Скачать fb2
Взорвать Манхэттен

Взорвать Манхэттен

Аннотация

    Правда ли, что потрясший человечество теракт 11 сентября 2001 года, когда рухнули башни Торгового центра в Нью-Йорке, был инспирирован неким Советом крупных бизнесменов ради достижения господства над миром?
    Иракец Абу Камиль и русский спецназовец Максим Трофимов оказываются втянутыми в политическую игру, которую ведут представители спецслужб разных государств. Так властны или нет в своей судьбе люди, или же они являются пешками в чужой «шахматной» партии, разыгрывающейся в планетарном масштабе?


Андрей Молчанов Взорвать Манхэттен 

АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09. 2001 г .

    Беда заключалась в том, что Абу Камиль не верил в Аллаха. Если бы он верил в него, то жил бы по предначертанному свыше, а иначе приходилось полагаться исключительно на себя.
    Событие, предшествовавшее поселившейся в его сознании крамоле, случилось в детстве, когда с отцом он летел из Багдада в Тегеран. У трапа, простершись ниц, молилась толпа в белых одеяниях, похожая на заснеженную поляну, хотя время намаза еще не подошло, а в истовости лиц, то и дело обращаемых к небесам, сквозила отнюдь не рутинная набожность, обычно сопутствующая исполнению обязательного ритуала. Поодаль от коленопреклоненных простолюдинов держались два шейха в атласных бурнусах. Перебирая четки, они равнодушно взирали поверх голов тех, кто взывал к Всевышнему о благополучии предстоящего полета.
    − А почему не молятся эти люди? − спросил Абу отца.
    − Они ближе к Аллаху, и, наверное, знают его планы, − ответил тот, и губы его тронула легкая лукавая улыбка.
    Эта улыбка трещиной отразилась на юной душе Абу, зародив в нем первые сомнения в истинности веры; так легкий надкол на стекле таит в себе сеть лучиков, разбегающихся впоследствии от больших и малых потрясений извилистыми и глубокими разломами.
    И когда Абу Камиль стал двадцатилетним юношей, он окончательно уверился, что религия зачастую − просто узда для должных повиноваться придерживающим ее глашатаям масс.
    Он происходил из знатной семьи иракских военных. Отец дал ему отменное воспитание и образование за рубежом. Кроме того, Абу Камиль окончил школу военных летчиков, но судьба распорядилась так, что сдержанного и опрятного молодого человека, владеющего тремя европейскими языками, заметили люди из разведки, пригласив на службу в свое ведомство. Предложение сулило серьезную карьеру, и он согласился без колебаний.
    Абу был очень дисциплинированным сотрудником, свои обязанности по службе выполнял неукоснительно и бесстрастно, и вскоре заслужил благосклонность высшего руководства, получив назначение на должность начальника направления, отвечающего за связи с исламскими освободительными движениями, более известными, как всякого рода экстремистские кружки. Манипулирование ими означало немалые выгоды для лидеров многих стран, норовящих таскать из костра печеный картофель чужими руками. А то и просто разжечь тот или иной костер в нужный час в необходимом месте.
    Итак, Абу был на хорошем счету в разведке, кроме того, его дядя − армейский генерал, выбился в круг приближенных к президенту лиц, открыто патронируя племянника, что, естественно, отмечалось шефами молодого разведчика, а потому вскоре тот ощутил свою значимость и почтение со стороны многих влиятельных чинов.
    Может, иной бы обольстился своим положением избранного, уверился бы в непогрешимости и надежности покровителей, служа вбитым в голову истинам, однако не зря был принят в разведку молчаливый и умный Абу: он неуклонно учился искусству холодного препарирования фактов, извлекая из них выводы − извечно неутешительные. Главным из выводов являлся тот, что его страной управлял деспот, обуянный гордыней. Созданный им аппарат насилия, в котором служил Абу, был грозен и действенен, внушая трепет черному люду, сдерживая неприязнь между шиитами и суннитами, подавляя вольнодумство курдов и отражая шпионские происки Запада. Но нельзя было нападать на соседей, обнаружив при этом слабость и неумелость своей армии, нельзя было замыкаться в своих амбициях на нефтеносной земле, очевидно понимая ее вожделенность для неверных, чья цивилизация создала нынешний мир с его ядерными умными ракетами, спутниками и компьютерами.
    Война в Кувейте и первая американская компания открыли Абу истину: будущего у Саддама нет. Он обречен. Но Саддам не только диктатор, это − могучий магнит, и, не стань его, миллионы опилок, выстроенных силовыми полями в непреложный и четкий узор, смешаются в непредсказуемом хаосе. Возможно, со временем картина восстановится, но какое в ней место займет он, Абу, даже и сумев пережить потрясения и погромы? Новый режим не щадит приверженцев режима старого. А спецслужбы − авангард любого режима, и расправа с ними безжалостна совершенно.
    Абу тянул с женитьбой, всерьез раздумывая о своем переходе на Запад. Он давно и успешно мог бы выйти с инициативой своей вербовки, поскольку часто бывал за рубежом, но страх перед всеведущей контрразведкой отвращал его от такого шага. Риск был слишком велик, а работа в качестве агента не давала гарантий перемещения на территорию Англии или США. Да если бы и давала, сумел бы он этим воспользоваться, заподозри в нем кто-либо изменника? Оставался самый простой выход: уйти к противнику с информацией. Ее у Абу хватало для самого успешного товарообмена. Но этому плану противостояло одно: он беззаветно и трепетно любил свою семью.
    Абу рано лишился родителей, но оставались сестры и братья, а кроме того, семья дяди, заменившего ему отца. Его бегство означало для них гибель в изуверских застенках. Пойти на такие жертвы Абу не мог. И, преисполнившись обреченности, он принял решение плыть вместе со всеми на корабле, держащим свой курс на смертоносные рифы.
    Вскоре он женился. Свадьба совпала со срочной командировкой в Арабские Эмираты, и сразу же после празднества Абу с молодой женой, получив разрешение руководства, отправился в благословенный Дубай, ежедневно разрастающийся роскошью своих небоскребов, отелей и сверкающими кварталами торговых центров.
    Вот в какой стране мечтал родиться Абу! Горстку граждан Эмиратов обслуживали миллионные толпы всевозможной нищеты, собравшейся здесь со всего Востока. Индусы, иорданцы, сирийцы, египтяне, палестинцы, непальцы, − все эти торговцы, строители, уборщики, водители и даже полицейские, не имели никакой возможности остаться здесь навсегда. Ресурс их рабочей силы исчерпывался возрастом, после чего, отбыв с накопленным капитальцем на свои бедные отчизны, они могли в относительном достатке встретить старость, уступив свое место поколению иных временщиков. Будущее в этой стране принадлежало исключительно праворожденным в ней, иные, бесправная обслуга, о таковом даже не мечтали. Впрочем, здесь существовала и иная категория чужаков, строящих в аравийских песках свое грядущее благоденствие: американцы. Этим позволялось все. Их насосы выкачивали из недр нефть, их перегонные заводы вырабатывали из нее бензин и масла, их банки вливали сюда властительные деньги, и потому бесплодная земля цвела мириадами цветов. И все поклонялись им. Ибо каждый раб, имея свой кусок хлеба, который не давала ему родина, получал его благодаря заокеанским властителям мира.
    Абу полагал, что Эмираты представляют собой гигантский амортизатор всякого рода глобальных мусульманских волнений. Они отвлекали на себя негативные энергии беспросветности и голода, преобразуя их в устремление заработка и привычность к дисциплине. Исламская деспотия и американский рационализм держались здесь рука об руку, процветая и возвышаясь на живом благодарном фундаменте покорного и услужливого плебса. Воспринять эту гармоничную модель и последовать ей диктатору Саддаму мешали амбиции.
    Жена Абу − Мариам, впервые выехавшая за границу, была потрясена разноцветьем нового, чистого города, его спокойствием и повсеместными благами.
    − Я − в сказке, − благодарно сжала она руку Абу, шагая в блистании золота, завалившего витрины целой торговой улицы. − И какие здесь приветливые люди…
    Да, здесь обретались счастливчики, приехавшие за долларом, эквивалентом их последующих судеб, из глуши дальних поселений, из серых городов, куда им надлежало вернуться чванливыми и богатыми, сделав заветный прыжок через пропасть, отделяющую раба от господина. И они предвкушали эту заветную трансформацию.
    Впрочем, об этом Абу не сказал жене, лишь снисходительно и тепло улыбнувшись ее восторгам. Да и о чем говорить с женщиной? Она понимает язык поступков, а не пространных и скучных рассуждений.
    Он выбрал для Мариам изящное золотое колье; расплатился ворохом блеклых дирхам, ловя на себе ее восхищенный и заискивающий взгляд; торговец-индус − важный и невозмутимый сикх в чалме, вежливо поклонился ему, как бы признавая его арабское главенствующее начало перед собой − пришельцем с сомнительным религиозным признаком; а Абу, невидяще глядя сквозь витринное стекло, за которым тянулись, заваленные товаром, нескончаемые торговые ряды, вдруг ощутил в себе саднящее беспокойство.
    Он всегда доверял этому чувству, словно предупреждающему: стой! − осмотрись, что-то случилось, где-то уже притаилась опасность, готовая ринуться на тебя из тени за твоей спиной…
    И сразу же всплыл в памяти недавний разговор с одним из сослуживцев. Разговор был общий, касающийся перестановок в военном руководстве, естественно, не сопровождаемый мнениями и комментариями, лишь уклончивыми догадками о новых назначениях и отставках, но сослуживец осторожно поинтересовался о дяде Абу, и по его тону стало понятно, что он знает некие новости весьма нежелательного толка. У сослуживца были высокие связи в контрразведке, ветер явно дул оттуда, а потому Абу весьма озаботился, хотя и не подал вида. Дядя в последнее время выглядел удрученным, говорил мало и неохотно, на свадьбе выглядел явно подавленным, и все это расстроило Абу: неприятности по службе сопутствуют человеку всегда, но попасть в опалу к Саддаму − значит, оказаться над пропастью. Любое подозрение тирана, и ты − ничто, корчащийся в каменном мешке окровавленный сгусток страдания и стонов.
    Сюда, в Эмираты, Абу летел, испытывая захватывающее чувство свободы, словно бежал из тюрьмы, и это тоже было своего рода предчувствием, как и то, что, руководствуясь неясным наитием, он взял с собой жену, и более того − уговорился со своим доверенным лицом о тайной связи и паролях, способных донести до него ситуацию на родине, когда он покинет ее.
    Он позвонил другу, услышав то, чего опасался: дядя арестован, а ситуация на службе Абу тревожная и двусмысленная.
    Поужинав с Мариам в небольшом ресторанчике в центре города, он отвез жену в отель, сказав, что скоро вернется. Ему хотелось побыть одному, отрешенно и взвешенно оценив все опасности.
    Здесь в Эмиратах, на связи у него было трое агентов, незнакомых друг с другом. Кандидатуры двух согласовывались в инстанциях, одного же, вопреки всем служебным положениям, он утаил, держа на личной связи. Несколько таких же агентов, а вернее, доверенных лиц, жили в Бейруте и в Палестине. Ему было на кого опереться, уйди он на нелегальное положение за рубежом. Предстояло решить − стоило ли совершать такой поступок?
    После ареста дяди его положение безусловно менялось: родственники предателя, а именно таковыми считались попавшие в немилость к Саддаму, не могли занимать сколь-нибудь заметное положение в государстве. Но он, Абу, был не просто родственник, а сотрудник разведки. Оставлять его в системе никто бы не решился. Если же за дядей − обвинение в государственной измене, столь предпочтительное в своей формулировке для контрразведки, ее палачи непременно начнут искать сообщников. Или же придумывать их, выстраивая конструкцию заговора, чье раскрытие − доказательство их необходимости и вероподданической деятельности. И в данном случае, среди ближайшего круга знакомых изменника весьма уместна фигура его родственника из секретного ведомства.
    Нет, не напрасно волей благосклонной к нему судьбы Абу оказался здесь, в цветущих Эмиратах, не зря его интуиция шептала о невнятных угрозах, не просто так он сохранял для себя личных агентов, не отчитываясь о вербовках; все его поступки сошлись, как подогнанные друг к другу камни на единой нитке в четках. И нить была прочна.
    Он гулял по городу − неторопливо и устало, раздумывая, что ему делать. Оставаться в отеле уже завтра будет опасно, Мариам следует перевезти на частную квартиру, и агент ему в этом поможет.
    С некоторой досадой он вспомнил о купленном колье: вскоре ему очень пригодятся деньги.
    Спешить с окончательными выводами все-таки не следовало: некоторое время он проведет с молодой женой, после предстоит встреча с резидентом, а уж она-то все и разъяснит. Если назначить встречу в нейтральном месте, вряд ли кто решится похитить его и тайно вывезти из страны.
    Он ошибался: этим же вечером ему предписали с раннего утра явиться в посольство, что в корне меняло намеченные планы. На данной территории, скрытой от посторонних глаз, с ним могли сделать все, что угодно.
    Тем не менее, он выразил безоговорочное и почтительное согласие.
    Ночью, спустившись на лифте с Мариам в подвальный этаж отеля, он открыл ведущую в задний дворик дверь. Сонные улицы источали аромат цветов бугенвиллии, гроздьями свешивающейся с беленых каменных заборов. Хлопотливо стрекотали цикады. Прозрачный месяц истаивал в беззвездной фиолетовой глубине.
    Все это было мигом свободы, осознанным им трепетно и тревожно. Но − только мигом, ибо, сбросив с себя одни кандалы, ему предстояло незамедлительно удручиться другими. И он это обреченно и беспомощно сознавал.
    Мариам все поняла, но не задала ни одного вопроса. Только глаза ее были влажны и печальны. Но тонкие нежные пальцы, лежавшие в ладони Абу, отзывались сосредоточенным и успокаивающим пожатием.
    Он выбрал себе верную и умную жену.

