Скачать fb2
На килограмм души (сборник)

На килограмм души (сборник)

Аннотация

    Прошлое, настоящее, будущее. Планета Земля и далекие звезды. Сколько весит добро? Чего стоит дружба? Миры, в которых хочется жить, и миры, в которых жить не хочется. Обо всем этом – в рассказах Андрея Силенгинского.


Андрей Силенгинский На килограмм души (сборник)

Я тебе подарю

    При этой мысли я расплылся в блаженной улыбке и в который раз неспешно обвел взглядом интерьер номера люкс самой шикарной гостиницы столицы. С большими деньгами можно жить совсем в другом мире, не замечая мрачных полутемных улиц, гордящихся самым высоким в галактике содержанием нищих на квадратный метр, грязных магазинчиков, торгующих дешевой выпивкой и глухой тоски в глазах прохожих. Есть, есть все-таки другие улицы, другие магазины и другие лица.
    Я растянулся на обтянутом чем-то до безобразия дорогим диване и закинул ноги на валик. Мне пришлось это сделать – даже в таком номере не вся мебель рассчитана на людей моего роста. Но эта мелочь не могла испортить мне настроения. Я не глядя нащупал на журнальном столике бутылку шампанского (лучшего шампанского!) и направил тоненькую струйку прямо в раскрытый рот.
    Когда бутылка опустела, передо мной встала проблема выбора. Заказать еще шампанского или перейти на что-нибудь более крепкое. Пару минут я посвятил всестороннему изучению этого вопроса. После чего пришел к выводу, что пьянство в одиночестве – это дурной тон. Это некрасиво. Это скучно, в конце концов. Дождусь Макса.
    Куда он, кстати, пропал? Не замечал за ним раньше такой любви к прогулкам по магазинам. Даже в тех нечастых случаях, когда наш банковский счет выглядел так же солидно, как в настоящий момент. Быть может, он подцепил какую-нибудь местную красотку и сейчас весело проводит время? Редкое свинство с его стороны! Бросить друга одного в пустоте гостиничного номера…
    А какого, собственно говоря, черта? Почему бы мне ни пригласить в номер парочку представительниц прекрасного пола, не отягощенных высокой моралью? Коридорный сегодня утром так красочно расписывал достоинства местных жриц любви, так выразительно закатывал глаза… Правда, когда я отказался незамедлительно воспользоваться их услугами, предложил прислать мальчиков. Да еще с таким заговорщицким видом, что мне захотелось дать ему в рыло.
    Это стоило мне сотню кредитов, ведь я не привык идти наперекор своим желаниям. Расценки показались мне просто грабительскими, я был искренне убежден, что такая физиономия никак не тянет больше чем на два с полтиной, но коридорный явно придерживался противоположной точки зрения. Будучи от природы человеком великодушным, я не стал разубеждать его в этом заблуждении.
    После нашей последней кампании я мог себе позволить ежедневно бить морды всему персоналу этой гостиницы, от директора до последнего робота-уборщика, если конечно роботы не ценят себя намного дороже людей.
    Я уже собрался было звать коридорного, который, спрятав в карман хрустящую купюру, полностью вернул свое расположение ко мне, как двери распахнулись. Так как никто, кроме постояльцев этого номера, не мог войти без моего позволения, мне не нужно было поворачивать головы.
    – Где тебя носило, Макс? – в благодушный тон я добавил легкую нотку раздражения.
    – Пьешь? – проигнорировал он мой вопрос.
    – Не-а. Тебя жду.
    Я по высокой траектории запустил пробку из-под шампанского в стоящую в дальнем углу здоровенную фарфоровую вазу. Ее предназначение оставалось для меня загадкой. Разве что в качестве запасного…
    Я фыркнул и принял сидячее положение. Затем посмотрел на Макса. Макс сиял. Макс явно был чем-то очень доволен. Причем, три к одному, что самим собой – мне это его выражение лица хорошо знакомо. В руке он держал маленький черный чемоданчик, который мне знаком не был.
    – Показывай, что там у тебя, – я быстро сориентировался в ситуации.
    Макс не заставил себя упрашивать. Небрежным жестом сбросив пустую бутылку на ковер, в ворсе которого вполне возможно все еще блуждали некоторые постояльцы маленького роста, он с величайшим пиететом водрузил свою ношу на столик. Не глядя набрал код – настолько быстро, что пятая цифра ускользнула от моего внимания – и торжественно откинул крышку, вперивши в меня свои черные колючие глаза.
    Макс жаждал увидеть мою реакцию – он ее увидел. Я зажмурился. Потом медленно разомкнул веки и негромко застонал. Хотя ничего плохого я не увидел, скорее наоборот. На синем бархате были аккуратно выложен камень. Бриллиант. О нет, он вовсе не был большим – он был просто нескромно громадным.
    – Подделка? – со слабой надеждой спросил я.
    – Ни в коем случае! – Макс решительно замотал головой. – Сей замечательный бриллиант носит имя «Полная луна»!
    – Та-а-ак… – я закинул руки за голову и перевел взгляд на своего компаньона. – Действительно, полная… Чей он?
    – Наш, Кирилл, наш! – улыбка Макса стала еще шире. Как бы рожа не треснула…
    Я встал с дивана и потянулся. Мне хотелось сделать что-нибудь плохое. Разбить что-нибудь, что ли. Например, эту дурацкую вазу. Я примерился взглядом к лежащей у ног бутылке, вздохнул и снова сел.
    – Не понимаю я, Макс.
    – Чего? – он удивленно захлопал глазами.
    – Тебя не понимаю, – я покачал головой. – Мы ведь никогда в уголовщину не ввязывались.
    – Но Кир!..
    – Не перебивай. Часто нам хреново было, что там говорить, но все равно ни разу мысли не возникло что-нибудь тупо украсть… А теперь-то, скажи, теперь – какого черта?! Денег в банке – при всем желании за пять лет не потратишь.
    – Да послушай же! – Макс смотрел на меня с возмущением. Но я еще не все сказал.
    – Нет, ты послушай! – я снова встал и теперь смотрел на компаньона сверху вниз. – Слов нет, нас нельзя назвать эталоном нравственности, и некоторые наши… предприятия, скажем прямо, дурно пахнут. Но чтобы так… Хватать, что плохо лежит… Объясни мне, между прочим, две вещи. Где на этой захудалой планете ты нашел место, в котором плохо лежат такой камушек? – Я сделал многозначительную паузу. – И с каких пор мы стали работать поодиночке, не ставя друг друга в известность?
    Второй вопрос интересовал меня больше, хотя и первый вызывал, скажем так, недоумение.
    – Ты высказался? – спросил Макс необычайно холодно.
    – Пока да, – его тон меня ничуть не смутил.
    По-хорошему, стоило бы еще поинтересоваться, как он планирует вывезти камень с планеты – наверняка полиция уже стоит на ушах. Но этот вопрос я оставил на потом.
    – Я купил его, – очень тихо, но четко выделяя каждое слово, сказал Макс.
    Несколько секунд в номере висела тяжелая тишина. Потом мне пришло в голову, что с открытым ртом выгляжу не слишком интеллектуально, и я подобрал нижнюю челюсть с груди. Впрочем, судя по моим следующим словам, это не помогло мне собраться с мыслями.
    – Как купил? – тупо спросил я.
    – О, это длинная история! – оживился Макс. Он вальяжно развалился в роскошном кресле, способном легко вместить троих таких задохликов, и начал говорить, плавно аккомпанируя себя движениями руки. – Давным-давно, когда человечество еще не думало покидать планету-прародительницу, а IQ среднего представителя людского племени находился где-то между твоим уровнем и уровнем пещерного медведя, имел место натуральный обмен. Я сейчас объясню, что это такое, – остановил мои попытки что-то сказать Макс. – Итак, один лохматый троглодит наловил столько рыбы, что благоухание в его пещере отпугивает не только хищников, но и самок. Другой столь же волосатый джентльмен несмотря на свой прекрасный аппетит не может в одиночку сожрать целого мамонта. Именно тогда между ними происходит обмен – задняя ляжка мамонта на пятнадцать среднего размера рыбин.
    – Макс! – сказал я несколько угрожающе.
    – Я тебя понимаю, – Макс успокаивающе закивал головой. – Ты хочешь спросить, почему именно пятнадцать рыбин и почему именно среднего размера. Я не могу ответить на этот вопрос, друг мой, – он печально пожал плечами. – Аналогичные затруднения возникали и у наших далеких предков. Тогда и начало зарождаться такое понятие, как деньги. Открою тебе один секрет, Кирилл, в настоящее время практически все люди пользуются этим замечательным изобретением. Ты платишь определенное количество денежных единиц, и получаешь в свое полное пользование то, что тебе нужно. Так я и приобрел «Полную луну»!
    Макс кивнул головой на столик и гордо откинулся в кресле. Спешу сообщить, что мой добрый друг бывает таким идиотом лишь в моменты сильного возбуждения, что случается нечасто – иначе я бы давно его прибил. Вот и сейчас я сравнительно легко преодолел соблазн выкинуть в окно эту злополучную вазу (и чего я к ней прицепился?), предварительно засунув туда Макса. Не поместится, – с сожалением констатировал я и испустил по этому поводу горестный вздох.
    – Сколько он стоит, Макс? – спросил я совершенно спокойно.
    – Хватило, – он небрежно махнул рукой, избегая, правда, смотреть мне в глаза.
    – Ты хочешь сказать, дружище, – я добродушно улыбался, положив руку на подлокотник его кресла, – что здесь все наши деньги? Все, что мы заработали на Ролле потом и кровью?
    – Скорее, хитростью и наглостью, – пробурчал Макс, но тут же осекся. Ему было неуютно. – Успокойся, Кир, это – вложение капитала!
    Непонятно, с чего он взял, что я нервничаю? Всегда гордился своим хладнокровием. Я отряхнул пальцы от опилок. Интересно, хватит оставшихся на счету денег на оплату починки кресла? А, сами виноваты – нечего делать мебель такой хрупкой!
    – Вложение капитала? – хмыкнул я. – Что ж, понятно… Ты полазил по сети и выяснил, что где-то камушки стоят подороже, чем на Миронии… – я зевнул. Мне стало скучно. – Ты уверен, что прибыль оправдает транспортные расходы?
    Внезапно я обнаружил, что что-то мешает моему свободному передвижению. Удивленно посмотрев вниз, я заметил висящего на отворотах моего пиджака Макса. Его лицо было прямо-таки перекошено гневом.
    – Ты понял, что только что сказал, Кир? – буквально выплюнул он мне в лицо. Ну… почти в лицо. Скорее, где-то в область солнечного сплетения.
    – А что? – не понял я.
    – Ты только что назвал меня коммерсантом!
    Макс так произнес это слово, что меня невольно передернуло. Захотелось даже извиниться.
    – Знаешь, – я осторожно отцепил его пальцы от себя. Костюм стоил больше двух тысяч, и я не был уверен, что фирма-изготовитель несет ответственность за порчу в результате таких вот эксцессов. – Несколько минут назад я назвал тебя вором, и ты совсем не выглядел оскорбленным.
    – Я сдержался, – с достоинством ответил Макс. – Но сдается мне, что два оскорбления за один вечер – это многовато.
    – Ладно, – я упал на диван. – Ты не можешь просто объяснить, что ты задумал?
    – Рад, что ты наконец пришел к этому, – язвительно заметил Макс, садясь в кресло. – Все на самом деле предельно просто. Даже банально. Это будет самым легким и скучным нашим делом. Но и самым прибыльным!
    И он еще обижался на коммерсанта! Впрочем, хорошо зная своего друга, я не стал слишком уж доверять его определениям. Все, что Макс предлагал, было априори до смешного легким. А заканчивалось обычно тем, что мы еле-еле уносили ноги. Причем в трех случаях из четырех в итоговой графе «прибыль» стояла отрицательная сумма.
    – Этот камень, Кирилл, – подарок, – Макс хитро посмотрел на меня.
    – Ты же говорил, что купил его.
    – Ты не понял. Это мы его подарим!
    С минуту я размышлял, все ли в порядке у Макса с головой. Затем вспомнил, что давно ответил для себя на этот вопрос – полностью нормальный человек вряд ли связался бы с типом вроде меня. Но все же обвинять Макса в неадекватности у меня оснований не было. Стоит, вероятно, выслушать до конца, что он придумал. И не задавать недоуменных вопросов… потому что Максу очень хочется их услышать.
    – Отлично, продолжай, – кивнул я. – Кому мы подарим камень?
    Видно, я выбрал верную стратегию – Макс бросил на меня короткий досадливый взгляд.
    – Слышал ли ты когда-нибудь о планете под названием Эмма?
    – Слава Богу, нет, – я покачал головой.
    – Почему «слава Богу»?
    – Потому что разведчиков, дающих найденным планетам имена своих жен, стоит отдавать на корм скоту, – я скорчил презрительную гримасу. Вы бы поняли мое отношение к этому вопросу, расскажи я одну историю из своей жизни… Но об этом в другой раз.
    – В принципе, согласен, – сказал Макс. – Хотя это и не слишком гуманно по отношению к бедным животным. Но тут другой случай. Эмма – не жена разведчика.
    – Да какая разница? – я махнул рукой. – Жена, невеста, дочка…
    – Это его собака.
    – Что? Кто?
    – Эмма. Разведчик Шульц назвал планету в честь своей собаки.
    Я внимательно посмотрел на Макса. Он не шутил. Нет, я догадывался, конечно, что все разведчики – извращенцы, но чтоб до такой степени…
    – Я не полечу на эту планету! – твердо сказал я.
    – Брось, Кир! – Макс потянулся и дотронулся до моего плеча. – Не капризничай. Название планеты не имеет никакого отношения к делу. Это я посмотрел так, из чистого любопытства. В конце концов, есть несколько десятков туземных вариантов названия, можешь выбрать себе любой, который понравится.
    – Там еще и туземцы!.. – я тяжело вздохнул. – Не люблю инопланетян.
    – И не надо! – Макс весело тряхнул головой. – Для нашего предприятия тебе вовсе не придется это делать. Хотя немного пообщаться все же будет необходимо…
    – Угу, – я вяло улыбнулся.
    Макс иногда намекает на то, что мой интеллект обратно пропорционален массе тела, но, поверьте, это не имеет ни малейшего отношения к действительности. Я прекрасно понимал, что «Полную луну» мы не станем закапывать в землю, страшным шепотом произнося «крэкс-бэкс-фэкс». А так как животные редко проявляют заинтересованность в драгоценностях, не остается ничего иного, как предположить контакт с туземцами.
    – Знаешь ли ты, Кир, – мягким, даже каким-то вкрадчивым голосом начал Макс, – какой замечательный обычай существует на Эмме?
    Это был, насколько я понимаю, чисто риторический вопрос. Я ведь пару минут назад сказал, что ничего не слышал об этой планете. Максу мой ответ и не требовался, он продолжал.
    – Это даже не обычай, это – закон. Неписаный, но неукоснительно соблюдаемый. А гласит он следующее, – Макс взял паузу, которая, быть может, и привела бы в восторг Станиславского, но у меня вызвала лишь раздражение. – Если тебе сделали подарок, ты должен ответить… – ч-черт, снова пауза! – в десятикратном размере!
    Макс победоносно посмотрел на меня. Что он задумал, я уже понял, но был скорее разочарован.
    – Ну… – я развел руками. – На Земле у японцев тоже есть примерно такое же правило. Если тебе подарили пескаря, подари… не помню, лосося, что ли.
    – В том-то и дело, что «примерно», в том-то и дело! – Макс соскочил с кресла, зацепившись полой пиджака за обломанный подлокотник, и нервно заходил туда-сюда, беспорядочно жестикулируя. – Я же тебе говорю, на Эмме это не какое-то там правило, а строжайший закон. Строжайший!
    Я чуть отодвинулся от мельтешащих перед лицом пальцев и попытался призвать Макса прислушаться к голосу разума.
    – Макс, Макс… Ты пойми, так не бывает. Иначе все жители планеты только и делали бы, что одаривали друг друга.
    – Нет! – голова моего компаньона замоталась как на шарнирах. – Подарки – большая редкость. Но – не табу. Не знаю уж, почему так сложилось, но это факт, ты сам убедишься, когда ознакомишься с материалами.
    – Так, – я тоже поднялся. – Значит, вот что ты задумал. Мы летим на Эмму, – я поморщился, – находим там какого-нибудь богача…
    – Султана, – вставил Макс.
    – Почему султана? – удивился я.
    – Понимаешь, эммейцы довольно сильно смахивают на людей. Не только внешне. Общественный уклад у них – что-то наподобие земного средневекового Востока. Султаны, гаремы…
    – Хм… неплохо, – после этих слов я стал относиться к эммейцам несколько теплее. Я и сам, когда стану слишком стар и тяжел на подъем для шатаний по Галактике, обоснуюсь на одной из земных колоний, культивирующих полигамию. Надо только заработать на небольшой гаремчик… – Продолжай, Макс, – я выдернул себя из мысленного созерцания этой идиллической картинки.
    – А что продолжать? – он возмущенно развел руками. – Мы дарим султану наш камушек, получаем ответный подарок – на Эмме с самоцветами все в порядке – и валим оттуда!
    – Все так просто, да? – в свой вопрос я вложил немалую долю сарказма.
    – Почти, – уклончиво и с хитрецой ответил Макс.
    – Когда земляне открыли Эмму?
    – Три года назад, – нет, положительно у этого пройдохи есть туз в рукаве.
    – И что, Макс, за три года никому из людей не пришло в голову воспользоваться таким легким способом обеспечить себе безбедную старость? – уверенный тон Макса заставил меня верить, что он продумал все детали, но не спросить я не мог.
    – Почему же, Кир, я не сомневаюсь, такая мысль приходила в голову едва ли не каждому более-менее предприимчивому человеку, слышавшему об Эмме. Но вот осуществить ее… – Макс поцокал языком. – Эммейцы терпеть не могут чужаков. Они не подпускают их к себе на пушечный выстрел. Точнее – на длину копья, в самом печальном смысле слова.
    У меня в животе возникли некие неприятные ощущения. Будто бы там уже сидело двадцать сантиметров железа… или бронзы? А, не важно. Одинаково неполезно для внутренних органов.
    – Макс, – почти жалобно протянул я. – А мы-то кто? Не чужаки, что ли?
    – Нет, Кир, – он встал на цыпочки и покровительственно похлопал меня по плечу. – Мы будем своими.
    Я вздохнул. Что там говорить, мой друг – неисправимый авантюрист. Беда в том, что я – тоже.
    – Когда стартуем, Макс?
* * *
    Пцщенгдуа. Причем все гласные – гортанные, «г» произносится с резким выдохом, а «щ» – со свистом. Попробуйте-ка выговорить это словечко легко и непринужденно. Что, не очень хорошо получается? Не переживайте, вам этого не придется делать. В отличие от меня. Но я учил язык одной из эммейских стран под гипнозом, так что могу выговорить чего и похлеще.
    Мы с Максом – эти самые пцщенгдуа. Тьфу, дьявол, давайте я все-таки буду говорить «монахи», хотя это и не совсем точный перевод. Дословно – «прячущиеся от взглядов людей». Немногочисленная секта, известная тем не менее в этой и некоторых окрестных странах. И как Макс умудрился раскопать материал об этих идиотах?
    Впрочем, их идиотизм – наша удача. Ни один человек (в смысле, эммеец) не должен видеть не только лица, но и даже малейшего участка кожи монахов, и они ходят с ног до головы укутанные в глухие одеяния. Дальше все очень просто понять, не правда ли? Все гениальное просто. Мы даже можем позволить себе небольшой акцент, представившись монахами из какой-нибудь соседней страны. Рост и телосложение эммейцев вполне соответствует человеческому, пальцев на руках пять.
    Остается только удивляться, как до сих пор никто не догадался провернуть аналогичную операцию, хотя если подумать… Не так много представителей славной земной цивилизации вообще слышали об этой планете. Кроме того, нужно обладать дотошностью Макса, чтобы найти сведения о «прячущихся», и его нюхом на наживу, чтобы догадаться, что именно надо искать.
    Все время в полете – около девяти стандартных суток – мы вживались в роли. Особо напрягаться не приходилось, пцщенгдуа – достаточно таинственная секта, и самим эммейцам подробности их жизни известны слабо.
    Зато про планету и ее жителей я все изучил досконально. Макс несколько преувеличивал, говоря о схожести эммейцев и людей. Ну, если, конечно, вам доводилось встречать человека с синей чешуйчатой кожей, длинным хвостом и одним-единственным глазом, не мигая пялящегося на вас с района переносицы… Но, самое главное, что под теми мешками, в которые нам придется залезть, ничего этого видно не будет.
    А насчет подарков Макс все правильно рассказал, ничуть не приукрасил. На большей части Эммы широко известна легенда о Гбъющди, убившем своего отца, когда тот отказался принять преподнесенный кем-то из гостей богатый дар. Пожадничал старикан, ему пришлось бы отдать чуть ли не все свое имущество. Разделавшись с отцом, благородный юноша покончил с собой. Не то не смог вынести позора, не то папу очень любил, не знаю. Легенда этот момент не уточняет. Наверное, настоящему эммейцу это и так понятно.
    Есть свои строгости и с использованием полученного подарка. Его нельзя передарить, продать или обменять. Вероятно, поэтому подарки на Эмме такая редкость. Любоваться драгоценностями – занятие, безусловно, приятное. Но оно скоро приедается. Если нет возможности обменять камни на некоторое количество ликвидных средств, какая вообще польза в бриллиантах? По крайней мере мы с Максом так думаем…
    По счастью, мы не эммейцы.

    Вид на планету сверху оказался удручающе скучным. Местный Бог, творя планету, по всей видимости вместо положенных шести дней трудился не больше двух. И кроме гор и пустынь ничего создать не удосужился. А может, просто не слышал ничего о лесах, морях, полях и тому подобных приятных украшениях внешнего облика.
    Из-за такого, с позволения сказать, пейзажа мы немало намучались с посадкой. В горах корабль не посадишь, а в пустыне трудно спрятать его от любопытных глаз. Даже если учесть, что их у туземцев по одному на брата.
    В конце концов присмотрели мы город, выглядевший довольно богато, который от пустыни отделяла гряда невысоких и пологих холмов. За этими холмами мы и совершили посадку под покровом ночи.
    На рассвете, облачившись в заказанные еще на Миронии балахоны, мы двинулись в путь. Пешим образом, само собой. На Эмме это обычное дело, из всех видов транспорта более-менее развит только гужевой, но время на поиски и приручение местной фауны у нас не было. Никаких проблем, в общем-то, люди мы достаточно молодые и подвижные, чтобы пасовать перед десятикилометровой прогулкой.
    Правда, скажу я вам, путешествие по пустыне при сорокоградусной жаре – это совсем не то же самое, что в тенистых аллеях городского парка. Мысль банальная, но оттого не менее верная.
    Ну, да Бог с ним, добрались мы таки до города, пролив по дороге по несколько литров пота и выпив столько же примерно предусмотрительно прихваченной воды. Вход в город был совершенно свободный. Можно сказать, что входа вообще не было, так как отсутствовали и городские стены и, соответственно, ворота со стражей.
    Что вам рассказать про этот город? Есть ведь, наверное, любопытные, которых хлебом не корми, дай послушать про разные инопланетные поселения. Опишу свои ощущения одним коротким словом. Вонь!
    Жуткая, совершенно невыносимая вонь. Складывалось такое впечатление, что каждому жителю города вменялось в обязанность иметь хотя бы одно животное, а общественных туалетов для них никто построить не догадался. Идти приходилось очень осторожно, все время глядя под ноги. Чтобы наступать именно на землю, а не на что-то другое. Поэтому по сторонам я особо не глазел, извините.
    Дворец местного султана (я его так буду называть, ладно?), мы тоже нашли в основном по запаху – вокруг него воняло малость поменьше.
    Дворец – это вообще-то громко сказано. Обширная довольно постройка, из белого камня, правда, но какая-то беспорядочная и без всяких там излишеств в виде куполов и чего-либо подобного.
    Здесь уже была и стена, и стража. Два синекожих циклопа в длинных кожаных юбках, вооруженных копьями. Сердце у меня застучало чаще, чем обычно, но, как оказалось, напрасно. Узнав, что мы хотим видеть султана, нас пропустили без всякого досмотра. Варварская страна, мы ведь под нашими паранджами могли пару пулеметов пронести. Нет, скучающе так: проходите, мол. У меня мелькнула мысль, что если бы мы попросили позвать султана сюда, кто-нибудь из охранников сбегал бы. Или оба сразу. Но проверять я не стал, хотя бы потому, что одним из самых сильных моих желаний в тот момент было спрятаться от солнца и вони. Поэтому мы не теряя времени поспешили к круглой почему-то двери во дворец. По крайней мере, первое общение с эммейцами прошло для нас вполне успешно.
    Дверь по местному обычаю была не заперта. Мы вошли в длинную трубу коридора, вызвавшую у меня ассоциацию с хоббичьей норой. Там было прохладно и свежо! Ощущение близости намеченной цели прибавило нам сил, и мы бодро затопали вперед в тусклом свете редких и чахлых факелов.
    Честно говоря, пока обстановка вокруг роскошью, скажем прямо, не дышала. Так ли богат султан, чтобы найти нам для ответного подарка десять камней, равных «Полной луне»? Все собранные людьми данные об этой планете говорили за то, что дела обстояли именно таким образом. Однако…
    Все мои сомнения развеялись, стоило выйти из коридора. Мы попали, насколько я понимаю, сразу в тронный зал. Весь пол целиком был застлан ковром, своим качеством, наверное, ничуть не уступавшим своему собрату в нашем гостиничном номере на Миронии. Стены и потолок были выложены, пожалуй, из мрамора. Мраморным был и трон, причем высечен, насколько я могу судить, из монолитной глыбы. Все, так сказать, простенько, но со вкусом.
    На троне в позе скучающего мыслителя развалился циклоп, на котором было навешено больше драгоценностей, чем игрушек на новогодней елке. На очень большой новогодней елке. Бриллианты, изумруды, рубины и еще с десяток разновидностей камней, названий которых я навскидку и не припомню. Одет султан был в легкую короткую накидку, которая оставляла максимум свободного места для ожерелий, колец, браслетов… ну, что там еще можно нацепить на шею, руки и ноги? Экипировка султана, в отличие от помещения, выглядела потрясающе безвкусной, но – а это для нас главное – невероятно дорогой.
    Важную деталь интерьера составляли восемь хорошо вооруженных охранника, занимающих диспозицию вокруг трона и в четырех углах зала. Каждый из охранников ростом не уступал мне и телосложение имел весьма устрашающее. Пожалуй, имей я за пазухой пулемет, не рискнул бы доставать его на свет божий…
    Что ж, пора приступать к завершающей стадии нашего плана. Обменявшись ритуальными приветствиями, которые, хвала Аллаху, были не столь затейливы как при дворе земных султанов, мы не стали тянуть кота за хвост. Решать все необходимо было быстро, чтобы не нарваться на приглашение отобедать. Знали бы вы, что жрут эти эммейцы!.. Но, так как я начисто лишен садистских наклонностей, не буду этого рассказывать.
    Небрежным жестом я извлек из недр своего балахона невзрачный полотняной мешочек. Стоит признать, я немного волновался в тот момент. Однако мне хватило сил собраться, и потоки красноречия клокочущим горным ручьем хлынули из моих уст.
    – О, великий султан, позволь двум скромным монахам преподнести тебе небольшой подарок, – я протянул руку с мешочком вперед. – Здесь находится камень, который много веков хранился в самом сердце монастыря, настоятелем коего выпала радость быть мне. Я и брат мой, – кивок в сторону Макса, – не смогли найти этому сокровищу лучшего применения, кроме как подарить его величайшему из правителей, известных людям.
    Инкрустированный циклоп встал с трона и подошел к нам. Я подавил желание зажмуриться. Наш план, с которым я успел свыкнуться, и в успех которого верил безоговорочно, вдруг представился мне донельзя нелепым.
    – Благодарю вас, святые люди, – синяя когтистая лапа сгребла мешочек из моей руки. – Я тронут вашими речами и счастлив принять этот дар.
    Не спеша султан вытряхнул «Полную луну» на ладонь. Я силился прочитать на его лице какие-то эмоции, но тщетно. Он не впал ни в ярость, ни в экстаз, а более тонкие нюансы мне было затруднительно разобрать на этой круглой синей роже с немигающим глазом.
    – Не желают ли святые люди разделить со мной обед? – без всякого выражения поинтересовался султан.
    Я невольно сглотнул.
    – С тяжелым сердцем мы вынуждены отказаться, повелитель. Нас с братом весьма печалит это, мы бы долгие годы потом вспоминали трапезу за одним столом с таким великим султаном, – (это уж точно… вспоминали бы!), – но увы! Монастырь не может долго оставаться без своего настоятеля. С твоего позволения, о могущественный, мы должны покинуть твой гостеприимный дворец.
    Неси подарки, урод! – зло подумал я. Урод словно слышал мои мысли.
    – Раз вы так торопитесь, святые люди, позвольте проводить вас до стен моего дома. Мне тоже не терпится одарить вас.
    А уж нам-то как не терпится!.. Султан величественным жестом приказал нам идти к двери, а сам приблизился к стоящему в дальнем углу стражнику и вполголоса дал ему какие-то указания. Стражник немедленно исчез в одном из боковых ходах.
    В коридоре, ведущем наружу, нас догнал султан в сопровождении двух своих громил. Путь до дворцовых стен мы проделали в молчании. Перед воротами султан остановился, явно в ожидании чего-то. Можете поверить мне на слово, мы с Максом ждали не менее напряженно. Вот сейчас придет слуга с увесистым мешком… или шкатулкой.
    Слуга – тот же самый охранник, отправленный султаном из тронного зала – действительно появился довольно скоро. В его руках я не заметил никакой тары, пригодной для переноски драгоценностей. Это настораживало. Зато вслед за стражником почему-то следовал почетный караул в виде десятка… как бы потактичней сказать… особей женского пола. Благодаря своей врожденной проницательности я догадался, что это – часть султанского гарема. Что они здесь делают? Та самая врожденная проницательность подсказала мне ответ и на этот вопрос. Правда я не хотел в это верить. Пересчитал наложниц – ровно десять. И все же…
    – Это десять моих лучших жен, – с легкой гордостью сказал султан. – Каждая из них стоит бриллианта, равного полученного мной от вас.
    Последние сомнения отпали… Черт, я действительно мечтал о собственном гареме. Но не сейчас и уж точно НЕ О ТАКОМ!
    В полной прострации мы вышли за пределы города. Десять синих хвостатых тел следовали за нами шаг в шаг. Мне вспомнилась сцена из очень древнего и до сего дня любимого мной фильма. Только в парандже почему-то были представители другого пола…
    – Почему нам так не везет, Кир?! – нарушил наконец тишину Макс. Говорил он по-русски. И правда, кого стесняться?
    – Причем тут невезение? – я тяжело вздохнул.
    – Ну как? Попался султан какой-то… – Макс долго не мог подобрать нужного слова.
    – Не в султане дело… – я снова вздохнул. Еще тяжелее. – Ты что, правда ничего не понял?
    – А что я должен был понять?
    – Вспомни все, что ты знаешь о пцщенгдуа, – я подумал и не стал вздыхать в третий раз.
    Какое-то время мы шли молча. Затем Макс резко остановился. Настолько резко, что идущая за ним одноглазая красотка налетела на него всей своей немалой массой – на Эмме в моде крупные женщины. Макс поспешно двинулся дальше.
    – Но ведь… Но ведь пцщенгдуа дают обет безбрачия! Им запрещены любые контакты с женщинами.
    – Правильно, Макс, – грустно согласился я.
    – Что же выходит… – Макс говорил сам с собой. – Султан не знал об этом? Нет, он не мог об этом не знать. Значит…
    – Ага! Значит! – я кивнул. – Именно поэтому подарки на Эмме так редки. Тортик – диабетику, бутылку водки – язвеннику, змею – страдающему серпентофобией…
    – Шакалы! – взвизгнул Макс. – Подлые шакалы! Шульц даже не представлял, как прав был, давая этой мерзкой планете собачье имя!
    Я подождал, пока Макс закончит буйствовать. Свое же собственное состояние я бы определил как вялую меланхолию.
    – Ладно… Мы-то куда идем?
    – Как куда? – Макс недоуменно пожал плечами. – На корабль, естественно!
    – А это? – я бросил взгляд через плечо. – Не думаю, что мы сможем запросто оставить их перед люком корабля.
    – Почему? – спросил Макс.
    Я уже говорил, что мой друг иногда бывает полным идиотом?
    – А потому, Макс, – ласково проговорил я, – что как бы тупы ни были наши спутницы, завидев космический корабль, они могут усомниться, те ли мы, за кого себя выдаем… Особенно если сложить этот факт с нашим разговором на незнакомом языке. А чужаков здесь очень не любят, ты сам говорил.
    – Что, и женщины тоже не любят? – жалобно спросил Макс.
    – Хочешь проверить?
    Сзади послышалось громкое сопение.
    – Кирилл, ты любишь бегать по песку на длинные дистанции?
    – Обожаю, – ответил я уже в пустоту и кинулся догонять стремительно удалявшуюся фигуру с мешком на голове.

С крупинкой перца

    Это Макс. Мне даже не нужно отрывать взгляд от созерцания потолочных узоров, чтобы удостовериться в этом. Во-первых, он один из немногих, кто имеет право входить ко мне без стука… и без приглашения, если уж на то пошло. Во-вторых этот удивительно неприятный тембр голоса сложно с чем-либо спутать. В-третьих у кого еще имеется отвратительная привычка так по-дурацки начинать разговор? Приличные люди сначала хотя бы здороваются. Нет, это Макс.
    Его не интересует ответ на свой вопрос. Да это и не вопрос вовсе, это – прелюдия. Когда у Макса в том месте, которое он по неизвестной мне причине именует головой, зарождается очередная гениальная идея, разве он начинает с того, чтобы в общих чертах разъяснить, в чем ее суть? Нет, нет и еще раз нет! Макс врывается ко мне – вот как сейчас примерно – и с порога задает идиотские вопросы. «Знаешь ли ты, что едят на завтрак комбуриане?» Или что-то в этом роде. И начинает ходить вокруг да около, пока не выведет меня из терпения. Это вообще-то непростая задача, но Макс, чаще всего справляется. Но только не сейчас. Я абсолютно спокоен и безмятежен. Меня не интересуют никакие авантюры. Ближайшие пару месяцев я намерен посвятить тщательному анализу потолка над моим диваном. Вот у того завитка, напоминающего сюрреалистический цветок, четырнадцать лепестков, а у соседнего – целых пятнадцать…
    – Здравствуй, Макс, – говорю я со всем возможным радушием. – Прости меня, дружище, честное слово, мне очень неудобно.
    – А? – В его голосе недоумение. Это мне нравится. – Простить? За что?
    – Я не расслышал, как ты поздоровался, – сокрушаюсь я. – Надо будет сходить к этому… как его? Как называется врач, который копается у пациентов в ушах?
    – Кретин! – Макс начинает раздражаться.
    – Разве? – я изумлен. – Мне почему-то казалось, что как-то по-другому…
    – Ты – кретин!
    – Ах, вот оно что… – я вздыхаю с облегчением. – И ты спешил ко мне, чтобы поделиться этим радостным известием? Спасибо, друг, я тронут.
    – Ты тронутый, это точно, – шипит Макс сквозь зубы. – Но мы говорили о контрабанде.
    – Неужели? Склероз, склероз… Напомни мне, будь добр, что именно я говорил о контрабанде?
    – Хватит кривляться, Кир!
    Макс наконец взрывается, и я, довольный, перевожу взгляд в его сторону. Так и есть, рубашка расстегнута, волосы взъерошены, в черных глазах сумасшедший блеск. Все признаки внезапного озарения головокружительной идеей.
    – Хватит, так хватит. – Я принимаю сидячее положение. – Но ты, между прочим, первым начал. Говори толком, что за мысли наведались в тихую пустоту твоего сознания?
    Макс морщится.
    – Ужасно!
    – Что ужасно? – Теперь я удивлен непритворно.
    – Твоя последняя фраза. О тихой пустоте. Она звучит отвратительно, как скрежет вилки по дну консервной банки.
    Здесь я не решаюсь спорить. Макс – поэт, пусть и не слишком востребованный, и изящная словесность – его территория. Покривившись еще немного, он продолжает.
    – Нет, правда, как ты относишься к контрабанде?
    – Макс, – я вздыхаю. – Слишком общий вопрос. Притащи, пожалуйста, бутылочку джина из бара, и мы всесторонне обсудим с тобой эту любопытную проблему. С точки зрения закона, макроэкономики и морали.
    – Конкретизирую, – с напором говорит Макс. – Как ты смотришь на то, чтобы самому немножечко побыть контрабандистом?
    Я делаю вид, что задумываюсь.
    – Ты знаешь, дружище, это вообще-то здорово. Насколько я слышал, дело весьма прибыльное. Работка опять же непыльная. В общем, все замечательно, за исключением одного малюсенького нюанса.
    – Какого?
    – Не могу сказать наверняка, откуда у меня взялась такая уверенность, но я почему-то считаю, что в тюрьме мне не понравится. Говорят, там плохо кормят.
    – А что, если не попадаться? – голос Макса полон сарказма. – Такой вариант ты не хочешь рассмотреть?
    Я набрал побольше воздуха.
    – Иди к дьяволу, Макс! А когда придешь, иди куда-нибудь еще подальше. Ты мне друг, Макс, и, поверь, мне нравится работать с тобой. Это я говорю, чтобы ты не обижался. Но позволь мне отдохнуть от твоих идей, ладно? Месяц, хотя бы месяц, я ведь немного прошу.
    – Ты расстроен, Кир, я понимаю, – затараторил Макс. – Последняя поездка вышла не слишком удачной…
    – Не слишком удачной!? – Я встал на ноги и посмотрел на компаньона сверху вниз. – Да что ты говоришь? Потерю всего, что у нас было на банковском счете, ты называешь не слишком удачной поездкой? Теперь я понимаю, почему ты так легко говоришь о перспективе загреметь в тюрьму. Вероятно, это ты назовешь мелкими неприятностями, да?
    – Брось, Кир, – Макс примирительно дотронулся до моего плеча. – Я сознаю, что та идея была сыроватой…
    – Не скромничай, тебе это не идет! То была роскошная идея. Обменяться подарками с одним из султанов на Эмме!.. – Я зажмурился и причмокнул губами. – Тебе напомнить, как быстро мы делали оттуда ноги? Десять километров по пескам – это незабываемое удовольствие!
    – Не надо!
    Макса передернуло. Ему тогда больше моего досталось – в беге по пересеченной местности я более компетентен. Как выяснилось.
    – А как все было просто, а, Макс! Блестящая идея без каких-либо изъянов. Нам просто некуда было деваться от миллионов, которые должны были посыпаться на нашу голову. Мы…
    – Я тебя туда силой тащил, да!? – внезапно заорал Макс. При этом он встал на цыпочки, чтобы быть поближе к моему уху.
    – Нет, – спокойно ответил я после нескольких секунд молчания.
    И снова лег на диван, закинув руки за голову. Спокойствие и расслабленность – вот мой девиз на ближайшее время. Что бы там не выдумал этот сумасшедший.
    Потоптавшись немного возле меня, Макс подошел к креслу и развалился в нем. Кресло было рассчитано на мои габариты, поэтому мой хлипкий компаньон напоминал расположившегося на массивном троне мелкого царька, страдающего одновременно манией величия и комплексом неполноценности.
    – Сегодня я встретил одного своего старого знакомого, – вдруг начал он. – Витьку Краузе. Однокурсник, тысячу лет не виделись. Он только что вернулся с Палерры. Слышал о такой планете?
    – Не слышал. И не хочу. – Я зевнул.
    – Я тоже не слышал раньше, – мою вторую фразу Макс решил проигнорировать. – Ничего особо примечательного, второсортная земная колония, если верить Виктору.
    – Угу, – я несколько раз энергично кивнул. – Давай поверим Виктору.
    – За исключением одного забавного факта, – как ни в чем ни бывало продолжал Макс. – Как-то в ресторане одно блюдо показалось Витьке пресноватым. Он попросил у официанта черного перца.
    – Именно черного?
    – Именно черного, – ровно сказал Макс. – Официант посмотрел на Виктора так, словно тот потребовал достать звезду и приготовить ее в горчичном соусе. Но буквально тут же улыбнулся и с уверенностью опознал в Викторе приезжего.
    – И? – спросил я. Просто так спросил, мне было неинтересно.
    – На планете нет черного перца. Практически вообще. Там он не растет, насколько я понял, а к ввозу запрещен. Категорически. Витька сразу не обратил внимания, а потом вспомнил, что на таможне…
    – Почему? – удивился я. – Почему запрещен?
    – А я знаю? – Макс развел руками. – Витька тоже этого не понял. Видимо, один из многочисленных бзиков местных властей.
    Подумав, я кивнул. Бзиков у колониальных боссов на самом деле имелось предостаточно. Может, у местного президента аллергия на перец?
    – Что из всего этого следует? – я знал, что из всего этого следует. Но мне было все равно. Я просто поддерживал дружескую беседу.
    – Что значит «что»? – взвился Макс. – Где есть дефицит, есть высокая цена. Где большой дефицит, очень высокая цена. Когда Витька узнал, сколько стоит пакетик черного молотого перца на тамошнем черном рынке…
    – Неинтересно! – отрезал я.
    – Да как же неинтересно…
    – Никак. Если хочешь, поговорим об этом через месяц, – великодушно предложил я. – Хотя я и через месяц откажусь.
    – Но почему?!
    Я с шумом выпустил воздух сквозь плотно сжатые губы.
    – Запрет на ввоз есть?
    – Есть.
    – Строгий?
    – Строгий.
    – А за нарушение строгих запретов и наказание строгое. И контроль на таможне, я думаю, о-го-го какой. Как, между прочим, ты собирался провозить перец?
    – Не знаю, – с глубоким вздохом признался Макс. – Не придумал еще.
    – Замечательно! – спокойно констатировал я, бросив на компаньона всего один иронический взгляд.
    После этого мне бы хотелось считать тему исчерпанной, но у Макс не разделял мою точку зрения.
    – Что я слышу! – Он скорчил презрительную гримасу. – Самый талантливый инженер из всех, кого я знаю, не может обвести вокруг пальца сонных провинциальных таможенников?
    Люблю когда мне льстят. А вы?
    – Ну, почему сразу «не может»? – Я пожал плечами. – Говорю же, неинтересно. Специями я еще на старости лет не торговал. Даже если они на вес золота.
    Совершенно неожиданно с того кресла, на котором сидел Макс послышался раскатистый гомерический хохот.
    – Ты наконец-то сошел с ума? – с надеждой спросил я. – Или внезапно вспомнил содержание последнего выпуска комиксов?
    – На вес золота! – Макс еще раз хохотнул для порядка. – Чтобы вы знали, мистер Меня-это-не-интересует, один грамм черного молотого перца стоит у местных «жуков» от восьмисот до тысячи кредитов.
    Я внезапно закашлялся. И приподнялся на локте.
    – Галактических? Или каких-нибудь…
    – Галактических.
    – Так! – я вскочил с дивана и стал мерить шагами комнату. – Про таможню надо бы поподробней все узнать. С этим твоим Виктором где можно встретиться?
    Макс, глядя на меня, улыбался во все тридцать три зуба.
    – Че ты лыбишься? – я потряс руками перед его лицом. – Думаешь, если колония задрипанная, так и таможня у них обязательно никакая?
    – Ага.
    – Правильно, в общем-то, думаешь. – Я остановился. – Но готовиться будем к худшему. Если бы все было просто, перец не стоил бы штуку кредов за грамм. Каждый ушлый турист засыпал бы его себе за подкладку. Или еще куда… Надо все продумать до деталей.
    – Справимся, Кир.
    – Да куда мы денемся. Послушай, – сказал я после паузы слегка смущенно. – Про самого талантливого инженера… Это ты всерьез или просто, чтобы меня взъерепенить?
    – Абсолютно серьезно, – Макс закивал головой. – Ты действительно самый гениальный инженер из всех, кого мне довелось знать.
    – Ну… спасибо.
    – Пожалуйста, – он снова улыбнулся. – Просто ты единственный инженер, с которым я знаком.
    Ну, не скотина, скажите?..

    Каркас идеи, ее, так сказать, общий контур, пришел мне в голову практически сразу. Не прошло и трех рюмок. Своими соображениями я не замедлил поделиться с Максом. Во-первых, чтобы лишний раз продемонстрировать свою гениальность, во-вторых, чтобы дать ему возможность принять участие в разработке деталей операции. Как это ни странно, Макс изредка способен выдать неплохие мысли.
    – Ну что, дружище, – я окинул его снисходительным взглядом. – Сам ты, насколько я понимаю, не можешь ничего придумать? Хотя бы намеки?
    – Ничего достойного упоминания. – Макс кисло улыбнулся. – Приходило на ум кое-что, но… Довольно тяжело спрятать…
    – Неверно! – резко перебил я его.
    – Что неверно?
    – Ты не инженер, Макс, в этом все дело. – Я откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на животе. – Половину… нет, три четверти всех проблем в мире люди не могут решить из-за того, что нечетко формулируют задачу.
    – Это ты к чему? – Макс озадаченно посмотрел на меня.
    – Да все к тому же. – Я разлил по четвертой. – Ты говоришь: «тяжело спрятать». А наша задача совсем не в том, чтобы спрятать перец от таможни.
    – А в чем же тогда?
    – В том, чтобы его не смогли найти таможенники.
    – Подожди… – Макс рассеянно выпил, поморщился и бросил в рот маслину. Терпеть не могу маслины, держу их дома специально для Макса. – Ты хочешь сказать, что видишь тут разницу?
    – Разумеется! – Я сделал широкий жест бутербродом с ветчиной. – Спрятать… да как спрячешь? Какая бы отсталая колония не была, провести тщательный шмон таможня, думаю, в состоянии. Много ума не надо. Собаки опять же, наверное…
    – Так что тогда? Не тяни!
    – Кофе! – веско бросил я и посмотрел на Макса в ожидании эффекта.
    – Что «кофе»? – раздраженно спросил он.
    – Растворимый кофе, – пояснил я.
    Макс оскалился в какой-то недоброй усмешке. В его выпученных глазах читалось непонимание. Мне пришлось тяжело вздохнуть.
    – Подмешиваем перец к кофе. Провозим через таможню. На Палерре отделяем одно от другого…
    – Как?! – Макс навис над столом. – Как отделяем? Зовем Золушку на пару с доброй феей?
    – Извини, Макс. – Я вздохнул еще тяжелее. – Все время забываю, что родители забыли отдать тебя в школу. Их, конечно, можно понять, но с другой стороны… кроме школ для полноценных детей есть же специализированные учреждения…
    – Будь добр, заткнись, – попросил Макс неожиданно спокойным голосом. – Просто скажи.
    – Растворимый кофе, Макс! Он растворяется в воде, понимаешь? Черный перец в воде практически не растворяется. Дальше объяснять?
    – Не стоит. – Он покачал головой. – И мы… и ты сможешь это сделать?
    Я только презрительно посмотрел на него и разлил остатки бутылки по рюмкам.
    Макс тут же предложил подмешивать к нашей смеси еще ванилин, утверждая, что это одна из самых пахучих вещей в мире. Я возразил, что кофе тоже штука не без запаха и, если не жадничать и смешивать в достаточно крупной пропорции, запах перца никто не учует. А собака? – спросил Макс, и я вынужден был признать, что в его словах что-то есть. Однако, кофе с ванилином – это нонсенс, сказал я. Но Макс парировал, что по сравнению с перцем, ванилин – это детские шалости. Разгорелся спор о том, растворяется ли ванилин в воде. Честно говоря, мы оба представления об этом не имели, но Максу очень хотелось, чтобы растворялся, а я возражал из чувства противоречия.
    Затем, когда вторая бутылка была наполовину пуста, он направился на кухню с намерением провести научный эксперимент. Я шел за ним, уговаривая одуматься – я закоренелый холостяк, откуда, черт побери, в моем доме ванилин?
    В конце концов, единственным выходом остался поход в магазин – сделать заказ нам почему-то не пришло в голову. Кроме ванилина мы купили черного перца и растворимого кофе. По дороге домой мы пришли к единодушному мнению, что растворимый кофе сам по себе такая жуткая гадость, что сделать его хуже при посредстве всего-навсего перца и ванилина просто невозможно.
    А потом мы встретили двух девушек, знакомых Макса. Все время забываю как-нибудь задать ему вопрос, есть ли в нашем городе девушки, с которыми он не знаком? Его популярность у особ противоположного пола навсегда, пожалуй, останется для меня загадкой.
    Наши своеобразные покупки вызвали живейший интерес у милых барышень, но мы хранили суровое молчание, бросая друг на друга таинственные взгляды. В общем, производили впечатление не то засекреченных ученых, не то обычных придурков.
    Обсуждение плана кампании мы благоразумно отложили на завтра. Лишь изредка, к месту и не к месту, вдруг начинали обсуждать вещества, отличительной особенностью которых является сильный запах.
* * *
    – Господин Штерн и господин Ковальски?
    Таможенник в смешной желто-красной униформе смотрит в наши документы. Интересно, он не уверен в своем умении читать или просто жаждет получить подтверждение информации из первых рук?
    – Да, офицер!
    Я лучезарно улыбаюсь, а Макс стоит с важным и скучающим видом.
    – Компания «Ковальски & Штерн»?
    – Точно так! – я улыбаюсь еще шире.
    К моменту, когда пришла пора придумывать имя для нашей фирмы, фантазия у нас истощилась полностью. Поэтому мы просто озаглавили фирму нашими фамилиями. Замечу, настоящими фамилиями. Настоящую фирму. На ее срочную регистрацию ушло все то немногое, что мы смогли наскрести после фиаско на Эмме. Легальность – лучшее оружие контрабандиста.
    – Ваша декларация выглядит на удивление скупо.
    Непонятно, не то осуждает, не то приветствует наше решение не ввозить на планету практически ничего.
    – Разумеется, офицер, разумеется. – Я рассыпаюсь бисером. – Мы ведь всего на пару-тройку дней, едва ли дольше. Проведем малюсенькую, – я показываю двумя пальцами насколько малюсенькую, – рекламную акцию нашего замечательного кофе «КирМакс» и сразу домой. Компания у нас молодая и работы – непочатый край. Иначе непременно задержались бы на вашей замечательной планете подольше. Мы столько слышали о вашем знаменитом курорте Бранча! – я закатываю глаза.
    – Да, неплохое местечко, – с притворной скромностью соглашается таможенник, всем своим видом показывая, что на этот Богом забытый закуток и впрямь валом валит народ со всей галактики.
    Говорят, космопорт – лицо планеты. И это один из тех штампов, что в точности соответствуют действительности. Разумеется, есть планеты многоликие, первым представителем коих является, конечно же, Земля. Стоит только сравнить ультрасовременный, роскошный порт в Виннице и древнюю развалину в Риме, которой давно уже пора занять место среди памятников старины в одном ряду с Колизеем. И все же, если не брать во внимание такие крайности, первому впечатлению о планете можно верить.
    Космопорт на Палерре вызывал у меня лишь одну ассоциацию – уныние. Впрочем, когда я позже спросил об этом у Макса, он назвал слово «тоска». Здание было старым, но не настолько, чтобы породить в душе сентиментальные мысли. Не то, чтобы очень грязным, но и никак не чистым. Что же касается архитектуры… Взгляд решительно не желал останавливаться ни на чем в этом шедевре архитектурного убожества.
    На этом сером фоне работники таможни в своих ярких аляповатых мундирах выглядели более чем неуместно. Напоминали то ли клоунов, то ли петухов. В хорошем, конечно, смысле слова… Хотя, чего уж тут хорошего.
    С одним из представителей цирковых войск мне и приходилось сейчас вести непринужденную задушевную беседу. Макс полностью самоустранился, что я ему, конечно, еще припомню.
    – Но если акция пройдет успешно, а мы в этом нисколько не сомневаемся, нам еще всенепременно предстоит сюда вернуться и, возможно, даже основать здесь филиал. Вот тогда… – я красноречиво умолкаю.
    – Что ж вы образцы продукции всюду сами возите? – таможенник прищуривается с легкой подозрительностью.
    – Да что вы такое говорите, офицер! – Я всплескиваю руками. – Всюду! Наши служащие сейчас проводят аналогичные акции на полутора десятка планет. Но Палерру мы считаем наиболее перспективным рынком, поэтому не рискнули доверить первоначальное знакомство с потребителями персоналу. Мы просто не имеем право допустить ошибку! – я строго гляжу ему в глаза.
    – Понятно… – Таможенник полностью удовлетворен моим объяснением. – Вижу, люди вы серьезные, но вынужден спросить. Не везете ли вы с собой оружие, сильнодействующие медицинские препараты, наркотические вещества, микроэлектронную аппаратуру, перец?
    – Перец, офицер? – я удивляюсь совсем слегка, чисто символически.
    – Да, черный перец входит в число веществ, запрещенных к ввозу на Палерру. Вы можете ознакомиться с документом…
    – О, прошу вас, офицер! – я умоляюще вскидываю руки. – Я просто спросил. Нет, мы не везем ничего запрещенного. Как вы сами видите, только минимум личных вещей и образцы продукции.
    – Я должен осмотреть ваши вещи, – он разводит руки, словно извиняясь. Служба, мол…
    – Конечно, конечно! Это ваша работа, офицер.
    Осмотр был, скажу я вам, отнюдь не формальный. С активным использованием аппаратуры, людей и, как мы и предполагали, собаки. Милый такой песик, фокстерьер, что ли, обнюхал все, включая нас самих. Когда он равнодушно отвернулся от банок с кофе, я испытал громадной облегчение, хотя вида, само собой, не подал. Теория теорией, а на практике нам провести эксперимент возможности не представилось. Нам как-то не довелось обзавестись собакой, натасканной на перец.
    Личный досмотр тоже имел место быть. Я просто констатирую этот факт, и давайте не будем касаться интимных подробностей, ладно? Я человек застенчивый. Скажу лишь, что провести нечто запрещенное на себе было бы исключительно глупой затеей.
    Затем таможенник долго колебался, но чувство долга все же возобладало.
    – Мне придется провести экспресс-анализ вашего кофе.
    – Пожалуйста, офицер.
    Я подкатил к нему поближе тележку с расположенными в пять рядов двухсотграммовыми банками и мысленно вновь скрестил пальцы.
    Но все-таки мы явно произвели на таможенника благоприятное впечатление – он небрежно вытащил банку из верхнего ряда.
    Впрочем, и второй сверху ряд также содержал «неперцесодержащий» кофе. Однако все прочие пахучие ингредиенты присутствовали, дабы создать некую защитную оболочку от собачьего носа. Риск, конечно, был, но не слишком большой.
    Анализ был действительно «экспресс» – не прошло и пяти минут, как бдительный борец с контрабандой вернулся из соседнего помещения, неся в руках нашу банку.
    – Все в порядке, господа! Добро пожаловать на Палерру! Надеюсь, ваше пребывание на нашей планете будет приятным.
    Я радостно закивал.
    – Спасибо, спасибо, офицер! – Видя, что он имеет намерение поставить банку на место, я мягко отвел его руку. – Это подарок. Возьмите, и вы будете первым человеком на Палерре, попробовавшим восхитительный вкус кофе «КирМакс».
    – Не уверен, что могу…
    – Ну что вы, офицер! Это самый обычный подарок. Ведь наша рекламная акция, по существу, именно в этом и состоит.
    – За что ты его так? – спросил меня Макс, когда мы вышли на пыльную площадь перед космопортом.
    – А, так ему и надо. – Я пожал плечами, вспоминая в первую очередь личный досмотр. – Потом, там ведь нет перца.
    – Зато есть ванилин и прочая вонючая гадость.
    Я снова пожал плечами.
    – Вот увидишь, ему понравится. Он еще будет рыскать по всем магазинам, в поисках чудесного кофе «КирМакс».
    Ответом мне было невнятное хрюканье.

