Скачать fb2
Тэтчер: неизвестная Мэгги

Тэтчер: неизвестная Мэгги

Аннотация

    Имя Тэтчер уже давно стало легендой. Вокруг ее личности до сих пор не утихают споры. Родившись в обычной семье, не имея ни связей, ни финансовой поддержки, она смогла не только возглавить консервативную партию, но и три раза подряд избираться на пост премьер-министра.
    Каких бы вершин ни удавалось достичь Маргарет, в первую очередь она всегда оставалась женщиной. Кто был ее мужем? Какие отношения сложились у нее с детьми? Действительно ли она «железная леди» или это всего лишь миф, созданный в свое время и постоянно поддерживаемый на протяжении последних десятилетий? Что заставило ее отказаться от власти на пике своего могущества? Какую цену она заплатила за свой успех?
    Ответ на эти и множество других вопросов об одной из самых удивительных женщин современности в новом бестселлере Дмитрия Медведева «Тэтчер: неизвестная Мэгги».


Дмитрий Медведев Тэтчер: неизвестная Мэгги

    Если вы хотите, чтобы что-то было сказано, попросите об этом мужчину; если же вы хотите, чтобы что-то было сделано, доверьте это женщине!
Маргарет Хильда Тэтчер, баронесса Кественская, выступление перед Национальным союзом городских женщин, Альберт-холл, 1965 год

Глава 1. Как закалялась «железная леди»

Запланированный ребенок

    Каждое место на нашей планете имеет свою историю, и небольшой городок Грэнтем в графстве Линкольншир, расположенный в 180 километрах к северу от Лондона, не исключение. С первого дня своего основания в далеком 1463 году город являлся промежуточным пунктом во время путешествия на север. Через местные отели и таверны прошло немало людей самых разных сословий – от торговцев сукном до крупных землевладельцев, от обычных сановников до королей.
    В 1642 году в десяти километрах к югу от города родился один из крупнейших ученых Соединенного Королевства – Исаак Ньютон. Первые шаги в образовании будущий отец классической механики сделал в грэнтемской грамматической школе, навсегда связав свое имя с этим небольшим городком. Свою лепту в историю города внес и Оливер Кромвель, именно из Грэнтема начавший победоносное шествие против роялистов.
    После учебы великого физика и военных действий лорда-протектора для Грэнтема настали тяжелые времена. И хотя внешне все оставалось без изменений, что-то случилось с душой города. Положение стало настолько удручающим, что один из местных клерков грустно заметил:
    Не считая местной церкви Святого Вольфрама с ее высоченным шпилем (размеры последнего были настолько внушительны, что известный критик Викторианской эпохи Джон Раскин, проезжавший однажды мимо города на поезде, не поленился снять перед шпилем свой котелок), Грэнтем впал в летаргический сон унылого однообразия и бездействия. Даже промышленный бум середины XIX века, в результате которого появились железные дороги и было построено несколько крупных заводов по производству паровых двигателей и сельскохозяйственной техники[2], печально сошел на нет в конце прошлого столетия. Комментируя ситуацию, корреспондент «Sun» не без сожаления воскликнул:
    – Определенно, это один из самых скучных городов в нашей стране![3]
    В целом данное выражение недалеко от истины, хотя именно «скучному» Грэнтему в XX веке суждено будет стать одним из самых феминизированных городов Туманного Альбиона. 27 ноября 1914 года в отделении местной полиции начнут работать первые в Британии женщины-полицейские. А чуть больше чем через 10 лет в Грэнтеме появится ребенок, полностью изменивший представление о женщине, как о «слабом поле».
    Не последнюю роль в этом сыграли Беатрис Стефенсон и Альфред Робертс. Беатрис родилась в Грэнтеме 24 августа 1888 года в обычной викторианской семье. Ее отец Дэниэль Стефенсон служил гардеробщиком в бюро находок на местном вокзале; мать, урожденная Фиби Краст, работала портнихой на одной из фабрик. Беатрис пошла по стопам матери, также посвятив себя швейному ремеслу.
    Меньше чем через полгода после безвременной кончины своего отца (в декабре 1916 года) мисс Стефенсон вышла замуж за Альфреда Робертса. Высокий белокурый красавец с голубыми глазами, Альф родился в скромной семье сапожников, ведущей свою родословную из Уэльса. С детства он отличался чрезмерной амбициозностью, волевым характером и незаурядным умом.
    Однако об этом немного позже. Главным было то, что, несмотря на внешние и внутренние различия супругов, брак Робертсов оказался удачным. Всего через два года после свадьбы, скопив достаточно средств, Альфред купил небольшой двухэтажный домик, расположенный в самом начале оживленной улицы Норт Пэрейд, и открыл собственное дело. Въезд в дом нового хозяина ознаменовался появлением на двери следующей вывески:
    А. РОБЕРТС
    Бакалейщик и торговец продовольственными товарами
    Знаменитый датский бекон
    Самые лучшие сорта чая и кофе
    Все наши товары высокого качества и по разумным ценам
    Доставляем заказы во все части города
    Мы к вашим услугам в любое время
    Удовлетворение гарантируем
    Магазин достойных товаров[4]
    Двухэтажный особняк оказался единственным недвижимым имуществом мистера Робертса. Поэтому, разместив на первом этаже прилавки с провизией, второй пришлось превратить в собственное жилье, немного скромное даже по меркам 1920-х годов. Семья Робертсов оказалась лишена не только привычного английского садика, но и куда более важного удобства – водопровода. Горячей водой мылись только раз в неделю, наполняя старую кадку на задворках лавки. Умывались обычно холодной водой, ею наполняли металлические тазы, которые ставили в двух крохотных спальнях на втором этаже.
    Как бы там ни было, но именно в этих скромных апартаментах и появилась на свет в мае 1921 года первая дочь четы Робертсов Мюриель. А спустя еще 4 года, в 9 часов утра 13 октября 1925 года, родилась их вторая дочь Маргарет.
    Сегодня это может показаться странным, однако двухэтажный магазинчик Робертсов не произведет большого впечатления на будущие поколения. Дом, ставший свидетелем рождения британского премьера, не превратится ни в музей, ни в место паломничества для бесчисленных туристов. В 1980-е годы он будет слегка перестроен и превращен в ресторан, который просуществует относительно недолго. После его закрытия опустевшие комнаты отдадут хиропрактикам, располагающимся там и по сей день. А для любителей баронессы Тэтчер, периодически посещающих Грэнтем в надежде отыскать секрет ее стойкости, останется лишь мемориальная доска, скромно напоминающая о давних событиях октября 1925 года.
    Как видно из данных фактов, ни место, ни эпоха, ни люди, принимавшие участие в появлении Маргарет, – ничто не предвещало тех ярких событий, которым суждено будет выпасть на ее долю. Хотя нашлись и те, кто, оставшись неудовлетворенным столь банальными фактами, предложил мысль о благородном происхождении будущего премьера.
    – В случае с Маргарет все дело в крови. Говорю же тебе, все дело в крови, сомнений нет, – заметит однажды Гарольд Эмери в беседе с Аланом Кларком[5].[6]
    В 1980-е годы был очень популярен слух о якобы имевшей место любовной интрижке между матерью Маргарет и одним из представителей местного аристократического рода Броунлоу. Последние жили в знаменитом Белтон-хаусе, расположенном всего в пяти километрах к северу от Грэнтема, и любили принимать участие в городских делах. Так, в 1924–1925 годах пятый лорд Броунлоу был мэром города. Аналогичную должность спустя десять лет занимал и его сын, шестой барон Броунлоу, главным советником которого служил не кто иной, как отец нашей главной героини Альфред Робертс.
    Были и другие версии. Так, наиболее рьяные исследователи пытались убедить всех, что бабушка Тэтчер по материнской линии Фиби Краст работала горничной в Белтон-хаусе и не смогла устоять перед обаянием Гарри Каста – известного дамского угодника и еще одного представителя семейства Броунлоу. Больше всего данное предположение удивило леди Диану Купер, жену известного британского политика Даффа Купера и незаконную дочь Гарри Каста. Ведь тогда британский премьер приходилась ей племянницей.
    Данная версия была быстро подхвачена любителями сенсаций. Кто-то даже уловил необычное сходство внешности Маргарет с портретами молодой леди Купер. Другие обратили внимание на то, как похожи фамилии Каст и Краст. Что, если Броунлоу при появлении на свет бастардов видоизменяли свою фамилию Каст, добавляя к ней всего одну букву? Третьи шли еще дальше и пытались доказать всему миру, что Альфред Робертс вел свое происхождение не от обычного сапожника, а все от тех же обитателей Белтон-хауса.[7]
    Версии, версии, версии… Несмотря на разнообразие, все они были оригинальны и неправдоподобны. Во-первых, так до сих пор и не найдено ни одного доказательства, что Фиби Краст действительно работала в Белтон-хаусе. Что же до ее фамилии, то она очень популярна в Линкольншире. Чего стоит хотя бы тот факт, что в год рождения Фиби было зарегистрировано появление на свет еще десяти младенцев с такой же фамилией. Вряд ли все они были незаконнорожденными отпрысками семейства Броунлоу. Сомнительным выглядит и происхождение от четвертого лорда Броунлоу Альфреда Робертса, родословная которого известна более или менее подробно.
    Если же говорить о самой идее найти источник будущих успехов «железной леди» в ее происхождении, то она не так уж и плоха, как может показаться. Только обратить внимание следует не на поиск голубых кровей, а на личность отца. Выходец из бедной семьи, Робертс относился к тому редкому типу людей, про которых говорят: «Он сделал себя сам!» Не обошлось, конечно, и без везения. Сын потомственного сапожника, Альф наверняка бы провел всю жизнь в обувной мастерской, если бы не врожденная близорукость.
    Едва ему исполнилось двенадцать лет, как его отправили в Грэнтем – сначала учеником, а затем и управляющим в небольшую бакалейную лавку. После начала Первой мировой войны двадцатидвухлетний Робертс одним из первых запишется на фронт. Однако ему так и не суждено будет понюхать пороха. Альфа снова подведет (или спасет) плохое зрение. И хотя он еще пятнадцать[8] раз будет подавать заявку на фронт, окулист местной медицинской комиссии останется непреклонным, вынося каждый раз один и тот же вердикт: «Не годен!»
    Перед Альфом развернулись мрачные перспективы. За работу платили копейки, жить приходилось в съемной комнатушке, а отсутствие образования перечеркивало и без того призрачные шансы выбиться в люди. Другой бы опустил руки, но только не Робертс. Обладая маниакальной бережливостью, отец Мэгги принялся практически на пустом месте создавать свой собственный капитал. Получая всего четырнадцать шиллингов в неделю, он платил за жилье двенадцать, один тратил на себя и один откладывал.
    Жесткой экономии подверглись не только деньги, но и время. Каждая свободная минутка шла на самообразование. Став завсегдатаем местной библиотеки, Альф штудировал одну книгу за другой, словно губка впитывая в себя непреложные истины. Как позже утверждала его дочь, он знал практически все:
    – Однажды я спросила его, что такое «фидуциарная эмиссия», – он знал! А «золотой стандарт» – он знал![9]
    Альфреда считали самым начитанным жителем Грэнтема. Хотя были и те, кто смотрел на его познания с изрядной долей скептицизма.
    – И когда только он находит время на книги, пропадая все дни напролет в своем магазинчике? – вопрошали завистливые умы.[10]
    Как бы там ни было, но положительный результат не заставил себя долго ждать. За несколько лет денег накопилось достаточно, чтобы купить одну из лавочек на Норт Пэрейд и открыть собственное дело. Робертс разработал собственную систему, взяв под контроль все аспекты своей жизни. Каждый шажочек вперед, каждое действие тщательно продумывалось и последовательно выполнялось. Даже время рождения Мюриель и Маргарет было не чем иным, как хорошо спланированной акцией. Едва расписавшись, Робертсы сразу решили, что детей должно быть только двое, а их последовательное появление должно происходить с четырехлетним промежутком, чтобы накопить достаточно средств и сил для их воспитания. Так оно и произошло: спустя четыре года (месяц в месяц!) после свадьбы родилась Мюриель, а еще через четыре – Маргарет.
    Создав прочный семейный тыл, Альф продолжил укрепление собственных позиций в бизнесе. Вскоре были куплены два соседних здания, а также открыт еще один магазин в полутора километрах от Норт Пэрейд на Хантингтауэр-роуд. Бакалейные лавки пользовались хорошей репутацией у местных жителей, а грэнтемский альманах напротив имени Альфреда сделал следующую заметку: «Лавочник и торговец продовольственными товарами. Если вы покупаете товары у Робертса – вы покупаете лучшее. Норт Пэрейд и Хантингтауэр-роуд, Грэнтем».
    Считая прибыль от торговли недостаточной, Альфред открыл на территории своей лавки на Норт Пэрейд почтовое отделение. Очень дальновидное решение, если учесть, что именно в почтовых отделениях располагался популярный среди населения Почтовый сберегательный банк.
    Со временем Альфреду и этого стало не хватать. На этот раз он решил заняться политикой. В 1927 году его избрали членом городского совета.
    Деятельность на новом поприще сложилась для Робертса удачно. Сначала он возглавил Финансовый комитет, затем последовательно занимал посты президента Торговой палаты и Ротари-клуба, директора Строительного общества Грэнтема и Сберегательного банка доверия, члена правления школы грамматики для мальчиков и девочек, а также председателя Ассоциации образования для рабочих. В годы Второй мировой войны Альф занимался решением социальных вопросов, а также строительством в Грэнтеме знаменитой сети «британских ресторанов»[11].
    В 1943 году отец Маргарет был избран олдерменом[12] Грэнтема, а спустя еще два года занял пост мэра города. В период его правления основные силы были направлены на ликвидацию ущерба, причиненного военными действиями. В городе началось строительство дорог и зданий, запущены новые социальные программы, которые включали в себя развитие образования, оздоровительных учреждений, а также поддержку организаций, заботящихся о детях. На первое же место была выдвинута проблема жилья. Альфред всегда видел в строительстве новых домов ключ к созданию здорового общества.
    – У нас никогда не будет счастливого города, пока у нас не появятся счастливые семьи. А счастье семьи невозможно без достойного места для проживания, – заявил он в одном из своих выступлений.[13]
    Работа на посту мэра стала пиком в общественной и политической карьере Альфа. А особенность пика, как известно, заключается в том, что за ним начинается спад. Закат карьеры Робертса произошел в 1952 году, когда лейбористы, получив в городском совете долгожданное большинство голосов, избрали нового мэра.
    Альф был потрясен, но не сломлен. Выступая с прощальной речью, он нашел в себе силы быть объективным и благородным:
    – Прошло почти девять лет, как я стал главой города. Сегодня мне приходится оставить эту должность.
    Здесь Альфред выдержал паузу, а затем решительно добавил:
    – У меня не осталось ни медалей, ни почестей, лишь непередаваемое чувство внутреннего удовлетворения.
    Послышались аплодисменты, но отец Маргарет еще не собирался заканчивать. Набрав как можно больше воздуха в легкие и устремив взгляд в небо, он прокричал, отчетливо произнося каждое слово:
    – Господь! Храни Грэнтем навеки![14]
    После завершения торжеств Альф признался близким:
    – Да, я упал с высоты, но мне повезло – я приземлился на ноги. Что бы ни говорили, но я был внутренне готов и тогда, когда меня пригласили на эту должность, и тогда, когда прогнали прочь.[15]
    В отличие от своего отца, Маргарет переживала гораздо сильнее. Пройдут годы, и, вспоминая данные события в одном из своих интервью, Тэтчер не сможет сдержаться и заплачет перед телевизионными камерами. На дворе шел 1985 год – очень сложный в карьере самой Маргарет, поэтому неудивительно, что, увидев в тот день слезы британского премьера, многие задали себе вопрос: «А не о себе ли плачет „железная леди“?»
    Какой бы ни была истинная причина этих слез, Альфред Робертс занимал особое место в мировоззрении Маргарет. Он был для нее кумиром и волшебником, от прикосновения которого вещи начинали играть новыми оттенками и приобретали новый смысл. Даже скромные комнатушки над лавочкой обладали своей особой привлекательностью.
    – «Жить над магазином» – это гораздо больше, чем просто фраза, – заметила как-то Тэтчер незадолго до своего семидесятилетнего юбилея.[16]
    Именно здесь впервые и намного раньше своих сверстников юная Мэгги стала постигать премудрости экономики и финансов. Все эти фундаментальные понятия – доходы, расходы, ценовая политика и импорт товаров, – а также бесчисленные факторы, влияющие на спрос и еженедельную выручку, стали ей знакомы практически с детства.
    – Меня часто упрекают, что я читаю проповеди о ведении домашнего хозяйства, – скажет она одному из гостей во время торжественного банкета в ноябре 1982 года. – Но я не возражаю. Ведь именно эти простые примеры могут спасти финансистов от банкротства, а страну – от кризиса.[17]
    Не меньшую роль, чем бизнес, на формирование Маргарет оказала и сама личность Альфреда Робертса. Обладая широким кругозором и большими познаниями в различных областях, он требовал того же и от своих детей.
    – Каждую неделю мы ходили с отцом в библиотеку, – вспоминает баронесса. – Как правило, мы брали две книги – «серьезную» для нас и какой-нибудь роман для мамы.[18]
    Маргарет еще не исполнилось и десяти лет, а она уже зачитывалась недавно опубликованным трудом Джона Страчи «Предстоящая борьба за власть», по полочкам разложившим последствия коммунизма. Также ее настольными книгами стали сборники речей Черчилля, бестселлеры Роберта Локарта «Пушки или масло», Дугласа Рида «Ярмарка безумия» и Рихарда Кребса «За пределами ночи», посвященные проблеме нацизма и распространению фашистской идеологии. Что же касается литературных предпочтений, то здесь царил Редьярд Киплинг, перед поэтическим творчеством которого «железная леди» и сегодня готова снять дамскую шляпку.
    – Впервые я познакомилась с творчеством Киплинга, когда он умер[19], и сразу же была очарована его поэмами и рассказами. Как и голливудские фильмы много лет спустя, он открыл мне новый мир романтических возможностей, лежащих далеко за пределами Грэнтема.[20]
    Считая чтение недостаточным, Альфред заставлял свою младшую дочь посещать всевозможные лекции, а также периодически устраивал дома различные коллоквиумы по вопросам международных отношений и последним новостям в мировой политике. Наслушавшись таких бесед, Маргарет будет единственным учеником в школе, знавшим в годы Второй мировой войны, какие участки подвергаются бомбардировке военно-воздушными силами Соединенного Королевства. Когда же учительница удивленно спросит ее: «И откуда тебе это только известно?» – Мэгги с гордостью ответит:
    – Всякий раз, когда по радио объявляют о налете наших бомбардировщиков, мы достаем атлас и отмечаем это место.[21]
    День за днем Альф продолжал открывать перед Маргарет мир с его неписаными законами и правилами. Когда его дочь захочет пойти на танцы, он прервет ее нравоучительным тоном:
    – Никогда не делай чего-то только потому, что другие поступают так! Сначала составь собственное представление о том, что собираешься сделать, и уже затем убеждай других следовать за тобой.[22]
    В другой раз он скажет ей:
    – Жизнь – вещь серьезная! Она словно знаменитая притча о десяти талантах. Если у тебя, Мэгги, есть какие-то таланты, то зарывать их в землю – страшный грех. Запомни на всю жизнь: твой долг – совершенствовать себя, прилагать к любому делу максимум усилий, соревноваться с другими.[23]
    Это короткое слово «долг». Именно оно станет той осью, вокруг которой будет вращаться мировоззрение будущего премьер-министра. Уже спустя годы она признается:
    – Начиная с младенчества понятие долга очень глубоко укоренилось в моем подсознании.[24]
    Пустая трата времени считалась одним из самых страшных грехов в семье Робертсов, поэтому каждое мгновение необходимо было заполнить деятельностью. Так, закончив с уроками, Мэгги спускалась вниз и помогала своим родителям – фасовала сахар, чай, кофе, раскладывала сухофрукты, чечевицу, горох и другие крупы.
    – Это великое чувство напряжения – всегда быть чем-то занятым, – признавалась она одному из своих биографов. – Необязательно, что это должна быть какая-то полезная работа – беседы, обсуждения или игра на пианино. Главное – что-то делать. Праздность – это всегда растрата, потеря. Очень важно прожить свою жизнь ради какой-то определенной цели.[25]
    С годами Тэтчер превратится в неутомимого адепта теории «перманентной работы». Она искренне будет считать, что отдых и релаксация лишь сбивают с ритма и расшатывают трудовую дисциплину. В одном из своих интервью Маргарет признается:
    – Многие работают для того, чтобы жить. Я же живу, чтобы работать![26]
    За все одиннадцать лет премьерства у нее так и не будет полноценного отпуска. На пасхальные каникулы 1984 года Тэтчер захватит с собой доклад в три тысячи страниц о планах строительства третьего аэропорта в Лондоне. На Рождество 1986 года она примется штудировать доклад о развертывании атомной энергетики. Маргарет так никогда и не научится отдыхать, боясь упустить из рук нерв жизни и остаться не у дел.
    – Я никогда не забуду, как застал ее однажды в два часа ночи на рабочем месте переписывающей черновик какого-то банального письма обычному избирателю из Сандерленда, – удивлялся один из ее помощников в конце 1970-х годов.[27]
    Труд, долг, но необходим был еще один элемент, который скрепил бы наставления отца в единое целое. Им стала религия, всегда занимавшая одно из важнейших мест в жизни Альфреда Робертса.
    – Я родилась и выросла в практичной, серьезной и глубоко религиозной семье, – вспоминает баронесса о своем детстве.[28]
    В течение почти пяти десятилетий Альф был проповедником-мирянином местной методистской церкви на Финкин-стрит. Чем бы он ни занимался – политикой, чтением проповедей или развитием собственного бизнеса, – он всегда руководствовался строгими нормами морали и честности.
    – Я почти всем обязана моему отцу, – признается Тэтчер в одном из своих интервью.
    – Что же вам запомнилось больше всего? – поинтересуется журналист.
    – Честность и последовательность собственных действий. Сначала вы определяете, во что верите, затем начинаете это отстаивать. И ни о каких компромиссах в данном случае не может быть и речи.[29]
    Посещение церкви было одним из самых важных элементов в воспитании подрастающего поколения. Каждый вторник Маргарет ходила в приходской швейный кружок, а по пятницам – на встречи Союза методистов Грэнтема. Что же касается воскресенья – единственного выходного в семье Робертсов, – то это вообще был особенный день. Любые праздные занятия и развлечения, которые и так-то не особенно приветствовались в семье, теперь находились под строгим табу. Посещение кинотеатра, игра в карты, даже чтение газет – на все был наложен суровый запрет. Это относилось и к работе, не считая, конечно, приготовления пищи да составления бухгалтерского баланса, на него просто не хватало времени в обычные дни. Все воскресное время посвящалось церкви, которую Мэгги посещала четыре раза: в десять утра воскресная школа, в одиннадцать часов богослужение, в половине третьего игра на фортепьяно, а с шести часов обязательная вечерня.
    Сознавал ли в те дни Альфред, какую цену придется заплатить его младшей дочери за столь суровое воспитание? Скорее всего, нет. Он искренне желал своим детям счастья и прививал им лишь те навыки, которые помогли ему самому превратиться из помощника лавочника во владельца собственного бизнеса и мэра города. Однако, поставив «практичность, серьезность и религию» во главе угла, Альф неосознанно лишил дочерей чего-то более важного.

Что скрывает миф

    В феврале 1975 года Маргарет готовилась возглавить партию консерваторов. Теперь, как никогда, ей необходима была «правильная» история ранних лет своей жизни. Она не блистала ни происхождением, ни учебой в частных привилегированных школах, тем не менее окружающие должны были четко понять, что ее добродетели – практичность, трудолюбие, верность политическим традициям – формировались именно в детстве. Откуда берут начало другие черты характера «железной леди», например ее агрессивность и неприятие чужого мнения, об этом она решила умолчать. Хотя ответ и здесь кроется все в том же детском периоде.
    Как у любого человека, у Тэтчер были свои комплексы. Например, чувство беззащитности, возникавшее в результате постоянного соперничества с сестрой за внимание родителей. Свою роль сыграло и то, что она родилась девочкой. Сохранились данные, что Альфред и Беатрис своим вторым ребенком хотели видеть мальчика. Так что Маргарет прикладывала дополнительные усилия, чтобы если не оправдать, то хотя бы не разочаровать обоих родителей.
    Мэгги не зря уделяла рассказам о своей жизни в Грэнтеме так много времени и сил. Читая и слушая ее бесчисленные интервью, невольно приходишь к мнению, что подобное обилие информации о таком незначительном на первый взгляд промежутке времени имело своей целью не рассказать правду, а скрыть ее еще глубже. Как это ни странно, но излишняя строгость Альфреда в воспитании младшей дочери лишила ее очень важного – чувства семьи. Маргарет же пыталась убедить всех в обратном:
    В действительности у Альфа и Беатрис было достаточно много работы, и они не могли собираться за столом так часто, как об этом говорила Маргарет.
    Не лучше обстояло дело и в отношениях между сестрами, хотя Тэтчер и утверждала, что, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте, они «очень, очень близки».[31] На самом деле они были[32] слишком разные, и если между ними и правда существовала какая-то близость, вряд ли она имела столь осязаемый характер. К тому же их пути редко пересекались. Мюриель уехала в Бирмингем в 1938 году учиться на психотерапевта. Когда же она вернулась в 1943 году, Грэнтем покинула Маргарет.
    В 1949 году они снова сблизятся. За Мэгги тогда ухаживал фермер Уилли Каллен, однако она предпочла остаться одной, чем навсегда похоронить себя в его поместье в Эссексе. Уже расставаясь с Уилли, Маргарет познакомит его со своей сестрой. С другой мисс Робертс Каллену повезет гораздо больше, и они поженятся уже на следующий год.
    На этом в принципе отношения между сестрами и заканчиваются. Маргарет посвятит себя политике, Мюриель – разведению хрюшек. Когда же в 1975 году Тэтчер возглавит консервативную партию, сделав свою сестру объектом повышенного внимания для журналистов, то Мюриель обратится к ней за советом:
    – Маргарет, как мне себя вести с прессой?
    – Поступай, как и мой муж, – помалкивай! – ответит в характерной для себя манере лидер тори.[33]
    Правда, одно интервью у Мюриэль все-таки удастся взять.
    – Как у вас складываются отношения с младшей сестрой? – поинтересуется корреспондент «Daily Telegraph».
    – Маргарет очень теплый и великодушный человек. Мы общаемся по телефону примерно раз в неделю.
    Здесь Мюриель сделает небольшую паузу. Затем, опустив глаза вниз, тихим голосом добавит:
    – Хотя это больше достижение последнего времени.[34]
    Тем самым недвусмысленно даст понять, что их отношения далеки от «очень, очень близких».
    Нормальные отношения в семье стали не единственным, чего лишился будущий премьер в ранние годы. Зажав Маргарет в узкие рамки, Альфред не оставил ей времени думать ни о плохом, ни о хорошем. Будучи постоянно чем-то занята, Мэгги редко могла испытать состояние невинной беззаботности, столь характерное для детского возраста. Вместо этого постоянно приходилось что-то делать или учить. Пройдут годы, и Тэтчер ничего не останется, как идеализировать свое детство.
    – Мне повезло, у меня было удивительное воспитание, – настаивала она в 1982 году. – Да, было тяжело, очень тяжело, но зато оно было правильным.[35]
    Однако в глубине души Маргарет не могла не понимать, что Альфред порой явно перегибал палку.
    – Что бы там ни говорили, но посещать церковь четыре раза по воскресеньям – это уж слишком, – признается она в редкую для себя минуту откровенности.[36]
    Не становилось легче и от маниакальной бережливости ее отца. Хотя накопление денег иногда и способствует жизненному успеху, немногие могут точно определить, где заканчивается бережливость и начинается скупость. Не мог этого сделать и Альфред. Уже зарабатывая хорошие деньги, он продолжал экономить практически на всем. Несмотря на все просьбы детей, Альф так и не разрешил им разбить около дома маленький садик, завести собаку или даже просто купить велосипед. Прежде чем что-то приобрести, все тщательно обдумывалось, взвешивалось и в конце концов отвергалось.
    Бывали, кончено, и исключения. После продолжительных колебаний в 1935 году в семье появился радиоприемник фирмы Philips.
    – Никогда не забуду тот день, когда мой отец совершил эту грандиозную покупку! – с дрожью в голосе вспоминает баронесса. – Жутко нервничая, я пробежала практически весь путь от школы до дома, чтобы услышать радионовости.[37]
    Самым же сильным детским впечатлением станет поездка в Лондон, когда Маргарет исполнилось двенадцать лет. Словно Алиса, попавшая в незнакомую, но притягательную Страну чудес, она зачарованно бродила по Оксфорд-стрит, кормила голубей на Трафальгарской площади, каталась на спине индийского слона в зоопарке и с замиранием сердца слушала звон гигантского Биг-Бена. Прошла она и по Даунинг-стрит, однако знаменитый комплекс зданий оставил ее равнодушной. Другое дело разноцветные витрины, необычно одетые туземцы с других континентов, а также самое старое в мире метро, по которому Мэгги, несмотря на запрет родителей, рискнула-таки прокатиться.
    – Я пробыла в столице целую неделю, наслаждаясь жизнью, полной веселья и развлечений, которых еще никогда не имела, – признается Тэтчер одному из своих ранних биографов.[38]
    И все же, возвращаясь к Альфреду Робертсу, нужно сказать, что его влияние на младшую дочь переоценить сложно, однако, как показала сама Маргарет, это оказалось не только возможно, но и весьма выгодно. В своих воспоминаниях она сознательно отвела отцу главное место. При этом положение Альфреда было настолько масштабным, а его влияние – всеобъемлющим, что некоторые из британских исследователей забили тревогу, когда его младшая дочь возглавила правительство.
    – Иногда мне кажется, что страной управляет не премьер-министр, а ее отец из своей могилы, – выражал опасения историк Питер Хеннесси.[39]
    Тревога оказалась ложной. Едва покинув семейное гнездышко, Маргарет практически никогда не возвращалась в Грэнтем, навещая отца от случая к случаю. Они отдалились друг от друга, но Альфред, доживший до 1970 года, очень гордился успехами любимой дочери. В последние минуты жизни он слушал ее выступление по радио и ушел на тот свет счастливым.
    – Создается впечатление, что Тэтчер была значительно меньше предана своему удивительному отцу при жизни, нежели его канонизированному образу после смерти, – замечает историк Джон Кэмпбелл.
    Быстро продвигаясь по крутой политической лестнице, Маргарет сразу приняла ценности и образ жизни нового мира, весьма отличные от спартанских предрассудков мистера Робертса.
    Не менее противоречивым было отношение Маргарет и к своей матери.
    – Я нежно любила свою мать, – признавалась Тэтчер журналистке «Daily Express» Годфри Уинн в 1961 году, – однако, когда мне исполнилось 15, нам уже практически нечего было сказать друг другу.[40]
    Как оказалось, Маргарет было не только не о чем говорить с Беатрис, но и нечего рассказать о ней. Когда ее попросили дать свои данные в известный британский справочник «Кто есть кто», Тэтчер ограничилась сухим: «Дочь Альфреда Робертса, Грэнтем, Линкольншир», ничего не упомянув о человеке, давшем ей жизнь.
    Первоначально в подобном отношении не прослеживалось ничего необычного. Многие женщины, избранные в 1950—1960-е годы в палату общин, предоставляли сведения лишь об отцах. Логично даже было бы предположить, что Маргарет воспользовалась готовой формой, взяв анкету одного из своих старших коллег. Однако вскоре журналисты были весьма озадачены, когда после каждого вопроса о Беатрис Тэтчер тут же переводила разговор на отца.
    В этом плане очень показательно телевизионное интервью Мириам Стоппард в ноябре 1985 года, когда о нежелании Маргарет говорить по поводу своей матери узнали не только представители прессы, но и вся страна. Откровение было тем более шокирующим, что именно в данном интервью премьер-министр пустила слезу, упоминая об уходе Альфреда с поста мэра Грэнтема.
    Итак, что же произошло в тот день в телевизионной студии?
    – Что вы можете рассказать о вашей матери? – поинтересовалась Стоппард.
    – Она была замечательная женщина, – послышалось в ответ, – да…
    Здесь Маргарет неожиданно запнулась, возникла неприятная пауза, и разговор был быстро переведен на Альфреда Робертса.
    Спустя некоторое время Мириам снова решила вернуться к Беатрис:
    – Как вы считаете, какие качества вы унаследовали от вашей матери?
    – О, мама, она поддерживала отца во всем. Она была очень гордая. В том смысле, что, например, однажды она мне сказала: «У твоего отца был сегодня очень тяжелый день. Он отстаивал свои принципы».
    Из чего стало ясно, что Беатрис была лишь тенью своего мужа.
    Неудовлетворенная такими ответами, Стоппард попробовала в третий раз:
    – Какую роль Беатрис играла, когда вы в доме обсуждали политику и другие насущные вопросы?
    – Никакой, мама обычно не принимала участия в спорах, – вновь резко заметила Тэтчер.[41]
    Трудно сказать, остались ли зрители довольны подобными ответами, но некоторых исследователей результат явно удовлетворил, дав им дополнительный материал для анализа личности одного из самых противоречивых премьер-министров Великобритании XX века. В 1989 году член парламента от лейбористской партии и начинающий психолог Лео Эбс опубликует претенциозную книгу «Маргарет – дочь Беатрис», в которой предпримет попытку разобраться в личности Тэтчер и, используя теорию Зигмунда Фрейда, рассмотрит отношения Маргарет с ее матерью.
    Предпосылки и выводы Эбса потрясут не только общественность, но и саму Тэтчер, занимавшую в тот момент пост премьер-министра. Так, Лео предположит, что мать не кормила Маргарет грудью, вообще относясь к ней предвзято и холодно. В ответ, став министром образования, Тэтчер лишит школьников бесплатного молока, а также глубоко возненавидит все социальные программы, предлагаемые лейбористским правительством.
    Несмотря на всю надуманность и политическую спекуляцию, Эбс поднимет вопросы, которые сама Маргарет предпочла оставить без ответа. Лишь в середине 1990-х годов, приступив к написанию своих мемуаров «Путь к власти», баронесса Тэтчер вновь вернется к материнской теме. На этот раз Беатрис предстанет «аккуратной домохозяйкой, великолепным поваром и хорошо организованным человеком».[42] Вряд ли это удовлетворило читателей, желавших хоть на этот раз услышать из уст экс-премьера по-настоящему теплые слова, а не сухие, заученные фразы.
    Если истинная природа отношений между Маргарет и ее матерью так по-прежнему и остается лишь на уровне недомолвок и смелых предположений, то остальные аспекты детства «железной леди» известны более или менее подробно.
    Мэгги росла очень тихим и спокойным ребенком, не сильно отличавшимся от своих сверстников. Она была не слишком спортивна, любила интеллектуальные игры и обожала музыку.
    Когда Маргарет исполнилось пять лет, ее посадили за пианино. И как оказалось, не зря. Мэгги выиграла несколько конкурсов на местных музыкальных фестивалях и стала аккомпаниатором в методистской церкви своего отца.
    – У нее великолепный стиль и техника! – восклицал журналист «Grantham Journal».
    – Во время выступления ей удалось совладать с беспокойством, продемонстрировав как искусные способности, так и наличие воображения, – добавлял другой комментатор.[43]
    Однажды, после просмотра оперетты Зигмунда Ромберга «Песня пустыни», Мэгги была настолько поражена этим произведением, что сразу же купила партитуру и стала часами разыгрывать ее на домашнем пианино.
    Маргарет была не единственным любителем музыки в семье Робертсов. Довольно часто в их доме вместо обсуждения политики устраивались музыкальные вечера. Мэгги аккомпанировала на пианино, а Альф, обладающий неплохим басом, и Бетти – контральто, исполняли номера из произведений Гилберта и Салливана.
    Гораздо противоречивее, чем любовь к музыке, сложились у Маргарет отношения с кинематографом, который пользовался все большей популярностью. Если верить мемуарам баронессы, едва в кинотеатре погас свет и побежали первые кадры, она сразу прониклась новым видом искусства.[44]
    В действительности все было не так романтично. В отличие от Рональда Рейгана, Тэтчер никогда не считалась большим поклонником «фабрики грез». Это и не удивительно, ведь в семье Альфреда Робертса фильмы рассматривались как «прибежище грехов». Самое интересное, что в детские годы «железная леди» мечтала стать не кем иным, как актрисой. В 1930-е годы в Грэнтеме проживал театральный менеджер и продюсер А. Кэмпбелл, владеющий тремя из четырех местных кинотеатров. Его дочь Джуди посвятила свою жизнь съемочной площадке, добившись на этом поприще определенных успехов. Однажды она зашла купить что-то в лавку Робертсов, где и увидела десятилетнюю Маргарет. Последняя произвела на нее настолько сильное впечатление, что, вернувшись вечером домой, Джуди решила поделиться со своей матерью:
    – Ты знаешь, я сегодня встретила у Робертсов такую необычную девочку.
    На что та, прервав ее, скажет:
    – Запомни, Джуди, этот ребенок особенный, она многого добьется.
    Пройдет лет сорок, и, подняв глаза к небу, актриса воскликнет:
    – Мама, как же ты была права![45]
    Чего не знала тогда Джуди, так это какое впечатление она произвела на маленькую девочку. Завороженная таинством сцены и успехом своей соседки, Мэгги стала мечтать о карьере актрисы, представляя себя в главных ролях роскошных постановок под палящими лучами рампы, блеска и славы.
    Лицедейство и любовь к публике редко проходят бесследно, и Тэтчер в данном случае не станет исключением. Уже будучи главой оппозиции и премьер-министром, Маргарет обожала быть в центре внимания, умея правильно разыграть свое появление, уход и эффектные жесты.
    – Она тщательно вникает во все постановочные подробности, – вспоминает неоднократно бравший у нее интервью американский журналист Крис Огден, – где должны проходить съемки, что послужит фоном, даже как выглядит стул, на котором ей предстоит сидеть, заменяя все, что найдет неподходящим. Она умеет тонко уловить нужный момент и обладает природным чувством сцены. На встречах она частенько манипулирует людьми наподобие режиссера, разводящего актеров в мизансцене.[46]
    Следуя своей мечте, Мэгги вступила в театральное общество и даже приняла участие в нескольких постановках, хотя и без особого успеха. Ее мысли были далеки от искусства. Главное – насладиться вниманием толпы и вырваться из этого тихого Грэнтема.
    Впоследствии Маргарет удастся сделать и то и другое. И помогут ей в этом не театральная сцена или съемочная площадка, а скромная парта с зеленоватой лампой, бессонные ночи над книгами и страстное желание превзойти сначала себя, а затем и лучших представителей своего поколения. Как бы банально это ни звучало, но именно учеба станет той «нитью Ариадны», ухватившись за которую Маргарет сможет совершить невероятный скачок из провинциальной лавки в 10-й дом на Даунинг-стрит.
    Не получив в детстве хорошего образования, Альфред считал, что с его детьми все должно быть совершенно иначе. Маргарет еще не исполнилось и пяти лет, когда 3 сентября 1930 года она была отдана в общеобразовательную школу на Хантингтауэр-роуд – одноэтажное здание из красного кирпича, окруженное палисадником с одной стороны и спортивной площадкой – с другой.
    Школа располагалась позади железнодорожной станции в полутора километрах от дома, и каждый день независимо от погоды сестры Робертс дважды проделывали путь от дома до школы и обратно, возвращаясь домой на обед в перерывах между уроками.
    Едва приступив к учебе, Маргарет тут же заявила о себе как о потенциальной отличнице.
    – Даже в пять лет она отличалась сообразительностью, прилежанием и столь характерной для нее серьезностью, – вспоминает одноклассник Джон Фостер, сидевший с ней за одной партой.[47]
    Ему вторит и сестра Мюриель:
    – Хоть Мэгги и была моложе на четыре года, по учебе она обгоняла меня на три.[48]
    Способности Маргарет заметили преподаватели, и она была переведена в следующий класс. Другой бы ребенок, возможно, растерялся, но только не Мэгги, всегда уверенная в собственных силах. Когда ей исполнится девять лет, она одержит победу на конкурсе чтения стихов.
    – Маргарет, тебе повезло! – поздравит ее помощница директрисы Уинифред Райт.
    – Почему повезло? – обиженно воскликнет Тэтчер. – Я победила заслуженно![49]
    Летом 1936 года Маргарет переведут в Кественскую частную школу для девочек, специализирующуюся на подготовке своих выпускниц к поступлению в университеты. Основанная в 1910 году, школа пользовалась популярностью у жителей Грэнтема. Просторное здание, травяные теннисные корты и площадка для игры в хоккей вполне соответствовали представлению британцев о хорошем учебном заведении. В школе находилось около 350 учениц, четверть из которых получала образование бесплатно. Среди них была и Маргарет Робертс, сдавшая для этого специальные экзамены по настоянию своего отца.
    Учебный день начинался в 8:45 с утренней службы в огромном дубовом зале. Она проходила под размеренные звуки псалмов, распеваемых школьным хором, одной из участниц которого была наша главная героиня. После завершения службы, чистые умом и духом, дети приступали к занятиям, которые продолжались (с перерывом на обед) до 16:15. Затем девочки расходились по домам, где выполняли домашние задания.
    Все было взято под строгий контроль. Учебная программа, досуг и даже одежда. Зимой ученицы ходили в серо-синей блузке без галстука, черных плотных колготах и шерстяном блузоне из сержа, летом – в синем хлопчатобумажном платье. На прогулках по улице к гардеробу добавлялись верхняя одежда и шляпки – из фетра зимой и соломенные летом. Любые формы кардиганов и джемперов были запрещены на протяжении всего года. Для тех же, кто замерзал, можно было носить блейзер, хотя это и не поощрялось. Мэгги четко следовала предписанному дресс-коду, не позволяя себе ничего лишнего.
    В 1938 году Мюриель отправилась в Бирмингем учиться на психотерапевта, открыв для себя одновременно с учением Фрейда притягательный мир косметики и моды. В канун Рождества, облачившись в костюм Санта-Клауса, Мюриель положит в праздничный носок своей сестры миниатюрную пудреницу. Так что Мэгги теперь частенько будет прихорашиваться в перерывах между уроками, пудря свое личико под завистливые взгляды одноклассниц.
    Если же говорить о школьных успехах, то здесь Маргарет была одной из лучших, последовательно год за годом занимая первое по успеваемости место в классе[50]. Мэгги быстро обратила на себя внимание преподавательниц.
    – Маргарет очень трудолюбива и ведет себя как подобает, – делилась одна из них своими впечатлениями.
    За годы учебы в Кественской школе ее попеременно хвалили за «прилежание в работе», «демонстрацию глубокого понимания предмета», а также «ясное и логическое мышление».[51]
    – Как ей это удается? – перешептывались одноклассницы.
    Ни для кого не было секретом, что Маргарет не обладала ни особым умом, ни какими-то выдающимися способностями.
    – В ней не было ничего особенного, – признается ее лучшая школьная подруга Маргарет Гудрич.
    С ней согласна и учительница английского языка Мейрджори Сэнсбери:
    – Она ничем не выделялась. Маргарет была «правильной» ученицей, а такие обычно быстро стираются из памяти преподавателей.[52]
    Да, Тэтчер и правда была лишена искры гениальности, зато она обладала волевым характером и превосходной работоспособностью. Когда другие ученицы играли в салочки или флиртовали с местными мальчишками из Королевской школы, Маргарет корпела над домашними уроками, а когда освобождалась, шла в лавку помогать родителям.
    – Я никогда в своей жизни не встречала никого с такой беспредельной трудоспособностью, – замечает Гудрич.[53]
    Главным оружием Тэтчер стали усидчивость, зубрежка и великолепная концентрация внимания. Однажды после экзамена, во время которого разразилась сильная гроза, ее одноклассницы принялись обсуждать аномалии природы. Каково же было их удивление, когда, обратившись к Маргарет, они услышали:
    – Какая еще гроза?![54]
    Мэгги настолько погрузилась в заполнение экзаменационного листа, что совершенно пропустила буйство стихии, царившее за окном.
    В отличие от преподавателей, с которыми у Тэтчер быстро сложились хорошие отношения, со сверстниками общего языка найти ей так и не удалось. Хотя Маргарет и пыталась. Она частенько приносила различные сладости из бакалейной лавки своего отца, старалась быть общительной, но все безрезультатно. Одним не нравились ее надменная интонация и властный тон, другим – набитый учебниками ранец и всезнайство. Когда родители спрашивали своих девочек: «Почему ты не хочешь быть похожей на Маргарет Робертс?» – те лишь заливались громким смехом. И было отчего. Каждый раз, когда школу посещал кто-нибудь из именитых гостей, Маргарет первой задавала вопрос. При этом делала это с такой неподдельной серьезностью, словно находилась не в школьном классе, а не заседании кабинета министров.
    – Она умела правильно использовать слова в том возрасте, когда большинство ее школьных подруг изъяснялись лишь междометиями, – добавляет Маргарет Гудрич.[55]
    С годами неподражаемая мисс Робертс превратится в одну из легенд маленького Грэнтема. В 1990-е годы жители города станут свидетелями следующей сцены. Две девочки лет одиннадцати возвращались из школы, делясь друг с другом своими познаниями.
    – Я в этом уверена, – хвастливо заметила одна из них, упоминая про какой-то интересный факт.
    – Да этого не может быть! – возразила другая.
    – Говорю же тебе, это правда, – продолжала настаивать первая, – я узнала это от самой Маргарет Робертс, а она всегда права.[56]
    Однако все это будет потом. В 1930-е и 1940-е годы Маргарет столкнется с гораздо более серьезным испытанием, нежели отсутствие близких подруг. 3 сентября 1939 года в 11:15, как и большинство англичан, Мэгги, прильнув ухом к радио, слушала усталый голос премьера Невилла Чемберлена:
    – Официально заявляю вам, что никакого ответа не последовало. С этого момента наша страна находится в состоянии войны с Германией.
    Теперь все резко переменилось. Пробирающие до костей звуки сирен, новые правила затемнений, ночные рейды люфтваффе, карточная система и постоянный страх вторжения фашистов на Туманный Альбион – вот что заполнило некогда мирные будни. На скорую руку в школьном дворе были построены два бомбоубежища, а вместо привычных уроков ученики стали помогать взрослым в строительстве защитных сооружений и сборе урожая.
    Несмотря на свой провинциальный статус, Грэнтем подвергся мощным бомбардировкам. Было время, когда на него падало больше бомб в расчете на душу населения, чем на любой другой город в Великобритании. Словно подопечные Геринга мстили ему за связь с автором закона всемирного тяготения, подтверждая слова русского поэта: «Да не все то, что сверху, – от Бога».[57] На самом же деле сэр Исаак был тут совершенно ни при чем. Если люфтваффе и привлекало что-то в Грэнтеме, то наверняка не его историческое прошлое, а заводы по производству танков, активно заработавшие во время битвы за Британию.
    Однажды во время налета снаряд едва не превратил в руины здание Кественской школы. Уходя от огня зениток, немецкий бомбардировщик стал резко снижаться и при подлете к школе сбросил несколько бомб, которые цепочкой разлетелись на спортивной площадке и чудом не задели главное здание. Не минули угрозы бомбежек и бакалейную лавку Альфреда. Когда раздавались звуки воздушной тревоги, Робертсы, не имея в своем доме бомбоубежища, забирались под огромный обеденный стол. Прежде чем нырнуть в укрытие, каждый хватал что-то ценное, для Маргарет это были учебники и тетради.
    Единственным утешением был радиоприемник Philips, по которому она с замиранием сердца слушала выступления Уинстона Черчилля.
    – Мы не отступим! – прорывался сквозь эфир рокочущий голос британского премьера. – Мы пойдем до конца! Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с еще большей уверенностью и энтузиазмом в воздухе! Мы защитим наш остров! Мы будем сражаться на пляжах, на местах высадки, на полях, на улицах, на холмах, мы никогда не сдадимся![58]
    Каждый человек, переживший войну, навсегда сохранит память об этом кошмаре. Сохранит ее и Маргарет – и даже сделает собственные выводы о причинах трагедии, в корне отличавшиеся от представления большинства современников. Возможно, сегодня никто бы не обратил на это никакого внимания, если бы не одно обстоятельство – именно из данных выводов сформируются внешнеполитические взгляды Тэтчер в годы премьерства.
    Большинство англичан, прошедшие через ужасы фронтовой жизни, вернулись домой с твердой убежденностью, что подобное больше никогда не должно повториться. И гарантом будущего мира может стать объединение европейских государств в единое целое. Для Маргарет же все международное сотрудничество в годы войны сводилось к «особым отношениям» между Черчиллем и Рузвельтом, словно предопределив ее скептицизм в отношении Европейского сообщества и особую привязанность к США.
    Вторая мировая война станет важным периодом в ее жизни и по другой причине. Пока Черчилль вел страну к майской победе, Маргарет пришлось задуматься о собственном жизненном пути, решая, какую профессию выбрать и в какое учебное заведение поступать. Мэгги нравились многие дисциплины. Она увлекалась биологией, математикой, цветоводством и даже спортом, став капитаном местной хоккейной команды. Хотя хорошей спортсменки из нее так и не получилось.
    – Я была не слишком хорошим игроком, хотя и выступала некоторое время за школьную хоккейную команду. Если честно, я не получала особого удовольствия от игры.[59]
    Куда больше ее привлекала Индия – «сверкающий бриллиант в короне Британской империи», как выразился Уинстон Черчилль. Начитавшись Киплинга, Мэгги грезила о таинственном субконтиненте, решив посвятить себя миссионерской деятельности. От безумного шага ее попыталась отговорить директриса Кественской школы Дороти Гиллис, но, похоже, без особого успеха.
    – Мэгги, на подобную службу обычно не принимают женщин, – примется убеждать ее Дороти, – да и работа в Индии не из легких занятий.
    – Тем более следует попытаться! – одухотворенно ответит Маргарет.[60]
    К счастью, опьянение было недолгим. После небольших размышлений Тэтчер решила заняться химией. Ей нравились преподавательница Кейти Кей, сам предмет и его практическая направленность.
    – В то время мы были ослеплены достижениями науки, – признается Маргарет своему раннему биографу Джорджу Гардинеру в 1975 году. – Мы искренне верили, что не существует вопросов, на которые она не смогла бы дать ответ.[61]
    К тому же это было и достаточно выгодно. На химический факультет поступало немного желающих, да и ученая степень служила неплохим гарантом при поиске работы в послевоенной Британии.
    Не успела Маргарет погрузиться в составление формул и решение задач, как ее тут же одолели сомнения.
    – Правильно ли я поступила? Даст ли мне химия действительно то, что я хочу? Может быть, имело смысл заняться юриспруденцией? – мучила она себя бесконечными вопросами.
    – Чепуха! – успокоил ее друг отца юрист Норман Уиннинг. – Я сам окончил физический факультет и нисколько об этом не жалею. Получи научную степень, а затем учись на юриста. Научный склад ума тебе только поможет.
    – Этот совет стал для меня воистину решающим, – призналась спустя годы Маргарет.[62]
    Если выбор профессии вызвал небольшие колебания, то с учебным заведением все обстояло намного проще. В 1941 году единственная подруга Тэтчер Гудрич поступила в Оксфордский университет, фактически решив за нее проблему выбора. Оставалось только осуществить задуманное.
    Для сдачи вступительных экзаменов необходима была латынь, и Маргарет с фанатичным рвением засела за новый предмет. Всего за один год ей удалось освоить программу четырехлетнего курса и сдать в декабре 1942 года вступительные экзамены в один из старейших колледжей Оксфорда, Самервилл. Для подстраховки экзамены были также сданы в Ноттингемский университет и Бедфорд-колледж Лондонского университета. В последние два заведения поступить удалось, а Самервилл, как нарочно, ответил отказом.
    К счастью для Маргарет, до проходного балла ей не хватило совсем немного, поэтому руководство колледжа согласилось принять ее на следующий год, в октябре 1944 года. Тут в дело вмешалась мисс Гиллис:
    – Мэгги, не отчаивайся. Подучишься у нас и на следующий год отправишься в Оксфорд.
    Услышав это, Маргарет пришла в бешенство. Хлопнув дверью, она выбежала из кабинета директрисы. От гнева ее трясло, а лицо покрылось багровыми пятнами. Позже она прошипит Маргарет Гудрич:
    – Дороти ставит мне палки в колеса, пытаясь помешать осуществить заветную мечту.[63]
    Со временем эмоции пройдут, а неприятный осадок останется. Посетив школу в 1960 году в качестве почетной гостьи, Маргарет у всех на глазах поправит мисс Гиллис, когда та неправильно произнесет какое-то латинское выражение. Укол был вдвойне обиднее от того, что именно Дороти Гиллис отказалась заниматься с Тэтчер латинским языком, согласившись при этом помочь Маргарет Гудрич. В 1982 году, снова посетив Кественскую школу, Маргарет произнесет торжественную речь, сознательно не сказав ни слова о бывшей директрисе.
    Вражда враждой, а поступления в Оксфорд пришлось бы ждать еще год, если бы не счастливый случай. Спустя три недели после начала семестра одна из студенток Самервилла отказалась от своего места, и оно тут же было предложено Тэтчер.
    На следующие сутки после получения счастливой новости Маргарет уже сидела в поезде, который на полных парах уносил ее от провинциального Грэнтема к будущей жизни.