ВЕЧЕРНИЙ РЕЙД

    Их можно было смело назвать организованной преступной группой, хотя к такому определению каждый из них отнесся бы с изрядной долей скепсиса. И в самом деле, − чем они занимались? − мелочевкой, магазинными кражами, да и то в свободное от основной работы время.
    Все трое жили в Бруклине, в районе русскоязычной эмиграции Брайтон-бич, хотя легальным статусом обладали двое: профессиональный вор Марк и бывший капитан-морпех Виктор; третий − Юра Жуков, − в прошлой советской жизни, − бывший десантник, уже десять лет проживал в Америке нелегально, ничуть, впрочем, не удручаясь подобным своим положением.
    Виктор работал менеджером в огромном супермаркете «Стоп энд Шоп», что означало «остановись и купи», Юра трудился строительным рабочим, специализируясь на укладке паркета и электрике, а Марк занимался исключительно криминальными деяниями, в которые год назад вовлек вышеозначенную парочку.
    Сплоченное трио работало виртуозно и осечек в своей деятельности не допускало. Порою им удавалось невозможное: к примеру, кража камер внутреннего наблюдения.
    В данный момент проржавевший трудяга «вэн» вез лихую троицу в пригород Нью-Йорка, за аэропорт Кеннеди, к месту сосредоточения нескольких торговых центров.
    − Сегодня выхожу на дежурство в ночь, − озабоченно говорил Виктор, поглядывая на свой фальшивый «ролекс». − Хорошо бы нам управиться до восьми вечера, если хотите взять продуктов; после восьми публика сваливает, зал прозрачный, будем как на ладони…
    Юра и Марк молча кивнули. Пожелание приятеля в комментариях не нуждалось. Вечером Виктору предстояло облачиться в голубенький нейлоновый халатик с опознавательной биркой на груди и встать на пост возле касс супермаркета, регулируя поток покупателей и собирая скопившуюся наличность. В это время подельники, блуждая по огромному, как стадион, залу, заставленному стеллажами со всей мыслимой и немыслимой пищевой продукцией, должны были доверху набить объемистые телеги самыми дорогими деликатесами, чтобы в итоге двинуться к проходу, курируемому приятелем.
    Далее менеджеру вручались платежные карточки, следовали определенные манипуляции, имитирующие процесс расчета, после чего, снабженные липовыми чеками, Юра и Марк спокойно катили тележки прямиком к машине. Стоимость содержимого тележек порой превышала тысячу долларов.
    Данной махинацией они не злоупотребляли, навещая супермаркет разок в неделю, но и этого хватало, чтобы до упора забить холодильники бесплатной провизией самого высокого качества. Менеджер Виктор, естественно, по окончании трудового дня или же ночного бдения, получал свою натуральную долю.
    − Значит, так, − обращаясь к Юре, продолжил продуктовый менеджер. − Мне возьмешь два фунта тигровых креветок со льда, больших − джамбо, не надо, слишком они здоровые, птеродактили прямо какие-то… А, вот! Гусиный паштет в кулинарном отделе − тоже два фунта, ну… икорки, стейки рыбы-меч… Потом не забудь про соус чесночно-томатный к креветкам, большую лохань бери… Пльзеньского пивка пару упаковок, угря, хвосты лобстеров, чего еще?
    − Ну, понял, понял, все, как обычно, − откликнулся Жуков, вольготно раскинувший свою мускулистую стодвадцатикилограммовую тушу на заднем сиденье машины и все это сиденье своей персоной занимавший. На его плоском лице с квадратной челюстью искрились веселой хитрецой узкие зеленоватые глаза.
    Взгляд Виктора − плечистого, сухощавого брюнета, напротив, был угрюм, темен и нес в себе привычную стылую угрозу.
    − Чего-то не нравится мне мой старший, Джон, поосторожнее сегодня надо вынос делать, − продолжил он. − Чуйка у меня: просек этот негритос наши завихрения, в прошлый раз цап меня с картой, перепроверил расчетик, хорошо, клиент правильный был, все до цента сошлось… Извинился, паскуда, но все равно на измене, точно. Сука! Черный, как антрацит на изломе, да еще и голубой…
    − Проверял? − равнодушно спросил сидевший за рулем Марк.
    − Чего проверять-то? К нему жена его ходит − тоже негр, витиеватый такой, в панталонах… − Он помолчал. Затем продолжил с сомнением в голосе: − А может, сегодня не будем впрягаться, а? Чего-то у меня чувство…
    − А у меня чувство голода! − напористо произнес Жуков. − И кило чистого холода в морозильнике. Специально ничего не покупал, на тебя рассчитывал… А он − нате, включает заднюю передачу!
    Марк повернул к товарищам аккуратную, коротко остриженную голову. Задумчиво погладил глубокий шрам, пересекавший щеку.
    − С «шахтером» надо поаккуратнее, − согласился озабоченно. − В случае чего − сделаем перерыв. У меня Зинка кассиром на Брайтоне, тоже бери, чего хочешь, но двадцатку она в кассу пробьет, иначе − никак…
    − Дама в доле? − спросил Виктор.
    − Какая еще доля… − горестно вздохнул Марк.
    − Так ты это… за продукты − натурой? − понятливо расхохотался Жуков.
    − Вообще-то − из элементарного уважения к нелегкой судьбе одинокой женщины, которой уже не сорок, но еще не пятьдесят, − сказал Марк. − Так что все красиво. Я вспоминаю семь лет кошмара фиктивного брака, вот это − да! То есть брак был фиктивен для меня, но отрабатывал я его до получения юнайтед-стэйтс-паспорт совсем не фиктивно! А там возрастная категория переваливала за полвека, и было много эстетических неудобств, преодолеваемых силой воли и самогипнозом. Подход к снаряду − пять баллов, отход − полбалла, там это не проходило! Однако когда мы заявились в иммиграционную шарашку на интервью, я получил грин-кард в одно касание! Нас в разных кабинетах допрашивали, ну, вопросы всякие были − какого, к примеру, цвета, на моей супруге трусы в данный момент?.. Причем меня баба опрашивала, а ее − мужик… Ну, меня всю жизнь кололи, не привыкать, отвечаю интеллигентно, ровно… А потом мужик входит из соседнего кабинета − красный, как знамя победы и говорит: все, завязываем с допросом, тут такие, мол, восторженные подробности, да еще с такой агрессивной инициативой, что я уже не выдерживаю, а если в браке они больше года, то у парня железное алиби…
    − И как же она при таком раскладе тебе развод дала? − полюбопытствовал Жуков.
    − А тут все просто. − Марк осторожно парковал “вэн” на стоянке перед торговым комплексом. − У этой козы шесть миллионов на счете имелось, и я вполне на них мог претендовать… А она ни единой пустой бутылки не выбрасывала − в пакетик, и − за пять центов в автомат их носила… И с пустой тарой в фитнесс-центр ходила − там бесплатная пресная вода. Представляете, братва? На глазах у изумленной публики подставляет канистру под краник…
    − Ни хрена ни изумленной, − сказал Жуков. − Я такое много раз видал… Американская практичность.
    − Во, − вдумчиво произнес Марк, глуша движок. − Точно. Потому прикинула она финансовые риски и на развод согласилась без лишних базаров. И известный вам домишко мне в Бруклине отписала. В оплату семилетнего сексуального рабства. Кстати, на прощание сказала, что мальчики по вызову обошлись бы ей куда дороже. И даже предложила продолжить отношения на строгом финансовом принципе.
    − Так что у тебя всегда есть резервный вариант подработать? − спросил Виктор, рассовывая по карманам рабочий инструмент, − кусачки и лезвия, − ими отрезались бирки с защитными чипами, ориентированными на охранную сигнализацию при выходе из комплекса.
    − У меня много резервных вариантов, − сосредоточенно процедил Марк. − Ладно, пошли, действуем по плану. Лишку не грузите, выносить мне, а у меня шов плохо зарос…
    Недавно Марк перенес операцию по удалению аппендикса и вынужден был сделать некоторый интервал на поприще магазинных хищений, сопряженных с перемещением порою внушительных грузов. Его же миссия в трио была наиболее ответственной и опасной: он осуществлял завершающую фазу операции в выносе краденого товара с торговых площадей. Подобную роль обуславливали несколько обстоятельств: во-первых, в отличие от подельников с их бандитскими физиономиями и шкафообразными фигурами, на лике Марка, пусть и отмеченного ножевым шрамом, лежала печать некоего благородства и интеллекта, а взгляд больших серых глаз был младенчески и распахнуто честен; во-вторых, он говорил на безупречном английском; в-третьих, отличался утонченно галантными манерами; и, наконец, в-четвертых, имел медицинскую справку, утверждавшую, что ее обладатель − инвалид по психическому заболеванию и за свои действия отвечает не в полной мере. Последний фактор был решающим и здорово облегчал дело, связанное с полицией и разного рода карательными санкциями.
    Впрочем, шансы погореть у трио были минимальны: Виктор, работавший в торговле, прекрасно знал все системы внутренней безопасности, сразу же определял детективов, выдававших себя за покупателей, мгновенно определял “мертвые” зоны камер; Жуков безошибочно обнаруживал потайные чипы в товаре и избавлялся от них, а Марк дирижировал стратегией и тактикой операций. Его артистизм и раскованность вызывали в сотоварищах изумление вперемешку с растерянностью.
    Входя в дорогие магазины Манхэттена, Марк не таился от персонала, а, напротив, тут же окружал себя продавцами и менеджерами; выспрашивал о качестве товара, советовался, − идет ли ему та или иная одежка или нет? Скрывшись в примерочной, требовал принести туда то одно, то другое; перебирал горы тряпья и, наконец, купив две-три дорогие вещи, раскланиваясь, уходил. Внешне – точь-в-точь таким, каким и входил в магазин, однако каким-то чудесным образом он выносил на себе целый дорогущий гардероб, умело сокрытый под надлежащей одеждой, − зачастую − под просторным спортивным костюмом. Затем, обливаясь потом, как луковицу от чешуи, освобождал себя от похищенного товара в салоне “вэна”. Вечером шмотки за тридцать процентов своей номинальной стоимости продавалось обитателям Брайтон-бич, а купленные вещи сутками позже сдавались обратно, как правило, в другой магазин, но с аналогичной торговой маркой. Уплаченные деньги, соответственно, возвращались.
    В зал троица вошла через разные двери, выказывая отчужденность друг от друга.
    Цель операции была определена заранее: вынос самых дорогих бритвенных лезвий. Каждая кассета, вмещавшая четыре лезвия, стоила пятнадцать долларов; коробки, стоящие в глубине стеллажей, содержали таких кассет добрую сотню, оптом сдававшуюся на Брайтоне за шестьсот зеленых, а коробок предстояло похитить десяток, что в итоге пахло наваром в шесть тысяч.
    Лезвия в любых количествах и без торга брал околачивающийся на углах Брайтона косматый Лева Шкиндер − продавец краденых часов, бумажников и фотоаппаратов.
    Бестрепетной рукой катя сетчатую хромированную телегу по навощенному пластиковому покрытию, отражавшему блики многочисленных ламп, стратег Марк приближался к своей главной цели − закутку с промышленно-хозяйственными товарами, где высились внушительные короба с кухонной техникой, разборными стеллажами, гладильными досками и, главное, пылесосами. Да, именно этот полезный предмет быта наиболее интересовал хитроумного Марка, однако подобрать подходящий пылесос опять-таки в подходящей упаковке требовало немалых специальных знаний.
    Отвечающий нуждам операции аппарат представлял собой внушительную платформу, заключавшую основной механизм и − длинную хромированную ручку, позволявшую комфортно передвигать пылеулавливающий агрегат по заданной поверхности.
    Таким образом, громоздкая упаковка пылесоса, доходившая Марку едва ли не до подбородка, практически была пуста, ибо платформа занимала ее низ, а направляющая и руководящая рукоять обреталась в картонной пустоте.
    В проходе мелькнул грузный, однако по обыкновению стремительно и легко передвигавшийся Жуков. На его голове не было кепки, что означало: сноровистый паркетчик уже заложил в телегу лезвия и теперь маневрирует по залу, совершая примерки и любопытствуя товаром, дабы ввести в заблуждение возможное за ним наблюдение со стороны охраны. Следом мелькнул Виктор − также с непокрытой головой.
    Марк деловито перекантовал коробку поближе к тележке; лезвие, зажатое в кулаке, переместилось в пальцы, вжик! − и на ленте, прихватившей картонные края, возник разрез.
    Марк вскрыл упаковку, сунул в нее нос, убедившись в присутствии пылесоса и в надлежащем объеме необходимого пространства, затем косо глянул на потолок, где зловеще чернели подвесные колпаки, скрывавшие камеры наблюдения. Громоздившиеся друг на друге бастионы коробок своей высотой надежно перекрывали фискальный обзор, да и сам Марк, сразу же двинувшийся в отдел крупных агрегатов, едва ли заинтересовал своей персоной службу безопасности, в отличие от Юры и Виктора, крутившихся в отделах дорогостоящей мелочевки.
    Впрочем, и тот и другой уже уложили лезвия на дно телег, забросав их для вида ворохом рубашек, свитеров, иного тряпья, и теперь ломаными маршрутами продвигались к заветной финальной точке, где их поджидал заскучавший компаньон.
    Дальнейшим расчетливым и молниеносным действиям троицы могли бы позавидовать искушенные шпионы, поднаторевшие во всякого рода “моменталках” − то бишь, передаче контейнеров с информацией в людных местах под возможной опекой наружного наблюдения противника.
    С разных сторон войдя в проход, где томился Марк, подельники мгновенно извлекли из тележек коробки с лезвиями и сунули их внутрь упаковки пылесоса, заполнив ее практически доверху. Марк уже собрался захлопнуть картонные уши, но следом Виктор уместил еще пару упаковок − с неясным содержимым, но очевидно увесистых.
    Рассматривать упаковки, равно как и задавать вопросы, не было времени, счет шел на секунды. К тому же, как назло, в проход устремилась посторонняя публика, хорошо − широкие спины бывших десантников заслоняли финальное действо, а оно требовало особой сноровки: одним движением Марку предстояло выдернуть из липкой ленты, таящейся в рукаве, заготовленный край, кашлянуть, заглушая треск натягиваемого пластика и − ровно уложить его вдоль прежнего разреза.
    Что он блистательно исполнил.
    Виктор и Юра подвинулись, пропуская какого-то латиноса, принявшегося рассматривать микроволновки, затем по просьбе Марка взгрузили пылесос на его пустую телегу, и − вновь разошлись в разные стороны.
    Теперь, в течение трех минут они еще поблуждают по залу, а затем, оставив телеги с барахлом, один за другим выйдут на улицу и перейдут на другую сторону площади, встав за выездом из торгового центра. Там, в безопасной зоне, они дождутся машину с Марком, ибо в случае провала операции их возьмут на стоянке магазина всех троих, а групповое преступление во всех странах и кодексах расценивается куда серьезнее, нежели одиночное.
    Виктор уселся на крыло припаркованного к тротуару “форда”, закурил, нервно поглядывая по сторонам. В разрезе его рубахи из легкого шелка болталась на волосатой груди тяжелая золотая цепь. Крепкие узловатые пальцы, удерживающие сигарету, слегка дрожали, но лицо как всегда было стыло-непроницаемым.
    − Ну, что? − смешливо крякнул Жуков, кивком указав на магазин, где еще находился Марк. − Вернется камикадзе с задания?
    − Чего с ним будет, − отмахнулся Виктор. − Справка “по дурке” в лопатнике, а на крайняк сыграет припадочного, он умеет, мне Жора Спазман рассказывал, они с ним когда-то в паре шакалили…
    − А где Жора? − спросил Жуков.
    − Сидит, − прозвучал краткий ответ.
    − За что устроился?
    Ответить Виктор не сумел, слетев с крыла “форда” от удара в задний бампер, нанесенным невесть откуда появившимся “ягуаром”.
    За рулем “ягуара” находилась респектабельная дамочка, до сей поры трещавшая по мобильному телефону и, видимо, отвлекшаяся от руля.
    Озабоченно выскочив из машины, дамочка вначале обозрела повреждения своего транспортного средства, обошедшиеся лишь помятым номерным знаком, затем глубокую вмятину на бампере “форда”, а после взгляд ее не без опаски остановился на зверских рожах Юры и Виктора.
    До друзей донесся аромат дорогих духов, ими тотчас были оценены бриллианты на ухоженных пальчиках, туфли из крокодиловой кожи, платье из бутика… Затем тоненький голосок пролепетал нечто на английском, где звучали слова “страховка”, “мне очень жаль”, “глубочайшие извинения”…
    Жуков уже раскрыл рот, дабы поведать, что ни он, ни Виктор не имеют к “форду” никакого отношения, но его опередил сообразительный морпех.
    − В штате Нью-Йорк, мисс, запрещается говорить по мобильному телефону, находясь за рулем, − назидательным тоном начал он. − Теперь − о страховке. Замена бампера вам обойдется не меньше, чем в пятьсот монет. И если это ваша очередная авария, то страховку повысят до известного вам тарифа…
    − Что вы предлагаете? − нервно вопросила дама, чей тон и мимика указывали на то, что авария у нее явно не первая и неприятностей с полицией и страховщиками ей и без того хватает.
    − Двести долларов и ваши проблемы в прошлом, − нагло изрек находчивый отставной капитан.
    − Вот… − Раскрыв бумажник, она извлекла деньги и с облегчением сунула их в широкую, как лопата, ладонь.
    − Удачного вам вечера, − вдумчиво пожелал ей Жуков.
    Неприязненно газанув, “ягуар” покатил прочь.
    − Ну вот, пока ждали, еще по сотенке прилипло, − констатировал Виктор, отдавая Жукову купюру. − Кто-то на ошибках учится, а кто-то на них зарабатывает…
    − Я бы сам дал ей двести долларов, − начал Жуков мечтательным тоном, но Виктор перебил его:
    − За красивую женскую грудь мы обеими руками, но за две сотни эта фифа и похлопать себя по попе не даст. Убери деньги, Марк едет, а это дело исключительно наше…
    Против такой постановки вопроса Жуков не возражал.
    Подъехавший Марк был зол, как цепной пес.
    − Идиоты! − просипел, едва Юра и Виктор плюхнулись на сиденья. − Не помните, что я вам сказал? Коробку надо класть так, чтобы компьютерный код был обращен к кассе! А вы код низом уместили, кретины!
    − Да там латинос этот стремный, − примирительно молвил Виктор. − Косанул на нас − ну точно, натуральный мусор…
    − Ага, и вы обделались и сквозанули как из пулемета… А я на кассе встал, кассирша со сканером код полезла искать, а он − внизу… Хотела коробку перекантовать, а там сразу все ясно, какой пылесос, там тонна в этой коробке… Я ей: извините мисс, женщина не должна ворочать тяжести… И сам этот сундук перекрутил с любезной улыбкой…
    − Ну и чего? − озадаченно спросил Жуков. − Подумаешь…
    − У меня швы разошлись, в госпиталь сейчас едем! − с яростью прошипел Марк. − Подумаешь! Кстати, − неприязненно скосился он на Виктора, изображавшего удрученность и сочувствие. − Ты чего там за коробки вдогонку затырил? Чего за дела?
    − Это… утюг, − пробормотал тот и, поежившись виновато, оглянулся на приветливые огни обесчещенного магазина. − Сгорел у меня вчера… А я как раз собирался…
    Жуков залился нервным, но жизнерадостным смехом.
    − Да ты… − У Марка отяжелели скулы и сузились глаза. − Вообще охренел, падла! Твой утюг одну кассету с лезвиями стоит!
    − Если как мы сдаем − то четыре, − возразил Виктор.
    − А ты говоришь, жена у тебя все считала, − прокомментировал Жуков. − Этот крендель не хуже.
    − Да я… − ощерился в сторону морпеха Марк, но, видимо, прикинув, что сегодня предстоит навестить бесплатный гастроном, да и не только сегодня, обострять отношения с кормильцем не стал, а тоже хохотнул принужденно, заключив: − В следующий раз тебя к кассе отправлю, посмотрим, как оно разрулится… Умник херов! Сквалыга… А во второй упаковке что?
    − А это − на всех! − с решимостью в голосе сказал Виктор. − Зубная паста, шесть тюбиков в упаковке. Знаешь, почему взял?
    − Ну?..
    − Тридцать долларов за тюбик, ты когда-нибудь такую дорогую пасту видел? Какая-то новая…
    − Да лучше бы лишнюю коробку лезвий! − раздраженно произнес Марк. − Ты простой, как вода в унитазе. Это про тебя сказано, что экономика не на математике держится, а на человеческой глупости!
    Заехали в госпиталь, где Марку наложили дополнительный шов, а после двинулись в “Стой и купи”. Виктору отчетливо не хотелось рисковать, но, в свете своей оплошности возражений высказывать не приходилось, и вскоре, облаченный в служебное одеяние, он принимал от партнеров тележки, доверху набитые отборной провизией.
    Все сложилось замечательным образом: черно-голубого Джона в зале не было, охрана взирала на манипуляции Виктора с равнодушием, продукты уместились в заднем отсеке “вэна” по соседству с пылесосом, и машина двинулась к дому Марка, где обычно производился раздел трофеев.
    Удачный воровской день следовало отметить, а потому Жуков плеснул пиво на дно кастрюли и загрузил в нее креветки, поставив емкость на газ. Марк раскладывал по тарелкам разносолы, группируя их вокруг объемистой бутылки водки.
    − Пылесос завтра сдам обратно, потом спулю лезвия, так что вечером можете приходить за монетой, − говорил он Жукову.
    − Это кстати, а то я весь в долгах, − кивал тот, засыпая в кастрюлю черный перец и лавровый лист.
    − Откуда долги? − удивился Марк. − Работаешь за зарплату, со мной хулиганишь, тебе купюры складировать впору…
    − Да Лора все чудит… − кисло промямлил бывший десантник.
    Лора являлась его законной супругой.
    − Чего чудит?
    − Все бабки на ее банковском счету, − пояснил Жуков. − У меня же социальной карты нет, а потому нет и счета… Вот и крутит ими… Какие-то машины закупила, отправила в Россию, ждет навара…
    − Так она их полгода назад отправила! А карту тебе в свое время не сделала, чтобы ты на нее пахал!
    − Это точно! − со вздохом признал Жуков. − Но чего теперь сделаешь? Я ее тут взял за глотку, гони, говорю, деньги, за квартиру уже три месяца не платим, телефон вот-вот выключат, а она: не дают, мол, их в банке…
    − Как это не дают?
    − Да я тут… − засмущался Юра, − по пьяному делу глаза ей выколол…
    − Чего?
    − Ну, в паспорте, на фотографии. И она говорит, что по такому документу денег не дают. Подала заяву в посольство на новый паспорт, а он только через полгода подоспеет…
    − Мозги она тебе делает, − сказал Марк. − У нее на лбу печать: «Аферистка». И нашел же ты такое счастье… Или в ней есть какие-то хорошие черты?
    − Одна, которая делит жопу пополам, – отозвался Жуков. – Но чего теперь делать? − Он развел руками. − Закопать ее? Тогда денег точно не видать! По морде я ей тут съездил, она в полицию кинулась. Еле замял дело. А полиция для меня − сам знаешь, что такое. Не успеешь вякнуть, уже в депортационной тюряге. А дальше − встать, суд идет и − Москва. Кстати, я ей три тысячи баксов простил за синяк. И еще полтинник с меня за интим сняла… Мол, выполняю обязанности в состоянии морального ущерба. Такая сука.
    − Завтра бабки получишь, заныкай их понадежнее, − сказал Марк. − А вообще надо выходить на масштабное мероприятие. − Надоело с дерьма пенку снимать… Ну, заработали мы сегодня по два косаря, и что?
    − Нормальные бабки, − пожал плечами Жуков. − А закончу на следующей неделе объект, там циклевка и лак остались, поедем в круизик…
    Под “круизиком” подразумевалось путешествие на нескольких машинах по близлежащим штатам и, соответственно, планомерное осваивание многочисленных торговых центров, где, в отличие от криминального Нью-Йорка, в провинциальной тиши, службы безопасности не представляли опасности, уповая не столько на камеры слежения, сколько на благонравие местного сельского люда.
    “Круизики” приносили троице изрядный доход.
    − С этим обождем, я другое придумал, − сказал Марк. − Завтра даем объявление в газеты: требуются рабочие-надомники. Зарплата − семьсот долларов в неделю. Работа − пустяк, сортировать пластиковые шарики по их цвету. Я тут сырье видел для литья пластмассы, и вот − пришла идейка… Закупим тонну шариков для начала, голубых, зеленых и красных вперемешку и будем выдавать их в массы. Пусть сортируют.
    − Не понял… − рассеянно произнес Жуков, свинчивая с бутылки алкоголя хрустящую винтовую пробку.
    − Идея такая, − объяснил Марк. − Тонна этого лома стоит три копейки. Мы каждому отгружаем по мешку, а за мешок берем депозит: сто, скажем, долларов. Вы с Витей будете отоваривать клиентов. Таким образом…
    − Таким образом, это надо делать не на Брайтоне, − перебил Жуков. − Вычислят тут же.
    − Черных дурить будем, − согласился Марк. − Хотя все это опять-таки… Мелко плаваем, господа! Да и пройдет ли фокус? В этом мире лжи и лицемерия уже так трудно кого-либо обмануть!
    Звякнул дверной звонок.
    Жулики замерли, привычно насторожившись.
    Марк молча подошел к домофону, нажал на кнопку. В сером экранце возникла размытая в свете уличного фонарика знакомая долговязая фигура Виктора.
    − Хо, − удивленно промолвил Марк. − Откуда это он нарисовался?
    − Прогульщик, − оптимистично поддакнул Жуков.
    Внезапно явившийся прогульщик с порога с горечью выдохнул:
    − Ну, все, попали, привет!
    − Чего такое? − недовольно вопросил Марк, жестом приглашая товарища в гостиную.
    − Только вы уехали, наши “тихушники” в зал нагрянули, − сокрушенно объяснил Виктор. − Ну и припутали меня… Джон этот гацкий… У монитора сидел, поняли? За мной сек! Задавлю, гниду! Пойдет, падла, ко дну, без права на всплытие! С отрицательным дифферентом! Кстати, еще бы минута, и вас бы захомутали, хорошо, вы резвый старт сделали…
    − О как… − растерянно выдохнул Жуков. − И теперь чего?
    − Завтра явиться для разборов, − горестно молвил Виктор. − А пока свободен… Только хрен я явлюсь.
    − Дело могут начать… − сказал Марк.
    − Как начнут, так и закончат, − проронил Виктор. − Я ж с самого начала знал, что в блудняк влипну с этим магазином, потому по чужой ксиве устроился… Вернее, по своей, но там только фото мое… − Глядя на вопросительное выражение лица Жукова, пояснил: − Я сюда в начале девяностых попал… Прошлого уже столетия. Ну, бланки советских паспортов достать была не проблема. Клей свое фото, бери любую фамилию, шлепай печать хоть из каблука вырезанную, а потом встраивай липовую рабочую визу… Если виза рабочая − должен платить налоги. То есть − получите автоматом пенсионную карту. А есть карта − открывай счет в банке. Ну и права получай. Вот я десяток комплектов документов и сделал. Один комплектик сегодня сгорел, так что − наливайте.
    − Э, − озабоченно почесал темечко Марк. − Так у тебя десять банковских счетов? И налоги ты не платишь?
    − Я безработный, чтобы ты знал, − сказал Виктор. − Бедный американский безработный.
    − А каждый банк предоставляет кредит, − вдумчиво продолжил Марк. − И сумма кредита, и чековые бонусы с каждым годом увеличиваются…
    − И все десять банков можно кинуть, − продолжил Виктор. − Но всему свое время, как говорил один часовщик, выслушивая претензию за ремонт…
    − Тогда надо помянуть “Стоп энд шоп”, − сказал Марк, усаживаясь за стол.
    Жуков раскладывал половником по тарелкам дымящиеся креветки.
    Застолье затянулось до позднего вечера.
    Обсуждались перспективы дальнейших деяний, то бишь, чтобы такое украсть, дабы заработать, произносились краткие тосты за удачи и процветание, сетовали на возросшую бдительность полиции и всяческих фискальных органов в свете борьбы с терроризмом и нелегальной эмиграцией.
    − Они сами этот терроризм и придумали, − умудренно говорил Виктор. − Им теперь деньги куда-то вкладывать надо, вот и конопатят мозги…
    − Да вообще тут Советский Союз строится, − соглашался Марк. − Абсолютно мусорская страна стала, не продыхнуть… Где это видано, чтобы улицы перегораживались, и каждый водила в трубу дул − пил или нет? А если хрястнул пивка, то − тюрьма! Да еще на бабки разведут, и, вроде, хотят закон ввести о конфискации тачек на месте!
    − Вышки еще построили для фиксации всех номеров на трассах, − прибавил Жуков.
    − И, кстати, во всем мире смертную казнь отменили, а тут − хренушки, − продолжил критику американского империализма морпех. − Я, конечно, не имею в виду всяких арабов и другие малокультурные расы, где царит террор и реакция…
    − А у нас смертников на ядерные рудники отправляют, − сказал Жуков. − Раньше, по крайней мере…
    − Гнилая байка, − возразил Виктор, с силой утрамбовывая в пепельнице окурок. − История для лохов. У нас для этого в Союзе существовали исполнительные тюрьмы. Несколько. Одна, точно знаю, Новочеркасская, под Ростовом-на-Дону. Там работал палач. Штатный. Причем перед расстрелом обязательно температуру мерили…
    − Палачу? − недоуменно спросил Жуков.
    − Не, потерпевшему… То есть, этому, кого казнить собираются. Если температура повышенная, то надо сначала вылечить…
    − Слушай ты, сказочник, − холодно сказал Марк, − хорош брехать о чем не знаешь. Никто никого в Новочеркасской тюряге не стрелял. А везли оттуда прямиком в Ростовское УВД. Въезжали через отдельный шлюз. И вот там-то была исполнительная камера. Стены обшиты резиной. Умывальничек. И находилась камера прямо под кабинетом начальника УВД. Хотя почему − находилась? И до сих пор там находится. В законсервированном состоянии. А последним кончали в ней маньяка Чикатило. Теперь − о палаче. Их не один, а много. И не обязательно местные. Некоторые в командировки из Сибири в тот же Ростов ездили. Имею в виду ментов. И у каждого за время службы по шесть исполнений − максимум. Потом психологи с ними работали… А один говорит: на хрена мне ваш психолог, давайте я еще парочку злодеев хлопну, теряем время…
    За столом повисло молчание. В тоне Марка сквозила такая ленивая уверенность в своих словах и такое безусловное знание предмета, что и Виктор, и Юра почувствовали не то чтобы страх, но явственное внутреннее неудобство.
    − Откуда… знаешь? − стесненно кашлянув, спросил Виктор.
    − А! − безмятежно отмахнулся Марк. − С кем только судьба не сталкивала… Был один хороший знакомец, знавший, как и что… Который как раз температуру мерил… Ладно, ребята, пора отдохнуть, разбирайте продукты и − врассыпную… − Чувствовалось, он понял, что сболтнул лишку, посеяв сомнения в умах собутыльников, и теперь пытался сгладить впечатление от своего внезапного откровения. − Кстати, − указал на упаковку с пылесосом. − Утюг свой не забудь, и пасты мне два тюбика обещал…
    − Это можно, − согласился Виктор, доставая упаковку.
    − Тэк-с, что за паста? − Марк повертел в руках тюбик. Губы его тронула снисходительная улыбка. − Дорогая, говоришь?
    − Охренеть! Стоит, как чугунный мост!
    − Правильно, этого тюбика года на два хватит.
    − Концентрат? − догадливо поинтересовался Жуков.
    − Ага. Это для смазки зубных протезов, чтобы лучше держались, вот для чего этот гель, − сунул Марк тюбик обратно Виктору. − Впрочем, оставь себе, может, пригодится…
    − Читать надо было сначала, а то тащит все, как сорока! − возмутился Жуков.
    − А ты?! − выпятил челюсть морпех. − Прошлый раз дезодорант свинтил, хороший, говорит, спрэй, на тебе в подарок, дружбан, а я, не разглядев, обдал себя после душа… И закаменел, как статуй в парке культуры. Там лак для волос оказался, я две мочалки о себя ободрал вместе с кожей и чесался неделю… Так что глохни, подстава ходячая!
    Попрепиравшись еще с пяток минут, начали расходиться.
    Очутившись на улице, Виктор и Юра побрели в сторону набережной − жили они в домах по соседству, у самого океана.
    − Слышь, − покосился морпех на приятеля, − а о расстрелах-то он как говорил, а? Будто сам…
    − А может, и сам, − спокойно отозвался Жуков. − Кто его знает?
    − Но тогда какой он блатной? Тогда он − мент! − с напором продолжил морпех.
    − Да хоть бы и так, тебе что за разница? Мы тут все одинаковые в этой Америке, что менты, что уркаганы. Ты чего-нибудь плохого от него видел?
    − Ну… Это да…
    − А я тебе так скажу, − продолжил Жуков. − Все эти блатные “понятия” и чиха не стоят. Их воры выдумали, чтобы в первую очередь ту братву, что под ними, разводить. Законы всякие… Кстати, к любым верхам законы не очень-то и относятся. А вор чего хочет? Имею в виду вора авторитетного? Власти. И дай ему высшую власть, куда он денется без своей полиции? А кого шефом полиции назначит? Своего же угодного ему жулика. И думаешь, не пойдет такой жулик на ответственный пост? Пойдет. Только предложи. И если надо, ответит по понятиям: пошел, чтобы больше украсть…
    − Как твоя-то? − перебил рассуждения товарища Виктор. Близость к дому ассоциативно подтолкнула его обсудить дела семейные. − Деньги тебе вернула?
    − Да хрен там…
    − Моя тоже чудит…
    Жена Виктора Марина, дама с университетским образованием, работала на престижной должности в крупной американской компании, и отношения супругов с некоторых пор отличала натянутость, − дипломированный специалист тяготился жизнью с грубым и пошлым, находящимся внизу социальной лестницы супругом.
    − Она у американцев сейчас много чего нахватается… − многообещающе изрек Жуков.
    − Уже нахваталась! − с горячностью поддакнул Виктор. − Тут представляешь… − Он остановился, дернув товарища за рукав. Возмущенно выпучив глаза, поведал: − Купила себе трусы… Какие-то, бля, непонятные, резинка в кружевах… − Расставив ноги, выразительно провел ребрами ладоней по паху. − Ты понял? Зачем ей такие трусы? Я вот не понял… Хотя подозреваю.
    − Будут сложности, − прокомментировал Жуков.
    − Н-да… Хорошо, я зарплату за неделю получил, − невпопад отозвался Виктор. − Ну, в «Стоп и шоп». А то бы сгорели денежки… Куда теперь приткнуться − не представляю…
    − Жизнь сама направит, − сказал Жуков. − Причем в самом непредсказуемом направлении.
    Через несколько минут, поднимаясь в лифте на свой этаж, он забыл эти слова, и уж совершенно не представлял, насколько пророческими они окажутся в отношении его собственной персоны через какие-то два дня.

