Скачать fb2
Полдень, XXI век (август 2012)

Полдень, XXI век (август 2012)

Аннотация

    В номер включены фантастические произведения: окончание повести «Искусство кончать молча» Александра Щёголева, «Прекрасный день дипломированного специалиста» Светланы Тулиной, «Право на память» Антона Мостового, «Яблоки гесперии» Сергея Игнатьева, «Зеркало памяти» Марии Позняковой, «Вечное» Ольги Ткачевой, «Слово мальчика Мишко» Тима Скоренко, «По порядку рас-счи-тайсь!» Вадима Ечеистова.


Полдень, XXI век (июль 2012)

Колонка дежурного по номеру

    Тем временем умер Рэй Брэдбери. В июне месяце, 5-го числа. До девяносто второго дня рождения не дожив. Событие вполне ожидаемое. Вздрогнули и забыли, что оно произошло. Сочинения-то никуда не делись. Повести и рассказы. А не стало где-то там, за океаном, знаменитого и вроде бы – по фотографиям судя – симпатичного старика. Который все равно уже не написал бы ничего такого. Такого, из-за чего жить в одно с ним время – была огромная удача. И, некоторым образом, честь.
    Старика почти не жалко – не намного больше, чем себя. Чувствуешь только благоговение и благодарность.
    Даже страшно подумать, насколько, например, тот же я был бы еще глупей, не попадись мне в 1960 году сборник: «Научно-фантастические рассказы американских писателей». (С надлежащим предисловием: «Вооружись терпением, читатель! Мы отправляемся в смелое путешествие по джунглям американской научной фантастики. Будем исследователями, проникнем в заросли, где среди цепких лиан, кровососных орхидей, ядовитых колючек…» и т. д., и т. п.) Там была «Детская площадка» Рэя Брэдбери. Текст ни разу не научный, ничуть не фантастический. В нем просто содержалась мысль, которая не приходила в голову ни мне и никому другому. И эта мысль была несомненно, неотразимо истинна. И передать ее иначе как средствами этого краткого и негромкого рассказа – не представлялось возможным. Собственно, текст состоял из вещества Истины – которое сам же и создавал. Нестерпимо холодный кристалл нестерпимо яркого света.
    Истина была печальна. Понимать, что чувствуешь ее (или чувствовать, что понимаешь) – было похоже на почти счастье.
    Потом оказалось (или сейчас кажется), что таким вещам у Рэя Брэдбери – и счета нет.
    Он был гений здравого смысла. Реальность не могла его обмануть. Он видел, сколько в ней Зла. И что мы, люди, высвобождаем Зло и умножаем его и усиливаем каждым своим непродуманным шагом. А, значит, человек должен вести себя предельно осторожно. Как заразный больной. Легкомыслие – бессовестно. И смертельно опасно. И если мир еще не провалился в тартарары, то единственно потому, что Истина включает в себя сострадание и без него непостигаема.
    Ну умер и умер. Писатели тоже частично смертны. Зато читать будут вечно, и все такое. Но почему-то очень, очень жаль, что Рэя Брэдбери больше нет.
    Самуил Лурье

1. Истории. Образы. Фантазии

Александр Щёголев. Искусство кончать молча (Повесть)

Краткое содержание начала повести Александра Щеголева «Искусство кончать молча»[1]

    Майор Неживой отправляется на ночное дежурство в Управлении, прихватив с собой случайную знакомую.
    Днем ему удалось дискредитировать своего врага, полковника Конду, в результате чего тот оправился в больницу.
    По дороге Неживого встречает Гаргулия, капитан ФСБ, и предлагает ему стать испытателем нового прибора, с помощью которого можно отправить к праотцам любого человека, причем смерть будет выглядеть совершенно естественной.
    Неживой соглашается, поскольку ему предоставляется возможность убить Конду.
    Ментальный «выстрел» произведен, после чего Гаргулия предлагает Неживому испытать прибор на любом постороннем человеке. Майор проводит испытание на самом эфэсбэшнике и, пронаблюдав за его смертью, начинает понимать, какие возможности открываются перед ним в борьбе с личными врагами. А проблем тут хватает: сотрудники отдела по борьбе с коррупцией внутри Управления нацеливаются на полковника Храповского, симпатизирующего Неживому, и майору грозят в связи с этим весьма крупные неприятности.
    Одна беда – чтобы пользоваться прибором, надо отказаться от интимных контактов с женщинами. Тем не менее, Неживой приводит новую подружку в свой кабинет.
    Тут ему сообщают, что Конда умер в больнице. Две смерти случайными быть не могут: прибор действует.
    А потом становится известно, что капитана Гаргулию разыскивают – тот похитил прибор из лаборатории, – и эти поиски, в свою очередь, могут принести Неживому огромные неприятности.
    В поисках спасения Неживой решает подставить своего приятеля Андрея Дырова, подбросив тому некоторые, связанные с Гаргулией вещи, а потом, узнав, что в Управление привезли важного свидетеля против полковника Храповского, с помощью все того же прибора убивает этого человека.

Вельможа

    А не посмотреть ли, что внутри? Бюст полый! Почему такая простая идея не пришла в голову раньше?
    Лень было вставать…
    Виктор сидел в начальниковом кресле. Перед ним помещался длиннющий стол для планёрок с рядами железных стульев. Смотрел Витя на этот стол и примерялся: как рассаживаются перед ним подчинённые – с кирпичными мордами и с поджатыми мошонками, – а он, царь и бог, вершит суд и право, кроет в задницу тех, кто провинился, а провинился, по определению, каждый…
    Сила, прущая из штанов, способствует мечтаниям.
    За спиной висел на стене фотопортрет Президента России: его неодобрительный взгляд ощущался затылком, однако повернуться и показать «fuck» этому начальнику начальников тоже было лень.
    Пришёл сюда Неживой за видеосистемой. Надо же было хоть чем-то, хоть как-то расслабить симпатичную бабёнку, если уж со спиртным по нулям. Её напряжённое непонимание ощущалось буквально сквозь стены. А у Храповского в шкафу пряталась казенная видеодвойка, совмещенные видеомагнитофон и телевизор – именно то, что поможет наконец перейти к основной программе вечера.
    Ключ от кабинета у Вити, разумеется, был – по согласованию с шефом. Полковник доверял своим любимчикам, коих отбирал по делам их, а не по родству.
    И вот, оказавшись в этом логове мелкого хищника, тихом и столь уютном, майор испытал острую потребность перевести дух.
    Взять паузу.
    На столе перед ним лежала писулька, которую чудак Гаргулия так и не докончил, а также его диктофон. Не то чтобы Неживой внезапно вспомнил про существование этих документов (всё время помнил), просто раньше – важным не казалось. А теперь наконец руки дошли. Да и неловко перед покойным: старался же человек…
* * *
    «Ирина! Если ты это читаиш, значит миня уже нет в живых. И убила миня ты, родная моя. Какже я люблю тибя если прощаю даже это. Я простил тибе Лацкана и всех кто был до него, кто был паралелльно с ним, паралелльно со мной и перпиндекулярно нашему счастью. Простил и этот последний случай в ванной когда мне, впервые, повезло застать тибя с другим. На моем же дне рождения, в моем же доме! Ты со своим “магистром" думала я пьян и нивминяем. Я и правда пошол в ванную не за тобой, а, чтобы, голову сунуть под воду. И теперь картинка эта – чужая рука у тибя в трусах – гноиться в моей памяти как заноза. Но я вовси ни о том, что мне больно и плохо. Просто если-б ни этот канфуз, так бы и клеймила ты миня параноиком, отрицая очивидное. Ты, родная моя, больная дрянь. А я больной дурак. Так и прожили жизнь.
    Ни могу забыть историю с сектой и, не только потому, что инженерно-техническую экспертизу артифактов поручили мне. Это ведь ты донесла про истребитель. Думала не знаю? Знаю. В тот самый миг, ты и убила миня, дурёха. А какие были пирспективы, сохрани мы с тобой втайне все, что я обнаружил! Подумаешь, господин Лацкан копыта откинул, зато я остался-бы и первым, и единствинным испытатилем.
    Ты думаешь, твой непризнанный гений, этот, вульгарный доцент военмеха – большой учёный, да? Организовал “Орден Эфирной Руки” и теперь герой, да? Лехковерная ДУРА. “Магистр Рафаэль”, тьфу!!! Я тогда тебе просто не рассказал чтобы не пугать, но пошло оно лесом. При штурме сектантов, спецназ потерял взвод, и положил ребят вовси ни твой “храбрец”, который, отсиделся в туалете. Был у него студент-дипломник, он и стрелял из истребителя, пока сперма ни кончилась. Помнишь раненого, который подох в тюремном госпитале? Это и был он, студент, штатный палач при Рафаэле. Говорят, страшное сущиство. Где он раздобыл секстензор, не выяснили, а у твоего горе-доцента осталась только малая часть его секретов. Так что, сними с ушей лапшу, это ни те серьги, которые, украшают женщину.
    Нислучайно Рафаэль не может воспользоваться якобы своим изобретением, даже воспроизвисти и то криво получаится. Зря Контора вытащила его из изолятора на Каляева и кормит от пуза. Ритуал иницеирующий это устройство он знает, а смысла ни понимает. Чего-то ему ни хватает, толи ненависти, к людям, толи любви, к бабам. Как и мне, к сожалению. Костяна, вот, пришлось зарезать вместо того чтобы зделать это красиво – одним движением эфирного пальца… Надеюсь, хотя бы, с Константином у тибя не было интима? Хотя плевать. Я простил. Твоя любви-обильность даже возбуждаит.
    Я люблю тибя больше жизни. Но за предупреждение, что, “магистр” назначил миня новой мишенью и, даже, оддал Костяну приказ, огромное спасибо. Жить всётаки хочеться.
    Записи свои про “алгоритмы схлопывания” я все потёр, так что ни ищите. А ты, ты спроси себя, почему нечистая сила, с которой у твоего нового друга заключон контракт, отвернулась от него
* * *
    На этом текст обрывался.
    Как проникновенно, размышлял Неживой. Этот Арчилович – поэт, натурально, кто бы мог подумать. А выглядел мудаком… хотя, судя по письму, мудак и есть. Замутить такую каверзу, и всё – на почве ревности… Тупо.
    Триллер оказался мелодрамой.
    Кто должен был передать сие творение, что за доверенное лицо? И кто адресат? Теперь уж не узнать… Извини, капитан, так кости выпали, если ты понимаешь, о чём я…
    Осталось послушать диктофон. Ну-ка, ну-ка, что за «мысли вслух» одолевали чувствительного покойника?
    – …Версия про акупунктурные «точки мгновенной смерти» и про тонкое воздействие на них – это, простите, туфта. Рафик зациклился на них, потому что ему позарез надо подвести хоть какую-то научную базу. Рафик ищет товар на продажу, но мы это идиотское объяснение поставим под сомнение. Скорее, неведомому гению удалось выявить одну из причинно-следственных цепочек, вызывающих гибель отдельно взятого человека. Звучит просто, но по сути грандиозно! Кем-то была нащупана та самая ниточка злого рока, право дёргать за которую до сих пор находилось в сфере ответственности лишь высших сил. Вот эту совокупность изменений в пространстве и времени, ничтожных по отдельности и страшных в совокупности, я и называю алгоритмом схлопывания. Подобных нитей-цепочек, вероятно, бесконечно много. Истребитель запускает всего одну, но и этого достаточно, чтобы перевести нашу работу в практическую плоскость. А Рафик просто трус, если боится называть вещи своими именами. «Точки смерти» у него…
    Щелчок, короткая пауза, и – новый монолог.
    Новая абракадабра.
    Виктор в сердцах выключил аппаратик. Порожняк, пижонство, балалайка… Нечего тут было слушать.
    На фиг.
* * *
    Он достал фотографию хмыря, которого Гаргулия представил изобретателем секстензора-истребителя. Видимо, это и был некто Рафаэль, сектант и доцент. То бишь никакой не изобретатель, а самозванец. Неизвестно, собирается ли он продать родину или это выдумка лукавого капитана, однако какими-то тайнами этот парень и вправду владеет. В ФСБэшном НИЦе не дураки, не стали бы вынимать арестанта «из заклёпок»[2], если б тот был пуст и бесполезен.
    Убить Рафаэля у рогоносца не получилось, вся его ненависть ушла на один-единственный смертельный выстрел из истребителя, сделанный по предыдущему любовнику – жены? подруги? – не суть. Потому, собственно, и понадобился ему новый «стрелок» в лице Неживого.
    С другой стороны, похоже, Гаргулия не наврал в главном: опытный образец, который он снял с зарезанного им испытателя, существует в единственном экземпляре.
    Что из этого следует?
    А то, что убрать хмыря с фотографии сбежавший эксперт хотел с очень ясной целью, далёкой от разбитой любви или поруганного патриотизма. Чего уж яснее – завладеть монополией на такое оружие…
    При этих мыслях чехол словно двинулся сам собой, сжав плоть майора; словно проявил недовольство… ну хорошо, хорошо, ты НЕ оружие, ты – товарищ…
    Всё это не моё дело, подумал Виктор. Не мои это игры. Моё дело – сидеть в щели и стараться не шевелить усиками.
    А ведь я влип, подумал он. Если ОНИ догадаются, что кто-то хоть раз успешно попользовался истребителем, это конец. На всю оставшуюся жизнь станешь экспериментальным образцом, и вряд ли жизнь будет долгой.
    Что же делать?
    Важный вопрос в письме покойника остался без ответа. Гаргулия спросил, почему нечистая сила отказалась от прежних владельцев кнопки. Да потому что они там слабаки, констатировал Виктор. Мало быть отморозком, мало заложить душу в этой ипотеке, надо ещё и человеком быть, – хорошим человеком. Как я.
* * *
    Отношения с высшими силами у Виктора были просты: он любил фильмы ужасов, желательно про Сатану. При этом никогда не размышлял, кому сам-то служит. Хотя ответ на этот вопрос представляет не только академический интерес. Творимая им гремучая смесь добра и зла уже разметала по тюрьмам, больницам и кладбищам изрядное количество не только чистых, светлых людей, но и прирождённой нечисти. Так чья же воля двигала им по жизни?
    Можно предположить, что он был мечом, висящим у врат в наш мир: кто входит, тот и берёт. Типа напрокат. Должен же кто-то, в конце концов, быть клинком, а не ножнами?! А то, что хозяин у клинка меняется, так это ведь нормально для хорошо изготовленной вещи.
    И на том – долой сомнения.
    К слову, про ножны. Кроме ужастиков, майор любил порно, особенно лесбийское, а также, как ни странно, диснеевские мультфильмы. Но живые картинки с собственным участием он всё-таки любил гораздо, неизмеримо больше. Симпатичные бабёнки это чувствовали. А может, женщины просто чувствовали сексуальную энергию, которая пёрла из него, как пиво в жару?
    Искусством кончать он владел во всех формах.
    …Откровенно говоря, Президент Российской Федерации, глядящий Неживому в спину, уже достал. Как Храповский выдерживает? Ведь целыми днями просиживает в этом кресле. Или у него с портретом особые отношения?
    Витя с ленцой развернулся.
    Долго смотрел на парадное фото в рамке цвета металлик; пальцы его при этом непроизвольно поглаживали кнопку «звонка». Ну что, господин Первый… Это ведь ты на пару с Нулевым развалил систему государственной безопасности: тот начал, а ты добил. Усилиями твоей креатуры потенциальный противник получил неограниченный доступ к нашим военным секретам. Это при тебе офицеры начали шептаться, будто все высшие кадровые назначения согласуются с ЦРУ или госдепартаментом США. А может, и тебя самого, вместе со всеми твоими министрами, придумали вашингтонские дрочеры. Это ведь ты уничтожил армию, начав с западной группировки, ты развалил группы элитного спецназа, ты просрал войну на Кавказе, спустив абрекам с рук резню, устроенную ими русскому населению. Твои подручные угрохали промышленность и науку, при тебе поля заросли бурьяном, это твои министры превратили бандитов в бизнесменов, а воров в миллиардеров. При тебе работяги месяцами сидят без зарплаты, пока кто-то банкротит их завод, чтобы купить его за копейки и открыть там офисы, перепродающие импортное барахло. Дети работяг в это время нюхают клей по подворотням, коллективно гробя себя. Под твоим руководством грабеж страны поставлен на поток, а плоды труда целых поколений разрушены или вывезены за кордон. Не президент ты, а вождь племени мумба-юмба, готовый продать всё свое племя за бусы и зеркала. Господин в пробковом шлеме снисходительно хлопает тебя по плечу и смеётся, глядя на твои пьяные коленца. Краткий перечень твоих предательств занял бы толстую книгу… Зато, с другой стороны, кто как не ты вывел деятельность МВД – нашу деятельность – из-под всякого контроля, сделав господ офицеров совершенно безнаказанными как в удовлетворении своих комплексов, так и в насыщении своей алчности. Хоть за это спасибо и низкий поклон…
    Мои ли это мысли, удивился человек, сидящий в чужом кресле. Есть ли мне дело до того, как портят воздух большие боссы, в том числе первые лица?
    Есть.
    Потому что у меня – дар ада. Спасибо, капитан Гаргулия, просветил. Я – избранный, и, стало быть, мне решать, кому жить, а кому – хватит. И если достал меня этот их Президент, то время менять имена.
    Молча.
    Глядя на фотопортрет, майор Неживой поднял кнопку на уровень глаз…
* * *
    И пришёл в себя.
    Что это было?
    Морок, наваждение, трещина в лужёном рассудке… Оно, конечно, сущая правда, – вся та бешеная круговерть, раскрутившаяся вдруг в его голове. Великую страну, натурально, пожирают с хрустом. Только ему-то что за дело? Он сам – хищник, зверь. В стране – раздолье для гадства, на заливных лугах – скотство… ну и хорошо! Не убивать же за это?
    Виктор оскалился.
    Почему не убивать? Хочу! Не за это, так за то. Почему бы не побыть орудием высшей справедливости, прикольно же… вот ты – да, именно ты, – смотришь с фотографии орлом, а все знают – индюк. Грудинка плюс окорочка. Новый царь… Кыш! Освободи насест.
    Вы все, подумал избранный, освободите места. Я иду, а вы тут толпитесь.
    «Я иду», – тикали часы на стене.
    Из девяностых в нулевые, из нулевых в десятые, с Литейного на Лубянку, с Лубянки в Кремль. И дальше, дальше, дальше… Капитолий и Белый дом, Вестминстер и Даунинг-стрит, Елисейский дворец и берлинская Федеральная лента. Много у власти дорог, а путник всё тот же. Только такие, как он, и ходят сквозь времена и страны, потому что они и есть Будущее.
    В отличие от нас, людей.
    Итак, на чём была остановка? Глядя господину Президенту в глаза, майор Неживой медленно поднял кнопку… медленно нажал… НАЖАЛ!!!
    И…
    Ничего не случилось. Чехол остался сухим. Ни толчка в голову, ни сладостных ощущений, ставших обыденными, – ни-че-го. Пустота.
    Да что ж это такое! Перестало работать? Может, портрет с изъяном, может, случайный сбой…
    Виктор вдруг засуетился, мигом потеряв и царственность, и избранность. Скорей, скорей – проверить! Ещё разок!
    Удачно подворачивается фотография на столе. Хмырь с погонялом Рафаэль пронзает взглядом вечность, словно видит, что там за ней. Сейчас и вправду увидишь, обещает ему Неживой. Потому что кнопка – это то, что должно быть у одного. Весь смысл в том, чтобы у одного… Он смотрит на лже-изобретателя. На гниду. Холодный гнев – здесь, в эфирных пальцах; гнев – это привычный, рабочий инструмент.
    Нажато.
    Естество оживает.
    Волна кайфа…
    Майор понимает, чувствует, знает – попал!!! Мишень поражена, всё работает, как надо. Ни с чем не сравнимое облегчение.
    Он встаёт, с хрустом потягиваясь, весёлый и злой, идёт к бюсту Дзержинского, приподымает тяжёлый гипс – и выясняет наконец, что же такое шеф хранит в этом незатейливом тайнике. Думал почему-то – коньячок. Нет, там – водка.
    Простая человеческая водка.
    А то!

