Скачать fb2
Есть такой фронт

Есть такой фронт

Аннотация

    Более полувека самоотверженно, с достоинством и честью выполняют свой ответственный и почетный долг перед советским народом верные стражи государственной безопасности — доблестные чекисты.
    В жестокой борьбе с открытыми и тайными врагами нашего государства — шпионами, диверсантами и другими агентами империалистических разведок — чекисты всегда проявляли беспредельную преданность Коммунистической партии, Советской Родине, отличались беспримерной отвагой и мужеством. За это они снискали почет и уважение советского народа.
    Одну из славных страниц в историю ВЧК-КГБ вписали львовские чекисты. О многих из них, славных сынах Отчизны, интересно и увлекательно рассказывают в этой книге писатели и журналисты.


Есть такой фронт

    ЧЕКИСТОМ МОЖЕТ БЫТЬ ЛИШЬ ЧЕЛОВЕК С ХОЛОДНОЙ ГОЛОВОЙ, ГОРЯЧИМ СЕРДЦЕМ И ЧИСТЫМИ РУКАМИ.
Ф. ДЗЕРЖИНСКИЙ


ПРЕДИСЛОВИЕ

    Фронт, о бойцах которого рассказывается в этой книге, называют незримым, невидимым. А он действует вот уже более пятидесяти лет — беспрерывный, большой, опасный, с жестокими боями.
    Вспомним историю его возникновения.
    С первых минут своего существования молодой Советской республике пришлось вести ожесточенную борьбу с многочисленными врагами, пытавшимися свергнуть власть рабочих и крестьян. Враг был жесток и коварен. Он не гнушался никакими средствами для достижения своей цели. Вооруженные выступления сил внешней и внутренней контрреволюции, заговоры, саботаж, шпионаж, диверсии, мятежи, провокации — все это использовалось против социалистического государства.
    На третий день после победы вооруженного восстания, 27 октября 1917 года, глава Временного правительства Керенский двинул казачьи части генерала Краснова на революционный Петроград. На Дону генерал Каледин при помощи английских и немецких империалистов поднял антисоветский мятеж. На Украине антисоветскую деятельность проводила буржуазно-националистическая Центральная рада. В Белоруссии восстал польский корпус под командованием монархиста генерала Довбур-Мусницкого. Здесь же, по указанию американской, английской и французской военных миссий, Белорусская рада формировала контрреволюционные полки. В Средней Азии агенты империалистов США и Англии разжигали гражданскую войну. На востоке поднял мятеж ставленник английских империалистов атаман Дутов. Неспокойно было и в центре страны. Свергнутая буржуазия, реакционная часть офицеров и чиновников, кулачество вели активную подрывную деятельность.
    Советское государство оказалось в очень сложных и трудных условиях. Коммунистическая партия и Советское правительство во главе с Лениным принимали экстренные меры к защите страны. Создавались вооруженные силы, специальные органы, которые могли бы решительно пресекать вражеские действия, обеспечивать революционный порядок.
    Первым таким органом стал Военно-революционный комитет (ВРК). Опираясь на широкие массы трудящихся, он успешно справлялся с возложенными на него задачами, многое сделал для наведения революционного порядка в стране.
    Затем был создан Народный комиссариат внутренних дел. Он издал постановление об образовании рабочей милиции при Советах рабочих и солдатских депутатов. По постановлению НКВД повсеместно создавались отряды рабочей милиции.
    Контрреволюция с каждым днем все более активизировалась. В стране орудовали заговорщики, шпионы, бандиты, спекулянты и прочие преступные элементы, готовилась забастовка служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе. Совет Народных Комиссаров вынужден был создать специальный орган для решительной борьбы с внутренними и внешними врагами революции.
    7 (20) декабря 1917 года на заседании Совета Народных Комиссаров было принято решение о создании Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Председателем этой комиссии Советское правительство назначило верного ученика и соратника В. И. Ленина, беспредельно преданного Коммунистической партии и народу, мужественного борца за дело революции, человека стальной воли — Феликса Эдмундовича Дзержинского.
    В. И. Ленин, определяя роль ВЧК, писал:
    «…Это то учреждение, которое было нашим разящим оружием против бесчисленных заговоров, бесчисленных покушений на Советскую власть со стороны людей, которые были бесконечно сильнее нас».
    Во Всероссийскую и в местные чрезвычайные комиссии партийные организации направляли лучших представителей рабочего класса, преданных делу революции. Центральный комитет партии и Советское правительство пристально следили за формированием и деятельностью ВЧК, требовали от чекистов быть верными проводниками идей партии, справедливыми, гуманными к честным людям, беспощадными к врагам народа.
    Во всей своей деятельности ВЧК поддерживала тесную связь с народом, выражала его волю, опиралась на поддержку трудящихся, призывала вести беспощадную борьбу с врагами.
    В обращении ВЧК к трудящимся в марте 1919 года говорилось:
    «ВЧК, поставленная волей Советской власти на страже революции, предупреждает всех врагов рабочего класса, что во имя спасения сотен и тысяч невинных жертв от взрывов и погромов, во имя спасения завоеваний Октябрьской революции она беспощадной рукой подавит всякие попытки к восстанию и заглушит призывы к свержению Советской власти».
    Окруженные заботой партии, облеченные большими правами, понимая свои высокие и ответственные задачи, чекисты под руководством бесстрашного рыцаря революции Ф. Э. Дзержинского с достоинством и честью оправдывали высокое доверие народа. Подавлялись вооруженные восстания, раскрывались многие контрреволюционные заговоры, в том числе один из крупнейших — заговор послов иностранных государств, представлявший для Советской республики не меньшую опасность, чем открытые военные фронты; разоблачались и обезвреживались тысячи шпионов, диверсантов, вредителей, бандитов и других политических преступников; велась беспощадная борьба со спекуляцией и саботажем.
    Бессмертной славой в борьбе с врагами покрыты имена тысяч отважных чекистов. Образец мужества показала юная восемнадцатилетняя чекистка Паша Путилова. Она успешно выполняла трудные и ответственные боевые задания. В сентябре 1918 года ей было поручено с четырьмя красноармейцами выехать в Рузаевский уезд Пензенской губернии с целью разоблачения белогвардейской офицерской организации, окопавшейся в женском монастыре. Узнав о приезде чекистов, местные кулаки и монахи собрали крестьян и двинулись к монастырю. Паша пыталась объяснить обманутым крестьянам, зачем именно прибыли чекисты. Подлые враги заглушили ее голос, а потом зверски убили комсомолку.
    Отличавшийся храбростью и сообразительностью чекист А. П. Федоров в начале двадцатых годов не без риска проник в контрреволюционную организацию Савинкова «Народный союз защиты родины и свободы», завоевал доверие у ее руководителей и получал ценную информацию о замыслах и действиях противника.
    Яркими страницами в историю советских органов государственной безопасности вошли славные дела выдающихся чекистов Г. И. Бокого, Н. А. Жукова, М. С. Кедрова, И. К. Ксенофонтова, М. И. Лациса, В. Н. Манцева, В. Р. Менжинского, Я. Х. Петерса, И. С. Уншлихта, В. В. Фомина и других.
    В разгроме многочисленных врагов революции, в защите Советского государства в период его становления, в годы гражданской войны чекисты сыграли очень важную роль, по достоинству оцененную нашим народом.
    Бдительно и самоотверженно стояли на страже безопасности Родины чекисты и в период мирного социалистического строительства. Враги никогда не отказывались от идеи уничтожения первого в мире Советского государства, всячески стараясь подорвать нашу мощь, навредить нам. Империалисты пытались всевозможными способами помешать нашему народу в строительстве социализма. Чекисты вовремя разоблачали вражеские авантюры, предотвращали диверсии на стройках довоенных пятилеток, вылавливали вражеских агентов.
    Верность Коммунистической партии и советскому народу, героизм и мужество чекистов с особой силой проявились в годы Великой Отечественной войны. Родина возлагала на своих верных защитников большие, ответственные задачи, они выполняли их с честью. Они обезвреживали фашистских шпионов, диверсантов, добывали важные сведения о противнике, рискуя жизнью, проникали в стан врага, в его разведывательные органы, активно участвовали в организации партизанских отрядов, нередко становясь их умелыми руководителями.
    Никогда не померкнут в памяти народной образы легендарных чекистов Героев Советского Союза Дмитрия Медведева и Николая Кузнецова. Об их бессмертных подвигах рассказывает писатель Владимир Беляев в очерке «Горячее сердце».
    Очень важные задания в тылу врага во время Великой Отечественной войны выполняли чекисты разведгрупп «Ураган», «Львовяне», «Шквал», «Унитарцы». Командиру спецгруппы «Шквал» Николаю Григорьеву посвятил свой очерк писатель Николай Далекий. Журналист Василий Грабовский сказал добрые, теплые слова о командире группы «Львовяне» Павле Якубовиче. Боевые дела «унитарцев» воскресают в очерке журналиста Владимира Ольшанского. О подвиге бесстрашного разведчика Алексея Садиленко, прозванного «Черным генералом», повествует Леонид Шапа. Представителю старшего поколения чекистов Гавриле Осадчему посвящает свой рассказ Василий Глотов.
    Львовским чекистам в годы войны и в послевоенный период пришлось вести ожесточенную борьбу с фашистскими прихвостнями — украинскими буржуазными националистами, оуновцами. Чекисты бесстрашно боролись с врагами всех мастей, проявляя при этом смелость и мужество, мастерство, партийную принципиальность.
    Обессмертил свое имя лейтенант Федор Уланов. При выполнении боевой задачи, будучи раненным, он попал в руки бандитов. Зверски пытали они чекиста, но он не проронил ни слова. Ему раздробили руки и ноги. Он молчал. Ему отрубили уши и нос. И он молчал. Так ничего и не добившись от Уланова, бандиты сожгли героя заживо. «Огненная баллада» журналиста Николая Тороповского — о нем.
    Подвиг молодых чекистов в селе Трудоваче волнующе и тепло отобразил писатель Петр Ингульский.
    О героизме и славных боевых делах многих чекистов Львовщины узнает читатель из книги «Есть такой фронт», которую по праву можно назвать достойной их памяти. Это вдохновенные, страстные рассказы о мужестве, душевной красоте и глубокой партийной верности тех, кто стоял и стоит на страже завоеваний Великого Октября. Книга воодушевляет сынов и внуков героев на новые подвиги во имя Советской Родины. Орлы из героического племени железных дзержинцев на страницах этой книги передают эстафету подвига своим сынам-орлятам, новым бойцам невидимого, трудного, почетного фронта.

    Н. П. ПОЛУ ДЕНЬ,
    начальник управления КГБ при Совете
    Министров УССР по Львовской области

БОРИС АНТОНЕНКО
ПО ЗАДАНИЮ ДЗЕРЖИНСКОГО



    На околице села Великая Вильшаница, возле дороги Львов — Золочев, стоит величественный памятник отважным комсомольцам из села Трудовача, Они погибли от рук буржуазных националистов в августе 1947 года. Убийцы боялись комсомольцев и решили учинить над ними расправу. Их убили по-злодейски, когда они собрались на совещание, автоматной очередью через окно.
    Не многие знают о том, что убийцы были разысканы, покараны, и в этом значительная заслуга львовянина Николая Павловича Волченко, скромного человека, отдавшего всю сознательную жизнь служению народу в рядах славной когорты чекистов, воспитанных Феликсом Дзержинским.
*
    Есть в Харькове небольшая тихая улица — Совнаркомовская. На этой улице в одном из домов находилась Центральная Чрезвычайная Комиссия Украины, Сюда в 1921 году робко вошел худенький молодой человек и представился начальнику отдела ЧК:
    — Николай Волченко, прибыл в ваше распоряжение.
    — Знаю. Будем работать вместе, моя фамилия Раззуваев. С оружием обращаться умеешь?
    — Нет.
    — Ну ничего, научим. У нас всякие науки постигнешь. А смерти не боишься? Ведь работа чекистов нелегкая. Врагов полно, леса бандами кишат, придется не раз смерти в глаза смотреть. Понял?
    — Понял. Кому же умирать охота?
    — Надо жить, а врагов надо ликвидировать. Они ЧК боятся, на нас клевещут всякое. Но, видишь, мы, обыкновенные люди, боремся за народное дело. Я, например, как и ты, тоже из рабочих. Пошел в революцию, и вот она меня определила в ЧК. И я службу несу честно. Правда, не хватает у меня образования, но, когда покончим с разными Тютюнниками, Махно и прочей нечистью, пойду учиться.
    Раззуваев говорил быстро, страстно, как будто спешил сразу научить всему молодого сотрудника ЧК.
    Так познакомился Николай Волченко с одним из первых чекистов. А вечером в тот же день Николай уже присутствовал на комсомольском собрании. Обсуждался вопрос о субботнике.
    — Товарищи комсомольцы, — заканчивая речь, говорил секретарь комсомольской организации, — завтра мы должны трудиться на Харьковском вокзале. Гражданская война причинила большой ущерб транспорту. Вы уже знаете, что наш председатель ВЧК Феликс Эдмундович Дзержинский теперь назначен наркомом путей сообщения. Нужно быстро восстановить транспорт. Выйдем все как один на субботник!
    — Железнодорожный вокзал в Харькове в те годы имел неприглядный вид, — вспоминает Николай Павлович. — Требовалось расчистить пути от всякого хлама. Наша группа взялась за очистку отведенного участка. Работа спорилась. С песнями, с полной отдачей сил трудились мы тогда.
    Рядом со мной работал наш комсомольский секретарь Владимир Белков. Замечаю, он то и дело поглядывает куда-то в сторону…
    — Ты что там увидел? — спрашиваю его.
    — Вон, видишь человека в серой шинели?
    — Вижу.
    — Присмотрись хорошенько…
    — Это случайно не Дзержинский?
    — Так точно, Дзержинский.
    Никто из нас не знал, что на субботнике будет трудиться Феликс Эдмундович.
    Это был один из наглядных примеров простоты и величия замечательного человека, любимца чекистов и всего народа.
    Оказывается, Феликс Эдмундович тогда по заданию ЦК нашей партии находился на Украине, в Харькове, для оказания помощи в укреплении органов Советской власти, в борьбе с бандитизмом и контрреволюцией.
    Первая встреча с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским запомнилась мне на всю жизнь.
    …Шли годы. Николай Волченко работал и учился, учился и работал.
    Весной 1926 года его и еще двух чекистов — Кунцевича и Яковлева — вызвал к себе начальник управления Иванов. В то время Волченко работал дежурным помощником коменданта комендатуры ГПУ в Харькове.
    — Ну, орлы, как идут ваши дела? — спросил Иванов.
    — Все в порядке, — ответили комсомольцы.
    — Есть новость. К нам в Харьков снова приехал Дзержинский. Вы будете при нем, в его распоряжении. Если он будет давать поручения, выполняйте точно и оперативно. Понятно?
    — Все понятно.
    Тут же Николай отправился на вокзал.
    Вагон, в котором жил Феликс Эдмундович Дзержинский, стоял в тупике. Войдя в вагон, Волченко увидел Дзержинского и других приехавших товарищей. Николай доложил о своем прибытии.
    — Садитесь с нами ужинать, товарищ Волченко, — пригласил Дзержинский.
    Волченко в нерешительности стоял, не зная, как поступить.
    — Садитесь, садитесь, не стесняйтесь, разделите с нами трапезу!
    Волченко сел, и ему подали, как и всем, скромный по тем временам ужин.
    Слушая Феликса Эдмундовича, чекисты проникались чувством еще большей ответственности за выполнение своего долга, глубже понимали обстановку, в которой приходилось работать. А обстановка была очень сложная. На Украине еще свирепствовал бандитизм. Направляемые из-за рубежа шайки петлюровцев, эсеров, белогвардейцев пытались сорвать переход страны к мирному строительству. Контрреволюция начала прибегать к новым методам деятельности против Советской власти — враги проникали на наши предприятия, в учреждения, учебные заведения для того, чтобы вредить изнутри делу восстановления и развития народного хозяйства.
    В Харькове Феликс Эдмундович пробыл больше недели. Всюду, где он выступал, его встречали и провожали овациями. Любовь и доверие рабочих к Дзержинскому были беспредельны.
    Однажды Дзержинский попросил секретаря комсомольской организации управления доложить о состоянии политической работы среди чекистов-комсомольцев.
    Феликс Эдмундович внимательно слушал секретаря, что-то записывал, потом предложил дать краткую характеристику каждому комсомольцу. Выяснилось, что среди комсомольцев-чекистов есть немало энергичных, способных товарищей, успешно овладевающих опытом оперативной работы.
    Дзержинский поблагодарил секретаря и сказал: «Неплохо, совсем неплохо идут у вас дела. Комсомольский огонек, храбрость и ясный ум открывают вам перспективу для роста. Но как обстоит дело с чекистским и общеобразовательным обучением молодых людей? Ведь наряду с политическим образованием это имеет решающее значение для их будущей успешной оперативно-чекистской деятельности!»
    Слова Дзержинского ободрили комсомольцев, членов бюро. Появились желающие выступить. Набравшись смелости, Николай Волченко рассказал о том, что руководство не выдвигает комсомольцев-чекистов по службе, мотивируя отсутствием вакантных должностей.
    Слушая выступление Волченко, Феликс Эдмундович, чуть улыбаясь, кивал головой, потом сказал: «Конечно, все, что вы сообщили, мы проверим. Мне кажется, замечание справедливое. Попробую посодействовать. Вы мне оставьте ваш «доклад о ребятах». Потом пожал всем руки и уехал.
    Дзержинский сдержал свое слово. Сразу после его отъезда был издан приказ, обрадовавший и окрыливший молодежь. Во всех оперативных отделах ГПУ УССР вводились по три должности стажеров, на которые назначались способные комсомольцы-чекисты. В то же время был создан вечерний рабфак при Харьковском технологическом институте, где могли повышать свои знания без отрыва от работы многие чекисты.
    Вскоре на должность стажера в один из оперативных отделов ГПУ Украины назначили и Николая Волченко.
    Наступила осень 1926 года. Приближалось окончание стажировки.
    Однажды Николаю позвонил дежурный:
    — Товарищ Волченко, зайдите к товарищу Добродицкому.
    Через пять минут он докладывал: «Прибыл по вашему приказанию!»
    — Садитесь. Здесь мы посоветовались с товарищем Кривцом и вашим непосредственным начальником Семеном Ивановичем и решили преждевременно откомандировать вас на должность помощника оперативного уполномоченного контрразведывательного отдела Глуховского окружного ГПУ, Не удивляйтесь этому, товарищ Волченко. Обстановка заставляет спешить. Глуховщина богата лесами, в них скрывается много бандитских шаек, и особенно там свирепствует банда во главе с бывшим петлюровским офицером Ващенко. Этот Ващенко совсем распоясался. Обстановка очень сложная. Думаем, что справитесь. Как ваше мнение?
    — Раз надо — значит, поеду.
    — Ну вот и хорошо. Собирайтесь в дорогу.
    — Товарищ Добродицкий, разрешите еще несколько дней побыть Волченко в Харькове. Он мне будет нужен при выполнении одной операции. К тому же и «экзамен» сдаст, — сказал Семен Иванович.
    — Не возражаю, только долго не задерживайте.
    Выходил из кабинета Николай в приподнятом настроении. Он думал о новой работе, об оказанном доверии.
    «…Бежал из тюрьмы приговоренный к высшей мере наказания — расстрелу — махновец Товкач. Скрывается в Харькове под фамилией Ткаченко. Работает грузчиком или ездовым. Сообщаем для принятия мер».
    Получив из Запорожья эту шифровку, уполномоченный ГПУ УССР Семен Иванович Шемена задумался: кому поручить операцию? Кто может быстро отыскать опасного преступника? Он перебрал в памяти фамилии многих чекистов, но каждый из них был занят другими важными делами. Решил поручить это задание Волченко.
    Теперь, получив разрешение задержать на несколько дней Волченко, Семен Иванович вызвал его к себе и ознакомил с шифровкой.
    — Ясна тебе задача, Николай? — спросил Шемена.
    — Да.
    — На меня не обращай внимания. Ты руководишь операцией, а я посмотрю, на что ты способен. Ведь скоро тебе придется встретиться с опасным бандитом-врагом. Он не чета этому махновцу. Так что учись, дорогой! А Товкач был одним из активных головорезов у батьки Махно. Учти все, продумай и действуй осмотрительно, умело. Когда начнешь операцию?
    — Думаю, завтра утром, когда все еще будут спать.
    — Согласен.
    Получив согласие начальника, Волченко остаток дня и вечер посвятил подготовке. Он подобрал надежных товарищей, проинструктировал их и предупредил, чтобы все были готовы к пяти часам.
    Ночь провел неспокойно. Всякие мысли лезли в голову. К четырем часам он уже был в ГПУ.
    Старенький «Пакарт» ехал по Харькову в предрассветный час, и никто из жителей не знал, куда и зачем он направляется. Город спал.
    Окружив барак, где, по предварительным сведениям, должен быть Товкач-Ткаченко, чекисты осторожно начали подходить. Дверь оказалась приоткрытой. Раздавался храп спящих людей. В бараке было душно. Здесь спали извозчики, приехавшие на заработки в Харьков, крестьяне из соседних сел. Николай подошел к одному, другому, третьему, пытаясь обнаружить Товкача-Ткаченко. Все попытки разбудить изрядно подвыпивших извозчиков не увенчались успехом. Тогда Волченко крикнул на весь барак:
    — Вставайте! Конокрад среди вас затесался!
    Как ветром сдуло с нар извозчиков.
    — Где? Кто конокрад? — посыпались вопросы.
    — Ткаченко конокрад. Где он? — сказал Волченко.
    — Идемте, мы вам поможем его задержать.
    В то время кража лошадей была распространенным явлением, и собственники коней особенно ненавидели конокрадов и делали все, чтобы их задержать. Даже самосуды учиняли. Вот почему клич задержать конокрада моментально подействовал на извозчиков.
    — Ткаченко спит в квартире вдовы, в отдельном доме постоялого двора, — прошептал Николаю на ухо один извозчик.
    Подходя к двери дома, чекисты увидели, как задернулись шторы на окнах. Хозяева, очевидно, сообразили, в чем дело.
    — Откройте, милиция! — потребовал Волченко.
    — Не открывай, живым я им не дамся! — услышали чекисты голос из дома.
    Медлить было нельзя. На дверь налегли извозчики. Она с шумом открылась. Николай вбежал в дом первым.
    — Не подходи, убью! — кричал здоровенный детина, держа в руках топор над головой.
    Николай, угрожая наганом, крикнул:
    — Брось топор! Руки вверх! Иначе стреляю!
    Детина продолжал держать топор. Было слышно его тяжелое дыхание.
    — Брось топор! Сдавайся, сдавайся! — кричала хозяйка.
    Ткаченко опустил топор и сдался. Когда начали связывать ему руки, он снова, как разъяренный бык, бросился на чекистов. Но ловкий удар в скулу, нанесенный Николаем, утихомирил бандита.
    Преступник впоследствии понес наказание за все злодеяния.
    Вскоре поезд увозил Николая Волченко на Глуховщину.
    — Обстановка у нас в округе сложная, — говорил Николаю начальник окружного ГПУ Михаил Васильевич Тимофеев. — Бандиты, бывшие петлюровцы, белогвардейцы, кулачье, имея много припрятанного оружия, действуют небольшими группами. Банда Ващенко — ведущая. У него около семидесяти бандитов, тачанка и два пулемета. С ним связаны банды поменьше: Стегния, Капируля, Оселедца и других, состоящие в основном из кулаков.
    — Тяжелые следы оставляют после себя бандиты по селам. Убивают партийных и советских работников, грабят магазины сельпо, поджигают сельсоветы, терроризируют население. При встрече с оперативно-чекистскими группами оказывают вооруженное сопротивление и, пользуясь знанием местности и укрытиями пособников, часто уходят безнаказанно, с небольшими потерями. Учтите также, — продолжал Тимофеев, — и особенности Глуховщины: большие леса, река Десна, а на другом берегу Брянщина, тоже с большими лесами. Бандиты пользуются этим. Переправляются на другой берег и исчезают в лесах. А мы не всегда координируем свои действия с брянскими товарищами. Одним словом, поживете — увидите сами. Действуйте осторожно, но решительно. Через день направляем чекистско-войсковую группу для борьбы с бандой Стегния. Возглавлять ее будет товарищ Ермаков Алексей Сергеевич, наш оперуполномоченный. Вы тоже войдете в эту группу. Кстати, познакомьтесь с данными о Стегние, — начальник положил на стол папку.
    В назначенное время оперативная группа, возглавляемая боевым чекистом Ермаковым, выехала из Глухова. Стояла холодная осень. Озера и небольшие речушки замерзли. В группу входили, кроме чекистов, еще несколько милиционеров.
    Николай задержался на несколько часов. Он готовился к операции, получил оружие и зимнее обмундирование, изучал данные о главаре банды. Ему стало известно, что в начале 1926 года Стегний был пойман, приговорен к расстрелу, но, сломав в камере решетку, сбежал.
    Своих товарищей Волченко догнал в селе Воронеж, недалеко от станции Ворожба. Ехали они с Георгием Георгиевичем Донцом, начальником КРО Глуховского отдела ГПУ, бывшим партизаном. Георгий Георгиевич, сидя в санях рядом с Николаем, говорил:
    — Ты, Николай, смотри в оба. Бандиты — коварные. Когда у них безвыходное положение, они идут на все. Но не пугайся. Действуй смело. Стегний очень хитрый, опытный враг. Просто так в руки не дастся. Еще много будет с ним возни. Но нам нужно его перехитрить.
    Встретившись с товарищами, Николай убедился, что операция подготовлена тщательно. Остаток дня прошел быстро и незаметно.
    На рассвете Николай услышал команду «Подъем!» Выйдя во двор, он увидел всадников и сани в упряжке. В стороне стоял Георгий Георгиевич и беседовал с неизвестным стариком. Николай подошел к ним.
    — Бандиты всю ночь пьянствуют в моей хате во главе со Стегнием, — говорил старик.
    — А когда же они пришли к вам?
    — Еще с вечера. Мы только собирались со старухой ужинать, а они тут как тут. Проклятые изверги избили меня и старуху и выгнали из хаты.
    — А сколько верст до вашего хутора?
    — Да верст десять будет.
    Видно было, что крестьянин очень напуган бандитами и боится их мести. И все же он решил пойти за десять верст, чтобы сообщить об их появлении.
    Утро было морозное, на дорогах образовался гололед. Даже хорошо подкованные лошади не могли быстро бежать.
    Оцепив двор, где пьянствовал Стегний, постепенно начали приближаться к дому. Со всеми предосторожностями вошли в открытые двери, но ни бандитов, ни хозяйки в доме не оказалось. Пока производили осмотр, появилась хозяйка и заявила, что бандиты, почуяв неладное, после исчезновения старика скрылись.
    Боец Рыбников нашел во дворе старую саблю и стал ею прощупывать стог соломы. Вдруг из стога раздался выстрел. Рыбников, сраженный пулей, упал замертво. По стогу открыли огонь. Стегний, а это был он, ползком пробрался за плетень и начал отстреливаться. В этой стычке получил первое боевое крещение и Николай Волченко. Он был ранен, но не покидал товарищей. Стегний вел огонь из укрытия. К нему еще подоспело несколько бандитов, началась жестокая перестрелка, в которой были потери с обеих сторон. Чекисты находились на открытой местности, по существу на льду, и это затрудняло операцию. Бандиты начали отходить к лесу. По дороге на санях ехал крестьянин. Они сбросили его и ускакали в лес. Первая встреча со Стегнием для Николая оказалась неудачной.
    На время банды притихли, решили пересидеть зиму.
    Весна того года была дружной, теплой. Наступил сенокос. Крестьяне вышли на луга. Однажды вечером возвращались с сенокоса несколько человек. Вдруг возникла ссора. Один из обиженных кричал, обращаясь к здоровенному парню в синем галифе:
    — Вам, бандитам, все мало. Людей грабите уже не только ночью, но и днем. Найдем и на вас управу…
    Ермаков, узнав фамилию того, кто был в синем галифе, вызвал его в райвоенкомат как военнообязанного.
    Звали его Петр. Он приходился родственником главарю банды Семену Оселедцу. Тот был женат на сестре Петра Насте. Чекисты знали о том, что до недавнего времени Оселедец работал секретарем сельисполкома. Однажды банда Ващенко ворвалась в село и Семена увела с собой. Он участвовал в нападении на пассажирский поезд под станцией Кроливец, где были убиты два охранника. Более года Оселедец действовал в округе уже со своей бандой.
    При очередной встрече Ермаков сказал Петру:
    — Мне надо увидеться с твоей сестрой Настей, женой Оселедца.
    — Она и сама хочет видеть вас, — быстро ответил Петр. — Жена есть жена. У нее двое детей, она любит Семена и боится, что его могут убить, переживает.
    — Скажи Насте, пусть она придет к Татьяне Ивановне. Там я буду, поговорим.
    Прошло еще несколько дней, и через Петра Ермаков условился о встрече с Семеном Оселедцем в трех верстах от села Воронеж, в лесу. Договорились, что свидание будет один на один. Но для безопасности на небольшом расстоянии следовал Николай Волченко и еще два бойца. Оселедец тоже принял меры предосторожности. Встреча состоялась. Оселедец дал согласие помочь в ликвидации банды Ващенко.
    Шли дни ожидания. Случилось так, что за несколько часов до очередной встречи с Оселедцем Ермакова отозвали в Глухов, и операция была возложена на Волченко. Ермаков, уезжая, подробно проинструктировал Николая, как вести себя с Оселедцем.
    Наступал летний вечер. Николай, переодевшись в штатскую одежду, верхом выехал в направлении леса. Взошла полная луна. В лесу царила тишина. Николай думал о предстоящем свидании.
    Вдруг его остановил рослый парень, внезапно вышедший из кустов. Он, схватив лошадь за поводья, повел ее к месту встречи с Оселедцем. Когда Николай вышел на поляну, освещенную луной, он увидел стройного высокого человека с усиками, в черной шапке. За поясом торчали два «маузера». На траву были заранее брошены две бурки, на них и расположились чекист Николай Волченко и главарь банды Семен Оселедец.
    Два человека, впервые встретившись, рассматривали внимательно друг друга, в разговоре старались определить искренность слов. Оселедец оправдывался перед Николаем за то, что не мог встретиться с Ващенко, так как тот был ранен при столкновении с чекистами, но заверял, что свои обещания выполнит.
    Возвратившись после небезопасной встречи, Волченко уснул крепким сном. Рано утром Николая разбудил дежурный и сообщил, что его ожидает какой-то человек.
    — Завтра вечером Ващенко и Стегний со своими бандами направляются в село Чеплеевку для ограбления магазина и разоружения охраны сахарного завода, — сообщил Петр.
    Николай поблагодарил Петра.
    Поскольку у Волченко было всего двенадцать человек, он быстро связался с оперативной группой милиции Брянского оперотдела ГПУ и попросил помощь.
    Банда Ващенко натолкнулась на конную группу брянской милиции, обстреляла ее и скрылась в лесу.
    Главарь второй банды — Стегний расположился на одном из хуторов. Тут он учинил расправу с неугодными людьми, угрожал даже своему брату Филиппу.
    Тот послал свою дочь якобы за самогоном для бандитов, а в самом деле дал ей указание сообщить о появлении банды в оперативную группу Волченко. Девушка рассказала Волченко о появлении банды и возвратилась с самогоном домой.
    Стегний, хотя и был пьян, почуяв неладное, выхватил наган и стал тащить Филиппа во двор, на расправу. Но в это время подоспела оперативная группа. Волченко вместе с двумя бойцами набросился на Стегния. Бандит спрятался за спину Филиппа и выстрелил, ранив одного из бойцов. В перестрелке Стегний был убит. Часть бандитов разбежалась, остальные сдались. Так была ликвидирована банда, наводившая ужас на окружающие села и хутора Глуховщины.
    Предстояла еще одна операция по ликвидации банды Ващенко.
    Наступала зима. Однажды Семен Оселедец сообщил о том, что банда Ващенко остановилась на ночь в доме лесника. На рассвете дом был окружен чекистами. Бандитам было предложено сдаться. Ответа не последовало. Неожиданно ворота усадьбы распахнулись, и Ващенко бросил гранату. Стреляя из нагана, он решил прорваться. Пробежав несколько шагов, главарь банды, скошенный пулями чекистов, упал на снег. Его приспешники недолго сопротивлялись. У них было изъято два пулемета, винтовки, гранаты, четыре пары лошадей. После разгрома банды Ващенко остальные бандиты, прятавшиеся в лесах, приходили сами в оперативную группу Волченко, сдавались.
    …Потом Волченко направили в Москву, в школу комполитсостава, потом — снова служба в органах ГПУ, НКВД, КГБ. В годы Великой Отечественной войны Николай Павлович Волченко — начальник разведотделения восемнадцатой и пятьдесят шестой армий, а с 1944 года — начальник оперативного отдела органов госбезопасности в Краснодаре, Ивано-Франковске, во Львове.
    Недавно заслуженный чекист Николай Павлович Волченко ушел на пенсию, но продолжает работать. Он, как и прежде, молод душой, активно участвует в общественной жизни.
    Чекист на всю жизнь остался чекистом, человеком, преданным своему народу, партии коммунистов.

