварями голыми руками глупо, — Саймон покачал головой.
    — Не сдавать же профессора без боя, в самом деле? — Веру начал раздражать настрой малоопытного Саймона. — Наши фантомные боли — ничто по сравнению с тем, что грозит ему.
    Илья откинулся на спину, беззлобно выругался и произнес:
    — Эх, природа-мама, на кого ты нас такими слабыми сделала? Не представляю, как наши предки выжили в далекие времена…
    — Как-как… головой думали, вот и выжили. На Земле всякого зверья полно водилось. И с этими справимся…
    Интересно, Верка сама верит в то, что говорит?
    — Вот только проблемка маленькая есть, — произнес Илья в потолок. — Они разумные. Не глупее нас, при этом в свалке один десятка людей стоит… Мы без своих орудий никто. Безволосые обезьяны.
    — Илья. Зачем этот разговор?
    Полный спокойствия голос Камацу предотвратил назревавший спор, совсем неуместный сейчас. Я и сам подумывал вмешаться, но японец опередил. Илья пожал плечами. В пещере снова наступила тишина. Только сыпались камни по ту сторону завала. Чужие копали беспрерывно.
    Саймон запел что-то заунывное, явно не на английском. Должно быть, на языке индейского племени, откуда он родом. Камацу, Илья, Вера и я молча слушали. Индеец сидел с закрытыми глазами и раскачивался, словно в трансе. Я тоже закрыл глаза и слушал. Не знаю, как долго он пел. Минуту, две, пять…
    — Саймон?! — Верин возглас раздался, как только оборвалось пение.
    Саймона в пещере не было, зато на полу сидел филин. Птица обвела нас немигающим взглядом янтарных глаз. Никто не проронил ни слова, но выражения лиц были достаточно красноречивы. Камацу, обычно воплощение невозмутимости, и тот сидел раскрыв рот. Пауза длилась секунду, затем филин исчез, и перед нами снова оказался Саймон, улыбающийся как ни в чем не бывало. Первой из ступора вышла Вера:
    — Как это ты?
    — Я всегда был птицей, — гордо заявил Саймон. — Мое индейское имя — Серый Филин. Племя верит, что у каждого есть свое животное. Раньше я только разговаривал со своей птицей, а здесь смог принять ее облик!
    — Ты можешь стать кем-нибудь другим? Леопардом? Или тигром? — поинтересовался практичный Камацу.
    — Еще лучше — слоном! — Илья, кажется, не шутил.
    — Нет. Я — филин.
    — Жаль… слон бы нам не помешал.
    — Мы в следующий раз можем взять с собой кого-нибудь из соплеменников Саймона, — предложил я. — Какого-нибудь Пятнистого Ягуара. То-то чужие удивятся.
    — Зачем ждать следующего раза? — удивился Саймон. — Давайте посмотрим на ваших зверей.
    — Но мы не индейцы… — растерянно произнесла Вера.
    — То, что вы не верите в своего зверя, не значит, что его нет.
    Спорить с Саймоном никто не стал. Идея принять звериный облик казалась чертовски привлекательной. Всем хотелось заполучить для предстоящей драки когти или зубы. Илья, как настоящий ученый, вызвался попробовать первым. Саймон сел напротив него и начал объяснять:
    — Закрой глаза. Дыши ровно. Представь себе логово, где живет твой зверь. Расщелину в скале, лаз под землю, дупло или нору. Какой угодно выход из темноты на свет.
    Я попытался вообразить, как выглядит звериное логово. Ничего, кроме выхода из пещеры, где мы сейчас сидели, в голову не лезло.
    — Выход из логова темен. Жди. Вглядывайся во мрак. Там — тот, кого ты знал всю жизнь. Там тот, кто ты есть. Зови его. Будь настойчив. Сейчас он выйдет. Жди, пока не сможешь различить его облик, услышать дыхание, поймать взгляд…
    Я старался выполнять все указания, которые давал Саймон Илье, старался изо всех сил, но ничего не происходило. В голове вертелась мысль, что у нас ничего не получится. Вдруг этот фокус под силу только народам, не потерявшим связь с природой?
    — За-ши-бись! — Верина саркастическая ремарка прервала мои старания.
    Я открыл глаза. Симпатичный черный котик, кажется бурманской породы, испуганно таращился на нас снизу вверх. Чего мы ждали от ботаника-проводника?! Что он в тигра превратится? Илья с удивлением осмотрел свои лапки и пушистый хвост. Озадаченная мордочка выглядела бы забавно при других обстоятельствах.
    — Теперь мы точно их порвем…
    — Не паникуй, Вера! — оборвал Камацу. — Саймон, продолжай с оставшимися.
    — Простите, — виновато сказала дзюдоистка. — Давайте начнем сначала.
    Мы уселись перед Саймоном, закрыли глаза и снова принялись слушать его ровный голос. Индеец подобрал с пола камешек и принялся ритмично ударять им о пол. Многократное эхо вторило каждому удару. Звонкий стук камня о камень помогал сосредоточиться, не давал отвлечься на шум, который производили чужие.
    — …Смотри в темноту. Зови своего зверя. Проси у него помощи. Не стесняйся. Он — это ты. Ты — это он…
    Могу поклясться, что именно после этих слов я увидел слабые искорки в темноте воображаемого логова. Два внимательных глаза. Мгновение казалось, что ОН сомневается, выходить ли ко мне. «Выйди! — мысленно завопил я. — Ты мне нужен!» Наконец массивный силуэт колыхнулся мне навстречу.
    Я не успел его толком рассмотреть: меня что-то ударило по голове. Потолок! Я взирал на своих сотоварищей с высоты в полтора раза больше собственного роста. Саймон продолжал плавно раскачиваться, ритмично клацая камешком о пол пещеры и монотонно напевая. Камацу и Вера сидели закрыв глаза. Только Илья в теле черного кота восхищенно рассматривал меня, чуть склонив голову набок.
    Я попытался поднести руки к глазам. Бурые мохнатые лапы с мощными когтями предстали взору. Медведь!
    По пещере разнесся могучий львиный рык. Верка с интересом смотрела на свою шкуру цвета выжженной саванны и пробовала огромные когти, то выпуская, то пряча их. Хвост с пушистой кисточкой подергивался от восторга. Верка осмотрела мое новое тело. Наши взгляды встретились. Кажется, она мне улыбнулась.
    В этот момент камни в завале зашевелились, и показалась морда чужого. Пока только челюсти, усыпанные треугольными зубами, и раздувающиеся от напряжения ноздри. Чужой яростно мотал головой, пытаясь протиснуться внутрь. Камни осыпались, проем стремительно увеличивался. Я оглянулся. Саймон что-то шептал на ухо Камацу. Японец раскачивался в трансе. Бой придется начинать вдвоем с Веркой. От Ильи пользы ждать не стоило, останься он и в человечьем теле… Кстати, а как обратно человеком становиться? Неважно! Надо действовать.
    Удара такой силы чужой явно не ожидал. Он вылетел из узкого прохода, как пробка из бутылки, сшибив по дороге своего сородича. Вот это силища! Я с уважением посмотрел на свою лапу. Верка нетерпеливо рыкнула. Она права, нечего ждать. Я всей массой навалился на остатки завала и обрушил груду камней наружу. На меня растерянно смотрели чужие: два полутораметровых ти-рекса. Сильные задние лапы, мощный хвост, коротенькие верхние конечности с острыми когтями, шершавая серая кожа и массивная голова. В каждом килограммов двести минимум.
    Не давая ящерам опомниться, я взревел во всю глотку и бросился вперед. И они побежали! Первый раз в жизни я увидел, что они могут бояться. Мешая друг другу, чужие кинулись к выходу из пещеры. Я настиг их на границе, где полумрак сменялся солнечным светом. Втроем мы вывалились на траву перед пещерой. Одного я придавил своим весом к земле так, что он не мог пошевелиться, а второго отбросил ударом лапы. Отлетев, тот ударился головой о камень и попытался подняться на ноги. Желтая молния метнулась из-за моей спины, и через секунду из разодранной львиными зубами глотки донесся предсмертный стон. Верка выпустила из челюстей конвульсивно дергавшееся тело и вопросительно посмотрела на меня. Я привстал на задних лапах и с размаху навалился передними на голову своего чужого. Череп ящера треснул как орех.
    О, это великолепно — быть зверем! Дать волю дремавшему инстинкту. Довериться своей ярости. Вспомнить только! Сколько раз я умирал от челюстей и когтей чужих? Тридцать? Тридцать пять? Теперь мы с вами посчитаемся, твари!
    Я брезгливо вытер окровавленные лапы о траву. Подошел к Верке. Львица сидела не шевелясь, глядя куда-то в сторону холмов. Хвост непрерывно хлестал по бокам. Спросить, в чем дело, не представлялось возможным. Медвежья глотка не приспособлена для речи. Я сел рядом и стал ждать.
    Их пришло два десятка, не меньше. Чужие сначала собрались на пологом холме, метрах в двухстах. Рассматривали нас, тела своих собратьев. Шипели о чем-то между собой. Затем решительно направились все вместе в нашу сторону. Черт возьми! Опять придется умереть. Я так надеялся, что череда неудач прервется. Расстояние между нами и ящерами сокращалось. Нестройный топот когтистых лап дополнялся присвистом дыхания из множества глоток.
    Я уже намечал себе первого противника, когда небо упало на землю. Во всяком случае, именно так мне показалось. Что-то массивное и неуловимо стремительное рухнуло сверху на чужих, разметав их в разные стороны, как щенят. Земля колыхнулась под ногами. Дохнуло жаром. На склоне холма, возвышаясь над моим медвежьим ростом, блестело крупной желтой чешуей змееподобное тело дракона, ожившая картинка из восточного календаря! Не зря Камацу так долго искал свой новый облик. Зверь оказался что надо! Уцелевшие пришельцы пытались бежать, но дракон неумолимо их настигал. Я зачарованно смотрел, как ящеры превращаются в бесформенную массу под ударами чешуйчатых лап. Рядом со мной тихо опустился на землю филин.
    К нашему выходу из погружения в лабораторию сбежался почти весь персонал института. Я уже не говорю о наших боевых товарищах. Таких аплодисментов, наверное, не собирали даже «Битлз».
    — Завтра мы будем на первых страницах всех газет, — сказала Вера по пути на пресс-конференцию, после того как мы избавились от проводов и приняли душ. — Интересно, сам профессор помнит, что случилось в его сознании?
    На вопрос ответил провожавший нас в пресс-центр замдиректора института:
    — Ничего он не помнит. Знаете, что он первым делом сказал, когда вышел из комы?
    — Поинтересовался, где он? — предположила Вера.
    — Если бы! Он первым делом заявил обалдевшему лаборанту: «И в конце концов, когда мне подадут ужин?!»
    Ванкувер, Канада

Татьяна Томах
Танцы над пропастью

    …С тех пор ритуал выбора вождя в племени Охотников За обогатился еще одним испытанием. Странным испытанием. Почти никто не мог понять, как Патриархи определяют победителя. Случалось, они отвергали нескольких претендентов подряд и выборы вождя приходилось начинать с самого начала.
    Возможно, причина была в том, что юноша, отплясавший танцы над пропастью со всеми соперниками и теперь отделенный от повязки Вождя последним испытанием, не всегда понимал его суть. А возможно, патриархи просто не умели сделать смысл предстоящего прозрачным. Или не хотели. Патриархи — хранители традиций, и это их право. А право Вождя — менять традиции. Впрочем, необходимость изменений признавали и сами Патриархи. Как это ни странно.