Будуар

    Вот теперь имело смысл уединяться с дамой, которая буквально взлетела ему навстречу.
    Видик – на один стол, водку – на соседний. Телефон – убрать на сейф. Видеокассеты у него были свои, причем, того содержания, какое только и могло хоть как-то компенсировать даме попорченную кровь. Из конфиската брал, специально для этого вечера.
    – Перевод не требуется? – игриво поинтересовался майор после минуты просмотра.
    Не требовался, фильм был из тех, которые понятны на любом языке.
    Закуску вытащил из стола коллеги: сервелат в вакуумной упаковке, крекеры, даже пара огурцов. Запасливые в РУОПе служили опера.
    Кабинет Храповского, увы, остался открыт (закрыть – руки были заняты), а значит, праздник опять вставал на стопор. Надо было скоренько возвращаться. Вдобавок, ещё про одно важное дельце, без которого к бабе не сунешься, Витя впопыхах совсем забыл.
    – Посиди, я быстро.
    Он торопливо пошёл, не дожидаясь истерики.
    Однако всплеска эмоций не последовало. Гостья промолчала. Она вообще за вечер не произнесла ни единого слова, только сейчас майор осознал это. Терпение у неё было поистине неисчерпаемо – повезло, опять ему сегодня повезло…
    Он и вправду обернулся быстро. Привел кабинет шефа в порядок и – в туалет, подготовиться к долгожданному интиму. Не на глазах же девчонки снимать чехол? Шастать по Управлению с надетым презервативом – и то выглядело бы эксцентрично, а тут – ствол украшен этакой штуковиной. Зачем пугать человека? Подумает, попала в лапы извращенца.
    Где-то на этажах слышны были возбуждённые голоса, ощущалось движение, звенел натянутый нерв. Что-то происходило.
    Здесь пока было тихо.
    Странно как-то. Столько людей за минувший час по воле Вити откинули копыта – а тихо…
    И, кстати, про копыта. Получается, убивать-то из секстензора можно не всех! Судя по осечке с Президентом, тот симбионт, упомянутый Гаргулией, то существо – не всемогуще. Наверное, есть табу. Некоторые индивиды – под защитой безо всякого нейтрализатора. Ну правда, если ты одной крови с хозяином, какой же слуга тебя тронет?
    Тогда получается, что и у нечистой силы, и у президентов один хозяин.
    Может, оно и правильно…
    Такими соображениями развлекал себя Неживой, освобождаясь от оборудования и споласкивая чехол. Рождённая в туалете версия, на его взгляд, практического значения не имела, но всё равно было чертовски приятно ощущать себя посвящённым, причастным к тайнам.
    Девочка ждёт, напомнил он себе, предвкушая. А выдумку сумасшедшего ревнивца, запретившего нам простую человеческую радость, мы элегантно объедем.
    Кстати! – обрадовался стрелок. Насчёт запрета! Есть ведь и такой вариант – дружище Арчилович просто спятил из-за своей возлюбленной, слабой на передок. Точно, точно.
    А вдруг не спятил? В остальном-то – без обмана.
    Может, не рисковать? Поцеловать даме ручку, извиниться за доставленное неудобство…
    Пот прошиб Неживого. Как это – извиниться! Да он битый час занимается всякой херней – вместо того, чтобы… Вот так просто взять и сломать шикарный вечер? Причём, неизвестно же, в натуре, где чудик врал и где – нет! С безумца станется. Он ведь ненормальный, этот ревнивый эксперт… был…
    И вообще! Что ж теперь, всю жизнь к бабе не притронься? А на хрен она, такая жизнь?
    Смысл жизни – он вообще в чём?!
    Майор Неживой поспешно убрал секстензор за подкладку (кнопку, провода, влажный чехол) и зашагал, сбиваясь на бег, к себе. Всё, что он решил – и сейчас, и чуть раньше, – он решил не головой. Такое бывает, когда долго терпишь.
* * *
    – Ждёшь? – сказал он. – Хорошо.
    И стало хорошо.
    Водка была разлита по стаканам и непринуждённо выпита. Крекеры с огурцами хрустели на крепких зубах. На экране видеодвойки некий циркач совал свои внушающие уважение гениталии то в пасть львицы, то в пасть дрессировщицы.
    – А чего наша сля́денькая такая молчаливая?
    Она только фыркала и пожимала плечами.
    Когда он снял пиджак, вопросов не возникло.
    Вопросов не возникло и когда майор дал волю рукам, лишь участившееся женское дыхание наполнило помещение. Она, конечно, изрядно глотнула из стакана, но что там какая-то водка! И без дури – заждалась баба.
    Процесс пошёл.

    Гостья достигла нужной степени раскрепощения так легко и естественно, что у хозяина возникло юмористическое предположение: а не придётся ли потом нудно лечиться? Впрочем, дежурные средства личной гигиены хранились у него в нижнем ящике стола – там же, где подушка…
    Проснулся телефон.
    Причём, не чей-то аппарат, дремавший на чужом столе, а именно тот, который числился за Неживым. Стальной куб сейфа бурно резонировал.
    – Идите в зад, – сказал майор от души, но трубку все-таки снял.
* * *
    Звонок был из дежурной части. Давешний майор глухим, стёртым голосом попросил спуститься.
    – Получился труп, – объяснил он. – «Панцири» проссали всё на свете…
    На самом деле трупов, можно сказать, было почти два: один готовенький, второй – в перспективе.
    Того, который готов, только что обнаружил цирик во время обхода. Это был «слухач» коррупционеров – не выдержал, сыграл в ящик прямо в «ожидалке». С ним предстояло повозиться, составить акт первичного осмотра: «…Тело обнаружено в такое-то время на месте номер шесть, закольцовано номером шестнадцать, внешних повреждений нет, пульса нет, глаза открыты, зрачки на свет не реагируют, на полу большое количество рвотных масс, рука находится в положении, соответствующем ограничению свободы…» – и так далее, подробно. Акт подпишут дежурный следак, дежурный опер, «правдивый» и ответственный по дежурной части.
    – Звони в «скорую» и прокуратуру, – скомандовал Неживой. – Я подойду.
    Тут можно было не спешить. Телу всё равно, а пока ещё приедут врач и прокурорские… Мертвеца упакуют в чёрный «трюфель»[3], положат на носилки; уголовное дело будет возбуждено и через пять минут закрыто… вот так жизнь и заканчивается, подумал Виктор. Буднично и скучно. И цимес весь в том, что не видно, кто жмёт на кнопку, как никто не видит и саму кнопку…
    Вторым трупом предстояло вскорости стать начальнику коррупционного отдела. Нет, никто там у них из-за включённого кипятильника не подох… увы. Но! Происшествие стоило того, чтобы послушать рассказ о нём, смакуя детали. Первым почуял запах московский гость – кинулся вдруг в соседнюю комнату, где заваривали чай. То ли героем был, то ли идиотом. Оттуда шла настоящая вонь: пластмасса текла, эмаль на кастрюле горела, стол дымился. Багровая спираль почти что плавилась. Он схватил банку с водой и выплеснул всё в кастрюлю… Понятно, что по трезвости так бы не поступил (хотя, кто их знает, москвичей), но разве легче от этого? Ожог лица – жуткий, вдобавок верхушка кипятильника попала герою в шею, сломав хрящи гортани. Врач «скорой» был настроен пессимистично.
    Ладно бы местного изувечило, но ведь – столичного «сутенёра»… Это травма федерального уровня. Начальника «панцирей» сотрут, как ластиком, если сам не застрелится…
    Неживой смеялся так, что напугал и девушку, и всю дежурную часть.
* * *
    Опять выпили – жизнерадостно и легко. С поцелуями.
    Крыши плавно съезжали набок.
    Смакуя прелюдию, Витя вспомнил историю из своей незаурядной молодости: как однажды, еще в Большом доме, уединился в приемной одного из боссов с его же секретаршей. Было это ночью, оба под градусом, и за неимением другого подстелили шинель босса. А назавтра был торжественный смотр, товарищ полковник победно докладывал перед строем. И вдруг генерал заметил, что на рукаве у того… на темном, как говорится, белесое. Много следов. «Эт-то что у вас тут за кончина?!» – гаркнул генерал…
    Дама выслушала печальную историю, улыбаясь, как синьора Джоконда. Когда же майор в качестве эффектной точки вытащил из письменного стола подушку, она вдруг сунулась в сумочку за блокнотиком и написала:
    «У вас чего, здесь нет кровати?»
    Это были первые ее слова за вечер.
    Немая…
    – Так ты не говоришь?! – спросил потрясённый Неживой.
    «Зато всё понимаю», – написала она.
    Вот и разъяснились странности, которые, если честно, давно уже напрягали его мнительный мозг. А ведь это было так очевидно… Думал, разбирается в бабах, видит их насквозь… Какая самонадеянность.
    – Это ж здорово! – обрадовался Витя. – Убогие – это прелесть!
    «Монстры тоже».
    – Как это – у нас нет кровати? Есть. В подвале. Старая железная кровать с продольными пружинами, без матраца. Только она уже не совсем кровать, а спецсредство для проведения допросов под кодовым название «Арфа»…
    Он хотел было шокировать слушательницу рассказом о том, как с помощью бывшей кровати эффективно и быстро получают свидетельские показания, он страстно захотел произнести вслух имя спеца-процедурщика, автора этого изобретения (чего уж скромничать), мало того, он чуть было не начал объяснять специфику работы в ментовских подвалах, но вовремя одумался.
    Всему есть предел. Даже длине хвоста, который ты распускаешь перед самками.
    Майор Неживой уложил подушку поверх стола. Скользнул к выходу в коридор и привычно защёлкнул дверь на шпингалет. Работа с агентом требовала полной закрытости, никуда не денешься. Он скользнул обратно, демонстрируя технику скрадывания, движения его были красивы, как у танцующего ниндзя. Шторы задвинул, видик приглушил. Зачем порнухе звук? Мы озвучим кино не хуже, подумал он, хапнул партнершу под мышки и пересадил её – точно на подушку. Она была уже не одета, но когда и как это произошло? Майор не помнил. Чувства его были на подъёме (какова двусмысленность!).
    И тогда он расстегнул пряжку ремня. Брюки свалились на пол.
    – Разведи мосты, позволь моему кораблю войти в бухту, – продекламировал он и взял партнёршу за ноги.
    Мосты были разведены.
    Женщина задорно жестикулировала и била снятыми трусиками по бушприту корабля, готового войти в бухту, а майору это даже нравилось. Оставалось лишь получить заслуженное удовлетворение…
    Опять завопил телефон.
    Всё замерло.
    Звонил и звонил, паскуда, требуя прекратить безобразие.
    – Ну что за йоп!!! – воскликнул Виктор в отчаянии. – Издеваются?
* * *
    – Как там у вас?
    – Дежурим.
    – Батонов не чудит?
    – Пусть попробует.
    – Обо мне были разговоры?
    – Об тебе? Да кто ты такой, чтоб об тебе разговоры?
    – Ну не знаю… Искал меня кто.
    – Кто ищет, тот всегда найдёт.
    – Витя, надо встретиться. Срочно.
    – Зачем?
    – Это не по телефону.
    – А что у нас с телефоном? – испугался Неживой. – Испорчен?
    – Да не прикалывайся ты, тут такие дела…
    В голосе Андрюши Дырова отчётливо слышны были истерические нотки.
    – Ну, приходи в Управу, – предложил Неживой, ослабив галстук.
    Он был в галстуке и без брюк. Впрочем, без брюк – слабо сказано. Девица-молчунья восторженно смотрела, закрыв себе рот ладонью. Майор принялся медленно вращать тазом, разминая мышцы туловища.
    – В Управу – не вариант.
    – Ты чего такой нервный?
    – Да потому что думал, это отморозки какие-то! – вдруг закричал Дыров. – Темно было, а они – фонарями в морду! Вот и получилось… на автомате, понимаешь?
    Ага, ага, подумал Неживой, опять что-то задвигалось. Как же сегодня всё быстро… Дырова, значит, встречали и, значит, не срослось что-то у встречавших, если он сюда звонит. А встречали – по моей наводке… Или он под контролем, произносит чужой текст? Но тогда не боялся бы, что телефоны пишут…
    И вообще, я ничего не знаю, напомнил он себе. Я сижу в своей щели и не высовываюсь, а они там пусть хватают друг друга за яйца.
    – Андрей, ты сейчас откуда?
    – От метро. От своего.
    – Жди меня… помнишь, мы однажды рванули «закупорку», а какой-то старикан упал в лужу и закрыл голову руками? Мы подумали – псих…
    – … а это был ветеран войны. Помню. Потом в школу приходили.
    – Вот в этом дворе и жди. Я приеду в полседьмого, раньше не могу.
    Неживой имел в виду двор своего дома на улице Декабристов, – там возле глухого брандмауэра и прошли его школьные годы. А место это выбрал, потому что за домом, по утверждению Лобка, следят. И если Дырова возьмут, то… то и хорошо.
    Хотя, интересно, что же Андрюше понадобилось? Зачем зовёт на встречу?
    Спровоцировать его, заставить забыть про чужие уши… Неживой изобразил внезапное просветление:
    – Стой! Тобой же, точно, интересовались. Дед Матвей тут звонил и…
    – Чем он интересовался? – Голос в трубке помертвел.
    – Ну… С кем ты встречался, выходил ли ты на улицу… что-то такое.
    – Да что ж ему якоря порвало?! – выплеснул Дыров. – Ничего не понимаю. Из-за сестры, что ли?
    – Опа! «Из-за сестры»? Так это ты, значицца, с его сестрой, в свободное от супруги время…
    – Не твоё дело, блядуин, – сказал Дыров остервенело. – Радуйся, что нет у вас больше «наседки».
    – В каком смысле?
    – А застрелили.
    – Чего-чего? – оторопел Виктор.
    Диалог встал на тормоз. Молчали оба. Один дёргано дышал в трубку, стараясь совладать с нервами, второй переваривал услышанное, и злая радость распирала его нутро.
    «Застрелили!»
    Не выпустить бы это чувство, не раскрыть себя…
    – У Чехова, кстати, есть отличная мысль по поводу, – сострил Неживой, желая снять напряжение. – Меня сегодня один умный опер просветил. Черт, сейчас вспомню… О! Вот: «Если в кадре появляется женщина, она обязательно должна выстрелить».
    Снять напряжение не получилось. Злая радость прорвалась-таки в канал связи.
    – Не знаю, на что ты намекаешь, – ответил Дыров неожиданно спокойно. – Но если ты, Витюня, причастен к этому дерьму, то будь ты проклят.
    – Подожди, ни на что я не намекаю! – успел воткнуть тот… нет, не успел. Абонент отключился.