Глава 2. Призвание и профессия

Несостоявшийся химик

    Выпуская густые клубы серого дыма, поезд медленно подъезжал к перрону. Издав характерный звук, он немного содрогнулся, накренился вперед и плавно остановился. Открылись двери вагонов, и пустая платформа стала быстро заполняться людьми. Среди пассажиров, сошедших в тот промозглый октябрьский день на станцию, была семнадцатилетняя Маргарет Хильда Робертс. В книге ее жизни только что перевернулась последняя страница первой главы, а на белом чистом листе каллиграфическим почерком какая-то неведомая глазу рука размеренно стала выводить «Самервилл-колледж, Оксфорд».
    Основанный в 1879 году, женский колледж Самервилл считался относительно молодым среди учебных заведений знаменитого университета. Ко времени поступления в колледж Маргарет в его стенах учились 85 девушек, он пользовался хорошей репутацией и был известен своей демократичностью. Например, Самервилл был одним из немногих колледжей, не обращавших внимания на религиозные предпочтения своих воспитанниц. Также он стал первым учебным заведением в Великобритании, выпустившим в свет женщину премьер-министра. Ей стала Индира Ганди, учившаяся в Самервилле за восемь лет до поступления в него другого главы правительства – Маргарет Тэтчер.
    Как однажды верно заметил Бенджамин Дизраэли, «в жизни каждого великого политика есть место, оказавшее огромное влияние на формирование его личности и характера». Для Франклина Рузвельта им стал Гарвардский университет, для Уинстона Черчилля – Бленхеймский дворец, для Шарля де Голля – военное училище Сен-Сир. В случае с Маргарет Тэтчер роль судьбоносного клочка Земли будет суждено сыграть Оксфорду.
    Массивные здания из желтоватого камня давно перестали выполнять функции простого учебного заведения. На протяжении многих веков они олицетворяют собой уникальную возможность – билет, способный за считаные годы доставить своих выпускников до станции «Слава, Влияние и Могущество».
    Как верно заметит британский историк Джон Кэмпбелл:
    И по сей день на Туманном Альбионе бытует мнение, что человек, не прошедший через Оксфорд или Кембридж (сокращенно Оксбридж), лишается практически всех шансов стать частью высшего общества. Бывают, конечно, и исключения. Например, все тот же Уинстон Черчилль, ограничивший свое формальное образование знаменитой школой Хэрроу и королевской военной академией Сэндхерст. Хотя даже Черчилль больше подтверждает, нежели опровергает данное правило. Ведь если разобраться, никакой Оксбридж не помог бы ему попасть в ряды элиты – по той простой причине, что он уже был ее частью по праву рождения.
    Маргарет прекрасно знала об огромных возможностях знаменитого университета и была настроена использовать их сполна. Переступая через порог своей альма-матер, она грезила о новых друзьях и приятных впечатлениях, однако, как это часто бывает в жизни, столкнулась с разочарованием и психологическим шоком.
    – Оксфорд мне совершенно не понравился, – признается спустя годы Тэтчер. – Монументальные здания производили впечатление лишь своей громоздкостью, но далеко не изяществом архитектуры. Все казалось холодным и отталкивающе непритязательным.[65]
    Слишком сурово и слишком откровенно. Возможно, если бы на месте Оксфорда оказался Кембридж с его живописным пейзажем у реки Кем, реакция Мэгги была бы менее шокирующей.
    – Для наивной девушки, которой еще не исполнилось и восемнадцати лет, – комментирует Крис Огден, – оживленный Оксфорд и правда мог показаться таким же чуждым и неведомым, как оборотная сторона Луны.[66]
    Не менее важным было и время поступления Маргарет в новое учебное заведение. За окном стоял 1943 год – разгар Второй мировой войны, наложившей неизгладимый отпечаток на привычный распорядок дня. Интеллектуальные коллоквиумы заменили потребности военного времени, превратив университет в центр разработки радара, пенициллина и углеводорода.
    Каждый день приходилось готовиться к худшему. У главных ворот построили защитные стены от взрывной волны, рядом разместили гигантские цистерны для тушения пожара. Учиться приходилось в неотапливаемых помещениях, сидя на лекциях в верхней одежде. В свободное от учебы время студенты активно участвовали в программе «Копай ради победы». Маргарет дежурила у пожарного поста и разносила кофе в местной солдатской столовой.
    Многие продукты питания попали под запрет, а привычные удобства были строго лимитированы. Так, например, полностью отменили сахар, а горячей водой разрешалось пользоваться, наполняя ванну не больше чем на двенадцать сантиметров. И это притом, что за все годы войны на Оксфорд не упало ни одной бомбы. Как утверждают историки, Гитлер хотел использовать университет в качестве своей собственной штаб-квартиры, поэтому все здания должны были находиться в сохранности и ждать приезда фюрера.
    Свою роль в недружелюбном отношении к Оксфорду сыграло и психологическое состояние «железной леди». Разместившись в скромной комнатке студенческого общежития, Маргарет впервые для себя столкнулась с чувством одиночества и тоски по дому.
    – Да, мне страстно хотелось вернуться в Грэнтем, – вспоминает Тэтчер, – с другой стороны, в этом нет ничего удивительного. В вашем доме должно быть серьезно что-то не так, если вы не вспоминаете о нем.[67]
    В довершение всего привыкшая к общению Мэгги оказалась в изоляции. Сокурсницы открыто насмехались над ее амбициозностью и постоянными упоминаниями о вездесущей фигуре Альфреда Робертса. В каждом диалоге только и слышалось:
    – Мой папа сказал это…
    Или:
    – Мой папа думает так…
    При этом она всегда добавляла:
    – Мой папа – мэр Грэнтема и добился всего сам.
    Насмешкам подвергались и ее линкольнширский акцент, и строгая интонация.
    – Голос Мэгги звучит настолько серьезно, будто она собирается сообщить вам о смерти вашего любимого песика, – смеялись однокурсницы.[68]
    Тэтчер же как ни в чем не бывало твердила о собственной избранности, не к месту добавляя, что активно брала уроки дикции у одного из частных преподавателей, перед тем как поступить в Оксфорд.
    – Мэгги производила впечатление очень незащищенной молодой девушки, заботящейся лишь о том, чтобы совершать правильные поступки, – утверждает учившаяся с ней Шейла Броун.[69]
    Маргарет ничего не оставалось, как бродить по окрестностям Оксфордшира, «наслаждаясь своей компанией и собственными мыслями».[70]
    – Когда живешь дома, даже понятия не имеешь, что значит оказаться одной, – грустно заметит Тэтчер.[71]
    Пытаясь справиться с одиночеством, Маргарет развесит в своей комнате пейзажи любимых мест, пока с ужасом не обнаружит, что стесняется своего происхождения и собственного прошлого.
    – Признайся, разве тебе не хочется сказать, что ты окончила Челтнем[72] или еще какое-нибудь знаменитое заведение, но только не Кественскую школу для девочек? – спросит она в отчаянии свою старую подругу Маргарет Гудрич.[73]
    За всю многовековую историю человечество нашло только два эффективных средства борьбы с одиночеством – забыться в дурмане или в работе. Всегда испытывая презрение к первому, Маргарет решила выбрать второе, с головой окунувшись в химические исследования.
    Лекции начинались в девять часов, но Мэгги была на ногах уже в 6:30. Не дожидаясь занятий, она самостоятельно штудировала учебники и решала задачи. Затем шла на лекции, посещала лаборатории и читальный зал, так что к себе в комнату Маргарет возвращалась уже затемно. В одиночестве съедала скромный ужин, состоящий, как правило, из буханки хлеба да пары яиц, и снова садилась за книги.
    Научным руководителем Маргарет стала профессор Дороти Ходжкин – знаменитый британский ученый, лауреат Нобелевской премии 1964 года и первая женщина после сестры милосердия Флоренс Найтингейл, получившая из рук монарха знаменитый орден «За заслуги». Дороти была автором уникальной методики определения структуры пенициллина путем прохождения рентгеновских лучей через кристаллы. Вместе с Маргарет она пыталась использовать данные наработки для определения протеиновой структуры нового антибиотика грамицидина Б. Однако здесь ее постигнет неудача. Последний окажется намного сложнее пенициллина и поддастся ученым только сорок лет спустя – в середине 1980-х годов.
    Наблюдая за столь напряженной исследовательской работой молодого химика, невольно возникает вопрос: «Каких успехов удалось достичь мисс Робертс в науке?» Если быть откровенным, то небольших.
    – Маргарет не подавала особых надежд, – вспоминает известный ученый и ректор Самервилла в 1945 году Джанет Вон. – Она была вполне обычным химиком, никто и не думал, что ей удастся добиться столь многого.[74]
    С ней согласна и Дороти Ходжкин:
    – Я бы оценила ее на твердую четверку. Всегда можно было рассчитывать, что Маргарет удастся подготовить хорошо продуманный научный доклад, но ей явно чего-то не хватало.[75]
    Тэтчер не хватало искры гениальности и воображения. Даже спустя годы у нее гораздо лучше будет получаться анализировать и выполнять, чем изобретать и выдумывать.
    – Несмотря на всю свою страсть к переменам, Маргарет никогда нельзя было назвать новатором в полном смысле этого слова, – замечает хорошо ее знавшая Пенни Джунор. – У нее отсутствует воображение, и это не позволяет ей выйти за существующие рамки.[76]
    В поведении Тэтчер была и еще одна особенность, которая не могла не скрыться от глаз проницательной Дороти Ходжкин.
    – Лично мне кажется, Маргарет так никогда и не питала глубокого интереса к химическим исследованиям.[77]
    Как это ни парадоксально, но Тэтчер действительно была далека от химии. Тихие исследования в лабораториях оказались не способны удовлетворить ее возрастающие с каждым днем амбиции и стремление к общественной деятельности. В детские годы Маргарет часто исполняла хоралы в методистской церкви своего отца на Финкин-стрит. Обладая хорошо поставленным голосом, она решила попробовать себя в пении и записалась в оксфордский хор.
    У Мэгги получалось достаточно хорошо. Вскоре она заняла позицию первого альта, принимая участие как в классических постановках – «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха и «Немецкий Реквием» Иоганнеса Брамса, так и в исполнении более современных авторов – «Гимн Иисуса» Густава Хольста и «Рио Гранде» Константа Ламберта.
    Одновременно с пением в хоре Тэтчер увлеклась театром. Она с удовольствием ходила на спектакли по мотивам произведений Чехова и Шекспира. Ей даже посчастливилось попасть на одну из постановок Драматического общества Оксфордского университета (ДООУ) в главной роли с Кеннетом Тинаном[78] – последним денди Оксфорда.
    – К сожалению, я не запомнила саму пьесу, – вспоминает Маргарет спустя годы, – всегда было сложно отличить Кена Тинана на сцене от Кена Тинана в повседневной жизни.[79]
    Но больше всего ей понравились бальные танцы, интерес к которым она сохранит и в более зрелом возрасте. Уже спустя годы, будучи премьер-министром, Тэтчер с восторгом будет вспоминать, как после торжественного обеда у Рональда Рейгана ее пригласит потанцевать британский посол в США Нико Хендерсон.
    – Не поверите, весь вечер мне очень хотелось потанцевать, – взволнованно признается Маргарет, – я думала, никто так и не осмелится меня пригласить.
    По словам Хендерсона, «премьер танцевала великолепно».[80]
    Расширяя свой кругозор в искусстве, Мэгги не забыла познакомиться и с более приземленными вещами. Так, в Оксфорде Тэтчер выпила свой первый бокал вина и выкурила первые сигареты.
    – И то и другое оставило меня равнодушным, – вспоминает Маргарет, – возможно, если бы я проявила определенную настойчивость, мне удалось бы их распробовать лучше. Но я не стала этого делать, а на сэкономленные от сигарет деньги решила покупать каждый день новый номер «The Times».[81]
    Театр, музыка, танцы – все это были полумеры, способные разве что скрасить однообразные будни, но не более того. Настоящей отдушиной для Маргарет стала политика.
    – Что меня действительно привлекало в данном виде деятельности, так это возможность общения с большим количеством людей из самых разных слоев общества.[82]
    Кроме того, ей всегда нравилась атмосфера выборов с ее незабываемым сочетанием адреналина, борьбы и эмоций. В своей первой избирательной кампании Тэтчер приняла участие, когда ей едва исполнилось десять лет. Она не только активно агитировала за кандидата от консерваторов в Грэнтеме Виктора Уоррендера, но также бегала от штаба партии до избирательного участка, отмечая галочкой фамилии проголосовавших. Знакомство с политикой тогда прошло успешно. Уоррендер с легкостью прошел в нижнюю палату парламента, а довольная Мэгги получила личную благодарность и была вне себя от счастья.
    В Оксфорде Маргарет вступит в Консервативную ассоциацию Оксфордского университета (КАОУ), чем доставит немало радости своим однокурсникам. Особенно когда с характерной для себя строгой интонацией начнет предлагать билеты на какое-то очередное собрание Консервативного клуба. Большинство студентов придерживались левых взглядов. Не сумев сдержать смех, они обычно просто выбегали из помещения.
    – Если бы мне тогда кто-нибудь сказал, что первой женщиной премьер-министром станет одна из нас, я никогда бы не подумала о Маргарет, – вспоминает участница тех событий Энн Дэйли. – Большинство находило ее слишком скучной, а мы тогда считали, что скучные люди не могут достичь высоких постов.[83]
    В другой раз, дежуря на пожарном посту вместе с Ниной Боуден, Маргарет выслушала от нее целую лекцию против консерватизма:
    – Девушки, вышедшие из низов, как мы с тобой, должны стремиться построить новый, более совершенный мир, а не заигрывать с различными званиями и привилегиями. В клубе лейбористов состоят самые интересные люди Оксфорда, тогда как у консерваторов все безжизненно, словно в стоячем пруду.[84]
    Как заметит ректор Самервилла Джанет Вон:
    – Если в Маргарет и было что-то интересное, то только ее консерватизм. Большинство молодежи, особенно в Самервилле, придерживались левых взглядов.[85]
    В принципе, в этом нет ничего удивительного. Университеты всегда тяготели к социальным теориям, и Оксфорд в данном случае не стал исключением.
    – Кто в молодости не был революционером, у того нет сердца, но тот, кто остался им и в старости, у того нет разума, – любил повторять Уинстон Черчилль.
    Были и более объективные причины непопулярности консерватизма среди молодых людей. К моменту вступления Маргарет в КАОУ в 1943 году государством управляло коалиционное правительство, состоящее из представителей нескольких партий. Подобная многопартийность поставила тори в двусмысленное положение.
    – Внутри страны консерватизм воспринимают как дешевую шутку! – возмущался в октябре 1942 года заднескамеечник лорд Уильям Скотт. – Пресса и Би-би-си третируют нас с заслуженным презрением. Мне кажется, что партия тори уже давно не похожа на слаженно работающий механизм.[86]
    При этом главным виновником подобной метаморфозы стал не кто иной, как лидер консервативной партии и коалиционного правительства Уинстон Черчилль. Дважды выбиравший между либералами и консерваторами, он всегда очень свободно трактовал партийные нормы и правила. За все шестьдесят лет парламентской деятельности Черчилля гораздо больше интересовало положение собственной личности и интересы государства, нежели формирование партийной идеологии. Появившаяся в результате этого размытость между вигами и тори не могла не сказаться отрицательно на восприятии консерватизма подрастающим поколением. Но только не для Маргарет Робертс. Она еще в детские годы агитировала за тори, ее отец был консерватором, а главный кумир, Уинстон Черчилль, – лидером партии.
    Сегодня уже трудно сказать, отдавала ли Маргарет себе отчет в том, как повлияло вступление в партию на формирование ее личности. Скорее всего, нет. А ведь на самом деле влияние было огромным. Примкнув к меньшинству, Мэгги оказалась во враждебной среде. Она и раньше не пользовалась популярностью в школе, но здесь неприязнь к ней была выражена намного глубже и жестче. Ее воспринимали как изгоя, отщепенца, маргинала. Над ее убеждениями смеялись, а общества сторонились. Ей оставалось два пути – либо сломаться, либо выстоять.
    Первое для Маргарет было невозможно, и, стиснув зубы, она выбрала второе. Рассматривая себя как гонимого мессию, она насквозь пропиталась своими убеждениями, закалив сердце и душу. Именно тогда в недрах университетских аудиторий в Англии появилась новая Жанна д’Арк, готовая с религиозным фанатизмом отстаивать свои идеалы. В мире стало существовать только два мнения – ее и неправильное. Ни о каких компромиссах не могло быть и речи. Политические противники неправы, а их предложения враждебны интересам страны.
    – Если у меня гостили интересные и знатные люди, – вспоминает Джанет Вон, – я никогда не приглашала Маргарет Робертс. Она была неинтересным собеседником. Иногда нам случалось говорить о политике, но с ней невозможно было спорить. Она такая твердокаменная![87]
    Даже хорошо расположенных к ней людей передергивало, когда она принималась обращать всех в свою веру.
    – Слишком уж часто ее начинало зацикливать, – вздыхала Маргарет Гудрич.[88]
    Не добавляло ей популярности и полное отсутствие юмора. Кокетливая улыбка или вовремя произнесенная шутка могли спокойно разрядить напряженные ситуации, но Тэтчер была на это не способна. За всю свою долгую общественную жизнь она так и не научилась понимать анекдоты, не говоря уж о том, чтобы рассказывать их своим друзьям. Если в ходе проведения какого-то мероприятия в протокол вставлялась шутка, Маргарет предупреждали заранее. Тэтчер бросала лишь удивленный взгляд и озадаченно произносила:
    – О!
    Когда в середине 1970-х годов она посетит Оксфорд, ее торжественная речь начнется довольно странно:
    – Привет, выпускницы Самервилла и налогоплательщицы!
    И дальше последует сухая часовая лекция о налоговом праве. Половина слушателей быстро покинет свои места, другая же продолжит нервно ерзать на стульях, коря себя за нерешительность.[89]
    Враждебность со стороны вигов и лейбористов была не единственным, что способствовало закалке характера «железной леди». Свою роль сыграла и сама консервативная партия, настороженно относившаяся к привлечению в политику представительниц слабого пола.
    – Политика была не из легких занятий для учившихся в Оксфорде женщин, – вспоминает один из современников. – Маргарет не только не включили в союз[90], но также запретили посещать знаменитый Каннинг-клуб, лишив ее возможности скрестить шпаги и принять участие в диспутах с другими консерваторами.[91]
    Дискриминации подвергались не только девушки, которые хотели принять участие в политических дебатах, но и просто желающие получить образование. Так, например, в 1920-е годы женщины, сдавая экзамены, сидели на особых местах, огороженных специальными ширмами. Не лучше обстояло дело и с преподавательским составом. Вплоть до 1945 года в штате Оксфордского университета не было ни одной женщины, которой бы присвоили полное профессорское звание.
    Когда Маргарет училась на втором курсе, в 1944 году, Оксфордский союз вынес на обсуждение вопрос о принятии женщин в свои ряды. Результаты голосования сказали сами за себя – 24 голоса «за» и 127 «против». Пройдет 20 лет, и только в 1963 году среди членов союза появятся первые представительницы прекрасного пола. А спустя еще четыре года, в 1967 году, президентом союза будет избрана первая женщина – Беназир Бхутто, ставшая впоследствии премьер-министром Пакистана.
    Маргарет оказалась в сложной ситуации – постоянный град насмешек лейбористов и прохладное отношение со стороны консерваторов могли сломать кого угодно, но только не мисс Робертс. Она еще крепче сжимала губы, усердно готовясь к своему часу. Как только долгожданный момент настал, Мэгги одной из первых вскарабкалась на баррикады и принялась сражаться за будущее тори. При этом она была преисполнена такой решимостью и убежденностью в собственной правоте, что ей завидовало большинство более опытных и мужественных коллег.
    Летом 1945 года в Великобритании были объявлены всеобщие выборы, не проводившиеся в стране уже десять лет. Консерваторы выступили сплоченными рядами, глубоко уверенные в предстоящей победе. К моменту роспуска парламента они занимали 432 места из 615 и имели в своем рукаве такого джокера, как Уинстон Черчилль.
    Лидер тори также с оптимизмом смотрел на избирательную кампанию, позволяя себе даже некоторые вольности. Выступая 4 июня, он произнесет печально знаменитые слова:
    – Ни одно социалистическое правительство не сможет удержаться у власти, не прибегнув к какой-нибудь форме гестапо[92].
    Фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Лидер лейбористов Клемент Эттли назовет это выступление «второсортным изложением идей австрийского профессора Фридриха Августа фон Хайека», а самого Уинстона станут атаковать вопросами: «А как же насчет гестапо?»
    Среди слушающих речь Черчилля была и Маргарет Робертс, прильнувшая к радиоприемнику в одной из студенческих аудиторий Самервилла. Когда прозвучала злополучная фраза, в ее голове тут же промелькнуло: «Ну это уж он слишком!»[93] Однако делать было нечего, впереди ее ждали новые выборы, а значит, и новая борьба, и новая аудитория.
    В Оксфорде за место в парламенте скрестили шпаги консерватор Квентин Хогг и лейборист Фрэнк Пакнем. Квентин победит, сделав впоследствии успешную карьеру и заняв пост лорда-канцлера[94] в правительстве Тэтчер, которая активно агитировала за него еще в далеком 1945 году. Однако основная борьба развернулась для Маргарет не около стен университета, а в ее родном Грэнтеме, куда она отправилась отдыхать на каникулы.
    Отдыхать долго не пришлось. Не успела Мэгги разместиться в родном доме на Норт Пэрейд, как ее тут же закрутил вихрь политической борьбы, развернувшейся между представителем тори майором авиации Джорджем Вортсом и лейбористом Дэнисом Кендаллом. Агитируя за любимую партию, Маргарет произнесла свою первую[95] речь, такую же противоречивую, как и вся ее политическая карьера. Ни разу не покидая пределов Туманного Альбиона, девятнадцатилетняя дочь Альфреда Робертса удивила всех, посвятив свое выступление исключительно проблемам внешней политики. Она потребовала «разоружения Германии и призвания ее к ответу», реставрации разрушенной Европы, а также подняла вопрос о налаживании отношений с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Слава богу, что набат «холодной войны» еще не пробил к тому времени.
    Вортс был более осторожен, сделав лозунгом своей кампании «За сельское хозяйство и Черчилля».[96] Маргарет спокойно отбросит первую составляющую, направив весь свой максимализм на защиту любимого премьера. В заключительной части выступления разгоряченная Мэгги нанесла удар по своему оппоненту, заклеймив Кендалла как «независимого» кандидата, не имеющего понятия, за что он ратует и на каких убеждениях стоит.[97]
    Знала ли тогда Маргарет, что все ее старания были тщетны? Вортс не одержит победы, а консерваторы понесут одно из самых унизительных поражений. Результаты выборов[98] станут не просто отрезвляющим душем, они превратятся в Ниагарский водопад, мощнейшим потоком смывший с лиц тори спесивость и оптимизм. Маргарет была потрясена не меньше других, отказываясь принять случившееся.
    – Я просто не верю, что страна смогла отбросить Уинстона! – возмущалась Тэтчер. – Это что-то невероятное! Фантастика![99]
    Несмотря на тотальное поражение, и для самой партии, и для ее рядового члена Маргарет Робертс ситуация складывалась более или менее удачно. Результаты выборов говорили сами за себя – необходимы перемены. И они последовали. Постепенно изменились идеологические основы, а сама партия стала расширяться за счет вернувшихся с фронта солдат. В 1945 году КАОУ приняла в свои ряды тысячного члена, а спустя всего год ее численность возросла до 1750 человек.
    Маргарет работала, как никогда. Она агитировала за тори, организовывала различные встречи и семинары. В октябре 1946 года ее пригласили на ежегодную партийную конференцию в Блэкпуле. Впервые прикоснувшись к своему Граалю, Тэтчер была потрясена.
    – На меня произвели неизгладимое впечатление как размеры самой партии, так и то, что значит быть членом такой организации людей, где исповедуют одинаковые идеалы и цели, – делилась она своими впечатлениями.[100]
    Тэтчер и раньше симпатизировала лидерам партии, теперь же ее чувства распространились на обычных, рядовых тори. Так начался роман, растянувшийся на десятилетия и еще не раз выручавший Маргарет в трудную минуту. Именно к рядовым членам будет апеллировать Тэтчер в моменты кризисов, при этом каждый раз добиваясь своего.
    По возвращении в Оксфорд Маргарет ждал первый крупный успех. Подавляющим большинством голосов она была избрана президентом КАОУ, став третьей женщиной в истории ассоциации, возглавившей столь ответственный пост. Начиная с этого момента Мэгги впервые отдала предпочтение своей политической деятельности, поставив ее выше химических исследований. Когда летом 1947 года пришло время сдавать выпускную работу, знаний Маргарет хватило лишь на отметку «удовлетворительно». По результатам защиты ей была присуждена степень бакалавра наук (химия) второго класса.
    С получением диплома перед Тэтчер распахнулись двери в новую жизнь. Но прежде чем сделать шаг вперед, Маргарет обернулась назад, чтобы подвести первые итоги. Попытаемся это сделать и мы.
    Влияние Оксфорда на Тэтчер носило очень противоречивый характер. С одной стороны, Мэгги закончила университет как химик. При этом важным здесь является не то, каких именно успехов ей удалось добиться в науке, а сама тренировка ума и формирование особого методологического подхода. Какие бы проблемы ни возникали на ее жизненном пути, Тэтчер всегда будет рассматривать их через призму своей пусть и непродолжительной, но научной деятельности.
    Одновременно с химическими исследованиями именно в Оксфорде Маргарет впервые серьезно займется политикой. Здесь же начнет свое формирование и новое политическое течение, получившее впоследствии название «тэтчеризм».
    И тем не менее если Оксфорд и оказал какое-то влияние на одну из самых известных своих учениц, то оно получилось настолько ничтожным, насколько это вообще было возможно. В отличие от большинства людей, обращавшихся в университет за поиском истины, Маргарет поступила в Самервилл с четко устоявшимися взглядами и с каждым новым годом лишь убеждалась в собственной правоте.
    – К тому времени, когда я покинула Оксфорд с дипломом бакалавра наук второго класса, я знала уже достаточно много о жизни в целом и о мире политики в частности, – признается впоследствии сама Тэтчер. – За время учебы мой характер практически не изменился, равно как и мои убеждения. У меня было достаточно четкое представление, в каких отношениях я состою с другими людьми, их амбициями и мнениями.[101]
    Не менее противоречиво сложились у Тэтчер отношения с Оксфордом и после его окончания. Казалось бы, став провозвестницей нового курса, Маргарет должна была любить и жаловать университетскую элиту, однако и этого не произошло. Тэтчер всегда с презрением смотрела на «идеи», как таковые. Когда ей в 1968 году скажут, что лидер майской революции Даниэль Кон-Бендит получил известность благодаря тому, что «поставил ряд умных вопросов», Маргарет с ехидством ответит:
    – Было бы гораздо лучше, если бы он нашел ряд умных ответов![102]
    Не жаловала она и студентов.
    – Для Маргарет они были не больше чем паразиты, сидевшие на шее налогоплательщиков и оскорблявшие тех, кто их кормит, – замечает известный аналитик тэтчеровского правления Джон Кэмпбелл.[103]
    Что же до преподавателей, то к ним отношение было еще хуже.
    – Все эти революционные идеи, как, например, коммунизм, обычно зарождаются в кругах интеллектуалов и академиков, – будет возмущаться Тэтчер в 1988 году, – они распространяют яд, отраву.[104]
    Или в другой раз она со злобой скажет директору Лондонской школы экономики Ральфу Дарендорфу:
    – Университеты опрокинули Британию! Вы подвели нас![105]
    По распоряжению Тэтчер были сокращены расходы на научную деятельность[106], а также изменены принципы финансирования университетов и выдачи грантов. Как заметила известный британский философ Мэри Уорнок:
    – Просто Маргарет не хватает культуры, и она вообще слабо разбирается, для чего нужны университеты. Мне кажется, Тэтчер бы даже не тронуло, если бы в один прекрасный день ей сообщили, что Оксбридж куплен какой-нибудь компанией, например химическим концерном «Ай-си-ай».[107]
    Реформы Маргарет приведут к беспрецедентной «утечке мозгов» из Великобритании в США. Те же, кто решит остаться, затаят обиду и будут готовы нанести ответный удар.
    Удобный случай для мести представится в 1985 году, когда кандидатура Тэтчер после двух неудачных попыток (1979 и 1983 годов) будет выдвинута на присуждение почетного звания выдающегося выпускника Оксфордского университета. Еще до начала непосредственных обсуждений был создан специальный комитет противников, открыто выступивших против кандидатуры «железной леди». Развернулись горячие диспуты в аудиториях и на страницах прессы. Ситуация обострялась и тем, что семерым выпускникам, занимавшим впоследствии пост премьер-министра, почетное звание присваивалось без особых обсуждений.
    Результаты выборов удивили многих – 738 профессоров и преподавателей Оксфорда проголосовали «против» и лишь 319 – «за». Как было сказано в официальном заявлении:
    «Отказ в присуждении Маргарет Хильде Тэтчер почетного звания выпускника университета обусловлен нанесением возглавляемого ею правительства серьезного и систематического ущерба системе образования Великобритании, начиная с начальных школ и заканчивая передовыми исследовательскими программами».[108]
    Не лучше обстояло дело и с опросом учащихся – против нее высказались 80 % студентов Оксфорда и 90 % учеников ее родного Самервилла.[109]
    Тэтчер отреагирует в характерной для себя манере:
    – Если они отказываются присвоить мне это звание, то я буду последней, кто захочет его получить![110]
    В интервью американскому телевидению она будет еще откровеннее:
    – Это нисколько меня не задело, потому что я хорошо знаю Оксфорд. Я нисколько не удивилась. Это политическое голосование, хорошо показывающее, как работают социалисты. Мы, консерваторы, никогда не собирались соревноваться с Гарольдом Уилсоном[111] в присуждении почетных степеней.[112]
    История на этом не заканчивается. В апреле 1987 года Оксфорд снова выступит против Тэтчер, избрав в качестве своего ректора не протеже Маргарет, а одного из ее противников – Роя Дженкинса, известного сторонника Евросоюза и одного из членов «банды четырех» – социал-демократической партии, созданной бывшими лейбористами в 1981 году.
    В отличие от других мировых политиков, Маргарет не будет испытывать к своей альма-матер ничего, кроме обиды и злости. Подобное отношение распространится и на другие научные и образовательные институты. Как заметит известный британский политолог Э. Сэмпсон:
    – В течение всей своей политической карьеры Тэтчер постоянно демонстрировала враждебность в отношении королевских комиссий и комитетов академиков, считая их либералами, слабаками и социалистами.[113]
    Финальная точка будет поставлена в 1995 году. После издания второго тома мемуаров баронесса Тэтчер передаст весь свой архив в Кембриджский университет, решив тем самым сразу две проблемы – став на еще одну ступеньку ближе к великому предшественнику Уинстону Черчиллю, архив которого также хранится в Кембридже, и отдалившись от ненавистного Оксфорда.