    — Слушай, мальчик, — говорил старейший Патриарх, опираясь морщинистой ладонью о плечо юноши. — Человек и его душа не есть единое целое. Когда человек спит, его душа иногда превращается в птицу и может облететь полмира. А потом возвращается обратно.
    — Или не возвращается, — перебивал юноша, если он был не слишком вежлив. Имея в виду умирающих во сне. И сумасшедших.
    — А иногда она превращается во что-то другое. — Взгляд патриарха, рассеянно блуждавший по вершинам гор, при этих словах неожиданно падал на лицо юноши. Как орел, пытающийся закогтить ягненка. — Например, в Он-Я самого человека. В двойника. Самого опасного врага. Иногда Он-Я берет оружие и становится на твоем пути. А когда путь — скользкое бревно над пропастью, по которому может пройти только один… Ты понимаешь, мальчик, что тогда может произойти с теми, кто идет за ним следом?
    Тут патриарх обычно замолкал, снова отводя взгляд в сторону и позволяя юноше поразмышлять. Если тот размышлял слишком долго и никак не мог додуматься, что уже сказано все и настало время действовать, Патриарх легонько подталкивал юношу к ощерившейся оскалом пропасти.
    — Вождь должен уметь побеждать своего Он-Я. Иди, мальчик. Покажи, как ты умеешь это делать.
* * *
    Старик потрогал голой ступней воду. Теплая. Озеро было мелким, солнечные пятна бродили по желтому дну. По колено, не глубже. Старик осторожно шагнул вперед. Теплый ил немедленно просочился между пальцев, щекоча кожу. Захотелось засмеяться. Старик спохватился, поджал жесткие губы, уже давно отвыкшие от улыбок; неприязненно покосился назад. Младший сын почтительно стоял на расстоянии тени. Как и положено. Молодой вождь. Хм. Никто не сомневается, что он победит в состязаниях. Да и сам он, похоже. Вон, даже сейчас — покачивается на одной ноге. Тренируется. Старик попробовал было пристыдить сам себя. Хороший мальчик. Ловкий, сильный. Красивый. Говорят, вылитый отец (то есть старик) в юности. Чтит традиции. Уж он не выкинет что-нибудь типа того, что полоумный Ан. Хм. Старик опять сморщился, как будто сдуру укусил кислючее яблоко, которое годится в еду только запеченным с тушками жирных, летних зайцев.
    Стрекоза присела на толстый лист кувшинки в полушаге от старика. Покачала голубым стройным тельцем, посверкала крылышками и опять заскользила в сторону.
    Пора. Уже давно пора. За последние три луны он отверг не меньше четырех дюжин вполне подходящих мест. У подножия Серых гор ему было слишком мрачно; в Долине Сухой воды — слишком скучно; на излучине полноводной Ирки — много мошкары. Не мог же он просто сказать им, что не хочет умирать. Скоро они перестанут его слушаться. Это было несправедливо. Он привык, что все всегда повинуются ему. А теперь он должен повиноваться сам. Традициям, которые всю жизнь заставлял своих людей соблюдать.
* * *
    — Ты пойдешь с нами, Ан? — Он старался смягчить голос, ласково заглядывая ему в глаза. Ан был хорошим охотником, его не хотелось терять. Ан покачал головой. Он почти все время молчал. И отводил взгляд в сторону. Туда, где на корточках покорно сидел отец Ана, теребя пояс с пятьюдесятью узелками. Отметками прожитых весен.
    — Его время пришло. А ты не должен торопить свое. — Ан молчал. — Таковы традиции, Ан.
    — Значит, это плохие традиции, Вождь. — Он наконец поднял глаза, и, наверное, в его глазах было что-то, заставившее теперь замолчать Вождя.
* * *
    Теплая вода покачивалась возле костлявых колен, ласково гладила обветренную кожу. Здесь. Если он хотел найти место — это именно здесь.
    — Уходи. — Он даже не стал оборачиваться. Зачем? Чтобы увидеть, как на лице младшего сына недоумение сменяется восторгом, а восторг стыдливо прикрывается почтительностью. — Уходите все. Немедленно.
    Он опустился на дно, скрестив ноги и подняв облако золотистого ила. Теперь вода колыхалась на уровне груди. Еще чуть ниже. Какая разница, как это произойдет? И где? Наверное, это не важно. Глупо выбирать место, где собираешься умереть. Важно — когда. Старик рассердился сам на себя. «Я не хочу умирать. Должен, а не хочу». Он привык побеждать. Врагов. Непогоду. Склоки между кланами. Теперь ему нужно было победить самого себя. Он должен был захотеть умереть.
    Он заставил себя не оборачиваться. Только покосился назад — посмотреть на младшего сына, поставившего на берег чашку с водой. Последний дар племени. Глупо. Оставлять воду на берегу озера. Традиции. Старик следил за сыном краем глаза. «Похож на меня». Нет. Он опять рассердился. Дернул рукой, по воде скользнула рябь. «Отражение». Старик посмотрел на свое разорванное в клочья лицо в воде. «Они видят в нем мое отражение. Семь кланов грызлись друг с другом, пока я не… Глупый мальчишка разрушит все, что я сделал». Ему захотелось выпрыгнуть из воды. Он еще мог успеть их догнать. «Я ваш вождь. Я! Да, плакальщицы уже отрыдали на моей пятидесятой весне, мои дети одели траур. Я сам завязал этот дурацкий пятидесятый узелок на своем поясе. Может, мне надо было время от времени развязывать узелок-другой? У меня еще много сил, и я…» Губы старика дернулись. Ну совершенно как старый Як. Весен пятнадцать назад.
* * *
    Жилистый Як рычал и кусался, как зверь. Четверо охотников за Луной еле скрутили его.
    — Я еще могу охотиться, вы, идиоты! — кричал он, и жилы вспухали на покрасневшей шее. — Я могу драться!
    — Твое время, Як, — спокойно сказал ему Вождь. — Твоя пятидесятая весна была две луны назад. Ты до сих пор не выбрал место. Я назначаю тебе это.
    Як зарычал и плюнул в его сторону. Его пришлось так и оставить — связанным, в тени высокой Серой горы. Рядом с выбеленным временем черепом его отца, который когда-то тоже выбрал это место. Сам, в отличие от Яка.
    — Не оставляете меня! Не оставляйте! — В далеком, уже еле слышном крике Яка было отчаяние. И кажется, слезы. Племя уходило не оборачиваясь. Следом за Вождем.
* * *
    Другие были более покладистыми. Уважали традиции. Старик прикрыл веки — сухие полупрозрачные полоски кожи. Как у больной птицы. Откинулся, опираясь затылком о глинистый берег. Вода шевелилась уже возле подбородка. Глубже. Он пытался вспомнить, откуда взялись эти традиции. Неужели он сам их придумал? Нет. Нет? Но он их поддерживал. Это точно.
* * *
    Старый нож, которым так удобно свежевать оленей, мягко вошел в живот молодого Охотника за Солнцем. Серые глаза под белесыми бровями расширились. Мальчишка. Ровесник.
    — Ты говорил — друг… Ты говорил… — Глаза были удивленными. Остальные Охотники смотрели молча и неподвижно.
    — Так будем с теми, кто нарушит традиции. — Молодой вождь отвернулся. Его губы дергались, но рука, выдернувшая из тела нож, почти не дрожала. Потом он долго отмывал в ледяном ручье пятна липкой крови. И никак не мог отмыть. Их общей крови. Светловолосый юноша был его побратимом. Лучшим другом. И единственным, кажется.
* * *
    Еще глубже. Вода была теплой. Обнимала, гладила. Смерть? Это смерть? Такая нежная, такая податливая… Нужно только вдохнуть. Глубже.
    Он никогда не думал о том, как выглядит смерть. Видел ее на лицах других — да. На удивленном лице юного Охотника за Солнцем; на разрубленном боевым топором лице своего первого врага; на спокойном лице полоумного Ана. Но старик никогда не думал, как может выглядеть его собственная смерть. Потому что смерть — это поражение, а старик привык побеждать. Всегда. Всех. И теперь, когда смерть уже тянулась к его губам поцелуем тихого озера, он все еще хотел победить.
    Когда она совсем приблизилась, погладила теплой водой щеки, старик разглядел. У смерти оказалось лицо его собственного сына. Лицо стариковой юности. «Я должен быть вождем, — сказал старик в это лицо. — Я!»
    Танец над пропастью. Ритуал выбора вождя.
    Он должен драться. Так, как не дрался никогда в жизни.
    Насмерть.
    Насмерть. Со своей смертью. С самим собой. С юностью, не желающей умирать. Со старостью, которая тянется пересохшими губами к смерти. С глупым вождем, привыкшим всегда побеждать.
    Он толкнул свое сопротивляющееся тело навстречу нежно плещущейся смерти.
    Глубже.
* * *
    — Так ты пойдешь с нами, мальчик? — Старший Охотник за Ветром говорил мягко, но уже начинал сердиться.
    — Там мама. Там. — Рука мальчика метнулась вправо. Потом влево. Ему хотелось заплакать. Дрожь колотила его худое тело от макушки до пяток.
    — Слушай, мальчик. Мы не пойдем искать твою маму неизвестно где. Может, она уже умерла. Старики и больные не должны мешать племени идти дальше.
    Наверное, он должен был вернуться. Он обещал маме, что вернется за ней. Он дернул плечом, высвобождаясь из-под тяжелого плаща Охотника. Ледяной ветер сейчас же ожег ему спину.
    — Так ты идешь с нами, мальчик?
* * *
    Он должен вернуться. Вывернуться наизнанку. Вернуться. Он замолотил руками, вспенивая воду. Вынырнул, тяжело дыша и отплевываясь.
    Над озером поднимался пар. В камышах кричали потревоженные птицы. Утро. Он проспал — под водой?! — всю ночь?
    Он потрогал шевелящуюся поверхность озера. Опасливо. Как зверя. И замер. Рука была не его. Незнакомой. Без морщин, без вспухших жил. Молодая, мускулистая. Сердце дернулось, заколотилось между ребер пойманной птицей. Задыхаясь, он наклонился над водой. Долго смотрел. Привыкая, но не понимая. Лицо младшего сына. Его лицо.
    «Что ты сделало со мной? — спросил он у озера. Потом: — Что я заставил тебя сделать со мной?»
    …Свой пояс с пятьюдесятью узелками он сорвал и отшвырнул в сторону уже на бегу.
* * *
    — Кто-нибудь еще? — голос Младшего сына мертвого вождя срывался. Одна нога упиралась в камень, вторая — в скользкий бок бревна, перекинутого через пропасть. На дне пропасти рокотала горная река, обмывая изломанные тела побежденных соперников.
    — Кто-нибудь хочет станцевать со мной за право быть вождем? Кто-нибудь… — Он должен был спросить трижды. По традиции.
    — Да! — крик из-за скалы.
    Следом — топочущий смерч. Блестящий от пота, черноволосый, юный.
    Сходство разглядели только тогда, когда соперники уже ступили на бревно. Шепот, дрожь, ужас в глазах переглядывающихся охотников. Не сходство. Больше. Два отражения друг друга. Только один чуть выше, другой — чуть шире в плечах. Один с поясом — как положено по традиции, двадцать узелков, по одному на каждую весну. Другой — почти нагой. Чужак?
    Шагнули навстречу. Одновременно. Покачнулись. Одновременно. Выгнулись, восстанавливая равновесие — одинаковыми движениями. Казалось, что человек танцует со своей тенью. Или — две тени кого-то другого, невидимого.
    Потом одинаковость нарушилась. Высокий поскользнулся. Один нож, кувыркаясь, полетел в пропасть. Потом — второй. Высокий соскальзывал, царапая ногтями по скользкому бревну. Потом рука сорвалась и резко дернулась вверх. Другая рука цепко держала запястье. Два близнеца опять стояли напротив друг друга над пропастью. Смотрели — глаза в глаза. Узнавали. Не узнавали.
    — Спасибо, — хрипло сказал один другому. Запнулся. — Папа.
* * *
    — Ты победил, — окликнул он уходящего.
    — Нет, — отозвался тот. — Еще нет.
    Охотники недоуменно молчали. Победитель уходил. Побежденный не может быть вождем. Или может?
    Спина Младшего сына мертвого вождя была напряженной. (Или это Младший сын уходил? А кто оставался?) Он обернулся. Внимательно посмотрел на охотников, которые по привычке держались вместе по кланам. Охотники за Луной, охотники за Ветром, охотника за… Заглянул в глаза каждому. Побежденный?!
    — Многих лун в твоем году, молодой вождь! — сначала вразнобой, потом вместе загудели охотники. Он поднял руку. Они замолчали, приготовившись слушать хвалебную речь.
    — Мы больше не будем оставлять своих стариков, — вместо ожидаемой речи глухо сказал им новый вождь. — Никогда.
* * *
    Скрывшись из виду, широкоплечий опять перешел на бег. Он боялся опоздать, но боялся ошибиться. Каждый шаг был продолжением танца над пропастью. Победил? Еще нет. Каждый шаг уменьшал его тень, послушно скользящую у ног. Его плечи становились уже, мышцы — тоньше. Солнце заливало дорогу, но он уже чуял дыхание ледяного ветра.
    «Так ты пойдешь с нами, мальчик?»
    «Нет». Он ведь тогда ответил «нет»?
    Ответил «нет» — и Охотники за Ветром ушли без него. И через пять лет он не дрался на ледяных топорах со Старшим Охотником; а еще через два — не плясал над пропастью с Первым Охотником за Солнцем.
    Наверное, это был кто-то другой… И ему никогда не снилось мамино заледеневшее лицо с белыми от инея губами и снежинками, медленно падающими на открытые глаза…
    Первая пощечина колючего снега заставила его зажмуриться.
    Он обещал маме, что вернется. Обещал.
* * *
    Со временем кланы объединились. Переплелись, перетекли друг в друга, как ручьи, образующие реку. Название племени тоже стало другим. Сократилось. Или расширилось. Это как посмотреть.
    Патриархи охотно рассказывали молодежи о Первом вожде и о выборах Второго вождя. Мальчикам нравилось слушать про битвы и состязания. И потом, почти все собирались стать вождями. Те, кто слушал внимательно, могли потом понять, как выиграть в том странном последнем состязании. Потому что Патриархи обязательно говорили:
    — Победить — это не значит столкнуть своего врага в пропасть. Иногда это значит — протянуть ему руку, когда твой враг споткнется.
    Если бы Первый вождь это слышал, наверное, он мог бы кое-что добавить. Например, что победить себя — это не значит заставить себя умереть. Наоборот. Впрочем, возможно, Патриархи это знали и сами.
    Санкт-Петербург, Россия