Измена

    Похоже, Дыров кого-то стёр. Матвея Лобка? Это было бы прикольно. Только при чём тут Неживой? Совершенно ни при чём. Я же не нажимал на кнопку? – риторически вопросил Витя. Нет, хоть и мечтал, чтоб этот «сутенёр», прикидывающийся шлюхой, сдох и истлел.
    Но как же оно ловко всё складывается, когда есть товарищ, невидимый и могучий, с которым у тебя не какой-то там вульгарный договор, а общее Дело. Когда хозяин тоже общий, когда ты сам готов и к партнёрству, и к службе… вот тогда и сбываются сокровенные желания.
    А договор… да пожалуйста, если надо.
    Одна непонятка: зачем в этой скользкой ситуации Андрюше было звонить в Управление? На кой хрен ему Неживой? Знает же – тот запросто его сдаст; ведь столько лет знакомы. Зачем Дыров хочет встретиться? Надеяться на бескорыстную помощь со стороны Неживого – самое глупое, что можно вообразить, а он вовсе не глуп, этот соратник по детским шалостям. Значит, имеет что предложить, какой-нибудь интересный вариантик…
    Ладно, потом.
    Витя расслабленно взглянул на себя со стороны и почувствовал настоятельную необходимость снять галстук.
    Без штанов, но при галстуке – это пошло, сказал бы эстет Дыров.
    Еще он почувствовал, что готов немедленно возобновить процесс – ого, как готов! Мощь… Гостья встрепенулась, взглядывая исподтишка. Она терпеливо ждала, ничем не проявляя себя – хорошая баба, знала своё место, – не забыть бы, как ее зовут, мельком подумал майор Неживой, чтобы по ЦАБу потом пробить… тьфу, какой ЦАБ, я же паспорт смотрел…
    Второй раз за вечер он занял исходную позицию, расстегнул нижние пуговицы рубашки, без суеты прицелился и торжественно произнес:
    – Нас грубо прервали.
    И пустота наполнилась. Инь впитала в себя Ян.
    Наконец-то… ох, наконец-то!
    В бухте сильно штормило, корабль бросало вперёд и назад.
    Возвратно-поступательный кайф.
    Немая красотка не стонала, а неистово мычала, и это возбуждало, как ни что другое. Виктор зарычал в ответ: его главный калибр стремительно готовился к залпу – вопреки отчаянным приказам командования «Отставить!!!». Он изо всех сил сдерживался. Партнёрша в ожидании приподнялась на руках и беспорядочно била задницей в подушку…
    Дверь открылась легко и непринужденно, будто не была заперта, будто не существовало в природе никаких шпингалетов. Покатился по полу вырванный шуруп. На пороге стоял генерал-майор Сычёв, начальник Северо-Западного управления по борьбе с организованной преступностью.
    Как во сне.
    Если смотреть от двери – ракурс отличный, кинорежиссер бы выбрал именно эту точку. Главное, хорошо видны детали. Герои-любовники застыли, так и не сообразив разомкнуть контакт. Было общее оцепенение. Движение сохранялось только на экране видеодвойки.
    Вообще-то Виктор Неживой не терялся ни при каких ситуациях: когда «калашников» метит тебе грудь, когда приходишь в гости к бабе, а она не открывает… всё было, всё тлен. Но у сна свои законы. Генерал-майор и просто майор молча смотрели друг на друга. Что говорят в таких случаях, Виктор не знал – опыта не хватило, рефлексы подвели. Так же молча товарищ Сычев отступил на шаг и прикрыл дверь.
    Кошмарное видение…
    Был – или не был?
    – А генерал-то еще не ушел… – пробормотал Виктор, покачнувшись, и композиция распалась.
    Он принялся натягивать трясущимися руками брюки, повторяя и повторяя с тупым удивлением: «А генерал-то еще не ушел…». Девица сползла со стола, в ее обиженных глазах вспыхивало и гасло, как реклама на ночном Литейном, одно огромное слово:
    ОБЛОМ!
    Да, облом был грандиозный, но чувства майора выражались совершенно другими формулами. «Пропади все пропадом… – думал он. – Столько лет впустую… Мне уже тридцать три… На “землю” опустят… Или в охрану идти, к барину…»
    Однако выучка взяла свое, ступор был побежден. Первым делом Виктор подписал женщине пропуск, проставил время и погнал её на хрен. Вернув на место трусики, она чиркнула в блокноте:
    «Ещё увидимся?»
    – Иди, иди, увидимся.
    Не до баб, ей-богу, когда голова занята главными вопросами бытия.
* * *
    Хотя…
    И баба может стать свидетелем, если найдётся, кому допросить.
    Она уходила. Он бессознательно фиксировал взглядом её сочную задницу и думал о последствиях. Задница – и последствия; до чего же подходящее сочетание слов…
    Гостья видела Гаргулию, а это – приговор ему, Неживому. Он самолично выписывал ей пропуск, значит, на вахте остались паспортные данные. Кому надо, съездит к ней и побеседует. Пусть и не сразу, в Управлении столько всего случилось, пока ещё разгребут эту кучу… Придётся решать.
    «Не жить тебе», – так, что ли?
    Получается, так…
    – У тебя дома есть ковёр? – остановил он её.
    Неожиданный, конечно, вопрос. Она кивнула.
    – На полу или на стене?
    Она показала на стену.
    – Большой?
    «Вот такущий!»
    Витино любопытство вовсе не было нелепым, наоборот, – сугубый прагматизм. «Ковёр» в ментовской терминологии – это самый простой и естественный способ вынести из квартиры тело, не вызвав подозрений.
    – Годится. Завтра вечерком жди в гости. И хотелось бы, чтоб мы наконец были одни, а не как в моём дурдоме.
    Просияв, она закивала, закивала… Влюбилась, очередная дурочка. Ну что ж, тем проще.
    В один миг она стала трупом, не сознавая этого. Забавно было наблюдать за ходячим мертвецом, практически зомби. Неживой знал, что будет дальше: видел, как будто это уже случилось. Он звонит в дверь – ему с радостью открывают. Он убеждается, что в квартире никого, а затем… ладно, к чёрту подробности. Не впервой. Тело он выносит в ковре, как бывало пару раз до того… В каком смысле – бывало? Ну, просто в ковре – это и вправду привычно, все опера так делают, когда припрёт.
    Груз – в фургон. Куда везти тело и как от него избавиться – зависит от личных связей и традиций той организации, где ты имеешь честь служить.
    Главное – иметь эту честь. Иметь и трахать.
* * *
    Кто «вломил» про него генералу? Батонов? Дыров? Майор из дежурки? Сержант с вахты? Кто-то другой, невидимый и подлый? Или налицо трагическая случайность? Но тогда зачем Сычев приходил, с чего вдруг вспомнил о простом опере, которых в подчинении у него – пара сотен? Не вызвал к себе, нет, – лично пришел…
    Вопросы рвались в голове, как боевые кипятильники, подложенные весёлыми террористами. Это же надо было так попасть! Почему не проверил запор на прочность, почему не подергал дверь? Закрылся бы на ключ, и все дела. Замки здесь, конечно, поганые: пока найдешь положение ключа, дама кончит с другим кавалером – и будет права. Нормальные опера пользуются именно шпингалетами – последним достижением технического прогресса. Но ведь есть же на Земле места, тоскливо вздохнул майор Неживой, где замки легки и надежны, где можно закрыться изнутри, оставив ключ в замочной скважине! Есть же где-то умные люди, которые не забудут подергать дверь, прежде чем посчитать ее запертой…
    Хорошо все-таки, что Сычев явился сам. Вошел бы в комнату, скажем, заместитель по тылу – вонь была бы, ох какая была бы вонь! А так – всё просто. Офицер Неживой покинет сцену с гордо поднятой головой.
    Он упал за рабочий стол. Перед ним возник чистый лист бумаги, над которым он занес шариковую ручку. Предстояло создать заявление об уходе, а лучше сказать, рапорт – именно так называется любая ничтожная писулька, рожденная в здешних стенах. Увольняться следовало по статье 6.1, то есть по собственному желанию. Или, предположим, по состоянию здоровья – на медкомиссию, и привет. Всяко предпочтительнее, чем…
    Чем что?
    Если генерала сильно зацепило, эти номера не пройдут. Однако не вывесит же он приказ, в котором опишет увиденное! Уважение коллег и подчиненных – слишком хрупкий предмет, чтоб испытывать его на прочность. Смешки загуляют по коридорам, переползая из здания в здание, из города в город, превращая заурядный казус в анекдот, и обязательно найдется кто-нибудь, кто спросит генерала: «А ты фонариком не светил, Степаныч?» Короче, если Сыч не дурак, то шума не будет. Зато будет вот что: ряд неберущихся дел, которые поручат опальному майору Неживому, череда придирок, и в финале – статья 6.0, служебное несоответствие. Размашистый пинок. Скинут на «землю», переведут в какой-нибудь райотдел – из тех, что погаже. Или в вытрезвитель, на должность свинопаса…
    Виктор застонал от безнадёги.
    А когда бумага (подписанная и без даты) лежала уже в папочке, готовая в случае необходимости вспорхнуть на высочайший стол, мина внутри него наконец взорвалась.
    Какого чёрта! Я – майор РУОПа, напомнил он себе. Стою крепко, никакими «подставами» и, тем паче, «казусами» не наклонишь – врос в Систему по самую пушку. Так с какой стати уходить, что за истерика? Есть же выход – вот он, только вытащи сокровище, спрятанное за подкладкой пиджака…
    Приспустив брюки, он вернул чехол на место. Тот был сухой, надо же! Затем оделся, приладил кнопку в кармане и осведомился у предавшей его двери:
    – Рука судьбы я или кто?

