Скачать fb2
Самый красивый гриб

Самый красивый гриб

Аннотация

    Рассказ Юза Алешковского из сборника «Кыш и Двапортфеля».


Юз Алешковский Самый красивый гриб

    В нашей деревне раньше всех петухов просыпается петух моей бабушки. Он долго, как горнист, тянет первое «кукареку!»
    Соседский петух Гусар сразу же начинает злобно квохтать. Потом он тоже кукарекает, но как-то сипло и скрипуче, словно спросонья откашливается. Бабушкин петух побеждает Гусара в пении, но проигрывает ему в боях и к концу лета теряет больше половины перьев.
    Бабушка однажды сказала:
    — Не горюй, Петенька, не горюй. Ведь ты — артист, а Гусар — хулиган.
    …Я сидел на крыльце, цедил из крынки молоко и смотрел, как Петенька и Гусар готовятся к бою.
    Они неподвижно стояли друг против друга, вытянув нахохленные шеи. Кончики их клювов едва заметно то опускались, то поднимались, как носики весов в сельпо. Я смотрел на петухов, а Мишка и Борька почему-то всё не шли и не шли. Мы ещё вечером договорились пойти на зорьке по грибы.
    Увидев, что с Мишкой и Борькой идёт Зойка, я задохнулся от злости и бросил в петухов брикетом торфа.
    Эта Зойка лучше всех играла в «чижика» и на днях маяла меня почти целый час.
    Я обиженно заявил Мишке и Борьке, когда они подошли поближе:
    — Договорились вчера?.. Договорились! И гоните её! Или я, или она!
    — Пошли, Зойка! — сказал Мишка.
    Я тут же перестал считать его самым справедливым человеком в деревне.
    Зойка, грустно стоявшая поодаль, виновато на меня посмотрела. А Борька, который был очень жадным, наверно, подумал: «Без тебя мне больше грибов достанется…» — и тоже сказал:
    — Пошли, Зойка!
    Это меня ошарашило, но я, сам того не замечая, поплёлся следом за ребятами.
    На краю оврага, за которым начинался большой лес, Мишка обернулся и, увидев меня, что-то сказал Борьке и Зойке. Они присели на пенёчки, глядя в мою сторону. Когда я подошел, Мишка сказал:
    — Мы тут соревнование устроили. Первая премия тому, кто больше всех соберёт, а вторая — за самый красивый гриб. Будешь?
    Я не хотел разговаривать. Я только дышал от злости часто и жарко, как дракон из киносказки, а потом крикнул:
    — Из-за вас забыл жратву и лукошко!
    Борька сказал:
    — Вечно на чужое надеешься.
    Тогда я снял рубашку, затянул узлы на вороте и на рукавах и сказал:
    — Ещё увидите! — и первым зашёл в густой березняк.
    Я сразу забыл о Зойке, о ехидном взгляде Борьки и о том, что без рубахи в лесу ещё холодновато.
    Мои резиновые сапоги лаково заблестели. Было так росисто, словно только что прошёл тёплый ливень. Даже колокольчики и высокую траву пригнуло к земле.
    Я пробормотал своё главное заклинание:
    — Нет грибов в лесу. Совсем нету. Плохой лес. Пойду лучше домой… — и сразу увидел в траве сыроежку. Она была розовая, запотевшая, с прилипшей к шляпке жёлтой травинкой, очень похожая на моего двоюродного братишку после ночёвки на сеновале. Я не срезал её, а пошёл дальше. За берёзкой мелькнул синий Борькин свитер. Я ещё раньше заметил, что, если начинаешь злиться, грибы не попадаются, да и в «чижика» перестанет везти. Поэтому я плюнул Борьке вслед, спокойно присел на корточки, заглянул под ёлки, потом подошёл к трухлявому пню. Из него выскочила ящерица.
    В голове у меня промелькнуло: «Почему это у ящериц отрастают хвосты, а у бульдогов ни капли не отрастают?»