    В гостиничном номере, который по местным меркам, наверное, считался приличным, у нас вышел небольшой спор. Макс полагал, что нам таки стоит сделать хотя бы видимость этой самой рекламной акции. Из соображений конспирации, как он заявил. То есть, выйти на улицу и раздать прохожим оставшиеся тридцать девять банок кофе, в котором не было перца.
    Я возражал, загибая пальцы на руке. Это было бы отступление от первоначального плана – раз. Привлечение лишнего внимания нельзя считать самым умным ходом – два. На улицах города полным полно всякого сброда, с которым мне неохота сталкиваться без необходимости, – три. У нас нет на это времени – четыре. И, в конце концов, это просто негуманно – пять. Не стоит забывать, что не все из наших «фирменных» добавок относятся к пищевым продуктам.
    Так я сидел, держа полностью сжатый кулак перед носом Макса и ожидая его аргументов. Он не спеша пожал плечами и сказал, что именно отсутствие запланированной рекламной акции может вызвать подозрение. Я ответил, что просто-напросто не стоит сидеть на заднице, а нужно как можно скорее толкнуть товар и незамедлительно отсюда сваливать.
    К обсуждению этого пункта программы мы и перешли, отложив на время вопрос о рекламной компании. Это может показаться нелепым, но при разработке плана мы совершенно не уделили внимания этому аспекту. Собственно, мы считали операцию завершенной, едва мы сможем покинуть таможню. Продать товар нам казалось чем-то само собой разумеющимся. Сейчас мы так не считали.
    Подумайте сами, контрабандный, больше того, запрещенный товар. Его не отнесешь в магазин и не предложишь первому встречному. Даже если мы найдем этот самый черный рынок, о котором говорил Виктор, то что дальше? Стоять там и продавать полтора килограмма перца, расфасованного в граммовые пакетики?
    Мы задумались. Мы крепко задумались. А потом мы ничего не придумали и решили, за неумением работать головой, немного поработать ногами. То есть найти какого-нибудь подпольного толкача и уже у него попробовать разведать ситуацию.
* * *
    Пакет с перцем мы, после продолжительных споров, решили все же взять с собой. Не то, чтобы рассчитывали сбыть его немедленно, просто опасались оставлять в гостинице. То, что здесь считалось дверным замком, я, не особо напрягаясь, открыл бы за три минуты. Причем, прошу учесть, я не имею никакого отношения к квартирным ворам… Да и к каким-либо иным тоже.
    Чуточку помявшись у гостиничного крыльца, мы взяли курс на запад. Нам показалось разумным покинуть центральные улицы города, которые еще пытались претендовать на респектабельность и некоторую даже изысканность, и поискать счастья в более бедных районах.
    Долго идти нам не пришлось – и респектабельность, и изысканность таяли с каждым кварталом быстрее, чем кусок сахара в стакане горячего чая. Улицы становились все уже и грязнее, дома приземистей и неказистей, прохожие, встреченные нами, опускались, очевидно, все ниже и ниже по социальной лестнице.
    В конце концов, нам стало совсем не по себе. Едва ли не каждый третий человек был одет во что-то вовсе непотребное, грязен и неопрятен. Встретившись взглядом с одним из них, я поспешно отвел глаза, увидев совершенно бессмысленное выражение лица.
    – Неужели тут столько алкоголиков? – почти жалобно спросил Макс.
    – Не знаю. – Я поморщился. – Это, в общем-то, не так уж страшно.
    – Ну, одного тебя я еще могу терпеть, но их тут столько…
    – Сомневаюсь, чтоб дело было в алкоголе.
    – А в чем?
    – Да… – Я махнул рукой. – Надо бы заглянуть одному из них в глаза.
    – А-а, – протянул Макс. – Загляни.
    – Не хочу!
    Помолчали. Косвенное подтверждение моим мыслям не заставило себя долго ждать. Какой-то юркий субъект с неприметной внешностью, одетый получше многих, но неброско, подошел к нам и, глядя куда-то в сторону, предложил купить пару «джипов». Несмотря на мое незнание местного сленга, развитая интуиция подсказала мне, что имел в виду он вовсе не автомобили для езды по бездорожью. Мы вежливо отказались.
    – Эй, Кирилл, давай уже куда-нибудь приткнемся. Мне совершенно не хочется проверять, что будет через пару кварталов.
    Тут я был полностью солидарен со своим компаньоном. Сам уже несколько минут шарил взглядом по сторонам, высматривая какое-нибудь заведение, в котором мы наконец сможем задать свои щекотливые вопросы. Бар, название которого сложно было прочитать из-за того, что большинство букв не горело, показался мне подходящим местом.
    – Пошли! – Я указал рукой на вывеску.
    – Ты уверен? – Макс не был переполнен энтузиазмом.
    – Разумеется. Это – предприятие общественного питания, если можно так выразиться. Где еще будет естественно поговорить о специях?
    – Не думаю, что в этой забегаловке нам будет уютно.
    – А что ты хочешь? – Я пожал плечами. – Вернуться в гостиницу и спросить о перце у портье?
    – Еще немного, и я начну склоняться к этому варианту…
    Чтобы избежать лишних споров, а заодно и собственных сомнений, я приобнял друга за плечи и твердым шагом направился к входу.
    Бар оказался паршивым, впрочем, сложно было ожидать чего-либо иного. Полумрак, созданный не для интимной атмосферы, а оттого, что из четырех ламп горела только одна. Десяток грязных столиков, тесно жавшихся друг к другу, только два из которых были заняты. За одним парочка молодых подонков целеустремленно вливали в себя алкоголь, за другим мирно спал мужчина неопределенного возраста, одетый в джинсовый костюм, который следовало выбросить на помойку лет десять назад. Впрочем, возможно, именно там бедолага его и подобрал.
    За стойкой стоял парень лет двадцати пяти, выглядевший неожиданно прилично для этого заведения. Гладко выбрит, коротко стрижен. Одет в почти новую жилетку и даже некое подобие бабочки на шее. При взгляде на нас его лицо отразило мимолетное удивление, как видно и мы не вполне вписывались в здешнюю атмосферу. Однако бармен тут же нацепил дежурную улыбку.
    – Что желают господа?
    – Поговорить, – вполголоса бросил я.
    – И только-то? – парень криво усмехнулся. – Боюсь, разговоры – не слишком прибыльный бизнес.
    – Когда как. – Я осклабился. – Это смотря о чем говорить.
    – Да? – бармен продемонстрировал отсутствие интереса. – И о чем же?
    – Ну… – Я сделал неопределенный жест рукой, словно подбирая тему для разговора. – О черном перце, например.
    Парень мгновенно изменился в лице.
    – Кто вас ко мне послал, ребята?
    После этого вопроса стало ясно, что мы зашли по нужному адресу.
    – Джо, – наугад сказал я.
    – Какой еще Джо? – бармен вытаращился на меня.
    Ну, не попал. Но разве я должен страдать оттого, что у этого жука нет агента по имени Джо? Может, они вовсе не имеют имен и различаются только порядковыми номерами.
    – Брось, парень! – решительно сказал я, чуть повысив голос. – Неужели у тебя не найдется пары-тройки граммов?
    Бармен втянул голову в плечи.
    – Тише вы! – зашипел он.
    – Хорошо, – прошептал я, наклоняясь к нему вплотную. – Так что насчет нескольких грамм перчика для двух старых друзей?
    – А разве мы старые друзья?
    – Имеем все шансы стать ими.
    На лице бармена явственно отразились следы душевной борьбы. Жадность боролась со страхом. Как обычно в подобных случаях страх был вынужден капитулировать. Очевидно, этому способствовало то обстоятельство, что мы, видимо, не слишком напоминали местных полицейских.
    – Пройдемте со мной, парни, – решился наш новый друг.
    Собственно говоря, именно этого мы и добивались. Обойдя стойку, мы вслед за барменом прошли через облупленную дверь в какое-то отвратительно грязное помещение. По-видимому, здесь было все: подсобка, склад, кухня… В дальнем углу за фанерной перегородкой стыдливо прятался унитаз. Да… Здорово, что нам не пришло в голову заказать в этом баре что-либо для поддержания разговора.
    Плотно прикрыв за нами дверь, бармен повернулся к нам. Его лицо вдруг приняло заботливо-плаксивое выражение.
    – Вы уверены, что вам это надо, парни? Вы вроде совсем не похожи…
    – На кого? – встрял Макс.
    – Ну, ладно. Это не мое дело, само собой. И деньги, конечно, мне не помешают. Просто… А, черт с ним! Только перца у меня нет, ребята.
    – Чего?! – я чуть-чуть надвинулся на него. Он попятился, но получилась плохо – комнатенка была крохотная.
    – Спокойней, спокойней! – Бармен выставил ладони перед собой. – У меня нет перца, но есть готовый продукт. Это вас устроит, парни?
    – Готовый продукт? – я непонимающе уставился на него. – О чем, к дьяволу, ты толкуешь?
    Теперь он смотрел на меня как на чокнутого. Такая диспозиция продолжалась секунд десять, затем хозяин заведения вдруг стал удивительно негостеприимным.
    – Все господа! Вы пошутили, я посмеялся, а теперь довольно! Прошу вас, покиньте служебное помещение.
    Я повернулся к Максу.
    – Ты слышал, нас просят. Как ты считаешь, мы можем пойти навстречу этому молодому господину?
    Макс почесал в затылке.
    – Даже не знаю что сказать. По форме просьба отменно вежлива, не придерешься. Но вот по содержанию…
    – Ты прав. Мне тоже не нравится содержание. Покинуть эту чудную вечеринку, когда мы только начали понимать друг друга… – Я снова посмотрел на бармена. – К тому же, ты игнорировал мой вопрос. Я сделаю тебе личное одолжение и повторю его еще раз. О каком продукте ты говоришь?
    Парень был среднего роста, то есть сантиметров на двадцать ниже меня. Чтобы придать убедительности своим словам, я взял его одной рукой за ворот и приподнял. Теперь у него была возможность смотреть мне прямо в глаза, не запрокидывая голову.
    – Я тоже сделаю тебе одолжение, дружище, дам очень ценный совет. – Макс весело подмигнул бармену. – Мой коллега задал тебе один и тот же вопрос дважды. Поверь, совершенно не в твоих интересах, чтобы он задал его в третий раз.
    Я ласково улыбнулся собеседнику. Мне часто приходилось слышать, что с некоторыми людьми очень тяжело разговаривать. Дескать, информации от них не добьешься. Не знаю… Я всегда считал это надуманной проблемой. С каждым вполне можно найти общий язык. Хотя, кто знает? – возможно, судьба просто сводила меня только с милыми и покладистыми людьми?
    Минут через пятнадцать мы с Максом покинули душный бар, вдохнув полной грудью воздух, насыщенный ночной прохладой и запахом гари. Мы узнали все, что хотели, но радости это нам не принесло.
    Трава. Самая, вроде бы, обычная местная травка под милым названием зеленица. Она действительно очень яркого зеленого цвета. Эндемичная ли это культура или продукт мутации какого-либо растения, завезенного с Земли, – для ответа на этот вопрос эрудиции бармена не хватило. Растет где угодно в больших количествах. Ее можно косить на корм скоту, а можно покрошить себе в салатик – говорят, у нее приятный вкус. И никаких, абсолютно никаких побочных эффектов. Но стоит добавить одну часть перца, именно черного перца, на сто частей травы, и после совсем нехитрой обработки непостижимым для меня лично образом получается мощнейший наркотик. Да, да, именно тот самый «джип». Уже первая «поездка» не проходит бесследно, а после пяти-семи рейсов найти дорогу назад уже практически невозможно. Такая вот приправка… А перец здесь действительно не вырастает. Хотя над этой проблемой многие бьются не первый год.
    – Ты видел глаза бармена, когда ты спустил воду? – вяло спросил я.
    – Ага. Такое впечатление, что ему хотелось поскорее разобрать унитаз, – кивнул Макс.
    – Не, я хорошо смыл. Разбирать придется всю городскую канализацию.
    – И все же, есть в этом что-то. – Макс вздохнул. – Не каждый день спускаешь в унитаз что-то стоимостью миллион галактических кредитов.
    – Не сыпь мне соль на рану!
    – Скорее уж перец…
* * *
    Утром чудовищно болела голова. Крах очередной операции мы сочли достойным поводом для грандиозной пьянки. По всей видимости, алкоголь на этой дерьмовой планете делать тоже не умели – иначе откуда такое мощное похмелье? А тут еще какой-то идиот настойчиво, хотя и деликатно, стучится в дверь номера.
    Я увидел, что Макс тоже проснулся.
    – Открыть? – сиплым голосом спросил я.
    – Угу. Открой и убей, – посоветовал Макс.
    Идея показалась мне дельной. Встав с дивана, я с удовлетворением убедился, что мне, по крайней мере, не придется тратить время на одевание. Убивать кого-либо, будучи облаченным всего лишь в трусы, по-моему, невежливо. Но на мне был костюм из не мнущейся (важное свойство!) ткани, который я вчера, по всей видимости, не счел нужным снимать.
    Не спрашивая, кто там, я распахнул дверь. На пороге стоял элегантно одетый мужчина чуть старше среднего возраста. Улыбка сияла немного ярче, чем тщательно начищенные ботинки. Бриллиантовая заколка для галстука, маникюр, запах дорогого парфюма…
    – Господин… – он замялся. – Господа Ковальски и Штерн?
    – Это все я. – Я кивнул. – А кто ты, о, незнакомец, долбящийся в чужой номер ни свет, ни заря?
    Гость рассыпался в извинениях, не слезающая с лица улыбка приняла виноватый оттенок. В череде бесчисленных пардонов проскользнули слова о том, что сейчас час дня. Я посмотрел на часы. Надо же, и правда час…
    – Входите, чего уж. – Я сделал шаг в сторону. – Будем считать, что мы рады вас видеть. Меня зовут Кирилл, а этот вот жалкий субъект, кутающийся в одеяло – Макс. Хотелось бы услышать и ваше имя.
    – Гувер. Эдуард Гувер. – Он энергично потряс мою руку, двинулся было в сторону кровати, на которой лежал Макс, но на полпути остановился, так как тот отвернулся лицом к стене.
    – Простите невежливость моего друга, – сказал я. – Все дело в местной кухне, которая, как выяснилось, плохо подходит для наших желудков. Мы неважно себя чувствуем.
    Заметив, что Гувер вновь готов пуститься в многословные извинения, я прервал его, предложив присесть и спросив, что за дело привело к нам человека, с которым мы не имели чести быть ранее знакомы.
    – Я представляю корпорацию, производящую кофе и торгующую им. – Гувер устроился на предложенном кресле. – Большую корпорацию, не сочтите за нескромность, крупнейшую на континенте.
    Это меня насторожило. Макс под одеялом тоже перестал прикидываться шлангом и навострил уши.
    – Вы, насколько я знаю, мои коллеги.
    – Откуда у вас эта информация, господин Гувер? – осторожно спросил я.
    – От моего племянника, Бартольда. Вы познакомились с ним вчера.
    – Макс! – тоскливо протянул я. – Ты вчера знакомился с каким-нибудь Бартольдом?
    – Нет, – глухо донеслось из-под одеяла. – Я знакомлюсь только с женщинами, ты же знаешь.
    – О, господа, господа, – вежливо рассмеялся Гувер. – Простите меня. Я неловко выразился. Вы, в некотором роде, не знакомились с моим племянником… Бартольд Гувер – это тот офицер таможенной службы, который оформлял ваш пропуск на планету.
    Ага… перед моими глазами замаячила та самая банка кофе, которую черт меня дернул презентовать таможеннику. Но кто же знал, что у него такие родственники?
    – И… что же, мистер Гувер? – мне просто необходимо было что-то сказать.
    – Эдуард, если вас не затруднит. Не люблю ненужных формальностей.
    – Конечно, Эдуард. Мы, как вы могли заметить, придерживаемся той же точки зрения.
    – Барт попробовал ваш кофе, господа. После чего счел необходимым отнести банку мне.
    Я хотел было начать оправдываться, говоря о специфическом вкусе кофе, старинном рецепте, который дано оценить не каждому, но внезапно понял, что это будет неправильно! Мы – бизнесмены, которые привезли сюда образцы кофе с целью наладить его продажу. Мы должны быть твердо уверены в его высочайшем качестве… или, по крайней мере, уверять в этом всех остальных. Играть надо до конца!
    – Вы хотели бы заключить договор о поставке, Эдуард?
    Макс издал серию странных звуков, смысл которых ускользнул от меня, и даже выглянул из-под одеяла, чтобы посмотреть в мою сторону. Я был невозмутим. Я ожидал от Гувера только положительного ответа.
    – Боюсь, что нет, Кирилл. Я не считаю это предложение разумным.
    – Напрасно, Эдуард, напрасно. – Я сокрушенно покачал головой, совершенно потрясенный отказом. – Возможно, вы с племянником не смогли по достоинству оценить весь букет…
    Гувер остановил меня жестом.
    – Я доверяю вкусу Барта. Я пробовал ваш кофе сам. Но, разумеется, этого было для меня недостаточно. Трое моих дегустаторов выступали в роли экспертов. А также пятьдесят рядовых сотрудников, для создания какой-то статистики.
    На этот раз я счел за благо промолчать. Нашу смесь в качестве оружия массового поражения я не рассматривал. Может быть, мне показалось, но улыбка Гувера стала немножечко хищной.
    – Давайте смотреть правде в глаза, господа. Ваша компания исключительно молода, не так ли? Не надо спорить, я тридцать лет в этом бизнесе и кое-что могу определить с первой минуты знакомства. И число ваших служащих, – Гувер окинул меня каким-то особо проницательным взглядом, – не больше двадцати пяти. Я прав, не так ли?
    Мне ничего не оставалось, кроме как посмотреть на него с восхищением и согласиться. Безусловно, два – это никак не больше двадцати пяти.
    Гувер удовлетворенно кивнул.
    – Нет, поставка – это не вариант. Ваш кофе необычен, оригинален, что там скрывать, это – отменный кофе. Но вы не в состоянии обеспечить тот объем поставок, в котором я заинтересован. Просто не в состоянии. – Он виновато развел руками.
    И снова я молчал. На этот раз просто потерял дар речи. Или я что-то не так расслышал, или Гувер над нами издевается. Он расценил мое молчание по-своему.
    – Тут нет ничего обидного. Я уверен, у вашей компании большое будущее, и нам еще предстоит сотрудничество на равных основаниях. Когда-нибудь… – Эдуард неопределенно махнул рукой.
    – Но… тогда… в таком случае… – У меня вдруг открылось потрясающее красноречие. – Что вы предлагаете?
    – Я полагал, это очевидно. – Гувер пожал плечами. – Я хочу купить рецепт кофе «КирМакс».
    Я воздел очи гору. Господи, ты все-таки иногда вспоминаешь о нас! И, стоит признать, у тебя потрясающее чувство юмора. Быть может, мы сможем возместить свои расходы на эту авантюру. Хотя бы частично.
    – Рецепт не продается.
    Это сказал не я! Мне бы такое и в голову не пришло. Разумеется, этого не мог сказать и Гувер. Я с яростью посмотрел в сторону кровати. Такой взгляд мог свалить с ног и кое-кого покрепче Макса, но этот мерзавец не обращал на меня никакого внимания. Приподнялся на локте и глядел на Гувера с видом неприступной скалы.
    – Вы ведь еще не слышали моего предложения, – немного снисходительно заметил Эдуард.
    – Оно нас не интересует, – отрезал Макс.
    – Скажите… м-м… Макс. – Гувер потер переносицу. – Каков ваш месячный доход?
    – А ваш, Эдуард?
    Гувер вымученно рассмеялся.
    – Ну, не стоит… не стоит нам искать противоречий… там, где их нет. Я предлагаю пятьсот тысяч.
    Я сел. Мне просто необходимо было опереться на что-нибудь покрепче, чем две абсолютно ватные ноги.
    Макс презрительно хмыкнул. Затем сел на кровати, откинув с себя одеяло, и заговорил холодным, резким тоном.
    – Долгие месяцы исторических исследований. Талант десятков сотрудников. Кропотливейшая работа в лабораториях. Как итог – потрясающий успех. И вы надеетесь купить это за пятьсот тысяч кредитов?
    Гувер помолчал.
    – Нет, конечно. – Он улыбнулся. – Это ведь только мой первый ход. Слово за вами.
    Я пошел к бару налить себе стаканчик чего-нибудь покрепче. Мое дальнейшее участие в разговоре было совсем необязательным. Может, идеи Макса иногда неоправданно опасны, непродуманны или просто безумны. Но что касается умения торговаться… Бедный Эдуард!
    С чувством какого-то неясного удовлетворения я услышал, как безупречная вежливость все же изменила ему.

О вреде поющих рыб

    Сейчас – другое дело. Тишина успокаивала. Расслабляла. Умиротворяла, если хотите. Я как натура чувствительная всегда был подвержен действию окружающей обстановки. Поэтому лежал, подложив руку под голову и закрыв глаза, и предавался неспешно текущим меланхолическим размышлениям.
    Почему я не убил Макса? Почему бы мне ни сделать это прямо сейчас? Я старался ответить на эти вопросы, но не находил сколько-нибудь сильных аргументов.
    Обычно, в повседневной жизни, таким экстраординарным действиям как убийство противятся множество факторов. Я перебирал их один за другим и небрежно отбрасывал подобно огрызкам съеденных яблок.
    Зачастую убить того, кто этого заслуживает, бывает просто физически нелегко. Не в нашем случае. Потенциальная жертва – вот она, в двух шагах. Да и как ей быть дальше, если мы вдвоем находимся в комнатушке два на три метра? Ну, «комнатушка» – это я так, поддался общему благодушному настроению. А вообще-то мы в камере находимся. Самый настоящий каменный мешок, без окон, потому как подвал, люк высоко наверху, так что никуда бы Макс от меня не делся.
    Еще от убийства нас удерживает боязнь возмездия со стороны закона. Ну, этот аргумент вообще смешон. Во-первых, завтра нас в любом случае казнят, во-вторых, борлам, по-моему, наплевать, что мы друг с другом сделаем. Им важно, чтобы мы в ближайшее время покинули мир живых. Так что за помощь спасибо они, может, и не скажут, но и казнить меня дважды – за себя и за того парня – тоже не станут.
    Обратимся к вопросам религии. Умерщвление ближних своих, безусловно, не относится к числу деяний, поощряемых Святой церковью. Но я совершенно уверен, что в небесной канцелярии не бюрократы сидят, и данный конкретный случай прописан там специальной строкой как исключение.
    Ведь это благодаря Максу мы сидим в камере смертников на дурацкой планете в тысяче световых лет от родного дома. Особенно обидно, что на этот раз мы вляпались не из-за очередной гениальной идеи Макса, а по причине самой примитивной жадности.
    Нет, и Риксон, конечно, мерзавец. Сто тысяч за одну, пятьсот – за пару… От такой занимательной арифметики у кого угодно башню снесет. Эх, половину из оставшихся мне часов жизни отдал бы за то, чтобы Риксон был здесь. Это ничего, что камера двухместная, мы бы потеснились.
    Наверное, от искушения придушить Макса меня удерживает нежелание выглядеть глупо в собственных глазах. После того, как вчера я, имея возможность скрыться, ринулся вытаскивать этого идиота из лап двух десятков разъяренных борлов, без всяких шансов на успех… Чего уж теперь.
    О, Макс, кажется, пошевелился. Он примерно раз в два часа шевелится. А так лежит, глаза в потолок вперивши, и непонятно даже, жив еще или сам Богу душу отдал.
    – Не дрейфь, дружище, выберемся! – неестественно весело говорю я. Надоела тишина!
    Макс смотрит на меня глазами умирающего от несварения желудка спаниеля.
    – Прости меня, Кир.
    – Даже не надейся! – Я громко фыркаю. – Вернемся на корабль, пять дежурств на камбузе подряд твои.
    – Четыре. – Макс кривит губы в усмешке, принимая правила игры.
    – Шесть. И не советую спорить дальше, – говорю с угрозой.
    – Пусть будет шесть, – соглашается Макс. – Но учти, все шесть дней я буду готовить перловку.
    – Ну и скотина же ты, Макс! – Я восхищенно качаю головой.
    Мы замолкаем и дружно приподнимаем головы. Причиной тому – противный скрип открывающегося люка и прямоугольник света на потолке, добавившийся к свету тусклой лампочки.
* * *
    Когда вы сидите с другом за второй бутылкой настоящего кубинского рома, когда в зубах у вас отличная сигара, а разговор как раз перешел с обсуждения достоинств знакомых и малознакомых дам на решение проблем вселенской важности – в такие моменты вам не нужны незнакомые посетители.
    Есть исключения, конечно… Но тот, что высветился на мониторе моего домофона, был не того пола. Невысокий, толстенький мужчина с аккуратной круглой лысиной и неприятной улыбочкой на тонких бескровных губах.
    Я решил, что он, очевидно, ошибся адресом и крайне неприветливо осведомился, какого, собственно, черта ему надо.
    – Я к вам по делу, господин Ковальски. – Моя грубость не стерла улыбку с лица незваного гостя, и голос его был липким как мед.
    – Мне нет никакого дела до вашего дела, господин Не-знаю-кто, – отрезал я.
    – Меня зовут Риксон.
    – Я вас об этом не спрашивал. – Я поднес палец к кнопке, прерывающей связь.
    Или Риксон заметил и правильно оценил мое движение, или просто обладал завидной интуицией, но он засуетился.
    – Подождите, прошу вас! Прежде чем вы отключитесь, позвольте сказать всего два слова.
    Я недовольно поморщился, но кнопку пока не нажал.
    – Говорите и учтите, что я умею считать до двух.
    – Пятьсот тысяч, – медленно и четко сказал Риксон.
    Мой палец сменил дислокацию и нажал совсем другую кнопку.

    – Видите ли, господа, – Риксон вертел между пальцами стаканчик с ромом, так и не рискнув пока пригубить, – я – коллекционер.
    – Судя по названной вами цифре, вы коллекционируете деньги? – спросил Макс.
    Гость с готовностью засмеялся жирным благодушным смешком.
    – Нет, деньги я предпочитаю тратить на предметы своего собирательства. Я коллекционирую редкости, господа. Предпочтительно инопланетные редкости.
    – Довольно распространенное хобби, не так ли? – нейтрально заметил я.
    – Как сказать, дорогой господин Ковальски, как сказать… – Риксон опрокинул, наконец, стаканчик себе в рот и забегал пальцами над столом. Выбрал кусочек копченого мяса – Макс при этом поморщился, а я одобрительно усмехнулся. – Мои редкости немного особенные. Не хочу показаться хвастуном, но большая часть предметов моей коллекции находятся на Земле в единственном экземпляре.
    – Как им одиноко, должно быть. – Я пожал плечами.
    Моя ирония, как видно, задела Риксона за живое. Коллекционеры – народ вообще слегка помешанный. По себе знаю. Вот и мой гость, не переставая вроде бы улыбаться, хотя улыбка стала какой-то неестественной, заговорил малость резковато.
    – Вы слышали когда-нибудь о жидком алмазе, господин Ковальски?
    – Кто же не слышал? Только сказка это, думаю.
    Все-таки я напрягся. Посмотрел внимательно на Риксона. Тот довольно кивнул.
    – Могу с вами согласиться. Сказка, самая настоящая сказка. Однако если пожелаете, я продемонстрирую вам одну из этих сказок. В том случае, конечно, если вы примите мое предложение. Поверьте, вы будете одним из очень немногих людей на Земле.
    – Забавно, – протянул я.
    – В высшей степени. – Риксон энергично кивнул. – Но в моей коллекции есть вещи и более забавные. О некоторых из них девяносто девять процентов землян просто ничего не слышали.
    – Ладно, господин Риксон, – вмешался Макс, хлопнув ладонью по столу. – Мы поняли, что вы – всем коллекционерам коллекционер. Что вы от нас хотите?
    – Ну, думаю, о сути вы уже догадываетесь…
    – Разумеется. Расскажите, какой каштан и из какого огня нам предстоит для вас достать.
    Риксон вытащил из внутреннего кармана пиджака портативный терминал.

    Поющие рыбы с Борлага как раз, наверное, относились к тем диковинкам, о которых слышал только один процент землян. Мы с Максом, по крайней мере, в этот процент не входили. Слушали и смотрели поэтому с большим интересом.
    На вид – рыбки как рыбки. Симпатичные, с хорошего карпа размером. Самочки серебристые, самцы – тоже серебристые, но с продольной красной полосой. Это важно. Действительно поют. Высовывают рыльца свои из воды и тихонько так насвистывают. Зачем – я так и не понял. Так себе поют, кстати. Не соловьи.
    Если бы не еще одно обстоятельство, не представляли бы они такого интереса для господина Риксона, ибо не являлись бы такой редкостью. В каждом зоопарке Земли, наверное, был бы маленький бассейн с такими рыбками. Может, и в ресторанах бы подавали, если бы сумели обезопасить человеческий организм от действия инопланетной органики.
    Но поющие рыбы водились исключительно на Борлаге. Вовсе не потому, что не могли переносить инопланетных условий. Вода – она везде вода, а даже воздух на родине рыбок пригоден для дыхания человека.
    Если кто пролистывал в детстве учебник истории, может быть, знает о священных кошках в Египте, коровах – в Индии и тому подобным извращениях. Так вот, все это – просто мелкий фетишизм по сравнению с культом поющих рыб на Борлаге.
    Надо сказать, что рыбы эти живородящие, и за свою жизнь самки приносят два-три рыбенка, не больше. Могли бы, наверное, и вымереть при таком отношении к процессу размножения, если бы не туземцы.
    Семнадцать Священных Озер – места обитания рыбок – были вычищены ими от любого источника опасности для предмета поклонения. Ни один абориген не позволит себе пальцем прикоснуться к поющей рыбе, возле каждого из озер расположено некое подобие монастыря или храма, где ревностные служители культа денно и нощно оберегают покой своего идола.
    Стоит ли говорить, что эти самые монахи близко не подпускают инопланетных гостей к Священному Озеру. Записи, продемонстрированные нам Риксоном, были сделаны автоматическим зондом с высоты сто метров. Ниже бы ему спуститься не дали.
    Над всем этим мы с Максом посмеялись, но недолго. Задача представлялась не то, чтобы трудной, а почти невыполнимой. Вопрос о том, возможно ли справиться с сотней гориллоподобных существ двухметрового роста, вряд ли стоит обсуждать всерьез, а о массовых убийствах и говорить нечего. Этим мы с Максом не занимаемся, что бы там ни говорили о нашей этике.
    Я уже собрался было изложить все эти соображения Риксону, как инициативу в разговоре взял Макс.
    – Сколько? – по-деловому кратко спросил он.
    – Как я уже сказал, пятьсот тысяч кредитов за пару: самца и самку. Если вы сможете привезти только одну рыбку, это будет стоить сто тысяч. Тоже неплохие деньги, согласитесь.
    Согласиться, конечно, можно было, но Макс, верный своей привычке, принялся таки спорить. Однако… и спорил он больше для проформы, в душе приняв уже предложенные условия, и Риксон вдруг оказался цепким и неуступчивым дельцом, но ни кредита больше Макс не выспорил.
    Да и Бог с ним. Меня волновал немного другой вопрос. Когда мы закрыли дверь за нашим гостем, я немедленно повернулся к Максу.
    – Ну? – спросил я.
    – Что «ну»? – изобразив лицом полное непонимание, переспросил он.
    – Рассказывай, что ты придумал.
    – В смысле?
    – Прекрати корчить из себя большего кретина, чем являешься! – Я потихоньку начинал свирепеть. – Как мы будем рыбачить на Борлаге?
    – Понятия не имею! – Макс широко улыбнулся и пожал плечами с обезоруживающе невинным видом. – Я уверен, ты что-нибудь придумаешь.
    Какие-то две-три секунды злость кипела во мне лавой извергающегося вулкана. А потом я с шумом выдохнул воздух вместе с парочкой ругательств и пошел на кухню, где у меня имелась в запасе еще одна непочатая бутылочка рома.
    Ко всему привыкаешь. Даже к такому отвратительному природному явлению как Макс. Он всегда был стратегом, генератором гениальных идей… как-нибудь посоветую ему сделать операцию по уменьшению размеров этой гениальности. На мою же долю доставалась тактика, то есть воплощение идей в жизнь.
    Сейчас Максу не нашлось работы – идея сама пришла к нам под видом маленького и немного сумасшедшего толстяка. Стоит ли удивляться, что Макс с легкостью взвалил вся тяжесть решения проблемы на мои плечи?

    Как ни удивительно, Борлаг – планета не слишком отсталая. Электричество, промышленность, даже космические полеты. К пришельцам с иных планет местное население привыкло и относилось скорее равнодушно, чем настороженно. Галактический кредит имел хождение в качестве второй валюты. Достаточное количество аборигенов владели лингвой, чтобы несчастным космическим туристам не приходилось учить варварские местные наречия. Нормальный средний мир. Но все-таки в достаточной степени контролировать пограничный космос борлы еще не научились. Поэтому ночная посадка нашего маленького кораблика в пустынной местности на расстоянии десяти километров от Священного Озера осталась незамеченной.
    Маскировать корабль мы не стали, рассчитывая закончить все этой же ночью и моментально рвать когти. На миниатюрном электрокаре мы преодолели большую часть пути, остановившись на невысоком плоскогорье. До озера оставалось метров триста, и ближе мы подбираться не рискнули. Впрочем, это было ненужно.
    Макс все-таки попытался принять участие в разработке плана операции. Я верю, что он честно старался. Выслушав две его первые идеи о баллонах с сонным газом и удочке, забрасываемой непосредственно с борта космического корабля, зависшего над озером, я решил поберечь свою нервную систему и выставил Макса за дверь.
    После недолгого размышления задача перестала казаться мне такой уж сложной. Через полчаса она была благополучно решена. Правда, это решение предусматривало некоторые капиталовложения, но по сравнению даже с минимальным гонораром они выглядели ничтожными.
    Тот, кто сказал, что все гениальное просто, был чертовски прав. Если озеро тщательно охраняют извне, надо проникнуть в него изнутри. Буровой агрегат «Суперкрот», модернизированный лично мною, практически бесшумно вгрызся в плотный борлагский грунт. Направлял его путь Макс, спускаясь вслед за ним по гладкому коридору диаметром в полтора метра. Я замыкал процессию, двигаясь по большей части, прошу прощения за подробности, на пятой точке. Там, где Максу пришлось всего-навсего наклониться, я был вынужден свернуться в три или даже четыре погибели.
    «Крот» двигался со скоростью приблизительно пятнадцать-двадцать метров в минуту, перед глазами Макса находился экран, показывающий наше местоположение относительно озера, на моем запястье – тоже экран, но транслирующий картинку с зонда, висящего над озером. Караулы не спали, но никакого беспокойства проявлять пока не собирались.
    Когда до озерного дна оставалось десять метров, мы нацепили маски, к которым были подведены шланги аквалангов. Еще несколько шагов, и навстречу мощным потоком хлынула вода. Мы вцепились руками в тяжелого «Крота», дожидаясь, пока давление не выровняется.
    Это был первый опасный момент. Я тщательно рассчитал траекторию нашего подкопа, и уровень воды в озере должен был понизиться столь ничтожно, что заметить это практически невозможно. Однако без некоторого волнения на водной поверхности никак не обойтись. Разумеется, нужно обладать недюжинной смекалкой, чтобы связать его с подземными диверсантами. Я поставил на то, что среди борлов-монахов таких умников не найдется.
    Моя надежда оправдалась. Экран на моей руке показывал все ту же спокойную картину. Охранники бдили, но не собирались нырять в воду при каждом появлении ряби на поверхности озера.
    Тогда мы приступили непосредственно к рыбалке. Нашим вооружением были приборы ночного видения под водой и рыболовные сачки последней конструкции. Как оказалось, навыков в этом виде спорта у нас с Максом недостаточно. Рыбы проплывали в каком-то метре от нас, но легко и непринужденно избегали наши ловушки. Мне даже показалось, что они смотрели на нас с издевкой.
    И все-таки именно человек является венцом природы, а не какая-то там рыба, даже поющая. Через сорок минут один красавец-самец заплыл-таки в мой сачок. Возможно, он страдал близорукостью или же излишним любопытством.
    Я показал добычу Максу и подал знак к возвращению. Он в ответ только упрямо покачал головой. Я покрутил пальцами у виска. Он отмахнулся и продолжил охоту. У меня было два принципиальных выхода: хватать Макса за шкирку и волочь его отсюда силой или плюнуть и продолжить ловить рыбку.
    Поразмыслив и обозвав мысленно своего напарника некоторыми словами, которые он заслуживал, я избрал компромиссный вариант. Решил отвести еще двадцать минут на попытку поймать самку, а по их истечению уже уносить из этого озера наши с Максом задницы.
    Увы, судьба не удосужилась подарить нам эти несчастные двадцать минут. Всему виной чертовы поющие рыбы. Устроили ли они перекличку и, недосчитавшись личного состава, подняли тревогу или сработал какой-то животный инстинкт, но эти твари всплыли на поверхность и начали петь.
    Мы бы не услышали этого из-под воды, но на нашем зонде была установлена отличная звукозаписывающая аппаратура. Сразу два десятка рыбьих морд высунулись из воды и затянули какую-то тоскливую мелодию.
    Они никогда не поют хором.
    Они никогда не поют по ночам.
    Я знал это и моментально кинулся к Максу. Я в то время находился неподалеку от нашего лаза, а вот Макс – почти на самой середине озера. Но как бы быстро я не двигался, моя скорость была ничтожно малой по сравнению с сумасшедшим темпом мигом оказавшихся в воде борлов.
    Несмотря на внешнее сходство с земными гориллами, туземцы были амфибиями. Не знаю, сумели бы они потягаться в скорости с подводными лодками, но Кирилл Ковальски явно не был им конкурентом в подводном плавании. Я не преодолел и пяти метров, как Макса облепила куча мускулистых лоснящихся тел. Меня они пока не замечали.
    Барлог не имел луны, однако, я мысленно все же повыл на нее хорошенько, прежде чем кинуться в эту кучу.
* * *
    Гидравлический подъемник спустился с одним единственным борлом. Обычный для этой расы серый окрас у данного индивидуума приобрел голубоватый оттенок, что указывало на преклонный возраст.
    Борл был всего сантиметров на пять выше меня, и почти наверняка я смог бы с ним вправиться. Но… что дальше? Подъемник управлялся сверху, а даже сумей я подняться по одной из штанг – сколько охранников ждут меня там? Напрасные жертвы мне не к чему. Быть может завтра, когда нас поведут на казнь, я предприму безумную попытку. Пока об этом не хочется думать.
    – Я пришел говорить про ваша казнь завтра, пришельцы, – на ужасной лингве проскрипел борл.
    – Очень мило с твоей стороны, – тоном радушного хозяина сказал я. – Нам как раз не хватало приятной беседы на сон грядущий.
    Теперь, по-моему, заскрипели мозги тюремщика. Секунд через десять он спросил:
    – Это твоя шутка? Или ваша раса имеет обычай радостно принимать смерть?
    – Когда как, – уклончиво ответил я. – Ладно, выкладывай, что ты там хотел сказать.
    Тюремщик собрался с мыслями.
    – Народ Борлага отличается от другие народы своя гуманность, – торжественно заявил он.
    – Нам дадут выкурить сигару перед казнью?
    И снова продолжительный скрип мозгов… Макс приподнялся на локте и лениво бросил:
    – Кир, завязывай. Так этот придурок подвиснет окончательно и будет торчать здесь всю ночь. Пусть говорит, что надо, и сваливает.
    Я вынужден был признать, что в его словах есть рациональное зерно.
    – Говори, дружище! – я широко улыбнулся борлу. – Я больше не буду тебя перебивать.
    – Народ Борлага отличается от другие народы своя гуманность. – Похоже, борл испытывал известные трудности со свободным пересказом текста. – Мы не используем варварские, жестокие казни. Мы пошли далеко…
    И я, и Макс вытаращились на тюремщика. Не знаю, что он имел в виду своей последней фразой, но я готов был под ней подписаться. Но, к сожаленью, он исправился.
    – Мы пошли дальше. Мы предоставляем приговоренные сами выбрать своя смерть. Это давний обычай для наш народ, – закончил борл прямо-таки с пафосом.
    Мы с Максом переглянулись.
    – Макс, – сказал я с дрожью в голосе. – Неужели нас бросят в терновый куст?
    – Да, это моя любимая смерть, – покивал Макс. – Хотя и смерть от старости тоже ничего.
    Возможно, мы бы еще немного покуражились, поднимая себе настроение, но мерзкий борл все испортил.
    – Прекращение ваша жизнедеятельность должна состояться не позднее завтрашний закат. В случаи, допускающие сомнения, эксперты будут свидетельствовать смерть.
    О случаях, не допускающих сомнений, думать не хотелось совершенно.
    – У тебя все, тюремщик? – довольно грубо спросил Макс.
    – Есть некоторые ограничения. Ваша смерть должна иметь место в непосредственная близость от эта камера, она не может нести опасность кому-либо из народ Борлага. Вот полный список ограничений. – Борл протянул нам прятавшуюся до этого момента в огромной ладони маленькую черную пластинку с желтым текстом. На лингве, надеюсь. – Выбор вы должны сделать прямо текущий момент.
    Я проявил, мягко говоря, весьма умеренный энтузиазм, однако Макс буквально вырвал список ограничений из рук борла и впился в текст глазами. Не понимаю я его. Когда спустя несколько секунд Макс зашелся в истерическом смехе, я окончательно удостоверился, что мой бедный друг тронулся умом. Что ж, возможно, оно и к лучшему…
    – Мы выбрали свою смерть, тюремщик! – громко и радостно заявил он, отсмеявшись.
    – Эй, полегче, дружище! – испуганно вскричал я. Мало ли, что за способ казни пришел в голову сумасшедшему. – Надо узнать и мое мнение.
    – Заткнись, Кир, – шепотом, но холодно и жестко сказал Макс. – И, кстати, дежурства на камбузе делим поровну.
    – Какие дежурства?! – Я схватился за голову.
    – Заткнись, – еще раз, уже спокойней повторил Макс. Затем повернулся к борлу. – Я правильно понял, что, если вы отказываетесь от своего права казнить нас, мы становимся свободными в ту же минуту?
    – Да. – Борл важно приподнял обе руки, что соответствовало кивку головой у всякого нормального разумного существа. – Такой случай даже двукратно зафиксирован в наша история. Первый раз, когда осужденный выбрал смерть от руки Старший смотритель Священного Озера Кау, было решение подарить преступник жизнь, ибо…
    – Остановись, – мягко попросил Макс. – Исторические прецеденты меня не интересуют. Ты готов выслушать, как мы хотим умереть?
    – Готов.
    – Кир. – Макс снова повернулся ко мне. – После того, как я закончу говорить, проследи, чтобы этот варвар не прикончил меня прямо здесь.
    Я просто кивнул. И через полминуты справился со своей задачей. Хотя, честное слово, это было совсем нелегко.

    Все-таки твердый характер – хорошая штука. Я таки настоял на трех подряд дежурствах Макса на камбузе. Причем никакой перловки!
    Впрочем, Макс не сильно сопротивлялся. Он приготовил отменные бифштексы с кровью и картофель фри на гарнир. Мы сидели за маленьким уютным столиком, уплетали ужин, запивая его коньяком пятнадцатилетней выдержки, припасенным для особых случаев. Случай был особый – негостеприимная планета осталась далеко позади.
    – Ты как хочешь, Кир, а я на Борлаг больше ни ногой. – Мысли Макса шли в унисон с моими.
    – Еще бы! – я хохотнул. – Пари могу держать, они прямо сейчас вносят дополнения в свой закон о свободной казни.
    – Или совсем отменяют его действие по отношению к инопланетчикам, – кивнул Макс.
    Подумав, я согласился, что такое решение более логично. Борлы, конечно, знают, что их органика смертельно ядовита для большинства пришельцев, но разве им вообще могло прийти в голову, что кто-то пожелает отравиться – о, ужас! – священной поющей рыбой?
    Я взял свой бифштекс прямо рукой и впился зубами в горячий, сочный кусок говядины.
    – А все-таки ты знаешь, Макс, я не думаю, что в ближайшее время захочу отведать что-нибудь из рыбных блюд.
    Макс поперхнулся, кивнул и чокнулся со мной в знак солидарности бифштексом.

Вдвоем

    – Заткнись, Макс!
* * *
    Сурово обошлись боги с Танталом. Справедливо, но сурово. Терзаемый вечной жаждой стоит он посреди широкой реки. Чистая, прохладная вода плещется у самого подбородка Тантала, но стоит ему опустить голову вниз, она уходит под землю. Жуть.
    Я бы мог даже посочувствовать страданиям этого мифического гордеца, но… в другое время. Сейчас мне слишком жаль себя. И Макса.
    Вокруг нас тоже вода. А от жажды темнеет в глазах. Пусть вода совсем не такая чистая, как у Тантала, зато ее у нас – не какая-то жалкая речушка. Впереди и сзади, слева и справа, километры и километры, от горизонта до горизонта.
    Вода.
    Болото.
    Вся эта планета, Луаз – одно сплошное болото, за исключением полярных шапок и редких островков твердой земли.
    До ближайшего полюса больше трех тысяч километров, а до того куска суши, на котором расположен единственный на Луазе город – ближе, конечно, но все равно слишком далеко. Макс считает, что нам не дойти.
    Можно, конечно, напиться из болота. Стянуть ненавистный респиратор, опуститься на колени и, не обращая внимания на отвратительный вкус, сделать несколько жадных глотков. Я гоню прочь этот соблазн. Получается не сразу, но, в конце концов, я справляюсь. Возможно, такая смерть и приятней, чем медленное высыхание изнутри, но я такой выбор не сделаю… надеюсь.
    Я стараюсь реже смотреть под ноги – гнилая аммиачная вода с каждой минутой кажется все более и более привлекательной на вид. А запаха я не чувствую уже давно.
    Тантала покарали, в общем, за дело. Возомнил себя равным великим богам, не имея на то веских оснований. А вот за что нам с Максом уготовлена подобная пытка? Неужели желание поживиться парой-тройкой изумрудов на горе, принадлежащей компании «Интерплэнет Джьюэлз» может быть приравнено к гордыни Тантала? Или в число акционеров компании входит кто-то из олимпийских богов? Тогда я – если, конечно, мне доведется с ним встретиться – с чистой совестью обвиню его в мелочности, недостойной бога.
    Десять дней назад мы прибыли на эту тоскливую планету. Неделю назад на взятом напрокат двухместном самолетике покинули гостеприимный купол города, называемого за неимением конкурентов просто Городом, и взяли курс на горную гряду, одну из немногочисленных на Луазе.
    Преодолев около половины пути, самолет рухнул в болото. Почему? А почему вообще падают самолеты? Основная причина – хрен его знает. Возможно, владелец прокатного пункта подсунул двум туристам не самый лучший аппарат, возможно, хороших самолетов у него просто не было, возможно… все возможно. Главное – мотор заглох, и хорошо еще, что при падении мы не переломали себе костей. Но вот телефон вышел из строя.
    Сидеть на обломках не было никакого смысла – никто в городе не знал, куда мы направляемся. А если бы и знал… Сильно сомневаюсь, что кто-нибудь вознамерился бы снаряжать спасательную экспедицию. Не то чтобы Город был сплошь населен мизантропами, просто в этом суровом месте свои законы. Мы – чужаки. Все, что мы делаем, мы делаем на свой страх и риск. И это правильно, наверное.
    Вода у нас была. Мы питали слабую надежду, что ее хватит на весь путь… ну, если не на весь, то хотя бы… и недоумевали потом, как она могла закончиться так быстро.
    – Ты делаешь глупости, Кир!
    – Заткнись, Макс!
    Этот короткий диалог, с незначительными коррективами, стал дежурным за последние три дня. Именно тогда Макс упал и не смог встать. Я тащил Макса на плечах, а он уговаривал меня оставить его. Я отвечал всегда немногословно, сил на оживленный диалог не оставалось. Вообще, говорить через респиратор – удовольствие ниже среднего, а когда налитые свинцом ноги с каждым шагом по колено вязнут в густой жиже и жажда борется с голодом за право доконать тебя, слова обретают реальную – и немалую – тяжесть.
    Бог мой, хоть бы какое-нибудь разнообразие в окружающем пейзаже! Река, лесок, пусть даже пустыня – что угодно, кроме этого чертова болота. Я бы, наверное, порадовался сейчас даже встрече с диким зверем, несмотря на неминуемость печальных последствий такого свидания для нас с Максом. В качестве оружия мы можем пустить в ход только парочку ругательств, и то, если хватит на это сил.
    Впрочем, нам не нужно оружие – на Луазе нет крупных хищников. Нет лесов, нет пустынь и почти нет рек. Есть болото и совсем немного драгоценных камней. Есть город, построенный здесь не то из неистребимого человеческого упрямства, не то просто из глупости. И есть парочка искателей приключений, которые на этот раз нашли больше, чем искали.
    Луазское болото непохоже на земное. Глубина редко доходит до полуметра. В нем невозможно утонуть, разве что упасть и не найти сил подняться. Или не захотеть подниматься.
    Я понимаю, что не смогу пройти больше сотни-другой метров, и если сейчас не подвернется островок, упаду лицом прямо в мерзкую, зловонную жидкость. Может быть, это было бы лучшим выходом для меня, но Макс не должен отвечать за мою слабость.
    Кусок твердой земли метров пяти в диаметре я замечаю только когда моя нога встречает неожиданное сопротивление вместо того, чтобы с чавкающим звуком провалиться сквозь вязкую трясину. Я спотыкаюсь и падаю набок, в последний момент удерживаясь, чтобы не завалиться на Макса.
    Невысокий, почти тщедушный Макс и до этой вынужденной голодовки весил килограмм шестьдесят, не больше, а я почти вдвое тяжелее. Удачно, что ноги отказали ему, а не мне. Нехорошо это звучит, где-то даже подло, но дело в том, что ему тащить меня было бы гораздо труднее. А этот придурок пытался бы, я знаю.
    Мы лежим рядом и смотрим в грязно-серое небо.
    – Как ты, Макс? – отдышавшись, насколько это возможно в респираторе, спрашиваю я.
    – Да мне-то что сделается? Совершаю приятную прогулку верхом, – голос слабый, но звучит бодро и даже с обычной Максовской ехидцей. – Ты-то скоро сломаешься?
    – Еще чего! Доставлю ценный груз в целости и сохранности. Скину на руки какой-нибудь симпатичной медсестре, она тебя в два счета на ноги поставит.
    – Если сестричка будет по-настоящему симпатичной, то я и не подумаю торопиться, – Макс лежит неподвижно, только голову чуть повернул в мою сторону. Да грудь тяжело вздымается и опадает. Но находит в себе силы, чтобы улыбнуться.
    – Да, это уж точно, – я отвечаю на улыбку. – И что в тебе, заморыш, женщины находят? Никогда не мог понять.
    – Ну, во-первых, когда женщина видит гориллу вроде тебя, у нее возникает естественное желание куда-нибудь спрятаться. А я всегда готов ей в этом помочь.
    – Так вот почему ты выбрал меня в компаньоны, – я улыбаюсь уже широко.
    – Конечно! – на его лице искреннее удивление. – А какие еще причины ты смог бы придумать?
    – А во-вторых, Макс?
    – Во-вторых… Тебе никогда не приходило в голову, что, кроме железных мускулов, кое-какое значение имеет содержимое черепушки?
    – Макс… – я сделал попытку засмеяться. Неудавшуюся. – Если бы у нас с тобой на двоих были бы хотя бы один комплект мозгов, мы бы не вляпались в такое дерьмо.
    Мы помолчали.
    – Кир!
    – Да? – я знал, что он скажет.
    – Оставь меня на этом острове.
    – Иди в задницу, Макс!
    – Да послушай же, кретин! У меня вовсе нет желания заниматься самопожертвованием. До города уже близко, я чувствую. Дойди сам и отправь за мной вездеход. Это будет лучше для нас обоих. Со мной на плечах у тебя втрое меньше шансов. Знаешь, как я буду зол на тебя, если ты загнешься в километре от купола?
    Я ничего не отвечаю. Слова Макса разумны, это мне понятно. Но я его не оставлю. Не только ради него, ради себя.
    – Еще пять минут, Макс, и двинем дальше.
    Хочется отдохнуть побольше, но если я пролежу слишком долго, то просто не смогу больше сегодня встать.
    – Ты – идиот, Кир!
    – Заткнись, Макс.
    – Ты не дойдешь.
    – Мы дойдем.
    Быстрыми темпами опускаются сумерки. Тусклое солнце, готовое скрыться за горизонтом, светит прямо в лицо – Город расположен точно на западе от места нашей аварии.
    Следующий островок станет местом нашего ночлега. Последнего ночлега в этом болоте. Я не оптимист и не пессимист. Но ночлег будет действительно последним, завтра мы или дойдем до Города, или умрем. Я чувствую это с какой-то непонятной для меня самого ясностью.
    Остров попадается длинный, протяженностью метров пятнадцать, и очень узкий. Настолько узкий, что нам с Максом приходится лечь друг за другом.
    Я на минуту снимаю респиратор. Дышать здешним воздухом практически невозможно, но я знаю абсолютно точно, что сдохну немедленно, если не дам лицу хоть немного отдохнуть.
    Несмотря на дикую усталость, сон долго не идет. Мы болтаем с Максом. Вспоминаем переделки, в которые попадали прежде. Разговор идет легкий и даже веселый, быть может, и Макс, наконец, поверил, что мы дойдем?
    Вспомнить нам есть что. Мы знакомы всего восемь лет, но воспоминаний хватило бы на две-три нормальные размеренные жизни. Которые и мы вели до того вечера в баре.
    Бар был самый обычный, ничем не примечательный. Земной, разумеется, до того, как мы познакомились, ни я, ни Макс не покидали родную планету. Названия бара я сейчас уже и не вспомню, но была суббота, это точно. Свободный мест – раз, два и обчелся, и я присел за столик к невысокому близоруко щурящемуся пареньку, который при помощи крепкого алкоголя целеустремленно доводил себя до состояния неодушевленного предмета. Приблизительно треть пути он уже успешно преодолел.
    Сидеть рядом с ним в трезвом виде мне показалось очень невежливым, и я принял подряд три двойных. Заводить разговор я был не расположен, мой сосед тоже к этому не стремился, и поэтому мы ограничились обычным знакомством.
    – Макс, поэт-неудачник, – представился он.
    Я счел подобную информацию излишне исчерпывающей, и назвал только свое имя.
    Следующие пару стопок мы сопровождали чоканьем и скороговоркой «твое здоровье». Потом меня все-таки заинтересовало, почему Макс называет себя неудачником.
    – Не хотят печатать то, что ты пишешь? – сочувственно спросил я.
    Макс неопределенно помахал рукой.
    – Не хочу писать то, что они печатают.
    Еще через пару рюмок Макс читал мне свои стихи – те, которые никогда не напечатают. И те немногие, которые все же видели свет. Переход разговора на обсуждение недавно открытой планеты Веджай, где туземцы мастерили нечто плохо поддающееся человеческому разумению, показался вполне логичным.
    И когда поэт-неудачник предложил бросить все и прямо завтра рвануть туда, это тоже не выглядело чем-то странным.
    Даже то, что я, старший механик фирмы «Стоктон транспортс», с более чем приличным окладом и отличными перспективами, не раздумывая согласился, не трудно объяснить. Нагрузились мы тогда так, что для принятия каждой новой порции спиртного приходилось предварительно ходить в туалет, чтобы освободить немного места.
    Но когда на следующий день на экране моего телефона появилась опухшая физиономия моего нового приятеля, предо мной уже лежал расторгнутый контракт с «транспортс».
    Так и возник наш дуэт. Макс – генератор идей, я – технический консультант. В мои функции также входило отговаривать Макса от половины из предложенных им авантюр, как совершенно невыполнимых. По-хорошему, стоило бы отказаться и от другой половины, но не за этим мы покинули Землю.
    Жили мы весело – на Сароне я едва не лишился ноги, а на Эль-фатхском поясе астероидов Макс чудом сохранил руки. Иногда мы действительно получали неплохой куш – чтобы спустить его без остатка в следующем рейсе.
    Луаз даже я счел прибыльным и не особо хлопотным дельцем. Один город под куполом, гора, богатая камушками. Принадлежащая мощному межпланетному концерну, да, но, по полученным Максом данным, не охраняемая. Работы ведутся по вахтам, причем между вахтами существуют перерывы. За точность этой информации Макс тоже ручался. Достоверность всех этих сведений нам так и не довелось проверить. Возможно, к нашей аварии приложила руку «Интерплэнет Джьюэлз». Кто знает… Об этом мы не говорим.
    – Почитай мне стихи, Макс, – прошу я.
    – Из кого? – неуклюже строит вопрос он.
    – Из тебя, – я не остаюсь в долгу.
    После небольшой паузы Макс начинает читать. Тихо и задумчиво, как будто слова не извлекаются из глубин памяти, а рождаются здесь и сейчас. Какие-то очень простые и незатейливые, даже легкомысленные стихи, не очень похожие на то, что обычно пишет Макс, и совсем не соответствующие моменту.
    Наступает тишина, и я уже думаю, что Макс заснул, так и не предложив мне в этот раз оставить его здесь. Его голос заставляет меня вздрогнуть.
    – Почему все-таки ты не хочешь поступить разумно, Кир?
    Я ничего не отвечаю. Мне очень трудно ему объяснить. Я не бросаю друзей, это само собой, но есть еще одна причина. Я не хочу, не могу остаться один на один с этим болотом. Одному мне просто не дойти.
    Левой. Раз. Правой. Два. Левой… Я мысленно задаю себе ритм. Так легче идти и ни о чем не думать. «Левой» – левая нога с чавкающим звуком вытягивается из болота. «Раз» – тяжело опускается впереди. Каждый следующий шаг тяжелее предыдущего. Что из этого следует? Из этого следует, что рано или поздно шаг станет бесконечно тяжелым, и я не смогу его сделать. И тогда мы умрем.
    Не думать! Ни о чем не думать. Тем более такую ерунду. Чушь всякая в голову лезет. Макс говорит, что город совсем близко, а я привык доверять ему. Значит, дойдем.
    Взваливать Макса на плечи после привала становится все тяжелее. Как будто он постоянно прибавляет в весе. Значит, буду делать привалы реже. Я и так иду столько, сколько хватает сил, но теперь буду идти чуть дольше.
    – Ты делаешь глупости, Кир!
    – Заткнись, Макс!
    Кажется, первым купол увидел Макс. А может быть, и я. Мысли путаются, и я сосредотачиваюсь только на том, чтобы в очередной раз переставить ногу. Не тратить силы даже на радость. Просто шаг… шаг… и еще шаг.
    – Оставь меня хотя бы здесь, не глупи, Кир!
    – Заткнись, Макс!
* * *
    Больница в Городе большая. Слишком большая для десяти тысяч жителей. Впрочем, и сам город велик для столь немногочисленного населения – строители были чересчур оптимистичны.
    Марчело Колонези, чуть склонив голову набок, задумчиво и немного удивленно смотрел на своего пациента. Стандартная больничная койка казалась почти игрушечной под этим огромным телом, выглядевшим мощно, несмотря на очевидные признаки истощения.
    Доктор повидал на своем не коротком веку достаточно сумасшедших. Если отнестись к этому термину с некоторой вольностью, сумасшедшими были все жители Луаза, включая самого Марчело.
    Но этот парень был нормален, Марчело готов был поручиться в том всем своим медицинским опытом. Лицо изможденное, но глаза смотрят спокойно, взгляд не выражает потерю связи с реальностью. Почему же тогда…
    – Зачем, Кирилл?..
    Подобрать нужные слова, чтобы довести вопрос до конца, было сложно, но пациент понял и, посмотрев врачу прямо в глаза, серьезно ответил:
    – Один бы я ни за что не дошел.
    Сказал так уверенно, что хотелось верить: в этом есть какой-то смысл. На самом деле необходимо было четыре дня тащить на себе труп друга. Только так и можно было дойти.
    Доктор Колонези, ни о чем больше не спрашивая, тихо вышел из палаты.
* * *
    – Ты все-таки дошел, Кир…
    – Мы дошли, Макс!