Опала

    Достопримечательностью административного этажа был «Уголок славы», устроенный в память павших. Стильное местечко: выгородка из чёрного мрамора – с горящим факелом, с государственным флагом и текстом гимна; под факелом высечены АКМ и ПМ, а на чугунном пьедестале, крашеном золотом, – Книга памяти героев, обшитая красным велюром, с ламинированными страницами и дюралевыми вставками для прочности. Виктор проходил здесь сотню раз на дню и давно перестал обращать внимание на эти красоты.
    Сейчас он примчался сюда специально.
    Потому что рядом с выгородкой тянулись по коридору стенды. На первом же – «Наши профессионалы в строю» – красовалось величественное фото (450 на 350) генерала Сычёва. Портреты высоких руководителей из Москвы, оставшиеся с прошлого Дня милиции, Неживого мало интересовали.
    Сычёв – вот цель.
    Он нащупал кнопку, сконцентрировался на фотографии и – вытолкнул, выплеснул всю ту едкую дрянь, что разъедала изнутри его хитин.
    Нет… Не выплеснул.
    Осечка? Промах?
    Повторим!
    Вытянув коробочку наружу, он топил и топил белый кругляш, яростно вминал пластик в пластик – ну же! Ну!!! Без толку. Мировой эфир оставался неподвижен.
    Секстензор не откликался.
    «За что… – металось в Витиной голове. – Всего раз, подумаешь?! Разок всего… Я даже не кончил! НЕ КОНЧИЛ!!! Какая ж это неверность…»
    Оказывается, прав был покойник: нельзя – с бабой. Можно только с Ним. Воздержание – вовсе не бред; но кто же мог знать это наверняка?
    – Нечестно, бля… – бормотал майор. – «Кончина»… Вот тебе и кончина…
    Он обнял стену, заколотив ладонью в стенд. Ладонь непроизвольно сложилась в кулак, со стены что-то посыпалось. Плохо Вите было. Что там похмелье или грипп? Никогда ещё не было так плохо. И если б способен он был сейчас к анализу – понял бы: так приходит одиночество.
    – Заключим новое соглашение! – загорелся он. – Что вам надо? Душу, печень, простату… берите. Я – ваш! Я виноват, но осознал. Землю буду грызть, но оправдаю высокое доверие. Мы одной крови. Где расписаться?
    Говорил он вслух – гулко, торопливо и безумно, и какое везение, что в коридоре не было никого из коллег.
    А невидимый хозяин презрительно молчал…
    Если я с вами одной крови, то и расписываться надо кровью, подумал Неживой. Достал складной нож. Задравши рукав, приставил лезвие к руке, сделал надрез… Красное на мертвеннобледном – засочилось, закапало.
    Боль и сюрреалистическая картинка его отрезвили.
    Всё кончено.
    Не будет больше наслаждения, не сравнимого ни с чем, буквально ни с чем. Нет больше никаких «Вас», «Их» или даже «Его», есть только Я. Единственный партнёр и симбионт майору Неживому – сам Неживой Виктор Антонович. Было так, пусть и будет. Кого ты молишь, позорище? Угомонись…
    – Хотите правду? – сказал тогда он. – Эта ваша нечистая сила – никто и звать никак. Пуговицы оторванной не стоит. Всё ведь чужими руками, типа «сутенёров», за которых делаем мы, а они надувают щёки. Не сила, а туфта. А капризов-то, капризов, как у целки-гимназистки!
    Он побрёл в конец коридора и, отдалившись от печального места, подвёл итог сказанному:
    – Срать на вашу Кундалини.
    Запомнил мудрёное слово, чертяка.
* * *
    Почему, кстати, менты зовут отдельных представителей ФСБ «сутенёрами»? Это повелось ещё со времён славного КГБ, когда тамошние остряки родили обидную шутку: «У КГБ есть одна сестра – милиция, и та проститутка». Но если сестра – проститутка, то старший брат кто? Вот именно.
    Эта сплетня – так, попутно…
    …Секстензор был уничтожен в сортире, как Неживой и планировал вначале. Превратить его в хлам – пустяки, минутное дело. Провода с чехлом накрошил при помощи складного ножа, в котором кроме лезвий были и ножницы, и щипчики, и много чего ещё. Пластмассовые детали раздавил в руке, ярости на это хватило. Да и была ли эта их радиолюбительская поделка чем-то другим, кроме как хламом? Весь этот бросовый комплект, если хоть немного подумать, не должен работать; да и, как выяснилось, не желал работать!
    Крохотную кассету, изъятую из диктофона, постигла та же участь.
    Обломки, обрывки и клочки спустил в унитаз, заворачивая их в туалетную бумагу, чтоб легче было сливать. Туда же кануло любовное письмо от капитана Гаргулии и фотография метафизического Рафаэля.
    Зачем такое варварство, неужели по принципу «если не мне, то никому»? Не надо опошлять: просто опытный опер избавлялся от улик, способных связать его с опасной историей. Ну и, конечно, что-то ещё было, какие-то хитросплетённые мотивы, в которых Виктор сам себе не мог признаться. Как же без фрейдовщины и без подсознания.
    Шараханье из крайности в крайность – признак тонкой и ранимой натуры, как бы ни нравилось тебе именоваться зверем…
    В урне под раковиной обнаружилась вскрытая банка заплесневевшей кабачковой икры. Очень кстати кто-то выбросил. Неживой сунул в эту банку, во-первых, диктофон, а во-вторых, «левые» ключи, прежде всего – от комнаты, где размещался Дыров. Предварительно промыл и то и то под краном. Кто полезет искать в этой гадости? А если и полезут, какое отношение к находке имеет Неживой? Да никакого…
    Сделано.
    Он сполоснул пальцы и покинул сортир, думая о будущем, и думы эти были горьки.
* * *
    Телефон он услышал ещё из коридора и припустил со всех ног. Влетел в распахнутую настежь дверь, грудью встречая звонок.
    Начальник Управления генерал-майор Сычёв сдержанно произнес:
    – Неживой? Второй раз звоню.
    – Виноват, в аппарате контакт барахлит, – нашёлся майор.
    – Зайдите ко мне, когда освободитесь.
    Виктор постоял некоторое время с телефонной трубкой в руке, сдавливая пальцами ни в чем не повинный пластик.
    КОГДА ОСВОБОДИТЕСЬ…
    Генеральский уровень издевки! Да еще на «вы».
    Вот теперь – всё. Конец. Увольнение без права восстановления, как пить дать. По статье, хи-хи, «Дискредитация правоохранительных органов», – чтобы оставшихся любителей пошалить оторопь взяла… Ноги были ватные, держали тренированное тело с трудом – очень странное, неизведанное ощущение. Но двигаться было нужно, мало того, следовало поторапливаться.
    Если тебя желает лицезреть Сам, будь достоин Его взгляда, таково золотое правило служебной механики. Для подобного случая майор Неживой всегда держал наготове комплект свежей, опрятной формы. Он стремительно переоделся во всё новое – костюм, рубашка, галстук – и вытащил из нижнего ящика электрическую бритву. Побрился, хоть сегодня утром и утруждал себя этой процедурой.
    Более чем на три минуты задерживаться было нельзя, и майор уложился в отведенный норматив с большим запасом.
    До нужного этажа он добрался бегом. Опять бегом! Мелькали коридоры и лестничные марши, папка с рапортом на увольнение тянула к полу, мешая плечам распрямиться. Реальность поставили на паузу. Приемная начальника была пуста, секретарша отсутствовала. Но был включен селектор. Разобравшись в ситуации, Виктор осторожно сказал в пустоту:
    – Майор Неживой по вашему приказанию прибыл.
    – Заходи, – хрюкнул динамик.

Герой

    Разговаривать с подчиненным через зал, жестко обозначив дистанцию, – это сразу показать, кто ты такой и где твоё место.
    Генерал стоял спиной, даже не оглянулся. Что-то там разглядывал на улице сквозь черное стекло.
    – Есть вопрос, – гулко сообщил он.
    И надолго замолчал.
    «Ну давай же, давай! – мысленно воззвал к нему вошедший. – Бей!»
    – Ты проходи, Неживой, чего мнешься.
    Виктор подошел, тиская пальцами папку. На генеральском столе в открытую лежали бумаги с грифом «три нуля», а также печать с личным номером, хотя обычно этот знаменитый стол был пуст и гол. Личный номер у генерал-майора Сычёва состоял из восьми цифр.
    – Что ты думаешь о майоре Лобке Матвее Игнатьевиче? – спросил хозяин кабинета, всё не оборачиваясь.
    Это было начало!
    Расправа почему-то оттягивалась, но ситуация не стала менее острой. Голова Виктора заработала, как многопроцессорный компьютер: тысячи вариантов ответа рассчитывались параллельно, как и тысячи причин столь странного вопроса, тут же увязываясь с возможными последствиями.
    – Разрешите присесть, товарищ генерал, – простодушно сказал он, стараясь придать глазам спасительную оловянность. Самым важным сейчас было потянуть время.
    Генерал неторопливо повернулся, оторвавшись от вечерних пейзажей.
    – У тебя что, не сложилось за два года никакого мнения? Или ты у нас робкий? – он скверно усмехнулся. – Застенчивый?
    Нелепая просьба насчет «присесть» была благополучно пропущена мимо ушей.
    Виктор обежал взглядом гигантский кабинет, зацепившись на мгновение за бюст Президента. Здоровенное изделие – на чёрном бархате. Внутри, очевидно, полое. «Интересно, что под ним?» – пришла дикая мысль.
    Тьфу, кретин…
    Разговор пишется, обмер Неживой. Подстава!
    Спокойно, одернул он себя, не сходи с ума. Какая «подстава»! Исключено. Не станет Сычёв никого подставлять, западло ему, потому что его уровень – решения принимать. Если в этом зале что-то кем-то и пишется, то НЕ генералом.
    – Вы так неожиданно спросили, Дмитрий Степанович, – заговорил Неживой, лихорадочно подыскивая нужные слова. – Вот так с ходу взять и ответить… Майор Лобок – не простой опер, вы же знаете, это же не секрет, откуда он к нам пришел, да и какое у меня может быть мнение, когда двух мнений, как говорится, в определенных ситуациях быть не может…
    Пальцы его мелко тряслись, он сцепил их в замок, переложив проклятую папку под мышку.
    – Хвостом-то не виляй, Витя, – обрубил генерал.
    Да, хреново оказаться между двух огней! Причем, совершенно внезапно, как бы спросонья. Куда кинуться, в какую сторону бежать? Если дед Матвей и вправду склеил ласты, то мели что попало, вреда не будет. Но если нет… По слухам, он обосрался на каком-то паскудном деле, и его понизили до сотрудника РУОПа. Ниже, очевидно, было некуда. А бывшие чекисты отличаются от прочих людей Системы тем, что не бывают бывшими. Рыть под них, конечно, можно, только они сами кого хочешь уроют. Хоть майора, хоть генерал-майора, если те рождены всего лишь милиционерами.
    С другой стороны – как не откликнуться на просьбу «яйцевика» в чине генерала, которому зачем-то понадобилась полная и безусловная откровенность. Который, между прочим, пять минут назад заглянул к подчиненному на его рабочее место и с удивлением обнаружил… Патовая ситуация.
    – Я не виляю! – честно возмутился Неживой. – Вы чем-то конкретным интересуетесь или так… в общих чертах?
    – Ты хотел присесть? – вспомнил хозяин кабинета. Он обогнул стол и уселся сам, под портретом всё того же вездесущего Президента. – Ты присядь.
    – Благодарю.
    – Вот и хорошо. Из тебя когда-нибудь тянули сопли при помощи трубочки? Нет? Что ж ты меня, дружок, заставляешь этой процедурой заниматься? Дружок, – добавил Сычёв без улыбки.
    Он вдруг показал майору указательный палец – медленно и молча, словно гипнотизируя. Затем, глядя со значением, опустил этот палец под стол и включил там что-то. Виктор знал – что. Постановщик помех. От прослушки. Когда, бывало, генерал запускал эту штуку, пол-этажа, включая верхний и нижний, не могли ни рациями пользоваться, ни слушать приёмники.
    А значит, время вышло. Настал момент вынимать язык из кармана. Виктор сопоставил всё, что знал и о чём догадывался, и сделал свой выбор.
* * *
    – Как о человеке, товарищ генерал-майор, о Лобке лучше справиться в отделе кадров его родного учреждения. А по службе могу охарактеризовать Матвея Игнатьевича следующим образом. Он педантичен, даже с перебором, поэтому в качестве «наседки», я говорю о нашей группе, он на месте. Но специфика отдела, где я имею честь служить, требует от сотрудника кроме опыта еще и наличия хоть каких-то чувств. В хорошем смысле, конечно, чтобы дело не страдало. Кроме холодной головы должно быть горячее сердце, так нам завещал Дзержинский. Тем более, в отношениях с товарищами по работе. Майор Лобок, как известно, много лет специализируется на агентуре, а это накладывает отпечаток на всё. Может быть, в другом отделе он прижился бы лучше? Для пользы дела – это ведь прежде всего.
    – «В хорошем смысле»… – проворчал генерал. – Добавить нечего?
    – У Матвея Игнатьевича неплохо поставлен удар левой, – осторожно сострил Виктор. – Я проверял.
    – Ладно тебе. Дзержинский, кстати, насчет чистых рук тоже что-то говорил… Ты мне главное проясни. Ваш Лобок – он был дурак или нет?
    Был, возликовал Неживой. Был…
    Но про дурака – это вопрос вопросов! Как ни отвечай, в дураках останешься сам. Он среагировал исключительно точно:
    – Мне кажется, человек просто устал.
    И Дмитрий Степанович Сычёв задумался, надув щёки, – очевидно, больший объём помогал ему укладывать в голове поступившие данные. Потом с шумом выпустил воздух.
    – Нуль информации. Мне докладывали, вы с ним дружны.
    – Не то чтобы, но… Дед Матвей – закрытый человек.
    – Стало быть, пшик.
    Генерал был разочарован. Неудовлетворённость расползалась от него жутковатым тёмным облаком, видимым и осязаемым настолько, что хотелось помахать перед лицом рукой.
    – Если надо, я могу попробовать с ним… насколько это возможно…
    – Оставь, – сказал генерал. – Только что сообщили – майор Лобок, как бы это выразиться… уволился.
    Он посмотрел подчинённому в глаза, и стало ясно – отбегался дед Матвей. Значит – правда… Неживой отвёл взгляд, боясь себя выдать.
    – Переводом? – невинно спросил он.
    – Как-то так. В общем, забрали его от нас.
    Ай да Дыров, ай да Андрюша, подумал Неживой. Но что же у них там стряслось? И зачем он хотел встретиться?
    – А теперь, Витя, слушай меня внимательно, – продолжал Сычёв. – Они пасут нас. Кто-то из нас должен пасти их. Лобка с месяц назад двинули в какой-то проект – в обход меня. Есть сообщёнка, что и тебя туда привлекут. Может ли родное учреждение рассчитывать на твою лояльность?
    – Привлекут – в какой форме?
    – К тебе придут и сделают предложение. Ты согласишься. А потом – заходи ко мне в любое время, не стесняйся. Бесконечно буду рад тебя видеть и слышать. Договорились?
    – Всё так неожиданно…
    – Ты-то ведь не дурак, – выразил уверенность генерал. – По-моему, ты понял, что я тебе сказал.
    Понимать и вправду было нечего. Сказано яснее ясного. В широкой Витиной груди вдруг стало тесно… По сути ему предложили сменить принципала. Храповского – на Сычёва, полковника – на генерал-майора… Ну и ночь! Согласен ли он? Да не вопрос!
    – Договорились, – сказал Неживой, тщательно контролируя выражение лица.
    – Кто бы сомневался, – проворчал Сычёв. И улыбнулся. – Я вот про что подумал, Витя. В связи с уходом Лобка освободилась вакансия. Не пора ли тебе стать опером по особо важным? Для начала.
    Виктор закашлялся.
    Торжествующий вопль рвал грудь. Вот вам всем, черви навозные! Урою, уделаю, сотру. И кнопки никакой не надо… «Важняка» дадут, потом – «подсидельника»… Начальник отдела подполковник Неживой… Через пару лет – всё будет. «Яйцевиком» стану… А что, разве стыдно быть «яйцевиком» для того, кто ещё вчера был простым майором?
    – И за твой знаменитый «плетёныш» давно следовало тебя отметить, премировать. Признаю, это мы упустили. Взгляни, вот «рыба» завтрашнего приказа…