    Рядом с пнём под папоротником стояли два подберёзовика. Я их срезал под шляпку и пошёл низинкой. Там было видимо-невидимо подберёзовиков. Только я не радовался, а думал: «Ну и что? Наберу их полную рубаху, а они в кашу превратятся. Пойду лучше на пригорок, где сосны и ёлки. Найду самый красивый гриб… и кину его в Зойку… И не надо мне премии». Я шёл напролом через густой кустарник и всё вставал на цыпочки, стараясь увидеть кого-нибудь из ребят. Но их не было ни видно, ни слышно.
    Я немного испугался и стал говорить вслух сам с собой:
    — Думаете, закричу «ау-ау»? Не такой я человек. Ни за что не закричу. Сами первые закричите…
    А кочки почему-то стали похожи на папахи басмачей, и колючие кусты больно цеплялись за мои плечи. Ещё немного, и я, не выдержав, закричал бы «ау»!
    Но тут где-то слева от меня зааукала Зойка. Я, не откликаясь, пошёл в её сторону. Зойка стояла на пригорке и аукала, не замечая меня.
    Я ещё больше разозлился и заворчал:
    — Подумаешь, заботится… не такой я человек… Сам не заблужусь.
    — Что ты говоришь? — спросила Зойка, подлизываясь.
    Я молча прошёл мимо, но успел заметить, что в Зойкином лукошке полно маслят, и подберёзовиков, и подосиновиков, а сверху лежат два крепких боровичка.
    «Вот как дам сейчас по лукошку и все грибы растопчу, растопчу». Сказав это про себя, я немного успокоился и увидел Мишку. Он разглядывал кору на старой берёзе. А Борьки нигде не было видно. Я точно знал, что он идёт стороной по своим тайным грибным местам. Я однажды хотел за ним увязаться, но он нарочно петлял и проваливался, как сквозь землю. Боялся, что ему меньше грибов достанется.
    Мишка сре́зал кору с берёзы и пошёл дальше. Я побрёл за ним, и вдруг мне стали попадаться белые. Один! Другой! Потом целых три настоящих боровичка, присыпанных хвоей.
    Мишка и не думал их находить. Он смотрел не под ноги, как я, а на ветви старых деревьев и засохших кустов. Ещё он копался в валежнике.
    Зойка тоже неподалёку. Я злобно следил за её действиями. Заметив гриб, она неторопливо подходила к нему, плавно кланялась и улыбалась, как будто говорила: «Здравствуй, милый гриб!»
    …Я прямо выходил из себя. К тому же мне было неудобно нести наполовину набитую грибами рубашку. И тут мне повезло. Я нашёл картонный ящик от конфет, высыпал в него грибы, обвязал рубашкой, и получилось лукошко.
    Вдруг Мишка крикнул:
    — Эй, привал! Есть охота!
    Он прилёг под ёлкой, Зойка села напротив него, а запыхавшийся Борька немного погодя вынырнул из-за кустов.
    Я присел поодаль от них на брусничной лужайке. От холодных горьковатых брусничин только сводило скулы и есть хотелось ещё больше. Я почуял запах чёрного хлеба, колбасы и лука и услышал, как кто-то сдирает кожуру с холодных картофелин. Я чуть не плакал от голода, но думал: «Вот умру здесь, в лесу, а не попрошу, а не подлижусь… Ни за что! Ни за что! И не прощу, что взяли с собой Зойку, которая меня маяла целый час. Эх, вы!»
    — Вовка! Айда! Всё готово! — крикнул Мишка.
    Я обернулся, хотел встать и подойти к ним, но вместо этого почему-то огрызнулся:
    — Обойдёмся… не нуждаемся… не такие…
    Я даже рот раскрыл от удивления и подумал про себя: «Вот дурак-то, ну и дурак!» — как будто огрызнулся не я, а кто-то другой.