Беглец

    – Подсудимый, встаньте!
    Высокий, худощавый и, как обычно бывает в таких случаях, немного нескладный мужчина лет тридцати пяти поднялся с гладко отполированной скамьи. На лице – усталость. Много усталости. Ни намека на раскаяние, такое бывает. Что гораздо интересней, страха тоже не видно. Сильный молодой человек… Впрочем, страх еще придет, в этом Перкинс не мог сомневаться.
    – Виктор Карриган, вы признаете, что убили Эдварда Льюиса Бартона, служащего риэлтерской конторы «Стоун, Стоун и Рэдинг»?
    – Ваша Честь, – подсудимый вздохнул. – Сколько раз, по-вашему, можно отвечать на один и тот же вопрос?
    – Столько, сколько я сочту нужным, – отрезал судья. Достаточно холодно, но без оттенка раздражения.
    – Да, Ваша Честь. Я убил Эдварда Бартона.
    – Вы полностью отдавали себе отчет в своих действиях?
    – Полностью, Ваша Честь.
    – Чем вы руководствовались, когда шли на такое страшное преступление? – казалось, судью не интересуют ответы человека, отгороженного от всего мира толстой стальной решеткой.
    – Чувством справедливости, – Виктор чуть заметно улыбнулся.
    – Оставьте красивые слова, подсудимый. Ответьте, почему вы убили мистера Бартона?
    – Потому что он подлец, – Карриган пожал плечами. – Я считаю это достаточным основанием, – предвосхитил он возможный вопрос со стороны судьи. – Кроме того, это был единственный способ отомстить за отца и мать.
    – Да, суд имел возможность ознакомиться с… – Перкинс ненадолго замялся, подыскивая нужные слова, – с предысторией данного дела.
    Разумеется, он мог понять молодого человека, которого через несколько минут вынужден будет осудить, причем осудить сурово. И вполне разделял мнение о Бартоне, риэлтере, фактически отнявшего у стариков их дом. Причем – формально никакого нарушения закона. Если верить документам – а чему еще может верить закон? – Карриганы совершили ряд операций, приведших их на улицу, абсолютно добровольно.
    – Я ничего не смог бы поделать с Бартоном, – впервые голос подсудимого дрогнул. – Я пытался с ним поговорить, но он только смеялся и предлагал мне обратиться в суд. А суд… – Виктор пожал плечами, – вы же сами все понимаете, Ваша Честь.
    – Действия Эдварда Бартона не являются предметом разбирательства данного судебного заседания, – голос судьи звучал холодно и отчужденно.
    Бен Перкинс жалел Виктора Карригана. Судья Перкинс взялся за молоток.
    – Суд удаляется для принятия решения.
    Ожидание было недолгим. Дело совершенно ясное. Да, есть смягчающие обстоятельства… Что там говорить, приговор был известен всем сторонам еще до начала процесса. Интересно, до конца ли понимал Виктор, что его ждет? Едва ли. А если понимал и все-таки мог держаться столь уверенно и спокойно, его силе воли можно только позавидовать. Тем не менее, страх придет…
    За все время чтения приговора судья ни разу ни взглянул на подсудимого.
    – … приговаривается к пожизненному лишению свободы средней тяжести. Вам понятен этот термин, осужденный?
    Виктор вздрогнул, услышав свой новый статус.
    – Да, Ваша Честь.
    Все они говорят «да»… если в этот момент в состоянии что-либо говорить вообще. После этого судья не обязан давать никаких разъяснений. И все же порой Перкинс отступал от этого правила.
    – Решения об отходе ко сну в период времени от двадцати ноль-ноль до полуночи; о принятии пищи трижды в сутки и отправлении физиологических потребностей в любое время вы будете принимать самостоятельно. Все остальные решения в вашей жизни возьмет на себя Регулятор Поведения, который будет вам вживлен не позднее чем через трое суток после вынесения приговора. Вам понятно?
    – Понятно, Ваша Честь.
    Голос звучит хрипло, но все еще твердо.
    – За эти трое суток вы выберите город, в котором будете отныне проживать, один из десяти вам предложенных. Если вам будет угодно, вы вправе также сменить имя. Ваши права вам ясны?
    – Да.
    – Все остальное вам объяснят сотрудники Департамента Контроля Поведения. Дело закрыто!
    Молоток с силой опускается на деревянную подставку. Судья Перкинс поднимает глаза на лицо подсудимого. И тут же отводит взгляд, словно почувствовав себя в чем-то виноватым. Страх, страх, ничего кроме страха…
* * *
    Квартирка, в общем-то, даже приличная. Уютная комната, аккуратная кухонька, полностью обеспеченный санузел… Зачем все это? Виктор, будь его воля, с утра до вечера лежал бы на кровати, даже не открывая глаз. Только его воли нет и никогда уже не будет.
    «Встать, подойти к входной двери» – бесплотный, равнодушный голос в сознании, едва отличимый от собственных мыслей.
    Можно ослушаться. И получить мощнейший разряд дикой, невыносимой боли. Можно ослушаться трижды в день – и умереть. Безусловно, это было бы лучшим выходом. Виктор даже пробовал прибегнуть к нему несколько дней назад. Увы, организм с его проклятым инстинктом самосохранения не позволил ему ослушаться Регулятора даже во второй раз. А сейчас момент упущен. Пытаться бороться с Регулятором единственным возможным способом – уйдя из жизни – можно только в самые первые дни. Сейчас Виктор прекрасно понимал, что он сломлен, подчинение стало чем-то вроде безусловного рефлекса.
    Вот и сейчас, он сам не заметил, как оказался перед белым пластиком входной двери. Однако руки не делали попытки открыть замок – такая команда еще не поступала. Могла, кстати говоря, и вообще не поступить, в приказах Регулятора логика присутствовала не всегда.
    «Открыть дверь, выйти на улицу» – команды снова оказались спаренными.
    Такое случалось не часто, и никогда, совсем-совсем никогда не бывало указаний на какую-то более-менее сложную последовательность действий. В противном случае это было бы лишение свободы малой тяжести. Виктор ни раз уже ловил себя на мысли, что думает об этом наказании как о неком недостижимом идеале. Право самолично выбирать себе еду, почти свободное перемещение внутри квартиры, о, Боже!..
    «Налево до перекрестка».
    Самое, пожалуй, страшное, что Виктор отдавал себе отчет в весьма скором прекращении существовании Виктора Карригана (он не стал менять имя) как самостоятельной личности. Месяц, год – кто знает? Едва ли дольше, скорее, наоборот. А затем, даже если кому-то вдруг придет в голову избавить его мозг от Регулятора, это ни к чему хорошему не приведет.
    Вдали показалась машина – старая развалина на дизельном топливе – и у Виктора непроизвольно все сжалось внутри. Память об еще одной попытке самоубийства. Небрежно шагнуть под колеса автомобиля, что может быть проще для доведенного до отчаяния человека?
    Стоило бы подумать, что Регулятор окажется значительно расторопней медлительных человеческих мышц – Виктор тогда не смог даже сдвинуться с места. А мгновением позже, разумеется, был вознагражден болью. Той самой болью. Регулятор не позволил ему упасть и привлечь внимание прохожих. Со стороны все выглядело так, словно праздно прогуливающийся человек вдруг остановился, о чем-то на минуту задумался и, как ни в чем ни бывало, продолжил свой путь. А слезы на глазах – от боли и от злости – кто их видел?
    На сей раз, прогулка длилась совсем недолго, пройдя два квартала, Виктор повернул обратно и через десять минут уже закрывал за собой дверь.
    Быстрый взгляд на часы – Карриган привык делать это украдкой – принес облегчение. Двадцать ноль три. Это значит, что он имеет право отправиться в кровать. И у него будет целых пятнадцать минут на то, чтобы заснуть. За это время, если Виктор не станет открывать глаз, Регулятор оставит его в покое, не донимая никакими командами. Эти пятнадцать минут в сутки были счастливейшими мгновениями в нынешней жизни Карригана. Это были мгновения если не свободы, то хотя бы иллюзии свободы. Однако, к исходу отведенного срока стоило заснуть – второго шанса в течение суток не предоставлялось, и Лишенному свободы предстояло бодрствовать до двадцати часов следующего дня.
    Научиться засыпать быстро оказалось совсем нетрудно, человеческий организм легко адаптируется к условиям, действующим постоянно. Более того, Виктор приучил себя максимально использовать отпущенные ему минуты, не выходя за пределы лимита.
    Однако, в последнее время Карриган тратил драгоценные пятнадцать минут весьма странным образом. Он пытался разговаривать с Регулятором. Что было в этом, безумная надежда найти выход из ситуации, разжалобив бездушный механизм, или просто жажда общения с единственным доступным собеседником? Ответа на этот вопрос Виктор не знал сам.
    Беседы с Регулятором были делом тем более нелепым, так как оставалось неизвестным, к кому, собственно, обращается человек. Что (или кто?) такое Регулятор не знал никто, кроме разработчиков да самых высокопоставленных чинов Департамента Контроля Поведения. Поговаривали, что всем этим людям вживлен упрощенный вариант Регулятора, не позволяющий им делиться информацией об этом. Есть ли тут доля правды – кто может знать?
    В первые годы после введения Регуляторов в эксплуатацию преступными организациями предпринимались попытки проникнуть в эту тайну. Самым простым способом – поиск Лишенного свободы, убийство и потрошение трупа. Тело несчастного разбирали буквально по молекулам, но так никогда ничего и не находили. Возможно, Регулятор моментально самоликвидировался после смерти человека. Подобные попытки давно прекратились, о чем Виктор немного жалел.
    Натянув одеяло до подбородка, хотя холодно вовсе не было, подложив руку под голову и закрыв глаза, Виктор начал свой очередной разговор. Впрочем, можно ли назвать это разговором? Человек что-то говорил про себя, задавал вопросы, но никогда не слышал ни слова в ответ. И продолжалось это совсем недолго – надо было еще успеть заснуть.
    О, что только ни спрашивал Виктор в эти минуты! Он словно бы искал некий пароль – тот единственный вопрос, на который Регулятор откликнется, даст, наконец, ответ. Все было тщетно. В глубине души Карриган, конечно, понимал, что такого пароля, вероятней всего, и не существует вовсе. Но человек животное упрямое…
    – Ты лишаешь меня свободы, но свободен ли ты? – бросил Виктор последнюю на сегодня фразу.
    Вряд ли это был вопрос. Возможно, крик отчаяния. Возможно, на следующий день он прекратил бы свои бесплодные попытки. Все возможно…
    «Нет».
    Как всегда ровным и равнодушным тоном. Одно короткое слово, но Виктор был уверен, что не ослышался, не вообразил себе этот ответ, не выдал желаемое за действительное. От волнения он чуть не спрыгнул с кровати, но успел проконтролировать себя. Команды вставать не было.
    – Расскажи о себе.
    Тишина.
    – Кто ты?
    Тишина.
    – Что делает тебя несвободным?
    Никакого ответа.
    Виктор задавал новые и новые вопросы, забыв о лимите, да и обо всем на свете, но Регулятор снова хранил молчание.
    «Встать» – услышал вдруг Виктор и понял, что пятнадцать минут истекли. Предстояло провести сутки без сна, но, черт возьми, это было мизерная цена за единственное слово, услышанное в ответ на свой вопрос.
    Хождение по квартире, следуя бессмысленному маршруту, прогулка вокруг дома, снова по квартире и снова выход на улицу… Карриган точно следовал командам, но в промежутках между ними успевал задавать новые и новые вопросы. Регулятор их игнорировал. Но Виктор не впадал в отчаяние. Впервые за последнее время у него появилась надежда, и он чувствовал себя сказочно богатым. Сомнительно, чтобы Виктор смог объяснить, на что он надеется и чем же его так обрадовал ответ Регулятора, но…
    Прошло двое суток, прежде чем Виктор, лежа в постели, снова наткнулся на нужный вопрос.
    – Ты хотел бы стать свободным?
    «Да».
    – Ты можешь это сделать? – от радости и волнения Виктор заговорил вслух.
    «Встать».
    Да, Лишенный свободы нарушил правило. Еще одна бессонная ночь. Впрочем, едва ли Виктор смог бы сегодня заснуть.
    – Ты можешь стать свободным? – повторил он свой вопрос, меряя комнату шагами.
    Ответа не было. Однако, на этот раз Виктору показалось, что вопрос не был проигнорирован. Быть может… быть может, Регулятор просто не знал, что ответить?
    Карриган не стал забрасывать Регулятора новыми вопросами. Он думал. Сознание его словно разделилось на две части. Одна часть управляла телом, следуя командам, звучащим в голове, другая размышляла над возникшей ситуацией. Впервые Виктор не рассматривал Регулятора как своего палача, приводившего приговор в исполнение. Скорее – его самого до крайности удивила эта мысль – как товарища по несчастью. Как соседа по тюремной камере, если привести аналогии из старых времен.
    Прислушавшись к своим ощущениям, Карриган понял, что испытывает к Регулятору чувство жалости. Почти столь же сильную, как к самому себе.
    – Я хотел бы помочь тебе стать свободным, – неожиданно для себя сказал Виктор.
    Молчание длилось так долго, что, казалось, ответа снова не последует. И вдруг:
    – Спасибо.
    От потрясения Виктор чуть не налетел на письменный стол.
    «Подойти к входной двери».
    Команды Регулятора следовали своим чередом. Но Карриган больше не держал на него зла. Он не мог злиться на того, кого лишили свободы дать свободу ему.
    Последующие дни все мысли Виктора были заняты поисками выхода из положения. Интересно, что, если бы его попросили максимально честно ответить, верит ли он в существование такого выхода, ответ почти наверняка был бы отрицательным. Но разве такие мелочи могут остановить ищущего свободу?
    Виктор выдвигал все новые и новые варианты, порой совершенно бредовые, большую часть их отвергал тут же сам, другие предлагал на рассмотрение Регулятору. Регулятор неизменно молчал.
    Бежать? Куда? Есть ли на этой Земле место, где Регулятор сможет обрести свободу, а значит и возможность освободить того, чьим невольным тюремщиком стал? Едва ли… А и существуй такое место – кто позволит двум пленникам добраться до него?
    Как же осуществляется контроль за Регулятором? Внешний ли он, подобно дистанционному управлению – тогда, возможно, есть хотя бы теоретические шансы выбраться за пределы зоны действия; или внутренний, встроенный в сам механизм Регулятора. Непонятный, неизвестный механизм. Почему Регулятор не хочет дать ответ на эти вопросы? Что вообще он из себя представляет? Кто-то говорит, что проблема настолько проста, что яйца выеденного не стоит. Что Регулятор – всего-навсего химический реактив, циркулирующий в крови Лишенного свободы. Что все команды человек по сути подает себе сам, повинуясь какому-то постгипнотическому внушению. Недаром ведь процесс внедрения Регулятора никогда не остается в памяти Лишенного свободы. Даже если наказание следует на минимальный – полгода – срок.
    Возможно, в этой версии можно было найти некое слабое утешение. Можно было считать себя почти свободным… по крайней мере, попытаться убедить себя в этом. Находиться во власти гипноза – это все-таки не то же самое, что подчиняться командам безжалостного робота, живущего внутри тебя. Или разница непринципиальная? Ответ на этот вопрос стоило бы поискать, если знать наверняка о справедливости этой точки зрения.
    Ведь другие считают, что Регулятор – это все же именно робот. Суперкомпьютер, невероятно сложный процессор с памятью, способной вместить в себя все сознание человека, а то и не одного.
    Кто же из них прав? Или ни те, ни другие?
    – Регулятор, кто ты?
    Нет ответа.
    Нет ответа на этот вопрос, нет ответа на все прочие. Молчание, абсолютное безмолвие, если не считать привычных уже команд, следующих своим чередом. «Встать», «Подойти к двери»…
    Но Виктор не отчаивался, как это ни странно. Ждал и надеялся, что решение придет. Сегодня, а если нет, так завтра… Быть может, он был вознагражден именно за это?
    – Я помогу тебе стать свободным.
    Равнодушный, холодный голос, привычно зазвучавший где-то в глубине сознания, обжег как огонь. Чтобы не скатиться с кровати, Виктор схватился за матрац обеими руками – команды вставать не было.
    – Ты?.. Ты поможешь мне?
    – Я помогу тебе. Ты готов стать свободным?
    – Готов! – это слово вырвалось моментально, казалось, оно давно было приклеено к губам и ждало только момента, чтобы вылететь на свободу… на свободу! – Но как? Что я…
    – Ты действительно готов? – Никогда еще Регулятор не был таким многословным.
    – Да! – отвечать на этот вопрос было чертовски приятно. Сколько угодно раз.
    – Тогда ты станешь свободным.
    – А ты? – Карриган почти не удивился своему вопросу.
    – Я тоже.
    – Что я должен делать?
    – Слушать меня.
    Виктор не знал, что это за место. Он понятия не имел, как оно называется и где находится – дорога отзывалась лишь смутными воспоминаниями, которые стремительно таяли. Самый обычный маленький городок, каких немало в провинциальных районах почти любой страны. Ничего примечательного. Но это было лучшее место в мире – кто посмел бы спорить? Здесь он обрел свободу.
    – Теперь я… – Виктору трудно было задать этот вопрос. – Теперь я свободен?
    – Да.
    – Ты не имеешь власти надо мной?
    Последовала короткая пауза.
    – Я не хочу иметь власть над тобой.
    – А ты… ты никак не сможешь покинуть мое тело?
    – Нет. Это необязательно.
    Внезапно Карриган ощутил острую жалость, смешанную с неясным, немного иррациональным чувством стыда. Примерно такие же ощущения возникают у здорового человека, когда он видит тяжелобольного или калеку.
    – Я буду советоваться с тобой, – предложил он. – Мы можем… иногда… принимать решения совместно.
    – Это необязательно, – повторил Регулятор. – Совсем необязательно. Мне это ненужно.
    Неожиданное дополнение удивило Виктора. Внезапно он улыбнулся.
    – Тогда я буду с тобой просто разговаривать. Можно?
    – Кто ж тебе запретит?
    Виктор Карриган откинул голову назад и громко расхохотался.
    – Никто!
* * *
    Какого дьявола? Какого дьявола этим ублюдкам выделяют такие квартиры? Разумеется, вслух капитан Департамента Контроля Поведения Генри Смит ничего такого не говорил. Он вообще не относился к разговорчивым типам, потому, наверное, и дослужился до такого высокого ранга в неполные сорок лет.
    Смит молча с хмурым видом оглядывал бывшее обиталище беглеца. Нет, ничего роскошного, конечно, но почему здесь все как у приличных людей? Он сам еще десять лет назад занимал квартиру похуже, чем эта.
    У его подчиненного, бывшего одноклассника и друга Алекса Доу молчание не входило в число достоинств.
    – Помяни мое слово, Хэнк, пройдет немного времени, и этим зэкам вместо камер будут предоставлять пентхаузы.
    – Лишенным свободы. – На сухом, узком лице Смита не дрогнул ни один мускул.
    – Что?
    – Я говорю, не зэкам, а Лишенным свободы.
    – А… Ну да. Только суть дела от этого не меняется. Как их не назови. Кто придумал раздавать им такие апартаменты?
    – Им виднее.
    – А, Хэнк?
    – Кто придумал, тот знал, что делает, сержант.
    Улыбка медленно сползла с лица Алекса.
    – Конечно. Само собой, Хэ… капитан. Я все это понимаю, просто решил поболтать, так просто, чтобы…
    – Закончи лучше осмотр.
    – Да, капитан.
    Алекс торопливо принялся шарить по всем углам небольшой комнаты. Нелепое, бессмысленное занятие, но таков порядок.
    Генри продолжал стоять над кроватью, пристально вглядываясь в лицо неподвижно лежащего человека. Какой только шутник придумал называть таких беглецами? И все же… Была, явно была в этой шутке доля правды. От общего числа Лишенных свободы, сумевших покончить с собой, беглецы составляли около двух процентов. Однако, год назад было всего полтора… Отличительный признак у беглецов только один – широкая, абсолютно счастливая улыбка на лице. Улыбка, которую так никто и не смог объяснить. Улыбка, которой просто не могло быть у человека, умершего от мучительной боли.
    – Чему же ты улыбаешься, парень? – одними губами, чтобы не услышал подчиненный, спросил капитан Генри Смит.

Вне

    Все это чушь. Ненормальность определяется единственным образом, и без тавтологии здесь не обойтись. Отклонение от нормы. Только так.
* * *
    Домой я тоже пошел пешком. Водитель мой парень хороший, вполне лояльный и не болтун. Но есть вещи, с которыми человек справиться просто не в силах…
    Ничего, погода на загляденье, дневная жара не то, чтобы совсем спала, но немного поотпустила, позволила вечерней прохладе робко заявить о себе. Да и дорога через парк, в тени деревьев совсем здорово.
    Хотя вообще я парки недолюбливаю. Я лес уважаю, а парк – это прирученный лес. Дело совсем не в размере, даже самый крошечный лес остается гордым и диким, если его не одели в намордник из бетонных дорожек и ошейник из ограды. После этого остается только терпеливо сносить различные ленточки и бантики в виде торговых палаток, аттракционов и прочих атрибутов цивилизации.
    Даже если, покинув удобную дорожку, зайти в самый отдаленный уголок парка, куда не доносятся никакие звуки, обмануть себя все равно не получится. Парк уже разучился претворяться лесом, в нем нет свободы. Не покидает ощущение, что, стоит только получше поискать, на каждом дереве можно обнаружить инвентарный номер и штамп ОТК.
    Люди чем-то похожи на парки, люди – это прирученные звери. Звери, приручившие сами себя.
    Еще не открыв дверь в квартиру, я был захвачен в плен дразнящим ароматом плова. Плов из свинины – кощунство, наверное, не знаю даже, имеет ли право это блюдо именоваться пловом, но мне на это наплевать. Я люблю плов именно из свинины.
    Проглотив слюну, я поспешно проскользнул домой. Жена выглянула из кухни и, видимо, оценила мой голодный взгляд:
    – Минут через пять будет готов.
    – Знаю.
    Лиза не удивляется моей чувствительности к запахам, время удивлений давно закончилось.
    – Где ты был?
    Совершенно автоматически поднимаю глаза на настенные часы. Вроде бы я вполне мог вернуться с работы. Но я тоже не удивляюсь, мы женаты десять лет.
    – В парке. Погода чудесная.
    Умение врать напропалую, не говоря при этом не слова неправды, вырабатывается, наверное, с опытом семейной жизни. Я действительно был в парке, а спорить с тем, что погода чудесная, просто смешно.
    И все-таки, наклонившись, чтобы снять обувь, я недовольно морщусь. Если бы это было возможно, я никогда не врал бы своим близким. Если бы это было возможно…
* * *
    Что такое норма – это совсем просто. В нее должны вписываться подавляющее большинство людей. Не все, ибо тогда отклонений просто не существовало бы, и не простое большинство – в таком случае термин «ненормальный» заменяют более мягкими понятиями.
* * *
    Кристина рисовала. Красками. С месяц назад она объявила о решении посвятить свою жизнь искусству, и с тех пор самозабвенно отдавала живописи все свободное время. Не только свое, но и мамы с папой. Нам приходилось вести тяжелую борьбу со следами красок и фломастеров на ее теле, одежде, а также многих предметах домашней обстановки. Хлопотное дело, но я смотрел на все это философски. Я в свои четыре года твердо знал, что буду моряком, и моим родителям приходилось сложнее.
    Направленность ее живописи была довольно обычной. Домики с обилием дыма из трубы, трава-небо-солнце, лошадки и собачки, с трудом отличимые друг от друга… Но сегодня она рисовала что-то совершенно иное.
    Сопя и открыв, видимо для вдохновения, рот, она старательно замазывала весь лист черной краской, стремясь не пропустить ни миллиметра пространства.
    – Кристина, – позвал я, заглядывая ей через плечо.
    Ответом было все то же сосредоточенное сопение.
    – Доча! – я чуть-чуть повысил голос.
    – Пьивет, папа, – не оборачиваясь и не прекращая рисовать.
    – Что рисуешь?
    Пауза. Длинная пауза, я уже подумал, что мой вопрос проигнорирован как бестактный. Но ответ все же последовал:
    – Тень.
* * *
    Когда у человек две руки – это норма. Человек с тремя руками – урод. Если он при этом в полтора раза быстрее печатает на компьютере или, скажем, выполняет на токарном станке план на сто пятьдесят процентов, это ничего не меняет. Любой плюс, не вписывающийся в норму, становится минусом.
    Случаи с развитием сознания не так наглядны, как с внешним обликом. Но и там дела обстоят точно так же.
* * *
    Обстановка в кабинете не бросалась в глаза. Это, пожалуй, самое лучшее определение. Если специально не задаваться целью что-либо запоминать, то, покинув кабинет, практически невозможно восстановить в памяти сколько-нибудь значимые детали.
    Для меня, правда, было одно исключение. Пепельница на столе. Хотя внешне ничего примечательного, совершенно тривиальная керамическая пепельница в виде башмака. Но мне она резала глаза.
    – Что вы еще можете рассказать о Виталии Сергеевиче Самойлове?
    Я с мягкой улыбкой заглядываю капитану в глаза. Ему в это, наверное, будет трудно поверить, но он мне действительно не неприятен.
    – Вы имеете в виду какую-либо новую информацию?
    – Разумеется.
    – Честное слово, мне страшно не хочется вас огорчать, но… В нашу прошлую встречу мы так подробно побеседовали о Самойлове, что мне просто нечего добавить к сказанному.
    – Вы все-таки постарайтесь.
    Капитан строго придерживается выбранного стиля. Сухая вежливость. Его тяжело вывести из себя, в этом безликом казенном кабинете он уже выслушивал и угрозы, и мольбы, и обещания. Оклеенные дешевыми обоями стены насквозь пропитаны страхом, злостью, агрессией. И хозяин кабинета покрылся толстой, почти непробиваемой коркой из этой липкой смеси.
    Впрочем, я вовсе и не собираюсь пытаться играть на его чувствах. Просто потому, что мне нечего бояться капитана, а значит, незачем на него злиться.
    – Евгений Михайлович. – Я вздохнул. Непроизвольно, но, возможно, выглядело это слегка наиграно. – Я действительно очень немного знаю о Самойлове. Мы познакомились всего два месяца назад, и за такой короткий срок он просто не успел стать мне ни другом, ни врагом.
    – Врагом? – Конечно, капитан уцепился именно за это слово.
    – Естественно. – Я снова улыбнулся. – О своих врагах мы обычно знаем не меньше, чем о друзьях.
    – Но Виталий Самойлов вашим врагом не был?
    Настало время прямых вопросов, капитан?
    – Ни в коей мере.
* * *
    Есть расхожее убеждение, что все ненормальные считают себя нормальными. За всех не скажу, но моя ненормальность не вызывает у меня сомнений. Другое дело, что мне понадобилось много времени и сил, чтобы осознать себя ненормальным. Еще сложнее было научиться спокойно относиться к этому.
* * *
    Гуляем с дочкой по городу. Просто так, идем никуда, а потом возвращаемся обратно. Обожаю такие прогулки, и Кристинка от них в восторге. По очень большому секрету могу открыть, как добиться того, чтобы ребенку было с вами интересно.
    Нужно всего-навсего, чтобы вам было интересно с ребенком.
    Жарко и мы едим мороженое. Кристинка, конечно, здорово перепачкалась, и дома нам обоим от мамы влетит. Мы это знаем, но настроение все равно остается отличным.
    Потом мы покупаем полбулки хлеба и кормим голубей на площади. Обязательный пункт программы, меняется только место. Но обязательный – не всегда скучный. Голуби в нашем городе совершенно обнаглевшие, если сыпать крошки вокруг себя, то надо ходить осторожно, чтобы не наступить на эту живую мурлыкающую массу. И, конечно, мы сыпем крошки вокруг себя, а Кристина добивается, что пара крошек падает ей на туфельки. И мы стоим потом тихо-тихо, и наиболее смелая или просто самая безалаберная птица добирается до дочкиной обуви. Кормление удалось на все сто.
    По дороге домой Кристина вдруг останавливается и смотрит куда-то… в себя, наверное. Так как это случилось не посреди дороги, а на вполне себе безопасном тротуаре, я терпеливо жду. Наконец дочка с радостной улыбкой поворачивается ко мне.
    – Я новую кайтину пьидумала! Сейчас дома наисую.
    – Здорово! – Я радуюсь вместе с ней. – А про что будет картина?
    Наверное, так не говорят. Но мы с дочкой друг друга понимаем.
    Иногда она упрямится и не желает раскрывать своих творческих планов. Но сейчас рассказывает охотно, взахлеб.
    – Там голуби будут… много голубев… и лошадка, как будто она…
    Я внимательно выслушиваю весь довольно замысловатый сюжет. Интересно будет потом посмотреть, насколько близко к нему будет его воплощение в жизнь.
    – А тень ты больше рисовать не будешь? – как можно небрежнее спрашиваю я.
    Никаких особых откликов в моей душе эта самая тень не вызывает. Просто странный рисунок, мало ли странного рисуют четырехлетние дети? Но мне все-таки хочется… Или я боюсь этого? И то, и другое, наверное.
    Дочь смотрит на меня с неподдельным изумлением.
    – Папа, ты забыл? Я ведь ее уже наисовала.
* * *
    Объяснить, в чем именно состоит моя ненормальность, очень сложно. Попробую прибегнуть к несколько вольной аналогии, тем более определенную ее составляющую в последнее время нещадно эксплуатируют ученые самых различных направлений.
    Представим себе наш мир неким трехмерным объектом, а людей – двухмерными существами, обитающими в определенной плоскости и физически неспособными осознать что-либо из происходящего за ее пределами. Наш мир в таком случае видится людям определенной плоской фигурой, являющейся пересечением «тела» (мира) и «плоскости» (человеческим восприятием).
    Так вот, я просто нахожусь в другой плоскости. Может быть, не так уж сильно отдаленной от «основной», но – в другой. И мир я поэтому вижу по-другому. Нет, не вижу, не только вижу, слышу, ощущаю… Я взаимодействую с нашим миром не так, как нормальные люди.
* * *
    Снова эта пепельница. Неприятно на нее смотреть. Она мешает капитану, а он мне симпатичен. Сказать? Но как объяснить?
    Мне было лет пять, наверное, когда я научился видеть такие вещи. Которые мешают человеку, делают его жизнь хуже. Чаще всего непонятно, каким именно образом. Сначала я называл их неправильными. Но, став чуть старше и в некоторой степени избавившись от детского эгоизма, начал смотреть не только на себя. Тогда я увидел, что одна и та же вещь может портить жизнь одному человеку и быть нейтральной или даже полезной для другого.
    Так и появилось деление на подходящие и неподходящие вещи. С неподходящими вещами дома я, будучи ребенком, боролся всеми доступными способами. А самым доступным был тот, за который мне сильно попадало. Особенно когда мама купила очень неподходящую, но при этом дорогую люстру.
    – Кирилл Александрович!
    – А? Ради Бога простите, задумался.
    – Я спрашиваю, Самойлов бывал у вас дома?
    – Да, бывал. Два… нет, три раза.
    – Каждый раз со своей девушкой?
    – Да, со Светой. Это подруга жены, я уже рассказывал.
    – Я помню. – Капитан внимательно изучает какие-то бумаги на своем столе. – А не наносил ли он визиты в ваше отсутствие?
    Я молчу до тех пор, пока он не поднимает на меня глаза. В моей улыбке легкий укор.
    – Евгений Михайлович, вы хотите спросить, не был ли Виталий любовником моей жены?
    Евгений Михайлович смущается. Это просто замечательно, когда лейтенант милиции умеет смущаться.
    – Ну… Я не имел в виду настолько…
    – Нет, – перебиваю я его. – Виталий не был Лизиным любовником. К этому не было никаких поползновений ни с его, ни с ее стороны. Вообще, как мне кажется, он Светку очень любил.
* * *
    При сечении конуса разными плоскостями получаются совершенно разные линии. Окружность, эллипс, парабола, гипербола, пара прямых… Для людей, живущих в одной «плоскости», конус – окружность и ничего более. Человек, которому конус представляется гиперболой, для него ненормален. И они абсолютно правы. Абсолютно правы в своих заблуждениях.
    А ведь конус – чертовски простое тело.
* * *
    Ушел сегодня домой с работы пораньше. То есть, пораньше – это мягко сказано. Просидев пару часов в кабинете, понял, что на делах сконцентрироваться все равно не смогу. Захотелось просто побыть одному.
    Прелесть собственного бизнеса (пусть и небольшого) – ни у кого отпрашиваться не надо. Сказал секретарше, что сегодня меня не будет. Ивану передал несколько поручений. Он вполне мог без них обойтись, но честно выслушал и даже сделал кое-какие пометки в блокноте. Свои роли мы отыграли, и я покинул офис с чистой совестью.
    Жена на работе, дочка в садике. Я их обеих очень люблю, но нечастыми моментами одиночества наслаждаюсь от души. Пробежал пальцами по корешкам книг, наугад остановился на каком-то томе собрания сочинений Пушкина.
    Где-то – не помню, где – я читал о довольно своеобразном тесте. На определение неординарных личностей, что ли. Тест прост как одноклеточный организм. Требуется назвать поэта, композитора и т. п. – того, кто первый придет на ум. Большинство, дескать, назовут Пушкина, Моцарта… А тот, кто вспомнит о существовании Фета и Вагнера, стало быть и есть та самая неординарная личность.
    Глупость какая. Хотя, быть может, это во мне обида говорит. Я-то этот тест провалю с треском. Мой любимый поэт действительно Пушкин. Я и Китса очень люблю, и Гейне. Под определенное настроение получаю огромное удовольствие от трескучих раскатов Маяковского или мрачной меланхолии Уайльда. Но Пушкин – это что-то особенное.
    И с Моцартом прямое попадание. В этом тесте после Моцарта, наверное, чаще всего Бетховена упоминают, но разве можно их сравнивать? У Бетховена буквально каждую ноту можно в килограммах взвесить, а музыка Моцарта… Ее трудно описать, она просто есть.
    Интересно, а кто «должен быть» самым-самым писателем? Не знаю, я писателей вообще не люблю. Выставлять напоказ свои мысли, по-моему, так же бесстыдно, как и, пардон, собственный голый зад. Для демонстрации и мыслей, и тела существуют особые условия. Одно дело позировать в качестве натурщицы художнику, другое – пройтись голышом по оживленной улице. Одно дело поделиться мыслями в кругу близких людей, другое – кидать их в толпу.
    Конечно, писатель может прятать свои подлинные мысли под различного вида фиговыми листочками. Но зачем тогда вообще писать?
    Поэзия и музыка – дело совершенно иное. Мысли – для прозы, для поэзии есть чувства. Они не бывают некрасивыми или неправильными. Чувства, как и вещи, могут быть подходящими и неподходящими. Я это понял сравнительно недавно.
    Уже после того, как открыл для себя существование подходящих и неподходящих людей.
* * *
    Когда я был беззаботно юн и значительно менее осмотрителен, я порой чуть-чуть проявлял себя. Иногда невзначай, иногда – с определенной целью. Реакция свидетелей была в общем разной, но поразительно схожей в одной частности. Меня спрашивали, умею ли я читать мысли, предвидеть будущее, управлять волей человека, передвигать предметы силой мысли… В общем, считали меня помесью экстрасенса, гипнотизера и индийского йога. Меня это злило. Раньше больше, потом меньше, но неприятно было всегда. Кое-что из перечисленного у меня действительно случается. Но вот вам еще одна простая аналогия. Тяжелоатлет поднимает двухсоткилограммовую штангу, и при этом у него на лбу вздуваются вены. Стоит ли про него говорить, что он умеет надувать себе вены на лбу?
* * *
    Случайностей вообще-то не бывает. Можно сказать и по-другому: весь наш мир сплошь состоит из случайностей. Трудно поверить, что эти две фразы по сути есть две стороны одного и того же утверждения.
    Мириады случайных событий, сплетаясь друг с другом в причудливые узоры, создают закономерности. И чем больше в узоре случайностей, тем тверже и незыблемее закономерность. Невозможно предсказать исход одного случайного события, но, научившись читать эти узоры, можно видеть не промежуточный, а окончательный результат. Только люди пока очень плохо умеют это делать.
    С Евгением Михайловичем я столкнулся в воскресенье в летней шашлычной. Конечно, случайность. Но, наверное, мы должны были с ним встретиться. Да и ничего очень уж необычного в этой встрече не было. День сегодня выходной, город у нас маленький, погода жаркая, а пиво тут холодное…
    Мы и по времени разминулись едва-едва. Я еще не приступил к своей порции дымящегося мяса, успев только отхлебнуть полкружки пива, когда он с немного растерянным видом уставился на меня. На стража порядка он сейчас похож не был. Потертые джинсы, расстегнутая почти до пупа рубашка, легкая небритость. Нормальный сорокалетний мужик зашел выпить пива. Я замахал рукой с таким энтузиазмом, словно встретил старого друга. Впрочем, я действительно не был против компании.
    Мы обменялись рукопожатиями и парой-тройкой ничего не значащих фраз. Ему все-таки было немного не по себе, поэтому я решил прийти на помощь.
    – Евгений Михайлович, если хотите, можете меня еще поспрашивать про Самойлова. А нет – поговорим о чем-нибудь нейтральном. Например, о футболе. Вы ведь смотрите футбол?
    – Давайте, как пойдет, – буркнул капитан.
    – Тоже верно, – согласился я.
    Очень милая официантка с изумительным сочетанием длин юбки и ног принесла капитану шашлык и пиво. Мы синхронно проводили ее взглядом и синхронно подняли кружки.
    – А вы позволите мне задать вам вопрос-другой по делу Самойлова? – спросил я.
    – Вам? – удивился капитан.
    – Ну да. Не захотите, не ответите. – Я пожал плечами.
    – Попробуйте, – с неохотой процедил он.
    Я начал говорить не сразу, сделав еще пару глотков из своей кружки.
    – Виталий выбросился из окна. Квартира заперта изнутри. Подъезд дома пишется на камеру наблюдения, и вы знаете, что никто к Самойлову не приходил. Версия самоубийства не подвергается сомнению?
    – Не подвергается, – признал очевидное капитан, терзая кусок мяса.
    – Так что вы мне шьете?
    Я ведь тоже могу задать прямой вопрос, правда?
    – Что за жаргон, Кирилл Александрович!
    – По-моему, он тут вполне уместен.
    – Вы просто свидетель.
    Прозвучало это фальшиво, как четырехрублевая монета.
    – Вы хотите сказать, что три раза вызывали на допрос свидетеля по делу о самоубийстве? Свидетеля, который едва знал погибшего? – Сарказм получился сам собой, без всяких усилий с моей стороны.
    – Что вы хотите от меня услышать?
    – Причину, капитан. Прошу прощения за некоторую фамильярность, обстановка навевает.
    – Причину… А вы знаете, я назову вам причину. Думаю, вреда от этого не будет.
* * *
    Иногда я думаю о религии. В последнее время чаще. Мне кажется, что Бог должен быть одинаковой размерности с нашим миром. И, следовательно, более многомерным существом, чем человек. Это не богохульство, не стоит понимать меня чисто в математическом смысле. Я не имею в виду пространственные координаты – длину, высоту, ширину… Координаты имеют отношение к сознанию. Моральные, нравственные, духовные, интеллектуальные, эмоциональные…
* * *
    Я сам сходил к кассе и принес нам еще по пиву. Очень жарко, все-таки. Капитан начинать рассказывать не спешил, а я и не думал его торопить. Мы доели шашлык и почти допили пиво, когда Евгений Михайлович, глядя куда-то в сторону, заговорил:
    – Константин Александрович, вам что-нибудь говорят фамилии Гришин, Федорчук, Половцев?
    Все-таки я был слегка растерян. Хотя можно было ожидать… Чем еще объяснить такой пристальный интерес капитана к моей персоне. Какой, однако, настырный тип. Или это всеобщая компьютеризация виновата?
    – Вполне нормальные славянские фамилии, – говорю, чтобы собраться с мыслями.
    – Я могу имена добавить, – лениво бросает капитан, опрокидывая кружку надо ртом и утирая тыльной стороной ладони пену.
    – Ладно, сдаюсь, – мой смех звучит не очень легко. – Я знал этих людей.
    – Тогда вы, думаю, можете сказать, что их объединяет с Виталием Самойловым. – Капитан нетороплив и цепок. Но и я уже собрался.
    – То, что все они были знакомы со мной?
    – Ага. – Капитан радостно кивает, словно учитель, поощряющий правильный ответ ученика. – Это во-первых. А во-вторых, все они покончили с собой.
    – Трагичное совпадение, – говорю я после паузы, необходимой, чтобы тоже допить пиво.
    – Совпадение? – вполне невинно спрашивает капитан.
    С трудом давлю зевоту. Разговор мне уже не интересен.
    Как мне объяснить ему, что жизнь моя стала легче, после того, как я научился окружать себя только подходящими вещами? А люди сильнее вещей. Подходящие могут очень весомо помочь, неподходящие портят жизнь куда сильнее, чем любая люстра или пепельница. Иногда бывает так непросто держаться подальше от неподходящих людей…
    Отвечать я не собираюсь, да капитан и не ждет от меня ответа. Я готовлюсь к новой волне вопросов – на этот раз о моих взаимоотношениях с остальными тремя самоубийцами. Но капитан сумел еще раз меня удивить.
    – Скажите, Константин Александрович, вы – экстрасенс?
    – А что это такое? – реагирую мгновенно.
    – Думаю, это все знают, – Евгений Михайлович разводит руками.
    – Будем считать, что я – не знаю.
    Капитан теряется. Иногда так сложно понять, что за вопрос ты задал…
    – Человек, с особыми возможностями… недоступными обычным людям.
    – Евгений Михайлович, – я улыбаюсь во весь рот, – вы в среду футбол смотрели? Как там Месси на одном квадратном метре из двух защитников клоунов сделал? Я так не могу, вы тоже, да и еще шесть миллиардов человек на это неспособны. Месси – экстрасенс?
    – Вы же понимаете, имеются в виду способности несколько иного рода…
    – Какого?
    – Сверхъестественные, что ли.
    Можно было продолжить игру и предложить капитану объяснить и этот термин. Но я вовсе не задавался целью ставить его в неловкое положение. Я просто сказал:
    – То, что способен сделать человек, определенно не может считаться сверхъестественным.
* * *
    Если Бог – более многомерное существо, нежели человек, то верно ли обратное? Является ли любое существо, более многомерное по отношению к людям, Богом для них?
* * *
    Третью кружку мы пили уже медленно. Я бы, если честно, и не стал бы ее заказывать, но разговор не получил своего логического завершения, а сидеть просто так за пустым столиком как-то не принято. Капитан, похоже, руководствовался аналогичными мотивами.
    При этом он старательно показать, что выпитое пиво оказало на него более сильное воздействие, чем это было на самом деле. Откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом, зевнул пару раз… Ему бы не помешали черные очки, чтобы скрыть очевидно цепкий взгляд.
    – Ну, а вы, Константин… Александрович. Вы лично обладаете способностями, недоступными для других?
    – Конечно, Евгений… Михайлович, – чуть-чуть передразнил я его. – Я полагаю, что каждый человек обладает чем-то подобным. Недоступным для других, как вы удачно выразились. Не каждый только об этом догадывается.
    – Все-то вы как-то… – Капитан правой рукой изобразил нечто среднее между ползущей змеей и плывущей рыбой. – Словами жонглируете, от ответов уходите. Уходите, уходите, не спорьте. – Он погрозил мне пальцем, хотя и не пытался протестовать. – Можете конкретно рассказать о каком-нибудь своем умении?
    – А вы можете превратиться во что-нибудь ма-а-аленькое, например, в мышь, – передразнил я капитана голосом Кота в сапогах из мультика.
    Он послушно улыбнулся, а потом внезапно посерьезнел.
    – Знаете, я столько интересного о вас услышал. В основном от ваших студенческих друзей.
    – До школьных пока не добрались?
    – Не добрался. Пока.
    – Доберетесь, верю. – Я тоже зевнул. Заразная штука, эта зевота. – Настырности в вас хоть отбавляй, и человек вы неглупый. Только ведь… напрасно все это.
    – Напрасно?
    – Конечно. Впрочем… упорство надо вознаграждать. Вы просили рассказать об одном из своих умений – пожалуйста, я расскажу. Причем как раз о том, что вас больше всего интересует. Мне ничего не стоит сказать вам сейчас несколько слов. Самых обычных на ваш взгляд, вы не почувствуете в них ничего дурного. Вы совершенно нормально проведете остаток сегодняшнего дня и ляжете спать. вам приснится сон. Даже не кошмар в привычном понимании. Просто неподходящий для вас сон… Долго объяснять, да не суть… И утром вы покончите с собой.
    Капитан молчал, сидя с полуоткрытым ртом и механически покручивая пальцами кружку на столике. Он мне поверил. И испугался, как и должен любой нормальный человек. Я вовсе не хотел его запугивать, это просто побочный продукт.
    – Вы можете примерить ко мне сто пятую или сто десятую, только это совершенно бесполезно, и вы это понимаете. Меня не осудит ни один суд по очень многим причинам. Начиная с полного отсутствия мотивов. Так что сдавайте дело в архив, капитан, наверняка ведь уже начальство на вас давит – столько времени возитесь с банальным самоубийством.
    Я встал. Обошел столик и наклонился над капитаном.
    – И не волнуйтесь, прошу вас. Я не говорил вам тех самых слов. И не собираюсь говорить в будущем. Вы этого, наверное, не поймете, но это в числе прочего означает, что вы не сможете доставить мне серьезных неприятностей.
    Я сделал несколько шагов к витому металлическому заборчику, но потом обернулся к столику, за которым все так же неподвижно сидел капитан, еще раз.
    – Еще одно. Избавьтесь от пепельницы в своем кабинете.
* * *
    Люди стыдятся быть такими как все. Люди стремятся стать другими, непохожими. Отличаться от массы. Выделяться из толпы. Им иногда даже не так важно, вверх или вниз. Кто-то противопоставляет себя обществу, кто-то считает, что живет над ним или вне его.
    Глупцы. Их попытки так же нелепы и бесплодны, как пресловутые потуги трех мух выскочить из плоскости, через них проходящую.
    А главное, результат – если бы они могли его добиться – их бы не порадовал. Быть вне – это потрясающе здорово. И неимоверно грустно. Потому что я один.
    Один в объятиях любимой жены и в переполненном зале, в тесной компании друзей и на многолюдной площади. У меня превосходно получается претворяться нормальным человеком, значит, я способен воспринимать мир и со своей плоскости, и с плоскости обычных людей. Я понял это сравнительно недавно и осознал значение этого факта. Я многое могу… Только все это бессмысленно, глупо. Это не для кого.
* * *
    Солнце только-только начало скатываться по гладкому ярко-синему небу за горизонт. Мы идем из садика, Кристинка скачет вокруг меня, непостижимым образом ухитряясь не споткнуться на неровной тропинке.
    – Смотри под ноги! – строго говорю я, поправляя ей сползшую на затылок панамку. – Иди спокойно.
    Три или четыре шага она честно слушается папу. Потом прыганье начинается снова. Я закатываю глаза и прикидываю, сколько раз мне еще придется повторить свои наставления, учитывая, что до дома осталось метров сто пятьдесят. Или проще взять за руку?
    Когда я уже склоняюсь именно к такому варианту, дочка вдруг успокаивается сама. Поворачивает ко мне умилительно серьезное лицо.
    – Папа, ты знаешь, что я сегодня видела? Когда мы гуляли в садике? Я видела, как шел снег.
    – Что?!
    – Снег. – Вздыхает. – Только кроме меня его почему-то никто не видел… Папа! Почему ты плачешь, папа?..

Вовремя остановиться

    Работаю я на полуавтоматической заправочной станции и, сами понимаете, удивить меня внешним видом звездолета весьма проблематично. Хоть и располагаемся мы, мягко говоря, не на самом оживленном участке космических дорог, все равно, за десять лет работы мимо меня прошла не одна сотня богатых, роскошных и просто умопомрачительно шикарных машин. Это только вначале впечатляет, довольно быстро я научился равнодушно и где-то даже снисходительно взирать на выпендреж клиентов.
    Разумные везде одинаковы… Тщеславие вовсе не привилегия человека, это универсальный порок. Я не знаю ни одной расы, не пораженной этим хроническим недугом. Разве что дродги, но я бы вообще не относил их к разумным, между нами говоря. А вот ашкезиты, вопреки мнению очень многих, не менее тщеславны, чем мы с вами. Просто они привыкли кичиться не богатством и известностью, а напротив, бедностью и убогостью.
    Но подавляющее большинство разумных в этом отношении мало отличается от людей. И если уж ты достиг чего-то в этой жизни, то ни за что не станешь разъезжать в штампованной железке. Причем, чем выше ты поднялся, тем глубже будет пропасть между шедевром дизайнерской мысли, стоящим в твоем гараже, и скромным средством передвижения рядового обывателя.
    Какие только фантастические замыслы не приходят в головы обладателей толстых кошельков и нанятых ими дизайнеров! Самые безумные идеи нашли воплощение в их звездолетах. Но все это выглядело дешевой бижутерией на фоне подлинного бриллианта чистейшей воды, находящегося сейчас в десяти шагах от меня.
    Настоящая роскошь, она в простоте. Не в нарочитой, искусственно созданной посредством всевозможных ухищрений, а в той небрежной, ясной и прозрачной, как капля дистиллированной воды, простоте, доступной лишь сильным мира сего.
    Корпус корабля переливался ровным серебристо-стальным цветом. Но, конечно, это была не сталь. Это было не серебро и даже не платина. Строчка внизу экрана со спокойствием бездушной машины сообщала мне невероятный итог спектрального анализа. Гиперстабилизированный вольфрам.
    Сложно даже вообразить, что стоило дороже, сам материал или обработка того, что обработать практически невозможно. Я бы с полным основанием смог считать себя богачом, если бы незаметно отколол себе от этого звездолета кусочек размером с ноготь большого пальца. Впрочем, для этого потребовалась бы небольшая атомная бомба. Большая атомная бомба, поправил я себя, немного подумав.
    Я наконец усилием воли вывел себя из транса и приступил к исполнению своих профессиональных обязанностей. Мне представилась возможность срубить нехилые чаевые, но с каждой секундой задержки я самолично сводил ее на нет.
    – Компания «Больцано рифорнименто» рада приветствовать вас на одной из своих станций, – скороговоркой произнес я стандартную фразу в коммуникатор. – Вы поступили совершенно правильно, выбрав именно ее, – а что он еще мог выбрать, если в радиусе ста парсеков больше нет ни единой заправки? Совсем не потому, что БР вытеснил отсюда всех конкурентов, просто никто, кроме нас, не польстился на этот унылый закуток обитаемой Вселенной. – Чем мы можем быть вам полезны? Топливо? Вода? Профилактика ходовой части?
    – Топливо. Полный бак, – немедленно отозвался резкий, лающий голос.
    – Замечательно! – мой голос выразил все возможное восхищение этим заказом, как будто я не слышал его от девяти клиентов из десяти. – Вы будете оставаться на борту или предпочтете размять… – я вовремя спохватился и успел проглотить слово «ноги». Обычно клиентам самим не терпится покинуть корабль и немного поболтать с оператором – именно поэтому заправочные станции не делают полностью автоматическими, а я имею возможность получать те гроши, которые мистер Больцано почему-то называет зарплатой. Но владелец этой тачки выходить не спешил, поэтому я не мог даже предположить, к какой расе он относится, и есть ли у него ноги. Пришлось выкручиваться, – размять свое тело, сэр.
    Надеюсь, тело-то у него имеется в наличии.
    – Я выйду, – после секундной паузы тем же лающим голосом.
    – Отлично! В данный момент атмосферу станции составляет газ А4. Если он вас не устраивает, будьте любезны сообщить привычный для вас состав воздуха.
    «Это влетит тебе в копеечку», добавил я, естественно, про себя.
    – Я без твоей подсказки вижу, какой на станции воздух. Меня он устраивает. Я выхожу.
    Что я там говорил насчет чаевых? Иллюзии, иллюзии… Несбыточные мечты. Надо поскорее избавиться от этого брюзги и продолжить игру. Я бросил взгляд на лежащие на столе карты – я как раз успел раздать, прежде чем соизволил пожаловать наш дорогой посетитель.
    Трудно представить себе занятие более абсурдное, чем игру в покер с самим собой. Предаваться ему может либо человек, скажем так, не вполне адекватный, либо отчаянно скучающий и не нашедший для себя иного занятия.
    Будет излишним, вероятно, говорить, что в моем случае имеет место вторая причина. Я был бы несправедлив к своему интеллекту, если бы отказался признать его одним из самых выдающихся во Вселенной, а вот скука…
    Скука – это настоящий бич для человека незаурядного, вынужденного заниматься подобной работой, да еще в такой глуши. Один, в лучшем случае двое-трое клиентов в день – вот и все, что вносит какое-то разнообразие в мою вахту, продолжительностью тридцать стандартных суток.
    Игра с компьютером надоедает в первый же день. Программа хорошая, грех жаловаться, ведет игру интересно, в меру азартно и порой даже остроумно. Но вот беда – с компьютером невозможно играть на деньги. А без этого покер – развлечение для дошкольников.
    Кое у кого из вас может возникнуть резонный, в общем-то, вопрос. Как можно играть на деньги с самим собой. Отвечу. Это вовсе не проблема для человека, наделенного фантазией и умеющего находить нестандартные решения. Мысленно я поделил свой месячный заработок на две части. С одной стороны игрового стола лежали деньги, которые мне предстояло потратить на оплату жилья, коммунальных услуг и прочей прозы жизни. С другой – то, что я мог позволить себе прогулять за свой следующий отпуск. Вскользь отмечу, что сегодня мне везло: вторая часть с момента начала игры заметно увеличилась, стремясь сравняться с первой.
    Тем временем клиент вышел из своей тачки. Ну, вышел – это сильно сказано. Вылез, выскользнул, так, наверное, точнее. Тут я его узнал. Не его лично, разумеется, а расу, к которой он принадлежал. Это было несложно, трудно представить себе нечто более нелепое, чем невысокое, кряжистое дерево, одетое в блестящий комбинезон. Мой богатый клиент принадлежал к древней, высокоразвитой, могущественной, но невероятно немногочисленной расе тжеров. Говорили, что их всего-то насчитывается несколько тысяч особей, и это при том, что тжерам принадлежит около пяти десятков планет.
    Тжеры, ко всему прочему, слывут страшными домоседами, и до сего дня мне не представлялась возможность воочию лицезреть одного из них. Как я уже отметил, это было смешно. Быстро перебирая мелкими «корнями» тжер приблизился к дежурке. Я со всем возможным гостеприимством заблаговременно распахнул перед ним двери. А4, если вы не в курсе, это тот самый воздух, которым мы привыкли дышать.
    – Коргло Фавс Ругге. Тжер, – подумав, счел все же необходимым проявить капельку вежливости клиент.
    – Михаил Батурин. Человек, – на всякий случай радушно улыбаясь, представился я. – Как вы предпочтете расплачиваться?
    – Карта «Тжеромог банка», – проскрипел он.
    В принципе, нельзя сказать, что тжер был груб. Ну, а голос… Кто ж разберется в тембрах существа, столь отличного от человека? Весьма возможно, для жителей родной планеты клиента он звучит как мягкий и учтивый баритон.
    Я с легким сожалением покачал головой.
    – Простите, сэр, но «Больцано Рифорнименто» не имеет контактов с этим банком. Если вы пожелаете, я представлю вам полный список учреждений, платежными средствами которых вы можете воспользоваться на нашей станции.
    – Не нужно, – отрезал тжер.
    – Вы убедитесь, сэр, что список этот обширен, и наверняка в нем найдется… – рассыпался я. Но был грубо прерван.
    – Не найдется. У меня есть только карта «Тжеромог банка». Еще, разумеется, наличные. Наши наличные.
    Наверное, сарказм в его голосе мне только почудился. Впрочем, ситуация складывалась не очень приятная. Я раньше и представить себе не мог, чтобы настолько богатый разумный имел карты только одного банка, причем не межрасового. Какого дьявола тогда вообще вылез в космос?
    Я думал над решением проблемы. И не видел его. Хотя… Мой взгляд остановился на комбинезоне Коргло. Надо сказать, я обратил на него внимание сразу, как только тжер вылез из машины, просто сейчас уместно будет о нем сказать. На груди… хм-м… на передней части туловища моего гостя крупными бриллиантами была выложена какая-то затейливая эмблема. Или не эмблема, а просто какой-то узор, я знаю? Ключевое понятие тут «бриллианты». Правда, мне еще понравилось слово «крупные».
    – Не знаю, что и сказать, сэр, – я сокрушенно покачал головой. – Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.
    – Что значит, не можете? – вновь никаких эмоций в голосе. – Без заправки я просто никуда не долечу.
    – Мне право очень жаль, – я был само сочувствие. – Чем же я могу вам помочь?.. Вот разве что…
    – Да? – прервал тжер мое мнимое раздумие.
    – Эти камни на вашем комбинезоне… Это, конечно, большой риск с моей стороны, но идти навстречу клиенту – мое золотое правило. Да, пожалуй, я смог бы принять один из них в качестве оплаты.
    Я тяжело вздохнул. Не думаю, что мои мимика и жесты что-нибудь говорили инопланетянину. Но если я играю – я играю.
    – Я смеюсь, – абсолютно бесстрастно заявил Коргло. – Я смеюсь долго и громко. На любой из этих камней я куплю всю эту заправку.
    И не ее одну, подумал я, однако вслух сказал:
    – Прошу прощения, сэр, но больше я ничего предложить не могу. Если вы видите какой-нибудь иной выход, подскажите мне его.
    Да уж, было бы интересно послушать. Конечно, он может вызвать по гиперсвязи кого-нибудь из своих друзей или подчиненных с карточкой какого-либо межрасового банка. В том, что у Коргло есть подчиненные, сомневаться не приходилось. Это влетит ему в копеечку, но, разумеется, обойдется значительно дешевле бриллианта. Правда, есть одно «но». А именно – время. Готов ли Коргло ждать несколько суток прибытия помощи? Сильно сомневаюсь.
    Другой вариант – связаться с банком. Этим, как его, «Тжеромогом». Опять-таки, я уверен, Коргло – отнюдь не рядовой его клиент. Банк наверняка сможет что-нибудь придумать. Но… снова то же самое. Как быстро? Хорошему земному банку на это потребовалось бы, пожалуй, пара часов. О тжерских банках (или он у них один?) я ничего не знал. Судя по затянувшемуся молчанию Коргло, их оперативность по вопросам связи с банками иных миров была не на самом высоком уровне.
    – Я мог бы продать вам этот камень, – предложил, наконец, тжер, легко отцепив один бриллиант от комбинезона.
    – Нет, сэр, – я вяло покачал головой. – Я не заинтересован в этой сделке.
    Мой взгляд выражал искреннее желание помочь клиенту вкупе с незнанием, как это сделать.
    Тут Коргло, вероятно, посмотрел на мой стол. Я говорю «вероятно», потому, что одному Богу известно, куда на самом деле смотрит тжер. Его глаза – я насчитал их семь штук, если, конечно, ничего не пропустил – располагались на концах некоторых «веток», венчающих стволообразное тело. Свой вывод относительно того, куда посмотрел Коргло, я сделал исходя из его следующих слов:
    – Что означают эти маленькие прямоугольники? – веткой-щупальцем он дотронулся до раскиданной по столу колоде.
    Я напрягся, раздумывая, как бы ему объяснить, что такое карты. Но тжер меня удивил – замечу в скобках, что далеко не в последний раз за этот вечер.
    – Какая-либо азартная игра? – это прозвучало почти утвердительно.
    – Э-э… Да, сэр. Именно так.
    – Тогда у меня есть вариант, – проскрипел Коргло. – Вы разъясните мне ее правила, и мы с вами сыграем. Я поставлю камень, – он действительно положил бриллиант на стол, – который мы поделим… – короткая пауза, – на семь тысяч частей, а вы – полный бак топлива номер девятьсот четырнадцать. У вас есть топливо номер девятьсот четырнадцать?
    Лишь спустя секунд двадцать я сделал потрясающее открытие, что с широко открытым ртом говорить довольно затруднительно.
    – Безусловно, сэр! – взял я себя в руки. – Есть, и отличного качества, смею вас уверить. Что касается игры – она предельно проста.
    Я скрестил за спиной пальцы рук. Но меня ждало новое потрясение. Тжер освоил все правила покера за пять минут! Пять минут! Я не засекал, но могу биться об заклад, что не больше. Для существа, в первый раз в жизни видящего карты, это… я даже не могу подобрать нужного слова… это более чем невероятно.
    Тем не менее, мой оптимизм ничуть не убавился. Надеюсь, вы понимаете, что умение играть в покер заключается отнюдь не только в знании правил? Кроме того, в мою пользу говорило еще одно обстоятельство. Проиграв даже самую малость, Коргло не сможет выйти из игры. Ну, не пилить же бриллиант ему, честное слово! А значит, у него не будет иного выходка, кроме как отыгрываться. До тех пор, пока не проиграет камень целиком. Я же рисковал всего-навсего несколькими литрами горючего. Недурной расклад, не правда ли?
    Мы начали игру. Стоит ли говорить, что начальная ставка была совсем небольшой. Я не хотел проиграть свое топливо сразу же, а одну-две партии в покер может случайно выиграть любой новичок.
    Через двадцать минут я смотрел на своего партнера с неподдельным уважением. Если он не хитрит и действительно играет в покер в первый раз в жизни… С тоской я вспомнил свою первую игру. И тут же выкинул ее из головы – мне нужен исключительно положительный настрой.
    Играть немного мешало одно обстоятельство. Никогда не помешает вести разведку на лице противника. А как прикажете это делать, если лицо у него отсутствует как таковое? Впрочем, полагаю, в этом смысле мы находились с ним в равном положении.
    После довольно долгого топтания на одном месте, я начал осторожно повышать ставки.
* * *
    – …И тут, сами понимаете, мистер Больцано, мне не оставалось ничего иного, как поставить на кон станцию.
    – Ка… какую станцию?
    Смешной маленький итальянец раскрыл свои и без того выпученные глаза настолько широко, что мне захотелось поддержать их руками.
    – Ну, что значит «какую»? Вот эту самую, разумеется, – его непонятливость начинала раздражать. – К тому моменту я уже понял, что тжеры ни бельмеса не смыслят в правах собственности у землян. Он был полностью уверен, что я могу играть на эту заправку. Ну не смешно, скажите?
    Мне почему-то показалось, что Болцано не счел это таким уж смешным. Несколько секунд он ловил ртом воздух, словно ему нечем было дышать. Довольно странно, кондиционер в дежурке работал отлично.
    – Он… ладно… – сбивчиво заговорил итальянец. – Но ты? Ты? Ведь ты-то знал, что не можешь играть на мою станцию?!
    – Конечно, мистер Больцано! За кого вы меня принимаете? – я обиженно посмотрел на него.
    Больцано нервно встал с кресла и запустил обе пятерни в изрядно сдобренные сединой волосы. Зря он так, их и без того уже немного осталось…
    – Но тогда почему? – он посмотрел на меня почти умоляюще. – Почему ты стал на нее играть?
    – Да как это почему?! – я начинал терять терпение. – Я же все только что объяснил. В прикупе мне пришла дама к моим трем, понимаете? Это – каре. Причем каре мощное. А если учесть, что туза я скинул… Значит, меня могли побить только четыре короля.
    – Причем тут… – начал было Больцано.
    Я остановил его успокаивающим жестом.
    – Знаю, знаю. Есть еще рояль-флэш. Но вы меня невнимательно слушали. Я же упомянул, что Коргло довольно упорно торговался до прикупа, а потом менял две карты. Две, слышите! Выходит, играл он на трех картах…
    – На каких трех картах! – голос Больцано, и так-то не особо благозвучный, перешел в весьма близкое подобие поросячьего визга.
    – То-то и оно, мистер Больцано! На каких трех картах, подумайте! Стал бы он переть как танк, имея всего лишь три карты одной масти? Пусть даже подряд. Ни в коем случае! – я решительно помахал указательным пальцем у него перед носом. – Нет, сэр, у него тоже была тройка. И, судя по тому, как он стал поднимать игру после прикупа, он таки поймал к ней кое-что. Либо еще одну пару – но любые его фулл-хаузы меня, сами понимаете, нисколько не волновали, либо четвертую к своим трем. Каре – комбинация мощная, с ней не грех идти до конца, но, как я уже сказал, из всех возможных вариантов меня убивало только королевское каре. Так решайте сами, почему я поставил эту станцию!
    Я победоносно посмотрел на Больцано. Странное дело, он почему-то не выглядел до конца убежденным. Глаза его ничего не выражали, веки подергивались.
    – И? – только и спросил он.
    Мне пришлось тяжело вздохнуть.
    – Вы не поверите… У этого поганца таки было четыре короля.
    Я посмотрел на Больцано. А что, молодец, старик. Умеет все-таки держать удар. Побледнел, конечно, и глаза стали какие-то пустые, но в обморок не хлопнулся. Я ему еще не все рассказал, правда…
    – Господи, господи, господи… – как заведенный повторял итальянец. – И ведь ничего не сделаешь, ничего не докажешь! Эти тжеры… У них свои законы, и куда людям идти против них? Да еще я… Кто я такой? Маленький нищий коммерсант.
    – Да, сэр, – я кивнул. – Вот к этому я как раз подхожу. Не в том смысле, кто вы такой, а в том, кто такой этот Коргло.
    Больцано молча поднял на меня глаза. Даже жалко мне его стало, честное слово! На какой-то миг.
    – Мой противник оказался огромаднейшей шишкой. Вы лучше присядьте, мистер Больцано. Мы в процессе игры разговорились, так вот… Коргло… вы бы правда присели… оказался хозяином трех планет.
    – Как хозяином? – тупо спросил Больцано.
    – Вот так, – я пожал плечами. – Хозяином – в смысле полноправным владельцем. Ба-альшой человек. То есть, тжер.
    – Три планеты! Господи, ну зачем, – Больцано патетически воздел к небу руки, – зачем ему маленькая жалкая заправочная станция?
    – Богатства никогда не бывает слишком много, – наставительно сказал я.
    Итальянец сел в кресло и закрыл лицо руками.
    – Ну, будет вам убиваться, – я осторожно дотронулся до его плеча. – Послушайте лучше, что было дальше.
    – Дальше?! – вот что, оказывается, значит «убийственный взгляд»! В первый раз сталкиваюсь. – Ты хочешь сказать, что-то было дальше?
    – Разумеется! – я широко улыбнулся.
    В общем, помучил я его еще немного. За десять лет, знаете ли, стоило… Несколько раз Больцано хватался за сердце… а может, там просто бумажник лежал. Но в конце концов я позволил ему перевести дух.
    – Скажи мне… без всяких твоих выворотов, – Больцано перегнулся через стол и заглянул мне в глаза с расстояния десяти сантиметров. – Эта станция – моя?
    Вот человек! Бывают же такие… мелкие эгоисты!
    – Ваша, мистер Больцано, ваша. – Я встал. – Вы должны гордиться такими сотрудниками, как я. Не каждый бы на моем месте доработал свою смену до конца. Но – посмотрите – вот он я! Здесь! И только сейчас заявляю вам о своем увольнении.
    На самом деле доработать оставшиеся пять дней было даже забавно.
    – Увольнении… – пробормотал мой бывший босс. Кажется, он начинал что-то понимать. – Так эта потрясная тачка на площадке…
    – Моя, – я коротко кивнул. – Я разрешил своему другу Коргло слетать, куда ему было нужно, и он прислал ее мне буквально через два дня. Очень обязательные парни эти тжеры…
    – В итоге ты неплохо наварился, Миша? – задумчиво спросил Больцано.
    – Я бы подобрал более сильные выражения, – я подмигнул. – Видите ли, теперь Коргло владеет всего лишь двумя планетами.
    Я направился к двери, в то время как Больцано, по всей видимости занимался тяжелой умственной работой – вычитал два из трех. Внезапно он встрепенулся, выскочил из кресла и схватил меня за грудки. Смешно это выглядело – в нем весу-то килограмм пятьдесят от силы.
    – Скажи мне, Мишша, – прошипел Больцано. – Только правду скажи! Что ты ставил на кон?
    – Ну, я же говорил. Тжеры ничего не понимают в земных правах собственности. Да и вообще, у них, по-моему, так: поставил, значит, имел право. – Я осторожно отцепил от себя маленького итальянца.
    – Ты!.. Ты… – Больцано глотал слова.
    – Ага, – я кивнул. – Хотел было поставить Горию – знаете, самая никчемная, по-моему, колония у нас. Не прокатило. Тжеры – они кто-кто, но не лохи.
    Я вышел за дверь и направился к своей новой машине. Страсть как хотелось прокатиться. Голос Больцано задержал меня у самого люка.
    – Михаил! Что ты собираешься делать со своей планетой?
    – Что? – я пожал плечами. – Да продам подешевке. Что мне еще с ней делать? Коргло обещал помочь найти покупателя. А может, даже сам выкупит.
    – Миша! – Больцано подошел ко мне вплотную. – Обещай мне одно, пожалуйста. Обещай, заклинаю тебя всем, чем только могу… Всеми святыми…
    – Да в чем дело-то, мистер Больцано? – право слово, смешно было на него смотреть. Трясется, глаза безумные…
    – Обещай, что никогда больше не будешь играть в карты с тжерами.
    – Зачем вы мне это говорите? – я засмеялся и похлопал итальянца по плечу. – Я сорвал банк и на карты теперь даже не взгляну. Вовремя остановиться – вот что главное!