    Генерал протянул бумагу через стол. Виктор пробежал глазами. В тексте, естественно, ничего не было про усовершенствование «плетёныша» или, тем паче, про избиение допрашиваемых. Сформулировано, как положено:
    «За разработку оперативно-технических методов и средств получения оперативной информации в соответствии с требованиями Закона о милиции, позволившей установить местоположение преступной группировки, поощрить старшего оперуполномоченного Неживого В. А.: 1). Благодарностью. 2). Денежной премией в размере пяти должностных окладов. 3). Представлением к должности оперуполномоченного по особо важным делам».
    – Будешь старшим группы вместо Лобка, – подытожил генерал и кровожадно оскалился. – Москвичи опухнут от злости.
    Сон, это был сон…
* * *
    – Чем там тебя наклоняют?
    – Коррупционный пока ничем.
    – А Особая инспекция?
    – Два эпизода.
    – Помочь?
    – Справлюсь, Дмитрий Степанович.
    – Ну, пошло, – сказал генерал, проведя ладонями по столу…
    Конечно, справится. Конды больше нет, о чём Сычёв узнает
    завтра, а вместе с Кондой у Особой инспекции начисто пропадёт стимул гнобить и плющить Витюшу Неживого. Кстати, с исчезновением вонючего полковника станет легче дышать и самому Сычёву.
    Что касается пресловутых двух эпизодов, то они яйца выеденного не стоят. В первом случае – выясняли, где злодей спрятал труп, и Виктор перестарался, склеил подозреваемого. «Склеить» – значит бить «плетёнышем» до тех пор, пока инструмент не начнёт прилипать к телу, что в свою очередь означает – жертве хана, загнётся с гарантией. Второй случай посложнее. Тётку заставляли сдать катран. Там заправлял её любовник, и она молчала. Информация нужна была немедленно, а лучший способ быстро разговорить подозреваемого – дробить пальцы его ребёнка через ботинки, на его же глазах, конечно. Когда привезли девчонку, Виктор сделал это не в РУОПе, а в подвалах Главка, по старой памяти. Мамаша сдалась моментально, после чего её отправили в ИВС, а дочку её – в больницу.
    Интересно, что жалобу потом подали не родители… в общем, банальная история.
    – А что у «коррупционеров»? – вспомнил Сычёв. – Ты, кажется, дежурный?
    – Дежурный – Батонов. Виноват… майор Баженов.
    – Я и говорю – ты.
    – Они потеряли «слухача» по делу Храповского. Врач и следак уже вызваны.
    – А кроме «слухача» у москвичей ничего и не было… – Генерал откинулся в кресле, заложив руки за голову, и произнёс, будто читал некий документ: – Сотрудники Второго отдела применили к подозреваемому незаконные методы физического и психологического воздействия, что явилось результатом его гибели. Во время распития спиртных напитков, устроенных ими же на рабочем месте, был оставлен без присмотра электронагревательный прибор, запрещённый к использованию в стенах РУОПа, что привело к тяжёлым травмам сотрудника Следственного управления Федеральной службы безопасности… Чудненько, Витя. САМИ забыли выключить свой кипятильник. Как же оно кстати. Приплюсуем сюда твоего полкана из Особой инспекции, который тоже вдруг скопытился, освободив меня от стольких геморроев…
    – Повезло, – угодливо кивнул Неживой.
    – Повезло? – изумился генерал. – Узнал бы я, кто всё это обеспечил и организовал – обнял бы молодца. Нет, лучше бы подкинул ему ещё пять должностных окладов.
    «Ещё пять…»
    Виктор стремительно вспотел.
    – Как это можно было организовать, Дмитрий Степанович?
    – Вот и я, дружок, думаю – как? И не понимаю. Поставь себя на моё место. Внутри и вокруг организации, которую я возглавляю, несколько серьёзных ЧП, случившихся практически одномоментно. С одной стороны, я бы должен быть озабочен. Но с другой – мы опять в шоколаде. Причём, настолько всё это своевременно и, главное – точечно, буквально снайперски… Хочешь не хочешь, а засомневаешься во всяких там случайностях и совпадениях. И задашься вопросом: кому это выгодно… У тебя есть версии?
    Генерал взглянул в упор – словно выстрелил.
    Неужели знает? Или только догадывается?
    – Почему у меня?
    – Потому что ты дежурный по Управлению.
    – Батонов дежурный…
    Помолчали.
    Искушение закричать «Я! Я!», подпрыгивая и поднимая руку, было велико. Что может быть ценнее в жизни, чем Я? Ничего не может быть. Но… нельзя. Нельзя! Виктор смотрел в пол.
    Генерал встал. Майор Неживой поднялся в ту же секунду, что и начальство:
    – Разрешите идти?
    – Сиди.
    Сычёв проследовал к бюсту Президента, приподнял гипсовую дуру и вытащил оттуда… коробку кефира. Налил себе в стакан и вернулся.
    Простой, без изысков кефир. Однопроцентный. К генеральскому кабинету примыкала комната отдыха, оборудованная по высшему разряду, о существовании которой мало кто был осведомлён, так зачем, спрашивается, держать кефир под бюстом, а не в холодильнике? Привычка, наверное. Но, может, хозяин при гостях не желал «светить» свою берлогу?
    Так или иначе, очередная тайна раскрылась, и от того становилось грустно. Пусть некоторые загадки оставались бы неразгаданными, подумал Виктор. По крайней мере до тех пор, пока он сам не занял этот кабинет…
    Генерал отключил постановщик помех и сказал:
    – Когда у тебя появится версия произошедшего, сходим в хороший ресторан, там поделишься. Я приглашаю. А пока – твоё здоровье, – он отсалютовал стаканом, отпил сразу половину и утёрся рукавом.

Историческая справка

    Да, его трагический уход из жизни был предопределён, но где тот первый шаг, сделанный им по дороге смерти и затерявшийся в прошлом? Как поссорились капитан милиции и полковник юстиции?
    Осталась последняя возможность разъяснить ситуацию.
    Капитан Неживой встречался тогда с дочерью Конды. Было это в конце восьмидесятых. Полковник не имел ничего против, потому что всё было прилично, строго, мило, как у людей. А у дочери была собачка – маленькая дрянь, вредная и злобная, болонка по кличке Чапа. Вся семья Конды души в ней не чаяла, включая полковника.
    Едва Витюша (так его по-свойски звал полковник) заходил в квартиру, болонка набрасывалась, облаивала, в общем, бесила неимоверно. Просто пройтись до сортира – и то было невозможно без визгливого лая. Не желала сучка принимать опера за своего. Достала тварь. И вот однажды ночью, когда девушка была в ванной, Витюша решил научить Чапу жизни.
    Сначала хотел подвесить её за лапу, но пришла идея получше.
    Он сделал всё быстро: засунул собаку головой в резиновый сапог, найденный в прихожей; она пыталась укусить, но куда там! В носке сапога пробил дырку, чтоб не задохнулась. Снял брюки и трусы, полистал «Плейбой» для стимула, а когда эрекция дошла до нужной кондиции – вставил сучке по самое не балуй. Микроскопическое такое «не балуй»…
    Без презерватива.
    И задвигал сапог туда-сюда. Собака пищала и скулила – не получалось лаять. Когда отпустил, она обделалась и спряталась под ковёр, продолжая скулить там. С тех пор на Витюшу не лаяла…
    Будущий майор, конечно, в этот драматичный момент был изрядно выпивши, попросту пьян. Это важно. Иначе бы ничего у него не получилось: не встало бы и не вставилось.
    А дочь полковника Конды, к сожалению, вышла из ванной совсем не вовремя. Была в шоке от увиденного и всё рассказала папе… так и рухнули отношения представителей двух влиятельных ведомств.
    Глупо.
    Подумаешь, болонку изнасиловал! Не самого же полковника. Хоть и мог бы, между прочим, делов-то.
    История эта, выпорхнув из квартиры, приобрела некоторую известность, превратившись во времена миллионных тиражей в легенду, но первоисточник – вот он.
    И какова же мораль? Есть в природе особи, которым чужие страдания – как еда. Иногда они неотличимо похожи на людей.

П’твоить

    – Хороший ты человек, Витя, – сказал Сычёв.
    Словно диагноз поставил.
    К чему это он?
    Генерал допил, не торопясь, свой кефир и сунул стакан под стол.
    – И вот еще что, Витя. Пока врач с прокурорскими на подъезде, ты успеешь зайти в хозчасть. Найди там Мишу или зама его рыжего, они ещё не ушли. Да хоть кого там найди и передай им… – Он опёрся кулаками о зеленое сукно и привстал. Взгляд его медленно потяжелел.
    – Что передать, Дмитрий Степаныч?
    – Скажи им, что это я распорядился. Так и скажи.
    – Да что сказать-то?
    – Пусть они, п’твоить в жопу, проверят замки на всех дверях. И где надо, п’твоить, заменят на новые. Нечего жмотиться, я не для того им звезды кидал. Как только новые замки поставят, пусть доложат мне – лично…
    Словно зажигание включилось. Голос генерал-майора раскатисто заурчал, как двигатель служебного «мерседеса», голос его завибрировал под потолком, наполнившись неудержимым гневом:
    – А то что же, мать их в подмышку! Простому оперу? В собственном кабинете?? С бабой перепихнуться??? И то спокойно нельзя!!!

Совсем другая сказка

    Про мёртвое время – не просто фигура речи. Отправился он в гости к немой красотке, видевшей на свою беду то, что видеть ей не полагалось. Чего тянуть до завтра? Адрес – рядом, у метро «Чернышевская». Договорился с человечком из Главка, спецом по исчезновению трупов, – настоящим фокусником, – ребятишки должны были подъехать по звонку. Удостоверение и табельный ствол оставил в сейфе – на всякий случай. Инстинкт подсказал: перестрахуйся. Задуманное дело требовало гарантированной безымянности, а разделаться со свидетелем можно и без ствола, голыми руками. Забивать до смерти – был его «конёк».
    Девчонка встретила его, словно ждала. Непочатая водка и закуска тоже ждали – на табурете возле тахты. Увидев такое дело, гость решил: а не закончить ли приятную процедуру, которой помешали в Управлении? «В ковёр» – успеется. Кстати, ковра-то в квартире как раз и не оказалось, то ли наврала немая, то ли не поняла тогда вопроса. Ну, это не страшно, ребята всегда ездят со своим. Три комнаты, кухня, старый фонд – ничего подозрительного по первому взгляду. Похоже на коммуналку, но без людей, этакий «Летучий голландец» в море питерских трущоб. Однако что-то встревожило гостя. Убогая обстановка, ужасные полы, две плиты на кухне? Ему бы вновь довериться инстинкту и уйти, чтобы вернуться позже – подготовленному, с холодной головой… нет! Скинул портки и накинулся на красотку будто в последний раз.
    Когда весь день везёт, как в сказке, когда всё кстати и вовремя, поневоле возникает эйфория: чувствуешь себя не просто защищённым, а неуязвимым. Это опасная иллюзия…
    Они просочились через кухонный чёрный ход.
    Гость нутром почуял: квартира больше не пуста. Сорвался с бабы… Опять не кончил, проклятие какое-то, ей-ей! В один миг всё стало ясно: ограбление. Тьфу. Заманили с помощью юродивой девки, поймали на живца, как лоха. Очевидно, она специально крутилась возле метро, пробуждая в состоятельных господах шальные мысли, и он – не первый и не последний, кто клюнул. Паспорт её, конечно, «липа», а хата подставная, концов не найти. Так попасться, так лопухнуться! Узнает кто – беда…
    Ужасно жалко было доллары, приготовленные для оплаты услуг по утилизации «ковра».
    Ринулся к выходу, но опоздал. Тогда – к окну. Двор-колодец, третий этаж, можно и прыгнуть. Успел заметить внизу чёрную «Волгу» с тонированными стёклами, разительно похожую на машину капитана Гаргулии (кто-то перегнал, что ли?), тут-то ему и засветили по башке. Вульгарно, зато действенно.
    Очнулся связанный и раздетый. Сняли всё – и костюм, и шёлковое бельё, и всё остальное, включая командирские часы. Девица упорхнула, выполнив свою миссию. Тахту, на которой он лежал, обступали другие люди – безмолвные, неподвижные. Все как один – глухонемые. Переговаривались скупыми жестами. Вооружены были ножами, кастетами и прочим железом – натуральная свора. Он задёргался, в ужасе вспомнив легенды про народных мстителей, отлавливающих сотрудников милиции и вытворяющих с ними чёрт знает что. Всякие слухи бродили; он лично выезжал на трупы ментов, которых перед смертью пытали.
    Задёргался – и только тут ощутил наконец…
    В заднем проходе было инородное тело. Это ж нейтрализатор, снятый с Гаргулии, сообразил вдруг он. Побрезговал тогда вытащить, а они – не брезгливые… Мало того, на член тоже что-то было надето! Что? Не посмотреть, как ни извивайся.
    Настоящий ужас пробрал его.
    Получается, версия насчёт ограбления – к свиньям. Не грабители это и, тем более, не «группа народного гнева» (что за хрень в голову лезет?). Кто-то воспользовался тем, что Гаргулию вывели из игры, и снял с тела брошенный артефакт. За Гаргулией следили, подумал пленник. Значит, и за мной. Кто? Да девчонка и следила. Девчонку подсунули, подложили, но каким образом? Он же САМ её выбрал возле метро… Сам ли? Теперь уже не вспомнить. Что его в тот момент толкнуло? Кто толкнул? Когда людьми играют такие сущности, когда на кону такие убийственные симбиозы, ни в чём нельзя быть уверенным, особенно в том, по своей ли воле ты действуешь…
    Меня использовали, понял пленник. От начала и до конца. Моими руками был получен один важный прибор и уничтожен другой. Меня отымели, превратив из снайпера, избранного и отмеченного силой, в ничтожество.
    Меня и сейчас имеют…
    «Командир! – мысленно воззвал он. – Где ты, командир?»
    Свора, между тем, пришла в движение. Из другой комнаты притащили вторую тахту, которую поставили впритык к первой. Принесли зачем-то зеркала. Затем в рот пленнику затолкали штуковину, напоминающую дилдо, искусственный фаллос, – в комплект к той дряни, что уже засунули в его задницу и надели на хер. Пристегнули на затылке ремешками. Не выплюнуть, не вытолкнуть.
    Кнопки только не хватало.
    Про кнопку – он это зря… Звонок в дверь разнёсся по квартире. И вместе с этим звуком – внезапно – дикие ощущения взорвали связанное тело. В прямой кишке раздувалась клизма, вставленная наоборот. Безжалостный палец мучителя-уролога терзал воспалённую простату. Член распирало: вот-вот лопнет. Дилдо во рту пророс в горло, в нос, в желудок. Но самое дикое было в другом: казалось, заработала гигантская помпа, выкачивая из жил кровь, из головы – мозг, из души – азарт и злость… А может, не казалось. Может, истребитель и был по сути помпой…
    Звук не умолкал: кто-то звонил и звонил в дверь, не отпуская палец, и мучения оттого длились и длились. Нечто вползало в квартиру, закрывая свет и туманя рассудок. Имя ему было – Боль.
    Отпустило. Оказывается, настала тишина… Избранный прошептал в паузе:
    – Что это?
    К лицу его поднесли дощечку. Мелом было написано:
    «АД».
    Когда снова ожил дверной звонок, взорвалась голова.
* * *
    Человек очнулся в мусорном баке. Среди вонючих пакетов с пищевыми отходами. Голый.
    Хватаясь за края бака, он вылез и тут же упал: ноги не держали, руки не слушались. Вокруг был грязный двор-колодец со стенами, подпирающими траурное небо. На улице – ночь.
    Было тяжко: «очко» сильно болело. Кто знает, что такое геморрой, поймёт. «У меня ж нет геморроя. Или есть?» Вообще, болело всё, внутри и снаружи… Он со скрипом поднялся.
    Во дворе стояла чёрная «Волга»: дверцы, капот и багажник открыты. На сиденье водителя – труп, тоже раздетый догола. «Холодный» – пришло на ум странное словечко. Худющий, лысый… плевать на него.
    Кто я, подумал человек. Как сюда попал? Ответил сам себе: а меня выбросили. То ли решили, что я тоже холодный, то ли потому, что я и без того мусор…
    Себя он худо-бедно помнил – если напрячься. Майор РУОПа, спортсмен и бабник, перспективная молодая поросль, источник вечной зависти для коллег-офицеров… нет, лучше не напрягаться. Потому что сверх этого минимума – почти ничего. Пустота. Белый лист, чёрная вода… Схватившись за брошенное авто, чтоб снова не упасть, он посмотрелся в зеркальце заднего вида.
    Измождённое, морщинистое лицо было совершенно незнакомо. Короткая стрижка – с изрядной сединой. «Кто это?» – не понял он.
    В памяти всплывали странные картинки: будто лежит он в незнакомой квартире; год за годом – старея, дряхлея. Смотрит на себя в зеркало, наблюдая, как умирает… и снова – в той же квартире, на другом лежаке, по другую сторону зеркала. Какие-то тени плавают вокруг кровати. Он снова умирает от старости… И снова… Год за годом – без конца и без надежды… Он содрогнулся.
    Хрень какая!
    Торопливо осмотрел своё тело… своё ли? Впалая грудь, жидкий живот, тонкие ноги, обтянутые синеватой кожей, и всё это – вместо убийственного агрегата, вызывавшего транс у дамочек, вместо гидравлики и пневматики, которую с таким наслаждением можно было являть миру… но главное, главное!
    Человек обмер.
    В паху висел маленький, сохлый отросток. Тряпочка, а не инструмент мужской власти.
    Это противоречило всему порядку вещей, такого не должно было быть. Не веря глазам своим, он ощупал всё, что обнаружил у себя ниже лобка. Пустая мошонка: яички спрятались наверх… Крипторхизм, детская аномалия? С чего вдруг – у взрослого мужика? Яички – фиг с ними, но пушка моя, подумал он в отчаянии… Неожиданное, неуместное слово – «пушка», откуда-то выплывшее… Пушка моя, пушечка, что с тобой? Всё мужское хозяйство уместилось в ладони одной руки!.. А как приятно было украшать собою бани и раздевалки – откровенно и безнаказанно, как любил он разгуливать по квартирам любовниц вот так, безо всего, ловить на себе взгляды, пусть даже взгляды эти своим же тщеславием и придуманы…
    Конец всему.
    Это безумие.
    Он попытался закричать: «Это не я!!!» – чтобы криком вернуть рассудок. Попытался позвать хоть кого-то на помощь, чтоб убедиться: он не одинок в этой страшной ночи, – и не смог. Вместо человеческой речи выдал только мычание. В панике он проверил, на месте ли язык. На месте. Однако говорить – нет, не получалось.
    Немой – он и есть немой.
    Вытирая спиной крыло «Волги», человек сполз на асфальт…
    И заплакал.
* * *
    Словно откликнувшись на карикатурный крик, появился высокий широкоплечий господин.
    Голый старик, сидящий задницей в луже, посмотрел на пришельца… и вскочил. Утёрся. Провёл рукой по седому ёжику волос. Руки его сжались в кулаки…
    Во дворик вошёл он сам. Трудно себя не узнать, если всю жизнь ты занимаешься собой и только собой.
    Безумие никак не кончалось.
    – Оклемался, прообраз? – спросил господин, поигрывая скулами. – Не отвечай, не тужься, противно смотреть. Все твои ответы – у тебя на роже, как и вопросы. Нет, я – не ты. И я не дубликат, хотя, ты можешь льстить себе, называя меня так. Я – это я. Я – всегда я. Эталон и классический образчик, как говорит наш общий знакомый. У меня мои отпечатки пальцев, моя память, моя жадность. Ксива и шпалер в сейфе – тоже теперь мои. А чьи отпечатки у тебя, коллега, я не знаю. Может, тоже мои. Которые будут к старости… – Он демонически захохотал, как любил. До чего ж неприятен был этот голос, эти манеры, если слушать и смотреть со стороны…
    Немой вымучил серию звуков, громких и жалких. Всё не оставлял попыток произнести хоть что-то осмысленное. «Дубликат» выслушал и сказал, деланно удивляясь:
    – Эк тебя разобрало… А знаешь, я тебя понял. Интересуешься, кому из нас досталась наша с тобой душа? Она хранится в надёжном месте, будь спокоен… партнёр. Но это совершенно неважно. Запомни главное. Ты никому ничего не станешь рассказывать. Тем более, что и не сможешь, убогонький ты мой. А если я хоть раз услышу про тебя или увижу тебя – сотру.
    Вот теперь человек, очнувшийся на помойке, сознавал всё. От безумия не осталось и следа. Пусть он не помнил в точности, как происходил процесс копирования, но цель похищения была видна так же отчётливо, как жестокая ухмылка на морде дубликата. «Я шлак, я гондон, я макет, – думал он, наливаясь привычным гневом. – Меня использовали и выбросили, и это – окончательно, возврата нет. Я бомж без имени…»
    Порву.
    Он бросился на врага с голыми руками. Дело знакомое, чего там. Собирался поймать ненавистную тварь за горло, как клещами – большим и указательным пальцем, – и выдрать на хрен кадык. Увидел, как лениво двинулось ему навстречу левое плечо соперника… и шторки упали.
    Нокаут.
* * *
    Тот, кто стал – отныне и навсегда – майором Неживым, настоящим, полным азарта и злости, брезгливо вытер кулак о полу пиджака.
    Нашёл в багажнике «Волги» кусок брезента и забросил с его помощью бесчувственное тело обратно в мусорку.
    Затем, чистый и выбритый, в своём костюме, этот господин возвратился на службу, благо здесь было рядом.
* * *
    В полдесятого утра, как положено, он присутствовал на планёрке.
    В помойном баке обнаружился рулон туалетной бумаги, комкастый, слипшийся и жеваный. Кто-то уронил в унитаз, вот и выбросили. Хорошо, что высохший.
    Обмотав торс бумажной лентой, бомж без имени вышел на Салтыкова-Щедрина. Идти надо было к Театральной площади, на улицу Декабристов.
    Он пошлёпал по мокрому асфальту. Босиком. Рассвет ещё не занялся, улицы были темны и пустынны, и голый мужик, частично упакованный в туалетную бумагу, выглядел, ясное дело, жутковато. Редких прохожих как ветром сдувало. Иногда он пытался обратиться к кому-то, но только мычал – с яростной слезой.
    Если б его остановила милиция, было бы забавно, однако что за милиция в пять утра?
    Стылыми улицами и безжизненными дворами путник вышел к подъезду – ноги привели. Окоченевший, поднялся на этаж… свой этаж? К своей квартире?
    Он ни в чём не был уверен.
    На лестнице, на ступеньке следующего пролёта, сидел Андрей Дыров, совсем забытый в этой наэлектризованной суете. Пистолет на коленях. Ждал кого-то, и не нужно было напрягать мозги, чтобы понять, кого. Скользнул взглядом по подошедшему… Глаза его расширились.
    Он встал, спрятав руки за спину. На ступеньке остались скомканная фотография и тумблер с проводками в разноцветной изоляции.
    Не узнавал. Не узнавал, говнюк, хотя, странный мужик ему явно кого-то напомнил, это было заметно.
    – Вы отец Виктора? – спросил Андрей.
    И вдруг не выдержал, засмеялся. Отлично было видно, в каком виде его собеседник пребывает: чёрные от грязи ноги, мертвенно бледная кожа, запекшаяся на голове кровь. Характерный синяк вокруг глаз – в виде очков. Туалетная бумага порвана – свисает с торса, как бахрома… Он смеялся и смеялся, чуть ствол не выронил.
    Тоже, видать, был близок к истерике.
    «Стреляй, – сказал путник. – Или отдай макарыча».
    Какое там – сказал! Стыд и позор, а не сказал.
    – Чего-чего? – скривился Андрей.
    Чего! Пистолет нужен позарез, вот чего. Свой-то теперь – у самозванца… Когда несчастный калека сделал шаг в направлении майора Дырова, тот отскочил и прицелился, быстро дослав патрон:
    – Мне терять нечего!
    Обоим терять было нечего. Оба тряслись – то ли от холода, то ли от страха. «Застрели меня!» – промычал второй и, притянув к себе первого за вытянутую руку, ударил сомкнутыми пальцами в солнечное сплетение. Был бы он прежним – тут бы всё и закончилось. Однако завязалась неуклюжая борьба, больше похожая на детскую возню. Несколько бесконечных секунд две пары рук старались завладеть пистолетом, пока наконец оружие не выстрелило…
    Но это уже совсем другая история.