Боевое крещение

    – Ты знаешь, мне не следовало учиться на химика!
    – С чего ты взяла? – удивилась Гудрич.
    – Нет, – продолжала Маргарет, – мне нужно было изучать юриспруденцию. Это именно то, что требуется для начала политической деятельности.
    Затем, сделав продолжительную паузу, Мэгги решительно добавила:
    На самом деле, закончив весной 1947 года Оксфорд, Маргарет не могла пойти ни в политику, ни в новое учебное заведение. И если в первом случае ей мешали пол и юный возраст, то во втором – отсутствие денег. Возвышенные идеалы Маргарет разбились о банальные жизненные вопросы – куда пойти работать и где взять средства для существования? Вместо того чтобы вновь сесть за парту и взяться за штудирование многотомных редакций законопроектов, Тэтчер записалась в местную комиссию по распределению выпускников и стала ходить на собеседования.
    После нескольких неудачных попыток ей предложили место в департаменте исследований и развития одной из старейших английских фирм по производству пластмассы – British Xylonite Plastics. Одновременно с Маргарет из Оксфорда были наняты еще девять человек – семь юношей и две девушки. При этом если специалистам мужского пола предложили оклад 400 фунтов в год, то для женщин эта сумма составила на 50 фунтов меньше – 350 фунтов в год[115].
    Позже Маргарет признается:
    – Немногие люди способны получать удовольствие от первых недель на новой работе. И я в данном случае не исключение.[116]
    Устраиваясь в BX Plastics, Маргарет думала, что будет личным помощником директора по развитию и исследованиям. На самом же деле она стала всего лишь еще одним исследователем в лаборатории, участвующим в разработке нового вещества для склеивания материалов из поливинилхлорида (ПВХ) с шерстью или металлом.
    Помимо исследований Тэтчер также приходилось посещать фабрику, непосредственно контактируя с рабочим персоналом. Трудно было найти более неподходящую кандидатуру для общения с мужчинами из цеха, чем мисс Робертс. Привыкшие обращаться друг к другу по имени и в панибратской манере, они были шокированы официальностью тона «железной леди», обращавшейся к ним исключительно по фамилии, да еще с этой непонятной приставкой «мистер».
    Вскоре Тэтчер стали называть Герцогиней, Тетей Маргарет и Робертс-сноб, а в ответ на ее предложения обычно показывали кукиш, едва она поворачивалась спиной.
    Маргарет была совершенно не способна поддержать разговор. Любой диалог неизменно превращался в монолог, а сила ее убеждения вызывала лишь улыбку у одних коллег и неприязнь у других.
    – Каждый раз, когда она начинает говорить о политике, – вспоминает одна из работавших с ней сотрудниц BX Plastics, – ее лицо краснеет, а саму всю начинает трясти. Возникает ощущение, что внутри Мэгги имеется какой-то источник энергии, приводящий в движение все ее существо.
    – Мне кажется, она так никогда и не была девушкой! – воскликнет однажды ее знакомая по местной методистской церкви мисс Мэри Прэтт.[117]
    Некоторые были более снисходительны.
    – Ее взгляды слишком упрощенны, – делится своими впечатлениями непосредственный начальник Тэтчер Стэнли Бутс. – Как тогда, так и сейчас[118] она свято верит, что каждый должен стоять на своих двоих. Если же говорить о ней как о химике, Маргарет явно не хватало воображения, чтобы стать хорошим исследователем. Впрочем, это идеально подходит для другого – политической деятельности.[119]
    Аналогичное непонимание царило и в общении со сверстницами. Как Маргарет ни старалась, если старалась вообще, ей так и не удалось найти общего языка с двумя другими выпускницами Оксфорда, принятыми в BX Plastics одновременно с ней.
    В принципе, в этом нет ничего удивительно. Не считая учебы в Оксфорде и принадлежности к одному полу, у Тэтчер практически ничего не было с ними общего. На всех вечеринках новенькие веселились до упаду, Мэгги же скромно сидела в уголке, проклиная себя, что вообще согласилась прийти в этот балаган. Как только представлялся удачный момент, она тут же покидала всеобщее веселье, предпочитая прощаться по-английски.
    Маргарет отличалась от своих сверстников не только внутренне, но и внешне. В то время как молодежь экспериментировала с одеждой, пытаясь найти что-то новое и необычное, Тэтчер придерживалась старомодного стиля, не перенося экстравагантности и вычурности. В целом же Маргарет всегда уделяла много внимания своему гардеробу. Она старалась одеваться у хороших портных, пользовалась известными косметическими продуктами Элены Рубенштейн, всегда была опрятна и аккуратна. Считая, что у нее толстые ноги, Мэгги отказалась от брюк. Единственное, что она могла себе позволить, так это небольшие изыски, например украсить дамскую сумочку собственной монограммой.
    Свой взгляд был у Тэтчер и на бытовые вопросы. BX Plastics располагалась в пригороде Кольчестера, поэтому, работая там, нужно было либо жить где-то в округе, либо снимать площадь. Большинство сотрудников были приезжие, поэтому выбирали второй вариант. Так, две выпускницы Оксфорда сняли недалеко от фабрики комнату и предложили Маргарет последовать их примеру. Но это было не для нее. Она не хотела делить свою площадь с кем-то другим, как, впрочем, и готовить себе пищу. Вместо скромных клетушек она сняла меблированные комнаты с пансионом в респектабельном доме Энид Макаулэй.
    Новое жилье находилось в самом Кольчестере, поэтому до работы приходилось добираться на автобусе. Однако Маргарет это нисколько не смущало – независимость была дороже. К тому же это не мешало ее главной цели. Какой бы деятельностью ни занималась Мэгги в BX Plastics, какие бы отношения ни складывались у нее с работниками цеха, клерками и другими исследователями, все ее устремления и желания были направлены на одно – на политику. В течение всей рабочей недели она только и ждала того прекрасного момента, когда в воскресенье вечером наденет черное бархатное платье и отправится на очередное заседание любимой партии.
    Забавно, но, даже находясь среди близких по духу членов «Юных консерваторов», Маргарет по-прежнему оставалась для них белой вороной. Большинство молодых людей считали, что Общество несет не только политические, но и социальные функции. Одни приходили на собрание ради общения, другие – для поиска своей второй половины.
    Для Тэтчер подобный утилитаризм был крайне неприемлем. Председатель «Юных консерваторов» Кольчестера Филип Фэлл вспоминает:
    – Маргарет считала, что вся деятельность Общества в социальной сфере не более чем пустая трата времени. По ее мнению, все силы нужно бросить на увеличение политической активности. Она была гораздо жестче большинства из нас. Мне иногда казалось, что Мэгги ни к кому не испытывала человеческих чувств, не считая, конечно, собственной персоны.[120]
    Маргарет и правда не собиралась играть в политику. Пока большинство ее современников думали лишь о том, как лучше провести свободное время или решить проблемы личной жизни, Тэтчер готовила себя к высокой миссии.
    Годы спустя Маргарет утверждала, что не рассматривала вначале политику как профессию. Решающим стал 1946 год, когда лейбористское правительство увеличило годовую зарплату членов парламента с 600 до 1000 фунтов в год.
    – Вот тогда-то и появилась возможность подумать о политической карьере, – вспоминает Тэтчер.[121]
    Окончательное решение попасть в палату общин было принято немного позже, на праздничном банкете, который Маргарет Гудрич, подруга Тэтчер, организовала в честь своего двадцать первого дня рождения. В конце вечера, когда все собрались на кухне, дочь Альфреда Робертса вступила в спор с одним из гостей по какому-то политическому вопросу. Неожиданно ее собеседник прервал разговор и произнес:
    – Мэгги, мне кажется, единственное, что тебе хочется больше всего, так это стать членом парламента.
    Ее как будто осенило. Маргарет вскочила с места и с невероятной решимостью воскликнула:
    – Да! Это действительно то, что я хочу![122]
    Красивая и вдохновенная история, способная произвести нужное впечатление. И Маргарет это прекрасно знала, поэтому в своих интервью постоянно пересказывала ее, лишь немного изменяя и приукрашивая детали. Так день рождения Гудрич попеременно превращался то в спор за чашечкой кофе после сельской дискотеки,[123] то в танцы,[124] а главный участник события, задавший решающий вопрос, – в «кого-то разговаривающего со мной»,[125] «одного из молодых пилотов»[126] и, наконец, просто «одного из мужчин».[127]
    Возможно, сегодня мы так и не узнали бы, что же произошло на самом деле, если бы не сама Маргарет Гудрич. Историческая беседа действительно состоялась на ее двадцать первом дне рождения. И здесь обнаруживается первая интересная деталь. Праздничное мероприятие произошло не в 1946 году, а накануне Рождества 1944 года. Другими словами, уже в двадцатилетнем возрасте и задолго до повышения зарплат Тэтчер решила стать членом парламента.
    Теперь что касается самого праздника. В действительности это была «очень простенькая вечеринка», на которой из гостей были лишь девушки, а из напитков – кока-кола.
    – Чем ты хочешь заниматься? – спросила Мэгги мать ее подруги миссис Гудрич.
    – Я хочу быть членом парламента, – без малейшего колебания ответила Тэтчер.[128]
    Не было никакого озарения и эмоций. Маргарет уже тогда для себя все решила, и теперь ей оставалось лишь осуществить задуманное.
    В октябре 1948 года Тэтчер, как представитель Консервативной ассоциации выпускников Оксфордского университета, приняла участие в ежегодной партийной конференции на известном приморском курорте Уэльса Лландидно. В перерывах между заседаниями она перекинулась парой слов с другим выпускником Оксфорда, Джоном Грантом.
    – Мэгги, думаю, ты действительно хотела бы стать в один прекрасный день членом парламента, – сказал Джон.
    – О да! – воскликнула Маргарет. – Только я не питаю больших надежд. На сегодняшний день шансы, что меня изберут, практически равны нулю.
    Грант решил посодействовать старой знакомой. Вечером на торжественном банкете он обратился за помощью к председателю отделения консервативной партии города Дартфорда Джону Миллеру.
    – Я узнал, что вы ищете кандидата для предстоящих выборов? – поинтересовался Грант.
    – Верно, – ответил Миллер, – есть какие-нибудь предложения?
    – Вообще-то да. Я знаю одну молодую девушку, Маргарет Робертс. Вам стоит на нее взглянуть. Мне кажется, она может вам подойти.
    – Да, но Дартфорд – промышленная цитадель. Не думаю, что это подходит для девушки.
    – Вам, конечно, виднее. Но на самом деле вы же ничего не теряете, если познакомитесь с ней.[129]
    На протяжении многих лет Дартфорд был одним из самых больших избирательных округов в Великобритании и самых трудных для консерваторов. На прошлых выборах 1945 года лейбористы опередили тори на двадцать тысяч голосов. Уже год Миллер безуспешно пытался найти достойного кандидата на предстоящие выборы. От безысходности он все-таки согласился с предложением Гранта, пригласив Тэтчер на субботний ланч. На встрече также присутствовали его жена Фи и председатель «Дартфордских женщин» миссис Флетчер.
    В тот день Маргарет произвела на них благоприятное впечатление. Вечером они сходили на выступление лидера партии Уинстона Черчилля, и после этого Миллер предложил ей сотрудничество.
    Поверил ли тогда в нее Джон? Скорее всего, нет. Отписав в центральный офис, он хотя и предложил им на рассмотрение кандидатуру Маргарет Робертс, но все же запросил у них еще возможные варианты. Ему предоставят одиннадцать человек, а Мэгги пригласят в офис на Бридж-стрит недалеко от Вестминстера. Тэтчер и на них «произведет отличное впечатление».[130] Позже она вспоминает:
    – Немногие за пределами политики знают, насколько нервно проходят подобные интервью. Мне повезло – за столом сидело несколько знакомых лиц. К тому же на подобных мероприятиях то, что ты молодая женщина, пробивающая себе дорогу в мире политики, дает определенные преимущества. Впрочем, в этом есть и свои недостатки.[131]
    Пока Маргарет выступала на Бридж-стрит, Миллер быстро просматривал предложенных кандидатов и, не найдя ничего подходящего, был вынужден снова вернуться к Тэтчер. Тем более что она понравилась не только центральному офису, но и членам местного комитета по отбору кандидатов.
    – Сразу же было видно, что соображает она великолепно, – вспоминает член консервативной ассоциации Дартфорда Маргарет Филлимор, – для двадцатитрехлетней девушки Тэтчер держалась очень уверенно и хладнокровно, оставаясь при этом милой и приятной собеседницей.
    С ней согласен и другой член комитета – Реймонд Вуллкот. Вернувшись после заседания домой, он не смог сдержаться и в восторженных выражениях поведал своей жене о новой кандидатке:
    – Она очень красива, хорошо одета и, что самое главное, говорит с большим знанием дела. Вот бы выставить ее против этого популярного лейбориста и члена парламента от Дартфорда Нормана Доддса.[132]
    Для принятия окончательного решения в феврале 1949 года Маргарет пригласили выступить на всеобщем собрании дартфордского отделения консервативной партии.
    Послушать молодую кандидатку пришло свыше 400 избирателей. В своей приветственной речи Миллер представил ее как «искреннюю в убеждениях» и «одаренного оратора».[133]
    Как и в предыдущих случаях, Тэтчер оказалась на высоте. Взяв не силой аргументов, а своей фанатичной убежденностью, Маргарет была практически единогласно выбрана новым кандидатом. Тут же был организован сбор средств на проведение предстоящей кампании. И хотя сумма набралась небольшая – 37 фунтов и 13 шиллингов, первый шаг на новом пути был сделан.
    Вступление в бурную реку политической борьбы потребовало от Маргарет изменения привычного образа жизни. Метаться между Кольчестером и Дартфордом было нереально, поэтому пришлось выбрать что-то одно. Для Тэтчер, давно презирающей работу в BX Plastics, все уже было решено – увольняться и приступать к поиску новой работы поближе к своей мечте.
    В самом Дартфорде найти так ничего и не удалось. Казалось, работодатели со скептицизмом смотрели на молодую девушку, не слишком скрывавшую свои амбиции и политические увлечения. После многочисленных собеседований ее взяли химиком в пищевую корпорацию J. Lyons, расположенную в западном районе Лондона Хаммерсмите. На этот раз обязанности Маргарет были просты – тестировать сливочное мороженое и бисквитные пирожные. Хотя позже, пытаясь придать вес своей работе, Маргарет скажет:
    – Основной стороной моей деятельности была теоретическая составляющая, что делало ее намного привлекательнее, чем моя прежняя позиция в BX Plastics.[134]
    На самом деле Тэтчер не волновали ни аппетитные пирожные, ни новая специфика пищевой индустрии. Все ее мысли, время и силы были направлены только на одно – достойно выступить на предстоящих выборах.
    Сняв меблированные комнаты с пансионом в Дартфорде, Маргарет установила для себя новый распорядок дня. Подъем в 6:00 утра, скорый завтрак, автобусом в 6:30 до станции, поездом 7:10 в Лондон на вокзал Чаринг-кросс, затем снова автобусом до Хаммерсмита. По пути в столицу прочитывались последние номера «The Times» и «Daily Telegraph». В 18:00 Маргарет возвращалась обратно в Дартфорд. Быстро перекусив, она прихорашивалась и отправлялась агитировать за консерваторов. Обходила дома, выступала на различных собраниях, беседовала с избирателями, убеждала, спорила. Домой возвращалась часам к одиннадцати. Затем, после ужина, садилась за стол около камина и начинала писать письма, читать газеты, анализировать происходящие события, готовиться к выступлениям. Иногда она отправлялась на кухню, брала старый утюг и гладила парадное бархатное платье, предназначенное для особо важных поводов – встреч с новыми избирателями. Спать обычно Тэтчер шла часа в два ночи, чтобы в 6:00 начать новый трудовой день.
    Иногда Маргарет подвозил до дома председатель городского округа Рей Вуллкот. Однажды Мэгги пригласила его к себе. Когда Рей вошел в аккуратно убранную комнату, его взгляд привлекла консервная банка сардин, одиноко стоявшая на столе. Заметив его удивление, Тэтчер спокойно произнесла:
    – Вот и весь мой ужин.
    Вернувшись домой, Вуллкот расскажет об этом своей жене Люси.
    – Это надо же! – не скрывая своих эмоций, воскликнет миссис Вуллкот. – Она приходит домой после шестнадцатичасового рабочего дня, и ее ждет лишь несколько сардин. При этом, как бы она ни устала, она всегда веселая, жизнерадостная, в приподнятом настроении. Я никогда еще не слышала, чтобы Мэгги пожаловалась на свою жизнь, в которой практически полностью отсутствуют удовольствия.[135]
    Она не знала, что у Маргарет был свой метод.
    – Порой нагрузка была и правда чрезмерной, – признается «железная леди», – но главный секрет жизни как раз и состоит в том, чтобы сделать это на 90 % привычкой, превратив перегрузку в обычную рутину.[136]
    Изменить что-либо Тэтчер не могла, да и не хотела. Она всегда относилась к тому типу людей, для которых процесс достижения цели был важнее самой цели, а «азарт атаки» – самого сражения. Еще никогда она не чувствовала себя так хорошо. Мэгги наслаждалась каждым мгновением. Все, к чему бы она ни прикасалась, делалось на подъеме, с куражом. Вот Тэтчер беседует с обычными гражданами, выступает на предприятиях, бегает по домам, собирает подписи и даже успевает позировать перед фотографами с кружкой слабого пива, при этом на лацкане ее пиджака прикреплен серебряный значок с изображением Уинстона Черчилля.
    Обаятельная, молодая, энергичная, Маргарет не могла не вызывать симпатии у избирателей. За годы ее работы в Дартфорде электорат тори расширился на 40 %. А после ее ухода практически сразу сократился на столько же, недвусмысленно показав, что между идеями партии и ее представителем рядовые граждане выбирали второе.
    – Несмотря на свою молодость и сравнительную неопытность, мисс Робертс добилась значительного прогресса, вдохнув новую жизнь в деятельность ассоциации, – делился своими впечатлениями один из местных консерваторов. – Она великолепный оратор, уделяет много времени своему округу и очень популярна среди избирателей.[137]
    Ему вторил и писатель Роберт Мюллер, описывая выборы для немецкого журнала «Heute»:
    – Маргарет абсолютно уверена в собственных силах. Она – словно восходящая звезда: бесстрашна, обаятельна, хладнокровна, решительна, целеустремленна и очень амбициозна.[138]
    Под обаяние Тэтчер попали не только журналисты и члены консервативного штаба. Как вспоминает один из очевидцев:
    – Мэгги блистательно реагирует на вопросы, давая прямые и убедительные ответы. Аудитория к ней относится с уважением. После выступления вокруг нее собралась целая толпа – в основном социалисты, чтобы обсудить как можно больше тем. Причем все было сделано на удивление вежливо и тактично.[139]
    К Маргарет проникся симпатией даже ее главный противник лейборист Норман Доддс, с удивлением для себя обнаруживший, что женщины делятся не только на красивых и умных.
    Зимой 1949/50 года премьер-министр Клемент Эттли объявил всеобщие выборы. В течение нескольких холодных недель, под непрекращающимся дождем, кандидаты агитировали за себя, свою партию и свои идеи.
    – Избирательная кампания 1950 года стала одним из самых изнуряющих периодов в моей жизни, – признается спустя сорок с лишним лет Маргарет. – Я была молода, активна и очень энергична, но первые выборы измотали меня полностью. После их окончания я почувствовала себя опустошенной.[140]
    Несмотря на изматывающий ритм, превосходство лейбористов и недостаток опыта, Тэтчер с оптимизмом смотрела в будущее.
    – Кто не был оптимистом в молодости, тот никогда им не станет и в более зрелом возрасте, – подбадривала она себя.[141]
    В своих выступлениях Маргарет агитировала за тори:
    – Консерваторы сделают так, что фунт стерлингов будет гордо смотреть американскому доллару в лицо, а не унизительно коситься на шнурки от его ботинок.[142]
    Не обошла она вниманием и лейбористское правительство, подвергнув его безжалостной критике. Находясь в самом низу политической иерархии, Тэтчер практически нечего было терять. От этого ее речи были еще более откровенны, высказывания прямы, сравнения ярки, а эмоции искренни.
    – Сегодня мы выбираем не просто правительство, мы выбираем между двумя образами жизни! – призывала она. – Один неизменно ведет к рабству, другой – к свободе! Птичка, живущая в клетке, сыта и находится в тепле. Но какой в этом прок, если она не может вылететь и зажить собственной жизнью?[143]
    Выборы состоялись 23 февраля. После подсчета голосов были объявлены итоговые результаты.
    Н. Доддс (лейборист) – 38 128
    М. Робертс (консерватор) – 24 490
    Э. Джилес (либерал) – 5 011
    Как и два других великих политика XX века, Уинстон Черчилль и Шарль де Голль, свои первые выборы Маргарет проиграла. Хотя никто и не надеялся, что ей удастся победить. Как сказал еще до начала избирательной кампании Берил Кук:
    – Я не думаю, что есть хотя бы малейший шанс победить, но я уверен, что разрыв удастся сократить, и огромная заслуга в этом будет принадлежать мисс Робертс.[144]
    Выборы в Дартфорде 1950 года стали тем редким случаем, когда от поражения исходил непередаваемый аромат победы. И сокращенный разрыв более чем на треть служил ярким тому подтверждением. Тэтчер была единогласно утверждена кандидатом на новых выборах, а за ее огромные заслуги дартфордские консерваторы преподнесли ей памятную брошь. Также Маргарет пригласили принять участие в собрании женщин-консерваторов, которое состоялось 7 июня 1950 года в лондонском Альберт-холле.
    Этот день Мэгги запомнит навсегда. Именно под сводами Альберт-холла она была представлена кумиру – Уинстону Черчиллю. Встретились не просто два человека, вместе сошлись две эпохи. Спокойно и без лишней помпезности прошлое передало эстафету будущему, ознаменовав тем самым постепенное наступление нового времени.
    Странно, но о данной встрече не сохранилось никаких воспоминаний – ни правдивых, ни вымышленных. Лишь сухие строчки в мемуарах самой Тэтчер: «Для меня это было великим событием. Воочию встретиться и поговорить с лидером нашей страны, чьи речи так вдохновляли меня, когда я вместе с моей семьей сидела около радиоприемника в Грэнтеме».[145]
    О чем именно беседовали два самых известных премьера Великобритании, навсегда останется загадкой. Возможно, и ни о чем – лишь общие фразы и вежливые обороты. Так что даже выдумывать было практически нечего.
    Тем не менее Тэтчер и этой встречи будет достаточно. В годы руководства партией Маргарет весьма умело станет использовать имя великого предшественника, называя его по-дружески – Уинстон. Молодежь при этом завороженно открывала рты, старожилы же недовольно кривили физиономии.
    – Он, наверное, в гробу переворачивается, слыша, как она пытается выдать себя за его ближайшего друга, – ворчали они.[146]
    Но, возвращаясь в Дартфорд, нужно сказать, что благодушное настроение Маргарет после выборов совпало с оптимистичными взглядами самих консерваторов. Хотя они снова потерпели поражение, разрыв был настолько незначителен, что семидесятишестилетний Черчилль был уверен в ближайшей победе.
    Предчувствия не обманули старого вояку. Сумев пробалансировать всего полтора года, в октябре 1951 года Клемент Эттли потерял политическое равновесие, вновь объявив о начале всеобщих выборов. На этот раз Черчилль приложил все усилия, чтобы впервые за свою пятидесятилетнюю карьеру стать избранным премьер-министром[147]. Что же до Маргарет, то полтора года были слишком незначительным периодом, чтобы положить Доддса на лопатки. Сокращение разрыва еще на тысячу голосов – вот, пожалуй, и все, чего удалось добиться амбициозной девушке.
    Знала ли она тогда, что ей никогда не удастся победить на выборах, пока напротив ее имени будет стоять фамилия Робертс?

Глава 3. Семейная жизнь

Вторая Маргарет Тэтчер

    Проблемы бизнеса стали постепенно отходить на второй план, а их место заняли воспоминания – детство на южном побережье, игра с отцом в гольф, частная школа-интернат Милл Хилл, артиллерийские войска, война во Франции и Италии, боевые награды, звание майора и торжественные выстрелы майской победы. Дэнис не хотел бросать армию, но обстоятельства оказались выше него. После скоропостижной смерти своего отца он был вынужден возглавить семейный бизнес, специализирующийся на производстве химикатов и красок.
    Неожиданно раздался бой часов. Воспоминания стали плавно рассеиваться, уступив место реальности.
    Засучив рукава рубашки, Дэнис взял отложенный документ и принялся что-то считать. В этот момент в дверь постучали.
    – Войдите!
    Дверь, скрипя, отворилась. На пороге появился немолодой мужчина. Это был соуправляющий Atlas Preservatives Стэн Совард, нанятый отцом Дэниса Джеком еще в 1912 году.
    – Есть планы на сегодняшний вечер? – с какой-то беззаботностью спросил Стэн.
    – Нет, никаких, – посмотрев в свой еженедельник, ответил Дэнис.
    Дэнис уже был знаком с Дартфордом и сложившейся там политической ситуацией. За несколько месяцев до означенных событий глава местной Консервативной ассоциации Джон Миллер предложил ему выставить свою кандидатуру от их округа. Но Тэтчер ответил категорическим отказом. Несколько лет назад он уже участвовал в выборах, и ничего, кроме неприятного осадка, от них не осталось.
    – Мне пришлось очень трудно, – признается впоследствии Дэнис своей дочери Кэрол, – я никогда не делал до этого публичных выступлений, у меня не было менеджера или какой-нибудь поддерживающей организации. К тому же я был чертовски робок. В общем, я проиграл, а социалист выиграл. И слава богу! А то я пошел бы в политику и не занялся бизнесом.[149]
    В отличие от выборов, молодая особа заинтересовала холостого Тэтчера. Решив посмотреть, что она представляет собой на самом деле, он отправился на ее выступление.
    Мэгги произвела на него приятное впечатление и как политик, и как женщина. Она была ярым консерватором, ненавидела социализм, к тому же она излучала красоту, азарт и энергию, которые наверняка смогли бы спасти Дэниса от одиночества.
    На банкете у Соварда говорили о политике и о восходящей звезде мисс Робертс. Не самые популярные темы для немного застенчивого Тэтчера. Весь вечер он простоял молча, словно оправдывая свою репутацию женоненавистника и большого поклонника армии.
    – Я люблю дисциплину, моих братьев офицеров и наши войска, – часто не к месту повторял майор Тэтчер.[150]
    Когда гости стали расходиться, Дэнис набрался смелости и подошел к Маргарет:
    – Мисс Робертс, как вы собираетесь добираться до дома?
    – На поезде, – решительно ответила Маргарет, которая жила в то время под Кольчестером и не успела еще переехать в Дартфорд.
    – Давайте я подброшу вас до станции, – предложил Тэтчер.
    – Да, пожалуй. А то я уже опаздываю на последний поезд.[151]
    Дэнис с ветерком довез свою новую знакомую на зеленом «ягуаре» до железнодорожной станции на Ливерпуль-стрит.
    Делясь впоследствии своими впечатлениями от поездки, Маргарет признавалась:
    – Было уже поздно, поэтому мы доехали до станции очень быстро. Тем не менее времени оказалось достаточно, чтобы увидеть, сколько между нами общего. Профессиональный интерес Дэниса к краскам и мой – к производству пластика был пусть и не самым романтичным основанием для дружбы, но он показал нашу общую привязанность к науке. К тому же Дэнис оказался большим любителем чтения, особенно книг по истории, биографий и детективов. Кроме того, мы оба были большими поклонниками классической музыки: Дэнис – с его любовью к опере, я – к хоралам и песнопениям.[152]
    Мэгги вновь немного приукрасила ситуацию. Дэнис никогда не считался большим знатоком оперы, да и увлечение мисс Робертс хоралами давно осталось в прошлом, так и не выйдя за стены Оксфордского университета.
    – Была ли это любовь с первого взгляда? – частенько спрашивали ее впоследствии.
    – Конечно же нет, – с завидным постоянством отвечала Маргарет.[153]
    Что же до Тэтчера, то он придерживался другого мнения.
    – Чем тебя привлекла Маргарет во время вашей первой встречи? – спросил его спустя годы один из друзей.
    – Как «чем»! – удивился Дэнис. – У нее такие классные ножки![154]
    В феврале 1949 года Тэтчеру исполнилось тридцать три года – самое время, чтобы подумать о семье и продолжении рода. Мисс Робертс идеально подходила и для того, и для другого. Она была молода, умна, энергична, уверена в себе и, что самое главное, самостоятельна.
    Аналогичных мыслей придерживалась и Маргарет. Перечень ее аргументов был, как всегда, точен и не вызывал лишних вопросов. Во-первых, замужество помогло бы ей в политике. Семейный человек всегда вызывает больше доверия у избирателей и чувство надежности у коллег.
    Во-вторых, собственная семья и дом дают чувство социальной защищенности, столь недостающее Маргарет, которая уже успела устать от съемных помещений и комнат. И наконец, последнее в списке, но не по значимости – найдя состоятельного кавалера, Мэгги могла бросить работу, вплотную занявшись собственной карьерой.
    Взглянув со стороны на Дэниса, она с удивлением обнаружила, что он практически полностью соответствует ее требованиям. Тэтчер был в меру серьезен, умен, хорошо образован, имел свободные деньги и собственную квартиру в престижном районе Лондона Челси. К тому же не понаслышке зная, что такое свобода, Дэнис нисколько не собирался ограничивать свою вторую половинку. Он считал, что супруги должны иметь общие средства, но разные пути. Совместная жизнь для того и создана, чтобы стараться как можно больше помогать, а не мешать друг другу.
    Неудивительно, что Дэнис произвел на Маргарет благоприятное впечатление.
    – С самой нашей первой встречи мне сразу стало ясно, что передо мной исключительный человек, – признавалась впоследствии Маргарет. – У него был свой стиль и шик. К тому же Дэнис разбирался не меньше, чем я, в политике и гораздо больше в области экономики.[155]
    Ее даже не смутила разница в возрасте – десять лет, скорее даже наоборот. Мэгги всегда симпатизировала мужчинам старше себя, ища в них подсознательно образ своего любимого отца.
    Ведомые разумом, а не чувствами, Маргарет и Дэнис стали встречаться. Времени у обоих было немного, поэтому отношения развивались медленно и спокойно. Дэнис, как правило, то пропадал на работе, то встречался со старыми школьными товарищами из Милл Хилла. Каждую субботу он судил матчи по регби, а все оставшееся время проводил в пабе Союза рефери регби в Физерс. Не лучше обстояло дело и с Маргарет, которая все свои силы тратила на агитацию дартфордских рабочих, бесчисленные выступления и конференции.
    До знакомства с мисс Робертс Дэнис терпеть не мог предвыборные гонки. Не полюбил он их и после.
    – Господи, как же я не переношу выборы! – признается он однажды своей дочери. – Я ненавижу каждую минуту подобных кампаний! Все это физическое и умственное напряжение. Чтение газет, изучение общественного мнения. Брр…[156]
    После первого поражения в Дартфорде Маргарет переехала в Лондон. Начиная с этого момента встречи с Дэнисом стали более частыми и продолжительными. Теперь их частенько можно было увидеть в ресторанчиках Сохо, мило беседующих о политике, экономике и немного о себе.
    Со временем характер их взаимоотношений стал меняться. Взаимный интерес друг к другу сменила симпатия, затем возникло взаимопонимание, а за ним и более сильное чувство – любовь. У Дэниса, правда, подобная метаморфоза проходила немного быстрее. На Рождество 1951 года он сделал своей возлюбленной первый серьезный подарок – хрустальную чашу для пудры с серебряной крышкой. Однако должны были пройти еще девять месяцев, прежде чем их отношения поднялись на новую ступеньку.
    В сентябре Дэнис вместе со своими друзьями поехал отдыхать во Францию.
    – Мы гоняли на спортивных автомобилях, и вдруг меня осенило: «Мэгги именно та девушка!» – вспоминает Дэнис. – Я подумал, что я достаточно умен, чтобы понять: она замечательный человек.[157]
    По возвращении в Туманный Альбион Дэнис первым делом встретился с Маргарет и сделал ей предложение.
    Мэгги была потрясена, впрочем, как и ее немногочисленные подруги.
    – Дэнис стал для нас полной неожиданностью! – вспоминает Маргарет Филлимор. – Она настолько увлечена политикой и своей работой, что на поклонников, казалось, у нее совершенно не остается времени.[158]
    На самом деле проказник Купидон уже давно выбрал Маргарет в качестве своей жертвы. Он долго за ней охотился, но до поры до времени ей удавалось укрыться от его навязчивых стрел за бесчисленными учебниками и обязанностями по дому. Первая стрела настигла ее во время второго года обучения в Оксфорде. Маргарет влюбилась в сына графа. Теперь в ее речах помимо политики и Альфреда Робертса появилась новая фигура – возлюбленного. Одни над ней смеялись, другие – завидовали.
    – Повезло же этой Робертс, – ворчали однокурсницы.
    Нашлись и те, кто пришел в ужас:
    – Представьте, как изменится и без того неуживчивый характер Мэгги, если она выйдет замуж за аристократа?[159]
    Их опасения не оправдались. Юноша повел свою возлюбленную знакомиться с родителями, и на этом все закончилось. Потомки древнего рода сделали все возможное, чтобы их сын перестал встречаться с дочерью бакалейщика[160].
    Не считая этого инцидента, мужчины не играли большой роли в жизни Тэтчер.
    – Маргарет была не из тех, кто днем сидит на дебатах, а вечером ходит по пабам и общается с мужчинами, – вспоминает один из ее коллег по Консервативной ассоциации. – Я вообще не припомню ни одного случая, чтобы видел ее с мужчиной, не считая, конечно, деловых отношений.[161]
    Несмотря на свою серьезность и фанатичную приверженность любимому делу, Мэгги пользовалась успехом у противоположного пола. Так, один кавалер дарил ей периодически орхидеи, а шотландец Уильям Каллен был настолько поражен ее красотой, что после нескольких кратковременных свиданий предложил ей руку и сердце. Но Маргарет ответила отказом, напоследок познакомив его со своей сестрой. Как уже упоминалось выше, их отношения закончились браком.
    В отличие от Каллена предложение Дэниса привело обычно спокойную Маргарет в душевное смятение. Все предвещало скорое падение правительства, а с ним и объявление новых выборов и очередной шанс попасть в парламент. Мисс Робертс не знала, о чем думать – то ли о партии, то ли о себе.
    – Когда мне Дэнис предложил стать его женой, я размышляла над этим очень долго. Я настолько была поглощена политикой, что замужество совершенно не входило в мои планы. Я просто гнала эти мысли от себя, надеясь, что все разрешится само собой в будущем.[162]
    Как оказалось – не разрешилось. Маргарет пришлось самой сделать выбор.
    – Чем больше я думала, тем увереннее становилась. Есть только один правильный ответ. Уже больше сорока лет я уверена – мое решение сказать тогда «да» было лучшее из всего, что я когда-либо делала.[163]
    Оставался лишь один вопрос: «Как быть с избирательной кампанией?» Для совета Мэгги обратилась к председателю Ассоциации Дартфорда Миллеру:
    – Джон, как нам поступать с Дэнисом – объявить о своих отношениях до или после выборов?
    – Я бы советовал вам подождать.[164]
    Когда же в ходе избирательной кампании Маргарет спрашивали: «Не собираетесь ли вы замуж?» – она как ни в чем не бывало отвечала:
    – Для этого у меня нет времени.[165]
    За день до голосования информация о предстоящей свадьбе просочилась в прессу. Официальное же объявление было сделано после выборов, когда во всеобщем угаре победы консерваторов Дэнис взобрался на трибуну и во всеуслышание заявил, что любит Маргарет и собирается на ней жениться.
    Теперь до свадьбы остался лишь последний шаг – благословение со стороны родителей невесты. Визит в Грэнтем прошел без эмоций. Представив жениха своему отцу, Мэгги возьми да и скажи:
    – Дэнис любит выпить…
    Возникла напряженная пауза. Затем Альфред спокойно достал бутылку хереса, отряхнул с нее пыль и налил бокал гостю.
    Тэтчер произвел не слишком лестное впечатление на своего будущего тестя. Он любил гонять на спортивных автомобилях, жил в фешенебельном районе Лондона и был старше Мэгги на десять лет – словом, обладал массой черт, способных вызвать у Альфреда лишь недовольство. Однако Дэниса это мало беспокоило.
    – Как и большинство других офицеров, – вспоминает его сосед Джеймс Монтагю, – Тэтчер смотрел на жизнь просто: «Я боролся со смертью и воевал на войне. В сравнении с этим все остальное блекнет. Какое мне дело, что думают обо мне другие?»[166]
    Была и еще одна причина, вызвавшая неблагожелательную оценку жениха у отца Мэгги. Но об этом немного позже.
    Свадьба состоялась 13 декабря в часовне уэслианцев на Сити-роуд в Лондоне, больше известной как Вестминстерское аббатство для методистов[167].[168]
    День свадьбы выдался не самым удачным. Небо заволокли грозовые тучи, на улицах царил пронизывающий холод и густой туман. Ничего удивительного, учитывая нетривиальную дату, но Маргарет никогда не боялась суеверий.
    – Меня это нисколько не беспокоит, – категорично заявила она. – Я родилась тринадцатого, вышла замуж тринадцатого и детей своих крестила тоже тринадцатого числа.[169]
    Всего на церемонию пригласили 50 гостей. На переднем ряду сидели Беатрис, Мюриель с мужем, а через проход – мать Дэниса с его сестрой Джой.
    В тот день семьи Робертсов и Тэтчер разделял не просто проход, между ними была целая пропасть социальных, духовных и материальных отличий. Единственное, что их объединяло, – члены обоих семейств смотрели на брак с изрядной долей скептицизма, считая, что их ребенок достоин лучшей кандидатуры. Лишь внешний вид Маргарет заставил их скрывать свое недовольство. Она сразу дала понять, что недовольным здесь не место. Это ее праздник и все должно пройти на ура.
    Для музыкального сопровождения брачной церемонии Мэгги выбрала «Музыку на воде» Генделя, «Иисусе, радость желания человеческого» Баха и «Импровизацию для трубы» Кларка. Так же тщательно было продумано и свадебное облачение. Маргарет категорически отказалась надеть белый наряд.
    – Я не хочу выглядеть холодно, – заявила она.[170]
    Вместо этого у нее будет длинное платье из светло-синего бархата, представляющее собой точную копию наряда герцогини Девонширской с картины известного художника-портретиста XVIII века сэра Джошуа Рейнольдса. В тон к платью также прилагался необычный берет, украшенный с правой стороны пушистыми страусиными перьями. Дэнис был одет в привычный костюм жениха – черный фрак с гвоздикой в петлице, серую манишку, белую сорочку, серый галстук, полосатые брюки и лакированные туфли.[171]
    Сапфировый цвет для наряда невесты был выбран не случайно: именно синий цвет является официально признанным символом консервативной партии. Впоследствии практичная Мэгги еще не раз будет использовать свадебное платье, превратив его в выходной наряд для званых обедов и великосветских раутов.
    Церемонию возглавил преподобный Скиннер, близкий друг семьи Робертсов, у которого Маргарет останавливалась, когда в двенадцатилетнем возрасте впервые приехала в Лондон. Шафером стал близкий друг Дэниса Кент Грин. Также на церемонии присутствовали коллеги жениха по Atlas Preservatives и многие члены Консервативной ассоциации Дартфорда, включая председателя Джона Миллера со своей женой Фи.
    После церемонии торжественная процессия направилась в роскошный особняк на Карлтон-гарденс, предоставленный членом парламента от консервативной партии и миллионером лордом Альфредом Боззомом.
    В целом праздничный прием прошел без сюрпризов. Исключение составил Дэнис, который так и не смог произнести торжественную речь жениха.
    – А я даже понятия не имел, что мне следовало выступать, – признавался впоследствии Тэтчер.[172]
    На следующий день новобрачные отправились в свадебное путешествие, совместив, как это еще не раз будет в жизни Маргарет, приятное с полезным. Сначала они вылетели на португальскую Ривьеру недалеко от Кашкайша. Пока Мэгги наслаждалась тропическим садом и побережьем океана, Дэнис провел несколько деловых встреч с сотрудниками Atlas Preservatives. Затем новобрачные отправились на Мадейру, которая пользовалась у британцев все большей популярностью после визита на этот прекрасный остров Уинстона Черчилля.
    Декабрьская погода не располагала ни к солнечным ваннам, ни к лежанию на пляже. Остановившись в столице Мадейры городе Фугчал, молодые занялись анализом экономического положения острова. Они встретились с производителями кружева, совершили экскурсию по территории местной винной компании, а также беседовали с населением, собирая полезную информацию об этом удивительном месте.
    Обратно пришлось возвращаться на корабле, так как из-за погодных условий отменили все авиационные перелеты. Как вспоминает дочь Маргарет:
    – Мама всегда ненавидела лодки, суда и другие виды водного транспорта. По ее мнению, любое судно меньше, чем трансатлантический лайнер «Королева Елизавета II», способно затонуть, если на море нет штиля.[173]
    Когда Маргарет вернулась в Лондон, в ее жизни начался новый этап. Однако, прежде чем рассказать об этом, необходимо ответить на последний вопрос: «Что именно вызвало гримасу отвращения на лице Альфреда Робертса, когда он впервые узнал о своем будущем зяте?» Для этого придется совершить путешествие во времени и отправиться сначала в будущее и только затем в прошлое.
    В феврале 1976 года журналисты «News of the World» начали расследование о прошлой жизни Дэниса Тэтчера. Изрядно покопавшись в его биографии, они обнаружили примечательный факт. Оказывается, до Маргарет Дэнис уже был женат.
    Казалось бы, и что тут удивительного? Однако в семье Тэтчер эта тема находилась под строгим табу и практически никогда не обсуждалась. До 1976 года о существовании первой жены не знали не только многие друзья, но даже дети.
    – Прожив двадцать три года, я и понятия не имела, что мой отец был раньше женат! – удивлялась их дочь Кэрол.[174]
    Новость о первом браке Дэниса, опубликованная после стольких лет замалчивания, могла навредить имиджу его жены, занимающей в тот момент пост главы консервативной партии и лидера оппозиции. Чтобы предотвратить скандал, в дело вмешался бессменный имиджмейкер «железной леди» Гордон Рис. Он предложил подготовить встречный репортаж, изложив «правильную» версию прошлых событий. Для большей эффективности материал следовало успеть разместить до выхода в свет «News of the World», в каком-нибудь дружественном издании, например «Daily Mail».
    Тут же был сделан срочный звонок редактору «Daily Mail» Найджелу Дэмпстеру.
    – Тебе известно, что Дэнис был женат до встречи с Маргарет? – спросил Рис.
    – Конечно же нет! Ты уверен?
    – Да, уверен.
    – И кто она? – поинтересовался Дэмпстер.
    – Это-то и есть самое интересное. Ее тоже зовут Маргарет.
    – Не может быть! – воскликнул Найджел.
    – Может. Поищи ее в справочнике «Кто есть кто».
    «Невероятно! – подумал про себя Дэмпстер. – Человек, которого весь мир знает как единственную Маргарет Тэтчер, на самом деле – вторая Маргарет Тэтчер!»
    Повесив трубку, Найджел позвал к себе трех помощников и попросил их проштудировать справочник и найти необходимые сведения.
    Несколько дней поиска не принесли никакого результата. Все уже стали готовиться к худшему, как неожиданно в редакции раздался телефонный звонок. Трубку снял журналист Роб Тайлер, не принимавший участия в расследовании своего босса и понятия не имевший о возникших трудностях:
    – Да, слушаю.
    – Вас беспокоит секретарь Маргарет Тэтчер Элисон Уорд. Передайте мистеру Дэмпстеру, что интересующая его информация находится в справочнике «Кто есть кто» на странице двести семьдесят девять.
    Роб ничего не понял и отправился в кабинет Найджела.
    – Сэр, тут звонила секретарь миссис Тэтчер и просила вам передать, что интересующая вас информация находится на странице двести семьдесят девять, в справочнике «Кто есть…».
    Не успел он договорить последнее слово, как Дэмпстер вскочил из-за стола и, подбежав к Робу, стиснул его в своих объятиях. Материал был спасен, а с ним и репутация Маргарет.[175]
    На следующий день «Daily Mail» вышла с сенсационным заголовком – «Другая миссис Тэтчер».
    «Даже близкие друзья семьи Дэниса Тэтчера не знают о секрете, который он мне вчера открыл, – начиналась спасительная статья. – Маргарет Тэтчер его вторая жена. Первый брак состоялся в годы Второй мировой войны и закончился разводом…»
    Единственное, о чем умолчали редакторы, – почему первый брак Дэниса превратился в «секрет» даже «для близких друзей его семьи»? Когда Кэрол спросит свою мать: «К чему такая тайна? Могу я все узнать у папы?» – Маргарет резко ответит:
    – Не упоминай о ней при отце. Он все равно не будет с тобой разговаривать на эту тему.[176]
    Кэрол была по профессии журналистом и решила провести свое собственное расследование. Она найдет первую Маргарет Тэтчер, встретится с ней и возьмет у нее интервью. Как выяснится, все было очень банально. Они познакомились в 1941 году. В канун Рождества Дэнис сделал ей предложение; 28 марта 1942 года Тэтчеры сыграли свадьбу и зажили порознь. Маргарет осталась в Англии, а ее супруг был переведен сначала на Сицилию, а затем во Францию.
    После окончания Второй мировой войны и демобилизации супруги Тэтчер поняли, что не подходят друг другу, и решили расстаться. Буквально через год Маргарет вышла замуж за сэра Ховарда Хикмана.
    Несмотря на тихий разрыв, Тэтчер был опустошен.
    – Развод разбил его вдребезги! – вспоминает один из друзей Ким Комби. – Временами он казался полностью неуправляемым.[177]
    Расставшись с Маргарет, Дэнис испытал психологический шок. Он постарался поскорее забыть о случившемся, полностью погрузившись в бизнес, свои увлечения спортивными автомобилями и регби. Позабыли первую Маргарет и его друзья, не желавшие своими воспоминаниями причинять боль бедному Дэнису.
    Взяв интервью у Маргарет, Кэрол не смогла сдержаться и рассказала обо всем отцу.
    – Она все так же красива? – неожиданно спросил Дэнис.
    – Да, пап.
    – В тот момент нами руководил сам Господь. Ни она, ни я – мы не могли, да и не захотели бы переписать прошлое.[178]
    В отличие от детей, мисс Робертс конечно же знала о первом браке своего любимого. Сначала это ее немного смутило – методистская церковь не одобряет развод, – но потом она решила не думать об этом вовсе, словно никакой свадьбы никогда и не было. Она молчала двадцать три года, пока это стало не только глупо, но и опасно. Когда же ее спросили: «Чем вызвано столь длительное молчание?» – она с нескрываемым лукавством ответила:
    – Никто не делал тайны из того, что Дэнис был раньше женат.
    Увидев удивленные взгляды журналистов, Мэгги добавила:
    – Просто мы не разговаривали на эту тему.[179]
    Тем самым она дала понять, что не собирается выносить семейные тайны на всеобщее обозрение. Маргарет отлично понимала, что гораздо благоразумнее строить с Дэнисом будущее, чем копаться в его прошлом. Поэтому, как только они вернулись после свадебного путешествия, Мэгги тут же приступила к обустройству семейного очага – квартиры Дэниса на Флад-стрит.
    С приездом новой хозяйки было несколько изменено внутреннее убранство комнат. Специально в тон красно-белым плафонам для ламп были заказаны вишнево-красные диваны, стены украсили полотна любимого художника Бэйтмена. Квартира состояла из огромной гостиной, столовой, одной большой и двух маленьких спален. Единственное, чего не хватало данным апартаментам, это хорошо оборудованной кухни. Когда Мэгги открыла духовку, ее охватил ужас.
    – Да она совершенно не приспособлена для готовки! – воскликнула она.
    – Не удивляйся, Мэг, – спокойно сказал Дэнис, – я использую ее для хранения джина.[180]
    В бытность свою холостяком Тэтчер не утруждал себя приготовлением пищи. Не доставлял он особых хлопот и своей супруге. Его гастрономические пристрастия были предельно просты, а все, что он не переносил, сводилось к двум вещам – чесноку и запаху жареного лука. Еще он просил закрывать дверь в кухню, чтоб запах готовящейся пищи не распространялся по квартире.
    Но все эти бытовые мелочи не имели значения для Маргарет. Главным же было то, что, выйдя замуж за Дэниса, она одновременно со статусом замужней женщины получила душевное спокойствие, мужскую поддержку и финансовую независимость, позволившие ей начать новую жизнь.