Игорь Вереснев
Секунды до счастья

    Чем ближе к парку, к началу аллейки, к скамеечке, возле которой договорились встретиться, тем сильнее Олег нервничал. Обязательно ведь окажется — что-то не предусмотрел, не учел. Вот рубашку утром гладил, а теперь сомнение — не осталось ли мятых складок на спине? И ведь не проверишь! И джинсы — все-таки нужно было постирать! Какие-то они замусоленные, что ли. А туфли? Ну, других все равно нет, не идти же на свидание в кроссовках. Что еще? Букетик хризантем не слишком мал? Не выглядит так, будто он — жмот? Когда покупал, думал: «Скромненько, но со вкусом». А вот теперь не уверен. И зачем было брать белые? Вдруг этот цвет что-то там означает? А он ведь в этом абсолютно не разбирается. Вот гадство, что же заранее не догадался в Инете порыться?! Наверняка где-то это все объясняется.
    Страхи становились все более иррациональными. Вдруг он вообще ее не узнает? Не спрашивать же всех девушек подряд: «Вас случайно не Ниной зовут? Вы не на свидание со мной пришли?» Идиот! Нужно было распечатать фото, то, на котором она на диванчике, с плюшевым медвежонком, и с собой захватить. Нет, это уже чушь полная в голову лезет! Он столько раз ею любовался, что не узнать просто не сможет.
    Ну хорошо, узнает. И что скажет? «Привет, это я, Олег». А дальше? Идиот, как есть идиот! Вот не умеет он с девушками знакомиться, не у-ме-ет! До двадцати восьми дожил и ни разу не знакомился сам.
    Где-то в глубине назойливо теребило желание развернуться и быстрее, пока не поздно, уйти. Украдкой выбросить по дороге этот дурацкий букет и бежать сломя голову в свою холостяцкую берлогу. Там все так знакомо, уютно. Сделать себе чашечку кофе, взять плитку шоколада — и за комп…
    Олег упрямо потряс головой. Ну уж нет, ни за что! Коль решился, то будь что будет!
    А начиналось банально, обыденно. Замигало системное уведомление: «Принять сообщение от человека, которого нет в вашем списке контактов?» — «Принять». И вот уже улыбающаяся рожица смайлика на экране. «Привет!» — «Привет!» Ответил скорее машинально. Обычно Олег всех этих «интернет-подружек» отшивал сразу, одной кнопкой «Отклонить». Не любил пустую, бесполезную трату времени. А в этот раз почему-то ответил. Может быть, из-за того, что в работе образовался простой, сентябрьское сезонное затишье. Или из-за особо тоскливого, муторного настроения в тот день.
    Девушку звали Инга. Во всяком случае, ник у нее был — «Инга». А паспортные данные в «аську» никто писать не обязан. Работала она где-то рядом, через две улицы, а вот жила на другом краю города. Но какое это имеет значение в «виртуальном пространстве»?
    Должно быть, Инге тоже было одиноко в тот день. Или просто хотела поговорить, излить душу кому-то далекому и незнакомому, перед которым позже не станет мучительно стыдно за минутную слабость. Олег понимал это, у самого иногда случались подобные порывы. Но он умел преодолевать их, считал, что мужчина должен быть сильным.
    Как бы там ни было, к концу рабочего дня он уже знал об Инге немало. Что ей двадцать пять, что два года назад она окончила институт и теперь работает дизайнером в мебельном салоне. Что живут втроем: она, мама и большущий рыжий кот Мурзик. Что любит рисовать, слушать музыку, читать книжки и ходить в театр. Только в театре тысячу лет не была, потому как не с кем. Ни подруг, ни друзей, ни… Нет, о личной жизни Инга не стала распространяться, но Олег и сам догадался, не маленький.
    Спустя два дня, ближе к обеденному перерыву, девушка постучала снова. «Привет! Ты почему молчишь?!» Олег даже опешил немного. Он и не собирался продлевать интернет-знакомство. Поболтали, и хватит. Но сказать об этом прямо было совестно. И их заочный разговор продолжился.
    А потом у Инги умерла мама… «Привет! Что-то давно тебя в Инете не видно?» — «Привет. Отгулы брала. У меня мама умерла». Можно услышать слезы в словах на экране? Наверное, можно, если сам когда-то прошел через эту боль. Олег старался поддержать, утешить, отвлечь, хоть сам не верил, что сможет помочь пережить горе. Писал каждую свободную минуту, изо дня в день. Но Инга сказала — получилось. «Я думала, что теперь осталась совсем одна, что никому не нужна в этом мире и мне никто не нужен и жить дальше бессмысленно. А теперь вижу — я была не права».
    И Олег понял, что у него появился Друг, какого еще в жизни не было. Эта девушка, которую он даже не видел ни разу, знала о нем столько, сколько никто не знал, даже отец. Нина (уже не Инга — ник теперь был ни к чему — Нина Аркатова) стала частью его жизни. И он испугался, что Сеть слишком хрупка и ненадежна, что связывающая их ниточка может оборваться в любую минуту.
    Встретиться «в реале» Нина долго отказывалась. Боялась. Даже фото высылать не хотела. А когда все же поддалась уговорам и прислала, испугался Олег. Потому что понял — Нина красивая. Очень красивая. Слишком — для него. Не яркой внешней красотой, а как-то так… Изнутри. В толпе промелькнет — внимания не обратишь. Но если остановишься, встретишься взглядом — не сможешь отвести. Как же такая девушка может быть одинокой?! Да вокруг нее парни, наверное, стаями ходят!
    Олег промучился всю ночь, а на следующий день решился и спросил — прямо, в лоб. «Я так и знала! Поэтому и не хотела фотки слать. Ну и что, что красивая? Ты думаешь, в этом счастье? Да, парней, желающих познакомиться, хватает. А дальше? Планы у всех одни и те же. Заработать на квартиру, обставить, сделать евроремонт. Купить крутую тачку. Если квартира есть — взять побольше, в центре. Или дом. В два этажа. С бассейном. Если есть тачка — поменять на еще более навороченную. А для души — футбол, ресторан, водка с приятелями, сауна с девочками. Нет, я не спорю, наверное, это правильно. Быть как все. Только скучно. Если так жить, то можно и вообще не жить».
    Можно и не жить… С девяти до восемнадцати на работе. Затем маршрутками — домой. По дороге — заскочить в магазин за хлебом. Наскоро поужинать — и за комп, в Инет, до одиннадцати, двенадцати, часу ночи. Как получится. Утром — умыться, побриться, позавтракать и вновь в маршрутку — на работу. На выходных — сбегать на рынок, запастись какими-никакими продуктами на неделю. Остальное время — за компом, в Инете. Когда глаза начинают вылезать на лоб — диван и книжка. Исключительно фантастика. Чем дальше от окружающей реальности, тем лучше. Месяц за месяцем, год за годом. Можно и не жить…
    Они решились.
    До угла забора оставалось метра три. Уже два. Меньше. Вот сейчас. Олег даже дышать перестал, дойдя до конца переулка. Неширокое шоссе убегало вниз, к реке и дальше — за город. А сразу же за ним начинался парк. Аллейка, бегущая к монументу с Вечным огнем. Сейчас здесь пусто — в этой части парка многолюдно бывает лишь по праздникам, когда нагоняют толпы школьников с цветами. А сейчас — только одинокая фигурка девушки у крайней лавочки. Голубые джинсы, бежевая шерстяная кофточка, сумочка на плече. Стоит почти спиной к переулку. Но Олег все равно узнал. Неужели опоздал?!
    Он испуганно вскинул руку с часами к глазам. Нет, еще шесть минут. Это Нина пришла раньше и теперь ждет. Переминается с ноги на ногу. Видно, как пальцы теребят застежку на сумочке. Волнуется? Почему-то решила, что Олег должен идти по тротуару вдоль шоссе, со стороны троллейбусной остановки. Должно быть, сама так пришла. А он-то пешком от самой маршрутки бежал, напрямик, переулками!
    С того места, где Нина стоит, троллейбусную остановку хорошо видно. И видно, что там пусто, и за шесть минут уже никто дойти оттуда до аллейки не успеет. Решила, что он опаздывает? Или передумал? Олег облизнул пересохшие губы. Может быть, позвать? Совсем идиот, да? Через дорогу кричать. Сейчас он подойдет сзади, Нина оглянется на звук шагов…

    Слезы застилали глаза. Лариса досадливо смахнула их рукой. Дура! Дура! Тысячу раз дура! Все сама испортила! Всю жизнь сломала! Как же это так вышло? Доигралась, да? Нравились острые ощущения, оценивающие взгляды мужчин, комплименты. Зачем на Галкины уговоры поддалась? Поздно, время назад не повернешь.
    Галка работала у них на фирме юристом уже третий год и числилась подругой. Должна же быть у женщины подруга, даже если она замдиректора! И в «Днепр» Лариса ее взяла в тот раз и как юриста и как подругу. Нужно было встретиться с потенциальными партнерами, людьми денежными, но слегка непонятными, на предмет «поговорить».
    Встреча прошла очень хорошо. Ребята в «Днепре» были не жадные, мыслили с размахом, с перспективой. Сразу запахло большими деньгами. Тут же и договор подписали. И, чтобы закрепить, отправились в ресторан.
    Ресторан был, видимо, «свой», прикормленный, потому как встречали их там шикарно, по-королевски. Погудели всласть, до полуночи, до закрытия. Могли бы и дальше сидеть, никто не гнал. Но ребята предложили продолжить вечеринку в более непринужденной обстановке, в сауне.
    Против сауны Лариса ничего не имела. Попариться, попить коньячку с хорошими людьми. Но в этот вечер чувствовала, что устала, что отключится… Потому и решила отказаться.
    А вот Галка ухватилась за предложение сразу. Глазки загорелись, на щечках румянец проступил. Должно быть, уже тогда начала фантазировать, чем эта сауна может закончиться. Да и то сказать, здоровая тридцатилетняя баба — и одна. Мужика ведь любой хочется. А «днепряне» — ребята заметные во всех отношениях.
    Лариса понимала, что это сейчас все события выглядят логичными и предсказуемыми. А тогда не устояла, когда насели на нее втроем, поддалась уговорам. Убедила себя, что идут лишь попариться, отдохнуть. Не такие уж они с Галкой красотки, да и не очень молоденькие, чтобы «днепряне» чего-то еще захотели. Что им, девок в городе мало? Деньги есть, на любой вкус заказать можно.
    Сауна была рядом, и ехать никуда не пришлось. Вышли из ресторана, прошли метров пятьдесят — и на месте. Здесь их тоже встречали как хозяев. Столик накрыт, парилка приготовлена.
    Дальнейшее Лариса помнила уже отрывочно, как сон. Или коньячка было выпито слишком много, или был он какой-то особенно крепкий. «Днепряне» вели себя вполне корректно, не переступали границы дозволенного. Вот только границы эти, благодаря Галкиным усилиям, становились все прозрачней и прозрачней, пока не размылись вовсе. Может быть, партнеры и в самом деле собирались лишь культурно отдохнуть, но какой же нормальный мужик устоит перед тем, что начала вытворять слетевшая с тормозов юрисконсульт?
    Лариса понимала, что события начинают принимать нежелательный оборот, но как-то смутно. Реальность постепенно превращалась в сон. И сон был, стоит признаться, приятный.
    Проснулась на следующий день, далеко после полудня, в гостиничном номере люкс. И как только вспомнила, что произошло ночью, ужаснулась. А если Саша узнает?! Пять лет вместе прожили, и мысли не было, чтобы с кем-то другим переспать, а тут вдруг такое… Бесцеремонно растолкала еще дрыхнущую Галку. Сонно зевая, та рассказала, что в сауне гудели до утра, а потом «днепряне» привезли их сюда, устроили, пожелали «спокойной ночи» и разъехались по домам. Судя по всему, юрисконсульт была мероприятием очень довольна и состояние подруги понимать не хотела. Но «не болтать» пообещала.
    Две недели Лариса жила в страхе, постоянно ожидая, что выплывет. Потом успокоилась, убедила себя, что раз никто не узнал, то как бы и не было ничего. Оказалось, зря.
    По субботам Саша халтурил, вел компьютерные курсы. К обеду занятия заканчивались, он заходил в офис, ждал, пока Лариса освободится, и они шли куда-нибудь прогуляться. Так было и вчера. Только Саша выглядел странно. Молчал или отвечал невпопад, смотрел куда-то в сторону. В конце концов они поссорились, вернулись домой и молчали весь вечер. А сегодня утром Лариса решила выяснить отношения. Вот тогда Саша и спросил о «Днепре». И об оргии в сауне.
    Это было как удар обухом по голове. Не нашла ничего лучшего, как возмутиться. «Ты что ерунду всякую придумываешь?! По-твоему, в баню ходят, чтобы потрахаться? Как тебе вообще такое в голову пришло?! Ты что, меня проституткой считаешь?!» Решила, что нападение — лучший способ защиты. Что самая разумная тактика — все отрицать. И пошло-поехало. Распаляла и себя и мужа, подсознательно стараясь заставить его сказать какую-нибудь гадость. Чтобы сразу стать жертвой, обидеться, расплакаться, уткнувшись носом в подушку. Какие у него могли быть доказательства? Галка-сучка насплетничала? Разве ей можно верить?! Сочиняет из зависти, что у самой мужа нет!
    Он рассказал.
    По субботам в офисе практически пусто — у рядовых сотрудников выходной. Саша сидел в пустом холле, ожидая жену. Рядом с кабинетом юриста. Дверь закрыли неплотно, и было слышно, как Галка болтает по телефону с какой-то подружкой. Делится впечатлениями о поездке.
    — Лариса, зачем ты это сделала?
    И тут как затмение нашло.
    — Зачем?! Да хоть потрахалась с нормальными мужиками! И вообще, это моя работа, понял?! Ты думаешь, так просто деньги зарабатывать? Не можешь семью содержать, значит, и не выступай!
    Саша побелел как мел. Достал из кладовой сумку, начал собирать свои вещи.
    — Ты куда собрался?!
    — Я думал, мы любим друг друга. Ошибся.
    — Ну и вали! И учти, здесь все — квартира, машина — на мои деньги куплено! Отсудить даже не пытайся!
    — А мне от тебя — ТАКОЙ — ничего не нужно.
    Он ушел, и сразу стало тихо и пусто. И бешенство сменилось отчаянием. Лариса пыталась бороться. Главное — пережить первые мгновения, потом станет легче. Но не здесь, не запертой в четырех стенах. Вырваться за город, гнать, гнать по пустому шоссе, ни о чем не думая. Пока все как-нибудь не образуется.
    Почти не снижая скорость, Лариса повернула направо. Слезы опять мешали смотреть. Хорошо, что сейчас воскресенье и дорога еще пуста. Скорее прочь из города!
    Откуда взялся этот парень в светлой рубашке?! Она даже понять не успела. Только удар, и колеса подпрыгнули на чем-то жутко хрустнувшем. И букет хризантем швырнуло в лобовое стекло, разбросало в разные стороны. Не до конца сознавая, что произошло, Лариса затормозила, распахнула дверцу. Позади на асфальте лежал человек, и темное пятно расползалось от его головы. А рядом, на обочине, замерла девушка в бежевой кофточке. Ужас на лице, кулачки прижаты ко рту. Подняла глаза на Ларису: «Что же вы наделали?!»
    Парень, девушка, разбросанные по асфальту цветы. «Что же я наделала?» Побледневшее Сашино лицо, сумка в руках, щелчок закрываемой двери. «Что же я наделала?!» Мыслей больше не было. Никаких. Лариса вернулась в машину, серая «мазда» взвыла, набирая скорость, понеслась вниз, к мосту. Быстрее, еще быстрее! Брызнули осколки ограждения, и серая колышущаяся лента реки рванулась навстречу.