Светлана Тулина. Прекрасный день дипломированного специалиста (Рассказ)

    Но при этом я не «узкий», что бы там кто ни говорил. Они говорят – подобен флюсу. И хихикают. Они полагают – смешно. Мне – нет. Но не потому, что я себя считаю узким специалистом и обижаюсь. Это не так. Просто у меня нет чувства юмора.
    Я потому и комедии не смотрю. Мне от них плакать хочется. Человек падает в лужу – это смешно? У меня есть знакомый аутист, я по нему в универе социальную практику отрабатывал. Так вот, он смеялся, когда идущий в парк монор проехал мимо остановки, так и не открыв дверей. Мне не было смешно, но я хотя бы мог понять. Он ведь подумал, что монор пошутил. Потому и смеялся. Так на то он и аутист. А почему смеются те, кто себя считает нормальными, я не понимаю. И больше не пытаюсь понять. Надоело.
    Закончится этот рейс – попрошу вернуть меня в одиночный патруль. Все равно адаптация не удалась. И не удастся, что бы там Док ни говорил. Я не стану одним из них. Даже пытаться не буду. Не хочу.
    Док называет это негативным мышлением, которое надо преодолевать. А зачем? В патруле никто не заставит меня смотреть комедии. Никто не будет хихикать и перешептываться при моем появлении. Никто не станет ругаться, что я опять не так одет и делаю не то. А работа та же самая – только кнопок поменьше да сигналы не желтый-синий-красный, а оранжевый-зеленый-синий. Красный тоже есть, но он редко бывает. Запомнить несложно. Оттенков и сочетаний побольше, конечно, и их тоже запоминать надо, но зато никто не мешает. Не стоит над душой. Не хихикает вслед. Просто сигналы разного цвета – и все.
    О, кстати, желтый сигнал. Пора.
    Встаю с койки, на которой лежал. Я давно проснулся, просто вставать не хотелось – зачем? Сигнал был синим, а выходить в коридор просто так…
    Больше не хочу.
    Умываюсь. Чищу зубы. Одеваюсь. Расчесываться не надо – Док хорошо поработал, больше волосы у меня не растут. Мне нравится – удобно и аккуратно. Я знаю, что меня называют лысым уродом. Во всяком случае, раньше называли. Не обижаюсь. На что? Ведь правда – лысый. И не красавец. Вот старший конвоя бригадир Майк – красавец, это да. А толку? Девушек трое, а красавец один. Где уж тут выспаться, каждое утро из новой каюты выходит. К концу рейса от него только тень остается. Глаза красные, руки трясутся. Так что это хорошо, что я – урод.
    Смотрю на свое отражение, тщательно проверяю одежду. Последнее время они не хихикают, но лучше пусть я буду уверен, что все в порядке. Надеваю рабочий фартук и проверяю содержимое карманов. Я сам его обновил после окончания прошлой вахты, но порядок есть порядок.
    Выхожу в коридор.
    Конечно же, бригадир Майк тут как тут. Делает вид, что он просто так завис в самом узком месте коридора у моей капсулы, а вовсе не меня караулит. Повадился проверять, даже девушек своих забросил. Ну, так смотри, проверяй – вот он я. Я всегда сигнал с упреждением ставлю, чтобы не опаздывать. Вот и сейчас – до начала моей вахты еще куча времени.
    Здороваюсь, но он, конечно же, не отвечает. Даже не смотрит в мою сторону. Недоволен – опять не поймал. Это у него пунктик такой – поймать на каком-нибудь нарушении. Я бы мог заложить Кэт – та четвертую вахту пропускает. Но не буду. Пусть пропускает. Мне не трудно, а пятнадцать реалов не лишние. Надеюсь, она и сегодня не придет.
    Протискиваюсь мимо бригадира Майка – коридор в этом месте очень узкий, а он и не подумал отодвинуться. Мелкая месть за то, что не сумел ни на чем поймать. Морщусь – пахнет от него неприятно. То ли не мылся, то ли подцепил что. Может, потому и злится, и девушек забросил. И чего он гермошлем никогда не надевает, вонял бы себе в гермошлеме… Сказать, что ли, Доку?.. Впрочем, не мое дело.
    Иду по коридору. Гравитацию после аварии полностью не восстановили, но мне так даже больше нравится. Тело невесомое, легкое, и только ботинки липучками по полу шлеп да шлеп. Можно по потолку пройти или по стене. Я на днях так и сделал. Не в коридоре, конечно, чего тут интересного? В смотровой. Прогулялся между обзорными экранами, пока не видит никто. Они вблизи такие огромные! Снизу кажется – совсем плоские и прямо на обшивку приклеены. А на самом деле за ними до обшивки больше моего роста. И все забито какими-то непонятными трубами и проводами. Я особо рассмотреть не успел – наткнулся на механика и удрал. Нет, он не ругался, он, может, меня и не заметил совсем, но зачем рисковать? Лучше я попозже еще разок там прогуляюсь – никто ведь не запрещал мне этого, правда?
    Коридор выводит к центральному стволу. Тут тоже нет гравитации. На всякий случай проверяю клавишу лифта, но она не реагирует. Вот интересно – а если бы починили? Пришлось бы, наверное, воспользоваться, раз уж нажал. А я куда больше люблю летать. Удачно, что лифт не работает.
    Открываю расположенный рядом шлюз на аварийную лестницу, протискиваюсь и толкаю себя вниз. Скобы проносятся мимо, время от времени бью по ним ладонью, сначала ускоряясь, потом тормозя.
    Выхожу на нужном ярусе. Все, как обычно, и даже то, что Кэт меня не ждет, тоже уже стало обычным. Впрочем, смотрю на часы – у нее еще четыре минуты до официального начала вахты. Можно и подождать. Здесь гравитация есть, но слабая и нестабильная, словно кто-то подергивает тебя за ноги. Потому липучек не отключаю.
    Слежу за стрелкой. Мне торопиться некуда. Кэт так и не появляется, и я начинаю работать один. Провожу магнитным ключом по приемнику на двери первой камеры, прикладываю палец. Гудение, щелчок – меня опознали и разрешили доступ. Набираю определенную последовательность цифр. Снимаю приподнявшуюся панельку. Перевожу влево рычаг. Теперь можно достать использованный диск фильтра, что я и делаю. Кладу его в левый карман фартука. Из правого достаю новенький, выщелкиваю из упаковки, вставляю в гнездо. Бросаю съеживающуюся на глазах упаковку на пол – это не мусор, она сделана из инертного кислорода. Удобная штука, эти упаковки. Распадаются на молекулы в течение минуты после извлечения диска. Туда добавили что-то, чтобы кислород не загорелся, когда снова газом становится, а то ведь и до пожара недалеко. Гравитация снова скачет, и какое-то время упаковка просто висит в воздухе. Потом все-таки падает. Морщусь – неприятно, когда тебя дергают за ноги. Теперь – рычаг и все прочее в обратной последовательности. Убедиться, что огонек над панелькой стал синим, – и можно переходить к следующей двери.
    Это моя работа – менять цвет огоньков с желтого на синий. Несложная, но мне нравится. Особенно – запах озона. Триста две камеры – это триста две упаковки. Люблю этот запах. Жаль, что приходится надевать респиратор. Но Док говорит – это отрава, хоть и приятно пахнет. Доку можно верить. Он не любит шутить. Хороший человек.
    Медленно продвигаюсь вдоль дверей, задерживаясь у каждой не дольше положенного. Иногда мое присутствие замечают и пытаются заговорить. Не люблю пустые разговоры, тем более во время работы. Не замедляю движения. За мной по коридору движется полоса синих огоньков, вытесняя желтые. Это красиво.
    Покончив со своей половиной, смотрю на часы. Уложился с запасом. Бригадир Майк ни к чему не сможет придраться, даже если проверит. Но он никогда не спускается на рабочий уровень. Наверное, знает, что тут ко мне придраться не сможет даже он, – я ведь специалист и работаю очень быстро. Поэтому он и караулит перед вахтой у каюты – надеется, что просплю. Проспать кто угодно может.
    Сажусь на откидной стул у двери лифта. Уборщики на этот раз прибрались хорошо – вчерашней грязи нет и следа, красные пятна и потеки с переборок тоже отчистили. Не зря я внес в доклад это замечание. Достаю из бокового кармана сэндвичи и бутылку молочно-шоколадной смеси. Перед тем как начать обрабатывать участок Кэт, стоит пообедать – ведь у нее камер не меньше, чем на моей половине. Дополнительные пятнадцать реалов. А может, и все двадцать – если в бухгалтерии согласятся с тем, что это были сверхурочные. Жую, сдвинув респиратор на нос и стараясь не дышать ртом, и улыбаюсь.
    Доев и допив, аккуратно отправляю мусор в сжигатель. Эти обертки и бутылка – не из кислорода, их нельзя бросать на пол. Гравитация опять почти пропала, хорошо, что я не отключил липучки. Перехожу на половину Кэт, осторожно переступив через ее сумочку. Магнитная застежка прилипла к полу, длинная ручка приподнята и слегка шевелится. Будь я менее аккуратен, мог бы зацепиться за нее ногой и упасть. Но я не буду убирать еще и сумочку – это не моя работа. Хватит того, что я позаботился внести указания в программу уборщиков, и мусора больше нет ни на моей половине, ни на ее. Надо отметить, что на ее половине мусора было больше. Все-таки Кэт – очень неаккуратная девушка.
    Панелька, клавиши, рычаг, фильтр. желтый огонек гаснет, сменяется синим. Это очень красиво, но я не позволяю себе отвлекаться. И потому работаю быстро. Кэт тратит на каждую дверь намного больше времени. Но не потому, что любуется красотой перемены цвета. Она никак не может запомнить все цифры, постоянно сверяется с электронным блокнотиком, перепроверяет. И все равно не может нажать больше четырех клавиш подряд – обязательно снова в блокнотик лезет. Наверное, у нее низкий статус, с такой-то памятью. Что там запоминать? Всего-то сто пятьдесят дверей и по двенадцать цифр на каждую. Я проглядел их на ее рабочем комме и запомнил еще месяц назад, когда она первый раз попросила ее подменить.
* * *
    – Когда этот псих придет?!
    – Скоро уже. Успокойся.
    – Как я могу успокоиться, как?! Как ты сам можешь быть таким спокойным?! Мы тут сдохнем, пока он возится! Я уже задыхаюсь! Задыхаюсь, понимаешь ты, урод?! Развалился тут, как. как.
    – Как тот, кто хочет выжить. Перестань метаться. Приляг и расслабься.
    – Куда?! На пол, что ли? Ты же занял всю койку, урод!
    – Ложись рядом. Койка широкая.
    – Я тут подыхаю, а он только об одном и может думать! Скотина!
    – Да ложись ты хоть на пол, мне-то что?
    – Тебе меня совсем не жалко, да?! Скотина! Все вы такие! Подвинься, урод, что, не видишь – мне тут совсем места нету?! И не прижимайся! Не обломится тебе ничего, понял?!
    – Может, мне вообще встать?
    – А мог бы и встать! Уступить девушке! Тем более что не посторонней!
    – Зачем? Ты же сама сказала, что не обломится.