МАКСИМ ТРОФИМОВ

    Нас было пятеро, их − десять. Мы возвращались с разведзадания, продвигаясь по лесополосе, густо заросшей кустарником, ступали неслышно, мягко раздвигая хлесткие ветви, и профессиональная выучка не подвела: в распадке, поросшем сочной июньской травкой, покидав по сторонам автоматы, предавались походной трапезе бородачи в камуфляже − десять относительно беззащитных на сей момент головорезов.
    Обсуждение ситуации никому из нашей пятерки не требовалось. Обзор противника, секундный анализ его близости к оружию и − мгновенный вывод: перед нами − боевое подразделение, либо идущее на очередное злодеяние, либо, что плохо, − уже успешно с него возвращающееся. Малейший промах, допущенный нами, то бишь − любой шорох, слово или звяк, сулят неизбежный бой с неизбежными потерями, а удержание преимущества и грамотная подготовка к бою, а вернее, к бойне − такую же неизбежную и легкую победу.
    Помог один из бородатых, что-то бубнивший в микрофон рации. Оторвавшись от наушников, он высказал соратникам полученное им сообщение, боевики радостно загалдели, и это дало нашей пятерке возможность относительно безопасно рассосредочиться по огневым позициям и жестами определить индивидуальные цели. Каждому − по две.
    Мне достался радостный радист и какой-то парень, показавшийся отчего-то знакомым, хотя на раздумья, где я мог его видеть, времени уже не было. Палец повел спусковой крючок, и вторым планом я отстраненно удивился, когда только успел спустить скобу предохранителя? Бухнул, утонув в череде себе подобных, первый выстрел, разнеся голову «знакомца», прицел переместился на радиста, дернувшегося к оружию, и тут уже было не до снайперской изощренности: я твердо зафиксировал верхнюю часть корпуса с запасом его перемещений в пространстве, и вновь вдавил спуск. На деле эта пара выстрелов едва ли заняла две секунды.
    Да, две секунды. И десять мертвых тел. Прости нас, Господь! Мы не могли иначе. Не поручусь за всех, но лично я куда бы с большим удовольствием пленил врага и передал его в соответствующие инстанции, но, во-первых, вряд ли бы враг такое позволил, а во-вторых, тащить боевое отделение противника по горам, кишащим его дружками − занятие благородное, но неблагодарное. Хотя на всякий случай у каждого из нас припасены притороченные к поясам наручники. Но это на тот случай, если зацепим каких-нибудь подозрительных хмырей поблизости от позиций федеральных войск.
    Рация еще работала, и когда я приложил наушник к щеке, различил взволнованный и очень близкий голос с вопросительной интонацией, что мне не понравилось, − значит, выстрелы и, вероятно, предсмертные выкрики долетели до ушей противника. Теперь нам предстояло спешно уносить ноги, ибо новичку ясно, что связь велась с базовым отрядом, возможно, располагавшимся неподалеку. По коротким взглядам сослуживцев я понял, что мыслят они аналогичным образом. Однако предстояло доделать обычное военное дело − пополнить полезными трофеями боекомплект, изъять документы и вывести из строя ненужное нам оружие.
    Я обыскал “знакомца”, лица которого, впрочем, теперь не смог бы узнать и самый ближайший родственник. Собственно, лица как такового не было, сплошное месиво.
    Карманы камуфляжных штанов пусты, футболка, почерневшая серебряная цепочка с таким же серебряным медальоном в форме львиной головы, пояс с кобурой, в ней − потертый “Макаров”…
    − Да вон его шмотки, − кивнул мне лейтенант Рогальчук − лобастый конопатый дылда, с интересом изучающий плоские и сразу видать, дорогущие швейцарские часы, снятые им с радиста. Посоветовал мне: − Куртец там нормальный, примерь, а то поободрался, как бродяга захолустный.
    Действительно, в стороне от трупа, плотно свернутые, лежали очень полезные вещицы: импортный бронежилет, камуфляжная курточка с тонкой шерстяной подкладкой, с иголочки, и − отечественный «калаш» со сдвоенными магазинами, перехваченными изолентой.
    Я примерил куртку, скинув свою − пропотевшую, с лоскутами прорех, полученных от двух ночных неудачных падений на горных тропах.
    Ощупал карманы. Так… Вот оно − паспорт! Ого, британский…
    − Похоже, − сказал Рогальчуку, − завалили мы, братцы, подданного ее королевского Величества…
    − То-то я вижу, он не такой шерстяной, как эти… − откликнулся Рогальчук, подразумевая растительность на телах кавказских орлов и ее практическое отсутствие на видимых частях тела убитого европейца. − Хе, − продолжил не без удивления, вглядевшись в фото на паспорте. − А этот… как его… Томас Левинтон… На тебя, Макс, в натуре смахивает. Точно! Вы глядите, ну, точно наш Макс! − обратился к ребятам, шмонающим трупы, но те лишь досадливо отмахнулись − мол, не до праздных бесед, пора уходить!
    Ах, вот откуда этот момент узнавания… Да, парень похож на меня. Был похож. Не скажу, чтобы уж очень, но что-то такое…
    − Двигаем! − донесся голос командира, и вслед за этим прошуршала в листве отброшенная в сторону затворная рама от пистолета, дабы оружие не досталось врагу. Хотя враг тут все наверняка обнюхает в радиусе ста метров. И все для себя полезное соберет и должным образом скомпонует.
    − Сколько еще до наших-то ковылять? − донесся риторический вопрос.
    Ответ командира был уклончив, хотя и оптимистичен:
    − Не переживай, в любой лес мы заходим максимум до середины, а после мы уже идем из леса…
    И опять мы двинулись путаными тропами через враждебно тыкающиеся в лицо ветви, и каждый ощущал тревогу каждого: мы явно и серьезно засветились с этим побоищем, а впереди двадцать горных километров до базы. На маршруте − скалы и заросли, но что всего хуже − участки с открытым пространством. Их преодоление − под прикрытием товарищей, поодиночке, требует полной выкладки, а значит, ночлег будет на голой земле, сыр, тревожен и зябок, а после начнется не менее коварное утро, а вот чем утро закончится и перейдет ли оно в день − вопрос безответный.
    Лично же я − Максим Трофимов, капитан спецназа ГРУ, прошедший все чеченские войны без единого ранения и считавшийся счастливчиком, находился в данный момент в самом бесперспективном положении среди своих боевых сослуживцев. На текущем отрезке времени рисковали мы все одинаково, но если те, кто шагал рядом, предвкушали все прелести казармы − горячую жратву, двести грамм, а то и всю поллитру, приятное и очень надежное общество соратников, а затем − уютную койку аж с простынями, то я таковыми видениями будущего не утешался. Наоборот, полагал, что ждет меня не халва с мандаринами, а хина и плесень… И, ступая десантными башмаками с мыска на каблук привычной бесшумной походкой, вминая в травку прошлогодний ветхий лист, думал и вспоминал не столько о хорошем, сколько ничего хорошего не предвещающем.
    Вообще-то, я дурак. И человек неосторожный. Хотя окончил разведшколу и научен, казалось бы, истине истин в своей профессии, а именно: слова и поступки умей анализировать, а затем, исходя из анализа − прогнозировать. Вот, скажем, сейчас, когда мы уходим с места побоища, то знаем, что превосходящие силы противника рано или поздно это место навестят и, если займутся нашим преследованием, оно будет подобно гонкам наперегонки, поскольку окопаться на данной местности нам негде, рассосредоточиться − бессмысленно, а маршруты движения − наперечет. Вернее, маршрут для нас приемлем лишь один − самый короткий. На длинном нас перехватят. И как бы не исхитряться, а следопыты у них не чета нам, они эти горы и тропы с детства знают, и никого мы тут не запутаем. Значит, прогноз номер один такой: кто быстрее к финишной ленте придет, тот и выиграл. Но есть и прогноз номер два: вполне возможно, мы двигаемся в сторону засады. Тогда − привет всем ныне живущим! Существует, правда, и прогноз номер три: вокруг нас несколько группировок, и сейчас они берут нас в «коробочку». Судя по сведениям, которые мы получили во время нашей вылазки от агентуры, этот третий поганый прогноз очень даже реален.
    Но толку от этих прогнозов? Эх, сбиваюсь я с темы… Прогноз моих сегодняшних действительно неотвратимых уже неприятностей, мог бы сделать и самый тупой обыватель, сознающий элементарную ответственность за незаконное хранение оружия. В домашних, естественно, условиях. Сознавал я ее, ответственность? Да. Но так, отстраненно. Подобно моим дружкам, перетаскавшим из воюющей Чечни в мирную Москву горы опасного железа благодаря личным связям с нужными контролирующими инстанциями в военном аэропорте… Кто-то, может, стволы и для продажи “конрабасил”, но в основном везли для себя. Руководствуясь “сувенирным синдромом”, вероятно. А ведь действительно, − какая страна, такие и сувениры. Из страны Чечни лично я притащил немного, но и немало: “кипарис”, “кедр”, “калашников”, − это автоматы; “ТТ”, “макаров” и “глок” с заводским долгоиграющим глушителем. Ради чего? Чтобы потешить мужское самолюбие, да и вообще, дожив до старости, поглаживая неверной рукой вороненую сталь и высокопрочный пластик, умиляться воспоминаниями? Нет, скорее я руководствовался расплывчатой, но практического свойства мыслишкой: время на дворе неспокойное, вдруг чего, а тут “чистый” ствол − надежа и опора…
    А дальше злой дух, кто эти мыслишки нашептывал и к авантюризму подзуживал, вел уже свою работенку по накатанной колее… Вот кто все детально, долгосрочно и без осечек спрогнозировал! А мне бы и одной осечки хватило для полного счастья, и дорого бы я за эту осечку дал! Но пистолет “глок” на нее, увы, не сподобился…
    Дело же было так. На выходные я с подругой Татьяной поехал на дачу. Дача у меня папина, в советские времена построенная, удобства на улице, участок десять соток, и выходит участок на край глубоко заболоченного леса. Сначала идет ивняк, потом болото, а потом уже болото в лесу. Еще с незапамятных времен поставил папа в пролет забора, выходящего на эти безлюдные хляби, огромный толстенный щит из обитого жестью бруса. На щит крепились мишени, и я, малолетний стрелок, лупил по ним из духовушки, постигая азы стрелкового мастерства; потом, сообразно моему растущему возрастному цензу, папа − отставной полковник милиции, доверил мне находившийся в его владении мелкокалиберный пистолет, и под родительским контролем я начал осваивать навыки пулевой стрельбы.
    Затем я отслужил в армии, папа умер, пистолет куда-то задевался, а щит как стоял, так и остался стоять. А бумажный рулон поясных мишеней хоть и покрылся легкой плесенью, и пожух, валяясь без дела на шкафу в одной из дачных комнат, но дошло до него: заставил меня развернуть его злой дух!
    Летние выходные, благословенная пора! Вся Москва рвет колеса на природу. Железнодорожные и автомобильные.
    Мама сослалась на плохое самочувствие, оставшись в Москве, и решили мы с моей подружкой Татьяной позагорать на природе вдвоем. Тем более я пребывал в краткосрочном отпуске. “Глок” я только что привез из Чечни, и на дачу его взял не без повода: спрятать в тайнике. Тайник оборудовал еще батя, там он держал мелкашку и два кавказских кинжала, оставшихся мне в наследство − хорошие клинки еще девятнадцатого века, − боевые, без украшательских изысков. Куда вот мелкашка делась? Но эта пропажа, похоже, так и останется загадкой.
    Тайник, в общем-то, прост: стены гаража секционные, двухслойные, заполненные пенопластом; одна секция со съемной панелью. Но хрен догадаешься, что панель можно снять! Тем более, надо открутить восемь ржавых болтов. Там-то, за этой панелью, в промасленной мешковине и хранятся мои боевые трофеи. Вот спроси: а зачем? А вот и отвечу: на всякий-разный случай… А на какой? А вот на всякий!
    Туда было предназначено кануть и “глоку”, но сначала “глок” должен был выстрелить!
    Танька − баба заводная, с характером авантюрным, − рыжая и голубоглазая бестия, − отчего-то испытывала к оружию абсолютно неженскую страсть и вцепилась в этот «глок» мертвой хваткой, после чего заныла: мол, дай хоть разок стрельнуть, любимый…
    Мне было жаль дорогих импортных патронов, но парочкой из них я решил пожертвовать, − как не уступить даме в предвкушении ее ответных услуг? И, развернув увядший рулон с мишенью, прикрепил его на щит.
    Нужно заметить, что до момента приготовления к прицельной стрельбе, мы угостились шашлыками и разнообразными спиртными напитками у нашего соседа по даче дяди Левы, и находились в легкой степени опьянения, чем все и сказано.
    Татьяна изготовлялась к стрельбе, палец ее уже давил на спуск, когда скрипнула глухая входная калитка, возле которой я оставил грабли; затем услышался короткий мат, мы с Таней синхронно обернулись, и прежде, чем я понял, что к нам притащился по неведомому поводу сосед дядя Лева, наступивший на долбанувшие ему по лбу грабли, щелкнул затвор “глока”, выбросив гильзу, и сосед, вновь повторив нецензурное слово, вывалился навзничь за пределы двора.
    Меня обдало как горячечным жаром. Я выбил “глок” из руки Татьяны и поспешил к поверженному телу. На рубашке дяди Левы расплывалось кровавое пятно.
    Далее события понеслись вскачь. Страх и растерянность сменились некоторым облегчением, когда выяснилось, что пуля навылет пробила край грудной мышцы, и опасности для жизни ранение не представляет. После моя подруга, работающая медсестрой в военном госпитале, отзвонила знакомому хирургу, с истерикой в голосе описала ему произошедший кошмар, присовокупив, что сегодня точно не ее день, не Татьянин; хирург срочно прибыл к пострадавшему, оказал необходимую помощь, оставил нам столь же необходимые медикаменты для дальнейшего лечения и отбыл обратно.
    Дядя Лева − крепкий милицейский пенсионер, сослуживец покойного папаши, произведенные над ним процедуры, перенес относительно спокойно, хотя не без злобных матерных комментариев, конечно. Мужик он язвительный, вредный и жадный, но долгое наше соседство сыграло свою положительную роль: автора выстрела он не рассмотрел, вину я взял на себя, а сдавать меня он не собирался, хотя сразу же заявил о необходимости денежной компенсации.
    Размер компенсации уточнился на следующее утро, когда мы с Татьяной, проведя незабвенную ночку, явились под его испытующие очи.
    − Десять тысяч долларов, − вместо приветствия молвил дядя Лева.
    Сторговались на пять. Как раз пять тысяч трофейных долларов, изъятых с трупа одного из бандитов, я привез из командировки. Но потратить их мне была теперь не судьба.
    Я рассчитался с соседом, полагая, что лучше было съездить на эти деньги не на дачу с кривобокой печкой, а на какие-нибудь острова с кондиционерами и джакузи, и отправился с Танькой в дом, где нас ждала постель с измочаленными за ночь простынями.
    А потом минуло воскресенье, а заодно и мой отпуск, и я вновь отправился в беспокойную Чечню.
    Там-то меня дядя Лева и достал!
    Под вечер, когда я культурно отдыхал с друзьями, поедая баранину под гитарный перезвон и стук стаканов, позвонила Татьяна. И с первых же ее слов я понял, что вляпался в глубокую яму с дерьмом до краев…
    Нет, дядя Лева не намеревался нарушить наш добрососедский договор, ни в коей мере не намеревался! Однако, навестив сбербанк, куда понес свой гонорар за бытовое ранение, был в данном учреждении задержан, препровожден в отделение милиции, где ему доходчиво объяснили, что пять тысяч долларов, которые он пытался сдать на ответственное и взаимовыгодное хранение, оказались высококачественной фальшивкой, и теперь следует объяснить природу происхождения данных нехороших дензнаков.
    Тут дядю Леву, заслуженного милиционера, отсидевшего в обезьяннике с хулиганами, проститутками и бомжами, понесло в даль признательных показаний без намека на тормоза. И я его понимал. Сначала граблями по башке, потом пуля едва ли не в сердце, а после подстава с американскими тугриками!
    В общем, дядя Лева сдал меня, что называется, по описи. И радостные менты, прихватив умную собачку, тут же нагрянули ко мне на дачу, и без особых временных затрат, как поведала Татьяна, обнаружили мой сверхнадежный тайник со всем огнестрельным арсеналом.
    − Макс, − прочувственно сказала мне подруга, − прости, конечно, но мне пришлось подтвердить: стрелял ты… Случайно, естественно…
    − Ну, так оно и было, − подтвердил я, понимая, что разговор вполне могли фиксировать, а неприятностей Таньке я не хотел.
    − И что теперь? − спросила она.
    − Теперь у меня просьба, − ответил я. − Колбасу мне в камеру носи твердую, долгоиграющую. И такой же сыр.
    − И ты еще шутишь!
    − Это не шутки, Танечка. Это как раз очень важная вводная.
    Буквально через час меня вызвал командир, сказав, что по поводу моей персоны ему пришла телеграммка из Москвы, − дескать, отправить меня с первым же бортом в столицу. Я честно обрисовал ему ситуацию во всех деталях, на что получил задумчивое резюме: давай-ка завтра двигай в тыл врага, будет неделька форы на раздумье, а там − посмотрим…
    Ну и чего смотреть? Побыл я в тылу и возвращаюсь из этого тыла. А, вернувшись, полечу в направлении тюрьмы. С наилучшими характеристиками − единственное, что утешает.
    Главное, не брать на себя контрабанду. Оружие приобретено мною или же найдено в Москве. Фальшивые доллары? Ну, всучили их год назад при продаже автомобиля. Остается незаконное хранение огнестрельного оборудования и неосторожное нанесение телесного повреждения. С дядей Левой на материальной почве, думаю, сойдемся, деньжат подзайму, накатает он бумагу об отсутствии претензий и, приняв во внимание два моих боевых ордена и три медали, влепят мне условный срочок…
    Вот такая оптимистическая трагедия. Остается, правда, много всяческих “если” и “но”. И зависят они от упертости следствия, прокуроров и судей. И коли будет упертость, будет и основательный срок. Но и при самом благоприятном развитии событий в ГРУ меня держать не станут, это даже не обсуждается, капитанские погоны сорвут и − куда подаваться? Специальность в дипломе у меня специфическая: «Командир диверсионно-разведывательного отряда». С ней только в частные охранники. Но с судимостью в охранники устроиться весьма проблематично. Короче, как ни крути, а прошлая жизнь со всеми ее достижениями и планами уже неотвратимо катится под откос.
    И угол наклона этого откоса неизвестен.

ГЕНРИ УИТНИ

    Я так и знал, что этой икебане из безответственных дураков и лодырей, именуемой моим семейством и прислугой, нельзя доверить присмотр за какой-нибудь черепахой в аквариуме, а уж что говорить про надзор над семилетним, гормонально-возбужденным котом! Они мне напоминают вентиляторы, − крутятся весь день, а толку − один ветер.
    Да, я специально отказался кастрировать Патрика, − в конце концов, это надругательство над природой. Да, к ночи он лбом вышибал входную дверь и орал как ошпаренный, стремясь к свободе и к неведомым подругам, но ведь поутру всегда приходил обратно − благостный и смиренный, пускай порою ободранный конкурентами и изгвазданный, как пехотинец после полевых учений. Всего-то дел: помыть кота и обработать его царапины. Согласен: Патрик, благодаря своим сиамским кровям, обладает нравом решительным, бескомпромиссным, и ближние мои его всерьез опасаются, ибо, что не по нему − он превращается в монстра, способного сигануть на высоту человеческого роста и разорвать все, что попадется под его мощные клыки и бритвенной остроты когти. При этом его не устрашит никто и ничто: помню, как он загнал в угол пнувшего его телемастера, и тот, обливаясь кровью, визжал от ужаса, покуда не пришел я и не утихомирил своего паршивца. Кстати, мне от него тоже доставалось: однажды прокусил руку, и я лечил ее едва ли не месяц. Но дело не в этом. Можно, в конце концов, надеть толстые перчатки и втроем его удержать. Один − голову, второй и третий − лапы; четвертый, шофер, к примеру, в это время вполне способен дезинфицировать рану на голове, от которой и пошло заражение.
    Нет! Едва я отлучился из дома, эти болваны напрочь забыли про моего кота! И всю неделю, покуда я находился в Англии, Патрик был предоставлен сам себе. Лишь когда дело дошло до предсмертных конвульсий, они вызвали врача, сказавшего, что надежд практически нет. Я побросал все и вылетел в Вашингтон. Перед глазами же стоял мой красавец кот. Он красив и огромен. Палевый, с голубыми глазами, черно-коричневой мордахой и такими же чулками на мощных приземистых лапах.
    Мы живем за городом, в замкнутом поселке с большими участками, и здесь, под сенью вековых дубов, на солнечных лужайках, Патрику раздолье. Если бы еще не соседские коты и собаки. Собак, впрочем, Патрик не боится. Напротив, все псы в округе, поджав хвосты, убираются восвояси, только завидев его, забияку. Соседскому ротвейлеру он задал такую трепку, что дело едва не кончилось судом, хорошо, хозяин собаки мне прекрасно знаком − мы с ним когда-то служили в ЦРУ и теперь захаживаем друг к другу в гости.
    Мой бедный кот! Он лежал на подстилке, застеленной простыней, редко и тяжело дыша, но, заслышав мой голос, открыл глаза и посмотрел на меня с такой тоской и отчаянием, что сердце мое оборвалось.
    Я не отходил от него, поглаживая бедовую головенку, − крутолобую, с многочисленными шрамами от былых стычек и с содроганием смотрел на свежую повязку, наложенную врачом. И во взоре Патрика отчетливо читалась и благодарность, и радость встречи со мной, и надежда.
    По-моему, старея, я становлюсь все более сентиментальным, и придаю главенствующее значение тем вещам, мимо которых раньше бестрепетно проходил мимо. Хорошо это или плохо − не знаю.
    Я позаботился о том, чтобы толстая Клэр, в чьи обязанности входила стряпня, отныне стала сиделкой; далее договорился с ветеринаром о его следующем визите и об услугах медицинской сестры, должной делать регулярные уколы и чистки раны. Отдавать Патрика в госпиталь я не пожелал − он должен находиться в своем доме, с близкими, а не в какой-то ужасной клетке, рядом со страдающими животными.
    Затем я устроил большой разнос. Досталось всем. И жене, и дочери, и сыночку, не говоря о прислуге. Досталось даже охраннику, хотя парень был со мной в Лондоне и повлиять на случившееся не мог. С другой стороны, профилактика не повредит. Пусть бездельники знают свое место!
    Жена Барбара лепетала, что не различила в поведении Патрика ничего настораживающего, а рану просто не разглядела. Естественно! Тщательно она разглядывает только свою физиономию, бриллианты и платья, которых у нее хватило бы на десяток бутиков!
    Уткнувшиеся в свои компьютеры дочь Нина и сын Марвин вообще продемонстрировали вопиющую отстраненность от произошедшего, − дескать, кот признает только меня, их не воспринимает вовсе, к тому же существует прислуга, а они заняты куда более весомыми проблемами.
    Какими еще проблемами?! Сидеть день и ночь, упершись носами в бездушные мониторы? Впрочем, тут я не совсем прав. Нина − целеустремленная девочка, ей двадцать пять, она искусствовед, окончила университет и ныне учится на режиссера, желая голливудской карьеры. Что же, я не против и помочь ей, связи с серьезными продюсерами у меня есть. Она очень красивая, с великолепной фигурой, ясными голубыми глазами, обожает теннис и плаванье; единственное, что всерьез заботит меня − стаи настырных женихов, крутящихся вокруг нее, как осы у банки с медом. И еще − ее бесконечные путешествия по миру в компании разного рода балбесов. И ладно бы − путешествия респектабельные, с остановками в приличных отелях, однако − ничего подобного! Они едва ли ни пешим порядком пересекли вдоль и поперек Индию, Таиланд и какие-то африканские территории, питаясь черт знает чем, и ночуя порой под открытым небом!
    Стоп. Я становлюсь сварливым снобом. Когда мне было двадцать, и я впервые попал в Азию, то был очарован ее дикими красотами и сумасшедшей экзотикой. И даже ел жареную кобру. По вкусу − рыба и рыба… Пил кровь, выпущенную из ее сердца и даже разбавленный спиртом яд… Сейчас же − откровенно недоумеваю над такими своими выходками. И не нахожу ни на йоту завлекательного в этих странах третьего мира − серых и грязных, наполненных бесчисленными опасностями. Насекомые, змеи, вирусы, наконец, нищета и преступность… Да, культуры третьего мира любопытны и заключают в себе немалые ценности сегодняшней цивилизации, однако изучать данные ценности можно в тамошних музеях, куда приезжаешь из отеля с бассейном и рестораном на машине с глухо закрытыми окнами, которые то и дело царапают местные нищие своими грязными ногтями.
    Кстати, казус. Мой малолетний сынок Марвин, увидев имеющийся в моем доме древнеегипетский папирус с изображениями птицеголовых языческих божеств, никак не мог взять в толк, что они изображают, однако мое объяснение, что это, дескать, древние комиксы, вызвало в нем безоговорочное понимание их назначения.
    Я объездил весь мир, и пришел к выводу, в котором меня не переубедит никто: самая лучшая страна − это наши Соединенные Штаты. Есть еще Западная Европа, где каждое государство отличают свои прелести, но скученность, сомнительная экология и неясные политические перспективы никогда бы не подвигнули меня переехать туда. Благословенное пространство Америки, защищенной двумя океанами, ее земли, протянувшиеся от полярных широт до коралловых тропиков, заключают в себе, пожалуй, все, что может выбрать для себя человек. И даже в самой дикой глуши моей страны один шаг до всех благ цивилизации.
    Я люблю свою страну. Она дала мне все, чем я горжусь. Образование, семью, положение в обществе. Я − глава крупнейших корпораций, член Большого Совета и являю собой часть того организма, отделение от которого сродни ампутации. А таковая вероятна лишь в том случае, если я буду являть собой опасную для организма патологию. Что едва ли возможно, хотя в нашей среде бывали огорчительные прецеденты. Достаточно вспомнить Кеннеди. Но в данном случае проблема заключалась в неспособности вознесшегося на вершину власти человека проявить добрую волю к компромиссу. Хотя − о какой такой вершине власти я говорю? Да и кто такой наш президент? Что нынешний, что предыдущие? Эти ребята − чемпионы, выигравшие помпезное соревнование. Это − символы, знаки, олицетворения империи, но, да и только. Глашатаи власти. Они ничего не решают, и любого из них безболезненно меняет другой, подобно афише очередной премьеры на фасаде кинотеатра. А настоящая власть, наши кланы, не нуждаются в рекламе. Они, как деньги, любят тишину. И не нуждаются в выборах, ибо как монархии, а не временщики, обладают преемственностью и не ограничены в полномочиях согласно сроку избрания и волеизъявления тупых масс. Вот оно − главнейшее достижение нашей Системы! Системы, стабильно живущей в каркасе идеологии и экономики, нерушимом и прочном, как гранитная скала! Хотя…
    Да, есть всякого рода сомнения. Надеюсь, они субъективны. Но погружаться в них не время. Время разобраться с текущими делами. Через час − совещание с управляющими компаний, затем встреча с людьми из Конгресса, − они активно лоббируют наши инициативы, связанные с ракетостроением, и, наконец, к вечеру мне надлежит быть у председателя Большого Совета. Подозреваю, по вопросу деликатному, связанному с моими конкурентами, парнями чрезвычайно влиятельными. Вот тут-то и предстоит тот самый компромисс, которого я втайне весьма опасаюсь… Ибо стоить компромисс будет многие миллионы.
    Я прошел в комнату к сыну, потрепал парня, раздраженно отмахнувшегося, по упрямой голове в знак примирения − я вообще-то отходчив, в отличие, кстати, от своих домашних; затем прошел в спальню, где у трюмо застал наводящую косметический лоск супругу.
    Ее лиловое вечернее платье лежало на покрывале постели. На платье − колье из отборных розовых жемчужин. Судя по всей этой шелухе, она намерилась выбраться в свет.
    − Куда-то собираешься?
    − Сегодня нас приглашают Джексоны…
    О, Боже! Переться к этому отставному сенатору, тупому болвану, выслушивать его излияния о необходимости своего политического воскрешения, и о кознях врагов, не дающих ему развернуться… Наши жены, впрочем, дружат и, зацепившись языками, щебечут часами о всяческой муре, не в силах оторваться друг от друга.
    − Сегодня я вызван к Большому Боссу, − сказал я веско. − Кроме того, у меня совещание в Вашингтоне и визит в Нью-Йорк.
    − Летишь вертолетом? Как я боюсь этих вертолетов…
    − На машине мне не угнаться за моим графиком.
    − Нет проблем, − отозвалась она, тщательно подводя карандашом края губ. − Я съезжу одна, не привыкать. − В тоне ее сквозило холодное разочарование.
    Я помялся, не зная, что сказать. Наконец, произнес:
    − Думаю, Патрик выкарабкается.
    − О, наш бедняжка! − произнесла она с искренним вздохом.
    Я подумал, чтобы сказать еще. Спросить, будет ли ее сопровождать Майк? Этот красивый тридцатилетний организм с недавней поры − ее неразлучный охранник. Большая молекула.
    − Майк едет с тобой? − Мой голос звучал нейтрально.
    − Да, а что?! − Барбара повернулась ко мне. В тоне и взгляде ее сквозил явный вызов.
    − Ничего… − Недоуменно передернув плечами, я вышел из спальни.
    Диалог мог развиваться и по иному сценарию. К примеру, я мог заметить, что мне не очень понятна ее привязанность к этому биороботу с идеальной прической, мужественным лицом и парой извилиной в мозгах, если таковые вообще имеются. Однако мой намек на адюльтер получил бы достойный отпор, ибо я, увы, был пару раз по собственной оплошности уличен в похождениях на стороне, и эта “пара раз” вспоминается при каждом удобном случае. В свою очередь я никакими свидетельствованиями в отношении неверности Барбары не располагаю, да и располагать не стремлюсь − к чему? Нам обоим под пятьдесят, мы явно охладели друг к другу, близость с ней подчас означает для меня выполнение необходимой обязанности, и это угнетает. Так что ревность в моем положении это всего лишь подозрение в том, что изменяешь не только ты, но и тебе. Да и сколько нашего брата мечтают о женщине, которую могли бы любить, уважать и… обманывать. Почему? Видимо, большинство женщин хотят многого от одного мужчины, а большинство мужчин одного, но от многих женщин.
    Чего греха таить, я люблю позабавиться с девочками, а, кроме того, у меня есть любовница и пара устойчивых связей с женщинами, давно и искренне мне симпатизирующими. Одна живет во Флориде, другая − в Нью-Йорке. Эти связи уже практически родственные, и никакими взаимными обязательствами нас не обременяют. Секс в данном случае скучен (по крайней мере, для меня), и напоминает естественное приглашение на чашку кофе, когда заходишь к знакомым или в какой-нибудь офис.
    Свою жену я люблю и очень к ней привязан. Она хороший и добрый человек. В ней сразу чувствуется порода: предки ее − английские и германские аристократы. Высокая, с прекрасной фигурой, я с гордостью показываюсь с ней на людях. В юности она была просто красоткой, и когда я впервые увидел ее, мое лицо просто жаром обдало. Я сразу же понял: это − моя судьба! Она казалась мне воплощением мечты − сладостным, невероятным чудом. Сам я из довольно простой семьи, выходец из Флориды, где и до сей поры проживают все мои родственники, а Барбара − дочь магната, и в семью его я попал через многие тернии. Меня вообще воспринимали там, как надоедливое насекомое, и, кто знает, отчего ее папаша не прихлопнул меня как комара? Думаю, все решила наша отчаянная любовь. Я, как мой бедолага-кот, стремящийся к своим подругам, вышиб бы лбом все стоящие на пути к ней двери. И, как понимаю, ее покойный отец решил − пускай девчонка поразвлечется с этим дурно одетым провинциалом, которого, увы, придется устроить на приличную должностенку в одной из компаний. А потом бросит его, получив хороший урок. Желающие занять вакансию из своего круга всегда найдутся. Тем более у Барбары были два старших брата, наследники состояния, на которых отец сильно уповал. Очень толковые и симпатичные ребята, но так вышло, что в один год заболели каким-то жутким гриппом и один за другим скончались. Это был страшный удар! Я в свою очередь очень тепло относился и к тестю, и к теще, никогда не зарился на их капиталы, и вкалывал без продыха на государственной службе, самостоятельно устраивая свою жизнь. Однако после трагедии с сыновьями все внимание тестя переключилось на меня, и я не подвел старика. Постепенно бразды правления его корпорациями перешли ко мне, и мощь их я увеличил на десятки порядков! Уже на склоне лет мой тесть, питавший ко мне безусловные отцовские чувства, ввел меня и в Большой Совет, о существовании которого я лишь неотчетливо подозревал. Точнее, слухи о Совете витали в обществе постоянно, подобно россказням об инопланетянах, но кто и когда этих инопланетян доподлинно видел? На прошлой неделе, кстати, один тип из телевизора утверждал, что наш президент имел сексуальный контакт с инопланетянкой, и в доказательство ссылался на то, что президент не выступил с официальным опровержением.
    Мы с женой просто обхохотались. У нее редко бывает такое веселое настроение, обычно она замкнута, хотя и приветлива. Думаю, тут дело во мне. Она подозревает, что близость с ней для меня в тягость. И это правда, но пересилить себя не могу. Все началось года два назад, когда я увидел на ее спине небольшую папиллому. Она, видимо, откладывала визит к врачу в боязни неминуемой операции и скрывала это от меня, а я сделал вид, что ничего не заметил, дабы не испортить ей настроение, зато здорово испортил его себе. Я всегда потакаю ей, когда чувствую, что она желает что-то сохранить в тайне, и не лезу с расспросами. Так случилось и в тот раз, но после, уже невольно, я изучающе подметил всякие выросты и несообразности на ее коже, − некогда чистой, гладкой, необыкновенно нежной, без единого изъяна. И всякое желание спать с ней откровенно пропало. К тому же у нее начал слегка отвисать живот и несколько пополнели бедра.
    А эта проклятая папиллома с тех пор словно поселилась у меня в мозгу, вызывая чувство брезгливости.
    Теперь мне всякий раз больно вспоминать о том, какой жена была прежде, покуда ее не начало разрушать время. Вообще больно смотреть, как разрушаются люди, которых ты знал, а особенно те, кому ты симпатизировал. Наверное, прежде всего из-за того, что подспудно понимаешь, что разрушаешься сам и конец неминуем.
    Мы давно спим с женой в разных комнатах. Так удобнее и мне, и ей. Нас связывает привычка, дети и наше общее состояние. Мы оба подумываем о разводе, и оба знаем, что каждый подумывает о нем, но никогда не заводим об этом речи, даже когда крупно ругаемся. В первую очередь нам не даст развестись именно состояние, поскольку его раздел практически невозможен. Раздел способен потрясти национальный рынок. Да и не только национальный. И этого никто не допустит. И моя супруга понимает это ничуть не хуже меня. Иной раз мне кажется, что, случись с ней какая-нибудь автокатастрофа, это решило бы много проблем в мою пользу и повернуло бы жизнь к лучшему: я хотя бы избавился от какой-то внутренней, гложущей меня зависимости, однако я стыжусь подобных мыслей и прошу за них прощения у Создателя.
    Впрочем, что за праздные мысли о разводах и разделах? Мы вполне ладим друг с другом, а разрываться между семьей и медициной в нашем положении не приходится. Из властьпридержащих эту роскошь позволяют себе единицы, но дело, как правило, кончается плачевно. Лично мне достаточно примера британской королевской фамилии. Бедная глупышка Диана, поплатившаяся головой за свою детскую непосредственность… А вернее, за полное непонимание своей ответственности и безответственности, когда она, принцесса, была готова родить брата наследника престола от какого-то безродного, пускай и состоятельного араба. Настоящая аристократка тем и отличается от уличной шлюхи, что знает правила игры и неукоснительно придерживается их. Как человек, пришедший на работу в ЦРУ, уверен, что за нарушение установленных правил ему грозит смерть, так и дама, вышедшая замуж за принца, попадает в особую сферу юрисдикции. Но хорош и этот принц Чарльз, от которого буквально несет кретинизмом… Вот они − закат и деградация монархий, − институтов клоунад, давно утративших свое былое сакральное предназначение. Впрочем, их представители, − те же шоумены, они на виду, как павлины в зоопарке, а мы, − имею в виду Большой Совет, в публичности не нуждаемся и отсутствием популярности в массах не тяготимся.
    Тут меня поразила мысль: а как же Патрик будет какать? Он же совершенно недвижим…
    Я вызвал толстую Клэр.
    Виноватым голосом (последствия взбучки), она поведала, что кормит Патрика с ложечки и ежечасно меняет ему простыню, ибо писает он регулярно, но никаких распоряжений относительно иных отправлений от ветеринара не поступало.
    Проклятые бестолочи!
    Я позвонил этому коновалу, стараясь говорить крайне корректно, ибо, увы, зависел от его услуг, но участливый спокойный баритон опытного мздоимца ответил, что пищеварительный тракт сам справится с проблемой и никакого дополнительного вмешательства не потребуется.
    Меня озадачила такая легкомысленность…
    Впрочем, что ждать от этих докторов, кроме счетов? Черствые, циничные обезьяны.
    Клэр предложила помассировать Патрику живот, но я категорически запретил ей прикасаться к бедному коту, решив выждать время, и с тяжелым сердцем отправился на совещание в Вашингтон. Ничто так не мешает радоваться жизни, чем сама жизнь.