    Wolk: Как тебе рассказ?
    Irenel: Хорошо. Только почему конец такой страшный? Я до последнего надеялась…
    Wolk: А в жизни всегда так. Надеешься, что вот оно уже, счастье. И — облом!
    Irenel: Ты не веришь, что счастье существует?
    Wolk: А ты веришь?
    Irenel: Не знаю. Хотелось бы. Иначе зачем тогда все?
    Wolk: Что «все»?
    Irenel: Жизнь.
    Wolk: Может быть, и незачем.
    Irenel::(
    Wolk::(
    Irenel: Послушай, если я попрошу…
    Wolk: Что?
    Irenel: Перепиши окончание рассказа.
    Wolk: Зачем?
    Irenel: Пусть хотя бы они, вымышленные, будут счастливы.

    Олег даже подпрыгнул от неожиданного визга тормозов. Капот серой «мазды» замер в нескольких сантиметрах от его ног. Женщина в темных очках сидела, вцепившись в руль. Затем распахнула дверь, закричала:
    — Идиот, ты куда под колеса лезешь?!
    Олег только рот раскрывал, как выброшенная на берег рыба. Но Нина уже была рядом, уцепилась обеими руками за рубашку, тащила его с проезжей части. И тоже кричала в ответ:
    — Вы чего кричите?! Смотреть надо, куда едешь! Вы же могли его сбить!
    Убедившись, что опасность позади, пытливо заглянула в глаза:
    — Олежек, с тобой все в порядке? Испугался?
    Он только глупо улыбнулся в ответ:
    — Ага.
    — Ну успокойся, все нормально, все обошлось. А цветы — мне?
    — Ага.
    Хотел отдать, но руки у Нины были заняты. По-прежнему держала его за плечи, будто боялась выпустить. И тогда Олег сделал единственно разумное, что пришло в голову. Обнял девушку свободной рукой, притянул к себе…

    Лариса сидела, растерянно наблюдая за целующейся парочкой. А ведь действительно, смотреть надо, куда едешь. Запросто могла сбить парня. И вообще, куда это она собралась? Само собой ничего в жизни не образуется. Дров достаточно наломала, исправлять пора.
    Достала мобильник из сумочки, набрала номер мужа. Только бы ответил!
    — Да?
    — Сашенька, милый, я дура, просто дура! Я без тебя не могу, понимаешь? Прости меня, пожалуйста. Что хочешь для тебя сделаю, только прости. Хочешь, брошу эту проклятую работу? Хочешь? Ты только вернись, хорошо?

    Wolk: Теперь лучше?
    Irenel: Да, гораздо лучше!
    Wolk: Только в жизни так не бывает.
    Irenel: Ты не веришь, что люди могли познакомиться в Инете, встретиться и быть счастливы?
    Irenel: Ay, ты где?
    Wolk: Здесь я. А ты веришь в такое?
    Irenel: Не знаю. Со мной такого не происходило. Но я не показатель. Мне по жизни не везет.
    Wolk: С чего ты взяла?
    Irenel: Знаю.
    Wolk: Можно вопрос?
    Irenel: Да.
    Wolk: В реале тебя Ирой зовут?
    Irenel: Ага. Нетрудно догадаться, да? Ира — Iren. A el — сокращение от «эльф». Ира-эльф. Смешно?
    Wolk: Нет, красиво.
    Irenel: А тебя в реале как зовут?
    Wolk: Олег.
    Irenel: Олег?! Так ты рассказ о себе написал?
    Irenel: О нас?!
    Irenel: Але? Куда ты исчезаешь?
    Wolk: Ты не обиделась?
    Irenel: Из-за рассказа?:) Конечно нет! И вообще…:)
    Wolk: Что?
    Irenel: Ты любишь в парке гулять?;-)
    Wolk: Угу.
    Irenel: Сегодня погода хорошая.;-)
    Wolk: Угу.
    Irenel: Олег, это нечестно! Я что, должна тебя на свиданье приглашать? В рассказе было наоборот!
    Wolk::) Так то в рассказе!

    Ира улыбнулась, подмигнула веселому смайлику на экране. Она не видела, как тают тени предыдущей реальности. Реальности, в которой Wolk не стал менять концовку рассказа. Ответил, что сам знает, что ему писать, и их разговор на этом оборвался. В которой Irenel показалось, что последняя ниточка, связывающая ее с этим миром, лопнула. В которой она выключила комп, налила в стакан минералки, достала из нижнего ящичка упаковки димедрола, закупленные еще неделю назад, когда последний раз отважилась выйти из комнаты…
    Та реальность больше не существовала. В общем-то, никогда не существовала теперь. А в этой — за окном светило нежаркое сентябрьское солнце. И где-то рядом, может быть в нескольких секундах, ее ждало счастье.
    Макеевка Донецкой обл., Украина

Алла Гореликова
Танцуй, Эсмеральда

    Эсмеральда шла по карнизу. Она выскользнула в форточку, открыв ее когтистой лапой, оставив позади свет, тепло и уют. Высота будоражила ее. Возле пожарной лестницы можно будет перескочить на тополь, а по нему взобраться на крышу. А там… о! Там — полная луна, там — холодный ночной ветер, мелькание летучих мышей, треск старой черепицы под лапами и призывный вой самцов, готовых сразиться за нее. Там — весна! Весна, и страсть, и нескончаемая жгучая молодость.
    Впрочем, что молодость… в ней ли счастье! Счастье — в гибком зверином теле, что так ловко и послушно взбирается по растрескавшейся коре старого тополя, так уверенно пробегает по ветке, перепрыгивает на покатую крышу… счастье вскипает в каждой клеточке, то непередаваемое счастье движения, от которого в наслаждении стонут мышцы и поет душа. Скачок — и вот она, ее гибкая, четкая, изящная тень, отброшенная на скат крыши полной луной, сексуальная, полная жизни… супер!
    А вот еще одна рядом… новенькая? В чужое время?! Эсмеральда повернула голову и взглянула в упор в яркие зеленые глаза. Знакомые глаза. Мелисента! И каким чертом ее сюда занесло?
    — А, Эсмеральда, — тон Мелисенты откровенно недружелюбен, — так это тебя там ждут?
    — Да уж не тебя, — отпарировала Эсмеральда. — А что, ты хотела попиратствовать?
    — Больно надо, — фыркнула нахалка Мелисента. — Мне просто вдруг интересно стало глянуть, чем ты сейчас зарабатываешь.
    — Плати и гляди, — усмехнулась Эсмеральда. И, горделиво задрав пушистый хвост, направилась к ожидающей ее группе. Нет, работа — супер! А стерва Мелисента просто завидует…
    И — завывания сцепившихся в схватке претендентов, мелькание летучих мышей, и одуряющая полная луна, и жгучая, дикая страсть, и холодный предрассветный ветер… вот жизнь! И — спокойная уверенность на самом дне сознания. Уверенность, что позади — тепло и уют. Логовище. Дом. Тыл.

    Логовище ждало свою хозяйку. Тепло и уют встретили ее возвращение. Тепло и уют, они оставались неизменными, лишь иногда Эсмеральда меняла какую-нибудь мелочь. Она была консервативна и не одобряла перемен. Лишь одну вещь она с удовольствием выкинула бы из своего логовища, и лишь над нею была она не властна. Маленький электронный календарь, вмонтированный рядом с выходом. Он был неумолим и равнодушен. И сейчас Эсмеральда кинула на него короткий, но яростный взгляд. Послезавтра. Нет, уже завтра! Отвернувшись, Эсмеральда занялась переодеванием. Пленительное кружево рукавов, золотые пуговицы корсажа, алая юбка, высокий каблук… о, упоение! Ну, завтра, так что ж… это ведь ненадолго, всего день. А потом снова — жизнь! Настоящая жизнь!

    В испанской программе главное — руки. От плеча до кончиков пальцев, до ногтей в кровавом лаке — у каждого движения свой смысл, и каждое — искус, и таинство, и устремление.
    Эсмеральда любила танцевать. Но испанские танцы она не просто любила. Она отдавалась им страстно и трепетно. Она забывала обо всем. Хота, и веселая гальярда, и павана, сардана, алеманда, и фламенко… о, фламенко! Больше, чем просто танцы, больше, чем просто любовь!
    И в этом была опасность.
    Мелисента была серьезной противницей. О ней говорили (и это было правдой), что она никогда еще не теряла голову. Зеленые глаза ее смотрели то задумчиво, то хищно, но холодная трезвость не покидала их никогда. От Мелисенты можно было ждать всего. Любого подвоха, любой пакости. Эсмеральда понимала это. Понимала ровно до того момента, как прошла, филигранно взметнувши алой юбкой, первую дорожку страстного фламенко.
    Потом понимание кончилось. Начался полет. Полет тела, полет души… не здесь и не сейчас была она… но Мелисента была здесь и сейчас. Трезвая стерва Мелисента, точно выверенным движением, взмахом кисти на развороте, отбросившая кастаньеты — вроде бы под ноги, а на деле — в точку под коленной чашечкой соперницы. В ту самую точку, от тычка в которую рефлекторно дергается нога и сбивается дыхание. Конечно, она рисковала, она неминуемо теряла несколько очков! Но ненавистная Эсмеральда должна была потерять больше.
    Позже, просмотрев повтор — раз, и другой, и в замедлении, и покадрово, — Эсмеральда все заметит и поймет. Но тогда… какое ни создавай себе тело, как ни заостряй рефлексы, что-то да останется от тебя настоящей. Эсмеральда, та, которая настоящая, двадцать лет не чувствовала своих ног. И та, которая танцевала сейчас, не почувствовала неожиданного удара. Она летела, она отдавалась танцу страстно и трепетно — и она выиграла. Выиграла финал открытого всесетевого конкурса «Танцуй!» и главный приз. Сто пятьдесят тысяч.
    Потом она блистала на устроенном в честь финалисток банкете. И флиртовала напропалую с кем ни попадя — о, конечно, ничего серьезного, но зато как весело! И заключила контракт на полгода, шикарный контракт, причем умудрилась при этом забить время для не успевшей пока надоесть крыши. А потом, только она вернулась к себе, только растянулась на софе в блаженной истоме, только подумала о чашечке кофе… неумолимый календарь взвыл дурным голосом, и Эсмеральду выбросило в реал.

    В темной, упиравшейся единственным окошком в заводскую стену комнатушке царил запах кофе. Дочка постаралась, подумала Эсмеральда… впрочем, нет! Здесь она не Эсмеральда! Она глубоко вздохнула, попросила сипло: «И мне налей, пожалуйста» — и только тогда открыла глаза.
    Что ж… все то же. Тот же полумрак, та же заводская стена, та же сиделка в старомодном белом колпачке на давно не мытых волосах, та же медсестра из социального обеспечения. Унылый ежемесячный ритуал — произвести (слово-то какое, тьфу…) тот же рутинный осмотр и подписать тот же, слово в слово, акт, подтверждающий ее инвалидность… все то же.
    — Я принесла печенья, — нарочито будничным голосом сообщила дочка. — Соленые крекеры, ты же их любишь.
    — Только кофе, — ворчливо отозвалась она. — Что новенького?
    — Свет опять подорожал, — первой включилась записная нюня сиделка. — А за светом, конечно, телефон, транспорт…
    — Будут строить новую электростанцию, — сообщила медсестра, неторопливо допивая свою чашку. — Губернатор выступал на той неделе. Сказал, все средства будут выделены из местного бюджета и за счет добровольных пожертвований. И ни один киловатт потом не уйдет на сторону.
    Дочка хмыкнула. И сказала как бы просто так:
    — Выборы через два месяца.
    Умная… вот только, как часто бывает у умных, не слишком удачно устроенная в жизни…
    — У тебя-то как?
    — Подумываю, не родить ли третьего.
    — Боже! Тебе мало?!
    — Обещают ввести льготы на образование. Если трое и больше.
    — Ах обещают… ну-ну.
    И это — умная?! Боже, куда катится мир…
    Осмотр много времени не занимает. Как всегда. Еще по чашечке кофе с печеньем под скучные жалобы сиделки, под задумчивым взглядом замотанной нудной семейной жизнью дочки… какое все-таки счастье, что она успела пробить достаточно мощный компьютер, когда соцобеспечение еще занималось трудоустройством инвалидов, что она успела зацепиться за парочку мест в Сети, где можно найти работу… да не просто работу, а заработок! Что бы делала она сейчас…
    — Мама, у меня к тебе разговор, — деловито начала дочка, как только они остались одни. — Я проверила твой счет. И навела кое-какие справки.
    — О чем?
    — Ты можешь пройти курс лечения. Нормального лечения, настоящего. Ты сможешь ходить… ну, может, не так чтобы очень уверенно, но хоть по квартире!
    Ходить, эхом отозвалось в голове.
    — И сколько это будет стоить?
    — Сто сорок тысяч. Видишь, у тебя еще останется.
    — Останется, — эхом отозвалась она.
    — Я все узнала. Ты можешь лечь уже завтра, предоплата у них всего десять процентов, остальное еженедельно. Вот, я даже договор у них взяла посмотреть. Месяц в клинике, потом месяц на…
    Тренькнул сотовый, прервав возбужденную дочку на полуслове.
    — Да? Да. Ага… Ага… Хорошо… да, хорошо, сейчас. Мама, я смотаюсь домой на пару часиков и сразу обратно к тебе. Ты дождись меня, ладно? Я там разберусь и сразу…
    — Не волнуйся. Решай свои проблемы, я пока почитаю, — она вынула из дочкиных рук договор, — подумаю…
    Дежурный поцелуй, негромкий хлопок двери.
    Подумаю…
    Ходить!
    Вряд ли очень уж… так, по квартире… но — ходить.
    Сто сорок тысяч — ладно, заработаю.
    Но — два месяца!
    Сто сорок тысяч — и два месяца. Два месяца здесь. Два месяца вовне. В реале.
    Полетит к черту контракт. Полетят все зацепки, все! — два месяца — это срок!
    Но — ходить!
    Ходить — здесь?