Суперженщина

    Меньше чем через полтора года после свадьбы она обнаружила, что беременна. Ребенок должен был появиться в октябре 1953 года, а пока молодожены начали готовиться к пополнению семейства.
    В четверг, 13 августа, Мэгги хлопотала по дому, как неожиданно ей стало плохо.
    Так и не сумев связаться с Дэнисом, Маргарет самостоятельно отправилась в больницу королевы Шарлотты, расположенную неподалеку в Челси. Там ей сделали рентген, который показал, что она ждет не одного, а сразу двух младенцев.
    – На этом история не заканчивается, – вспоминает Тэтчер. – Положение оказалось настолько тяжелым, что врачи были вынуждены прибегнуть к кесареву сечению.[182]
    В субботу, 15 августа, в три часа дня, Маргарет произвела на свет мальчика и девочку с интервалом в две минуты. Каждый из новорожденных весил всего по 1800 граммов.
    А где же в столь ответственный момент находился Дэнис? В то время пока его жена мучилась в предродовых схватках, он отправился на международный турнир по крикету смотреть финальный матч между сборными Англии и Австралии. Игра прошла успешно. Англичане одержали уверенную победу, став обладателями знаменитого Кубка чемпионов, известного среди любителей как «Урна с прахом». После матча Дэнис с друзьями отправился в один из пабов отмечать праздничное событие.
    До больницы Тэтчер добрался, только когда младенцев уже поместили в специальную камеру для недоношенных детей.
    Увидев своих чад, Дэнис неожиданно воскликнул:
    – Мой боже! Они выглядят как кролики! Мэгги, положи их обратно.[183]
    После долгих размышлений детей назвали Марк и Кэрол.
    – Мы лишь хотели, чтобы имена были короткие и их невозможно было сократить, – поясняет Маргарет, – нам с Дэнисом не нравятся все эти уменьшительные клички.[184]
    Впоследствии появление двойни вызовет немало комментариев у друзей Тэтчер. Даже для такой практичной мамы, как Маргарет, одновременное рождение мальчика и девочки было пределом эффективности.
    – Как это типично для Мэгги! – восклицала одна из ее подруг. – Она просто должна была родить двойняшек.[185]
    С ней соглашалась и другая знакомая Тэтчер:
    – Она получила все с первой попытки! Теперь ей больше не нужно было задумываться над тем, чтобы снова прерывать свою карьеру и рожать ребенка.[186]
    Аналогичного мнения придерживается и одна из виновниц торжества, дочь Кэрол:
    – Мама очень тяжело переносила беременность. Произведя нас на свет целыми и невредимыми, она почувствовала облегчение. Еще ей было приятно, что рождение сразу двоих детей освобождало ее от тяжелого испытания проходить через это вновь.[187]
    Как утверждала сама Тэтчер, появление двойни стало для нее не меньшим сюрпризом, чем для врачей и мужа. На самом деле это не так. В середине 1950-х годов уже активно применялись стереоскопы, способные различать стук двух сердец в утробе матери. Просто Маргарет нужна была интригующая история, и она приукрасила некоторые моменты.
    Это же касается и победы англичан, которая произошла не в день рождения малюток. Матч на первенство действительно начался в субботу 15 августа, но по странному стечению обстоятельств был прерван и доигран только в среду, 19-го числа. Что же до Дэниса, то он и в самом деле присутствовал как на матче, так и в пабе после его неожиданной остановки, но только не в больнице, где его жена произвела на свет двойню.
    Не более щепетилен был Тэтчер и в исполнении своих отцовских обязанностей. Следуя викторианским нормам, он не принимал участия в воспитании своих малюток. Уходя каждое утро на работу, Дэнис останавливался у порога и, обращаясь к детям, говорил: «До свидания».
    Затем спокойно разворачивался и направлялся к своей машине. В то время пока он заводил машину, Кэрол и Марк, пробежав коридор, влетали в гостиную, садились около окна, откуда открывался прекрасный вид на Флад-стрит, и со слезами на глазах махали удаляющемуся автомобилю своего отца с престижными номерами «DT1».
    Если дети еще не легли спать, когда он возвращался вечером домой, их встречало дружеское «Привет!».
    После этого Дэнис справлялся о поведении своих отпрысков, уходил в кабинет и занимался своими делами.
    – Мой отец казался какой-то отдаленной фигурой, редко бывавшей дома, – вспоминает Кэрол. – Мне кажется, он находил общение с маленькими детьми немного затруднительным. Поэтому наши совместные беседы были отложены до того момента, когда мы достигли более зрелого возраста.[188]
    Когда Маргарет выписалась из больницы и вернулась домой, для ухода за детьми была приглашена няня. Женщину звали Барбара, и она останется в семье Тэтчер на пять с лишним лет.
    – Несмотря на мое присутствие, Маргарет делала практически все самостоятельно, – вспоминает Барбара. – Она была настолько заботливой матерью, что ее трудно было в чем-то упрекнуть. Если малютки начинали ночью плакать, она вскакивала вместе со мной и помогала в кормлении. Вообще, моей основной задачей было дать ей возможность выспаться. Она обычно занималась допоздна и редко позволяла себе полноценный отдых.[189]
    Какой бы большой ни казалась квартира на Фладстрит, но с появлением в ней детей супругам Тэтчер стало тесно. Для решения жилищной проблемы Дэнис снял соседнюю квартиру, пробил стену, соединяющую обе квартиры, и поселил в новое помещение малюток с няней. Стены в детской решено было украсить изображениями забавных животных. Наклеив вместо обоев декоративные панели, Дэнис и Барбара отошли назад, чтобы насладиться результатами собственной работы, как их тут же разобрал истеричный смех. Все панели были перепутаны, а большинство животных оказались перевернуты с лап на головы. Услышав смех, в комнату вбежала Маргарет.
    – Не вижу ничего смешного, – строгим голосом произнесла она, – вы только время зря потратили. К тому же все придется переделывать.[190]
    Да! Чувство юмора никогда не относилось к сильным качествам «железной леди».
    В 1957 году семья оставила Челси и переехала в свой новый загородный дом в Фарнборо, графство Кент. Позже Маргарет признается – их семья переехала, потому что они с Дэнисом хотели, чтобы дети дышали свежим воздухом и жили за городом. На самом же деле причина была в финансах. В 1957 году консервативное правительство отменило контроль над уровнем арендной платы, и цены на жилье быстро поползли вверх. Снимать две квартиры в таком престижном районе, как Челси, стало слишком дорого.
    Как и большинство жителей Туманного Альбиона, едва разместившись в новом жилище, супруги Тэтчер приступили к обустройству прилегающего сада. Дэнис занялся газонами и лужайками, с маниакальным рвением уничтожая различные сорняки, ромашки и одуванчики. Мэгги взялась за цветоводство и обустройство местного пруда. Она посадила огненно-красные георгины на гигантской клумбе в форме полумесяца.
    Летом 1959 года семья Тэтчер впервые выехала на морское побережье. Супруги считали совместный отдых не самым приятным времяпрепровождением.
    – Да, мы никогда не были первоклассными организаторами каникул, – признается Дэнис. – Никто из нас не любит праздного безделья. Когда дети были маленькие, мы уезжали куда-нибудь на север Италии, ложились около бассейна и предавались отдыху. Но проходило три дня, и нас одолевала скука. Мы быстро собирали вещи и мчались в Рим осматривать достопримечательности и классно проводить время.[191]
    К тому же Маргарет ненавидела загорать.
    – Я обгораю, и у меня постоянно шелушится кожа! – возмущалась она. – Вдобавок ко всему у меня никогда не загорают ноги. Как я ни пыталась, все безрезультатно.[192]
    1959 год стал первым исключением. Все четверо Тэтчеров поехали на побережье острова Уайт. Они остановились в отеле «Pier», как раз напротив песчаного пляжа и двух внушительных крепостей, построенных в начале XIX века для защиты от несостоявшегося вторжения Наполеона Бонапарта. На горизонте стояли огромные лайнеры «Королева Елизавета» и «Королева Мэри», ярко-красные трубы которых словно магнит приковывали к себе восхищенные взгляды наблюдателей.
    – Я обожала смотреть, как они входят в порт и встают на якорь, – вспоминает Кэрол. – Не столько из-за самого действа, сколько из-за тех гигантских волн, которые шли от них в направлении берега.[193]
    Тэтчеры остались довольны таким отдыхом и потом еще несколько лет выезжали летом на это побережье.
    В 1960 году семилетний Марк заболел ветрянкой. Летнюю поездку на остров Уайт пришлось отменить, зато зимой семейство отправилось на две недели в рождественское путешествие по Швейцарским Альпам. Ни разу не стоявшие до этого на лыжах, Мэгги и Дэнис стали брать уроки у профессионального спортсмена, дети же отправились изучать азы горнолыжного спорта в одну из специализированных школ. Для тридцатипятилетней Маргарет, никогда не проявлявшей особого интереса к спорту, катание на лыжах стало своего рода испытанием.
    – Мама была очень аккуратным лыжником. Она постоянно работала над совершенствованием техники, избегая кататься на больших скоростях по крутым склонам, – вспоминает ее дочь.[194]
    Фотографы запечатлели Маргарет в элегантном черно-белом свитере и темных очках, гордо улыбающейся на вершине Ленцерхайда.
    Поездки на курорты и обустройство семейного очага были не единственными занятиями энергичной миссис Тэтчер.
    – Пятидесятые годы ознаменовали глобальные изменения той роли, которую женщины играли в обществе, – замечает Маргарет.[195]
    До середины XX века функции женщины ограничивались ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей. А вся социальная активность сводилась к общению с мужем, подругами, торговыми агентами и почтальонами. 1950-е годы положили конец привычному распорядку. Трудоемкую работу по дому облегчила бытовая техника, а ежедневные походы по частным магазинчикам заменили посещения крупных супермаркетов и универмагов.
    Помимо глубоких социальных метаморфоз в обществе происходили и более видимые перемены. Так, всего за два месяца до появления на свет Марка и Кэрол, 2 июня 1953 года, в Великобритании короновался новый монарх – Елизавета II. Маргарет восприняла это как предзнаменование. Она всегда с пиететом относилась к институту монархии, теперь же его возглавила женщина – молодая[196], красивая, многообещающая.
    Глубоко взволнованная, Тэтчер совершила поступок, который никогда не позволяла себе ни до, ни после этого. Она высказалась на тему своего пола и опубликовала развернутую профеминистскую статью «Проснитесь, женщины!».
    «Женщины могут – и ДОЛЖНЫ – занимать ведущее положение в славной елизаветинской эпохе! – доказывала Маргарет. – Если в обществе появится женщина, способная справиться с поставленной задачей, ей должна быть предоставлена равная с мужчинами возможность претендовать на посты в кабинете министров. Почему женщина не может стать министром финансов или министром иностранных дел?»[197]
    В то время это было более чем смелое предположение. К моменту публикации статьи только две представительницы прекрасной половины человечества возглавляли британские министерства – Маргарет Бондфилд (1929–1931) и Эллен Уилкинсон (1945–1947). Причем обе женщины-министры были не замужем, что несколько упрощало их восхождение по крутой политической лестнице.
    Но Маргарет верила в предстоящие изменения. Хотя даже она так и не решилась упомянуть в своей статье о кресле премьер-министра. В те годы возможность женщине занять дом номер 10 на Даунинг-стрит казалась нереальной даже ей.
    В действительности все произойдет с точностью до наоборот. До конца XX столетия Британия увидит на капитанском мостике своего государственного корабля женщину, а казначейство и Форин-офис так и останутся вотчиной мужчин.
    Вера в перемены была не единственным, что скрывалось за претенциозной статьей Маргарет. Летом 1952 года Тэтчер приняла участие в ежегодном обеде в Самервилл-колледже. Тронутая успехами своей бывшей ученицы, Джанет Вон предложила Маргарет произнести торжественную речь, о чем потом сильно пожалела.
    – Мэгги говорила, как принцесса Елизавета[198], – вспоминает Энн Дэйли, одна из выпускниц Самервилла и свидетельница этих событий. – Наше поколение всегда смеялось над принцессой, когда она, упоминая о своей семье, постоянно говорила: «Мой муж и я». К нашему глубокому удивлению, Мэгги использовала аналогичные обороты. Когда же она в каких-то ханжеских выражениях принялась высказывать свои взгляды о семье и домашнем быте, нам стало очень стыдно, что мы воспринимали ее как одну из нас.[199]
    После окончания выступления Тэтчер Джанет Вон пришла в бешенство:
    – Это было ужасно! Я больше никогда не приглашу ее выступать![200]
    Что же так задело современниц Тэтчер? Амбиции! Маргарет не собиралась скрывать своих желаний. Это себя она видела министром финансов или иностранных дел. Это для себя она требовала от мужчин равноправия. Это себе она приказывала «проснуться» и «занять ведущее положение в славной елизаветинской эпохе».
    Сразу после окончания выборов 1950 года Мэгги занялась изучением юриспруденции. Она поступила в знаменитые судебные инны[201] и стала посещать лекции Совета юридического образования.
    Когда она вышла замуж за Дэниса, мечта стала еще ближе. Узнав, что его жена интересуется юриспруденцией, Тэтчер отреагировал очень спокойно:
    – Делай, как считаешь нужным, любимая.[202]
    Поддержка не ограничивалась одними словами. Дэнис согласился взять на себя материальное обеспечение семьи.
    – Деньги мужа существенно помогли мне на моем пути, – неоднократно признавалась она в своих интервью.[203]
    В начале 1950-х годов адвокаты, недавно закончившие образование и вступившие на новое поле деятельности, получали в период стажировки всего 100 фунтов[204] в год. Так что без финансовой поддержки супруга Маргарет действительно пришлось бы намного труднее.
    Выпускные экзамены Тэтчер должна была сдавать летом 1953 года, однако в этот период у нее произошло не менее важное событие. Появление на свет Марка и Кэрол внесло свои коррективы.
    – Я боялась, что с двумя детьми на руках поддамся искушению все свое время посвящать домашнему хозяйству и уходу за малышами, забросив учебу и поставив крест на своей карьере, – признавалась Маргарет. – Но я чувствовала, что просто обязана найти применение и другим сторонам моей личности.[205]
    Окончательное решение было принято на больничной кровати спустя несколько дней после появления двойняшек:
    – Я про себя подумала, если прямо сейчас не напишу заявление о допуске к выпускному экзамену, я больше никогда этого не сделаю. Если же заполню регистрационную форму сейчас, то чувство гордости не позволит мне завалить экзамен. Так я и поступила.[206]
    Психологический трюк удался. Выпускные экзамены были успешно сданы через четыре месяца. Амбиции Мэгги были на время удовлетворены, Дэнис же был вне себя от счастья.
    – Промежуточный экзамен в мае, рождение двойни в августе и выпускной экзамен в декабре! – восклицал он, не сдерживая эмоций. – Хотел бы я посмотреть на женщину, способную повторить этот рекорд.[207]
    Первоначально Маргарет хотела специализироваться на патентном законодательстве, считая, что в этой области также могут пригодиться ее познания в промышленности и опыт научной работы. Однако после непродолжительных размышлений она решила переключиться на налоговое право, представлявшее гораздо более широкие возможности для профессионального развития и карьерного роста. В декабре 1953 года Тэтчер устроилась стажером в контору Фредерика Лоутона. Комментируя свой выбор, Маргарет признавалась:
    – Фредерик был одним из лучших криминальных юристов, которых я знала. Он был остроумен, не питал иллюзий в отношении человеческой природы и своей профессии, четок в выражениях и добродушен ко мне.[208]
    После шести месяцев в криминальном праве под началом Лоутона Мэгги перешла изучать основы канцлерского судопроизводства к Джону Брайтману, а еще через полгода занялась налоговым законодательством в знаменитой конторе сэра Джона Сентера.
    Сэр Джон обещал взять ее на работу после завершения испытательного срока. Однако, когда этот момент настал, он отказался выполнить свое обещание. Маргарет была потрясена до глубины души. За все шесть месяцев она ни в чем не провинилась. Так же усердно, как остальные юристы, работала, часто задерживалась, брала работу на дом. Только потом выяснится, что отказ в принятии на работу не имел ничего общего с профессиональными качествами миссис Тэтчер. Просто у Сентера начался период сокращений, к тому же он не хотел, чтобы в его коллективе появилась женщина.
    Мэгги не знала истинных причин. Находясь в растерянности, она решила продолжить обучение, только на этот раз в области бухгалтерии. От безумного шага ее остановил, как всегда, спокойный и рассудительный Дэнис. Однажды, вернувшись вечером домой, он увидел на столе своей жены бланки поступления в Институт дипломированных бухгалтеров.
    – Что это еще такое? – воскликнул Дэнис.
    – Я хочу изучать бухгалтерию, – ответила Маргарет.
    – Ради всего святого, зачем?
    – Мне сказали, что, если я хочу заниматься налоговым правом, мне полезно будет знать бухгалтерию.
    – Забудь об этом. Я всегда сделаю за тебя бухгалтерский отчет и помогу решить любую проблему.[209]
    Маргарет шел уже тридцать второй год, и на получение нового образования потребовалось бы еще как минимум три-четыре года. Гораздо благоразумнее было подумать о начале карьеры, а не об очередном повышении своей квалификации.
    Тэтчер устроилась налоговым юристом в контору Ч. Боннера, где успешно проработала до 1961 года. А табличка около ее кабинета просуществовала еще дольше – до 1968 года.
    Маргарет проработает в правовой сфере пять с лишним лет. Как замечает Джон Кэмпбелл:
    – За этот период она увидит достаточно, чтобы не испытывать перед юриспруденцией благоговения и трепета. В годы своего премьерства Тэтчер будет обращаться с юристами как с заговорщиками. Она всегда будет готова принести их в жертву общественным интересам. И все апеллирования к профессиональной солидарности окажутся в данном случае бесполезны.[210]
    Несмотря на все свое прилежание и трудоспособность, Маргарет так никогда и не станет выдающимся специалистом в области права. Юриспруденция, как, впрочем, и химия, была лишь средством для достижения ее главной цели – стать профессиональным политиком.
    Еще до рождения детей Тэтчер пыталась найти подходящее место, где бы она смогла принять участие на дополнительных выборах[211]. Она обратилась в центральный офис консервативной партии, сказав, что готова выставить свою кандидатуру в любом округе Лондона и пятидесятикилометровом радиусе от него.
    Спустя некоторое время ей предложили место в самом центре столицы, однако Мэгги сама отказалась от участия в избирательной гонке, посчитав это бесперспективным. Пройдя через жернова промышленного электората Дартфорда, она заслуживала чего-то более привлекательного.
    Затем было рождение детей и неудачное участие в списках кандидатов от таких округов, как Орпингтон, Бекнем, Ашфорд, Мейдстон, Хемел-Хемпстед и Оксфорд. Ее совершенно не смущали малолетние Кэрол и Марк.
    – Когда политика в крови, все остальное отступает на второй план, – оправдывала она свое поведение.[212]
    До поры до времени ей не везло. Одних людей смущало то, что она была женщиной, других – ее происхождение, третьих – социальный статус матери с двумя детьми. Как это часто бывает в жизни, все решил счастливый случай. В начале 1958 года к северу от Лондона, в избирательном округе Финчли, местный кандидат консервативной партии сэр Джон Кроудер решил уйти на пенсию и уступить дорогу молодым коллегам.
    Финчли по праву считался очень выгодным округом. Он располагался недалеко от Вестминстера и был знаменит своей безопасностью – Джон Кроудер сохранял за собой это место двадцать с лишним лет. Причем на последних выборах в 1955 году он победил с перевесом в тринадцать тысяч голосов.
    Неудивительно, что этот вакантный пост привлек к себе внимание свыше 200 соискателей. После письменного экзамена и собеседования список желающих сократился сначала до двадцати, а затем до трех кандидатов. В их числе была и Маргарет.
    – Интересно, были ли среди голосовавших членов комиссии те, кто подал свой голос за миссис Тэтчер только ради того, чтобы в списке участников была женщина? – спрашивал один из представителей Ассоциации консерваторов. – Хотя, без сомнения, она превзошла всех остальных.[213]
    Один из оставшихся кандидатов добровольно откажется от гонки и снимет свою кандидатуру. Затем ассоциация пригласит еще двух человек, доведя список претендентов до четырех. Тэтчер не особенно расстраивали подобные изменения. Она была на голову выше своих соперников и с легкостью одержала победу в двух раундах голосования. Теперь ей следовало выдержать последнее испытание и получить одобрение у всей ассоциации.
    Для Тэтчер это было уже не первое выступление на публике. За ее плечами были две предвыборные кампании и борьба за шесть избирательных округов. Словно актриса, хорошо овладевшая своей ролью, она покорила членов комиссии азартом, талантом и красотой. Присутствовавший на ее выступлении корреспондент «Finchley Press», восторженно напишет:
    «Выступая без бумажки, миссис Тэтчер плавно перешла от Суэцкого кризиса к положению на Ближнем Востоке. Как опытная хозяйка, отмеряющая ингредиенты старого рецепта, она спокойно взвесила предложения России, прихлопнула ладонью Насера, словно муху, севшую на кухонный стол, затем стремительно переключилась на внутренние проблемы Англии, показав свои познания в системе оплаты труда и проблеме профсоюзов. Когда у слушающих ее мужчин уже открылись рты от изумления, Маргарет поставила жирный восклицательный знак, развернув перед собравшимися будущее торжество консервативной партии».[214]
    – Что вы сможете противопоставить пользующимся все большей популярностью либералам? – спросили ее после выступления.
    – Я объясню людям, что такое консерватизм, и поведу их в бой! – уверенно ответила Мэгги.
    Как вспоминает член муниципального совета Джон Типлейди:
    – Проводя с ней собеседование, мы спрашивали себя: «Не будущий ли это премьер-министр?»[215]
    В тот день, 14 июля 1958 года, Тэтчер утвердили единогласно. Ее поздравляли все – избиратели, консерваторы, журналисты. Не было рядом только любимого Дэниса. Как это еще не раз будет в жизни Тэтчер, в самый ответственный момент ее супруг покинул Туманный Альбион, отправившись в командировку по Южной Африке.
    В течение всей своей жизни питавший неприязнь к телефонам, муж Маргарет узнавал обычно о новостях одним из последних. Так же произошло и на этот раз. Пока его жена праздновала успех в Лондоне, Дэнис готовился к перелету из Йоханнесбурга в Лагос. Решив напоследок попрощаться со своим кузеном Томом Пеллатом, он изрядно выпил и попал в самолет уже в соответствующем состоянии.
    Во время пересадки в Нигерии его взгляд привлек вчерашний номер «Evening Standard», лежавший на соседнем кресле. Тэтчер не был в Англии уже три недели. Жадно схватив газету, он стал просматривать последние новости. Именно там в небольшой заметке Дэнис и прочел, что его супруга избрана кандидатом консервативной партии от Финчли.
    «Как ей чертовски повезло, что в тот день меня не было рядом, – промелькнуло в его голове. – Если бы я там только появился, они сразу бы закричали: „Нам не нужна эта супружеская парочка!“»[216]
    Но Мэгги было не до шуток. У нее было всего пятнадцать месяцев, чтобы до начала выборов обратить уже готовый электорат в свою веру.
    Сигнал к бою прозвучал в сентябре 1959 когда, когда премьер-министр Гарольд Макмиллан распустил парламент, объявив начало всеобщих выборов.
    Вступив в избирательную гонку, Тэтчер придала такое большое значение маленькому Финчли, как будто решалась судьба всей Великобритании. В ее представлении это была не просто борьба кандидатов за место в парламенте, это была борьба идей и мировоззрений – добра со злом, света с тьмой, свободы с рабством.
    Словно находясь в религиозном экстазе, Тэтчер воскликнула:
    – Кто не с нами, тот против нас![217]
    Подобный фанатизм был излишним. В победе Мэгги никто не сомневался, и окончательный результат лишь подтвердил и без того оптимистичные предположения.
    Маргарет Тэтчер (консерватор) – 26 697[218]
    Эрик Дикинс (лейборист) – 13 437
    Айвэн Спенс (либерал) – 12 260[219]
    Попав в парламент, Тэтчер взяла первую планку. Невольно возникает вопрос – какова была плата за успех? Принесла ли она в жертву свою семью, мужа или детей?
    Буквально с первых дней материнства весь домашний распорядок был подчинен одной цели – чтобы не мешать, а способствовать карьерному росту начинающего политика.
    – Работа – это самое главное, поэтому она всегда должна быть на первом месте, – признавалась она в 1975 году.[220]
    Тем не менее неправильно было бы думать, что Маргарет отказалась от семьи. Она попытается совместить заботу о детях с профессиональным ростом и добьется на этом поприще потрясающих успехов. Сама того не сознавая, со временем Тэтчер превратится в образец для подражания. Будущие поколения работающих женщин будут брать с Маргарет пример, восхищаясь ее достижениями и боготворя ее как личность.
    В дальнейшем Тэтчер станет все больше проповедовать семейные ценности. Уже став премьер-министром, она открыто выступит против женщин, игнорирующих своих детей. По ее мнению, «главной ячейкой общества является семья, а сердцем семьи – мать». Подводя итоги, в 1988 году в своем «Обращении к женщинам» она воскликнет:
    – Всегда ставьте свою семью на первое место![221]
    В чем же состоял секрет этой удивительной женщины? Сама Маргарет считала, что все дело в удаче.
    – Я была чертовски удачлива, – признается она. – Все, что бы ни происходило в моей жизни, происходило в нужном направлении.[222]
    Тэтчер действительно везло. В детстве ее воспитывал человек со строгими нравами, она училась в одном из лучших университетов Великобритании, а ее муж предоставил ей не только свою любовь, но и полную финансовую независимость.
    На самом деле и удача, и финансы Дэниса хотя и стали необходимыми, но еще далеко не достаточными факторами для ее жизненного успеха. Во-первых, Тэтчер принизила роль домработницы. Причем делала она это тем больше, чем выше поднималась по карьерной лестнице. Вот ее интервью газете «Evening News» от 1959 года:
    – Я не думаю, что семья страдает от моих политических амбиций. Весь секрет в хорошей прислуге, которая должна следить за порядком в доме.[223]
    С годами в выступлениях Маргарет все большее значение придается роли самой хозяйки.
    – Здесь нет повода для жалоб, – утверждала она уже в бытность премьер-министром. – Вы просто берете и делаете работу по дому, потому что это ваши обязанности. Муж уходит зарабатывать деньги, а вы следите за хозяйством.[224]
    Во-вторых – и это, скорее всего, был главный секрет Тэтчер как любящей матери, верной жены и успешного политика, – ее отношение к собственному времени. Мэгги считала бесценным каждое мгновение.
    – День состоит из 24 часов, и если все их посвятить работе, ваш мозг будет постоянно занят – и вам будет некогда подумать о себе. Делаете одно дело, затем переключаетесь на другое, третье и так далее.[225]
    Она считала, что нужно просто эффективно распределить время и добросовестно выполнять свои обязанности.
    – Все дело не в том, сколько времени вы проводите с детьми, – делилась Маргарет своими соображениями, – а сколько любви и внимания уделяете им во время совместного пребывания.[226]
    Конечно, здесь был и самообман. Дети не способны понять всех этих теорий, и само присутствие матери для них, как правило, намного важнее того, насколько эффективно она проводит с ними свое время.
    Пытаясь компенсировать частое отсутствие, Мэгги станет баловать своих чад, постоянно покупая им красивую одежду и дорогие игрушки.
    – Мы всегда пытаемся дать своим детям то, чего сами были сами лишены в детстве, – скажет Тэтчер Патриции Мюррей. – Я хочу дать им как можно больше.[227]
    Тогда она не задавалась вопросом: «Делает ли подобная забота их счастливыми?» Как бы ни старалась Маргарет, но в ее общении отсутствовала теплота. Она всегда была сдержанна с детьми, требуя от них того же.
    Однажды, когда Марк и Кэрол были в школе, Мэгги решила разобрать их вещи. Она отправила в мусор большинство старых, но любимых игрушек, считая, что они им уже надоели. Узнать же предварительно мнение самих детей об этом Тэтчер как-то не подумала. По возвращении домой Кэрол и Марк забьются в истерике, увидев опустевшие коробки в своей комнате.[228]
    – Если честно, то в детстве я просто-напросто боялась свою мать, – признается Кэрол спустя несколько десятилетий.[229]
    И это притом, что, выступая в парламенте за телесные наказания молодых нарушителей правопорядка, Маргарет сама никогда не поднимала руку на собственных чад. Однажды, когда Марк едва не выколол сестре глаз, Мэгги, вместо того чтобы отшлепать и наказать его, спокойно сказала, что больше так не следует делать.
    – Она никогда не повышала на них голос, – вспоминает ее сестра Мюриель. – Вместо того чтобы кричать, Мэгги предпочитала учить и объяснять.
    Однажды они поехали в деревню, где сельскохозяйственная техника собирала в поле картошку. Увидев их, Маргарет тут же воскликнула:
    – О, классно! Мы сможем объяснить нашим детям, как работают эти машины.
    В другой раз, когда они решат покататься на лодке, Тэтчер скажет Марку и Кэрол:
    – Так, ребята, теперь самое время освоить азы управления водным транспортом.[230]
    Несмотря на всю заботу о своих детях, Мэгги так и не удалось привить им чувства семьи. Марк и Кэрол никогда не ощущали себя единым целым. Даже сама Тэтчер была вынуждена признать:
    – Они больше напоминают не брата с сестрой, а смертельных врагов.[231]
    Когда дети повзрослеют, каждый из них отреагирует по-своему на подобное воспитание. Кэрол замкнется в себе, предпочтя вести независимую жизнь.
    – Оглядываясь назад, я уверена, что политические амбиции моей матери и ее преданность делу, безусловно, сказывались на отношениях в нашей семье, – признается она в середине 1990-х годов. – Но, с другой стороны, ни одна женщина не способна сделать такую карьеру, постоянно посещая при этом семейные пикники и готовя ростбиф с йоркширским пудингом для друзей по воскресениям.[232]
    Что же до Марка, то из капризного мальчишки он превратится в капризного мужчину и со временем станет серьезной угрозой для имиджа своей любимой матери.

Глава 4. Мужчины ее жизни

«Нога на тормозе»

    В жизни каждого человека есть люди, без которых его достижения не были бы столь полными, карьера яркой, а жизнь насыщенной. Были такие люди и в жизни Маргарет Тэтчер. И первое место среди них, без сомнения, принадлежит ее супругу. Он стал для нее всем – любящим мужем и верным спутником, надежным другом и бессменным помощником, финансовой опорой и эмоциональной поддержкой. Где бы Дэнис ни находился, сколько бы километров их ни разделяло, он всегда готов был прийти на помощь, успокоить и поддержать свою любимую супругу. Маргарет это отлично знала, не раз признавая, какую большую роль играл Дэнис в ее жизни.
    Влияние Дэниса было многосторонним. Он не только снабжал ее деньгами, оплачивая их совместные приобретения, учебу и воспитание детей, но и служил для нее психологическим помощником, иногда даже более важным, чем шуршащие купюры с изображением Елизаветы II. Отлично понимая свою жену, Дэнис с завидным умением сглаживал ее недостатки, предоставляя великолепные возможности для полноценного раскрытия ее талантов.
    – Без него Маргарет была бы несносна, – считает одна из ее подруг. – Дэнис для Мэгги идеальный супруг.[234]
    Отвечая однажды на вопрос: «Какую роль вы играете в жизни миссис Тэтчер?» – Дэнис скромно заметил:
    – Я всего лишь нога на тормозе для премьер-министра.
    В чем же заключался секрет их успешной совместной жизни, продлившейся почти пятьдесят два года? Как это ни странно – в различиях. Трудно найти двух более не похожих друг на друга людей. Он обожает сельскую местность, она – город; он любит покурить и выпить, она не переносит ни то, ни другое; он заядлый спортсмен, она ненавидит физические нагрузки. Он спокоен, она импульсивна; он рассудителен, она категорична; он терпелив, она нетерпима. И тем не менее они были вместе – и они были счастливы.
    – Их союз это не более чем соединение разных жизней, – замечает дочь Кэрол. – Самое удивительное, что это работает.[235]
    Была в их жизни и любовь. Мэгги упоминала о какой-то «золотой нити», связывающей их души «на протяжении дней, недель, месяцев и лет»,[236] а также о «замечательной истории любви», случившейся в их жизни.[237]
    Однажды во время одного из торжественных обедов в Букингемском дворце одна из присутствующих дам, подойдя к Дэнису, заметила:
    – Мистер Тэтчер, вам не кажется, что премьер-министр выглядит фантастично в своем новом голубом костюме?
    – Она выглядит так прекрасно уже тридцать пять лет, – завороженно глядя на свою жену, произнес Дэнис.
    Когда Маргарет отказали в присуждении звания почетного выпускника Оксфордского университета, Дэнис был потрясен, по его щекам катились слезы.
    – Они вышвырнули ее прочь! – всхлипывал муж «железной леди».
    – Мой отец воспринимал маму как героиню, – признается Кэрол. – Он обожал смотреть, как коллеги Маргарет преклоняются перед ее энергией, политической убежденностью и огромными достижениями.[238]
    Каким человеком был Дэнис и как ему удалось прожить столько счастливых лет с одним из самых противоречивых премьер-министров в истории Великобритании? В глазах общественности он казался неким милым парнем, немного забавным, немного смешным, но всегда позади своей властной супруги. В целом такая характеристика не далека от истины. Дэнис действительно был очень спокойным человеком, он не любил споры, пересуды и всевозможные конфликты. Причем не важно, шла ли речь о друзьях, коллегах по работе или просто об отношениях внутри семьи.
    – Папа никогда не спорил с членами своей семьи, – вспоминает Кэрол. – Он старался делать все возможное, чтобы его жизнь была тихой и спокойной. И если вдруг тучи сгущались, он обычно просто ретировался.[239]
    – Мистер Тэтчер по-прежнему слишком застенчив, чтобы в полном объеме исполнить роль консорта! – восклицал корреспондент «Evening Standard» после очередной конференции консервативной партии.
    Тем не менее было бы ошибочно представлять Тэтчера в образе эдакого простака, спрятавшегося за спиной своей более успешной жены. Главная беда Дэниса заключалась в том, что его часто недооценивали. Как верно заметил главный имиджмейкер Маргарет Гордон Рис:
    – Мэгги и Дэнис идеально подходят друг для друга. Люди часто не понимают, что это она предана ему. Обычно думают наоборот. В данном случае ее преданность играет гораздо более важную роль, потому что Маргарет отлично понимает, что именно Дэнис является той надежной опорой, способной всегда поддержать ее в трудную минуту.[240]
    В некоторых вопросах Тэтчер не только не уступал, но, возможно, даже превосходил свою жену. Он придерживался очень строгих моральных взглядов, был хватким в бизнесе и не менее трудолюбивым, чем его обожаемая Мэгги.
    Каждый день в течение многих лет он вставал в 6:30 утра, съедал легкий завтрак, садился в автомобиль и отправлялся на работу. Офис находился в 130 километрах от дома, так что на поездку только в один конец уходило от полутора до двух часов. Затем следовали насыщенный рабочий день и утомительное возращение домой. Нередки были случаи, когда Тэтчер оставался на работе допоздна, отвечая на удивленные взгляды коллег:
    – Я задерживаюсь, потому что так же поступает и моя жена.[241]
    Помимо содержания Маргарет и двоих детей, Дэнис также нес финансовую ответственность за свою мать, сестру и двоих тетушек.
    Тяжелая нагрузка сказалась в 1964 году, когда у Тэтчера произошел нервный срыв.
    – В вашем организме нет никаких серьезных физических изменений, но, если вы и впредь будете продолжать работать с такой интенсивностью, вы нанесете своему здоровью непоправимый вред, – сказал ему лечащий врач. – Просто прервитесь и возьмите отпуск.[242]
    Для восстановления пошатнувшегося здоровья Дэнис отправился на одном из лучших кораблей «Warwick Castle» в любимую Южную Африку. Во время плавания он мило общался с другими пассажирами, играл на палубе и регулярно посещал спортивный зал.
    Не считая этого инцидента, Дэнис обычно справлялся с возложенными на него обязанностями. В то время как Маргарет занималась политикой, он зарабатывал средства и содержал семью. Будучи супругом одной из самых известных женщин-политиков своего времени, Дэнис остался на удивление аполитичной фигурой. Исповедуя еще более консервативные взгляды, чем Маргарет, он практически не высказывал своих суждений о проблемах государственного управления и международных отношений, оставляя эти вопросы своей любимой.
    – А это вам лучше спросить у старшего по званию, – обычно отшучивался он.
    Если Дэнис и мог поставить Маргарет в неловкую ситуацию, то не из-за своих высказываний, а скорее из-за армейского прошлого, вернее, того сленга, которому он научился в окопах Второй мировой.
    Однажды, узнав о срыве запланированной даты встречи лидеров африканских стран, Дэнис воскликнул:
    – Опять бардак!
    Случались и более крепкие выражения.
    – Черт побери! Мэгги, ну кто кроме тебя мог толкнуть такую замечательную речь, – не выдержал Тэтчер, услышав, как на торжественном завтраке в честь премьер-министра Греции Андреаса Папандреу Маргарет сумела в своем тосте охватить несколько тысячелетий греческой истории.
    Увидев же рядом жену архиепископа Кентерберийского Розалинд, которая раскрыла от удивления рот, Тэтчер спокойно добавил:
    – Ой, простите. Я забыл, что вы тоже здесь.[243]
    Что же касается политики, то если Дэнис и позволял себе иногда произнести несколько фраз, которые не совпадали с мнением жены, все это воспринимали очень спокойно, включая и саму Маргарет.
    – Да, действительно, порой мне приходится проявлять немного больше такта, чем это делает Дэнис, – говорила Мэгги. – Даже если время от времени он высказывает взгляды, которые расходятся с моими, что из этого? Все это привносит в жизнь дополнительную остроту. Мне кажется, люди его обожают. Впрочем, как и я.[244]
    Как вспоминает подруга их семьи Пенни Джунор:
    – Его язык известен своей красочностью. Частенько в личных беседах он может сказать такое, что даже у привыкшей к нему Маргарет волосы встают дыбом.[245]
    Зная о своей прямоте, Дэнис взял за правило никогда не общаться с журналистами, невольно превратившись в один из самых желанных объектов для большинства из них.
    – Лучше молчать и пусть думают, что ты дурак, чем открыть рот и окончательно рассеять все сомнения, – любил он повторять старую шутку Марка Твена.[246]
    Каждый искал свой путь, чтобы разговорить молчаливого консорта. Так, например, редактор дружественной газеты «Sunday Express» Джон Джунор вышел на самого Гордона Риса и попросил его организовать интервью с мистером Тэтчером.
    – Я думаю, это не самая хорошая идея, – ответил Рис. – Мне кажется, Дэнис не согласится.
    – Это же очень важно, – продолжил настаивать Джон, – он такая привлекательная личность. К тому же его все очень любят.
    Увидев, что Рис начал сомневаться, Джунор стал приводить все новые и новые аргументы:
    – Гордон, я всегда очень хорошо относился к тебе, к миссис Тэтчер, к консервативной партии, и интервью в «Sunday Express» будет нам всем выгодно.
    Уступив доводам журналиста, Рис решил донести его просьбу до Дэниса. Тот отреагировал очень спокойно, с привычной для себя рассудительностью:
    – Гордон, я немного удивлен. Ты научил меня массе вещей, которые я никогда не забуду. Я всегда строго следовал тому, что ты говорил, потому что считал, что так правильно. Но если я соглашусь встретиться с твоим другом, мне придется так же поступать со всеми, кто дружественно расположен к тебе, ко мне и к Маргарет. Мне придется беседовать со всеми ними.
    – Да, действительно, ты прав, – ответит Рис. – Прости![247]
    На этом инцидент был исчерпан и больше никогда не повторялся. Если какому-то журналисту Дэнис и изливал душу, то только своей дочери Кэрол.
    В целом же Дэнис внимательно относился к прессе. В отличие от своей жены, заявлявшей: «Я никогда не читаю газет, потому что не могу позволить себе, чтобы на принятие моих решений влияли их высказывания», Тэтчер знакомился со всем, что писали о его супруге.
    – Каждое утро я прочитываю множество газет, – признавался Дэнис. – За завтраком просматриваю «Express», «Mail» и «Sun». Затем перехожу к «Daily Telegraph» и «The Times». Заканчиваю я обычно «Financial Times». Цель всего этого ритуала – быть настолько хорошо информированным, насколько это вообще возможно.[248]
    С годами Тэтчер выработал свой способ выживания в непростом мире политики. Как вспоминает управляющий избирательными кампаниями консерваторов во второй половине 1970-х годов сэр Тим Белл:
    – Дэнис совершенно игнорировал события, если они развивались не так, как хотелось. Если ему что-то не нравилось, он старался не акцентировать на этом свое внимание.[249]
    Несмотря на всю свою рассудительность, иногда Дэнис проявлял поразительную наивность. Например, когда штаб консерваторов стал ломать голову над тем, как повысить популярность Тэтчер в промышленном округе города Кардиффа, в дело вмешался ее муж. Для Дэниса Кардифф был городом регби, и он посоветовал:
    – Послушайте, я думаю, было бы здорово, если бы Маргарет смогла появиться на местном стадионе. Я не уверен, что ей удастся найти лишний билетик, хотя я знаю одного-двух парней, которые за определенные деньги смогли бы это устроить.[250]
    Ему даже в голову не пришло, что его супруга, как лидер оппозиции, могла получить билет на любое место на любом стадионе любого города.
    С избранием Мэгги лидером партии их совместная жизнь вообще сильно изменилась. В доме стали все чаще появляться различные люди – спичрайтеры, коллеги по партии, телохранители. Знакомство с последними было особенно забавным.
    Дэнис как ни в чем не бывало вернулся после работы домой, не имея ни малейшего понятия, что теперь в их доме частенько будут находиться подобные специалисты. Пройдя в гостиную, он увидел своего сына, мило болтающего с каким-то мужчиной в смокинге. Заметив отца, Марк представил ему незнакомца:
    – Привет, па! Это мистер Кингстон.
    – Добрый вечер, сэр, – сказал мужчина вежливым голосом. – Можете звать меня просто Боб.
    Дэнис подумал, что это один из друзей Марка. После непродолжительной беседы он произнес:
    – Мы сегодня вечером отправляемся на торжественный банкет, так что я побежал наверх переодеваться. Кстати, Марк, если не хочешь опоздать, я на твоем месте также поторопился бы.
    Когда Дэнис спустился вниз, Боб все еще был в гостиной. Каково же было удивление Тэтчера, когда Кингстон проследовал за ними на банкет.
    – Мне так никто и не сказал, кто этот парень, черт возьми! – не скрывая своего удивления, вспоминал впоследствии муж лидера оппозиции.
    Тэтчер быстро свыкся с постоянным присутствием незнакомцев. Для него они были не больше чем молодые офицеры в новом полку.
    – Возникало такое ощущение, будто он говорил сам себе: «Раз этим молодым офицерам доверяет моя жена, значит, и я должен поступать так же», – вспоминает Гордон Рис. – Я тоже был одним из таких «офицеров», и, как мне кажется, Дэнис полностью мне доверял. Причем с самого начала. Он всегда со мной советовался, как ему лучше себя вести.[251]
    С изменением политического статуса своей жены меняться пришлось и самому Дэнису.
    – Если бы в молодости мне кто-нибудь сказал, что в пятьдесят лет я буду входить в комнату, полную незнакомцев, и жать им руки, я бы тут же ответил: «Ты что, сумасшедший?» – смеялся Дэнис. – Однако это произошло. Я отлично понимаю, насколько я робок, но теперь мне приходится набираться смелости в кратчайшие сроки.[252]
    Первое испытание началось почти сразу же после организации знаменитых туров по избирательным округам. Дэнис был вынужден сопровождать супругу в ее поездках по стране, вместе с ней жать руки избирателям, сидеть в первых рядах во время выступлений, постоянно улыбаться перед камерами и репортерами.
    – Господи, и ради чего все эти люди здесь собрались? – воскликнул Дэнис, когда, подъезжая на избирательном автобусе к очередному месту выступления, увидел толпу людей.
    – Мистер Тэтчер, они собрались только ради того, чтобы поприветствовать вашу жену, – ответил ему один из помощников.
    Отвернувшись от окна, Дэнис произнес, обращаясь к самому себе:
    – Отлично, но я-то им безразличен.[253]
    Стиснув зубы, но стараясь при этом сохранять неизменную улыбку, он делал так, как было выгодно его любимой Мэгги.
    4 мая 1979 года Маргарет стала первой женщиной в истории Великобритании, возглавившей кабинет министров. В мировой практике Маргарет уже имела предшественниц. XX век знал четырех женщин, председательствующих в национальных правительствах до миссис Тэтчер: Эву Перон в Аргентине, Голду Меир в Израиле, Индиру Ганди в Индии, Сиримаву Бандаранаике в Цейлоне. Все вышеперечисленные дамы были вдовами, что фактически превращало Дэниса в первого консорта премьер-министра.
    В истории роль супруги или супруга главы государства обычно воспринимается неправильно. Как верно заметила дочь Гарри Трумэна Маргарет:
    – Функции первой леди часто остаются неопределенными, а их значение – непонятым. К тому же ей часто приходится подвергаться политическим нападкам, в некоторых отношениях намного более жестким, чем атаки на президента.
    В Соединенном Королевстве ситуация выглядела не более обнадеживающей. Жена Джеймса Каллагана[254], Одри, считала годы, проведенные на Даунинг-стрит, одним из самых несчастных периодов своей жизни, а супруга Гарольда Уилсона, Мэри, настолько невзлюбила свою роль при первом министре королевы, что наотрез отказалась жить на Даунинг-стрит. Что касается предшественника Тэтчер и в должности премьер-министра, и на посту главы консервативной партии Эдуарда Хита, то он вообще был холостым.
    В отличие от более амбициозных мужей и жен глав государств, как, например, Хиллари Клинтон, за все одиннадцать лет пребывания в ранге консорта Дэнис ни разу не проявил желания расширить границы своей политической власти. В апартаментах на Даунинг-стрит его кабинет находился на этаж выше рабочих комнат премьер-министра. Их с женой разделяло всего семнадцать ступенек вверх по лестнице, но, как вспоминает Кэрол, «это уже был совершенно другой мир, удаленный от коридоров власти».
    – Дэнис спокойно мог бы претендовать на роль крупной политической фигуры, но он никогда не стремился к этому, – добавляет Гордон Рис. – Тэтчер никогда не хотел сидеть на заседаниях кабинета. Одним из великих достижений Дэниса было не то, что он сделал, а то, чего он НЕ сделал. В этом и заключалась его главная ценность для Маргарет. Он пошел бы на все ради нее, совершенно не претендуя на роль Свенгали[255].[256]
    Жажда власти никогда не играла в жизни Дэниса большой роли. Как он сам признавался:
    – Я не имею никаких контактов с той деятельностью, что разворачивается внизу. Лично мне идеально подходит то, что я совершенно не вовлечен в управление страной.[257]
    Утром Дэнис спокойно завтракал наедине. Просматривал газеты, затем спускался в свой кабинет и отвечал на письма. Все ответы писались собственноручно и только перьевой ручкой.
    – Я считал, что писать ответы от руки гораздо лучше, нежели отправлять их в печатном виде, – признается Тэтчер. – К тому же это лучше с точки зрения интересов партии, а значит, и самой Мэгги.[258]
    С назначением жены на высокий пост Дэнису пришлось решать проблему своего досуга. Маргарет и раньше не любила делать перерывы в работе, не приветствовала она это и позднее.
    К счастью, Тэтчеру повезло. В отличие от своей супруги, у него было много увлечений. В молодости он обожал регби. Став взрослее, увлекся гольфом. Нередко можно было наблюдать в Чекерсе следующую картину: пока Маргарет сидела с министрами, обсуждая насущные проблемы управления государством, Дэнис как ни в чем не бывало пытался загнать на лужайке мячик в лунку.
    Тэтчер очень серьезно относился к своему хобби, стараясь проходить каждое утро и вечер по восемнадцать лунок. Игра в гольф несла в себе элемент не только физической, но и эмоциональной разрядки. Аналогично игре в карты, которая была для композитора Рихарда Штрауса единственным действом, когда он не слышал внутри себя музыку, травяная поляна стала одним из немногих мест в жизни Дэниса, где он полностью отрешался от мира политики.
    – Если честно, одна из вещей, которую мы строго избегали обсуждать во время наших совместных игр, была именно политика, – вспоминает часто игравший с ним Лен Виттиг. – Нам не хотелось, чтобы в его представлении он превратился для друзей в источник слухов и инсайдерской информации. Это было не в наших правилах – постоянно его дергать, спрашивая: «Как ты думаешь, что произойдет в этой ситуации?», «По твоему мнению, когда рейтинг этого банка начнет ползти вверх?» или «Что Маргарет думает в отношении этого вопроса?» Поверьте мне, в таком случае атмосфера наших отношений была бы совершенно иной.[259]
    Был всего один случай, когда гольф и политика пересеклись. И ничего хорошего из этого не получилось. В апреле 1990 года, во время визита Маргарет на Бермудские острова, Джордж Буш-старший пригласил Дэниса сыграть партию в гольф. На следующий день обещали грозу и дождь, но президент настаивал на своем:
    – Дэнис, ты сыграешь с нами завтра в гольф, не правда ли?
    – Да я и не такой уж хороший игрок, – пытался возразить Тэтчер.
    – Как раз это нам и надо, – отрезав последние пути к отступлению, сказал Джордж.
    На следующее утро на острове разразилась буря.
    – Надеюсь, президент не захочет сегодня выйти на лужайку! – радостно воскликнул Дэнис, выглянув в окно.
    Неожиданно раздался телефонный звонок.
    – Да, господин президент, – сняв трубку, сказал Тэтчер. – Что? Гольф сегодня? Джордж, ты уверен? Ладно, я буду на месте.
    Как и следовало ожидать, игра не получилась. Сильнейший ливень, пронизывающий ветер и как будто ненавязчивые вопросы полностью расстроили игру Дэниса.
    – Это была самая отвратительная партия в моей жизни, – признается он своей дочери.[260]
    Не считая данного инцидента, от игры на травяной поляне у Дэниса оставались, как правило, приятные воспоминания.
    – Если я не мертвецки пьян, то обычно играю в гольф, – шутил супруг премьер-министра.[261]
    Другим его увлечением стали автомобили. Вернее, один из них – серебристо-серый «роллс-ройс».
    – Если человек хоть раз в жизни управлял «роллсом», он больше никогда не будет счастлив, не имея эту марку в своем гараже, – часто любил повторять муж «железной леди».
    В отличие от регби и увлечения гольфом, автомобильные прогулки Тэтчера доставляли немало хлопот охране премьер-министра. Дэнис обожал выезжать вечером на улицы Лондона, наслаждаясь покоем столичных улиц и одиночеством.
    Приняв во внимание возражения охраны, Дэнис решил, что в целях безопасности будет достаточно заменить его персональные номера «DT3» на более стандартные. Однако служба безопасности сказала «Нет!».
    – Отлично, тогда я куплю себе ничем не примечательный «форд»! – возмутился Дэнис.
    – Не будь глупцом! – вмешалась в спор Маргарет.[262]
    Но Дэнис осуществил задуманное, приобретя синий «Ford Cortina» – «замечательный автомобиль, в котором за все одиннадцать лет пользования я ни разу не открыл капот».
    Не меньше, чем поездки на автомобиле, Тэтчер любил прогулки в одиночестве.
    – Я должен погулять хотя бы тридцать минут после полуночи, – как-то признался он одному из своих друзей.[263]
    Пешие прогулки доставляли не меньше, если только не больше, проблем службе безопасности. Дэнис обожал, надвинув на лицо кепку и одевшись в широкополый плащ, выскользнуть незаметно на Даунинг-стрит и отправиться гулять по улицам Лондона.
    Одним из следствий такого поведения стало общение с обычными гражданами, не раз приводящее к комичным ситуациям. Однажды, забыв деньги дома, Дэнис обнаружил, что ему нечем заплатить за бензин. Решив снять немного наличности, он зашел в близлежащий офис банка.
    – Могу я увидеть менеджера? – спросил он, подойдя к одному из банковских клерков.
    – Он в отпуске, – спокойно ответил служащий банка.
    – Могу я увидеть помощника менеджера?
    – Разрешите поинтересоваться – зачем?
    – Я Дэнис Тэтчер, муж премьер-министра. Я оставил свой кошелек в кармане пиджака в доме 10 на Даунинг-стрит и теперь хочу снять немного денег.
    – У вас есть какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность?
    – Конечно же нет, они все остались на Даунинг-стрит, – раздраженно ответил Дэнис.
    – Вы не очень похожи на ваши фотографии в СМИ.
    – Но я Дэнис Тэтчер. Позвоните в мой банк.
    Спасительный звонок был сделан, однако не произвел на клерка должного результата.
    – Вы можете назвать ваши текущие счета?
    Дэнис перечислил все в точности до цифры.
    – Нет, и этого недостаточно, – не унимался банковский служащий.
    – Послушайте, я муж премьер-министра, у меня почти закончился бензин, все мои кредитные карты находятся в бумажнике за много километров отсюда. Что вы от меня хотите, чтобы я поехал автостопом?
    Неожиданно Дэниса осенило. У него был открытый счет в одном из местных клубов регби, фактически и разрешивший ситуацию.
    В другой раз, приехав поездом на одно из публичных мероприятий в Бристоле и не найдя на вокзале свободного такси, Дэнис сел в небольшой автобус с надписью: «Зарезервировано для психиатрической лечебницы Роузвуда». Через некоторое время подошли и сами обитатели этой больницы, сопровождаемые молодой и немного нервной медсестрой. Рассадив пациентов по местам, она стала всех пересчитывать:
    – Первый, второй, третий, четвертый, пятый… – И тут, увидев Тэтчера, спросила: – А вы еще кто такой?
    – Я муж премьер-министра, – как ни в чем не бывало ответил Дэнис.
    – Понятно, шестой, седьмой, восьмой… – продолжила медсестра.[264]
    Общение с незнакомцами не всегда заканчивалось так безобидно. Например, однажды на Дэниса накинулся один прохожий.
    – Это ты женат на этой стерве Тэтчер? – спросил он.
    – Нет, ты ошибся, старина, – не растерявшись, ответил Дэнис и пошел дальше.[265]
    С приходом Маргарет в большую политику Дэнису пришлось пойти на немалые жертвы. Ради любимой он резко сократил свое участие в бизнесе, а также отказался от свободы частного лица. Маргарет это отлично понимала и еще больше любила своего ненаглядного Ди или Ди-Ти, как она его обычно называла дома.
    – Ради Дэниса она может отказаться от всего, – замечали друзья их семьи. – Ведь Мэгги великолепно знает, отчего пришлось отказаться ему ради нее.[266]
    Только ради своего мужа Мэгги могла прервать экстренное совещание и отправиться домой, если Дэнис плохо себя чувствовал. Однажды, когда она была министром образования, обсуждался вопрос о сокращении бюджета на 25 миллионов фунтов. Увидев, что за окном темно, Маргарет вдруг прервалась:
    – А сколько сейчас времени?
    – Без десяти пять.
    – Ой! – неожиданно воскликнула Тэтчер. – Да мне же надо сбегать за ветчиной.
    – Зачем?
    – Для завтрака моему мужу.
    – А что, если отправить кого-нибудь из секретарей?
    – Нет, нет, нет! Они не знают, какой сорт он предпочитает, – быстро ответила Мэгги, накидывая на себя пальто и направляясь к двери.
    Через пятнадцать минут она уже сидела за столом на совещании, спрашивая у изумленных коллег:
    – Итак, джентльмены, на чем мы остановились?[267]
    К тому же Дэнис был одним из немногих людей, кому премьер Тэтчер позволяла командовать собой. Например, когда как-то Мэгги засиделась поздней ночью в своем кабинете, споря с подчиненными об очередном политическом вопросе, в помещение ворвался Дэнис со словами:
    – Вставай, жена!
    Схватив ее за руку, он продолжил:
    – Сегодня был чертовски утомительный день. Не издевайся над парнями, им тоже надо выспаться.
    К удивлению присутствующих, Маргарет спокойно встала и отправилась за своим любимым.[268]
    При этом принципиальным в данном эпизоде является слово «позволяла». Совершенно противоположно вышеприведенной истории выглядит воспоминание одного из друзей Марка – Чарли Криштон-Стюарта. Дело было в 1982 году. Он ждал сына премьер-министра в гостиной на Даунинг-стрит, когда в помещение вошел Дэнис. Тэтчер был в очень хорошем расположении духа и начал разговор первым:
    – Не желаешь выпить?
    – А почему бы и нет?
    Дэнис подбежал к бару, быстро достал два больших бокала, налил джин, тоник и наскоро все перемешал стеклянной палочкой. Затем зажег сигарету и приготовился вкушать наслаждение. Неожиданно за дверью послышались шаги премьер-министра. Словно испуганный ребенок, Дэнис залпом выпил бокал и с поразительной ловкостью принялся тушить окурок, успешно справившись со столь нелегкой задачей всего за мгновение до того, как силуэт Маргарет появился в дверном проеме.[269]
    В каких бы пропорциях ни распределялись власть и подчинение между супругами Тэтчер, им удалось найти идеальное соотношение. Жаль лишь, что Маргарет не смогла перенести это на других членов своей семьи.