ВЛАДИМИР БЕЛЯЕВ
ГОРЯЧЕЕ СЕРДЦЕ



    Открывается дверь номера львовской гостиницы «Интурист», и меня встречает худощавый, смуглый, подтянутый человек. Он в мундире полковника Советской Армии, на кителе у него Золотая Звезда, четыре ордена Ленина, другие награды. Приглашает садиться. Это — прославленный командир партизанского отряда особого назначения Дмитрий Николаевич Медведев. Через минуту в номер входит невысокий, полный человек с пышной шевелюрой — Александр Лукин, бывший заместитель Медведева по разведке, мастер хитроумных комбинаций, составитель надежных, «железных» легенд для подпольщиков, засылаемых в стан врага.
    От всего облика Медведева веет собранностью, скромностью. Угадывается большая сила воли. Конечно, это она помогла ему в августе 1941 года, когда гитлеровцы рвались к Москве, перейти линию фронта, чтобы вести в тылу врага разведывательную работу.
    Сын потомственного сталевара из Брянска, юношей ушедший в революцию, красногвардеец, чекист в двадцать лет, коммунист с 1920 года, Дмитрий Медведев внимательно разглядывает собеседников серыми пытливыми глазами. Постепенно завязывается непринужденная беседа.
    Глуховатым, негромким голосом, удивительно просто говорит Медведев об исключительных делах своего отряда. Сочетание будничного тона его голоса с необычными, легендарными подвигами партизан создает вначале даже некоторую настороженность: «Да правда ли это? Что это за необыкновенные люди были в отряде? Как они могли — подчас простые сельские ребята — столько раз перехитрить опытных гитлеровских разведчиков?» Тогда еще не были написаны Медведевым книги «Это было под Ровно», «Сильные духом», «На берегах Южного Буга», и то, что я услышал от автора будущих произведений, меня сильно поразило.
    Часто в разговоре вспоминался Николай Кузнецов. Я узнаю биографию замечательного комсомольца-чекиста, подлинного героя советской разведки, действовавшего перед своей гибелью и во Львове. Легенда превращается в быль, железная логика событий убеждает, покоряет и восхищает нас. Так вот, оказывается, каких прекрасных людей, советских патриотов, воспитал у себя в отряде полковник Медведев!
    Чтобы лучше понять обстановку, в которой действовал отряд Медведева, следует заглянуть в прошлое.
    Сразу же после Версальского договора полковники Пилсудского и священнослужители Ватикана, напуганные Великой Октябрьской социалистической революцией в России, пытались по указанию Антанты проложить «санитарный кордон» против большевизма. От молодой Советской страны они отгораживались колючей проволокой, в «корпус пограничной охраны» подбирались отпетые головорезы. Сюда, в пограничную Волынь, под защиту польской шляхты бежали изгнанные украинским народом недобитки Петлюры, владельцы поместий над Днепром и около Умани, заводчики Екатеринослава и Черкасс — все те, кто поддерживал правительство петлюровской Директории, Центральную раду и прочие националистические группировки.
    В районе Сарненских, Цуманских и других лесов Волыни в начале тридцатых годов устраивались кровавые «пацификации». Ближайшими помощниками польских помещиков, кулаков-осадников и жандармов были тогда тайные агенты-пилсудчики, а также прежние военные союзники польской шляхты — петлюровцы.
    От самого северного угла белорусского Полесья до того места, где Збруч впадает в Днестр, вдоль советской границы была расположена целая сеть представительств — «экспозитур» и других шпионских пунктов, откуда засылались на территорию Советского Союза разнокалиберные агенты.
    Они обслуживали не только «второй отдел» тогдашнего генерального штаба маршала Пилсудского, румынскую тайную полицию — сигуранцу, но и (по совместительству!) их фактических хозяев — множество разведок буржуазных стран.
    …Начиная с двадцатых годов, вместе с другими советскими чекистами-контрразведчиками, на западной границе обезвреживал таких лазутчиков и Дмитрий Медведев.
    Медведев преследовал шайку атамана Махно. Когда Махно улепетывал в Румынию, Медведев шел за ним но пятам не только до Днестра. Стало известно, что Махно обосновался в Румынии и вошел в тесные контакты с сигуранцой, тогда было принято решение ликвидировать его по ту сторону границы, в Бессарабии.
    Дмитрий Николаевич в мундире румынского офицера был переброшен через границу на румынскую сторону возле села Меринешти. Он знал точно, где, на какой час в городе Бендеры назначена встреча руководителей румынской сигуранцы с Махно. С помощью верных друзей Медведев приехал на автомобиле в Бендеры и, имея заранее заготовленный пропуск, прошел в назначенный час на совещание. К сожалению, самого Махно среди собравшихся не было. Батько опаздывал. Пришлось разрядить «маузер» в крупных деятелей румынского шпионажа, а затем с большим трудом прорываться на советскую сторону.
    Случай в Бендерах — только один из эпизодов чекистского пути Медведева.
    Партизанский вожак и руководитель чекистов, Медведев принимал участие в ликвидации белогвардейской организации «Золотой якорь» на Херсонщине и в Одессе, был председателем уездной Чрезвычайной комиссии в Старобельске, разгромил там банды Каменюки и Ленивого, уничтожал сионистские, антисоветские очаги в Одессе, обезвреживал украинских националистов из «Союза освобождения Украины» и Украинской военной организации (УВО) на Киевщине и в Харькове.
    В напряженной и многолетней борьбе с разнообразными врагами Советской власти еще более закалилась его воля. Находясь с молодых лет на передовой линии огня, Дмитрий Медведев в тайной, незаметной многим людям борьбе с врагами научился искусству постигать человеческие души. Он всегда умел отличить явного врага от обманутых, заблудших, несознательных людей. И часто оказывал доверие запутавшимся во вражеской паутине, в перевоспитание которых он верил.
    В книге Альберта Цессарского «Чекист» рассказывается о том, как Медведев убедил бывшего соратника Махно — пресловутого Левку Задова служить Советской власти. Этот пример — свидетельство того, как смело, с доверием к людям, действовал еще в двадцатые годы будущий командир партизанского отряда!
    …Воюя во вражеском тылу, на оккупированных гитлеровцами западных землях Украины, Медведев имел уже большой опыт борьбы и умело пользовался им в повседневной работе. К нему на огонь партизанских «маяков» шли не только испытанные революционеры, закаленные еще раньше в боях за Советскую власть на Западной Украине, но и люди, которых еще следовало долго обучать искусству борьбы, воспитывать в духе советского патриотизма и пролетарского интернационализма.
    Отряд цементировала партийная организация из пятидесяти коммунистов (комиссаром был Сергей Стехов). Даже в самых трудных условиях созывались партийные собрания, обсуждались злободневные вопросы. Направляющая воля партийной организации помогала командиру отряда особого назначения, и его штабу действовать смело и решительно. Медведевцы помнили известные слова железного рыцаря революции Феликса Эдмундовича Дзержинского о том, что чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК.
    Сила отряда Медведева заключалась во взаимодоверии и взаимопонимании бойцов, в том, что каждый понимал свое значение в великой патриотической борьбе.
    На земле, где враги десятилетиями разжигали украинский и польский национализм, где агенты империалистических государств разобщали братские славянские народы, натравливая их друг на друга, действовал удивительно сплоченный чекистский партизанский отряд, созданный из представителей тридцати национальностей. Здесь были русские и украинцы, белорусы и армяне, казахи и грузины, поляки и испанцы. Все они объединялись в общем порыве уничтожить ненавистный фашизм.
    Все, кто сражался вместе с Медведевым, помнят, как часто болел их командир. Не совсем удачный прыжок с самолета, трудности партизанской жизни, расшатанные годами напряженной борьбы с врагами нервы — все это сказалось на его здоровье. Он нуждался в лечении, отдыхе. Но Медведев оставался на посту до завершения поставленных перед его отрядом задач.
    …Когда кончилась война, Дмитрий Николаевич считал своим долгом рассказать о подвигах не известных еще тогда героев. Из-под пера Дмитрия Медведева одна за другой выходили книги: «Это было под Ровно», «Отряд спешит на Запад», «Сильные духом». Написал он и несколько пьес, которые ждут своего сценического воплощения. Опубликована интересная повесть о винницком подполье «На берегах Южного Буга». Остался недописанным роман «Астроном». Большая ценность книг Дмитрия Медведева в том, что за ними стоят живые люди, бесстрашные советские патриоты.
    Выдающийся деятель прогрессивного движения украинцев Канады журналист Петр Кравчук писал о книге Медведева «Сильные духом»:
    «Эта книга представляет для меня особый интерес. События, описанные в ней, происходили в моей родной стороне (ведь Стоянов, откуда я родом, почти примыкает к Волынской области). Больше того, в 1928 и в начале 1929 года мне довелось работать на Волыни — в Луцке, Горохове, Дубно, Ровно. Там я организовал отделы «Сельроб-единства». Кто знает, быть может, уже тогда мне приходилось встречаться и работать с героями этого народного движения. Далее: события происходили во Львове, где я работал и жил последние полтора года перед своим отъездом в Канаду.
    Читаешь эту правдивую книгу и видишь силу, которая не могла не одолеть врага, не изгнать его с украинской земли. Даже трудно поверить в подвиги разведчиков Медведева. Кажется — читаешь легенду. Но ведь это же действительность! Живут еще многие свидетели. Мне даже приходилось встречаться с некоторыми из них, например, с Марией Ких. Я прочел, как говорят, одним духом эту прекрасную, правдивую, искреннюю книгу. Как жаль, что автор преждевременно, сгорел, сошел в могилу!
    Пока что мы получили всего пять экземпляров этой книги. Но они уже переходят из рук в руки среди украинских рабочих города Торонто. Книга вызывает большой интерес у читателей. Начиная с первых разделов и до последней страницы книги, перед твоими глазами, словно на экране, проходит большая эпопея — неутомимая, героическая, полная самопожертвования борьба народных мстителей в Цуманских лесах. Прочитав это произведение о великой борьбе, лучше понимаешь, почему советский народ так упорно, последовательно и решительно борется за мир. Он имеет право на мир и на радостную, творческую жизнь…»
*
    Дмитрий Николаевич всю свою жизнь отдал служению партии и народу. В одном из писем он писал мне:
    «…Я только прописан в Москве на постоянное жительство, имею здесь квартиру и семью, а сам беспрерывно разъезжаю по стране. Объездил я уже всю Волгу, весь Кавказ, неоднократно бывал в Ленинграде, в Таллине, в Киеве и в других городах. Слушают меня с большим вниманием, и я выступаю и выступаю со своими личными воспоминаниями. Мне доставляет огромное удовлетворение сознание, что выступления мои не проходят бесследно, они наталкивают наших людей на мысль заниматься серьезной подготовкой, чтобы заменить, если это потребуется, и Кузнецова, и Валю Довгер, и других».
    …А скоро Дмитрия Николаевича не стало. Мы приехали в Москву с Украины на долгожданный Второй съезд советских писателей, надеясь встретить Дмитрия Николаевича среди почетных и уважаемых гостей в Колонном зале Дома Союзов, как вдруг нас известили, что Медведев умер сегодня, то есть 14 декабря 1954 года.
    Через два дня группа делегатов съезда пришла в один из клубов столицы отдать свой последний долг покойному нашему другу, бесстрашному чекисту-дзержинцу, воспитавшему целую плеяду смелых, отважных людей, умеющих бороться на передовой линии охраны безопасности нашей Родины.
*
    Случилось это утром двадцатого октября 1958 года в польской столице. Небо над Варшавой было туманное, низкая облачность закрывала верхушку шпиля Дворца культуры, сеял мелкий, унылый дождь.
    К большому серому зданию на аллее Сверчевского подъехала тюремная машина. Распахнулись задние дверцы машины, и два рослых милиционера вывели оттуда сморщенного усатого человечка, похожего на облинявшего старого кота. На нем была зеленая тирольская шляпа с кокетливым перышком, светлый пиджак, обвисающие коричневые брюки, а на ногах — комнатные туфли.
    Это был Эрих Кох — бывший гаулейтер Восточной Пруссии и рейхскомиссар оккупированной немцами Украины — та самая «крупная рыба», за которой так долго охотился на Ровенщине партизанский отряд Медведева и особенно его лучший разведчик Николай Кузнецов. Я смотрел на Коха и глазам своим не верил. Куда делась его неприступность, его независимая поза и наглость, с которой он смотрел когда-то на своих рабов?..
    Одним из самых драматических эпизодов суда над Кохом было появление в зале свидетеля Юзефа Курьята — партизана из отряда Дмитрия Медведева. Советский разведчик польской национальности, рассказав о страшных злодеяниях Коха на Украине, с гордостью и уважением произносил имя своего любимого командира Д. Н. Медведева. Все, что рассказывал Курьят (похищение партизанами гитлеровского генерала Ильгена, личного шофера Коха — Пауля Гранау и другие акции медведевцев), — казалось невероятным для тех участников судебного заседания, особенно корреспондентов буржуазных газет, которые до этого ничего не слышали об отряде Медведева.
    Один из американских корреспондентов в перерыве подошел к Юзефу Курьяту и язвительно спросил:
    — Скажите, пан Курьят, а не вычитали ли вы все это в книге Мартенса «Где обер-лейтенант Зиберт?»
    Следует сказать, что незадолго до процесса такая книжка была выпущена издательством министерства обороны Польши в массовой серии «Желтый тигр». В ней рассказывалось о делах партизанского отряда Медведева и подвигах Николая Кузнецова.
    В ответ на ядовитый вопрос американского журналиста Юзеф Курьят спокойно сказал:
    — Я слышал об этой книге, но, к сожалению, еще не читал. Она быстро разошлась. Да и разве можно в одной книге рассказать все, что мы сделали и какую пользу принесли народу, держа в страхе таких вот кохов?
    Когда, продолжая показания на суде, Курьят сообщил, что самыми крупными акциями непосредственно руководил один и тот же партизан, председательствующий трибунала судья Эдвард Винкевич спросил:
    — Кузнецов?
    — Да, это был Кузнецов! — ответил Курьят.
    …Так в зале судебного заседания в Варшаве прозвучало имя смелого советского разведчика Героя Советского Союза Николая Кузнецова. Чувство гордости переполняло сердце при упоминании имени уральского комсомольца, который под руководством Дмитрия Медведева сумел перехитрить самых опасных, матерых гитлеровцев.
    На следующий день я видел в руках у многих слушателей процесса книжку в желтой обложке «Где обер-лейтенант Зиберт?» Она заканчивалась словами:
    «Вспоминаем сегодня снова, что совершили. Перед нами снова возникают фигуры людей, которые вели борьбу в тяжелейших условиях, постоянно находясь на краю пропасти. Николай Кузнецов был одним из тех, кого можно назвать самым отважным из отважных…»
    А в кулуарах во время перерывов Юзеф Курьят снова вдохновенно рассказывал о своих друзьях и командирах — Дмитрии Медведеве, Александре Лукине, Николае Гнидюке, Яне Каминском, Вале Довгер, Николае Струтинском и Николае Кузнецове.
    …Десятого октября 1964 года группа медведевцев вошла в здание посольства Польской Народной Республики в Москве. Посол Народной Польши в торжественной обстановке вручил высокую награду — орден «Виртути милитари» заместителю командира отряда по разведке Александру Лукину. Орденом «Партизанский крест» были награждены бывший командир диверсионной группы отряда Владимир Григорьевич Фролов и бывший разведчик Владимир Иванович Ступин, теперь главный редактор издательства «Искусство». И в этом награждении тоже был отсвет боевой славы, которую завоевал в лесах под Ровно отряд Дмитрия Медведева в грозные годы войны.
    В литературе дело Медведева продолжают сейчас его боевые друзья. Александр Лукин в соавторстве с Д. Поляновским написал книги «Сотрудник ЧК» и «Тихая Одесса». Две интересные книги — «Записки партизанского врача» и «Чекист» издал врач отряда Альберт Цессарский. Из книги «Чекист» мы узнаем много биографических подробностей о Дмитрии Медведеве, как формировался его характер.
    Книгу «Шла война народная» о подвигах славных разведчиков отряда Медведева написал бывший партизан этого отряда Николай Струтинский. Содержательную книгу «Прыжок в легенду» издал Николай Гнидюк. В ней глубоко показываются тонкости разведывательной работы Героя Советского Союза Николая Кузнецова.
    Творчество боевых побратимов Медведева — это думы отважных, бывалых, проверенных в боях людей, их книги учат мужеству, бесстрашию, патриотизму. И каждая новая книга медведевцев является одновременно как бы литературным памятником воспитателю многих славных чекистов — Дмитрию Николаевичу Медведеву — человеку с горячим сердцем, отдавшему всю свою жизнь служению Отчизне.