ЗАСЕДАНИЕ СОВЕТА. ДО 11.09.2001 г.

    − … И еще меня крайне тревожит, господа, движение нашей экономики в сторону ее виртуализации. Биржа перегрета и готова взорваться. Отношение капитализации акций наших компаний составляют к реальному росту прибылей подчас сотни процентов!
    − Вы преувеличиваете.
    − Я не говорю о ваших компаниях, Джонатан. У той же Yahoo данный показатель перевалил за тысячу процентов! И Yahoo − не исключение. Ее примеру следуют практически все предприятия, формирующие индекс NASDAQ. Половина населения страны − держатели акций структур «новой экономики», и я вижу, что их биржевые вожделения воплощаются в автономный мир призрачных финансов.
    − Уточните.
    − Пожалуйста: ценовые тренды существуют вне хозрасчетного фундамента. Причем − повсеместно. При этом доходы тратятся не на развитие бизнеса и технологий, а на манипуляции с общественным мнением, презентации, поддержку популярности, и всякого рода воздействия на коллективную психологию держателей акций. В это трансформируется и биржевая аналитика. Портрет нашей экономики − это портрет Дориана Грея.
    − Надеюсь, не в финале его карьеры?
    − Я тоже на это рассчитываю, но зловещие признаки мы тщательно ретушируем. Мистер Пратт, вы что-то хотели сказать о проблеме информатизации…
    − Да, поскольку я представляю авиацию, и о наших новациях с электронными билетами и компьютерным управлением их продажами вы знаете… Но мне хотелось бы расширить тему. Я имею в виду повальную информатизацию производства и перманентный upgrade. Они дают положительный эффект лишь в очень узком экономическом секторе. В широком же плане это почти никак не сказывается на хозяйственных достижениях. Выгоды несопоставимы с затратами на капитализации фирм, работающих на рынке информационных технологий и услуг. Акционеров убеждают, что сдвиги произойдут позже, и, эксплуатируя такие ожидания, действительно можно получать стабильный и основательный доход, но суть его порочна, и входит в противоречие с объективными хозрасчетными показателями. Сектор реального производства утрачивает свое значение…
    − Мы перебарщиваем в виртуальной игре с финансами, это верно. Объем денег на рынке деривативов чрезмерен. Рынок опционов, свопов, варрантов, фьючерсов, опционов на фьючерсы выплеснулся за все какие-либо приемлемые границы. С другой стороны, военно-промышленный комплекс − основа геополитического влияния, где и в самом деле существует явное производство, утрачивает не только свою мощь, но и оправданность. Он обеспечивает нам доминацию в мире, а его неуклонно разрушают игры с виртуальными финансами. Продлись такое положение дел еще с год, и грянет катастрофа. А мы успокаиваемся своей же пропагандой.
    − Это верно. Я посмотрел цифры роста ВВП, в них − потенциальные затраты граждан на жилье, но откуда взялся этот произведенный кусок, в случае, если жилье − частное? Мы оторвались от реальности старых объективных оценок. Если угодно − консервативных. Я не стану называть имена некоторых наших коллег, присутствующих здесь, но им пора задуматься, что будет, если критическая масса выпущенных ими акций будет востребована в некий реальный эквивалент?
    − Вы имеете в виду деньги?
    − Или деньги, или торговое покрытие. Вы понимаете, что, пойди такой процесс требований лавинообразно, мы столкнемся с тотальным крахом всей мировой финансовой системы, поскольку она прямо связана с долларом.
    − И с нашей экономикой в целом, помимо того.
    − Где, замечу, тридцать процентов граждан США заняты не в производстве, а в обслуге. Она опасно раздута и становится маргинальной. Всех потянуло на быстрые доходы. Поэтому производство и инвестиции каждодневно смещаются за рубеж.
    − Но это объективно, там другие экологические нормы и хорошие цены на рабочую силу.
    − Так, но это только усугубляет эфемерность нашей экономики и порождает лживых манипуляторов успокоительными цифрами. К тому же нам надо учесть фактор европейской валюты, она становится куда более весомой, поскольку ее философия − из старых традиций… А с учетом новых систем европейского энергосбыта из России, мы теряем концепцию снабжения третьих стран из арабского мира и наши затраты по контролю за ней… Все это ударит по доллару. К тому же нельзя забывать об угрозе появления третьей валюты, азиатской. Если это будет юань, его обеспечение несомненно привяжется к реальному производству, и он будет весьма привлекателен.
    − Ресурсное и стратегическое объединение Европы − не только угроза доллару… Это повсеместное ослабление всех наших позиций.
    − А вам не кажется, что слишком много сил и средств мы отвлекаем на внешний мир? Не стоит ли нам уделить больше внимания собственной территории? В конце концов, общеконтинентальной…
    − Это хороший предвыборный лозунг. Но и не более того. Торможение внешних процессов чревато созданием для нас будущих непреодолимых препятствий. Вот там-то, извне, нам необходимо ежечасно подогревать наши виртуальные иллюзии процветания. И если те, кто вкладывает в данный сектор средства, начнут их оттуда выводить, грянет коллапс. И ни с какой «великой депрессией» он несравним, если учитывать нашу доминирующую роль в планетарном масштабе.
    − Нам нужен прорыв. Иначе мы потеряем страну.
    − Я не вижу возможности резкого прорыва в экономике. К тому же он − не панацея от всех нацеленных на нас копий… Здесь нужен неожиданный политический элемент.
    − Предтеча значимых положительных перемен − это война…
    − В том или ином смысле?
    − Естественно. Агрессия уместна лишь как ответ на угрозу. И если создавать угрозу, примитивных конструкций следует избежать. Проект должен быть парадоксален, но убедителен.
    − Я думаю, это далеко не праздная мысль.

МАКСИМ ТРОФИМОВ

    Привал устроили в небольшой лощине, повалились, ощущая гуд в ногах, на сырую травку и некоторое время не произносили ни слова. Заодно напряженно прислушивались: не скрипнет ли ветка, не идет ли за нами враг?
    − Шашлычка бы сейчас, − произнес я, сглотнув голодную слюну.
    − С винцом кисленьким, − поддакнул мне Рогальчук, отвинчивая крышку с походной фляги.
    − По пути есть одно село, − лениво доложил один из соратников. − И овчарня там имеется. Под вечер можно наведаться. Стены из гнилых досок, акцию проведем молниеносно…
    − А потом с бараном в часть попремся? − спросил я. − Или на поводке его поведем?
    − Зарэжем, освежуем, − сказал соратник.
    − А ты умеешь?
    − Ну, так… Думаю, справлюсь.
    − В том-то и дело, − отхлебнув из фляги, вдумчиво произнес Рогальчук. − Нам однажды баран попался, а как резать его − никто не в курсе. Да и вообще задача гнусная. Мы тогда в одном поселке стояли… Ну, начали искать местных умельцев, а улицы как вымерли, никого. Заваливаем в мечеть. А там цельная рота мусульманцев. Спрашиваем: кто тут из вас истинно правоверные? Молчат. Один только пацан на нас глазами сверкает. Ты, говорю, что ли? Ну, я, говорит. Ну, пошли… Дали ему ножик, режь, говорим, как тебя предки учили. Баран отбрыкивается, мы его втроем еле удерживаем, не догадались лапы связать… В общем, потыкал его мальчишка ножичком, плюнул, говорит, − сами разбирайтесь… И пошел себе. Мы опять в мечеть вваливаемся. Руки в кровище, рожи озверелые… Ну, спрашиваем, есть тут еще настоящие правоверные? Мулла на нас как глянул, башкой замотал и заявляет проникновенно: ребята, чес-слово, у нас одни православные остались…
    − Гонишь, − отозвался один из лейтенантов, лежавший возле меня с травинкой в зубах и мечтательно глядевший в небо. − Не видал я тут таких мулл. Здесь народонаселение принципиальное, и фамильярно хлопать Кавказ по хребту − это ладони собьешь…
    − Ша! − вскакивая на ноги, проронил командир, видимо, что-то услышавший. − К бою!
    И в считанные секунды мы рванули на уже примеченные, поросшие кустарничком и молодым папоротником позиции по краям лощинки, превратившейся в окоп.
    Вжавшись в землю, замерли, настороженно вслушиваясь в лесную тишину, и едва я подумал, что тревога была ложной, окружающее пространство внезапно словно бы сузилось, сжатое грохотом и пламенем первых яростных взрывов.
    Противник ударил по нам с ходу всей боевой мощью, и по плотному свисту пуль, выстилающих над нами свинцовую смертоносную сеть, по настырному уханью гранат, гвоздящих сырую почву, не дающих поднять голову, я понял, что мы капитально и цепко окружены бандой, численно переваливающей за сотню стволов. И, судя по прицельности огня, враг превосходно знал место нашей диспозиции, а в озлоблении, с которым палил патроны, отчетливо сквозила жажда праведной мести за уничтоженный нами отряд. И кто из нас был на правой стороне − не понять. В который уже раз не понять… Мы защищали целостность своей страны, они − своей. Разница была в том, что мы безо всякого сомнения полагали, что их страна − это мрак и ад для всех в ней живущих, это рабство, насилие и нищета, а они полагали такой ад единственно для себя приемлемым, ибо были в нем хозяевами-демонами, готовыми расширять свою преисподнюю бесконечно. Однако сейчас ни нам, ни им не приходилось размышлять о природе обоюдного застарелого конфликта; мы были поглощены самой сутью войны, выраженной в стремлении убить и выжить.
    Мы слепо лупили из автоматов по зарослям, оглохнув от разрывов начиненных тротилом болванок и упруго поющего свинца. В его уходящем в никуда вое словно чувствовалась досада промаха и неутоленность своего губительного предназначения.
    Пороховая гарь въедалась в потные, оцепенелые от напряжения лица, приторно било в ноздри запашком оружейного масла и горячей стали.
    И вдруг наступила тишина. Прострекотал одиноко и хлопотливо, как швейная машинка, вражеский пулемет и − замолк, словно захлебнулся.
    Я наобум повел ствол в сторону этого стрекота, нажал спуск и расслышал лишь беспомощный щелчок бойка. Патроны в последнем магазине кончились.
    Я потянулся к кобуре пистолета, хотя прекрасно понимал смехотворность данного оружия в этаком боевом раскладе, однако внезапно уяснил, что левая моя рука странно задеревенела. А затем почувствовал противную тяжелую влагу, напитавшую рукав.
    Следом долбанула сверлящая боль в плече. Пуля, доставшаяся мне, не свистела, был просто хлопок, да и тот я пропустил мимо сознания, воспаленного боем. Значит, вот оно, то самое первое ранение, которое я безрадостно ждал и, увы, дождался. Но что это ранение, да и вообще все предыдущие мои неприятности в сравнении с тем, что меня ожидает в самые ближайшие минуты? Так, чепуха. Нас не просто убьют. Нас… Впрочем, не будем хныкать. Я знал, на что шел, выбирая профессию, знал, что такое война и знал, что подобный финал более чем вероятен. И не раз думал о той финальной пуле, что собственной рукой придется пустить себе в башку, дабы избежать участи вживую разделанного барана. Господь, полагаю, такой шаг оправдает. Ибо шансов…
    − Спецназ, сдавайся, лучше будет! − энергично и зло выкрикнули из зарослей.
    Я оглянулся на своих ребят и − содрогнулся. Гранаты сделали свое дело. Вокруг меня, ничком уткнувшись в пологий откос, лежали трупы в камуфляже, испоротом десятками осколков.
    Далее я действовал, руководствуясь спасительной мыслью, хотя и сознавал некоторую ее порочность, не отвечающую моральному облику готового биться до последнего вздоха бойца. Передо мной встал выбор, сознаваемый ранее как весьма умозрительная вероятность: я мог или достойно умереть, или попытаться хитроумно выжить, за что неизменно ратовали мои педагоги в разведшколе. Другое дело, за счет чего и кого выжить? Судьба посылала мне редкий шанс сделать это, не замарав совесть.
    Я хлопнул себя по нагрудному карману, ощутив под ладонью тонкую книжицу иностранного паспорта; мысленно оценил свою одежку, − нет ли в ней чего-либо вызывающе-спецназовского? − и, решив, что нет, а доставшаяся иностранная куртка как раз кстати, сполз на дно лощины. Вытащил из вещмешка веревочный стандартный кляп с валиком, сунул его себе в рот, подтянул петлю; после переложил содержимое своего мешка в мешок Рогальчука, опорожненный брезент откинул в сторону, а далее, стиснув зубы от осекающей дыхание боли в плече, завел левую руку за спину, туда же последовала и правая с уже застегнутым на ней наручником, и, едва челюсти его замкнулись на свободном запястье, вновь грянула пальба.
    Замельтешила в воздухе скошенная пулями трава над краем обрывчика, взметнулись земляные фонтанчики, затем рванула очередная граната, сыпанув на меня комья тяжелой и влажной глины.
    Противник осторожничал: подросшая трава, валуны и холмистая землица по краям лощины укрывали нас, а вернее, теперь уже одного меня, закрывая обзор, и «духи» полагали возможность дальнейшего сопротивления, способного нанести им урон, никак не представляя себе единственного оставшегося в живых подранка с пистолетиком, пригодным разве что для совершения суицида.
    Противник вновь нарастил плотность огня, и я спешно пополз к глубокой трещине в склоне обрыва, из которой струился тонкий мутноватый ручеек. На пути ручейка лежала оброненная кем-то из наших походная фляжка в защитном, уже черно-подмокшем брезентовом чехле.
    Я ощутил саднящую сухость во рту, но внезапную жажду пришлось пересилить: буквально каждым кончиком волос я ощущал, что пространство вокруг меня, подобно взбешенному рою диких пчел, заполняет шмыгающий в поисках своей кровавой добычи горячий рваный металл.
    Поднатужившись, я начал втискиваться в глинистую податливую трещину, но тут последовал новый торжествующий «ух»; звездопад, плавающий в моих глазах от боли в плече, застила оранжевая мгла, смененная волной сухой горячей черноты, и я растворился в ней безропотно и безоглядно, как капля дождя в океане.

АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09.2001 г .

    Агенту он сказал, что выполняет задание по внедрению в среду экстремистов, то есть, в тот круг, где доверенное лицо постоянно обреталось, готовясь быть востребованным для участия в акциях набирающей силу Аль-Каиды. Собственно, так называемая среда состояла из пяти человек, простых молодых работяг со строящихся нефтяных промыслов. Все пятеро занимали одну комнату в общежитии, чей модуль стоял на отшибе от города, в серых песках пустыни, среди сосредоточия алюминиевых баков с опресненной морской водой и с газовой подстанцией. Рядом располагалась пыльная футбольная площадка с воротами из кривых жердей, где после работы можно было погонять мяч.
    Вечерами пятерка уходила в город, к духовному наставнику, кому был представлен Абу.
    Агент обозначил его, как своего родственника, суннита, бежавшего из Ирака от нападок властей. Наставник, Хабибулла Хасир, молодой, лет тридцати человек, подвижный и остроумный, встретил очередного неофита с сердечностью, выразив готовность помочь ему с работой и с временной визой. Разговор сразу же коснулся религии, а вернее, ее новейшего ответвления, именуемого ваххабизмом, ересью «салафитского» толка с идеей радикального реформаторства.
    − Наше единство − в Коране, − начал свою проповедь наставник. − Кое-кто намерен извратить спасительное учение, и оттого происходит вражда между родственными народами, и ты, Абу, жертва такой вражды. Мусульман стараются разобщить и развратить, дабы управлять нами. И это, увы, удается. Мне пришлось побывать в Тунисе, и что я увидел? Женщины ходят в коротких юбках, и плавают в бассейнах вместе с мужчинами. Они знакомятся с европейцами на улицах. Повсюду пьют вино, его производство − часть экономики страны. По телевидению − засилье западной рекламы и фильмов. Американцы насаждают нам свои ценности, дабы превратить нас в послушный бездумный скот. Но мы должны быть умнее их. Мы можем соглашаться с ними на словах, но не в душе. Мы должны использовать их, чтобы нарастить свою мощь, но затем нам все равно предстоит решающая битва. К 2050 году от Марокко до Аравии будут проживать пятьсот миллионов мусульман. В Южной Азии иранцы, афганцы, пакистанцы составят население в семьсот миллионов. Плюс − триста миллионов индонезийцев. Наконец − полтора миллиарда индийцев, среди которых наша вера, думаю, станет главенствующей. А что Запад? Европе предстоит принять сто семьдесят миллионов иммигрантов, чтобы сохранить баланс между пятнадцатилетними и теми, кому в ту пору исполнится шестьдесят пять. А если они захотят восполнить естественную убыль населения, им придется принять полтора миллиарда человек. И это не гипотезы, а математика. Запад уже проиграл нам все, он догнивает в своем обжорстве, но не стремится уменьшить аппетиты. Вот парадокс! − чем богаче страна, тем меньше в ней детей. Они делают все, чтобы жить в удовольствиях и в неге, и копают себе тем самым могилу. А мы − сила нового миропорядка, чистая и устремленная к истине. И если ты, Абу, хочешь быть в авангарде правого дела, мы поможем тебе…
    Кадровый разведчик без труда подыгрывал незатейливому вербовщику, мгновенно уяснив свою роль чуткого и признательного ученика. С уважением и пытливостью он воспринимал положения учения, должного объединить правоверных авойм и пытливостью он воспринимал положения новой веры, должной объединить правовеы.ющая битва.и, и ты, Абу, жертва такой в их противостоянии ущербным и алчным гяурам, погрязшим в разврате и бессмыслице своего богопротивного существования, навязываемого ими повсеместно и калечащего неискушенные души.
    И вот удивительно! − в душе Абу всецело соглашался с мыслями учителя, а потому, наверное, был непритворно искренен, что ощущалось всеми, однако холодный разум говорил ему иное: за сакральностью провозглашенной цели стоит устремление к деньгам и к власти тех, кто вербует его в свое воинство, должное послужить всего лишь расходным материалом в будущих битвах. И вновь перед его глазами возникала картинка из детства: два снисходительных шейха, возвышающиеся над распластанной на бетоне толпой простаков…
    Наверное, только сам Аллах мог убедить Абу безоговорочно служить во славу своего имени, пренебрегая земной жизнью и благами ее, но, увы, Аллах не снисходил к нему, он молчал, а может, Абу был глух к его тихому голосу… Или Аллах уже давно отвернулся от него, как от негодного нечестивца? Так или иначе, Абу следовал собственным путем, сообразуясь с приобретенными навыками и заботясь о спасении себя и жены.
    Его точило горькое чувство совершенной ошибки, − ведь кто знает? – вдруг с ним обошлись бы куда мягче, нежели он предполагал; но в первую очередь душу выгрызало осознание себя малодушным трусом, спасавшим собственную шкуру во имя, якобы, благополучия Мариам. Но ведь своим побегом они поставили под удар и ее родственников. С другой стороны, что толку сетовать о жертвах, если пути назад нет, и плата кровью невинных уже внесена?
    А знакомство с наставником и его адептами теперь были в первую очередь важны для него, как часть наработанного материала для дальнейшего торга с разведкой чужеземцев.
    Через одного из американских предпринимателей, кто жил в Дубае, и, как было Абу доподлинно известно, сотрудничал с ЦРУ, он вышел с предложением своего контакта с резидентурой. Скрываться на промыслах становилось опасно: его сослуживцы наверняка рыскали в поисках беглеца по всем Эмиратам, а кажущаяся людская скученность в городских оазисах среди бескрайних пустынь, медленно, но верно сортировалась профессионалами неумолимого сыска, кому надлежало поставить в судьбе предателя финальную точку. Удручало и положение Мариам, сидевшей взаперти в маленькой квартирке на окраине города.
    Наконец американцы назначили ему долгожданную встречу.
    В безлюдном районе возле пляжа Абу сел в машину, судя по номеру, взятую в аренду у местной компании, застав за рулем человека лет сорока с усталым и хмурым лицом. Принужденно улыбнувшись, человек представился ему как Хантер, и тронул автомобиль с места.
    Некоторое время они колесили по городу, − американец явно и тщательно проверялся, хотя и болтал, не умолкая, на всяческие отвлеченные темы.
    В итоге они оказались в номере дешевого отеля, где обитали в основном мелкие пришлые торговцы из России и Восточной Европы, занимавшиеся закупками здешнего грошового ширпотреба для своих лавчонок.
    Номер был пропитан табачным дымом, палас на полу затерт до дыр, а узкие кровати кособоки и продавлены. Из соседних номеров, сквозь хлипкие стены из гипсокартона, доносился игривый женский смех и звяканье бутылок: вечером чужестранцы не отказывали себе в привычном времяпрепровождении.
    Уселись за низеньким журнальным столом, заляпанным белесыми кольцами следов от мокрых стаканов и горячих кружек.
    − Должен предупредить, − кисло и заученно произнес американец, − что основой нашего разговора должна быть правдивость и искренность, иначе… − Он задумчиво поиграл бровями. − Иначе я не могу гарантировать конфиденциальности наших отношений.
    Абу хмуро кивнул, невольно сцепив кисти рук в замок − знак отчужденности и обороны. Ему не нравился этот американец. А может, ему претила собственная роль − просителя, должного унижаться перед совершенно чуждым ему по духу и крови неверным. Только сейчас он остро и неприязненно ощутил всю инородность сидящего перед ним человека, выросшего на другой земле, под другим небом, исповедующего другие ценности, пропитанного пресной, напичканной химией и антибиотиками пищей. Наставник Хабибулла − смуглый, опрятный, чистый, омывающийся солнечным песком, вдруг показался ему словно родным братом, которого безжалостная судьба требовала подло предать, отдать на растерзание свиньям…
    Между тем, беззаботно похохатывая, Хантер поведал ему о парочке комических казусов, случившихся с ним, неискушенным, наивным новичком на загадочном мусульманском Востоке, после чего начал неторопливый допрос. Тон его отличался доверительностью и участием, но глаза дознавателя были равнодушны и пусты.
    Ответы Абу он стенографировал известной ему тайнописью в блокноте. Работая на чужой территории, пользоваться аппаратурой он не мог: любая техническую запись − серьезный промах, попади она в руки властям, эту азбуку разведки Абу, так же, как и собеседник, знал превосходно.
    Отработав вопросы, касающиеся биографии беглеца, американец принялся расспрашивать его о родителях и родственниках; затем перешел к его образованию, бегло расспросив о западном университете, но весьма подробно об иракской разведшколе, тщательно уточняя имена преподавателей, курсантов, дисциплины, расположение учебных классов, а затем внезапно перешел к основе разговора: мотиву сотрудничества.
    − Неужели вам непонятно? − раздраженно откликнулся Абу. − Я на краю гибели. Мой дядя слишком известный человек, чтобы сомневаться в серьезности нашего с ним сегодняшнего положения… Я, конечно, понимаю, что вероятность провокации здесь существует, но что способна выиграть в данном случае наша разведка?
    − Возможны различного рода перспективы, − усмехнулся американец. − В известной нам обоим работе существуют весьма дальние расчеты…
    − Поймите, Хантер, − произнес Абу, невольно скрипнув зубами. − Или же Джон, Джеймс… Мы с вами играем в игру, правила которой понятны мне равно как и вам. Я могу еще целые сутки диктовать имена, рисовать схемы зданий, указывать, где в кабинете моего начальника стоит стол, а где сейф; я также великолепно понимаю, что мой статус достаточно скромен: я сотрудник среднего звена, пусть и из главного аппарата… В том числе я сознаю и другое: если бы перед вами находился не перебежчик, а действующий агент противника, могла бы строиться какая-либо перспектива, пусть с допущением провокации и так далее, и тому подобное. Но перед вами именно перебежчик, невозвращенец. А посему главное для вас − выжать информацию. Всю. До капли. А уж что потом…
    − Но…
    − Я хочу договорить.
    − Извините.
    − Так вот. «Потом» − важно в первую очередь для меня, не для вас. У вас есть работа, дом, гражданство в мощнейшем государстве мира… А что у меня? Объяснять, полагаю, не надо. Поэтому, чтобы не быть выкинутым в мусорную корзину как выжатый апельсин − простите за банальное сравнение, − я должен иметь реальные козыри и сыграть ими не здесь, а в ваших Соединенных Штатах. Козыри таковы: мне известно, каким образом, куда и кем распространяются в арабском мире современные технологии по производству химического, бактериологического и ядерного оружия из бывшего СССР. Вот мой сегодняшний ночной конспект. − Он вытащил из кармана брюк вчетверо сложенную бумагу. − Здесь − общие данные. Однако есть и пикантные детали: фамилии некоторых ученых с генеральскими погонами, их контакты…
    − Забавно, − произнес Хантер себе под нос, внимательно изучая бумагу.
    − У меня есть агентура и знакомые среди исламских террористических движений, и я знаю, каким образом руководство моей страны будет пытаться использовать их в своих интересах. Своего здешнего информатора я передам вам. Наконец, я в курсе, каким образом необходимая информация о планах США передается нам из российских секретных источников. В стабильности сегодняшнего Ирака русские заинтересованы куда больше, чем вы. Им тоже небезразлична ни наша нефть, ни наши неоплаченные долги перед ними. Я старался писать насколько мог отчетливо; извините, принтера под рукой не было…
    − Текст четкий, не беспокойтесь.
    − А я и не беспокоюсь, честно говоря. Вы передадите эти данные куда следует, и, думаю, ответ на мое требование по перемещению в Штаты придет положительный.
    − М-да, − озабоченно откликнулся американец. − Хорошо, я буду всецело откровенен: в мою задачу входит определение степени вашей полезности, а потому мне необходимы детали… И вот почему. Подробности − доказательство компетентности. Мало ли кто что слышал или видел… Я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы вы улетели отсюда в США в кратчайшие сроки, но пусть они там… − косо указал в потолок, − мои шефы… поверят, понимаете… В вашу действительную ценность.
    − Стоп! − Абу легонько хлопнул ладонью по журнальному столику. − У нас пошел торг. Бессмысленный. Просчитанный, не скрою, мною заранее. Я дал достаточное количество фактического материала, чтобы мои условия были выполнены вашей стороной. Вот паспорта. Мой и жены. При следующей нашей встрече в них должны стоять американские визы, а между страницами лежать авиабилеты. Все. Дальнейшие переговоры бесполезны. Лично вы ничего не решаете, решают в Вашингтоне. Я не хотел бы избирать резкий тон, поскольку от вас зависит довольно-таки много, но как профессионал вы должны меня простить и ничего личного в наши оперативные отношения не вносить. Убедительно вас об этом прошу.
    − Хорошо. Но хотя бы некоторые штрихи…
    − Повторяю: я дал достаточную, многократно мною выверенную информацию.
    − Визы и билеты?
    − Да. И еще: если можно, двести-триста долларов. У меня кончаются деньги.
    Хантер вытащил бумажник.
    − Не знаю, есть ли у меня столько наличных…
    Триста долларов, впрочем, нашлось.
    − Мне где-то расписаться? − спросил Абу сухо.
    − Просто − подпись, − в тон ему отозвался Хантер, подвигая блокнот с записями. − Вот здесь или там − неважно…
    Абу расписался: старательно и длинно. Затем, подняв на собеседника глаза, произнес:
    − Наша внешняя контрразведка дышит мне в затылок. Если вы не поторопитесь с решением… Триста долларов, конечно, составят небольшую потерю для такой организации, как ваша…
    Хантер саркастически хмыкнул.
    − Мы уже сегодня позаботимся о вас, не переживайте. А завтра увидимся вновь. В девять часов вечера. Вы знаете, где автобусный круг? В переулке у ювелирного магазина найдете мою машину. Там еще два женских манекена у входа…
    − Я знаю и где этот круг, и где магазин, − ответил Абу вежливо. − А манекены − просто живые.
    − Чудно. Тогда − поехали!
    Они вышли из отеля в душный тропический вечер, под беззвездное небо, словно затянутое пыльной черной шалью, в дробящееся сияние несчетных неоновых огней, которыми полыхал город, и через считанные минуты уже катили в плотном потоке автомобилей в сторону трассы, проходящей мимо вилл, отгораживающих ночную безбрежность теплого, спокойного залива.
    Иногда в Лэнгли умели торопиться с выводами: через день в сопровождении Хантера, Абу и Мариам вылетели в Вашингтон.
    До своего отлета Абу сумел навестить наставника, сказав ему, что получил гостевую американскую визу, и собирается некоторое время провести в Америке, подработав там. Однако ни в коем случае не намерен терять связи с учителем, отрываться от корней и веры, а потому просит благословения на вынужденное перемещение в цитадель неверных.
    С минуту Хабибулла озабоченно молчал, погрузившись в раздумье. Наконец, качнув недоуменно головой, произнес:
    − Дай мне знать, когда устроишься там. Сохрани свою чистоту. Пусть скверна этой страны не проникнет в тебя. Как грязная вода скатывается с воска, так и ты будь неподвластен мерзостям нечестивцев. Используй труды и деньги неверных. И, главное, привечай своих братьев по вере. Держись их и просветляй нашими истинами.
    Абу почтительно кланялся. Лицо его было сосредоточено во внимании к напутствиям старшего.
    Он был уверен, что Хабибулла расценивает его, как возможного агента в стане заклятого врага. На него смотрели, как на ценный товарец, ибо редко кому удавалось заполучить право въезда в богатые Штаты. На самом же деле для Абу отныне товарцем являлся велеречивый проповедник радикальных исламских толкований. Абу Камиль сделал ставку на всемогущую Америку. И теперь ему предстояло неукоснительно и усердно набирать очки перед новыми хозяевами. В мире секретных служб, к которому он уже привык как к естественной среде своего обитания, различий в правилах поведения не существовало: любая двойственность неизменно сулила гибель. Посему одни неизменно предназначались для заклания другим. На заклание Америке он приносил все свое прошлое, дабы обрести будущее.
    Так Абу Камиль окончательно свернул с пути правоверных.