Любимый, но опасный

    Причем, в отличие от Дэниса, влияние которого на «железную леди» стало возможно благодаря его личности, секрет влияния Марка находился в самой Маргарет. Именно она разрешила ему оказывать на себя давление. Буквально с первых минут рождения Марку была отведена доминирующая роль.
    Марка больше любили, больше баловали, больше уделяли внимания и, как следствие, о нем больше беспокоились.
    – Я постоянно переживала за здоровье своего сынишки, – признается премьер-министр. – В то время мне казалось, что он способен подхватить любую инфекцию. Одним из самых страшных дней в моей жизни стал тот, когда у него случился приступ аппендицита и я повезла его в близлежащую больницу.[271]
    Сын Тэтчер всегда был первоочередной заботой для своей матери.
    – Она постоянно баловала его, потакая каждому желанию, – замечает дочь близкого друга семьи Пенни Джунор. – Что бы он ни делал, Мэгги очень редко поправляла или одергивала его.[272]
    Даже когда Марку исполнилось восемнадцать лет, министр Ее Величества Маргарет Тэтчер не ленилась подниматься наверх, лично принося ему завтрак прямо в постель.
    В подобном отношении нет ничего удивительного. Маргарет хорошо запомнила ту благожелательность, которую испытывал ее отец в отношении наследников мужского пола. Однажды к Альфреду Робертсу пришел один из местных прихожан и стал ругать своего сына, который шлялся по кабакам и пропивал семейные деньги. Было ясно видно, что из парня ничего не получится.
    – Лучше ему сразу показать на дверь! – воскликнул бедный прихожанин.
    Однако Альфред придерживался иного мнения:
    – Сын всегда остается сыном, и с ним нужно обращаться со всей теплотой и любовью, независимо от того, куда его повернет.[273]
    Подобная реплика не окажет на расстроенного отца особого воздействия, зато глубоко врежется в память мисс Робертс. Маргарет воспримет данные слова слишком буквально. Ее чрезмерная забота о Марке станет тем редким примером, когда добро может принести не пользу, а вред. Чего добилась Тэтчер, поощряя малейшие прихоти своего сына? Марк вырос большим эгоистом, считающим, что весь мир вращается вокруг него, а любой из окружающих только и создан для того, чтобы потакать его слабостям и удовлетворять его прихоти.
    – Марк был очень самоуверенным, нахальным и хвастливым ребенком, он вел себя так, словно знал все лучше других, – вспоминает один из соседей Тэтчера в подростковом возрасте, Джеймс Монтагю. – Никогда не забуду, как, сидя на заднем сиденье нашего автомобиля, он стал указывать моей матери, как вести машину.[274]
    Не смогло изменить ситуацию и начало образования. В 1961 году Марка отдали в учебное заведение Бельмонт, специализирующееся на подготовке своих подопечных к поступлению в известную школу Милл Хилл, где в свое время азы образования постигал Дэнис Тэтчер. Несмотря на надежды своего отца, в Милл Хилл Марк так и не поступил. Маргарет считала, что ее сыну необходимо более престижное заведение, и отдала его в легендарную школу Хэрроу, ведущую свое начало с 1572 года и на протяжении нескольких веков гордившуюся списком своих выпускников. Среди последних были и лорд Байрон, и восемь премьер-министров, включая Уинстона Черчилля.
    Несмотря на высокую репутацию, жизнь в Хэрроу была далека от идеала. Полагая, что, прежде чем начать управлять, воспитанники должны побыть в шкуре подчиненных, администрация школы разработала так называемую фаг-систему, согласно которой каждый из учеников меньших классов являлся слугой своего более старшего товарища.
    Принято считать, что подобный подход одинаков для всех, однако это не так. Если за учеником стоят деньги, а не вереница именитых предков, он обречен на прохладное отношение со стороны своих более аристократичных приятелей. Именно это и случилось с Марком Тэтчером.
    – Когда он прибыл в школу, ему было очень тяжело, – вспоминает один из его одноклассников, Джон Пирсон. – У окружающих парней сложилось впечатление, что он чудак.[275]
    Марк превратился в белую ворону. Против него было использовано главное оружие британской аристократии – манера говорить. Акцент Тэтчера подвергся жестоким насмешкам, а его имя принялись называть, как кому заблагорассудится. То он становился Мавк Фэтчер, то Морк Скрэтчер.
    Вместо того чтобы попытаться самому преодолеть возникшие трудности, Марк принялся искать спасение извне, обратясь к достижениям своей матери. В июне 1970 года Маргарет была назначена министром образования.
    – Когда она впервые попала в кабинет министров, это реально стало оказывать влияние на мою жизнь, – вспоминает он. – Я начал быстро расти и понимать что к чему.[276]
    В результате Тэтчер стал еще более заносчивым и нетерпимым.
    – Марк ведет себя настолько вызывающе, как будто его мать уже заняла место премьер-министра! – возмущались однокласники.[277]
    Главная проблема Марка заключалась в его неспособности найти общий язык с другими воспитанниками Хэрроу. Как в свое время и его мать в Кественской школе или Оксфорде, он воспринимался другими учениками как аутсайдер. Но если у Маргарет была цель и железная воля, то у Марка – лишь капризы и внутренняя незащищенность.
    – Он был одиночкой, что полностью не соответствовало методике воспитания в британских привилегированных частных школах, – комментирует один из его одноклассников, Эндрю Блейми.
    С ним соглашается и другой одноклассник Марка, Робин Уард:
    – У него были самонадеянные и наглые манеры, как правило, совершенно неуместные. Тэтчер был совершенно не из тех парней, кого вы хотели бы увидеть в частной школе.[278]
    В июле 1971 года обучение в Хэрроу подошло к концу. Покинув стены альма-матер, Марк записал в свой актив лишь невысокие достижения на академическом поприще, страсть к спорту, презрение к аристократии и желание жить красиво.
    – Я ему сказал, – вспоминает Дэнис, – если хочешь иметь несколько домов и водить дорогие машины, есть только один способ – иди зарабатывай.[279]
    Об этом Марк и мечтал. Он не особенно-то и стремился продолжать обучение. В те годы он считал, что ему гораздо больше подходит бизнес, попадание в который не обошлось без деловых связей и помощи Дэниса Тэтчера.
    Поменяв за несколько месяцев несколько мест, в сентябре 1973 года Марк устроился бухгалтером в компанию Touche Ross. Он обожал своего отца и хотел пойти по его стопам.
    – Марк намерен был повторить успех Дэниса в бизнесе, – вспоминает Джеймс Монтагю. – Его отец работал финансовым директором и написал даже книгу о бухгалтерии[280], так что Марку тоже хотелось быть бухгалтером.[281]
    Несмотря на благородство помыслов, молодой Тэтчер не утруждал себя составлением проводок и поиском трудноуловимого равенства между дебетом и кредитом.
    – Возникает ощущение, что работа не особенно его заботит, – удивлялся его коллега Стив Браунсан. – Он так себя ведет, как будто создан только для великих событий.[282]
    На работу Марк обычно подходил часам к десяти. Вальяжно раскинувшись в кресле, он брался за телефон и несколько часов общался со своими подружками. После обеда, так и не приступив к работе, Тэтчер удобно располагался в каком-нибудь укромном местечке, доставал очередной роман и приступал к чтению. На общение с коллегами он обычно не тратил ни своих сил, ни своего времени. К 16:00 Марк уже покидал рабочее место. Впереди его ждала бурная ночная жизнь.
    Несмотря на свою занятость, Маргарет старалась контролировать любимого сына. Тэтчер просматривала его телефонные счета и строго следила, с какими девушками он общается.
    Один из друзей Марка вспоминает вечеринку, организованную Тэтчером у себя дома на Флад-стрит. Молодежь как могла отрывалась под строгими взглядами его матери с бесчисленных портретов, развешенных на стенах. Неожиданно раздался телефонный звонок. Вся музыка мгновенно была выключена, танцы прекратились, Марк подбежал к телефону и, сняв трубку, произнес:
    – Да, мамочка, нет, мамочка, спасибо, мамочка, нет, у нас все в порядке, мамочка.
    Закончив телефонный разговор, Марк обратился к удивленной компании:
    – Все о’кей! Это была мама. Она лишь хотела узнать, все ли у нас нормально и не нужно ли ей приехать.[283]
    После избрания Тэтчер лидером консервативной партии в 1975 году Марк решил взяться за ум.
    – Я подумал: «Что делает меня таким особенным, чтобы быть сыном лидера оппозиции? Я же это ничем не заслужил, совсем ничем». Неожиданно для себя я осознал, что нахожусь теперь в совершенно другой лиге, где от меня ждут определенного поведения.[284]
    На этот раз Марк захотел пойти по стопам матери и заняться политикой. В мае 1975 года, как раз накануне референдума об участии Великобритании в Общем рынке, он выступил перед Ротари-клубом Хэндона и Торговой палатой на тему «Свобода выбора и Общий рынок».
    – Мама наверняка заметит мое выступление, – хвастался Тэтчер перед своими друзьями. – Конечно, она меня поддерживала. Но текст выступления я составил в основном самостоятельно.[285]
    Однако из этой затеи так ничего и не получилось. Хотя у Марка честолюбия было не меньше, чем у его матери, он серьезно уступал ей в трудолюбии, силе воли и последовательности в достижении поставленной цели. Друзья смотрели на его политические амбиции не более как на «чистые фантазии».
    – Когда он рассказывал мне, что помогает Маргарет готовить речи и советует ей, как себя вести во время избирательных кампаний, я воспринимал это как полную чушь и обычное хвастовство, не веря ни единому слову, – вспоминает друг Тэтчера Ник Фауэр.[286]
    После провала на экзаменах Марк отправился в Манчестер повышать свой профессиональный уровень. Для других стажеров знакомство с Тэтчером оставило незабываемые впечатления.
    – Впервые я увидел его болтающим по телефону. Прервав беседу, он крикнул в мою сторону: «Эй, будь хорошим парнем и принеси мне чашечку кофе». Как будто я был прислугой! – возмущался один из учеников. – Он вел себя так, как будто был членом королевской семьи.
    С ним соглашается и другой стажер, ставший впоследствии известным бухгалтером:
    – Марк думал, что намного лучше нас и рожден для более важных событий. Однако по иронии судьбы из шести учеников, проходивших обучение, пять сдали экзамен, а он нет.[287]
    В конечном итоге Марк уволился из Touche Ross, покончив с так и не начавшейся карьерой бухгалтера.
    Маргарет была расстроена, хотя и не винила в этом сына.
    – Основная беда Марка в том, что он так и не смог сдать экзамен, – успокаивала себя «железная леди».
    Как замечает один из ее коллег по партии:
    – Мэгги была разочарована его провалом. Тем не менее она считала: что бы Марк ни делал, он поступает правильно.[288]
    Судьба Тэтчера кардинально изменилась в 1979 году после избрания его матери премьер-министром Великобритании. Как и следовало ожидать, Марк не сыграл большой роли в легендарных выборах.
    – Никто не обращал на него никакого внимания, – замечает один из руководителей центрального офиса консервативной партии. – На самом деле Марк не был личностью. Единственное, что я могу вспомнить о нем, – он постоянно требовал, чтобы во время поездок в торжественных кортежах его сажали в ведущую группу автомобилей.[289]
    В день выборов Тэтчер показался в избирательном округе своей матери, затем быстро вернулся домой и стал следить за результатами по телевизору. Когда диктор объявил счастливую новость, Марк закричал от радости:
    – Это невероятно! Невероятно![290]
    Теперь перед ним развернулись безграничные перспективы.
    – Я давно поставил для себя цель – заработать миллион до того, как мне исполнится тридцать лет, – хвастался Тэтчер.[291]
    Для осуществления задуманного Марк организовал свою собственную фирму Monteagle Marketing. Деятельность этой компании оказалась не менее засекреченной, чем документы повышенной важности, с которыми имела дело его мать. За кулисами остались не только список партнеров, штат сотрудников, коммерческие операции, но даже местонахождение офисов и основная миссия компании.
    Как считают журналисты Холлингвортс и Холлорэн, фирма Monteagle Marketing выполняла посреднические функции, сводя нужных людей. Учитывая связи Марка как сына премьер-министра, эта работа идеально подходила для него. Однако со временем Тэтчеру стало и этого мало. Ему захотелось большего. Ему необходим был риск и азарт. Все это он предполагал получить от бизнеса, но сидеть за столом переговоров казалось Марку слишком скучным и однообразным.
    В поиске острых ощущений Тэтчер обратился к гонкам – неудовлетворенной страсти юношеских лет. Марк мечтал стать профессиональным спортсменом, еще учась в Хэрроу. В марте 1975 года вместе со своим другом и партнером по бизнесу Стефаном Уильямом Типпингом Тэтчер решил наконец-то начать карьеру автогонщика, приняв участие в соревнованиях «Формулы-3».
    Эта затея не просуществовала и двух лет, из которых большая часть времени ушла на банальный поиск спонсоров. Двум начинающим гонщикам пришлось отложить свою идею до лучших времен, а именно избрания Тэтчер премьер-министром.
    Как и следовало ожидать, Маргарет отрицательно относилась к спортивным увлечениям своего сына. Она никогда не любила спорт, а на машины смотрела лишь как на средство передвижения. К тому же подобная страсть к острым ощущениям казалась ей не только непонятной, но и весьма опасной.
    – Я очень нервничаю, когда мой сын участвует в гонках, часто именно по этой причине он мне о них и не говорит, – признается «железная леди». – Беда в том, что мы не можем отговорить наших детей делать то, что, по нашему мнению, кажется опасным и бессмысленным.[292]
    Конечно же Маргарет не сидела сложа руки. Втайне от сына она просила его друзей как можно чаще отговаривать Марка от участия в заездах.
    Один из агентов, представляющих интересы ее сына в 1980-х годах, вспоминает:
    – Миссис Тэтчер была очень настойчива, пытаясь держать своего сына как можно дальше от гонок. Она очень боялась его участия в соревнованиях. К делу подключился даже Дэнис, который по своим каналам просил бизнесменов не спонсировать спортивные проекты своего сына.[293]
    По иронии судьбы именно Маргарет с ее феноменальными достижениями на политическом олимпе способствовала продвижению спортивной карьеры Марка. С избранием Тэтчер на пост премьер-министра Марк стал еще более самодовольным.
    – Среди моих знакомых он больше всех использует людей в своих интересах, – вспоминает один бизнесмен. – На любой вечеринке Марк только и занимается тем, что выдавливает из людей деньги, особенно на продолжение своей гоночной карьеры. Если с ним заговорит обычный человек, он на него даже не посмотрит. Его взгляд устремлен лишь на поиск новых и более важных контактов.
    Все чаще стало звучать и имя Маргарет Тэтчер, которое ее сын начал использовать в любой подходящий и неподходящий момент. В этом плане очень характерен следующий диалог, состоявшийся между Марком и одним из его агентов.
    – О, это очень выгодное предложение, и я обсужу его с премьер-министром, – воскликнул Тэтчер.
    – Не с премьер-министром, а с вашей матерью, – поправил его агент.
    – Эй, парень! – возмутился Марк. – Когда я общаюсь с ней наедине, она, конечно, для меня мама, но когда я представляю ей кого-нибудь, я называю ее премьер-министром.[294]
    Единственное, что волновало Тэтчера, – это деньги и как использовать свое положение для дальнейшего обогащения. В разговорах с друзьями у него постоянно звучали такие слова, как «богатство», «наличные» и «премьер-министр». Пытаясь разобраться в поведении Марка, один из его друзей, Ник Фауэр, замечал:
    – Вся голова Тэтчера только и забита тем, чтобы заработать как можно больше. Но мне кажется, что причиной всему служит его внутренняя незащищенность. У Марка было одинокое детство. К нему даже невольно проникаешься симпатией, представляя, что его мать постоянно отсутствовала, вместо того чтобы заниматься воспитанием сына.[295]
    Какими бы ни были внутренние мотивы, Марк не собирался останавливаться на достигнутом. Спустя четыре месяца после обустройства Тэтчер на Даунинг-стрит он принял участие в своем первом крупном международном соревновании – тысячекилометровой гонке Харди Феродо, состоявшейся в сентябре 1979 года в Австралии.
    Первый турнир не принес ему ничего, кроме морального удовлетворения и громкого скандала. Испытывая острый дефицит в финансовых средствах, Марк обратился за спонсорством к концерну Toyota, согласившемуся оплатить его расходы и предоставить для выступлений свой автомобиль. И все это на фоне кризисного положения британского автопрома.
    Сам факт использования сыном премьер-министра японской модели вызвал бурю негодования на берегах Туманного Альбиона. В какой уже раз Марку пришлось оправдываться в собственных поступках:
    – Парень из команды Toyota предложил мне вести их автомобиль, потому что я умею водить, а не из-за того, кто я такой, даже если они и заплатили мне за это определенный бонус, – возмущался Тэтчер.[296]
    Инцидент с Toyota не оказал на Марка особого воздействия, и, наступив на одни грабли, он бодро шагнул к другим. Буквально спустя несколько месяцев, 12 февраля 1980 года, Тэтчер подписал контракт с японским гигантом текстильной промышленности Kanebo.
    Теперь его довольно часто можно было увидеть красующимся перед европейскими и дальневосточными фотографами в спортивном костюме из синтетической замши. То он демонстрировал последнюю модель плаща из искусственной кожи антилопы, недавно появившегося на прилавках знаменитого супермаркета Harrods, то позировал с известной итальянской актрисой Изабеллой Росселлини в костюме гонщика.
    Как и следовало ожидать, подобные заигрывания с японским брендом были также отрицательно восприняты в Соединенном Королевстве. Директор Федерации британских производителей одежды Джеральд Фрэнч назвал подобное поведение Марка «позорным и низким».
    – Принимая во внимание статус миссис Тэтчер как премьер-министра нашей страны, любые возможности, которые могут использовать члены ее семьи, должны направляться на поддержку Британии, а не Японии, – возмущался Джеральд. – Члены нашей федерации расстроены еще больше, потому что британская текстильная промышленность фактически борется сейчас за выживание и нуждается в любой поддержке.[297]
    С аналогичным осуждением выступил и Нейл Кирни, один из руководителей Национального союза портных, потерявшего только за пять месяцев 1979–1980 годов свыше 15 тысяч рабочих мест из-за резко возросшего импорта японской продукции:
    – Люди, имеющие особый общественный статус, несут определенную ответственность за Британию. А подобное поведение говорит лишь об отсутствии патриотизма![298]
    Реакция Марка была однозначна – он не виноват. По его подсчетам, у него ушло свыше 10 тысяч фунтов стерлингов, чтобы убедить британских производителей выступить спонсорами его заездов.
    – Обычно мне показывали на дверь! – возмущался Марк.[299]
    В конце концов скандал докатился до дверей дома номер 10 на Даунинг-стрит.
    – Не знаю, каким будет отношение моей мамы, – заметил Тэтчер в день подписания договора с Kanebo, – думаю, что она не будет сердиться и конечно же примет мою сторону.[300]
    Однако, когда разразился скандал, его интервью уже были менее оптимистичны:
    – Должно быть, мама будет очень расстроена. Она подумает, что это моя ошибка, и возложит всю вину на меня. Возможно, она попросит меня бросить гонки и покинуть Великобританию. Если так, то я немедленно покину переделы страны. Моя работа консультанта носит международный характер, так что я думаю, мой бизнес не пострадает.[301]
    Все должен был решить разговор с премьер-министром.
    К удивлению Марка, Тэтчер вновь отнеслась к нему благожелательно. По ее мнению, ситуация была не настолько серьезна, чтобы бросать спорт или покидать пределы страны, однако теперь Марку следовало быть более внимательным в выборе бизнес-партнеров и не позировать лишний раз перед фотографами.
    – Не было никакого раздражения и громких сцен, – вспоминает Марк их беседу. – Мы решили, что сделано – то сделано.[302]
    На Kanebo история со спонсорством не заканчивается. На рубеже 1980–1981 годов Марк знакомится с американским нефтяным миллионером Дэвидом Тимом, или, как все его называли за привязанность к черной одежде, Зорро. Помимо нефтяных скважин в Заливе и Брунее Тим также выступал спонсором гоночных автомобилей «Lotus».
    Для дальнейшего продвижения своей компании Essex Petroleum и автомобилей «Lotus» Тим решил в пятницу 13 февраля 1981 года организовать в Альберт-холле необычный прием. Известный зал был переоборудован в ночной клуб с футуристическими серебряными пальмами, оркестровая яма – в сцену с двумя гоночными автомобилями, а театральные ложи – в место раздачи экзотических коктейлей.
    Марк, который должен был обеспечить присутствие на мероприятии премьер-министра, подъехал к главному входу на громадном «Land Rover». На нем был белый смокинг с ярко-красным платочком в верхнем кармашке пиджака. Сопровождаемый двумя телохранителями, в руке Марк держал полицейскую рацию для дачи особо ценных указаний еще четырем охранникам, которые остались снаружи.
    Все в напряжении ждали приезда главной гостьи. Услышав звуки приближающегося кортежа, Марк направился к главному входу с криками:
    – Мамочка приехала! Мамочка приехала!
    Едва Маргарет вошла внутрь, он тут же подхватил ее за руку и повел к Дэвиду Тиму и Колину Чэпмену, председателю «Lotus Cars». Затем к ним присоединились еще два представителя нефтяного бизнеса. Все шестеро удалились в небольшую комнату для приватной беседы.
    – Она хотела увидеть их, а они хотели побеседовать с ней, – спокойно комментирует один из организаторов мероприятия. – Открыто это сделать было нельзя, поэтому нам пришлось предоставить им отдельное помещение.[303]
    Спустя полгода, 5 августа 1981 года, Тэтчер оказала существенную поддержку «Lotus», приехав на презентацию их нового автомобиля. Пока Колин Чэпмен с упоением описывал технологические преимущества последнего чуда инженерной мысли, Маргарет открыла дверь автомобиля, села за руль и под вспышки фотографов и включенные телекамеры сделала пробный заезд.
    Выходя из машины, она воскликнула:
    – Это именно та модель, которую водит мой сын! Она великолепна! Она британская! И она идеально подходит для нашего экспорта![304]
    О лучшей рекламе автомобильный концерн не мог и мечтать.
    А что же Марк? Он готовил своим родителям новый сюрприз, перед которым скандалы прошлого напоминали всего лишь мелкие проказы своевольного мальчишки.
    В то время как Мэгги и Дэнис встречали новый, 1982 год в уютной гостиной Чекерса под хрустальный звон бокалов с шампанским, Марк вместе с тридцативосьмилетней напарницей Анной-Шарлотой Верне сидел за рулем своего белого «Peugeot 504», готовясь принять участие в легендарной гонке Париж—Дакар. Впереди было 20 дней приключений, 10 тысяч километров и незабываемая схватка с 392 такими же амбициозными водителями.
    Спустя семь дней после начала гонок, уже на территории Алжира, в машине Тэтчера обнаружилась неисправность. Через несколько часов после ее устранения команду Марка ждала новая неожиданность. Они не только сошли с трассы, но и потерялись из виду наблюдавших за ними экспертов.
    Сначала думали, что им удастся прибиться к какому-нибудь из местных племен, однако, когда местоположение Марка осталось неизвестным на протяжении четырех суток, ситуация вышла за рамки обычного происшествия. «Большую обеспокоенность» высказала и премьер-министр, скрыв за столь общими словами официального заявления пресс-секретаря растерянность, страх и внезапное чувство опустошения.
    В какой-то момент казалось, что кошмар закончился. Тэтчер была вручена срочная телеграмма, в которой говорилось, что вертолеты нашли ее любимого Марка и он спасен.
    «Спасен!» – прошептала она и ощутила тепло и спокойствие во всем теле.
    Поздно вечером пришел новый телекс, двумя строчками перечеркнувший прежнее блаженство. Марк все еще «числится официально пропавшим», а спасенным счастливчиком оказался другой участник гонок.
    Закончив читать, Мэгги схватила трубку телефона и, связавшись с Алжиром, потребовала от их правительства начать официальную поисковую операцию.
    Пришлось задействовать армию и авиацию, но и это не принесло никакого результата. На следующий день, вбежав в покои премьера на Даунинг-стрит, ее политический секретарь Дэрек Хоув произнес:
    – Плохие новости. Марк все еще числится пропавшим.[305]
    Лицо Дэниса побледнело от страха и бессилия. Мэгги была окончательно подавлена, постоянно всхлипывая:
    – Что я буду без него делать? Что я буду без него делать?[306]
    На шестые сутки Мэгги позвонил бывший казначей консервативной партии сэр Гектор Лэинг. Он решил предоставить Дэнису реактивный самолет, чтобы тот лично мог присутствовать на месте событий. Маргарет сразу ухватилась за эту идею. Она и сама бы поехала в Алжир, но покидать в такой ситуации пределы страны ее отговорили более спокойные и разумные помощники.
    Спустя несколько часов двухмоторный «Beechcraft KingAir 200», рассчитанный на восемь посадочных мест, ждал своего пассажира. А Дэнис в это время как ни в чем не бывало, томный и распаренный, курил сигареты, лежа в ванне.
    – Немедленно вылезай! – стала ломиться в дверь Маргарет. – Самолет уже готов. Ты должен ехать! Сейчас же!!![307]
    Дэнис, мокрый, выскочил из ванной комнаты, наспех оделся и уже через несколько мгновений сидел на заднем сиденье автомобиля, который вез его в аэропорт в Дэнхем, Букингемшир. Маргарет же тем временем отправилась в «Imperial Hotel» на встречу с представителями Федерации малого бизнеса.
    Ни до, ни после этого дня публика никогда не видела премьера в таком состоянии. Сутуловатая фигура, осунувшееся бледное лицо и покрасневшие от недавних слез глаза – такой предстала «железная леди» собравшимся бизнесменам.
    – Боюсь, пока нет никаких новостей, – произнесла она. – Я и в самом деле очень сильно переживаю.[308]
    Здесь ее голос сорвался, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в массивное плечо одного из охранников.
    Собрав оставшиеся силы в кулак, Маргарет попыталась найти утешение в работе. На следующий день она сидела в своих апартаментах на Даунинг-стрит и пыталась вникнуть в разложенные перед ней государственные бумаги. Ее мысли были далеко – в раскаленных песках Алжира, рядом с сыном. Если он, конечно, еще жив.
    – Живой! Нашелся! – неожиданно услышала она голос помощника.
    14 января сына премьер-министра случайно обнаружил французский пилот, бороздивший Сахару в поисках редких минералов. Марк и его команда были тут же посажены на борт самолета и доставлены в Таманрассет. Первым, кто встретил непутевого гонщика, был его отец.
    – Пап, а ты что тут делаешь? – воскликнул удивленный Марк.[309]
    Дэнис был в ярости. Ему стоило огромных усилий, чтобы не сказать при всех, что он думает о своем сыне. Маргарет была более снисходительна.
    – Когда его нашли, я была на седьмом небе от счастья, – признается премьер-министр.[310]
    Как только ей сообщили счастливую новость, она воскликнула:
    – Теперь я бы не отказалась и выпить!
    Не веря своим ушам, Тэтчер включила телевизор, пытаясь найти там подтверждение счастливой новости.
    Неожиданно зазвонил телефон.
    – Да, слушаю вас, – сняв трубку, произнесла одна из помощниц.
    – Могу я поговорить с премьер-министром? – раздался мужской голос.
    – Да. А кто ее спрашивает?
    – Это Рон.
    – Какой еще Рон?
    – Рональд Рейган!
    – Ах да, конечно, господин президент.[311]
    Рейган поздравил Тэтчер со счастливым завершением спасательной операции. Крутя бокал с виски в руке, Мэгги предвкушала долгожданную встречу с Марком. В тот момент она еще и не подозревала, сколько стоила семейному бюджету спортивная выходка ее любимчика.
    В конечном итоге на оплату спасательной операции (пять алжирских и три французских самолета, два вертолета и свыше двадцати машин), а также на погашение счетов в отелях в Таманр[312]. Но разве в деньгах счастье?
    Изрядно пощекотав нервы своим близким, Марк вновь решил заняться бизнесом. Ему хотелось добиться успеха, и деньги, всегда игравшие существенную роль в его жизни, должны были привести Тэтчера к заветной цели.
    – Он сделает все из-за денег, – замечает один из арабских бизнесменов. – Пойдет на что угодно, если его только об этом попросят.
    Подобный фанатизм Марк, безусловно, унаследовал от своей очень практичной матери. Даже ее поклонники не могли не признать, что любовь Маргарет к деньгам сродни разве что с ее ненавистью к коммунизму. Как признается один из членов консервативной партии:
    – Она любит деньги и восхищается только теми людьми, кто зарабатывает их много. Причем для нее совсем неважно, какими способами вы сколотили свое состояние.[313]
    Марк пошел еще дальше. Он не только перенял любовь к шуршащим бумажкам, но и научился их использовать в свое удовольствие. Тэтчер ездил на дорогих машинах, покупал четырехэтажные особняки в центре Лондона, забивал гардеробы сотнями вариантов модной одежды. Чтобы облегчить себе жизнь, Марк нанял личного слугу, который сопровождал его во всех поездках, останавливался с ним в пятизвездочных отелях и, что уже совсем необычно, обслуживал его в дорогих ресторанах вместо обычных официантов.
    – Он обожает гламур, – считает один из банкиров Гонконга, тесно сотрудничавший с Марком в середине 1980-х годов. – Мне кажется, он совершенно не делает секрета из своего желания быть богатым и восхищения теми, кто им уже стал. Если посмотреть, кто его многочисленные друзья, разбросанные по всему миру, вы увидите, что в основном это либо сделавшие себя сами миллионеры, либо наследники и наследницы огромных состояний. Посмотрите в его записную книжку. Там лишь те, у кого есть деньги и связи. Вы никогда не встретите на ее страницах безработных художников или писателей. Даже среди политиков его интересуют только те, которые могут быть полезны.[314]
    Однажды Тэтчер признается своему другу:
    – Мне нужно будет много денег, чтобы уйти на покой. Миллионов пять. – Затем, сделав небольшую паузу, добавит: – Нет, миллионов десять. Что ни говори, но это слишком суровый мир.[315]
    Умело используя влияние своей матери, Марк примет участие в нескольких сомнительных сделках, сколотив к моменту ухода Маргарет с поста премьер-министра свыше 40 миллионов фунтов.
    Марк добился своего. Но достиг ли он своей главной цели? Стал ли он успешным и уважаемым бизнесменом, смог ли он действительно реализовать свои таланты, превратившись в хозяина собственной жизни, и состояться как личность?
    С детских лет Марк стремился быть похожим на своих родителей. Ему хотелось зарабатывать столько же денег, как его отец, управлять людьми и событиями, как его мать. Подсознательно Марк ставил себе задачи, которые были выше его возможностей.
    – Он всегда хотел быть таким же великим, как они, но был совершенно не способен достичь этого самостоятельно, – скажет Эндрю Томсон, агент Маргарет в избирательном округе Финчли в период с 1982 по 1987 год.[316]
    Потерпев фиаско в попытке добиться уважения окружающих благодаря реальным достижениям, Тэтчер стал привлекать к себе внимание, используя свое положение. Появляясь на публике, Марк становился несносным.
    – Я поймал себя на мысли, что его поведение менялось в обществе разных людей, – делится своими наблюдениями один из его друзей, Джим Патерсон. – Когда мы были с ним наедине, он был великолепный малый – компанейский, забавный, с изрядным чувством юмора. Но стоило ему оказаться в каком-нибудь общественном месте, как он тут же превращался в напыщенного и грубоватого типа.[317]
    Частично подобное поведение объясняется тем чувством внутренней незащищенности, столь характерным для Марка. Отсюда эта мания преследования, чрезмерная охрана и даже просто болезненное восприятие любого замечания в отношении собственной персоны.
    Один из его школьных друзей, навестивший Тэтчера в Америке, так описывает их совместный обед в ресторане.
    Сев за стол, Марк придвинул к себе огромный горшок с каким-то растением, полностью растворившись в его листьях.
    – К чему это? – удивленно спросил я.
    – Просто не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел, – настороженно ответил сын премьер-министра. – Ты знаешь, я получил уже, наверное, с дюжину угроз. Пришлось нанять восемь телохранителей.
    Как заметит впоследствии его друг:
    – Все это Марк говорил с такой интонацией, будто охота за ним была главным предметом его гордости. Когда наша трапеза подошла к концу, я про себя подумал: «Просто Тэтчер сам себя запер внутри собственной личности и не может уже вылезти наружу».[318]
    И горе было тому, кто пытался разлучить Марка с его неизменными телохранителями. Так, однажды, прибыв в аэропорт Сингапура и не увидев своих охранников, Тэтчер разразился злобной тирадой:
    – Эй, а где мои парни из специальной службы? Да вы хоть знаете, кто я такой? Вы знаете, кто моя мать?
    – Это Сингапур, сэр, и у нас совсем другие правила, – попытались ему объяснить сотрудники аэропорта.
    – Я хочу видеть своих детективов! – словно капризный ребенок, закричал Тэтчер.
    В конце концов его удалось успокоить и проводить в отель.
    – Благодаря уникальной охранной системе, установленной в спальне отеля, вряд ли вам понадобятся телохранители в этой стране, – сломив первоначальный скептицизм, успокоили его сотрудники охраны. – Прежде чем пойдете спать, включите сигнализацию. Если к вам кто-то вломится, уже через несколько секунд подоспеют наши ребята.
    Весь вечер Марк провел в баре отеля, залив свое недовольство изрядным количеством спиртного и познакомившись с одной очаровательной блондинкой. Написав ей на первой попавшейся бумажке номер своей комнаты, он отправился спать. Включив сигнализацию, Тэтчер спокойно лег в кровать и сразу погрузился в сон.
    Тем временем молодая особа решила продолжить прерванный диалог. Увидев, что дверь в номер Марка не заперта, она спокойно вошла внутрь, сняла платье и, вбежав на цыпочках в спальню, ловко юркнула в гигантскую постель. Буквально через несколько секунд в номер ворвался отряд специального назначения. Сорвав простыню, они увидели лишь дикие глаза Марка и до смерти напуганную красотку, вцепившуюся от страха в своего нового ухажера.[319]
    Забавный эпизод, однако наступит момент, когда его матери будет уже не до смеха. Находясь на заслуженном отдыхе, Маргарет все чаще станет беспокоиться о поведении своего сына:
    – Я войду в историю как мать Марка Тэтчера!
    – Нет, что вы, Маргарет, ваше место в мировой истории не вызывает никаких сомнений, – попытался переубедить ее один из друзей.
    – Нет, мою репутацию хотят уничтожить, – как-то обреченно сказала Тэтчер.[320]
    Конечно же положение Маргарет в мировой истории «не вызывает никаких сомнений». Тем не менее ее фанатичная любовь к сыну будет удивлять многих исследователей как во время, так, скорее всего, и после завершения ее жизни. Как верно подметил один из бывших руководителей центрального офиса консервативной партии:
    – Мэгги всегда выслушает ваш совет и будет рада обсудить любую сложившуюся ситуацию, но она никогда не позволит вам говорить с ней о сыне. Для нее это просто немыслимо. Все друзья и соратники Маргарет отлично знают, что нельзя касаться этой запретной темы. Любое упоминание о Марке она воспринимает как критику в свой адрес.
    Когда во время интервью Би-би-си в июне 1995 года ее спросят:
    – Использует ли Марк ваше имя?
    Она резко ответит:
    – Сейчас я не собираюсь обсуждать моих детей. Гораздо лучше будет оставить их частную жизнь в покое.[321]
    Что бы ни делал Марк, в глазах Тэтчер он всегда был прав.
    – Для Маргарет ни один поступок ее сына не нуждался в прощении, – скажет Эндрю Томсон.[322]
    Марк конечно же знал о таком отношении матери.
    – Моя мама совершенна, – признается он в одном из интервью. – Она поддержит меня на все сто процентов, независимо от того, какой поступок я совершу. Мы обсуждаем с ней практически все, но это остается строго между нами.[323]
    Марка не зря, по меткому выражению Яна Гоува, называли «ахиллесовой пятой» «железной леди».[324]
    Все ее коллеги и друзья отлично понимали открытую угрозу, исходящую от фигуры этого молодого человека. Недаром министр обороны Алан Кларк, упоминая Марка на страницах своего небезызвестного дневника, писал: «Его фигура вызывает огромное беспокойство».[325] А Бернард Ингхэм перед началом предвыборной кампании 1987 года на вопрос Марка: «Что мне сделать, чтобы помочь своей маме?» – категорично заявил:
    – Покинь страну, и как можно быстрее![326]
    Но даже эти умные мужи не могли себе представить, что в XXI веке поведение Марка станет слишком опасным.
    25 августа 2004 года в семь часов утра у ворот имения Марка в Южной Африке раздался пронзительный звук входного звонка. Это были сотрудники местных правоохранительных органов.
    – Мы хотим с вами поговорить, сэр.
    – Разрешите мне принять хотя бы душ и побриться.
    Как ни странно, никаких возражений не последовало. Полицейские согласились немного подождать.
    Когда утренний моцион был завершен, ворота отворились, и просторные помещения резиденции Тэтчера «Констанция» быстро заполнили люди в форме. Хозяину дома был предъявлен ордер на арест. Под удивленные взгляды Марка, его жены Дианы и пятнадцатилетнего сына Майкла начался обыск с детальным просмотром всевозможных документов, списка контактов в мобильных телефонах и конфискацией жесткого диска компьютера.
    Марка обвинили в участии в заговоре против президента Экваториальной Гвинеи Теодора Обиянга Нгема Мбасого.
    – Что, черт возьми, происходит? – кричал взволнованно сын экс-премьера. – Я уже сказал все, что знаю, южноафриканской разведке!
    Но специальное отделение «Скорпионс», вторгшееся в дом Марка, проводило свое собственное расследование и не подчинялось разведывательной службе. Пока Тэтчер находился в США, они не раз звонили ему на мобильный телефон, желая задать несколько вопросов, но Марк упорно отказывался выходить с ними на связь. Не изменил он своего отношения к ним и по прибытии в Кейптаун.
    – После своего возвращения в Южную Африку он так и не вышел с нами на связь, поэтому мы решили прийти к нему сами, – комментировал произошедшее один из представителей «Скорпионс».
    В 14:00 Марк был выведен из дома. Через десять минут кортеж полицейских машин с характерными надписями «Справедливость в действии» доставил Марка в четырехэтажный особняк Винберг, где располагалось полицейское отделение Кейптауна.
    Спустя два часа состоялось судебное заседание. Марк был выпущен под залог в 167 тысяч фунтов, с подпиской о невыезде и конфискацией паспорта. Кроме того, каждый день в период с 8:00 до 16:00 он должен был выходить на связь с представителями местного полицейского участка.[327]
    Фактически Тэтчер попал под домашний арест, впереди его ждала борьба не за деньги, а за собственную свободу. Теперь самое время вернуться в прошлое и ответить на вопрос – что же произошло на самом деле?
    В 2003 году бывший офицер парашютно-десантных частей особого назначения Саймон Манн приступил к планированию операции по свержению президента-диктатора Экваториальной Гвинеи Теодора Обиянга. Делал он это не по своей воле, а с подачи главного оппозиционера Обиянга Северо Мото, находившегося в этот момент в изгнании за пределами страны. При успешном осуществлении задуманного Манн и его люди должны были получить выгодные правительственные контракты, а также хорошую долю в нефтяном бизнесе Экваториальной Гвинеи.
    Среди друзей Манна был Марк, согласившийся частично спонсировать военную операцию. Так на деньги сына баронессы Тэтчер было решено приобрести вертолеты для доставки военного контингента в Экваториальную Гвинею. 16 января 2004 года он подписал бумаги о передаче средств фирме Triple Aviation, принадлежавшей одному из главных участников переворота – Краузу Стейлу.
    Первая сумма в 20 тысяч долларов была переведена с нью-йоркского счета Тэтчера еще 8 января. Спустя неделю 255 тысяч долларов были переведены с другого счета Марка из банка «HSBC». Бюджет на покупку вертолетов составлял полмиллиона долларов, однако оставшиеся 225 тысяч так и не были получены оппозиционерами.[328] По неизвестным причинам Тэтчер решил оборвать финансирование, надеясь, что кто-то это сделает за него[329].
    Нехватка наличности стала настоящим бедствием для претворения в жизнь проекта Манна. Из необходимых 5 миллионов долларов на руках было только 2,75 миллиона. К тому же до начала операции оставалось слишком мало времени, что вынудило Манна форсировать события. В конце февраля 2004 года он совершает секретную поездку на авиабазу Маньяма в Зимбабве, где закупает 10 пистолетов, 61 ружье, 20 автоматов, 100 противотанковых ракет, 150 гранат и свыше 75 тысяч боевых патронов.[330]
    Приобретя все необходимое, он приступает к осуществлению задуманного. 6 марта Манн встречается в Зимбабве с Мото и двумя его ближайшими помощниками, специально прилетевшими из своего убежища на Канарских островах. Затем все вместе они перелетают в столицу Мали, город Бамако. После чего Саймон отправляется в международный аэропорт Зимбабве – Хараре.
    Тем временем на купленном за деньги Тэтчера «боинге» в Хараре приземляются основные силы заговорщиков, состоявшие из 64 наемников. Здесь они должны были встретиться с Манном, загрузиться всем необходимым и отправиться в Экваториальную Гвинею. Стейл остался с Мото в Бамако и продолжил следить за развитием операции по SMS-сообщениям, приходившим на его сотовый телефон:
    «Саймон Манн пропал. Я не знаю, что делать!»
    Поступило первое сообщение от брата Стейла, пилота злополучного «боинга». Спустя четыре часа пришло второе электронное письмо:
    «Нас арестовывают».
    Все было кончено. Манн и его люди были схвачены в Хараре. Операция провалилась.[331]
    В экстренном порядке Мото вернулся обратно на Канарские острова, где его тут же арестовали и передали иммиграционным властям. Обо всех подробностях Стейл узнал на следующий день из Интернета.
    А что же с Тэтчером?
    – Пишут ли газеты что-нибудь о «травяной крыше»? – осведомился он у своего старшего брата, находившегося в этот момент в Йоханнесбурге.
    – Кто такой этот «травяная крыша»?
    – Марк Тэтчер.
    – Нет, ничего нет.
    – Но он по-прежнему должен мне 225 тысяч долларов, – не к месту вспомнил Крауз.[332]
    Стейл считал, что Марку лучше всего больше не появляться в Южной Африке, однако тот пренебрег его советом, и хорошо известно, чем все это закончилось. Тэтчеру грозило тюремное заключение сроком на десять лет. Теперь его мог спасти только один человек.
    В момент ареста сына Маргарет мирно спала в номере своего отеля в Вирджинии (США), где она отдыхала на импровизированных каникулах. Услышав все новости по телефону от одного из своих доверенных лиц, она тут же согласилась выплатить необходимые 167 тысяч фунтов в качестве залога и на следующий день вылетела в Лондон. Окруженная пятью внушительного вида телохранителями, Маргарет отказалась давать какие-либо комментарии, быстро проследовав в свой дом на Честер-сквер. Весь последующий день она провела в телефонных разговорах со своим сыном, пытливо расспрашивая его о том, что же на самом деле произошло.
    – Я чувствую себя трупом, который спускается вниз по реке Колорадо и ничего не может с собой поделать, – признался Тэтчер.[333]
    Марк не лукавил: теперь он был бессилен. От тюремного заключения его могло спасти только влияние Маргарет. Тут же были приглашены доверенные адвокаты, сделаны необходимые звонки, задействованы старые связи.
    В ходе судебного разбирательства Марк признал себя виновным в нарушении закона о борьбе с наемничеством и «непреднамеренной»[334] помощи заговорщикам для организации государственного переворота в Экваториальной Гвинее. В англосаксонском праве подобное «непреднамеренное» участие трактуется как dolus eventualis, или «преступное безразличие». Другими словами, Тэтчер предполагал, что приобретенный на его деньги самолет может быть использован в криминальных целях, но тем не менее отказался предпринять какие-либо действия, препятствующие совершению преступления.
    В результате активной помощи своей матери Марк отделался штрафом в размере 3 миллионов рандов[335] и тюремным заключением на четыре года с отсрочкой исполнения на пять лет. Ему был возвращен паспорт, после чего он тут же покинул пределы ЮАР.