ВАСИЛИЙ ГЛОТОВ
СЫН УКРАИНЫ



    Есть такая легенда: «Жил один человек, презирающий жадность и насилие. С людьми он говорил редко: всегда был занят работой. Злые и завистливые говорили о нем: «Он горд и эгоистичен». И некоторые верили. А после смерти этот человек оставил им завещание: «Я любил вас, люди, и желал вам добра. Возьмите и поделите между собой все, что я нажил своим честным трудом».
    Эта легенда похожа на жизнь благородного сына Украины Гаврилы Ивановича Осадчего — мужественного и неутомимого солдата невидимого фронта.
    Гаврила Иванович любил людей и делал все, чтобы не подвергнуть наказанию честного человека и не проглядеть свирепое лицо врага, прикрытое личиной добропорядочности. Молодым чекистам он нередко говорил:
    — Враги ненавидят и боятся нас. Значит, мы действуем правильно. Только не нужно забывать одного положения: чем опытнее агент противника, тем он коварнее и неуловимее. Для разоблачения его мы должны иметь большие знания, терпение и классовое чутье. Враг, как хамелеон, способен перекрашиваться и подделываться под «друга».
    Перед войной немецкая разведка усиленно пыталась засылать в наш тыл своих шпионов и диверсантов. Пограничники потеряли счет тревожным ночам, работники органов госбезопасности находились на посту днем и ночью. Гаврила Иванович все реже бывал дома, часто недосыпал, но на усталость никогда не жаловался. Вспоминая эти дни, товарищ Осадчего по совместной работе, Александр Герасимович Лихоузов рассказывает:
    — Это были беспокойные дни. Но Гаврила Иванович никогда не отчаивался. Он оставался самим собой: спокойный, волевой, даже немного медлительный, он знал наверняка, какое следует ему принимать решение при разработке и проведении операций.
    Началась война. Советские войска отходили на восток. С ними вместе уходил и Гаврила Иванович.
    И вот — окружение. Случилось это совсем неожиданно. Его и еще двух чекистов направили на важное задание. Они сели в автомашину и выехали в районный центр.
    Был уже вечер. На поля и перелески опускались голубые сумерки, а слева краснел еще огромный кусок неба: там недавно скрылся раскаленный диск солнца. В низинах дымился редкий туман. Навстречу плыла прохлада.
    Вскоре впереди показался хуторок, а недалеко от него — танки. Они перерезали дорогу, Гаврила Иванович пристально посмотрел на машины и, взглянув на шофера, сказал:
    — Глуши мотор, браток! Нужно сначала узнать, чьи это танки.
    — Что вы, товарищ начальник! — улыбнулся шофер. — Я отсюда вижу, что это наши машины. Я вчера был здесь, не могла же наша дивизия уйти за день…
    — И все-таки нужно узнать.
    — Хорошо! — выключая мотор, проговорил шофер. — Вы подождите в машине, а я схожу и разведаю.
    — Разрешите отправиться втроем! — обратился к Осадчему младший политрук Иванов.
    Глядя из кабины вслед товарищам, он подумал: «Надо спешить. Уже наступает ночь, а до места назначения более десяти километров». И вдруг послышалась длинная раскатистая пулеметная очередь. Шофер и оперуполномоченные словно споткнулись, упали на дорогу. «А может, это предупредительная очередь? — размышлял он. — Подожду». Но товарищи не поднимались. От танков по направлению к машине двинулась группа солдат в комбинезонах. Все было ясно: впереди враг.
    Открыв дверцу кабины, Гаврила Иванович скатился в кювет, потом пополз в рожь и, ловко работая локтями и коленями, направился в сторону леса. Позади не раздалось ни выстрела, ни окрика. Значит, фашисты не заметили его.
    На опушке леса зачернело несколько домиков. Недалеко от них, в лощинке, сидел мальчик, рядом паслась корова. Осадчий подошел к пастушку. Тот, увидев командира Красной Армии, поднялся.
    — Сиди, дружок, сиди! — тихо проговорил Гаврила Иванович, стирая пот с лица. — Немцев нет у вас?
    — Пока нет, — ответил мальчик. — А в тех селах уже немцы орудуют. Сейчас я позову отца, он все расскажет.
    Подросток скрылся и вскоре подошел вместе с отцом. Подмышкой он держал какой-то сверток. Поздоровавшись, колхозник заговорил медленно, озабоченно:
    — Наши ушли отсюда еще в полдень. Теперь немцы заняли и села и дороги. Вот я принес вам комбинезон сына-тракториста. Переодевайтесь и — в лес. Сын-то мой тоже ушел.
    — Спасибо! — сказал Осадчий, поверив в доброжелательность нового знакомого. — Последую вашему совету. Надеюсь, мы еще увидимся.
    — Конечно! — ответил колхозник. — До свидания!
    Четыре ночи и дня пробивался Гаврила Иванович на восток. Голод обессилил его. Он даже не мог перебежать поляну возле большой дороги, по которой немцы гнали задержанных людей на железнодорожный полустанок. Осадчего схватили и втолкнули в группу измученных пленников. Гнали их целый день под палящими лучами солнца. Фашисты пристреливали тех, кто не выдерживал зноя и в обморочном состоянии падал на дороге.
    Увидев зверское отношение фашистов к пленникам, Гаврила Иванович напрягал последние силы, шел. «Погибнуть вот теперь было бы очень глупо, — думал он. — Я должен сражаться с врагом. Слишком много уже они пролили нашей крови». Рядом идущие товарищи поддерживали его под руки, и он продолжал идти в неизвестность.
    Жара спадала. А перед закатом солнца их привели к лагерю и загнали за колючую проволоку. Прошел день, второй. Люди изнывали от жажды и голода. Наконец, подошел молодой унтер-офицер, с улыбкой посмотрел на узников и сказал:
    — Кто хочет есть — пусть завтра утром выходит на работу. Вот эти штабеля бревен нужно перенести к железной дороге.
    На рассвете началась трудная работа. В напарники Гавриле Ивановичу попался молодой, сильный парень. Кругом расстилалось большое кукурузное поле, за ним — лес. Несколько тяжелых бревен уже отнесли они на полустанок. На обратном пути срывали кочаны кукурузы и жадно съедали их. В обеденный тридцатиминутный перерыв конвоиры выдали им по кружке сырой воды и по сто граммов черного хлеба. Теперь Гаврила Иванович хорошо уже знал своего напарника, спросил его:
    — Скажи, Микола, ты хочешь жить?
    — Конечно! — ответил парень. — Кто же не хочет жить?
    — Тогда бежим, — тихо предложил ему Осадчий. — Здесь через два дня мы погибнем. Одно спасение — бежать! Только давай сразу договоримся: ты моложе меня и должен выполнять мои указания. Обстановка сам видишь какая.
    Микола согласился. Вечером, когда в полях сгустились сумерки, а охранники тоже уже еле передвигали ноги, Гаврила Иванович и Микола донесли до места очередное бревно и, бросив его, нырнули в кукурузу. Никто не окликнул их. Пригибаясь, они побежали от полустанка на север, изредка останавливались и прислушивались, нет ли за ними погони. В конце кукурузного поля Осадчий решил передохнуть и дождаться полной темноты. Вскоре послышался немецкий говор, очевидно, солдаты фашистской охраны шли принимать посты. Потом раздался лай собак. Это было так близко, что Осадчий перевел дыхание и мысленно сказал себе: «Теперь все! Кончились наши мучения».
    Но к их удивлению, разговор, который они только что слышали, начал постепенно удаляться. Значит, фашисты прошли мимо. Теперь — скорее в лес! Микола ни на шаг не отставал от Осадчего. Шли всю ночь. На рассвете недалеко в стороне показалось большое село с церквушкой. Микола неожиданно остановился. Несколько минут он задумчиво смотрел на домики, потом твердо сказал:
    — Нет, дальше я не пойду!
    Гаврила Иванович насторожился.
    — Почему не пойдешь, Микола?
    Парень кивком головы показал на село.
    — Дом ждет меня. Отсюда вижу его. Одна мать осталась, и та больная. Разве можно уходить от своего очага?
    — А где же немцы тебя схватили?
    — На станции, — объяснил Микола. — Мать попросила съездить в город за теткой, перед смертью, видно, повидаться хотела. Не знала она, что беда ожидала меня. — Он опустил голову, тяжело и протяжно вздохнул. — Так что придется вам, Гаврила Иванович, идти теперь одному. Не страшитесь, тут начнутся сплошные леса, а дорога проходит по южной опушке. Не выходите на нее, поймают немчуги и снова запроторят в лагерь. Возьмите вот коробку спичек. В пути пригодятся. Завел бы вас в село, но боюсь: немцы могут быть там. Я уже пятый день путешествую. Спасибо за помощь!
    — Ну что ж, прощай, Микола! Смотри, снова не попади в лапы фашистам. Видал, как они обращаются с нашим братом…
    — Ничего, дома и камни помогают.
    Они расстались. Много дней потом пробирался Гаврила Иванович к линии фронта. В пути он сильно похудел и оброс. Белье и одежда пропотели и стали грубыми. Питался овощами и ягодами. Дошел до изнеможения. Наконец, встретилась на пути маленькая, глухая деревушка. Осадчий с трудом добрел до крайнего сарайчика и упал от бессилия. Вечером пожилая, скорбная хозяйка вышла доить корову и увидела его. Подошла, расспросила, кто он и откуда.
    — Не ты, сынок, первый проходишь здесь, — сокрушенно проговорила хозяйка. — Сколько горя и слез кругом. Никого не обошла война!
    Подоив корову, она помогла Осадчему зайти в комнату, покормила. Потом растопила печку, поставила греть воду и принесла из кладовки большое корыто.
    — Помыться надо тебе, — сказала хозяйка. — А то от грязи еще больше заболеешь. Не стесняйся, снимай свой малахай. После я постираю все, а пока наденешь белье моего сына.
    — Спасибо, Мария Антоновна!
    Гаврила Иванович остался у доброй крестьянки на излечение. Прошла неделя. Заботливая хозяйка внимательно присматривала за ним. Фашистов в селе не было, а заходившие соседи знали Гаврилу Ивановича как родственника хозяйки, чуткой и доброй матери солдата.
    Несколько раз в эти дни вспоминал Осадчий свои детские, далеко не радостные годы и свой дальнейший жизненный путь. Небогато жил родитель Гаврилы Ивановича. Хлеба своего никогда не хватало, и отец вынужден был уходить ни заработки. Рано познал труд и молодой Осадчий. В 1919 году он добровольцем ушел в Красную Армию, сражался с полчищами Деникина, под Воронежем получил тяжелую контузию. В армии учился на разных курсах, a в 1923 году, после демобилизации, его направили на Кавказ на должность оперуполномоченного ОГПУ. Работа была беспокойная и ответственная, но Гаврила Иванович находил время и на учебу. После освобождения западных областей Украины Осадчего, как хорошо знающего нефтедобывающее дело, перевели в Дрогобыч. Каждую нефтяную вышку знал он в Бориславе, в каждом домике были у него знакомые и верные товарищи.
    Так было. А теперь Гаврила Иванович лежал на койке и с болью вспоминал минувшие дни. В конце второй недели он почувствовал, что может уже подниматься с койки. Однажды утром сказал хозяйке:
    — Пора мне уходить, Марья Антоновна.
    — Не спеши, сынок, — забеспокоилась она. — Фронт еще далеко. Встань покрепче на ноги, потом и пойдешь. Вечером я позову надежных людей, они расскажут, как тебе лучше и безопаснее пройти к своим, а может, и напарник найдется…
    Через несколько дней Гаврила Иванович благополучно перешел линию фронта и влился в ряды своих боевых товарищей. Снова началась напряженная работа, потянулись беспокойные дни и ночи. Храбро шагал он на запад по дорогам родной Украины. На груди его появилась уже награда — орден Красного Знамени. Побывал он и у доброй колхозницы Марии Антоновны, порадовал ее скромными подарками. А еще через месяц он вместе с начальником выехал на хуторок, где когда-то встретил доброжелательного колхозника, предложившего ему комбинезон сына. Но вместо хутора перед ними чернело печальное пепелище, а у закопченного и покалеченного остова печки стоял седой старик. Он сразу узнал Гаврилу Ивановича, обрадовался.
    — Я знал, что вы вернетесь, — сказал он. — А мне… видите, какое горе фашисты оставили.
    — Тяжело вам, — с участием прикоснулся к плечу колхозника Гаврила Иванович. — Ничего, все наладится. Я рад, что вы живы и здоровы. Война идет к концу. Добьем фашистов, а тогда будем раны залечивать. Исчезнут и эти руины.
    — Это так. Люди наши все могут сделать.
    Шло лето 1944 года. Красная Армия продвигалась к границам Родины, освобождая последние города и села. Над ратушей Львова заалело знамя свободы. Вырван был из плена и Дрогобыч. Гаврилу Ивановича Осадчего откомандировали в органы госбезопасности на пост начальника оперативного отдела.
    — Оставайся в Дрогобыче, а мы пойдем дальше, — сказали ему фронтовые товарищи. — Город тебе знаком, работай!
    И он начал работать. До войны много было у него знакомых и в Дрогобыче, и в Бориславе, и в Николаеве. Теперь почти никого не осталось: одни ушли с Красной Армией, другие погибли. Опять начались бессонные ночи, бесконечные командировки в район. Кругом — запустение и руины. Сколько надо сил, чтобы наладить жизнь городов, транспорта, сельского хозяйства!
    Фронт отодвинулся далеко на земли многострадальной Польши. В городах и селах области свирепствовали банды украинских буржуазных националистов. Они зверски убивали активистов, поджигали общественное и государственное имущество, запугивали местных жителей. Присмотревшись к обстановке, жена Осадчего Валентина Андреевна с тревогой сказала мужу:
    — Я не хочу, Гаврила, чтобы дети остались сиротами, а я вдовой. Береги себя. Мы почти не видим тебя дома.
    — Что ты этим хочешь сказать, Валя?
    — Боюсь за тебя, — всхлипнула жена. — На фронте враг виден, а тут стреляют из-за угла. Ты хотя бы переодевался, когда выезжаешь на операции.
    — Ах, вот ты о чем! — улыбнулся Гаврила Иванович, пытаясь успокоить жену и детей. — Значит, ты мне предлагаешь вместо фуражки надевать соломенную шляпу, а вместо оружия брать зонтик? Так не пойдет, дорогая моя! Чекистам не к лицу бояться врагов. Да и не так страшен черт, как его малюют! Националисты запугали людей, а мы должны отогнать от них страх, защитить их, сказать им правду.
    — Смотри, Гаврюша!..
    Обстановка была действительно сложной и тяжелой. Люди боялись заходить в леса, страшились темноты и одиночества. Но много было и смелых, преданных делу людей. Горожане начали браться за работу, налаживать хозяйство. Однажды поздно вечером в кабинет Гаврилы Ивановича сотрудники провели старика. Оглядевшись, он назвал себя и положил на стол документы. Осадчий предложил ему стул.
    — Я вас слушаю, — взглянул он на крестьянина.
    — Давно я собирался к вам, но все боялся, — глуховато и сбивчиво проговорил старик. — Но что-то надо делать. Вся жизнь моя прошла в работе на пана, а детям я не хочу такой жизни. Националисты обманывают нас, обещают много, а тянут опять к панам. Вот я подумал и пришел к вам.
    — Правильно сделали. Советскую власть вы уже знаете по довоенным годам. Никаких панов у нас не будет. Не будет и националистов! Не за то мы проливали кровь, чтобы трудовой люд опять гнул спину на богатеев.
    — Верно, верно, товарищ начальник!
    — Мы знаем, что в области действует крупная оуновская банда. Знаем, что руководит этой бандой бывший уголовник Н. Еще до войны он прошел шпионскую школу в фашистской Германии. На фашистов он и работает.
    — Я знаю, где находится эта банда, — совсем тихо проговорил старик. — В Николаевских лесах она прячется. В селах националисты отбирают у крестьян продукты, скот. Много горя причиняют они людям. Я все расскажу вам, все!
    Через несколько дней показания старика подтвердили и другие горожане и сельские жители. Нужно было действовать немедленно. Создалась оперативная группа, в которую вошли Гаврила Иванович Осадчий, начальник Николаевского райотдела НКГБ подполковник Гудков и другие офицеры. Разработали план операции.
    В один из осенних дней чекисты и пограничники окружили лес и предложили бандитам сдаться. Но они открыли огонь, а потом стали разбегаться. Это их не спасло: почти все были схвачены. Одного из националистов Гаврила Иванович спросил:
    — За что вы воюете?
    — За самостийность Украины, — ответил тот.
    — А люди хотят этого?
    — Не знаю, — опустил голову парень. — Мне сказали, что если я не буду помогать им, то они убьют меня…
    Теперь нужно было выловить остатки банды, а самое главное — обезвредить руководителя. Сдавшиеся показали чекистам, где находится основной схрон. На второй день оперативная группа снова вышла в лес. Гаврила Иванович приказал подчиненным первыми не стрелять. «Эти обманутые люди поймут свое заблуждение, — думал он, — и сложат оружие. А тогда будут трудиться, как трудились они и раньше, до войны». Приблизились к схрону. Он был тщательно замаскирован: на нем росла трава, зеленели молодые деревья. Чекисты опять предложили националистам сдаться. В ответ из схрона полетели гранаты, застрочили пулеметы и автоматы. Несколько воинов было ранено. Теперь стало ясно, что без крови не обойтись. Гаврила Иванович еще раз крикнул:
    — Сдавайтесь! Иначе — стреляем.
    И опять в ответ — огонь. Ну, если враг не сдается — его уничтожают! В схрон полетели гранаты. Уцелевшие бандиты с поднятыми руками выходили из своего логова. В схроне потом были найдены радиопередатчики и фотоаппараты, оружие, пачки советских денег, фашистское обмундирование, пишущие машинки и стеклографы.
    Проходили дни, месяцы, годы. Труженики западных областей Украины убедились в обмане агентов империализма, твердо пошли по новой дороге, вместе со всеми тружениками Советской страны. Заросли чертополохом бандитские схроны, преобразились города и села. Поднялись к небу вышки шахт, вырос красавец город Червоноград, расправил свои широкие плечи Раздол. Изменил свое лицо и древний украинский город Львов. Дети бывших бедняков стали инженерами и врачами, строителями и офицерами Советской Армии, агрономами и педагогами, шахтерами и железнодорожниками. Главари национализма утратили поддержку обманутых имя когда-то людей. Всем сердцем восприняв Советскую власть, они твердо сказали: «Страшному былому не бывать!» Порвав со старым, они активно включились в строительство новой жизни в своем родном крае, вместе со всеми трудящимися западных областей Украины умножают достояния нашей республики, своей родной Советской Отчизны, Они часто добрым словом вспоминают тех, кто помог им выйти на светлый путь новой жизни, Среди них — и имя Гаврилы Ивановича Осадчего.

НИКОЛАЙ ДАЛЕКИЙ
«ШКВАЛ»



    Вечером 31 марта 1945 года четыре транспортных самолета поднялись с аэродрома и взяли курс на Прагу. Диверсионно-разведывательная группа «Шквал» — восемнадцать человек — вылетела на задание. На первом и втором самолетах находились люди, остальные были загружены «багажом».
    Командир группы Николай Иванович Григорьев летел в головном самолете. Было темно. Все сидели молча. Командир знал, о чем думают его товарищи, так как и сам он думал о том же, в тылу врага их ждут всевозможные опасности. Там, на земле, многое, если не все, будет зависеть от их воли, выносливости, сообразительности, смелости. В самолете, на первом этапе выполнения задания, их судьба полностью зависела от искусства летчиков.
    Удастся ли им пересечь линию фронта? Сбросят ли группу точно в то место, где она должна обосноваться? Эти два вопроса тревожили каждого. Все остальное казалось менее важным.
    Линия фронта обозначилась дрожащими, точно зарницы, отсветами, а когда подлетели ближе — густыми вспышками огней. Была красивой эта беспорядочная «иллюминация», и казалось, что люди там внизу, на земле, не воюют, а празднуют.
    «Неужели будут замечены в черном небе наши самолеты, идущие с потушенными бортовыми огнями?» — подумал Григорьев и тут же увидел, как почти одновременно темноту прорезали три расширяющихся кверху голубых столба. Они быстро зашарили в небе, и вдруг в окно ворвался ослепительный свет и стали видны сгорбившиеся фигуры десантников с напряженными лицами. Самолет сильно накренился, вырвался из луча, но через две-три секунды его уловил луч второго прожектора. И началось метание вверх-вниз, в стороны, от которого захватывало дух, сжималось сердце.
    Пилот маневрировал, стараясь увернуться от лучей прожекторов. Самолет то попадал в полосу беспощадно яркого света, то нырял в спасительную темноту. Били немецкие зенитки. Григорьев припал к окошечку. Страшно было смотреть на близкие разрывы снарядов, на покачивающиеся голубые столбы лучей, на тянувшиеся вверх нити трассирующих пуль. Томительные секунды, минуты… Самолет движется немыслимыми зигзагами, стараясь вырваться из паутины смерти, упрямо идет вперед.
    Казалось, этому не будет конца. Земля, искрящаяся вспышками, медленно уходила назад. Разрывы стали реже, лучи прожекторов наклонились вслед самолету и начали гаснуть один за другим. Кромешная тьма. Самолет перестало бросать из стороны в сторону. Из кабины летчиков вышел бортмеханик, бодро крикнул:
    — Поздравляю, товарищи! Пронесло!
    — Как остальные самолеты? — спросил Григорьев.
    — Порядок, идут за нами.
    Теперь, когда линия фронта осталась позади, все мысли сосредоточились на предстоящей выгрузке. Летчики были опытными, не раз выполняли такие трудные задания, но ведь всегда могут возникнуть непредвиденные осложнения. Не так-то легко сориентироваться ночью на незнакомой местности. Стоит немного отклониться от курса, перелететь или недолететь, и группа с первых же минут после приземления может оказаться в очень тяжелых условиях.
    «Главное, чтобы никто не замешкался в самолете, и все спрыгнули своевременно», — думал Григорьев. Ему невольно вспомнился один случай. В тыл к немцам полетели два наших разведчика. Тот, кому пришлось прыгать вторым, задержался в самолете, проверяя подгонку снаряжения. Его отнесло на семь километров, и разведчики потеряли много времени, разыскивая друг друга.
    Маленький отряд Григорьева состоял из хорошо проверенных и обученных людей. Среди них были представители семи национальностей — украинцы, русские, татарин, азербайджанец, поляк, немец и испанец. Все они имели за плечами немалый боевой опыт и зарекомендовали себя как храбрые, находчивые партизаны, подпольщики, разведчики. Так, например, Исмаил Емелдинов, татарин по национальности, испытал муки фашистского плена, бежал из лагеря и затем командовал созданным им партизанским отрядом. Комсомолец Василий Власюк начал партизанить в одиночку, а затем, попав в отряд, прославился как бесстрашный минер. На счету у него было несколько десятков подорванных эшелонов. Медсестра Зоя Васина сумела выскочить из вагона, когда ее вместе с другими девушками везли на немецкую каторгу. Она нашла польских патриотов и отличилась храбростью, участвуя вместе с ними в боевых операциях против гитлеровцев.
    Григорьев подумал о том, как удивительно изменила война судьбы многих людей, открыла в них неведомые им самим качества. Он, например, полагал, что будет авиатором. Работая на кузбасской шахте маркшейдером, закончил школу летчиков при аэроклубе, сделал два прыжка с парашютом. Казалось бы, прямая дорога в авиацию. Но перед погрузкой в воинский эшелон вдруг вызвали двоих — его и еще одного лейтенанта: «Пойдете в школу чекистов».
    Учиться в школе не пришлось, послали сразу на фронт под Орел, там-то он и учился ловить шпионов, засылать в тыл врага своих разведчиков. Там он понял, на какое геройство способны простые советские люди — женщины, старики, подростки, те, кого гитлеровцы менее всего могли заподозрить.
    Они подрывали поезда, вели разведку, гибли в бою и фашистских застенках. Многие из них, выполнив задание, встретили своих в освобожденном разбитом Орле.
    Григорьев вспомнил одну из таких встреч.
    На площади города среди дымящихся руин женщина, жена советского командира, рыдала у него на плече. Несколько месяцев она со своим отцом, семидесятилетним стариком, «работала» на немцев, передавала советскому командованию важную информацию о силах противника.
    — Ну, ну, все кончено, все страхи позади, — сказал Григорьев, стараясь успокоить разведчицу.
    — Разве в этом дело, товарищ лейтенант? Тяжело, когда свои люди считают тебя предательницей.
    Да, многих посылал он в тыл врага. Сейчас полетел сам…
    Снова вышел бортмеханик.
    — Минут через восемь будем над местом высадки.
    Славные ребята, эти летчики. Один оказался земляком. До войны был артистом кузнецкого театра. Николай Иванович несколько раз видел его на сцене. Теперь бывший актер вел головную машину.
    Внизу что-то блеснуло. Наверное, речка.
    — Приготовиться!
    Выстроились лицом к двери, друг другу в затылок. Впереди стоял командир, он должен был прыгать первым. За ним — Зоя.
    Дверь открыли.
    — Счастливо, товарищи!
    Григорьев оторвался от самолета. Он падал лицом к земле, ощущая тугое сопротивление воздуха, отсчитывая секунды. О, эти семь томительных секунд! И еще одна, самая ужасная, после того, как дернул кольцо, — ведь парашют может и не раскрыться. Бывали случаи…
    Рывок! Порядок. Посмотрел вверх — невдалеке белеет смутным пятном второй купол. Поднес к глазам руку, стрелки на светящемся циферблате показывали 23.30. Пока все идет нормально…
*
    Постовой, зажав между коленями карабин, сидел на ступеньках у входа в полицейский участок. Это был пожилой чех, страж закона и порядка, уже успевший с тех пор, как гитлеровцы оккупировали Чехословакию, не раз проклясть и закон, и порядок, и свою собачью службу. В самом деле, всю жизнь добросовестнейшим образом выполняя обязанности рядового полицейского, он никого не оговорил понапрасну, не брал взяток, не подличал, а когда дело идет к старости, совершенно неизвестно, кто будет платить ему пенсию. И еще вопрос — будут ли платить вообще? Не исключено, что всех, кто остался служить при гитлеровцах, посадят в тюрьму. Возьмут, так сказать, на полное государственное обеспечение. Узнаешь вкус тюремной похлебки…
    Мысли полицейского оборвал шум, похожий на шелест листвы при внезапном порыве ветра. Он торопливо вскочил на ноги. Что-то большое, круглое, белое опускалось на него с неба. Он успел увернуться. Удар о землю, треск забора. Перед самым участком оседало, пузырясь, белое полотнище.
    Полицейский осенил себя крестным знамением, тронул полотнище. Мягкая шелковая ткань скользила между пальцами — парашют. Полицейский нашел стропы и, перебирая их, добрался до хорошо увязанного тяжелого тюка. Он вспомнил, что несколько минут назад слышал гул пролетавшего самолета. Слышал, но не придал этому никакого значения — мало ли сейчас днем и ночью летает самолетов! Теперь, глядя на тюк, он догадался, чьи самолеты пролетели над лесом, находящемся вблизи Праги. И нужно же было этому тюку свалиться именно сюда. Чертыхаясь, полицейский пошел будить дежурного. Унтер-офицер, выслушав рапорт, недовольно хмыкая, долго осматривал тюк, стараясь не подходить к нему близко.
    — Черт знает что! А может быть, это немецкий? Сходи-ка ты к начальнику… Пусть он решает.
    Поднятый с постели, начальник явился только через час. Он не спешил и всю дорогу ругался, кляня самолеты и таинственные «подарки» с неба. Громкие, раздраженные комментарии начальника разбудили людей, живших по соседству с участком.
    Наконец он направился в дежурную комнату, уселся рядом; с телефоном, закурил и грозно оглядел подчиненных.
    — Когда вы заметили эту чертову штуку?
    — В полночь.
    — Почему не сообщили мне немедленно? Сейчас начало третьего.
    — Я сразу же… — начал было дежурный, но начальник оборвал его.
    — Сразу же, сразу… Дрыхнете здесь, а мне отвечать. Что прикажете говорить немцам? Что мои люди спали, обнаружили русский парашют с грузом только через три часа после того, как он свалился на их головы? Так, что ли?
    — Мы были взволнованы и не посмотрели на часы…
    — Всегда вы меня подводите, — начальник с отвращением посмотрел на телефон. — Теперь не оберешься неприятностей. Не могли тихонько оттащить эту штуку куда-нибудь в лес…
    Дежурные полицейские растерянно переглянулись. Ну, как им не пришла в голову такая великолепная идея?
    — Сейчас поздно… — хмуро сказал начальник. — Разбудили соседей, полдеревни знает. Нужно звонить…
    Но звонить он не стал, а повел подчиненных на опушку.
    — Запомните это место. Ясно?
    Когда вернулись в участок, начальник выкурил еще одну сигарету, взглянул на часы и ленивым жестом взял трубку.
    — Господин гауптштурмфюрер? Извините, что разбудил. Срочно сообщаю: только что мы обнаружили парашют с грузом. Да. Мы нашли его за деревней, у леса. Да. Сейчас он находится в нашем дворе. Слушаюсь!
    Начальник опустил трубку.
    — Слышали? Только что обнаружили… И если кто-нибудь из вас проговорится… Ясно? А сейчас подымайте по тревоге остальных полицейских. Чтобы до появления гауптштурмфюрера все были на месте.
*
    Приземление было неудачным. Купол парашюта накрыл верх могучего дуба, росшего на склоне холма. Григорьев повис в воздухе. Все попытки подтянуться к стволу дерева или обломать ветвь, сорвать с нее парашют ни к чему не привели. Он начал резать стропы. Другого выхода не было. Последний строп лопнул под ножом… Падал как в бездну. Наконец сильный удар о землю, снопы искр в глазах. Григорьев, закусив губу, чтобы сдержать стон, поднялся, ощупал себя. Цел, только ушибся.
    Первая и самая ответственная задача — собрать людей и багаж. Николай Иванович сориентировался по компасу и побрел по темному лесу в западном направлении, тихо окликая товарищей. Вскоре отозвались Ойцев и Васина.
    Начал брезжить рассвет. С Григорьевым было уже семь человек. Двое из них во время полета находились во втором самолете.
    А «багаж»? Двадцать пять мешков с боеприпасами, взрывчаткой, продовольствием, медикаментами, запасными батареями к рации. Все это нужно было найти и немедленно спрятать.
    В лесу, на холме, стояла высокая деревянная пожарная вышка. Григорьев поднялся и увидел в бинокль парашюты, повисшие на деревьях. Словно белые гигантские ромашки расцвели над темным лесом… Командир отряда быстро набросал на листе из блокнота схему расположения парашютов и, разбив людей на три группы, отправился на поиски остальных десантников и груза.
    Вскоре он увидел на лесной дороге три фигуры. Навстречу ему шли мужчина и два мальчика. Это были местные жители, Григорьев вышел на дорогу.
    — Кто вы?
    — Лесник, — ответил мужчина по-чешски. — Это мои сыновья.
    …Первая встреча с чехами. Лесник рассказал, что один парашют с грузом шлепнулся прямо во двор полицейского участка, вызвав немалый переполох. Лесник услышал об этом, смекнул в чем дело, и тотчас же отправился искать русских парашютистов.
    Помощь первого чешского добровольца была как нельзя более кстати. Он указал, где и на каком расстоянии находятся окрестные села, городки, показал на карте место нахождения отряда. Столица Чехословакии — Прага — находилась отсюда в пятнадцати километрах.
    В то же утро лесник оказал еще одну неоценимую услугу русским парашютистам. Лес, в котором они оказались, пересекался множеством дорог и троп, тянувшихся к населенным пунктам. Местность здесь была холмистой, встречались густые заросли. Все же находиться долго в одном и том же месте было рискованно. Но как определить, с какой стороны следует ожидать опасность? Лесник понял Григорьева…
    — Прячьте парашюты, — сказал он, — я расставлю хлопцев, чтобы они наблюдали, а сам сяду на велосипед, объеду вокруг (я ведь должен объезжать свой участок), погляжу, не появились ли немцы, и сейчас же дам вам знать.
    Часа через три все парашюты с грузом, за исключением того, что упал во двор полицейского участка, были найдены и спрятаны. За это время к отряду присоединилось еще шесть парашютистов. Не хватало четверых. Не исключено, что с ними произошло какое-нибудь несчастье… Товарищей нужно было найти во что бы то ни стало и как можно скорее. Григорьев оставил при себе несколько бойцов, остальных послал на поиски. Сам командир направился к тому месту, куда должен был прибыть после разведки лесник. Там, замаскировавшись среди камней, дежурил боец.
    Ждать чеха пришлось недолго. Он приехал на велосипеде по узкой тропинке. По раскрасневшемуся, встревоженному лицу лесника катился пот.
    — К полицейскому участку начали прибывать машины с немецкими солдатами.
    Этого следовало ожидать. Полицейские, обнаружив парашют с грузом, боялись сунуть нос в лес, но, конечно, сообщили о происшествии гитлеровцам. Григорьев сердечно поблагодарил лесника, условился, где они встретятся вечером, и пошел к месту сбора группы.
    Тут его ждала радостная весть — нашлись Власюк и Емелдинов. При приземлении Исмаил угодил на камни и повредил ногу. Власюк не оставил товарища в беде и на плечах тащил его по лесу, пока не наткнулся на своих. Емелдинову уже сделали перевязку, положили на самодельные носилки.
    Вскоре вся группа собралась и двинулась дальше.
*
    Рота гитлеровцев полдня старательно прочесывала лес, но никого и ничего не нашла. Группа быстро отходила в западном направлении. Мимо пробегали дикие козули, испуганные автоматными очередями, которыми солдаты фюрера щедро осыпали подозрительные кусты.
    Так началась продолжавшаяся более месяца игра в «кошки-мышки». Почти каждый день гитлеровцы устраивали облавы на горсточку советских разведчиков, но те, предупрежденные друзьями из чешского населения, уходили от карателей или незаметно продвигались вслед за ними. Принять открытый бой с врагом означало пойти на самоуничтожение. Поэтому отряд все время, за исключением трех-четырех часов, отведенных на сон, был в движении.
    Вскоре гитлеровцы на своей шкуре почувствовали удары неуловимых разведчиков. Один за другим были взорваны два эшелона с живой силой и боевой техникой врага. Несколько десятков гитлеровских солдат и офицеров были уничтожены из засады. При этом группа не потеряла ни одного человека. Собственно, она, пополнившись добровольцами — чехами, превратилась в небольшой, но хорошо организованный отряд, который не только совершал диверсии, но и вел широкую разведывательную работу, добывая важные военные и экономические сведения о вражеской группировке, находящейся в районе Праги. Рация работала каждый день, и каждый день на Большую землю шли шифрованные донесения.
    Советские разведчики действовали смело и дерзко. Григорьев, оценивая сложившуюся обстановку, понимал, что как бы отряд ни досаждал гитлеровцам, они уже не в состоянии выделить достаточные силы для того, чтобы окружить и прочистить лес. Для этого потребовались бы полки, но они нужны были на Восточном фронте. Что касается мелких отрядов карателей силами в одну-две роты, ежедневно посылаемых на розыски неуловимых русских парашютистов, то они не были страшны. Группа уходила от преследования, путала свои следы и снова устраивала засады. Она умело выполняла главное правило партизанской тактики: не обороняться, а нападать.
    Одной из важных задач для группы «Шквал» были диверсии на железной дороге. Лес пересекала двухколейная магистраль, от которой шли ответвления на Пльзень, Пшибрам, Бероун. По ней в Прагу и обратно мчались поезда с войсками, техникой, награбленным имуществом.
    Нужно было во что бы то ни стало закупорить эту дорогу. Взрывчатки было мало, и расходовать ее приходилось очень экономно. Вначале Григорьев полагал, что несколько пущенных под откос эшелонов создадут надежную пробку на дороге. Однако специальные технические команды гитлеровцев довольно быстро научились расчищать пути, и через сутки-другие движение на дороге возобновлялось. Тогда командир поставил перед подрывниками задачу: одним ударом надолго вывести магистраль из строя.
    Самым подходящим местом для такой диверсии был железнодорожный мост через реку Бероунку длиною в 250 метров. Он находился невдалеке от Праги и усиленно охранялся. Охрана, конечно, была предупреждена, что вблизи действуют советские диверсанты. Поэтому она несла службу особенно бдительно.
    Риск был велик, операция могла окончиться неудачей. И все же минеры Исмаил Емелдинов, Василий Власюк и Петр Ойцев единодушно подтвердили, что лучшего объекта для диверсии не найти.
    Решено было попытаться взорвать мост. Это труднейшее задание должна была выполнить группа из десяти человек, которой руководил Исмаил.
    Обстоятельства складывались не в пользу советских минеров: времени для тщательной подготовки и разведки у них не было, а погода, как на зло, установилась хорошая, безветренная. Ночью на небе то и дело выглядывала из-за реденьких туч луна. Тем не менее откладывать операцию до лучших времен командир не собирался.
    Емелдинов с минерами сделал все за одну ночь. Еще днем он получил от друзей-чехов технический эскиз моста, схематическую карту расположения постов, проволочных заграждений, караульного помещения, а также график смены караула. С наступлением темноты группа произвела разведку на месте. После обсуждения различных вариантов пришли к выводу, что прежде всего необходимо попытаться незаметно и бесшумно снять часового, пост которого находился на левом берегу. Убрать часового вызвался Василий Власюк.
    Выждали, пока будет произведена смена караула. На посту появился новый часовой и начал прохаживаться взад-вперед.
    К этому месту и подполз Власюк.
    Емелдинов со своей группой находился метрах в семидесяти от полотна железной дороги. Припав к земле, подрывники следили за товарищем, который медленно и бесшумно продвигался вперед среди кустиков травы и небольших камней. Хорошо была видна им и фигура часового, движущегося точно маятник — тридцать шагов в одну сторону, тридцать — в другую.
    Василий был уже близко у цели. Ему оставалось проползти всего пять-шесть метров — преодолеть неглубокую, тянувшуюся вдоль полотна выемку и взобраться на невысокую насыпь, к росшему там небольшому кусту. Добравшись к выемке, Власюк замер, ожидая, когда из-за колючей изгороди появится часовой. Внезапно потемнело — луна спряталась за плотной тучкою. Едва различимая фигура часового появилась у куста и медленно двинулась назад. Казалось бы, все происходило, как и предполагалось. Василий дополз до насыпи. Вдруг у столбов с колючей проволокой появился часовой, неизвестно почему вернувшийся назад. В этот момент минер находился внизу у полотна и не видел часового. Он полагал, что «маятник» все еще движется в другую сторону, удаляется от него. И Власюк вплотную придвинулся к кусту.
    Товарищи минера затаили дыхание. Луна, как на грех, начала выползать из-за тучи, заливая землю своим сиянием.
    — Часового на мушку. Приготовиться, — прошептал Емелдинов.
    Нужно было открывать стрельбу по солдату, спасать товарища. Это означало, что операция по взрыву моста сорвалась.
    К счастью, Власюк услышал шаги часового и замер. Вдруг у него под ногой шевельнулся какой-то камушек, зашуршал, скатываясь вниз.
    — Хальт! — крикнул часовой, вскидывая автомат.
    Но не выстрелил. Гитлеровский солдат, видимо, не мог поверить, что кто-нибудь решится ползти к нему, когда кругом светло. Он поднял камень и на всякий случай швырнул его в куст. Камень оцарапал щеку Власюка, но минер не проронил ни звука. Он лежал, прижавшись телом к насыпи, сжимая в руке пистолет. Куст отбрасывал на него густую тень.
    От попытки бесшумно снять часового пришлось отказаться, но Власюк не был обескуражен неудачей. Вернувшись к своим, он предложил новый план. По этому плану предполагалось проникнуть к мосту по воде.
    Центральная ферма моста опиралась на два железобетонных быка. Посты часовых находились над этими подпорами. К одной из них и хотел пробраться Власюк. Емелдинов одобрил план минера. На помощь Власюку он выделил Петра Ойцева, Сергея Мишуру, Аслана Ибазова.
    Притащив к речке найденную во дворе крестьянской усадьбы длинную лестницу, минеры положили на нее водонепроницаемые пакеты со взрывчаткой и, выждав подходящий момент, поплыли рядом с импровизированным плотом к мосту. Остальные засели на берегу, чтобы при необходимости прикрыть товарищей огнем.
    Чтобы понять, на какой риск шел Власюк со своими боевыми друзьями, нужно представить обстановку той весенней ночи. Тишина. Слышен плеск воды на каменном перекате. Свет луны проникает сквозь редкие тучи. Фигуру человека, если он движется, можно различить на расстоянии ста метров.
    Несомненно, часовой еще издали мог бы заметить на воде странный длинный предмет, плывущий к мосту, И если бы он внимательно присмотрелся, то наверняка заметил бы головы плывущих людей и немедленно поднял бы тревогу.
    Однако часовой ничего не увидел и не услышал. И вовсе не потому, что был недостаточно бдителен. Власюк учитывал психологический момент. Он со своими товарищами оттолкнул от берега лестницу-плот только когда послышался шум приближающегося эшелона. Минер знал, что с этой минуты внимание часового будет приковано к эшелону. Он рассчитал точно: когда паровоз, роняя искры, влетел на мост — лестница подплыла к быку. Гудел, стонал мост под тяжестью вагонов, ритмично грохотали колеса на стыках. Часовой глядел на мелькающие вагоны, а в это время подрывники, стоящие на приставленной к быку лестнице, подавали Власюку пакеты со взрывчаткой, которую он укладывал под цилиндр-шарнир, державший фермы моста. Поднимая голову, минер видел над собой часового, стоящего на деревянном настиле.
    …Укладывались последние пакеты. Поезд прошел, но грохот еще стоял в ушах часового. В распоряжении Власюка еще несколько секунд. Взрыватели вложены. Готово! Теперь нужно притаиться и ждать следующего поезда.
    Медленно течет время, и громко стучат в груди сердца: «Как бы не случилось чего в последний момент…» Но вот послышался далекий ритмичный стук колес. Власюк раздавил пальцами стеклянные стержни в химических карандашах-взрывателях, вставил их в гнезда и спустился вниз, Как только следующий поезд загремел по мосту, минеры сбросили лестницу в воду и поплыли к берегу.
    Ровно через двадцать минут раздался взрыв. В это время минеры были уже в безопасном месте.
    Утром на разведку к мосту был послан местный житель-чех, работающий на железной дороге путевым мастером и знающий немецкий язык. Его возвращения ждали с большим нетерпением: взрыв состоялся, но никто из минеров не мог с уверенностью сказать, насколько серьезно поврежден мост.
    Путевой мастер сообщил, что на место диверсии прибыла комиссия, состоящая из немецких военных инженеров во главе с полковником. Она пришла к выводу, что для восстановления моста потребуется не менее двадцати дней.
    Так «Шквал» пронесся лунной ночью над рекой Бероункой, оборвав важную линию коммуникаций гитлеровцев.
    Немцы довольно энергично взялись за восстановление моста. Ремонтные работы велись круглосуточно. Пользоваться этим мостом им уже не пришлось. Опоздали. В Прагу на помощь восставшим чехам прибыли советские танкисты.
    Группа оправдала свое название. Она была невелика, но наши разведчики сумели найти на чешской земле много верных друзей, которые бескорыстно помогали им и мужественно сражались плечом к плечу против общего врага. На боевом счету у группы — поврежденный мост на важной магистрали, взорванные эшелоны, 269 убитых и раненых, 208 взятых в плен вражеских солдат и офицеров. Все это сделано за сорок дней — последних дней войны, когда враг, чувствуя свою близкую гибель, сражался особенно фанатично и жестоко. Сорок дней непрерывного физического и психического напряжения!
    И вот советские парашютисты — эти бесстрашные люди, при упоминании о которых у гитлеровцев дрожали поджилки, наконец открыто вышли из леса. Долго будут помнить бойцы группы «Шквал» дружеские пожатия рук, слезы радости и слова благодарности братьев-чехов.
    Группа «Шквал», выполнив задание, в полном составе вернулась на Родину. Все восемнадцать человек!