    — Не хоэт… не адо… упрашивать не бу-эм… — сказал Борька, уже набивший полный рот.
    А я всё ел целыми пригоршнями бруснику и не смотрел в сторону ребят. Они сначала молчали, потом разговорились.
    — Значит, я две премии получу? — спросил Борька, сыто икнув.
    — Когда кончим искать, — неохотно ответил Мишка.
    — Всё равно не найдёте гриба красивее моего и больше меня не соберёте.
    Борька противно заржал.
    — Хвальба! Вот возьмём и найдём… Или Вовка найдёт! — заверещала Зойка, опять ко мне подлизываясь.
    — А какая премия будет? — спросил Борька. — Сто́ящая? А может быть, денежная?
    — Высшая на свете, — сказал Мишка. — Деньги чепуха по сравнению с ней. За неё борются и лётчики, и рыбаки, и боксёры, и артисты…
    Зойка радостно ойкнула. Борька вздохнул:
    — Ладно. Увидим эту премию. А грибы я на рынке продам. Сушёные. Рубль за нитку.
    Мишка сказал:
    — Скучный ты тип… А гриб твой правда красивый.
    Я сразу обернулся, чтобы взглянуть на самый красивый гриб, а Зойка, привстав на коленки, добродушно протянула мне полбатона.
    И колбаса в нём краснела, чайная, наверно, и масло блеснуло, и у меня потекли слюнки! Только я сказал:
    — Пошли дальше! Расселись, как… эти…
    Мы снова побрели по лесу неподалёку друг от друга. Борька уже не прятался. Он набрал почти полную корзину грибов и, находя белый, выбрасывал подосиновики и моховики.
    Мишка по-прежнему среза́л какие-то сучки и отдирал твёрдую плесень с берёзовых пней, а Зойка кланялась грибам и улыбалась.
    У меня от брусники заболел язык, и хотелось пить. Тогда я нашёл огромный рыжик. В его огненной шляпке-воронке накопилось много росы, а может, вчерашних дождинок. Я сре́зал рыжик под самый корень и выпил всю эту холодную мягкую воду, как из золотого ковшика. И ещё два нашёл и выпил.
    Грибов было много, но самый красивый всё-таки не попадался. А он мне нужен был больше всего на свете! Больше Зойкиного полбатона и рыжиковой воды! Только бы его найти!
    Я бы им всем доказал, кто лучше ищет грибы… я бы им показал, как девчонку вместо меня брать в лес. Всё-таки я злился на себя, что не выдержал и пошёл за ребятами. Тут ко мне подскочил Борька:
    — Помоги нести корзину за десять белых…
    Я молчал.
    — Ну, за пятнадцать…
    Тогда я заорал:
    — Не подкупишь! Не такой я человек!
    Борька, чуть не выпустив из рук корзины, шарахнулся в сторону.
    Я снова начал колдовать: «Плохой лес… никогда сюда не приду… Ух, какой плохой лес…»
    — Ну, как дела? — Ко мне подошёл Мишка и заглянул в коробку. — Ничего. Но победит, конечно, Борька. А жаль… Пошли обратно. Поздно уже.
    Широкая корзина Мишки была полным-полна всякой коры и сучков, а за плечами у него висел маленький пенёк с колючими отполированными корешками.
    — Пошли, — сказал я, и мы двинулись в обратную сторону.
    Зойка шла за нами следом, а Борька пыхтел над корзиной и нудил:
    — Отдавайте мне премию. Домой же идём…
    — Вот выйдем из леса, тогда и получишь, — сказал Мишка.
    Меня подташнивало от голода. Я думал: «Скорей бы деревня, там щи стоят в печке… и хлеб тёплый… и съем-м! А потом молоко из погреба… и киселя с бубликом… и ещё щей налью…»
    Мы шли долго-долго, но всё почему-то не выходили к широкой просеке. Тогда мы свернули круто вправо, прошли километра четыре, но тоже не вышли к ней и поняли, что заблудились.