Глава 5. Ломая стереотипы

Thatcher – milk snatcher

    Если в освобождении Марка Тэтчера вряд ли кто-то сомневался, то история успеха его матери уже давно не дает покоя историкам и исследователям ее жизни. Как из простого парламентария, не имеющего ни нужных связей, ни крупной поддержки со стороны финансовых кругов, Маргарет удалось сначала возглавить консервативную партию, а уже затем стать первой женщиной премьер-министром в истории Соединенного Королевства?
    К 1959 году, когда Тэтчер была избрана членом парламента, Великобритания вступила в один из сложнейший периодов своей истории. На капитанском мостике, гордо вскинув голову, стоял премьер-министр Гарольд Макмиллан, всем своим видом и викторианскими манерами олицетворявший начало периода декаданса. Он был одним из последних уцелевших солдат «старой гвардии» и больше походил на покосившийся дилижанс, случайно попавший на выставку современных достижений технической мысли. Во время своего первого публичного выступления Гарольд со столь характерной для аристократов манерой растягивать слова произнес:
    – Британия была, есть и будет великой державой, при том, конечно, условии, что мы сплотим наши ряды и как следует возьмемся за дело.
    Члены палаты общин покатывались со смеху. После Суэцкого кризиса 1956 года подобный оптимизм премьера был по меньшей мере необоснованным, а то и вообще нелепым.
    Где-то в глубине души Супер Мак, как называли Гарольда журналисты, отлично это понимал. В беседе с лидером лейбористов Хью Далтоном он признался:
    – Мне кажется, Европе крышка.
    И увидев удивленный взгляд своего оппонента, добавил:
    – Будь я помоложе, я наверняка бы эмигрировал в США.[337]
    Если абстрагироваться от глобальных перемен и остановиться на более приземленных вещах, как, например, быт рядового члена парламента, то здесь также все было далеко от идеала и современных представлений о власти как о наборе привилегий. У Маргарет не было не только отдельного кабинета, но и нормально оборудованного рабочего места. Ютиться приходилось на краешке стола, который она делила со своим секретарем[338] и еще одним членом парламента. Если же нужно было позвонить, то приходилось идти к специальным будкам с телефонными аппаратами. Туда же приходилось бежать, если кто-то звонил тебе. Для личных вещей отводилась небольшая комнатушка – одна на всех женщин-парламентариев.
    Маргарет такие условия нисколько не смущали, скорее даже наоборот – она как раз оказалась в той среде, о которой мечтала столько лет. Позже Тэтчер признается, что нашла жизнь заднескамеечника «возбуждающей и захватывающей».[339] Едва переступив порог Вестминстера, Мэгги тут же дала понять, что с ней нужно считаться. Увидев небольшой шкаф для одежды, она заполнила его своими вешалками, а внизу поставила восемь пар обуви. Парламентарии со стажем были ошеломлены такой наглостью, но Мэгги не обращала на них никакого внимания. Она не для того убеждала жителей Финчли голосовать за нее, чтобы еще считаться с чьим-то мнением.
    – Тэтчер никогда не робела перед своими старшими и более опытными коллегами, – замечает сэр Клайв Босс, тесно работавший с Мэгги в начале ее политической карьеры.[340]
    Каких бы политических взглядов ни придерживалась Маргарет, как бы она себя сама ни оценивала, для большинства депутатов она была в первую очередь женщина. И в этом заключалась ее главная сила – и главная слабость.
    Несмотря на весь оптимизм статьи «Проснитесь женщины!», в 1959 году представительницы прекрасной половины человечества все еще не играли большой роли в политической жизни Соединенного Королевства. И если в правительстве Черчилля (1951–1955 годы) была хотя бы одна женщина – Флоренс Хорсбру, то у Макмиллана – ни одной. Прекрасный пол являлся для Гарольда terra incognita, и не в его правилах было тратить собственное время на изучение загадочной женской души. Даже многолетний роман его супруги с другим консерватором, Робертом Будби, продлившийся сорок с лишним лет, воспринимался как само собой разумеющееся.
    Маргарет пришлось сломать сложившиеся стереотипы, хотя в тот момент это и казалось совершенно невозможным. В 1959 году Тэтчер была всего лишь одной из 25 женщин[341], вошедших в новый состав парламента, и явно не пользовалась авторитетом среди своих коллег-мужчин.
    – Она не входила в наш круг, – вспоминает Джим Прайор, так же, как и Маргарет, впервые попавший в палату общин в 1959 году.[342]
    Были и те, кто воспринимал ее лишь как объект для шуток. Например, когда во время своего выступления Мэгги сказала: «У меня есть по-настоящему свежие данные (I have got a really red-hot fi gure)», совершенно не подумав, что выражение «red-hot» также означает «сексуальный», а «figure» – «внешность, фигура», зал разразился гомерическим хохотом, вогнав Маргарет в краску.[343]
    В целом же Тэтчер не собиралась тушеваться. Она хорошо запомнила фразу своего кумира Уинстона Черчилля:
    – Одним из самых обязательных условий каждого публичного человека должен быть какой-то отличительный знак![344]
    Ее «отличительным знаком» стало то, что она женщина, и Маргарет сделала все, чтобы заставить это работать на себя. К тому же Маргарет была не просто женщиной, она была замужней женщиной и матерью двоих детей. В умелых руках это были великолепные PR-инструменты. Так, не успела палата общин нового созыва начать свою работу, как лондонская газета «Evening News» напечатала статью под заголовком «Мама Марка теперь член парламента» с большой фотографией самой Тэтчер, изображающей «обычную домохозяйку». Вскоре Маргарет пригласили выступить на Би-би-си и принять участие в программе «Еще вопросы?», что свидетельствовало о весьма необычной популярности для рядового депутата, совсем недавно избранного в парламент.
    Так началась многолетняя борьба за собственный имидж, где такие понятия, как пол и женщина, заиграют новыми оттенками.
    Представ на публике как любящая мать, умело сочетающая парламентские чтения с семейным бытом, Маргарет создала правильный образ перед своими коллегами, избирателями и конечно же прессой. В 1960 году все та же «Evening News» назвала ее «самой обсуждаемой женщиной-парламентарием», посвятив ей несколько развернутых статей, а журналистка «Finchley Press» во всеуслышание воскликнула:
    – Благодаря Маргарет мы теперь гордимся своим полом. Она вдохновила нас и на своем примере показала, чего можно достичь. Она настоящая леди![345]
    И хотя сама возможность, будучи женщиной, занять какую-нибудь из крупных министерских должностей казалось нереальной, энергия, напористость, экспрессия и несомненный ум миссис Тэтчер вряд ли кого-то оставляли равнодушным. Стены Вестминстера давно не видели столь амбициозного и яркого политика, готового пойти ва-банк, ломая и переписывая устоявшиеся каноны и правила.
    – Первая речь Мэгги непревзойденна! – восхищались журналисты «Daily Telegraph». – Вряд ли ее современники предложат что-нибудь лучшее.[346]
    С ними соглашается и другой депутат, Билл Дидс, который на следующий день после первой речи Маргарет в палате общин, так называемой maiden speech, заявил:
    – Вчера к своим несомненным интеллектуальным способностям и познаниям в области юриспруденции Тэтчер добавила еще очень важное четкое понимание тех настроений, которые царят в парламенте. У обычных депутатов на это уходят годы и десятилетия, ей же потребовалось всего несколько месяцев.[347]
    Кто-то даже заговорил о министерской должности, однако Тэтчер была более осторожна:
    – Пока мои дети не подрастут, я не думаю о том, чтобы войти в состав правительства.[348]
    Мэгги выбрала правильный тон. Для начала ей следовало немного сдерживать свои амбиции или, по крайне мере, не выставлять их напоказ. Ни один разум ный политик не захотел бы воспитывать рядом с собой достойного конкурента. Необходимо было стать скромнее, затаившись перед решающим прыжком.
    Скрывать истинные эмоции всегда сложно, и порой она забывала о маске, и ее амбиции прорывались наружу. Например, это произошло осенью 1960 года. Тогда Тэтчер была приглашена на торжественный прием в отель «Savoy» по случаю избрания женщины года. Ее кандидатура была среди других шести претенденток. Когда всех спросили, кем бы они хотели стать, если бы не были теми, кем являются на самом деле, Маргарет ответила: «Анной Леоноуэнс» – английской учительницей XIX столетия при дворе короля Сиама, о судьбе которой в 1990-х годах был снят фильм «Король и я» с Джоди Фостер в главной роли.
    Комментируя свой выбор, Маргарет добавила:
    – Она принесла демократию в ту страну, которую посетила. Я завидую Анне, потому что это стало не только ее работой, но настоящим призванием, судьбой.[349]
    Тэтчер рассматривала себя как проповедника, миссионера, человека, способного принести знание и свет остальным людям. В ее палитре существовали только две краски – черная и белая, а все люди, с которыми она сталкивалась, делились на друзей и врагов. Третьего не дано.
    – Вы либо с нами, либо против нас! – воскликнула Маргарет на одной из конференций.[350]
    Она готовила себя к высокой цели, бросив на ее достижение все свои способности и невероятное трудолюбие. Тэтчер самостоятельно просматривала груды документов, анализировала отчеты, изучала законопроекты. И это помимо работы в своем избирательном округе Финчли, где всего за первые десять месяцев она написала свыше двух тысяч писем своим избирателям.
    Однажды от чрезмерного переутомления Маргарет упала в обморок, и ее срочно отправили домой. Но уже на следующее утро, как ни в чем не бывало, она присутствовала на заседании парламента. Даже в последующие годы, уступая некоторым оппонентам в уме, опыте или каким-то профессиональным качествам, Мэгги всех клала на лопатки благодаря тщательной проработке любого важного вопроса, факта или явления.
    Были в ее жизни, конечно, и такие важные составляющие успеха, как везение и удача.
    В один из сентябрьских дней 1961 года, когда Мэгги завтракала со своей сестрой, раздался телефонный звонок.
    – Миссис Тэтчер, – произнес мужской голос в трубке. – Вас хочет видеть господин премьер-министр.
    Парламент находился на каникулах и должен был приступить к работе только через две недели. Официальное открытие новой сессии всегда начинается с тронной речи королевы. Такова традиция, как, впрочем, и то, что сам монарх не принимает никакого участия в написании «своей» тронной речи. За нее это делают глава правительства и его помощники, а ей лишь остается зачитать послание своего первого министра.
    Положив трубку, Мэгги подумала, что Макмиллан хочет предложить ей принять участие в подготовке тронной речи. Такой обычай также является традиционным в Великобритании. Как правило, он используется в качестве поощрения особо талантливых заднескамеечников.
    Тэтчер надела свой праздничный сапфирово-синий костюм и отправилась в здание Адмиралтейства, где в связи с ремонтом на Даунинг-стрит временно размещалась резиденция премьер-министра.
    Макмиллан встретил Маргарет дружелюбно:
    – Доброе утро, миссис Тэтчер.
    – Доброе утро, сэр.
    – Я пригласил вас, чтобы предложить должность парламентского секретаря[351] в Министерстве пенсий и государственного страхования, – неожиданно произнес Гарольд.
    – Сэр, что будет входить в мои обязанности?
    – Да ничего особенного. Созвониться утром с секретарем, приехать в министерство часам к одиннадцати и подписать несколько бумаг.[352]
    Мэгги спокойно кивнула в знак согласия. Ее даже не смутили прежние интервью, в которых она заявляла, что будет отказываться от должностей, пока двойняшки не станут самостоятельными.
    – Когда тебе предлагают должность, ты либо соглашаешься, либо выходишь из игры, – прокомментировала она свой выбор в беседе с сестрой.[353]
    Отказываться действительно было глупо. Прошло всего два года, как она переступила порог Вестминстера, а ей уже была оказана такая честь. Например, сам Макмиллан прождал четырнадцать лет, прежде чем ему предложили войти в состав правительства. Да что Макмиллан, даже великий Черчилль был вынужден провести в парламенте пять лет и сменить партию, чтобы получить первую должность.
    Впоследствии, вспоминая о своем визите к премьер-министру, Маргарет старалась создать эффект неожиданности. Якобы предложение Макмиллана удивило ее не меньше, чем ничего не подозревающую Мюриель.
    На самом деле Тэтчер прекрасно знала о недавно освободившейся вакансии и где-то подсознательно, безусловно, готовилась к разговору с премьером.
    – Я в общем-то догадывалась, какая должность меня ожидает, – признается Маргарет, уже выйдя на пенсию.[354]
    Тэтчер исполнилось всего тридцать шесть лет, и она стала самой молодой женщиной, получившей министерский пост в Великобритании. Однако «масса» (по меткому выражению Достоевского) без особого оптимизма смотрела на это назначение.
    Первой отреагировала пресса.
    – Женщина-министр с маленькими детьми – это что-то новенькое для палаты общин, – упражнялись в остроумии аналитики «The Times». – Ее ум, обаяние, молодость, а также способности оратора, безусловно, впечатляют остальных министров. Те, кто знает ее хорошо, отмечают, что за ее улыбкой скрывается сильная воля, нередко граничащая с жесткостью.[355]
    Не лучше были мнения о ней и у новых коллег по министерству.
    – Мэгги так молода, что ее назначение невольно воспринимается как какой-то очередной политический трюк, – комментировал ситуацию непосредственный начальник Тэтчер, глава МПГС Джон Бойд-Карпентер. – Мне кажется, премьер-министр, несколько лет пробывший у власти, пытается немного приукрасить свой имидж, сделав членом правительства хорошенькую женщину.[356]
    Были и более удручающие мнения.
    – Нет, это не работник! – возмущался старший гражданский служащий министерства сэр Эрик Боуейр, недвусмысленно намекая на ее детей, вечно отсутствующего мужа и жизнь за городом. – Нет! Мы с ней не сработаемся![357]
    Похоже, Боуейр тогда еще не знал, что перед ним был фанатичный трудоголик, своим упорством и настойчивостью способный справиться практически с любым поставленным заданием.
    К тому же Маргарет обладала удивительной концентрацией внимания, она могла абстрагироваться от внешнего мира и полностью погрузиться в работу. Однажды, пока ее дети смотрели телевизор, Тэтчер занималась изучением государственных бумаг.
    – Тебя не беспокоит телевизор, мам? – спросила ее удивленная Кэрол.
    В ответ – ни слова.
    – Мам, тебя не беспокоит телевизор? – повторила Кэрол.
    – Что, дорогая? – словно очнувшись, произнесла Маргарет. – Телевизор? Да я даже не заметила, что он включен.[358]
    Но вернемся к Министерству пенсий и государственного страхования. Несмотря на первоначальный скептицизм, Бойд-Карпентер решил по-особому встретить свою новую подопечную. Когда Мэгги вошла в здание министерства, он лично спустился вниз, чтобы поздороваться с ней. Впоследствии Джон не пожалеет о проявленной галантности. Тэтчер будет работать за троих, в корне изменив о себе первоначальное мнение.
    – Хотя для мужчин она выглядит так, словно все утренние часы провела за чашечкой кофе, а вечер – у кутюрье, Мэгги первоклассный работник, способный трудиться много часов без перерыва, – признается Бойд-Карпентер.[359]
    Жаль лишь, что его оптимизм не разделяли рядовые сотрудники министерства, испытавшие на себе всю прелесть работы под началом «железной леди». Например, Маргарет не подписывала ни одного документа, предварительно не ознакомившись с его содержанием и не внеся свои коррективы.
    – Вот чертова баба! – возмущался один из помощников. – Ее дело их не читать, а подписывать.[360]
    Сэр Кеннет Стоув, ставший впоследствии главным личным секретарем Маргарет, вспоминает одно из совещаний в министерстве. Сначала слово взял Бойд-Карпентер. Джон задавал вопрос и, получив удовлетворяющий его ответ, переходил к следующему. Встреча проходила в спокойной рабочей обстановке, пока в дело не вмешалась миссис Тэтчер. Воздух тут же наполнился грозовыми разрядами.
    – Что все это значит? – набросилась Маргарет на какого-то беднягу.
    Тот попытался что-то объяснить, но она тут же безжалостно добила его, закричав:
    – Вы что, меня за дуру считаете???[361]
    Как верно заметила мисс Харрис из центрального штаба консервативной партии:
    – Как жаль, что столь редкое сочетание красоты и ума практически полностью лишено обычной человечности.[362]
    Подобные опасения в свое время высказал и ее отец Альфред Робертс:
    – В Мэгги на 99,5 процента совершенства и только на 0,5 процента – человеческой теплоты.[363]
    Маргарет действительно была чрезмерно требовательна к своим подчиненным. По-другому она просто не могла. Либо вы подстраиваетесь под нее, либо вас увольняют.
    Тем временем, пока Тэтчер трудилась на благо министерства, положение консерваторов стало постепенно ослабевать. Вето де Голля на вступление Великобритании в состав ЕЭС и любовный скандал Профьюмо[364] стали фатальными для правительства в целом и политической карьеры Макмиллана в частности. Оказавшись в 1964 году в эпицентре всеобщего недовольства, Гарольд сначала лег в больницу для лечения простаты, а затем подал в отставку.
    Руководство партией и страной перешло в руки министра иностранных дел сэра Алека Дугласа-Хьюма, ознаменовавшего собой не столько начало нового пути, сколько временную передышку и продолжение старого курса.
    Пока тори погрязли в решении собственных кадровых проблем, лейбористы выставили на всеобщих выборах кандидатуру энергичного Гарольда Уилсона, одержали победу и перешли к руководству страной.
    Перевес лейбористов оказался минимальным и составил всего четыре места в палате общин. Все это предвещало недолговечность нового кабинета, как, впрочем, и положение самого Дугласа-Хьюма, облик которого не внушал тори особого оптимизма. Алек оставил свой пост спустя всего восемь месяцев после поражения на всеобщих выборах.
    Ничем особенным Дуглас-Хьюм запомниться не успел[365], не считая одного нововведения. Как раз перед своим уходом с поста он в корне изменил процедуру избрания нового лидера партии. Теперь претенденту необходимо было набрать более половины голосов, а его отрыв от ближайшего соперника должен был составить не меньше 15 процентов от всех проголосовавших. В противном случае назначался второй тур, в котором могли принять участие и другие желающие, затем третий и так далее, пока не будет набран заветный разрыв в 15 процентов. Тогда на эти изменения никто не обратил особого внимания, хотя именно они позволят спустя десять лет совершить Маргарет Тэтчер свою революцию.
    В 1965 году, как раз после кончины титана другой эпохи, Уинстона Черчилля, к руководству партией пришел сорокадевятилетний Эдвард Хит. Так же как и Маргарет, он происходил из низов – был сыном строителя, увлекался в юношеские годы музыкой – получал стипендию органиста, учился в Оксфорде – Бейллиол-колледже, рано занялся политикой, став президентом Консервативной ассоциации Оксфордского университета.
    Оба были одинаково умны, упорны, амбициозны и совершенно не умели понимать юмор. Правда, Мэгги старалась скрывать свои амбиции за маской женственности, Хит же, как правило, шел напролом – в беседах с мужчинами он был заносчив и груб, а с женщинами вообще старался не общаться. Однажды Хит остановился в британской резиденции одной из европейских стран. Посла срочно вызвали в Соединенное Королевство, и Эдварду пришлось провести три дня в обществе его жены. Как же смутилась бедная женщина, когда за все время Хит не сказал ей ни слова. Даже утренние приветствия «Доброе утро!» оставались безответными.
    Неудивительно, что, когда Эдвард стал премьер-министром, британцев волновала не столько его политическая, сколько сексуальная ориентация.
    – Уж не «голубой» ли наш премьер? – спрашивали одни.[366]
    – Ведет ли он вообще какую-нибудь сексуальную жизнь? – интересовались другие.
    Но, скорее всего, на оба вопроса ответ был один – «Нет!».
    Но вернемся к политической ситуации в Великобритании. Как и следовало ожидать, правление Уилсона было недолгим. В 1966 году состоялись новые выборы, закончившиеся победой лейбористов. Перевес составил почти сто мест в палате общин, похоронив на время надежды Хита занять дом номер 10 на Даунинг-стрит. Вместо того чтобы взяться за формирование правительства, ему пришлось заняться менее почетным делом – составлением теневого кабинета министров.
    При рассмотрении кандидатур главный личный секретарь Хита, Джим Прайор, предложил ввести в состав кабинета Маргарет Тэтчер. Возникла напряженная пауза.
    – Что думаете, джентльмены? – нарушив всеобщее молчание, спросил лидер тори.
    В дело вмешался занимавший в тот момент должность «главного кнута»[367] партии Уильям Уайтлоу:
    – Я считаю ее одним из самых способных политиков. Но, взяв Мэгги в кабинет, мы больше никогда не сможем от нее избавиться.
    – Ты прав, Уилли, – подытожил Хит. – Предпочтем ей другую кандидатуру.
    Это прозвучало как приговор. Казалось, судьба Маргарет уже решена. Признав за ней выдающиеся способности, ее уже готовы были списать со счетов, как неожиданно в беседу вмешался теневой министр финансов Ян Маклюд:
    – У Маргарет исключительные навыки и первоклассный ум. Тед, позволь мне взять ее в мою команду.[368]
    Хит сделал недовольное выражение лица, но в конце концов согласился, назначив Тэтчер спикером казначейства. В последующие несколько лет Маргарет попеременно будет возглавлять теневые министерства энергетики, транспорта и образования.
    Менялись должности и ведомства, неизменными оставались трудолюбие, въедливость и командный тон.
    – Ее голос звучал, словно бормашина стоматолога, – вспоминает Крис Пэттен, один из ее коллег, возглавлявший исследовательский отдел.
    С ним соглашается и Питер Роулинсон, занимавший в те годы теневой пост генерального прокурора и не раз присутствующий на заседаниях консервативной партии:
    – Как она говорит! Мне кажется, Мэгги действительно не понимает, насколько раздражающе действует ее голос.[369]
    Неудивительно, что Маргарет и здесь оказалась чужаком. Одних отпугивала ее манера общаться, других – чрезмерная серьезность, третьих – пол, остальных – все эти факторы, взятые вместе.
    – Большинство антифеминистов воспринимали ее как яркий пример того, что может произойти, если женщине дать власть, – замечает член парламента от лейбористской партии и близкий друг многих консерваторов Вудро Ватт. – Ее командная интонация и манера постоянно вмешиваться не в свои дела вызывали у большинства лишь утомление и чувство неприятия.[370]
    Маргарет прекрасно знала о своей непопулярности.
    – Для Теда и для других коллег я была чем-то вроде «навязанной женщины», в основные функции которой входило объяснять, что думают представительницы другого пола по тому или иному вопросу.[371]
    Ярким подтверждением ее изоляции служит тот факт, что за первые два с половиной года пребывания в теневом кабинете она не подала на рассмотрение ни одного (!) документа.
    Ни для кого не составило труда разглядеть за миловидной внешностью миссис Тэтчер гремучую смесь амбиций, жесткости, трудолюбия и воли.
    – У нее рот Мэрилин Монро, а глаза – Калигулы, – заметит как-то президент Франции Франсуа Миттеран.[372]
    Можно было лишь догадываться, на что способна эта обладательница голубых глаз, заглянув в которые люди ощущали пронизывающий холод ледников Гренландии. Для большинства она была загадкой, а в такой области, как политика, стараются избегать неизвестности – никто не хочет встретиться с сюрпризом, даже если за ним и скрывается чудо.
    Назначение Тэтчер в 1969 году теневым министром образования лишь оправдало мрачные опасения ее коллег. Выступая в программе «Еще вопросы?», она недвусмысленно дала понять, что не собирается сидеть сложа руки.
    – Вы будете поддерживать политику вашего предшественника мистера Бойля? – спросил ее член парламента от лейбористской партии Джон Макинтош.
    – В основном да.
    – А почему не во всем?
    – Потому что у меня тоже есть свои идеи, – строго ответила Маргарет.[373]
    У общественности сложилось противоречивое мнение в отношении миссис Тэтчер. С одной стороны, людям импонировали ее трудолюбие и решительность, с другой – ее жесткость и радикализм отпугивали.
    – Маргарет решительна, но она же и агрессивна, – словно предупреждали журналисты.[374]
    В преддверии новых выборов 1970 года PR-агентам тори пришлось немало потрудиться, чтобы, усилив ее положительные качества, свести на нет отрицательные. Одним из наиболее эффектных орудий в данной борьбе стало телевидение. В отличие от своего предшественника Уинстона Черчилля, настороженно относившегося к «голубому экрану», Маргарет искренне верила в огромный потенциал телевизионной индустрии. Хотя первое приобщение к новому виду PR-кампании и выглядело малообещающим.
    Для создания образа заботливой женщины-политика ее решили заснять среди детей.
    – Маргарет смотрелась крайне неубедительно, – вспоминает Барри Дэй, один из членов команды тори по связям с общественностью. – Она была очень обеспокоена и камерой, и детьми.[375]
    С ним соглашается и репортер Би-би-си Майкл Кокерелл:
    – Первоначально Тэтчер смотрела на телевидение, как африканские туземцы на туристические камеры. Такое ощущение, будто она действительно боялась, что все эти устройства способны высосать ее душу.[376]
    – Уинстон никогда не давал интервью перед видеокамерами, – успокаивая себя, постоянно повторяла «железная леди».[377]
    Но Маргарет быстро обучалась. Она завалила Дэя вопросами, как улучшить ее имидж, как раскованнее чувствовать себя перед камерой, как создавать яркий и запоминающийся образ в умах избирателей. Именно от этих простых вопросов и берет свое начало крупнейшая кампания 1979 года, ставшая одной из первых масштабных PR-акций в мире политики. Что же касается выборов 1970 года, то усталость британцев от правления лейбористов сделала свое дело. Кабинет Уилсона был отправлен в отставку, а новым премьер-министром страны стал Эдвард Хит.
    В субботу 20 июня Маргарет пригласили на Даунинг-стрит. Хит, как всегда «деловитый и грубый»,[378] предложил Тэтчер стать полноценным министром Ее Величества, возглавив образование и науку.
    Не успела Мэгги покинуть резиденцию премьер-министра, как журналисты тут же задали ей давно мучивший всех вопрос:
    – Миссис Тэтчер, вы хотели бы стать первой женщиной премьер-министром?
    В ответ раздалось категоричное:
    – Нет!
    Немного смягчив интонацию, Мэгги добавила:
    – На протяжении моей жизни ни одна женщина не станет премьер-министром.
    И затем, уже почти с иронией, закончила:
    – Ведь у мужчин столько предрассудков![379]
    Маргарет тщательно скрывала свои амбиции даже от себя самой. Она отлично понимала: ее час еще не настал. В данный момент лучше всего было сосредоточиться на проблемах своего ведомства и на первой же встрече с новыми подопечными сразу дать им понять, кто в доме хозяин.
    В этом Маргарет не было равных. Ее первый визит в величественное здание министерства на Курзон-стрит в понедельник, 22 июня, произвел впечатление даже на опытных сотрудников. Не дойдя до первого в своей карьере отдельного кабинета, Тэтчер достала блокнот и, вырвав оттуда страницу, вручила ее своему постоянному заместителю сэру Уильяму Пайлу. На листке аккуратным подчерком был написан список из восемнадцати дел, к выполнению которых нужно было приступить НЕМЕДЛЕННО!
    – Еще никто из предшественников не озадачивал нас подобным образом, – вспоминает удивленный Пайл. – Потом мы поймем, что это было только начало.[380]
    Маргарет хотела произвести впечатление, и ей это удалось. Впоследствии ни сама Тэтчер, ни Пайл так и не смогут вспомнить, что значилось в семнадцати из восемнадцати пунктов вышеприведенного списка. Скорее всего, эти дела были незначительны, а их главная цель состояла в том, чтобы создать рабочий настрой у подчиненных.
    – Моя команда должна была сразу понять разницу между жестким подходом в принятии решений, исповедуемым мной, и более консультативно-дискуссионным стилем, к которому привыкли они, – объясняет Тэтчер.[381]
    На первый взгляд могло показаться, что Маргарет не слишком соответствовала общепринятым представлениям о занимаемой должности. По мнению большинства, министр образования – один из немногих политиков, который должен обладать широким кругозором, хорошо разбираться в науке и культуре. К сожалению, Тэтчер не могла похвастаться ни тем, ни другим.
    Для ее подопечных не составило труда понять, что, несмотря на два высших образования, ее познания в науке были весьма ограниченны, взгляды на образование архаичны, а отношение к искусству – довольно безразлично.
    – Она полностью соответствует стереотипу отличницы среднего образования, – замечает один из сотрудников министерства. – Ее подход к обучению прекрасно годится для сдачи экзаменов. Маргарет может прочитать и запомнить все на свете, раскладывая поступающую информацию по ячейкам своей безграничной памяти. Но при этом она полностью лишена такой важной составляющей, как воображение. Ее ум совершенно не оригинален.[382]
    Несмотря на столь серьезный недостаток, Тэтчер была министром образования почти четыре года. Для сравнения: лишь трое англичан в XX веке возглавляли это министерство дольше нее.
    Да, Маргарет значительно уступала в эрудиции своим предшественникам и преемникам, зато она обладала качеством, без которого немыслим ни один государственный деятель. Тэтчер была настоящим борцом. Уайтхолл давно не видел, чтобы с таким рвением не самый значительный министр отстаивал интересы своего ведомства.
    – Мэгги может быть фанатичной, и нам это несказанно нравится! – восклицал один из ее ближайших помощников.[383]
    В целом у Маргарет сложатся непростые отношения с этим ведомством. В бытность свою премьером она назовет министерство образования и науки «ужасным».[384]
    Сурово, но у Маргарет были свои причины для столь резкой оценки. Во-первых, уже в который раз в своей жизни, Тэтчер вновь оказалась во враждебной среде.
    – Для меня сразу стало понятно, что я нахожусь не среди друзей, – признается она спустя годы.[385]
    Учителя относились к ней с недоверием, подчиненные – с опаской. Так, спустя годы сэр Уильям Пайл вспоминал Тэтчер как «недалекую, излишне эмоциональную и вызывающую неприязнь женщину».[386] И это притом, что в истории их взаимоотношений были только две серьезные ссоры.
    Первая из них произошла после того, как один из учителей был уволен за публикацию стихотворений своих учеников. Оказавшись на улице, преподаватель подал апелляцию и был восстановлен в должности.
    Неожиданно в дело вмешалась миссис Тэтчер, собиравшаяся пересмотреть решение суда и наказать проказника. Вместе с ней вмешался и Пайл, попытавшийся остановить министра. Сэр Уильям объяснил Маргарет, что, во-первых, у нее нет соответствующих полномочий, а во-вторых, она может испортить репутацию не только себе, но и всему министерству.
    Тэтчер восприняла данные советы как саботаж. Должно будет пройти время, прежде чем, разобравшись в ситуации, она осознает собственное бессилие и отступит. Пайла же будет ждать потрясающая фраза.
    – Очень хорошо! Но я вспомню об этом в своих мемуарах[387], – бросит ему в лицо разгневанный министр.[388]
    Как и следовало ожидать, никакой мести в мемуарах не последовало. Упоминая о своем заместителе, Тэтчер ограничилась несколькими фразами, опустив досадные инциденты.
    Вторая ссора произошла, когда один из служащих предпринял неудачные действия, отрицательно сказавшиеся на ситуации в ее избирательном округе. Тэтчер потребовала увольнения этого сотрудника, в то время как Пайл вновь настаивал на том, чтобы она не вмешивалась.
    Маргарет ничего не оставалось, как снова проглотить горькую пилюлю обиды и гнева. Но когда представится возможность, она потребует от Хита уволить Уильяма.
    – Очень трудно иметь постоянного заместителя, на которого не можешь полностью положиться! – негодовала «железная леди».[389]
    И в третий раз Тэтчер оказалась бессильна. Так уж сложилось в Великобритании, что постоянный заместитель министра потому и является постоянным, что ни один министр не вправе освободить его от занимаемой должности.
    В отличие от Пайла, который впоследствии смог найти подход к своему боссу, другим подчиненным Мэгги приходилось гораздо труднее. Например, главный эксперт по школам Билл Эллиот надолго запомнит назидательный возглас министра, не раз раздававшийся по тому или иному поводу:
    – Мистер Эллиот, вы не правы!
    Однажды в минуту редкой для себя откровенности Тэтчер скажет ему:
    – Все школы Лондона совершенно некомпетентны и слабы! – И, увидев его удивленную реакцию, тут же добавит: – И в первую очередь в этом виноваты именно вы!
    Для большинства сотрудников она была сродни монстру.
    – Тэтчер – убийца, она убивает идеи, репутации и представление о людях в собственной голове, – признается один из очевидцев. – Если вы вступите с ней в спор по какому-либо поводу, вам придется навсегда забыть о повышении. Она формирует мнение о людях за считаные секунды и больше никогда не меняет своего отношения к ним. Порой я думал, что она сделана изо льда, в ней нет ни грамма человеческой теплоты.[390]
    Тэтчер и в самом деле была очень требовательным и дотошным руководителем. Например, согласно разделу 13 Закона об образовании (1944 год) каждая схема реформирования, предложенная на местах, должна была получать личное одобрение министра. Тэтчер никогда не пренебрегала данной обязанностью. Делала это кропотливо и въедливо, стараясь найти малейший предлог, чтобы отклонить предложенные варианты. Несмотря на такую предвзятость, за весь период работы в министерстве Тэтчер будет рассмотрено 3600 схем реформирования, из которых она отвергнет всего 325.[391]
    Однако не эта щепетильность и сложные отношения с подчиненными сделали ее одной из самых непопулярных женщин в Великобритании и едва не стоили ей карьеры.
    Тэтчер возглавила министерство в один из сложнейших исторических периодов. Послевоенное поколение «беби-бумеров», характеризующееся высокой рождаемостью, привело к резкому увеличению числа учащихся, реформированию системы элитарных частных школ и, как результат, увеличению расходов на образовательную деятельность. В 1970 году Великобритания впервые начала тратить на образование больше, чем на оборону.
    В целом в этом не было ничего необычного, если бы не одно обстоятельство. Приход Хита к власти запустил механизм обратного действия. Сделав одним из лозунгов своей предвыборной кампании сокращение государственных расходов, консерваторы были вынуждены пересмотреть новый бюджет и урезать финансирование большинства министерств.
    Подобная политика в таких социальных сферах, как образование и наука, не вызывала восхищения у обычных граждан. Сама того не желая, Тэтчер оказалась между молотом премьер-министра и наковальней общественного мнения. Среди прочих непопулярных мер, предложенных Маргарет, стало увеличение цен на детское питание в школах и роковая отмена бесплатного молока детям от семи до одиннадцати лет.
    Маргарет, как всегда, мыслила рационально. Проанализировав отчеты, она обнаружила, что большая доля молока не выпивается вовсе и деньги государства расходуются впустую. Изменившиеся вкусы детей превратили молоко не в самый популярный напиток среди подрастающего поколения. Для сверхэкономной дочери Альфреда Робертса выход был один – упразднить раздачу бесплатного молока.
    Тэтчер еще никогда не была так уверена в своей правоте, но народ думал иначе. Новый законопроект привел к спонтанной, хаотичной и совершенно неконтролируемой реакции народного гнева, презрения и ненависти.
    На одном званом обеде на Даунинг-стрит кто-то из именитых гостей во всеуслышание спросил:
    – Есть ли хоть доля правды в той информации, что Маргарет действительно женщина?[392]
    Газета «Sun» пошла еще дальше:
    – А вообще, человек ли миссис Тэтчер? Если и так, то она самая непопулярная женщина в Великобритании![393]
    Не только женщина, но и политик. Несмотря на тяжелое экономическое положение, непрекращающиеся забастовки шахтеров и безработицу, которая превысила миллионный барьер, именно Тэтчер – простой министр образования – стала, согласно опросам общественного мнения, самым непопулярным государственным деятелем Великобритании.
    Сказанное на одной из конференций лейбористской партии «Thatcher – milk snatcher!» глубоко врезалось в память англичан, для которых образ матери, отнимающей молоко у детей, был чем-то диким, совершенно противоречащим человеческой природе.
    – Она не просто непопулярна, – комментировал один из журналистов «Evening Standard». – Она отвратительна, нетерпима и омерзительна. Тэтчер превратилась в мишень для злых шуток и жестоких вербальных атак.[394]
    Во время своих выступлений она столкнулась с актами небывалой агрессии. Однажды во время выступления в Ливерпуле ее забросали строительным мусором, так что ей пришлось искать убежища в доме одного из парламентариев.
    – Миссис Тэтчер, что случилось? Как прошло выступление? – поинтересовалась гостеприимная хозяйка.
    – Крайне неспокойно, – еще не успев толком отдышаться, вымолвила Маргарет.
    Немного растянув блузку, она показала место под ключицей, куда ей попали камнем. Всю эту область покрыла багрово-фиолетовая гематома.
    – Было больно? – воскликнула жена парламентария.
    – Ужасно больно.
    – И что же вы сделали?
    – А что мне оставалось? – удивилась Маргарет. – Продолжила говорить как ни в чем не бывало.
    – Я вызову врача, – решительно произнесла хозяйка.
    – Благодарю вас, но у меня выступление еще в двух местах. Времени совершенно нет. Лучше налейте чашечку чая.[395]
    В другой раз, выступая в одном из университетов, она столкнулась со злобными криками многотысячной толпы:
    – Тэтчер – вон!!! Революционному социализму – ДА!!!
    Не растерявшись, Маргарет прокричала в ответ:
    – Хотите вы этого или нет, но Тэтчер уже здесь и она выступит![396]
    Люди забыли, что имели дело с «железной леди». Она давно научилась скрывать беспокойство и страхи на публике.
    – Им никогда не удавалось запугать меня физически! – призналась она в одном из интервью. – Хотя, конечно, испытываешь шок, когда видишь множество полицейских и понимаешь: они здесь только с одной-единственной целью, чтобы охранять тебя.[397]
    Свою дочь она поучала:
    – Никогда не показывай на публике, что тебе больно. Если займешься общественной деятельностью, готовься к тому, что тебя расплющат.[398]
    Именно Кэрол, Дэнис и еще несколько близких людей действительно знали, чего стоила Маргарет критика в ее адрес. В глубине души Мэгги была обескуражена. Уильям Пайл утверждал, что даже видел слезы на ее щеках:
    – Я думаю, что это очень сильно задело ее. Маргарет впервые столкнулась со столь болезненной для себя реакцией.[399]
    – Почему они обращаются со мной гораздо жестче, чем с моими предшественниками? – восклицала Маргарет. – Почему? Зачем они это делают?[400]
    Единственное, что для нее было ясно: какие бы трудности ни встретились на ее пути, она никогда не отступит.
    Видя тяжелое состояние своей жены, Дэнис предложил ей подать в отставку:
    – Ради чего ты терпишь это? Почему бы тебе не послать все к черту?
    – И не подумаю, – решительно ответила Маргарет. – Им никогда не заставить меня поступать против моей воли.[401]
    Чем сильнее ее били, тем прочнее становилась броня. «Все, что меня не убивает, делает меня крепче», – повторяла про себя Маргарет слова Фридриха Ницше.
    Уже спустя годы она признается:
    – Стать мишенью в глазах общества – бесценный опыт для премьер-министра![402]
    Она научилась укрощать стихию, задушив собственный страх и преодолев в себе неуверенность.
    – Именно тогда стальная броня стала неотъемлемой составляющей моей души, – делилась Тэтчер своими переживаниями.[403]
    Единственное, в чем Маргарет осталась бессильна, так это в предотвращении негативной реакции, которая возникла в Уайтхолле. Британские политики были поражены ее действиями не меньше своих избирателей. Только если гнев последних был безмолвным, то первые не собирались молчать. На заседаниях в палате общин как только не называли Тэтчер – и министром упущенной возможности, и миссис Скрудж с разукрашенным лицом, и реакционной оппозиционеркой, и сухой счетной машиной с головой, полной цифр, и даже фашисткой среди министров.[404]
    Еще никогда на протяжении своей политической карьеры Тэтчер не находилась в столь трудной ситуации. Она и раньше не пользовалась успехом среди коллег по партии, теперь же ее положение было поистине катастрофическим. Для большинства она превратилась в политический труп. Оживить Маргарет могло только чудо, хотя вряд ли тогда кто-то верил в ее воскрешение.

Король пал! Да здравствует королева!