ПЕТРО ИНГУЛЬСКИЙ
БАРВИНКОВЫЙ ЦВЕТ



    Барвинок стелется низко. Не только корнями, а и стебельками, каждым листочком цепляется за землю. Он не гнется, а только шелестит под ветром; не вянет под солнцем, не боится грозовых ливней; его ростки не подвластны лютым морозам.
    Барвинковый цвет — это свежие росы, щемяще падающие на сердца людей, это широко раскрытые синие глаза, проникающие в душу человека.
    Я часто бывал в Трудоваче на Львовщине, с благоговением останавливался возле обелиска в центре села, и каждый раз на меня смотрели, ко мне обращались синие очи — барвинковый цвет.
    «Расскажи о нас людям… Расскажи о нас нынешним комсомольцам, тем, кто водит комбайны, возводит новые здания, учит детей… У нас также были бы дети, может и мы провожали бы сыновей в армию, а дочерей готовили б к венцу… Прошумели над Трудовачем двадцать лет, а нам тогда не всем еще было по двадцать… Пойми нас правильно, товарищ-брат… Не слава нам нужна. Мы хотим всегда быть вместе с вами, жить в ваших сердцах, ваших делах. Мы — это не только шестерка трудовацких комсомольцев. Мы — это те, чьи имена высечены на обелисках возле сельских Советов, Дворцов культуры, школ…
    Те, кто кровью своей окропили ростки новой жизни на западноукраинских землях…
    Расскажи, друг, грядущим поколениям, почему мы, сыновья и дочери украинского народа, от деда-прадеда пахари и строители, влюбленные в труд и песню, вынуждены были взяться за оружие даже тогда, когда лютый враг был растоптан в своей собственной берлоге и на Красной площади в Москве, к ногам победителей упали знамена разбитых фашистских полчищ. В нас, комсомольцев второй половины сороковых годов, целились враги с чердаков кулацких хат, лесных тайников, колоколен церквей, целились в то время, когда над миром поднимали зеленые паруса первые послевоенные весны, когда буйно цвели сады, а в рощах влюбленно заливались соловьи.
    В песню любви целились бандеровские головорезы.
    Барвинок не вытолочь, не искоренить потому, что он стелется низко, каждым листочком, стебельком своим врос в родную землю. Барвинок не гнется, а только шелестит на ветру; не боится грозовых ливней; его зелень не подвластна даже лютым морозам…
    Расскажи, товарищ-друг, тем, кто не умеет или не хочет находить романтику в буднях, о барвинковой юности — о комсомольцах второй половины сороковых годов, обо всех нас — живых и мертвых, тех, кого народ любовно назвал «ястребками», младших братьях «чоновцев» — сыновьях и дочерях славного и честного чекистского рода.
    «Расскажи… Расскажи…»
    Рассказываю, как знаю, как умею. По крайней мере, хоть об одном из гордой стаи «ястребков».
    Не обессудьте…
*
    В Красне, в то время районный центр, я приехал поздно вечером. Еще на перроне убедил начальника Львовского вокзала, что график выхода газеты не всегда совпадает с графиком движения поездов, и он посадил меня на служебную дрезину, следующую в нужном направлении. Видавшая виды солдатская шинель и кирзовые сапоги надежно защищали меня от декабрьской стужи. В райкоме партии я застал только одного работника, допоздна засидевшегося над бумагами.
    — Где можно переночевать? — спросил я его после того, как рассказал о цели своего приезда.
    — Как это где? — удивился работник райкома, молодой энергичный товарищ в полушубке, туго подпоясанном армейским ремнем, и в шапке-ушанке, сбитой на затылок.
    — Известное дело, у меня. У меня останавливаются почти все приезжие из областного центра. Секретарь райкома не имеет таких удобств… да и ночует он так, что и места не нагреет.
    Не знаю, как другим «приезжим из областного центра», а мне «удобства» гостеприимного, хлебосольного райкомовца запомнились надолго. Кое-как поужинав, хозяин снял полушубок и начал влазить в спальный мешок, мне же предложил другой, резервный…
    — Влезайте, не стесняйтесь… Шинель подложите под голову, а мешок застегните, — сказал и исчез. — Топливо у нас условное, — слышалась из мешка его шутка.
    Признаться, мне было не до шуток. Может быть, потому, что мешка едва хватало до подмышек, а может быть, от непривычки, от того, что мешок лишил меня единственного, что согревало, — движения. Я промерз до костей… Примерно через час выскочил из «удобств», словно инеем покрылся. Снова набросил на себя шинель и уже не только не ложился, но и не присаживался до самого утра. Ходил и ходил — наверное, «отмерил» расстояние от Львова до Красне и обратно.
    Не знаю, где и как ночевал тогда секретарь райкома партии Петр Васильевич Земляной. Рано утром я встретил его в просторном кабинете с разрисованными морозом окнами. Худощавый, резкий в движениях, Петр Васильевич долго ходил по комнате, затем присел рядом, доверчиво заглянул мне в глаза.
    — Спрашиваете, как проходит хлебозаготовка? Очень туго приходится… Там, где колхозы, — легче. А вообще, и с колхозами дело продвигается медленно. Бандиты в селах пытаются верховодить, запугивают людей. Я тут с августа сорок четвертого работаю, не знаю покоя ни днем, ни ночью… Бродят в лесах остатки разбитой Советской Армией под Бродами дивизии СС «Галичина». Ежедневно — жертвы. Убивают председателей сельсоветов, коммунистов, комсомольцев, бросают в колодцы трупы детей, женщин, стариков… Подыхая, люто кусается гадина… Коммунистов в селах еще мало, опираемся на комсомольцев, молодежь… Вот и в Трудоваче удалось создать одну из первых в районе комсомольскую организацию. Может, слышали, на областном партактиве ставили ее в пример? Боевая, работоспособная, к хорошему будущему стремится. Самооборону организовали, в колхоз людей готовят. Там такой вожак появился! Владимир Иванюк. Далеко парень пойдет, честное слово. Владиком его зовут в Трудоваче. Может, знаете?
    Нет, к сожалению, я не знал Владика Иванюка. А Петр Васильевич слишком скуп на слова и ничего не рассказал мне о трудном пути галицкого юноши.
*
    Весной сорок пятого года, не простившись с товарищами, умчался Владик во Львов.
    — Хочу учиться и работать… — заверял он одного из руководителей школы ФЗУ.
    — А по селу скучать не будешь? — спросил тот для порядка, торопливо просматривая поданные Иванюком документы.
    — Кто его знает… Соскучусь — съезжу. Полтора часа — и дома.
    Однако домой Владика не тянуло. В шумном обществе сверстников, будущих строителей, быстро мелькали дни, недели, месяцы… Юношу хвалил мастер, уважали товарищи. После занятий Владимир подолгу засиживался в библиотеке. Он знал наизусть много стихотворений Шевченко, Франко, читал и перечитывал «Как закалялась сталь». Высокий Замок стал для него любимым местом отдыха. Отсюда хорошо было видно, как на пустырях и пожарищах поднимаются корпуса новостроек, прихорашиваются улицы, тянутся к солнцу деревья… «Стану электросварщиком, — мечтал Владимир, — на всех конструкциях буду ставить свои инициалы. Знай наших… А еще буду сажать деревья, везде, где буду работать. Минут годы, возьму с собой сына или дочь и поведу их по своим дорогам. Вот эта черешенка посажена мной после окончания института. Эта яблоня зацвела, когда женился. Этот дуб привезли с Карпат в день рождения сына».
    Долго, красиво хотел жить Владимир Иванюк. Где-то за развалинами дома, в гуще парка, всполошилась кукушка: «Ку-ку! Ку-ку!» Почти до пятидесяти досчитал Володя и перестал. Это только подтверждение длительности жизни, а не ее содержание. О начале своего жизненного пути Владимир думал с горечью. Мучила совесть. Как и чем оправдает он то, что было?..
    Володю затянули в лес «повстанцы», когда еще шла война. Немаков, швабов, мол, будем бить. Украина должна стать самостийной… Именно теперь надо об этом думать, пробуждать национальную сознательность у людей!
    Юноше с романтическим характерам импонировала таинственность лесных укрытий, конспиративность, пароли, псевдо. Только несколько настораживали указания: «Помни — ты украинец». «Ты украинец, должен терпеть». «Ты украинец, будешь все иметь».
    Что же он узнал? Чего добился?
    Оуновцы, как пауки, втягивали в свои сети несчастную жертву. Сначала невинное поручение: узнать, как трудовачцы, ну, к примеру, соседи, встречают воинов Советской Армии, о чем беседуют с солдатами, чем интересуются. Потом — что говорил секретарь райкома партии, приехавший в Трудовач? Кто его охранял? Собираются ли организовать в селе колхоз?
    На акции Владика не брали. Очевидно, не понравилось поведение парнишки руководителю «надрайонного провода» Голубу, который заставлял деда Гаврилу пить деготь, чтоб впредь не угощал «советов» водой из колодца. Интересно, что бы сделал Голубь, ежели б дознался, что дед Гаврила бывало сам не съест, а их, соседских ребятишек, непременно угостит медом из собственного улья.
    «А ведь он тоже украинец», — глядя на дедовы муки, думал Володя.
    — Перевертень, московский прислужник! — процедил сквозь гнилые желтые зубы Голубь и ударил деда наотмашь.
    Володя твердо решил вырваться из-под опеки «надрайонного руководителя». Но как он появится в Трудоваче?
    Получив очередное задание, Владимир украдкой направился к селу. Каждый раз он выбирался из лесных дебрей разными дорогами. Сейчас тропа вела через кладбище. Присел отдохнуть, собраться с мыслями. Нечаянно глянул на свежую могилу. Знал: тут недавно захоронили останки воинов Советской Армии, погибших от фашистской бомбы. «Фирсов, Асанбаев, Гоголадзе» — прочитал он на фанерной дощечке. За освобождение его родного села от коричневой нечисти отдали свои жизни вот эти воины — сыновья всех народов.
    Когда сумерки окутали село, Владимир осторожно подошел к угловому окну своей хаты, легонько, словно кошка, стал скрестись о стекло. На суровое отцовское — «кто?» — шепотом ответил:
    — Я, Владик… не узнаете?
    Свет ночника дрожал то ли от сквозняка, подувшего из сеношных дверей, то ли от подрагивания руки Дмитрия Андреевича — отца Владика.
    — Чего притаился? — не поздоровавшись, грозно спросил отец. — Кто людскую кровь понюхал, людоедом становится. Прочь со двора! Ты опозорил наш честный хлеборобский род. Мать, родившую тебя, люди прокляли… Иди к ним, к людям, проси прощения. У меня больше нет сына! Нет!..
    Несказанной болью обожгли сердце отцовские слезы. Ночник выпал из его дрожащих рук, тьма заслонила глаза отца и сына.
    Владимир отшатнулся от родного порога, поднял воротник, насунул на лицо фуражку. Что-то терпкое подкатилось к горлу, мешало говорить, дышать, думать… Только протяжное материнское — «Сыночек мой, несчастье мое…» — донеслось из темного угла хаты.
    Это тебе, Владимир, совет и напутствие в юной жизни!
    Это тебе, Владимир, отцовское благословение!
    Это тебе «пробуждение национальной сознательности»!
    За поворотом остановился, осмотрелся. Лес, подступавший к селу, пугал Владимира не только темнотой. Вершины деревьев на фоне темно-синего неба напоминали оскал зубов «надпроводника». В ушах все еще стояли суровые отцовские слова: «Кто людской крови понюхал, людоедом становится». Нет, туда Владимир не сделает и шага… Убьют… Замучают… Ведь то голубовское — «перевертень», «московский прислужник» — было сказано не столько для деда Гаврилы, сколько для него, Владимира. Он понял это. Назад, домой! Упасть на колени… просить… Пообещать искупить вину, принести в село голову «надрайонного» Голуба… «Сыночек мой, несчастье мое!..» — мама поймет, простит… А отец? Его крутой характер Владимир знает хорошо. Сказал — отрубил…
    На горизонте замигали огоньки… Нет, это не облава. Послышался гудок: «Ту-да!.. ту-да!..»
    Владимир не колеблясь пошел в манящую даль майского рассвета.
    На станции бросил в почтовый ящик коротенькую записочку секретарю райкома партии:
    «Уважаемый тов. Земляной! Дорогой Петр Васильевич! Отец мой родной! Берегитесь… Охраняйте комсомольского секретаря Михаила Кухту, инструктора Олю Головань, заместителя начальника райотдела госбезопасности Тимофея Антюфеева. Эсбисты вынесли вам смертный приговор».
    Не подписался. Не поверят! Возможно, письмо вызовет удивление, может быть, их кто-нибудь уже предупредил? Владимир поступил, как подсказывала совесть. Он давно с любовью тянулся к Петру Васильевичу.
    «Где он сейчас, хлопотливый, преждевременно поседевший товарищ Земляной? — подумал Владимир, возвращаясь из очередной прогулки по Высокому Замку. — Может, сидит сейчас в низенькой, покосившейся от времени, продуваемой ветрами хате, на околице Трудовача и вместе с секретарем сельского Совета думает думу?» Дошли до Владимира слухи, что в селе создана инициативная группа для организации колхоза. Подали заявления Дмитрий Болюбаш, Дмитрий Дикало, Павел Мокрый, Екатерина Болюбаш, Анна Мокрая… Хорошие люди — смелые, трудолюбивые, крепкие. Поняли они, что в колхозе — большая сила. От такой силы и схроны взлетят в воздух, как от взрывчатки.
    Секретарь сельсовета — отец Владимира. Секретарь райкома никогда не упустит случая посоветоваться с ним. Мыслителями, сельскими философами величает Земляной отцовых ровесников-единомышленников.
    На высокое и почетное звание мыслителя, сельского философа Володя не претендовал. «А отцовским сыном, его единомышленником все-таки стану, плечом к плечу буду шагать с ним по жизни, неотступно идти по его стопам», — с такими думами парнишка почти на ходу вскочил в вагон «двенадцатки».
    От яркого света прищурил глаза. А когда вновь открыл, увидел беззаботную, веселую стайку девчат. Они о чем-то переговаривались, громко смеялись. Приветливыми казались и остальные пассажиры трамвая. «А те, в лесу, позарывались в норы, как кроты. Скоро ослепнут… Сами света-солнца не видят и людям его заслоняют. Уже пора честным людям без страха ходить в лес за грибами, по ягоды…» Мысли Владимира оборвал голос кондукторши:
    — Улица Суворова. Приехали…
    До общежития рукой подать. Владимир приоткрыл широкие двери, проскочил коридор и тотчас же услышал голос дежурной, розовощекой смуглянки:
    — Товарищ Иванюк! Танцуйте… Вам письмо…
    — Когда-нибудь вместе потанцуем. Вот только экзамены сдадим. Согласны? — взял из рук девушки письмо, а когда отходил от нее, вспомнил, как шутили ребята-«ремесленники», знакомясь с ним на одной из перемен: «Ох и будут за тобой бегать наши девчонки». — «А у меня первый разряд по бегу, не догонят…» — на шутку шуткой отвечал Володя.
    …И вот он один в комнате. Ребята куда-то ушли. В клубе сегодня демонстрируется «Чапаев». Владимир видел этот фильм.
    Из репродуктора слышался тихий грустный голос:
Під явором спочивала, під явором спочивала,
Із явора листя рвала…
— Не рви, мамо, листя мого, не рви, мамо, листя мого,
Ти ж прокляла сина свого…

    Песня напомнила о только что полученном письме. «Наверное, от матери… А я, как тот отщепенец…» — с болью и укором подумал о себе Владимир и разорвал конверт.
    «…Осиротели мы теперь, сынок… Отца закатовали ироды, все выспрашивали о тебе… Будто убежал ты с поля боя. Предателя, дезертира, продажную шкуру, говорили, выплодил. Отец зубы стиснул, ничего им не сказал… А товарищу Земляному хорошее о тебе говорил. Верил, что с чистой совестью возвратишься ты в родной дом».
    Слез не было на светло-серых глазах Владимира. Только что-то терпкое, как недоспелая груша, подкатилось к горлу.
    А из репродуктора слышался тот самый грустный голос:
Іди, синку, додомоньку, іди, синку, додомоньку…
Я ж зсушила головоньку…