ЖУКОВ

    С мистером Уитни Жуков познакомился год назад, когда в составе многочисленной строительной бригады реконструировал его дом под Вашингтоном. Дом был огромен и роскошен, да и хозяин, чувствовалось, не испытывал в жизни никаких материальных затруднений: платил, не торгуясь, материалы выбирал самые дорогие, а паркет заказал из какого-то реликтового дуба − твердого, как гранит и прозрачно-теплого, как янтарь.
    Жуков сразу понял, что этот мистер − не просто преуспевающий обыватель, а персона из самых высших кругов. Его “Роллс-Ройс”, сделанный на заказ, занимал своей длиной половину улицы, а, сунувшись как-то в салон, Жуков обнаружил там просто-таки зал для заседаний с сиденьями из крокодиловой кожи, баром и небольшой спальней с телевизором. Для переговоров с водителем к стойкам были прикреплены телефоны, а по потолку и полу тянулись световые неоновые дорожки. А чего стоила охрана этого босса! Все − как из специнкубатора − одинаково холеные, в итальянских костюмах, с модельными прическами, ростом за два метра и с мускулатурой прирожденных атлетов. Кем именно являлся этот Уитни, Жуков не знал, да этим и не заботился, главное − тот его работой остался доволен, потрепал за плечо, а его домоуправитель помимо оговоренной суммы, дал еще двести долларов чаевых, явно хозяйских, что являло несусветную щедрость для американцев. Жуков в свою очередь оставил домоуправителю свой телефончик − мол, коли возникнет нужда, милости просим, никогда не откажем, тем более, богатый клиент для трудового человека − всегда счастье. В том, впрочем, редком случае, когда богатство уживается со щедростью души его обладателя.
    С другой стороны, надо было отдать дань и Жукову − не просто сноровистому работяге, а кропотливому виртуозу своего дела. Он подбирал доску к доске, выстраивая мозаику законченного рисунка, сглаживал мельчайшие зазоры, а уж как клал лак! Шкуркой молодого барашка разгонял упругую капризную лужу по циклеванной плоскости словно сросшихся паркетин, и сразу проступала фактура дерева, и переливы узора, точно им предугаданные, соединялись и вились, как иней на деревенском окошке в крещенский мороз.
    Но только в тех краях, где обитал ныне искусный паркетчик Жуков, ни о каких крещенских морозах и слыхом не слыхивали. И хотя случались в Нью-Йорке, где Юра пребывал уже десять лет, зимы промозглые и снежные, устойчивых холодов здесь не наблюдалось. И о российских метелях и вьюгах он начал уже подзабывать, как, впрочем, и о тех первоначальных приступах ностальгии, что тяжко мучают эмигранта, долго и больно прививающего свои обнаженные корни к новой почве чужбины.
    Кульбит с эмиграцией был абсолютно внезапным событием в судьбе Жукова, никогда и ни в какие зарубежные дали не устремлявшегося. В прошлой российской, а вернее, в советской действительности, он, крепкий и ловкий паренек, москвич, едва окончивший школу, сразу же загремел в армию, в воздушно-десантные войска, где остался на семь лет сверхсрочной службы, а затем вернулся в столицу, в тесную квартирку, к пожилым родителям.
    Он ничего не придумал лучшего, нежели пойти в таксисты, − работа живая, со стабильной копейкой в кармане, с множеством знакомств по женской линии… В течение нескольких лет сменил двух жен, затем возникла потрясшая его воображение своими белокурыми локонами и безупречной фигурой Лариса Голубец, родом из Киева, экс-балерина. Закрутился роман, однако, перспектива романа вышла скособоченной: на Ларисе висело уголовное дело, ибо, работая делопроизводителем в суде, она охотно посредничала во взяточничестве, и попала под следствие, а горячий парень Жуков как-то ненароком набил морду хамоватому пассажиру такси, оказавшемуся, на беду, прокурорским чином, и тоже прочно устроился под статью, грозившую неотвратимым сроком.
    Таким образом, влюбленных отныне соединяли не просто взаимные чувства, но и общие проблемы − в частности, подписки о невыезде и регулярные походы в следственные органы. И всякий такой поход был для парочки подобен прыжку в темную ночь с ненадежным парашютом.
    Спасла вакханалия перестройки, ее мутные воды. Дезориентированные правоохранительные органы работали спустя рукава, компьютеризация только начиналась, и сработал задуманный изворотливой Ларисой план: добыть «левые» загранпаспорта, проставить в них настоящие визы и выехать с тургруппой в никуда, то бишь, в США, где у Лоры обреталась давняя подруга.
    Лихое время разброда! Время серпастых паспортин уже несуществующего государства, розово-голубых чернильных американских виз, таможенной и пограничной неразберихи, попрании знамен тоталитаризма, подмены законов постановлениями, словом − революционное времечко! Однако − буржуазно-революционное, с какой-никакой милицией и прокуратурой, от чьих происков Лоре и Юре выпало счастье успешно драпануть.
    После года скитаний по подвалам Бруклина, нищеты и всяческих злоключений, судьбы супругов определились: Юра пошел в строительные рабочие, быстро приобрел необходимые навыки, а Лора же определилась по старой специальности, именуемой работой с людьми: устройством браков, приглашений в США, содействием в получении местных водительских прав; короче, деяниями сомнительными, порою откровенно мошенническими, однако приносящими ей порою и внушительные дивиденды.
    Тысячи отщепенцев, беженцев, авантюристов, искателей лучшей доли из распавшегося Союза заполоняли собой Нью-Йорк, и в этом круговороте человеческих судеб Лора чувствовала себя вольготно и празднично, раскладывая пасьянсы мелких афер, что всегда сходили ей с рук.
    Подурнела и постарела бывшая балерина, высохла, превратясь из золотой рыбки в серую воблу, поредели и поседели златые кудри, впали щеки и тронулся вперед нос, заметно выступая из лица, черты которого, благодаря, может, вытянувшемуся органу обоняния, приобрели приметы откровенно мошеннические и порочные. А бывший десантник, напротив, раздобрел, похорошел, и на супругу давно уже перестал поглядывать с вожделением, зато на окружающих дам к ее неудовольствию, начал засматриваться с возрастающим интересом. Однако удержать простодушного и отходчивого мужа в узде, особой сложности для Ларисы не составляло. Выправив себе социальную карту, она открыла счет в банке, и отныне все заработанные супругом чеки и наличные становились ее безраздельной собственностью. На вопрос Жукова, почему бы подобную карту не выправить и ему, Лариса Голубец искусно ссылалась на те или иные технические сложности.
    Каждодневно потный, покрытый древесной пылью, мастеровой Жуков ползал в истертых пластиковых наколенниках по паркетным плоскостям, а Лора, облаченная в очередное шикарное платье, сидела в своем иммигационно-аферистическом офисе на Брайтон-бич и, изящно покуривая через длинный мундштук тонкую сигарету, дурила головы клиентам, содействуя в делах брачных, устройствах политического убежища и работы. Убежище обещалось либо по линии еврейских общин, либо баптисткой церкви, либо шарашки «свидетелей Иеговы», заполнялись анкеты и прошения, дела длились годами и, конечно же, проваливались, но деньги за хлопоты Лора получала исправно и планомерно. На разного же рода претензии ее реакция отличалась наивностью и участливой простотой: дескать, ваша фактура не соответствует требованиям властей, однако − не отчаивайтесь, мы устроим вас в США через брак, это будет стоить всего ничего… И не горюйте о потерянных деньгах, они пыль и прах в сравнении с ущербом, наносимом вами самими собственной нервной системе…
    Как часто, прибыв с работы и, включив запись автоответчика, Жуков выслушивал истерические матерные определения в адрес Лоры одураченных ею простаков, но супругу данные звонки ничуть не смущали, к ним у нее выработался прочный иммунитет и твердое знание: по телефону не изнасилуют, а дальше эмоций дело не двинется. В полицию бесправные клиенты не пойдут, да и не дело полиции выяснять, кто кому и за что должен, а вот тронь беззащитную женщину Лору Голубец хотя бы кончиком мизинца, тут уж полиция сработает на всю свою правоохранительную мощь! Так что бояться кого-либо Лоре не приходилось. Разве − супруга, что спьяну позволял себе рукоприкладство, чреватое при его огромной физической силе не только увечьями, но и конкретным летальным исходом.
    Пил Жуков редко, но метко. Меры не знал, а если бы и знал, то выпить бы ее не смог. И в состоянии опьянения отличался агрессией и непредсказуемостью. И даже пару раз попадал в участок, но каким-то непостижимым образом из передряг выпутывался. Последний раз, впрочем, влип он крепко, расквасив патрульным носы и выбив пару зубов, но и тут ему повезло: помог мистер Уитни.
    Его домоуправ позвонил Юре неожиданно, через год после их последней встречи, сказав, что в одном из офисов хозяина в Нью-Йорке прорвало воду, залило два этажа и теперь требуется замена паркета. Жуков с готовностью согласился. И, получив аванс, совпавший с питейным настроением, двинулся к сверкающим витринам алкогольного магазина.
    Дальнейшие события вспоминались урывками, но, в итоге, обнаружив себя в полиции и, ознакомившись с предъявленными обвинениями, понял, что скоро его ждет незабвенная Родина.
    Лихорадочные соображения − как выбраться из полицейского капкана? − привели его к образу респектабельного работодателя и, через череду секретарш и помощников соединившись с домоуправом американского босса, он воззвал о помощи. Буквально через час полицейские, укоризненно и мрачно поглядывая на присмиревшего дебошира, вывели его за порог карательного заведения и дали пинка к свободе.
    Дома Жукова ожидало тяжкое похмелье, угрозы Лоры отправить его обратно в каталажку, а оттуда в Москву, и − тоска, тоска…
    Утром следующего дня он уже кантовал листы гнилой тяжеленной фанеры, разбухшей от прорыва воды, загружая ее в мусорный строительный контейнер. При этом с лица его не сходило выражение озадаченности. Жуков и в самом деле недоумевал, куда испарился выданный ему наличными аванс? Пропить он мог максимум сотню. Пил у Витьки, потом пошел домой, точно. И там оставил деньги. Конечно, оставил, иначе и не мог! Но ни в баллоне от акваланга, где он с недавней поры хранил все сбережения, ни в ванной, в тайнике за одной из кафельных плиток, где находилась дополнительная заначка, ничего, кроме имевшихся ранее сумм, не было. Происки Лоры? Да без вопросов! Но попробуй сделать стерве предъяву! Н-да… Вино нам дарит море радости и океан печали…
    Особняк, в котором работал Жуков, представлял собою громоздкое четырехэтажное здание, выстроенное еще в начале двадцатого века, с помпезными колоннами, стрельчатыми витражными окнами, светлыми мраморными лестницами, позолоченной лепкой, фресками по потолкам, изображающих сцены античной мифологии и многочисленными скульптурами, происхождения явно древнего и благородного.
    Особняк был буквально нашпигован рослыми, с одинаково каменными лицами охранниками, а по этажам ходили хорошо одетые, молчаливые люди − видимо, служащие, выполнявшие здесь какую-то неведомую работу.
    «Таинственная лавочка!» − сделал для себя вывод паркетчик, ни малейшего любопытства, впрочем, ни к роду деятельности этих людей, ни к назначению самого особняка не испытывающий.
    Задача была проста и привычна: уложить паркет, получить не чек, а наличные, ибо Лоре доверия не было, и перебираться на другой объект.
    От протечки пострадали два кабинета на третьем этаже и один кабинет на втором, хотя даже не кабинет, а зал, ибо площадь помещения была внушительной, но поскольку к ней примыкала туалетная с джакузи и душем, Жуков решил, что это рабочее логово какого-то здешнего босса, возможно, и самого мистера Уитни. К тому времени, как он приступил к ремонту, мебель из пострадавших комнат убрали, и они зияли гулкой пустотой, не дававшей и намека на то, что в них происходило доныне. Лишь в большом кабинете оставалось вмонтированное в стену, окантованное узорчатой бронзой огромное зеркало, чье изъятие и перемещение, видимо, было трудоемким и нецелесообразным делом, однако роскошь и основательность данного предмета давала отчетливое представление о помпезности бытующей здесь обстановки.
    Каждый раз Жуков проходил через несколько кордонов охраны, придирчиво и неприязненно осматривающей его. Затем шел колотить паркет, но, то и дело в помещение совался чей-то настороженный нос, и Юра физически ощущал себя в атмосфере постоянного настороженного недоверия, как забредший за милостыней в богатый дом бродяга, способный и из прихожей свистнуть перчатки или шляпу.
    Жуков посмеивался про себя над чудачествами бдительной стражи, но втайне ощущал себя униженным от такого открытого недоверия, и готовил месть, которая к его удовольствию, успешно состоялась, когда начался циклевочный процесс. Помещения заволок непроглядный туман древесной пыли, в очередной раз сунувшийся нос долго не мог прочихаться, а уж когда началась вонючая и едкая лакировка, этаж вымер напрочь, и теперь в глазах охраны ему виделся лишь жалостливый вопрос: когда же ты, милок, избавишь нас от этого кошмара?
    Сетовать на Жукова, тем не менее, не приходилось: работал он ударно, халтуры не допускал и, когда расправился с верхними кабинетами, шеф охраны − высокий, проворный брюнет Ричард с невыразительными и застывшими глазами, как пуговицы в башке снеговика, позволил себе нецензурно восхититься и скорчить одобрительную гримасу.
    Переодеваться, принимать душ после работы и даже курить Жукову позволялось в туалетной комнате, примыкающей к большому кабинету. Там же, в углу, застеленным плотным картоном, он хранил инструмент.
    Работа продвигалась к финалу, Юра торопился, поскольку через два дня его услуг ожидали в огромном пентхаузе на Вест-сайд, и все бы было хорошо, если бы не точила его досада от беспрерывности и однообразия этого ежедневного каторжного бытия. Пусть сытного, но в свою очередь сжирающего и его.
    Каждый раз, ложась спать, он с унынием представлял обычную перед забвением картину: бесконечные ряды бесконечного паркета, и картина, едва он смеживал веки, мгновенно возникала − неотвязная и прилипчивая, как настырный кошмар.
    Жуков безрадостно вздохнул, озирая новенький дубовый настил с белесыми разводами шпаклевки, заполнившей трещинки и вмятины от крепежных скоб. Пора было приступать к циклевке.
    Он прошел в туалет, стряхнул прилипшую к рабочему комбинезону стружку, натянул респиратор, но тут стукнула входная дверь, ведущая в кабинет, донеслись чьи-то голоса и, заглянув в щель приоткрытой двери ванной комнаты, он увидел шефа безопасности Ричарда и своего благодетеля Уитни. Судя по тому, как выгибался шеф безопасности, было понятно, что мистер Уитни не просто его хозяин, а босс крупного артиллерийского калибра.
    − Когда заканчивается ремонт? − Уитни − высокий, с легкой сединой в волосах, в золотых очках, с властным лицом и горделиво вздернутым подбородком, сложив руки на животе и, недовольно раздув ноздри, обозрел помещение.
    Голос Ричарда был учтив, а голова почтительно склонена вбок, как у заинтересованной невесть чем собаки.
    − Думаю, день-два… Если вы вернетесь в Нью-Йорк на следующей неделе, все уже наверняка будет закончено.
    − Я вернусь сюда минимум через неделю, − ответил Уитни. − Недели вам хватит? Да… а где рабочие?
    − Рабочий, − поправил его Ричард. − Кстати, хочу пригласить его переложить паркет у меня дома. Очень толковый специалист.
    − А где он?
    − Думаю, вышел пообедать…
    − Хорошо, Ричард, вы свободны…
    Данный диалог Жуков понимал лишь отчасти, улавливая исключительно его суть, поскольку, несмотря на долгие годы, прожитые в Америке, к освоению языка не стремился, ибо в Бруклине, где жил, английский был без надобности, все общались на русском. Но какой-то словарный запас естественным образом скопился, выручая его в трудные минуты общения со здешними иностранцами.
    Юра стоял у двери, замерев, как наступивший на мину сапер. Отчего-то ему казалось, что именно так он и должен себя вести, − не показываясь никому на глаза, затаившись, как мышь…
    Далее произошло удивительное событие.
    Подозрительно покосившись на захлопнувшуюся за подчиненным дверь, Уитни подошел к вмонтированному в стену зеркалу, заклеенному защитной пленкой. Большими пальцами обеих рук с силой нажал на круглые декоративные заклепки в его окантовке, и зеркало медленно, словно на гидравлических рычагах вывалилось из стены, затем повернулось по оси, и Жуков увидел скрытый в нише сейф.
    Уитни просунул руку в верхнюю щель стенной ниши, кряхтя, нащупал в ней какую-то, видимо, секретную кнопку, последовал короткий электронный писк; затем, чертыхнувшись, он стряхнул с ладони приставшую пыль, и принялся крутить во все стороны регуляторы шифров, а когда раздался мелодичный, как из музыкальной шкатулки, перезвон, достал из кармана ключи, вставил один из них в прорезь механического замка и − открыл тяжелую толстенную дверцу.
    Еле дыша, Жуков наблюдал, как тот вытащил из сейфа какую-то папку, полистал ее, после, словно встрепенувшись, приблизился к входной двери и, убедившись, что за ней никого нет, вернулся обратно.
    Некоторое время он всматривался в бумаги, небрежно перелистывая их, а Жуков между тем различал содержимое секретного ящика: сафьяновая бордовая коробка, бумаги, папки, а внизу, во втором отделении − ровные пачки денег − штук десять, не меньше… Если же принять во внимание глубину ящика…
    Уитни закрыл папку, замешкался, не зная, куда ее приткнуть; сокрушенно качнул головой, оглядев пыльный пол; наконец, сунул папку под мышку и, неловко удерживая ее, закрыл сейф, после чего возвратил зеркало на положенное место.
    Прошелся по зале, остановившись возле окна.
    Теперь он находился буквально в одном шаге от покрывшегося испариной Жукова.
    С минуту постоял, постукивая кончиками пальцев по подоконнику, видимо, раздумывая о чем-то, затем грустно хмыкнул, подытожив свои размышления, и − направился восвояси к выходу.
    В этот момент вновь растворилась входная дверь, и вежливый голос Ричарда бархатно и внушительно доложил:
    − Сэр, вертолет готов к вылету.
    − Хорошо, я уехал, − отозвался Уитни.
    В зале воцарилась пыльная тишина, и Жуков вздохнул с облегчением, − пронесло!
    Выждав четверть часа, он принялся циклевать паркет, и к вечеру практически закончил основную работу.
    Позвонила Лариса, сказала, что ждет его в офисе, откуда им предстоит направиться в ресторан. С какой стати − не уточнила, но Жукову и без того было ясно, что приглашение исходит от кого-то из ее клиентов, завороженных обещаниями светлого американского будущего и стремящегося таким образом задобрить помощницу адвоката − так Лора всем представлялась. Сам же адвокат, на чье всемогущество Лора постоянно ссылалась, существовал исключительно в ее воображении, хотя она всерьез подумывала взять на данную роль какого-нибудь солидного дядю, умеющего сносно говорить по-английски и надувать щеки, дабы показывать его хотя бы разок в неделю клиентам как ученую обезьяну. Однако отыскать подходящий типаж на Брайтон-бич было непростой задачей, как выудить сома в пруду с карасями. Обращаться же к коренным американцам с подобным предложением она попросту опасалась: сдадут властям, не отвертишься.
    Прибыв в офис, Юра застал там супругу, сидящую за заваленным иммиграционными прошениями столом и что-то вдохновенно втолковывающую обретавшемуся напротив нее на стуле пожилому усатому грузину в жеваной кожаной куртке, грязных блу-джинсах и стоптанных кроссовках.
    До Юры донеслось:
    − Таких как вы, Вахтанг, я устроила здесь десятки!
    Данную фразу Жуков перевел следующим образом: такими, как вы, я обычно закусываю на завтрак…
    − Позвольте представить… мой муж… − встрепенулась Лора, увидев появившегося в дверях Жукова.
    Вахтанг уважительно наклонил лысую голову и протянул Юре маленькую волосатую кисть.
    − Вахтанг приглашает нас в ресторан, отметить свое появление на американской земле, − внушительным тоном произнесла Лариса.
    Жуков изобразил подобающую гримасу, означавшую: рад, всецело одобряю данное появление, жду указаний…
    − Итак, − деловито подытожила Лора, вставая из-за стола, − завтра я передам ваши данные адвокату, а сейчас вы можете оставить депозит…
    − Тры тысящи? − с трагедией в голосе вопросил Вахтанг.
    − Голову с меня снимет адвокат за такие льготные ставки! − удрученно ответила Лора. − Но, − продолжила, обращаясь уже к Юре, − ты же знаешь, я всегда вхожу в положение людей… Пройдет месяц, и эти три тысячи покажутся ему тремя копейками, вернее, центами… Что такое три тысячи для Америки? − патетически обратилась она к потолку, а затем выглянула в окно, словно ответ на подобный вопрос мог придти именно оттуда. − Так, вечерок в Атлантик-сити… Я извиняюсь, конечно.
    − В Грузыи за такой дэньги как царь год живи! − прокомментировал Вахтанг, отсчитывая требуемую сумму.
    − А где-нибудь в Гваделупе и всю жизнь, − покладисто согласилась Лора. − Но вы можете представить себя в Гваделупе, я извиняюсь, конечно?
    − Где-где? − спросил Вахтанг с подозрением.
    − Есть такая страна. По-моему.
    − Это остров, − встрял Жуков. − Не путай с Гватемалой.
    − Зачэм мнэ остров? − сказал Вахтанг, передавая Ларисе деньги. − Тут свой остров, Манхэттен. Лучше никакой остров нэт!
    − Вы − умный человек! − польстила ему Лора, убирая мзду в свою изящную сумочку, подаренную ей Жуковым. Сумочку Юра свистнул накануне на одной из распродаж в Манхэттене. − Ну, мальчики, куда двинем? − Достав помаду и зеркальце, Лора сноровисто подвела губы.
    Жуков подметил, что столбик помады исполнен в виде мужского достоинства, и это его покоробило, однако поднимать при Вахтанге данную тему не стал. Сделал зарубку в памяти: разберемся попозже, что за дела…
    Ресторан выбрали средненький, но уютный, с грузинской кухней. Официантами здесь служили соотечественники Вахтанга, и будущий эмигрант, заслышав родную речь, приободрился и приосанился.
    − Сейчас станет рассказывать, какой он был большой начальник, − улучив момент, шепнула Лора на ухо Жукову.
    − Это развэ вино? − пригубив бокал, молвил Вахтанг. − Ай, какой вино у меня в Мцхета! Шампанскый просто, как король Лудовик пил! У мэня все наш началство прыезжал, все министр, даже внутренний дел и государственный бизопасность! Мое вино самый луший был на вэс Кавказ!
    − И чего ты уехал? − чокаясь, спросил Жуков. − Пил бы да пил…
    − А, слушай, что делать там, а? − ответил Вахтанг. − Свэт нэт, газ нэт, дэнэг ниоткуда нэ взять, а я прокурор был, должен платыт за то, что прокурор, а как платыт, если народ бэдный? Мнэ баран нэсут, курица нэсут, а как я с курица к прэзиденту пойду?
    − Вы знаете президента? − с уважением спросила Лора.
    − А, дорогая, всэх знаю! Всэ жулики! Им зарплату СэШэА платит, а минэ кто? Я думаль, думаль, пусть и мне зарплата в Амэрике тоже будэт, правильно гаварю? Ты минэ только докумэнт хороший сдэлай, слушай, я тибэ потом тоже буду платыть всу жизн, я такой благодарный, ты нэ знаешь просто…
    − За грузинское гостеприимство! − вставил Жуков.
    − Тем более мы все христиане, − смахнув умильную слезу, поддержала Лариса. Затем, обратившись к Жукову, стальным голосом произнесла: − Только попробуй нажрись!
    − Конэчно, христианэ! Давно уже… Я даже когда член коммунистический партии, все равно христиан был! Хочу тост за Сталин сказат!
    − Великий человек, − поддакнула Лора, погрозив Юре пальцем.
    − М-да… − невпопад произнес Жуков, размышляя, чтобы сделал великий человек, попадись ему под руку такая честная компания.
    Был произнесен тост за Сталина, за Грузию и ее отдельные регионы, за Америку и будущее процветание в ней Вахтанга. Затем крепко выпившая Лариса принялась убеждать беженца-прокурора обязательно выучиться на здешнего юриста, обещая ему поддержку лучших нью-йоркских адвокатов, якобы − ее партнеров и попечителей. А после очередной бутылки, счет которым уже не велся, заявила, что все судьи, полиция и прочие юриспруденты Америки существуют лишь благодаря ее доброй воле, и ей впору баллотироваться в мэры, однако это скучно и хлопотно; далее грянул оркестр, ресторан заполнила вечерняя публика, и время понеслось вскачь.
    Беспрестанно текло вино, попадая как в бокалы, так на скатерть и платье Лоры, которая, регулярно произнося сакраментальное: «Я извиняюсь, конечно…», то и дело уходила в туалет; Вахтанг и Жуков, сидя в обнимку, клялись друг другу в дружбе до гроба, но апогеем празднества стали танцы.
    Вахтанг, несмотря на джинсы и скособоченные кроссовки, увлеченно изображал джигита, балетно семенящего на мысках под народную кавказскую мелодию, а бывшая балерина Лора, оступаясь на высоких каблуках, вела, картинно размахивая руками, женскую партию, позволяя себе порой рискованные пируэты, в которых просматривалась нарушенная алкоголем координация.
    «Навернется и − поделом!» − мстительно подумал Жуков, а затем, ловким движением подвинув к себе сумку супруги, расстегнул молнию, и, одной рукой добродушно помахивая танцующей парочке, другой принялся шарить в недрах жениного ридикюля, нащупывая заветные купюры.
    «Возьму пятьсот, − напряженно размышлял он. − Или тысячу? А хрена ли тысячу? Так и так на меня все стрелы сойдутся. Все надо брать! На аванс меня кинула? Будет счет ноль-ноль. И начнем новую жизнь».
    Под пальцами ощущались какие-то шпильки, сопливые салфетки, частью заскорузлые, а частью слегка влажные; попался тюбик с вульгарного вида помадой, вызвавший в нем досаду, а затем Жуков укололся о какую-то булавку и, вскрикнув, сунул палец в рот.
    В голову невольно пришла мысль о возможном СПИДе…
    Злобно зыркнув на рьяно отплясывающую парочку, он уже откровенно распахнул сумку, вперившись взором в ее внутренности, но ничего, кроме различного рода дамских причиндалов в ней не обнаружил.
    Деньги словно испарились в никуда.
    Отставив ридикюль, он разочарованно потянулся к бокалу, бросив косой взор в сторону супруги, и тут, будто сраженная его взглядом, Лора, едва закончившая очередное па, неловко попятилась спиной к двери для служебного персонала, промежуточной частью туловища раскрыла ее, и, всплеснув потерянно руками, внезапно исчезла, словно стертая невидимым ластиком.
    Жуков тупо посмотрел на ридикюль, затем в глубь служебного помещения, где виднелись какие-то ящики и черные пластиковые мешки − видимо, с мусором; затем на фальшивой и длинной ноте замолк оркестр, и публика хлынула к проему, в котором случилось чудо дематериализации.
    Чудо, впрочем, вскоре было развенчано: Лора упала в раскрытый люк грузового лифта, перемещавшего из подвала в ресторан разные разности.
    Пробившись через толпу любопытствующих к люку, Юра узрел в подвальной темноте сиреневые, с кружевной оторочкой трусы супруги и две недвижимые кривоватые конечности в модельных туфлях, паралитически воздетые к верху.
    В этой недвижимости сквозила такая мертвенная обреченность, что Юре мгновенно полезли в голову мысли о дорогостоящих похоронах, недоступному для него банковскому счету супруги − пропали, бля, деньги!; наконец о том, как он будет выживать здесь один, и в состоянии ли Вахтанг расплатиться за сегодняшний ужин?..
    Роем пронеслись эти мысли в голове Жукова, после чего из люка донесся надрывный стон, загалдели вокруг возбужденные голоса, двое добровольцев полезли во тьму извлекать тело, а после прибыла «скорая». Юру и горестно восклицающего Вахтанга оттеснили санитары. В итоге, общими усилиями охающую, бессмысленно таращуюся по сторонам Лору извлекли на свет Божий и, запаковав в носилки, уместили в медицинский автомобиль.
    Жуков, испытывающий чувство некоторого разочарования, кинулся к ридикюлю. Ридикюля на месте не было: мародеры не мешкали.
    Сплюнув, он поспешил к экипажу «скорой», представившись мужем пострадавшей, и был допущен в салон, где наткнулся на участливо склонившегося над Лорой Вахтанга.
    Горю кавказского человека, казалось, не было предела.
    Машина тронулась, унося потерпевшую и сопровождающих ее лиц.
    − Какой бэда, слушай, какой катастроф! − сетовал горец. − Ты минэ свой тэлэфон давай, дэржи минэ в курсе, очень пэрэживаю, слушай…
    Однако он вовремя совладал с собой и, когда машина проезжала мимо его дома, требовательно остановил ее, сэкономив, как уяснил Жуков, на такси. И само собою − на ужине, находчиво скрывшись в салоне казенного транспорта от официантов, чьи ищуще-растерянные взоры в царившей сутолоке Юра хорошо запомнил.
    «Одни аферисты вокруг», − горестно вывел он для себя, когда автомобиль остановился у приемного покоя муниципального госпиталя Кони-Айленд.
    Ларису, находящуюся в бесчувственном состоянии, унесли в холодно сияющие люминесцентными лампами просторы учреждения, а к Жукову мгновенно приклеился местный менеджер, принявшийся выяснять, кем он приходится пострадавшей, где его документы и документы Ларисы? Юра остро почувствовал, что дело пахнет финансовой ответственностью за медицинские услуги, и он вполне может влипнуть в неясную историю, а потому поспешил заверить настырного служащего, что является попросту сердобольным свидетелем, а после, под предлогом отлучки в туалет, ретировался прочь, пешим порядком добравшись до близкого отсюда дома.
    Стояла глубокая ночь, за окном мерно шумел неразличимый океан с мерцающими бортовыми огнями далеких судов, редко вскрикивали чайки.
    Не утруждаясь раздумьями, Жуков завалился на широкий матрац и тут же заснул: впереди маячил напряженный трудовой день, и надо было набраться силенок.
    Когда полумрак туманного рассвета заполнил комнату, едко скрипнула входная дверь, и приоткрывший сонные веки Юра различил перед собой знакомый силуэт супруги.
    Поначалу Жукову показалось, что ему явилось привидение: Лора была боса и одета в застиранную ночную рубашку в мелкий цветочек. На ее голове возвышался марлевый тюрбан, формой напоминавший помятое ведро.
    − Вставай, Жуков! − весело изрек призрак.
    Издав изумленное мычание, Юра приподнялся на локте.
    − Как видишь, жива… − Призрак взял с туалетного столика сигареты и по комнате потянулся синеватый дымок.
    − Ты откуда? − пролепетал Юра.
    − Сбежала, − беспечно пояснила Лора. − Страховки нет, а в госпитале пристали: кто такая и давай свой социальный номер! − хрен отвертишься. Ну, я изобразила беспамятство, а сама думаю: ведь насчитают столько, сколько весь их госпиталь стоит… Ну и сдернула. Платье, конечно, жаль, да и туфли…
    − А диагноз какой? − окончательно проснулся Жуков.
    Пожевав задумчиво губами, Лора неверной рукой ощупала повязку. Шмыгнула плаксиво носом.
    − Сотрясение мозга четвертой стадии.
    − Во! − сказал Жуков.
    − Замерзла, давай кофе пить… − Лора зябко передернула плечами.
    − Так ты так и шла? Босиком, в ночнухе?
    − Ну… − степенно ответила Лора и хитро осклабилась. − А чего? − беспечно, по-обезьяньи развела руками. − Здесь знаешь, сколько сумасшедших? Главное, иди своей дорогой и никого не трогай.
    − Что здесь дурдом, это точно, − поскреб Юра затылок. − Да! − припомнил он. − Ридикюль твой свистнули, представляешь? А там же деньги…
    − Ага, хрен кто угадал! Я их сразу в трусы в туалете запрятала, мало ли что… − И Лора покровительственно рассмеялась. Затем с болезненным вздохом потрогала повязку на голове. − Надо же, как все получилась… − промолвила сокрушенно. − А этот грузин очень волновался, я помню…
    − Конечно, бабки отдал, а тебе − каюк, разволнуешься! − подтвердил Жуков.
    − Ему уже горевать поздно, поезд ушел, − загадочно сообщила Лора.
    − Ты мне когда мои бабки вернешь?! − с напором вопросил Юра. − Три тысячи получила? Давай сюда!
    − Это на адвоката… − вполне серьезно объяснила Лариса. − Это неприкосновенно.
    − Какой еще адвокат! − Жуков подпрыгнул на матраце. − Мне-то ты чего втираешь!
    − В данном случае дело ведет адвокат, − мерно и убежденно произнесла супруга. − С Вахтангом я шутить не буду. Сам знаешь… − Тон ее приобрел доверительный оттенок. − Грузинская мафия, сплошные воры в законе…
    − Он же прокурор!
    − Тем более.
    − Вот ща влезу тебе в трусы… Там бабки, да?!
    − Там сам знаешь, что, − равнодушно сообщила Лора. − Ну, влезай, влезай, коли охота…
    − Уже заныкала! − с горьким укором молвил Жуков.
    − А как ты думал? Я же не знаю, в каком ты состоянии после вчерашнего…
    − Вот ща врежу тебе, и тогда посмотрим на состояние…
    − И пойдешь в полицию, − холодно сообщила Лора. − А потом − в Москву! − Добавила с угрозой: − Хочешь? Прямо сейчас устрою…
    − Даю два дня, − сказал Жуков устало. − Океан рядом… − Многозначительно кивнул на окно, за которым занимался солнечно-голубой рассвет. − Думай. − И принялся одеваться, пропуская мимо ушей ядовитые реплики, сопровождающие его заявление.
    Закрывая входную дверь, он, вытянув шею, заглянул в глубь спальни: Лора уже спала, натянув на себя пухлое одеяло. Виднелся только больничный тюрбан и длинный нос, чутко водящий ноздрями.
    Юра сплюнул и, горя безысходным чувством мести, отправился на привычную каторгу.