    Эсмеральда шла по карнизу. Она выскользнула в форточку, оставив позади свет, тепло и уют. Высота будоражила ее. Она дошла до пожарной лестницы, распахнула крылья и взмыла в ночное небо…
    Таганрог, Россия

Максим Усачов
Вагон номер шесть

    Билет — это тоже судьба. Вагон номер шесть был предназначен мне билетом. Влажность твоего поцелуя, теплота тела и горячий шелест шепота иссякнут. Только твоя фигура за окном скорого фирменного какое-то мгновенье еще будет существовать в моем мире. Я буду долго стоять и кривляться тебе из окна, ты будешь улыбаться и махать мне рукой, пока наконец поезд не дернется, как в агонии, и не потянет меня из нашего города от тебя. Моим попутчицам, двум теткам неопределенно-преклонного возраста, этот ритуал кажется смешным и милым. Им кажется, что с высоты своих лет они имеют право на маленький цинизм. Они сидят напротив, гнусно улыбаются, перешептываются и смотрят на меня с сочувствием. Что сказать — сволочи.
    Когда мы садимся в поезд, мы сразу попадаем в другой мир, со своими правилами, временем, проблемами и радостями. Наша прошлая жизнь обрывается на вокзале, и до следующей остановки будут доноситься только ее отголоски, тихие и от этого жалкие. Когда я поцелую тебя на вокзале, для меня закончится одна жизнь. Моя жизнь, где ты посапывала в мое плечо, распадется на этом вокзале на тысячи обломков памяти, которые, как мелочь, будут звенеть в такт колесам. Моя жизнь в Любви оборвется на третьей платформе, чтобы только на следующее утро началась моя жизнь в Разлуке.
    Мир поезда другой. Этот мир легче, и дышится в нем намного легче, даже если не работает кондиционер, а жара и духота летнего вечера мешают спать. Может быть, оттого, что он существует только от остановки до остановки? Когда поезд останавливается на очередном вокзале, мир этот осыпается, становится ненастоящим. Большой мир врывается в него. Новые попутчики разносят по вагонам голоса и звуки внешнего мира. Мимо проводников в поезд проникают шустрые попрошайки. В окна кричат нахальные торговцы, предлагая частички внешнего мира по смешным ценам. Обитатели поезда спешат нырнуть на секундочку в суету вокзала, чтобы с радостью вернуться, неся какую-то вещь из внешнего мира, которая потом будет выпита, съедена, прочитана.
    Мне часто приходится окунаться в поезд. Моя жизнь за каких-то четыре года превратилась из размеренного похрапывания на мягком диванчике в твоей гостиной в долгое путешествие по вокзалам. Я изучил их особенности, прекрасно знаю расположение туалетов, кафешек, киосков, лавочек, скамеек, урн и прочих достопримечательностей привокзальных площадей. Моя жизнь превратилась в нескончаемый ритуал командировок. Многие действия командировочного, например покупка билетов на поезд, выработаны у меня до автоматизма. Я приобрел опыт получения номера в гостинице. Купейным вагонам я кивал как старым знакомым. Этот шестой вагон скорого фирменного тоже был изучен мною. Вагон был новым. Его дорожка в коридоре чиста и не изношена, лампочки горели ровно, а радио не скрипело. Кондиционер или, по крайней мере, то, что принято в этом мире называть кондиционером, гудел тихо и размеренно. Даже казалось, что колеса вагона стучат как-то по-другому. Чище, что ли, музыкальнее. Не знаю. Запахи тут не приобрели еще той пыльной прогорклости дороги, которая пропитывает вагоны со временем.
    От него пахло приятно — полиролем для обуви — резко, химически.
    И в тоже время вагон номер шесть — обычный вагон. Ошибиться нельзя — ты в поезде. Два туалета, которые лучше любого расписания движения предупреждали о приближении очередной станции, были всего лишь еще одной узнаваемой частицей этого мира. Даже несмотря на то, что его кельи-купе были больше, чище и оригинально раскрашены (полка была бордовой, а стены — нежно-желтого цвета), — они оставались все теми же купе. Это был самый обычный вагон, в котором я должен прожить только одну ночь.
    Моими попутчиками поначалу были две тетки, о которых я уже упоминал. Раздражали они меня. В моем уже не юном возрасте шумливые, глупые женщины, которых принято называть наседками, должны были перестать вызывать раздражение. Но, увы, умильные, жалостливые морды, скорченные ими во время исполнения нами ритуала прощания, были мне еще и противны. Это первоначальное чувство усилило мою внимательность к тем мелочам, которые обычно я не замечал. Их легкая неряшливость в одежде: черное пятнышко грязи на спортивных брюках одной, полинялый свитер другой, шерстяной и, соответственно, чересчур жаркий для лета, вызывали у меня тошноту. Тошнота мне была неприятна. Я сам одет несуразно. Пятен, правда, не было. Ты бы не отпустила меня позориться в одежде, на которой твой пристальный взгляд обнаружил бы пятнышко. Но даже твоего милого упрямства не хватило, чтобы заставить меня надеть спортивный костюм вместо моей любимой тельняшки и видавших виды шорт. Хотя… Ты могла решить, что мне нужна эта маленькая победа? Самое забавное, что для этого мира наши одежды обычны. В поезде люди одевались в самые нелепые сочетания кофт, брюк, свитеров. Неряшливость их одежд — это обязательный атрибут поезда, без которого люди казались либо грозными пришельцами в форме, либо странными чужаками.
    Слава Богу, попутчицы мои не горели желанием общаться. По их разговору я понял, что ехали они с какого-то мероприятия и постоянно обсуждали Ивана Степаныча и его выводок любовниц. На секунду мне даже показалось, что само мероприятие также было посвящено проблеме неверности этого любвеобильного Ивана, сына Степана. Слушать это хотя и поучительно, но довольно скучно. Ты не отвечала. С завидным упорством вместо тебя отвечала девушка-робот: «Абонент недоступен».
    Для того чтобы спастись от созерцания под нудный перестук колес бесконечных полей, я начал читать книгу. Книга носила гордое название «История философии», но была всего лишь банальным «учебным пособием». Издана она нашим университетским издательством. И издана, что называется, с грехом пополам. А человечеству служила только в тех редких случаях, когда студент сдавал экзамен по этому предмету, принимаемый именно нашей кафедрой философии. Да и тогда книга была только добровольно-принудительным привеском к желанию все-таки сдать этот предмет с первого раза и без каких-либо проблем. Правда, можно было и так. Но тогда приходилось учить. Мне она была не нужна, но в который раз честолюбие (а может, и тщеславие) сыграло со мной злую шутку. В университете уже давно ходили списки из ляпов и опечаток этой книги. И вот ради глупого желания выискать их все и даже систематизировать (быть может) она и была взята у одного знакомого студента. Но оказалась она настолько скучной, а ее ляпы настолько глупыми, что желание систематизировать пропало где-то на пятнадцатой странице. В дорогу книга была взята только из-за дурацкой привычки дочитывать все до конца.
    Я уже почти засыпал под мерное бурчание тетушек и хвастливые цитаты из Гегеля, когда к нам в купе зашел старик… Старик был из тех явлений, которые, казалось, возникают из ниоткуда. Еще минуту назад было тихо, а потом как… Неожиданность. Так вдруг летней ночью к остановке подъезжает последний автобус, рано утром на город обрушивается ливень или хрипит дверной звонок: «Пустите! Пустите!» Так и старик появился в нашем купе. Вдруг. Резко. Мир поезда не расположен к резким движениям, он плавен, его жизнь размеренна. Звуки растянуты во времени и имеют протяженность, иногда даже ощущаемую и вещественную. Этот мир нетороплив и чем-то напоминает солидного буржуа из французского романа. И это «вдруг» — странно. Люди появляются в поезде после остановок. Они не возникают из пустоты и не уходят в никуда. Они всегда имеют свою точку отправления и свою точку прибытия. А тут, через полчаса после того, как поезд покинул последний вокзал, и за целый час до следующей остановки, дверь ушла в сторону, и появился…