    Кабинет секретаря райкома в те дни напоминал штаб войсковой части. Там, где теперь висят карты грунтов, диаграммы роста урожайности в колхозах, висели, прикрытые шторами, топографические карты. На них почти ежедневно изменялись направления красных, синих и зеленых стрел, кое-где они перекрещивались. Немало на картах синих кружочков — это обнаруженные «схроны». Теперь во всех углах кабинета первого секретаря красовались экспонаты самого лучшего в районе льна, наиболее урожайной пшеницы, отборнейших помидор, а в сорок пятом — стояли вороненые автоматы, в ящиках лежали гранаты, а на подоконниках — пулеметные ленты…
    Владимир сидел перед широким столом, а секретарь поднялся и начал ходить по кабинету. Хотя на улице стояла по-осеннему теплая погода, Петр Васильевич был в сапогах и в куртке военного образца. Наверное, только что возвратился с поля, с косовицы, а может, подавал снопы в барабан молотилки.
    — Так это ты, говоришь, прислал записку в мае? — Остановился перед юношей, спрятав руки за спину, под куртку. — Спасибо. И все же… — печаль пересекла лоб несколькими морщинами, — не удалось уберечь многих товарищей. Погибли от рук подлых бандеровцев работники государственной безопасности и райкома партии товарищи Глузда, Панив, Роспонин, Штахетив, Биленко… В Трудоваче уже нет в живых председателя сельсовета Степана Якубовского, председателя потребительской кооперации Степана Поленяка. А вот совсем недавно… — Петр Васильевич замолчал, подыскивая нужное слово.
    — Об отце я знаю… Все знаю… Потому и возвратился. Если верите… — Владимир встал со стула, поправил пояс, вытянулся, — дайте оружие. Кровь за кровь! Они хотели воспитать во мне националистические чувства, а пробудили классовое сознание. С кулаками и поповичами мне не по пути, к какой бы национальности они ни принадлежали. Я ведь мечтал — выучусь на электросварщика, огнем электродов буду расписываться на металлических конструкциях. А выходит, нужен автоматный огонь… Только поверьте. — Володя старался заглянуть прямо в душу Земляного. — Не подведу. Не бойтесь!
    — Верю и ничего не боюсь… — Петр Васильевич подошел к нему вплотную, положил обе руки на плечи, слегка притянул паренька к себе. — Верю, как родному сыну. Хотя возможно для тебя это и неубедительно, ведь отец тебе не верил…
    — Нет, верил, я знаю… Горячий он у меня был, решительный…
    — В тебя пошел, — усмехнулся Петр Васильевич. — Ну, ладно… — Подошел к столу, снял телефонную трубку. — Попросите товарища Антюфеева, чтобы зашел ко мне… — А потом опять к Владимиру: — Ну как, понравился Львов?
    Не успел Владимир высказать свое восхищение городом, который бурлит, отстраивается, становится краше с каждым днем, как на пороге кабинета словно вырос молодой смуглолицый офицер в форме капитана органов государственной безопасности.
    — Вот, — показал Земляной на Володю, — твое и наше пополнение. Надежное!.. Прошу любить и жаловать: с вашего позволения, боец истребительного отряда Владимир Дмитриевич Иванюк, двадцать шестого года рождения, украинец, образование начальное… Пока не комсомолец. А вообще, — Земляной сменил шутливый тон на серьезный, и, уже обращаясь только к Владимиру, добавил: — Нужно крепко браться за дело. Я был в Трудоваче с секретарем райкома комсомола Михаилом Кухтой, откровенно разговаривали с молодежью… Есть хорошие, очень хорошие хлопцы и девчата. Например, Василий и Дмитрий Болюбаши, Григорий Гаврылив, Андрей Якубовский…
    Иванюк знал всех этих ребят, дружил с ними и разделял мнение Петра Васильевича. Только вот как встретят они его в селе? Поверят ли, а может, примут за провокатора?
    Из раздумья парня вывел бодрый голос секретаря:
    — Хватит на первый раз… Чтобы не испортить кутю медом. Надо, — обратился он к капитану, — накормить парня, дать отоспаться вдоволь… А то ему, наверное, так есть хочется, что аж переночевать негде…
    — Переспать-то где найдется, а вот… — капитан чуточку смутился. — А вот насчет поесть…
    — Чего-то поищем… Щи да каша — пища наша. Так, кажется, говорят солдаты?
    …До зори горел свет в кабинете заместителя начальника райотделения госбезопасности. Над картой склонились две головы: одна с большими залысинами, светловолосая, а другая курчавая и черная как смола.
    — Я знаю псевдо нескольких верховодов… Знаю пароль. На карте могу показать некоторые схроны. Давайте завтра двинем на Гологоры, — страстно говорил Владимир. — Там и Волк, и Синица, и Граб.
    Капитан слушал возбужденного юношу, смотрел в его усталые глаза и мысленно повторял слова поэта: «Гвозди бы делать из этих людей…»
    Не преждевременной и не завышенной ли была такая характеристика? Нет, капитан очень редко ошибался. Верить людям, советоваться с ними, опираться на них — таков закон у чекистов. Это вообще. А в данном, конкретном случае Антюфеев полностью полагался на партийную принципиальность, педагогический такт и отеческие чувства Петра Васильевича Земляного.
    Не разочаровала, не вызвала сомнений и первая операция. Она была хорошо продумана, организована, хотя и не принесла желаемых результатов. Знакомой тропой провел Иванюк бойцов истребительного отряда на опушку леса под Гологорами. Одной группе капитан приказал замаскироваться возле гнилого пня, а другой — за кустом терна. Иванюк громко крикнул в подземелье:
    — Бросайте оружие! Вы окружены! Вылезайте!
    Владимир представил себе Голуба с выщербленными желтыми клыками, за которые можно было взяться руками, как за угол назымка.
    Но подземелье глухо молчало.
    — Разрешите, — обратился Иванюк к капитану, — угостить их «лимонкой»! — Не дождавшись ответа, он заколебался. «А может, там после пыток лежит дед Гаврила или кто-то другой? Может, они и на мамину жизнь замахнулись? — Владимир еле сдвинул тщательно замаскированную пеньком массивную крышку схрона и еще раз крикнул: — Друже надпровидник! Что вы давно ослепли — я хорошо знаю. Но вы же не оглохли! Может, вас навестить?
    Капитан был недоволен тоном, каким Иванюк обращался к бандитам, и готовностью «нырнуть» в схрон. Только после профилактического «олимонивания» жилища «друга надпроводника» Антюфеев разрешил Иванюку спуститься туда.
    Володя рыскал по всем закоулкам, но ничего, кроме нескольких грязных листовок, не нашел.
    — Смазали пятки, — отряхиваясь доложил «ястребок». — И совсем недавно. Еще смрад слышен.
    — Это же от гранаты.
    — Не говорите, — возразил он капитану. — Я хорошо отличаю, где гранаты, а где…
    В тот день капитан Антюфеев имел серьезный разговор с Иванюком.
    — Храбрость в нашем деле необходима. Но это не единственное качество чекиста. Нужно иметь горячее сердце и холодный ум. Да еще помнить народную мудрость, которая твердит, что один в поле не воин. Одиночками, обреченными, загнанными, как звери, являются наши враги, националистическое охвостье. Мы же — народ, у которого силу правды никому не отнять… Помнишь, как сказано у Тычины?.. А сейчас собирайся домой в Трудовач. Подбери надежных хлопцев, о которых тебе говорил Земляной. Рассчитывай, товарищ Иванюк, на нашу всестороннюю поддержку…
    В Трудовач Владимир не пошел. Хотелось повидаться с матерью. Она после трагической гибели отца вместе с тринадцатилетним Андрейкой пряталась в Вильшанице.
    Бабушкину хату он отыщет с закрытыми глазами. Вдоль леса, левадой, а там через ручеек. Третья за церковью. Туда Володя вместе с родителями ходил в праздники, любил и сам навещать старушку, хранившую в памяти множество сказок, интересных былей и умевшую красиво их рассказать.
    Как он теперь посмотрит в высохшие, словно полевой колодец, глаза бабуси? Что скажет матери «блудный сын»?
    Мама… Какое святое и гордое слово! Мама — это тепло родной хаты, ласковая улыбка, запах свежего хлеба… Мама — это верность, добро, справедливость… Мама — это сила и искренность.
    Не потому ли он торопился сейчас к матери, может, и ему не хватало сил, как мифическому Антею, потерявшему связь с землей?
    Родной порог кажется низким, когда выходишь из хаты, и очень высоким, когда возвращаешься домой, да еще с тяжелой ношей на сердце.
    — Владик, сыночек! — всплеснула руками мать, увидев его в рамке сенных дверей, словно на портрете. — Живой, здоровый, — оглядывала, гладила, как тогда, когда он был еще совсем малышом.
    — А как вырос! — запрокинула голову бабуня, прищурив старческие глаза.
    — Ну и мундир… — внимание Андрейки привлекли блестящие пуговицы на форменной куртке «ремесленника». — А это что? — только сейчас он заметил автомат, который Володя поставил возле шкафа.
    — Это мне товарищ Земляной вручил. Чтобы сполна заплатил врагам за зло, которое они причинили нашему народу, за невинную кровь отца, за ваши горькие слезы, мамо…
    Слезы, слезы… Ими в тот вечер были окроплены поцелуи, неприхотливые яства, которыми угощала мать своего сына. Даже слова отдавали соленой горечью.
    Село Трудовач, Вильшаница (да разве только они?) были запуганы, залиты кровью. Какие-то «синицы», «круки», «голуби» (даже от человеческих имен отреклись), словно волки, рыщут по миру, переворачивая все вверх дном. Люди забыли дорогу в лес, который когда-то щедро угощал их грибами, ягодами, дичью, дарил цветы. Перед закатом солнца улицы немели, замирали. Сосед обходил соседа. Девушки преждевременно седели. Не слышно было, чтобы кто-либо справлял свадьбу.
    Это были мамины слова, мамино горе, мамин страх.
    На самом же деле село пробуждалось, задумывалось над тем, как отличить правду от кривды, белое от черного.
    Рубаха обновляется, если с нее снять темное пятно, изба уютнее — когда в ней вспыхнет огонек…
    Свет новой жизни в западноукраинских селах зажгли воины Советской Армии, возвратившиеся в родные дома после демобилизации, врачи и учителя, агрономы, зоотехники, прибывшие сюда из-за Збруча, и те немногие, кто с трудом здесь получил образование.
    — Пора, мамо, собираться, — сказал Владимир, когда, казалось, все было переговорено и щедро полито слезами.
    Куда же, сынок?
    — В Трудовач, домой.
    — Страшно…
    — Пусть они нас боятся.
    — Нездоровится мне, возле бабушки легче… — Анна стеснялась признаться Владику, что ждет еще одного ребенка. «И за какие грехи бог меня наказал?!»
    — Я, а не бабушка, должен о вас заботиться. И об Андрейке тоже. Забыли, что я теперь самый старший в семье? — старался говорить весело. — Должны подчиняться.
    — Так-то оно так, но…
    — Никаких «но».
    — Может, и тебе, сынок, уже хватит. Находился, наездился. Может, пересидишь на чердаке эту метелицу? А там… что людям будет, то и тебе…
    Владимир нахмурился, стал словно взрослее.
    — Этого, мама, я от вас не ожидал. Остановиться на полпути? Забыть об отце? Сами писали, что он верил в мое возвращение, гордился мной…
    — А разве я не верю? Грудью своей прикрою, все сделаю для тебя… — сказала и начала собираться в дорогу.
    Шли молча. Каждый думал о своем. Неожиданно за оврагом, будто из-под земли, вынырнул человек.
    — Говорят, удача будет, если встретится в пути мужчина… — обронила мать и ласково взглянула на сынов.
    — Всякое бывает… — Владимир завернул за куст бузины. — Вы, не оглядываясь, идите дальше, а я присяду. — И повторил: — Всякое может случиться.
    «Удача», приблизившись, сразу же придралась:
    — Где третий или третья? Я хорошо видел…
    — Вон там, — оглянулась Анна Дмитриевна. — Ногу совсем растер… Переобувается…
    — А вы, — свирепо глянул на женщину парубок в крагах и мазепинке, — большевистскую заразу разносите! — заложил пистолет за кожаный пояс, стал потрошить узелок с домашними пожитками.
    — Где там, — вытряхивала и снова все укладывала Анна Дмитриевна. Укладывала, а сама незаметно посматривала в сторону, где притаился Владик. «Чего он ждет? Может, боится, чтобы нас пуля не задела? А что, если этот бандит выстрелит первым?»
    Материнская тревога передалась сыну. Тот выждал, пока бандит, вывернувший карманы Андрейкиных штанов и пиджака, сделал несколько шагов в направлении куста, и разрядил в него автомат. Мать и Андрейка припали к земле раньше, чем свалился простреленный бандит. Тот уже мертвым сделал еще шаг в сторону куста, тяжело пошатнулся и рухнул.
    Так открыл счет мести боец истребительного отряда Владимир Иванюк.
    — Вы, мамо, правду сказали, что будет удача… — Владик поднял пистолет, выпавший из-за пояса бандита, старательно вытер его об полу куртки и передал брату. — Теперь нас двое вооруженных. Целый отряд…
*
    Настоящий боевой отряд «ястребков» сформировался немного позднее, где-то в начале сорок шестого года, когда бывшие школьные товарищи Григорий Гаврылив и два брата — Василий и Дмитрий Болюбаши выяснили отношения с Владимиром.
    — Не так страшен черт, как его малюют! — философствовал Григорий Гаврылив. — Я уже не одному рога скрутил. Увидят нас вместе — десятой дорогой будут обходить Трудовач. Но мы найдем их, подлецов, и на краю света.
    Искали и находили.
    На протяжении зимы в Метулинцах уничтожили Чалого, под Новоселкой был убит Барабан, под Вильшаницей — «ястребки» живьем захватили Волка.
    Как-то из Золочева позвонили в Красне. Сообщили, что группа самообороны вспугнула шайку бандитов, которые собрались в селе Червоне на свою очередную черную раду.
    — Встретьте их как следует! Мы ведем преследование.
    — Есть встретить должным образом! — ответили из Красного.
    Петр Васильевич Земляной знал, что милиция в полном составе выехала на «расчистку» Белокаменского леса; Гологоровскую группу чекистов срывать не решился — бандиты могут поджечь колхозную ферму, куда только что согнали весь общественный скот. «Поеду сам», — решил он. Через полчаса, преодолев на «газике» двадцатикилометровое расстояние до Трудовача, прихватил «ястребков» (ребята всегда были в боевой готовности) и поехал в направлении Золочева.
    — Стоп! — приказал он шоферу недалеко от Буды Хливецкой. — Машину сдай вправо в кусты. Остальным окопаться и ждать команды!
    «Ястребки» без единого звука принялись за работу. Они не спрашивали командира, почему тот решил именно здесь сделать засаду. Знает ли он, сколько врагов движется в их сторону? В конце концов, они рассчитывали только на свои силы.
    — Гляди, как в лес торопятся «друзи проводники», — первым нестройную цепь беглецов обнаружил Иванюк. — Много их, видно, из всех «самостийных» дыр повылезало.
    «Нас только пятеро», — подумал Земляной, а вслух сурово приказал:
    — Не будем вести подсчеты! Приготовиться! Огонь открывать только по моей команде!..
    Передний из бандитов увидел в перелеске машину, круто взял влево. За ним, запыхавшись, торопились остальные, прямо на «ястребков». Оставалось пятьдесят, сорок, двадцать шагов…
    — По изменникам Родины — огонь!
    Семь бандитов упали замертво. Остальные залегли. Перестрелка продолжалась несколько часов.
    — Собрать оружие! — приказал Земляной и показал туда, где валялись трупы.
    Какой он суровый и решительный, товарищ Земляной. Запыленный, с мокрым чубом, Петр Васильевич совершенно не походил на того секретаря райкома, который искренне и сердечно умел беседовать с крестьянами, присаживаясь вместе с ними под копной в поле или на завалинке возле хаты. По давней привычке он сжимает руками колени, наклоняет голову. Секретарь никого не поучает, не читает нотаций, он всегда советуется, на людях сверяет свои думы.
    Вот и сейчас, собрав «ястребков» на обочине, Петр Васильевич перевоплотился из военного в сугубо штатского. И разговор никак не походил на разбор боевой операции, скорее напоминал совет старшего товарища.
    — Ты, Григорий, — обратился он к Гаврыливу, — слишком торопишься. Во время боя нужно думать не только о себе, но и о товарищах. Всегда чувствовать локоть товарища… А ты, товарищ Иванюк, рвешься поперед батька в пекло. Жизнь надо ценить и беречь, в будущем у нас еще очень много дел… А вообще, — это уже касалось всех, — действовали здорово! Молодцы! Только будьте осторожны!..
    Об этом наставлении Иванюк совершенно забыл, когда в своем же селе напал на след Черногоры.
    — Стой, негодяй, стой!..
    Тот бежал, прижимаясь к забору, пытаясь скрыться в огородах.
    — Стой, говорю тебе! — Володя остановился, выстрелил.
    На усадьбе Михаила Рудника, куда успел заскочить раненый бандит, Иванюк устроил ему допрос. Он знал, что Черногора — главарь первой величины, что «проводникам» такой категории не разрешено появляться в селе без провожатых, да еще среди бела дня. Но мог ли думать в этот момент о собственной безопасности «ястребок», растревоженное, израненное сердце которого не находило покоя?
    — Ты убил моего отца?
    Черногора волочил перебитые ноги, оставляя за собой мокрый, грязный след. Скуля, как щенок, протягивал руки то к небу, то к ногам «ястребка», пытаясь прикоснуться к ним грязным лицом.
    — Лежать камнем! — отступил Иванюк. — Мой отец пахал землю, сеял хлеб… Чем он, люди, — глянул на ворота, на огород, за хату, откуда выглядывали перепуганные лица, — провинился перед вами? Кто будет кормить дитя, бьющееся под сердцем у моей матери?
    — Я виноват, я грешен! — скулил Черногора. — Меня ввели в заблуждение. Под колокольней в тайнике — Когут, Кот… Это они подговорили, они…
    Гулкий выстрел прокатился над селом и эхом отозвался в темнолесье: «Они! О-ни! Они!..»
    Это они, ироды, затуманивали глаза людей, заслоняли им свет… Это они, наемники Берлина и Вашингтона, продавали Украину оптом и в розницу… Замахивались мотыгой на солнце…
    Не получилось!
    Не вышло!
    Не выйдет!
    Выстрел Иванюка в Трудоваче разорвал темноту, вселил людям надежду, разбудил силу. Колхоз, существовавший почти в подполье, зажил бурной трудовой жизнью. Вечерами собирались в конторе молодые хозяева, советовались, где что сеять, как лучше удобрить почву, достать семена.
    — Первый урожай — наш экзамен, — прикидывал председатель артели Дмитрий Болюбаш. — Экзамен перед общиной, зорко следящей за первыми, может, и неуверенными шагами общественного хозяйствования, перед государством, помогающим поскорее избавиться от нищеты, перед своей совестью, если хотите… Будущий урожай должен показать, на что мы с вами способны… К этому нужно готовиться заблаговременно…
    Готовились… Гремели веялки в просторной, еще недавно кулацкой риге, стучал молот в кузнице, что у пруда; из хлевов свозили столбы и доски, чтобы начать строительство животноводческой фермы.
    Весело, призывно загорался в клубе свет.
    Молодежь есть молодежь. Ее если и опечалишь, то не очень, если и напугаешь, то ненадолго… Баян и песня стали спутниками зимних вечеров…
    Чаще стали наведываться в Трудовач работники райкома комсомола — Михаил Кухта, Ольга Головань, Мария Бутенко. В кругу своих ровесников — Владимира Иванюка, Григория Гаврылива, Анны Дыкало и тех, кто демобилизовался из армии, вернулся из фашистской неволи, они вели разговор о создании комсомольской организации.
    — Комсомол вписал не одну славную страницу в историю революционной борьбы на западноукраинских землях, — спокойно, убедительно говорил Михаил Кухта. — Вспомним Ольгу Коцко, Нафтали Ботвина, Юрия Великановича, Марию Соляк… Вспомните первомайскую демонстрацию в Заболотове, Колкивскую трагедию на Волыни, Хотинскую крепость на Буковине… В Народной гвардии имени Ивана Франко, действовавшей в наших краях в годы фашистской оккупации, большую часть составляла молодежь, комсомольцы. Так разве к лицу нам сегодня отставать, когда продолжается жестокая классовая борьба? Дети, внуки спросят, что мы с вами делали в эти дни…
    В конце февраля 1946 года в селе Трудоваче была создана одна из первых в районе комсомольская организация. Надо было видеть в этот день счастливых юношей и девушек, носивших у сердца маленькие книжечки с силуэтом родного Ильича на обложке… Нужно было слышать их бодрые песни…
Вперед, народе, йди у бій кривавий
В червоних лавах до перемог…
Хоч важко буде — переможемо,
Хоч важко буде — переможемо,
Хоч важко буде — переможемо, —
Нехай живе комуна і свободи стяг!

    Путь от райкома в село лежал через леса, ложбины, буераки.
    Разукрашенные цветами кони — как на свадьбе. Вихрились гривы, из-под копыт летели камни, брызги снега, огненные искры…
    Лица пылали…
    От полозьев саней оставался длинный, глубокий след…
    Этот след видится мне и ныне.
    Он пролегает меж новых селений, на широких колхозных нивах, сладко щемит в людских сердцах… вздыхает в барвинковом цвету.
    Барвинок… Он низко стелется, его не вытолочь, он не гнется, не вянет, не боится грозовых ливней, его зелень не подвластна лютым морозам…
    Барвинковый цвет…
    АНДРЕЙ ЯКУБОВСКИЙ…
    ЕКАТЕРИНА ТКАЧЕНКО…
    ПАВЛИНА ГОРОДСКАЯ…
    ЕКАТЕРИНА ДЫКАЛО…
    ВЛАДИМИР ИВАНЮК…
    МАРИЯ БУТЕНКО…
    Эти имена высечены на обелиске, который возвышается в центре села Трудовач. 7 августа 1947 года их сердца запылали красными маками, а глаза засветились барвинковым цветом…
    Их убили оуновцы, те, что до сих пор слоняются на задворках Мюнхена и Вашингтона. Коварно, подло, из-за угла…
    Выстрелы прогремели тогда, когда комсомольцы собрались в клуб, чтобы посоветоваться, как лучше закончить вторую артельную жатву.
    «Ястребки» быстро выровняли свои ряды и взлетели ввысь.
    К солнцу…
    По крутой траектории жизни.
*
    «Трудовацкая трагедия».
    Не те слова, не те понятия…
    Если даже и трагедия, то оптимистическая…
    Оптимизм — в разливе колхозных полей, в буйном цветении садов, в звонкоголосой песне…
    Возле автострады Львов — Золочев, на повороте к Трудовачу высится памятник, установленный к 50-летию Ленинского комсомола. Далеко окрест пламенеют огненные слова:
    ВАШИ СЕРДЦА ПЫЛАЮТ В НАШИХ ДЕЛАХ
    Это памятник трудовачским комсомольцам, отдавшим свои жизни за счастье грядущих поколений.

МИКОЛА РОМАНЧЕНКО
ДИАЛОГ ВОЗЛЕ ОБЕЛИСКА



    От Волги и предгорий Кавказа до Берлина, Праги, Вены и Белграда высится много обелисков — скромных памятников павшим героям. А сколько еще не отыскано имен тех погибших воинов, которым следует поставить памятники!
    Под каждой плитой, под гранитным или деревянным надгробьем, под каждым памятником захоронено сердце человека, которое любило и ненавидело, страдало и радовалось, звало вперед, чтоб осветить в бою своим побратимам дорогу, а в случае опасности прикрыть их ценой собственной жизни.
    Свое повествование о чекисте Павле Огданском я начну с диалога возле обелиска. Не для того, чтобы настроить читателя на грустный лад, а чтобы еще раз напомнить людям, какой первоцвет мы потеряли из своего сада в дни страшного лихолетья войны. Чтобы наша молодежь, которая сегодня учится, работает и весело отдыхает, не забывала, кому она своими радостями, всем своим счастьем обязана. Чтобы и заслуженные ветераны помнили о своих однополчанах, с которыми вместе сражались и которые не дожили до наших счастливых дней.
    Я стою на тихом поле северной окраины Лычаковского кладбища, где вечным караулом застыли ряды солдатских надгробий. Стою возле обелиска своего ровесника Павла Огданского.
    — Я знаю, Павел Родионович, что ты родился 10 апреля 1921 года.
    — Да, — подтверждает краткая надпись на граните.
    — Знаю о том, что ты родился в селе Мостки Ворошиловградской области. Что ты был пятым, самым младшим ребенком в крестьянской семье. Что ты малышом остался без матери.
    …Была у тебя, Павел, сестра Галя, заменившая мать. Как душевно воспеты в украинских народных думах и легендах наши славные сестры. Она качала тебя в колыбели, ухватившись тонкими ручками за веревочки. Она тебя вынянчила, ты для нее стал братом и сыном. И когда тебя, тридцатилетнего, уже после войны подкосила коварная пуля, она слегла. Никак не могла понять, почему семь лет спустя после войны убивают людей. Она пережила ужасы военных лет, видела, как гитлеровцы расстреливали, вешали, жгли живьем стариков, женщин и детей, как глумились над девушками, как, удирая из Мостков, захватили старого отца, Родиона Семеновича, чтобы вывел их безопасной дорогой из окружения. А он, Родион Семенович, словно легендарный Сусанин, повел врагов не той дорогой, направил их на партизанскую засаду. Много было тогда перебита гитлеровцев, много взято в плен. А мостковский Сусанин, старый Родион Огданский, чудом уцелел и возвратился в село.
    Да, то были страшные годы войны. А сейчас, после жестокой напасти, зачем это зло? От тяжелой печали и отчаяния сестра Галя умерла…
    — Как ты учился, Павел, где работал до вступления в армейские ряды?
    На эти вопросы дают ответы личное дело майора Огданского, сообщения его отца, письма сестры.
    Окончив семилетнюю школу, работал заведующим клубом, бухгалтером. Потом учился и снова работал. Последняя предармейская должность — заведующий загсом. Тогда ты впервые закурил и был строго отчитан отцом: «А не дыми ты, пока не вырос». — «Как это не вырос? — возражал ты. — А почему меня заведующим назначили? Я же должен выглядеть серьезным. А все серьезные люди курят».
    Недолго вился тот юношеский папиросный дымок. Перед войной призвали в Советскую Армию. Попал сначала в Узбекистан, а потом на север, под Ленинград. Хорошо учился военному делу, сразу обратил на себя внимание командиров.
    — Как же ты, Павел, встретил войну?
    — В полной боевой готовности, — отвечает твоя жена, которая тогда, в сорок первом, наклонилась над твоей больничной койкой, когда ты, застонав, пробудился от послеоперационного сна. — Павел мужественно сражался на Ленинградском фронте с первых дней нападения фашистов. Сначала ему везло, но потом в жаркой схватке перебили ключицу правой руки. Это был, — продолжает Тамара Афанасьевна, — первый раненый, принятый в наш эвакогоспиталь, располагавшийся в центре Ленинграда, в гостинице. Здесь он пролежал полгода. После выписки его направили в политучилище и вскоре назначили политруком бронепоезда. А с начала сорок третьего Павел стал чекистом. В марте того же года, после жестокой бомбардировки Ленинграда, я потеряла связь с Павлом. В январе сорок четвертого мы снова увиделись, и война больше не разлучала нас. Мы пережили блокаду, страшный голод. Там, в сорок четвертом, у нас родилась дочь Алла, которую до сих пор иногда в шутку называем блокадной.
    — Что же делал Павел Родионович в осажденном Ленинграде?
    — Все, чего требовала обстановка. Тушил бомбы и вылавливал диверсантов, расчищал завалы и спасал голодных, обессилевших детей, охранял «дорогу жизни» и обезвреживал шпионов. После войны работал в районных отделениях государственной безопасности в Ленинграде и на Ворошиловградщине. Успешно выполнил ряд заданий по ликвидации фашистской агентуры.
    Вот один из эпизодов его чекистской работы, о котором удалось узнать от бывших боевых коллег Огданского.
    Работая в Ленинграде, Павел получил задание выехать в один из прибалтийских городов. Туда после войны был заслан опытный диверсант, действовавший в Ленинграде во время фашистской осады города. В руках Павла был один из «липовых» документов этого гитлеровского агента — диплом об окончании педагогического техникума. Имел Павел и две фотографии шпиона. Одна из них будто бы ученическая, вторая — позднейшего времени, так сказать, более взрослая, на которой агент был уже с усиками. Правда, эти усики казались необычными, как бы приклеенными.
    Огданский помнил последнее напутствие начальника — иметь в виду то, что агент может изменить свою внешность. В осажденном Ленинграде он действовал под кличкой «Барт», что в переводе с немецкого означает «борода».
    Прибыл в город Павел Огданский в гражданском костюме. Не спеша направился в гостиницу, до которой, по рассказам товарищей, провожавших его, всего семь-восемь минут ходу. Чекист шел уверенно, будто жил в этом городе.
    В гостинице у окна дежурного администратора толпилась очередь. Павел понял, что с получением места будет немало хлопот, тем более с такими скромными документами, которые временно имел вместо действительных.
    — Раскладушка устраивает? — спросила пожилая женщина.
    — Устраивает, что поделаешь.
    В номере было шесть железных коек, и еще где-то здесь должны пристроить раскладушку. Настоящий цыганский табор, зато, очевидно, скучать не придется.
    Прошла неделя. Жильцы номера ежедневно уходили по своим делам почти одновременно, а возвращались кто когда. Огданский приходил раньше всех. Пока что ему не удавалось напасть на след своего «подшефного». Несколько лиц, заинтересовавших чекиста, оказались не теми, кто ему нужен. Огданский позвонил в Ленинград на квартиру начальника отдела. Тот продлил командировку и приказал усилить поиски, ибо «он» находится в данном городе.
    По вечерам веселая семерка забивала «козла» на высадку. Как-то раз один из семи жильцов номера возвратился на добром «взводе» в половине второго ночи. Это был сосед Огданского по койке, один из «толкачей» на местном рыбоконсервном комбинате, которых посылают организации и ведомства.
    — Погуляли вы сегодня? — шепотом спросил Огданский.
    — Ну и посидели! А капитан — душа-человек, — также шепотом ответил сосед.
    — Какой капитан?
    — Это прозвище. У него борода, как у знаменитого капитана Немо. Один из компаньонов целый вечер называл его не иначе как капитан Немо, поэтому и я под конец вечеринки тоже стал так обращаться к бородачу… Но мне хочется спать. Доброй ночи!
    Подгулявший свалился как сноп и вскоре захрапел. А Огданский, закрыв глаза, долго неподвижно лежал, перебирая не стертые в памяти страницы бурной жизни принца Даккара из известного романа Жюля Верна.
    На следующее утро сосед, потирая лоб и часто зевая, не без гордости вспоминал о своем знакомстве с «капитаном Немо». Огданский издалека, будто между прочим, стал расспрашивать о личности бородача, его возрасте, профессии и высказал желание при случае познакомиться с «капитаном».
    — Пожалуйста! — воскликнул сосед. — Он очень приветлив и гостеприимен.
    Огданский снова позвонил в Ленинград. На следующей день самолетом прибыл еще один чекист — с командировкой на рыбоконсервный комбинат, где бородач работал кладовщиком.
    Оба чекиста за день изучили личное дело кладовщика, имевшее, кстати, ряд «белых пятен». Теперь оставалось проверить «капитана» с помощью морского «крючка». «Наживки» у чекистов было достаточно.
    Знакомство завязалось быстро. Оформив несколько солидных нарядов, пошли компанией в ресторан «замачивать» успешное завершение дела. Когда после обильной выпивки компания начала расходиться, а «капитан Немо» и товарищ Павла стали рассчитываться, Огданский наклонился к ногам кладовщика, что-то поднял и поднес к его глазам.
    — Это вы уронили?
    «Капитан Немо» взглянул, сразу побледнел и бросился бежать. Но было поздно. Чекист схватил его за руки.
    — Зачем нервничать?
    Да, нервы бывшего диверсанта-наводчика не выдержали. Они сдали перед неопровержимой уликой — «липовым» дипломом, в котором лежала еще и фотография молодчика с необычными усиками.
    Таким образом был обезврежен еще один опасный притаившийся враг, способный в подходящий для него момент высунуть смертельное жало…
    — В сорок восьмом году, — продолжала рассказ Тамара Афанасьевна, — мы переехали во Львов. Павла назначили на работу в областное управление. Сначала был оперативным уполномоченным, а затем — начальником отделения. Работал до самозабвения, не зная праздников и выходных дней, часто выезжал на боевые задания ночью. «А тебе не страшно?» — не раз спрашивала его. «Я солдат, Тамара!» Да, он был храбрым солдатом. В октябре 1942 года на Ленинградском фронте Павел как снайпер уничтожил двадцать два фашиста. За мужество в боях с гитлеровцами Павел был награжден медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Ленинграда».
    Он не мог спокойно спать, зная о том, что бандеровские головорезы по ночам выползают из нор на свой кровавый шабаш. И он опережал бандитов, обезвреживал их в схронах. Но часто приходилось вступать в открытый бой с оуновцами в селах, на хуторах и в лесах. Долго у Павла был на примете один из главарей бандеровской боевки по кличке Грицько. Кровавый Грицько погубил не одну семью. Он убивал стариков и детей, душил их колючей проволокой, сжигал живьем. Сама земля стонала под ногами этого варвара, протестуя против его страшных злодеяний.
    И Павел вступил в поединок с Грицьком. Несколько раз бандиту удавалось избежать наказания. Павел получил назначение на работу в Сокаль — начальником районного отдела. Погожим осенним утром он пошел в управление оформлять свой отъезд к новому месту работы. Подходит к зданию и видит, как по сигналу тревоги группа солдат во главе с офицером быстро располагается в оперативной машине.
    — Куда вы? — спросил Павел.
    — Грицько снова объявился, едем ловить.
    Недолго раздумывая, Павел поехал с ними.
    — А мог бы Павел не ехать? Он же получил новое назначение.
    — Как видите, не смог. Тот проклятый Грицько не давал ему покоя, — грустно заключает Тамара Афанасьевна.
    Настоящий чекист не мирился с тем, что непойманный бандит продолжает свое черное дело.
    — Каким же, Павел, был твой последний поединок с врагами?
    Возле обелиска вырастает статная фигура твоего боевого побратима Анатолия Дмитриевича Колесниченко, принимавшего тогда участие в твоей последней операции против Грицька и теперь за тебя рассказывающего о том, что случилось в тот октябрьский вечер.
    …Глухой, отдаленный от дорог, полесский хутор Кмети, что в нескольких десятках километров от Радехова. Так его назвали по фамилии первого поселенца, осевшего здесь, — Кметь. В начале октября органы государственной безопасности получили сообщение об очередном появлении здесь Грицька. Место расположения и дневного укрытия — хозяйство жителя хутора Якова Кметя. Туда и выехал капитан Павел Огданский. Около семнадцати часов хозяйство Якова Кметя было блокировано. Когда в дом вошли бойцы и спросили, есть ли кто, кроме членов семьи, в доме или сарае, то набожная хозяйка, обратившись к распятию, трижды перекрестилась, словно отгоняла от себя злого духа. Но наши чекисты, хорошо зная о том, как «святая» церковь умеет прикрывать обрез и нож крестом, не очень поверили в искренность хозяйки, хотя казалось, что в доме бандитов нет.
    — А кто в сарае? — обратились бойцы к Якову Кметю.
    Тогда сержант Айнутдинов с рядовым Моревым в сопровождении Кметя решили лично проверить сарай. Полезли, на чердак. Здесь они обнаружили плетенки с посудой и свежими остатками пищи. Доложили капитану Огданскому. Тот, взобравшись до половины лестницы, крикнул: «Гриць, сдавайся!» Бандиты открыли огонь с чердака. Сержант Айнутдинов и рядовой Морев ударили по ним из автоматов. Завязалась перестрелка. Капитан Огданский выпустил ракету, давая сигнал нашему окружающему отряду и занял место на расстоянии тридцати метров от сарая за плетнем, откуда продолжал вести огонь. Потом он решил дать еще один сигнал ракетой для чекистов, блокировавших хутор, которые, как ему казалось, замешкались. Павел, прекратив стрельбу, стал вытаскивать из ракетницы гильзу, чтобы зарядить новую ракету. В этот момент огненная струя автоматной очереди пригнула его к земле.
    А бой тем временем разгорался. На фоне тусклого заката ярко пылали два строения. Кроме сарая горела уже и хата Кметя. Ее подожгли бандиты. Под покровом дыма и наступавшей темноты они, отстреливаясь на все стороны, прорвались в поле и двинулись к лесу. Но оперативно-военная группа отрезала бандитам отход к лесу и пулеметно-автоматным огнем уничтожила их. Так бесславно закончили свой путь еще несколько головорезов, среди которых был и тот самый пресловутый Грицько Пукас, он же «Буйный», «Прут», за которым так долго следил чекист Павел Огданский…
    Так ты, Павел, свел счеты с врагом ценой собственной жизни. Это было сделано ради безопасности десятков и сотен людей. Это было сделано во имя великой любви к родному народу, к Советской Родине.
    Мы стоим, Павел, сегодня возле твоего обелиска — твои родные, близкие, товарищи по оружию, спасенные тобой пожилые люди, твои юные друзья с пурпурными галстуками на груди, Стоим и слушаем заключительные слова твоего боевого побратима Анатолия Дмитриевича Колесниченко о той последней операции.
    — И вот он упал за плетеным тыном, не успев перезарядить ракетницу. Бандитская пуля прошла сквозь грудную клетку, пробила легкое. Павел потерял много крови. Привезли мы его на машине в Радехов. Там осталась его фуражка, до сих пор хранимая одним из боевых друзей как реликвия.
    Все мы добрым словом вспоминаем отважного чекиста Павла Огданского. Он был красив и чист душой, любил людей, имел много друзей, товарищей.
    Теперь, через восемнадцать лет, обе дочери Павла, которым он собирался привезти в ту незабываемую осень из Радехова золотых рыбок для домашнего аквариума, стали взрослыми. Старшая, Алла, растит детей, а младшая, Оля, окончив техническое училище, работает монтажницей и учится в политехническом институте. Дети и жена свято хранят в своих сердцах родной образ отца и мужа. Так же берегут светлый образ отважного чекиста Павла Огданского его боевые друзья…