    Прежде чем политическая карьера Тэтчер окончательно канула в Лету, необходимо было слово последней, высшей «инстанции» Уайтхолла – премьер-министра. Реакцию Хита предсказать было легко: скандал с молоком не просто лишил министерство Тэтчер доверия, но и поставил под угрозу престиж всего правительства. К тому же, несмотря на свой огромный политический опыт, Тед так и не научился переносить двух вещей – чужого мнения и женщин. Для большинства политиков судьба дочери Альфреда Робертса была предрешена. Но… Ведь не зря мудрец из Кёнигсберга Иммануил Кант утверждал, что «есть лишь две вещи, недоступные человеческому мышлению, – небо над нами и нравственный закон внутри нас».
    То ли из-за этого самого «нравственного закона», то ли из-за гораздо более корыстных соображений[406], но Хит в какой уже раз удивил Уайтхолл, решив не трогать «воровку молока». Он даже предоставил ей возможность реабилитироваться: вместо прошения об отставке Эдвард пригласил Маргарет с Уильямом Пайлом в загородную резиденцию премьер-министра Чекерс для обсуждения будущих планов. Как констатировала «Daily Mail» – «Возвращение началось!».[407]
    Началось не возвращение, а возрождение. Газеты запестрели броскими заголовками – «Сотворение миссис Тэтчер», «Феноменальное оживление». Словно Феникс, восставший из пепла, Маргарет расправила крылья. Она была готова к стремительному полету наверх, на политический олимп, но пока даже себе не отдавала в этом отчета. Все ее силы были сосредоточены на министерстве с его неотложными проблемами и заботами.
    Как бы это ни казалось иронично, но, войдя в историю как «воровка молока», Тэтчер, в отличие от своих предшественников, значительно увеличила расходы ведомства.
    – Вы совершили бы грубую ошибку, думая, что Тэтчер была против государственных расходов, – комментирует Джим Прайор. – В действительности они вместе с Кейтом Джозефом были самыми большими транжирами в кабинете Хита. Мэгги только и просила – «Еще!», «Еще!», «Еще!».[408]
    Под чутким руководством Маргарет была осуществлена перестройка 2000 старых школ, получены дополнительные ассигнования на трехлетнюю программу совершенствования технических и ремесленных школ, а также строительство новых детских садов, особенно в удаленных районах страны.
    Однако все эти достижения так и не смогли изменить положение Тэтчер внутри партии. Отчасти это объяснялось ее ведомством: все-таки образование было не самой удачной областью для наращивания политического авторитета. Отчасти – амбициями и манерой поведения: Маргарет все реже стала скрывать свое желание стать канцлером казначейства; что же до манер, то с ней всегда было тяжело.
    – Безусловно, она очень способна, – замечает Уилли Уайтлоу, – но в общении с людьми Мэгги словно бульдозер. Более тонкие методы приносили бы куда больше пользы.[409]
    После очередной беседы с Тэтчер министр внутренних дел Реджи Модлинг взорвался, закричав: «Чертова баба!!! Она никогда не слушает!!!»[410]
    Даже секретарь кабинета[411] Бурк Тренд однажды напрямую сказал Уильяму Пайлу, чтобы тот «постарался держать рот этой женщины на замке».[412] Как будто от него это зависело!
    Самым парадоксальным было то, что подобное, мягко говоря, неблагожелательное отношение испытывал и недавний спаситель Тед Хит. Во время заседаний кабинета он всегда «удалял» Тэтчер в самый дальний угол, чтобы только не видеть ее лица. Однажды, когда Мэгги, пересев ближе, принялась в очередной раз что-то доказывать, Хит приподнялся со стула, перегнулся через стол и, в упор глядя на «железную леди», предложил ей заткнуться.[413] Вот уж действительно, чужая душа – потемки.
    Однако вскоре стало не до психологического анализа. В 1974 году Великобритания подошла к своему очередному политическому Рубикону. Инфляция подскочила в три раза, достигнув 16 процентов, увеличилось количество забастовок, выросла безработица, промышленность встала. В целях экономии электричества была запущена экстренная программа с абсурдным названием «Выключите хоть что-нибудь!». Страна перешла на трехдневную рабочую неделю, а парламент был распущен до новых всеобщих выборов.
    Несмотря на серьезные симптомы экономической болезни и растущее недовольство в обществе, всеобщие выборы казались Хиту лишь небольшим, проходящим эпизодом. Какая же это была ошибка!.. Предложив людям то, чего они хотели больше всего: повышение зарплат и снижение безработицы, – лидер оппозиции Гарольд Уилсон сумел склонить чашу весов в свою пользу. Отныне развевающийся на ветру «Юнион Джек» окрасился в лейбористские тона.
    После поражения консерваторов Хит был вынужден покинуть дом номер 10 на Даунинг-стрит, а Тэтчер – успевшее ей понравиться Министерство образования. Прощание было трогательным. Некогда «враг номер 1» Уильям Пайл устроил шикарный банкет. Событие выглядело тем необычнее, что ни один из ее предшественников не удостаивался такой чести. Даже пресса, некогда третировавшая Мэгги, проявила к ней должное уважение, отметив, что ее социальные реформы в сфере образования принесли гораздо больше результатов, нежели бесплодные потуги лейбористского правительства, неоднократно предпринимаемые до прихода Тэтчер на этот пост.
    Где-то в глубине души Маргарет тоже испытывала грусть: она отлично понимала, что больше никогда не вернется в данное министерство. Даже если тори вновь одержат победу, она будет претендовать уже на более высокий пост. Пока же Тэтчер отправилась на Даунинг-стрит, чтобы официально сообщить Хиту о сложении с себя полномочий.
    Позже она признается:
    – Покидая резиденцию премьер-министра, я испытала смешанные ощущения грусти и облегчения. Я не думала о будущем, но у меня было какое-то странное чувство, что это не просто смена правительства, это перемена в самой консервативной партии.[414]
    Но пока еще рано было загадывать так далеко. Выборы 1974 года завели политический локомотив под названием «Великобритания» в тупик. С одной стороны, лейбористы одержали победу и стали новой правящей партией, с другой – их незначительный перевес, всего на 14 мест в палате общин, сильно затруднял принятие законопроектов[415]. Для отмены решений правительства консерваторам достаточно было объединиться с либералами и большинством голосов снять законопроект с повестки дня.
    Именно это и будет ожидать бедного премьера. За семь месяцев пребывания на Даунинг-стрит Уилсон не раз будет на грани нервного срыва. Последние два месяца станут особенно напряженными. Тори и виги будут объединяться 29 раз и доведут главу правительства до истерики. Уилсону ничего не останется, как обратиться к королеве с просьбой распустить парламент и объявить начало новых всеобщих выборов.
    Вторые выборы, прошедшие в октябре 1974 года, внесли долгожданную определенность. Уилсон вновь занял комплекс зданий на Даунинг-стрит, обеспечив своей партии перевес в палате общин в 43 голоса. Что же до Хита, то за один год он уже дважды проиграл лейбористам. Среди консерваторов оставалось все меньше людей, которые верили в своего лидера. Самые верные помощники предложили Теду уйти добровольно, а затем восстановить статус-кво, одержав победу на новых партийных выборах. Но Хит отказался.
    – С ним-то и в лучшие времена было очень сложно, теперь же он стал просто невыносим, – замечает один из его близких друзей.[416]
    Все говорило о том, что Теда пора менять. Даже далекий от политики Дэнис Тэтчер, комментируя сложившуюся ситуацию, замечал:
    – Вопрос стоял не «если он уйдет…», а «когда он уйдет?».[417]
    И самое главное, «кто придет ему на смену?» Маргарет? Нет. Хотя ее имя и было у всех на слуху, а кандидатура Мэгги пусть иногда и с иронией, но выдвигалась на место возможного главы тори, ни один влиятельный консерватор не рассматривал в тот момент Тэтчер как достойного претендента. Скорее всего, борьбу с Тедом придется возглавить Кейту Джозефу. Идеолог нового экономического курса и основатель Центра политических исследований, он был светлячком в глазах прогрессивного меньшинства партии. Среди последних была, кстати, и сама Маргарет Тэтчер. Именно ему она посвятит второй том своих мемуаров «Путь к власти», и именно его она называла своим «единственным и верным другом»:
    – Он обладал умом, честностью и хорошими человеческими качествами. У него были глубокие познаниями в экономике, социальной сфере и опыт работы в правительстве. Кейт умел устанавливать дружеские отношения и вызывать уважение у людей с различным происхождением и образованием.[418]
    Но мог ли реально Джозеф, подняв стяги новых реформ, не только повести за собой партию, но и добыть для нее победу на всеобщих выборах? Нашлись и те, кто, не заглядывая так далеко, задавались более простым вопросом: «А способен ли Кейт вообще сместить Хита?» И, похоже, не находили на него утвердительного ответа.
    – Более неподходящей кандидатуры на место лидера партии даже трудно себе представить! – восклицал один из последователей Хита. – Когда нам объявили его имя, мы чуть не упали со смеху. Если это тот человек, который собирается бросить вызов Теду, тогда нам ничего не грозит![419]
    Но, как пел Высоцкий, «дуэль не состоялась или перенесена». Кейт сам исключил себя из борьбы, совершив непростительную ошибку. Выступая под Бирмингемом, он призвал к регулированию рождаемости социальных низов, сославшись на их неспособность позаботиться о своих детях. Для прессы не составило труда связать это предложение с социальным расизмом и строительством «расы господ». После тирании Гитлера подобные заявления были равносильны политическому самоубийству.
    С выходом Кейта из игры вновь встал вопрос: кто сможет дать бой Хиту? Маргарет Тэтчер? «Нет, только не она», – отвечали большинство оппозиционеров. Ее считали «ограниченной, властной, реакционной и слишком самодовольной женщиной».[420]
    – Она на целое десятилетие уведет нас от власти, – ворчали одни.
    – Мэгги словно прилетела с Марса! – возмущались другие.[421]
    К тому же она была слишком легковесна и неопытна. Несмотря на все свои способности, Тэтчер слабо разбиралась во многих политических вопросах, включая такие важные области, как обороноспособность страны и внешняя политика. Она ни разу не выступала ни по одному серьезному вопросу, выходящему за рамки ее министерства.
    Не лучше ситуация обстояла и с ее имиджем. Кем она была в сознании британцев? Недавней «воровкой молока», «самой непопулярной женщиной»? Сама того не желая, Маргарет оказалась между двух политических стульев: лейбористы воспринимали ее как правую реакционерку, а правые реакционеры – как умеренного центриста.
    И наконец, последнее: Мэгги была женщина. А могла ли женщина возглавить правительство? Большинство специалистов считали, что нет.
    – С моим мужским шовинизмом я считаю, что все женщины в политике второразрядны, – откровенничал ветеран «Sunday Express» Джон Джунор.[422]
    Когда заместителя главного редактора «Sunday Times» Фрэнка Джайлза спросили, как он рассматривает участие Тэтчер в борьбе за лидера партии, он ответил:
    – Без малейшего сомнения советую вам выбросить эту идею из головы.[423]
    В феминизацию Даунинг-стрит первоначально не верила даже сама Маргарет Тэтчер:
    – Не думаю, что наша страна готова к тому, чтобы правительство возглавила женщина. Я считаю, что у нас не будет женщины премьер-министра в ближайшие десять лет или даже более того. Можете смело вычеркнуть мое имя из списка кандидатов.[424]
    Пытаясь найти срочный выход из возникшего тупика, кто-то предложил кандидатуру председателя «Комитета 1922»[425] Эдварда дю Канна. Однако его отговорила жена. К тому же у Эдварда были немного сомнительные связи с одним из международных конгломератов – «безобразной и неприемлемой лицевой стороной капитализма».[426]
    В какой уже раз встал вопрос: кто следующий? Размышления высокопоставленных консерваторов совпали с легендарными дебатами в палате общин от 21 января 1975 года. Главным действующим лицом данного политического спектакля стала все та же Маргарет Тэтчер, своим блестящим анализом экономической политики положившая лейбористов на лопатки главу министерства финансов.
    – Если этот канцлер казначейства может быть канцлером казначейства, то им может быть любой член палаты общин! – завершила она свое знаменитое выступление.[427]
    Впервые в ней почувствовался лидер, человек, способный отстаивать интересы не только своего министерства, но и всей партии, а может быть, даже и страны. Впервые началось формирование нового политического курса с его предпочтением индивидуальности коллективизму, частного – общему. Именно эти простые правила впоследствии станут основой тэтчеризма.
    Отвечая однажды на вопрос о самой возможности избрания женщины на пост лидера партии, Тэтчер очень хитро ответила:
    – Если это и произойдет, то только в том случае, когда со стороны мужчин не будет представлено ни одной достойной кандидатуры.[428]
    Отказы Джозефа и дю Канна красноречиво говорили, что такой момент настал. В стенах Вестминстера тут же родилась легенда, что, когда Кейт поделился с Маргарет решением отказаться от борьбы за лидерство, она положила ему руку на плечо и сказала:
    – Если ты не будешь бороться, это сделаю за тебя я! Кто-то же должен отстаивать наши идеалы.[429]
    Это действительно всего лишь легенда, но зато очень правдивая. Даже если Маргарет никогда не говорила подобную фразу вслух, про себя она думала именно так.
    Расходилось ли это с ее постоянными утверждениями на публике, что она не рассматривает себя в роли претендента на смещение Хита? Нет, нисколько. Всегда отрицая тот факт, что женщина возглавит партию или правительство, она обращала внимание на практические аспекты, но не на саму способность представительниц прекрасного пола справиться с данной задачей. В конце концов, разве не Маргарет за четверть века до этого написала знаменитую статью «Проснитесь, женщины!»?
    Конечно же Тэтчер рисковала. Она вторгалась в область, где на протяжении многих столетий правили мужчины. У нее не было влиятельной поддержки и необходимого опыта. К тому же это была игра, ставки в которой были слишком высоки. Неудача могла поставить жирную точку после двадцати пяти лет в политике. В случае поражения Хит никогда бы не простил ей предательства, а члены партии – слабости. Маргарет наверняка превратилась бы в политический труп.
    И тем не менее она сделала свой выбор. Тэтчер можно было критиковать, обвиняя в авторитарности и косности, но никто не смог бы упрекнуть ее в трусости. Если Маргарет видела, что что-то должно было быть сделано, она это делала.
    – Я видела, что партия сдвигается слишком влево, – делилась она своими соображениями, – и похоже, кроме меня, больше некому было высказать те мысли и идеи, которые меня волновали.[430]
    Первым о ее решении дать бой Хиту узнал Дэнис. Разговор прошел сравнительно легко.
    – Дэнис, я решила выставить свою кандидатуру в борьбе за лидерство партии.
    – Но ты же знаешь, тебе не удастся победить.
    – Да, возможно, ты прав, но мои друзья говорят…
    – Что твои друзья говорят, – прервал ее муж, – без разницы. Если ты решила, я всегда тебя поддержу. Ведь в этом и заключается смысл совместной жизни.[431]
    Вторым, с кем Тэтчер поделилась своим решением, стал Хит. Несмотря на всю пропасть, разделившую их, Мэгги считала, что правильнее будет, если Тед узнает о появлении нового соперника из ее собственных уст.
    Но Хит не слишком разделял ее благородные порывы. Когда она вошла в его кабинет, он не только не встал со своего места, но даже не предложил ей присесть. Беседа получилась сухой и холодной. Узнав о намерении Маргарет, Тед пожал плечами и презрительно фыркнул:
    – Как хочешь.
    Затем, сделав недовольное выражение лица, добавил:
    – Все равно проиграешь!
    После чего вообще повернулся к Тэтчер спиной.[432]
    Как и большинство его сторонников, он не верил, что сместившим его человеком будет женщина.
    Шансы Маргарет действительно были невысоки. Букмекеры оценивали их как восемь к одному. С ними соглашались и политические аналитики ведущих СМИ. Большинство видели в качестве преемника Уильяма Уайтлоу, а знаменитая «The Times» в своем номере от 1 февраля, перечисляя возможных кандидатов, даже не упомянула имя Тэтчер.[433]
    Были и те, кто считал смещение Хита преждевременным. «Daily Express» приводила результаты исследований, согласно которым почти 70 процентов тори по-прежнему поддерживали своего лидера.[434]
    Могла ли Маргарет победить? Большинство обитателей Вестминстера считали, что нет. Но был один человек, который думал совершенно иначе. Именно он и повернет политический маховик в совершенно другую сторону. Имя это политика было Эйри Нив.
    Несмотря на свой невысокий статус заднескамеечника, Нив пользовался у членов партии заслуженным уважением. Герой Второй мировой войны, он, попав в плен, стал первым, кому удалось бежать из фашистской тюрьмы Колдиц, побег откуда считался невозможным. И это еще не все! Нив вернулся на вражескую территорию и проложил маршрут для спасения оставшихся военнопленных.
    После окончания Второй мировой войны Эйри, работая младшим адвокатом, принимал участие в Нюрнбергском процессе и лично предъявил ордера на арест Рудольфу Гессу и Альберту Шпееру. Затем были избрание в парламент и напряженная политическая деятельность. Несмотря на огромный опыт, Хит старался держать Эйри на расстоянии, так ни разу и не предложив ему место в своем кабинете.
    Неудивительно, что среди противников Теда Нив занимал первое место. Именно он основал группу «Любой, кроме Хита», поддерживал Джозефа и дю Канна. Когда Маргарет объявила о своем намерении бороться за место лидера, он решил использовать весь свой опыт и многочисленные связи для поддержки ее кандидатуры.
    Нив сыграл в политической биографии Тэтчер такую же роль, что и барон Стокмар в жизни принца Альберта, мужа королевы Виктории. Он посвятил ее в тонкости подковерной борьбы, познакомил с нужными людьми, научил располагать к себе и добиваться от других желаемого результата.
    Первым, на что Эйри обратил внимание, стало создание правильного имиджа его новой союзницы. Кем была Тэтчер в глазах общественности? После знаменитой реплики Дэвида Вуда, назвавшего ее «самым лучшим мужчиной в консервативной партии», за Маргарет закрепился образ реакционной феминистки. Для смены ее образа был приглашен PR-директор компании «EMI» Гордон Рис.
    – Гордон был ниспослан нам самим Господом! – воскликнет спустя десятилетия их совместной работы баронесса Тэтчер.[435]
    С его помощью удалось значительно смягчить представления о Маргарет, показав ее не только как политика, но и как обычную домохозяйку, мать двоих детей и, наконец, просто женщину.
    – Мало кто задумывается, что я совершенно нормальный человек и веду обычную жизнь, – убеждала она во время своего интервью «Daily Mirror». – Мне нравится проводить время с семьей, готовить завтраки, покупать продукты.[436]
    Под вспышки фотоаппаратов она готовит пищу, ходит за покупками вместе со своей сестрой, разливает молоко по бутылкам и даже прибирается по дому с щеткой и моющими средствами в руках. Как бы это ни было иронично, но, на протяжении стольких лет принижая свой образ матери и домохозяйки, Мэгги обратилась к нему в самый решающий момент. И это сработало!
    – Она стала живой! – восхищались репортеры.[437]
    Помимо создания правильного образа огромная заслуга Нива состояла в привлечении к Мэгги заднескамеечников. До появления Эйри немногие из рядовых тори были близко знакомы с Маргарет Тэтчер. Норман Теббит вспоминает, что за все годы «обмолвился с ней словами десятью, не более». Норман Фаулер не смог вспомнить ни одной нормальной встречи, не считая совместных ожиданий в столовой палаты общин. Марк Карсли вообще ничего о ней не знал, за исключением историй из вторых уст, которые были далеки от лести. Даже Патрик Дженкин, знающий Маргарет уже двадцать лет и вместе с ней работавший в судебных иннах, не имел четкого представления ни о ее взглядах, ни о ее предложениях по реформированию партии.
    С появлением Нива ситуация изменилась с точностью до наоборот. С его помощью всего за несколько месяцев Маргарет сумела познакомиться практически со всеми парламентариями-консерваторами, выслушала их недовольства и в ответ поделилась своими новыми идеями.
    Проделав огромную работу, Нив с оптимизмом ждал результатов предстоящих выборов. За день до голосования он сообщил Маргарет, что, по его подсчетам, их поддерживают 120 человек против 84 у Хита. Последний, кстати, тоже безоговорочно верил в свою победу. Не считая Кейта Джозефа, за его переизбрание, по его мнению, были весь теневой кабинет и многочисленная фракция заднескамеечников. Все должен был решить день выборов, состоявшийся 4 февраля.
    В 14-ю комнату палаты общин один за другим стали заходить консерваторы. Маргарет проголосовала одной из первых около двенадцати часов дня, затем, пообедав, отправилась в кабинет Нива ждать итогов. Безусловно, она нервничала – в отличие от Хита, который спокойно ждал завершения выборов в своем кабинете.
    Последний из проголосовавших покинул комнату номер 14 в 15:30, оставив избирательный штаб подсчитывать голоса. Через полчаса Эдвард дю Канн огласил окончательные результаты:
    – Воздержались – 11 человек, за Фрезера подано 16 голосов, за Хита – 119, за Тэтчер – 130.
    Услышав последнюю цифру, Нив тут же побежал в свой кабинет.
    – Все хорошо! – закричал он с порога. – Вы впереди! Будет второй тур!
    Мысли в ее голове спутались: «Если я проиграю, моя карьера окончена. А если выиграю? Стану лидером партии… А может быть, и премьер-министром?» Тэтчер быстро спустилась вниз. Вокруг уже слышались одобрительные возгласы и хлопки от пенящихся бутылок с шампанским.
    «Нельзя расслабляться, впереди еще столько работы», – зазвучал знакомый внутренний голос.
    Пока все отмечали удачный исход, Мэгги сидела за любимым рабочим столом, заканчивая изучение отложенного законопроекта.[438]
    Результат голосования тут же нарекли «восстанием крестьян».[439] В лагере Хита начался хаос. Чтоб избавить себя от дальнейшего позора, Тед снял свою кандидатуру со второго тура спустя всего несколько часов после завершения первого.
    – Мы просчитались, – единственное, что смог выдавить из себя бывший премьер-министр.[440]
    Маргарет не испытывала жалости к Хиту. Их разделяло слишком многое, чтобы в тот момент она смогла найти для него слова утешения. Только спустя тридцать лет, в 2005 году, когда Хит скончается, Мэгги снизойдет до него и воздаст должное человеку, сохранившему ей должность в кризисный момент 1972 года. В специально подготовленном обращении она назовет его «политическим гигантом», открывшим новую эру в истории консервативной партии.[441]
    Новым соперником Мэгги стал 56-летний Уильям Уайтлоу. Пока Хит был в седле, он отказывался выставлять кандидатуру против своего друга. С падением же последнего Уайтлоу решил: настал его час. Один из последних представителей старой консервативной школы, Уилли, как его называли, имел за своими плечами более чем 20-летний опыт парламентской работы, был знаменит своим умением улаживать неразрешимые конфликты, а также на протяжении уже многих лет считался некоронованным преемником Хита. Беда Уайтлоу заключалась в том, что где-то в глубине души он не хотел возглавлять партию, к тому же в его рядах отсутствовал такой бесценный советник, как Эйри Нив.
    Эйри вновь оказался на высоте. Используя свое влияние, он убедил еще двух человек – Джеймса Прайора и Джона Питона – выставить свои кандидатуры во втором туре. В то время как число сторонников Тэтчер оставалось постоянным, две новые фигуры отнимали голоса у ее главного оппонента.
    – Чем больше участников, тем сильнее позиция того, кто в конце концов будет избран, – прокомментировала Тэтчер его решение.[442]
    Также свою кандидатуру выставил и Джеффри Хоув. Он был «тяжеловесным» политиком и легко мог забрать часть голосов у миссис Тэтчер.
    – Я была немного обеспокоена появлением Джеффри, – вспоминает Маргарет. – Он придерживался тех же взглядов, что и я, поэтому ему ничего не стоило раздробить наше крыло. В сложившейся ситуации это могло оказаться фатальным.[443]
    Но опасения не оправдались. Время Хоува наносить смертельные удары еще не пришло. Вторые выборы, состоявшиеся спустя всего неделю после первых, продемонстрировали полную победу Маргарет Тэтчер.
    Маргарет Тэтчер – 146
    Уильям Уайтлоу – 79
    Джеффри Хоув – 19
    Джеймс Прайор – 19
    Джон Питон – 11
    Воздержались – 2
    Как и неделю назад, все время голосования Маргарет провела в небольшом кабинете Нива. В четыре часа Эйри вбежал в комнату с радостной новостью.
    – Все в порядке! – воскликнул он. – Вы – лидер оппозиции![444]
    По щекам Тэтчер потекли слезы. Пытаясь взять себя в руки, она наспех вытерла их носовым платком, затем, придав своему голосу немного наигранную строгость, произнесла:
    – Все слава богу! У нас масса дел. Нужно немедленно приступать к работе.[445]
    На первом месте стояла пресс-конференция. Делясь с собравшимися журналистами своими впечатлениями, новый лидер оппозиции заявила:
    – Для меня это словно сон, что после таких личностей, как Гарольд Макмиллан, Алек Дуглас-Хьюм и Эдвард Хит, идет имя Маргарет Тэтчер. Я принимаю данную должность с чувствами смирения и преданности общему делу.[446]
    Удивительно, что, перечислив своих предшественников, она не упомянула имени главного кумира – Уинстона Черчилля. Но тогда на это не обратили внимания. Куда больше присутствующих поразил резкий выпад Маргарет в сторону одного из журналистов. Последний попросил ее пояснить один из ответов на совершенно незначительный вопрос, как вдруг Маргарет воскликнула:
    – Это не требует объяснений! Не любите вы, ребята, прямых ответов. Мужчинам гораздо больше нравятся многословие и бессвязность![447]
    Избрание Маргарет произвело в размеренной жизни Уайт-холла эффект разорвавшейся бомбы. После поражения Хита у общественности была целая неделя, чтобы подготовить себя психологически к такому «сенсационному и историческому событию»[448], как избрание женщины на пост лидера партии. Однако, как и следовало ожидать, большинство оказались не готовы. Впервые за столько веков в честном голосовании женщина брала верх в такой мужской области, как политика. «Революция одной женщины», «Леди – чемпион», «Великолепная Маргарет»[449] – запестрели на следующий день заголовки газет.
    Удивительно, что столь резкое изменение в британской политической жизни произошло в партии консерваторов, в то время как более молодые и нацеленные на реформы лейбористы отказывались принять случившееся. Они воспринимали это не иначе как фарс. Услышав результаты выборов, министры-лейбористы дружно засмеялись, принялись хлопать друга по плечам и шутить, что теперь все будет замечательно. Отовсюду послышались оптимистичные заявления:
    – Мы вышли сухими из воды!
    – Теперь нам нечего беспокоиться о следующих выборах! Все уже решено!
    – Лучшая новость для лейбористской партии! Мы будем править и править![450]
    Среди них были лишь единицы, которые поняли истинный масштаб произошедшего и угрозу, исходящую от нового лидера оппозиции.
    – Она лучший среди них! – воскликнула Барбара Кастл. – Я не могу не чувствовать той опасности, что она представляет для нашей партии. Я давно уже говорила, что это страна готова к тому, чтоб ее премьер-министром стала женщина.[451]
    Действительно, это был великий день в карьере Маргарет Тэтчер, но каким простым и обыденным он казался членам ее семьи. У Кэрол все мысли были только об очередном экзамене. Увидев утром в день выборов задумчивое лицо своей дочери, Мэгги спросила ее:
    – Что с тобой, дорогая?
    – Мам, сегодня экзамен, – не отрывая взгляда от чашки с крепким кофе, ответила Кэрол.
    – Ну, не стоит так нервничать. В конце концов, твои переживания не идут ни в какое сравнение с тем, что творится у меня внутри.
    – Как ты думаешь, тебе удастся победить?
    – Не знаю, сможем ли мы набрать нужное количество голосов…[452]
    Экзамен должен был начаться в два часа пополудни в Обществе юристов, неподалеку от Мраморной арки, и продлиться три часа. Когда Кэрол вышла из аудитории, к ней подбежал один из сокурсников.
    – Ты уже знаешь о результате голосования? – спросил он.
    – Откуда? Я три часа просидела с экзаменационным листком.
    – Твоя мама победила![453]
    На лице Кэрол вспыхнули восторг и удивление.
    – Боже! – прошептала она.
    – На улице тебя ждет целая толпа журналистов и прессы, не хочешь воспользоваться черным выходом?
    – Да, да, конечно.
    Пробравшись по темным коридорам, она вышла через пожарный выход в один из переулков, прилегающих к Оксфорд-стрит. На улице шел проливной дождь. Кэрол устремилась в Гайд-парк, затем по Кнайтсбридж, Слоан-стрит и Кингс-роуд, пока не очутилась на своей улице Флад-стрит.
    Подбежав к окну кухни своего дома, она увидела сквозь неплотно задернутую занавеску море цветов. Букеты были везде – в кастрюлях, ведрах и даже крупных фужерах. Такое ощущение, что это был дом не политика, а какой-нибудь суперзвезды, недавно вернувшейся с гастролей.
    Внутри никого не оказалось. Отдышавшись, Кэрол налила себе из-под крана стакан воды, залпом выпила его и бросилась через дорогу в особняк Сью Мэстрифорта, где из включенного телевизора доносился знакомый голос:
    – Для меня это словно сон, что после таких личностей, как Гарольд Макмиллан…[454]
    С Дэнисом все было намного проще. В глубине души он был уверен в победе своей жены.
    – Я смотрел с большим оптимизмом на вторые выборы, чем на первые, – признается он. – Мне казалось, у Мэгги неплохие шансы.
    В три часа дня у него было назначено совещание совета директоров. Пока Дэнис спокойно решал вопросы собственного бизнеса, его секретарь Филлис Килнер, прильнув ухом к радиоприемнику, внимательно слушала последние новости. Услышав долгожданную информацию, она схватила первый попавшийся листок бумаги, торопливым почерком написала на нем что-то и поспешила в зал заседаний.
    – Конечно, не принято врываться на совещание, когда тебя не вызывали, – вспоминает Филлис, – но тот день поистине был чем-то особенным.
    Тихо постучавшись, она аккуратно приоткрыла дверь, незаметно проскользнула в зал и, подбежав к Тэтчеру, вручила сложенный листок. Развернув записку, Дэнис увидел: «Тэтчер – 146, Уайтлоу – 79, Хоув – 19, Прайор – 19, Питон – 11».
    – Она сделала это! – громко воскликнул Дэнис, подняв руки вверх.
    Со всех сторон послышались поздравления, кто-то дружески похлопывал его по плечу, кто-то просто жал руку. Но эмоции улеглись буквально через несколько минут, и совещание продолжилось в нормальном режиме.
    Несмотря на свою первоначальную реакцию, в целом Тэтчер очень спокойно воспринял избрание своей жены лидером оппозиции.
    – Маргарет победила, и он был очень горд за свою супругу, – замечает Кэрол, – но это была ее победа, не его.[455]
    Покинув рабочее место раньше обычного, Дэнис поехал в Лондон, где в фешенебельном особняке Билла Шелтона в районе Пимлико должна была состояться импровизированная вечеринка по случаю избрания нового лидера оппозиции. Уже въехав в город, Дэнис спохватился, что забыл адрес Шелтона на своем рабочем столе. Он запомнил название улицы – Лупус-стрит, но совершенно не обратил внимания на номер дома. Припарковав машину в удобном месте, Дэнис решил постучаться в первую попавшуюся дверь.
    – Извините, что я вас беспокою, – робким голосом произнес муж лидера тори, – но не здесь проходит вечеринка, посвященная Маргарет Тэтчер?
    Хозяева отнеслись с пониманием к незадачливому незнакомцу и указали на одно из зданий, расположенных вниз по улице.
    Особняк Шелтона искрился весельем. Увидев Дэниса, кто-то выбежал на улицу, схватил его за руку и повел внутрь. Вокруг Тэтчера тут же образовалась толпа. Один жали ему руку, другие обнимали, третьи говорили какие-то приятные слова. Все растворилось в едином потоке радости и праздника.
    – Очутившись в доме Билла, я впервые осознал: она – лидер и у нее столько друзей! – вспоминает Тэтчер. – Будучи по своей природе очень аполитичным человеком, именно здесь я почувствовал ту огромную силу, которой обладает моя жена.
    Пробравшись сквозь толпы гостей, Дэнис подошел к Шелтону и Ниву. Пытаясь перекричать всеобщий шум, он произнес:
    – Чертовски классно устроено! Чертовски классно устроено![456]
    А Мэгги покинула праздничный особняк минут через сорок после начала торжеств, чтобы отправиться на деловой ужин к «главному кнуту» лейбористов Хампфри Аткинсону.
    Домой она вернулась около полуночи. Услышав, что с ней хотела побеседовать дочь, Маргарет поднялась в ее спальню.
    – Я уже практически заснула, когда она постучала в мою дверь, и не помню точно нашего диалога, – вспоминает Кэрол. – Единственное, что меня поразило, – это необычный ореол власти, окружавший ее словно волшебное сияние. Она пожелала мне спокойной ночи и удачи на будущих экзаменах. Засыпая, я уже знала наверняка: ничего не будет таким, как прежде.[457]
    Действительно, ничего не будет таким, как прежде. Как выразится сама Кэрол, «за эти двадцать четыре часа избирательной шумихи Дэнис потерял свою жену»,[458] что же до Великобритании – то она нашла нового лидера.