    Старик был одет во френч. В древние времена, а может, и не такие уж древние, популярная одежда давно потеряла свою уместность, и даже в замкнутом неряшливом мире поезда старик смотрелся странно. Чуть-чуть, конечно; не переходя границы. Обут он был в сапоги. Они блестели. Я не помню, как называют такие сапоги (хромовые, что ли?), но у меня сразу перед глазами возник бодрый военный из старых советских фильмов. Старика сопровождал проводник. Именно сопровождал. Сервис скорого, пусть даже и фирменного, еще не докатился до подноса багажа в купе пассажира, однако старик во френче был удостоен этой чести. Самое забавное, что проводник был рад прислуживать: осуществлять функцию, прямо скажем, не предписанную никакими его инструкциями. Со смешным лакейским «Куда поставить?» проводник водрузил щуплый чемоданчик на багажную полку, а пластмассовый кулек — на стол.
    — Чайку, Андрей Николаевич? — спросил проводник.
    «Вот зараза, — подумал я. — А у нас за все два часа поездки так и не поинтересовался».
    — Зеленого, Володя, если есть, — почти проворковал старик. Голос у него был мягким.
    — Есть, Андрей Николаевич, — второй раз удивил меня проводник. — Сейчас принесу.
    Старик сразу развил бурную деятельность по выдворению из кулька на столик ужина, рассованного по пластиковым коробочкам, в которые обычно пакуют еду в фаст-фудах. Делал он это громко. Его движения были быстрыми, но не хаотичными. Действия казались предусмотрительно расфасованными на шаги, жесты, мимику. Одновременно он говорил. Старик сетовал на время, жаловался на расписание, постоянные опоздания, сочувствовал теткам зачем-то.
    Молоденькая проводница принесла ему зеленый чай с ароматом жасмина. Старик звонко, как немецкий будильник, прозвенел ей слова благодарности, долго рассказывал всем о ее красоте. Проводница что-то проворковала в ответ и, потеряв для меня цельность, повернулась, чтобы уйти.
    — Людочка, куда же вы! Я тут чаи гонять буду, а товарищи мыслями об экспроприации страдать, — сказал он на одном дыхании и легонько придержал рукой проводницу. А потом резко повернул голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились… — Вот, красавица, молодой товарищ наверняка не откажется от чая. Взгляд у него такой — чайный. Когда человек смотрит так, почти всегда чаю хочет. Ведь правда? Чайку, товарищ?
    — Можно… — мне показалось, что мой голос прозвучал глухо. Я прокашлялся.
    — Вот видите, Людочка, — старик улыбнулся мне.
    — Вам зеленый? — спросила проводница. «Где же энтузиазм, милая?» — хотелось спросить мне, но я сдержался. Мною не раз замечено, что проводники фирменных поездов — легко ранимые и несчастные люди. Зачем лишний раз обижать.
    — Черный, пожалуйста.
    — А дамы? — спросил старик теток.
    — А можно кофе? — спросила тетка в шерстяном свитере.
    — Две гривны стоит, — уточнила проводница.
    — Тогда два, — сказала вторая тетка, одетая в спортивный костюм.
    Проводница кивнула и выплыла из купе.
    Андрей Николаевич присел на полку рядом со мной. Произошло классическое размежевание людей в купе по половому признаку. Поезда вообще предполагают определенное разделение людей. Люди всегда как-то сортируют друг друга. Поэтому крики французских коммунаров «Равенство!» для меня всегда звучали как издевательство. Но если в большом мире рождение человека все-таки содержит в себе скромные зачатки «одинаковости», которые только по прошествии жизни исчезают сначала за детскими ростками индивидуальности, а потом за взрослыми заборами эгоизма, то в поездах люди разделены первоначально. Сразу по приходе в мир поезда они приобретают статус и ранг. И существуют здесь в рамках, заранее определенных билетом. Сама география тут создана для неравенства. Люди здесь разделены вагонами, купе. Жители мягких вагонов вообще живут в одиночестве и несколько отстранены от других людей стоимостью билета.
    Старик некоторое время сидел молча. Тетки грузно вздыхали по поводу того, что одной из них придется спать на верхней полке. Я молчал и делал вид, что читаю книгу. Мне-то понятно, что уступлю я им свое нижнее место. Все равно ведь, где спать, но так сладостно чувство мести. Даже такое мелочное. Пусть помучаются. Твой мобильник по-прежнему молчал. Мне становилось неуютно. Мои впечатления от появления «Андрея Николаевича» постепенно блекли. И хотя меня по-прежнему интересовало его появление, но любопытство мое медленно засыпало. Поезд убаюкивал меня. Жизнь медленно скатывалась в еще одну командировку, когда вдруг…
    Проводница принесла чай и кофе, получила положенную мзду, спросила старика — не желает ли он чего, и, получив в ответ «нет», исчезла. Дремота купе растворилась в запахе кофе. Книга моя была закрыта и отложена в сторону. Стаканы были разобраны. Воцарилось чайное говорливое настроение. Молчание рассыпалось.
    — Вот видите, товарищ, чай — благоприятствует. Один глоточек — и коммунизм. Ненадолго, правда, но все-таки. А чего это я все «товарищ», «товарищ». Меня зовут Андрей Николаевич, а вас? — начал старик.
    Тетки почему-то смутились, но представились.
    — Дмитрий, — представился я.
    — А что это у вас, Дима, книжка такая толстая? С таким названием антисоветским.
    Я растерялся.
    — Почему антисоветским?
    — Чему нас учит диалектический подход? — старик поднял указательный палец. — Чему? Он нас учит, что человечество неизбежно движется к победе коммунизма. А чему учит ваша история? Чему? А? Ложные, насквозь буржуазно-мещанские высказывания философов, пропитанных ненавистью к пролетариату? Что такое философия с точки зрения марксистско-ленинского учения? А? Это прежде всего научное мировоззрение, а не размазывание соплей в поисках смысла жизни. Поэтому история философии как предмет не только не полезна, но и вредна, потому что тиражирует антисоветские взгляды.
    Я испугался. Милый старичок превратился в фанатика революции. Я сам антикоммунист и на последних выборах голосовал за нынешнего президента только потому, что не хотел, чтобы победил кандидат от коммунистов. Но к старикам, продолжающим после всех лет независимости верить в коммунистическую идею, отношусь с симпатией и нежной жалостью. Бедные старики. Правда, когда я встречаюсь с этими воинственными фанатиками, готовыми в свои семьдесят лет ломать и строить, — пугаюсь. Я все-таки мягкий человек.
    Андрей Николаевич внимательно посмотрел на меня и спросил:
    — Испугались?
    — Да нет.
    — Да ладно, — он усмехнулся. — Вижу, что испугались. Вот и вся ваша философия. Испугались старика, — он рассмеялся.
    Смех его мне вдруг показался некрасивым, скрипучим. Тетки и те поежились. Шерстяная резко встала и ушла. Вторая, та, которая спортивная, уставилась в окно.
    — Это шучу я так. Вы, товарищ Дима, пугливы. Как и все молодые. Так боитесь старости. Особенно сумасшедших стариков. Простите, товарищ, за розыгрыш, — старик посмотрел на меня с какой-то грустью.
    — Ничего. Вы меня действительно напугали. Я не люблю споры о политике. Глупые они. Все останутся при своем мнении.
    — А как же истина, которая в спорах родиться-то должна?
    — Она там умрет. Погибнет. От невозможности найти выход.
    — Ну а споры тогда зачем нужны? Зачем люди спорят?
    Теперь улыбнулся я.
    — Чтобы укрепиться в своем мнении. Еще раз доказать себе, что ты прав. И только…
    — Да-а-а! — Старик даже откинулся немного в сторону. — Вы, молодые, меня всегда удивляете.
    — Неужели вам так тяжело вспомнить собственную молодость? — вдруг подала голос тетка. Ее голос мне показался приятным. Полным, живым, без писклявости, без жирного акцента провинциальности и интеллектуальной убогости. Обыкновенный голос.
    — Да, все тяжелее…
    Не знаю, шутил старик или говорил серьезно, но я на всякий случай улыбнулся. Чуть-чуть, одними губами, на мгновенье.
    Внезапно, как и начался, разговор затих. Старик сидел молча. Тетка в спортивном костюме смотрела в окно и пила свой кофе. Шерстяная пришла, достала из кулька книгу в мягком переплете и настолько цветастой обложке, что пояснять содержание было не нужно — достаточно было взглянуть на нее. Книгу она читала нервно. Иногда читая одну страницу по нескольку раз, а иногда перелистывая целый десяток. Я молчал. Мне бы хотелось продолжить разговор со стариком, но я не решался начать его первым. Книга моя так и осталась лежать на столе.
    Мне тяжело объяснить, чем старик меня обаял. Человеческое обаяние — странная вещь. Оно может быть костром, на который смотрят часами, с трудом побеждая в себе желание потрогать его руками. Оно может быть медной брошкой с эмалевым рисунком, которую так хочется лизнуть, чтобы почувствовать вкус карамельки. А бывает обаяние ледяного узора на стекле. Это обаяние морозного утра, когда смотришь на стекло часами, следишь до изнеможения за каждой чертой и каждым изломом, придумывая себе целые миры…
    Старик мне казался единственным живым в нашем купе. В поездах люди всегда приобретают какой-то налет нездешности и кажутся оттого нереальными. Они будто и живы, но почему-то остро ощущаешь их призрачность. Кажется, что можно пройти сквозь них не потревожив. А старик казался настолько пластически четким, настолько телесным, что мне даже захотелось его потрогать. И от меня, и от других пассажиров, и от проводников — от всех нас разило мертвецкой призрачностью. Эта нереальность наша, лишь иногда, словно разложившийся кусок плоти, падала с нас, обнажая наше существование в поезде жалостливым шуршанием пакетиков, скупыми фразами, тяжелым храпом. Мы были в этом мире: оставляли следы, стучали дверьми, шаркали ногами около туалета, но были всего лишь привидениями, которые исчезнут завтра, на рассвете. Старик же был живым. По-настоящему. Он излучал вещественность, реальность. Эта вещественность притягивала, к ней хотелось прижаться.
    И хотя твой телефон по-прежнему не отвечал, что все больше беспокоило меня, я постепенно начал втягиваться в разговор.
    — Вы, молодые, меня удивляете, — опять начал старик. — Я имею в виду не молодость как возраст, а вас — тех, кто сейчас молод. Откуда у вас эта липкая политкорректность. Бездушный пацифизм. Я помню себя молодым.
    Он посмотрел на женщин.
    — Все еще помню. Как ни странно. Помню, как мы собирались, спорили до хрипоты, ругались. Мы переживали. Вот вы, товарищ Дима, переживаете за свою страну? Или копошитесь в собственной квартирке? Я сам был философом. Раньше. Так давно, что сейчас вспоминаю это как детство, смутно. И знаете, товарищ, какой я сделал для себя вывод? Такой философский, знаете ли, вывод. Философия бесполезна. Да и наука вообще тоже бесполезна.
    — Вообще? Ну ладно философия. А медицина? Так и умирали бы от оспы.
    — Да, вообще. Каждая по-разному, конечно. Какая-то наука больше, какая-то меньше, но в целом… Странный вывод для философа? — он мне подмигнул.
    — Для философа как раз нет. А так — странный.
    — Я объясню. Вот смотрите: ученые пыжатся объяснить мир. Гадают о смысле жизни, познаваемости мира, тасуют электроны, мучают обезьянок ради высокой цели познания, И что? Где результат? Прогресс, скажете вы. Прогресс чего, товарищ? Мы, Дмитрий, делаем открытия, пишем труды, а рядом с нами буквально валяются целые неизведанные области. Мы идем по тропинке в темном лесу, освещая путь маленьким фонариком. Но не видим того, что находится в двух шагах от тропинки.
    — Прогресс нам как раз и позволил идти с фонариком, а не с лучиной. И с фонариком — пока. Мы только начинаем.
    — Начали мы недавно. Но дело в том, товарищ, что мы даже не пытаемся отойти в сторону. Мы мыслим шаблонно. Есть тропинка, и — вперед. А что вокруг нас?
    Он смотрел на меня. Тетки тоже смотрели на меня. Я молчал.
    — Вы иногда задумывались, что там? Что нас окружает? Что будет, если сделать шаг не вперед, не назад, а в сторону? Кто-то вообще задумывался? Мы живем в пределах этой тропинки и будем продолжать шагать по ней, и только по ней.
    — Спорно, Андрей Николаевич. Я думаю, люди, пусть и единицы, делают шаги в сторону, иначе мы бы просто оставались на месте.
    — Есть люди, которые делают шаги, но только по тропинке, только по ней. Тут, товарищ, как говорится: диалектика. Да ладно шаги. Движение — это уже героическое что-то. Мы по сторонам не смотрим. Тоже поступок. Но многие же на него способны. Многие. Но кто смотрит? Вот вы, Дима, смотрите на мир и что вы видите?
    Я рассмеялся.
    — Мир я вижу, мир.
    — А в сторону вы пытаетесь посмотреть?
    — Это куда?
    — О! Вы, товарищ, не спрашиваете «как»! Сразу «куда»! Самоуверенно все-таки. Что, например, вы видите, когда смотрите… — он с иронией посмотрел на меня, сделал театральную паузу и чуть ли не пропел: — Когда смотрите на поезд?
    — На поезд? Это разве в сторону?
    — Главное — как смотреть. Куда — это уже… ну, в общем, главное — как.
    — Не важно куда, главное, в сторону, — тут я улыбнулся.
    — Ну, если хотите, да.
    — Откуда? Снаружи? Изнутри?
    — Да хотя бы изнутри.
    — Изнутри. Изнутри — это пауза. Промежуток между большим миром.
    — Промежуток внутри? — он хмыкнул.
    — Нет, между. Между большим миром «тогда» — и «потом».
    — А что поезд для вас, не мир?
    — Мир, но другой.
    Андрей Николаевич рассмеялся.
    — Промежуток? Мир? Да еще и другой. По-моему, Дмитрий, вы просто стараетесь быть оригинальным ради самой оригинальности. Такое впечатление, что вы взяли одно из тех малоправдоподобных объяснений, которые выдумывают сочинители лубочных псевдофилософских романов — эти… как их сейчас называют… современные классики, — сказал, как выплюнул. («Любитель Достоевского», — с иронией подумал я.) — Они любят эту… игру ума, высасывают из пальца новые миры, новые взгляды.
    Я возмутился.
    — Вы сами только что жаловались, что некому посмотреть по сторонам. Восклицали с тоскливостью такой, — ирония из меня так и перла, — «где эти пророки, которые ломятся напролом в непроходимые дебри вселенной, а не идут по тропинке обыденности». А теперь? Вот вам, Андрей Николаевич. Пожалуйста. Пророки.
    — Да, легко, товарищ Дима, бросать в воздух фразы. Красивые. Не спорю, — сказал тоскливо Андрей Николаевич, — но что за ними? Назвать поезд миром легко! Доказать…
    Я открыл рот, чтобы возразить, но меня перебила попутчица в спортивном костюме.
    — Вы тут болтайте, а мы пойдем. Покушаем.
    Встала. Ушла. Вторая покинула купе молча. Бесцеремонно прерванный разговор резко умолк. Подкралась остановка. Поезд плавно и тягуче остановился. Звуки поезда рассыпались. Звуки большого мира вошли в вагон.
    — А попутчицы-то наши в ресторан пошли кушать. А не скажешь по ним, что любят гулять, — задумчиво и немного лукаво сказал старик. — Да и я бы перекусил. Будете мое питание, товарищ Дима?
    — Да у меня есть. Курочка. Гриль. Будете?
    — А вы знаете, не откажусь. Своя?
    — Да какая своя. Купил.
    — Объединим наши столы, так сказать? — с легкой улыбкой спросил он. — Только вот всухомятку… как насчет бодрящего? Водовки, например? Под философию она хороша.
    — Я сейчас выйду, куплю, — я приподнялся.
    — Сидите, сейчас отъедем, попрошу Володю, у него есть. Холодненькая.
    — Если не трудно.
    — Да чего уж там. Давайте вернемся к нашему разговору. Я к чему… Легко иметь оригинальный взгляд на мир, на жизнь, на вещи, окружающие нас. Но когда дело доходит до того, чтобы хоть как-то объяснить свою точку зрения, — сразу в кусты. Творчество. Иногда люди так близко подкрадываются к вселенной, что кажется: они сейчас сойдут с тропинки. Им надо только объяснить свой взгляд. Ведь объяснить — значит понять. Но они топчутся на месте в своем бессмысленном снобизме творца.
    — Но это же ощущение. И только. Зачем каждое ощущение объяснять? Разве оно требует объяснения? Мы просто ощущаем. И все. Если все ощущения пристально рассматривать — мы превратимся в аналитиков-паралитиков.
    Поезд тронулся. Шум вокзала утих, исчез в нарастающем стуке колес.
    — О. Я сейчас к Володе подойду.
    Старик встал, поправил френч и вышел. Я опять набрал твой номер. Робот опять повторил, что ты где-то там и по-прежнему недосягаема. Я подумал, что разговор глуп и не имеет смысла. Что мы пытаемся сказать друг другу? Смотреть — это еще не значит видеть, видеть — это еще не знать, знать — это совсем не то же самое, что объяснить. Что мы, я и старик, пытаемся выдумать? Смотрим мы по сторонам или нет, мир есть. То, что мне кажется, что поезд — это самостоятельный мир, — это только мое больное воображение. А что там на самом деле…
    Когда старик пришел, я рассказал ему о своих мыслях.