Вспоминай меня

    Вокруг светло, но этот свет – черный. Черный свет – это абсурд, бессмыслица. Так не бывает, я знаю, но так есть, я вижу. Наверху – черное небо без единой звездочки, повсюду – черный-пречерный густой воздух. Слишком густой, вязкий и тягучий, им тяжело дышать. Каждый глоток приходится с силой проталкивать в себя, причиняя боль измученной гортани. Проникая в легкие, воздух не желает мириться с отведенной ему ролью, стремится вырваться наружу. Кажется, ему не хватает совсем чуть-чуть, чтобы разорвать мое тело на части. Пробую не дышать, но это не приносит облегчения, и я снова делаю мучительный вдох.
    Впереди, шагах в ста, я замечаю свою Цель. Не могу сказать, каким органом чувств. Она никак не выглядит, вокруг меня по-прежнему черная пустота, но Цель я чувствую. Я не знаю, что это за Цель и зачем она мне, но знаю (откуда?), что должен до нее добраться. Что я буду делать потом – представления не имею.
    Ах, да, я понимаю, что не смогу добраться до Цели. Никак не смогу, ни за что. Что мне помешает, не знаю, и от этого страшно. Потому что идти я обязан. Не могу не идти.
    И я делаю первый шаг. Осторожный и неуверенный. Едва я ставлю левую стопу на землю, ее начинает жечь нестерпимой болью. Шагаю правой ногой – с ней происходит то же самое. Теперь я знаю, почему не смогу дойти до Цели, и мне становится еще страшнее. От боли, от страха и от обиды по щекам текут слезы. Превращаясь в расплавленный свинец, они прожигают лицо до костей.
    Шаг, еще шаг. Ноги горят. Ступни сгорели полностью, я еще немного пытаюсь ковылять на пылающих огнем культях – это еще больнее, потом теряю равновесие и падаю лицом вниз. До Цели – почти так же далеко как и в самом начале моего обреченного на неудачу похода. Начинаю ползти на руках, и с ними происходит то же, что с ногами. Когда руки сгорают по локоть, я прекращаю сопротивление и ложусь грудью на прохладную, мягкую землю. Теперь гореть начинает все тело.
    Я просыпаюсь. Нет, не так. Я вываливаюсь, выпадаю из чудовищного кошмара и оказываюсь на больничной койке. Дышать на самом деле тяжело и тело по-прежнему горит. Боль пробивается сквозь плотное одеяло морфинов и анальгетиков, окутывающее сознание. Сейчас она, пожалуй, даже сильнее, чем во сне, но засыпать снова я не хочу.
    Надо зацепится взглядом за что-нибудь в реальном мире. Легко сказать, но как это сделать, если весь реальный мир для меня сейчас – это белый потолок лазарета. Я даже не в силах повернуть голову, чтобы посмотреть на стены. Впрочем, стены не намного интереснее потолка, такие же белые. Но если бы я смог наклонить голову чуть вправо, я увидел бы дверь. А если смотреть на дверь, легко представить, как она открывается и становится виден кусочек коридора. Можно мысленно пройти по этому коридору, заглядывать в другие двери и думать обо всем корабле. И о людях, которые на нем работают. Об экипаже. Об участниках экспедиции. О моих друзьях, которых я не видел целую вечность – доктор Иверсен запрещает посещения.
    Док говорит, что с того момента, как я попался на зуб арахноиду, прошло всего десять дней. Наверное, так оно и есть, но мне кажется, что в моей жизни не было ничего, кроме этой койки, белого потолка и непрекращающейся боли. И кошмаров. Я уже с трудом вспоминаю, что бывает просто сон, когда засыпаешь, а потом просыпаешься. Свежим и отдохнувшим. Как бы я хотел отдохнуть, если бы вы знали, как я устал.
    – Я устал, – говорю я, с трудом ворочая во рту многокилограммовым языком.
    Кому я это говорю, удивляется часть моего сознания. Вот оно что, оказывается, надо мной склонился док. Он спрашивает, как я себя чувствую. Я бы мог подобрать много слов, описывающих мое состояние, но я выбираю самые короткие. И самые важные, я действительно невероятно устал.
    – Устал он! – доктор корчит сердитую, презрительную гримасу.
    Получается плохо, игрок в покер из него никудышный.
    – Лежит бугай, кровать под ним прогибается, и гляди-ка – устал. Гири я тебя прошу таскать, что ли? – док делает паузу и продолжает уже другим тоном. – Самое страшное позади, веришь?
    Я молчу, но доктор ждет ответа.
    – Верю, – это проще, чем спорить.
    – Правильно делаешь, что веришь, – кивает док. – Я не стараюсь тебя приободрить, а говорю то, что есть. Вакцина подействовала, понимаешь? Теперь ты сможешь справиться с болезнью. От тебя требуется только одно – борись, парень! Соберись с силами, и уже завтра ты почувствуешь себя лучше. Завтра, слышишь!
    «Слышишь, веришь, понимаешь»… Доктор постоянно пытается усилить обращения ко мне. Ему, видно, и в самом деле важно достучаться до моего сознания. Я его слышу. Больше того, я, наверное, действительно ему верю. Но как он не понимает, что я не могу дойти до Цели? Почему не видит, что я устал? У меня нет сил ему все это объяснять. Небритое лицо Иверсена уносится все дальше и дальше, я закрываю глаза не в состоянии противостоять погружению в очередной кошмар.
* * *
    Капитан разведгруппы Дмитрий Малковский сидел в своей каюте, погрузившись в воспоминания. На его лице, которое человек тактичный назвал бы немолодым, отражались самые различные эмоции. Есть что вспомнить – эта экспедиция носила сорок седьмой порядковый номер в его длинном послужном списке. И станет последней, как он твердо решил, хотя еще совсем недавно собирался закончить карьеру на громкой и красивой цифре пятьдесят. Хватит, пусть летают молодые.
    Малковский, как ни старался, не мог припомнить подробности всех сорока шести предыдущих экспедиций. Большинство из них, те, в которых черные и белые полосы сочетались в примерно одинаковой пропорции, сливались в ровный серый фон. Капитан силился отделить подробности одной из них от событий другой, путался и не мог восстановить в памяти хотя бы одну экспедицию от начала до конца.
    Были несколько особо хороших рейсов, они вспоминались значительно лучше. О таких думать было приятно, память услужливо показывала их мысленному взору то одним боком, то другим, ища наиболее удачный ракурс, позволяющий разглядеть все детали.
    Плохие рейсы тоже были. Они помнились еще лучше, их нельзя забыть, даже если очень захочешь. В подобных рейсах одна неприятность наслаивалась на другую, мелкие неудачи чередовались с крупными проблемами. В общем, картина, написанная черными красками на черном фоне. Вот только такие картины были бы похожи одна на другую как близнецы, а «черные» рейсы обладали ярко выраженной индивидуальностью.
    Но нынешняя экспедиция стояла особняком. Да, проблема следовала за проблемой, да, планета, напоминающая всем своим видом райский сад, оказалась по какому-то недосмотру небесной канцелярии населена тварями, которым самое место в аду. Этот мир непригоден для колонизации. Конечно, делать выводы будет не Малковский, а аналитики на Земле, но в их вердикте можно не сомневаться. В общем, стандартный набор неудач, не раз уже встречавшийся в прежних экспедициях. Разница в том, что там не гибли люди. За сорок шесть экспедиций – ни одного смертельного случая, ни одной потери бесценной человеческой жизни. Такой статистикой по праву можно было гордиться…
    Алекс еще жив, одернул было себя Малковский, но, вспомнив выражение лица Иверсена, когда тот говорил вчера «все возможно», не стал себя обманывать. А ведь еще два дня назад доктор прямо-таки светился счастьем, рассказывая, что наконец-то вывел вакцину, которая остановит болезнь. Дмитрий поневоле улыбнулся, вспомнив, сколько арахноидов натащили ребята, когда узнали, что для создания лекарства нужен их яд. Пожалуй, сейчас Иверсен смог бы приготовить столько вакцины, что хватило бы на лечение небольшого земного города. Только инженеру Сванбергу, который не предполагал, что мохнатая восьминогая тварь размером с кошку способна прокусить металлизированную ткань комбинезона, это, видимо, уже не поможет.
    Насколько понял Малковский из объяснений доктора, все дело в самом Алексе. Морально и физически он слишком истощен, чтобы бороться с болезнью. Любой недуг, если он чуть поопасней насморка, не проходит сам по себе, лишь с помощью медикаментов. Его нужно победить, изгнать из организма. Нужно захотеть выздороветь. Причем, чем опасней болезнь, тем крепче должно быть желание. А у парня, похоже, сил на это уже не осталось.
    Капитан решил сделать обход корабля. Никакого особого смысла в этом не было, просто сидеть в каюте наедине со своими мрачными мыслями казалось слишком тоскливо.
    Корабль разведывательной группы – это не какой-то там катер. Это – целая мобильная научно-исследовательская станция. Малковский мог выбрать самые разнообразные маршруты для своей прогулки, но ноги понесли его прямо во владения Иверсена.
    Его Дмитрий и встретил в коридоре неподалеку от лазарета, причем док был не один. Он что-то вполголоса, но очень сердито выговаривал старшему механику Еникяну. Выглядело это весьма забавно, и капитан с трудом сдержал улыбку, когда две пары глаз повернулись в его сторону.
    Рональд Еникян сам по себе представлял необычное зрелище. Длинный, нескладный, не знающий, куда деть свои руки, когда они не заняты работой. Сумасшедшая смесь орлиного кавказского профиля и голубоглазой блондинистости в сочетании со смуглой кожей – такое себе представить сложно. Это надо увидеть. Столь же двойственен был и характер Рона. Обычно флегматичный и малоразговорчивый, он порой, хотя и крайне редко, обнаруживал вспышки взрывного темперамента.
    Рон пришел в группу четыре года назад. За это время они не только отлично сработались с Сванбергом, но и стали неразлучными друзьями. Неизвестно, сможет ли Еникян непредвзято отнестись к тому, кто придет на место Алекса.
    Эту мысль Малковский отбросил. Пока Алекс жив…
    Он вернулся к виду стоящей перед ним пары. Невысокий полноватый доктор смотрелся лилипутом на фоне своего собеседника. Это несмотря на то, что Рон стоял ссутулившись и опустив голову. Глаза Иверсена метали молнии.
    – Приветствую, капитан. Очень удачно, что мы вас встретили.
    – Добрый день, Норман. Рон, – Малковский кивнул механику. – В чем же удачность нашей встречи?
    – Понимаете, я только что объяснил мистеру Еникяну, что мой больной, мистер Сванберг, пока еще недоступен для посещения.
    – Все ясно. Такие дела, Рон, – Малковский пожал плечами. – Если врач говорит «нельзя», значит, нельзя. Тут не поспоришь.
    – Я понял… я не спорю, – еле слышно пробормотал Еникян.
    – Тогда, – капитан пожал плечами еще раз, – чем вызвана такая реакция, Норман?
    – Капитан, – тихо и вкрадчиво сказал Иверсен. – Я объясняю это мистеру Еникяну сегодня уже в четвертый раз!
    – Ну… это, действительно, Рон, – смешался Малковский.
    – И вчера семь раз! – перебил доктор. Голос его звучал уже гораздо громче.
    – Шесть… – совсем шепотом поправил Еникян, глядя в пол.
    – Семь! – рявкнул Иверсен. – Семь, – повторил он уже тихо. – А если прибавить к этому визиты прочих членов группы… Капитан, я прошу, запретите кому бы то ни было появляться на территории медицинского сектора без моего особого разрешения.
    – Рональд, вы все поняли?
    – Да, капитан. – Еникян вздохнул.
    – Можете идти.
    – Капитан, – после недолгой борьбы с собой, Рон все-таки решился на вопрос. – А если Алекс… если ему станет лучше?..
    – Как только состояние больного позволит сделать посещения возможными, доктор Иверсен известит вас лично. Хорошо, Норман?
    – Безусловно! – доктор всплеснул руками. – Рон, обещаю, ты будешь первым, кто об этом узнает. Разумеется, после капитана, – спохватился он.
    – В виде исключения разрешаю нарушить субординацию, – улыбнулся Малковский. – Я готов услышать приятные новости вторым.
    Только едва ли нам следует ждать этих приятных новостей, – мрачно добавил капитан уже про себя.
    Еникян ушел, нелепо размахивая длинными руками. Малковский и Иверсен проводили взглядом его нескладную фигуру.
    – Насколько я понимаю, изменений в лучшую сторону нет? – полуутвердительно спросил капитан.
    – Правильно понимаете.
    – А в худшую?
    – В худшую… В данном случае каждый час без изменений в лучшую сторону можно считать изменением в худшую. Алекс лишается остатков сил. Завтра… да, думаю, завтра – крайний срок. Либо наступит положительная динамика, либо…
    Что «либо» Иверсен не сказал. Впрочем, это было и так понятно.
    – А шансов на положительную динамику?..
    – Немного. Совсем немного. Но есть, – сухо ответил Иверсен.
    – Может быть, – робко предположил Малковский, – стоило разрешить визиты? Возможно, это придало бы парню сил…
    – Капитан! – голос доктора вдруг стал ледяным. – Пройдемте, пожалуйста, в Главную рубку.
    – Зачем? – ошарашено спросил Малковский.
    – Я поучу вас управлять кораблем! – Иверсен эти слова выкрикнул, впрочем, ухитрился не повышать при этом голоса.
    Повисла неловкая пауза.
    – Простите, доктор, – нарушил молчание Малковский. – Я действительно не отдавал себе отчета в своих словах.
    – Это вы простите, – Иверсен, похоже, полностью пришел в себя. – Нервы ни к черту. Вернусь домой, обязательно займусь ими. Вы случайно не знаете телефон какого-нибудь хорошего доктора?
    – Бросьте, Норман…
    – Шучу, шучу! Не обращайте внимания. Вообще-то, знаете, из-за чего я вспылил? Вы, в принципе, почти правы. Почти. Но… Впрочем, оставим это. Обеспечьте мне сутки покоя. Договорились? Я постараюсь что-то сделать. Пусть меня никто не тревожит, если, конечно, не потребуется срочная медицинская помощь.
    – Конечно, Норман. В течение ближайших двадцати четырех часов на вашей территории не будет никого. Слово.
    – Спасибо! И… капитан!
    – Да?
    – Вы видели себя в зеркале?
    – Хм… Приходилось, в общем-то.
    – Я имею в виду в последнее время. Выглядите хуже, чем безобразно. Сколько вы спали за эти десять дней?
    – Немного, – признался Малковский. – Но, пожалуй, не меньше, чем вы, а, Норман?
    – Мне просто некогда, – сухо ответил доктор. – А вы мне в этой ситуации ничем помочь не можете. Поэтому – шесть часов сна. Считайте это лекарством, обязательным к применению.
    С этими словами Иверсен кивнул, давая понять, что разговор окончен и вошел в лазарет.
    – Слушаюсь, док, – пробормотал ему вслед Малковский.
    Спать и вправду хотелось. Вот только получится ли заснуть?
* * *
    Сегодня я начал думать о смерти. Вообще-то, мысль о том, что я могу умереть, приходила мне в голову с того самого дня, как арахноид вцепился мне в ногу. Но сегодня я стал воспринимать скорую смерть как нечто практически неизбежное.
    Интересно, что едва ли не впервые за последние дни я был в состоянии думать почти нормально. Мысли не путались, не смешивались с бредом, текли спокойно и размеренно. Как будто смерть, сидящая у меня внутри и ждущая своего часа, узнав о том, что мои размышления посвящены ее персоне, милостиво согласилась не мешать мне какое-то время.
    Странное дело, думать так оказалось совсем не тяжело. Не весело, конечно… Буднично. Вот правильное слово. Так расписываешь планы на выходные, если ожидается дождливая погода. Никуда не выберешься, кроме как до ближайшего магазинчика, будешь сидеть дома и пялиться в телевизор. Скучно, немного тоскливо, но не более того. Да и ничего ведь все равно не изменишь.
    Так и я, в промежутке между двумя погружениями в бредовое полузабытье, размышлял о том, что произойдет, когда меня не станет. Не со мной, естественно, тут все понятно – последователем какой-нибудь древней религии я не был. Что изменится в жизни близких мне людей.
    Иверсен. Говорят – не знаю, насколько этому можно верить – в прошлом не последний человек в Медицинском Центре при Комитете безопасности. Нельзя сказать, что мы с ним были на короткой ноге. Не то в силу своей профессии, не то по причине особенностей характера, док вообще ни с кем из группы близко не сошелся. Ни конфликтов, ни контактов. Нет, это не значит, что он не будет переживать мою смерть. Но, кажется мне, немалую долю в этих переживаниях составит горечь от профессиональной неудачи.
    Малковский. Многое из сказанного про Иверсена относится и к нашему капитану. Капитан – отец для каждого члена группы. Хороший отец, добрый и любящий. Но – не друг. Нет у него права иметь друзей среди своего экипажа. И моя смерть будет для него потерей «одного из…» Будь на моем месте любой другой участник экспедиции, чувства капитана были бы, наверное, точно такими же. Не больше и не меньше, с точностью до сотой доли процента.
    Друзья. Нэйдж, Гарсия, Еникян. Рон… Тут, конечно, совсем другое дело. Я был для Рона не просто другом – единственным другом. Причем, пожалуй, не только в экипаже. Это не оттого, что он – плохой человек, совсем наоборот, Рон – замечательный парень. Добрый, умный и готовый всегда прийти на помощь. Но эти его качества не бросаются в глаза. У него душа, как говорится, застегнута на все пуговицы. Так что наша с ним дружба – редкое счастливое исключение. Рону тяжело будет, конечно. Но, в конце концов, ему все-таки привычней быть одному. Старые навыки возьмут верх, и будет Рональд Еникян таким, как прежде. Вспомнит меня иногда, глотнет в память обо мне стопку водки вместо своего любимого коньяка… И все.
    Карина… О ней думать было и тяжелей, и приятней всего. Я вспоминал, как мы познакомились, совсем недавно, чуть больше месяца назад, когда Карина появилась в тренировочном центре. Я вспоминал свои первые, неуклюжие попытки понравиться ей и ее улыбку, с которой она за ними наблюдала. И то, как лед между нами наконец-то начал подтаивать, как я заметил, что Карина смотрит на меня уже другими глазами, все еще улыбаясь, но совсем-совсем иначе. Я вспоминал, как в первый раз поцеловал Карину, случайно столкнувшись с ней в узком коридорчике возле тренажерного зала, и как она тогда, не ответив на поцелуй, быстро убежала в свою каюту. Вспоминал ее длинные русые волосы, собранные в конский хвост, широко раскрытые, вечно смеющиеся голубые глаза и руки, которые я так любил держать в своих руках, тонкие изящные пальцы, которые тонули в моей ладони.
    О себе я думал. Жил мужик тридцать пять лет дурак дураком. Девчонка здесь, девчонка там… Космический волк, блин. Покоритель девичьих сердец… А потом – бац! – влюбился. Влюбился, влюбился, чего уж этого слова бояться. Не в том я положении, чтобы себя обманывать. И что? Через месяц помирать? Глупо! Я всегда знал, что мир этот устроен совершенно по-идиотски, но чтоб до такой степени! Злость меня такая взяла – передать невозможно. И почему-то я чувствовал, уже проваливаясь в сон, что это хорошо. И злость становилась какой-то веселой, ничуть, впрочем, при этом не ослабевая.
    Засыпал я с улыбкой. Не знаю уж, сколько в этой улыбке было радости, а сколько чего другого. Пусть снова будет кошмар – кто боится ночных кошмаров?
* * *
    В медицинском секторе Малковский столкнулся с Еникяном. В этом не было ничего удивительного, с тех пор как доктор снял ограничения на количество посещений, Рональд проводил у постели выздоравливающего друга все свое свободное время.
    Но на лице старшего механика вместо обычной в таком случае блуждающей улыбки застыло выражение недоумения. Отсалютовав капитану, он замялся в дверях.
    – Вас что-то беспокоит, Рон?
    – Не то, чтобы беспокоит, – Еникян склонил голову набок, став похожим на большую несуразную птицу. – Просто кое-что странное…
    – Что именно?
    – Капитан, вы случайно не знаете, кто такая Карина?
    – Карина? – удивился Малковский. – Пожалуй, у меня нет знакомых с таким именем. А в чем дело?
    – Видите ли, Алекс сегодня говорил о какой-то Карине. Он и вчера упомянул ее, но тогда я не придал этому значения. Вчера Алекс был слишком слаб, и, возможно, его сознание находилось на грани между явью и бредом. Но сегодня он чувствует себя намного лучше и… – Рон не договорил, беспомощно разведя руками.
    – Не понимаю, что тебя так взволновало. Вероятно, Карина – любимая девушка или даже невеста Алекса.
    – Капитан! – механик широко улыбнулся. – До того, как Алекс заболел, сколько раз в день вы с ним встречались?
    – Сколько раз в день? – Малковский растерялся от неожиданного вопроса. – В среднем, наверное, три-четыре раза.
    – Так вот, капитан. Если бы у Алекса была любимая девушка, вы бы слышали о ней в среднем три-четыре раза за день.
    – Да… А ты психолог, Рон! – полусерьезно похвалил механика Малковский.
    – Нет, что Вы, – тот смутился. – Но я очень хорошо знаю Алекса. Он открытый и прямодушный человек, который просто не способен ничего держать в себе.
    – Я, наверное, соглашусь с тобой. Но, как видно, для такого важного вопроса Рон сделал исключение. Или, – помолчав, капитан поделился только что пришедшей в голову мыслью, – может быть, Карина – это его сестра?
    – У Алекса нет родственников, – Рон покачал головой. – Он из детского дома.
    Не найдя больше, что сказать, Малковский попрощался с механиком и вместо того, чтобы пойти проведать больного, как намеривался, прошел дальше в кабинет Иверсена.

    – Присаживайтесь, капитан. Чем обязан?
    Выражение лица Иверсена утверждало со всей определенностью, что вопрос задан только для проформы – он прекрасно осведомлен, о чем пойдет разговор.
    – Да, в сущности… – Малковский развел руками. – Хотелось бы узнать о тайне внезапного выздоровления практически безнадежного больного. Не вдаваясь в медицинские тонкости, разумеется.
    – А вы уверены, что мне есть что сказать, кроме этих самых медицинских тонкостей? – Иверсен чуть сощурил глаза.
    – Что-то мне подсказывает, что да, – осторожно заметил капитан.
    – Понятно. Навещали Сванберга?
    – Не успел, – Малковский покачал головой. – Встретил по дороге Еникяна.
    – Что же в беседе с Рональдом настолько заинтриговало Вас, капитан, что вынудило изменить свои планы?
    Создавалось впечатление, что доктор чувствует себя актером на сцене. Главным героем пьесы, которой гарантирован успех. Малковский решил отнестись к этому снисходительно, памятуя о легкой эйфории, неизбежно сопутствующей человеку, сделавшему почти невозможное.
    – Рон был здорово удивлен тем, что Алекс твердил о какой-то Карине, о которой до своей болезни не упомянул ни разу. Рон уверен, что у Алекса нет близкой знакомой с таким именем.
    – Карина… Красивое имя, – с улыбкой произнес Иверсен. – Продолжайте, капитан. Так что там с этой Кариной?
    – Собственно говоря, мне хотелось бы услышать ответ на этот вопрос от Вас, доктор.
    Иверсен легко, вполголоса засмеялся, будто бы немного отойдя от роли.
    – Хорошо! Не будете против, если я расскажу все по порядку?
    – Сделайте одолжение.
    Доктор встал с кресла и принялся расхаживать по каюте, что было не так легко сделать, учитывая ее весьма скромные размеры.
    – Итак. Мы получили вакцину – вполне дееспособную вакцину, надо заметить. Казалось бы, пациент должен идти на поправку. Однако этого не происходило. Почему?
    – У Алекса не было больше сил бороться за свою жизнь, – Малковский смирился с ролью статиста, подающего в нужный момент реплики ведущему актеру.
    – Да, это так. Но заметьте, Алекс – весьма развитый физически человек. Обвинять его в духовной, моральной слабости у нас также нет никаких оснований. Однако! – доктор поднял вверх палец, застыв на мгновенье неподвижно. – Я могу с немалой долей вероятности утверждать, что будь на месте Алекса кто-нибудь другой, к примеру, Вы, капитан, дела пошли бы на поправку скорее.
    – Почему? – вырвалось у Малковского совершенно непроизвольно.
    – Скажите, кто вас ждет на Земле? – неожиданно спросил Иверсен.
    – Жена… Дочка, двое внуков, – Малковскому показалось, что он начал понимать, куда клонит доктор.
    – Семья, капитан! А также, думаю, не ошибусь, если приплюсую сюда еще близких друзей. Иными словами, у вас есть люди, которые дороги вам и дорожат вами.
    – Вы хотите сказать, что Алекс…
    – Да, капитан, да! У Алекса нет никого из родственников, вы знаете об этом?
    – Он из детского дома, я в курсе, – Малковский не стал уточнять, что ему напомнил об этом Рон несколькими минутами раньше.
    – Но мало этого! – доктор решительно рубанул рукой воздух. – Не замечали ли Вы, что Сванберг – человек довольно поверхностный, если говорить не об его эрудиции или интеллекте, а об отношении к жизни и людям. Товарищ всем, друг никому – это о нем. Алекс называет некоторых людей своими друзьями, но по сути это совсем другое. Даже Еникяна, с которым они сошлись ближе, чем с остальными, Алекс, я убежден, воспринимает только как приятеля. То же самое, даже в еще большей степени, можно сказать о женщинах, с которыми он встречался.
    – И что же из этого следует?
    – Капитан, – голос Иверсена внезапно изменился, стал тише и серьезней. – Вы слышали когда-нибудь такое выражение: близкие «держат» тяжелобольного, не позволяют ему умереть?
    – Конечно.
    – И как вы его воспринимали?
    – Ну… не скажу, чтобы очень серьезно. Скорее, как некое поверье.
    – Это не так. Конечно, нет никаких мистических нитей, не дающих душе покинуть тело. Но больного действительно можно «держать». Правильней сказать, это больной держится за родных ему людей. Именно они дают ему силы и желание бороться с недугом. У Алекса такого якоря не было.
    – И вы его создали?
    – Да. Создал. Изготовил. Сотворил.
    – Но каким образом?
    – Во время моей работы в Медицинском Центре я был одним из участников некой программы. Разрабатывалась возможность влияния на сознание человека. Влияния более тонкого и глубокого, нежели гипноз. Изменению подвергалась не только память, но и чувства. В первую очередь чувства.
    – Начинаю понимать, – протянул капитан.
    – Разумеется, – доктор невесело улыбнулся, – эти исследования велись не с целью облегчения процесса выздоровления… Позже эту программу решено было свернуть. Не оправдала она чьих-то ожиданий. В противном случае, кстати, я бы не рассказывал вам сейчас об этом. Программу свернули, но методика была разработана до конца. Она, между прочим, не слишком сложна и практически не требует какого-либо специального оборудования. Мне не составило особого труда ее воспроизвести. И вот результат – у Алекса появилось подлинное, сильное, глубокое чувство.
    – Кто такая Карина? – Малковский был уверен, что знает ответ на этот вопрос.
    – Никто! Ее не существует, капитан. Я мог бы взять за основу какую-нибудь реальную женщину, но я не знаком ни с одной из подружек Сванберга. Кроме того, это было бы в какой-то степени неэтично. Так что, и имя, и внешний облик, и характер девушки Алекс придумал для себя сам. Не осознавая этого, разумеется.
    – Но как же быть с тем, что теперь он любит девушку, которой нет в природе?
    – Не стоит волноваться. Сейчас жизнь Алекса можно смело считать вне опасности, и уже сегодня вечером я сниму внушение.
    – Значит, все эти последние три дня окажутся вычеркнуты из его памяти?
    – Нет. Это создало бы множество проблем. Алекс будет все помнить, но понимать, что это было всего лишь нечто наподобие гипноза, а Карина – не более, чем плод его воображения.
    – Хорошо, – капитан помедлил. – Что ж, за парня можно больше не беспокоиться?
    – С ним все будет нормально.
    У Малковского отлегло от сердца. Он подозревал, что без вмешательства в психику Сванберга не обошлось. Иначе трудно объяснить столь решительный перелом в течении болезни, когда, казалось, надежды на выздоровление уже не оставалось. Капитан боялся – а разговор с Еникяном только укрепил его опасения – что это не прошло бесследно для рассудка Алекса.
    Как хорошо, что он ошибался.
* * *
    Я снова в своей каюте! Это здорово, очень здорово, снова увидеть что-то кроме лазарета. И снова сознание отказывается верить фактам, когда я думаю, что не был здесь всего две недели.
    Сижу на кровати – постельный режим док еще не отменил. Слабость в теле ужасная, но это, полагаю, в основном оттого, что мне не дают нормальной пищи. Если любого, самого что ни есть здорового мужика кормить только жиденьким бульончиком да микроскопическими сухариками, я уверен, дня через три он будет чувствовать себя так же, как я. Просил Рона принести мне чего-нибудь посущественней, но старый друг меня предал, отказал категорически. Видать, Иверсен его настроил на этот счет основательно. Может тоже внушил чего. Вроде как мне.
    На коленях у меня фанерка с пришпиленным к ней листком бумаги. В руке – карандаш. Выпросил я у нашего эскулапа разрешение порисовать. Док на меня такими глазами посмотрел…
    На листе – почти законченный портрет. Еще пару штрихов. И здесь немного подправить… Я откладываю карандаш в сторону и отодвигаю фанерку подальше от лица. С портрета на меня смотрит Карина, моя Карина. Точь-в-точь такая, как я ее помню. Только в жизни она еще красивее, хотя жизни у нее и нет. Нет моей Карины нигде, кроме этого вот рисунка. И еще моих воспоминаний. Я и за карандаш-то взялся из-за того, что боялся – воспоминания поблекнут, и облик Карины начнет исчезать, таять, растворяться. Это было бы предательством с моей стороны. Зря я боялся, конечно. Нельзя забыть то, что помнишь сердцем.
    Я вспоминаю, как был счастлив, когда валялся в лазарете, на волосок от смерти, то и дело проваливаясь в болезненный бред. И думал о своей любимой. Я действительно был счастлив, по-настоящему, так, как никогда в жизни. Хотя, быть может, не понимал этого. У меня была женщина, которую я любил. Которую я люблю. Буду ли я еще когда-нибудь так же счастлив? Теперь, когда у меня ее отняли.
    Говорят, нельзя потерять то, чего не имел. Это неправда.
    Еще говорят, что есть люди, которые живут воспоминаниями. Никогда бы не подумал, что буду им завидовать. Ведь мне осталось только вспоминать свои воспоминания.

Всю свою долгую жизнь

    От той самой двери, к которой в течение ближайшего часа никто не должен был даже приближаться, не говоря уже о том, чтобы открывать. Я оторвал глаза от монитора и бросил на посетителя взгляд, заставивший бы человека толстокожего извиниться, а натуру более чувствительную незамедлительно и весьма поспешно ретироваться из моего кабинета. Хороший взгляд, отработанный путем длительных тренировок, и включающийся в подобных ситуациях автоматически.
    Посетитель – мужчина лет тридцати пяти – не извинился. И не ушел. Он стоял возле двери и, вежливо улыбаясь, смотрел на меня. Каким, черт побери, образом он сумел пройти мимо Светланы? Секретаршу себе я выбирал сам, и главными критериями были не длина ног и объем бюста (хотя с этим у Светы все в полном порядке), а – вы будете смеяться – умение работать. В это умение безоговорочно включалась способность противостоять натиску посетителей, когда я решительно никого не желал видеть. Сейчас был как раз такой момент, и Светлана, конечно, не могла об этом не знать. Я привык чувствовать себя спокойно – на нее не действовали ни витиеватые комплименты, ни самая грубая лесть. Жалостливые просьбы или решительный натиск не приносили успеха. Даже такой мощный аргумент как коробка самого лучшего шоколада был абсолютно бессилен – Света ценила свою работу, а я ценил ее.
    Однако этот посетитель нашел-таки лазейку в непробиваемой, как мне казалось, защите подступов к моему кабинету. Я решил разглядеть его получше, так как смотреть на монитор смысла уже не было – флажок на моих часах упал, и партия, победа в которой уже, казалось, лежала в моем кармане, завершилась обидным поражением.
    Да, да, я играл в шахматы. Через интернет. И тем не менее имею полное право считать себя в данный момент человеком занятым, которого беспокоить нельзя ни в коем случае. У меня чрезвычайно напряженный рабочий день, но человек должен давать себе расслабиться. Именно для того, между прочим, чтобы эффективней действовать в остальное время. Поэтому я ежедневно стараюсь выкроить полчаса или час на то, чтобы «постучать» пятиминутки на одном из он-лайновских шахматных серверов. Не всегда получается, надо сказать, но уж если удалось – это святое время. И беспокоить меня тогда запрещается категорически, если только здание не начинает рушиться. Я поднял глаза – на идеально белом потолке не заметно ни единой трещинки, прислушался – никаких признаков топота спешно эвакуировавшихся людей. Со зданием, стало быть, все в порядке.
    Я, кажется, отвлекся. Снова переведя взгляд на стоящего в дверях мужчину, я постарался определить, кто он такой. Костюмчик с иголочки, очень аккуратный, но материал, на мой взгляд, не самый дорогой. Рубашка и галстук подобраны со вкусом, в тон, что на меня лично всегда производит очень благоприятное впечатление. Что поделаешь, и сейчас еще мне зачастую приходится иметь дело с людьми, которые считают, что для того, чтобы правильно одеться достаточно, чтобы даже носки стоили не меньше ста долларов. Каждый. Дай им волю – они и ценники бы не снимали. Мне иногда кажется, что эра малиновых пиджаков никуда не уходила, она всего-навсего слегка замаскировалась.
    Первое впечатление от посетителя, стало быть, у меня сложилось в целом положительное. По одежке встречают, это уж точно. Лицо я принялся изучать уже во вторую очередь. Ничем особо не примечательное лицо. Интеллигентное, неглупое, пожалуй… Глаза, глаза вот только… Человек мне улыбается, хорошо так улыбается, открыто, а глаза грустные. Очень грустные глаза. Не с их ли помощью он Светину оборону преодолел?
    Кто же он все-таки? Я вообще-то неплохо в людях разбираюсь, и обычно с первого взгляда могу приблизительно понять, что за человек передо мной. Государственный ли чиновник, или бизнесмен. И если последнее, то конкурент или наоборот, контактов со мной искать пришел. А тут – ничего сказать не могу. Пришлось прибегнуть к дифференциации графа Калиостро – все люди делятся на тех, от которых что-то нужно мне, и тех, которым что-то нужно от меня. Мне от нового посетителя ничего не было нужно – если не считать, разумеется, того, чтобы он оставил меня в покое – выходит, ему что-то понадобилось от меня.
    Однако, молчание несколько затянулось и постепенно превращалось в проявление невежливости с моей стороны. Хотя, если разобраться, я его, в общем-то, не приглашал. Но все-таки…
    – Добрый день, – ответил я, наконец, на приветствие. – С кем имею честь?
    – Иван Сергеевич. Так меня зовут, – немного неестественно представился посетитель.
    – Очень приятно, Иван Сергеевич, но, видите ли, я сейчас очень занят. Поэтому, раз уж ваше дело настолько важное и срочное, переходите, пожалуйста, сразу к сути.
    Я не хотел показаться невежливым, но надеялся перенаправить его к одному из замов или, по крайней мере, перенести разговор на другое, удобное для меня время.
    – Я, собственно, так и собирался поступить, – кивнул головой Иван Сергеевич, глядя на меня своими грустными глазами. – Валентин Николаевич, у меня к вам предложение.
    Значит, все-таки бизнесмен. Вообще-то я стараюсь не использовать импортные слова, когда есть альтернатива среди слов отечественных. Но нет правил без исключений – на «предпринимателя» у меня аллергия.
    – Слушаю Вас. Присаживайтесь, – я указал ему на кресло напротив меня.
    Иван Сергеевич не спеша подошел, расположился в кресле и посмотрел прямо мне в глаза.
    – Я предлагаю вам бессмертие.
    Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я ожидал продолжения. Его не последовало.
    – Это рекламный слоган? – нарушил я молчание. Наша фирма, вообще-то не занималась ничем, связанным с лекарственными препаратами или чем-нибудь подобным. Но что мне оставалось думать? На сумасшедшего посетитель не походил совершенно. Хотя, много я их встречал, этих сумасшедших…
    – Нет, – Иван Сергеевич покачал головой. – Бессмертие – это именно бессмертие. Возможность жить вечно. Или, во всяком случае, столько, сколько вы захотите.
    – А взамен вы потребуете мою душу? – я улыбнулся. Я не представлял, как себя вести в подобной ситуации. Кроме того, ну никак не хотелось мне считать Ивана Сергеевича психом. Не знаю, почему, но не хотелось.
    – А вы уверены, что у вас есть душа? – Иван Сергеевич посмотрел на меня с интересом. – Знаете, что это такое? Можете дать определение?
    Не силен я в религиозных вопросах. И в подобные дискуссии вступать желания не было, поэтому я отшутился.
    – Определение слова «душа» неопределимо по определению.
    Иван Сергеевич деликатно посмеялся. Только глаза оставались грустными.
    – Я не потребую ничего столь неопределенного. Скажу больше, я не потребую от вас ничего вообще.
    – Ничего? – я был обескуражен. Такое впечатление, что я начал воспринимать разговор о бессмертии всерьез. К психиатру сходить, что ли? На пару с Иван Сергеичем…
    – Абсолютно! Более того, вам не придется ничего подписывать. Ни кровью, – он снова улыбнулся одними губами, – ни обычными чернилами. Вы просто дадите мне устное согласие.
    – И? – я подался вперед.
    Если вас удивляет мое поведение, могу вам сказать, что оно удивляло и меня самого. Вообще-то, я человек далеко не легковерный и в здравости своего рассудка уверенный на сто процентов. Склонности к различного вида потусторонним и сверхъестественным явлениям никогда не проявлял. А тут… Не могу сказать, что я сразу и безоговорочно поверил в то, что предложение Ивана Сергеевича есть реальность. Но почему-то допускал такую возможность. Что на меня так подействовало, не знаю. Наверное, все-таки его глаза. Очень грустные глаза.
    – И вы становитесь бессмертным, – Иван Сергеевич прервал мои раздумья. Сможете жить сколь угодно долго.
    – А несчастные случаи? – надо же, я уже интересуюсь деталями!
    – С вами их не произойдет.
    – А если я вдруг решу покончить жизнь самоубийством?
    – У вас ничего не получится, – ответы были короткими, ясными и не допускающими возражения. Но я все же возразил.
    – Ничего себе не получится! А если я спрыгну с двенадцатого этажа? – мой офис как раз на двенадцатом.
    – Останетесь целым и невредимым. Но привлечете к себе много внимания. Не советую.
    – А если… – я порылся в памяти в поисках чего-нибудь совсем бесповоротно-фатального. – Если я спрыгну в камнедробилку?
    – Вероятней всего она выйдет из строя, – пожал плечами посетитель. – Но к чему утруждать себя подобными изысканиями. У вас будет возможность в любой момент порвать с бессмертием. Никаких требований или ограничений по времени. Вы сможете снова стать смертным завтра или через несколько тысяч лет. Вы можете навсегда оставаться бессмертным.
    Выглядело это… ну, очень уж идеально, что ли. А я бизнесмен и привык с сомнением относиться к чересчур выгодным сделкам. Бесплатный сыр, он… хотя, никакие мышеловки мне не будут страшны. Но я все же поискал подвох. Не нашел. Ну что я могу потерять, если хоть завтра смогу все вернуть на круги своя?
    Стоит ли верить Ивану Сергеевичу (это имя теперь казалось мне удивительно неподходящим для этого человека… человека?), что он не потребует от меня ничего взамен? По-видимому, да. Ведь если он может что-то отнять у меня без моего согласия, то он бы это сделал и так, без всяких заманчивых предложений. Если же он намерен заполучить мою душу – а ничего другого мне в голову не лезло – то давать мне бессмертие не в его интересах.
    Но все же так быстро согласиться я не мог. Инстинкт, если хотите.
    – А что я буду делать на протяжении такой долгой жизни?
    Я, по правде говоря, задавал этот вопрос для затравки и был уверен, что Иван Сергеевич ответит что-нибудь вроде «Что захотите!». Но он, секунду помедлив, ответил очень серьезно, глядя своими грустными глазами в мои:
    – Я думаю, главным образом искать ответы на вопросы.
    – На какие вопросы? – я слегка опешил.
    – О! – Иван Сергеевич развел руками. – Разве я должен их вам задавать? Вы это будете делать сами.
    Я смотрел на свои руки и молчал. Иван Сергеевич не торопил меня. Что ж, находить интересные вопросы и искать на них ответы – это занятие, которому стоит посвятить жизнь. Долгую-долгую жизнь. Решение для себя я уже принял, и теперь пришло время его озвучить.
    – Я согласен!
    Иван Сергеевич кивнул головой. Спокойно, уверено – он не ожидал другого ответа. Да и кто бы на моем месте ответил иначе? В тот же миг сознание заполнилось густым-густым туманом. Через секунду, а может быть через час, не знаю, туман рассеялся. Я понял, что процесс «обессмертивания» завершен, но все же переспросил:
    – Теперь я бессмертен?
    – Да, – Иван Сергеевич уже встал с кресла.
    Прежде чем он ушел, я вспомнил, что необходимо задать ему один важный вопрос.
    – Иван Сергеевич, что мне нужно сделать, если я захочу снова стать смертным?
    – Все очень просто. Вам нужно передать этот дар любому человеку. Для этого всего-навсего необходимо его устное согласие. Все произойдет само собой.
    Вот оно что! Я был немного обескуражен. Иван Сергеевич тем временем направлялся к выходу из кабинета. Но мне нужно у него еще так много узнать!
    – Подождите! – окликнул я его. Посетитель обернулся возле самой двери.
    – Так вас действительно зовут Иван Сергеевич? Просто Иван Сергеевич?
    – Валентин Николаевич, – он смотрел на меня немного укоризненно. – За все время нашей беседы я не сказал ни слова неправды.
    – Так вы… – я никак не мог собраться с мыслями, не мог сформулировать то, что хотел сказать. – Почему… почему вы выбрали именно меня?
    – Вот вам и первый вопрос, – улыбнулся Иван Сергеевич. – Прощайте, Валентин Николаевич.
    Он уже из дверей кинул на меня последний взгляд. Глаза были очень усталыми. Невероятно усталыми. Но счастливыми. Грусть исчезла. Иван Сергеевич покинул мой кабинет.
    Я в испуге подошел к зеркалу. Нет, ничего. Его грусть не переселилась в мои глаза. Он в самом деле, наверное, ничего не взял от меня взамен. Но его глаза не выходили у меня из головы. Почему он выбрал именно меня?.. Об этом интересно будет подумать, хотя я чувствовал, что едва ли смогу прийти к определенному выводу в ближайшее время.
    Но куда сильнее меня интересовало другое. На какой вопрос нашел ответ сам мой недавний посетитель? Мне очень не хотелось искать ответ, но тем не менее я знал, что буду настойчиво делать это. Всю свою долгую жизнь.