Первый приз

    Что же отличало Тэтчер от других лидеров консерваторов? И Макмиллан, и Дуглас-Хьюм, и даже Хит заняли свой пост, будучи поддержаны верхушкой партии. Некоторые были против них, но в целом сохранялось единство. Победа же Маргарет стала возможна благодаря восстанию заднескамеечников, расколовшему партию на два лагеря. Ее триумф никого не мог оставить равнодушным. Поэтому в будущем, претворяя собственные идеи в жизнь, Тэтчер придется одних обратить в свою веру, других подчинить своей железной воле.
    Ситуацию осложняла и ее политическая неопытность. До своего избрания Маргарет занимала всего один министерский пост, да и то в социальной сфере.
    Сегодня этим никого не удивишь. Например, Тони Блэр, до того как стать лидером лейбористов, не занимал вообще ни одного. Но в 1970-е годы подобное было не только необычным, но и весьма опасным.
    И все-таки положение Маргарет было хотя и сложным, но далеко не безнадежным. Как бы рядовые члены ни относились к своему лидеру, не в их интересах было разрушать ее политическую карьеру. Тэтчер стала лицом консерваторов, и все ее неудачи не добавили бы тори ни веса, ни популярности. Именно поэтому многие именитые и более опытные члены партии, способные значительно усложнить ей жизнь, напротив, выказали поддержку.
    – Члены консервативной партии превратились в благородных рыцарей, каждым жестом пытаясь продемонстрировать почтение своей королеве, – вспоминает о произошедшей метаморфозе Барбара Кастл.[460]
    Сам того не желая, свою роль в утверждении нового главы консерваторов сыграл и Тед Хит. Несмотря на свое поражение, он по-прежнему имел политический вес и пользовался популярностью как среди членов партии, так и среди рядовых граждан. Маргарет не могла не предложить ему должность. Тем более это было выгодно и ей самой. Она могла смело повторить за Майклом Корлеоне: «Я держу своих друзей близко, а врагов еще ближе». Незадолго до нее аналогичной стратегии придерживался и Линдон Джонсон, отказавшийся после своего избрания президентом США уволить директора ФБР Джона Эдгара Гувера. На вопрос, чем вызвано столь странное поведение, он спокойно ответил:
    – Пусть лучше он останется внутри палатки и будет мочиться наружу, чем выйдет вон и станет мочиться внутрь.
    Маргарет думала примерно так же. На следующее после выборов утро она лично отправилась к Теду домой, чтоб предложить ему новую должность. К тому времени Хит еще не успел отказаться от служебной машины с шофером, поэтому до дома бывшего vis-àvis новому лидеру тори пришлось добираться своим ходом. К счастью, ее согласилась подбросить одна из подруг на подержанной малолитражке «Austin mini». В глубине души Мэгги надеялась, что Хит откажется от предложения.[461] Интуиция ее не подвела.
    Они никогда не считались мастерами светской беседы, поэтому их разговор получился коротким и не очень любезным.
    – Вчера я публично заявила, что попрошу вас войти в теневой кабинет, – начала Маргарет, не тратя времени на пустые вступления. – Сегодня я делаю вам официальное предложение. Вы согласны стать членом вновь формируемого теневого кабинета?
    – Не хочу и не буду! – резко ответил Хит.
    – Тогда чем вы займетесь?
    – Останусь в палате общин и стану заднескамеечником.
    – А как же насчет референдума по Общему рынку? Не лучше заниматься этим на передней скамье?
    – Нет, – категорично ответил Тед. – Я не буду связывать себе руки и предпочту свободу действий.[462]
    Больше говорить было не о чем. Хит четко обозначил свою позицию, предпочтя сотрудничеству вендетту. Единственное, о чем забыл бывший премьер, так это о высказывании своего предшественника Уинстона Черчилля: «Месть – это самая дорогая, бесполезная и саморазрушающая роскошь».
    Тед ощутит смысл этого высказывания сполна: его ненависть к Маргарет не принесет ему никакой пользы, разрушит карьеру и заставит заплатить слишком дорогую цену. Постоянно отвечая на вежливые предложения Тэтчер презрением, он вызовет антипатию к своей и не без того сложной личности. Тед так и не сможет понять: чем больше он ставит Маргарет палок в колеса, тем крепче становится ее позиция. Наблюдая за поведением Хита, даже самые ярые сторонники отвернутся от него, оставив бывшего лидера пожинать в одиночестве плоды собственного упрямства.
    Еще более необычным стало поведение Уильяма Уайтлоу. Трудно было найти более непохожих людей, чем Уилли и Мэгги. Все уже приготовились к кровавой схватке, но случилось невероятное: Тэтчер не только не начала враждовать с бывшим соперником, но и приблизила его, сделав своим заместителем и главным консультантом по целому ряду важнейших вопросов.
    – Некоторые друзья советовали мне проявить сначала неуступчивость и повременить несколько дней с ответом, – вспоминает Уайтлоу. – Но я для себя сразу решил: я буду служить ей в любом качестве, безраздельно отдам свою преданность лидеру партии и буду изо всех сил сотрудничать с ней.[463]
    Какое-то время, конечно, ушло на притирку. Столкнувшись с властными манерами миссис Тэтчер, Уайтлоу первоначально был потрясен.
    – Со мной еще никогда не разговаривали подобным образом, – ворчал он в беседе со своими друзьями.[464]
    Пройдет три года после избрания Маргарет, а Уильям все еще не сможет привыкнуть к поведению своего босса. На одном из банкетов он признается Рою Дженкинсу:
    – Ты и представить себе не можешь, насколько отвратительна жизнь с этой ужасной женщиной.[465]
    Тем не менее впоследствии взаимные обиды забудутся, а их место займет плодотворное сотрудничество, продлившееся почти полтора десятилетия и ставшее одним из самых крепких в богатой ссорами и конфликтами жизни нашей главной героини.
    Говоря про Хита и Уайтлоу, было бы неправильно утверждать, будто дальнейший успех Тэтчер полностью связан с двумя этими джентльменами. Конечно, без их симпатии (или антипатии) Маргарет пришлось бы гораздо сложнее, но первоочередная заслуга принадлежала все-таки ей самой.
    Как это частенько случалось в ее жизни, Маргарет просто недооценивали.
    – Немногие из нас в тот момент распознали, что имеют дело с твердым и решительным лидером, – вспоминает один из участников «второго голосования», Джим Прайор.[466]
    К тому же Тэтчер обладала женским обаянием, природной фотогеничностью, искренней любовью к публике и общественным мероприятиям. Став лидером оппозиции, Маргарет принялась активно использовать СМИ в пропаганде своего образа. Бесчисленные интервью, телепередачи, выступления на радио – все должно было играть на нее, а следовательно, и на консервативную партию. Именно в те годы и начался тотальный пересмотр собственного прошлого с созданием «правильной» истории детства и юношества.
    Но обо всем по порядку.
    Политическая деятельность каждого лидера оппозиции в Великобритании начинается с формирования теневого кабинета и создания верной команды единомышленников, которые приведут партию к победе на следующих выборах. Причем в случае с Маргарет ключевыми здесь станут слова «верный» и «единомышленники».
    – Существует два основных способа при отборе кандидатов, – комментирует свою позицию Тэтчер. – Согласно одному подходу, в кабинет должны входить люди, представляющие различные точки зрения. По другой теории, все члены должны двигаться в направлении, который лидер считает наиболее приемлемым. Когда я стану премьер-министром, у меня не будет времени на споры. Это должен быть кабинет «убежденных единомышленников».[467]
    Неудивительно, что первые перестановки в теневом кабинете газеты окрестили «ночью длинных шляпных булавок от Мэгги».[468] Как и в свою бытность в Министерстве образования, Тэтчер предложила новые правила, и либо вы с ними соглашались, либо от вас просто избавлялись. Команда Тэтчер превратилась в группу единомышленников, главной заповедью которых было: «Не спорь с боссом!»
    – В приватных беседах Мэгги частенько прислушивалась к другим мнениям, но, когда ей требовалось убедить всех в собственной правоте, она переставала слушать и тупо вбивала свои идеи в ваши головы, – вспоминает Уилли Уайтлоу.[469]
    Даже верный союзник и помощник Эйри Нив отмечал в ее поведении ростки политической заносчивости, превратившиеся впоследствии в мощнейший дуб авторитаризма:
    – Поначалу, обращаясь к вопросам, в которых она плохо разбиралась, Мэгги не проявляла деспотичной уверенности в своей точке зрения. Теперь (в 1978 году. – Д. М.) все по-другому. Мэгги говорит слишком много, постоянно прерывая всех и каждого. В целом она достаточно демократична, теневой кабинет для нее – источник советов, но все же важные стратегические решения все равно принимаются избранными.[470]
    С ним соглашается и Джон Питон:
    – Теневой кабинет был далеко не тем местом, где процветает дружба и взаимовыручка!
    Став первой женщиной среди мужчин, Маргарет столкнулась с закономерным вопросом: как управлять своим королевством? За четыре столетия до нее Никколо Макиавелли, задавая себе тот же вопрос, в своем бессмертном произведении «Государь» предложил альтернативу – подчиненные должны либо любить, либо бояться своего господина. Маргарет конечно же читала скрижали флорентийского мудреца, и для нее ответ был один: лучшим средством повиновения является страх.
    – Большинство членов ее просто боятся, – замечает Нив.[471]
    – Я трепещу, когда Мэгги начинает проявлять свои знания и компетентность, – признается Уайтлоу.[472]
    Ключевым для понимания мыслительного процесса «железной леди» является понятие убежденности. Для нее не имело значения, во что именно она верит, главным было, насколько сильно она это делает.
    – Тэтчер верит не в идеи, а в убеждения, – говорит писатель Джонатан Рэбан. – Конечно же Маргарет любит хорошо поспорить, но, в отличие от своих более интеллектуально развитых предшественников, она никогда не тратит время на «философское сомнение», как выразился однажды Артур Бальфур[473].[474]
    Для Маргарет не было ничего страшнее сомнения. По ее мнению, оно влекло за собой сначала нерешительность, потом – бездействие. При этом Тэтчер даже не смущало, что ее фанатичная приверженность собственным взглядам влекла за собой однобокость и идейный тоталитаризм.
    – Тэтчер видит мир только в черно-белых красках, – комментирует Пенни Джунор. – Она приходит в бешенство, когда люди пытаются усложнить картину ее мировоззрения добавлением серых оттенков. Маргарет откровенно говорит то, о чем думает, и бесстрашно борется за то, во что верит. Это всегда было отличительной чертой ее политики, что уже само по себе революционно.[475]
    Испытывая недостаток в аргументации собственных идей, Тэтчер поступила так же, как религиозные адепты за много веков до нее, – объявила проповедуемые ей теории аксиомами. Истиной. В какой-то момент пришлось даже связать религию и политику. Когда в 1976 году Эдвард Норман подробно описал данную взаимосвязь в своем знаменитом труде «Церковь и общество в современной Англии», Маргарет воскликнула:
    – Доктор Норман, вы не просто гений, вы пророк![476]
    Главным же идеологическим оружием Маргарет Тэтчер стало не что иное, как капитализм. Еще ни один ее предшественник не использовал это слово настолько часто. Однажды Инок Пауэлл[477] признался, что каждое утро встает на колени и благодарит Господа за капитализм. Маргарет могла поступить так же. Для нее борьба за капитализм была не просто политикой. Это было столкновение добра со злом, света с тьмой, истины с ложью. Ее речи напоминали не выступления государственного деятеля, а проповеди религиозного мессии:
    – Британия и социализм несовместимы, и пока я жива, так оно и останется! Мы должны бороться с социализмом везде, где бы мы его ни встретили. Наша цель уничтожить его полностью! Я зову консервативную партию в крестовый поход. Не только консервативную партию. Я взываю к каждому, кто не хочет марксистского будущего для себя, своих детей или внуков. Крестовый поход состоится не просто для того, чтобы приостановить распространение социализма, наша цель – уничтожить его раз и навсегда.[478]
    Тэтчер ни на йоту не сомневалась в моральном превосходстве капиталистических теорий. Такие понятия, как свобода выбора, ответственность за собственные поступки, благодатная сила конкуренции, были для нее катехизисом государственного управления.
    В принципе, тэтчеризм не содержал в себе ничего нового. Аналогичные мысли за несколько веков до «железной леди» высказывали отцы-реформаторы Мартин Лютер и Джон Кальвин. Преклонение перед индивидуальностью, рационализмом, трудолюбием и прагматизмом лежат в основе многих достижений западного мира – научных открытий, философских откровений и культурных шедевров. Маргарет же нашла данным идеям приложение в суровом и беспощадном XX веке. Возможно, главной ее заслугой стало не столько создание новой идеологии, сколько бескомпромиссная борьба за что-то очень знакомое и старое. В ее образе соединился политик и проповедник, философ и борец.
    Однако, прежде чем убеждать других, Тэтчер предстояло утвердить собственные позиции, успешно продемонстрировав себя на первой партийной конференции, запланированной на октябрь 1975 года в Блэкпуле. Необходима была отлично написанная речь, но именно с ее подготовкой и возникли трудности. Как это ни странно, но Маргарет никогда не чувствовала себя уверенно ни на трибуне, ни за письменным столом. В отличие от своего великого предшественника Уинстона Черчилля, лично писавшего свои речи, Тэтчер была вынуждена обратиться за помощью к профессиональным спичрайтерам.
    Рассмотрев несколько кандидатур, Маргарет не нашла ничего лучше, как пригласить драматурга Рональда Миллара, писавшего речи для Эдварда Хита. Их разделяла политическая пропасть, так что от первой встречи не приходилось ждать ничего хорошего. Хотя как знать…
    Прежде чем полагаться на Рональда в написании речи для такого ответственного мероприятия, как ежегодная партийная конференция, Маргарет решила испытать его и попросила подготовить текст для одного из ее выступлений по радио. Миллар быстро справился с поставленной задачей, написав речь между репетициями своей очередной пьесы. Единственное, что ему так и не удалось, – это придумать подходящий финал. Рональд решил быть оригинальным и закончил текст одним из выражений, приписываемых Аврааму Линкольну: «Нельзя сделать слабого сильнее, ослабляя сильных, нельзя побороть бедность, уничтожив богатых, нельзя помочь людям, выполняя за них ту работу, которую они могут и должны делать самостоятельно».
    Когда Рональд прочитал Мэгги свой вариант речи, повисла напряженная пауза. Не было ни бурных оваций, ни резких возражений. Просто молчание.
    «Провалился!» – прошептал Миллар.
    Неожиданно Маргарет взяла свою сумочку, достала кошелек и, вынув из него старый, пожелтевший листок бумаги, направилась к Рону. «Что значит ее поведение? – подумал драматург. – Не сошла ли она с ума?!» Но нет, с Тэтчер все было в порядке. Развернув бумажку, Миллар увидел только что процитированное высказывание Линкольна.
    – Я всегда ношу эти слова с собой, – произнесла «железная леди».[479]
    Делясь впоследствии своими впечатлениями, Рональд признается:
    – Меня словно дернуло током. Я вдруг неожиданно понял, что жизненный путь этой женщины каким-то удивительным образом переплетется с моим.[480]
    Действительно, это было начало многолетнего и тесного сотрудничества. Как замечает исследователь жизни Маргарет Джон Кэмпбелл:
    – Главная ценность Рональда заключалась в том, что он был не политиком, а профессиональным драматургом, способным писать не своим, а ее голосом.
    На протяжении последующих пятнадцати лет ни одна крупная речь Маргарет не считалась законченной, пока не прошла процесс «рональдирования»[481]. Именно благодаря Миллару появился столь характерный тэтчеровский стиль, с короткими предложениями-стаккато, произносимыми в запоминающемся ударном ритме.[482]
    Во время подготовки к партийной конференции Миллар ночи напролет работал над речью лидера оппозиции. Чем меньше оставалось времени, тем напряженнее шло написание текста. За несколько часов до начала выступления гостиничный номер Маргарет в отеле «Imperial» напоминал театральный кружок: повсюду были разбросаны листки бумаги, исписанные черновики и наспех сделанные заметки. На полу сидел Миллар, нервно дописывающий последний фрагмент. Вскоре к нему подошла и сама Маргарет. На ней был элегантный синий костюм. Но что действительно восхитило Миллара, так это пышная копна волос, аккуратно уложенная на голове его босса.
    Немного приподняв юбку, она собиралась присесть на пол, но затем быстро передумала.
    – Не могу сидеть, а то весь костюм сомнется, в чем же я тогда буду выступать? – сказала она.
    Тэтчер стала быстро ходить по комнате.
    – Ну же, давайте, давайте пишите, – нервно повторяла она про себя.
    Схватив первый попавшийся листок, она принялась читать.
    – Нет, это не для меня, – резко воскликнула Маргарет. – Я же не актриса!
    – Тогда вам придется ею стать: вы же теперь исполнительница главной роли, – не отрываясь от бумаг, произнес Миллар.
    Когда все было закончено, она наспех уложила беловой вариант и направилась к двери. На мгновение задержалась у зеркала, чтобы поправить прическу, как неожиданно раздался телефонный звонок.
    – Приносим свои извинения, но заседание немного затягивается, – раздался мужской голос в трубке, – не могли бы вы подождать еще несколько минут?
    – Ну уж нет! – закричала Тэтчер. – Еще мгновение в этом гостиничном номере, и я полезу на стенку от нервов![483]
    Быстро покинув отель, Маргарет села в автомобиль, который должен был доставить ее до места выступления. Рядом с ней сидел Дэнис, весь путь продержавший свою жену за руку.
    – Это был один из тех редких моментов, когда я действительно боялся за нее, – признается он после одному из своих друзей.[484]
    Действительно, было от чего испугаться. Выступления Маргарет ждали 5000 человек – как сторонников, так и оппонентов. Взяв в себя в руки, Тэтчер уверенно шагнула на сцену. Неожиданно одна из активисток, прорвавшись через первые ряды, вручила ей перьевую метелку – символ партийных перемен. Взяв подарок, Мэгги сначала взмахнула им по кафедре, а затем по носу председателя партии Питера Томаса, чем вызвала смех у публики. Психологическая напряженность резко спала, и Маргарет смогла спокойно приступить к своему выступлению.
    – На протяжении всей моей жизни каждый лидер тори становился премьер-министром. Я надеюсь продолжить эту славную традицию, – начала она свою речь.
    Раздались одобрительные возгласы.
    Взяв оптимальный старт, Тэтчер словно на одном дыхании провела столь важное в своей жизни выступление. Все прошло великолепно. Публика стоя аплодировала новому лидеру консервативной партии. Вечером, отдыхая в своем номере, Маргарет призналась Ниву:
    – Вот теперь я лидер![485]
    Тем временем, пока Маргарет укрепляла свои позиции среди тори, Великобритания вступила в один из сложнейших периодов послевоенной истории. Безработица достигла самого высокого уровня начиная с 1945 года; инфляция превысила пугающий барьер в 27 процентов. Пытаясь обуздать вышедшие из-под контроля государственные расходы, Уилсон объявил об их масштабном сокращении, вогнав экономику в ступор.
    Не успела общественность прийти в себя после столь резкого удара по тормозам в экономической сфере, как Гарольд вновь удивил всех, объявив о своей отставке.
    – Если я ухожу, то ухожу, – повторил он слова Стэнли Болдуина. – Я не собираюсь заговаривать с новым капитаном, как, впрочем, и не горю желанием плевать на палубу.[486]
    Покинув корабль, Уилсон не тронул остальных членов кабинета министров. Новым обитателем капитанского мостика стал 64-летний Джеймс Каллаган.
    Быстрая смена руководства не привела к нужным результатам. Великобритания на всех парах неслась к масштабному кризису, разразившемуся во второй половине 1978 года. Лучшее, что мог бы сделать Каллаган в сложившейся ситуации, – объявить о роспуске правительства и начале всеобщих выборов. Ситуацию это конечно же не спасло, но зато помогло бы избавиться от Маргарет Тэтчер. Как бы парадоксально это ни прозвучало, но независимо от результатов выборов политической карьере Маргарет пришел бы конец. Если бы тори проиграли, ее сместили бы сами консерваторы – четыре года руководства и ни одной победы. Если бы тори все-таки победили, то правительство Тэтчер спустя всего несколько месяцев опрокинул бы кризис.
    – Возглавь мы правительство в тот критический момент, нас бы сломал кризис, как это произошло с лейбористами, – признается впоследствии сама Маргарет.[487]
    Каллагану нужно было лишь сделать решающее заявление о роспуске парламента, но он пожадничал, сохранив власть на полгода, чтобы потерять ее навсегда.
    – Какой кризис? – недоумевал Джим. – Какой кризис? У нас и раньше случались забастовки.[488]
    Отрицая сползание в бездну, премьер полностью оказался во власти стихии. Паровоз инфляции, безработицы и забастовок рванул под откос, готовый смести все на своем пути. Города завалили горы мусора, с отоплением начались перебои, общественный транспорт исчез с улиц, словно его никогда и не было. Даже могильщики, бросив кирки и лопаты, перестали выполнять свои похоронные обязанности, и морги, менее всех подверженные экономической лихорадке, оказались переполнены.
    Разглядев среди всеобщего хаоса свой шанс, Тэтчер начала кампанию по свержению лейбористского правительства. 28 марта 1979 года ею были произнесены роковые для Джеймса Каллагана слова:
    – Еще никогда репутация нашей страны не опускалась до столь позорно низкой отметки! Великобритания теперь заняла почетное место на обочине![489]
    Зал заседаний заполнили одобрительные возгласы. Подняв руку вверх и усмирив бушующую толпу депутатов, Тэтчер бросила орлиный взгляд на Каллагана. Медленно растягивая слова, чтобы они входили не только в уши, но и в души присутствующих, она уверенно произнесла:
    – Если у вас больше нет смелости действовать, так наберитесь хотя бы смелости подать в отставку![490]
    Спустя несколько часов в палате общин был поставлен вопрос о доверии к существующему правительству. Все должно было решить депутатское голосование.
    Объявленный в 22:30 результат поразил даже многоопытных парламентариев: 310 членов палаты поддержали Каллагана, а 311 – нет. Дэнис, сидевший на галерее для зрителей, поднял руки вверх и закричал:
    – Мы сделали это! Мы сделали это!
    Невероятно! Будущее Британии решил всего один-единственный голос!
    Кэрол в этот момент находилась за 20 тысяч километров от места событий, в Сиднее, и с нетерпением ждала новостей.
    – Твоя мама хотела сказать тебе это лично: мы победили, победили! – сразу же после объявления результатов позвонила ей секретарь Маргарет Элисон Уорд.
    – На сколько больше голосов нам удалось набрать? – спросила Кэрол.
    – На один!
    – Да-да, но на сколько мы опередили правительство? – подумав, что Элисон что-то вновь сказала о победе, переспросила Кэрол.
    Тут трубку взяла сама Маргарет.
    – Всего на один голос, дорогая! – радостно воскликнула Тэтчер.
    – Но это же совсем немного!
    – А нам больше и не надо!
    – И когда выборы?
    – Не знаю, думаю, где-то в начале мая.[491]
    На следующее утро Джиму Каллагану ничего не оставалось, как отправиться в Букингемский дворец, попросить королеву распустить парламент и объявить о начале всеобщих выборов.
    Парламент был распущен 7 апреля, а день выборов назначен на 3 мая. Тем утром Маргарет проснулась позже обычного. Позволив себе непозволительную роскошь – завтрак в постели, она принялась готовиться к новой избирательной гонке.
    XX век наложил отпечаток на многие сферы человеческой деятельности, и предвыборные кампании не стали исключением. В условиях, когда сама личность кандидата стала играть намного более важную роль, чем высказываемые им идеи, создание правильного образа приобрело первоочередное значение.
    Многие политики пытались найти свою изюминку, используя подручные средства. Стэнли Болдуин надел монокль и закурил трубку. Невилл Чемберлен запомнился аккуратно подстриженными усами и стоячими воротничками белых сорочек. Уинстон Черчилль сделал ставку на толстые сигары, экстравагантные шляпы, неизменную трость, бабочку в горошек и знак победы «V». Макмиллан не придумал ничего лучше, как «обратить время вспять», изобразив из себя аристократа эдвардианской эпохи. Гарольд Уилсон шагнул дальше всех, добавив к уже знакомой по Болдуину трубке и собственному изобретению – дождевому плащу – приглашение группы «Битлз» в резиденцию на Даунинг-стрит.
    Но в случае с Маргарет все было намного серьезнее. Кургузый пиджак или мешковатые брюки у политика-мужчины могут остаться незамеченными, но ее будут оценивать миллионы женщин – возможно, самых строгих и придирчивых критиков. Неправильно подобранный цвет, лишняя деталь, неудачный ансамбль или даже просто наспех сделанные макияж и прическа способны отнять гораздо больше голосов, чем глупое выступление или политическая ошибка.
    Маргарет всегда уделяла особое внимание созданию своего образа. Еще в 1975 году она принялась делать первые, не самые успешные попытки для использования телевидения в PR-целях. За прошедшие четыре года Тэтчер пришлось многого добиться и многому научиться. И все не без помощи Гордона Риса – человека, сумевшего не только изменить стиль ее одежды, но и убедившего Маргарет отказаться от шляпок и помпезных драгоценностей. Расставание с последним происходило особенно болезненно.
    – Какого черта я не должна носить мои драгоценности! – возмущалась лидер оппозиции. – Они подарок моего любимого Дэниса!
    – Миссис Тэтчер, – засмеялся стоявший рядом Ронни Миллар, – если вы скажите это по телевидению, считайте, что вся страна будет у ваших ног![492]
    Свое место в PR-кампании заняла и банальная борьба с возрастом, а точнее, с теми неприятными следами, которые прожитые годы оставляют на внешности каждого из нас. Как любая женщина (да чего греха таить, и мужчина тоже), Маргарет очень болезненно относилась к подобным изменениям. Например, она очень переживала по поводу своей шеи, считая, что сморщившаяся кожа предательски выдает ее возраст. Частично данную проблему удалось решить, выбрав блузки со стоячими воротничками.
    Не ускользнула от внимания Тэтчер и начинающая пробиваться седина. Мэгги считала, что в жизни каждой женщины наступает момент, когда она просто обязана начать красить волосы.
    – Что произошло с твоими великолепными рыжими локонами? – воскликнула как-то Тэтчер, встретившись спустя много лет с подругой детства Маргарет Гудрич.
    – Они просто поседели.
    – Ты должна их вытравить и покрасить.
    – Не стоит беспокоиться.
    – Нет, ты должна, ты должна![493]
    Рис отлично понимал, что пол Маргарет несет в себе как потенциальные возможности, так и скрытые угрозы. Первоначально Тэтчер пыталась не акцентировать внимание на том, что она женщина.
    – Я надеюсь, что избиратели примут меня такой, какая я есть. Не как мужчину или женщину, а просто как личность, желающую принести как можно больше пользы этому государству.[494]
    Однако уже в самом скором времени она поняла, что отрицать свою женственность не только глупо, но и опасно. Тогда было решено при создании ее имиджа взять за основу образ женщины-руководителя. Маргарет постоянно подчеркивала, что в годы правления женщин – Елизаветы I или королевы Виктории – Великобритания проживала периоды расцвета в своей истории. Из современниц она обычно указывала на Голду Меир и почти никогда – на Индиру Ганди.
    Сделав ставку на позиционировании Маргарет в роли леди-босса, Рис и его команда вскоре столкнулись с отрицательной стороной своих предложений. Когда Маргарет, совершая запланированные покупки, приобрела метлу как знак предстоящей очистки государства от экономических и политических неурядиц, газеты тут же отреагировали негативно, назвав ее «ведьмой». Большинство же мужчин, увидев по телевизору властный образ «железной леди», в один голос воскликнули:
    – Боже! Она ведет себя так же, как моя жена! Мне хватает ее дома! Доверить ей правительство? Ну уж нет![495]
    Необходимо было смягчить немного агрессивный образ, поработав над манерами и голосом.
    В юности Маргарет уже брала уроки дикции, пытаясь убрать линкольнширский акцент и сделать звучание своей речи более аристократичным. Тридцать лет назад это было модно, особенно для таких элитарных учебных заведений, как Оксфорд, но в 1979 году снобизм и строгая интонация могли нанести непоправимый вред. Рис часами занимался со своей подопечной в специально оборудованной студии, пытаясь смягчить интонации, сделав ее голос как можно более похожим на голоса тысячи обычных граждан.
    Также Рис посоветовал ей, выступая на телевидении, немного понижать собственный тембр, стараться говорить медленно, но не монотонно, обращаясь не к диктору или оппоненту, а напрямую к аудитории. Мэгги пришлось даже взять мастер-классы у великого Лоуренса Оливье, использующего аналогичные методики во время работы над ролью Отелло.
    – У меня осталось приятное впечатление от общения с сэром Лоуренсом, – вспоминает Маргарет. – Именно после бесед с ним я стала интересоваться не только сходством, но и теми различиями, которые были в технике публичных выступлений политиков и актеров.[496]
    Образ Тэтчер претерпел различные модификации. Сама она решила сделать ставку на изображение себя в роли домохозяйки. И хотя Рис считал, что это не самая удачная идея, Маргарет значительно преуспела в своем начинании. Запечатлев себя за такими бытовыми занятиями, как уборка по дому, приготовление пищи, покупка продуктов, Мэгги удалось создать образ, с которым себя могли ассоциировать миллионы женщин Туманного Альбиона.
    Об успехе проделанной работы можно судить по сенсационному признанию Гарольда Уилсона:
    – Моя жена сказала, что готова голосовать за Мэгги только потому, что она женщина.[497]
    Конечно, между ней и обычными домохозяйками лежала пропасть, но Мэгги и через нее удалось перекинуть висячий мост. Тэтчер постаралась как можно ближе подойти к своему электорату. Она описывала проблемы государственной экономики так, словно речь шла о маленьком домашнем хозяйстве.
    – Избиратели пойдут за мной, потому что уверены: женщина знает о ценах все, – призналась она одному из членов своей команды.[498]
    Маргарет также стала ассоциироваться с образом учительницы, директрисы, няни или доктора, прописывающего стране спасительный рецепт. Однако большинство ее связывало с самой Британией. Маргарет стала первым политиком после Черчилля, кто так активно заиграл на национальных чувствах самих англичан.
    Косвенно распространению образа суперженщины способствовала и небезызвестная реакция советской газеты «Красная звезда», назвавшая Маргарет Тэтчер «железной леди». Мэгги была восхищена.
    – Это величайший комплимент, который они могли мне сделать! – призналась она одной из своих подруг.[499]
    Карта «железной леди» была тут же разыграна в борьбе за Даунинг-стрит.
    – Русские назвали меня «железной леди», и они как нельзя правы! – заявила она на одном из своих выступлений. – Британии нужна «железная леди»![500]
    Мало кому известно, что выражение «железная леди» родилось не в Советском Союзе, а на тех же берегах Туманного Альбиона. Именно здесь журналистка Марджори Прупс из «Daily Mirror» впервые использовала данное определение по отношению к Маргарет Тэтчер.
    Однако сейчас это уже не столь принципиально. Вовремя брошенная фраза сыграла не меньшую роль, чем миллионы фунтов, ушедшие на создание предвыборного имиджа.
    Кампания 1979 года стала самой напряженной в насыщенной политическими событиями жизни Маргарет. Тэтчер не могла не понимать, что на кону вновь стояли ее репутация и дальнейшая политическая карьера. Еще до начала всеобщих выборов, весной 1978 года Мэгги заявила Рису:
    – Если мы проиграем, я буду отдана на растерзание. Вас же просто расстреляют.[501]
    Она даже изволила пошутить, хотя в данных обстоятельствах это больше напоминало сарказм, чем иронию.
    Несмотря на огромное психологическое напряжение, Тэтчер была, как никогда, счастлива. Она полностью отдавала себя избирательной гонке и получала от этого огромное удовольствие.
    – Маргарет на эмоциональном подъеме, она наслаждается собственной персоной и своими действиями, – вспоминает Джон Коул. – Возникает ощущение, что еще до объявления результатов она уже воспринимает себя премьер-министром.[502]
    В глубине души Тэтчер действительно была уверена в победе, и чем ближе подходил день выборов, тем сильнее становились ее предчувствия.
    – Как вы относитесь к предстоящему саммиту «Большой семерки»? – интересовались журналисты.
    – Я уже отметила эту встречу в своем еженедельнике, – немного кокетливо отвечала Маргарет.[503]
    Ее оптимистичное настроение поддержали и большинство газет, вышедших в день выборов с такими броскими заголовками: «Женщина, которая может спасти Британию!» («Daily Mail») или «Предоставьте женщине шанс!» («Daily Express»).
    День голосования Тэтчер провела в своем избирательном округе Финчли. Как-никак, но без победы здесь ни о каком премьерстве не могло быть и речи. Хотя вряд ли родные избиратели могли подвести ее в столь решающий момент. К вечеру Маргарет вернулась в свой дом на Флад-стрит. Все ставки были сделаны. Оставалось только одно – дождаться закрытия избирательных округов. Изменить что-либо было уже не в ее силах. «Я сделала все, чтобы Бог был на моей стороне», – повторяла она про себя слова Уинстона Черчилля.
    Не найдя ничего лучше, Мэгги принялась механически разбирать ящики письменного стола. За окном раздавался монотонный стук молотка, напоминая о том, что рабочие уже начали сколачивать трибуны для завтрашней пресс-конференции. Больше не в состоянии ждать, Мэгги бросила бестолковое занятие, схватила Дэниса и оправилась вместе с ним обратно в Финчли. Там, склонившись у телевизора, они узнали первые результаты: консерваторы лидируют.
    Ближе к полуночи Тэтчер вновь вернулась в Лондон, отправившись на этот раз в штаб-квартиру тори на Смит-сквер. Об окончательной победе говорить пока было рано, но Маргарет стала все чаще задумываться о Даунинг-стрит.
    – Вы подготовили, что мне сказать в случае победы на ступеньках моей новой резиденции? – обратилась она к Миллару.
    – Разумеется.
    – Ну, выкладывайте же! – нетерпеливо вскрикнула Мэгги.
    – Это слова Франциска Ассизского[504]: «Там, где царит разлад, мы принесем гармонию, там, где произошла ошибка, мы укажем на истину, там, где родится сомнение, мы наполним верой, там, где случилось отчаяние, мы подарим надежду».
    Не успел Миллар закончить последнюю фразу, как в глазах Маргарет заблестели слезы. Не найдя нужных слов, она просто кивнула в знак согласия и, приложив платок к глазам, вышла из комнаты.[505]
    Для получения большинства консерваторам необходимо было занять в палате общин 318 мест из 635. К пяти часам утра проверенными оказались свыше 75 процентов избирательных бюллетеней. Окончательные выводы делать было рано, хотя уже ни у кого не вызывало сомнений, что тори удастся набрать требуемые голоса. Со спокойным чувством выполненной миссии супруги Тэтчер отправились домой.
    На Флад-стрит их встретила восторженная толпа, радостно скандирующая: «Мы за Мэгги! Мы за Мэгги!» Увидев машину Тэтчер, они в унисон запели предвыборную песню консерваторов: «Наш символ – синий, наш лидер – Мэгги!»
    Кое-как супруги Тэтчер пробрались в дом. Вздремнув несколько часов, Маргарет перекусила на скорую руку и снова отправилась в штаб-квартиру партии. Там ее ждал огромный шоколадный торт в виде знаменитой двери дома номер 10 по Даунинг-стрит с аккуратно выведенной надписью «История успеха Маргарет Тэтчер».
    Тем временем на Даунинг-стрит активно собирали вещи теперь уже бывшего премьера. В 14:45 избирательный комитет объявил, что консерваторам удалось занять необходимое 318-е место[506]. Услышав данную новость, Джеймс Каллаган сел в свой черный «даймлер» и, выехав на Уайтхолл, затем через арку Адмиралтейства и Мэлл-стрит, отправился в Букингемский дворец для своего последнего официального визита к королеве.
    После Каллагана с так называемой церемонией «целовать руки по назначении» Елизавету II посетила Маргарет Тэтчер. На ней были синий юбочный костюм и белая блузка в темный горошек. «Наш символ – синий, наш лидер – Мэгги!» – до сих пор звучали у нее в голове слова предвыборной песни.
    Оставив Дэниса в небольшой гостиной, она стала медленно подниматься по парадной лестнице с красной ковровой дорожкой на второй этаж в приемную королевы.
    – Вы готовы сформировать правительство? – спросила монарх.
    – Да, – уверенным голосом сказала Маргарет.
    – В таком случае предлагаю разделить со мной чаепитие.
    Они сели за специально сервированный к их встрече столик и принялись в течение 45 минут обсуждать состав кабинета, а также основные проблемы, стоящие перед новым правительством.
    Из Букингемского дворца Мэгги отправилась в свою новую резиденцию на Даунинг-стрит, где ее ждала толпа людей, желавших воочию увидеть нового премьера.
    Выйдя из машины, Маргарет принялась жать руки восторженным поклонникам, распевавшим известную песню «Он такой славный малый!». Забавно, но раньше никто бы не подумал, что настанет момент, когда этот «фольксонг» будет использоваться для поздравления женщины. Но времена меняются.
    Повсюду хлопали вспышки фотокамер и раздавались крики репортеров:
    – Миссис Тэтчер! Миссис Тэтчер!
    Повернувшись в сторону журналистов, Тэтчер дала свое первое интервью в качестве премьер-министра.
    Отвечая на вопрос, как бы она могла охарактеризовать деятельность своего правительства, Маргарет произнесла домашнюю заготовку:
    – Там, где царит разлад, мы принесем гармонию…
    Это было не единственное, что подготовила «железная леди». Улучив подходящий момент, она воздала должное Альфреду Робертсу:
    – Я обязана практически всем моему отцу. Именно он научил меня тому, во что я верю сейчас, и привил те идеалы и ценности, за которые я сражалась на этих выборах. Возможно, это вас удивит, но именно то, чему я выучилась в маленьком городке, в очень скромном доме, помогло мне сегодня одержать победу. Но, джентльмены, вы очень добры. Позвольте мне идти…[507]
    Так началось создание легенды о простой дочери простого бакалейщика, сумевшей благодаря своей воле, трудолюбию и целеустремленности преодолеть всеобщие предрассудки и взобраться на самую вершину политической лестницы.
    Перед ней оказалась вся Британия, все Соединенное Королевство. Но великолепный вид, раскинувшийся внизу, был не единственным, что она увидела с вершины. Впереди ей открылась новая гора, а это означало новую цель и новое восхождение.
    Что принесет ей еще один рывок наверх? Национальную славу? Позор? В любом случае это будет что-то захватывающее, а значит, ради этого стоит рискнуть.

Глава 6. Три войны одного премьера

Битва за престиж

    Мир уже никогда не будет таким, как прежде: роли мужчины и женщины – принципы, остававшиеся незыблемыми на протяжении веков, – подверглись кардинальному пересмотру.
    На полное осознание произошедших перемен потребуются годы, а может быть, даже десятилетия. Пока же Маргарет Тэтчер была дана власть воплотить в жизнь свои идеалы и предложения. Пациенту по имени Британия в срочном порядке были сделаны все восстанавливающие инъекции экономических преобразований. Прежде всего, Мэгги санкционировала массовую приватизацию предприятий в самых различных отраслях, резко сократила государственные расходы и закрыла большинство нерентабельных предприятий. От введенных препаратов страну бросило в жар, последовали резкое увеличение инфляции и неконтролируемый рост безработицы. В феврале 1981 года число безработных в Великобритании возросло до 2,4 миллиона человек, что составило свыше 10 процентов работающего населения. Столь ужасающих показателей экономика Туманного Альбиона не знала со времен кризиса 1929–1930 годов.
    Для восстановления требовалось время, но именно его-то и не хватало. Прошло два с половиной года, как Маргарет въехала на Даунинг-стрит, а люди так и не видели признаков выздоровления. Осенью 1981 года рейтинг Тэтчер упадет до унизительных 28 процентов. От Маргарет отвернулись даже члены ее собственной партии. Меньше половины – всего 44 процента – хотели видеть ее на посту лидера тори. В какой уже раз карьеру младшей дочери Альфреда Робертса могло спасти только чудо.
    Где-то в глубине души Тэтчер чувствовала: что-то должно произойти. Но даже она не могла представить, что спасение появится не в Лондоне, не в Британии и даже не в Европе или США. Спасение будет ждать ее на другом конце света, за 13 тысяч километров от Даунинг-стрит.
    19 марта 1982 года около 40 мужчин высадились на острове Южная Георгия архипелага Фолклендских островов, расположенных неподалеку от берегов Аргентины. С 1833 года эти острова входили в состав Великобритании, являясь одним из самых удаленных аванпостов некогда могущественной колониальной империи. Что искали аргентинские незнакомцы на безжизненной территории острова, все население которого составляли 1800 человек, 750 тысяч овец и несколько миллионов пингвинов? Мужчины представились сборщиками металлолома и объяснили, что собираются демонтировать старую китобойную базу.
    Однако вскоре стало понятно, что бравых парней, оказавшихся на деле переодетыми в штатское военными, интересовал не только металл. Спев гимн Аргентины, они водрузили на главном флагштоке национальный флаг Аргентины, не обращая внимания на удивление местных жителей и протесты чиновников Уайт-холла. Последние потребовали от сборщиков металлолома немедленно покинуть территорию Британии или подать запрос на получение официального разрешения для работ. Буэнос-Айрес же на строгую ноту Форин-офиса ответил категорическим отказом.
    А ничего другого президент Аргентины генерал Леопольдо Фортунато Гальтьери сделать не мог. За четыре месяца у власти он полностью дискредитировал себя как политик и руководитель страны. Чего стоил хотя бы тот факт, что инфляция в стране достигла рекордной отметки 130 процентов, а безработица – максимального уровня со времен Второй мировой войны! Пытаясь восстановить потрепанный престиж, Гальтьери объявил, что Мальвины[509] к 3 января 1983 года – то есть точно к 150-летней годовщине владения ими британцев – будут входить в состав Аргентины.
    В пятницу, 2 апреля 1982 года аргентинская армия численностью 2,5 тысячи человек захватила столицу Фолклендов Порт-Стэнли. В истории XX века началась новая война, которой, как и большинства военных столкновений, могло и не быть. Удаленное месторасположение Фолклендов и их бесполезность ставили под сомнение необходимость их защиты от аргентинской экспансии. Понимая это, британское правительство уже с 1965 года начало предпринимать шаги для передачи суверенитета над ними аргентинской стороне. После прихода Тэтчер к власти Форин-офис даже успел подготовить документ о передачи прав на острова Аргентине. Взамен Лондон потребовал гарантии, что в течение последующих 99 лет на указанной территории будет поддержан британский образ жизни.
    Ничего из этой затеи так и не вышло. Государства двигались в противоположных направлениях: Великобритания приступила к постепенному сокращению военного контингента около Фолклендских островов, Аргентина – к подготовке вторжения. Все, что требовалось Гальтьери, – это терпение, но ждать несколько месяцев явно не входило в его планы. Увидев, что Британия выводит войска, он стал форсировать события и 19 марта приказал своим солдатам высадиться в Южной Георгии.
    В отличие от Гальтьери и представителей Форинофиса, хорошо разбиравшихся в ситуации на Фолклендах, большинство британцев не могли похвастаться тем же. Согласно результатам опроса общественного мнения, около 60 процентов жителей Туманного Альбиона понятия не имели, где расположен злополучный архипелаг. Сходились на том, что где-то около берегов Шотландии. Большинство же вообще не смогли указать на какой-нибудь конкретный регион. Когда представитель Великобритании в ООН сэр Энтони Парсон попытался 1 апреля 1982 года (то есть за день до падения Порт-Стэнли) вынести на рассмотрение вопрос о возможном вторжении, члены Совета Безопасности подумали, что их просто разыгрывают.
    – Некоторые приняли это за первоапрельскую шутку и обвинили меня в чистейшей мистификации, – возмущался сэр Эндрю.[510]
    Растерялись все, включая вездесущие СМИ.
    – Какая война! – сокрушались корреспонденты Би-би-си. – Если бы она началась, мы наверняка об этом знали.[511]
    Да что там обычные британцы! Не лучшей осведомленностью отличился даже супруг премьер-министра Дэнис Тэтчер. Он всегда гордился своим знанием географии, но когда новость о падении Порт-Стэнли дошла до дома номер 10 на Даунинг-стрит, Дэнис потерпел полное фиаско: на вопрос о местонахождении павшего города он молча развел руками.
    – Я схватил атлас мира, чтобы посмотреть, где же находится это чертово место, – вспоминает Дэнис. – Как потом выяснилось, я был не единственный.[512]
    Что же до Маргарет, то она восприняла происходящее как оскорбление. Ее взбесил сам факт попрания международных прав и вторжения на британскую территорию. По мнению Тэтчер, это был не просто локальный конфликт, это был удар по всей политической системе Запада!
    – Тирания наступает! Демократия под угрозой! – скандировал ее внутренний голос.
    Еще в конце марта Мэгги бросилась к своим советникам. Но те лишь пожимали плечами: Аргентина слишком далеко, пройдет не меньше десяти дней, прежде чем подводные лодки смогут достигнуть места предполагаемых военных действий. Тэтчер лично попросила президента США Рональда Рейгана вмешаться в конфликт и предотвратить еще не начавшуюся войну. 1 апреля Рон позвонит генералу Гальтьери. Их разговор будет длиться около часа, и все безрезультатно. На следующий день аргентинцы водрузят флаг в столице Фолклендских островов.
    31 марта в своем кабинете в палате общин Тэтчер провела экстренное совещание. После нескольких часов обсуждений и споров ситуация зашла в тупик. Форин-офис настаивал на мирном урегулировании конфликта. А что же военные? Заместитель министра обороны[513] Джон Нотт, выступавший за сокращение военного присутствия англичан около побережья Фолклендских островов, отказывался высказать конкретные предложения.
    Всеобщую атмосферу нерешительности разрушил первый морской лорд, командующий военно-морским флотом Генри Лич.
    – Что вы можете предложить в сложившейся ситуации? – спросила Маргарет, увидев в его волевом взгляде своего союзника.
    – Я предлагаю сформировать крупное боевое оперативное соединение, – ответил сэр Генри. – По моим подсчетам, на это уйдет не больше трех суток.
    Именно этого и ждала Тэтчер.
    – Великолепно! – воскликнула премьер. – Приступайте к формированию соединения.[514]
    В тот вечер многие британские политики испытывали состояние дежавю. Одним решительный вид «железной леди» напоминал эпоху битвы за Британию. Другим вспоминались Суэцкий кризис 1956 года и отставка занимавшего в тот момент должность премьер-министра Энтони Идена.
    – Все из нас, кто помнил события 1956 года, находились под впечатлением призрака Суэца, – признается Уилли Уайтлоу.[515]
    Посланная эскадра в лучшем случае будет отозвана, в худшем – разбита, сходились во мнениях министры. Они смотрели в лицо фактам, которые складывались в не самую оптимистичную картину. Ближайшая военная база англичан находилась на острове Вознесения – в 6,5 тысячи километров от места событий! Время года также было не на стороне Соединенного Королевства. В конце июня в районе Фолклендов должна была начаться зима с ледяным дождем и сильными бурями – даже успей английская эскадра добраться до места событий, надеяться на подкрепление и помощь было бы невозможно.
    – Осмелюсь напомнить, что после неудачных внешнеполитических авантюр главу кабинета министров заменяют, – предупредил Мэгги на последовавшем заседании палаты общин лидер либеральной партии Дэвид Стил.
    Ситуация осложнялась и тем, что выжидательная позиция также грозила скандальным провалом. Британцы никогда бы не простили малодушия и трусости своему премьеру, а оппозиция, воспользовавшись ситуацией, наверняка бы вынесла на рассмотрение вопрос о недоверии существующему правительству.
    – Мы просто обязаны послать эскадру! – настаивал Уайтлоу. – В противном случае правительству не пережить ближайших выходных.[516]
    Тэтчер оказалась в западне.
    – Теперь-то мы узнаем, из какого сплава сделана «железная леди», – заметил Инок Пауэлл.[517]
    Но Маргарет не собиралась отступать.
    – Да, мы столкнулись с огромными трудностями, но когда ты находишься в такой ситуации, где различного рода неблагоприятным обстоятельствам нельзя позволить доминировать над твоим мышлением, ты должен использовать всю свою железную волю для достижения цели. А какая альтернатива? Какой-то диктатор будет править на земле Ее Величества, множа там воровство и бесчинства? Нет! По крайней мере, пока я премьер-министр![518]
    Заседание палаты общин 3 апреля стало первым с момента кризиса 1956 года, когда нижняя палата парламента собралась в субботний день. Для главы кабинета этот «рабочий выходной» превратился в тяжелое испытание. В обитой деревянными панелями зале палаты общин Мэгги ждали недовольные лица – как лейбористов, так и тори. И если первые критиковали правительство за то, что оно все-таки допустило военное столкновение, то вторые сетовали на падение престижа Великобритании и их любимой партии.
    Атмосфера в палате напоминала предгрозовое небо. Малейшая искра – и о кабинете Тэтчер можно было говорить в прошедшем времени. Воздух пропитался предчувствием кризиса, неопределенностью и страхом. То есть превратился именно в тот гремучий состав, который, ломая одних, других толкает на подвиги. Для Маргарет все колебания и сомнения отошли на второй план. Депутаты, ожидавшие увидеть испуганные глаза смущенной женщины, были удивлены. Пред ними стоял человек с орлиным взглядом, готовый продемонстрировать несгибаемую стойкость настоящего лидера.
    – Палата собралась в этот субботний день, чтобы разобраться в сложившейся ситуации, представляющей огромную важность, – начала свое обращение премьер. – Мы здесь, потому что впервые за многие годы британская суверенная территория подверглась нападению со стороны иностранного государства. Я уверена, что палата полностью поддержит меня в презрении к этому акту неспровоцированной агрессии.
    Раздались одобрительные крики.
    – Я должна сказать палате, что Фолкленды остаются британской территорией. И ни одна агрессивная выходка не сможет изменить этот простой факт. Первоочередной задачей правительства является освобождение данных островов от оккупации и возвращение их под контроль британской администрации в кратчайшие сроки.[519]
    Сверху из зрительной ложи британцы наблюдали за выступлением своего премьера. Среди прочих там сидела и дочь Маргарет, Кэрол.
    – Я искренне боялась, что нам придется через несколько дней покинуть Даунинг-стрит, – вспоминает она.[520]
    Но Тэтчер удалось совладать с членами парламента и сохранить доверие к существующему правительству.
    – Как ты себя ощущаешь после случившегося? – спросит вечером Кэрол свою мать.
    – Нормально. Сейчас нам тяжело, но это ненадолго. Я только что беседовала с Джоном и Питером (Джон Нотт – заместитель министра обороны и Питер Каррингтон – министр иностранных дел. – Д. М.): мы дадим отпор.[521]
    На следующий день Тэтчер пригласила на Даунинг-стрит постоянного заместителя министра обороны сэра Фрэнка Купера. Кэрол на скорую руку приготовила импровизированный ужин. Вытащила из холодильника окорок ветчины, салат и бутылку джина.
    – Как вести военные действия? – в лоб спросила его Маргарет, когда они уже приступили к трапезе.
    – Во-первых, вам необходимо сформировать небольшой военный кабинет, – сказал Фрэнк, пережевывая кусок ветчины. – Затем приступить к организации регулярных встреч. И главное, старайтесь, чтобы вас окружало как можно меньше бюрократов.[522]
    Последовав его совету, Тэтчер собрала небольшой совет из пяти доверенных лиц, встречавшихся ежедневно в течение последующих десяти недель в 9:30, в будни – на Даунинг-стрит, в выходные – в загородной резиденции премьер-министра в Чекерсе.
    Оглядываясь назад, понимаешь: в этот критический момент Маргарет удалось сделать невозможное. Не обладая никаким военным опытом, она сумела не только побороть первоначальный скептицизм в отношении своей персоны со стороны генералов, но и вызвать восхищение обычных рядовых. Впервые за столько десятилетий британские солдаты сражались не только за Британию, но и за ее лидера. Тэтчер превратилась в королеву Боудикку, осмелившуюся противостоять римским завоевателям, или Елизавету I, выступившую против «Непобедимой армады».
    Самым же лестным для нее стало то, что впервые с момента прихода в большую политику она могла поставить себя на одну ступеньку с кумиром всей жизни Уинстоном Черчиллем. Неважно, что масштаб события был иным, главное, что Тэтчер удалось воссоздать дух великого британца.
    – С военной точки зрения Маргарет – идеальный премьер, – признается Левайн. – Вам требуется решение? Пожалуйста, получите![523]
    Даже военную некомпетентность Тэтчер смогла использовать в свою пользу. Знакомая с войной разве что по книгам и репортажам тележурналистов, она не представляла масштабов стоящих перед ней трудностей.
    – В данном случае ее неопытность превратилась в преимущество, – замечает Джон Кэмпбелл. – Ни один премьер мужского пола, за исключением, пожалуй, Черчилля, не смог бы сделать то, что сделала Маргарет Тэтчер, – отдать приказ об отправке и высадке военного контингента для захвата столь удаленной территории![524]
    Большинство членов ее военного кабинета имели большой боевой опыт. Уайтлоу и Пим были награждены Военным крестом. Нотт служил вместе с гуркхами[525] в Юго-Восточной Азии. Всем им подобная высадка казалась настоящим кошмаром. Лишь глядя на решительность и непоколебимую стойкость своего лидера, они согласились следовать за ней.
    Правда, какую бы PR-броню ни надевала Тэтчер на себя во время публичных выступлений и заседаний военного кабинета, она продолжала оставаться женщиной. У нее тоже были чувства, и, как у любой представительницы прекрасной половины человечества, их было куда больше, чем у закаленных в боях коллег-мужчин.
    – Тэтчер гораздо больше подвержена переживаниям, чем любой другой мужчина на ее месте, – замечает Вудро Ватт. – Она каждое событие пропускает через себя.[526]
    Один из ее помощников следующим образом описывает типичную реакцию Маргарет на одну из трагичных новостей:
    – Мэгги опустила голову, и ее взгляд уперся в стол… На минуту-другую она полностью отключилась от сидевших вокруг членов военного кабинета. Затем героическим усилием воли заставила себя вернуться к происходящему. Когда Маргарет подняла голову, по ее щекам текли слезы.[527]
    Тэтчер решила семье каждого погибшего от руки писать утешительные письма. Маргарет отлично помнила, что она пережила, узнав о пропаже своего сына в Сахаре.
    – Мне повезло, а им нет, – признается она уже после окончания Фолклендской войны.[528]
    Чем больше страданий она видела, тем напористее становилась в своем желании закончить войну. За много веков до прихода Тэтчер к власти Суньцзы в своем трактате «Искусство войны» доказывал, что в любом сражении удача находится на стороне сильнейшего. При этом сильнейшего не величиной своей армии или количеством патрон, а стальной волей и силой духа. В глубине души Гальтьери понимал, что уступает своей визави, вскоре это поняли и другие.
    Минуя легендарный флагманский корабль адмирала Нельсона «Виктория», под восторженные крики толпы и торжественные звуки духового оркестра авианосцы «Гермес» и «Непобедимый» покидали гавань Портсмута. На борту последнего из них среди толпы других моряков, одетых в парадные сине-голубые мундиры, стоял сын королевы принц Эндрю, второй после Чарльза потенциальный наследник престола. В Атлантике к двум авианосцам присоединились эсминцы, миноносцы, фрегаты, четыре подводные лодки, а также гордость гражданского флота – корабль «Королева Елизавета II».
    Чем ближе подплывали британские корабли к Фолклендским островам, тем воинственнее становился голос британского премьера.
    – Чтобы вам сразу стало понятно, все наши усилия направлены на мирное решение данного конфликта, но не на мирное разрешение, – убеждала она британский парламент.[529]
    В день высадки Маргарет, не сдержав эмоций, воскликнула:
    – Радуйтесь! Радуйтесь![530]
    Вскоре британский бомбардировщик с дельтовидным крылом атаковал Порт-Стэнли, сбросив на него 21 бомбу. Его примеру последовали «стрекозы» авианосцев – реактивные истребители «харриеры» с вертикальным взлетом. Им удалось полностью разрушить взлетно-посадочные полосы, использующиеся противником для доставки продовольствия и боеприпасов.
    Решительность Тэтчер вызвала определенный скептицизм у международной общественности в целом и у Белого дома в частности.
    – Наше положение очень трудное, потому что мы дружим с обеими сторонами, – признавался Рональд Рейган.[531]
    Ситуация осложнялась и тем, что американские политики по-разному смотрели на происходящий конфликт и ту роль, которую предстоит сыграть в нем США. С одной стороны баррикад оказались бывший верховный командующий вооруженными силами НАТО Александр Хейг и министр обороны Каспар Уайнбергер, готовые оказать широкую поддержку британским солдатам. С другой – представитель США в ООН Джин Киркпатрик и помощник государственного секретаря по американским делам, ведавший политикой США в Латинской Америке, Томас Эндерс, ратовавшие за сохранение дружественных отношений с Аргентиной (как противовес коммунистической Кубе команданте Кастро!).
    После многочисленных совещаний за закрытыми дверьми американские политики пришли к решению, что Великобритании не добиться победы и битва за Фолклендские острова превратится в современный вариант Суэца. Для сообщения столь нелицеприятной для Британии позиции было решено отправить на Туманный Альбион Александра Хейга.
    Маргарет приняла его на втором этаже дома номер 10 на Даунинг-стрит в своем рабочем кабинете. Еще до начала непосредственного обсуждения сложившейся ситуации она обратила внимание Хейга на висевшие на стенах портреты адмирала Нельсона и герцога Веллингтона. Для Александра все стало ясно: «железная леди» готова дать бой. «Ее настрой воинствен, точка зрения – категорична, и самое главное – она права», – подумал про себя Хейг.
    Когда они сели за импровизированный обед, состоящий из жареного бифштекса и картошки, Маргарет, ритмично чеканя слова, произнесла:
    – Не забывайте, в 1938 году за этим столом сидел Невилл Чемберлен и говорил о чехах как о народе, живущем где-то далеко.
    Эмоции переполняли Тэтчер. Ее и без того строгий голос превратился в пугающий рык:
    – А потом началась мировая война, погубившая свыше 45 миллионов невинных людей.
    – Может быть, нам следовало узнать мнение самих жителей Фолклендских островов? – попытался возразить ей Хейг.
    Ударив кулаком по столу так, что стоявшие на нем фужеры едва не опрокинулись, Маргарет закричала:
    – Прекратите повторять об американской беспристрастности и скажите хунте, чтобы она вывела свои войска!
    Затем, немного успокоившись, она добавила:
    – Ал, только после того, как это случится, мы сможем обсуждать будущее данных островов.[532]
    Вернувшись в свой люкс в гостинице «Клариджес», Хейг сбросил с себя пиджак, поправил прилипшую к телу рубашку и раздраженным голосом крикнул:
    – Принесите скорее выпить!
    Откинувшись в кресле, он устало вымолвил:
    – Чертовски упрямая леди!
    Вечером Александр телеграфировал президенту, что Тэтчер «закусила удила». Она жестче, увереннее и воинственнее, чем любой член ее собственного кабинета.[533]
    Одним из проявлений решительных действий британского премьера стало создание около Фолклендских островов 200-мильной запретной зоны.
    – Мы будем топить любое судно, оказавшееся в указанном водном пространстве, – заверил общественность Джон Нотт.[534]
    2 мая подводная лодка британцев «Завоеватель» обнаружила второй по величине корабль ВМС Аргентины – крейсер «Генерал Бельграно». Судно находилось в 60 километрах от 200-мильной зоны и двигалось в противоположном от нее направлении. Военные засомневались, правомерно ли будет открыть огонь по объекту, формально не нарушившему установленные правила. Первые лорды Адмиралтейства нервно просматривали Правила, чтобы отыскать хоть малейшую зацепку для открытия огня. Все решил прямой приказ из Чекерса.
    – «Завоеватель» должен торпедировать «Бельграно», – раздался голос премьера.[535]
    Этот приказ был тут же подвергнут критике по обе стороны Атлантического океана[536]. Но несмотря на всеобщее недовольство, Маргарет ни на йоту не сомневалась в происходящем. Отвечая на нападки парламента, она заявила:
    – «Бельграно» представлял явную угрозу для наших сил, дислоцирующихся в этом районе. Если бы мы его упустили, было бы слишком поздно, и мне пришлось бы выступать перед членами палаты с новостью, что один из наших кораблей потоплен.[537]
    Настроение Тэтчер лучше всего выразил заголовок газеты «Sun». На первой полосе красовалось аршинными буквами: «ВРЕЗАЛИ!» Потопление «Бельграно» лишний раз доказало, что в своей борьбе Маргарет не знает ни компромиссов, ни жалости[538]. Впоследствии же Мэгги назовет это «самой решающей военной акцией в ходе Фолклендского конфликта».[539]
    – Данный жест повлиял на ее карьеру гораздо сильнее, чем она могла себе представить, – комментирует решение Тэтчер журналист Хьюго Янг. – Именно с этого момента у британцев впервые появились сомнения в характере с