ГЛЕБ КУЗОВКИН
БОЙЦЫ НЕЗРИМОГО ФРОНТА



    Вторая послевоенная весна во Львове была ранней, напористой. Много дней подряд ярко, приветливо светило солнце. Остатки снежных сугробов исчезали на глазах. По мостовым и склонам гор, обгоняя друг друга, неслись веселые ручейки.
    В парках и садах набухали, готовые вот-вот брызнуть молодой зеленью, почки каштанов и магнолий, берез и черешен. На цветочных базарах появились букетики первых подснежников. В небе, голубом, чистом, то и дело проплывали стаи журавлей.
    Люди, вглядываясь в высь, думали о том, что недавно в том небе кружили, как хищные стервятники, вражеские самолеты. Пламя и дым пожарищ заслоняли, затемняли лазурную красоту нашего родного неба.
    Твердой, уверенной походкой шла вторая послевоенная весна.
    Приятно и радостно на сердцах у людей. Отвоевавшиеся и победившие в невиданной до сих пор войне, они спешили снять военные гимнастерки и истосковавшимися по мирному труду руками взяться за восстановление городов и сел, фабрик и заводов, школ и детских садов, рубить уголь, выводить новые сорта пшеницы, создавать то, ради чего недавно насмерть бились в страшной войне с лютым врагом.
    Так думали, так поступали люди и здесь, на западных землях Украины, в израненном войной древнем Львове.
    Но созидательный труд нередко нарушался вражескими происками. Еще неспокойно было тогда на Львовщине.
    …Во второй половине одного из тех весенних дней в скверике на площади Пруса (ныне имени Ивана Франко), где останавливаются трамваи № 1 и 9, появились два человека. Один высокий, лет тридцати, остроносый, с усами. Смотрит настороженно. На нем легкая тужурка, серая рубашка без галстука, брюки галифе, хромовые сапоги. Второй среднего роста, широкоплечий, на вид — одногодок с высоким, круглолицый, с бакенбардами. Под распахнутым макинтошем — гимнастерка и брюки цвета хаки.
    Пришли они почти одновременно с разных направлений. Встретились взглядами. Кивнули головами и, не подходя друг к другу, стали ожидать трамвая.
    Неподалеку от остановки, возле афишной тумбы, сидел на скамейке мужчина средних лет в коричневом пальто и шляпе.
    Фыркнув воздушным тормозом, остановился трамвай, идущий в сторону вокзала. Пассажиры поспешили в вагоны. Те двое смотрят по сторонам, стоят неподвижно. Как только трамвай тронулся, они на ходу вскочили в разные вагоны.
    Мужчина, сидевший у афишной тумбы, быстро подошел к телефону-автомату и быстро набрал нужный номер.
    В трубке послышался знакомый голос:
    — Слушаю!
    — Иван Семенович? Встречай восемьдесят пятый. Трамвай только что отошел. Имей в виду — у высокого появились усики. Заметно отличаются по цвету от волос на голове. В одежде без перемен. Второй, с бакенбардами, снял галстук. Как только появятся — немедленно сообщи капитану Пасько.
    — Все понял!
    — Ну действуй!.. Скоро увидимся.
    Поодаль от трамвайной остановки Привокзальная, что против костела святой Елизаветы, прохаживался худощавый молодой человек среднего роста с быстрыми серыми глазами. Это был Иван Семенович Баранов, Он в темно-синем демисезонном пальто и серой кепке. Не спеша закурив «Беломорканал», подошел к витрине промтоварного магазина.
    Вдали показался трамвай. Баранов посмотрел на часы.
    — Кажется, пора, — направился к киоску «Воды», который находился рядом с трамвайной остановкой.
    Медленно выпивая стакан газированной воды, Иван Семенович смотрит на прибывающий трамвай. На первом вагоне темно-желтой краской написана большая цифра 85. Место выбрано удачное. Отсюда видны оба вагона. Среди пассажиров Баранов увидел высокого с усиками и второго с бакенбардами. Пошли в разные стороны.
    Иван Семенович уходит вместе с вышедшими пассажирами и направляется к овощному киоску, где образовалась небольшая очередь. Стоя в очереди, он смотрит, куда пошли двое. А они, разойдясь на остановке в разные стороны, затем двинулись в одном и том же направлении.
    Баранов поспешил в телефонную будку.
    — У телефона Пасько, — послышалось в трубке.
    — Товарищ капитан, докладывает лейтенант Баранов. Все идет, как предполагалось. Прибыли. И тут опасаются. Разошлись сначала в разные стороны. Сейчас пошли туда…
    — Иван Семенович! Продолжайте выполнять задание. Мы наготове. Жду вашего звонка с Московской.
    — Понял.
    Те двое шли по разным сторонам улицы, часто озираясь. Затем, видно убедившись, что за ними никто не следит, пошли вместе.
    Иван Семенович шел на значительном расстоянии от них. Он знал, в какой дом на Рыцарской они должны войти, и раньше их оказался в одном из дворов напротив этого особняка.
    На всех окнах висят занавески. В крайнем слева окне Баранов приметил на занавеске небольшой кусок материи оранжевого цвета.
    «Может быть, случайно повешена косынка, а может быть, это сигнал или условный знак?» — подумал он.
    К дому подошел высокий. Усов у него уже не было. Он заметно прихрамывал на левую ногу.
    «Неплохо маскируется. А где же второй? Почему высокий не идет в дом?» — размышляет Баранов. «Очевидно, решили входить по одному. И наверное, оранжевая материя что-то значит», — мысленно ответил себе Иван Семенович.
    Высокий, задержавшись на минуту против дома, направляется ко двору, где находился Баранов.
    «Неужели заметил? Что делать?» — Баранов взводит курок пистолета.
    Но высокий прошел мимо и свернул на улицу в сторону вокзала. А затем появился и второй. Он последовал за своим коллегой.
    Минут через десять открылась дверь, и из дома вышла пожилая женщина. С окна исчезла материя оранжевого цвета.
    «Значит, это условный знак. При женщине входить им было нельзя», — заключил Баранов.
    Снова появился высокий. На этот раз он был без головного убора. Не останавливаясь, направляется к дому, поднимается по ступенькам. Трижды негромко стукнул, и дверь открылась.
    Хозяин кивнул головой и провел гостя в дом. Вслед за высоким пришел и второй. Он также три раза стукнул в дверь, и она открылась.
    Баранов быстро вышел из укрытия и направился на Московскую улицу. Зашел в один из домов, связался по телефону с райотделом.
    — Товарищ капитан, докладывает Баранов. Оба поочередно зашли в дом. Все в сборе.
    — Иван Семенович, продолжайте вести наблюдение. Опергруппа выезжает. Встретимся в начале Рыцарской.
    — Ясно!
    Баранов вернулся на Рыцарскую. Отсюда хорошо виден дом, в который ему, наверное, придется войти.
    В эти томительные минуты ожиданий вспомнилось Ивану Семеновичу, как в 1941 году он, восемнадцатилетний парень, по велению сердца, по собственному желанию стал в ряды бойцов, обеспечивающих государственную безопасность страны. Вспомнил своих боевых друзей-разведчиков, с которыми сроднился, как с братьями, и действовал в тылу врага в суровые военные годы. Приятно, что двое из них живут тут рядом, во Львове, остальные разбрелись по разным городам страны, но не забывают друг друга. Пишут теплые письма, приезжают в гости. Не зря говорят — фронтовая дружба крепче стали. Большинство боевых друзей перешли «на мирные рельсы», а он, Иван Баранов, стал профессиональным чекистом.
    Десятки раз и тогда, в тылу врага, и теперь приходилось подвергаться опасности, смотреть смерти в глаза, но ни разу не дрогнул, не пустил на порог своего сознания мысль о перемене профессии. На всю жизнь запомнились строки стихов Владимира Маяковского:
Юноше,
         обдумывающему
                                 житье,
решающему —
                сделать бы жизнь с кого,
скажу,
          не задумываясь —
                                 «Делай ее
с товарища
              Дзержинского».

    Старался свою жизнь делать именно так, как сказал великий поэт, стремился быть похожим на тех, кто составлял бесстрашное орлиное племя дзержинцев.
    Вот и сейчас пришел сюда не на увеселительную прогулку. Там в доме собрались не друзья — враги. Частично известны их черные намерения — совершить убийство и диверсию на одном из предприятий. Они сговариваются, как осуществить этот замысел. Высокий, искусно маскировавшийся по пути в этот дом, — по кличке Чугайстер, — уже успел совершить не одно преступление. Предателю пока что удавалось уходить от возмездия. Ему под стать и второй, по кличке Гималей. Ненависть ко всему советскому, страх перед возмездием за совершенные злодеяния сделали обоих матерыми врагами, способными натворить немало бед.
    Как все кончится? Если захватить их внезапно, застать врасплох — можно принудить к сдаче, а иначе не миновать кровопролития. Сейчас прибудет Пасько и решит, как будем действовать.
    Хороший он человек. В рядах чекистов не новичок. В его характере, во всем его поведении удачно сочетаются отвага и душевность, строгость и простота, спокойствие в самые опасные моменты и нетерпимость к равнодушным. Люди с уважением относятся к нему и на работе, и во время досуга.
    Припомнилась последняя охота. Выезжали коллективно. Время провели на славу. Пасько поражал всех подвижностью, неутомимостью, рассказывал занимательные охотничьи истории, шутил, по-мальчишески задорно смеялся. Настроение у него было чудесное. Он с гордостью, сообщил, что у них родилась дочь. Советовался, какое дать ей имя. Все разделяли радость отца первого ребенка. Десятки имен были предложены. Назвали дочь Ларисой.
    …На Рыцарскую с большой скоростью шли две машины. В головной на переднем сиденье — широкоплечий, лет тридцати, человек в кожаной тужурке. Это Александр Андреевич Пасько. Пухлые губы плотно сжаты. Над широко открытыми карими глазами — густые брови. На высоком лбу залегли две морщины. Задумчивый взгляд устремлен вперед.
    Какой по счету раз едет он, капитан Пасько, навстречу опасности, на операцию со своими боевыми друзьями? Вряд ли он смог бы сейчас ответить на этот вопрос.
    Часто приходилось ему воевать на этом опасном незримом фронте, не раз смерть заносила над его головой свою костлявую руку, но все обходилось пока благополучно.
    В эти тревожные минуты он думает о том, что трудно воевать в открытом бою, но еще труднее сражаться с врагом, действующим из-за угла, скрывающимся, нападающим внезапно, лютующим в страхе перед расплатой. Александр Андреевич вспоминает один из страшных случаев, потрясших даже его, видавшего всякое в жизни.
    Ночью в дом крестьянина ворвались два бандита с целью учинить расправу над хозяином за непокорность, за сочувствие Советам, за то, что одним из первых вступил в колхоз. Патриот не покорился, не упал на колени, оказал сопротивление. Тогда бандиты на глазах у жены и матери убили его. Жена бросилась к мужу. Озверевшие бандиты убили и ее. Мать хозяина выбежала в другую комнату, укрыла под кроватью двухлетнюю внучку. Бандиты не оставили в живых и старушку.
    Стыла в жилах кровь, замирало сердце у людей, когда они увидели жуткую картину: чудом уцелевшая девочка, надрываясь от крика, ползала по полу в лужах крови, пытаясь «разбудить» маму и папу.
    — Ироды проклятые! Ни за что людей погубили, — слышались возгласы в собравшейся толпе.
    Через окно машины Александр Андреевич видит знакомого профессора. Он, очевидно, возвращается из университета домой. Его уважают и любят люди, но ненавидят враги. И чтобы профессор трудился спокойно, чтобы не повторялись такие трагедии, как с той двухлетней девочкой, ты, капитан Пасько, и твои боевые друзья-чекисты должны зорко стоять на страже государственной безопасности.
    Машины остановились на углу Московской и Рыцарской. Из них вышло несколько человек. Пасько приказал пока всем укрыться во дворе, а сам пошел на встречу с Барановым.
    — Кроме этих двух никто не входил? — спросил Пасько.
    — Никто.
    — Но там должен быть и третий…
    — Вот в этом крайнем окне дважды появлялся Чугайстер — видать, «заседают» на кухне, — сообщил Баранов.
    — Ну что ж, блокируем дом и начнем действовать. Наша задача захватить их при сговоре с поличным. В дом со мной пойдете вы, Иван Семенович.
    Баранов не так давно работает в райотделе, но Пасько уже успел убедиться в способностях и храбрости молодого чекиста, прошедшего боевую школу в спецгруппе, действовавшей в тылу противника. Баранову Пасько поручал ответственные, опасные задания, и он успешно выполнял их. Вот и теперь Баранов идет с ним рядом, и капитан знает, что он не подведет при любых обстоятельствах.
    Расставив людей, Пасько с Барановым собрались идти в дом.
    В это время открылась дверь. Чекисты укрылись. На пороге показался хозяин с ведром в руках.
    — Вот это очень кстати, — сказал Пасько. — Он облегчит нам дело. Хорошо, что колонку из окон дома не видно.
    Хозяин осмотрелся и пошел к колонке.
    Туда же направились Пасько и Баранов.
    — Иван Семенович, будьте настороже. Он может быть вооружен. Следите за каждым его движением.
    — Понял.
    Ведро наполнялось водой.
    — Здравствуйте! — негромко произнес подошедший сзади Пасько.
    Хозяин вздрогнул и отнял руку от рычага колонки.
    — Кто у вас в доме? — спросил Пасько.
    — А вам какое дело? Кто вы такой?
    — Я начальник районного отдела МГБ — Пасько.
    — В хате жена, дочь, а больше никого.
    — Зря обманываете. Мне известно, что сейчас в доме находится Чугайстер, Гималей и еще один их пособник.
    — Да что вы, пан начальник!..
    — Хватит! Во избежание жертв — предлагаю провести нас в дом как своих родственников. Вы пойдете впереди. И ни слова. Где они находятся?
    — На кухне.
    — Ну как, вы согласны с нашим предложением?
    — Да!
    Хозяин пошел домой, вслед за ним возле стены пробирались Пасько и Баранов.
    На пороге оказались одновременно. Дверь открыла хозяйка.
    Оставив ведро в коридоре, хозяин вошел на кухню и, предвидя события, моментально бросился на пол с возгласом:
    — Проверка документов!
    — Руки вверх! — скомандовал Пасько.
    В ответ раздался выстрел, Пасько и Баранов открыли ответный огонь. Один из бандитов со страшным криком упал на пол, корчась от боли. Кухня содрогалась от выстрелов и криков. Бандиты яростно сопротивлялись.
    Пуля впилась в ногу Пасько. Он схватился левой рукой за стену, а правой продолжал стрелять. И тут что-то огненное обожгло живот. Пасько со стоном сполз на пол. Его подхватил Баранов, продолжая вести огонь.
    Ожесточенная схватка длилась считанные минуты. На пол рухнул второй бандит… Воспользовавшись тяжелым ранением Пасько, легко раненный в руку Гималей бросился через окно в сад. Его обстреляли. И все же вторично раненному Гималею удалось скрыться тайным ходом.
    Боевые друзья уложили Пасько на пальто и до прибытия санитарной машины старались облегчить его страдания, приостановить кровотечение.
    Он лежал молча, с закрытыми глазами, тяжело дышал и стонал. Лицо белое как полотно. Сознание покидало его. Потом он очнулся и, чуть приоткрыв глаза, шепотом спросил:
    — Ну как?
    Ему сообщили, что один убит, второй ранен, а Гималей скрылся.
    — Того Гималея я на дне моря найду, — горячился Баранов.
    — Хозяин подвел. Погубил все. Судить его строго как пособника… Жене обо мне не говорите… — прошептал Пасько и опять потерял сознание.
    В страшных муках провел ночь Александр Андреевич. Шла упорная борьба за его жизнь. Всю ночь просидели в больнице опечаленные, с суровыми лицами, его боевые друзья. Они предлагали кровь для переливания, умоляли врачей сделать все возможное, чтобы остался в живых их друг и начальник. Но исход был предрешен…
    Не хотелось думать, что Пасько преждевременно уходит из жизни. Ведь он много еще мог бы сделать полезного для народа. Самому же Пасько, когда он приходил в сознание, больно было сознавать, что никогда больше не увидит свою маленькую дочурку, не услышит ее первого слова, не увидит ее первых шагов.
    Тридцать два года прожил так, что никто ни в чем не упрекнет. Всегда старался быть достойным своего труженика-отца, потомственного полтавского железнодорожника. Не искал легких путей в жизни, в трудные минуты не прятался за спины товарищей, не кривил душой. Кончил начальную школу, потом ФЗУ, работал мастером мраморного цеха. В 1934 году по решению Запорожского горкома комсомола его направили в Комсомольск-на-Амуре бригадиром каменщиков. Было там нелегко, но энтузиазм и молодой комсомольский задор побеждали все трудности и невзгоды. С 1938 года — в органах государственной безопасности. Здесь нашел свое призвание. В 1942 году осуществил заветную мечту — стал коммунистом. Три года назад назначен начальником райотдела МГБ, избран членом бюро райкома партии. Сердцем и разумом оценил это большое доверие и старался оправдать его…
    Вторая рана в живот оказалась роковой. Врачи и друзья сделали все, чтобы вырвать из объятий смерти Александра Андреевича, но не удалось. На второй день перестало биться сердце патриота, отважного чекиста.
    7 ноября 1967 года — 50-летие Великого Октября. Вместе с Иваном Семеновичем Барановым мы идем по улицам и проспектам Львова. До чего же хорош он в праздничном убранстве! Нескончаемым потоком идут и идут в ярких костюмах поющие, счастливые демонстранты. Море кумачовых знамен и флагов проплывает мимо трибуны. Ликуют люди, познавшие радость свободного труда и счастья, обретенного в суровой борьбе.
    Но не слышит, не видит народного ликования Александр Пасько. Многим таким, как он, не довелось дожить до этого великого праздника. На алых знаменах, на государственном флаге Украины есть частица и их крови, пролитой ради того, чтобы над всем миром было чистое небо, чтобы люди не знали страха, свободно трудились и счастливо жили.
    …Недавно мы встретились с Иваном Семеновичем у него в цветнике, а вернее, в оранжерее. Многие его друзья и знакомые приходят сюда полюбоваться прелестью цветочного мира и возвращаются с большими букетами, подаренными щедрым хозяином.
    Тем, кто мало знает капитана Баранова, теперь капитана в отставке, кажется несколько необычным, что человек такой суровой профессии и вдруг — незаурядный садовод, искусно выращивающий сотни сортов великолепных цветов.
    Однажды Иван Семенович, будто отвечая на это, сказал:
    — А у нас есть с кого брать пример. Я много читал о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском и убеждался, какой большой души был этот человек. Как сильно любил он жизнь, людей, природу, как много сделал для спасения тысяч беспризорных ребят! Поразительной силы его задушевные письма к родным, близким, друзьям. У него мы учимся гуманности к людям и ненависти к врагам.
    Смотрю на эти чудесные цветы, и в их прелести как бы отражается благородство этого и теперь подвижного, живого, с такими же, как двадцать лет назад, быстрыми серыми глазами, не по годам поседевшего человека.
    С большими букетами цветов направились мы на могилу капитана Пасько.
    Возлагать букеты на могиле боевого друга Иван Семенович считает своим священным долгом. Приходя сюда с женой Ксенией Николаевной, много лет проработавшей в органах госбезопасности, он мысленно воскрешает образ Александра Андреевича и дарит ему цветы.
    По пути на кладбище зашел разговор о Гималее.
    — Я свое обещание выполнил, — говорит Иван Семенович. — Гималей исчез из города и начал действовать в одном из районов. Однажды мы узнали, где он скрывается. Выехали туда, но там его не оказалось. Видимо, кто-то успел предупредить. Второй раз мы окружили хату на опушке леса, где он находился. Бандит оказал сопротивление, выпрыгнул в окно и пытался скрыться в лесу. Но далеко не ушел. Смертельно раненный, он упал, как-то нелепо подпрыгнув, будто земля его оттолкнула от себя… В кармане у Гималея, одетого в полувоенную форму, обнаружили военный билет, документы «ястребка» и даже удостоверение на право ношения оружия.
    — Врагам не удалось осуществить свои черные замыслы, — заключил Иван Семенович. — Жаль, конечно, очень жаль, что при разгроме бандитов погиб наш боевой друг.
    Молча стоим у могилы капитана Пасько. Чувство грусти охватывает сердце. Кажется, мы думаем об одном и том же — об увековечении памяти отважного чекиста. Он того заслужил.

ВАСИЛИЙ ГРАБОВСКИЙ
ДРУЖБА НАВЕКИ



    Тихим осенним вечером 21 сентября 1944 года группа советских разведчиков, возглавляемая Павлом Федоровичем Якубовичем, на военном самолете поднялась в воздух. Скоро фронт остался позади. Юго-западнее Кракова, где еще хозяйничали фашисты, самолет попал в сплошное море огня. Била зенитная артиллерия. Летчикам пришлось искусно и умело маневрировать, чтобы вывести машину из опасной зоны.
    — Плохо стреляют фрицы, — сказал кто-то из ребят. — Теперь можно считать, что главная опасность позади.
    — Не совсем так! — спокойно ответил командир. — Нас ждет еще высадка…
    Это был сплоченный, боевой коллектив. В партизанском отряде «Львовяне», который летит на боевое задание, все уже бывалые, обстрелянные воины. Им не раз и не два приходилось меряться силами с коварным врагом.
    Вот рядом с командиром сидит его заместитель Владимир Вангровский. Комсомолец. Смелый, опытный воин. До войны служил в десантной части, которая в 1941 году вела ожесточенные бои с фашистами. Потом — плен, концентрационные лагеря. Побег. Активная работа в подполье — в Народной гвардии имени Ивана Франко.
    Семен Сидоренко — ростовчанин, окончил военно-пехотное училище. После тяжелого ранения попал в плен. Немного подлечился, сбежал из госпиталя и вскоре присоединился к подпольщикам Народной гвардии имени Ивана Франко. Здесь он проводил массово-политическую работу среди населения, доставлял для народных мстителей оружие, боеприпасы. В 1943 году возглавлял партизанскую группу, которая действовала на территории Рава-Русского района Львовской области. Семен считался лучшим разведчиком. Добытые им сведения о враге отличались большой точностью.
    Среди «Львовян» были и девушки. Например, Софья Дмитриевна Ходжаева (болгарка по национальности, родом из Харьковской области). Она показала себя настоящим патриотом. На фольварках, где хозяйничали фашисты, поджигала заскирдованный хлеб, доставляла партизанам оружие и боеприпасы, выполняла обязанности связной с районами области…
    Комиссар отряда Виктор Каренин, рядовые бойцы Эдуард Тумикян, Владимир Сергованцев, Степан Цимбалистый. Русские, украинцы, армяне…
    Раздумья командира прервал зеленый огонек, который замигал на табло. Якубович повернул голову к иллюминатору. На черном осеннем небе мерцали звезды, светила бледная луна. А внизу, острием треугольника на восток, горело три костра.
    — Приготовиться! — раздалась команда.
    Еще какое-то мгновенье — и прозвучал электрический звонок. Без суеты, один за другим спокойно подходили, к дверям парашютисты. По команде в ночную бездну прыгали партизаны. Первый, второй, пятый, седьмой. Восьмым был радист Евгений Егоров, а последним — Якубович. Не успел он оставить самолет, как в воздухе раздалась автоматная очередь. В чем дело? Ведь стреляет кто-то рядом. (Все выяснилось уже на земле: Евгений случайно нажал на спуск автомата). Командир инстинктивно схватился за вытяжное кольцо парашюта… Над головой повис купол.
    Какие ночью чудесные горы! Покрытые лесом, они под серебристым лунным сиянием напоминали сказочное царство. Внизу лентой блестела река. Была видна дорога. Чем ближе к земле, тем отчетливее доносился лай собак, гул автомашин. Якубович достал из чехла финку, приготовил автомат. Под ногами что-то зашелестело, затрещало. Он зацепился за верхушку ветвистой сосны и спустился на землю.
    На сбор десантников и спущенного на парашютах груза ушло немного времени. Уже через несколько часов советские разведчики нашли теплый прием на окраине села Зазрива Дольно-Кубинского района у лесника Йозефа Штрица. Здесь же, в хате лесника, состоялась неожиданная встреча Якубовича с командиром другой спецгруппы — товарищем Морским, который вылетел сюда на несколько дней раньше. Эта встреча ободрила «Львовян». Чувствуя в неизведанном краю гор и лесов локоть друга, каждый из них смелее, с большей уверенностью и надеждой смотрел в будущее.
    Отряд расквартировался в Плешиве, одном из многих небольших горных хуторов, в Гаврония и Клобучна, Грунь и Бела, Козлинская, Ростоки и Новина, разбросанных в районе Зазривы. Люди отдыхали, привыкали к горному воздуху. Что ни говори, а высота более 1600 метров над уровнем моря дает о себе знать.
    По партизанскому отряду «Львовяне» был объявлен приказ № 1. В нем отмечалось:
    «В ночь с 21 на 22 сентября 1944 года наш отряд благополучно высадился на базе Морского в районе хутора Плешива. До начала боевых действий отряд будет пополняться личным составом. Каждый боец готовит себя к боевой жизни. Внутренний распорядок, который существует на базе Морского, обязателен для вверенного мне отряда.
Майор Игорь».
    Бойцы входили в свою роль, бывали в разведке, изучали обстановку и осторожно, очень осторожно заводили знакомство с местным населением.
    В партизанский отряд вступали добровольцы — чехи и словаки. Первым познакомился с советским командиром-разведчиком чех-коммунист Станислав Дворак. Еще недавно он работал на заводе в Судетской области. Но вот пришли фашисты. Убийства, издевательства, тюрьмы, унижение человеческого достоинства…
    Он заявил:
    — С оружием в руках я хочу уничтожать фашистов.
    А оружие Станислав Дворак умел держать крепко. В 1937 году во время войны в Испании он сражался на стороне республиканцев. Русский «максим» был грозным оружием. Много раз точным и метким огнем пулемета поддерживал он наступающие батальоны республиканцев. Здесь, на родной чехословацкой земле, Станислав Дворак был таким же храбрым бойцом, каким его знала республиканская Испания.
    По рекомендации Станислава Дворака в партизанский отряд пришла молоденькая семнадцатилетняя Оля Ядвищак. Посмотрел на нее Якубович и удивленно сказал:
    — В самом деле, не знаю, что и делать! Ведь это отряд… Ты понимаешь меня, здесь не играться, а воевать надо…
    — Командир, не спеши, — медленно произнес Дворак. — Ее родителей фашисты уничтожили. Девушке тяжело. И мы с вами не имеем права отказать ей. Она будет настоящим мстителем.
    Постоянными помощниками советского чекиста, его советчиками и друзьями были коммунисты Рудольф Сокол и Рудольф Стрехай.