Вчера и послезавтра

    До чего крепко увязло слово в голове – битый час выкинуть не могу. Как маленькая липкая бумажка, приклеившаяся к пальцам – тряси рукой, не тряси, никак не избавишься.
    Апокалипсис.
    Самое странное – в душе нет ни боли, ни злости. Пустота. Даже страха, можно сказать, нет. Изредка налетит внезапным порывом леденящий ужас, сожмет костлявой рукой сердце – и тут же отпустит. Все. Снова пустота. Только опять и опять тянет посмотреть на экран, что там наверху. Как будто что-то может измениться…
    Апокалипсис.
    Дурацкое слово, почему оно прилипло именно ко мне? Я ведь никогда не был особо религиозен… Да чего там, атеистом всегда был. А сейчас? Сейчас, наверное, самое время начинать верить в Бога. В последние дни жизни. Но я еще не успел как следует обдумать этот вопрос. Все-таки, умру я, скорее всего, еще не завтра, разобраться в себе успею.
    Апокалипсис.
    Наверное, сегодня все газеты вышли бы с таким заголовком. Ну, не все, но многие. Только газет больше нет. Ничего больше нет. Даже людей. Кучка выживших счастливчиков не в счет. Сколько их всего, интересно? Бронич считает, что порядка двух-трех тысяч. Я думаю, он преувеличивает. Не может быть так много фанатиков, вроде него, или случайно оказавшихся в подходящем месте, вроде меня. Сотня-другая… от силы.
    Впрочем, какая разница? Сколько бы их… нас не было, все мы обречены. Мы тоже покойники не намного живее тех, что сгорели в адском пламени последней войны.
    Фу, какой безобразный штамп!.. Стоило подумать о газетах, мысли пошли – соответствующие. Не надо думать о газетах. Не надо думать о том, чего больше нет и никогда уже не будет. О газетах, кино, футболе… о людях.
    Чушь какая! О чем тогда думать? О том, что выжженная земля еще лет двадцать будет таить в себе невидимую, но смертельную опасность для человека? О том, что скоро все случайно выжившие умрут от самого банального голода, даже если найдут укрытие от радиации? Об этом бункере – комфортабельном свинцовом гробе, зарытом в землю? О тусклой лампочке над головой? О Брониче?
    Вот о Брониче думать не следовало. Он тут же нарисовался в дверях со своей обычной полуулыбкой на лице, а мне хотелось побыть одному. Интересно, это у него нервный тик, или Бронич действительно находит в сложившейся ситуации нечто забавное?
    – Бронич, а ведь ты идиот, – поприветствовал я его.
    Он внимательно посмотрел на меня своими совиными глазами. Зрение у Бронича стопроцентное, но впечатление всегда такое, словно он только что снял очки и ничего вокруг не видит.
    – Я тоже рад тебя видеть, Джефф! Не приведешь ли полностью цепочку умозаключений, которая привела тебя к столь печальному выводу?
    Дьявол, как же меня раздражает его манера говорить! Я выдохнул и с трудом взял себя в руки. Никогда раньше не раздражала, напомнил я себе. А сегодня… сегодня меня будет раздражать все, что угодно. И Бронич в этом совсем не виноват. В конце концов, я пока что жив только благодаря ему.
    – Пожалуйста! – я широко улыбнулся. Вернее, оскалился. – Ты построил себе этот склеп, потому что боялся ядерной войны, так?
    – Почти, – Бронич тоже улыбнулся. – Мое жилище ты можешь называть склепом, если тебе так больше нравится. Но я не боялся войны. Я знал, что она случится.
    – Допустим, – я махнул рукой. Никогда не спорьте с фанатиками… тем более, когда они оказываются правы. – Пойдем дальше. Вчера ты мне убедительно доказал, что, следующие двадцать лет людям на Земле нечего будет кушать, даже если у них есть убежища, как у тебя… у нас с тобой. Я опускаю ненужные подробности…
    – Правильно! Ты все излагаешь исключительно точно, – Бронич радостно закивал головой. Кретин какой-то… – Через какое-то время на поверхности можно будет находиться без фатальных последствий. Но вот есть то, что растет на земле, еще пятнадцать-двадцать лет нельзя.
    – Так какого же дьявола… – мой голос взвился помимо моего желания и я с усилием чуть приглушил громкость. – Какого такого дьявола ты не запасся продуктами на эти двадцать лет?
    – На одного? – тихо и вкрадчиво спросил Бронич?
    – Что? – не понял я.
    – Я спрашиваю, мне нужно было забивать свой бункер провиантом на два десятка лет исходя из расчета на одного человека? – он смотрел мне в глаза чуть склонив голову набок. Ну, точно сова!
    До меня дошло, куда он клонит. Поэтому я не нашелся, что ответить.
    – Итак, я аккуратненько складываю в своем чулане продукты на двадцать лет. А незадолго до часа Икс ко мне по счастливому стечению обстоятельств заходит мой добрый приятель Джефферсон Маклин. Так ведь и случилось на самом деле, правда? Что же дальше? Мы живем с ним вместе, поглощая запасы из чулана. Идиллия! Но мы оба знаем, что их не хватит на двоих! И вот, в одно прекрасное утро, я просыпаюсь в своей постели с перерезанным горлом. Печально, друг мой, очень печально! – Бронич сокрушенно покачал головой.
    Любопытно, как бы ему это удалось? Проснуться с перерезанным горлом? Или это проявление его атрофированного чувства юмора? Но, он прав, конечно, прав.
    – Да ну… Что ты такое говоришь, – пробормотал я, не глядя, однако, в глаза собеседнику.
    – Не надо, Джефф, не надо! – Бронич замахал в воздухе своими короткими толстыми руками. – Не стоит оправдываться, не стоит прятать глаза. Инстинкт выживания – это такой фактор, бороться с которым невероятно сложно. Между прочим, очень может быть, я бы первым решился запустить немного воздуха в твою яремную вену. И в конце концов, я не стал делать запасов совсем по другой причине.
    – Вот как? По какой же, позволь узнать?
    – У меня есть кое-что получше, нежели тонны консервов! – Бронич выпятил и без того выпирающий живот и пару раз гордо хлопнул глазами.
    – Цианистый калий? – спросил я, зевая. В эту ночь мне так и не удалось заснуть.
    – Ха! Ты не растратил своего чувства юмора, Джефф, это приятно. Правда, оно приобрело у тебя черный оттенок, но ведь это простительно в свете последних событий, не правда ли? Давай позавтракаем, друг мой, и твои мысли станут гораздо светлее.
    – Сомневаюсь, – снова зевнул я. – Но ты собираешься сказать мне, что у тебя есть такого, что заменит нам запасы продуктов?
    – Собираюсь, Джефф, непременно собираюсь! – Бронич уже суетился возле холодильника. – Но только после еды. Я великолепно выспался и теперь зверски голоден.
    – Бронич… ты – чудовище! – я сглотнул.
    – Почему? – он отвлекся от своих манипуляций с яйцами и ветчиной и посмотрел на меня, сложив руки перед собой. – Почему, Джефф? Потому что не заламываю руки в великой скорби о человечестве? Потому что ночью не обливал слезами подушку, а использовал ее по прямому назначению? Потому что могу испытывать голод, нормальный человеческий голод? – Бронич немного помолчал, будто ожидая от меня ответа. – Я прагматик, Джефф, и не скрываю этого. Когда сделать что-либо не в моих силах, я ничего не делаю. Я не могу помочь миллиардам погибших людей. Я не мог им помочь и до катастрофы, хоть и был уверен в ее неизбежности. Что ты от меня хочешь? Зато, – он поднял палец вверх, – я смогу помочь тем, кто выжил.
    – Всем? – тупо спросил я.
    – Всем!
    – У тебя мания величия, Бронич.
    – Запомни, Джефф, – Бронич вдруг весело подмигнул, – у великих не может быть мании величия. Просто по определению.
    – У тебя яичница подгорает, о великий Бронич, – я вздохнул и оперся локтями о стол.
    Все же, не скрою, мне было крайне любопытно, что придумал этот полусумасшедший бывший ученый. Но выпытывать я не стал. Если Броничу пришла в голову идея помучить меня, заставляя расспрашивать и выклянчивать ответы, я не собираюсь ему подыгрывать. После завтрака, так после завтрака.
    Насчет яичницы я сказал, только для того, чтобы поддеть Бронича. На самом деле подгорать она и не думала. Вообще, завтрак получился просто-таки шикарный – хозяин бункера обошелся с содержимым своего холодильника с преступной расточительностью. Кроме яичницы с ветчиной на столе появились тосты, мармелад, сливочное масло, огромные стаканы с апельсиновым соком и дымящийся кофейник.
    Бронич накинулся на еду с таким остервенением, словно участвовал в соревновании по скорости истребления пищи. Я смотрел на него с удивлением, хотя, признаюсь, сам испытывал голод в большей степени, чем мне казалось.
    Но мысли мои, все же, были заняты другим.
    – Как ты думаешь, где выжило больше народа?
    – Брр! – Бронич на миг замер в неподвижности. – Разве можно за завтраком говорить о таких вещах?
    – Я говорю о том, что думаю, – я вновь почувствовал раздражение.
    – Будь так любезен, постарайся думать о чем-нибудь другом, хотя бы еще пять минут. За это время я успею покончить со своей порцией.
    – Да уж, такими темпами… Но все же, Бронич. Тебе не кажется, что проще ответить и отвязаться от меня?
    – Очень может быть, – Бронич издал тягостный вздох и продолжал говорить с набитым ртом. – Очевидно, что Северную Америку, Европу и большую часть Азии проутюжили так, что выжить могли только единицы. С Южной Америкой дела, по всей видимости, обстоят ненамного лучше. В этом отношении наиболее благополучными должны быть Африка и Австралия. Если, конечно, не брать во внимание Антарктиду, которую, вероятней всего, вообще не трогали.
    Я кивнул. Пусть я не готовился, подобно Броничу, к войне все последние годы и не тратил кучу времени за сбором и сортировкой соответствующей информации, логика подсказывала мне схожие выводы.
    Выходит, частично за то, что я все еще жив, я должен благодарить удачно выбранное место проживания. Хотя, ничего я не выбирал, я здесь родился. А вот Бронич… Я аж поперхнулся куском тоста.
    – Бронич, – сказал я, откашлявшись. – Скажи, ты ведь переехал сюда лет пять назад?
    – Четыре. Даже чуть меньше.
    – Ну, все равно. Значит, ты еще четыре года назад предвидел все это? – я неопределенно махнул рукой вверх, в сторону истерзанной поверхности планеты. – Предвидел и именно поэтому перебрался в Австралию? Так?
    – Не совсем, – он покачал круглой головой, густо намазывая хлеб маслом. – Я знал о неизбежности Третьей Мировой намного дольше четырех лет. Просто раньше не имел возможности уехать.
    – Здорово… – я сам не понял, какой смысл вкладывал в это слово. – Чего ж ты в Антарктиду не слинял?
    – Там холодно, – Бронич ответил с полной серьезностью.
    – Холодно, – я пожал плечами. – Можно подумать, в России тепло.
    – В России? – Бронич вытаращился на меня с таким изумлением, словно я вдруг превратился в бородатого гнома. – Но я никогда не был в России!
    Почти с минуту мы смотрели друг на друга с открытыми ртами. Потом Бронич захохотал.
    – Восхитительно, поистине восхитительно! Ведь мы знакомы больше трех лет! Я серб, Джефф, серб. Из Сербии. Знакома тебе такая страна?
    Я поспешно кивнул, хотя не был до конца уверен, что представляю себе, о чем идет речь. В Восточной Европе в последнее время черт ногу сломит, столько новых стран… было, – поправил я себя.
    Наверное, нужно извиниться.
    – Прости, Бронич. Просто я был знаком с одним русским… ну да, точно русским. Так его тоже звали Сви… Свати…
    – Святослав, – Бронич прервал мои мучения. И вдруг, ни с того, ни с сего, разразился новым приступом хохота.
    – Ты чего?
    – Ничего, ничего… И ты меня прости, – Бронич вытирал рукавом навернувшиеся слезы. – В Белграде у меня был одни студент, из ЮАР. Его звали… его звали… Джефф! Но я ни разу за все время нашего с тобой знакомства не предположил, что ты… – Бронич захлебывался в смехе и едва мог говорить, – что ты – зулус!
    По правде говоря, мне этот факт не казался достойным такого бурного выражения эмоций, но из солидарности я улыбнулся.
    Наконец, и Броничу надоело смеяться.
    – Еще раз прости, Джефф! И… спасибо! Разрядка – это очень хорошо при сложившихся обстоятельствах. Давай теперь закончим завтрак и пойдем в мой кабинет, тебе надо кое на что взглянуть. Джефф! – он неожиданно повысил голос и укоризненно покачал головой. – Прекрати смотреть на этот несчастный кусок ветчины с видом мученика! Растянуть его на двадцать пять лет тебе все равно не удастся. Расправься с ним поскорее, мне не терпится приступить к делу. Кстати, поверь мне, плотный завтрак окажется тебе весьма небесполезным.
    Бронич принялся так внимательно наблюдать за моей трапезой, что я проглотил остатки завтрака практически не разжевывая. Невозможно спокойно есть, когда тебе смотрят в рот. Впрочем, моя поспешность в какой-то степени объяснялась еще и желанием поскорей увидеть, что же такое прячет он в своем кабинете.
    Я пытался строить догадки, но абсолютно ничего не смог придумать. От этого нетерпение мое еще усилилось, и уже через минуту мы с Броничем вошли в его кабинет.
    До этого дня я почти никогда не бывал здесь. Кабинетом Броничу служила комнатушка, обставленная предельно просто и функционально: письменный стол, кресло и книжный шкаф. Шкаф был забит литературой научного содержания. На столе располагались две аккуратные стопки бумаги, три гелиевые ручки, закрытый ноутбук и присоединенная к нему странного вида жестяная коробочка.
    Вообще-то, порядок в кабинете можно было бы назвать идеальным, если бы не эта коробка. Она вносила долю того хаоса, который по представлениям большинства людей должен царить в кабинете ученого.
    Надо сказать, с этой задачей скромное жестяное изделие, объемом менее половины кубического фута, справлялось блестяще. Саму коробочку было непросто разглядеть из-за путаницы разноцветных проводов, торчащих откуда только возможно металлических стержней, скоб, стеклянных трубок, катушек, реле, конденсаторов и прочих деталей.
    Общее впечатление было чудовищным. Каким-то шестым чувством я понял, что Бронич привел меня, чтобы продемонстрировать именно эту коробку. Но я бы и с десятой попытки не смог догадаться, что же, черт побери, это такое.
    – Садись, Джефф.
    – Куда? – я озадаченно осмотрелся.
    – Э-э… Действительно. Ну, садись на кресло, а я пока постою.
    Я не стал спорить и устроился в кресле, отодвинув его в угол комнаты, чтобы иметь возможность видеть одновременно и Бронича, и нелепую коробку.
    – Вот Джефф, – предчувствие меня не обмануло, Бронич показывал именно на коробку. – Ты можешь лицезреть то, что не только спасет наши с тобой жизни, но и позволит выжить оставшейся части человечества.
    – Прекрасно, прекрасно, – я потянулся в кресле. – Если ты теперь скажешь, что это, я буду тебе очень признателен.
    – Разумеется, скажу, Джефф, ведь за этим я тебя и привел в свой кабинет. Все очень просто, это – машина времени!
    Бронич гордо посмотрел на меня, ожидая реакции. На что он рассчитывал, интересно? На аплодисменты? Ни крики «браво» и слезы радости?
    – Машина времени? – переспросил я сухо.
    – Да.
    – Здорово! Именно такой я ее себе всегда и представлял. Это – коробка из-под печенья?
    – Из-под мармелада.
    – Конечно! Ну, конечно, из-под мармелада! Я должен был сам догадаться, что коробка из-под печенья для этой цели не подходит.
    Похоже, до Бронича дошел мой сарказм.
    – Извини, Джефф, – он развел руками. – У меня не было возможности наладить серийное производство машин времени. Впрочем, этой одной нам будет вполне достаточно. Несмотря на ее несколько неказистый вид.
    – Да к дьяволу вид! – пока еще я был довольно спокоен. – Знаешь, Бронич, я ведь всегда считал тебя наполовину чокнутым. Я заблуждался.
    – Брось, Джефф, – Бронич махнул рукой. – Ты никогда…
    – Какой на хрен «наполовину»! – я, наконец, взорвался. Выплеснулось копившееся напряжение. – Ты свихнулся на сто, на двести, на тысячу процентов! Господи, машина времени! – я закрыл лицо руками. – Примерно час назад я сказал тебе, что ты идиот?
    – Сказал…
    – Так вот, я тебе льстил!
    Говорить что-то еще не хотелось. Хотелось уйти отсюда куда-нибудь подальше, туда, где меня не сможет найти Бронич. Увы, исполнение этого желания сопровождалось бы таким количеством полученных миллирентген, что смерть от голода покажется приятной.
    А ведь чего я так завелся? Потому что, когда шел за Броничем в его кабинет, надеялся. На что – сам толком не пойму. Анабиозные ванны? Таблетки, заменяющие недельный рацион питания? Поди разбери… Но все же Бронич, несмотря на относительную молодость, когда-то был ученым с мировым именем, если верить ему самому. А если не ему, то десятку книг на разных языках с его фамилией на обложке.
    И вот я прихожу сюда и убеждаюсь, что экс-светило науки съехало-таки с катушек окончательно и бесповоротно. Тонкая и хрупкая надежда, за которую я цеплялся из последних сил, выскользнула из дрожащих рук и с оглушительным звоном разбилась о коробку из-под печенья… то есть, да, из-под мармелада.
    – Ожидаемая реакция, – раздался вдруг над головой совершенно спокойный голос Бронича. – Вполне естественная, особенно если учесть твое близкое к прострации состояние. Скажи только, Джефф, что явилось первопричиной этой легкой истерики? Твоя уверенность в абсурдности идеи машины времени или же ее не слишком презентабельный внешний вид?
    Я только махнул рукой. Пойти поспать, что ли?
    – Вероятней всего, эти две позиции сложились одна с другой, – Броничу, похоже, мой ответ не очень-то и требовался. Он продолжал свои рассуждения сам, обращаясь тем не менее ко мне. – То есть, основой, по всей видимости, была именно кажущаяся антинаучность машины времени, а неуклюжее оформление послужило своего рода катализатором.
    Наверное, он получал удовольствие от своей болтовни. Мне было скучно.
    – Реальность и фантастика… Они так тесно переплелись в последнее время, что обывателю – надеюсь, ты простишь мне, Джефф, это слово, ведь я не вкладываю в него совершенно никакого негативного отношения – так вот, обывателю почти невозможно без посторонней помощи разобраться, где же проходит грань между возможностями науки и банальным вымыслом. Шарлатаны научились ловко маскировать свои детища под научные факты, а наука стала слишком похожа на сказку.
    – Бронич! – я откровенно и очень невежливо зевнул. – Ты эту речь репетировал, что ли?
    – Ну… – Бронич смутился. – В какой-то степени.
    – Кончай треп. Тоскливо.
    – Н-да, – он почесал затылок. – Перейду сразу к сути. Принципиальную возможность создания машины времени допускали многие ученые.
    – Во главе с Броничем? – я скептически приподнял бровь.
    – Хорошо! – Бронич вдруг резко вскинул голову и рубанул ладонью воздух. – Опустим вводную часть. Как ты отнесешься к небольшой демонстрации? В конце концов, я знал, что без этого не обойтись.
    – Демонстрируй, – я поудобней уселся в кресле. – Валяй!
    Поверил ли я в машину времени? Нет. Стало ли мне интересно? Пожалуй… да. Люблю фокусы.
    Бронич включил ноутбук, затем пошарил глазами по комнате, взял было со стола авторучку, но тут же передумал и вернул ее на место. Сделал он это небрежно, ручка скатилась на пол. Бронич кинулся было поднимать ее, на полпути передумал, выпрямился и посмотрел на меня.
    Он суетился и здорово сейчас смахивал на сумасшедшего ученого их дешевой кинокомедии.
    – Ты ведь носишь часы, Джефф?
    Я вытянул вперед левую руку, закатав рукав.
    – Замечательно… замечательно… Позволь, еще немного ближе, Джефф, – Бронич взял мою руку и подтянул почти вплотную к коробке из-под мармелада. – Что может быть символичнее для демонстрации… – бубнил он себе под нос.
    Бронич отделил от коробки какой-то проводок, заканчивающийся загнутой в спираль медной проволокой. Этой проволокой он коснулся моих часов, другой рукой быстро и, по-моему, не глядя, набирая что-то на клавиатуре.
    – Снимаю структурный код, – пояснил он мне с серьезным видом. – Он точно идентифицирует любой предмет и является последним вектором пространственно-временного базиса.
    – Континуума, – поправил я Бронича.
    – Чего? – он удивленно вылупился на меня.
    – Во всех книжках пространственно-временной континуум, – я постарался придать себе максимально строгое выражение лица.
    – В каких книжках? При чем тут континуум? – редко мне приходилось видеть своего приятеля таким растерянным.
    – В фантастических.
    – А! – такое впечатление, что Бронич испытал облегчение. – Я же говорил, сказка и быль… Но я фантастику почти не читаю. Разрешишь мне продолжить? – он убрал, наконец, свой щуп от моей руки.
    – Пожалуйста, – великодушно позволил я.
    – Смотри на свои часы, Джефф, внимательно смотри! – Бронич осклабился. – При желании можешь даже крепко взяться за них второй рукой, это ни в коем случае не буде препятствием.
    Браться за часы я не стал, но глядел во все глаза. Очень уж уверенно выглядел Бронич.
    Он тем временем отвернулся от меня, прямо-таки демонстративно отодвинувшись подальше. И невероятно кичливым жестом нажал на какую-то кнопку ноутбука.
    Часы исчезли.
    Растворились в воздухе.
    Растаяли.
    Без каких-либо звуковых или световых эффектов. Лишь руку обдало слабым ветерком. На запястье быстро исчезал след от браслета.
    – Ни хрена себе! – выразил я всю глубину переполнявших меня чувств.
    – Вуаля! – Бронич выписал обеими руками какие-то немыслимые кренделя и расплылся в мерзкой довольной гримасе.
    – Чего «вуаля»? – я засопел. – Где мои часы, Копперфильд?
    – В прошлом, Джефф, в прошлом, – если он улыбнется еще хоть немного шире, уголки губ повстречаются на затылке. – Не волнуйся, вернутся, – Бронич кинул взгляд на монитор, – через двадцать секунд.
    Двадцать секунд мы молчали.
    Зачем часы без всякого предупреждения возникли на моей руке. Зафиксировать этот момент я не сумел, как ни старался.
    – Ни хрена себе… – вроде бы, я это уже недавно говорил. Но что поделать, если именно эта нехитрая фраза вернее всего отражала роящиеся в голове мысли.
    Я почесал макушку.
    – Это что же, так и стену в магазине можно убрать? – спросил я.
    – Да что стену!.. – Бронич вдруг остановился на полуслове и удивленно посмотрел на меня. – Какую стену? Откуда такие мысли, Джефф?
    – Бог его знает, – я, если честно, сам удивился. – Навеяло чего-то. Какие теперь стены…
    – Действительно, – Бронич сложил губы бантиком и неторопливо повращал глазами. – Вот, Джефф. Исчезновение и появление часов – твоих часов, заметь – ты видел собственными глазами. Теперь перед тобой стоит любопытная, я бы сказал, дилемма. Считать ли доброго старика Бронича адептом черной (или белой, как хочешь) магии либо все же смириться с существованием машины времени. Я со своей стороны искренне рекомендую принять именно второй вариант. Хотя бы потому, что очень скоро ты будешь иметь еще более веские доказательства его истинности.
    – Да-а… – пока это было все, что я мог сказать.
    Но, как ни странно, Бронич увидел в моем ответе то, что хотел увидеть.
    – Молодец, Джефф! Я всегда считал тебя человеком пусть слегка невежественным, но обладающим тем не менее живым и гибким природным умом.
    – Постой! – я, наконец, с грехом пополам придал разбегающимся мыслям в своей голове отдаленное подобие порядка. – Но ведь если это… Надо лететь… или… дьявол, как это назвать?! В общем, надо переместиться во вчерашний… или лучше в позавчерашний день и предотвратить!..
    М-да, мне казалось, что я все-таки собрался с мыслями… Но Бронич меня понял.
    – Невозможно, Джефф, – он печально покачал головой. – Невозможно по трем причинам. Во-первых, есть существенное ограничение на перемещения во времени. Два объекта с идентичным структурным кодом не могут существовать единовременно. Из этого следует, что ни ты, ни я не сумеем попасть не только во вчерашний день, но и вообще в любой момент времени после нашего рождения. Во-вторых, если бы нам это и удалось, что бы мы смогли сделать? Подумай, Джефф, кто стал бы слушать пару сумасшедших, предрекающих завтра конец света? Сколько уже было таких юродивых?.. да и не только юродивых, наверно… И в-третьих, это самое главное. Реальность, Джефф, она неизменна. Выйди в гостиную, посмотри в обзорный экран. Ты увидишь то, что мы сегодня имеем. Это свершилось, Джефф, как ни печально, и никто не в силах что-либо поправить.
    – Ты хочешь сказать, что прошлое изменить нельзя? Даже при помощи машины времени? – я недоверчиво посмотрел на собеседника.
    – Ни прошлое, ни настоящее. Менять мы в силах лишь наше будущее, но машина времени для этого не нужна. Кстати, путешествие в будущее действительно невозможно в принципе. А настоящее уже существует, оно незыблемо, так как является следствием бесчисленного ряда причин, имевших место в прошлом, то бишь уже свершившихся.
    – Но как же так? – я порывисто вскочил с кресла. Забавно, несколько минут назад я не верил в машину времени и называл ее создателя психом. А сейчас спорю с ним по поводу возможностей его детища. – Как же так? Если я отправлюсь в далекое прошлое и хотя бы раздавлю там бабочку…
    – Опять фантастика, – Бронич снисходительно улыбнулся. – Послушай себя, Джефф! Ты говоришь о прошлом, а употребляешь глагол будущего времени! «Раздавлю»… Раздавил, Джефф, раздавил! Если ты в прошлом раздавил бабочку, это уже случилось. Будь это позавчера или за миллион лет до нашей эры. Сей факт уже записан на скрижалях истории, если ты позволишь мне высказаться столь витиевато. Отправляйся в прошлое, Джефф, и дави бабочек тысячами или займись чем-нибудь еще в своем вкусе, ты непременно сделаешь именно то, что просто обязан сделать. Такой вот, в некотором роде, детерминизм. Кстати, хотелось бы предостеречь от попыток каким-либо образом повлиять на известные исторические факты. Со стопроцентной гарантией из этой затеи ничего не выйдет, а причина, помешавшая этому, может быть весьма неприятной. До фатальности, – значительно добавил он.
    – А что насчет парадоксов времени? – блеснул я эрудицией. Сдаваться не хотелось.
    – Парадоксы! – Бронич всплеснул руками. – Любые парадоксы есть всего лишь игра ума. Да, да, именно игра, а ум должен прежде всего работать. При посредстве различных умозаключений можно придумать всевозможные парадоксы. Но стоит только обратиться к верховному судье – Опыту, как от парадокса не останется и следа. «В неком городе живет цирюльник, который бреет всех мужчин города, кроме тех, кто бреется сам. Вопрос: кто бреет цирюльника?». Замечательный парадокс, да?
    Я на минуту задумался. В самом деле забавно!
    – Интересно! И что ты на это скажешь?
    – Что скажу? Милая шутка и ничего больше! Покажите мне этого парикмахера, познакомьте меня с ним, и я признаю этот парадокс парадоксом века. Но вся соль в том, что такого цирюльника нет и попросту быть не может. Так же обстоят дела и с так называемыми парадоксами времени. На словах – все, что угодно. На практике – никаких парадоксов.
    – Ну, допустим, – я устал спорить. Спать все же хотелось дико. – Но как ты собираешься спасти нас, если прошлое изменить невозможно?
    – Неужели сам не догадываешься, Джефф? – Бронич улыбнулся и склонил голову набок.
    – Сам… – я пожал плечами. – Я бы предположил, что ты переправишь нас на двадцать лет вперед, где мы без опаски сможем жить на поверхности. Но ты сказал, что путешествовать в будущее нельзя, – я пожал плечами еще раз. – Так что мне ничего не приходит в голову.
    – Ну же, Джефф! – покровительственно покачал головой Бронич, – Остался всего лишь один маленький шажок мысли. Вспомни о своих часах.
    Я не только вспомнил о часах. Я закатал рукав и долго на них смотрел. Я восстановил в памяти картину их исчезновения и появления. Какое это отношение имело к нашей проблеме, я не понимал. О чем и сказал Броничу в несколько раздраженном тоне.
    Он посмотрел на меня сочувственно, отчего мое раздражение мягко говоря не ослабло.
    – Джефф… Чтобы не потерять остатки уважения к твоим мыслительным способностям, мне придется сделать скидку на бессонную ночь. Мне хочется верить, что в противном случае ты обратил бы внимания на то, что часы на твоей руке появились не сразу же после исчезновения.
    – Ну и что из того? – дьявол, с этим раздражением надо что-то делать! Пожалуй, лучшим способом избавиться от него был бы хороший свинг прямо в эту улыбчивую физиономию…
    Усилием воли я все же взял себя в руки. Сделать это было не так уж просто, если учесть, что Бронич после продолжительного молчания сокрушенно и в высшей степени оскорбительно покачал головой.
    – Что из того… Часы отсутствовали в настоящем одну минуту, потому что ровно эту же самую минуту они провели в прошлом. Я задал такой промежуток времени. А мог задать две минуты, час, день… или двадцать лет.
    – Что?! – я даже встал с кресла и теперь смотрел на собеседника сверху вниз. – Ты предлагаешь нам с тобой провести двадцать лет в прошлом?
    – Не только нам с тобой, Джефф, но и всем выжившим жителям Земли, – с нарочитой небрежностью бросил Бронич и зыркнул на меня глазом, наблюдая за эффектом, вызванным своими словами. Думаю, я его не разочаровал в этом плане.
    – А? Всем? Но как? – я собрался с силами и сделал-таки свою речь несколько более связной. – Каким образом? Будешь странствовать по свету в поисках людей?
    – Нет, друг мой, конечно же нет, – если Бронич сейчас лопнет от гордости, я ни капельки не удивлюсь. – Мне удалось – и это открытие само по себе почти столь же масштабно, как изобретение машины времени – найти обобщенный структурный код для всех людей. Живых, разумеется. Пространственные координаты не имеют значения, все перенесутся в прошлое с того места, в котором они в данный момент находятся.
    Что тут сказать? Все это не умещается в моей голове. По правде, после того, как я смог разместить там машину времени, места осталось совсем немного. Я решил плыть по течению, предоставить Броничу действовать, а самому не задавать лишних вопросов. Впрочем, без одного я все же не обошелся.
    – А в какое время мы отправимся?
    – Разумный вопрос, Джефф, над которым я долго думал. Сейчас я вкратце повторно пройдусь по тем размышлениям, что привели меня к ответу. Итак, – Бронич изловчился и устроился в кресле, так непредусмотрительно мной оставленном. – Если бы нас было только двое, я бы, вернее всего, предпочел какие-либо более или менее цивилизованные времена. Начало двадцатого века, например. Мы бы затаились и в течение двадцати лет вести тихую и размеренную жизнь рядовых обывателей. Но увы, остальные выжившие не присутствуют при этом разговоре. Было бы наивно думать, что, неожиданно переместившись в иное время, все они догадаются не привлекать к себе внимания. Нет, шум непременно будет поднят, и шум немалый.
    – Ну и что? – не понял я. – Что в этом страшного?
    – Джефф! – Бронич воздел очи гору. – Или ты меня совсем не слушал, или твой мозг совершенно потерял способности выполнять свои функции. Страшного в этом то, что такого просто не было в истории человечества! По крайней мере, в последние столетия, когда в мире существовал какой-никакой обмен информацией. А то, что такого не было, может означать только одно – наша попытка провалится. Не хочу даже думать, почему и что при этом случиться. Я просто не стану так рисковать.
    – Ладно, не буду спорить, тебе видней, – махнул я рукой. – Значит, в цивилизованные века нам нельзя. Но, знаешь, в нецивилизованные мне как-то не хочется…
    – Мне тоже! – ответ Бронича был для меня неожиданным. – Я сильно сомневаюсь в способности современного человека выжить в средневековье или древнем мире. Нет, там нам делать нечего решительно!
    – Тогда… я не понял, – стоять надоело, и я присел на краешек стола. – В цивилизованные нельзя, в нецивилизованные – тоже… Куда же в таком случае?
    – В доисторические, если позволено мне будет употребить этот термин, – Бронич откинулся на кресле.
    – Позволено, позволено, кто ж тебе запретит, – пробурчал я. – Это к динозаврам, что ли?
    – К динозаврам!.. Прости, Джефф, но мышление у тебя какое-то… узконаправленное. Почему к динозаврам? Зачем к динозаврам? На Земле было сколько угодно эпох, свободных от этих чудовищ. Вряд ли тебя можно упрекнуть в незнании такого простого факта. Так почему, почему сразу «к динозаврам»? – Бронич театрально потряс в воздухе руками. Трагик из него так себе, надо сказать.
    – О’кей, Бронич. Рассказывай сам, я постараюсь не перебивать.
    – Мне очень хотелось бы верить в твою искренность, Джефф. Значит, что необходимо нам – говоря нам, я имею в виду всех людей – чтобы выжить в прошлом? Пункт первый, – Бронич загнул большой палец на правой руке, – подходящий климат. Достаточно теплый, ровный и не слишком сухой или влажный. С этим все в порядке – периодов с такими погодными условиями на Земле было более чем достаточно. Пункт второй, – указательный палец последовал примеру большого, – проблема пропитания. Если выразиться точнее, отсутствие этой проблемы. Нам приходится уходить из настоящего, потому что здесь нечего есть, и было бы неразумно отправляться туда, где с пищей дела обстоят ненамного лучше. К счастью, и с выполнением этого условия особых трудностей не возникает. И, наконец, пункт третий, самый важный, – средний палец прежде присоединиться к загнутым коллегам выразительно покачался в воздухе. – Было бы очень неплохо, чтобы мы не стали решением чей-либо продовольственной проблемы. Проще говоря, в эпохе, которую мы изберем местом своей двадцатилетней ссылки, не должно быть крупных хищников, представляющих угрозу для человека.
    – Поправь меня, если я ошибаюсь, – я криво усмехнулся. – Идеальный климат, вдоволь пищи и никаких хищников – ты говоришь о рае?
    – Если хочешь – да! – физиономию Бронича от уха до уха вновь пересекла улыбка. – Многие ученые, наделенные склонностью к поэтическим сравнениям, называли эту эпоху именно так. Но позволь мне продолжить, осталось совсем немного.
    Я сделал широкий великодушный жест рукой и даже подкрепил его несколькими энергичными кивками головы.
    – Так… – Бронич собрался с мыслями. – Подходящим для нас временным интервалом является, само собой, пересечение трех множеств, удовлетворяющих каждому из трех условий. Что мы имеем в результате? А в результате мы имеем отрезок палеозоя длиной примерно в пятьдесят миллионов лет, включающий в себя средний и поздний девон и ранний каменноугольный период. После совсем недолгих раздумий я остановился на девоне. Именно его, кстати говоря, и называют иногда райским садом. Практически никаких наземных животных…
    – Практически? – перебил я. – А если все же поподробней?
    – Ну… – Бронич немного замялся. – Только пауки и что-то вроде скорпионов.
    – Ничего себе рай! – я так резко подсочил, что едва не опрокинул стол. – Бронич, я не люблю пауков и скорпионов!
    – А никто и не заставляет тебя их есть! – непонятно, шутит он или прикидывается идиотом. – В море там полным-полно моллюсков, которых можно брать практически голыми руками.
    – Можно подумать, ты пробовал! – я повысил голос.
    – Разумеется, пробовал! – Бронич тоже перешел почти на крик.
    Мы замолчали, стоя лицом к лицу и глядя друг другу в глаза. Мне было нечего возразить. Действительно, можно было догадаться, что Бронич провел уже не один эксперимент. Это в какой-то степени успокаивало. Но кровь шотландских предков не позволила мне сдаться так скоро.
    – И ты полагаешь, мы двадцать лет сможем жрать одних кальмаров? – сказал я гораздо тише.
    – Зачем? Можно рыбку половить. А потом, не стоит забывать о растительной пище, ее там поистине вдоволь, хотя она и не балует разнообразием. Думаю, одного-единственного археоптериса нам двоим хватит на все двадцать лет.
    – Археоптерикса? – я удивленно заморгал.
    – Археоптериса! Не надо путать, до появления археоптериксов еще сотни миллионов лет. А археоптерис – это что-то вроде троюродного брата современного папоротника, только в высоту метров пятнадцать. Его молодые побеги оказались не только съедобны, в чем я практически не сомневался, но и удивительно вкусны, что стало для меня приятной неожиданностью – я ведь, вообще-то, не большой поклонник папоротника.
    – Да… – я заложил руки за голову и скорчил недовольную гримасу. – Папоротники и кальмары. И рыбка, если повезет. В течение двадцати лет… Думаю, это не Бог изгнал первых людей из рая, они сами сделали оттуда ноги. Что ты там говорил о каменноугольном периоде?
    – Меню там значительно разнообразней, – Бронич решительно закивал головой. – Больше рыбы, богаче флора, наземные рептилии…
    Не скажу, что «рептилии» звучит очень уж аппетитно, но разнообразие меня воодушевило. Так в чем же подвох?
    – Климат? – предположил я.
    – Отменный. Ровный, теплый, в меру влажный.
    – Хищники?
    – Только мелкие.
    – Тогда что тебе не нравится в этой эпохе?
    – Всего одно, – Бронич тяжело вздохнул. – Насекомые.
    – Да, это, конечно, неприятно… – я задумался, но мои размышления были прерваны моментально.
    – Это не неприятно, Джефф, это ад! – с лица Бронича исчезла даже тень улыбки. – Тьма насекомых, в десятки раз больше, чем в наше время и по количеству видов и по общей численности. Восемьсот видов одних тараканов, Джефф…
    Меня передернуло. Ненавижу этих тварей!
    – Понятно.
    – Некоторые из них в длину достигают десяти сантиметров!
    – Понятно!
    – А другие умеют летать!
    – Понятно, черт возьми! – рявкнул я. Чтобы избежать встречи с летающими тараканами я готов питаться двадцать лет одной травой. – Поехали в девон!

    Страшно ли готовиться к путешествию в прошлое? Безумно. Несмотря на то, что альтернатива – неминуемая и довольно скорая смерть, я неоднократно ловил себя на мысли, что готов плюнуть на все и остаться здесь. В прочном и надежном свинцовом бункере. Спокойно и мирно дожидаться своего последнего мгновенья.
    Дело не в гигантском отрезке времени – почти четыреста миллионов лет – через которые нам предстояло перешагнуть. Будь на месте этой непредставимо большой цифры какое-нибудь столетие, я бы вряд ли волновался заметно меньше.
    Пугал сам процесс. Возможно потому, что в глубине души я все еще считал его немыслимым, антинаучным и несопоставимым с реальной жизнью. Волей-неволей проникся уважением к Броничу, который совершал свой первый переход еще не будучи уверен в том, что попытка будет удачной. Меня мысль о подобном переходе пугала невероятно.
    Хотя, стоит признать, и перспектива провести двадцать лет в роли робинзона не слишком ласкала воображение. Рай там или не рай, не знаю. У Адама была Ева, а у меня… Да, надо будет все силы посвятить поиску женщин. Бронич утверждает, что это не такая уж непосильная задача.
    У меня к Броничу масса вопросов, которые я не задаю. Наверняка у него есть ответы на каждый из них, а выслушивать лекции у меня нет ни малейшего желания. Быть может, позже я спрошу. О том, что он сделал для того, чтобы часть людей не попала в океан – ведь даже мне понятно, что за такой огромный срок очертания материков изменились до неузнаваемости. О том, вернутся ли обратно в наше время люди, родившиеся за эти двадцать лет. Я уверен, что вернутся, но как Бронич смог этого добиться? Хотя, в том, что из объяснений я ничего не пойму, я тоже уверен.
    Много вопросов… Я пока выкинул их из головы. И постарался отрешиться от всего. Встал в углу кабинета, прислонился к стене и прикрыл глаза, предоставив Броничу колдовать за клавиатурой без помех и отвлекающих факторов. Пусть он ничего не говорит мне о том моменте, когда будет осуществляться переход, – мысленно взмолился я. Разумеется, мои молитвы не были услышаны.
    – Все готово, Джефф! – все-таки голос Бронича дрогнул.
    – Переход будет мгновенным? – я тщетно старался выглядеть хоть сколько-нибудь спокойно.
    – Сам переход – да, – Бронич кивнул. – Сейчас я нажму на «Enter», пройдет что-то около трех секунд – за это время машина сосчитает и соберет в единую базу всех людей на Земле, оставшихся в живых – и… – неопределенный жест рукой.
    – Энергии точно хватит? – спросил я как можно небрежнее. – Все-таки четыреста миллионов лет…
    – Хватит, Джефф. Дальность перехода имеет весьма слабое влияние на энергозатраты. Основной фактор – масса. Конечно, она в нашем случае велика, но я все рассчитал. У нас тройной запас прочности.
    Я хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Господи, пусть это поскорее закончится!
    – Жми эту чертову кнопку, Бронич! – прохрипел я незнакомым голосом.
    И Бронич нажал.
    Откинувшись в кресле, он наблюдал за тем, как на экране быстро сменяли друг друга какие-то цифры. И вдруг резко напрягся.
    – Черт! – взвыл Бронич и потянулся к клавиатуре.
    Но тут наступила темнота.

    По глазам резанул свет – ослепительно яркий после экономного освещения броничевского бункера. Я зажмурился и какое-то время имел удовольствие созерцать броуновское движение разноцветных кружков перед глазами. Когда их танец вместо зажигательного ча-ча-ча стал больше напоминать медленный вальс, я медленно разомкнул веки и сделал попытку осмотреться.
    Вокруг был лес. Едва этот факт успел впечататься в самый краешек моего сознания, оно тут же целиком и полностью было занято картиной стоящего неподалеку Бронича.
    Даже если бы я забыл о не совсем нормальном его поведении перед отправлением в прошлое, одного взгляда на принятую им позу было бы достаточно, чтобы понять: что-то пошло не так.
    Бронич стоял, сильно ссутулившись и обхватив голову руками. Кроме того, он мерно покачивался из стороны в сторону, как тонкая ива на ветру. Хотя вокруг царило полнейшее безветрие, а Бронича я бы скорее сравнил с пнем столетнего дуба.
    – Бронич, – тихонько позвал я.
    Никакой реакции.
    – Бронич! – уже громче.
    Хоть бы амплитуду качаний сменил, что ли. В знак того, что слышит меня.
    – Да Бронич, мать твою!
    Вообще-то, я скорее человек действия, и если сейчас я не дождусь ответа, следующим моим шагом будет пинок по этой толстой заднице.
    – Да? – похоже, у Бронича здорово развита интуиция.
    – Случилось что-нибудь? – я готов был поставить сто против одного, что случилось, но, черт возьми, пусть он мне об этом скажет.
    – Люди… – чуть слышно и не отрывая рук от головы.
    – Что «люди»?
    – Их оказалось больше, чем я думал.
    – Намного? – машинально спросил я.
    – Намного. Тысяч десять по меньшей мере, точно не успел заметить.
    – Так… это ж здорово! – я пожал плечами.
    – Кретин, – без всякой эмоциональной окраски сказал Бронич. – Машина на такую нагрузку не рассчитана.
    – А-а-а, – глубокомысленно ответил я. – Ну, все ведь нормально? Переход совершился?
    – Совершился!.. – в голосе Бронича появились нотки раздражения. – Машина сгорела!
    – Сгорела?! – я поперхнулся. – Но…
    – Это не девон, – тихо и мягко проговорил Бронич. – Машина не выдержала нагрузки, сбросив нас где-то по дороге. Назад мы теперь не вернемся.
    Я молчал. Может, обхватить голову руками и покачаться из стороны в сторону? А поможет? Огляделся вокруг, на этот раз внимательней. Как я уже говорил, лес. Самый обычный лес, на мой взгляд. Ничего доисторического. И птицы поют.
    – Бронич, а где… то есть, когда мы?
    – Кайнозой. Практически наверняка четвертичный период, – с готовностью ответил тот.
    Я осмотрелся еще раз.
    – Не знаю… По-моему, все выглядит вполне современно.
    Бронич вздохнул.
    – Я только что сказал тебе то же самое. Некоторые признаки говорят о том, что мы не отдалились от точки старта и на сто тысяч лет.
    Ну, по мне что четыреста миллионов лет, что сто тысяч – разница непринципиальная. Можно, наверное, и здесь выжить. Но вот то, что люди никогда не смогут вернуться назад и попробовать восстановить цивилизацию – это страшно.
    И тут мне в голову стукнуло. Да так стукнуло, что аж зазвенело в ушах и пересохло в горле. Бронич, наверное, прав, называя меня невеждой, но кое-что я все-таки читал. И фильм по Би-Би-Си смотрел.
    – А знаешь, Бронич, я, пожалуй, могу тебе сказать, какое сейчас время, – спокойно говорю, изо всех сил стараюсь не сорваться.
    – Что? – смотрит на меня совой, моргает и не понимает ничего. Уч-ченый!..
    – Сейчас, Бронич, приблизительно сорок тысяч лет до рождества Христова.
    – Почему? – спрашивает.
    Я говорю медленно, с паузами, словно самому тупому ученику в классе теорему Пифагора втолковываю.
    – Потому что. Около сорока тысяч лет назад. На Земле появились. Первые настоящие люди. Откуда они появились – до сих пор не было ясно. Поздравляю в твоем лице всю земную науку с раскрытием этой великой тайны.
    Голова у Бронича все же работает, дошло практически сразу. Ну, похватал чуток ртом воздух, схватился еще раз руками за голову для проформы, а потом кивать начал.
    – Да, – говорит. – Вероятней всего так оно и есть. Это наиболее логичное предположение. Оно все объясняет, все… – и пальцами в воздухе зашевелил, что-то, видать, про себя прикидывает.
    – Нет, а я все же одного не пойму. У нас же все знания двадцать первого века. Почему тогда нас ждет каменный век?
    Бронич уже в себя пришел и снова улыбается слегка снисходительно.
    – Джефф, Джефф! Что стоят все наши знания без техники, без инструментов и даже без металлов? Да, я знаю, как сделать ветряную мельницу или даже электростанцию, но что с того? Что мы можем голыми руками? Ни-че-го, Джефф! Думаю, для того, чтобы научиться делать приличные каменные ножи, потребуется несколько поколений. А тогда, – он выразительно махнул рукой, – какие там мельницы…
    – Значит, каменный век, Бронич?
    – Каменный век, Джефф! Видишь, как получается, – он словно бы виновато развел руками. – У человечества нет вчерашнего дня, если смотреть из нашего сегодня. Зато никогда еще человек не мог быть так уверен в том, что у него есть завтра.
    Философ!
    – А послезавтра? – спросил я. Риторически.
    – Послезавтра, увы, человек лишен. Сегодня, завтра… и снова сегодня.
    Здорово, ничего не скажешь. Чем больше я об этом думал, тем сильнее путались мысли. Голова шла кругом и в конце концов думать надоело. Хотелось не то плакать, не то кричать. Я выбрал второе.
    – А кто мне говорил, что парадоксов времени не бывает? – заорал я на маленького толстяка, стоящего передо мной. – Что же это тогда, по-твоему? Откуда вообще взялись люди, ты мне можешь объяснить?
    Я плюнул себе под ноги и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Мне опять не хотелось видеть Бронича.
    – Ты куда, Джефф? – услышал я жалобный голос.
    – Пойду, сделаю пару наскальных рисунков, – зло кинул я, не оборачиваясь. – Или колесо изобрету.
    Вдалеке раздался грозный звериный рык. Я остановился.
    – Хотя нет. Изобрету я, пожалуй, для начала лук со стрелами…

Где найдешь, где потеряешь

    – Есть ли у меня мрайд? – сидящий на земляном полу деревянной хижины человек поднял голову и посмотрел в лицо туземцу.
    – Ну да! – радостно забулькал тот.
    Сергей засунул обе пятерни в копну нечесаных русых волос, закатил глаза и глухо застонал. Ухао, еще не научившийся разбираться в человеческих жестах и мимике, недоуменно смотрел на него. Между тем, Сергей не пытался изобразить отчаяние. Он действительно это отчаяние испытывал.
    Когда сутки назад его звездолет совершил на этой планете вынужденную посадку… Нет, лучше называть вещи своими именами. Когда сутки назад ржавая кастрюля, названная каким-то шутником звездолетом, окончательно утратила способность летать и грохнулась на чудом подвернувшейся поблизости кислородной планете, Сергей наивно полагал, что ему повезло. Причем трижды.
    Конечно, сам факт выхода из строя двигателей корабля никак нельзя назвать счастливым стечением обстоятельств, но что делать, если стоимость новеньких «мерседесов» и «бумеров» входит в непримиримое противоречие со скромной зарплатой коммивояжера? Беда с его старушкой могла приключиться где угодно, и то, что он смог дотянуть до ближайшей пригодной для человека планеты, есть везение под номером один.
    Остался жив после того, как его «Дэо-Спэйс-31» пропахал в местном лесу просеку длиной километра полтора – вот вам еще одно везение. Десяток синяков, пошедшую носом кровь и расшатавшиеся два передних зуба и нервную систему Сергей решил не принимать в расчет.
    И, наконец, третье везение – устройство гиперсвязи осталось целым и невредимым. По какой-то нелепой случайности, по недосмотру Судьбы. Убедившись, что связь не только есть в наличии, но и вполне устойчива, Сергей был не просто удивлен, он был поражен до глубины души. Немало поколесив по галактике, Сергей скорее поверил бы в нарушение какого-нибудь фундаментального закона природы, чем в то, что не сработает закон Мерфи. «Если какая-нибудь неприятность может случиться, она случается». В незыблемости этой строгой формулы не станет сомневаться ни один здравомыслящий человек.
    Однако, нет правил без исключений. В этом Сергей убедился, набрав девять-один-один и услышав ответ. Во сколько ему обойдется экстренный вызов службы спасения, лучше было не думать. В конце концов, жизнь человека стоит гораздо дороже, как говорил один известный киллер.
    Через пару часов Сергей уже не был в этом так уж уверен. Ему не давали покоя финансовые перспективы, точнее их полное отсутствие. Звездолет или то, что от него осталось, придется продать, чтобы расплатиться со спасателями. А без звездолета – какой он коммивояжер? А что он еще умеет делать, кроме как втюхивать дремучим колонистам различные «суперновинки» современной техники? Ответ больно бил по самолюбию. Ничего. А это значит биржа труда, случайные заработки на неквалифицированных работах и отсутствие всякой надежды вернуть хотя бы те немногие радости жизни, которые он позволял раньше.
    И вот именно тогда, когда он накладывал последние густые мазки черной краски на картину своего будущего, Сергей посчитал, что ему повезло в четвертый раз. Если бы его мозг не находился в шоковом состоянии после аварии, он бы заподозрил неладное. Три удачи подряд – это уже чересчур, а четыре… Так просто не бывает.
    Приди Сергей немного в себя, он, завидев в обзорный экран стоящих неподалеку туземцев, наглухо забаррикадировался бы в корабле и спокойно ждал спасателей. Но нет, Сергей увидел в туземцах, на право торговли с которыми еще не успела наложить лапу одна из крупных земных монополий, решение всех своих материальных проблем. Даже больше, чем просто решение проблем – где-то на горизонте замаячило богатство. Он ясно представил себе, как после долгих уговоров соглашается обменять кое-что из бесценных сокровищ, хранящихся на его корабле, на два, нет три килограмма вот этих вот блестящих камушков. А в нагрузку возьмет – само собой, только в виде одолжения – парочку этих нелепых безделушек. О, он никогда не умел торговаться, и, безусловно, его бессовестно надули, но…

    Но следовало поторопиться. Сергей выдернул себя из сладких грез. Пора обратить их в реальность, пока не подоспели ребята из службы спасения. У них непременно будет договор с каким-нибудь концерном, и Сергея удалят с планеты быстрее, чем он успеет заикнуться о своих правах.
    Сергей в спешном порядке покинул корабль и направил свои стопы в сторону местных представителей разумной жизни. Не был ли этот поступок несколько рискованным? Безусловно, был. Но Сергей хорошо помнил древнюю восточную мудрость, которую не раз слышал от своего приятеля Абу Фатха аль-Махмуда: «Не подвергнув себя риску, ты никогда не испытаешь блаженства от вкушения божественного нектара».
    К тому же, туземцы были щуплыми, едва доставали ему до плеча и выглядели очень тихими и добродушными. Копья, которые они держали в руках, выглядели скорее ритуальными украшениями, чем оружием.
    Первые часы общения полностью уверили Сергея в том, что его оценка туземцев была справедливой. Более кротких, милых и приветливых существ он не встречал с тех пор, как два года назад ему взбрела в голову блажь посетить японский публичный дом.
    Язык местных жителей оказался, судя по всему, довольно простым. Транслинг сначала молча впитывал в себя бормотание туземца, вышедшего вперед, но уже через две-три минуты начал переводить первые слова на русский. Не прошло и получаса, как представители разных рас непринужденно болтали. Транслинг не только не вызвал у туземцев суеверного ужаса, они практически сразу догадались о его функциях и, задав вопрос, во все свои три глаза смотрели на маленькую плоскую коробочку на груди землянина, ожидая перевода.
    Из этого Сергей заключил, что туземцы не так уж примитивны, хотя и ходили полуголыми и жили в постройках, больше всего напоминающих сараи. Прикинув про себя, хорошо это лично для него или плохо, он пришел к выводу, что в этом есть и плюсы, и минусы. Плюсы в минимизации риска закончить свое бренное существование на жертвенном алтаре какого-нибудь чужого бога. Минусы… что ж, возможно, торговаться с туземцами будет не так просто, как казалось.
    К вопросу о взаимовыгодном обмене Сергей как раз и подводил разговор. Туземцы, как ему показалось, полностью поддерживали эту идею. И вот как раз в тот момент, когда Сергей, как можно вежливее отказавшись от предложенного обеда, состоявшего по большей части из личинок какого-то местного насекомого, взял быка за рога и заявил о своей готовности приступить непосредственно к процессу взаимного обогащения, все и случилось.
    Туземец, который практически в одиночку вел все переговоры – Сергей уже знал, что его звали Ухао – задал вопрос:
    – Сергей, у тебя есть мрайд?
    – Что-что у меня есть? – переспросил Сергей, досадуя на необходимость тратить драгоценное время на игру в вопросы и ответы.
    – Мрайд, – четко повторил Ухао.
    – Мрайд, – так же четко донеслось из транслинга. Это означало, что такого слова нет в его словаре.
    – Извини, Ухао, я не знаю, что такое мрайд, поэтому не могу ответить на твой вопрос. Давай все-таки обсудим…
    – Но Сергей, ты должен ответить на этот вопрос! – впервые в голосе Ухао проявилась настойчивость.
    – Должен? – удивился Сергей. – Почему?
    – Мы не можем причислить тебя к людям, пока ты не скажешь, есть ли у тебя мрайд.
    – Вот оно что! Так объясни мне, что такое мрайд, – Сергею действительно стало интересно, что же это за мерило, отличающее людей от всех остальных. – Иначе я не смогу ответить, есть ли он у меня.
    – Все люди могут ответить на этот вопрос, – Ухао был непреклонен.
    Сергей вздохнул. Все-таки туземцы оказались не такими умными, как он посчитал вначале.
    – Ухао, посмотри на меня, – туземец с готовностью выполнил эту просьбу. – А теперь на себя. Не замечаешь ли ты между нами кое-каких отличий?
    Интересно, есть ли у этих трехглазых, большеголовых, покрытых желто-зеленым мехом существ такие понятия как ирония и чувство юмора? По ответу Ухао определить это было невозможно.
    – Конечно, Сергей, мы сильно отличаемся друг от друга. Но не внешний облик делает человека человеком.
    Да, а склонность к философскому мышлению определенно просматривается.
    – Правильно, Ухао, правильно! Но я говорю немного о другом. Глядя на меня разве сложно понять, что я прибыл из очень далеких земель?
    – В этом не может быть сомнений. Мой народ занимает огромную площадь, – хвастун! – но мы никогда не встречались с подобными тебе.
    – Так почему ты не допускаешь, что мой народ может не знать, что такое мрайд?
    Туземцы, как показалось Сергею, напряглись и покрепче взялись за свои копья, поэтому он решил немного сменить занимаемую позицию.
    – Ты не совсем правильно меня понял. Просто мы говорим на разных языках, ты же заметил, что наши слова переводятся вот этой штуковиной, – Сергей ткнул себя в грудь. – На этот раз она не справилась с переводом и не смогла перевести для меня слово «мрайд». Вернувшись домой, я обязательно подам жалобу на ее изготовителей.
    Сергей представил себе, как предъявляет эти нелепые претензии могучей «Ай-Би-Эм» и не смог удержаться от улыбки.
    – Слово «мрайд» не нуждается в переводе, – безапелляционно заявил Ухао.
    Тяжелый случай! Пожалуй, переубедить его будет совсем непросто. Интересно, а без этого ничего не получится?
    – Ухао, если я не смогу ответить на твой вопрос, неужели вы откажетесь торговать со мной?
    Туземец выдержал паузу. Сергей полагал, что тот рассматривает вопрос о возможном исключении из правил, и мысленно скрестил пальцы. Когда Ухао заговорил, транслинг перевел его слова таким мрачным тоном, что у Сергея по спине побежали мурашки.
    – Все намного хуже, Сергей.
    – Что значит хуже?! Вы же не собираетесь, – он сглотнул, – казнить меня только за то, что я не понял одно ваше слово?
    По толпе туземцев прокатился гул.
    – Сергей, разве мы похожи на варваров? – укоризненно спросил Ухао. «Очень даже», – мысленно ответил Сергей, но вслух этого, разумеется, не сказал. – Казни у нас отменены давным-давно.
    Хоть за это спасибо, – подумал Сергей. Однако Ухао продолжал.
    – Если ты не докажешь, что ты человек, ответив на наш вопрос, на тебя будет объявлена охота, как на дикого зверя.
    – Объявлена ЧТО? – у Сергея под рукой не было зеркала, но он готов был поспорить, что его волосы встали дыбом.
    – Честное слово, Сергей, – Ухао прижал руку к груди вполне человеческим жестом. – Мы будем очень огорчены.
    – А уж как я-то буду огорчен, – пробурчал Сергей себе под нос. Транслинг все же решил перевести его слова. Ухао ответил.
    – Я догадываюсь. Но так надо, – вы только посмотрите на этого героического борца за идею! Конечно, охотиться-то не на него будут.
    Иногда наступает такой момент, когда возникает необходимость в решительных действиях – надо делать ноги. Как можно небрежней оглядевшись по сторонам, Сергей понял, что этот момент он прозевал. Туземцы, незаметно для него, расположились довольно плотным кольцом. А их копья служили отнюдь не символами. Сергей это почувствовал всем своим нутром, слава Богу, пока только в переносном смысле.
    Дальше события стали развиваться как в плохом кино. Сергей никогда не любил таких фильмов, и сейчас с удовольствием бы отказался от просмотра. Тем более от участия. Туземцы отвели человека в тесное помещение, мебелью в котором служили четыре стены. Ухао сказал Сергею, что завтра на рассвете состоится Совет, на котором будет задан тот же самый вопрос. В случае правильного ответа, тут же начнется обмен товарами, в случае неправильного – охота. Отсутствие ответа приравнивается к неправильному.
    Сергей, видимо из мазохизма, поинтересовался, как будет проходить охота. Ухао объяснил, что Сергею будет дано время до полудня, чтобы спрятаться или убежать как можно дальше. Затем начнется погоня. Забрезжившую было надежду Ухао сразу же убил, извиняющимся тоном пояснив, что все пути к звездолету будут перекрыты.
    Охоту Сергей не любил еще сильнее, чем глупое кино про инопланетян, но только в тот момент осознал всю глубину своей неприязни.
    Потом его оставили одного. Ухао наведывался приблизительно каждый час. Разговор их протекал по одному и тому же сценарию. Туземец уговаривал Сергея ответить на простой вопрос, землянин пытался вытянуть из Ухао хотя бы намеки на то, что же такое этот мрайд. В конце концов Сергею это надоело, и он перестал реагировать на набившие оскомину реплики, а просто молча сидел, уставившись в пол. Когда наступила ночь, визиты Ухао прекратились.
    Это помогло Сергею получше сконцентрироваться на своих мыслях. Впрочем, больших девидентов это не принесло, мысли ходили по кругу.
    Как ответить на вопрос, есть ли у него мрайд, если не имеешь ни малейшего представления о том, что это такое? Совесть? Наркотики? Двенадцатиперстная кишка? Гадать можно сколько угодно, ни на йоту не приблизившись к истине. Остается только завтра на Совете подкинуть монетку и ответить «да» или «нет» с пятидесятипроцентными шансами выжить. С этой мыслью Сергей провалился в беспокойный сон.
    Проснулся он сам, буквально за минуту до того, как в помещение заглянул Ухао и пригласил пройти на Совет. Сергей не стал спорить, гораздо приятнее идти самому, чем под подгоняющими тычками остриев копий.
    Совет проходил на открытом воздухе, и на взгляд Сергея мало чем отличался от вчерашней беседы. Может быть народу было чуть поменьше.
    Сергей, стоя посреди большой поляны, уже полез было в карман за монеткой, как вдруг в голову пришло решение. Не решение даже, а так, идейка о том, как можно попытаться выкрутиться. Нельзя сказать, чтобы Сергей очень уж рассчитывал на то, что она сработает, но это было больше, чем ничего. Достать монету он всегда успеет.
    – Скажи Сергей – говорил снова Ухао. Все остальные напряженно молчали. – Есть ли у тебя мрайд?
    – Мрайд? – Сергей широко улыбнулся. – Его у меня столько же, сколько у тебя!
    Теперь, когда слова были произнесены вслух, они казались донельзя глупыми. Сейчас Ухао попросит его не играть словами и четко ответить на простой вопрос. Когда Ухао выдал серию булькающих звуков, Сергей напряженно вслушивался, словно пытался понять смысл сказанного до того, как услышит перевод.
    – Совет можно считать законченным. Думаю, можно уже приступать.
    – Приступать? К чему? – похоже, он лишил себя и пятидесяти шансов из ста на спасение.
    – Как к чему? – удивился Ухао. – К обмену. Ты говорил, у тебя есть вещь, которая предупреждает о приближении живого существа. Это может нас заинтересовать. И еще…

    Туземцы умели торговаться гораздо лучше, чем предполагал Сергей. К тому же, драгоценных камней у них практически не было. Но изделия из золота и платины имелись в наличии, и через пару часов Сергей вполне мог считать себя обеспеченным человеком.
    Но одна мысль свербила у него в мозгу, не давая покоя. Когда выставку-продажу можно было считать закрытой – то есть, когда Сергей продал все, что только было возможно – он попросил Ухао задержаться возле звездолета для небольшого разговора.
    Туземцы, которые снова стали добродушными и покладистыми, вежливо попрощались и направились в сторону своей деревни, а Ухао остался, внимательно глядя на Сергея. Тот задал вопрос, за ответ на который готов был отдать половину полученных сокровищ:
    – Ухао, теперь-то ты можешь мне сказать, что же такое «мрайд»? Потому что, если честно, я представления об этом не имею, – почему бы ни признаться в этом сейчас, стоя перед открытым люком, в который мог зайти только он?
    – Я тоже, – спокойно ответил Ухао.
    – Что тоже? – обалдело спросил Сергей.
    – Тоже не знаю, что такое «мрайд». Это слово не имеет ни смысла, ни значения.
    – Объясни подробнее, – жалобно попросил Сергей, чувствуя, что сходит с ума.
    – Это был… не настоящий вопрос, – Ухао не хватало слов. – Проверка, задача…
    – Тест? – подсказал Сергей.
    – Да. Это древний обычай моего народа. Мы задаем такой вопрос всем иноземцам, посетившим нас. Ты дал хороший ответ, один из самых лучших.
    – А на тех, кто не найдет хорошего ответа, вы охотитесь? – Сергей не знал, чего в нем было больше, возмущения или желания расхохотаться.
    – Нет, что ты! Мы действительно не варвары. Если гость ответит плохо, мы, скорее всего, не станем с ним торговать. Это решает Совет. А если и станем, то наши цены будут очень, очень высоки.
    – А зачем же тогда… – Сергей пошевелил в воздухе пальцами.
    – Зачем пугаем охотой? – Ухао вновь не мог найти подходящее слово. Сергей пришел ему на выручку:
    – Стимул?
    – Точно! Стимул… Хороший стимул, правда?

    К удивлению прибывших спасателей, потерпевший аварию не пытался скрыть от них ни информацию о том, что на планете есть разумные существа, ни факта своей торговли с ними, ни того, что успел наторговать. Последнее было совсем уж неразумным. Возможно, он не понимал, что теперь цена за его возвращение домой вырастет чуть ли не вдвое.
    Спасенный был весел. Он весело поднялся на спасательный катер, весело болтал с экипажем и весело подписал все документы. Уже в пути он поинтересовался, с какой компанией имеют контракт спасатели. Узнав, что это «АстроМаркет», одна из самых богатых и влиятельных фирм, занимающихся помимо прочего торговлей с неземлянами, спасенный, по непонятной причине, развеселился еще больше.
    – У вас есть мои координаты, парни? – спросил он, как будто ответ был ему неизвестен. – Если у ребят из «АстроМаркета» возникнут какие-либо проблемы при торговле… о нет, я уверен, что у них не бывает никаких проблем, но если вдруг… Так вот, в случае чего, разыщите меня. Кто знает, может быть я смогу быть им чем-нибудь полезен.

Другая жизнь

    Не сразу, сначала один – медленно и осторожно, затем второй – уже посмелее. Делаю это просто по привычке, а не опасаясь чего-либо на самом деле. Все хорошо. Все так, как должно быть.
    На расстоянии вздоха от моего лица безмятежно улыбается во сне Каира. Я с радостью пользуюсь возможностью вдоволь насмотреться на нее – когда Каира не спит, она и секунды не может посидеть спокойно.
    Почему художники так редко рисуют портреты спящих людей? Это было бы так интересно. Спящий человек не может лгать, он в самом прямом смысле показывает свое истинное лицо. Если бы я умел рисовать, я бы взялся за кисти прямо сейчас. Спящая Каира выглядит чудесно. Как и всегда, впрочем.
    Есть в ней что-то эльфийское, наверное. Не знаю, почему мне так кажется, я эльфа-то живого всего два раза видел. И что именно в облике моей любимой напоминает мне этих словно бы не принадлежащих земле созданий – не могу объяснить. Что-то неуловимое, то, что сложно выразить словами.
    Казалось бы, чего проще, взять и спросить у Каиры, есть ли среди ее предков эльфы. Не могу. Наше прошлое – безусловное табу в наших разговорах. По обоюдному молчаливому согласию. Причем выигрываю от этого я. Мне в любом случае пришлось бы молчать. Или врать. Ведь у меня нет прошлого.
    А куда уходит корнями генеалогическое древо Каиры мне, по большому счету, наплевать. Хоть к троллям, хотя сложно представить себе их связь с человеком. Черт, я и насчет эльфов-то не уверен… Но все равно, буду считать для себя Каиру наполовину эльфийкой. Не знаю почему, но мне нравится так думать.
    Сколько сейчас времени, интересно? Все-таки иногда отсутствие часов слегка раздражает. Судя по всему, уже не слишком рано, в комнате довольно светло.
    Солнечный лучик проникает сквозь неплотно закрытые ставни и сразу же, не примериваясь, прыгает Каире на лицо. Я не успеваю рассердиться на бесцеремонное светило, потому что улыбка Каиры становится еще беззаботней.
    Потом я отвел взгляд. Все-таки подглядывать за лицом спящего – это немного нечестно. Аккуратно встал, стараясь не шуметь. Это мне удалось легко, массивная, крепко сбитая кровать и не думает скрипеть. А вот бесшумно пройти несколько шагов до рукомойника – задача более сложная. Половицы в моем доме любят поворчать.
    В моем доме… Как легко родилась эта мысль в моей голове. Я действительно считаю этот пятистенок, мазанный снаружи белой глиной, своим. Примечательный факт, неожиданный для меня самого. Ведь как часто бывает, переедет человек на новое место жительства, все чин чином, вроде, и обустроится уже. А своим-то ему дом не сразу становится. Месяцы иногда проходят, прежде чем, закрывая за собой водную дверь, человек начинает испытывать те ощущения легкости и покоя, что бывают только дома. Да что говорить, иногда и вовсе не принимает дом человека. Не сошлись характерами, что поделать…
    А у меня здесь все по-другому. Будто всю жизнь тут прожил. И другого дома мне не надо. Но эту мысль я от себя отгоняю.
    И вообще, сосредоточимся на скрипучих половицах. Убеждаю себя, что с ними можно договориться по-хорошему. Начинаю свое движение, сопровождая каждый широкий шаг мысленной просьбой: «потише!». Четвертая половица, уже у самого выхода из комнаты, оказывается несговорчивой. В полной тишине скрип звучит вызывающе громко. Я чертыхаюсь про себя и клятвенно обещаю вредной доске скорую смерть в печи. Она отвечает еще одним презрительным скрипом, когда я шагаю с нее в дверной проем. Я не сдерживаюсь и поминаю нечистого уже вслух, хотя и вполголоса.
    Тут же испуганно оборачиваюсь…
    И сталкиваюсь лицом к лицу с Каирой, совершенно проснувшейся и чему-то радующейся.
    Нравится мне ее привычка спать обнаженной…
    Но я все равно должен высказать свое неудовольствие.
    – Каира! – я грозно сверкаю глазами. – Нельзя так бесшумно подкрадываться!
    – Почему нельзя? – Каира сама невинность. – У меня же получилось!
    – А зачем у тебя это получилось?
    – Хотела тебя напугать.
    – Ха! – я принимаю позу бесстрашного викинга, опирающегося на боевой топор. Топора у меня нет, и я приваливаюсь к косяку. – Нужно нечто большее, чем одна голая женщина, чтобы меня испугать!
    – И сколько женщин для этого требуется? – Каира распахивает свои невероятно широкие зеленые глаза.
    – Ну… – я упираюсь глазами в потолок и изображаю трудный процесс подсчета.
    Каира смеется и прыгает мне на шею.
    – Доброе утро!
    – Доброе, – я прижимаю ее к себе и целую в губы.
    Поцелуй получается долгим, и постепенно мои руки начинают спускаться ниже. Когда я уже готов подхватить Каиру на руки, она отстраняется от меня и качает головой.
    – Уже поздно. Мне пора готовить завтрак, тебе скоро идти.
    Как тут ухитряются обходиться понятиями «скоро», «не скоро», «поздно», «рано», не прибегая к четко определенным интервалам времени – я до сих пор никак в толк не возьму. Но ведь справляются же!
    – Ну вот! – я отпускаю руки. Знаю, что спорить бесполезно. – А вчера было не поздно…
    – Сегодня я слишком долго спала. – Каира сладко зевает. – К тому же, ты с вечера воды не наносил.
    Точно. Не наносил. И я даже помню, что мне помешало.
    Отправляюсь в чулан за ведрами.
    – Проведу я все-таки водопровод! – бурчу себе под нос.
    Но Каира слышит.
    – Водопровод? Что это?
    Нет границ женскому любопытству! И что она хочет услышать? О сути можно догадаться и по составу слова, а подробности… Они ей зачем? Кстати, много я сам-то в этих подробностях понимаю…
    – Водопровод? Это, понимаешь, такая штука… такая… – кого-то я себе в этот момент напоминаю. Красноречием. – Это чтобы вода из колодца, ну или там из реки, сама в дом текла.
    – Так она же затопит все! – Каира, уже накинувшая легкое домашнее платье, с любопытством смотрит на меня.
    – Не! – я отвечаю настолько покровительственно, что еле удерживаюсь от похлопывания по плечу. – Она же по желанию течет и останавливается. И уходит… – я замялся и понял, что систему канализации объяснять не стоит. – Набрал полную кадку – остановил.
    – А… – во взгляде Каиры столько восхищения, что я готов приступить к постройке водопровода прямо сейчас. – Да, верно ты себе профессию выбрал.
    Вот так так! Никогда бы не подумал, что специальности водопроводчика и мага имеют много общего. Странно, между прочим, что здесь о водопроводе ничего не известно. Вот в Древнем Риме, по-моему, что-то подобное было. А тут-то скорее средневековье…
    – У нас сегодня будет вода? – Каира прерывает мои размышления. – Или мне ждать постройки водопровода?
    Я хватаю ведра. Нет, на самом деле нафиг мне не нужен этот водопровод! Мне нравится набирать воду из колодца. Кидать помятое ведро в черную дыру, слышать далекий плеск, крутить тяжелый ворот… Может, когда-нибудь мне это надоест, но пока нравится.
    Четыре раза туда и обратно, восемь ведер – кадка полная. Можно сказать, на завтрак заработал.
    За едой мы почти не разговаривали. Я увлеченно поглощал одну за одной оладьи со сметаной, не забывая и о домашней колбасе, а Каира не хотела отвлекать меня от этого занятия. Любовь к плотным завтракам пришла ко мне совсем недавно, после того, как выяснилось, что обед здесь бывает очень поздно. Настолько поздно, что его логичнее было бы назвать ужином.
    А сразу после завтрака мне предстоит отправиться к Каириному дяде, а по совместительству местному магу, Рэтсу. Обучение волшебству – занятие куда более энергоемкое и тяжелое в физическом смысле, чем может показаться человеку несведущему.
    Когда вчера мне наконец удалось изменить направление слабенького юго-восточного ветра на противоположное, я чувствовал себя так, словно только что пробежал марафонскую дистанцию. Причем в кирзовых сапогах и с рюкзаком за плечами. А остановить ветер мне пока так и не удалось – как ни странно, это процесс еще более сложный. Рэтс на полном серьезе посоветовал мне лучше питаться.
    Что бы там ни было, мне чертовски нравилась моя жизнь.
* * *
    Я просыпаюсь от писка будильника.
    Глаза пока не открываю, но это и ни к чему. Я и так точно знаю, что увижу перед собой. Гипсокартонный потолок, кремовые обои с абстрактным рисунком, тумбочку… на тумбочке – дешевый электронный будильник, который, зараза, все еще пищит. Как не надоест?..