    Зойка всхлипнула, Мишка стал определять, где север и юг, а Борька сказал:
    — Вот и хорошо. Отдохну и всю корзину донесу.
    Он отошёл в сторону, за кусты. Я наблюдал за ним. Он отошёл как будто по одному делу, а сам вынул из-за пазухи кусище хлеба и луковицу и стал быстро глотать их большими кусками. Потом он вышел из-за кустов как ни в чём не бывало. Мне даже противно было смотреть на него, не то что спорить и ругать его. И вдруг меня осенило:
    — Спички! — закричал я. — Спички есть?
    Мишка порылся в карманах.
    — На… я печку утром растопляла… — еле слышно сказала Зойка.
    Я вырвал коробок у неё из рук:
    — Грибы будем жарить. Дров давайте. Встали как… эти…
    Костёр мы разложили под большой елью почти на краю оврага. Было темно в лесу, но не страшно.
    — За меня не беспокоятся, — сказала Зойка, — мы уже третий раз до утра блуждаем.
    Я нанизал на обструганную веточку шляпки боровиков, но держал их не над огнём, а над угольками уже сгоревшего хвороста.
    Мишка и Зойка тоже жарили шляпки. Борька рассматривал Мишкины находки.
    — Зачем тебе это барахло вместо грибов?
    — Пригодится, — сказал Мишка. — Вон из той ветки боярки я сделаю фигурку «злюка».
    Борька ехидно покосился в мою сторону.
    — А из пенька со щупальцами выйдет скульптура «жадина». Понял? Из коры с веткой «альпинист» получится. Вот зачем.
    Борька надулся. Зойка, стиснув руками коленки, смотрела на угольки. Мои грибы сморщились, стали совсем маленькими и немного подгорели. Я стаскивал их прямо с ветки зубами и ел, и это было очень вкусно.
    И только я хотел ещё зажарить грибов, как пошёл дождь. Костёр зашипел, запарил и стал гаснуть. Мишка, Зойка и Борька перебрались под большую ель и прижались друг к дружке, а я сел за стволом с другой стороны.
    — Давайте спать, чтобы не бояться, — сказала Зойка.
    Она разгребла руками грибы в лукошке, достала с донышка полбатона и пододвинула лукошко поближе ко мне.
    «Не дождёшься… ни за что не съем… не такой я человек…» — думал я, покраснев и сглотнув слюнки. Я ёрзал на своём месте и чуть не плакал, оттого что я такой злюка, а Зойка такая добрая со своим полбатоном, и мне надоело злиться на неё из-за «чижика», не всё же мне выигрывать…
    Дождь всё лил и лил, но капли сквозь ветви не падали.
    Я боролся с полбатоном изо всех сил, а потом дотянулся до него и стал есть. Я бы его съел незаметно для себя, если бы не посмотрел в этот момент на Зойку и не подумал, что еды ведь у нас больше нет, а Зойка проснётся голодная… Когда это мы ещё доберёмся до дому!
    Но всё-таки я отъел от него половину, остальное осторожно положил обратно в Зойкино лукошко.
    Потом я подобрал с земли мокрые крошки хлеба, и мне захотелось спать. Сначала я присел рядом с Борькой. Так было теплее. Он и во сне не выпускал из рук самый красивый гриб. Глаза у Борьки были слегка раскрыты, будто он сторожил свою корзину. Мне стало противно, и я сел рядом с Зойкой.
    Она никак не могла удобно устроиться и всё перекладывала голову с одной коленки на другую. Потом Зойка сложила на груди руки крест-накрест и прижалась ко мне. Я улыбнулся и подумал: «Хм… вот дурёха…»
    Её кудряшки щекотали моё ухо, но я даже дышать старался осторожно, чтобы не разбудить Зойку. Мне почему-то было её жалко. И ещё было жалко, что идёт дождь и нельзя подсмотреть, как грибы пробивают размокшую корочку земли…
    Когда я проснулся, уже начинало светать. Я побежал на пригорок и залез на высоченную сосну, чтобы заметить, откуда покажется солнце. Я вспомнил, что оно выходило по утрам из-за колхозной бани. И, как только слева от меня показался его красный гребешок, я слез с сосны и растолкал Мишку, Зойку и Борьку.