    – Урод! Урод! А если я уже беременна?! Мы же не проверялись! И неизвестно, когда теперь! И вообще. Ой, мамочка, и зачем я только согласилась, и зачем только связалась с этим уродом! Ведь это только из-за тебя мы тут.
    – Что-то новенькое. Это мне, что ли, невтерпеж было? Это у меня, что ли, так чесалось, что до конца вахты не подождать?
    – Убери руку, урод! Да ты мне по гроб жизни благодарен должен быть! Я тебе жизнь спасла! Если бы не я, тебя бы тоже по стенкам размазало, как Сандерса! А вот ты мог бы дверь и не запирать.
    – Сколько раз тебе повторять – не запирал я. Это автоматика. Уже после аварии, когда давление упало.
    – Не запирал он. толку-то! Слышишь? Идет вроде.
    – Показалось. Но уже скоро.
    – Как ты думаешь – он нас выпустит?
    – Надеюсь. Если он говорил с кем-нибудь из начальства – наверняка. Он ведь очень послушный и никогда не нарушает четких инструкций. Док клялся, что в пределах своей категории он адаптирован идеально.
    – Ну да! Идеальный псих!
    – Он не псих. Просто. человек с недостаточной хромосомной адекватностью. Но он хорошо адаптирован и обучен. Очень доброжелателен. Чтит закон и порядок, начальству подчиняется безоговорочно. Не будь у него диплома – открыл бы дверь сразу же, по первой просьбе. Но тогда бы его никто и не допустил до этой работы, сама понимаешь. А так. Ему нужен четкий приказ. Приказ офицера…
    – Но ты ведь офицер! Прикажи, пусть откроет! И убери все-таки руку… ох… нет, ну ты сейчас меня заведешь, а потом… нет, ну правда… ну не надо… ну он же сейчас придет…о-о-ох… не на-а-а-а…а-ах… ладно, давай, только быстрее, сил уже нет… давай же… о-ох… ну что же ты… куда ты…
    – Тихо! Он пришел. Эй! Как там тебя?! Ты говорил с капитаном?
    – Скотина! Скотина! Скотина!!!
    – Ты рассказал ему о нас? Я – офицер! Ты должен был рассказать!
    – Скотина!.. Что он сказал?
    – Что капитану это не интересно. Не понимаю.
    – Он мог соврать?
    – Нет, они врать не могут. Тут другое что-то.
    – Эй, урод! Он офицер, слышишь?! Ты должен выполнять команду, придурок! Взгляни на экран, урод, взгляни! Бейджик видишь?! Читать умеешь? Что на нем написано, ну?
* * *
    Проблемная камера.
    Решать проблемы – не моя специализация. Я доложил. Сделал все как надо. Даже больше – спросил капитана.
    Долго не мог решиться, но все же подумал, что так будет правильнее. Человек в камере имеет низкий статус. По определению. Но эта камера – проблемная. Она на участке Кэт. Про свой участок я знаю все – там не может быть в камере никого со статусом офицера. Но на участке Кэт – не знаю. Она мне ничего не говорила. А человек в проблемной камере называет себя офицером. Проблема. Решать проблемы – работа тех, у кого высокий статус. У капитана самый высокий. Так что пусть он и решает. Вот я и спросил.
    Только капитан не ответил.
    Ну что ж, не моя проблема. Новых инструкций нет, значит, и медлить нет смысла. Иногда те, которые считаются нормальными, ведут себя очень странно и пытаются присвоить статус, на который не имеют прав. А офицеры сами открывают любые двери, им не нужен для этого специалист, даже такой хороший, как я.
    – Эти камеры открываются лишь снаружи, ты, придурок!!!
    Даже плечами не пожимаю – зачем? Обращено не ко мне – я не придурок, я – специалист.
* * *
    – И как его только взяли?! Он же придурок! Полный придурок!.. Ой, мамочки. а теперь мы из-за него.
    – Не его – так другого кого, еще и похуже могли. У этого хотя бы диплом и опыт работы.
    – Как можно таким выдавать дипломы?!
    – А попробуй не выдай – сразу загремишь под статью о дискриминации по хромосомному признаку.
    – Скотина! Зачем он врет? Что я ему плохого сделала?!
    – Он не врет. Если говорит, что доложил капитану, а тот не соизволил дать никаких инструкций, – значит, все так и есть.
    – Сволочи! Козлы! Уроды! Почему нас не освободили?!
    – Может, решили так наказать. Мы же все-таки нарушили. Во время вахты.
    – Козлы! Это ты нарушил! А я вообще не при чем, у меня свободное время было! Это из-за тебя я тут застряла, да?!
    – Не кричи. Я думаю. Может, им просто не до нас…
    – Думает он! Было бы чем! Что значит не до нас?!
    – Гравитацию толком так и не восстановили. И лифт. может, там все куда хуже оказалось.
    – Мы третий день заперты в этой консервной банке! Как преступники! Здесь нечем дышать! Жрачка отвратная! И вода воняет! Куда уж хуже-то?!
* * *
    Проблемная камера меня нервирует. После нее долго не могу успокоиться. Не моя работа – решать проблемы. Я только исправляю цвет у огоньков – и все. Точно, переведусь. В патруле нет таких, проблемных. А если откажут – уйду в чистильщики. Они всегда требуются.
    Иду по коридору.
    Вообще-то, последнее время мне тут почти нравится. Наверное, все-таки адаптируюсь понемногу. Только вот работа. Нет, сама-то она нетрудная, я уже говорил. Быстро делаю. Даже сейчас, когда за двоих работаю. Может, участок Кэт мне вообще отдадут насовсем, мне нетрудно. Трудно с этими, которые в камерах.
    Но они – тоже часть работы. Я это понимаю. И терплю.
    Они, которые в камерах, глупые. Всегда говорят одно и то же. А особенно эти, в предпоследней, проблемной. В прошлый раз пытались доказать, что я должен подчиняться параграфу пять примечание три. А ведь параграф этот только для узких специалистов. Не для меня. Я – просто специалист. Дипломированный. Не узкий.
    Я специально в диплом заглянул, хотя и так помнил. Но на всякий случай. Там четко написано – «специалист». Там нет слова «узкий». Значит, параграф пять меня не касается. Совсем. Да и не мог он меня касаться. Узкий специалист – это когда умеешь делать только что-то одно. И все. А я ведь и еще кое-что умею, кроме своей основной работы. И это куда более интересное занятие. И приятное.
    Только вот почему-то заниматься им не разрешают. Когда впервые попробовал, давно еще, девчонки-расчетчицы перестали хихикать и начали вопить и звать капитана. А тот меня выгнал из рубки и запретил это делать. И Док потом сказал, что нельзя. Я спросил, почему раньше было можно и даже нужно, а теперь нельзя. А он ответил, что все люди разные и здешних мои забавы раздражают. Что если мне так уж хочется – я внизу могу, там есть специальное место для подобных игрушек. Я попробовал разок, но не стал больше – там не интересно. В рубке ведь совсем другое дело.
    Иду по коридору. Чем ближе к рубке – тем холоднее. В рубке вообще очень холодно. Ну и ладно, я ведь не собираюсь там задерживаться.
    Капитан куда вежливее бригадира Майка – он застыл у потолка и проходу не мешает. Здороваюсь и, так и не дождавшись ответа, прохожу к коммуникатору. Но на капитана я не в обиде – он все-таки капитан. В креслах пусто – оба пилота у кофейного автомата, вечно они там толкутся. Набираю свой код для ежедневного отчета. Код принят, сигнал становится синим. Докладываю обстановку – все нормально, никаких нарушений. Двести девяносто восемь камер, фильтры стандартные, заменены успешно. Одна камера – фильтр заменен на усиленный в связи с возрастанием нагрузки. Еще одна камера – резервная, фильтр законсервирован в начале полета, консервация подтверждена. Уборка на уровне, ни внизу, ни в рубке сегодня я не заметил ничего неподобающего. Правда, лифт по-прежнему не починили, но этого я не докладываю – не мое дело. Кэт опять пропустила вахту. Вот об этом – докладываю.
    Это, наверное, не совсем хорошо с моей стороны. Ей наверняка влетит. Но сама виновата. Если бы она меня заранее предупредила и попросила ее подменить, я никому бы ничего не сказал. Первый раз, что ли? Мне не трудно. Но она не стала предупреждать и просить, просто не вышла – и все. Словно так и надо. А значит, сама виновата. Поделом. А мне премиальные будут. Точно будут, уже четыре вахты за нее отработал.
    Завершаю доклад и нажимаю отсыл. Огонечек меняет цвет. Вообще-то, это не моя работа, но я очень люблю смотреть, как они меняют цвет. И потом, мне совсем нетрудно. На соседней консоли мигает желтым, далекий голос бубнит устало:
    – …«Шхера», ответьте, ответьте, «Шхера»… есть кто живой, ответьте… вы отклонились от курса, ответьте, «Шхера»…
    Он давно там бубнит, но это не имеет ко мне никакого отношения. Я сделал свою работу на сегодня и могу быть свободен. Могу сесть в кресло прямо тут и слегка позабавиться. Что-то мне подсказывает, что сегодня капитан возражать не будет. Он вообще очень молчаливый последнее время, да и девчонок, которые могли бы завопить, в рубке нет. Вообще никого нет, кроме нас с капитаном и пилотов у кофеварки. Но они и раньше не возражали, смеялись только и пальцем показывали. Может, действительно доставить себе удовольствие, пока есть время?..
    Ежусь и судорожно зеваю.
    Нет. Слишком тут холодно. Да и устал я – все-таки за двоих работал.
    Покидаю рубку, вежливо кивнув капитану на прощанье. Он не отвечает, но я не в обиде. Во-первых, он все-таки капитан. А во вторых, очень трудно кивать, когда голова так сильно свернута в сторону, что из разорванной шеи торчит позвоночник.
    Прохожу по коридору до своего отсека. Снова приходится протискиваться мимо бригадира Майка – и что он так ко мне привязался? Снова зеваю – резко, даже челюсти больно. Еще какое-то время приходится потратить на шлюз, а потом сразу – спать.
* * *
    – Не плачь.
    – Как же не плачь, как же не плачь!.. Что же теперь будет-то?! Ой, мамочки-и-и-и!
    – Все будет хорошо.
    – Ага, хорошо, как же. когда они все… Когда мы все. ой, и зачем я только согласилась!..
    – Может, я ошибся. И все вовсе не так плохо.
    – Как же, ошибся! А почему нас тогда не освободили до сих пор? Нету их никого, нету! Ой, мамочки… только мы и этот идиот. И бандиты эти, ой, страшно-то как, мамочки…
    – Он не идиот. А они – не бандиты. В колонисты особо агрессивных не загоняют, кому нужны проблемы? Только за мелкие правонарушения. Дорогу не там перешел, хулиганство, налоги опять же… Так что ты не бойся.
    – Капитан такой вежливый… был… и девочки… а теперь… и Майк… ой, ну почему-у-у?! Нет, ты вот скажи, есть справедливость, а? Почему их больше нет, а этому идиоту хоть бы что!
    – Так радуйся. Если бы и он не выжил – кто бы нам фильтры менял?
* * *
    Иду по коридору. Просто так иду. Не на вахту. Нравится просто. Я потому сегодня пораньше и вышел.
    Здесь коридоры хорошие, длинные. Интересно ходить. В патруле нет коридоров, только кабина. Там все встроено и ходить некуда. А мне нравится ходить, особенно при отключенной гравитации, шлепая липучками. Опять погулял по потолку в смотровой. Механик меня не видел, я его далеко обошел. Они больше не перемещаются, никаких неожиданностей, раз запомнил, где кто – и все. Это очень удобно, когда никаких неожиданностей. Только вот бригадир Майк. и надо же ему все время лезть в скафандре в самое узкое место у моей капсулы? Там и так-то не развернуться.
    В коридорах много новых заплат, раньше их не было. Они неправильных форм. Иногда это красиво. Иногда нет. Но все равно интересно. Раньше в коридорах не интересно было – никаких тебе заплат, зато на каждом шагу попадались эти, которые себя нормальными считают. А теперь – красота.
    Смотрю на таймер и сворачиваю вниз. Если не торопиться – приду как раз к началу вахты.
* * *
    – Я не хочу умирать.
    – Если все получится, то никто больше не умрет.
    – Что получится, что?! Осталось меньше суток! Мы должны были начать торможение еще вчера! А завтра будет поздно, мы разобьемся!
    – Значит, сегодня.
    – Что сегодня, придурок?! Даже если этот лысый урод нас выпустит, что мы сможем?! Пилоты погибли! Корабль неуправляем! Я не пилот, если тебе еще не ясно?! Может, ты у нас пилот?!
    – Я был пилотом. Правда, давно. И на другой модели. Но это шанс.
    – Что же ты молчал, скотина, пока я тут с ума сходила?! Надо его уговорить, надо обязательно его уговорить! Ты уже придумал – как?!
    – Да. Только не кричи. Ты его нервируешь.
* * *
    Спускаюсь, не торопясь. Покачиваю головой под музыку и улыбаюсь. Я сегодня решил проблему. Это – не моя работа, но приятно. Вот как вчера, когда я придумал с двойным фильтром. Ведь если в камере вдвое возросла нагрузка на фильтр – логично заменить его двойным. Это красиво. Как синий огонек. Раньше я такого не делал, но вчера мне понравилось. И вот сегодня я тоже придумал. Не люблю, когда мне создают проблемы. Но не обслуживать проблемную камеру тоже нельзя. Значит, снова выслушивать их глупости. Снова нервничать.
    Не хочу.
    И я нашел выход!
    Просто взял у капитана клипсу аудиоплеера.
    Я честно его спросил сначала, можно или нет, но он не стал возражать.
* * *
    – А я знаю, почему он выжил.
    – Ну и почему?
    – Он в аварийной капсуле ночует. Она на отшибе и полностью автономна. Я все думал, почему никто ими не воспользовался? Ведь разгерметизация не могла быть мгновенной. А теперь понятно…
    – Что тебе понятно?
    – Даже если и были такие – они к первой капсуле бросились. А там наш придурок. Запершийся изнутри. Он всегда запирался, после той шуточки Сандерса.
    – Дурак твой Сандерс, и шутки у него дурацкие.
    – Это уж точно.
    – Мы обречены, да?
    – Хорошо, что здесь койки жесткие. В компенсаторную мы бы точно вдвоем не влезли.
    – Ты бы все равно не смог! Там двое – и то с трудом справлялись, а ты уже давно не пилот, ты вообще никто! У нас все равно не было шансов! Не было, слышишь?! Ну что ты молчишь?!
* * *
    Сегодня хороший день.
    Иду по коридору и улыбаюсь. Плеер – это очень хорошо. Хорошо, что я так хорошо придумал. И пусть говорят себе все, что хотят. Я не слушаю больше. Все равно они говорят сплошные глупости. Как та, например, что я узкий. Это ведь не правда. Узкий, когда основная функция одна. А у меня и вторая есть. Только разрешают редко.
    Капитан говорил – это баловство. Док отсылал вниз, где неинтересно. Капитан всегда запирает свое баловство на ключ и уносит ключ с собой. Я забрал этот ключ – капитан висит в рубке вниз головой и молчит. Я его спросил, но он молчит. Молчание – знак согласия. Значит, можно. Я так и думал, что сегодня будет можно. Сегодня хороший день.
    На пульте у пустого кресла мигает уже не только желтым, но и красным. Стараюсь не обращать на это внимания, прохожу к своему комму, делаю плановый доклад. Голос рядом продолжает бубнить.
    Подхожу к левому креслу пилота. Сажусь. Отпираю панель магнитным ключом капитана.
    На экране – красивая картинка. Очень красивая, но не правильная. Ее нужно слегка поправить. Несколько цифр сюда, еще несколько – вон туда. цифры – это совсем несложно, я видел, как это делали пилоты, здесь консоль куда проще, чем в свободном патрулировании. Отбиваю пальцами быструю дробь. Клавиши сенсорные, это старомодно, но красиво. Сразу видно, как меняют цвет огоньки.
    До некоторых дотянуться сложно, приходится сильно наклоняться вправо. Обычно пилотов двое, но мне не привыкать работать за двоих. Красные – самые неприятные, с ними приходится возиться дольше всего. Но я справляюсь и с ними.
    Откидываюсь в пилотском кресле и улыбаюсь. Смотрю на сине-зеленое перемигивание. На консоли больше нет желтых огоньков. Красных тоже нет, но желтые меня всегда раздражали больше. И стрелочка на экране теперь не промахивается мимо красного шарика и не упирается в большую лохматую звезду. Прекрасный день – сегодня мне никто не запретил получить удовольствие до конца. Преисполненный благодарности, аккуратно засовываю ключ капитану в нагрудный карман кителя. Говорю:
    – Спасибо!
    Ответа не жду. Спасибо и на том, что из рубки не выгнал. Все-таки он – капитан. А я – просто специалист. Пусть и дипломированный…