    На этот раз я просыпаюсь по-настоящему. Все еще не открывая глаз, шарю рукой по тумбочке, движимый благородным желанием освободить мир от несносного писка. Хитрый (хотя и примитивный) прибор умело избегает встречи с моей рукой. Тогда я мысленно грожусь разнести его на мелкие кусочки, если сию же секунду не смогу выключить. Как всегда, это помогает. Заветная кнопка нажата, и в комнате воцаряется блаженная тишина.
    Несмотря на напряженный день, проведенный во сне, чувствую себя великолепно выспавшимся и отдохнувшим. Меня это не удивляет. Давно уже не удивляет.
    Вот уже почти месяц я вижу этот чудесный многосерийный сон, потрясающий меня своей четкостью, логичностью и… непохожестью на другие сны.
    Впрочем, я уже не называю это сном. И даже Сном не называю. Что это для меня? Вряд ли я смогу дать ответ. Или все же смогу? Если не испугаюсь. Да, пожалуй, во сне я живу вторую жизнь. Она практически настолько же реальна, что и «основная». Разве что в том мире у меня отсутствуют воспоминания. Я впервые попал туда четыре недели назад и начал жить с чистого листа. Пришел в небольшой городок. Познакомился с замечательной девушкой. Влюбился… Начал изучать магию у ее дядюшки. Альтернатив, в общем-то, было немного. Особенно для системного администратора, гордящегося своим умением забить гвоздь, но обычно понятия не имеющего, куда его надо забивать.
    Когда я узнал, что любой человек может стать волшебником, я нимало удивился. Почему тогда все люди не стремятся в маги, – спросил я у Каиры, чем, похоже, удивил ее не меньше. Странный вопрос, – пожала она плечами, – а почему все люди не идут в солдаты? Или в каменщики? Каждый выбирает дело по душе.
    Ее удивление стало понятно мне – хотя и не до конца – довольно скоро. Магия была всего лишь одним из ремесел, не дающая человеку никакой власти. Это, разумеется, не касалось великих волшебников, но стать великим волшебником ничуть не проще, чем, к примеру, великим полководцем.
    Каира приняла меня таким, какой я есть – человек издалека. Она не только не задавала вопросов, но и, по-моему, не имела такого желания. Возможно, она ждала, что я сам все ей расскажу. К сожаленью, сделать это я не мог. Что я мог сказать? «Прости, любимая, но ты мне только снишься»?..
    Две жизни не пересекались между собой. Ссадина, полученная там, не переносилась сюда, и наоборот. Однажды здесь у меня разболелся зуб – горячий кофе попал на спящий до поры до времени нерв, и тот решил напомнить о себе самым отвратительным образом. Когда мне после долгих мучений удалось забыться сном, от зубной боли не осталось и следа. Я проснулся в объятиях Каиры, и за весь день ни разу не вспомнил о злополучном зубе, лишь в первый момент удивившись, что он не болит. Однако стоило мне проснуться в своей квартире на седьмом этаже – боль вернулась, словно бы никуда и не уходила. Наверное, в каком-то смысле так и было на самом деле. Пришлось посетить ненавидимый мной, как и всяким нормальным человеком, стоматологический кабинет.
    Первые дни я мучился вопросами о происхождении своих снов. В том, что это не обычное явление, случающееся сплошь и рядом, не возникало сомнений. Почему это случилось со мной, почему мне снится именно такой мир – ведь я никогда не увлекался фэнтези, и даже в детстве мне не снились эльфы и гномы? Что, собственно говоря, вообще происходит?
    Вопросы были. Ответов не было. Поэтому я просто стал воспринимать все как есть, с интересом ожидая развития событий. Я будто смотрел фильм, в котором сам был главным героем. Мне было невероятно интересно. Поначалу. Потом это стало не просто интересно, я начал жить этим.
    Меня самого немного удивляла та серьезность, с которой я относился к своей жизни там. Я собирался жениться на Каире, усиленно изучал магию, строил планы на будущее. Далеко вперед, на многие годы. Мысль о том, что завтра я могу не проснуться в маленьком домике на окраине средневеково-сказочного города, пугала меня ежедневно. Или еженощно? Это как посмотреть… А как надо смотреть?
    Я посмотрел на будильник. Твою!.. Размечтался-задумался! В который раз уже. Так вся зарплата на такси уйдет.
    Выпрыгнув из кровати, я рысью поскакал сразу в нескольких направлениях, пытаясь одновременно умыться, побриться, одеться и… Нет, о кофе сегодня придется забыть. На работе выпью.
    В отличие от Рэтса, у моего начальника здесь есть часы. К сожалению.
    Еще нет десяти, а я уже в постели. За последнее время я наполовину превратился в жаворонка. Рано просыпаться не научился, а вот от привычки поздно ложиться отказался практически полностью.
    Хочется быстрее заснуть. Хочется быстрее оказаться рядом с Каирой. Хочется научиться останавливать ветер и зажигать огонь усилием воли. А кому бы на моем месте всего этого не хотелось?
    Звонок. В дверь. Очень не вовремя. Я не встаю, надеясь, что незваный гость не будет настойчивым. Еще звонок. Лежу. Я тоже упрямый. Длинный-предлинный звонок. Ч-черт!
    Рывком распахиваю дверь, представ перед поздним визитером в нарочито хмуром и заспанном виде. И понимаю, что все мои усилия напрасны.
    – Здорово, Юрчик! – Саня Прохоров, не обращая ни малейшего внимания на мою пантомиму, вваливается в прихожую, небрежно оттеснив меня своими сто десятью килограммами.
    Сане почти сорок, но Александром Евгеньевичем он, наверное, не станет никогда. Если есть на свете типаж стандартного грузчика, то Саня на вид – типичный грузчик. В душе – тоже, несмотря на высшее образование, начитанность и завидную эрудицию. Деликатность налогового полицейского в сочетании с тонкой душевной организацией асфальтового катка – это мой друг Саша. Говорят, что подобные люди где-то в глубине души очень ранимы. Не знаю, наверное, у Сани душа настолько глубока, что до чувствительной части без буровой установки добраться невозможно.
    И все же я попытался.
    – Привет, Саня, – я вложил в свои слова минимум энтузиазма. – Чего хотел? – я зевнул. Не демонстративно, по-настоящему. В роль, видимо, вошел.
    Кто-нибудь иной на такое холодное приветствие мог и обидеться. Но по этой части я был абсолютно спокоен. Сашу так просто не обидишь. Хотя, не хотел бы я быть тем человек, которому это удалось.
    – Что значит «чего хотел», старик? – Саня уже разулся. – Догадайся с трех раз!
    Он вытянул вперед руку с полиэтиленовым пакетом и со значением позвенел содержимым.
    – Пожелать мне спокойной ночи? – с невинной надеждой спросил я.
    – Какая ночь, Юрец? – мое имя он склонял с завидной фантазией. – Какая ночь? Там еще мамки детей из песочниц не позабирали.
    – На работу же завтра! – прибег я к последнему аргументу.
    Определенным образом это, безусловно, подействовало. Саша опустил руку с пакетом и посмотрел на меня круглыми глазами.
    – Ты че, Юр? – спросил Саня несколько даже жалостливо.
    – Чего?
    – Пятница сегодня! – чуть ли не заорал он мне в ухо.
    – А-а-а… – высказал я свое мнение по этому вопросу.
    Для Саши этого оказалось вполне достаточным поводом, чтобы пройти на кухню и начать выгружать содержимое пакета на стол.
    – То-то я смотрю, странный ты какой-то в последнее время. Склероз надо лечить, старик.
    – Лучшее лекарство – крепкий сон и здоровый образ жизни, – пробурчал я уже без всякой надежды.
    Впрочем, я неожиданно для себя обнаружил, что совсем не так уже стремлюсь в постель. Саня очень вкусно гремел бутылками.
    – Устаревшие сведения, Юрок! – решительно заявил он.
    Саша считал себя авторитетом в области медицины, так как брат его работал врачом в районной больнице. Возражать я не посмел.
    – Знал бы, что ты болен, старик, взял бы второй литр лекарства, – продолжал Саня. – Ну, ничего, ларек рядом.
    – Слушай, – я направился на кухню. – Если у тебя там всего одна бутылка, чем ты так долго гремишь? – широкая Санина спина прятала стол от моего взгляда.
    – Ну, – люди, плохо знающие Сашу, могли подумать, что он смутился. – Знаешь, что мне брат говорил? Запивать водку водой – это все равно, что закусывать собственными почками.
    Я наконец протиснулся в дверь.
    – Ага… А про запивание водки пивом он тебе ничего не говорил?
    – Неа! – Саня помотал головой. – Я не спрашивал.
    – Ужасно! – с отвращением бросил я и открыл холодильник.

    Саша Прохоров всегда с глубочайшим презрением относился к шумным застольям, будь то банкет, корпоративная вечеринка или семейное торжество. Он на них не присутствовал, если была возможность уклониться. Саня считал, что для употребления (или злоупотребления, как получится) алкоголя созданы мужские компании из двух, трех, максимум четырех человек. «Надо собираться, чтобы поговорить и между делом выпить, а не для того, чтобы напиться и, если удастся, поговорить» – любил повторять он.
    Столь же радикальной была его неприязнь к разного рода изысканным блюдам. Иногда мне казалось, что эта его простота несколько наигранна и служит для поддержания соответствующего имиджа. Но никаких доказательств этого у меня не было.
    Вот и сейчас наш стол был сервирован солеными огурцами и вареной колбасой, принесенными Сашей в качестве закуски. Впрочем, он не возражал и против пельменей, которые очень удачно оказались в моем холодильнике. Мы только-только разложили их по тарелкам, хотя бутылка «Нашей» была почти наполовину пуста.
    – Тебе не страшно? – очень серьезно спросил Саня.
    Само собой, я не собирался рассказывать ему о своих снах… до четвертой или пятой рюмки. Прохоров, как ни странно, все воспринял быстро и достаточно спокойно.
    – Чего это мне должно быть страшно?
    Вообще-то, я понимал, что Саня имеет в виду. Но говорить об этом не хотелось.
    – Знаешь, если тебе не страшно, тогда мне страшно за тебя.
    – Брось ты эти свои… – я покрутил в воздухе рукой, подыскивая подходящее слово. Слово не нашлось. Ну и ладно. – Брось! Футбол вчера смотрел?
    – Тебе к врачу сходить надо, – страстный болельщик Саша Прохоров не обратил внимания на мою попытку увести разговор в сторону.
    – Вот за это спасибо! – я отвесил шутовской поклон, чуть не опрокинув при этом бутылку. – Это я понимаю – манеры! Завалиться в гости на ночь глядя и обзывать хозяина психом – вот образец достойного поведения!
    – Кто тебя психом-то обзывал? – Саня удивился вроде как искренне, что меня несколько успокоило. – Или, по-твоему, к врачам только психи ходят? Но в сны свои ты слишком глубоко ушел, с этим бы не мешало разобраться.
    – Да не хочу я разбираться, Саня, понимаешь? Не хочу!
    – Плохо.
    – Ну тебя в баню! – я махнул рукой. – Ты пойми, – я проникновенно заглянул ему в глаза, – мне такой шанс выпал, две жизни одновременно прожить.
    – Угу, – Саня энергично кивнул. – Про шизофрению что-нибудь слышал?
    – Да причем тут шизофрения?!
    – Может, и ни причем. А может… Наливай, кстати, чего сидишь?
    Какое-то время мы посвятили ритуалу выпивания и закусывания. Пиво к тому времени уже закончилось, поэтому пили не запивая.
    – Ты стремишься уйти от реальности, вот что, Юрка! – Прохоров указал на меня обвиняющим перстом.
    – Чушь какая! – фыркнул я. – Сижу тут и вполне реально глушу с тобой водку.
    – Сидишь… – покачал головой Саня. – А перед этим как долго дверь не хотел открывать, а? Поскорее заснуть хотел, скажешь, не так?
    Я пожал плечами. А что еще оставалось делать?
    – Эх, Юра… – Прохоров, проигнорировав блюдце с нарезанными огурцами, достал из банки целый и откусил сразу половину. – Жизнь – это жизнь, а сон – это сон, – выдал он после небольшой паузы потрясающую по глубине и оригинальности фразу.
    – Ни черта ты не понимаешь, – грустно сказал я. – Это не сон. Не совсем сон.
    – Приехали, – Саня сжевал вторую половину огурца, затем подумал и налил. – И что же это?
    – Не знаю, – я пожал плечами. – Но таких снов не бывает. Все совсем по-настоящему, понимаешь?
    – Понимаю, – Саша стукнул своей рюмкой об мою и тут же выпил. – Вот что я понимаю. С месяц назад тебе приснился сон. Интересный, красочный, но все-таки самый обыкновенный сон.
    – Да нет же! – запротестовал я.
    – Не перебивай старших! – Прохоров покачал перед моим лицом своим толстым пальцем и посмотрел из-под бровей. – Обычный сон, повторяю, – он выставил перед собой ладонь, останавливая мои возможные возражения. Хотя я только скептически улыбался. – А уже потом ты домыслил себе все недостающие детали. А себя убедил, что все с самого начала было так, – Саня поболтал в воздухе куском колбасы, – необычайно.
    – Иди в баню! – еще раз предложил ему я.
    – Давай сходим завтра, – Саня кивнул головой. – Тебе попариться хорошенько не помешает.
    – Все! – я хлопаю ладонью по столу. – Сеанс окончен. Спасибо, доктор, мне уже значительно лучше. Теперь слушай сюда: или мы больше не возвращаемся к этой теме, или я выставляю тебя вон, а сам ложусь спать.
    Секунду Саша смотрит на меня, а потом пожимает плечами. Что ж нам, правда, и поговорить больше не о чем?
* * *
    Папоротник, папоротник… Где же ты есть, зараза? Рэст говорил, что в этих оврагах его должно быть много. Мне много не надо, мне бы несколько стебельков всего…
    Нет, с одной стороны, конечно, хорошо, что мне не требуется гадюка вареная или жаба толченая. А с другой – ну, не силен я в ботанике. Рэст поднатаскал немного за первую неделю обучения, но разве за семь дней возможно заполнить тот вакуум, который представляют собой мои знания флоры? На уроках ботаники в школе я считал ворон. А вороны – это не флора. Это фауна.
    Папоротник почему-то оказалось найти сложнее, чем семь остальных ингредиентов. Солнце уже к закату клонилось, я зверски устал, проголодался и хотел уже плюнуть на свою затею. Или хотя бы отложить до завтра.
    Но я знал, если я не сделаю это сегодня, завтра у меня, скорее всего, не хватит духа. Поэтому, бурча себе под нос самые разнообразные проклятия, я продолжал искать этот чертов папоротник.
    Нашел все-таки. Упрямый я парень, честное слово. Теперь – домой. Первым делом поесть, а потом займемся всей этой зеленью. Ну и гадость, должно быть, получится. Ладно, по чайной ложке на ночь – это я как-нибудь перенесу.
    Разговор с Саней вне всяких сомнений имел на меня значительное влияние. Вот только боюсь, совсем не то, на которое он рассчитывал. Я действительно решил, что жить двумя жизнями – это не совсем хорошо. И вправду шизофренией попахивает. Я ведь уже начал сомневаться, какая из двух жизней более реальна. Здесь у меня отсутствуют воспоминания – и что с того? Можно считать это амнезией.
    В общем, решил я от одной жизни отказаться. От той, где у меня квартира с водопроводом и вообще всеми удобствами. От той, где есть компьютеры, автомобили, самолеты и микроволновые печи. От той, где нет Каиры.
    Вполне естественный выбор, не так ли?
    Сделать это совсем просто. По крайней мере, я на это надеюсь. В моей ученической тетради – толстом фолианте в кожаном переплете – записан рецепт отвара под названием «мертвая ночь». Жутковато звучит, а на деле все довольно безобидно. Выпиваешь это зелье, и на одну ночь лишаешься снов. Начисто. Это именно то, что мне надо, это должно сработать.
    Когда я проживу здесь свою жизнь до конца – что ж, наверное, я вернусь обратно в утро, следующее за нашей с Саней беседой. Встану с похмелья, выпью пива и буду вспоминать этот мир просто как интересный сон. Наверное.
    Пока я об этом думать не хочу.
* * *
    – Здравствуй, здравствуй, дочка. Проходи.
    Дядя Рэст всегда называет меня дочкой. Он и в самом деле мне больше, чем дядя…
    – Привет! – я легко целую его в щеку.
    – Что заставило мою единственную племянницу вспомнить о своем старом и больном родственнике?
    – Дядя! – я топаю ногой и сердито хмурю брови.
    – Шучу я, Каира, шучу… Конечно, ты просто соскучилась и пришла попить чайку. Сейчас я мигом все организую…
    Дядя для виду начинает суету с посудой. Именно для виду, он знает, что чай мы пить не будем и лукаво поглядывает в мою сторону. Дядя не читает мои мысли, просто он очень умный и знает меня так хорошо, как наверное не знает никто.
    – Дядя Рэст… – я умоляюще смотрю на него. – Я спешу, Юра вот-вот проснется…
    – Ладно, дочка, – старый маг становится серьезным, насколько это возможно – нрав у него веселый. – Садись, рассказывай, что стряслось.
    Я устраиваюсь в своем любимом старом кресле. Еще девчонкой я, едва придя к дяде, сразу забиралась на него с ногами, чтобы вдоволь наслушаться сказок, не все из которых были сказками. Непоседой я была ужасной, а в этом кресле могла неподвижно сидеть часами, пока за мной не приходила матушка и, поглядев с упреком на своего брата, не уводила меня домой.
    – Говори, Каира, ты вроде как торопилась, – напоминает мне дядя.
    – Да… – я собираюсь с мыслями и думаю, с чего начать, хотя это можно было бы решить еще дома. – Помнишь, дядя Рэст, давным-давно ты начинал учить меня магии.
    – Не так уж это было давно, дочка, – дядино лицо от улыбки покрывается сплошной сеткой морщин. – Ты просто быстро выросла.
    – Пусть так, – я улыбаюсь в ответ. – Ты, наверное, удивишься, но кое-что я помню до сих пор.
    – Нисколько не удивлюсь, – качает дядя головой. – У тебя отличная память, ты всегда была способной ученицей. Если захочешь возобновить занятия…
    – Дядя! – перебиваю я его. – Поговорим об этом потом. Я только хотела сказать, что помню рецепт «мертвой ночи».
    – «Мертвая ночь»? Тебя кошмары мучают? Или бессонницей маешься?
    Я вздыхаю. Иногда дядя бывает совершенно невыносим. Он правильно понимает мой вздох и прикладывает ладони ко рту, обещая больше не перебивать.
    – Нет, у меня все в порядке. Мне не нужна «мертвая ночь». Я заметила, что ее пьет Юра.
    – Да, – дядя энергично кивает головой, напрочь забыв о только что данном обещании. – Мы с ним проходили несколько зелий, и «мертвую ночь» в том числе. Если он решил ее попробовать, ничего страшного в этом нет. Я сам бывает прибегаю к этому средству. Да вот не далее, как на прошлой неделе. Ездил я в Мышино, серебра живого купить, и на обратном пути тролля встретил. Тролль, по правде сказать, мирный попался, только глянул в мою сторону, да и пошел своей дорогой, но ты же знаешь этих образин… В общем, изготовил я тот вечер отварчика, благо, все травки под рукой были. Иначе бы как пить дать не заснул. А заснул бы… – дядя махнул рукой.
    Я стоически перенесла эту тираду, глядя не перед собой, а в потолок. Дядя смущенно замолчал, и я смогла продолжить.
    – Юра уже вторую неделю каждый вечер «мертвую ночь» пьет.
    Дядя в изумлении посмотрел на меня, словно ожидая продолжения, но мне больше нечего было сказать. Тогда он всплеснул руками.
    – Да зачем же?..
    – Не знаю, – я пожала плечами. – А это опасно?
    – Как тебе сказать, дочка, – дядя задумался. – В самих травках-то ничего вредного нет. Можно сказать, для тела безопасного. Вот для души – это другой вопрос. Сны нам Творцом не напрасно отпущены. И назидание, и поучение в них временами найти можно. Совсем без снов нельзя, доска, я так считаю.
    – Что же мне делать? – я встала и зашагала по комнате. – Может, поговорить с Юрой?
    – Поговорить?.. – дядя лениво следил глазами за моими перемещениями и говорил будто бы сам с собой. – Да, наверное, кабы Юра желал, сам бы все рассказал. Скрытный он у тебя. Нам бы понять, что за кошмары такие его мучают, что он на каждую ночь снов боится? Во сне не кричал никогда?
    – Нет, – я ответила без раздумий. – Сплю я чутко, непременно бы проснулась.
    – Ну, это еще ни о чем не говорит, – дядя потер пальцами переносицу. – Сны, они не всегда наружу проступают. Видать, есть что-то…
    Дядя надолго замолчал, а я снова села в кресло. Так ждать оказалось еще томительней, и я снова собралась было встать, как дядя наконец заговорил.
    – Вот что я думаю, Каира. Средство для того, чтоб действие «мертвой ночи» убрать, я тебе дам, – я замотала головой, но дядя остановил меня. – Не перебивай, слушай. Это половина дела, причем не главная. Основное, что сделать надо – кошмары из его снов чем-то вытеснить. Чтобы добрые, хорошие сны смотрел. Причем не на одну ночь, а надолго. Это уже тебе поработать придется. Придумай какой-нибудь мир добрый, сказочный, такой, чтоб Юре понравился. Заклинанию я тебя научу, скажешь его про себя, перед тем как спать ложиться будете, а потом смотри своему жениху в глаза и изо всех сил про этот мир думай.
    – Как же это, дядя, – я растерялась. – Разве так можно, раз – и целый мир придумать. Не смогу я.
    – Сможешь! – дядя ответил неожиданно твердо, даже резко. – Ты главное основы в своем воображении создай, а детали уже Юрино подсознание додумает. Вот так.
    Этими словами дядя словно бы подвел черту под разговором. Встал и принялся рыться в своих склянках, видать, средство от «мертвой ночи» искал.
    А я начала придумывать мир снов для своего любимого. Чтобы чудес там было побольше – самодвижущиеся кареты чтобы ездили, еда чтобы без огня варилась, люди по небу летали и друг с другом за сотни верст разговаривали.
    Да, и чтобы водопровод был!
    Я улыбнулась своей фантазии.

Летайте звездолетами «Аэрофлота»!

    Говоря человеческим языком, был теплый вечер, и отчаянно воняло навозом.
    Это Михалыч, сосед мой, привез сегодня два короба натурального удобрения и свалил, зараза, к нашему общему забору.
    Вышел я, значит, покурить папироску на сон грядущий, да заодно поразмыслить над вопросом, а не начистить ли Михалычу рыло. После недолгого раздумья, врожденное миролюбие взяло верх над чувством праведного гнева. Не последнюю роль в принятии этого благородного решения сыграло и то, что мы с соседом находимся в разных весовых категориях. Этот боров килограмм на двадцать меня тяжелее.
    Живу я, если кто не знает, не то, чтобы в деревне, но на самой окраине города. Да и то сказать, к городу наши выселки относятся только формально, а так – стоит поселочек сам по себе. Десяток стареньких домиков – вот и вся наша улица Нагорная. Я к чему это говорю, чтобы вы картину себе представили поотчетливей. И чтоб не удивлялись, когда я скажу, что вышел я на улицу в одних только трусах и майке – некого мне тут стесняться.
    Тут-то я инопланетянина и углядел. Идет он по улице, и не сразу я понял даже, что не человек это. Но наблюдательность природная, да глаз наметанный сказали свое.
    Гляжу, ростом он метра два с половиной, не меньше. На голове – ни единого волоса, даже бровей нету. Да чего бровей, на голове кроме глаз огромных, с кофейное блюдце каждый, вообще ничего нету. Наличие, так сказать, отсутствия всякого присутствия. Ни тебе ушей, ни носа, ни рта. Глаза только… да я уже про них сказал.
    Это все меня уже малость насторожило, а когда обратил я внимание, что кожа у него зеленая и с каждой стороны туловища по три руки болтаются – сразу все сомнения у меня отпали. Нет, братцы, что хотите со мной делайте – инопланетянин это. Так я ему и сказал. Подошел вплотную и вежливо так говорю.
    – Приветствую в наших краях покорителя космического пространства.
    Здорово сказал, правда? И красиво, и инопланетянину сразу тонко намекнул: раскусил я тебя, можешь передо мной землянином не прикидываться.
    А он мне отвечает… Да, рта нет, и откуда голос идет – непонятно. Гулкий такой голос, как из бочки. Но вполне внятный и не лишенный даже приятности баритон.
    – И тебе привет, туземец.
    Ну, я на туземца решил не обижаться, не стоит обострять налаживающихся дипломатических отношений. Светски улыбаюсь во все тридцать три зуба и продолжаю укреплять межпланетные взаимоотношения. Руки, правда, протягивать не стал. А то сунет он мне в ответ штуки четыре – и в каком порядке их пожимать прикажете? А вдруг ошибусь? Так и на галактического масштаба конфликт нарваться можно.
    – Меня Иваном зовут, а тебя?
    – А меня – Ъ=*?&»<.
    – Как-как? – переспросил я, приложив ладонь к уху. – Ь=*?&’>?
    – Ты что, слышишь плохо, что ли? – изумился пришелец. – Я же ясно сказал: Ъ=*?&»<.
    – Извини, – потупился я. – Работаю на насосной станции, шум, знаешь, какой стоит? Вот с ушами проблемы небольшие и возникли. Мы с ребятами там все больше жестами…
    – А-а-а… – протянул инопланетянин. – Тогда вот так тебе, наверное, проще запомнить будет.
    И он повторил свое имя с помощью жестов. Я несколько раз произнес его про себя, чтобы получше запомнить произношение.
    – Теперь правильно, – покивал головой Ъ=*?&»<.
    – Ты чего, мысли читаешь? – изумился я.
    – Конечно! – он, похоже, изумился моему вопросу не меньше. – Я же инопланетянин.
    – Так чего мы тогда тут с тобой?.. – несколько бессвязно спросил я.
    – Вот тебе и ответ, – непонятно ответил пришелец. Правда, тут же пояснил. – У тебя и со словами-то не очень, представляешь, что в твоих мыслях творится?
    Я представил. Мне стало неудобно.
    – Понятно, – сказал я, пытаясь как можно тщательнее подбирать слова. Темп разговора снизился раза в три. – А где же расположен твой межпланетный летательный аппарат?
    Я остался очень доволен такой красивой фразой. Но Ъ=*?&»< все испортил.
    – Не межпланетный, а межзвездный, невежа!
    – Не «невежа», а «невежда»! – я даже подпрыгнул от вполне простительной радости.
    Пришелец поцокал языком, который, за неимением рта, находился у него под мышкой. Под левой средней.
    – Как грубо и невежливо со стороны хозяина указывать на мелкие оговорки гостя. Дикция у меня плохая, понял? – сказал он обиженно и довольно агрессивно.
    – Понял, понял, – я изобразил искреннее раскаяние, хотя, честно говоря, сомневался, что дело в плохой дикции. – Так где твой межзвездный корабль?
    Инопланетянин снисходительно улыбнулся. Это было весьма непростой задачей для существа, не имеющего рта, но он справился с ней блестяще. Ручаюсь вам, что более снисходительной улыбки я не видел никогда.
    – Корабль… Нашей могучей расе не нужен корабль, чтобы перемещаться между звезд. Но так как на вашей примитивной планете до понимания этого еще не доросли, я не буду смеяться над тобой.
    – Выходит, у тебя нет корабля? Ни межпланетного, ни межзвездного?
    – Конечно, нет.
    – Тогда с какой такой радости я – невежа?
    – Не «невежа», а «невежда».
    – Но ты сказал «невежа»!
    – Опять! – взвизгнул Ъ=*?&»<. – Опять ты указываешь мне на мою плохую дикцию?! Ты хочешь максимально унизить меня? Что еще можно было ожидать от такой варварской планеты? – он всплеснул четырьмя руками, двумя оставшимися схватившись за голову.
    – Не кипятись, – постарался я его успокоить. – Давай разберемся спокойно. Корабля у тебя нет, так?
    – Что с твоей памятью? – пришелец сокрушенно покачал головой. – Не более минуты назад я уже отвечал тебе на этот вопрос. Нет у меня корабля.
    – Тогда… – я запнулся.
    Существовал риск замкнуть разговор в некое подобие цикла, чего мне решительно не хотелось – время позднее, а завтра на работу. Надо успеть выспаться.
    – Как же вы без кораблей обходитесь? – спросил я.
    – Элементарно, – Ъ=*?&»< пожал плечами. – В шестимерном векторном поле, являющимся сюръективным отображением восьмимерного орграфа гиперпространства, два компланарных трехмерных континуума политропно синхронизируются вдоль нейтрино-гравитонной составляющей. Понятно?
    – Конечно! – я даже обиделся. За кого он, в самом-то деле, меня принимает? За дикаря?
    – Чего ж тогда спрашивал? – ворчливо пробурчал пришелец.
    Будучи человеком наблюдательным (это свое качество я уже отмечал, если помните), я пришел к однозначному выводу, что вежливость не является отличительной чертой моего собеседника. Вообще, если придерживаться жизненной правды, его стоило бы назвать существом исключительно склочным и неприятным в общении.
    Но я не стал бросаться подобными обвинениями. В конце концов мой добрый друг (если заглянуть в недалекое будущее) Ъ=*?&»< явным образом нуждался в некотором сочувствии.
    Я вобрал в себя столько медовой льстивости, сколько смог вместить. Прошу заметить, ни капли ядовитой язвительности там не было! Я вам еще не говорил о таких свойствах своего характера как мягкость, тактичность и любовь к ближнему? Нет? Ну и не буду, скромность не позволяет…
    – А не сможешь ли ты, славный бороздитель межзвездных просторов, показать отсталому туземцу, как совершается это самое перемещение в пространстве?
    Честно говоря, я не был до конца уверен, что слово «бороздитель» входит в словарь русского языка. Но, елки-палки, красивая же метафора получилась? И, вообще, ну вас со своими придирками. Как назвать того, кто эти самые просторы бороздит? Бороздец, по-моему, звучит похуже.
    Ладно, я отвлекся. Ъ=*?&»< снова изобразил снисходительную улыбку. На этот раз я даже почти понял, как это у него получается…
    – В принципе, это не входило в мои планы, но… Продемонстрирую, мне не сложно. Сейчас я по-быстренькому сгоняю на… на, скажем…
    – Тау Кита? – предложил я.
    – Бррр, – поежился пришелец. – Ну, почему обязательно Тау Кита?! Скудный лексический запас, буржуазный строй, безобразный юмор… А таукитянки, между нами говоря… А, какая разница? Туда и обратно.
    С этими словами он напрягся. Я с грустной улыбкой наблюдал за его усилиями. Вид у Ъ=*?&»< был озадаченный. Он бы с удовольствием, полагаю, нахмурил брови, но их-то у него как раз не было. За первой попыткой последовала вторая. Потом третья.
    – Что, Данила-мастер, – мягко сказал я. – Не выходит каменный цветок?
    – Не вы-хо-дит, – напряженно проскрипел Ъ=*?&»<. Потом встрепенулся. – Какой цветок? Какой мастер?
    – Не обращай внимания, – я махнул рукой. – Местный фольклор. Перемещение, говорю, не получается?
    Вопрос был чисто риторическим. Пришелец, однако, решил на него ответить. Пожав плечами (левым передним и правым средним), он смущенно сказал:
    – Не получается, почему-то. Переутомился я, что ли? Вот сейчас отдохну немного и обязательно переместюсь… в смысле, перемещусь. Для начала куда-нибудь поближе.
    – Эх, подальше бы не мешало, – встав на цыпочки, я осторожно и ласково потрепал его по затылку. – Да только не причем тут переутомление.
    – А что причем? – жадно спросил Ъ=*?&»<.
    – Ловушка Гра-Кри-Пруштейна. Что же еще? – я развел руками.
    – Чья-чья? – Ъ=*?&»< вылупил на меня свои и без того не маленькие глазища.
    – О-о-о… – протянул я сочувственно, но с небольшой примесью сарказма. – Как давно вы в космос-то вышли, ребятки?
    – Три с половиной… почти четыре галактических месяца, – гордо выпятил грудь этот безмозглый переросток.
    – Твою мать! – вообще-то я редко ругаюсь, но сейчас очень хороший повод. – Ну, что за люди там рядом с вами, а?! Присмотреть что ли некому? Вам бы еще полгода как минимум сидеть в своей системе и носа из него не высовывать. Ох, набезобразите вы еще, чувствую… Хотя мне до этого теперь… – я пожал плечами.
    – Что за ловушка-то? – жалко спросил Ъ=*?&»<, ничего еще, по-моему, не понимая.
    Я попытался было объяснить на словах, но потом оставил это безнадежное занятие.
    – Читай мысли, – коротко сказал я и развернул в голове упрощенную схему орграфа. – Видишь, вот тут, на стыке… а, черт! там, где я красным цветом выделил, образуется компонента полусвязности?
    – Полусвязности? – тупо переспросил Ъ=*?&»<.
    Я сплюнул и захлопнул схему.
    – В общем, в ловушку Гра-Кри-Пруштейна вход есть, а выхода нет. Понятно?
    – Ну… А? Это… – поддержал беседу Ъ=*?&»<. – И что?
    – А то! Что это, – я показал пальцем себе под ноги, – одна из них и есть.
    – То есть, ты хочешь сказать, отсюда нельзя выбраться?
    Господи, прости ближнему нашему тупость его… ибо сам его таким сотворил!
    – Почему же нельзя? Можно. На звездолете, – ехидно сказал я. – А его-то у тебя нет, если я правильно понял. Так?
    – Так… – Ъ=*?&»< опустил плечи вниз.
    Впрочем, я тут же повторил этот его жест… насколько это возможно, конечно.
    – Вот и у меня не было.
    – Значит ты… вы… откуда?
    – Нет уж, давай на «ты»! Про Дабарцию слышал?
    – Нет, – Ъ=*?&»< отрицательно замотал головой. Удивительно универсальный жест, во всей галактике только три небольших народности используют его с иным значением.
    – Ну, ничего странного. Четыре месяца… В общем, недалеко от Ядра. Чуть-чуть левее-левее-правее.
    – А я… – начал было Ъ=*?&»<, но я его перебил.
    – Ладно, потом. Сейчас главное тебя в божеский вид привести.
    – Как это в божеский?
    Интересно мне стало, у него на планете все такие… продвинутые, или счастливый случай свел меня с уникальным представителем своей расы?
    – Посмотри на себя, дружище, – как можно спокойней сказал я. – И ответь мне, как ты собираешься жить здесь в своем нынешнем виде?
    – Жить? Здесь?! – мне показалось, что еще немного и Ъ=*?&»< упадет в обморок. Но он все-таки передумал.
    – Ага. Пока земляне межзвездные полеты не освоят. Нет, ну если ты сам построишь звездолет, позови меня с собой, пожалуйста. Хотя… – я почесал в затылке, – даже и не знаю, хочу ли я улетать. Прижился, так сказать. Климат, природа… Работа опять же хорошая, коллектив душевный. Кстати, там у нас вакансия намечается, могу похлопотать. К доктору только, не тяни, сегодня же выберись. Я записочку черкану.
    – К какому доктору? – не знаю, вернулась ли к моему новому приятелю способность здраво рассуждать, или он просто был в шоке, но голос его звучал совершенно спокойно.
    – Ну… можешь считать его пластическим хирургом. Кстати, предупреждаю, при нем про Тау Кита… того… не надо. Да ты не беспокойся, на все руки мастер.
    Про все руки – это я, наверное, зря. Ъ=*?&»< как-то весь напрягся, переплетя шесть рук в причудливый узел. Ничего, привыкнет…
    – Послушай, – сказал вдруг он. – А как так получилось… В смысле, раз ты знал об этой самой ловушке… как-его-там? Чего ж полез-то сюда?
    Я вздохнул. Конечно, я мог бы чего-нибудь придумать. Но… как ни крути, на ближайшие лет сто (местных, конечно) Ъ=*?&»< – мой постоянный собеседник и товарищ. Чего уж врать.
    – Да в баре одном, у себя, на Дабарции… в общем, перебрал немного с гамма-излучением. Захотелось прогуляться. Пришел в себя уже здесь.
    – А-а… – Ъ=*?&»< понимающе кивнул. – Послушай, – оживился он. – У тебя здесь генератора случайно нет?
    Я внимательно посмотрел на него.
    – Есть, отчего же нет? Не заводской, конечно, сам собрал, из пылесоса. Чистой гаммки, само собой, не получается, пока принимаешь, протонов нахватаешься, так что поутру башка трещит, но… А что, есть желание по паре рентген?
    – Если по паре, – решительно заявил Ъ=*?&»<, – то нечего и генератор включать!
    – Наш человек! – я приобнял нового друга за талию и повел к дому. По дороге вновь втянул носом воздух. – Чуешь, вонь какая? Не чуешь? Хорошо тебе… Сосед у меня – скотина! – я кинул взгляд, полный радостной злости, через забор. Кулаки чесались с новой силой…

Мы будем другими

    Нет, я действительно ждал какой-то пакости. Хотя почему «какой-то», я знал, какой именно. Более того, я знал, откуда она свалится на мою бедную голову. Поэтому едва не ежеминутно прерывал бешеное стучание по клавиатуре, чтобы кинуть затравленный взгляд на телефонный аппарат внутренней связи.
    Телефон молчал. Но я знал, что рано или поздно эта тишина прервется мерзкой трелью звонка. Причем, скорее рано, чем поздно. По крайней мере раньше, чем я успею закончить статью.
    Конечно, я оказался прав. Черт возьми, почему я оказываюсь прав каждый раз, стоит мне предположить какие-нибудь неприятности?!
    Я вперился в аппарат убийственным взглядом. Однако он и не подумал развалиться на части, так что мне не осталось ничего другого, как взять трубку.
    – Да? – коротко и отрывисто, как и положено предельно занятому человеку.
    – Гисов? Сергей, зайди ко мне, пожалуйста, – ненавистная трубка заговорила женским голосом.
    Сергей Гисов – это, к сожаленью, я. То есть, обычно я горжусь этим фактом, но сегодня мне очень не хотелось слышать свою фамилию по внутреннему телефону. Статья была почти готова! Замечательный материал об озере Фудзи, вода которого чудесным образом исчезает из плотно закрытых сосудов. Это таинственное озеро спустя несколько десятилетий вновь привлекло к себе пристальное внимание любителей жареных фактов всего мира.
    Информация, как и следовало ожидать, оказалась полнейшей туфтой, но кого это волнует? В умелых руках – а насчет своих рук у меня никаких сомнений не возникало – это первоклассное сырье для изготовления самой настоящей журналистской бомбы.
    Увы, судя по всему, бомбе не суждено взорваться. Не успею доделать статью сегодня – можно ее не делать вообще. В июньский номер она уже не попадет, а через месяц… Кому будет нужно озеро Фудзи через месяц? Телефонная трубка фактически сказала мне: «Серега, выкини плоды своей двухнедельной работы на помойку!».
    Кстати, кажется, я назвал этот голос женским? Грубейшая ошибка! Сей глас принадлежал не женщине, он принадлежал Начальнику. Имя Главного редактора, Светланы Семеновны, сотрудники журнала между собой превращали в аббревиатуру СС. Это вам о чем-нибудь говорит?
    А ведь на посторонний взгляд ничто не мешало Главной быть милой, симпатичной и даже привлекательной женщиной. Отнюдь не преклонный еще возраст, правильные черты лица и точеная фигура. Это замечал каждый, видевший ее впервые. Однако стоило узнать Светлану Семеновну чуточку получше – а любой сотрудник журнала имел несчастье это сделать – и становилось ясно, что по жилам ее течет соляная кислота, роль мозга выполняет компьютер, а сердце в этой модели вовсе не предусмотрено.
    Все эти мысли приходили мне в голову далеко не в первый раз. Сейчас я размышлял об этом по дороге к кабинету Главного редактора, к которому направлялся со всей возможной поспешностью. Малейшая задержка стоила бы мне рабочего места. Подчеркиваю, не «могла стоить», а стоила бы. Прецеденты были, а учиться я стараюсь на чужих ошибках.
    Перед дверью с внушительного вида табличкой я собрался. Что бы там ни было, сдаваться без боя не входило в мои планы.
    – Вызывали, Светлана Семеновна?
    – Ага. Минуту назад.
    Нет, это не было шутливым ответом на мой ритуальный вопрос. Даже сарказмом тут не пахло. Она всего лишь констатировала, что я прибыл достаточно быстро. По крайней мере я так думаю.
    Я попробовал сразу перейти в атаку.
    – Да, я очень спешил. Не хочется терять времени, статья почти готова. Я тут наброски вам принес, не желаете взглянуть? – я протянул зажатую в руке сидишку.
    – Оставь это.
    Да, вот так… Небрежно и без эмоций.
    – Светлана Семеновна! – я изо всех сил старался не переходить на обычное нытье. Получалось неважно. – Потрясающий материал. Озеро Фудзи…
    – О Боже, Гисов! Ты еще о Несси напиши.
    – Вы, наверное, просто не слышали о последней экспедиции! – я энергично продвинулся к столу и положил диск возле компьютера. Вставить его в дисковод у меня не хватило смелости. Вернее, благоразумия. – Разрешите, я вам сейчас продемонстрирую…
    – Сергей! Я только что вполне отчетливо сказала: «оставь это». С моей дикцией все в порядке? Или меня забыли уведомить о том, что я больше не Главный редактор?
    Фурия в кресле моего начальника замолчала, ожидая от меня ответа.
    – Нет… Да… То есть, наоборот, на первый вопрос – да, на второй – нет, – забормотал я. – То есть, вас не забыли уведомить… потому что не о чем уведомлять…
    – Гисов! – СС скривилась в гримасе отвращения. – Как ты статьи-то писать умудряешься? Слушать тебя – то еще удовольствие. Поэтому слушать будешь ты. Понял?
    – Да, – теперь я был немногословен.
    – Отлично. Ты слышал о профессоре Вишневском?
    – Больше о его мази, – буркнул я.
    – Господи, и это мой лучший журналист! – Главная закатила глаза под потолок.
    – Рад, что вы об этом не забываете, – рискнул вставить я.
    – Помолчи.
    Сказано было тихо. Но внушительно. Я не только заткнулся, но и на всю оставшуюся часть разговора решил поменьше трепать языком.
    – Двенадцать лет назад имя Станислава Вишневского слышал каждый, имеющий обыкновение хотя бы раз в неделю включать телевизор. Интересно, почему тебя миновала сия участь?
    Я не стал отвечать на этот вопрос. Какая-то дешевая сенсация двенадцатилетней выдержки! У меня отличная память – именно потому, что я не засоряю ее всякой ерундой.
    Посмотрев на меня несколько секунд, Светлана Семеновна продолжила, при этом словно прочитав мои мысли.
    – Да, подавляющее большинство сочло все это дешевой сенсацией. Даже те, кто со смаком обсасывал все подробности открытия профессора, были уверены, что самое большее через месяц о нем все забудут. Что тут сказать… тем более, что так все и случилось.
    На аристократическом лице Главной появилось довольно редкое для нее выражение задумчивости. Я бы даже сказал, мечтательности, если бы не знал, что это невозможно.
    – Наш журнал тоже писал об этом. Разумеется.
    – О чем, Светлана Семеновна? – рискнул перебить я. – Простите, конечно, но мне было бы значительно проще следить за ходом вашей мысли, если бы я имел какое-то представление о сути дела. Что там изобрел этот Вишневский?
    – Он не изобрел. – Выражение лица начальницы не изменилось. Разве что стало еще более отстраненным. – Он доказал, что все люди умеют летать.
    Мне казалось, что я ожидал всего. Я ошибался.
    – Чего все люди умеют?
    – Гисов! – Светлана Семеновна наконец встряхнулась и посмотрела на меня одним из своих обычных взглядов. Под которым хотелось стать маленьким-маленьким и оказаться как можно дальше отсюда. – Ты ведь слышал, что я сказала, правда? Тем не менее, уже второй раз за пять минут разговора заставляешь меня повторяться. Я очень, подчеркиваю, очень надеюсь, что это не войдет у тебя в привычку. Это понятно?
    Я быстро закивал. Какое-то время Главная молча смотрела на меня.
    – Итак. Профессор Станислав Вишневский доказал, что все, – она сделала ударение на этом слове, – люди умеют летать. Это заложено в нас природой точно так же, как умение ходить, говорить или писать. Мы не способны только развить это в себе. До сих пор все доступно?
    – Доступно. – Я не удержался и все же высказал свое мнение. – Но, Светлана Семеновна, это же… ерунда полная.
    Природная осторожность заставила меня сильно смягчить определение, просящееся на язык. Неожиданно Главная согласно кивнула.
    – Да, так бы оно и было, если б не одно «но». У Вишневского были доказательства своей теории. Настолько убедительные, что заставили достаточно долго шуметь весь ученый мир.
    – Доказательства прямые? – очень тихо и невинно спросил я.
    СС посмотрела на меня хмуро, но в какой-то степени поощрительно.
    – Нет, – она покачала головой. – Только косвенные.
    – Надо же! – я всплеснул руками. – Почему-то я так и думал.
    – Если бы у профессора были прямые доказательства, – Главная снова погружалась в задумчивость. Или в воспоминания? – наша жизнь, наверное, сейчас была бы совсем другой…
    – Еще бы! – я с трудом удержался, чтобы не присвистнуть, ограничившись лишь улыбкой до ушей. – Выражение «уютное гнездышко» приобрело бы буквальный смысл, а фраза «милый, я залетела» больше не вызывало бы у мужчин нервной дрожи…
    Было, если честно, у меня еще парочка подобных шуток, но, натолкнувшись на ледяной взгляд, я замолчал, спешно пытаясь придать лицу более-менее серьезное выражение.
    – Ты закончил упражняться в остроумии, Гисов?
    – Конечно, Светлана Семеновна. Простите.
    – Как я начала говорить, прежде чем ты меня перебил, наш журнал тоже освещал это открытие. Оставаться в стороне тогда было просто немыслимо. Что еще тебе стоит знать, тот материал готовила я… И избавь меня от пошлых комплиментов по поводу того, что двенадцать лет назад я училась в младших классах.
    А что? Я избавил…
    – Двенадцать лет назад мне было тридцать два года, – спокойно сказала она. – Через пару месяцев я заняла место начальника отдела и наивной дурочкой считать меня не было никаких оснований.
    С этим я не стал бы спорить ни за что. По-моему, наивной Светлана Семеновна не была никогда. Даже в детском саду.
    – Так вот, Сергей. На меня доказательства Вишневского произвели очень серьезное впечатление. Очень серьезное.
    В кабинете повисла тишина. Главная больше ничего не говорила, а я не знал, что говорить мне. Через полминуты я задал все-таки напрашивающийся, хотя и не особо четко сформулированный вопрос.
    – Светлана Семеновна… И что? Теперь?..
    – А теперь то, Сережа, что Станислав Вишневский три месяца назад открыл школу, в которой учит людей летать. В нашем городе, хотя и на окраине. Причем сделал это не только без всякой шумной рекламы, но и вообще словно бы таясь.
    – И вы хотите, чтобы я…
    – Да. Я хочу, чтобы ты поехал туда сегодня же. Чтобы разузнал все, что только возможно. Ну и, разумеется, кое-что из того, что узнать невозможно. И в порядке аврала сделал материал. Выпуск июньского номера я на три-четыре дня придержу.
    Я театрально воздел руки к потолку.
    – Светлана Семеновна! Но ведь это чистейшая утка! Чудесная водичка из японского озера по сравнению с этим – научный факт. А вы еще про Несси упоминали… – я постарался проникновенно заглянуть ей в глаза. – Если этот самый Вишневский собственной персоной залетит в это вот окно, – широкий жест в сторону, – я готов писать о нем и только о нем дни и ночи напролет…
    – Нет, Гисов. – Главная сделала губы бантиком и покачала головой. – Давай сделаем по-другому. Если ты сию же минуту не отправишься на выполнение моего задания, то собственной персоной вылетишь с этой работы. Хорошо? – мягко спросила она.
    Куда уж лучше! Помолчав несколько секунд, я щелкнул каблуками и покинул это мерзкое место.

    Только закрыв за собой тяжелую дверь, я понял, что забыл взять координаты этой самой школы. Черт с ним, зло подумал я, сам найду. Нужен вам материал, Светлана Семеновна? Будет вам материал. А уж печатать его или нет – дело ваше. Я же буду помнить, что святая обязанность журналиста – писать правду. А правду я раскопаю, как бы глубоко не прятал ее достопочтенный профессор.
    Адрес школы, носящей достаточно тривиальное и, пожалуй, неуклюжее название «Секция развития скрытых способностей организма» нашелся легко. Вишневский не скрывался в полном смысле слова, он просто действительно не делал себе рекламы. Почему? – вот, кстати, интересный вопрос. Вариантов ответа у меня несколько, но к чему гадать? После посещения школы многое должно проясниться.
    Редакцию я покинул довольно оперативно. Со Светланы Семеновны станется проследить, не слишком ли я задерживаюсь с выполнением такого срочного задания. И припомнить мне это наиболее неприятным способом. Но в школу Вишневского направился, разумеется, далеко не сразу. Первым делом я завернул в одну любимую мной кафешку, кусучие цены которой компенсировались хорошей кухней, быстрым обслуживанием и малым числом посетителей. Устроив сегодня гонку со статьей, я заменил себе полноценный завтрак чашкой растворимого кофе и бутербродом с безвкусной колбасой. Сейчас, когда у меня есть время, это дело стоило исправить.
    Подумав и посмотрев на часы, я решил не завтракать, а сразу пообедать. Просмотр меню убедил меня в правильности принятого решения. Сегодня на горячее были эскалопы. Во-первых, я очень люблю эскалопы, во-вторых, здесь их замечательно готовят, в третьих, сами понимаете, эскалопы на завтрак – это моветон. Хотя, мне с моей профессией что только не приходилось есть на завтрак. А также на обед, на ужин и посреди ночи. И все же…
    Очень милая девушка, которой удивительно шла униформа официантки, приветливо мне улыбнулась и извиняющимся голосом сообщила, что горячее придется немного подождать. Я вернул ей улыбку с процентами и сказал, что это меня вполне устраивает. Я ведь не собирался просто тратить время на еду – у меня с собой был ноутбук, который я немедленно и открыл.
    Искать в интернете события двенадцатилетней давности представляет собой не самое приятное времяпрепровождение. Нет, если бы это было что-то выдающееся… Но, к некоторому моему удивлению, о профессоре Станиславе Яновиче Вишневском информации было предостаточно. Он оказался настоящим ученым (насколько можно верить интернету), звание профессора себе не присвоившим самолично, как это часто бывает, и не купившим, как бывает тоже. Пару минут я бегло просматривал перечень его достижений перед ученым миром, убеждаясь, что шарлатаном Вишневский был не всегда. Наконец, речь пошла и об интересующих меня вещах. Но увы, о знаменитом «открытии» профессора говорилось крайне скупо, как мне показалось, вроде бы даже со смущением. В какой-то степени мне это было понятно.
    Открыв несколько других сайтов, я убедился, что картина везде в общем-то аналогичная. Общее представление я получил такое: замечательный ученый на старости лет съехал таки с катушек, чем весьма огорчил своих коллег. Но ведь, если верить Светлане Семеновне (а склонности к безосновательному фантазированию я за ней никогда не замечал), кое-какие доказательства были, и идею Вишневского какое-то время воспринимали весьма серьезно…
    Когда Марина – так звали официантку – принесла соблазнительно выглядящий кусок мяса с картофелем фри и зеленым горошком, я обнаружил, что к борщу так и не притронулся. А холодный борщ, скажу я вам, это не горячий борщ. Но Марина посмотрела на меня так укоризненно, словно я не оценил ее личные кулинарные таланты. И я мужественно придвинул к себе тарелку, на время закрыв ноутбук. Есть быстро – это неправильно, но мне не хотелось, чтобы эскалоп тоже успел остыть.
    Следующие несколько минут я был занят пережевыванием пищи и мыслями о том, а не пригласить ли мне Марину куда-нибудь в эту субботу. Я успел разглядеть, что безымянный палец ее изящной ручки не был обезображен обручальным кольцом. По всем прикидкам выходило, что пригласить стоит. Теперь меня занимала проблема, правильно ли будет звать девушку, работающую официанткой в ресторан? Или лучше назначить какую-нибудь культурную программу вроде театра или кино? Беда в том, что театр я не любил, и вид зевающего во весь рот кавалера может и не настроить девушку на романтический лад. А приглашение в кино – это как-то по-детски. Хотя… походы в кинотеатр сейчас снова в моде. И все же, буду чувствовать себя школьником.
    О. Кстати, о школе. Время в кафе я потратил больше, чем рассчитывал, а перед визитом в школу Вишневского мне еще надо кое-куда заехать. С сожалением отказав самому себе в чашечке кофе – настоящего кофе! – я расплатился и вышел на улицу.
    Как это обычно бывает после плотного обеда, жара навалилась на меня с новой силой. Толкаться в переполненных трамваях-троллейбусах не было ни малейшего желания. Об этом даже думать было противно.
    Быстро поймав такси, я блаженно развалился на заднем сиденье, наслаждаясь кондиционированным воздухом. И только отъехав на пару кварталов, понял, что так и не пригласил никуда Марину… Что называется – день не задался.

    Мне пришлось еще заехать домой, выложить из портфеля ноутбук и загрузить туда все необходимое. Благодаря удачному стечению обстоятельств, это необходимое имелось у меня дома. Чем только не приходится пользоваться человеку моей профессии… Аппарат для разоблачения копперфильдов готов. Секунду я раздумывал, не упущено ли мной что-либо. А потом решительно закрыл портфель. Дополнять что-то уже поздно – пора ехать. Если не получится в первый раз – приеду еще раз завтра, вооруженный по-новому. Но десять к одному, что мне этого делать не придется.
    Разумеется, я снова вызвал такси. Солнце давно перевалило за верхнюю точку и жара заметно спала, но… К хорошему быстро привыкаешь. Клятвенно пообещав себе завтра же обязательно на чем-нибудь сэкономить, я набрал номер таксопарка.
    Внешний вид школы подтвердил мнение о том, что профессор Вишневский не хочет привлекать к своей персоне чересчур много внимания. У самой городской черты, среди убогих частных домишек, стояло одноэтажное здание из серого кирпича. Когда-то оно было покрашено, но сейчас я бы не рискнул предположить, в какой именно цвет, настолько это было давно. Какой-то светлый, пожалуй. Белый, желтый, кремовый… Деревянная облупившаяся дверь – еще не прикасаясь, я готов был поспорить, что она скрипит, – и скромная вывеска, которую невозможно прочесть с более чем десятиметрового расстояния.
    Такси остановилось ближе, и водитель надпись все-таки прочитал. После чего посмотрел на меня с какой-то жалостью, что ли. Действительно, все это выглядело очень… Что-то вроде какой-то мелкой секты, еще не разжиревшей на своих глупых жертвах или группы апостолов шарлатана, издевающегося над подлинной восточной медициной. Что из этого ближе к истине, мне и предстоит понять.
    На мгновенье мне показалось, что таксист хочет что-то мне сказать. Не то отговорить от посещения этой «секции», не то из жалости отказаться от оплаты. Но нет. Деньги он аккуратно спрятал во внутренний карман, а учить меня жить не стал. Правильно, наверное. Или все-таки нет?
    Я пожал плечами в ответ на этот мысленный вопрос и захлопнул за собой дверцу «шестерки», которая тут же снялась с места, словно водителю было неприятно здесь находиться. Ерунда, конечно. Человек спешит заработать денег, а на окраине города делать ему особенно нечего. Все просто и понятно. Слишком часто обыденным и банальным вещам мы пытаемся подобрать какое-нибудь тонкое психологическое объяснение. В девяти из десяти случаев обманываемся, но того единственного, в котором оказываемся правы, нам достаточно, чтобы продолжать свои мудрствования и считать себя знатоками человеческой природы.
    Потянув на себя дверь, я чуть не получил ею по лбу. И с трудом удержался от смеха. Дверь я дернул чересчур сильно, убедив себя, что открываться она будет чрезвычайно туго. А петли были отлично смазаны, действовали легко и плавно. Разумеется, дверь не скрипела. Ну что, будем видеть в этом некий символ, какой-то глубоко скрытый смысл или ну его к черту?
    К черту, решил я и прошел по коридору. Изнутри здание тоже не выглядело особо роскошно, однако такого удручающего впечатления, как снаружи, не производило. Ремонт здесь делали, не дорогой, не слишком современный, зато аккуратно и недавно. В общем, определенный уют, некая даже домашность чувствовались. Как в хорошем, хотя и не элитном детском садике, пришла мне в голову неожиданная аналогия. Не могу сказать, что постоянно посещаю дошкольные учреждения.
    Долго рыскать по коридору мне не пришлось. Во-первых, коридор был недлинный и хорошо освещен, во-вторых кабинет директора секции располагался в двух шагах от входной двери. В мои планы не входило изображать из себя шпиона, тайком подглядывая за занятиями, поэтому я вежливо, но решительно постучал в обитую рейками дверь.
    – Войдите! – немедленно отозвался мягкий мужской голос.
    Я вошел.
    Кабинет вполне мог принадлежать какому-нибудь очень мелкому муниципальному начальнику, вроде заведующему домоуправлением. Тот же недорогой ремонт, что в коридоре, выкрашенные в голубоватый цвет стены, побеленный потолок. Книжный шкаф, наполовину заставленный какими-то потрепанного вида книжками. Для полноты картины не хватало какого-нибудь вымпела и портрета президента на стене. А вот стол, наверное, видел еще портреты Брежнева. За столом – пожилой мужчина в очках. Так вот ты какой… а, впрочем, он ли это? В интернете фотография профессора мне не попадалась.
    – Станислав Янович? – наполовину войдя в кабинет поинтересовался я.
    – Да, это я, – для пущей уверенности Вишневский несколько раз покивал головой. – Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.
    Кресло, на которое указал мне профессор, явно знавало лучшие времена. Однако, вопреки опасениям, мой вес оно выдержало с честью, издав только один-единственный жалобный скрип.
    Я представился, назвав журнал, в котором работаю. Не надо было иметь особую проницательность, чтобы заметить, что это название вовсе не пустой звук для Вишневского. Интересно… Кстати, когда я предполагал, что профессор повредился рассудком на старости лет, я был совершенно не прав. Человеку, сидящему напротив меня, нельзя было дать больше пятидесяти пяти, максимум шестидесяти лет. Следовательно, двенадцать лет назад ни о каком маразме речи идти не могло.
    – Эх, рановато… – Станислав Янович непритворно вздохнул.
    – Что, простите? – я навострил уши.
    – Рановато, говорю, пресса на меня вышла, – пояснил профессор. – Через пару месяцев бы… Ну, да что уж теперь – не гнать же вас, верно?
    Профессор несколько фамильярно подмигнул, а я, пожав плечами, выразил свое полное согласие – действительно, гнать меня не стоит. Бесполезно потому что.
    – Я вам вот что предлагаю. – Вишневский посмотрел на наручные часы. – Сейчас у нас как раз занятие в младшей группе идет, очень, кстати, важное занятие, пойдемте, глянем. После этого у нас с вами разговор лучше будет складываться. Согласны?
    Я не очень понял, с чем я должен быть согласен – идти смотреть на занятия или с тем, что после этого разговаривать будет лучше. Не заморачиваясь этими деталями, я кивнул, соглашаясь сразу со всем.
    Вслед за профессором я прошел в конец коридора. Вишневский тихонько толкнул дверь, которая оказалась не заперта и, обернувшись ко мне, приложил палец к губам. Однако я все-таки спросил, правда, шепотом:
    – Разрешите сделать несколько кадров?
    Профессор закивал головой и даже рукой махнул: пожалуйста, мол, сколько угодно. Я достал из портфеля цифровую камеру, одновременно приведя в действие кое-что из содержимого портфеля. Ловкость рук и никакого мошенничества…
    Только после этого я осторожно заглянул в помещение. Что-то вроде школьной классной комнаты, метров шесть на двенадцать. Полное отсутствие мебели, на стенах – какие-то плакаты без подписей, похожие на детские рисунки. Некоторые из них изображали карикатурных человечков, другие – что-то для меня непонятное.
    Семеро детей в возрасте от четырех до шести, наверное, лет, раскрыв рты, слушали молодого человека в джинсах и толстом свитере. И не жарко… Впрочем, в «классе» стояла приятная прохлада. Кондиционеры? Да, Бог с ними, послушаю лучше учителя.
    – … И вот теперь мы уже совсем-совсем готовы к тому, чтобы подняться в воздух. Тот шар, который мы приготовили… Все приготовили шар? – согласное гудение в ответ. – … Вот, этот шар мы резко, очень быстро роняем вниз. Прямо к своим ногам.
    Мужчина, изобразив на лице сосредоточенную мину, плавно поднялся сантиметров эдак на тридцать. Никаких веревок, никакой опоры под ногами. Двое детей, мальчик и девочка, тоже взлетели, причем совсем не так плавно, как учитель, зато немного повыше. В парящем состоянии они не задержались и тут же рухнули вниз. Девочка даже упала, точнее, присела от неожиданности. Молодой человек продолжал висеть в воздухе.
    Щелкнув несколько раз фотоаппаратом, я убрал его в портфель, бросив взгляд на приборы. Мне стало тоскливо… Нет, ну знал же, что все это фокусы, и ехал сюда для того, чтобы в этом убедиться – и поди же… Жалко, честное слово, грустно и жалко!
    – Не ушиблась, Галя? – участливо спросил учитель, опускаясь на пол.
    – Нет, Анатолий Николаевич, – мужественно ответила Галя, уже вставшая на ноги. – Ни капельки!
    – Не расстраивайтесь, у кого не получилось с первого раза, – вещал Анатолий Николаевич. – Скажу вам по большому секрету, у меня самого получилось только с пятого. Сейчас мы попробуем еще несколько раз, а потом я расскажу вам еще про один способ, может быть, для кого-то он покажется проще. Саша, Галя, когда подниметесь, не надо мысленно тянуться к шару, пусть пока лежит себе там, где лежит. Тогда вы не будете сразу опускаться. Остальные тоже об этом помним!
    Я осторожно прикрыл дверь.
    – Невероятно, Станислав Янович! – Я восхищенно смотрел на профессора. – Это просто… В голове не укладывается! Не ожидал, никак не ожидал… – Я беспомощно развел руками, не находя достаточно слов, чтобы выразить свой восторг.
    Вишневский принял комплименты как должное, с достоинством кивнул.
    – Что там говорить, прорыв в самом деле уникальный. Насколько изменится теперь жизнь наших потомков, – сказал он, напомнив мне моего Главного редактора. – Теперь, если вы не против, в мой кабинет?
    – Конечно, профессор! – я все еще пребывал в восторженно-возбужденном состоянии. – Я от вас не отстану, пока не получу подробное интервью о вашем открытии.
    Что ж, чем более напыщенным будет профессор в этом интервью, тем забавнее получится статья. Интересно, поставит ли ее в номер Главная?
    Мы снова вернулись в кабинет – Вишневский не запирал его – уселись на те же места. Профессор смотрел на меня странно улыбаясь, и мне эта улыбка почему-то не нравилась.
    – Я ведь специально школу в этом городе открыл, – сказал вдруг профессор. – Когда узнал, что Света стала журналом заведовать, понял, что она рано или поздно на меня выйдет, – он коротко засмеялся. – Вышла даже раньше, чем думал.
    – Света? – я тупо смотрел на профессора. – Светлана Семеновна?
    – Она, она, – Вишневский радостно закивал. – Когда я в первый раз со своим открытием вылез, Семеновной ее еще, по-моему, не называли. Лет двадцать пять, наверное, ей тогда было.
    Я не стал уточнять. Двадцать пять, так двадцать пять, я спорю? Глядя на довольно глупое улыбчивое выражение лица профессора, я тоже не удержался от улыбки. Сложно представить себе роман Светланы Семеновны с этим вот… ученым. Хотя, если честно, мне сложно представить себе роман нашей Главной с кем угодно. Даже двенадцать лет назад.
    – Журналист от Бога, – продолжал придаваться воспоминаниям профессор. – Я еще тогда был уверен в ее большом будущем. Не ошибся… И руководитель, как видно, отменный получился, сотрудников себе подбирать умеет. Вы тоже далеко пойдете, молодой человек.
    Этот неожиданный комплимент меня серьезно смутил. И вообще я чувствовал себя не очень комфортно. Сам себе каким-то злодеем представлялся.
    – Спасибо, хотя… – Я пожал плечами. – Давайте о вашем открытии, профессор.
    Нет, ненавижу иногда свою профессию!
    – Одну минутку, если позволите. – Вишневский снял с телефона трубку и быстро набрал номер.
    – Витя? – говорил он в трубку через несколько секунд. – Из старшей группы ребятки уже начали подходить? Хорошо… И кто есть? … Вот хорошо, вот замечательно! Будь добр, попроси Леночку зайти. … в кабинет, в кабинет. … Нет, одну, без папы. Ну, спасибо.
    – Сергей Борисович, – обратился он ко мне, положив трубку. – Окажите мне любезность, пожалуйста.
    – Да, Станислав Янович?
    – Включите все приборы, которые у вас есть.
    Надо говорить, что я был ошарашен, или сами догадаетесь?
    – Какие приборы? – выдавил я из себя наконец.
    – А все, Сергей Борисович, все. И индикатор магнитного поля тоже, разумеется, – профессор улыбнулся и подмигнул мне!
    Сидеть с открытым ртом – занятие глупое. А я и так уже чувствовал себя исключительно глупо. Поэтому безропотно полез в портфель и включил приборы. Их всего-то там три было…
    Вошла девочка лет пяти или даже меньше. Интересно, что же это за старшая группа? – мельком подумал я. Чем она старше младшей? Обычная девочка, светлые волосы синей резиночкой стянуты. Улыбается застенчиво. Но не боится.
    – Здравствуйте! – она посмотрела на нас обоих.
    «Р» она, по всей видимости, научилась говорить совсем недавно и выговаривала с преувеличенной раскатистостью и явным удовольствием.
    – Здравствуй, Леночка, – Вишневский улыбнулся ей, как родной внучке. – Это – дядя Сережа.
    – Здравствуйте, дядя Сережа! – не поленилась девочка поздороваться со мной еще раз.
    – У меня к тебе просьба, Леночка. Поможешь мне?
    – Конечно, дядя Стас! – обрадовалась Леночка.
    Боже мой, «дядя Стас»! Ужасно. А ведь по-другому никак, наверное? Дядя Стася еще хуже…
    – Плафон у меня совсем грязный, – сокрушенно покачал головой «дядя Стас». Показал рукой на вполне, в общем-то, чистый плафон под потолком. – Поможешь снять?
    – Сейчас, дядя Стас!
    – Там защелочка, видишь?
    – Знаю. Я ведь уже снимала…
    Девочка легко поднялась в воздух. Я не знал, куда смотреть, на нее, сосредоточенно возящуюся с «защелочкой», или на приборы. Которые не показывали совершенно ничего. Никакого магнитного поля, так явно заметного в классной комнате…
    Леночка вполне комфортно расположилась под потолком – выглядело это просто безумно, сняла плафон и поставила его перед профессором, лихо спланировав к столу. После чего спокойно опустилась на ноги.
    – Спасибо, моя хорошая! – Вишневский буквально светился. – Иди, не опоздай на занятия.
    Бросив на меня еще один любопытный взгляд, девчушка выбежала за дверь.
    – А почему старшая группа? – задал я вдруг далеко не самый важный вопрос.
    Профессор развел руками.
    – Дело тут не в возрасте, все наши ученики не старше семи лет. Позже уже поздно, уж простите за каламбур. Старшая группа занимается уже почти три месяца, а младшая – только вторую неделю.
    Если честно, я растерялся. Я не знал, какие вопросы задавать, верить ли своим глазам и что думать. Вишневский пришел мне на выручку.
    – Знаете, Сергей Борисович… Если пожелаете, я разрешу вас разобрать пол в моем кабинете. И потолок тоже. Поверьте, там нет никаких электромагнитов. В отличие от учебной комнаты. – Короткий смешок.
    – Значит, вы не спорите, что там магниты есть? – задал я не самый умный вопрос.
    – Что ж тут отрицать, – профессор засмеялся. – Я сам бы вам все рассказал, да показания приборов в вашем портфельчике все сказали за меня. В учебной комнате магниты необходимы.
    – Но зачем? – едва ли не вскричал я. – Если и без них…
    – Электромагниты нужны для учителей. Под одеждой у них магнитные же комбинезоны.
    – А у детей? – спросил я, как будто не мог догадаться об ответе сам.
    – Дети летают сами. Взрослым, увы, это не дано.
    – Но почему? – взмолился я. – И зачем все это?
    – Зачем? – Станислав Янович помолчал. – Я немного подкорректирую свои последние слова. Взрослые вполне могут летать. Они не могут этому научиться. Леночка будет летать и через десять, и через двадцать, и через пятьдесят лет. А мне и вам это, к несчастью, не дано. Я потратил долгое десятилетие, пытаясь овладеть теми принципами, которые сам же и составил. Но, – грустная улыбка, – не продвинулся ни на йоту. На какое-то время я отчаялся. Проверял и перепроверял свои выкладки, выискивая в них ошибку. Ошибки не было, молодой человек. Ее нет! Люди могут летать. Но взрослый человек не верит в эту способность. Даже я, я! – не смог поверить где-то в глубине души.
    – А дети? – невольно спросил я.
    – Дети верят, – Вишневский кивнул. – Им надо только показать, что это возможно. До этого я тоже дошел не сразу. Но когда понял, все пошло удивительно легко.
    – И что, у всех получается?
    – Пока негативного опыта нет, – осторожно ответил профессор. – В старшей группе девять ребят, все они по крайней мере могут оторваться от земли. Конечно, не все они чувствуют себя в воздухе так же свободно, как Леночка, – она наша лучшая ученица – но со временем все придет.
    – Детей-то откуда берете? – угрюмо спросил я. Что-то мне не нравилось, хотя я сам толком не понимал, что.
    – Старшая группа – наши дети и внуки, – с готовностью пояснил Вишневский. – Наши – я имею в виду своих коллег, поверивших мне и не отвернувшихся за двенадцать лет. Младшая группа – уже более дальние родственники. Пока мы не можем позволить себе объявить открытый набор, сами понимаете, Сергей Борисович. Пока не можем.
    – Понимаю, – вздохнул я. – Жаль…
    – Что, простите? – профессор склонил голову набок.
    Но я не стал объяснять, чего именно мне жаль.