ГЕНРИ УИТНИ

    Большой Босс − удивительное существо. Удивительное, прежде всего тем, что, не представляя собой ничего особенного, вызывает у всех безоговорочное почтение и даже искреннюю сердечную приязнь − хотя − с чего бы? Я знаю его больше десятка лет, и к стойким его качествам отношу двуличие, беспримерный цинизм и ледяной расчет, хотя кто из нашего круга лишен подобных достоинств? Но что не отнять от Большого Босса − его обаяние, несомненную эрудицию и умение завораживать своими доводами и глобальными прогнозами, которые на моей памяти сбывались, впрочем, достаточно редко. Перед тем как уйти в сенат, а затем в правительство, он, как и я, какое-то время трудился в ЦРУ, где заслужил репутацию блестящего аналитика, и сам всякий раз это подчеркивает, однако лично я к подобному утверждению отношусь с немалым сомнением. Но сомнение придерживаю при себе, позволяя в отношении босса определения исключительно превосходной степени, как все из нашего окружения. Что странно − я ни разу не заметил фальши в его сторонних характеристиках, и это меня озадачивает: то ли я единственный заблуждаюсь относительно достоинств шефа, то ли единственный не поддаюсь гипнозу, то ли члены нашего кружка, то бишь Совета, осторожничают в боязни ляпнуть крамолу, а то ли и в самом деле уверились в его непогрешимости.
    Последнее − плохо и даже опасно для дела. Я сужу по своим подчиненным. Когда те из них, что занимают среднее положение, начинают верить собственным доводам, это отлично, ибо придает им искренности и убежденности, что само по себе уже превосходная реклама для корпорации. Кроме того, данный фактор определяет ту преданность и тот фанатизм, без которых нет добросовестного работника. Но для высшего руководства подобное недопустимо: когда ты начинаешь свято верить, будто все, что говоришь, и есть истина, то теряешь при этом способность в нужный момент изобретательно и умело соврать. Помимо всего притупляется чувство опасности и видение перспективы.
    Однако Большому Боссу такого рода заблуждения не грозят; критическое восприятие действительности − основа его мировоззрения.
    Большой Босс поднимается с кресла, обходит стол и учтиво протягивает мне свою пухлую, дряблую ладонь.
    Сколько его знаю, он совершенно не меняется: тучный, пучеглазый, с пышной седой шевелюрой, тщательно взбитой и уложенной; бело-розовой девичьей кожей, покатыми плечами и слегка горбатой спиной. Ноги при ходьбе он ставит широко и неуверенно, как вышедший из долгого плаванья на сушу моряк, или как будто в штаны наделал, но суть здесь, видимо, в какой-то болезни. Он вообще не блещет здоровьем: перенес уже две операции на сердце, и, говорят, страдает почками, хотя позволяет себе пригубить сигару и не прочь пропустить стаканчик-другой виски.
    Я и Босс − практически ровесники, он старше меня всего на три года, но отчего-то − и физически и умственно, я ощущаю себя в его присутствии озорным мальчишкой, а его − умудренным старцем, доживающим считанные годы. Может, такое же впечатление он производит и на остальных в нашей команде, отсюда столь безоговорочное почтение? Даже со стороны президентов − прошлого и нынешнего, это я не раз наблюдал воочию. Хотя, как и они, он выпускник Йельского университета, и, подозреваю, причастен к общим забавам молодежного общества «Череп и кости», вздорной секты со своим мавзолеем возле студенческого городка Нью-Хэвен, где неофитам надлежит переспать ночку в обнимку со скелетом, после чего поклясться в вечной дружбе и взаимовыручке.
    − Ну-с? − Он скользит по мне рассеянным взором. Глаза у него тускло-зеленые и сонные, цвета вареной фасоли. − Как Лондон? Я не был в нем уже добрый десяток лет…
    Некоторое время мы рассуждаем о провинциальности британской столицы и, одновременно, ее чопорности и дороговизне. Я замечаю о перенасыщенности Лондона всяким отребьем из Азии, Африки и сетую на излишнюю лояльность тамошних властей, что в итоге обойдется Англии потрясениями и деградацией, на что Босс заявляет о неизбежности данного процесса, зашедшего уже безвозвратно далеко.
    − А Франция? − вопрошает он. − Сплошные арабы… А турки в Германии? Впрочем, нам это на руку. Беспорядки в Европе − сильный рычаг для корректив евро и доллара.
    − А беспорядки у нас? − невольно восклицаю я. − Они еще не начались, но нацию разделяют не уровень доходов и идеология, а этническая принадлежность. Треть среди некоренных американцев − нелегальные эмигранты. Десятки тысяч из них − приверженцы тех режимов, с кем мы всегда воевали. В страну проникли толпы потенциальных террористов, обученных искусству мимикрии и убийства. Каждый год к нам прибывает миллион официальных иммигрантов и полмиллиона незаконных. Никакой натурализации не происходит, они не желают ее, мысля прежними стереотипами. Их удерживают в узде лишь правила нашей жизни. В шестидесятых годах только шестнадцать миллионов граждан не имело европейских корней. Сегодня их − восемьдесят миллионов. Скопление народов, не имеющих ничего общего: ни истории, ни культуры, ни предков, пестовавших эту землю. Наши праздники, наши герои для них пустой звук. Я не говорю уже о проблеме чернокожих бездельников. Семьдесят процентов их детей рождаются вне брака. Четверо из десяти мужчин от шестнадцати до тридцати пяти лет сидят в тюрьмах. Дети не хотят учиться, а те, кто желают, подвергаются издевательствам. Каждый день возникают молодежные банды, где главный культ − наркотики. Девочек они насилуют.
    − А между тем, − соглашается Большой Босс, − у них уже целые кланы тех, кто делает бизнес на рекламе страданий и унижений негроидов. Чем плохо? − вызываешь сочувствие и получаешь деньги. Да, мы были причастны к рабовладению и к работорговле, но время извинений ушло, мы принесли их достаточно. А теперь только попробуй заикнуться о расовом признаке! Это значит, ты уже выписал чек для адвоката оскорбленного. Ты слышал, что фирма «Рестораны Денни» заплатила почти пятьдесят пять миллионов за слишком медленное обслуживание шестерых черных в Аннаполисе? И, кроме того, их обязали принять на работу кучу цветных и оказать всяческое содействие поставщикам-афроамериканцам.
    − Мы, белые люди, платим за прошлые колониальные удобства, − откликаюсь я. − И нам придется до поры соблюдать правила подобной игры. Увы, возможно, до той поры, пока они не начнут нам диктовать свои правила.
    − Надеюсь, до этого не дойдет, − многозначительно поднимает брови Большой Босс.
    Я не хочу уточнять, что он имеет в виду, поскольку нам обоим ясно, что именно. Вопрос деликатен, требует особого обсуждения, а таковое возможно после завершения целой серии изысканий и экспериментов, связанных с расовой генетикой и, соответственно, с изобретением средств, способных радикально повлиять на проблему. Работа по данной теме, насколько знаю, кипит.
    Невольная ассоциация заставляет нас вспомнить о положении в Китае. Этот затаившийся до поры монстр приводит меня в содрогание своей ежечасно наращиваемой мощью. Древнейшая из культур возродилась в своей чудовищной ипостаси, и сколько мы сможем противостоять ей − вопрос крайне болезненный. Тем более, это наше собственное производство, а собственность надо лелеять. Но задействованные в производстве сотни миллионов дисциплинированных муравьев, обладают мироощущением, словно пришедшим к ним из иного космоса, непонятного и недоступного нам, людям западной культуры. И, поднявшись на наших же технологиях, они вскоре способны свергнуть нас. Пару столетий назад, когда вопрос будущего развития зависел от выбора прогресса или традиций, в том числе религиозных, Восток выбрал последнее. Но сейчас, когда экономика Востока не противоречит былым истинам, мы бессильны остановить ее рост.
    Однако при всей разнице философий, как им, так и нам надо есть, спать, а потому, несмотря на всю сложность и многогранность проблемы, в итоге она сводится к понятным, арифметического порядка истинам. Но истинам неутешительным. Одна из них: планета способна произвести определенное количество пищи, а значит, Китаю необходимо жизненное пространство. Самое доступное и ближайшее находится на севере. То есть в России с ее вымирающими обитателями. А это − зона и наших жизненных интересов. Вопрос: кто успеет первым, и в каком качестве? Территория, занимающая тринадцать процентов суши, с населением, должным вскоре приблизиться к одному проценту от мировой популяции, − стратегический сырьевой резерв. И не китайцы, а мы грандиозными усилиями придали ему невероятную доступность! Борьба за ресурсы – основная наша задача. Уровень нашей жизни не может быть доступен остальному населению планеты. США составляют лишь пять процентов от общей популяции, а потребляют сорок процентов мировых ресурсов. Если все остальные устремятся к уровню наших стандартов, цивилизации уготован крах, ибо рыночная экономика, обеспечивающая высокий уровень потребления, обречена на гибель при снижении роста потребления. Таков капкан.
    − Месяц назад я был в Гонконге, − говорит Большой Босс. − Представляете, Генри, я взял у своей сестры картину Рембрандта, очень удачная картина; у нее вообще роскошная коллекция… Так вот. Я хотел сделать для себя копию, а в Гонконге у моего знакомого есть непревзойденный копиист. Китаец, естественно. Я не знаю, кто паковал картину, просто передал этому малому сверток, и все. Он сделал копию за три дня! Так, что не отличишь от оригинала! Со всеми перепадами цветов, связанными со старением красок, с микротрещинами и шероховатостями… Единственное, что меня озадачило: внизу картины словно бы проявился какой-то микротекст… Я присмотрелся: так и есть! Как бы обрывки фраз… Так вот. К упаковке приклеилась газета и кусок от нее, − видимо, влажный, отпечатался на оригинале. И этот прилежный тупица в точности воспроизвел на копии все до буковки с их изъянами… Но! − Он поднимает палец. − Когда я рассказал эту историю китайским бонзам в качестве анекдота, никто из них не проявил ни малейшего юмора в ее восприятии…
    − Другая вселенная, − реагирую я. − И мы с ней хлебнем!
    − О, да!
    − Есть, правда, сдерживающие факторы, − говорю я. − Мы предоставляем им гигантский рынок сбыта. Это − первое. Во-вторых, главная цель Китая − Россия. Вернее, Сибирь. Они рассматривают ее, как свою утраченную территорию. В девятнадцатом веке, во время восстания тайпинов, царские агенты лишили Китай площади в триста пятьдесят тысяч квадратных миль к северу от Амура. Один из главнейших русских портов − Владивосток основан на этой земле. Но если Россия вернула после распада СССР земли казахов, узбеков, киргизов, так чем хуже китайцы? Претензии последуют обязательно. Это вопрос времени. И − убыли российского народа. Чукотка − площадью в три Великобритании, из своего населения в сто восемьдесят тысяч в 1990 году потеряла сто пятнадцать, а в ближайшие пять лет там останется двадцать тысяч. Как можно такими силами поддержать жизнеобеспечение региона? Или же дать отпор пришельцам?
    − А я бы отметил, как сдерживающий фактор − их язык и иероглифы, − замечает Большой Босс. − Не будь они так сложны, еще вчера нас бы смела китайская экспансия, а она не может развиваться стремительно без понятного другим народам языка.
    − Да, первенство тут за нами, − соглашаюсь я.
    − Кстати, о России, − говорит он. − Вы часто бываете там, и, как я слышал, английский язык прививается аборигенам довольно успешно?..
    Я утвердительно киваю, уясняя, что старый лис наконец-таки начал свой заезд по кривой…
    − Меня беспокоят ваши отношения с «Боингом», − роняет он. И − вскидывает искательно свои всеведущие глумливые глазищи, выдерживая паузу.
    − Я всячески стремлюсь к паритету, − обтекаемо произношу я.
    − Это правильно, − столь же обтекаемо произносит он.
    Компания «Боинг» − мой конкурент. Давний и непримиримый, хотя первое лицо из его руководства входит в Совет, и мы подчиняемся общей дисциплине и решениям. С крахом коммунизма мы действовали на российском рынке подчеркнуто независимо, и теперь пожинаем плоды собственных недоговоренностей.
    “Боинг”, один из лидеров авиастроения, активно принялся разрушать соответствующую промышленность России, навязывая свою продукцию и всячески препятствуя производству продукции местной. Более того: было пролоббировано межправительственное решение о запрете на ее использование в западных странах − якобы в силу несоответствия современным техническим требованиям. Политика вполне понятная, логичная и несущая нашей нации очевидные выгоды. Однако когда был объявлен конкурс на создание новых ракетоносителей под развитие телекоммуникаций, а это уже мой бизнес! − “Боинг” влез и сюда, причем, используя свое влияние в Конгрессе, добился решения об объявлении победителями конкурса двух компаний − своей и моей, хотя мой ракетоноситель, снабженный русским двигателем, был абсолютным и безоговорочным лидером. Для России же появление в тендере “Боинга” носило роковой и дискриминационный характер, поскольку общий контракт НАСА на двигатели теперь разбивался на две части. Положение дел, конечно, выправляла моя компания, спасающая ракетную фирму русских от банкротства и неминуемой разрухи.
    − До того момента, покуда не начались трения, − сообщаю я Большому Боссу, − я уже инвестировал в российскую экономику около миллиарда, и этот факт вам хорошо известен. Сто тридцать семь миллионов ушло под проект нового двигателя, и я не только заинтересован вернуть эти деньги обратно, но и получить прибыль от использования спутников. Что инвестировал “Боинг”? Что инвестировал его покровитель мистер Пратт?
    − У вас разная политика…
    − У меня политика серьезного и глобального бизнеса, − говорю я. − А вы знаете, сколько приходится преодолевать сложностей в той же России? Хотя бы − связанных с ее крючковатым законодательством? С ее тотальной коррупцией и взятками? Пратт мыслит линейно: конкурента надо уничтожить, не идя на затраты. Подобно мыслили монголы, оставляя за собой выжженные селенья.
    − Не только монголы…
    − Да, но я полагаю, что селенья и умелые руки надо сохранить. Как? Купить. Недорого и выгодно. Все это в итоге будет работать на нас. Под снос должна идти явная рухлядь. А что получается? «Боинг» заинтересован в блокировании не только интересов России, но и моих. Он хочет заграбастать весь контракт на полтора миллиарда долларов.
    − Но это невозможно… − кривится Большой Босс. − Для этого им придется произвести двигатели в США дешевле, нежели они производятся в Москве.
    − Именно. Или − опорочить российские технологии, чем они и заняты. Кроме того: в Москве у них нет никакого прямого влияния в ракетной фирме.
    Тут я прикусываю язык. Говорить о том, что я пытаюсь завладеть блокирующим пакетом российского предприятия через махинации с использованием местной финансовой структуры, не следует. Пратт покуда до этого не додумался, а я уже поставил идею на прочные рельсы.
    − Но вы же не против, если контракт будет разделен поровну? − с нажимом вопрошает Большой Босс.
    − Он и так разделен поровну, − отвечаю я.
    Повисает пауза. Ее следует срочно заполнить, ибо, дай я сейчас лживые гарантии, что откажусь от элемента соревновательности, и стану прилежным мальчиком, пляшущим под дуду мистера Пратта, − попаду в неловкое положение. В итоге меня объявят вероломным обманщиком. А не бери я на себя никаких обязательств, не будет и претензий.
    − В конце концов, я не лезу в авиацию, пускай они оставят в покое космос, − говорю я, заведомо сознавая всю глупость подобного заявления. Но оно, как и предполагалось, сбивает строй мыслей Большого Босса.
    − Вы рассуждаете наивно, Генри… − В голосе его звучит участливая покровительственность.
    − Да, я говорю о желаемом… Но если такое желаемое претворится в действительность, хуже не будет.
    − Хорошо, я готов выступить в качестве рефери, − подводит итог Большой Босс, очевидно, утомившись от моего отпора и от всей сложности обсуждаемого вопроса.
    Наверняка после моего ухода он свяжется с Праттом и скажет ему, чтобы тот сбавил обороты и выждал время. При этом сошлется на какие-нибудь таинственные события, должные произойти в скором будущем, то есть − невесть когда, и благотворно повлиять на проблему. Это его обычный прием. Большой Босс любит принимать неопределенные решения − авось, жизнь сама рассудит, что к чему. А если принимает определенные решения, то формулирует их также неопределенно, понимай, как знаешь. Если исходить из подобной логики, он наверняка страдает запорами.
    По-моему, он все-таки лентяй, не желающий ни с кем из нас − своими финансистами, − обострять отношения, хотя все мы его всерьез побаиваемся. Вернее, мы побаиваемся друг друга, но наши страхи проходят через него, как через фильтр, концентрируясь в нем. Посему Большой Босс воплощает саму реальность опасности. Но эта его половинчатость нас всех когда-нибудь погубит, точно.
    − Как дочь? Ты еще не ждешь внуков? − переводит он разговор на нейтральную тему.
    Я горестно вздыхаю, а затем сетую на никчемность и разбросанность нашей молодежи.
    − Пора думать о преемниках… − веско и двусмысленно произносит Большой Босс.
    − То есть? − невольно настораживаюсь я.
    − Знаете, Генри, − тон его приобретает дружескую конфиденциальность, − я хотел бы поговорить с вами об одной существенной вещи… Мои проблемы со здоровьем зашли далеко, и я волей-неволей озабочен, вероятно, скорой передачей дел… Не перебивайте! − Заметив, как я возмущенно подскакиваю в кресле, он выставляет вперед ладонь. − Я готов остаться в Совете в качестве доверенного лица Председателя, но о кандидатуре самого Председателя уже сейчас следует крепко подумать. И такой кандидатурой я вижу именно вас.
    Мимикой я изображаю недоумение, но, одновременно, и уважительное внимание к его монологу. Подозреваю, лукавому. Задушевную беседу на данную тему эта бестия, возможно, вела или будет вести не только со мной. Опять-таки: один из его приемчиков. Внести выгодное предложение, обязывающее тебя к тому или иному компромиссу или услугам, а после непринужденно предать предложение забвению, − дескать, изменились обстоятельства. С кем все-таки еще он мог говорить об этом? Жаль, что никого не спросишь, а спроси − тут же ему и доложат, и с набранных очков отпадет целая гроздь…
    Занять его место − нешуточное дело. Большому Боссу подконтрольна святая святых − Федеральная резервная система, не подвластная ни президенту, ни правительству, ни министерству финансов, а лишь властительным акционерам всех ее трех составляющих в Кливленде, Бостоне и в Атланте.
    − Я говорю искренне, это не какая-нибудь дешевая проверка, − откликаясь на мои мысли, продолжает он усталым голосом. − Я просто более всего доверяю вам, Уитни. К тому же вы человек специальной закалки, мы прошли одну и ту же школу…
    Это намек на наше прошлое рыцарей плаща и кинжала. Кстати, к моему давнему роду деятельности сей образ вполне применим. В молодости мне приходилось обстряпывать горяченькие делишки, на которые едва ли сгодились бы чистоплюи из аналитического департамента, если и нюхавшие порох, то только в комфортабельном тире.
    − Коли речь идет о моем согласии, − говорю я, − можете им заручиться, хотя, надеюсь, наш разговор преждевременен и никаких обязательств с собой не несет.
    Все-таки во мне пропал великий дипломат… Я великодушно даю ему фору для дальнейшего маневра. Будет ли она оценена в должной мере?
    − Разговор, увы, актуален, − звучит ответ. − Не чересчур, но позаботиться о преемнике мне уже следует. Будьте поблизости от меня на следующей неделе, ожидается приезд саудовского принца и еще парочки шейхов, вас следует познакомить с этой публикой поближе, нам с ними предстоит многое обсудить… Ах, вот еще что! − вспоминает он. − Курт Эверхарт − ваш родственник, если не ошибаюсь?
    Курт − мой покойный двоюродный брат. Впрочем, даже не брат. Сын мужа сестры моей матери от первого брака. Я не видел его около тридцати лет, с той поры, когда он уехал в Германию к своим истинным родственникам, женился там и прочно обосновался.
    − Давно ничего о нем не слышал, − отвечаю я. − Но воспоминания о нем самые теплые.
    − Тут случилась одна занятная история, − говорит Босс. − На горизонте возник ваш племянник… Вы хоть знаете, что у него был, то есть, существует сын? Его зовут Роланд.
    Я и в самом деле чего-то слышал, а потому киваю.
    − Он профессиональный военный, правда, в отставке…
    − Сколько же ему лет? Или его выгнали со службы? − догадываюсь я.
    − Что-то было, не знаю, дело не в том… Он полезный парень, работал на нас…
    − В смысле?
    − В смысле − на нас… − с нажимом сообщает Босс.
    − Ах, вот как… − Я принимаю глубокомысленный вид, хотя мало что понимаю. То ли имеются в виду секретные службы, то ли − Совет? Хотя одно другому нисколько не противоречит, даже наоборот.
    − Последнее время он воевал в России, в Чечне, был там то ли инструктором, то ли… В общем, неважно. Возвращаться в Германию ему сейчас нецелесообразно, там некоторые проблемы… Короче, возник вопрос: как с ним обойтись? Разбрасываться кадрами или же предоставлять их на волю рока не в наших правилах, тем более, если они являются родственниками уважаемых людей… Поэтому, если вы пожелаете взять над ним попечительство…
    − Что от меня требуется?
    − Только волеизъявление. Если вы не против, пусть он пересидит в Америке некоторое время под вашим крылом. Возьмите его… охранником… Или дворником, например… Переводчиком, вот! − вы ведь ведете дела с Германией… Он знает и русский, а с Россией ваш бизнес обширен… Впрочем, вас никто не упрашивает. Если такая забота для вас обременительна, пусть наши ребята пристраивают его по собственному усмотрению.
    − Он − кадровый офицер ЦРУ, я так понимаю?
    − Не совсем…
    − Я надеюсь, он не бандит? − срывается у меня невольный вопрос.
    − Он профессионал, но вполне цивилизованный…
    − Представляю себе…
    − Так вы против?
    − Ладно, давайте посмотрим… Когда он появится здесь?
    − Точно не знаю. Это предварительный разговор.
    Секретарша приносит нам кофе, печенье и фруктовые сладости.
    Секретарши у Большого Босса − как на подбор, все лапочки, и все с изюминкой. Нынешняя − худенькая изящная шатенка с гибкой фигурой и нежным личиком, просто загляденье. Я еще в приемной ее отметил − прелесть девочка! А улыбка, обнажающая здоровые ровные зубки, досадно напоминающие мне о своих протезах, просто обезоруживает. Если бы еще не опыт в глазах… Что ж, жизнь беспощадна.
    − Хороша, да? − кивая на дверь, за которой, вильнув, скрылась округлая попка, спрашивает меня Большой Босс. − Если есть желание, могу взять ее на какой-нибудь раут… Ты только позвони и напомни.
    − Следует подумать, − соглашаюсь я.
    Подобного рода разговоры среди членов нашего Совета не редкость, и ничего предрассудительного в них мы не видим. Как и в том, чтобы поразвлечься на стороне. Даже с чужими женами. Главное, чтобы это не были жены членов Совета. Или пусть будут жены членов, но тогда дело не должно иметь огласки. В случае с женами никому не знакомых людей огласка вполне возможна. Она даже преисполняет нас взаимного доверия. Моветон − разговоры о какой-нибудь влюбленности, это настораживает, ибо свидетельствует о нестойкости характера, а значит, и деловых качеств. Хотя к женитьбе после развода отношение у нас лояльное, даже положительное, и, подозреваю, в нем есть элемент зависти. Позитивный отклик вызывают подробности об отношениях с иностранками, особенно экзотическими, с каких-нибудь островов. В данном варианте мы снисходительны даже к несовершеннолетнему возрасту дам, хотя случись такое похождение здесь, в Америке, это бы не приветствовалось. Мы все-таки уважаем законы. Кстати, у Пратта, кому под шестьдесят, двадцатилетняя любовница, и это нас здорово шокирует. Безнравственность такой связи очевидна. Но сукин сын он, безусловно, везучий!
    Звонит телефон. Это жена. Мне сообщается прекрасная новость: Патрик наконец-то обкакался! Миленький мой, какая же ты умница! Дело явно пошло на поправку…
    С сердца у меня срывается камень. Меня переполняет радость, и ей мне хочется поделиться даже с Большим Боссом, но делать этого не стоит. Во-первых, я не люблю выказывать своей сентиментальности, ибо, обнаружив такое качество, им поспешат воспользоваться; во-вторых, последует сочувственная и пустая беседа, которая только отнимет время; в-третьих, меня поджимает расписание, где помимо двух деловых встреч еще и адюльтер с моей постоянной подружкой Алисой. Тащиться к Алисе мне категорически неохота, лучше бы отправиться домой, но ей я не уделял внимания уже месяц, в голосе ее появилось вызывающее равнодушие, а это значит, перегни я палку, могу остаться без шикарной любовницы. На день сегодняшний она мне несколько поднадоела, однако завтрашний день способен все круто перевернуть и оставить меня, что называется, с носом. Возможно и другое, вульгарное определение.
    Теперь предстоит завершить беседу с Большим Боссом. Причем так, чтобы он не возвратился к ее главной теме − мерзавцу Пратту и его гнусным интригам.
    − Этот мой… родственник… − говорю я. − Роланд Эверхарт. М-да. Какие у него неприятности в Германии? Мне все-таки хотелось бы знать.
    − Ну… Печальные события одиннадцатого… − мямлит Большой Босс. − Он был связан с теми, кто… Вы понимаете… Некоторое время исполнители жили в Германии, общались с ним; теперь имя его всплыло, к нему есть вопросы со стороны всякого рода властей… Вопросы общего порядка, но… Но зачем они ему и тем более − нам?
    Данный ответ переводится так: арабские террористы, взорвавшие Торговый центр, некоторое время жили в Германии, на их тамошний след вышли, и теперь распутывают клубок их связей. Мой якобы племянничек в данном расследовании фигурирует. И, думается, существенным образом. Теперь мне предоставляют возможность о нем позаботиться. С какой целью? Или это всего лишь тест? Прояви я безразличие к судьбе этого Роланда, его спишут в утиль; вырази я согласие, с кардинальными мерами повременят… Если логика ситуации такова, спасение пусть дальнего, но родственника − дело святое.
    − Понятно, − равнодушно роняю я, вставая из кресла.
    Поднимается из кресла и Большой Босс, обходит свой роскошный письменный стол, уставленный шкатулками из малахита, наборами золотых перьевых ручек, внушительными сафьяновыми папками с разнообразными гербами. С нарочитой учтивостью склоняясь, пожимает мне руку.
    О Пратте − ни слова. Хорошо это или плохо − не знаю. Я спешу ретироваться.
    Настроение у меня подпорчено. Я опять вижу перед собой картины, которые стараюсь изгнать из памяти. Первая: сияющий над Манхэттеном солнечный день, синь океана, стеклянная стена зданий делового центра, их нерушимая, казалось бы, цитадель, а слава и гордость ее − два стремительно уходящих в небо параллепипеда “близнецов” с неразличимыми ячейками окон… И картина вторая: беспомощно машущая какой-то тряпчонкой, как флагом капитуляции, из одного из окон рука уже обреченного человечка, и − неловко заваливающаяся в клубах черного дыма крыша небоскреба…
    Знать ничего не хочу! Не хочу и − баста! Лично я никогда бы не пошел на такое, будь оно оправдано всеми национальными интересами и самым светлым будущим нашей империи. Но попробуй что-нибудь пикни против наших гиеноподобных стратегов! Я часто задаюсь вопросом: а может, они вовсе и не люди? Может, в их оболочке − какие-нибудь пришельцы из дальнего космоса?
    Все они достаточно почтенного возраста, дружелюбные, степенные и удовлетворенные. Учтивые и безмолвные, когда выслушивают доклады на наших совещаниях, они похожи на мертвецов. Они восседают на олимпах своих корпораций, и не утруждают себя никакой текучкой, принимая исключительно генеральные решения. Они лишь в общем знают, кто и какими делами заправляет в их конторах, но, главное, дела идут. Я, впрочем, в этом смысле ничем от них не отличаюсь. Единственно сомневаюсь, что вся наша политика, направленная сугубо на благо нации, кончится добром. И таким же образом, каким рассыпались в едкий и вонючий прах сияющие башни Манхэттена, рухнет, превратившись в окаменелое дерьмо, вся западная цивилизация. Отчасти − из-за наших же благих намерений.
    Тут уместно припомнить прогнозы Большого Босса. Мол, теперь, после чудовищного (какой лицемер!) сентябрьского взрыва, у нас полностью развязаны руки, и для борьбы с терроризмом мы получаем зеленый свет на всех путях и дорогах. А это означает победоносное военное присутствие везде и всюду, тотальный контроль над нефтеносными регионами, бурный рост экономики… Но так ли мечты соотносятся с реальностью? Да, Америке придано движение, но теперь только попробуй мы сбавить темпы!
    Еще мальчишкой во Флориде, ловя на удочку с бота небольших акул и, помещая их в пластиковую бочку, стоящую на борту, я с жалостью и недоумением наблюдал, как ловкая и стремительная рыба, теряя возможность движения в замкнутом пространстве, утрачивает и возможность дышать, мгновенно и неотвратимо погибая. Акула не может жить без движения. Мы также обречены на это.
    Но для движения вперед необходим оптимизм. В первую очередь тем, кто возглавляет движение. Среди этой категории наличие вдохновения и надежды я вижу лишь в дураках, которые, дай им волю, разворотят всю планету, как обезьяны сливочный торт. Да и вообще уверен, что политика не в состоянии вывести нас из кризиса, ибо наш кризис в первую очередь духовен, а лишь во вторую − материален. Наши женщины не хотят рожать детей, им более важна карьера и развлечения, в стране каждый год погибает миллион несостоявшихся младенцев, поскольку детоубийство легализовано законом, католические ценности осквернены «новой культурой», позволяющей представлять Христа и Деву Марию в самых кощунственных образах, герои прошлого также вывалены в грязи, детей в школах учат технике плотских извращений, а, между тем, как показывает история, великие государства и животные стандарты поведения способны сосуществовать лишь краткий период времени.
    Земные утехи стали для нас выше небесных благ, а качество жизни предпочтительнее ее святости. Мы планомерно разгромили всю христианскую основу общества, и сам Верховный суд одобрил изгнание всех его символов из публичных школ. Гимны «Вперед, Христовы воины» и «Я солдат Христа» отвергнуты, как чрезмерно воинственные. «Господь, Отец людей» назван шовинистическим. Молитвы в школе, по мнению юристов, нарушают Первую поправку. А вот порнофильмы ничуть не вредят молодежи. Напротив, детям следует прививать терпимость ко всем образам жизни, проповедовать им «репродуктивную свободу», обозначать для них грех, как болезнь, а священника подменять психоаналитиком. То, что наши дети уже не ведают, кто такой Магеллан, Кортес, Генри Гудзон, никого не беспокоит. Выросло новое поколение, для которого культурная революция − вовсе и не революция, а сама культура, впитанная ими с пеленок. Гомосексуализм, наркотики, сквернословие в кинофильмах и в песнях − абсолютно привычные для них явления. Матом они не ругаются, они на нем говорят. И что нам ждать от этого поколения? Каких свершений?
    Мало кто понимает, что мы дочерпываем возможности потребительского развития и тупик в нескольких шагах от нас. Не понимают, или не хотят понимать этого и члены Совета. Им нет разницы, за счет кого обретается нажива: за счет своих или чужих. Цифры наших состояний обезличивают смысл денег, идет игра на увеличение цифр, игра ради игры. Раздуваются пузыри, в скором времени должные лопнуть. И вот тогда нашему обывателю, отчего-то уверенному в своей исключительности, придется туго. Наш обыватель считает себя обладателем куда больших прав на жизнь, чем любой иной обитатель планеты. Это вложено ему в голову с детства. Столь же твердо он верит в постулат о равенстве и братстве между народами. Но, затронь его личные интересы, цена постулату не составит и медного цента. И когда грянет катастрофа, начнется хаос, грызня индивидуалистов за собственное существование.
    В Совете это неприличная и болезненная тема. Но каждый из нас в глубине души понимает, что решением ее вскоре придется заняться. И не ошибусь, что наш эгоизм ничем не лучше эгоизма масс. И все мы вскользь думаем о космополитизме и нашего сознания, и наших транснациональных капиталов. А потому, коли грянет гром, предстоит задуматься: а так ли важна для нас Америка? Нам ведь не поднять и не реконструировать павшего колосса, чей нынешний механизм засорен миллионами привередливых бездельников и разного рода пришельцев. Мы просто оставим эту гиблую территорию. И нам не нужен ковчег. Мы переберемся в перспективные пространства на собственных самолетах. Но только после отчаянных попыток спасти самую удобную для проживания страну, где покуда у нас все преимущества – от климата до верховной власти. Дадут ли попытки сколь-нибудь эффективный результат?
    Посему лично мной уже давно руководит стылый героический пессимизм.
    У меня куча всяких болезней. Пока, правда, мелких, но когда-нибудь объединенными усилиями они устроят мне одну, а то и две внушительных. У меня проблемы с зубами, и каждый год мне вставляют импланты. Это страшно и больно. У меня скрытый разлад в семье и двое детей, в чей мир у меня нет доступа, абсолютно равнодушных ко мне и к моим делам, но которых я люблю, и о которых забочусь. Теперь еще у меня и больной кот. В моих компаниях работают сотни неблагополучных людей с нездоровой психикой, и у многих из них такие же проблемные семьи. Мою душу постоянно гнетет неосознанная тревога. В моей голове крутятся мысли об обвальной инфляции, волне сепаратизма, уже зародившегося в Техасе, многомиллионной нелегальной иммиграции, создающей свои сообщества, эпидемии наркомании и всякого рода вирусов, фатальном изменении климата, лжи и порочности человеческого бытия, уже полностью зависимого от технократии. Эти компьютеры, мобильные телефоны и спутники, эти уже привычные протезы нашей цивилизации, ничего стабильного нам не сулят. Вокруг − сплошное насилие и скрытно диктующий все человеческие устремления секс. Повсюду извращенцы и сумасшедшие, маскирующиеся под нормальных людей. Они − постоянная угроза и для меня, и для моей семьи, даже не представляющей всей опасности нашего положения. Катастрофа может грянуть тогда, когда меня настигнет старость, и я не смогу помочь ни себе, ни им. Новая культура ниспровергла все наши былые ценности, стандарты истины, этики, справедливости, в том числе − веру в Бога, и теперь приходится прилаживаться к ее победному шествию, с горечью постигая кардинальное обновление образа мыслей нового поколения. И этот сдвиг в человеческом мышлении определит всю дальнейшую историю, полагаю, безрадостную. Мой мальчик уткнулся в компьютер, потому что не знает, чем ему заняться, не знает, кем станет, когда вырастет, да и не хочет этого знать. Моя дочь индифферентна ко всему на свете, хотя воплощению некоторых своих капризов отдана беззаветно. Но чувствую, внуков от нее мне не дождаться. И это очень горькое опасение. Думаю, ее сегодняшнее увлечение Голливудом быстро пройдет. Ей просто необходимо какое-то увлечение, как и каждому из нас. Вполне вероятно, что такое увлечение для меня − Совет. Остается утешаться, что Голливуд лучше, чем наркотики. Кстати, начальник моей службы безопасности тайно берет анализы отправлений моих детей, но покуда, слава Богу, не обнаружил в них ни малейшего следа какой-либо гадости. Но гарантий на будущее, естественно, никаких.
    И вот на своем старом горбу я должен вынести агонию американской цивилизации и всю несостоятельность нашей нынешней политики, экономики и нравственности. И в скором времени предполагается, что я возглавлю Большой Совет. У меня нет на это ни сил, ни духа. Но я с недоумением сознаю, что это место мне нравится, и я совершенно не против такой идеи.