    Плешива стал центром объединения народных мстителей. Словаки изучали здесь оружие, усваивали методы борьбы с противником.
    Душою молодого партизанского коллектива был советский разведчик Эдуард Тумикян, бывший гвардеец, воин инженерных частей Советской Армии. Он многому научил своих словацких товарищей — обнаруживать и обезвреживать мины различных систем, минировать объекты, метко стрелять из автомата и пистолета. Владея первоклассным советским оружием, люди почувствовали в себе силу и рвались в бой. Якубович понимал это, но понимал также и то, что первый шаг в бою, окажись он неудачным, отрицательно повлияет на ход дальнейших операций. Следовательно, расчет должен быть точным, безукоризненным.
    Первую боевую операцию командир решил провести как можно дальше от партизанской базы с тем, чтобы уничтожить высоковольтную линию, которая снабжала электроэнергией военные заводы в Поварской долине. Необходимость этой операции была обоснована: во-первых, фашистские заводы на некоторое время выйдут из строя, во-вторых, гитлеровцы не догадаются о месте нахождения отряда.
    Группу возглавил советский партизан Семен Изотович Сидоренко. Кроме русских и украинцев в ее составе были чехи и словаки. 17 октября 1944 года под покровом темноты партизаны прибыли в указанное место и сразу же приступили к действиям. Сидоренко выступал не только в роли командира. Вместе с бойцами он закладывал под фермы высоковольтной линии взрывчатку, маскировал шнур.
    Когда все было подготовлено, один из разведчиков, который должен был прикрывать группу со стороны железной дороги, доложил, что на станции находятся под парами два паровоза с большим военным эшелоном. Немного подумав, Сидоренко обратился к товарищам:
    — По всему видно, эшелон будет двигаться только в сторону фронта. Другого пути здесь нет. У меня возникла идея: немедленно заминировать рельсы в этом пологом месте, и когда вагоны взлетят в воздух, паника фашистов усилится еще и от взрывов на высоковольтной линии, которую мы так старательно заминировали.
    Как сказал командир, так и сделали.
    Когда основная группа народных мстителей была уже далеко от железной дороги, ночную темень прорезали молнии, по долинам прокатилось эхо затяжных глухих взрывов. На месте железнодорожной катастрофы вспыхнуло зарево.
    Через десять дней на боевое задание ушла новая группа под руководством словака Антона Шмегиля. Его помощником был украинец Ярослав Медвидь. Партизаны имели задание взорвать железнодорожный и шоссейный мосты в направлении Жилино — Кролеваны. Задание усложнялось тем, что вблизи объектов проходил тоннель, который охраняли фашисты из гарнизона, расположенного в селе Кролеванах.
    Было уже далеко за полночь, когда партизаны с дорогим грузом на спине — взрывчаткой — подползли к мостам, быстро заминировали их. После взрыва в стане врага началась паника. Фашисты поспешно выскакивали из помещений, а партизаны тем временем косили их автоматными очередями. Полтора десятка гитлеровских головорезов нашли себе могилу на чехословацкой земле.
    В ту ночь проводили операции еще две диверсионные группы, возглавляемые Семеном Сидоренко и Эдуардом Тумикяном. Их послал майор Игорь за многие километры от партизанской базы — в район Моравской Остравы. Дело в том, что в этом высокоразвитом промышленном районе с густой сетью коммуникаций гитлеровцев мало кто тревожил. По железной дороге из Чехословакии и Австрии беспрерывным потоком мчались на восток военные эшелоны с живой силой, техникой, боеприпасами. Необходимо было сбить спесь с гитлеровцев, которые здесь чувствовали себя очень уверенно. Вот тогда командир и решил «пройтись» по фашистским коммуникациям. Рейд был успешным. За несколько дней группа Сидоренко уничтожила пять, а группа Тумикяна — три эшелона с живой силой и техникой врага. Движение поездов на этой линии было парализовано на несколько суток.
    Тем временем специальная группа отряда ежедневно совершала вылазки в населенные пункты, на железнодорожные станции и добывала все новые и новые сведения. Анализируя их, командир предвидел, что гитлеровцы, обеспокоенные действиями народных мстителей, вскоре пошлют в партизанский район большие карательные подразделения. Это предположение подтвердилось информацией и из другого источника. Официантка ресторана, которую специально устроил здесь майор Игорь, сообщила интересную деталь. Однажды на обед в ресторан зашли три фашистских офицера. В разговоре между собой они несколько раз повторяли одни и те же названия: «Зазрива, Плешива». Официантка прислушивалась, но напрасно. Разговор прекратился, как только в зал вошел генерал. Офицеры вскочили с мест, выбросили вперед руки и в один голос выкрикнули: «Хайль Гитлер!»
    Генерал, в черном мундире, с черепом и фашистской свастикой на рукаве, сел за отдельный столик. Тишина царила недолго. Генерал что-то спросил полковника, а тот вместо ответа раскрыл планшет, достал топографическую карту и развернул ее на столе. Снова официантка услышала: «Зазрива, Плешива». Ловко расставляя на столе приборы, девушка мельком взглянула на карту. Населенный пункт Зазрива был обведен черным кружочком, а посредине стояла цифра «3000».
    — Ну что ж, товарищи! — сказал Якубович, обращаясь к своим ближайшим помощникам. — Плешиву мы должны немедленно оставить. Фашисты, очевидно, думают, что нас не 150, а 3000, и, конечно, бросят сюда значительные силы. Как только начнет темнеть, немедленно двинемся вот сюда! — И он указал пальцем на карте то место, где было написано: «Хутор Козлинская».
    Предчувствие не подвело чекиста и на сей раз. На рассвете партизаны наблюдали интересную картину. В воздух взлетели сигнальные ракеты. Гул пушек, минометов, стрекотание пулеметов слились в беспрерывный гром.
    Гитлеровцы, развернувшись в цепь, при поддержке артиллерии и большого количества танков наступали на… безлюдный хутор Плешива.
    Генерал войск СС, который командовал операцией, не мог простить себе, что партизаны обвели его, как говорится, вокруг пальца. Эсэсовцы все дальше и дальше углублялись в лес, стараясь напасть на след патриотов. Партизаны вели с ними бои в Грустинском лесу, в районе горного массива Великий Хоч, в долинах Святоанской, Малатинской, Каламенской, Просецкой. Несмотря на то, что враг имел значительное преимущество в живой силе и технике, народные мстители, умело маневрируя, выходили из самых сложных ситуаций. Каратели ни разу не достигли желаемого успеха, хотя в своих газетах не переставали трубить о разгроме партизан. Чтобы разоблачить фашистское вранье, Якубович (хотя каждый боец был на строгом учете) регулярно отрывал от отряда и посылал на ответственные задания диверсионные группы. Вот скупые строчки из его дневника:
    Конец октября — первые дни ноября 1944 года. Железнодорожная линия Жилино — Чадце. Группа Сидоренко подорвала воинский эшелон из 35 вагонов с людьми и амуницией.
    Валашская Мезерич — Границе. Эта же группа Сидоренко пустила под откос эшелон из 14 вагонов с вражескими солдатами.
    Валашская Мезерич — Моравская Острава. Взорван эшелон — 22 вагона с военным грузом.
    То же самое на линии Фридек — Фридлянд.
    11 ноября 1944 года. Жаркий бой. Уничтожено 20 эсэсовцев. Наши потери — два товарища — украинец Ярослав Медвидь и словак Йозеф Томашец. Будучи тяжело раненными, они попали в плен. Фашисты зверски издевались над ними, а затем живьем сожгли на костре. Свидетелем этой ужасной картины был наш боец Владимир Титов, которого эсэсовцы не заметили под густой елью. Ночью Володя пришел в отряд.
    16 ноября 1944 года. Форсировали бурную реку Ораву, вышли в район горы Великий Хоч. В нескольких местах разобрали железное полотно.
    20 января 1945 года. Группа Владимира Титова, которая в подавляющем большинстве своем состоит из словаков, в районе Рибарполье подорвала военный эшелон из 50 вагонов с живой силой противника. Возвращаясь на базу, партизаны уничтожили охрану, подожгли шесть складов с оружием, артиллерийскими снарядами и минами. Пламя пожара было видно за десятки километров. Долго-долго раздавались глухие взрывы.
    21–23 января 1945 года. Группы Софии Ходжаевой и Степана Туза вместе с местными жителями дважды подрывали на линии Дольный Кубин — Новый Тарг железнодорожное полотно. На станции Парижовцы группа Туза напала на вражеский гарнизон, взяла в плен и привела в лес 20 мадьярских солдат, 18 из которых были безземельными крестьянами. Все они в годах. Мобилизованы в армию во время войны. По добровольному согласию мадьяр мы зачислили их в хозяйственную команду отряда.

    Степаном Тузом гордился весь отряд «Львовяне». Стоит рассказать об отдельных эпизодах из боевой жизни этого простого парня, уроженца Глинянского района на Львовщине. Степану не надо было, как говорится, занимать храбрости, смекалки, изобретательности. А тот факт, что он неплохо владел немецким языком, давал ему возможность выполнять ответственные задания. Однажды группа партизан в форме эсэсовцев строем зашла на территорию расположения фашистского гарнизона. Вел эту команду бравый обер-ефрейтор с автоматом наперевес. Чеканя шаг, он аккуратно отдавал честь офицерам, рядовые солдаты тем временем тянулись перед ним. На окраине села возле колодца стояли два упитанных гитлеровца с автоматами наперевес и разговаривали с горной красавицей. Туз поманил их пальцем к себе.
    — Кто вы такие и что здесь делаете? — строго спросил он.
    — Нас послали сопровождать военный эшелон на фронт, — доложил один из них. — Располагаем тремя часами свободного времени, вот и решили отвести душу…
    — Это очень хорошо! — спокойным тоном продолжал «обер-ефрейтор». — И все же, когда фатерлянду угрожает опасность, солдатам великого фюрера не к лицу заигрывать с прекрасными фройляйн. Нам дорога каждая минута. Становитесь в строй!
    — Господин обер-ефрейтор, мы опоздаем на станцию!
    — Не разговаривать! Через час после выполнения срочного задания возвратитесь на то же самое место.
    — Есть! — стукнув каблуками, ответили солдаты и замкнули строй.
    Через час они были в лесу. Допрашивал немцев чекист Якубович…
    Подобными методами действовал Степан Туз и в других местах, где он вместе со своими товарищами ночью тихо снимал часовых, которые охраняли спящих фашистов, и, выполнив предупредительные меры — вытащив из немецких автоматов затворы, приказывал оккупантам выходить на улицу. Потом он целыми партиями конвоировал их к условленному месту.
    Однако не всегда все шло гладко. В помещении школы в одном селе разместилась полевая жандармерия (до 20 человек). Туз подкрался к часовому с целью обезвредить его. Но тот неожиданно закричал, и в лагере врага поднялась тревога.
    Степан и его товарищи, не теряя времени, пустили в ход «карманную артиллерию» — в окна полетели одна за другой восемь гранат. Ни одному оккупанту не удалось спасти свою шкуру.
    Поле деятельности спецотряда «Львовяне» ширилось с каждым днем. Беспрерывные боевые операции партизан были по душе местным жителям, и они всегда оказывали народным мстителям необходимую помощь. Партизаны в свою очередь пытались наладить с ними крепкие контакты, завоевать их расположение. Во многих горных районах, где действовал отряд, выпускались газеты, работали агитаторы-коммунисты. Живым и печатным словом они еще и еще раз разъясняли словакам, что несет порабощенным народам фашизм, разоблачали страшные злодеяния гитлеровских поработителей, призывали везде и всюду оказывать сопротивление врагу. И это делало свое дело: даже те, кто не сочувствовал партизанам, больше того, был враждебно к ним настроен, старались чем-то им услужить. Так, юрист Т. из города Липтовский Микулаш, который скомпрометировал себя сотрудничеством с членами правительства фашистского диктатора Тисо, решил сделать партизанам услугу — привлечь к сотрудничеству с ними министра путей сообщения Словакии. О таком намерении юриста сообщил Якубовичу Рудольф Стрехай.
    — Заманчиво! — усмехаясь, сказал майор Игорь. — Купишь не купишь, а пощупать надо…
    — Крысы начинают оставлять тонущий корабль! — засмеялся Рудольф.
    С целью конспирации встречу с доверенным лицом министра решили провести не в Липтовском Микулаше, а в соседнем селе Просек. За несколько часов до встречи сообщили об этом юристу. Майор Игорь с группой бойцов темной мартовской ночью тронулись в путь. Шли крутыми горными тропинками. Каждый неосторожный шаг мог стоить им жизни. Пятикилометровую дистанцию с трудом преодолели за четыре часа.
    — Товарищ командир, все в порядке! — доложил патрулирующий Андрей Забойник. — Доверенный их величества находится в хате Марии Гураневой. Наши дозорные контролируют все дороги, которые ведут к селу, путь в горы прикрывают пулеметчики.
    Из-за стола поднялся коренастый, уже в летах, мужчина. Он вежливо поклонился, назвал себя. Наступила пауза… Потом он обратился к Якубовичу:
    — Господин командир! Министр прежде всего просит у вас гарантии безопасности. Если вы заверите его в этом, он готов оказать вам помощь не только ценными сведениями, которые являются государственной тайной, но и предоставит материальную помощь.
    — Что вы имеете в виду?
    — Можем снабдить вас деньгами. Миллион, два миллиона. Сколько вам понадобится.
    — Партизаны в деньгах не нуждаются, — ответил Якубович. — Богатство наше измеряется не миллионами. А что касается сведений, то прошу — выкладывайте.
    Доверенный достал из портфеля карту, разложил ее на столе:
    — Министр сообщает вам, что завтра отправляют в Германию важные государственные архивы правительства Тисо. Одновременно будут эвакуировать из Братиславы семьи всех министров… Вот здесь, в районе Грбальтово, — показывает на карте, — находятся очень важные склады оружия и боеприпасов. Здесь — специальные склады фаустпатронов.
    Доверенный министра оказался словоохотливым человеком. Он детально рассказал обо всем, что знал, в частности, о секретных входах к военным базам, об их охране.
    — За информацию благодарим, хотя, правда, эти данные не являются для нас новостью, — произнес Якубович, когда тот, окончив доклад, выжидательно посмотрел в его сторону. — Передайте, пожалуйста, нашу партизанскую благодарность и министру. Заверяем, что мы полностью гарантируем ему безопасность, где бы он ни находился. Пусть он спокойно эвакуируется с правительством Тисо, а семью может оставить на месте. Связь с ним будем поддерживать через вас.
    Рюмка теплой словацкой гряты… Гости на ходу закусывают и снова — в путь. Куда кто: посланец министра — в Ружомберок, Якубович — в партизанский отряд, а Володя Титов с группой товарищей — в район Грбальтово уничтожать фашистские склады.
    Село Просек партизаны запомнили еще и потому, что здесь они наладили контакты с начальником словацкого военного округа капитаном Вайдой, который впоследствии перешел на их сторону. В этом же селе, к сожалению, попался фашистским палачам комиссар отряда Виктор Васильевич Каренин. Он прибыл сюда на встречу с молодыми словацкими патриотами, которые по заданию Якубовича проводили здесь подпольную работу. Задержался. И когда под вечер, простившись с ребятами, шел через село, узнал, что фашисты устроили облаву и у всех проверяют документы.
    Каренин был уверен, что его документы на имя эвакуированного предпринимателя из Восточной Словакии были настоящими, и не имел оснований беспокоиться. Но когда доставал из внутреннего кармана паспорт, случайно зацепил им пистолетную обойму с патронами, и она упала на землю. Фашисты бросились к Каренину, скрутили руки и отправили в Ружомберокскую тюрьму. Впоследствии в тюремных архивных документах, которые попали к нашим разведчикам, была обнаружена запись о том, что Каренина вместе с другими арестантами эвакуировали во Францию. Однако жители Ружомберока утверждали, что видели Каренина в группе арестованных, которых фашисты вели на расстрел.
    Вот уже четверть столетия прошло с того времени, как утихла грозная буря второй мировой войны. Быстро летит время, много событий произошло в мире. Подросло новое поколение. Смотришь нынче на задорную, веселую молодежь и думаешь: «Были и мы вот такими. Только судьба другая нам досталась: суровая, трудная».
    Дети Павла Федоровича Якубовича уже стали взрослыми. А самый маленький — Игорек, ученик — часто просит: «Папа, ну расскажи еще какой-нибудь фронтовой случай. Ну, прошу тебя». Интересуется…
    Якубович — человек с чистой совестью. Ему есть о чем рассказать не только своему сыну. Родился в местечке Хмельник на Винничине. Рос без отца (умер в 1921 году от тифа). Дома часто не было куска хлеба.
    Больше всего врезался ему в память Тульчин. Тридцатые годы. В то время он работал на почте. Много внимания уделял общественной деятельности, комсомольской работе. Член секции рабоче-крестьянской инспекции — РКИ, член Тульчинского горсовета, он постоянно принимает участие в работе чрезвычайной комиссии по пересмотру персональных дел осужденных к принудительным работам. Но это не на первом плане… Коллективизация — вот что главное было на повестке дня.
    — Однажды вечером разговаривал по телефону с председателем сельского Совета, — вспоминает Павел Федорович. — Договариваемся созвать завтра на 17 часов сельский сход. Кулакам, наверное, было известно, о чем там будет идти речь. Конечно, о хлебосдаче. На второй день приезжаю на велосипеде в село, но вместо схода попадаю на похороны председателя сельсовета. Зверски убили его мироеды…
    Учеба в институте связи. Армия. Младший сержант. Снова учеба, И наконец — офицер.
    В 1939 году Якубович принимает участие в освобождении Западной Украины. Потом Великая Отечественная война. Фронт, подполье, специальный партизанский отряд в Словакии.
    На каком бы посту Якубович ни находился, он всегда глубоко верил в правоту своего дела. И эту веру прививал тем людям, которыми ему приходилось руководить в дни тяжелых испытаний.
    Характерный случай. В первых числах марта 1945 года войска Советской Армии, преодолевая упорное сопротивление врага, с тяжелыми боями продвигались вперед. Понимая, что приближается роковой конец, фашисты в районе Сельницы начали сооружать опорные узлы, фортификационные линии. Эсэсовский гауптман, который руководил этими работами, отличался особой жестокостью. Ежедневно из Сельницы и окружающих сел он сгонял сотни мужчин и женщин, принуждал их работать с раннего утра и до поздней ночи. Партизаны решили помешать фашистам, хотя понимали, что это связано с большим для них риском.
    Разведчики Владимир Титов и Людо Гайдаш рано утром вместе с крестьянами ушли в Сельницу рыть окопы. Вскоре сюда явился гауптман в сопровождении ефрейтора. На глазах многих сотен крестьян партизаны уничтожили оккупантов, а всех мужчин и женщин отправили домой. Позднее гитлеровцы уже не осмеливались продолжать оборонные работы.
    Десятки боевых операций в горах Словакии провел отряд «Львовяне». И за их успех надо благодарить советского чекиста Павла Якубовича, который воспитал возглавляемый им коллектив, завоевал симпатии словацкого населения, оказывавшего советским разведчикам всестороннюю помощь.
    Свидетельством таких симпатий могут быть многочисленные встречи бывшего майора Игоря (теперь работника Львовского областного управления сельского хозяйства) с населением тех районов Чехословацкой Социалистической Республики, где действовали «Львовяне». Такие встречи происходили в 1945, 1956 и в 1964 годах.
    Больше всего запомнилась встреча в селе Зазриве, где отряд начинал свою деятельность. Якубович приехал сюда с секретарем Дольно-Кубинского райкома партии. Сельский клуб переполнен, почти у половины присутствующих на груди — красные банты и юбилейные партизанские медали. Когда Якубович поднялся из-за стола президиума и произнес: «Здравствуйте, старые друзья», в зале все поднялись с мест, раздался гром аплодисментов, возгласы в честь нерушимой дружбы двух братских народов.
    Радостно встречали дорогих гостей и жители села Просек. Вместить всех желающих в клубе не было возможности, и митинг дружбы состоялся под открытым небом. Якубовича забросали цветами, которые он здесь же вручал просечанам. Многих помнил. С Марией Гураневой, в хате которой состоялась памятная встреча с уполномоченным министра, обнялись, расцеловались.
    Не узнать теперь Словакии. Некогда бедная аграрная область, она преобразилась в край высокоразвитой лесной промышленности, тяжелой индустрии. И очень хорошо, что люди понимают, кого за все это благодарить.
    — Вас, дорогие советские друзья! — говорят они. — Ваших бесстрашных людей, которые в тяжелые годы второй мировой войны не жалели для нас ни сил, ни здоровья, самого дорогого — жизни. Честь и слава вам! Дружба — навеки!