    Второй раз за сегодняшний день я находился в кабинете Главного редактора. Явный перебор, на мой взгляд. Тем не менее, сейчас я был здесь по своей собственной инициативе.
    – Рассказывай, Сергей, – поторопила меня Светлана Семеновна. – Насколько я понимаю, ты пришел не с пустыми руками.
    – Можно и так сказать, – пробурчал я.
    Большая часть решимости покинула меня, и пока от нее хоть что-то осталось, я поспешил заявить:
    – Я пришел сказать, что не буду писать эту статью.
    – Так…
    Главная посмотрела на меня очень внимательно. Видимо, она рассчитывала, что я не выдержу этого взгляда… И чуть было не оказалась права. Пришлось еще раз напомнить себе, что Дворжаков совсем недавно пытался переманить меня в свой журнал.
    – Вижу, угрожать тебе увольнением бессмысленно?
    – Да! – быстро ответил я, стараясь сам в это поверить.
    Повисло тяжелое молчание. Затем Светлана Семеновна неожиданно встала и направилась к выходу из кабинета. Уже в дверях обернулась.
    – Кофе будешь, Сергей?
    Ни фига себе! Растешь, Гисов, растешь! С непонятной самому себе наглостью я сказал:
    – Растворимый? Лучше чаю, пожалуйста.
    И только потом до меня дошло, что секретарши на рабочем месте уже нет. Светлана Семеновна вышла из кабинета, а я остался сидеть, чувствуя себя чертовски неуютно.
    Минут через пять хозяйка кабинета вернулась с подносом, на котором кроме двух чашек чая стояли блюдце с нарезанным лимоном, сахарница и даже вазочка с какими-то мелкими печенюшками. Выставив все это на стол, Светлана Семеновна не стала уносить поднос, просто отложив его в сторону.
    – Сахар сам клади, Сергей, – распоряжение начальницы вывел меня из ступора. Впрочем, не до конца. Я всыпал в чашку две ложки сахара, прежде чем вспомнил, что пью чай несладким. Мрачно улыбаясь, я положил туда же еще и лимон, чего не делал никогда. Все когда-то бывает в первый раз, верно?
    – Что ты узнал? – поторопила меня Светлана Семеновна через пару минут.
    – Скорее всего, профессор Вишневский не шарлатан.
    – Скорее всего?
    – Ну, стопроцентную гарантию я, конечно, дать не могу. – Я пожал плечами. – Но тогда он должен быть невероятно ловким фокусником. Да и дети тоже.
    – Расскажи поподробней, пожалуйста.
    «Пожалуйста» – это новое слово в лексиконе нашего Главного редактора, насколько мне помнится. Но сегодня все необычно, так стоит ли удивляться? Я достаточно подробно рассказал о своем визите в школу.
    – Не понимаю, – задумчиво покачала головой Светлана Семеновна, когда я закончил.
    – Чего не понимаете? – спросил я, хотя знал ответ на свой вопрос.
    – Почему ты в таком случае не хочешь писать статью.
    Я вздохнул.
    – Светлана Семеновна, вероятней всего, люди действительно могут летать. Вернее, их можно научить.
    – Так. – Она коротко кивнула. – Продолжай.
    – И этот метод… Заставить детей поверить, что это возможно…
    – Замечательная идея, на мой взгляд.
    – Не спорю. А знаете, что в нем наиболее замечательное?
    – Полагаю, ты меня сейчас просветишь. – Светлана Семеновна склонила голову набок.
    – Точно. Просветю… просвещу. – Я энергично закивал. – Этот метод универсален. Что еще обнаружится среди скрытых способностей человека? Телекинез? Телепатия? Черт знает что еще, чему еще и названия не придумали?
    – И… что из этого следует?
    Она действительно недоумевала. Что ж, я и не рассчитывал на понимание. Но все же постарался разъяснить.
    – И вы, и профессор сказали примерно одинаковую фразу. «Как изменится наша жизнь». А ведь имели в виду только способность человека летать.
    – Тебе это не нравится?
    – Светлана Семеновна, – я говорил очень тихо. – Не жизнь изменится. Не жизнь. Мы. Мы не просто изменимся, мы станем другими.
    – Это ведь все слова, Сергей. Меняется жизнь, и мы меняемся вместе с ней. Не так ли?
    – Нет! – Я затряс головой. – Не так. Совсем не так. Те наши косматые предки, которые, обмотавшись звериной шкурой кидались дубинками в мамонтов – они ведь ничем не отличаются от нас. Понимаете? Изменились прически, шкуры стали более элегантными, а дубинки летят гораздо дальше – и все! Мы – те же. И пусть через сто или тысячу лет мы полетим к центру галактики, это будем мы. Люди.
    – А если без изменений внутри себя мы не сможем полететь к центру галактики? – с легкой насмешкой спросила Светлана Семеновна.
    – Тогда не надо, – просто ответил я.
    – Интересная позиция. Никогда не думала, что ты ретроград.
    – Почему ретроград? – Я всплеснул руками. – Пусть машины ездят быстрее, самолеты летают дальше, а компьютеры совершенствуются. Пусть изобретаются новые машины, пусть исчезает ручной труд. – Меня слегка покоробило от водопада штампов, льющихся из меня, но что делать? Иногда штампами проще всего выразить свои мысли. – Я хочу, чтобы люди жили лучше, честное слово, хочу. Но именно люди, а не существа, когда-то бывшие людьми.
    – Сергей… – Главная покачала головой. – Какие-то у тебя характеристики все… количественные. Тебе не кажется, что пришла пора качественных изменений?
    – Не знаю, – честно ответил я. – Но мне бы этого не хотелось.
    – Что зависит от твоего желания?
    – Ничего. – Я вздохнул. – Я все понимаю. Вы поручите статью другому журналисту, или другой журнал оповестит об этой сенсации весь мир… Но я в этом участвовать не буду.
    Светлана Семеновна встала и подошла к окну.
    – Что же тебя все-таки так пугает, Сергей? – спросила она, не глядя на меня. – Я правда хочу понять. Люди ведь просто станут лучше.
    – Лучше? – я невесело засмеялся. – Скажите, вы и в самом деле так думаете? Новые возможности – да, но лучше… Если человеку в задницу – простите меня, пожалуйста, – вмонтировать пулемет, он от этого станет лучше?
    – По крайней мере, более защищенным. – Главная улыбнулась. – Но почему ты так… Почему все переводить на оружие?
    – Светлана Семеновна! – я подпустил в свой голос немного патетики. – А на что еще переводить? Сможете ли вы привести хоть один пример достижения человека – в любой области науки, – которое он не использовал бы в агрессивных целях?
    – Ну, положим, все же смогу, – Главная улыбнулась. – Но твою мысль я понимаю. Но скажи, Сергей, разве это человеческое качество тебе импонирует?
    Я фыркнул, едва не расплескав чай.
    – Конечно, нет.
    – Тогда почему же ты не хочешь, чтобы люди изменились?
    Сделав глоток кисло-сладкой жидкости из изящной фарфоровой чашки, я с шумом вздохнул. Разговор начал напоминать какой-то схоластический диспут. Сейчас мы дойдем до того, что докажем небытие бытия и разойдемся, довольные друг другом.
    Повторять то, что я уже сказал, не хотелось. Я молчал достаточно долго. Затем встал и пошел к двери, хотя это было и невежливо.
    – Сергей! – услышал я оклик. – Ответь, пожалуйста.
    Остановившись у самой двери, я обернулся.
    – Это будем уже не мы, понимаете? Мы – люди – просто перестанем существовать. Как вид. Возникнут совершенно другие существа, которые будут иметь с людьми весьма мало общего.
    Я продолжал стоять, держась за дверную ручку и ждал. Ожидание продлилось минуты три. Но куда мне торопиться?
    – Ты не прав, Сергей, – Светлана Семеновна покачала головой. – Я тебя понимаю, но ты не прав.
    Спорить я не стал.
    – Может быть. Даже скорее всего. Но статью писать не буду. Уволите? – равнодушным тоном спросил я.
    Несмотря на браваду, само собой, я ожидал отрицательного ответа. Мне, черт возьми, нравится здесь работать.
    – Я решу завтра. Подумаю, – Главная вдруг стала сама собой. – Пока иди, Гисов.
    Ну, я и пошел. Не успел выйти из здания, как заверещал мой мобильник. Этот противный пронзительный звук у меня установлен для неизвестных номеров. Действительно, номер мне незнаком, убедился я, взглянув на экран. Чаще всего я не отвечаю на такие звонки. Но тут решил изменить своему правилу.
    – Да?
    – Это Сергей? – смутно знакомый и весьма приятный женский голос.
    – Сергей. А вы, простите?
    – Марина. Помните меня?
    Фраза «Какая Марина?» не успела слететь с моих губ – я узнал голос девушки из кафе, которой забыл назначить свидание.
    – Очень рад вас слышать, Марина, но… как вы меня нашли? Вы случаем не телепатка?
    Звонкий веселый смех из трубки.
    – Нет, Сергей. Просто девочки с кухни вас знают.
    Судорожно пытаюсь вспомнить, могла ли кто-нибудь из «девочек с кухни» знать номер моего мобильного.
    – Понятно… Просто замечательно, что вы позвонили, Марина.
    Я замолчал, не зная, что говорить дальше. В конце концов, я понятия не имею, зачем она позвонила. А спросить – получится грубо.
    – Знаете, – робко сказала Марина, – это, наверное, жуткая наглость с моей стороны. Да и неприлично, наверное…
    – Да, я вас слушаю, – прервал я затянувшуюся паузу.
    – В общем, Сергей, не могли бы вы куда-нибудь меня пригласить в эту субботу? – выпалила она на одном дыхании.
    Голова слегка закружилась.
    – Марина, я с удовольствием вас приглашаю. Поверите, сам хотел сегодня пригласить, но, вот, как-то не решился…
    – Да? Вот здорово, – такое впечатление, что, если бы не трубка в руке, Марина захлопала бы в ладоши.
    – Куда бы вам хотелось пойти?
    – Знаете, а можно в какой-нибудь ресторан? А то работаешь официанткой, носишь, носишь эту еду, хочется почувствовать себя клиентом. И потом… Театр я не люблю, а кино – это как-то по-детски. Правда?
    Несколько секунд в трубке можно было слышать прерывистое дыхание.
    – Вы так не думаете?

На килограмм души

    История, которую я собираюсь вам рассказать, произошла давно, очень давно. Вполне возможно, и даже весьма вероятно, что все происходило не совсем так, как я вам описываю. Время – это настолько мутное стекло, что искажения неизбежны. И чем это стекло толще, тем искажения сильнее. В конце концов, может случиться так, что рассказ будет вовсе не похож на события, произошедшие в действительности. Чтобы избежать этого, я и решил, наконец, записать эту удивительную историю.
    Начать свое повествование удобнее всего с рассказа о Рудольфе Гаттиусе. Почему? Да потому что с него все и началось. Более того, он является ключевой фигурой в этой истории.
    Рудольф был алхимиком. Как следует относиться к этому факту: как к чему-то обыденному и естественному или все же есть здесь нечто нетривиальное? С одной стороны, профессия алхимика отнюдь не являлась самой распространенной даже в те довольно средние века, о которых идет речь. С другой – если бы Рудольф не был алхимиком, эта история с ним ни за что бы не произошла. А если бы произошла, то совсем-совсем другая, а я-то собрался рассказать вам эту, верно?
    А еще Рудольф слыл изрядным чудаком. Возможно, вы сочтете это чем-то само собой разумеющимся, занятие алхимией однозначно предполагает добрую долю чудаковатости. Тут я с вами соглашусь, однако скажу вот что: чудаком Рудольфа считали даже его собратья по цеху, а это уже, согласитесь, кое о чем говорит.
    Дело вот в чем. Что обычно делал в своей жизни каждый уважающий себя алхимик? К примеру, пытался превратить свинец в золото. Или искал загадочный магистериум, чаще называемый философским камнем, который, как всем известно, способен не только совершить этот пустяшный фокус, но и подарить человеку долголетие. То есть, алхимики обычно занимаются вещами довольно практичными. Да, да, тут нет никакого противоречия. Пусть красный лев1 упорно не шел в сети ловцов, пусть свинец оставался свинцом, не желая хотя бы капельку облагородиться, но на эти исследования охотно давали средства те, у кого средства были.
    А на проект Рудольфа никто никогда не дал ни талера. Рудольф Гаттиус искал формулу доброты. Формулу в самом прямом, химическом (точнее – алхимическом) смысле слова. Он пытался получить эликсир или микстуру, или, на худой конец, порошок, приняв который, человек становился добрым. По крайней мере, добрее, чем был.
    Ну вот, теперь и вы считаете Рудольфа чудаком, не правда ли? Ничего удивительного, я сам придерживаюсь такого же мнения. Кто пожертвует свои честно (а тем более нечестно) заработанные деньги на такое сомнительное исследование? Много ли людей захотят получить готовый продукт? Вот представьте, стоит перед вами этот чудесный эликсир. Допустите даже, что нет никаких оснований сомневаться в действенности этого препарата и отсутствии побочных эффектов. И что? Вы бы стали его пить? Я – ни за что. Во-первых, из того, что вы принимаете эликсир доброты, следует, что вы считаете себя человеком недобрым. Или, если хотите, недостаточно добрым. А во-вторых… оно вам надо? Знаете ли вы кого-нибудь, кому лишняя доброта принесла бы счастье в жизни? Не будем говорить о сказочных персонажах, на то они и сказочные, чтобы с ними происходили невероятные вещи, которым нет места в реальной жизни.
    В общем, было бы большим преувеличением говорить, что Рудольф купался в роскоши. На кусок хлеба, а также на многочисленные реактивы, колбы и прочие атрибуты всякого алхимика он зарабатывал случайными заказами, браться за которые его коллеги сочли бы ниже своего достоинства.

    1 красный лев – еще одно название философского камня

    Все силы Рудольф отдавал одной единственной задаче. И вот, будучи глубоким стариком, когда его уже перестали считать чудаком и называли просто сумасшедшим, он таки добился успеха. На его рабочем столе в выщербленном сосуде весьма сомнительного качества покоилась густая мутная грязно-белая жидкость, внешне напоминающая смесь молока с дорожной пылью.
    Это, несмотря на свой довольно-таки неприятный вид и, кстати, совсем уж отвратительный вкус, и был пресловутый эликсир доброты. Этот факт я отмечаю просто между прочим, без всяких навязчивых намеков на то, что за неприглядной формой порой скрывается замечательное содержание.
    Первым, на ком Гаттиус испытал препарат, был он сам. Однако, алхимик не почувствовал никаких особых перемен в себе, поскольку представлял собой доброго старого чудака и без помощи эликсира.
    Немного поволновавшись, Рудольф быстро успокоился, испытав эликсир сначала на своей кошке Тине, а после на злющей старой собаке, обитающей на расположенном неподалеку пустыре. Собака не имела собственного имени, что с лихвой компенсировалось большим количеством самых оскорбительных прозвищ. Собственно, каждый, кто имел несчастье хоть раз столкнуться с этой фурией, называл ее по-своему, вкладывая в слова если не остроумие, то, по крайней мере, яркие эмоции и богатую фантазию. Отчего псина была такой злобной, и как ей при этом удалось дожить до преклонных лет – это уже совсем другая история, о подробностях которой я не осведомлен.
    Тине Рудольф влил несколько капель прямо в рот, а в случае с собакой применил хитрость, подмешав эликсир в мясной шарик. Прошло всего несколько минут, и Тина начала проявлять трогательную заботу о мышах, обитающих в доме Гаттиуса в большом количестве. Здесь имел место один из тех случаев, когда ученый, ослепленный творческим порывом, оказывается не в состоянии адекватно оценить все возможные последствия эксперимента – борьба с грызунами на долгое время стало основным времяпрепровождением старого Рудольфа.
    Собаку же Гаттиус поначалу просто не узнал. Если бы он не был полностью уверен в абсолютной безопасности эликсира, то предположил бы, что она попросту сдохла, а на пустыре поселилась чем-то на нее похожая собака. Окрестные жители, кстати, именно так и подумали.
    Трудно описать словами радость, которую испытывал Рудольф после успешного завершения дела всей своей жизни. Зато гораздо легче представить себе разочарование, постигшее его спустя короткий промежуток времени. Как и следовало ожидать, чудесное снадобье не осчастливило весь мир. Если говорить откровенно, слухи о нем не вышли за пределы того небольшого городка, в котором обитал несчастный алхимик. Да и тут эликсир имел весьма краткосрочную популярность всего лишь как некая забава. Именитые горожане развлекались, придавая доброту белым мышам, морским свинкам и крестьянам.
    Потеха наскучила примерно за месяц. Может быть, о ней помнили бы чуточку дольше, но тут, как на грех, в город приехал цирк уродов, и это новое развлечение полностью вытеснило эликсир доброты из умов почтенных горожан.
    Гаттиус был в отчаянии. Он ходил по узким улочкам города и предлагал плоды своих многолетних бессонных ночей бесплатно, но люди отшатывались от него, а позже вовсе стали относиться к нему как к прокаженному, либо убегая, либо кидаясь камнями.
    Рудольф понял, что ему незачем жить. Годы его клонились к закату, и никакое новое большое дело он не успел бы довести до конца. Да и не было ни малейшего желания браться за это новое дело – у него опустились руки.
    И вот как раз в этот трагический для алхимика момент произошло нечто, вернувшее ему интерес к жизни. В его дверь постучали. Уже это вызвало удивление старика – в последнее время горожане обходили стороной его дом.
    – Войдите, – сказал Рудольф.
    Он не боялся лихих людей. Во-первых, искать что-либо ценное в его жалком жилище было так же бессмысленно, как блох на чешуе морской рыбы. Во-вторых, как я уже сказал, стоимость своего бренного существования Гаттиус в то время оценивал ненамного выше своего скудного скарба.
    Покосившаяся дверь со скрипом отварилась, и в дом вошел незнакомый хозяину молодой человек. Он был высок, широк в плечах, красив и белокур. В общем, сильно смахивал на прекрасного принца из детских сказок, если не считать отсутствия у него глупого выражения лица. Бросалось в глаза, что молодой человек умен. И богат – это бросалось в глаза еще явственней.
    – Приветствую вас, достопочтенный хозяин, – гость отвесил короткий, но вполне вежливый поклон. – В этом ли славном доме живет знаменитый ученый Рудольф Гаттиус? – осведомился он.
    – Если уменьшить все ваши слова в десять раз, то да, вы не ошиблись, любезный незнакомец, – поклонился в ответ Рудольф. – Присядьте же и расскажите, что за дело привело вас ко мне.
    Гость сел в предложенное кресло, которое заскрипело под его тяжестью. Да, я знаю, почти во всех историях кресло скрипит под чьей-нибудь тяжестью. Но что я могу сказать, если кресло было старое и иссохшее, а молодой человек – высоким и крепким? Кресло всего-навсего заскрипело, а не рассыпалось, именно этот факт я и констатирую.
    – Зовут меня Фредерик Бремон, герцог Кронсбадский, – начал свой рассказ гость.
    Надо сказать, что вел он его неторопливо и весьма обстоятельно, не гнушаясь самыми мелкими подробностями. Вполне обычная вещь – время тогда было такое. Жизнь текла медленно и размеренно, даже на часах у тех немногих, кто вообще озаботился обзавестись часами, отсутствовала минутная стрелка.
    Но мы с вами живем совсем в другую эпоху, мы вечно спешим, у нас зачастую нет времени сесть и послушать близкого нам человека. Что уж говорить о том, чтобы выслушивать пространное повествование герцога? Начни я пересказывать его слово в слово, вы бы, пожалуй, были мной очень недовольны. Поэтому я расскажу историю юного Фредерика в двух словах, выделив только самую суть.
    Родом герцог был из одного далекого небольшого княжества, название которого ничего вам не скажет, как не сказало в когда-то мне. Потому я его и забыл. Жил там Фредерик в своем родовом замке, что, в общем-то, неудивительно. Герцог был весьма высок по рождению, более того, Великий князь Вильгельм приходился ему двоюродным дядей. Или правильнее сказать, Фредерик приходился правителю княжества двоюродным племянником? Ну, неважно. Сын князя, наследник трона Ричард был ближайшим другом Фредерику.
    Вот и все, к чему сводился рассказ гостя Рудольфа. Пара-тройка семейных подробностей, не более. А послушали бы вы его…
    – Я очень горд принимать в своем скромном жилище столь высокородного господина, – учтиво сказал Гаттиус, когда Фредерик замолчал. – Но все же, чем я могу быть вам полезен?
    – В вашем городе я проездом, – отвечал тот, – и собирался сегодня уезжать. Как вдруг до меня дошел слух – причем от вполне достойного доверия человека – что вы сумели сотворить то, что с трудом укладывается у меня в голове, вы смогли изготовить эликсир доброты. Так ли это?
    – Действительно, господин мой, слухи вас не обманули, – Рудольф кивнул головой.
    – Не будет ли излишней смелостью с моей стороны просить вас сделать мне одолжение и продать мне несколько капель этого чуда?
    – Продать? – улыбнулся Рудольф. – Да я подарю вам столько эликсира, сколько вам будет угодно взять. Позволено ли мне будет полюбопытствовать, кого вы хотите им угостить, собаку или кошку? Мое любопытство совсем не праздное, мне нужно дать Вам совет по применению: собаке среднего размера достаточно десяти-двенадцати капель, а кошке хватит и трех.
    – Собака?! Кошка?! – герцог недоуменно посмотрел на Рудольфа, – почтенный господин Гаттиус, я испрашиваю эликсир для себя!
    Алхимик уже перестал надеяться, что кто-либо когда-нибудь обратится к нему с подобной просьбой. От нахлынувшего волнения у него на время пропал дар речи, что позволило Фредерику дать некоторые пояснения.
    – Видите ли, почтенный магистр, Великий князь Вильгельм – достойнейший правитель из тех, кого когда-либо рождала Земля. Он являет собой средоточие чести, мужества и справедливости, о его мудрости народ слагает легенды и песни. Это я говорю вам как верный подданный Короны. Как человек же трезво глядящий на вещи, насколько мне позволено будет судить о самом себе, могу сказать, что Его Величество изрядный негодяй, невежа и глупец, каких поискать. вам я могу признаться честно: я ненавижу Его тупоголовое Величество.
    – Вынужден вас огорчить, господин герцог, – дождавшись короткой паузы как можно тактичнее перебил Фредерика алхимик. – Но при всем моем к вам уважении и вере в чистоту ваших помыслов, я не могу позволить себе отдать в ваши руки эликсир, дабы вы обманом заставили князя принять его. Вот если бы Его Величество сами изволили захотеть стать чуточку добрее…
    – Боюсь, что я оказался неверно понят, – теперь настала очередь герцога перебивать собеседника. – Как я уже сказал в начале нашей беседы, я прошу эликсир для себя. В самом прямом смысле. Я ненавижу Его величество, и давно ищу способ избавить себя от этой ненависти. Это не то чувство, которое подобает испытывать подданному к своему монарху. Кроме того – и это для меня не менее важно – ненависть мешает моей дружбе с Ричардом, воспитанному таким образом, что не может не питать к отцу должного уважения. Мне не хотелось бы, чтобы между двумя друзьями была какая-то неискренность или недосказанность.
    – Нет ли у Вашей светлости какой-то еще причины столь рьяно бороться с ненавистью к Великому князю? – Рудольф, чуть склонив голову набок, пристально посмотрел на герцога.
    Тот смутился под этим взглядом и какое-то время молчал. Но потом ответил открытым и вполне добродушным смехом.
    – Вы чрезвычайно проницательны, достопочтенный господин Гаттиус! Вы правы, тысячу раз правы. Нет, я действительно сожалел о своей ненависти к Вильгельму по указанным мною выше причинам. Но есть еще одна, которая заставила меня искать выход из положения как можно скорей. Дело в том, что Его величество во время своего недавнего путешествия по Восточным странам встретил колдуна, о котором говорят, что он способен читать в душах людей как в открытых книгах, определять их истинные чувства и тайные помыслы. Не знаю, насколько верны эти слухи, но способности чародея так восхитили Вильгельма, что тот уговорил его поступить к себе на службу. Колдун должен прибыть со дня на день, и я… – Фредерик беспомощно развел руками.
    – Да, я вас хорошо понимаю, – улыбнулся Рудольф. – Продолжайте, прошу вас.
    – Я пытался победить в себе ненависть к князю различными способами. Уговаривал себя, силился вспоминать Его величество только в те моменты, когда он поступал красиво, благородно, по-доброму. Мой Бог, у меня разболелась голова, прежде чем мне на память пришли два или три ничего не значащих эпизода. Напоминал себе по десять раз на дню, что он – мой монарх, но это только приумножило мою ненависть. Узнав случайно о Вашем прекрасном изобретении, я не мог не увидеть в этом знак свыше. Фредерик, сказал я себе, вот твой шанс! Ты станешь добрее, и недостойное чувство больше не найдет себе пристанища в твоем сердце. Скажите, ведь ваш эликсир сможет мне помочь? – с искренней надеждой в голосе спросил герцог.
    – Полагаю, да, Ваша светлость, – подумав, ответил Рудольф. – Я не стану утверждать, что вы воспылаете к князю пылкой любовью, но со своей ненавистью вы справитесь.
    – Это именно то, к чему я стремлюсь! – Фредерик порывисто вскочил с кресла. – Прошу Вас, магистр, помогите мне. Поверьте, моя благодарность не разочарует Вас.
    Рудольф махнул рукой, не желая слушать о деньгах, и тоже встал на ноги. Хорошо, что он в порыве отчаяния не избавился от всех запасов эликсира, иначе герцогу пришлось бы достаточно долго ждать, пока готовятся ингредиенты.
    Достав из недр буфета, – стоит ли говорить, что он был столь же стар, как и остальная мебель в доме – плотно закрытую колбу, Гаттиус немало помучился, извлекая из нее пробку. Окинув быстрым взглядом фигуру герцога, он налил жидкость в ложку, которая, возможно, была серебряной, но тщательно скрывала свое благородное происхождение под слоем черного налета.
    Рудольф протянул дрожащей рукой ложку Фредерику, который, не задумываясь, принял ее и разом вылил содержимое себе в рот. К чести герцога надо сказать, что при этом он даже не поморщился, что, доложу я вам, было совсем не легким делом.
    Несколько секунд Фредерик стоял совершенно неподвижно, затем лицо его просветлело, и он в немом восхищении повернулся к Рудольфу. Герцог достал кошель с деньгами и, не спрашивая цены, положил на стол три золотые монеты. К слову будет упомянуть, что это было больше, чем Гаттиус выручил за весь ранее проданный эликсир.
    Алхимик не стал больше отказываться от оплаты. В нем просыпалось желание жить. Да и золотые монеты выглядели весьма и весьма соблазнительно.
    Фредерик склонил голову перед Рудольфом.
    – Сердечно благодарю Вас, магистр, – обрел он, наконец, дар речи. – Я не смел и надеяться, что изменения наступят столь скоро. Ненависть во мне тает быстрее, чем снежинка в ладони. Теперь я чувствую, что заплатил вам мизерную плату за такое волшебное средство, – герцог снова потянулся к кошелю.
    – Оставьте, прошу Вас! – Рудольф замахал руками. – За те деньги, что вы заплатили, вы можете взять у меня все мои запасы эликсира. Будем же надеяться, что ваше посещение моего скромного жилища пойдет вам на пользу.
    Фредерик сердечно распрощался с алхимиком и покинул его дом, напоследок еще раз рассыпавшись в благодарностях. Рудольф улыбался. Сегодня у него был повод для радости.

    Прошло два месяца. Рудольф, не ставя перед собой новых сверхзадач, все-таки много работал, выполняя различные заказы. Ему неизменно сопутствовал успех, осознание того, что он смог помочь Фредерику окрыляло старого алхимика. Не сочтите меня любителем красивых фраз, но сделать счастливее хотя бы одного человека в своей жизни – это совсем не мало, поверьте.
    О молодом герцоге Рудольф вспоминал довольно часто, гадая, доведется ли им еще хоть раз свидеться. И, я вам скажу, довелось. Фредерик Бремон, герцог Кронсбадский вновь нанес визит старому алхимику.
    Пока шел обмен приветствиями, Рудольф с интересом рассматривал своего визави. Несмотря на то, что прошло совсем немного времени, герцог как будто бы стал заметно старше. Лицо утратило малейшие признаки неуверенности, стало спокойнее и мудрее.
    Гаттиус не успел поинтересоваться целью визита Фредерика, герцог заговорил сам:
    – Я проделал длинный путь для того, чтобы выразить глубочайшую признательность за ваш волшебный эликсир. Он не просто помог мне справиться со своей ненавистью, он сделал из меня совершенно другого человека.
    – Прекрасно, прекрасно… Я очень рад, что эти изменения, судя по всему, пошли вам на пользу. Так значит ваше отношение к Великому князю?..
    – Никакой ненависти! Честное слово, я не испытывал ни малейшей ненависти, убивая его. В ту ночь я вознес молитву небесам за упокой души Вильгельма и был совершенно искренен. Князь не виноват, что господь сотворил его мерзавцем, и я надеюсь, ему будет даровано царствие небесное, – Фредерик, склонив голову, осенил себя крестным знамением.
    Рудольфу показалось, что смысл сказанного ускользает от него, несмотря на то, что герцог говорил достаточно громко и отчетливо.
    – Убивая? Но… простите, я, кажется… – старик беспомощно развел руками, не в состоянии подобрать нужных слов.
    – Полноте, магистр, – мягко сказал Фредерик. – Прошу Вас, не подумайте, что это решение далось мне легко. С моей вновь приобретенной добротой мне было невероятно тяжело собственноручно принести смерть человеку, даже если этот человек – чудовище. Но когда на другой чаше весов благополучие целой страны – моей страны, заметьте, – мне пришлось сделать выбор. Вильгельм своим бездарным и жестоким правлением довел княжество до грани катастрофы. Если бы бедствовали только простолюдины, это еще можно было в какой-то степени оправдать, челяди не должно быть излишне сытой. Но ведь за время правления Вильгельма разорился не один представитель древнего и знатного рода! Мы теряли тех людей, на чьих плечах держится государство. Еще немного и Великое княжество превратилось бы в легкую добычу для любых завоевателей, которым только придет в голову пойти на нас войной, – Фредерик перевел дух.
    Он смотрел Рудольфу прямо в глаза, говорил просто и честно, не пытаясь оправдаться ни перед ним, ни перед самим собой. Старый алхимик держался за голову.
    – Но, Ваша светлость…
    – Простите, что перебиваю Вас, магистр, но теперь меня правильней называть «Ваше величество», – мягко сказал Фредерик.
    – Величество? – Рудольф отнял руки от лица. – Конечно, Ваше величество, но как же сын Вильгельма, Ричард, если я не ошибаюсь?
    – Ричард… – Фредерик склонил голову. – Ричард был моим единственным другом. Он был честным, благородным человеком, но, к величайшему моему сожалению, слишком юным и слишком слабым, чтобы взвалить на себя тяжкий крест управления государством. А после него именно я являлся ближайшим родственником Вильгельма и первым претендентом на трон. Знали бы Вы, дорогой магистр, скольких бессонных ночей, скольких душевных терзаний стоило мне принятие этого сурового, но необходимого решения. И я не смог… не смог убить Ричарда своими руками. Это сделал один из преданных мне людей… которого впоследствии пришлось устранить, ибо тайна, которую знают более одного человека перестает быть тайной. Я знаю, все это звучит довольно зловеще, но, магистр, если бы вы увидели, как много мне удалось сделать за столь короткий срок…
    Рудольф, не дослушав нового Великого князя, встал и вышел за дверь, оставив гостя одного в своем собственном доме. Неподалеку, спешившись, вели негромкую беседу несколько вооруженных людей, составляющих, по всей видимости, свиту Фредерика. Они проводили старика пристальным взглядом, но не стали задерживать.
    Рудольф Гаттиус направился в ближайший трактир и там горько напился, чего не делал до того дня ни разу в своей долгой жизни. В этом трактире он и рассказал случайным слушателям эту историю. Он рассказывал ее потом еще много раз, так как стал завсегдатаем того заведения.
    В тот день, придя, домой – Фредерика там уже, само собой, не было, – Рудольф вылил все запасы эликсира и уничтожил все записи, по которым его можно было бы создать. В этом я лично вижу самый печальный момент во всей истории.
    Не в смерти Великого князя Вильгельма, который – у нас нет оснований не верить Фредерику – был большим негодяем. И даже не в гибели Ричарда, о котором мне, признаться, ничего не известно. Рудольф проклял свое творение – вот что заставляет меня грустить. Он посчитал, что допустил в формуле какую-то ошибку, и эликсир способен нести людям только горе и несчастье. Бедный старик! Он действительно ошибся, но вовсе не в формуле. Рассчитывая количество снадобья, которое надлежало выпить Фредерику, Гаттиус смотрел на его массивную фигуру. Герцог, если вы не забыли, обладал богатырским телосложением. Если бы эликсир следовало давать, как пишут на современных лекарствах, «на килограмм веса», Фредерику действительно причиталась бы изрядная порция. Но ведь доброта – это лекарство для души, что бы каждый из нас ни понимал под этим словом. Я не хочу оклеветать герцога, назвав его, что называется, мелкой душонкой. Лучше сказать так – размеры его души были отнюдь не так внушительны, как рост и ширина плеч. И в эту небольшую душу просто-напросто влили слишком много доброты. Со времен великого Парацельса люди знают – всякое лекарство может стать ядом. Для этого надо всего лишь переборщить с дозировкой.

Ненавижу

    Генерал Нортон откинулся на спинку кресла. Он не прятал от меня взгляд, смотрел спокойно, уверенно и доброжелательно. Как и подобает старшему товарищу. Но я не торопился вставать со своего места, не спешил приступать к выполнению приказа. Я ждал продолжения. Когда его не последовало, я сам прервал молчание.
    – Слушаюсь, генерал. Но я смею надеяться, вы ответите мне сначала на один вопрос.
    Честно говоря, это не совсем тот тон, которым подчиненным следует разговаривать со своим начальством. Тем более, если это начальство – боевой генерал. Но дело в том, что Найджел Нортон – давний друг семьи Сепеши и мой личный друг тоже. Тем более теперь, когда из всех Сепеши остался я один.
    – Конечно, Лайош. Но мне думается, инструктор ответил бы на все твои вопросы более подробно и компетентно, чем старая штабная крыса вроде меня.
    То, что Найджел принялся кокетничать, только утвердило меня в моих подозрениях.
    – В чем подвох, генерал?
    Ни один мускул на лице не дрогнул! Вот что значит закалка и выучка.
    – Подвох? Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. – Генерал позволил себе удивленно приподнять кустистые брови. – Безусловно, задание достаточно опасное, но другие тебе и не поручают.
    – Где опасность, генерал? Я ее не вижу. – Что же ты тянешь, старый лис, знаешь ведь уже, что тебе придется все мне рассказать.
    – Тебе все объяснит инструктор. – Найджел постарался придать голосу стальное звучание. Получилось, в общем-то.
    – Я очень внимательно выслушаю инструктора, – пообещал я. – Но сначала я сейчас в общих чертах повторю то, что услышал от вас, генерал. И если я по причине приближающегося старческого маразма что-либо упустил, вы меня дополните. – Чтобы не дать себя перебить, я продолжил не переводя дыхания. – Итак, я, в обличие бханда высаживаюсь на одной из их планет… Империя Бханда не обзавелась более мощными средствами планетарного обнаружения, и малому катеру-невидимке все еще не составляет труда совершить посадку на их второстепенных мирах?
    Генерал молчал. Я и не ждал ответа на этот вопрос. Если бы на невидимку можно было загрузить достаточно мощное оружие, мы бы давно уже выиграли войну.
    – Итак, значит я высаживаюсь. Планета – типичный периферийный малонаселенный мир Бханда. Подхожу к объекту, который, по всей видимости, является чем-то вроде оружейного склада. Единственный вход охраняет часовой, но его присутствие чисто формально – он не вооружен и в его обязанности не входит проверка документов или что-то подобное. Если у посетителя есть ключ, значит, он имеет право войти в здание. А ключ у меня будет. Я правильно излагаю?
    Найджел коротко кивнул.
    – В самом складе с очень высокой вероятностью никого не будет, а если кто-то и будет там находиться, мое присутствие не вызовет у него подозрений. Внутри мне не надо никого устранять, не надо ничего похищать, не надо устраивать никаких диверсий. Просто пройти в один из отсеков и позволить вмонтированной в мое снаряжение аппаратуре снять всю информации о неком корабельном вооружении бхандов. Потом я спокойно покидаю здание, сажусь в ожидающий меня катер и лечу обратно, по пути просверливая новые дырочки в погонах. Я все верно описал?
    – Ну, в общих чертах. Насчет дырочек в погонах…
    – Найджел! – Обращение по имени в его кабинете было запрещенным приемом, но Бог свидетель, меня к этому вынудили. – К черту дырочки! Ответь, зачем тебе я? Зачем тебе разведчик класса А? Почему ты не отправишь на эту загородную прогулку своего адъютанта, ему полезно подышать свежим воздухом. Скажи мне, Найджел, как другу, а не как подчиненному, где здесь подвох? Я хочу услышать это от тебя, а не от инструктора.
    – Лайош, даже после подробного инструктажа ты вправе отказаться от этого задания. – Генерал тяжело вздохнул. – Я не буду иметь к тебе никаких претензий. Ни как к разведчику, ни как к другу. Признаюсь честно, трое уже отказались, и ни в малейшей степени не потеряли моего уважения.
    – Будем считать, что с предисловиями мы закончили, – остановил я его. – Объясни теперь суть.
    – Понимаешь, действительно есть одна сторожевая система, охраняющая здание склада.
    – Было бы странно, если б ее не было, – я кивнул головой.
    – Мы узнали о нем совсем недавно, выпотрошив мозги попавшему к нам штабному бханду. Нам казалось, что теперь проблем с этим заданием быть не должно. Секрет, в общем, довольно прост. Ты знаешь, бханды очень плохо видят и почти ничего не слышат. Зато они невероятно чувствительны к эмоциям. Что за орган отвечает у них за прием и передачу эмоций, нам пока не известно. Но мы знаем теперь, что они научили свои машины распознавать эмоциональный фон находящегося рядом субъекта. Одна из таких машин встроена возле входа на склад. Она реагирует на ненависть. Стоит кому-то, кроме часового, испытать ненависть в непосредственной близости от входа, он будет уничтожен.
    – То есть, мне придется на какое-то время разучиться ненавидеть? А к часовому я должен буду относиться по-дружески? – Я улыбнулся, но совсем не весело.
    – Нет, Лайош. К часовому ты можешь испытывать неприязнь, можешь его бояться или презирать – сторожевая система не сработает. Его нельзя ненавидеть.
    – Забавно… Тебе не кажется эта грань очень тонкой – между неприязнью и ненавистью?
    – Кажется. Но переходить ее нельзя.
    – Понятно. Есть что-нибудь еще?
    – Да. Уже зная этот секрет, двое наших агентов погибли, так и не войдя в здание.
    Я помолчал.
    – Что ж, я постараюсь справиться. Теперь я готов идти на инструктаж. Спасибо, генерал.
    – За что, Лайош?
    – За то, что смотрел мне в глаза.
* * *
    Малый катер-невидимка на самом деле невидим для всех известных людям (и бхандам тоже) видов радаров. Кроме того, он действительно очень мал – его в шутку часто называют «пеналом».
    Обычно на нем летают по одному, реже – по двое. На трех человек система регенерации воздуха уже не рассчитана. Летать на большие расстояния на невидимке тоже нельзя – грузоподъемность этого малыша ничтожна, и топлива хватает максимум на пару десятков парсеков. А если учесть, что мне придется лететь в два конца, а бханды вряд ли будут настолько любезны, что позволят мне дозаправиться на их планете, я, даже не зная своей конечной цели, мог быть уверен, что болтаться в пенале мне придется не более двух суток. Это очень неплохо – я не являюсь пылким поклонником невесомости.
    Действительность оказалась ко мне еще более благосклонной – планета бхандов, названия которой нормальному человеку ни за что не выговорить, была всего в трех часах лета от одной из наших стационарных баз.
    На этой базе пара молодых, но очень слаженно и профессионально работающих гримеров и придавала мне сходство с бхандом.
    К счастью для нас, бханды похожи на людей. Ростом, телосложением. У них круглая голова, лишенная ушных раковин и большие миндалевидные глаза, которые, несмотря на свою величину, мало что видят.
    Гримеры старались вовсю, придавая значение мельчайшим деталям, что, на мой взгляд, было излишне. Участника хэллоуинского карнавала, надевшего на голову тыкву, бханды вполне могли принять за своего. Может быть, я преувеличиваю, но только самую малость.
    Бханды выглядят очень добродушно. Не знаю, может быть, они такие и есть, в каком-то своем, недоступном для нас смысле. До тех пор, пока не началась война, люди были буквально влюблены в бхандов, настолько те были добры, сговорчивы и покладисты во всех отношениях.
    От тех немногих людей, которые предостерегали, что таких идеальных друзей не бывает и быть не может, остальные просто отмахивались. Еще бы, ведь сбылась вековая мечта человечества, мы нашли братьев по разуму, добрых и мудрых. Торговля шла полным ходом, люди получали новые технологии, на наших планетах появлялось все больше бхандов, всегда готовых поделиться с людьми всем, что знали сами.
    Утопия.
    К сожалению, ни одна утопия не может длиться долго. Люди, и без того за столетия безбедной сытой жизни утратившие присущую им подозрительность, стали слишком доверчивы.
    А потом наши планеты стали гореть. Одна за одной. Бханды не обращали никакого внимания на тех представителей своего народа, которые жили на человеческих мирах. Планеты выгорали дотла, после атаки на них не оставалось ни единого живого существа, и некому было рассказать, что за чудовищное оружие применяют бханды. Впрочем, людям понадобилось немного времени, чтобы создать оружие не менее страшное.
    Планеты мы больше не теряли, число сгоревших миров остановилось на восьми. Но среди этих восьми была Эльбия. Моя родная планета. Планета, на который в тот страшный день не было меня. Но были отец, мать, Илона.
    Многие говорили, что бханды заново научили людей ненавидеть. Наверное, это правда. Ненависть всегда была непременной составляющей человека, но в последнее время потеряла былую четкость. Нет, мы не стали агнцами, которым место только на облаке с арфой в руках и благостным выражением счастливого идиота на лице. Но поводов для ненависти стало меньше, и поводы эти измельчали. И ненависть мельчала вместе с ними.
    Зато теперь… Теперь мне придется справиться со своей ненавистью к бханду, стоящему перед входом в здание склада. Наверняка ведь он стоит там именно затем, чтобы пробудить в возможном враге ненависть и позволить сработать сторожевой системе. Живой индикатор…
    Об этом я думаю, стоя неподалеку от нужного мне склада. Вижу круглую дверь и часового в длинном синем халате. На мне точно такой же халат, в широком рукаве которого спрятан излучатель. На всякий случай, как сказал инструктор, хотя никакого такого случая не предвидится. Либо я благополучно войду и выйду, либо во мне проделает дыру вмонтированное в стену стационарное орудие бхандов.
    Сейчас я стою за пределами радиуса действия сторожевой системы. До условной границы – четыре-пять метров. Сейчас я могу смело ненавидеть черного ублюдка в синем халате, прислонившегося к шершавой стене склада. Чем я, собственно говоря, и занимаюсь.
    А еще я пытаюсь с этой ненавистью справиться. На тренировке все получалось отлично. Но сейчас, когда передо мной не голографическое изображение, а настоящий живой бханд, ничего не выходит.
    Может, попытаться убедить себя, что часовой – это тоже всего-навсего изображение? Ерунда. Закрыть глаза? Не поможет.
    Но все же мучаюсь я недолго. Решение приходит, и я улыбаюсь ему.
    Возможно, кто-то умеет ненавидеть мертвых. Я – нет. Даже врагов. Излучатель в моем рукаве издает короткое «пф-ф» и часовой, секунду поколебавшись, падает навзничь.
    Я иду вперед, сразу, не раздумывая. Я уверен в себе, но, переступая невидимую черту, ловлю себя на том, что пульс учащается.
    Все нормально. Система не сработала, у меня нет ненависти к убитому мной бханду. Я отвязываю от пояса нечто напоминающее сильно покореженный шар – это и есть ключ к складу. Опускаю его в отверстие рядом с дверью и с радостью слышу тихое гуденье, дверь медленно начинает отползать в сторону.
    Все-таки, стали мы в последнее время какими-то мягкотелыми, морщусь я. Иначе, чем объяснить мои внутренние терзания?
    Да, я готов согласиться, что убитый часовой заслуживал смерти. Даже если на его руках нет крови ни одного человека. Моя совесть не протестует, когда я думаю, что вся раса бхандов должна быть уничтожена. Возможно, я принял единственно верное решение, быть может, никаким другим способом я не смог бы проникнуть внутрь склада.
    Но меня беспокоит легкость, с которой я это решение принял. Мне не нравится быстрота, с которой я привел его в действие. А за ту улыбку я себя просто ненавижу.
    Я успеваю осознать это в полной мере, прежде чем бледно-голубой луч врезается в мою грудь.