    — Как вам сказать, Дмитрий. Вы, конечно, правы. Просто грусть меня пробирает. Грусть. Я так долго живу, и в этой жизни мне встречалось так много попутчиков. Людей, с которыми я жил в поезде или мгновенье, или сутки. Для многих, почти всех, поезд был только еще одним предметом мира, еще одной его вещью. Для некоторых, таких были единицы, он был чем-то особенным. Не миром — мирком, другим временем, другой частью. Вы не оригинальны в своем взгляде. Но ни у кого из них не возникало желания исследовать этот мир. В них не было духа авантюризма, не было животного любопытства исследователя. Было только пошлое словоохотливое умничанье, как у нас с вами.
    — Разве, находясь в поезде, мы его не исследуем? Я часто по командировкам, например, и немного изучил его вагоны, составы.
    — Чтобы познать какой-то мир, в этом мире надо жить, — возразил мне старик.
    Зашла проводница. Принесла бутылку водки и две стопочки и, пожелав приятного аппетита, ушла.
    Пару минут мы со стариком раскладывали наш ужин. Действовали мы на удивление слаженно. В ограниченном пространстве купе мы двигались, не мешая друг другу. Ни разу не прикоснувшись, не дотронувшись даже руками, которые иногда были почти рядом. Старик сел на этот раз напротив меня. Первая стопка ледяной водки пошла хорошо. Курица была вкусной. Еда из фаст-фуда (вернее было бы сказать — из импортированных к нам забегаловок) красива, но по вкусу безнадежна. Выпив по второй, мы продолжили разговор.
    — Жизнь может быть исследована, только если ты в ней. Проходя рядом, мимо — жизнь не узнаешь, — он посмотрел на меня с какой-то обреченностью. — Только в ней. Вы знаете, Дима, я несколько раз хотел открыться людям, смотрящим на поезд как на мир. Да, они не искали объяснения своим взглядам, довольствовались ощущением. И мне на секунду казалось, что достаточно предъявить себя как доказательство, и они станут теми исследователями, о которых мне иногда мечталось. Но эти мысли не доживали даже до утра. Утром я смотрел, как они быстро собирали свои вещи, как радостно покидали поезд, и мне становилось понятно, что это не те люди, которые могут и должны быть открывателями этого мира.
    — Я не такой?
    Он улыбнулся.
    — Точно такой же. Просто я устал знать. Один… разливайте!
    Мне захотелось поверить, что этот старик — седой, немного нервный, с хитринкой во взгляде, в нелепом поношенном френче и блестящих сапогах — вручит мне сейчас откровение, если не Бога, то хотя бы демона. Хотелось верить, что он не очередной прилипчивый сумасшедший, а учитель, пророк, разгадавший тайны бытия и выбравший меня, как достойного знать эти тайны. Я был готов поверить, что этот вечер подарит мне нечто сокровенное и ранее не познанное. Хотелось верить в волшебство, как ребенку хочется верить в маленьких гномов, подростку — в принцессу, а юноше — в счастье.
    Я разлил, и мы выпили.
    — Как вы думаете, сколько мне лет? — спросил меня Андрей Николаевич.
    — Лет шестьдесят — семьдесят, — ответил, не задумываясь, я.
    Он посмотрел на меня.
    — Я родился в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Я не буду вам подробно рассказывать биографию, как потом говорили, выходца из среды разночинцев. Биографию гимназиста, студента, инженера, «вонючего интеллигента», специалиста, зэка, ссыльного, ополченца, опять инженера и даже коммуниста. Она скучна и обычна. Это в молодости кажется, что ты уникален, потом приходит понимание собственной серости. Жил как многие. Пережил страшные годы Гражданской, голод, нэп, любовь, коллективизацию, арест, сибирский холод, войну. Я выжил случайно. Такие, как я, обычно погибали в те годы. Мне повезло. Пусть это откровение покажется глупым и ненужным. Я не был честным тружеником, образчиком несгибаемой воли, идеалом моральной стойкости. И предавал я, как все в то время, и доносы из камеры, как все, подписывал. Все как все. Это не оправдание — это жизнь. И женщину я любил, которая, наверное, не стоила того. Женщина как женщина, в меру верная, в меру благоразумная, в меру подлая. Человек как человек. После ареста она от меня отказалась и тоже что-то подписала. Но поверьте, я даже не обиделся ни капли. Чтобы понять, надо жить тогда. Любить, правда, перестал. Только дочку вспоминал часто. Ей два года было, когда меня… Я себя похоронил тогда, но выпустили. Просто привезли в Сибирь и выгрузили в тайгу, вместе с раскулаченными. Ошиблись. Я к семье не возвращался потом до самой войны. А потом зашел, когда часть моя через город их проходила. Дочке одиннадцать лет было. Она не узнала меня. Но жена бывшая узнала — испугалась. Сказала, что похоронила меня давно, что у дочки новый отец. Жизнь. Дочке сказали, что я ее еще маленькую помню, на руках качал, в общем: старый друг матери. — Тут старик улыбнулся зло.
    Я молчал. Меня не трогала его жизнь, мне не было его жалко. Я просто слушал.
    — Я потом часто приезжал к ним. После войны поселился недалеко. И раз пять в год на поезде к ним ездил. Всего четыре часа, помню, ехать было. А в пятьдесят первом дочка погибла. Тоже жизнь. Я на похороны приехал на поезде. И уехал обратно на нем же. Навсегда.
    — Навсегда? Как?
    — А вот так: ехал на нем и ехал. Менял поезда. Рассудок у меня помрачился. — Он посмотрел на меня. Злости во взгляде не было, только грусть. — Я, честно говоря, мало что помню из тех лет. Ездил в «общих», в милицию попадал — помню. Но как в сумасшедшей дом не попал — не помню. Но однажды пришел в себя. Вы не поверите: проснулся накрытый газетой. А дата газеты — 17 июля 1964 года. Почти тринадцать лет прошло. Я сейчас думаю, что это поезд вылечил меня. Когда я слился с ним, вжился в него, он то ли вернул мне рассудок, то ли дал мне новый. Я так и остался жить в поезде.
    — А как же вы жили? — недоверчиво спросил я.
    — Ну, как. Обычно.
    — Да нет, я имею в виду — на что? Питаться же как-то надо. Вы не похожи на попрошайку.
    — А… ну как… по-всякому. Забывают люди вещи в поезде. Постоянно забывают. Их обычно проводники находят, ну и мне перепадает. Потом, подворовываю потихоньку.
    — Как?
    — Обыкновенно, — сказал он резко. Помолчал. Рассмеялся. — Давайте еще выпьем.
    Я разлил еще по пятьдесят граммов.
    — Да-да. Ворую. И представляете, мне даже не стыдно. Есть-то хочется.
    — Подождите, вам ведь сейчас…
    — Да, мне за сто лет. Как вы думаете, почему я остался в поезде, когда опять осознал себя? Я не постарел. Мне было пятьдесят восемь, когда я похоронил дочку. Очнулся в семьдесят один, а заметно не постарел. В эти годы у мужчин старость подкрадывается. Я тогда подумал и остался.
    — Совсем не стареете?
    — Да нет, старею. Но медленно.
    — Поезд — это пауза, — задумчиво произнес я.
    — Он кажется паузой, — сказал Андрей Николаевич. — Поезд — это другой мир. Время в нем течет по-другому, медленнее. Оно тут как бы консервируется немного. Вот и кажется, что попадаешь в промежуток, живешь в паузе. Старение происходит, но медленнее. Гораздо медленнее.
    — Но если время течет по-другому, то и вы должны были бы передвигаться очень медленно.
    — Не знаю. Я горный в свое время заканчивал. Не блистал, на самом деле. Да и теорию относительности, помнится, позже обсуждать начали среди ученых. А в учебники не знаю, когда попала. Я в шахтах всю жизнь работал. Я долго думал над этим. Мне иногда казалось, дело в том, что мы все-таки не становимся полностью частью этого мира, что-то в нас остается от того, большого.
    Мне как-то стало неуютно. Я недоверчиво посмотрел на него.
    — А пассажиры почему этого не замечают?
    — Сколько времени они в поездах проводят? Вот вы, командировочный, постоянно ездите, а сколько дней в году? Десять? Двадцать?
    — А проводники? Они же ездят постоянно.
    — Тоже немного получается. Смотрите: они в поезде находятся только ночь. Когда приезжают в другой город, они не сидят по вагонам все время. И работают посменно. Да и не замечал я, чтобы они долго на этой работе задерживались. Только разве что в последнее время. А так увольняются часто. И наконец, разве вы не заметили, что поезд становится отдельным миром, только когда движется. Во время остановок этот мир исчезает. Именно поэтому я люблю скорые поезда. Остановок мало.
    — Подождите. Вы не в одном поезде живете, что ли?
    Он посмотрел на меня немного удивленно.
    — Конечно нет. Я же говорю — главное, поменьше остановок. Во время каждой из них я попадаю в большой мир и начинаю стареть. Секундочку, — он полез в карман своего френча и достал блокнот. — Вот, посмотрите.
    Я взял блокнот. На каждой странице разноцветными, остро заточенными карандашами мелким убористым почерком было записано расписание поездов. Сначала шли скорые поезда, затем обычные, потом электрички, кое-где были вставлены листочки, на которых в углу написано: «летние», «дополнительные», «дополнительные вагоны». В самом конце блокнота под надписью «маршруты» следовали различные сочетания пересадок и крупно записано время между поездами. Я заметил, что старик старается, чтобы время, проведенное на вокзале, не превышало 10–15 минут. Когда остановка была 2–3 минуты, запись была жирно подчеркнута.
    Я посмотрел на него.
    — Вот так, товарищ Дима. Необходимая вещь. При такой жизни этот блокнот необходимейшая вещь. Ну что, повторим?
    Я посмотрел на бутылку и автоматически разлил водку по стопкам. Поезд дергался, дрожал. Колеса стучали нервно. Я опять посмотрел на старика. Наши взгляды встретились. Мне почему-то стало казаться, что сейчас уже глубокая ночь. На часах было полдесятого, ярко горела лампа дневного света, за дверью бегали дети или, может, всего один, но очень непоседливый ребенок, за стенкой слышалась какая-то непонятная возня. Мы выпили.
    — А проводники? Неужели ничего не подозревают? — поинтересовался я.
    — Да что им подозревать. Курьером я для них работаю. Направления меняю постоянно, приметить не успевают. Да и не хотят. Я благодетель для них. Я сажусь на маленьких станциях. Без билета, естественно: впрок мне не напастись. Слезно прошу, в кармашек им положенное кладу. Так чего им еще задумываться? И на этот поезд я сел так. Мне еще место свободное искали долго. А если бы не нашли — у них в купе переночевал. И мне хорошо, и они в достатке. Люди, зная, что денежка им лично упадет, услужливыми становятся. Все довольны, в общем.
    — А как ваше исследование? — спросил почему-то я.
    — Исследование — никак.
    — Почему же? Вы же жаловались, что люди не хотят изучать, заглядывать за пределы?
    Андрей Николаевич виновато и жалко посмотрел на меня. Я разозлился. Я вернул ему блокнот. Он его суетливо спрятал.
    — Вот вам мир. Исследуйте, копайте, объясняйте.
    — Ах, Дима, Дима. Я стар. Я цепляюсь за жизнь. Это мое основное занятие, это моя единственная цель сейчас. Жить. Я было кинулся, когда избавился от бреда сумасшествия, строить гипотезы, проводил эксперименты. Вы знаете, я даже украл девочку лет трех, — я непонимающе посмотрел на его руки и представил старика, затаскивающего в вагон ребенка, — чтобы посмотреть, будет ли она взрослеть. Не взрослела. Но…
    — А с девочкой что?
    — Отпустил. Попросил проводника отвести в милицию. Но как вам объяснить… Я ничего не придумал. Я ничего не смог объяснить. А потом как-то понял, что в поезде смогу еще прожить лет двадцать. Смогу прожить. И вдруг испугался смерти. Не верьте тем, кто скажет, что смерти не боится. Я видел таких. Видел, как они потом умоляли дать им еще час, два…
    — Ну ладно, вы сами не могли, но рассказать об этом… Ученые смогли бы объяснить.
    — Ученые? — Его лицо сморщилось от презренья. — Да они о таком даже подумать бы не смогли. Я же говорил, что хотел открыться, таким как вы — видящим, а не этим пустозвонам…
    — Но не раскрылись. — Я взял бутылку, в которой плескалось еще чуть-чуть водки. Посмотрел на нее. Налил в свою стопку, потом, немного подумав, налил старику. — Не раскрылись. Вы просто-напросто боялись, что отлучат вас от еще нескольких лет жизни. Все ваши взгляды в темный лес вселенной разбились о грошовый страх. Вы не жалеете, что мне все рассказали?
    Открылась дверь, и вошли наши попутчицы.
    — Где мужчины, там и выпивка, — сказала одна из них, посмотрев на стопки у нас в руках. Мы быстро, будто застигнутые за чем-то нехорошим дети, выпили. — Можно, мы постелимся?
    Я встал и сказал:
    — Стелите себе на нижней.
    Она взглянула на меня без благодарности:
    — Спасибо.
    Мы со стариком вышли в коридор вместе, но больше не разговаривали. Я еще раз попытался позвонить тебе. Но опять услышал о том, что абонент недоступен. Когда женщины легли, мы по очереди со стариком тоже постелили постели. Я, разморенный водкой, заснул почти сразу…
    …Проснулся я, когда мы уже почти приехали. Купе было пусто. О присутствии здесь моих попутчиков напоминала только пустая бутылка из-под водки да, видимо забытый, кулек женщин. На столе лежал блокнотный листок, сложенный вдвое, на котором было написано: «Дмитрию».
    Утром что большой мир, что мир поезда приобретает всегда какую-то легкость и восторженность. Глядя на утреннее солнце, я подумал, что зря разозлился на старика. Все мы цепляемся за мир, привычный для нас. Все любим жизнь. А когда делаем выбор, выбираем не темный лес, а тропинку. Так чем же он хуже, пусть и нашедший другую тропку, но остающийся все таким же человеком?
    Я полез в карман за мобильным, чтобы позвонить тебе, но его там не было. Недолгий поиск привел меня в уныние. «Подворовывает, сволочь», — подумал я. Я проверил кошелек, деньги, документы. И немного успокоился. Мобильник мне не показался страшной потерей. Подумав, что могу позволить себе купить новый, я успокоился. Тебе не позвонить. Но ехать было еще минут двадцать от силы, а на вокзале стоят телефоны, и надо только купить карточку, чтобы позвонить тебе. В это время ты должна быть уже на работе. Я нервничал, но мне ничего не оставалось, только ждать. Я взял записку:
    «Дима, на Ваш вопрос отвечу. Жалею. Жалею, что рассказал Вам все. Ночью я думал Вас убить. Но верхняя полка — неудобно, да и женщины могут проснуться. Потом я понял, что если не будет меня — не будет доказательств. Так что… Мне все равно: пусть Вы думаете, что я боюсь за себя, за свою жизнь. Может, и так. В конце концов, каждый живет, как может. Вы теперь тоже владеете тайной. И наверняка рано или поздно, если не решите, что я сумасшедший, захотите попробовать. Вот тогда, если время меня не догонит, я бы и хотел поговорить с Вами еще раз».
    Подписи не было. Я в задумчивости положил записку на столик. Я и не собирался всем рассказывать о старике. Во-первых, у меня действительно были сомнения в его здравом уме. Да и вообще, мало ли что можно наболтать. Во-вторых, я еще сам не знал, как я отношусь к собственному бессмертию или по крайней мере долгожительству. Я хотел поговорить с тобой. Мне надо было услышать твое мнение. Узнать, что ты обо всем этом думаешь. И тогда решить. Вместе. Сам я простил старика. Быть может. Какое право у меня судить человека, живущего в тайне? В тайне, которая пережевывает его, постепенно превращая в жалкую тень. Кто я? Судья? Разгневанный любовник от науки, у которого похитили еще одну разгадку? Бог ему судья. Только Бог, потому что теперь и я знаю… тайну.
    Я потянулся и взял кулек. В нем лежали две книги, салфетки и общая тетрадь. Книги были какими-то слезливыми романами. Я достал общую тетрадь. Когда я ее открыл, я увидел расписания поездов. В нем не было системности старика. Казалось, в тетради совсем не было системы. Расписание скорых и обычных, летних и постоянных шло вперемешку. Написано все черной пастой, поэтому сливалось. Женский почерк был неровным и дрожащим. Создавалось впечатление, что записывалось на бегу. И только в одном они совпадали. В этой тетради тоже были страницы, озаглавленные «маршруты».
    Я с удивлением подумал, что даже не запомнил, как мои попутчицы выглядели. Их лица будто исчезли из моей памяти, остались только нелепый шерстяной свитер и спортивный костюм. Их голоса растворились в одном большом бесконечном женском голосе. Я пытался закрыть глаза, чтобы вспомнить их, но видел только старика, его жесты, его черные бездушные глаза, его френч, но не видел тихих женщин, проживших рядом со мной ночь. Только их силуэты и нелепая одежда. Кто они? Жив ли сейчас этот бедняга Иван Степаныч, которому они усердно перемывали косточки? Как они решили остаться в мире поезда? Можно и так тихо, незаметно проездить, читать глупые книги, есть и спать, пока, наконец, последние запасенные в поезде секунды жизни не иссякнут…
    Я внимательно осмотрел тетрадь и нашел в ней город, в который прибуду через десять минут. Десять минут — и там будут телефоны. А если тебя не будет и на работе, я как раз успеваю на проходящей поезд. И тогда я буду дома уже этой ночью…
    Одесса, Украина