СЕМЕН ДРАНОB
ВО ИМЯ ЖИЗНИ



    Тучи заволокли небо, и сразу стало сумеречно. Внезапно наступившая мгла и разразившийся грозовой дождь, однако, не остановили Лабузова, он настойчиво шел к цели. Вот уже на окраине вырисовался силуэт разыскиваемого одноэтажного, покрытого красной черепицей, домика. Втроем незаметно подошли, притаились. Стук в дверь всполошил хозяев дома. Шумно распахнулось окно, и в ту же минуту из него стремительно выпрыгнул человек. Но именно здесь его подстерегали. Схватка была короткой.
    Из крепких рук Лабузова неизвестному не удалось ускользнуть.
    — Отпусти, слышишь?! Тебе же будет лучше, а иначе пожалеешь! — брызжа слюной, сиплым голосом грозился бандит.
    Вместо ответа Лабузов крепче скрутил рецидивисту руки и без особых приключений доставил задержанного в милицию.
    Так прошла первая боевая операция комсомольца Михаила Лабузова, на которую он пошел добровольно. И как-то сразу проявились черты характера молодого человека с проникновенными темными глазами: смелость, решительность, бесстрашие.
    — Дрейфил? — спросил у Михаила дежурный на участке, пожилой старшина с маленькими черными усами, когда он явился к нему.
    — Нет, — уверенно ответил комсомолец и тут же добавил: — Но, признаться, без привычки…
    Старшина перебил Лабузова и подбодрил новичка: «Привыкнешь!..»
    Это слово Михаил впервые услышал в ту пору, когда он юнцом стоял с котомкой в руках и широко открытыми глазами с надеждой смотрел на мастера цеха. Тринадцатилетним подростком пришел он на завод, на котором многие годы работал его отец, Василий Иванович. Умер отец в 1921 году. Тогда в семье из четырех человек Михаил был самый старший, и именно ему предстояло заменить отца.
    — Трудновато тебе будет, Мишутка, — ласково говорил мастер, — да и ремеслу ты никакому не обученный…
    Михаил стоял как вкопанный, не шелохнулся. Всем своим видом он давал понять, что отказать ему нельзя. И, вглядываясь в Лабузова-младшего, мастер, наконец, с сочувствием произнес:
    — Так вот, Мишутка, — покрутил он пальцами правой руки посеребрившийся ус, — раз у тебя еще нет определенного ремесла, могу пристроить рассыльным в железнодорожном цехе. — Помолчал. — Конечно, работка не очень заманчивая, но что поделаешь! Привыкнешь! А там, смотри, может, и к делу пристроишься. Твой отец ведь тоже не сразу литейщиком стал! — Снова помолчал. — Ну, как?
    Глаза подростка от радости заблестели, он запальчиво ответил:
    — Согласен!
    С того памятного дня Михаил больше не приходил к своим сверстникам в живописные уголки широкоруслой Волги, не ловил с ними рыбу, как прежде. Куда там! Времени для таких забав теперь не оставалось. Невысокий, с круглыми карими глазами, любознательный, Михаил носился из цеха в цех с деловым видом, аккуратно выполняя различные поручения. И ни разу не пожаловался на усталость. Терпел!
    — Ну как, малыш? — однажды спросил у него мастер и похлопал его по плечу. — Все бегаешь?
    В ответ Михаил улыбнулся, широко открыв ровный ряд белых зубов, нараспев ответил:
    — Бегаю!
    Ни одна «встреча» со станками, ни одна плавка металла не проходили для него бесследно. «Вот штука интересная!» — восторгался про себя подросток. Ведь он никогда раньше не видел, как с металлической болванки снималась стружка и послушно вилась спиралью. Не приходилось ему видеть раньше, как строгали металл, сверлили его, до блеска зачищали поверхность. Все отныне занимало рассыльного, разжигало его любопытство. Дома он с увлечением рассказывал добродушной матери, Анне Сергеевне, которую очень любил, о «чудесах» на заводе «Красный Октябрь».
    Так в хлопотах и суете пробежал первый трудовой год. Михаилу исполнилось четырнадцать лет. Юркого подростка полюбили на заводе. Однажды мастер порадовал его:
    — Вижу, ты старательный парень, молодец! Теперь скажи: к чему у тебя лежит душа?
    Михаил понял: настало время выбрать специальность. Но какую? Оставаясь под впечатлением «волшебных» станков, он буквально выпалил:
    — Хочу стать токарем!
    — Ну что ж, малость подучишься, а там привыкнешь…
    …Токарному делу учился в фабрично-заводском училище. Потом работал учеником токаря, однако вскоре потянуло его на литейное дело. Почему-то именно теперь, когда повзрослел, захотелось ему продолжить профессию отца.
    — А как же станки? — искренне удивился мастер.
    — И токарное не забуду! — поспешно заверил Михаил мастера.
    А тут, к счастью, заводу потребовались литейщики-формовщики по металлу. Михаила по его просьбе перевели в чугунолитейный цех.
    На общезаводском комсомольском собрании, когда обсуждали заявление молодого литейщика о приеме его в ряды комсомола, люди постарше его с полным основанием говорили:
    — Михаил Лабузов примерный рабочий и скромный, хороший товарищ. За короткое время он стал настоящим литейщиком. Видать, в отца пошел.
    В тот день Михаил не шел, а бежал домой. Еще на пороге расцеловал мать и громко воскликнул:
    — Мамочка! Я — комсомолец!
    То был 1923 год. Не легкий для молодого Советского государства. В стране царила разруха. Классовый враг упорно не сдавал своих позиций. Но новое властно наступало на старое. В городе на Волге рабочие и инженеры приступили к осуществлению ленинской идеи — пересадить крестьянина с коня на трактор. Началось строительство крупнейшего тракторного завода. Вместе с комсомольцами Михаил возводил один из первых индустриальных гигантов страны. В трескучий мороз кирпич за кирпичом молодые энтузиасты укладывали в стены. Завод был построен. И снова — родной литейный.
    Шесть лет работы литейщиком на заводе «Красный Октябрь» закалили Лабузова, укрепили и подняли его революционное сознание. Вершиной его политического возмужания стал день, когда он в 1928 году вступил в ряды Коммунистической партии. Тогда же Лабузова избрали в состав завкома комсомола. Работал он культпропом, а годом позднее — заведующим культпропа райкома ВЛКСМ Средне-Актюбинского района. А еще через год Михаила призвали в Красную Армию. В полку, где он служил, ему не раз объявляли благодарность перед строем. Подтянутый, стройный, он громко отвечал:
    — Служу Советскому Союзу!
    Из армии Лабузов возвратился на «Красный Октябрь», снова стал литейщиком. Однако не долго ему довелось работать по специальности, которую полюбил. На исходе 1931 года сталинградская комсомольская организация направляет Михаила Лабузова, на чекистскую работу. Друзья напутствовали его:
    — Начни, а там привыкнешь!..
    И вот, после выполненного первого оперативного задания, Михаил невольно вспомнил дни, когда он впервые услышал слово «привыкнешь»… Молодой чекист привыкал к сложной работе, проникался сознанием своей ответственности за высокое доверие, оказанное ему.
    …Стоял хмурый февральский день. Небо мглистое, серое. Холодное солнце редко ласкало низину, раскинувшуюся на несколько километров.
    Михаил Васильевич Лабузов с женой Галиной Ефимовной переселились из города в самый крупный в области мясосовхоз «Усть-Медведицкий». Сюда его направили на должность заместителя начальника политотдела по госбезопасности. Жить устроились на центральном хуторе, насчитывавшем не более двадцати хат. От хутора до районного центра было шестьдесят километров, а до железнодорожной станции — сто двадцать. Именно здесь требовалось недремлющее око чекиста. Пробравшись на фермы совхоза, кулаки всячески вредили хозяйству, травили скот, преследовали в совхозе неугодных им людей. Надо было выявить затаившихся врагов, обезвредить их, обеспечить бесперебойное снабжение рабочих города мясопродуктами.
    В совхозе было десять ферм. Расстояние между ними — пятнадцать-двадцать километров. Всякий раз, когда Михаил Васильевич отправлялся на одну из них, неизменно предупреждал жену:
    — В углу стоит заряженная винтовка, а под подушкой — наган. Дверь никому не открывай!
    Кулаки и подкулачники сразу почуяли в Лабузове опасного человека. На тайной сходке они решили разделаться с ним.
    На исходе короткого февральского дня Лабузов отгребал от дома снег. Только успел плотно закрыть за собой дверь, как к дому подошли трое.
    «В такую пору? — удивился Лабузов. — Кто бы это мог быть?» Сказав жене, чтобы она перешла во вторую комнату, где стоял железный сундук с документами и надежно были закрыты ставни, он взял на изготовку оружие.
    В дверь постучали.
    — Кто? — негромко спросил Лабузов.
    — Из конторы, принес пакет, — ответил резкий мужской голос.
    — Ты один?
    — Один.
    Ответ незнакомца настораживал. Ведь Лабузов ясно видел троих. Значит, не с добрыми намерениями явились сюда.
    — Пакет возьму завтра. А как твоя фамилия?
    Вместо ответа в дверь сильно загромыхали. Запоры оказались прочными. Потом послышалась возня у окна, плотно закрытого ставнями. Потоптавшись несколько минут у порога, незнакомцы ушли. А Михаил Васильевич напряженно вглядывался сквозь щель. Из-за наступившей темноты трудно было кого-либо опознать. Только и приметил, что один из троих припадал немного на правую ногу.
    Сразу почему-то подумалось о животноводе, рыжебородом Парфентии с блудливыми глазами. Вспомнилось и такое: при встрече тот шапку скинет, а в лицо не смотрит.
    На следующее утро Лабузов приехал на ферму. Парфентий разносил корм молодняку:
    — Доброе утро, товарищ начальник! — наигранно весело приветствовал Парфентий Лабузова и скосил взгляд мимо него. Михаил Васильевич расспросил его о падеже за истекшую неделю, о том, много ли припасено кормов, как спорится работа. Парфентий спокойно отвечал на все вопросы.
    Лабузов почувствовал, что Парфентий играет, не такой уж он словоохотливый в жизни, каким рисуется нынче. А когда тот пошел за кормами, Лабузов окончательно утвердился в своем подозрении: вечером приходил к нему с недругами он!
    Но как его обезвредить? Отлично понимал: если не сделает это теперь, то, возможно, потом будет поздно. И, прежде всего, надо было установить, с кем связан Парфентий.
    Так, в раздумье, Лабузов постоял несколько минут, а когда Парфентий возвратился, поинтересовался у него, далеко ли ему отсюда добираться домой. Михаил Васильевич заметил, как в прищуренных глазах Парфентия заиграла хитринка.
    — Может, начальник, ко мне в гости пожалуете? — Наигранно вежливо пригласил Парфентий. — Милость такую окажете! Встречу с радостью, как положено честному труженику.
    — А дома еще кто есть? — осведомился Лабузов, внимательно наблюдая за выражением его лица.
    — Никого, товарищ начальник, в одиночестве жизнь свою коротаю. — Парфентий тяжело вздохнул. — Сам, одинехонький как пень!
    — Приду, только не сегодня, дел по горло, — пообещал Лабузов.
    Узнав адрес Парфентия, он решил нагрянуть к нему неожиданно. Интуиция подсказывала ему, что Парфентий обязательно проинформирует своих сообщников о разговоре с ним и те надлежащим образом подготовятся к встрече.
    День постепенно угасал, а Лабузов домой не спешил, он направился к Парфентию. Еще издали заметил его с двумя незнакомыми мужчинами. В дом вошли только двое, третий же свернул в сторону и удалился. Выждав некоторое время, Лабузов подошел ближе, осторожно заглянул в окно, однако ничего не увидел, окно было плотно завешено. Тогда постучал в дверь. Хозяин, уверенный в том, что возвращается третий из его компании, не спрашивая кто стучит, открыл дверь. Когда же перед ним оказался Лабузов, от неожиданности лицо его застыло в испуге. Быстро овладев собой, Парфентий пригласил его войти в комнату. Лабузов пропустил вперед Парфентия и последовал за ним.
    За небольшим непокрытым столом сидел незнакомый с редкой бородкой и чистил пистолет. Ничего не подозревая, тот медленно поднял глаза и остановил свой буравящий взгляд на Лабузове.
    Теперь все решали секунды, и тут во всей силе проявилась чекистская хватка. Лабузов ловко выхватил из кармана заряженный пистолет и строго скомандовал: «Руки вверх!» Незнакомец не поднял вверх руки, а подобно рыси стремительно бросился вперед, пытаясь схватить руку Лабузова с оружием. А он успел отвести ее, другой рукой нанес нападавшему сильный удар в живот. Охнув, тот присел буквально у ног растерявшегося Парфентия.
    Со всеми предосторожностями Лабузову удалось доставить задержанных в милицейский участок.
    Третий участник вредительской группы скрылся и несколько дней не появлялся в этих местах. А потом тайно пришел в совхоз к притаившимся там дружкам. В совхозе начались поджоги ферм, отравление кормов ядохимикатами, участились случаи нападения на активистов. Стало ясно: в совхозе действует новая банда диверсантов. Надо было напасть на ее след и ликвидировать.
    И вот помог случай. В один из вечеров Лабузов увидел кравшегося к ферме человека с каким-то узелком в руках. «Если это работник фермы, — рассуждал Лабузов, — ему нечего было бы скрытно пробираться туда. Значит…»
    Лабузов притаился и стал наблюдать за странным посетителем. Через каждые несколько шагов неизвестный оглядывался и снова торопился к ферме. Там уже никого не было, и, приоткрыв ворота, тот прошмыгнул вовнутрь.
    Без промедления Лабузов тем же путем пробрался на ферму и в серой дымке сумерек увидел, как неизвестный что-то рассыпал в корытца. «Враг!» — мелькнуло в голове Лабузова. Крикнув «стой, ни с места!», он бросился к неизвестному. Последний отшвырнул в сторону уже наполовину опустошенный узелок, выстрелил в Лабузова и кинулся к воротам. Пуля со свистом пронеслась над головой Лабузова, но не задела его.
    — Стой! — снова потребовал Лабузов, а сам укрылся за столбом.
    В ответ прозвучал новый выстрел. Тогда Лабузов сделал рывок вперед. Спотыкаясь и оглядываясь, неизвестный помчался по дороге. И тут был настигнут Лабузовым. Сказалась его спортивная закалка.
    Диверсант был обезврежен. Вскоре при его содействии разоблачили и остальных сообщников.
    Благодаря чекистской выдержке, находчивости и смелости Лабузова была разоблачена и изолирована опасная шайка, рассчитывавшая своими злодеяниями затруднить мясопоставки рабочим волжского города, подорвать экономику совхоза, посеять панику среди людей.
    В служебной аттестации тех лет чекиста М. В. Лабузова сказано лаконично:
    «…Добросовестный и энергичный работник, любящий оперативную работу. Будучи заместителем начальника политотдела совхоза «Усть-Медведицкий», вскрыл три контрреволюционные вредительские и диверсионные группировки…»
    А в характеристике от 7 апреля 1938 года записана и такая строка:
    «Заслуживает быть повышенным в звании».
    Вся жизнь чекиста Лабузова принадлежала Родине, трудился он не покладая рук. Не остыл задор и тогда, когда он стал старшим следователем следственной части НКВД УССР в городе Киеве. Правда, длилось это не долго — три года. Потом его направили на работу в западные области Украины.
    …К вечеру пошел дождь. С холмов побежали ручейки и, слившись в единый поток, устремились к реке. Машина неслась из Львова по освещенной золотыми лучами фар скользкой асфальтированной дороге. В Городок Львовской области Лабузов приехал в должности помощника начальника райотдела НКВД.
    Начиналась весна, и морем зелени встретила его гостеприимная прикарпатская земля, Дышалось легко, свободно, а Лабузову особенно радостно: у него родился второй сын. В шутку Михаил Васильевич сказал жене:
    — Прикарпатский!..
    Но даже и такая большая семейная радость не отвлекла его от забот чекиста. Здесь приходилось много работать. Часто за семейным столом он говорил о мужестве, честности и трудолюбии людей, с энтузиазмом взявшихся строить новую жизнь. Но враги пытались помешать.
    — Не забывай, Галочка, наша работа почетная, но и опасная. Всякое случается… Ты должна быть готова ко всему.
    Так Лабузов говорил жене в тот майский день 1941 года, когда его из Городка перевели в Радехов на должность начальника райотдела НКВД.
    Почетный пост возлагал на него еще большую ответственность. Но Михаилу Васильевичу к этому не привыкать, он с удвоенной энергией принялся за дело, при этом проявляя незаурядные организаторские способности. А тут разразилась война…
    В памятное июньское утро Михаил Васильевич с тревогой подумал о своей семье. «Как теперь сложится их судьба?» — терзался в мучительных догадках. А его жена, коммунистка Галина Ефимовна, в тот день пришла с детьми в Городокский райком партии. Здесь уже стояли наготове грузовые машины. Переполненные людьми, они вскоре отправились на восток. Враг бомбил Львов, особенно вокзал и железнодорожные пути. Пришлось в обход Львова добираться до Тернополя. Фашистские самолеты с бреющего полета обстреляли машины с людьми. Погибло несколько женщин и детей…
    Только через десять дней Галина Ефимовна добралась в родной волжский город. А Михаил Васильевич в это время уже выполнял важное задание в Днепродзержинске. Затем с оперативной группой Лабузов оказался в Ворошиловграде, оттуда перебрался в Сталинград.
    Эвакуация в тыл промышленных предприятий, охрана электростанций, вывод из строя важных объектов, чтобы те не достались врагу, и другие оперативные задания пришлось выполнять в очень сложных условиях и с риском для жизни.
    Оказавшись однажды у водного рубежа, чекисты должны были преодолеть естественное препятствие. Переправа была разбита. На противоположном берегу маячила лодка. Как быть? Фашистские войска приближались… Тогда Лабузов, сбросив обмундирование, переплыл Донец и пригнал лодку. Сделав несколько смелых рейсов, он переправил всю группу чекистов на другой берег.
    …Бой был тяжелым. Фашисты ввели большие силы, стремясь любой ценой прорвать оборону важного пункта. На переднем рубеже вместе с бойцами залег и майор Лабузов. Вдруг вблизи все загрохотало, закружилось… Лабузова тяжело контузило.
    Лечился он в казанском госпитале. Долго не мог передвигаться. Потерял слух. Но врачи исцелили от недуга. Через несколько месяцев чекист возвратился в строй.
    Был уже конец 1943 года. Под ударами Советской Армии фашисты, понеся ощутимые потери, откатывались на запад. От захватчиков освобождалась Украина. В июле 1944 года вместе с передовыми частями Михаил Васильевич вошел в освобожденный Городок на Львовщине. Теперь он остался в нем на посту начальника районного отдела госбезопасности.
    Фронт отодвигался дальше на запад, а в этих местах война еще продолжалась. В отдельных селах, да и в самом Городке, действовали украинские буржуазные националисты. Предатели народа из-за угла стреляли в коммунистов и комсомольцев, сельских активистов, С лютой ненавистью они учиняли расправы над односельчанами, начавшими восстанавливать разрушенное гитлеровцами хозяйство.
    Трудное время. От чекистов требовалось мужество, бесстрашие…
    Вскоре к Лабузову приехала семья. Радости не было конца. Михаил Васильевич очень любил детей. Но счастье семьи омрачили бандиты. Под дверь квартиры тайно подсунули записку:
    «Убирайся отсюда вон, ибо прикончим тебя и твоих детей!»
    Если Лабузову они пока угрожали, то в селах творили черные дела. Муха, Серый, Слепой и другие главари банд надеялись таким путем запугать население, увести его от решения насущных задач, натравить отсталые элементы на Советскую власть. Украинские буржуазные националисты стремились опорочить Советскую власть, умалить те блага, которые она принесла на исстрадавшиеся западноукраинские земли.
    В один из августовских дней Лабузов вел допрос задержанного бандита. Чекист пытался проникнуть в психологию обманутого человека, понять, какие силы толкали его на страшные поступки, старался убедить в несостоятельности братоубийственной политики бандеровцев, направленной против трудового народа. Перед ним стоял бандит по кличке Мокрый из села Тучапы Городокского района. Обветренное продолговатое лицо, широко раскрытые серые глаза, длинные руки. Мокрый говорил глуховатым голосом, правая бровь дергалась. Лабузов долго смотрел на девятнадцатилетнего парня. Встретил бы его где-нибудь в селе или на дороге — не отличил бы от многих односельчан. Что он знал в свои девятнадцать лет! Оказалось, что в 1939 году его отца раскулачили и заставили самого работать на себя, без эксплуатации чужого труда. Четырнадцатилетнему сыну кулака «дружки» усиленно вдалбливали в голову версию, будто их разорила Советская власть, противница «соборной Украины», А когда на Украину вторглись немцы, Мокрый пошел в полицию, а затем добровольно вступил в дивизию СС «Галичина». В девятнадцать лет его руки обагрились кровью советских людей…
    После разгрома дивизии СС Мокрый скрывался в схроне и дальше вредил Советской власти, убивал своих земляков-активистов.
    — Зачем ты убивал односельчан? — спросил Лабузов у бандита.
    Мокрый глухо откашлялся и грустным голосом признался:
    — Потому, что они не хотели идти с нами.
    — Они строили новую и свободную жизнь, а вам это не нравилось. Так?
    — Так.
    — Ну, а что вы обещали людям?
    — Соборную Украину без коммунистов и советов.
    На лице Лабузова скользнула улыбка. Мокрый отвечал автоматически, не задумываясь над тем, что несет явную чушь.
    — Скажи мне, до прихода Советской власти в селе Тучапы была украинская школа?
    Мокрый замялся.
    — Украинская молодежь на каком языке училась?
    — На польском.
    — А вот Советская Армия изгнала немецких фашистов с этой земли, и в твоем родном селе сразу открылась украинская школа.
    Мокрый молчал. Потупив глаза, он слушал великую правду, которую принесла на западноукраинские земли Советская власть. Однако сознание его было отравлено демагогией бандеровцев, а у самого не хватило ни воли, ни духа перебороть клевету недругов украинского народа, уйти от них. Михаил Васильевич потом делился с людьми впечатлениями:
    — Многие бандеровцы даже и не подозревают, как жестоко их обманули атаманы, которые декларируют о свободной Украине, а сами делают все, чтобы ее закабалили фашисты.
    Из разных мест района приходили неприятные вести: бандиты подожгли здание сельсовета, убили двух комсомольцев, надругались над молодой русской учительницей… А в Тучапах украинские националисты насильно вербовали молодежь в банду. Кто отказывался, с теми расправлялись на месте.
    Для восстановления в селе правопорядка Лабузов послал оперативных работников: Караева — в Тучапы, Пасюкина — в Ратычи.
    — Выявите зачинщиков, а людям объясните, в чьих интересах действуют бандеровцы.
    В хлопотах прошел день, другой, а оперативные работники райотдела из села не возвращались. Лишь на третий день появился Пасюкин, Караева же все не было. Тогда Лабузов вместе с двумя оперативными работниками и Пасюкиным выехал на подводе в Тучапы. Стояло безоблачное, теплое утро 14 августа 1944 года. Накануне Михаил Васильевич работал всю ночь. И только на рассвете пришел домой, чтобы поцеловать спящих детей и сказать жене: «Я ухожу на задание».
    По дороге в село Лабузов предался воспоминаниям. Подумалось о том, что родные приволжские места такие же живописные, как и эти. Здесь следы войны еще виднелись повсюду: то скелетом торчали трубы сожженных домов, с дороги еще не убрали подбитые орудия, то тут, то там зияли воронки от снарядов. Сколько бед причинила война.
    Да, война еще дымилась здесь…
    Так в раздумье Лабузов и его боевые друзья подъехали к Тучапам. Большое село с церковью в центре. С окраины до сельсовета совсем уже близко, и вдруг — грянули выстрелы.
    «Засада!»
    Спрыгнув с повозки, Лабузов, Пасюкин, старший лейтенант Бутенко и сержант Харченко залегли и открыли ответный огонь. Бандиты сжимали кольцо, усилили обстрел. Четверо отбивались более чем от двухсот бандеровцев. Силы неравные…
    Первым упал сраженный Пасюкин. Вражья пуля ударила в голову Бутенко. Умолк Харченко. Ранило в ногу Лабузова… Михаил Васильевич не рассчитал и последний патрон выпустил в подбежавшего бандита.
    Бандеровцы стянули с убитых сапоги, сорвали ордена, забрали планшетки, а раненого Лабузова поволокли волоком во двор хаты украинского националиста Михаила Майстришина.
    Лабузов не мог стоять, он сидел на земле и с презрением смотрел на пьяную ватагу.
    — Ну вот и встретились, — противно хихикая, выкрикнул бандеровец Степан Тимура. — Теперь ты нам объяснишь, что такое Советская власть и почему наших людей преследуешь!
    Лабузова обступили бандиты. Его пинали сапогами, били кулачищами в лицо. Злорадствуя, кто-то гаркнул:
    — Ну, чего молчишь? Говори, пока язык еще при тебе остался!
    — Скажу, — не теряя самообладания, ответил Михаил Васильевич. — Скажу вам, кто вы такие…
    — Кто? — свирепел подкулачник Алексей Кушнир. — Кто?!
    — Вы предали свой народ и напрасно на всех переулках кричите, что народу добра желаете. Вранье! Вы сами себя обманываете, а люди уже знают вам цену! Советская власть простит вас, если вы явитесь с повинной. Я вам советую…
    — Чего рты пораскрывали! — перебил высокий худощавый, в начищенных сапогах, с буйной прической. Он приблизился к Лабузову вплотную и с яростью полоснул ножом по лицу.
    — А теперь что ты скажешь?
    Кровь сбежала по бледному лицу Лабузова. На месте носа зияла рана. Лабузов не испугался лютости бандитов и теперь уже громко, словно заглушая боль и выражая страстный призыв к жизни, сказал:
    — Меня вы убьете, а Советская власть стояла и стоять будет на этой земле. Такова воля народа. А вы, жалкие фашистские холуи, не сегодня, так завтра, но обязательно сгинете!..
    Бандиты жестоко пытали чекиста, вымещая на нем злобу за свое бессилие. Они отрезали ему уши, выкололи глаза, выбили зубы, отрубили пальцы на руках и ногах…
    Михаил Лабузов истекал кровью, терпел страшную боль, теряя силы. Но пока работало сознание и стучало сердце, он беспрерывно твердил бандеровцам, что они отвержены народом и народ никогда не простит им совершенных кровавых злодеяний.
    Обессиленного, Лабузова бандиты живьем закопали в яме. Еще долго шевелилась земля…
    …Чекист Михаил Васильевич Лабузов любил жизнь, но в трудную минуту на своем посту, не дрогнув, отдал ее во имя счастья людей.

СЕРГЕЙ БОБРЕНОК
ПОКА БИЛОСЬ СЕРДЦЕ



    На Львовщине, на старом кладбище Яворова, среди многих есть и его могила со скромным солдатским надгробием:
    «КОСТРИЦА ПАВЕЛ МОИСЕЕВИЧ
    Младший лейтенант
    1909–1949 гг.»
    За неказистой кладбищенской оградой и буйной зарослью сирени неумолчно и таинственно шумят могучими кронами вековые деревья. Тишина.
    Дорогое сердцу прошлое лучше всего просматривается наедине с собой, в немых потемках бессонных ночей. Сколько раз в такой тиши я как бы перелистывал страницы жизни чекиста, посмертно награжденного боевым орденом Отечественной войны. И, перебирая в памяти скупые факты короткой биографии, я постепенно добирался к истокам его мужества, ненависти к врагам и горячей любви к Родине, к людям советским; яснее видел, весомей, зримей ощущал становление замечательного характера гражданина, чекиста, коммуниста, героически отдавшего свою молодую жизнь за наше сегодняшнее счастье, за мирное небо над колыбелью моих детей. И как-то неудержимо, властно родилась потребность рассказать о нем, рядовом славной семьи дзержинцев, хотя бы этим выразив благодарность ему и его товарищам-чекистам, мертвым и живым, о которых еще напишут, обязательно напишут повести и рассказы, легенды и песни.
    …Часто ночами маленький Павлушка просыпался оттого, что плакала его мама, горестно шепча: «Мусийчику, где же ты, Мусийчику? Тяжко мне… Сын растет сиротинушкой, былинкой при битой дороге… Извелась я, обессилела. Возвращайся поскорей, Мусийчику, ждем тебя, так ждем…»
    Тогда, обхватив ручонками мамину шею, семилетний Павло силился представить себе самого дорогого, долгожданного человека, которого мама называла Мусийчиком и еще его, Павлуши, отцом. И не мог: едва четыре годика минуло Павлику, когда забрали отца на далекую и страшную войну с причудливым названием — «германский фронт».
    На Харьковщине, в родном селе, красавица весна встречалась с летом, потом, пышно убранная красными гроздьями калины, приходила осень, чтобы на тонкой паутине бабьего лета притянуть за собой белые мотыльки зимы. И снова звонкая капель возвещала о весне.
    Отца все не было.
    Уже мама надела на Павла чистую белую сорочку, как на праздник, и вывела в поле, дала ему небольшой серп. Когда же упали к его босым ногам первые сжатые им шуршащие стебли, прижала сына к груди и сказала слова, наполнившие сердце Павлуши радостью и гордостью. «Помощничек мой, кормилец!» И почему-то, вытерев глаза краешком косынки, вздохнула: «Если бы отец увидел — порадовался б на сыночка своего».
    А потом в золотом предвечерье долго стояли на околице и все всматривались, всматривались на заход солнца, ждали — не появится ли на дороге отец. Чувствуя непривычную боль во всем теле и особенно в руках, покрывшихся первыми, мягкими еще мозолями хлебороба, Павло до боли в сердце жаждал, чтобы отец возвратился именно сегодня, сейчас. И тогда не будет плакать ночами мама, и завтра они выйдут в поле втроем, и осенью он пойдет, как все сверстники его, в школу, и будут у него свои собственные сапоги.
    …Отец возвратился в метельные приморозки конца 1917 года. Стал на пороге выстуженной хаты солдат в почерневшей и заснеженной шинели с алым бантом на груди. Запричитала, обессилев от неожиданной радости, мать. Павло очутился на крепких солдатских руках, кололся личиком о жесткую щетину отцовских щек, шептал упоенно: «Папа, папочка!» А солдат, отец, сказал, как взрослому: «Теперь заживем, сынок! — и прибавил незнакомое слово: — Революция!»
    В школу Павло пошел, хотя «свои» сапожки появились у него не скоро.
    Завихрилась огнем гражданская. Отец снова ушел в армию. Старшим в семье остался Павло. Старшим, потому что к тому времени появились два братика и сестренка. Так до срока окончилось его детство.
    Кто из нас может сказать, когда, в какой день и час пришла к нам зрелость, когда мы стали взрослыми? Не по годам, нет, а по восприятию мира, по возмужанию души. Мне кажется, что Павло по-настоящему, навсегда, как умеют это только хлеборобы, полюбил землю-кормилицу в день своей первой жатвы. А почувствовал себя взрослым, ответственным за судьбы и жизнь близких в скорбные минуты нового расставания с отцом, когда в хате оставалась мать с тремя малышами на руках. И он, старший, явно подражая отцу, сказал:
    — Не печальтесь, мама, не плачьте, проживем…
    Но по-настоящему переступил тот невидимый рубеж между детством и по-мужски зрелой юностью немного позже, в свои четырнадцать мальчишеских лет, когда увидел смертельный поединок между жизнью и смертью.
    …Через село проходила дорога на Харьков. «Казенный шлях», как называли его тогда. Кого только не было на той дороге. Каких только флагов, знамен, хоругв и стягов не покрывала тут пыль боя. Бело-голубые, желто-блакитные, с черепами на полотнище — все они несли смерть.
    От них, как от самой смерти, спасал Павло своих братиков и сестренку, маму, себя. И было только одно знамя, несшее с собой жизнь, — цвета алого банта на отцовской шинели, красное знамя. Оно, спасительное, вошло в его сердце, и ему он оставался верным до последнего дыхания.
    Возвратился отец с гражданской войны без руки. В красном углу повесил свою буденовку, саблю и неистово набросился на работу. Тяжело было — не жаловался, не сетовал. Пахал, сеял, даже косил, приспособив петлю к косе. Первой в колхоз, организованный в селе, пришла семья Кострицы. Отец стал колхозным плотником, сын, после окончания специальных курсов, — счетоводом. Было это в 1930-м. Не хватало тогда грамотных людей, вот и доверили учет сыну героя гражданской, комсомольцу, вожаку сельской комсомолии. На призывной пункт (это уже в 1932-м году) Павло Кострица пришел в буденовском шлеме своего отца — деталь, говорящая сама за себя.
    Пограничные войска, Туркмения. Рядовой, младший командир, секретарь комсомольской ячейки заставы. Тяжелые пограничные будни. Частые стычки с бандами. Смерть побратимов среди бесконечных песков, под немилосердным солнцем. И слезы вдруг осиротевших лошадей, что первыми, задолго перед тем, как зарыдают невесты, матери и жены, оплакивают погибших.
    Так закалялась чекистская сталь. Так созревало решение посвятить свою жизнь защите и охране всего, что создано новыми хозяевами новой земли, да и самой жизни советских людей.
    Демобилизовавшись, пошел в военизированную охрану на станцию Лозовая, а потом в Харьков. Схватки с ворами и грабителями. Считай, с тридцать второго и по самый день войны не расставался с винтовкой и револьвером. А в Великую Отечественную — заместитель по политчасти начальника специального отряда НКВД. С ним прошел от Украины до Волги и от Волги вновь до Украины. Бои с вражескими десантами в тылу, прочесывание прифронтовых лесов, уничтожение недобитых гитлеровцев, бандитов, изменников, шпионов и диверсантов… Это были бои, о которых напрасно бы мы искали следы в сводках Совинформбюро. Но после них, как и на передовой, вырастали свежие могилы чекистов по всем дорогам к нашей, победе. За отвагу, мужество, за верность солдатскому долгу фронтовые коммунисты принимают его в свою семью. Дошел с боями до Украины, возвратился в родные места. Здесь его ждало известие, до срока посеребрившее виски белой изморозью: жена его, Аннушка, умерла во время оккупации от голода. Голодная смерть среди бескрайних, испепеленных войной хлебных полей… Но горе крушит только слабых, сильных и мужественных оно закаляет. Тогда же, в 1943-м, перевели Павла Кострицу на оперативную работу в органы государственной безопасности.
    Фронт неодолимо, девятым валом катился на запад. А чекист Кострица остался на освобожденной земле. Как рачительный садовод