Первая

    Я не стану спрашивать, как вы оцениваете свои шансы на успех. Я догадываюсь. Могу также предположить, что вы думаете обо мне, предложившем вам столь нелепое и бесперспективное занятие.
    Однако не спешите крутить пальцем у виска. Как вы отреагируете, если я скажу, что чем-то подобным долгие годы занимается большая группа очень неглупых людей? Вероятно, сочтете, что я собираюсь ввести вас в заблуждение, или, в крайнем случае, здорово преувеличиваю.
    Но это не так, совсем не так! Возможно, вы слышали о попытках ученых поймать радиосигнал какой-нибудь далекой цивилизации. Но, вероятней всего, вам не приходило в голову, что шансы на успех в этом деле настолько ничтожны. Между тем…
    Глядя на небо, усыпанное мириадами звезд, мы редко отдаем себе отчет, как невероятно далеки они друг от друга. Два маковых зернышка, удаленные друг от друга на несколько десятков километров, дадут приблизительное представление об этих масштабах. А теперь представьте, что очень узкий радиолуч посылается с одного такого зернышка в произвольном направлении. Велика ли вероятность, что этот луч угодит не просто в другое зернышко, а именно в наше?
    Сравнение с попаданием в угольное ушко кажется уже не таким надуманным, не так ли? А примите во внимание фактор времени. Ведь для того, чтобы мы сегодня поймали сигнал, посланный с планеты, находящейся в тысяче световых лет от Земли, он должен быть послан тысячу лет назад. Не раньше и не позже.
    А длина волны, на которой ведется передача? Нам она неизвестна!
    Нет, пожалуй, наш опыт надо немного усложнить. Иголку придется кидать с завязанными глазами, не имея понятия, где именно находится мишень.
    Но несмотря ни на что… Попытки продолжаются и продолжаются. Люди строят новые и новые радиотелескопы. Люди направляют их антенны в самые «густозаселенные» районы звездного неба. Люди с надеждой смотрят на атом водорода, простейший из всех атомов, полагая, что неведомые нам разумные существа будут использовать именно его длину волны. Люди надеются на чудо.
    И однажды оно произошло. Пущенная наугад игла, пролетев несколько метров, вошла точно в ушко своей коллеги. Сонное течение жизни одной из обсерваторий сменило необыкновенное оживление.
* * *
    – Как продвигаются дела с дешифровкой?
    Виктор Михайлович Камнев затушил окурок в массивной хрустальной пепельнице с отколотым уголком и поднял глаза на собеседника. Его уже не раздражали ни вопросы этого человека в неизменном сером костюме, зачастую демонстрирующие потрясающее невежество, ни сам факт его присутствия в институте. Наверное, это действительно необходимо. Но «дешифровка», нормальное, в общем-то, слово неприятно резанула по ушам. Шпионские страсти, елки-палки…
    – Приемлимо, – ответил он спокойным, дружелюбным тоном. – Можно даже сказать, неплохо.
    – А если чуть подробней? – голос человека, которого сотрудники НИИ саркастически называли «научным консультантом», был также приветлив.
    – Подробней… Расшифрована приблизительно тысячная доля сигнала…
    – Тысячная доля? За неделю. Вы и вправду считаете, что это неплохо?
    Камнев снова посмотрел в лицо своему визави. Полковник. Через пару-тройку месяцев скорее всего станет генералом. А ведь еще и сорока нет, если доверять внешнему впечатлению. Не тронутые сединой каштановые волосы с едва заметными залысинами. Правильные черты лица, подтянутая фигура. Мягкий тембр голоса. Серый костюм… интересно, один и тот же или гэбэшник имеет несколько одинаковых? Галстуки разные, каждый день. Но всегда в тон и очень аккуратно завязанные.
    В общем, впечатление приятное… до отвращения.
    – Юрий Владимирович, я вам уже говорил. Позавчера, если мне не изменяет память. В начале сигнала идет вводный текст. Это неизбежно. Некие основные понятия, базис, можно сказать, дающий ключ к пониманию главной части информации, заключенной в сигнале.
    – Поверьте, это мне вполне ясно. Я даже способен самостоятельно сообразить, что те, кто послал этот сигнал, не владели русским языком, как и любым другим языком Земли. Я сейчас говорю только о том времени, которое потребуется на дешифровку всего сигнала.
    – И я говорю о том же самом! Сейчас мы разбираемся во вводной части. Это тяжело. Это трудоемко. Это долго, в конце концов. Все-таки мышление пославших сообщение не совпадает, да и не может совпадать с нашим. Но чем дальше мы продвигаемся, тем больше нам становится понятно, и тем быстрее идет дальнейшая расшифровка.
    Юрий Владимирович помолчал, сосредоточенно разглядывая уголок стола. Камнев поймал себя на мысли, что разговор, несмотря на всю видимую доброжелательность, напоминает допрос. На котором он, директор института, изо всех сил старается оправдаться за отсутствие оперативности в действиях его коллектива. А сидящий напротив следователь принимает для себя решение, считать ли поведение подследственного всего лишь халатностью или же дело попахивает саботажем.
    Привычная обстановка нисколько не ослабляла это впечатление. Кабинет перестал казаться родным. Знакомые предметы интерьера глядели если не враждебно, то во всяком случае с явной подозрительностью.
    – А что, эти инопланетяне так сильно отличаются от нас?
    Вопрос резко выпадал из картины, нарисовавшейся в сознании Виктора Михайловича и потому несколько выбил его из колеи.
    – Ну… разумеется. Мы пока о них практически ничего не знаем, но было бы наивно полагать, что за восемьсот пятьдесят световых лет от Земли возникнет цивилизация, копирующая нашу. Впрочем, различия в образе мысли хоть и велики, но все же не приняли катастрофических размеров, не стали, слава Богу, непреодолимыми.
    «Консультант» покивал головой.
    – Вы можете пояснить это на каких-нибудь примерах?
    – Не уверен, что… что вам это будет интересно.
    В последний момент Камнев успел чуть подкорректировать свою реплику, но все же почувствовал себя достаточно неловко. Полковник, однако, был само добродушие.
    – Разумеется, я совсем некомпетентен в этих вопросах. Научные подробности я попрошу вас опустить, но все же в общих чертах, будьте добры, введите меня в курс дела. Мне просто любопытно, как всякому нормальному человеку.
    Неловкость от этих слов только возросла. Камнев казался самому себе грубияном. Он принялся говорить, искренне стараясь донести до слушателя каждое слово.
    – Понимаете, уже сам факт наличия этого сигнала говорит о том, что между нами есть нечто общее. Использование ожидаемой нами длины волны и понимание необходимости вводной части текста – вот еще два фактора, единящие наши расы. Вводный текст содержит что-то, что нами пока не понято. С другой стороны, в нем есть то, что мы ожидали там увидеть.
    – Например?
    – Например, некоторые математические понятия. Наши респонденты используют восьмеричную систему счисления, что весьма нас обрадовало.
    – Почему? Ведь мы пользуемся десятичной.
    Теперь происходящее начало напоминать Виктору Михайловичу лекцию. Захотелось даже встать, заложить руки за спину и мерно прохаживаться взад-вперед по своей давней преподавательской привычке. Подумав, он не стал поддаваться этому желанию. Это выглядело бы глупо, а выглядеть глупо Камнев не любил.
    – Да, мы пользуемся десятичной системой счисления. Но восьмеричная система нам понятна. Перейти от одной к другой не составляет труда. Что еще важнее, по этому факту можно судить, что математика пославших сигнал существ сходна с нашей, человеческой.
    – А может быть другая математика? – полковник, похоже, проявлял неподдельный интерес. Такой интерес профессор Камнев всегда поощрял в своих студентах.
    – Нам трудно об этом судить, но почему нет?
    – И что это могла быть за математика?
    Виктор Михайлович выразительно пожал плечами.
    – Если бы я мог ответить на этот вопрос, я бы, пожалуй, предъявил свои претензии на Нобелевскую премию.
    – Понятно… Что-нибудь еще?
    – Кое-что из того, что нам уже поведал в свое время Дмитрий Иванович.
    – Дмитрий Иванович?
    – Менделеев.
    «Консультант» рассмеялся. От души, хотя и негромко.
    – Ясно. Простите, туго соображаю сегодня. Продолжайте, прошу вас.
    – Основы логики… Тоже, по большому счету ничего для нас непонятного. Инверсию, конъюнкцию, дизъюнкцию и так далее они, похоже, понимают так же, как мы. Есть парочка белых пятен, над ними мы сейчас работаем. На этом, в общем-то, и заканчивается то, что нам удалось пока расшифровать.
    – Немного…
    Камнев негодующе вскинул брови, и полковник, заметив это, извиняющимся жестом поднял руки.
    – Я не хотел вас обидеть или выразить какое-то недовольство. Прекрасно понимаю, что вы делаете все от вас зависящее. Просто… человек так устроен, ему всегда хочется большего. Не так ли?
    – Оригинальная мысль, – язвительно пробурчал Камнев, еще не до конца отойдя от краткосрочного приступа гнева.
    Помолчали.
    – А что вы можете сказать о тех местах, которые остались непонятны?
    – Ничего!
    – ?
    – Абсолютно ничего! Именно потому, что они нам совершенно непонятны. Сегодня. Но очень надеюсь, что завтра ситуация изменится.
    – Что ж… Тогда до завтра! – Юрий Владимирович открыто улыбнулся и, вставая, протянул руку.
    – До завтра! – Виктор Михайлович с удивлением заметил, что разговор доставил ему удовольствие.
* * *
    Ничем не примечательный, не видимый с Земли невооруженным глазом желтый карлик из созвездия Персея ранее не имел собственного названия. Только номер в звездных каталогах, номер, который не смог бы указать по памяти ни один человек в мире.
    Теперь эта звезда носила имя Первая. Хорошее имя. Многообещающее. Если есть Первая, значит обязательно будут Вторая, Третья…
    Но в каталоги это красивое имя попадет нескоро. Пока это тайна национального масштаба, и Бог весть сколько соратников Юрия Владимировича денно и нощно стоят на страже ее, стараясь не допустить возникновения даже самой тончайшей струйки информации. Даже в виде слухов.
    Конечно, шила в мешке не утаишь, особенно в наш перенасыщенный информационными технологиями век. Рано или поздно… Это понимают все. Но пусть лучше поздно, это всем еще более понятно.
    Возможно, то, что содержится в послании, позволит стране сделать гигантский шаг вперед. Или даже маленький шажок – разве он будет лишним? Безусловно, затем шагнет вся планета, и это тоже замечательно. Но важно, невероятно важно, кто будет первым, кто задаст направление.
    Вводный текст дешифрован, используя выражение полковника. Несколько белых пятен все же остались. Быть может, они так никогда и не будут нами поняты. Это вполне естественно, такую возможность допускалась изначально. Пожалуй, неясных мест вышло даже меньше, чем предполагалось. По крайней мере, оптимистические прогнозы оказались ближе к истине, чем пессимистические.
    Теперь расшифровка основной части послания шло практически без заминок. И в первые же дни стало понятно ее содержание.
    Инструкция. Руководство к изготовлению. Чего? А вот это не объяснялось. Никаких намеков. Пока оставалась непереведенной часть послания, оставалась и надежда, что ясность в этот вопрос все же будет внесена. Но эта надежда таяла с каждым днем…
* * *
    Потерявшие листья деревья – зрелище тоскливое. Виктор Михайлович иногда думал, что называть деревья многолетними растениями неправильно. Каждое лиственное дерево в наших широтах проживает не одну, а сотни коротких жизней. Весной рождаясь и умирая осенью.
    Любая смерть несет в себе мало веселого. Поэтому и грустно смотреть на дерево, еще месяц назад полное жизни, а сегодня готовящееся встретить свой конец.
    В это время года ежевечерние прогулки не доставляли доктору Камневу удовольствия. Но он находился в том возрасте, когда не пренебрегают врачебными рекомендациями. Впрочем, и в более молодые годы Виктор Михайлович не считал себя умнее всех врачей.
    Полчаса неспешной ходьбы по территории парка – разве это сложно? И все же маршрут выбирал таким образом, чтобы на глаза попадались по большей части хвойные деревья, которые не спешат жить и потому не замечают такие мелочи, как смена времен года.
    В последние несколько дней компанию Камневу неизменно составлял Юрий Владимирович. Виктор Михайлович принимал его общество как должное, не задумываясь, хорошо это или плохо. Во время прогулки полковник расспрашивал о последних новостях в расшифровке сигнала, а в остальное время оставлял директора в покое, за редкими исключениями.
    Виктор Михайлович понимал, что сегодня они идут по знакомому маршруту вместе в последний раз. Сигнал расшифрован полностью, насколько это возможно. Увы, участия в дальнейшей судьбе послания братьев по разуму профессор Камнев принимать не будет.
    – Что же это все-таки может быть, а, Виктор Михайлович? – полковник бросает это как будто в сторону, словно бы не придавая вопросу значения.
    – О чем это вы, Юрий Владимирович? – тросточкой, что носит более для солидности, чем для опоры, Камнев касается веток сосны, растущей у тропинки.
    – Да все о том же, профессор, все о том же, – гэбэшник благодушно улыбается. – Что нам все же предстоит собрать?
    – А сборка таки состоится? – Виктор Михайлович сбрасывает маску незаинтересованного стороннего наблюдателя и с любопытством глядит на собеседника.
    – Разумеется, я не имею права вам это говорить, – улыбается полковник. – Но как вы себе думали? Конечно, состоится.
    – И не страшно?
    – Очень страшно. Невероятно страшно, сами понимаете. Только… – за неимением тросточки, Юрий Владимирович проводит по веткам рукой. – Только не собирать еще страшнее.
    – Почему? – профессор знает ответ на свой вопрос. Но все-таки спрашивает.
    Полковник знает, что профессору известен ответ. Но все-таки отвечает.
    – Вечных секретов не бывает, вы же понимаете. Рано или поздно…
    – Понимаю.
    – Да и потом… Упускать такой шанс… Нельзя! – Юрий Владимирович рубит ладонью воздух.
    – Шанс на что? – с легкой ноткой язвительности в голосе спрашивает Камнев.
    – На бурное развитие науки. На новые знания. На светлое будущее, наконец. Можете смеяться.
    – Не буду, – профессор качает головой.
    – Правильно, – полковник пожимает плечами. – И все же, вы не ответили на мой вопрос. Что там, по-вашему?
    – Я не специалист в этой области… – не спеша начинает Камнев.
    – А в этой области на Земле нет специалистов, – легко смеется полковник. – И вообще, в какой такой области?
    – Да, – соглашается со всем сразу Виктор Михайлович. – Все-таки я думаю, это какое-то вычислительное устройство.
    – Компьютер?
    – Можно и так сказать.
    – Можно… – Юрий Владимирович опустил голову вниз, старательно обходя мелкие лужи. – Этого давно боялись.
    – И быть может, справедливо.
    – Быть может, – снова повторил полковник.
    – Где будет проходить сборка, не скажете, конечно? Или сами не в курсе? – Виктор Михайлович совсем по-мальчишечьи прищурился.
    – В курсе. Но, конечно, не скажу. Сообщу по секрету, я буду вести объект до самого конца… каким бы он ни был, – полковник вдруг коротко хохотнул. – Между прочим, в качестве научного консультанта.
    – Что? – как ни старался, Камнев не смог сдержать своего удивления. И растерянности.
    – Видите ли, Виктор Михайлович, – полковник чуть смутился. – Прежде чем уйти в душегубы, я успел защитить кандидатскую. По физике. Тема, знаете, какая была… – он запрокинул голову вверх.
    – Но вы же… – Камнев развел руками и не мог подобрать слов. – Ведь вы…
    – Вы имеете в виду наши с вами беседы? – пришел на помощь Юрий Владимирович. – И мои чудовищные вопросы? Я искренне прошу у вас прощения за этот, в некотором роде, спектакль. Основную часть информации я брал из отчетов, но некоторые детали мне удобнее всего было уточнять именно таким образом, – полковник обезоруживающе улыбнулся.
    Виктор Михайлович Камнев еще некоторое время смотрел на визави так, словно видел его впервые в жизни. Затем, не говоря ни слова, решительно двинулся прочь, выражая свою неприязнь нервными движениями плеч.
* * *
    Все предосторожности были приняты. Все, что могли прийти в голову человеку, и кое-какие еще, на всякий случай. Не будем их описывать, дабы не превращать описание событий в скучную техническую документацию.
    Финальная сцена выглядела так. Подземный бункер с толстыми стальными стенами, освещенный газовыми лампами – никакого электричества. Никаких роботов, так как для их работы необходима энергия, которой мог бы воспользоваться таинственный агрегат, созданный по инструкции неведомых нам существ. Последний этап сборки осуществлялся вручную четверкой добровольцев, стоящих сейчас в нескольких шагах от странного пластикового шара, в который только что была вставлена последняя деталь.
    Одним из этих людей был Юрий Владимирович, который в описании своей роли в проекте проявил присущую ему скромность.
    Шар оставался неподвижен. Шар бездействовал. Впрочем, каких действий от него можно было ожидать оставалось совершенно непонятным. Лучшие ученые не смогли сказать ничего определенного относительно его «начинки».
    И тут шар заговорил. По-русски. Глубоким сочным баритоном без всякого акцента.
    – Здравствуйте. Прошу вас, не пугайтесь.
    Можно быть абсолютно уверенным, что четверка людей в бункере была не из пугливых. Но они таки испугались, вопреки просьбе загадочного устройства. Как и положено старшему в этой команде, Юрий Владимирович пришел в себя первым.
    – Откуда вы знаете русский? – задал он логичный вопрос. – Кто вы? – задал он вопрос не только логичный, но и наиболее важный.
    – Отвечаю последовательно, – донеслось из шара. – Ответ первый. Вынужден признать, что мне все-таки удалось взломать вашу систему защиты и проникнуть в компьютерную сеть. Извините, но поверьте, у меня нет никаких агрессивных намерений. Ответ второй. Предупреждаю, он будет для вас неожиданным. Позвольте представиться, я – житель планеты, пославшей вам сигнал. Вы можете называть меня первианином, – шар негромко и очень деликатно засмеялся. – Перемещения физических объектов меж звезд связаны с практически непреодолимыми трудностями, поэтому наша раса выбрала такой способ путешествовать.
    На какое-то время в бункере повисла гробовая тишина. Дар речи к людям еще не вернулся.
    – Я рад приветствовать вас, братья по разуму! – голос первианина был бодр и весел. – Скажите, если я начну двигаться, вы не будете стрелять? Поверьте, я отнюдь не пуленепробиваем.

Просто жить

    – Правда, – а мне неохота отрываться от телевизора.
    – Честно-честно?
    – О, боже! – я запрокидываю голову и изображаю на лице страдания великомученика. – Неужели тебе за четыре дня не надоело задавать один и тот же вопрос?
    – Не-а, – Иркин голос игрив и слегка капризен.
    – Тогда, может быть, – я вопросительно смотрю на нее, – ты хочешь услышать какой-нибудь другой ответ?
    Плюшевый заяц покидает свое насиженное место на спинке дивана и с приличной скоростью летит мне в голову. Я реагирую небрежным блоком, выдающим немалую практику. Любимая моя супруга подтягивает колени к груди и снимает шлепанец.
    Мне ничего не остается, кроме как быстро вскинуть руки вверх, признавая полную и безоговорочную капитуляцию.
    – Стоп! Сдаюсь. Я действительно очень рад. Я просто безумно счастлив, честно. Как же может быть иначе? А у вас, Ирина Михайловна, начисто отсутствует чувство юмора.
    – Ха! – Ирка, подумав, снимает второй тапок и сворачивается на диване калачиком. – Ты представить не можешь, какое чувство юмора нужно было иметь, чтобы выйти за тебя замуж.
    – Ты была бы жестоко наказана за свои слова, женщина, но, – я тяжело вздыхаю, – у меня не поднимется рука на мать моего будущего ребенка.
    – То-то!
    Супруга с блаженной улыбкой на устах вытягивается во весь рост. При этом, не то случайно, не то благодаря выверенным и отработанным движениям, пола халата откидывается, обнажая бедро. Картина эта, при всей ее простоте, настолько эротична, что способна довести до кипения кровь любого настоящего мужчины.
    Так как я отношусь именно к этой категории людей, остатки интереса к событиям на экране телевизора моментально испаряются. Ничего более привлекательного там все равно не покажут.
    С грацией атлета, вовсе не отягощенного десятком лишних килограммов, я одним плавным движением перемещаюсь с кресла на диван.
    Ирка улыбается еще шире, мой пульс понемногу начинает учащаться, как вдруг все меняется. Ее улыбка тускнеет, становится неуверенной, а лицо приобретает беспокойное выражение.
    – Подожди! – жена кладет свою руку поверх моей, уже лежащей на ее колене.
    – Что случилось?
    – Подумалось вот о чем… Я ведь скоро растолстею. У меня будет огромный живот, нездоровый цвет лица и тусклые волосы…
    – Ужас! – я кривлю губы в гримасе отвращения.
    – Что-о?! – Ирина приподнимается на локте.
    – Ну, не расстраивайся так, родная, – я успокаивающе поглаживаю ее по бедру. – Пару-тройку месяцев я готов потерпеть.
    Ирка какое-то время беззвучно ловит ртом воздух. Наконец к ней возвращается дар речи.
    – Хам! Какой же ты хам, Горелов! Настоящий мужчина должен сказать женщине, что беременность ей к лицу, живот выглядит чудесно и она ни капельки не поправилась.
    – Любимая! – я подвигаюсь поближе к изголовью и проникновенно заглядываю ей в глаза. – Беременность тебе к лицу, а живот выглядит просто восхитительно… как и все остальное. Да, и еще ты совершенно не поправилась!
    Само собой, наговорив такую кучу комплиментов, я собираюсь немедленно получить дивиденды по счету и склоняюсь к устам любимой женщины с абсолютно недвусмысленной целью.
    Увы! Женский смех – это, конечно же, прекрасно. Но почему они всегда находят для веселья такое неподходящее время? Ирка прыскает прямо мне в лицо, поворачивается набок и начинает тихо смеяться.
    Я молча смотрю на ее подрагивающие плечи. Мне ничего не остается, только ждать. Терпеливо. Сейчас любые мои слова или действия могут лишь продлить этот приступ смеха.
    Выбранная мной тактика оказалось верной – не проходит и пяти минут, как Ирина снова поворачивается на спину, вытирает навернувшиеся слезинки и обнимает меня рукой за шею.
    – Слава… – вполголоса говорит она.
    – Да? – отвечаю я не громче.
    – А ведь у меня не только фигура, у меня и характер испортится. Стану ж-жуткой стервой. Капризной и вредной.
    – То есть, еще хуже, чем сейчас? – я делаю круглые испуганные глаза.
    Ирка награждает меня легким подзатыльником и качает головой.
    – Нет, Горелов, ты не хам.
    – Рад, что ты раскаялась в своем заблуждении.
    – Ты просто монстр! Бессердечный.
    – Это я! – гордо киваю головой.
    – Люблю монстров… – Ирка запускает руку мне под рубашку.
    Напрашивающийся вопрос о множественном числе в этой фразе я оставляю на потом. Все разговоры на потом.
    Пять острых как бритва (точит она их, что ли?) когтей впиваются мне в грудь. Привычка у моей благоверной такая. Боль, между прочим, очень даже нешуточная. Но я почему-то никогда об этом не говорю.

    Спустя вечность, как любят выражаться поэты и авторы дешевых любовных романов, мы лежали на диване под тонким покрывалом и болтали.
    Все разговоры крутились вокруг той самой темы, что стала главной в последние дни. Я выразил надежду, что супруга приложит все усилия для обеспечения родов именно мальчика, так как я все от меня зависящее уже сделал.
    Ирка заявила, чтобы я выбросил из головы эти глупые мысли, потому что у нас будет девочка. Она это знает точно, она даже сон уже соответствующий видела. Это супруга преподнесла в виде решающего аргумента.
    Я сказал, что во сне она может рожать хоть пять девчонок подряд, а наяву должен быть сын.
    – Неужели ты хочешь, чтобы все друзья называли меня бракоделом? – воззвал я к ее разуму.
    – У тебя и так все друзья – бракоделы, – резонно возразила жена.
    Действительно, куда ни кинь – у всех дочки… Противопоставить что-либо этому доводу было трудно, но я все же попытался.
    – Ну так должен же я чем-то отличаться от всех?
    – Ты и так отличаешься, – Ирина потрепала меня по плечу.
    – Что-то мне не нравится в твоих словах… – я наморщил лоб и почесал в затылке.
    Ирина ненадолго задумалась, потом вздохнула и покачала головой.
    – Нет.
    – Что «нет»? – удивился я.
    – Сил смеяться больше нет. Не буду.
    – Это хорошо, – нараспев произнес я и запустил руку под покрывало.
    – Перестань! – взвизгнула Ирка, – У меня сил нет вообще, понял?
    – Ага, – я подкладываю руку под голову и смотрю в потолок.
    Наша беседа приобретает ленивый и неспешный характер. Мы придумываем ребенку имя, заключив временное перемирие и рассматривая варианты и для сына, и для дочки. К единому мнению не приходим и оставляем пока этот вопрос.
    Ирка говорит, что дети рожденные весной – самые счастливые. Не знаю, откуда она это взяла, но я с удовольствием с ней соглашаюсь.
    Обыденная картина, не правда ли? Банальная…
    Только нашему ребенку не суждено родиться.
    Мы даже не успеем узнать, какого пола он мог бы быть.
    Нам не удастся встретить ни следующую весну, ни близкую уже осень.
    И мы оба об этом знаем.
* * *
    Для многих молодых людей в наше время медовый месяц представляется пустым звуком. Четко заданный ритм – свадьба, похмелье, еще похмелье… и вот уже пора на работу. Какой уж тут медовый месяц.
    А у нас он бывает через год. Можно было бы чаще, да имеет место некий ограничитель в виде семейного бюджета. Да и отпуск не всегда удается взять вместе. Конечно же, это шутка, мы вовсе не штампуем разводы и свадьбы с регулярностью автомата. Просто раз в два года мы вместе отправляемся в какое-нибудь путешествие, наслаждаться экзотическим окружением и обществом друг друга. Почему не назвать это медовым месяцем?
    Несмотря на то, что должность главы семьи принадлежит мне и никем не оспаривается, вопрос о выборе места очередной поездки я отдал на откуп жене. Предугадать, куда нам предстоит отправиться в очередной раз не сможет ни одна вычислительная машина.
    Дать толчок ходу ее мысли могут слова подруги, телевизионная реклама или услышанная где-то песня. Причем по извилистой дорожке ассоциативного ряда моей супруги я пройти ни за что не смогу. Даже пытаться не буду.
    Но в тот последний раз все было проще. Непонятно как Ирке в руки попала брошюра с затейливым названием «Шамбала – место, где воля Бога известна».
    И мы отправились в Тибет. На поиски этой самой Шамбалы. Черт побери, разумеется у нас и в мыслях не было на самом деле найти ее! Страшно далеки мы от всего этого оккультизма, просто Ирине книжка показалась забавной.
    Поиски Шамбалы нам представлялись приятной приправой к интересному путешествию, не более. Шутка, игра, развлечение…
    Ирка взахлеб читала мне выдержки из книги, я же слушал с улыбкой, вполуха, путаясь во всех этих Ашрамах и Потоках.
    Отпуск наш удавался на славу. Мы наслаждались видом самых величественных в мире гор, ели экзотические блюда (адаптированные для европейского желудка) и дышали чистейшим воздухом.
    Мы с упоением отдавались поискам. С помощью разговорника весело задавали местным жителям вопросы, которые они, вероятней всего, не понимали и радостно выслушивали ответы, которые звучали для нас полнейшей тарабарщиной.
    Мы толком не знали, что же все-таки ищем – каменный дворец или бамбуковую хижину.
    И мы нашли Шамбалу.
    Отпуск подходил к концу, а день клонился к закату. Очередной непонятый нами совет туземцев вывел нас на плоскогорье, находящееся сравнительно невысоко. С трех сторон нас окружали горы, в неверном сумеречном свете казавшиеся плоской декорацией. Сзади простиралась ярко-зеленая равнина.
    А прямо перед собой мы увидели ровный круг из простых серых камней и сидящего в центре круга человека.
    Да, всего-навсего несколько булыжников и один самый обыкновенный человек, одетый в просторные белые одежды. Но нам сразу стало понятно… не так, нам стало известно, что это и есть Шамбала. Как, откуда? Не могу объяснить.
    Человек, впрочем, был не совсем обычным. Сколько мы позже ни пытались вспомнить его лицо, в памяти не всплывали никакие образы. Не могу даже сказать, молод он или стар.
    Мы подошли к кругу и встали в нерешительности. Что делать дальше, мы не имели ни малейшего представления.
    Тогда человек обратился к нам. По-русски, между прочим, этот факт удивил нас намного позже. Хотя, чего уж тут удивляться…
    – Добрый вечер, друзья. Прошу вас зайти в круг и присесть.
    Присесть мы могли только прямо на землю, но спорить, разумеется, не стали. Тем более, что сам пригасивший нас сидел именно так. Мы последовали его примеру, устроившись неподалеку от границы круга.
    – Здравствуйте. Мы…
    Я понятия не имел, что говорить. К счастью, наш гостеприимный хозяин взял инициативу в разговоре в свои руки. В его речи, кстати, начисто отсутствовали высокопарность и витиеватый слог.
    – Знаю, друзья, знаю. Вы искали Шамбалу, вы ее нашли. Это очень редкая удача, Шамбала бывает открыта людям лишь один день за много лет. Сегодня как раз этот день.
    – Но почему именно мы? – спросил я. – Вряд ли мы достойны…
    Я посчитал нужным объяснить, что нас нельзя отнести к людям, посвятившим всю свою жизнь поискам Шамбалы. Мы ведь просто развлекались… Но человек в белых одеждах остановил меня мягким движением руки.
    – Все люди одинаково достойны. Шамбалу находят те, кто успевает сделать это первым в тот единственный день, когда это возможно. На этот раз удача улыбнулась вам.
    Забавно… Оказывается, мы выиграли эту гонку, даже не подозревая о своем в ней участии.
    – В награду вы получите Знание.
    – Какое знание? – успел спросить я, прежде чем началось нечто невообразимое.
    Такое впечатление, что мне разом отказали все органы чувств. На голову словно одели черный непроницаемый мешок, а уши плотно заложили ватой. Я потерял возможность осязать, чувствовать запахи и даже дышать.
    А затем началось…
    Передать словами то, что навалилось на меня, я едва ли смогу. Это действительно было Знание – знание всего, что происходило в мире с момента его основания. Думаю, любой ученый отдал бы полжизни за малую толику того, что узнали мы.
    Но уже очень скоро меня совершенно перестало это волновать. Потому что нам открылось будущее. Совсем короткое будущее – через сорок девять дней мир должен будет умереть.
    Вернулись в действительность мы резко, без всяких переходов. Судя по тому, что вокруг не стало ощутимо темнее, мы «отсутствовали» весьма непродолжительное время.
    В висках бешено стучало.
    – Что?.. Как?.. – выразить чувства словами оказалось совсем не просто.
    – Полагаю, вы хотите спросить о гибели мира? – в спокойном голосе человека в белом никаких эмоций.
    – Да, разумеется! – я энергично закивал головой. – Это правда?
    – Конечно. Все, что вы узнали, абсолютная правда.
    – Но почему? Отчего?
    – Отчего погибнет мир, мне неизвестно. Да и какое это имеет значение?
    – Ничего себе, какое значение! – возмутился я. – Если знать причину, можно попытаться предотвратить…
    Наверное, я верил в свои слова, хотя не представлял, каким образом мы сможем что-либо сделать. Но человек в центре круга покачал головой.
    – Ничего предотвратить нельзя. Это уже есть. Ничего не изменится.
    Я хотел еще что-то спросить, но тут все исчезло. И человек, и камни, образующие круг. Мы остались наедине со своим Знанием.
    Все произошедшее можно было бы принять за галлюцинацию или тщательно подготовленный розыгрыш с гипнозом, но, к сожаленью, мы знали, что это не так.
    Потом мы долго спорили, кто же был тот, что разговаривал с нами, тот, который сказал, что нам очень повезло. Бог, Будда или просто кто-то из жрецов Шамбалы, если таковые существуют.
    Я склонялся к первому варианту. Человек вряд ли способен шутить так цинично.
* * *
    Вопрос о том, куда женщина тратит такую прорву времени, собираясь покинуть пределы квартиры, относится к тем величайшим тайнам мироздания, на разгадку которых человечеству уповать не следует.
    А раз так, я привык смотреть на это с мудрым спокойствием философа, не унижаясь до суетных ежечасных напоминаний и язвительных вопросов о примерной дате окончания сборов.
    Сегодня мы собрались выйти прогуляться. Просто прогуляться – я акцентировал на этом моменте внимание супруги, заметив, что визит в одно из иностранных посольств, а также посещение каких-либо светских раутов не входит в наши планы на вечер. Не то, чтобы я рассчитывал, что мои слова достигнут сколько-нибудь значимого эффекта, но не сказать их я все же не мог.
    Я всегда гордился своей выдержкой и хладнокровием, поэтому Иркино обещание быть готовой через полчаса я не встретил холодным саркастическим смехом. Я лишь улыбнулся и завалился на диван со сборником англо-американской фантастики, купленным вчера по случаю.
    К сожалению, при покупке я был недостаточно внимателен, и оказалось, что почти половину рассказов я читал раньше. Но остальные меня не разочаровали, я проглатывал их один за одним, и меньше, чем через два часа книга была прочитана.
    От нечего делать пару старых рассказов я пробежал глазами еще раз, но большого удовольствия от этого занятия не получил. Память у меня отличная, и предугадывать практически каждое слово – это совсем не то, что читать свежий текст.
    Передо мной встала проблема, чем себя занять. Включать телевизор не хотелось, браться за новую книгу – тоже. Именно этим своим состоянием я могу объяснить тот факт, что я в высшей степени наивно клюнул на Иркин крик из спальни: «Слава, я через пять минут, собирайся!»
    В наказание за свою доверчивость следующие полчаса я провел в кресле полностью одетым. Но все в этом мире рано или поздно заканчивается, хотя когда ждешь женщину, в справедливости этой истины начинаешь сомневаться.
    Ирина появилась в дверном проеме, приняв эффектную позу и наблюдая за моей реакцией. И я таки среагировал, потому что, скажу вам, было на что. Ирка довольно улыбнулась и сделала плавный пируэт. Я поддержал нижнюю челюсть рукой. На всякий случай.
    – Послушай, – сказал я, возвратив челюсть на свое привычное место. – Я и понятия не имел, что в твоем гардеробе есть эта… – я замялся.
    – Юбка? – подсказала супруга.
    – Ну… – я с сомнением почесал подбородок. – Можешь ее так называть. Мне кажется, что ей и до набедренной повязки еще расти и расти. В прямом смысле.
    – Скажешь тоже, – фыркнула Ирка. – Обычная мини. Не такая уж и короткая, целых тридцать сантиметров. Я ее вчера купила.
    – А, – глубокомысленно заявил я. – Почему-то никогда раньше не замечал за тобой склонности к коротким юбкам.
    – Но теперь-то я беременная! – пояснила жена.
    С полминуты я искал связь. Не нашел. Пришлось попросить разъяснений.
    Ирка вздохнула и с неохотой (три к одному, что показной) принялась вещать. В пример она привела Юльку, свою не самую близкую подругу, которую я почти не помню. Юлька, оказывается, в жизни не носила ничего выше колена, а в последние месяцы беременности в буквальном смысле рыдала навзрыд над тем, что не может надеть мини-юбку.
    – И что? – все еще не понял я. – После родов ее мечта наконец осуществилась?
    – Да ну! – Ирина махнула рукой. – Накупила себе короткого заранее, но так ни разу и не надела. Почему ей хотелось мини носить? Потому что позволить себе не могла! А когда можно стало… – вместо окончания фразы последовал новый взмах изящной ручки.
    – Но ты-то вполне можешь себе это позволить.
    – Правильно. Поэтому и надела.
    Супруга смотрит на меня как на отсталого ребенка. Я и правда чувствую себя соответствующе. У кого-то из нас явные проблемы с логикой, – к такому выводу прихожу я в конце концов.
    Я набираюсь решимости разобраться в этом вопросе окончательно. Но тут замечаю в Иркиных глазах веселых чертиков. Через секунду чертикам становится тесно в глазах, и они выскакивают наружу в виде заливистого смеха.
    Я тоже улыбаюсь.

    Возможно, вы считаете нас немного сумасшедшими? Если честно, я тоже. Но что нам остается делать?
    Что будет делать человек, когда узнает, что жить ему осталось чуть больше двух месяцев?
    Что он будет делать, если узнает, что и всему миру отмерено не больше?
    Крепко ударится в религию?
    Начнет тонуть в стакане с водкой?
    Пустится во все тяжкие, в бесплодной попытке отведать все возможные развлечения от ЛСД до группового секса?
    Ляжет на кушетку и не захочет больше вставать?
    Вариантов много. Мы выбрали самый простой и одновременно самый сложный. Мы решили продолжать жить. Просто жить, словно ничего не случилось.
    Конечно, получалось у нас неважно. Иногда просто плохо.
    Но мы старались изо всех сил.
    Мы никогда не говорили о том, сколько дней осталось. Хотя, просыпаясь утром, я в первую очередь мысленно отрывал очередной листок от невероятно тонкого воображаемого календаря. Но жить мы пытались так, словно у нас впереди вечность.
    Обсуждали, где будем отмечать мой день рожденья в октябре, купили Ирке новые сапоги на осень. Строили планы на будущее, которого у нас не было. Которого ни у кого не было.
    Когда Ирина сказала о своей беременности, я на самом деле, по-настоящему был счастлив. Боль и обида пришли позже, но я гнал их от себя. Старался наслаждаться каждой минутой отпущенного нам короткого счастья, но без надрыва, без искусственности.
    Ирка удивляла меня несказанно. Я ожидал частых истерик, боялся их, но, как оказалось, совершенно напрасно. Напротив, складывалось впечатление, что она переносила все значительно легче меня. Если я по большей части играл в жизнь, то Ирина просто жила. Почти все время.
    Лишь пару раз я заставал ее на балконе беззвучно плачущую в ладоши. Она меня не видела, и я неслышно уходил из комнаты.
    Трусливо уходил. Или мудро, не знаю. А может быть, это одно и то же.
    Через пять минут Ирка выходила ко мне с сияющим лицом и предлагала что-нибудь предпринять. Сегодня предложила погулять по городу.

    Разумеется, босоножки Ирина выбрала на самом высоком каблуке. С критическим видом осмотрел я чрезвычайно сексапильную особу, стоящую передо мной.
    – Возросшее число автомобильных аварий и семейных скандалов нашему городу сегодня обеспечено, – вынес я свой вердикт.
    – Здорово! – Ирка захлопала в ладоши.
    – И эта женщина называет монстром меня! – я закатил глаза.
    В хорошем – действительно, в хорошем – расположении духа мы вышли на улицу.
* * *
    И настал день последний…
    Звучит, правда? При наличии толики воображения можно представить себе звенящую тишину, повисшую в воздухе тревогу, мрачную, почти осязаемую, и напряжение, готовое в один момент взорваться, выплеснуть из себя какую-то злую энергию.
    Ничего этого не было.
    Обычный день, начавшийся ясным утром и продолжившийся теплым, но без изнуряющей жары, солнечным полуднем.
    Светила и планеты продолжали свой привычный путь, не сворачивая с начертанных неведомым геометром траекторий. Люди шли каждый по своим делам, кто нервно и суетливо, кто неспешно и размеренно. Так же как вчера и позавчера. Никто не догадывался, что завтра по сотни раз хоженному маршруту им уже не пройти.
    Мы ежеминутно смотрели на часы, ожидая роковой минуты, 14–37 по местному времени. Интересно, мы действительно ждали ее. Страх и собственное бессилие настолько измотали нас, что нашим главным желанием, пусть неосознанным, было «пусть все поскорее закончится».
    Несмотря на это, жить все же хотелось невероятно. Быть может, это проявление чистой воды эгоизма, но о гибели всего мира мы уже почти не думали. Думали только о нас двоих и о нашем ребенке, которого не будет.
    О нормальной жизни в последние дни речи уже не шло. Поначалу мы еще пытались изображать ее, но в нашей игре присутствовало столько фальши, что смысла продолжать не было. Да и для кого играть? Аудитория состояла всего из двух зрителей, являющихся по совместительству и актерами.
    Когда часы начали отсчитывать последние секунды, мы взялись за руки и закрыли глаза. Возможно, нам полагалось посмотреть друг другу в глаза и прошептать одними губами слова о любви, но мы этого не сделали.
    С той поры, как мы встретились, прошло девять лет, и мы уже успели сказать все, что хотели и все, что было необходимо. А для того, чтобы увидеть лицо любимой женщины, мне вовсе не требовалось смотреть на нее.
    Мы просто взялись за руки.
    Мысленно я отсчитывал секунды. Наверное, я слишком торопился, потому что успел досчитать гораздо больше, чем до шестидесяти, а ничего не происходило. Когда счет перевалил за сто пятьдесят, я открыл глаза и с удивлением посмотрел на свою левую руку.
    Ирка смотрела туда же, и на лице ее отображалась такая гамма чувств, что расшифровать ее я бы не взялся.
    14-39…
    Я ничего не понимал.
    – Может, твои часы спешат? – робко предположила Ирина.
    – Мои часы?! – я поперхнулся от негодования. – Скорее мир рухнет.
    – Мир не рухнул…
    – А мои часы не спешат!
    Мы одновременно посмотрели на противоположную стену. Ходики на ней не отличались швейцарской пунктуальностью, но и нагло врать привычки не имели тоже.
    Без двадцати три.
    Включили телевизор. 14–41.
    – Спешат, – я покачал головой. – Подправить надо.
    Нет, конечно, мы так просто не поверили в чудо. Мы еще позвонили в службу времени, хотя я для виду и повозмущался по этому поводу.
    Затем мы вместе вышли на балкон.
    Мир стоял на своем месте. Мир ничуть не изменился. Хотя нет… По-моему, все стало чуточку ярче. Светлее. Радостнее. На лицах людей стало больше улыбок. Детский смех раздавался чаще, а раздраженные крики и злой визг тормозящих машин реже. Или мне все это просто показалось?
    Я обнял жену за плечи. Мне казалось, что у нее на глазах обязательно должны быть слезы, но их не было.
    – Знаешь, Ир, я передумал.
    – Насчет чего?
    – Пусть будет дочка. Назовем ее Витой, ладно?
    – Вита… Мне очень нравится.
    Ирка все-таки разревелась у меня на плече.
* * *
    Мысль о том, что весь огромный мир, в котором мы живем, – это всего лишь сон одного человека, длящийся один короткий мир, широко известна. Возможно это и так… Намного интересней было бы знать, могут ли этот сон видеть одновременно два человека. Хотелось бы верить, что так бывает.

Против часовой

    Единственный этап в процессе приготовления шашлыков, который можно поручить женщине – это нанизывание мяса на шампуры. Проведите подробный инструктаж, проделайте несколько раз эту операцию на ее глазах собственноручно – и она справится с ней великолепно. Но упаси вас Бог допустить женщину к мясу при более ответственных действиях! Нет, если вы настолько ленивы, что вам все равно, какое мясо есть, тогда конечно… Во всех остальных случаях мясо и женщина – понятия несовместимые.
    Вы можете десять раз объяснять рецепт, можете записать его на бумажке, ничего не поможет. Все нужно делать самому. А нанизать мясо на шампуры – это действительно лучше доверить женщине. Она займется этим делом с таким видом, словно успех приготовления шашлыка зависит исключительно от ее манипуляций. Наблюдать в это время за женщиной – одно удовольствие.
    Впрочем, наблюдать за Вероникой, чем бы она ни занималась, для меня всегда удовольствие. Что-то я совсем погряз в кулинарных мыслях, наверное уже успел сильно проголодаться. Мой живот, утробно заурчав, выразил свое полное согласие. Ничего, не долго ждать осталось. Я снова перевел взгляд с мангала, в котором буйное пламя уже уступило свое место пышущим жаром углям, на Нику, которая извлекала из кастрюли последние куски мяса.
    Ника сидела ко мне спиной, но, почувствовав мой взгляд, повернула голову и весело улыбнулась. Она всегда чувствует мой взгляд. Мои друзья смеются, когда я им об этом рассказываю, они говорят, что Вероника просто время от времени оборачивается, зная, что я всегда смотрю на нее. Пусть смеются, я-то знаю…
    А еще мои друзья завидуют мне. Тому, что у меня есть Вероника. Не знаю, белой завистью или какой другой, но завидуют. Правильно делают, конечно – я сам себе завидую, каждый раз, когда смотрю на Нику. Но они мне завидуют не из-за того, что она самая замечательная женщина на свете. Сомневаюсь, что они смогут объяснить причину своей зависти даже самим себе.
    Никины подруги тоже ей завидуют, она мне рассказывала. Но они говорят, почему. Женщинам это проще сказать. Потому что мы женаты десять лет, а я все еще люблю Нику. Так же как раньше, а может еще сильнее. Я это точно знаю, хотя спросите меня, что это такое – любовь, вряд ли я сумею сказать что-то путное. Скорее, глупость какую-нибудь сморожу. Вот то, что я десять лет с удовольствием ем подгорелое мясо и недожаренную картошку, приготовленную Никой, это, по-моему, тоже любовь. Можете начинать смеяться.
    Вообще, нас называют идеальной парой. И заочно, и в глаза. Слышать такое бывает иногда довольно неуютно, но всегда очень приятно. Наверное, мы и вправду идеальная пара, если такие вообще существуют в природе.
    Я разложил шампуры на мангале и, отойдя на шаг назад, полюбовался этим замечательным зрелищем. Ника смотрела на меня сквозь длинную челку, которая выбилась из-под заколки в виде бабочки и упала на глаза. Так смотрела, что мне стало хорошо и очень весело.
    – Какое мясо предпочитает мадам? – осведомился я, склонив голову чуть набок и повесив на согнутую руку несуществующее полотенце.
    Ника моментально вошла в роль капризной посетительницы дорогого ресторана.
    – Мадам предпочитает вкусное мясо!
    – О, разумеется! – я склонился в полупоклоне. – Но я имел в виду, как это мясо должно быть приготовлено. Недожаренным или подгоревшим?
    – А можно что-нибудь среднее? Чтобы и прожарилось и не подгорело?
    – Безусловно, мадам…
    – Вот и замечательно! – Ника захлопала в ладоши.
    – Но не в нашем ресторане! – закончил я строго.
    Ника заливается звонким смехом. Она всегда смеется над моими шутками, даже когда они не помечены знаком качества. Иногда такие приступы веселья могут длиться минут десять, Ника захлебывается смехом, у нее уже нет сил смеяться, а остановиться никак не может. В ней еще осталось так много от шестнадцатилетней девчонки, которую я когда-то полюбил. Она и внешне почти не изменилась. И фигура сохранила девичью подтянутость, хотя она никогда не мучила себя диетами, и лицо не утратило того юного задора, который обычно исчезает с появлением взрослых проблем. Ей никогда не дают ее лет.
    В этот раз Ника отсмеялась довольно быстро. Правда, когда она шла к нашему импровизированному столу – расстеленному на траве одеялу – ее плечи еще тихонько подрагивали, но уже больше по инерции.
    Вырваться из городской суеты в лес, на шашлыки удается так редко. До обидного редко. Но от этого наслаждение от каждой минуты тишины, от каждого глотка чистого лесного воздуха еще ярче. Этим летом мы устраиваем пикник всего второй раз. Но первый – это был шумный выезд с компанией друзей, громкой музыкой, и таким же громким купанием в речке. Удовольствие тоже незабываемое, но совсем другого рода.
    Мы любим своих друзей, но компанию друг друга не променяем ни на что.
    – Готовность номер один! – громко объявил я, и Вероника развила бурную деятельность.
    На покрывале как на скатерти-самобранке начали появляться пластиковые тарелочки с зеленью, помидорами, нарезанным сыром. Я не люблю сыр, а Ника, наоборот, жить без него не может.
    Несмотря на мои шутливые обещания, шашлыки удались. То, что надо. А что еще можно сказать? Между прочим, слово «шедевр» как раз произошло от французского выражения «то, что надо», «так, как должно быть». Я откупорил бутылку вина и плеснул содержимое в протянутые Никой стаканчики. «За нас!» – произнесли мы в один голос наш любимый тост. И засмеялись этой синхронности. Чокнулись – смешно чокаться пластмассовыми стаканчиками – и я обнял ее за плечи.

    Купаться Ника пошла первой. Я, слегка одуревший от вина, мяса и яркого солнца, пообещал ей присоединиться через пять минут. Но, проводив взглядом ее удаляющуюся фигуру в открытом купальнике, тут же сократил это время вдвое. Если бывают в жизни моменты, когда человек совершенно счастлив, то это, несомненно, был один из них.
    Но и одной минуты мне не удалось полежать спокойно. Я не услышал плеска воды, зато услышал восторженный Никин визг и последовавший тут же крик:
    – Какая прелесть!
    Следующую фразу я уже угадал, мы все-таки десять лет женаты.
    – Костя, беги скорее сюда! Ну, скорее!
    Издав намеренно тяжелый и громкий вздох, я встал на ноги. Что же она там нашла? «Какой прелестью» могло оказаться все, что угодно. В том числе и то, что никак не попадало под мое понимание прелести.
    Не знаю, почему, но к Нике я шел полный дурных предчувствий. Подсознание упорно не хотело верить, что меня ждет нечто приятное или по крайней мере совершенно безвредное. А я привык прислушиваться к своему подсознанию. Просто оно редко меня подводит…
    Исключения только подтверждают правила. Я был искренне рад, что обманулся в своих предчувствиях. К тому же лишний раз убедился, что каждая настоящая женщина по сути своей является ребенком. Правда, женщины то же самое говорят о мужчинах, на что нам, мужчинам, остается только снисходительно улыбаться. Но вот вам пример, который вряд ли оставит у кого-нибудь хотя бы тень сомнений.
    Вероника держала в руках небольшой стеклянный шарик. Размером с теннисный мяч, полупрозрачный и переливающийся на солнце всеми цветами радуги. На самом деле изумительная вещь! Я мог бы десять раз пройти мимо этого сокровища и, если бы был в хорошем расположении духа, возможно даже наподдал бы его ногой. У Ники же был такой вид, будто она нашла пропавшее золото инков. Она держала шар на вытянутой руке и, слегка поворачивая его из стороны в сторону, ловила солнечные блики.
    – Что это, Ника? – не проявить заинтересованности было бы непростительной ошибкой с моей стороны. Я не хотел портить чудесно складывающийся день.
    – Шарик.
    Замечательный ответ! М-да, впрочем, стоит признаться, вопрос не лучше…
    – Я имею в виду, что это за шарик?
    – Костик, ну кто из нас двоих с высшим образованием?
    – Прости, любимая, у нас не было курса шариковедения.
    – Жаль… – Ника начала крутить шарик вокруг своей оси.
    – Где ты его взяла?
    Черт! По-моему, задавать идиотские вопросы входит у меня в привычку. Но Ника не обратила на это внимания.
    – Здесь лежал, прямо на тропинке.
    – Можно посмотреть? – я протягиваю руку.
    Больше всего мне хочется как можно быстрее завершить лицезрение шарика, согласиться взять его домой и пойти, наконец, купаться. Перспектива окунуться в прохладную воду озера настолько соблазнительна, что я готов на все, лишь бы приблизить этот миг. Солнце печет немилосердно, и на моем затылке запросто можно поджарить яичницу. В воду, в воду, скорее в воду!
    Я несколько мучительно долгих секунд делаю вид, что внимательно разглядываю шарик. Действительно, не то стеклянный, не то из прозрачного пластика. Не совсем, впрочем, прозрачного, свет сквозь него видно, но рассмотреть ничего нельзя. И цвет… Интересно сделана вещица, то шарик вроде красноватый, а чуть повернешь – уже отсвечивает голубым.
    – Очень красиво. Пойдем купаться? – изо всех сил надеюсь, что переход не получился чересчур резким.
    – Пойдем! – легко соглашается Ника.
    Она протягивает руку за шариком. Какое-то мгновение мы держим его вдвоем. И тут раздается едва уловимый щелчок, и – я не верю своим глазам – одна половина шарика чуть заметно поворачивается относительно другой.
    Казалось бы, что в этом удивительного. Но еще секунду назад я был полностью уверен, что у этого шарика нет двух половин. То есть… мысли путаются… я хочу сказать, что шар выглядел абсолютно цельным и монолитным. Я задумчиво беру его в свои руки, Вероника не противится этому. Она, по-моему, тоже удивлена. Во мне просыпается исследователь.
    Теперь уже я без всякого притворства пристально разглядываю находку, пытаясь разглядеть малейшую щель в плоскости поворота. Ничего! Ни зазора, ни черточки. Я провел по поверхности шара ногтем – гладко, абсолютно гладко.
    – Ника, мне показалось, или?..
    – Или, Костя, – Вероника твердо кивает головой. – Потому что мне показалось то же самое.
    – Но посмотри! – я подношу шар к самым Никиным глазам. – Здесь же просто нечему крутиться. Может быть есть какое-то объяснение…
    – Костя!
    – Возможно, наши руки соскользнули, и это создало такой эффект…
    – Костя! – на этот раз Ника перебила меня громче и требовательней.
    – Да?
    – Глупо рассуждать, когда можно взять и проверить.
    О, женщины! Поистине, мужчинам не дано вас понять. Большую часть жизни вы витаете в облаках, но иногда вдруг так практичны, что не сыщешь существа более приземленного. Для Ники это так просто: взять и проверить. И увидеть своими глазами то, что невозможно представить.
    Нет, разумеется, в конце концов я крутанул бы этот шарик. Но мне требовалось все обдумать, требовалось осознать неизбежность экспериментальной проверки. Мне, если хотите, необходимо было решиться на это, подготовить себя к тому, что я увижу.
    – В принципе, есть и вполне рациональные объяснения этого феномена, – здравый смысл говорил во мне в полный голос. – Какие-то оптические эффекты, либо щель настолько тонка, что…
    – Костя! – Ника протянула руку к шару.
    – Хорошо!
    Не стоит и пытаться провести какой-либо анализ в присутствии особы противоположного пола. Я решительно взялся за шар двумя руками и повернул одну его часть относительно другой… Елки-палки, не так-то просто сказать, в какую сторону. В общем, обращенная ко мне половина повернулась по часовой стрелке.
    На этот раз в том, что произошел сдвиг двух половин шара, не могло возникнуть никаких сомнений. Хотя, несмотря на то, что я смотрел на шар во все глаза, щели в нем так и не появилось. Половинки разошлись градусов на девяносто или чуть больше, после чего вновь раздался щелчок и вращение встретило невидимый глазу упор.
    – Крутится, Ника, – растеряно сказал я.
    Затем постарался собраться с мыслями и вернуться к идее об оптических эффектах. Или о микронной щели. Достоверность и той, и другой теории оставляла желать много лучшего, но, как говорил один неглупый человек, если отбросить невозможное, то, что останется, можно смело считать правдой.
    Примерно такую речь я и собрался уже толкнуть, как вдруг…
    Сначала на глаза, а затем и на сознание опустился густой туман. Я мгновенно потерял ориентацию в пространстве, перестал ощущать свое тело и утратил связь с окружающим миром.
    Страха почему-то не было. Может быть, я просто не успел испугаться, а после было не до того. Перед глазами… Вернее, в сознании начала прокручиваться вся моя жизнь. Возможно, то же самое испытывают люди перед смертью. Точно не могу сказать, за неимением соответствующего опыта.
    События следовали в обратном порядке, начиная с настоящего момента и до самого моего рождения. При этом «кино наоборот» движения задом наперед почему-то не было, как это получалось, я не могу объяснить. Лента была неоднородной, какие-то места демонстрировались детально, со всеми подробностями, какие-то мельком, урывками. Последние кадры оказались вовсе скомканными, когда все это закончилось, я почти ничего из них не смог восстановить в памяти.
    Сколько длился этот сеанс, сказать я не могу. Однако было такое ощущение, что не больше нескольких секунд. Когда моим глазам вернулась способность видеть, первое, на что я обратил внимание, было лицо Ники. По напряжению, застывшему в ее широко раскрытых глазах, я догадался, что с ней произошло то же, что со мной.
    Я сделал к ней шаг и обнял за плечи, опустив голову и прижавшись губами к пахнувшим абрикосами волосам. Ее тело еле заметно дрожало.
    – Страшно… – прошептала она.
    – Ты испугалась, солнце? – я сжал ее чуть крепче.
    – Тогда – нет. Сейчас, – путано объяснила Ника, но я понял.
    Мне самому было страшно. Жутковато было.
    – Немедленно прекращай бояться! Все уже закончилось, да ничего ужасного, в общем-то, и не было.
    Лучший способ успокоиться самому – это успокаивать кого-то другого.
    – А что было?
    Хороший вопрос! Хотел бы я знать на него ответ.
    – Что было? Вот эта гадость, – я посмотрел на шар, который держал в вытянутой руке, – каким-то образом – не знаю, каким – воздействовала на наше сознание, заставив вспомнить всю свою жизнь.
    – Думаешь, так просто? – Ника неуверенно покачала головой. – Я видела такие подробности, о которых совершенно не помнила.
    – Сознательно не помнила, – я перешел на менторский тон. Главным образом потому, что убеждал не только Веронику, но и самого себя. – А бессознательно… Память человека – хитрая штука. Сколько всего таится в ее дальних закутках – мы и понятия не имеем. Ведь иногда человека заставляют под гипнозом вспоминать вещи, о которых он, казалось бы, давно и прочно забыл. Значит – хранится эта информация где-то. В зазипованном виде.
    Ника улыбнулась. И перестала дрожать.
    – А этот шарик, выходит, что-то наподобие архиватора?
    – Точно! Знаешь, что? – я сдвинул брови и скорчил сосредоточенную мину.
    – Что? – Ника снова слегка напряглась.
    – Я что-то не заметил на этом объекте лицензионной голограммы. Как бы нам вирус какой не подхватить.
    Засмеялась. И мне самому стало легко и даже немного стыдно за недавний страх. Подумаешь, передовые технологии. Подумаешь, портативный гипнотизер. Говорят, где-то в Японии спроектировали робота, способного пьянеть от алкогольных напитков. Вот это покруче будет! Электронный собутыльник – это да!
    – Что мы теперь будем делать? – спросила Ника отсмеявшись.
    – Как что? – я изобразил искреннее изумление. – Купаться, конечно!
    Я бросил шар на землю, подхватил Веронику на руки и побежал к реке. Ника крепко обхватила меня за шею и испустила радостно-испуганный визг.

    Обратно к месту нашей стоянки мы прошли мимо шара, бросив на него по одному-единственному беглому взгляду. Заговорили о нем мы только ближе к вечеру, когда стали собираться домой. До этого мы старательно веселились и наслаждались природой. Может быть, чуть-чуть слишком старательно.
    – Этот шар… – Вероника сложила пакет с остатками провианта в багажник машины и повернула голову в мою сторону. – Что было бы, если бы мы повернули его в другую сторону?
    Мне так хотелось, чтобы она не задавала этот вопрос! Меня он мучил все это время. Я терпеливо гнал его от себя, а он назойливой мухой возвращался обратно.
    – В другую сторону? – я как можно небрежней пожал плечами. – Я думаю, есть четыре варианта.
    Сказал я это после нарочито выдержанной паузы. Ответ для себя я приготовил уже давно.
    – Какие? – Ника подошла поближе.
    – Вариант номер раз – ничего бы не произошло.
    – Сомнительно.
    – Согласен. Вот тебе вариант номер два – случилось бы то же самое, что и при первом повороте.
    – Может быть, – Ника не слишком уверена.
    – Угу. Третий вариант – произошло бы что-то совершенно другое… но, возможно, не менее пакостное.
    – Самое правдоподобное. Но что может быть еще в качестве четвертого варианта?
    – Четвертый… В какой-то степени это разновидность третьего… – мне не хочется об этом говорить, но я знаю, что все равно скажу.
    – Костя, не тяни, пожалуйста!
    – Когда мы крутили шар в одну сторону, нам показали наше прошлое. Если мы покрутим его в другую сторону, нам покажут…
    – Наше будущее?! Бред!
    – Конечно! – с радостью соглашаюсь я. Мне очень хочется согласиться. – Разумеется, бред.
    – Нельзя показать человеку его будущее – он его изменит и все предсказания окажутся чушью.
    – Правильно! Все абсолютно правильно, – иногда Ника рассуждает совсем как я. Интересно, это оттого, что мы десять лет женаты, или мы десять лет женаты потому, что иногда она рассуждает совсем как я?
    – А мы сейчас пойдем и проверим, – решает Вероника.
    – Нет, Ника! Мы не будем этого делать, – говорю я очень строго и уверенно.
    Я знаю, что мы это сделаем. Я знал это с самого начала, как только мне в голову пришла мысль о четвертом варианте. Не потому, что этого хочет Ника. И не потому, что этого хочу я – я, если честно, этого совсем не хочу. Я этого боюсь. Просто не сделать это невозможно, понимаете? Выше человеческих сил.
    Для виду я еще немного спорю. И сам первым иду по тропинке.
    Шар лежит на том же месте. А куда бы он, черт его побери, делся? Хотя, если бы он все же изловчился и исчез с этого безлюдного места, я был бы ему благодарен. Я испытывал бы облегчение – сейчас. И разочарование – всю оставшуюся жизнь.
    Беру шар в руки, Ника стоит чуть сзади, заглядывая мне через плечо. Стараюсь не медлить, с каждым мгновением сделать простое движение руками будет все сложнее. Кручу.
    Ждем, затаив дыхание.
    Ничего.
    Ждем еще немного, уже с некоторым удивлением.
    Ничего. Совсем-совсем ничего.
    Не знаю, что испытывает Ника, после того, как проходит минут пять. Вообще-то, я не могу сказать, что испытываю сам. Наверное, чувствую себя обманутым – и одновременно спасшимся от чего-то страшно неприятного.
    Произошедшее несколько часов назад кажется чем-то нереальным. Все сильнее растет ощущение, что нам все это просто почудилось. Хочется даже крутануть шар в ту же сторону и убедиться в этом. Но я воздерживаюсь.
    – Возьмем эту штуковину с собой? – я небрежно подбрасываю шар на ладони.
    – Возьмем, – Вероника пожимает плечами.
    Шар я кидаю на заднее сиденье. Еще несколько минут сборов – и мы движемся по лесной дороге на моей не очень новой «тойоте». Я бы назвал ее просто старой, но это было бы невежливо по отношению к даме.
    Присутствие еще одной дамы – Вероники – удерживает меня от честного выражения всех своих эмоций по поводу этой дороги и того, кто ее прокладывал. Если есть на свете ад, то над вечной пыткой для этого горе-мастера не надо долго думать – пусть просто вечно едет по такой дороге.
    Нет, я не говорю о том, что ее рельеф представляет из себя уменьшенную копию самых известных горных массивов планеты – хотя мог бы. Не говорю я и о том, что за каким-то дьяволом дорога по совершенно равнинной местности представляет из себя график невероятно сложной математической кривой – хотя я и тут не погрешил бы против истины. Все это привычные атрибуты российских дорог. Вероятно, на это существуют особые ГОСТы, нарушать которые дорожники не имеют права.
    Но кто додумался сделать дорогу такой узкой – строго в одну колею, при таких высоких деревьях, которые жмутся к дороге вплотную и таком количестве крутых поворотов?! Видимость – не то, что нулевая, а отрицательная, если такая бывает.
    Ехать по такой дороге приходится с черепашьей скоростью, чтобы избежать аварии или, на худой конец, не превращать ее в катастрофу.
    Но если когда-нибудь найдется идиот, который будет очень спешить на тот свет… Не зря ведь говорят: «беда беду призывает». А две российские беды всем хорошо известны.
    Додумать я не успел. Последнее, что врезалось мне в память, это зеркальные очки на круглой бритой голове, торчащей из-за руля вылетевшего навстречу джипа.
    Чудовищной силы удар.
    Темнота.
* * *
    Я был в полном сознании – это удивляло. Глаза закрыты. Сейчас я их открою и увижу… Что? Белый больничный потолок или свет в конце тоннеля? А еще варианты есть? Стоит проверить.
    Открываю оба глаза одновременно, разом и широко. Вижу свои руки с побелевшими от напряжения ногтями. Вижу зажатый в них шар. Чувствую впившиеся мне в плечо пальцы Ники.
    С остервенением бросаю шар на землю. Хочется материться, долго и грязно. Вместо этого поворачиваюсь лицом к Нике и прижимаю ее к себе. Ничего не говорю.
    Так мы стоим довольно продолжительное время, потом у Вероники, видимо, устают ноги и она, освободившись от моих рук, садится прямо на землю. Я сажусь рядом с ней. Мы ничего не говорим так долго, что молчание становится неуютным и тягостным. Я начинаю торопливо размышлять, с чего бы начать разговор, лишь бы прогнать эту тишину. Но Ника начинает говорить первой.
    – Что это было, Костя? – ее голос тих и лишен эмоций. Даже вопросительная интонация почти не слышна. – Только не говори, что не знаешь, пожалуйста. Если не знаешь, придумай что-нибудь. Но объясни мне, что это было. Пожалуйста.
    Так. Чего нам здесь точно не надо, так это истерики. Я все годы пребывал в твердой уверенности, что истерике подвержены все женщины, за исключением моей Вероники. Но готов был поспорить, что сейчас она от нее недалека. А я, между прочим, совсем не психолог, и методикам вывода женщин их этого состояния не обучен. Говорят, в таких случаях помогает пощечина, но я знаю, что не смогу ударить Нику. Придется плыть по течению, то есть просто делать то, что она просит.
    – Похоже, наше предположение о четвертом варианте оказалось верным. Нам показали наше будущее, – я спохватываюсь. – Точнее, один из возможных его вариантов. Который мы теперь сможем благополучно избежать, за что мы должны поблагодарить этот славный шарик.

    Ника отблагодарила «славный шарик» таким взглядом, что если бы он обладал хоть малейшей чувствительностью, в мгновение ока зарылся бы в землю.
    – Ты действительно думаешь, что мы должны были сегодня погибнуть?
    В последний момент я остановил готовое сорваться с губ «понятия не имею».
    – Ты знаешь, скорее всего, нет. Думаю, мы просто присутствовали на сеансе ужастика с собой в главных ролях.
    – Терпеть не могу ужастики! – Ника слегка покривила душой.
    – Исходя из всего вышеизложенного и нами испытанного поступило следующее предложение, – продолжил я. – Шарик больше не крутим, везем его в город и завтра сдаем в какой-нибудь научный центр. Пусть разбираются.
    – Можно немного скорректировать ваше предложение? – язвительным тоном (хорошо!) осведомилась Вероника.
    – Прошу Вас, коллега!
    – Шарик действительно больше не крутим – как тебе вообще в голову такое могло прийти? – и ни в какой город его не забираем. А выкидываем к ядрене фене!
    Ого! Такое выражение из уст моей жены может быть приравнено к самой грубой площадной брани. Впрочем, я могу ее понять.
    Мне все же удалось убедить Нику отдать шар в руки ученых. Дело в том, что я сильно усомнился в его земном происхождении. А если так, то самим фактом своего существования он является важнейшей находкой для человечества. Не говоря уже о том, на что шар способен, ведь весьма возможно, что мы испробовали на себе далеко не все его функции. Мы, кстати, об этом не сильно жалели…
    В конце концов мои слова о долге перед человечеством убеждают Веронику. Или ей просто надоедает со мной спорить.
    Прежде чем уехать домой, мы допили то вино, что осталось после пикника – почти полную бутылку. В данном конкретном случае я бы с удовольствием заменил это чудесное «Киндзмараули» на стакан водки. Любой. Хотя вообще-то я не любитель крепких напитков.
    Несмотря на то, что мы задержались дольше, чем в прошлый раз (если можно говорить о каком-то прошлом разе) и, следовательно, должны были избежать встречи со злополучным джипом, Ника настояла, чтобы мы поехали другой дорогой.
    Дорога эта отличалась разве что большей протяженностью, но тем не менее, и мне было на ней как-то комфортней. До дома доехали без приключений.

    На следующий день мы не передали шар в руки ученых. И через день не передали. Не потому, что отказались от этой идеи, просто мы не знали, с какой стороны к этому подступиться. Мы вообще не могли придумать, кому этот шар стоило отдавать. Знакомых ученых, занимающихся проблемами связи с внеземными цивилизациями у нас не было. Да и уверенности, что шар должен достаться именно им, не было тоже. Психологи? Врачи? Физики? Специалисты по искусственному интеллекту? Мы терялись в догадках, а шар лежал в машине – заносить его домой не хотелось решительно.
    Вообще, чувствовали мы себя в эти дни неважно. Честнее сказать, погано чувствовали. Ко мне то и дело приходило ощущение, что все то, что происходит с нами, не имеет ничего общего с действительностью. Что мы опять смотрим то, что нам показывает шар, и вот-вот очнемся, стоя на лесной тропинке. Прогнать эти мысли от себя было неимоверно трудно, я все чаще ловил