Алексей Мазуров
Шаг за горизонт

    …о скитаниях вечных и о Земле… Кто владеет Землей? И для чего нам Земля? Чтобы скитаться по ней? Для того ли нам Земля, чтобы не знать на ней покоя? Всякий, кому нужна Земля, обретет ее, останется на ней, успокоится на малом клочке и пребудет в тесном уголке ее вовеки…
Рэй Брэдбери
    …Наша память — словно бусы, рассыпанные в высокой, по пояс, густой траве. Найдешь в росе такую капельку — утерянную в детстве минутку радости, тронешь ниточку времени, и отголоски прошедшей жизни еще долго звучат во мне — успокаивают призраков завтрашнего дня, поджидающих за горизонтом.
    Вижу стоп-кадр из детства — закат, поле, река и клочья тумана. Вечер моего двенадцатого августа пахнет дымом и горькой полынью. Проселочная дорога неторопливо уходит за горизонт.
    «Я живой, мы живые! Ты слышишь…» — шепчу, и ветер ласково ладонью ворошит волосы.
    Но грань реальности тонка и каждый раз рассыпается от моего вздоха.
    «А ты сможешь помнить этот день до самого конца?» — с годами голос друга звучит все тише и тише.
    Я не отвечаю, но он знает, что после смерти я хотел бы вновь оказаться в этом мгновении.
    И я верю, что так оно и будет. Обязательно…
* * *
    В утреннем переулке царило серое и унылое, осеннее настроение. Между ровными рядами вязов и кленов в кристально чистом воздухе витало призрачное ожидание. Порывы ветра лохматили редкую, давно уже пожелтевшую траву, гоняли по тротуару мусор. Черные зеркала луж, расцвеченные мозаикой из жухлой листвы, отражали низкое, набрякшее дождевыми тучами небо.
    Машин не было. Редкие прохожие, словно спасаясь от пут осеннего забвения, спешили навстречу будничной суете. И лишь случайный свидетель стоял и наслаждался каждой секундой угасающего лета, словно мягкий осенний свет был для него особенно теплым, а краски — особенно яркими. Впрочем, быть может, он просто ждал, выуживая из сонной тишины нотки своей, доступной только ему, музыки.
    На миг ему показалось, как в порыве мокрого ветра мелькнула до боли знакомая болоньевая куртка с капюшоном, отороченным искусственным мехом; потертая кожаная сумка на плече; светлая челка.
    — Шурик? — Незнакомец поддался секундному искушению, и в то же мгновение надежда птицей заметалась в изгибе переулка. Но достаточно было осознать всю абсурдность ситуации, как мечта исчезла, уступив место серым реалиям. Неожиданное путешествие на грани сна — уже слишком хороший подарок судьбы, чтобы ждать от нее чего-то большего.
    Но мальчик, вопреки здравому смыслу, обернулся и вопросительно глянул на незнакомца. Человек в длинном черном плаще вздрогнул. Он не ожидал такого поворота; надеялся, но не ожидал.
    — Ты меня? — Звонкие нотки удивления пронзили слух. Тишина разлетелась ледяными осколками. Ожидание стало тягучим, практически осязаемым. Незнакомец подошел, а внутренний голос мальчика прошептал: «Ой, что-то сейчас будет!» Сашка не подозревал, что самые важные и решающие события происходят всегда просто и естественно и ничего неожиданного в них нет. Но откуда же тогда тревога? «Вот сейчас, сию минуту что-то случится, что-то случится».
    Незнакомец остановился напротив мальчишки и с интересом взглянул на подростка. Цепкий взгляд прогулялся по лицу, утонул в глазах…
    — Здравствуй, — улыбнулся незнакомец. Мальчик не выдержал немой дуэли и отвел взгляд.
    — Ну, что надо?! — бесцеремонно бросил Сашка и украдкой оглянулся. Улица — иллюзия безопасности. Особенно когда рядом мелькают расплывчатые силуэты, которым совершенно нет дела до мальчика, его страхов и проблем. — Я спешу.
    — В школу? Пойдем, я провожу. Нам по дороге. — Незнакомец положил ладонь мальчику на плечо. Сашка дернулся и сбросил тяжесть чужой руки.
    — Убери! Никуда я с тобой не пойду! — мальчик повысил голос, пытаясь привлечь к собеседникам стороннее внимание. Незнакомец ощутил исходящие от Сашки волны страха. Было ясно, что достаточно неосторожного движения, чтобы мальчишка рванул прочь в соседний переулок.
    Незнакомец отступил.
    — Ничего я тебе не сделаю… Прости. Я не хотел тебя напугать.
    — Что тогда тебе надо?! — не унимался Сашка.
    — Ничего. Просто хотел поговорить. Кстати, до начала урока осталось минут двадцать. Пойдем. — Незнакомец медленно побрел прочь, предоставив мальчику право выбора. Это несколько успокоило Сашку. Он прислушался к себе и понял, что страх отступил, рассеялся. У мальчика была возможность проулками попасть на соседнюю улицу и кружным путем добраться до школы. Но Сашка понимал, что это не выход и что если он так поступит, то подлое любопытство еще долго будет терзать его вопросами, а все ответы останутся в прошлом.
    — Вот так и пропадают люди, — пробурчал подросток и двинулся вслед уходящему незнакомцу.
    Они брели вниз по улице. Сашка нетерпеливо пританцовывал, пытался привлечь к себе внимание. Но незнакомец молчал. Казалось, он не знает, с чего начать разговор. Впрочем, быть может, он просто выжидал.
    Первым не выдержал мальчишка. Он забежал вперед и остановился перед незнакомцем. Мужчина улыбнулся, присел на корточки, глянул снизу вверх:
    — Прости меня.
    — За что? Ты же мне ничего не сделал.
    — Пока не сделал. Я отниму у тебя все.
    — Все-все?!
    — Да.
    Незнакомец заметил, как в глазах мальчишки вновь мелькнул страх, но лишь на миг — секунду спустя в зеленой глубине царило только недоверие.
    — Убьешь, что ли?
    — Нет.
    — А что еще можно у меня отнять?! Мечту? Звезды?
    Незнакомец медлил.
    — Как раз только звезды у тебя и останутся. Слушай…
    Они шли, а незнакомец все говорил и говорил. То быстро и громко, то сбивался на шепот и ненадолго замолкал. Несколько раз он переходил на странные термины, фамилии, но всякий раз вовремя одергивал себя.
    Сашка молчал и лишь изредка хмыкал. Но в конце концов мальчик не выдержал и оборвал незнакомца на полуслове:
    — Это, конечно, интересно, но зачем ты мне это рассказываешь?
    Незнакомец глянул на Сашку и понял, что мальчишка не верит ни единому слову. Не воспринимает всерьез ни рассказ, ни собеседника. Незнакомец зажмурился. В голове с неизбежностью мигрени, легкой пульсирующей поступью нарастала единственная мысль: «Действительно, зачем я все это рассказываю? Зачем, зачем, зачем? Какая цель и есть ли она?»
    Мальчишка глянул снизу вверх: «Что с тобой?»
    Незнакомец успокоительно кивнул: «Все в порядке».
    «Все в полном порядке?!» Еще совсем чуть-чуть, и чудовище по имени Ностальгия, словно могильный червь, выест его изнутри. Незнакомец ухмыльнулся — как бездарно прошла жизнь, в зрачках остался только этот школьник с потертой сумкой. «Почему так страшно расстаться с собственным воспоминанием? Сашка, стань мной, или, можно, я стану тобой? Впрочем, зеленоглазый, что я смогу тебе дать?»
    — А ты сможешь помнить этот день до самой смерти?
    Мальчик вздрогнул.
    — Помнишь эти слова? Я знал, что в конце пути меня кто-то ждет. Вспомни, ты шел тогда сквозь август и повторял сам себе: «Ты сохранишь этот миг. Тебе двенадцать лет, и впереди у тебя потрясающая, захватывающая и удивительная жизнь!» Для тебя это было совсем недавно… Разве ты еще не понял, что я — это ты?
    На последней фразе предательски дрогнул голос. Уверенность испарилась, без нее слова выглядели жалкими и смешными. Мальчишка это почувствовал. «Ну точно чокнутый!» — читалось в его глазах.
    Незнакомец в поисках доказательств начал лихорадочно ворошить воспоминания, перебирать события прошедших лет, навсегда замурованные в папке «Совершенно секретно: личное».
    Он вдруг вспомнил все свои ошибки и победы. Вспомнил отчетливо, с жутким раскаянием и стыдом. Вспомнил мамины глаза и отца. Гулкие ступени пустых школьных лестниц и сладковатый запах лета. Он совершенно отчетливо вспомнил, что когда-то эта встреча уже свершилась, только в тот раз он был в несколько другой роли. Тогда он практически сразу забыл о странном собеседнике. Вот, значит, как все обернулось.
    Незнакомец молчал, и мальчишка его не торопил. Ему стало интересно, что еще скажет человек, взявший на себя роль посланника из будущего. А тот все искал и искал, и кажется…
    «Нашел! Сейчас расскажу!» Незнакомец приготовился выложить мальчику главный козырь, но судьба, видимо почувствовав разочарование от встречи, не позволила ему это сделать.
    …Звонок вонзился в тишину осеннего дня миллионами холодных игл. Пространство вздрогнуло, надрывно вздохнуло и осыпалось угасающими красками, обнажив непроглядную тьму. Некоторое время на ее фоне призрачной дымкой колыхался силуэт мальчика. Но и он исчез…
    — А?! Что?!
    Для ориентации сначала в пространстве, а после и во времени Александру потребовалось несколько секунд.
    — Нет! Пожалуйста, не надо. Сделай так, чтобы это стало сном, — взмолился он и закрыл глаза. Но все тщетно. Даже сквозь опущенные веки пробивался тусклый ядовитый свет корабельных ламп.
    — С возвращением.
    Бесцветный голос Корабля вызвал чувство отвращения.
    — Что произошло?
    — Датчики интерпретировали твое состояние как клиническую смерть. Я вмешался. Но…
    Корабль сделал паузу.
    — Говори. Я приказываю.
    — Анализ показал, что ты провел четырнадцать минут и двадцать три секунды в среде с параметрами, отличающимися от окружающих.
    Александру показалось, что в металлическом голосе проскочили нотки недоумения.
    — Иными словами — вне корабля?
    — Ответ положительный…
    …Одиночество активизирует чувства. Особенно тоску. На Корабле Александр был один и поэтому очень остро ощущал каждую секунду падения в бесконечную пропасть. Он сидел у иллюминатора, и взгляд его был направлен на стремительную и в то же время неподвижную тьму. Но он не замечал яркие россыпи звезд. Александр анализировал и восстанавливал цепочку событий. Сумрак, водка и одиночество — самые подходящие для этого стимуляторы.
    В тот день ему сообщили: «Экспедиция продлится для вас, Александр, не более двух недель. На Земле же пройдет несколько лет. Не более». Уж извините, ребята, что так вышло. Полетели в одно место ваши расчеты. Ох, не прав был дедушка Эйнштейн…
    Экспедиция в соседнюю галактику действительно заняла несколько дней. Вот только вместо родного Солнца по возвращении Александра встретила пустота. Анализ динамики изменения звездных орбит показал, что прошло очень много времени. Девятизначное число до сих пор высвечивалось на пульте, напоминанием о том, что никогда уже не будет желтого солнца и присыпанной утренней изморозью осенней травы, по которой стелется сизый дымок костра…
    Первое время Александр всячески пытался заглушить тоску работой. Он верил, что существует где-то планета, на которой живут потомки землян. Он верил и искал, а мысль о том, что, возможно, он остался единственным представителем человечества, безжалостно топил в алкоголе. Благо на Корабле существовала система биосинтеза.
    Но после сегодняшнего экскурса в детство Александр пил весь вечер и всю ночь. На утро он шатаясь вышел из каюты и проследовал в рубку. Автоматически включилось освещение. Александр в изнеможении рухнул в кресло.
    — Твое состояние нестабильно. Рекомендуется…
    — Да пошел ты! — запустил он полупустой бутылкой в динамик. Пластик разлетелся мелкими осколками. Бутылка осталась цела. Ему стало стыдно. Александр пожалел недопитое, потянулся за бутылкой, и его вырвало на пульт управления.
    На миг Александр полностью протрезвел. К нему пришло понимание. Ну а что потом? Сможет ли он так дальше жить? Сунуть голову в петлю? Вскрыть вены в горячей ванне? Или махнуть на все рукой, выдавить из сердца боль и зажить как раньше — поисками? Но зачем себя обманывать? Нет. Возврата не будет. Уж куда вероятнее петля. Нет, к дьяволу такие мысли…
    Решение пришло совершенно неожиданно. Как всегда, простое и гениальное. Александр попытался встать, но поскользнулся, упал и больно ударился головой. Поднялся, аккуратно, по стеночке дошел до коридора. Третий поворот направо вывел его к шлюзу. Александр взялся за р