    — Пошли, я выведу. Разоспались…
    Мы, позёвывая и зябко поёживаясь, побрели к солнцу и немного погодя вышли к просеке.
    Её, как сцену, уже заливали сотни солнечных прожекторов. А в прожекторах порхали белые бабочки.
    — Воображают, как девчонки, — заметил я вслух.
    Зойка тут же сказала:
    — Смотри! Вон жук летит!
    Здоровенный жук летел мимо нас по прямой и вдруг — бац! — с разгона стукнулся лбом о дерево.
    — Как мальчишка! — засмеялась Зойка.
    Я раздул ноздри и приготовил кулаки, но она не намекнула мне про полбатона и не съехидничала.
    И тогда я, ни на кого больше не злясь, вовсю разговорился с умным Мишкой. Мы вместе решали, почему у ящериц отрастают хвосты, а у бульдогов нет.
    Борька еле тащил свою корзину и то и дело нудил:
    — Когда же премия? Две давайте мне премии.
    Я совсем не думал о самом красивом грибе и вдруг в сторонке среди кустиков костяники увидел огромную бурую шляпку боровика. Я развёл руки, как будто ловил голубя, и не дыша, на цыпочках пошёл прямо на гриб.
    Но он и не думал бежать, и я встал на коленки перед этим огромным и добрым грибом. На его шляпке, свернувшись в клубочек, как кошка на крыше, лежала улитка и ползали мураши. Я подумал, что такой большой гриб, наверно, должен быть гнилым, и заглянул под шляпку. Она была ровная, светло-жёлтая и вся в капельках влаги. И пахло от неё, как от полной тарелки грибного супа.
    Ни разу в жизни я не видел такого красивого гриба и всё смотрел на его крепкую ножку, уютно стоявшую на зелёном коврике мха, и на запотевшую шляпку, немного приподнятую кверху, как будто гриб, озябнув за ночь, смотрел на солнце. И я подумал: «Вот она — первая премия!»
    Я вынул ножик, но увидел Зойку. Она шла, не замечая меня. Тогда я отошёл в сторону и притворился, что ищу костянику.
    Зойка чуть не споткнулась о гриб и ахнула и тоже встала перед ним на коленки.
    — Вовка!.. Вовка!.. Гриб!..
    Я подошёл, посмотрел с удовольствием на гриб и сказал, пожав плечами:
    — Ну, и что? Ну, гриб…
    Мишка и Борька подбежали к нам и тоже стали перед грибом на коленки.
    — Давай Зойке премию! — сказал я Мишке.
    — И мне… — скрипнул зубами Борька.
    — Премия за самый красивый гриб, — объявил Мишка, — присуждается Зойке. А за количество Борьке.
    — Давай! — Борька подставил руки.
    — И Зойка и Борька получают высшую на свете премию — Радость Победителя!
    Зойка захлопала в ладоши, а у Борьки опустились руки. Он закричал:
    — Не надо мне радость!.. Я хочу… премию!.. Настоящую! В руки! Надули!
    Зато я, как никогда, почувствовал радость победителя и хотел срезать гриб и отдать Зойке, но она оттолкнула меня.
    — Не надо… Жалко… Пусть растёт до конца.
    — Подумаешь… пусть… — сказал я. — Пойдём…
    И мы пошли дальше, но ещё не раз оборачивались и смотрели на самый красивый гриб.
    Потом просека кончилась, запахло дымком, и я засмеялся, услышав звонко-золотистое «кукареку!» и злобное квохтанье. Это тужился хулиган Гусар, а кукарекал Артист — славный петух моей бабушки.
Top.Mail.Ru