Антон Мостовой. Право на память (Повесть)

    Серо и скучно теперь в осенней Содее, и даже дожди, как стали поговаривать, зачастили нарочно, чтобы за ближайшие три года напрочь размыть крышу и стены филармонического, с которого и так круглосуточно сыпется штукатурка. Молча мокнут мемориальные таблички на серых стенах двухэтажных домов. «Здесь жил и работал известный художник Билих Раштан». Да что вы говорите? Лучше бы перевесить её на двери кабака через две улицы, потому что жил он в основном там, или в квартиру теперь толстой и некрасивой Эли с Канатной. Если что-нибудь из того, что делал этот Билих, и можно назвать работой, то это происходило именно в её однокомнатной, с совмещённым санузлом и нервными соседями. Потом Эля давала ему денег, и он снова шёл в кабак. И только если каким-то чудом ему удавалось проснуться дома, то он зачем-то принимался рисовать. Но кто это помнит? Кто теперь может неспешно, держа собеседника за пуговицу, рассказать за Штруцхеля, которого вчера видели возле оперного, когда он торговал два билета в полцены, потому что в порт пришёл «Грозный», а к его Ринке по этому случаю – капитан Разон с двумя матросами. Матросы вышвырнули Штруцхеля, брившего вторую щёку, и встали возле двери, которую тут же заперла хитрая Ринка. «Грозный» стоит на капитальном, а этот Штруцхель кричит на весь бульвар, что матросов было десять и шестеро остались вместе с капитаном.
    Люди теперь другие. Они понавешали табличек, на которые сами же и не смотрят, пробегая мимо на работу и обратно. А за Билиха пусть знают те, кому он набил морду, и те, кто защищал про него диссертацию. Но всё же Содея может ещё кое-что рассказать, особенно если слушают её не только те, кому положено по должности.
    В одном из подвалов, недалеко от бывшей Герцогской, просиживал штаны и портил зрение за копейки некто Герштнер. Был он богат ювелирной мастерской, квартирой на втором этаже на Тёплом бульваре с окнами на море, женой, тёщей и несовершеннолетним, а значит, и непричастным, сыном Яшиком. К богатству своему Герштнер шёл с молодости, но в пути его были большие перерывы. Первый случился, когда он, ещё не лысый, решил практически бескорыстно увеселять отдыхающих, которых в Содею во все времена пёрло немало, роскошными прогулками по морю. Цены были невысоки, а накрытые на борту тихоходной баржи столики так и манили отобедать где-нибудь вдали от суеты, на бескрайних морских просторах, когда берег уже и не угадывается в белёсой дымке, а ровная волна с томительным шепотом плещется о борт. Но море не терпит ленивых, сытых и разомлевших, ему по нраву крепкие, жилистые, стремительные и решительные. И что удивительного в том, что часто яхта, полная любимчиков моря, подходила к плавучей харчевне вплотную, ссаживала абордажную команду и обучала сухопутных крыс суровым морским законам, попутно избавляя от совершенно ненужных в такой дали от берега украшений и денег? Прочего вреда пассажирам не причиняли, и вообще, как уверял Герштнер в суде, аттракцион «На абордаж!» входил в программу прогулки, а актёры, задействованные в нём, всего лишь собирали с благодарных зрителей плату. Но ему не поверили, может, потому, что он так и не назвал ни одного из актёров по имени, а может, потому, что дочка судьи с мужем, приехавшие навестить стареющего, но ещё крепкого тестя, во время такой прогулки лишились фамильного кольца с выгравированной змейкой, которая умела открывать и закрывать свои брильянтовые глаза. Кольцо так и не нашли, а Герштнер на десять лет переехал на подводные промыслы.
    Выйдя на поверхность и подлечив шрамы от ненужных больше жабр, Герштнер, уже лысый, занялся налаживанием межнациональных связей. Он за умеренные деньги предлагал жильё зарубежным гостям, обычно артистам оригинального жанра, приезжавшим в Содею на кратковременные гастроли.
    Именно его стараниями легендарный Холм по прозвищу Тихоня две недели прожил на хате у генерального прокурора, когда тот, сильно озабоченный приездом в Содею того самого Холма, сутками парился на усиленном режиме.
    Тогда же Герштнер и открыл свою ювелирную мастерскую. Ведь часто случалось так, что разные люди просили его, как человека ответственного, передержать у себя пару дней кое-какое золотишко. Отказать Герштнер не мог, но привлекать к себе лишнее внимание тоже не хотел. И если в полупустой квартире или заброшенном подвале мешочек золотых изделий выглядел неродным и странным, то в ювелирной мастерской он мог лежать годами, не вызывая никакого интереса.
    А чтобы всё было совсем по-настоящему, Герштнер не ограничился выписыванием поддельных квитанций на ремонт цепочек, которых иногда набиралось столько, что ими можно было обмотать памятник Рогнану, а действительно посадил в своей мастерской старого, подслеповатого мастера. Фридель Бернаро, бывший владелец «Рубина», после недолгих уговоров согласился из любви к искусству и небольшому, но стабильному заработку занять место под специально заговорённой яркой лампой, в окружении верстачков, тисочков и прочих печурок и тигелей.
    Через полгодика Герштнер с удивлением заметил, что работа старого мастера вполне окупает мастерскую, самого Фриделя, а кроме того остаётся немного денег сверху. Сам Герштнер к тому времени уже подумывал прекращать налаживание добрососедских отношений с капризными зарубежными гостями, поэтому плотно сошёлся с Бернаро по поводу общей любви к драгоценностям и тишине. Вовремя закрывший магазин «Рубин» Фридель сразу смекнул, что к чему, и через какой-то годик выдал за Герштнера немного засидевшуюся в девках Санару, после чего со спокойной душой вышел на пенсию, оставив зятю так полюбившуюся ему мастерскую.
    Но не успели Герштнеры отпраздновать второй день рождения своего сына Яшика, как бдительный Магздрав устроил им расставание на ещё одни десять лет. Кто-то из гастролёров засыпался, попал под стирание личности, а дотошные крючкотворы из вспоминательного отдела докопались в предоставленной памяти до ещё не совсем отошедшего от дел лысого содержателя ювелирной мастерской и целой сети квартир по всей красавице Содее, представляемых в свободный найм с почасовой оплатой.
    Снова выйдя на поверхность, Герштнер понял две вещи. Во-первых, третьего погружения ему не пережить – дважды атрофированные лёгкие просто не поддадутся ускоренному форсированию, а жить под водой в компании с бессрочниками и старшинами рыбнадзора совсем не улыбалось. Во-вторых, Яшику уже исполнилось двенадцать.
    Осмотревшись, Герштнер заверил Магздрав и своих немногочисленных знакомых в том, что он прочно встал на путь бесповоротного исправления, заказал у жестянщика новую вывеску для мастерской «Герштнер, Бернаро и Герштнер» и собрал семейный совет.
    – Мама, – сказал он первым делом, глядя на рассевшуюся на полдивана тёщу. – Я очень рад, что старый Фридель оставил нам в наследство именно вас, и потому, чтобы быть полезной, слушайте, что я сейчас говорю. Вот вам два конверта, один и второй, – Герштнер вытащил их из кармана нового пиджака. – Завтра вы положите их в сумочку, а за руку возьмёте Яшика и все вместе пойдёте в магучилище. И не надо сверкать глазами с дивана, я знаю, что сейчас зима и набор окончен. Для этого я и даю вам первый конверт, – Герштнер передал конверт тёще. – Идите с Яшиком прямо к директору. Только умоляю – не половиньте то, что в конверте, и постарайтесь, чтобы Яшик не видел, как вы даёте директору взятку.
    Тёща презрительно фыркнула, но Герштнер, не моргнув глазом, продолжал:
    – Второй конверт намного больше, и мне будет большое удовольствие, если он не будет нужен. Вы, мама, даже можете взять его себе навсегда, хоть как он мне и дорог. Но потрудитесь сначала дать его директору, если вдруг окажется так, что у нашего Яшика нету способностей. Пусть определят его на какие-нибудь заочные курсы, в крайнем случае, пусть сдаст экстерном и спецэкзамен, когда узнает, что такое экстерн. Я хочу, чтобы наш мальчик в любом случае отучился в магучилище, даже если вам придётся завтра трижды возвращаться за вторыми конвертами.
    Но Герштнер волновался зря. Способности у Яшика оказались…

    – …И не просто способности. Талант! Талантище! – размахивая руками, говорил Браниц, которого, впрочем, даже собственная жена часто называла Бобром. – Но твой талант пропадает и чахнет, Яши, как вот эта тухлая рыба, – Бобр схватил за хвост им же принесённую рыбёшку. – Почему ты ведёшь себя так, как будто тебе не нужны деньги?
    Яши поморщился и забрал из рук Бобра тухлую рыбину, которой тот не переставал размахивать:
    – А почему ты делаешь вид, что знаешь, где их взять?
    – Мне тридцать лет, Яши, – Бобр нахмурился. – К таким годам уже пора знать, где и на чём можно заработать.
    – А мне тридцать пять, – Яши покачал головой. – И я не то, чтобы совсем не верил, что ты можешь придумать что-то хорошее, я просто не хочу осваивать подводные промыслы до сорока пяти.
    Бобр принялся обиженно сопеть, как будто это вовсе и не его прошлым летом гоняли по бульвару, заподозрив в краже светильников из ночных фонарей:
    – Яши, ты же меня знаешь.
    – И мало того, драгоценный ты мой водоплавающий друг, – прервал его Яши, – именно потому, что я тебя знаю, тебя и отпустили в прошлый раз. И если я правильно вспоминаю, то ты сам клялся на подписке о невыезде, что впредь изберёшь исключительно стезю исправления и честного труда.
    – Яши! – Бобр просто засиял. – Да всё законно! Ты мне только скажи – у тебя ещё не отобрали лицензию на боевые артефакты?
    – Я сейчас заверну тебе в газетку твою тухлую рыбу, которую ты принёс к моему свежайшему пиву, и отведу в порт, где продам на самую грязную галеру в качестве материала на барабан, Бобр. А потом пойду в Магздрав и попрошу медаль, большую и золотую медаль «Спасителю Отечества», и что самое смешное, я её получу, как только скажу, что никто в Содее больше не будет тебя наблюдать.
    – Тогда всё законно, – Бобр продолжал сиять, как та самая медаль. – Я нашёл тебе клиента.
    – Мне сразу полегчало, – сказал Яши. – Значит, кто-то из твоих дружков решил заняться подводным плаваньем. Что ему надо? Кольцо молний за четыре червонца? И если ты сейчас скажешь да, то я заранее вплету в колечко слепок твоей ауры, чтоб санитарам Магздрава не пришлось долго бегать и выяснять, кто же в Содее занимается, как они говорят, незаконным оборотом боевых заклинаний. Или просто приклею к колечку записочку, всё равно твой друг не догадается её оторвать.
    – Яши!
    – Не догадается, Бобр, – Яши уже сам вовсю размахивал тухлой рыбёшкой. – Пять лет назад они не догадались оторвать ценник. Ценник, Бобр! На котором большими буквами было написано: «Оторвать для боеготовности». Который повторял эти слова на пяти языках. И ведь я это придумал специально для твоих друзей, которые не умеют читать.