МАКСИМ ТРОФИМОВ

    Я вынырнул в довольно странную реальность, поначалу показавшуюся мне сном. Я лежал на широкой и низкой кровати в полутемной комнате с тяжелыми шторами на окнах. Пробивающийся в их щели свет тускленько озарял крашеный коричневым суриком деревянный пол, простенькую мебель − стол с парой стульев, тумбочку с телевизором в дальнем углу и завешанные коврами стены.
    Как нечто привидевшееся я вспомнил бой, свое падение в черноту, но последующее ощущение тупой боли в плече подтвердило, что бой был, и закончился для нас плачевно, а вот каким образом я оказался в мирной и сонной комнатке неизвестного населенного пункта − загадка.
    Скрипнула дверь, и ее проем влезла любопытствующая бородатая физиономия.
    Одного взгляда на физиономию мне хватило, чтобы осознать свое положение: я у чеченских боевиков. А, судя по тому, что лежу на чистой простынке, а на плече у меня беленькая, отпахивающая йодом повязка, мой спасительный план сработал: меня приняли за Томаса Левинтона, захваченного в плен российским спецназом и, соответственно, из плена вызволили.
    Заметив мой осмысленный взор, торчащая в двери голова с иссиня-черной бородой, осведомилась:
    − Ты как, брат?
    Вопрос прозвучал по-русски, с явным местным акцентом. Из всех кавказских народов только у чеченцев такой акцент − резкий, с оттенком угрозы и пренебрежения.
    − О’кей… − обтекаемо выдохнул я.
    Вслед за головой в комнату протиснулось громоздкое, широкоплечее туловище в камуфляже.
    Подойдя к кровати, бородач присел на нее край и, бесстрастным взором уставившись на меня, продолжил:
    − Ты у своих, не беспокойся. Раны твои − пустяк, но сутки должен отлежаться. − Не дождавшись от меня ответа, с некоторой растерянностью произнес: − Аслан сказал, по-русски ты понимаешь, ведь да?
    Я кивнул.
    − С Асланом мы связались, он хотел сюда с ребятами идти, но сейчас нельзя: русаки все перекрыли, скоро появятся здесь.
    Хорошо, что здесь не появится этот самый Аслан, подумал я, представив себе нашу встречу и мое плачевное будущее, связанное с ней.
    − Пришел приказ от твоих, − сказал бородач. − Обратно тебе надо. Домой. Аслан сказал, через Грузию поедешь. В Грузию сегодня бы надо идти. Как, сможешь? Русаки кольцо замкнут, тяжело будет…
    Я снова кивнул и сделал попытку встать с кровати. С помощью бородача, участливо поддержавшего меня под локоть, попытка обрести вертикальное положение мне довольно легко удалась.
    Босой, в одних трусах, я осторожно прошелся по комнате, прислушиваясь к своему организму. По-прежнему ныло плечо, и затаившаяся боль была готова вернуться при любом резком движении, но онемение руки спало, я свободно шевелил кончиками пальцев, а вот голова была тяжелой и мутной, но, главное, соображала. И еще: очень хотелось есть. Но в первую очередь предстояло определиться с лексикой своего общения с горными орлами. Я решил оперировать рублеными фразами, привнося в них умеренный английский акцент.
    − Давай еда, − сказал я.
    − О! − радостно осклабился бородач. − Хорошо сказал! Все сейчас будет, сюда принесут! Аслан верно говорил: этот парень из скалы сделан, таких убить никаких пуль не хватит!
    Для англичанина хватило одной, подумал я, но озвучивать данную мысль воздержался.
    Подойдя к окну, пальцем отодвинул штору и выглянул на улицу.
    Сюрприз! Я находился в хорошо знакомом мне поселке, который не единожды проезжал на броне. Глухие железные ворота, находившиеся напротив, отлично помнил. Вернее, три пулевых пробоины в одной из их створок, окрашенных голубенькой масляной краской, − следы бесконечной здешней войны.
    Значит, тащили меня сюда с десяток километров, не меньше. Сейчас утро. То есть в беспамятстве я пребывал неполные сутки. Исходя из слов боевика, запоздавшее подкрепление нашло нашу разгромленную группу, и сейчас принимаются широкомасштабные меры по розыску отрядов противника. В скором времени в поселок войдут войска. Встреча с ними в планы «духов» не входит, им надо раствориться в горах, прихватив с собою меня − важного, как понимаю, иностранного соратника.
    Лично мне топать в горы без надобности, а тем более перекочевывать с плохими ребятами в недружественную на сей исторический момент Грузию. Сослаться на неважное самочувствие? Можно, но согласятся ли боевики на то, чтобы оставить меня в селении? Если Томас Левинтон − потенциальный источник серьезной информации, то такой подарок российским спецслужбам никто не преподнесет. Значит, дело пахнет ликвидацией.
    Вспомнились мои неприятности из той, теперь далекой и, как показалось, уже невозвратимой жизни. Вот уж − действительно: от медведя пятился, на волка нарвался… Как выкрутиться?
    Додумать я не успел: вновь растворилась дверь, и в щель ее просунулась очередная бородатая рожа. На сей раз, борода была рыжей.
    Увидев меня, стойко державшегося на ногах, рожа расплылась в одобрительной усмешке, а затем в комнату вошел подтянутый рослый парень.
    Кивнув на меня, произнес нечто вопросительное в сторону соотечественника и тот утвердительно промычал. Как понимаю, речь шла о моем самочувствии, идущим на поправку.
    После чечены озабоченно пошушукались, и рыжебородый, судя по повадкам, главный, сказал, обращаясь ко мне:
    − Русаки близко, тебе надо есть, пить, и − уходим. Одежду сейчас принесут.
    Я присел на кровать, ощущая неуемную дрожь в ногах. Ходок из меня был неважный. Во всех смыслах. Пару деньков мне точно следовало бы отваляться в постели.
    Будто отгадав мои мысли, бородачи коротко и сумрачно переглянулись. Их взгляды подтвердили мои наихудшие опасения: оставлять меня здесь живым они не собирались.
    Я через силу улыбнулся. Спросил насмешливо и надменно:
    − Еда где?
    − Сейчас…
    Боевики вышли из комнаты. Я кожей чувствовал, что их первоначальная доброжелательность сменилась иными чувствами. То ли я вызвал подозрения самой своей личностью, то ли их озаботило, способен ли я вынести предстоящий переход?
    Следом в комнате появились две молчаливые женщины неопределенного возраста; в сереньких платьицах, платках, с одинаково невыразительными лицами.
    Одна из них принесла одежду, положив ее на стул, другая − пластиковый поднос с едой, поставив его на стол.
    Не проронив ни слова и, ни разу не взглянув в мою сторону, женщины вышли.
    Первым делом я решил подзаправиться. И было чем: огромное блюдо с горячей постной бараниной, усыпанной зеленым и репчатым луком; свежие молодые огурчики и − теплый белый хлеб домашней выпечки.
    Запив обильную трапезу горячим крепким чаем, я принялся одеваться. И, едва зашнуровал ботинки, в комнату вновь шагнули знакомые бородачи.
    − Хорошо поел?
    − Спасибо, − ответил я по-английски, исподлобья глядя на них.
    − Гут, гут, − усмехнувшись, произнес рыжебородый. − Готов идти?
    − Ноу проблем, − ответил я.
    Такой ответ боевикам понравился. Выжидающая напряженность их лиц смягчилась.
    − Паспорт? − спросил я.
    Порывшись в нагрудном кармане куртки, чернобородый извлек мой паспорт, вежливо передал его мне. Такой его поступок я посчитал благоприятным знаком, хотя тешиться иллюзиями не стоило. С изысканным вероломством горцев − чутких и тонких психологов, я сталкивался не раз.
    Мы вышли из дома. На заднем дворике, возле ветхого сарая, сидели на корточках, локтями подобрав к животам автоматы, еще трое «духов». Бород у них не было, но зверские морды отличала изрядная небритость. Из дощатого сортира, застегивая на ходу штаны, вышел еще один персонаж − тощий долговязый негр с курчавой бородкой. На голове его красовалась милицейская кепчонка с матерчатым козырьком. С отодранной российской эмблемой, само собой.
    − Хелло, − равнодушно бросил он мне.
    − Хай, − в тон ему отозвался я.
    После мне был вручен небольшой автоматик «Кипарис» − вероятно, в расчете на мое сегодняшнее слабосилие. Боевики были вооружены «калашами» старого образца, с деревянными прикладами, оружием громоздким, но незаменимым в условиях гор. Мне оно, ясное дело, не подходило. Действуя одной рукой, я бы обращался с ним, как проститутка с младенцем.
    − Уходим! − приказал рыжебородый.
    Компания молча поднялась и, подхватив потертые вещмешки, двинулась к плетеной изгороди, за которой начинался пологий каменистый откос.
    На утреннем солнце редко вспыхивал кварц в россыпях корявых булыжников на едва различимой тропе.
    Один из боевиков, как я заметил, сильно хромал, и это меня, покрывшегося от внезапной слабости противным холодным потом, порадовало: темп будет неспешным, я его выдержу. В Грузию, видимо, уходят на лечение подранки.
    Мы двигались цепью, и в ней я шел вторым, причем данное место мне было ненавязчиво, но весьма определенно указано. Что наводило на размышления. Меня явно держали под неусыпным контролем, хотя героической возможности перебить врагов и попытаться возвратиться к своим, не было никакой. С каждым часом мне все труднее давались шаги, совершенно онемела левая рука, висевшая на матерчатой перевязи, а в плечо будто вставили паяльник.
    Хорошо, мне не вручили еще вещмешок, ибо даже компактный «Кипарис», болтавшийся у пояса, и тот казался чугунной гирей.
    Чеченцы, напротив, шагали пускай и неторопливо, однако без признаков какой-либо усталости, и первый привал устроили исключительно ради меня.
    − Отдохни, не торопись, − сказал мне рыжебородый не без доли участия. − Еще час пройдем, легче станет, русаков дальше нет, наши места начнутся…
    − Вот когда к ущелью подходить будем, там плохая тропа, − обратился ко мне другой боевик.
    − Пограничники? − спросил я.
    − Не, десант засады выбрасывает, − ответил он. − Но где − мы знаем. Там ночью пойдем. Ты не волнуйся, брат, я двадцать раз туда-сюда, каждый камень знаком…
    − В туалет, − коротко сообщил я и поплелся за огромный валун, где, в закуточке справив нужду, заодно осмотрел «Кипарис». Осмотр принес ожидаемый результат: в ударно-спусковом механизме автомата отсутствовал боек. Мне всучили бессмысленное железо.
    Стало не по себе. Никаких подходящих версий, объясняющих подобное недоверие, в голову не приходило. Если бы чеченцы раскусили меня, цацкаться со мною не стали. Может, существуют проблемы у незабвенного Томаса Левинтона? Вернее, существовали, и стали теперь моими проблемами? Главное, нет никаких вводных, любой вопрос может оказаться проверкой, любой мой неверный ответ − роковым приговором, да еще этот негр… Заговори он со мной по-английски, наверняка поймет, что я − не носитель языка, и разоблачение последует незамедлительно.
    Я вернулся к банде. Попросил, коверкая русский язык, полить мне на руки воды из фляги. Затем сунул «Кипарис» рыжебородому. Сказал угрюмо:
    − Зачем его дал? Боёк нет.
    − Про-оверил… − глумливо протянул тот. − Шпион, вот что значит, а?! − Оглянулся на усмехающихся соратников. − Умный…
    Я отчужденно молчал.
    − Ладно, скажу: такой приказ был, − без тени смущения пояснил бородач. − Хочешь знать, да? Хорошо, знай. Нарвемся на русаков, ты живой быть не должен. В твоей голова много чего. Это война, ее закон. Есть вопрос?
    − О’кей, − процедил я сквозь зубы. Испытывая, впрочем, некоторое облегчение. Значит, я мыслил в правильном направлении. Англичанин располагал информацией, ни в коем случае не должной попасть к противнику. Теперь под конвоем он выводится из зоны активных действий.
    Судя по всему, боевой опыт господина Левинтона был богат, разнообразен, и при намерениях конвоя его уничтожить, сопротивление бы он оказал. Как оказал бы его и я. Так что насчет бойка − логично.
    Привал между тем продолжался.
    Хромой боевик, задрав штанину, осматривал повязку, перехватившую икроножную мышцу. Края повязки туго врезались в опухшую бордовую кожу, − признак серьезного нагноения.
    − Конэц нога, − вздохнул он.
    − Ничего, протез будет, − беспечно откликнулся негр.
    Злобно уставившись на него, хромой сказал:
    − Тэбэ ничего, да.
    − Сейчас протез лучше, чем настоящий нога делают, − утешил негр. − Только деньги плати. А деньги есть, не за просто так воеваем!
    Противоречить данному утверждению никто из нашего собрания не стал. Я, кстати, давно заметил, что проповеди о великой и могучей мусульманской империи, должной в ближайшее время раскинуться от Памира до Балкан, за чье будущее величие воевали боевики, эти проповеди воспринимались ими благосклонно, но как-то вскользь. К оплате же за боевые услуги, напротив, проявлялся энергичный и весьма конкретный интерес, перекрывавший все идеологические постулаты. А вот наши ребятки в большинстве своем лили тут кровь бесплатно. И добровольно. За Россию-матушку. Хотя и подворовывали. И редко кто брезговал трофеями. Что сказать? Не идеален человек. Но, так или иначе, героизм наш несомненен, хотя бы потому, что лезть под пули, зная, что деловая публика сколачивает на войне и на твоей шкуре состояния, и предаст тебя, не раздумывая, это какой же логикой надо руководствоваться?
    Типично русской…
    − Ему хорошо, − сказал негр, указав на меня. − Деньги сразу в банк, с собой не носи, нигде не прячь… Так, да?
    Вместо ответа я посмотрел на него с холодным выразительным недоумением и, поняв, что пояснений с моей стороны не последует, чернокожий наймит придал теме иной оттенок:
    − Сколько здесь денег под камнем лежит, только Аллах знает, − продолжил он. − А хозяева теперь к нему в гости пошли…
    − Пять лет пройдет, никому эти доллары не нужны будут, − заметил рыжебородый.
    − Почему? − угрюмо вопросил я.
    − Тут государство Ичкерия будет, − назидательно ответил он. − Свои деньги иметь будем.
    − Не-ет… − протянул негр. − Здесь будет часть от большой государства с мусульманский король. И столица наверно Аддис-Абеба.
    − Какой еще “аддидас”? − с пренебрежением спросил хромой.
    − Такой есть мой город, − заявил негр.
    − Мулла сказал, столица Мекка будет, а еще вторая − в Чечня, − возразил один из боевиков.
    − Никакой не Чечня! − замотал головой негр. − Что Чечня? Она меньше моя жопа. А вы тут триста лет порядок никак не сделаете! Без нас тут русский давно тебе башка оторвал!
    − Ты почему Чечня жопа сказал? − окрысился хромой.
    − Потому что… она далеко от голова, − простодушно сообщил негр и картинно развел руками − длинными и сухими, как лапы паука.
    В свою очередь хромой тоже дернул рукой в коротком и брезгливом жесте, направленном в сторону оппонента, и тот, к немалому моему удивлению, вдруг выпучил изумленно глаза и начал медленно заваливаться набок. После негр засучил ногами, будто вытирал подошвы о каменистый грунт и − затих. Только тут я заметил торчащую из его груди рукоять ножа.
    − Ты чего сделал, Тимур?! − вскричал, вскакивая с места, рыжебородый.
    − Он Родина моя оскорбил, урод тропический, − веско объяснил хромой, приступивший к осмотру карманов убитого. − И вчера в карты неправильно со мной играл, на три тысячи меня, шакал, обманул.
    Из-под курки покойника он выдернул кожаную поясную сумку, расстегнул ее, вытряхнув на землю документы и несколько пачек долларов.
    − Три − мои, поровну другие, − провозгласил деловито и умиротворенно.
    − Все поровну, − грозно и тихо поправил его рыжебородый.
    С внимательной неприязнью посмотрев командиру в глаза и, встретив ответный взор, не предвещающий и намека на компромисс, хромой, поиграв бровями, покладисто заявил:
    − Тимур никогда жадный не был, сам знаешь.
    Разделив деньги, бандиты, не удосужась даже прикопать труп, собрались в дальнейшую дорогу.
    − Пошли, − стесненно кашлянув, обратился ко мне рыжебородый. Подумав, добавил: − Ты бы никогда так о моей страна не сказал, правильно?
    Я ответил неопределенным кивком.
    «Кипарис» он забрал себе, и мы тронулись дальше.
    Я шел, скорчив отчужденную, с тенью недовольства мину, к чему обязывал мой оскорбительно ущербный статус, но зря, что называется, старался: сопровождающим меня злодеям на мои амбиции и плевать не хотелось.
    Бредя за широкой спиной возглавляющего колонну боевика, я думал, что среди прошлого и нынешнего разнообразия кавказских пленников я открываю собой новейшую категорию, но осознание подобного рода исключительности не вдохновляло ничуть. Слабовольно хотелось к своим, в казарму, хотя перемещение оттуда в тюрьму было неотвратимо.
    А пока я шагал в неизвестность. Пускай крайне опасную. Но жил и стремился выжить. Положительный момент в такой постановке дела присутствовал, и немало меня утешал. Пусть все плохо, но главное, чтобы не стало хуже.

АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09.2001 г.

    Их поселили в небольшом городке под Вашингтоном, в доме, принадлежавшим ЦРУ.
    На тихих зеленых улицах царило спокойствие, в саду пели птицы, чистота дорог и тротуаров поражала воображение, как, впрочем, и десятки мелких бытовых удобств, недоступных не только в богатых Эмиратах, но и в развитой Европе. С другой стороны, обилие удобств не соответствовало скудости свободного времени у здешнего населения, чтобы в полной мере воспользоваться ими. Вся жизнь американцев, как отметил Абу, была заполнена работой и только работой. Непрекращающаяся, расписанная по минутам гонка и постоянная экономия. Наслаждаться же плодами своих трудов здесь не умели. Возникал вопрос: какой в этих трудах смысл?
    Каждое утро к Абу приезжали люди из ЦРУ, усаживались за пластиковым столиком на заднем дворике, под навесом, увитым виноградными лозами и, попивая кофе, приготовленное Мариам, дотошно расспрашивали подопечного о его прошлой жизни.
    Информация уточнялась, перепроверялась, затем Абу прошел через откровение перед полиграфом, где, в частности, ему были заданы вопросы: не внедрен ли он в США по заданию иракской разведки, иных секретных служб, в том числе − третьих стран; не выполняет ли поручение террористических группировок? − после чего наступило недельное затишье: неведомое руководство принимало решение о его дальнейшей судьбе.
    Абу мечтал пусть о крохотной, но стабильной должности какого-нибудь консультанта в разведывательном ведомстве приютившей его страны, хотя и сознавал малую вероятность подобной перспективы хотя бы из-за ущербности своего реноме перебежчика; кроме того, кадрового голода в Лэнгли не испытывали, специалистов любого профиля там было хоть отбавляй, а из подобных Абу формировался разве что запасной резерв на тот или иной оперативный случай.
    Чуда действительно не случилось: вскоре он получил право временного проживания в США, документы с новым конспиративным именем и предложение работы в одной из компаний, занимающихся ремонтом двигателей для малой авиации.
    Компания располагалась во Флориде, в одном из небольших городков, и Абу без раздумий перебрался туда, понимая, что капризы и пожелания в его положении неуместны. Собственно, ЦРУ позаботилось о нем основательно, выполнив все обязательства, снабдив деньгами и даже похлопотав о его трудоустройстве, тем самым подтвердив известные ему слухи о рачительном отношении американцев к своей добросовестной агентуре, не говоря о кадровых сотрудниках. И как профессионал, Абу отдавал должное мощнейшей разведке мира: из него пунктуально, с хирургической точностью и беспристрастностью извлекли весь фактический материал, заставив вспомнить давно забытые детали; наверняка составили подробнейший психологический портрет, а затем учтиво и доброжелательно препроводили в солнечный и уютный уголок страны, оставив связные телефоны, коли ему понадобится помощь и советы.
    Хозяин компании − Эдвин Парт − грузный, седобородый добряк с румяным лицом и прозрачными голубыми глазами младенца, неторопливый и рассудительный, помог Абу снять небольшой дом поблизости от офиса компании, отдал одну из своих машин − старенькую, но исправную, и взял в подмастерья с зарплатой пять долларов в час.
    Таким образом, несостоявшийся военный летчик стал начинающим авиамехаником.
    − Ты молод, и тебе надо учиться, − втолковывал Эдвин Абу, прилежно внимающему его наставлениям. − Если ты управляешь истребителем, то легко пересядешь на пассажирский «Боинг». А это − прекрасная зарплата и надежное будущее. Но тебе нужна лицензия. Запомни: теперь ты живешь в стране лицензий. Без них − никуда. По закону ты даже не имеешь права заменить розетку в собственном доме без окончания курсов электриков.
    Однако чтобы получить лицензию, требовались деньги. Лицензия же летчика стоила тысячи долларов, а Абу, хотя и трудился без выходных по десять часов в сутки, зарабатывал лишь на то, чтобы свести концы с концами. Мариам, не знавшая языка, с трудом устроилась сортировщицей продуктов в супермаркет, однако тщательность и трудолюбие новой работницы было сразу отмечено, и вскоре ее перевели в менеджеры.
    Жизнь мало-помалу налаживалась, среда обитания становилась привычной, Абу начал откладывать деньги на обучение в школе гражданских летчиков, но душа его тяготилась чужбиной. Инородность нового бытия угнетала, ввергая в тоску. Едва он отрывался от дел, его охватывало смятение, неудовлетворенность и даже страх. Это страдание становилось постоянным и неотвязным, усиливаясь с каждым днем. И, главное, откуда оно взялось? − ведь его окружали мирные и доброжелательные люди, он обрел работу, кров и свободу; его никто не притеснял, и он мог заниматься всем, чем хотел, зная, что в итоге окажется полноправным гражданином.
    Та же беспросветная удрученность поразила и Мариам, хотя она тщательно старалась не выказывать ее.
    Абу понимал: они чужие в этой стране, пронизанной иной энергетикой, наполненной смыслом других ценностей, что в итоге сводились лишь к обретению материального благополучия, но и не более того. Жившие здесь люди были, казалось бы, участливы и любезны друг к другу, но на самом деле глубоко друг от друга отчуждены. Их общие интересы воплощались в одно: доллар. И все отношения строились исключительно на основе его извлечения в свою и только в свою индивидуальную пользу. Это была основа здешнего бытия, и любой пришелец обязан был принять ее и подчиниться ей, заведомо лишаясь выбора, ибо выбора не существовало. Как не существовало и скидок на чужестранное происхождение. Оказавшись в Америке, любой человек незамедлительно и радикально был обязан превратиться в американца − если не по духу, то по образу действий, иного не допускала сама система жизни. А уж тем более − система выживания новичков. Праздных туристов, свободных философов и расхлябанных неумех здесь попросту не воспринимали, и любое проявление иррациональности без долгих раздумий отождествлялось с никчемностью личности или события.
    Однако, многократно увеличивая собственность, американцы, как заметил Абу, обесценивали саму свою жизнь. Продлевая ее годы, они не умели наполнить их самой жизнью. Их автострады становились шире, а точка зрения − уже. Все больше покупая, они все меньше наслаждались приобретенным. Слетать на луну для многих было проще, нежели перейти улицу и познакомиться с соседом. Покоряя внешний мир, они не удосуживались осознать свой собственный. Эти люди умели спешить, но не умели ждать. В изысканных домах жили в неприязни друг к другу скрытные семьи. Высокие прибыли соседствовали с мелочностью отношений. Рослые мужчины обладали интеллектом пигмеев. Красивые женщины умели любить только себя. Улыбки были на всех лицах, но смех звучал крайне редко. Телевизору посвящалось больше времени, нежели молитве. А прошлые ценности американской культуры уже давно затмили уродства новейшего агрессивного творчества разнузданных дилетантов.
    В городке, где обретался Абу, выходцев из Ирака не было, однако ему встречалось немало мусульман: от владельца бакалейной лавки рядом с домом, выходца из Пакистана, до налогового инспектора, сирийца, сверявшего его декларации о доходах. Они жили в Америке давно, дух страны уже полностью овладел ими, и возвращаться в свои государства даже в качестве гостей они не желали, тем паче, их дети, родившиеся и выросшие в Америке, не имели с землей своих предков ничего общего и совершенно не интересовались корнями происхождения. Многие даже не ведали о Коране, не говоря уже о соблюдении поста и совершении намаза.
    Абу тоже хотел детей, но подвела Мариам: врачи обнаружили у нее патологию, которую могла устранить дорогостоящая операция, увы, также не дающая сколь-нибудь определенных гарантий.
    После дней, проведенных в госпитале, Мариам, и без того немногословная, окончательно замкнулась в себе. Абу пытался ее утешить, обещав сделать все возможное, чтобы она родила ребенка, но разрушить ту безысходность, что царила в ее душе, не сумел, несмотря на все свои усилия. С другой стороны, он понимал, что горе бесплодия лишь усугубило беспросветность ее тяжких мыслей о тех, кто остался на родине, и теперь расплачивался за их бегство изощренным преследованием властей. Да и само событие измены и перехода в стан врага уже слабо оправдывались прежними умозаключениями.
    Он попросил куратора из ЦРУ выяснить о судьбах как своих родственников, так и близких жены, но с ответом тот медлил, ссылаясь на трудности в извлечении достоверной информации. Единственное, о чем поведал с сочувствием к Абу, так это о гибели дяди в пыточных застенках.
    Поневоле Абу приходилось лгать жене, ссылаясь на источники в ЦРУ и говоря, что все ее родственники живы, хотя подверглись допросам и унижениям. Он обещал ей скорые вести от них, но, как бы горячо и убедительно ни звучали его слова, понимал, что верит она в них мало, и что вина за судьбы оставленных ей родных постоянно точит ее душу.
    Однажды вечером, когда он ужинал на кухне, а Мариам стояла у плиты, опустошенное взаимное молчание нарушила горькая реплика жены:
    − Нас наказывает Аллах…
    И все. Больше она не сказала ничего. А он ничего не ответил, потому что знал, что это правда. И возразить этой правде − значило глупо, трусливо и, главное, безуспешно извратить ее.
    Отныне их соединяла общая беда предательства, и она же отчуждала их друг от друга. Мысли были черны, а радости недоступны.
    Он отвлекался лишь на работе, методично собирая и разбирая агрегаты, налаживая их, и всячески оттягивая время возвращения домой, где его ждет молчаливая жена и их общее − горькое и неотвязное осознание совершенного греха отступничества и заклания в жертву невинной родной крови. И что стоят их сытые жизни перед судом собственной совести? Ведь если раньше они оправдывались бегством из безжалостных когтей тирана, то сейчас винились очевидным малодушием и считали себя изгоями.
    Солнечное пространство благолепной и плодородной Флориды сгущалось и сужалось в его сознании в угрюмую серую тесноту тюремной постылой камеры, безрадостной и окончательной, как могильная плита.
    И когда отчаянию Абу, казалось, уже не было предела, когда он нешуточно задумался о самоубийстве, ему позвонили из Лэнгли, предложив срочно вылететь в Вашингтон.
    Он даже не удосужился спросить о компенсации за пропущенные рабочие дни; звонок вселил в него надежду на какие-то смутные, но благотворные перемены, и он тотчас отправился в аэропорт, где, получив в кассе зарезервированный казенный билет, первым встал в очередь на посадку в самолет.
    Провожавший его Эдвин, неторопливо почесывая свою белоснежную короткую бородку, обрамляющую широкое довольное лицо, посоветовал поскорее возвращаться: мол, что может быть краше нашего спокойного райского городка в тропической зелени и фруктовых деревьях? Его жизнь состояла из неторопливой возни в моторах, приносящей стабильный доход, рыбалок на озере, прогулок на океанской яхте, субботних выпивок в дискоклубе и поездок на бесчисленные распродажи.
    Кивая согласно словам американца, Абу был устремлен в прошлое…
    О, эти душные, пряные вечера в предместьях Багдада, пласты сладкого дыма из золоченых кальянов, кривой клинок над покорным горлом козленка в золотистых шерстяных кудряшках; багряная кожа гранатов в серебряных блюдах; светлые просторные одежды, чистая смуглая кожа и темно-карие живые глаза соплеменников; трепетный огонь очага и запах пустыни − зовущий и властный; жар мангала и плачущая листва олив; замшевый фиолет неба и тонкий дрожащий полумесяц; неровные темные камни древних четок в сухих и чутких пальцах, гибкие женские силуэты в лукавом танце; гортанность степенных возгласов; мудрый разговор правоверных, исполненный достоинства и традиций; и − колыбель вековой семьи − надежной и любящей, исполненной торжеством сообщества крови, земли и веры…
    − На следующей неделе хочу покрыть натуральной черепицей крышу, − говорил Эдвин. − Мой дом будет самым красивым в городе. Вернешься, − убедишься. Нам вообще повезло, что мы поселились здесь. Покой, природа, если бы еще не летний зной… Кстати, в гараже у меня валяется исправный кондиционер, могу тебе подарить, поставишь у себя в ванной…
    Американец и в самом деле полагал, что лучшего места для проживания не сыскать на всей планете, и единственное чувство, должное испытываться его обитателями − отдохновенная, всецелая благость…
    При этом, что с удивлением уяснил Абу, он был предельно искренен и просто лучился умиротворением и убежденностью своего бесповоротно состоявшегося эго.
    Бог даровал этому человеку непомерное счастье в его пребывании в земной юдоли. И Абу оставалось лишь отстраненно позавидовать этому безмятежному существу.

ЖУКОВ

    На работу Жуков ехал в состоянии оцепенелой подавленности. Случилось то, что, в принципе, он ожидал в своих наихудших опасениях, но во что категорически не хотелось верить. Вчера, вернувшись домой с рыбалки, где провел выходные, он обнаружил на столе в гостиной записку, накарябанную Лорой. Смысл записки сводился к тому, что у Лоры случились неприятности с бизнесом, и она вынуждена срочно уехать в Чикаго, дабы разобраться там со своими недобросовестными компаньонами.
    В реальности это означало следующее: двадцать пять тысяч, выклянченных ею у Жукова на бизнес, безвозвратно пропали, и Лора, в справедливой боязни оказаться инвалидом, решила от греха подальше смыться. Изучив содержимое гардероба, Жуков обнаружил в нем отсутствие всех ее сколь-нибудь стоящих вещей. Исчезла даже повседневная косметика, но, когда взгляд обманутого и покинутого мужчины остановился на вазочке, куда обычно помещалась денежная мелочь, и не узрел в ней даже почерневших медных центов, в кровь Жукова резко хлынул адреналин, и он поспешил в ванную; подцепил отверткой одну из плиток, хитроумно державшуюся на магнитах и… с ужасом обнаружил, что его замечательный тайник, где обретались последние шесть тысяч долларов, совершенно и принципиально пуст…
    Ведьма подсмотрела, когда он лазал в него! Наверняка!
    Перед отъездом на рыбалку он заметил странный взор Лоры, остановившийся на баллоне от акваланга, где до сей поры хранилась основная часть денег и, истолковав нехорошую пристальность такого взгляда как разоблачение хитроумной заначки, поспешил переместить средства в ванную, на чем и погорел.
    Кроме того, перед отъездом он вновь пригрозил супруге пучиной океана, причем самым серьезным тоном, и это дало свои ядовитые плоды, кои сейчас он вкушал.
    А попадись эта бестия ему в руки, все равно бы вывернулась: дескать, ехать в Чикаго предстояло срочно, денег на поездку не было, пришлось, дабы не пропали инвестиции, позаимствовать из заначки. На очередной беспомощный вопрос о возврате денег прозвучал бы известный ответ.
    Жуков присел на диванчик и пригорюнился. Хотелось напиться, но тогда завтрашний день наверняка пойдет насмарку, а с ремонтом в логове магната он и так затянул − выгонят на кислород и останешься вовсе без средств. Хотя с другой стороны, что решают эти средства, если учесть все Лорины долги за квартиру, телефон, штрафы за парковку и неоплаченное обязательное страхование машины? А еще трехмесячный долг за стоянку у дома − триста баксов… А деньги, одолженные ей у знакомых − там тысяч пять… А оформленный на него, Жукова, кредит на шубу − ой, бля… Кроме того − счета за кабельное телевидение и аренду подвала, где хранились какие-то гинекологические прокладки, купленные Лорой с целью перепродажи, но так и не нашедшие конечного пункта назначения…
    Помимо всего свинью подложил и мистер Уитни. Его холуй Ричард внезапно сообщил, что за работу хозяин платит банковским чеком, а не наличными и, видимо, Юра неправильно понял первоначальную договоренность из-за слабого знания английского. Горячие протесты Жукова, подкрепленные маханиями руками, были им категорически отвергнуты.
    Не желая вручать чек Лоре − иначе, пиши пропало! − Юра кинулся по знакомым, но все бубнили что-то о вычете налогов и отсрочке платежа во времени, покуда не будет установлена действительность финансового документа. За минусом изрядного процента чек согласился принять на свой счет морпех Виктор.
    Позвонил Марк, предложил совершить вечерний променад на Стейтен-Айленд, пошакалить на предмет шмоток, но от предложения подельника Жуков отказался, сославшись на плохое самочувствие. Какой еще Стейтен-Айленд! Там нужны кураж и собранность, а не глухой, как гнилое полено, ступор.
    − Ты случайно говна не наелся? − спросил Марк.
    − Не понял… − механически отозвался Жуков.
    − Голос очень задумчивый.
    − Лорка меня кинула, − не удержавшись, сообщил Юра приятелю. − Свинтила со всеми бабками. Заначку раздербанила…
    − Веселая крыса, − откликнулся Марк. − Я так и думал, что этим кончится. Говорить тебе не хотел.
    − Да мне самому давно ясно было… − вздохнул Жуков.
    − Ничего, переживем, − на мажорной ноте уверил Марк.
    − Ну, давай, пока, − с минором завершил разговор Жуков, понимая, что переживать придется не Марку, а исключительно ему.
    Ночью он спал неспокойно, а утром явился «супер» − то бишь, смотрящий за домом, с кем у Юры были отношения самые задушевные: «супер» предоставлял ему клиентов для укладки паркета, получая свой посреднический процент.
    Горестным голосом «супер» сообщил, что у него есть самые точные данные, будто владелец дома не сегодня-завтра вызывает службу «маршала», должного выселить нерадивого жильца из квартиры.
    − Срочно давай мне чек! − сочувственно завершил «супер». − А машину со стоянки убери немедленно, иначе увезут, понял?
    Запарковав автомобиль на улице, Юра двинулся на работу. Единственно, что слегка утешило − прошел в служебную дверь сабвея, не уплатив за проезд: воспользовался тем, что продавец билетов в будке наклонился, уронив на пол мелочь на сдачу.
    И вот теперь, катя через приземистый, заштрихованный серым дождичком Бруклин, к небоскребам Манхэттена, Жуков размышлял о перспективах.
    Одолжить денег не у кого. Из квартиры его вышибут точно. Что-то можно продать − технику, к примеру. Золотой браслет. Хотя сколько дадут за браслет? Ну, сотен пять − максимум. «Маршал» может приехать под вечер. Куда прикажете податься? Кантоваться по углам у знакомых? А ведь какую квартиру он теряет! Окно с видом на океан, шикарная кровать, новая мебель… Э-эх!
    Вновь его навестила неотвязная в последнее время мысль: а если бросить все и улететь на Родину? Чего хорошего здесь, в Америке? Хотя − что значит, «чего хорошего»? Привык он и к чистому воздуху, и к качественной жизни, и к невероятным удобствам, и к масштабности этой страны… А что в России? Также класть паркет в новостройках? Но сколько ему заплатят там за такой труд? На этой работе вкалывают нищие иностранцы из Молдавии и Украины, получая в день те крохи, что он здесь тратит на проезд в метро к месту работы… Да, здесь, в Америке, он сродни нищете из бывших советских республик, кормящейся в относительно благополучной Москве. Но… И в этом «но» вся диалектика.
    Пройдя у ворот особняка процедуру идентификации личности, Юра, невольно робея от торжественной чопорности интерьера, минул зал с раззолоченным потолком и античными статуями и поднялся по мраморной лестнице к месту своих непосредственных усердий.
    Помещение большого кабинета встретило его гулкой пустотой и унылой запыленностью дубового паркетного настила, посреди которого возвышался циклевочный агрегат.
    Пройдя в ванную комнату, Жуков понуро опустился на низкий пластиковый стульчик, с чьей спинки свисал к полу его рабочий комбинезон. Он напряженно раздумывал… И в раздумьях этих были и текущие его неприятности, и размышления над жизнью как таковой, и крутились слова о недельном отсутствии хозяина сейфа, а до сейфа рукой подать…
    Затем взгляд Жукова скользнул в угол, застеленный картоном, где навалом лежал необходимый инструмент: отвертки, дрели, коробки с шурупами, стамески, а под ними − дисковая машина для резки металла и бетона. Отчего-то в его родной стране она получила наименование «болгарки».
    Далее его действия отличала неторопливость и абсолютная бесстрастность. Был включен циклевочный агрегат, помещение заполнил рев мощного мотора, взвесь паркетной пыльцы и шпаклевки; кто-то − вероятно, отвечающий за охрану здания Ричард, сунулся в дверь, но тут же с коротким проклятьем ее захлопнул; а Жуков, переведя аппарат на холостой ход, подошел к зеркалу, нажал на потайные бронзовые кнопки, и, отведя раму в сторону, в точности как это проделывал Уитни, демаскировал сейфовую нишу.
    Пошарив по верху сейфа ладонью, нащупал секретную кнопку, надавил на нее. Кнопка утопилась и, щелкнув, осталась в зафиксированном положении.
    Не теряя времени, Юра подключил к электрическому удлинителю дисковую пилу с новеньким отрезным кругом.
    Брызнул оранжевой искрящейся струей рассекаемый абразивом металл.
    Работа оказалась непростой: прежде, чем распилились запорные штыри, руки Жукова налились от агрессивной вибрации машины чугунной тяжестью, а лицо и грудь залил обильный пот. Однако же одним диском, хотя и истерзанным до основания, без всякого перерыва, он выпилил сейфовую дверцу, и в какой-то миг нутром ощутил: все, амба! − дрогнула она и словно провисла беспомощно в петлях, не препятствуя доступу к неведомым сокровищам.
    Отключив горячую, как утюг, пилу, он, предварительно отжав кнопку, вернул зеркало на место, поправил респиратор, вылил пот из защитных очков, и вновь принялся циклевать паркет.
    Когда древесный туман плотно заволок помещение, дверь снова раскрыл кто-то из любопытствующих, и снова поспешно ретировался.
    Саркастически усмехнувшись, Жуков вернулся к сейфу.
    Вставив крепкую отвертку в паз замка, без труда растворил дверцу.
    Вот они − заветные пачки долларов − сотнями, в бумажных банковских перетяжках…
    В сейфе лежали какие-то бумаги на непонятном английском и сафьяновая коробка с золоченым замочком − видать, как решил Юра, с драгоценностями.
    Раздумывать было некогда: изъяв коробки и наличность, Жуков, орудуя отверткой как рычагом, не без труда втиснул дверцу на прежнее место, горестно покачал головой, обозревая уродливый паз распила, и, наконец, замаскировал свое надругательство над чужой буржуазной собственностью запыленным зеркалом в защитной пленке.
    После вернулся в туалет, сложил трофеи в спортивную сумку, и, покуривая сигарету, задумался о своих дальнейших действиях.
    Теперь все пути к отступлению были, конечно же, отрезаны. Этой самой дисковой пилой. Напрочь.
    Малодушно хотелось сполоснуться на скорую руку, переодеться и, оповестив охрану, что, мол, отойдет на часок перекусить, смыться куда подальше. Однако Жуков решил иначе.
    Во-первых, он не мог бросить работу незаконченной, считая это весьма непорядочным по отношению к клиенту. Во-вторых, ему оставалось всего лишь пропылесосить помещение и приступить к процессу лакировки. После чего, как он сметливо сообразил, раскрытие кражи уверенно отодвинется на двое суток, ибо в помещение, покуда не устоится лак, не сунется никто.
    Следом его посетила еще одна практичная мысль: набрав по мобильному телефону номер одного из начинающих коллег-паркетчиков, бывших у него в выучке, он предложил ему выкупить весь свой инструмент и дорогущую циклевочную машину, взятую в аренду, всего за тысячу долларов, на что получил горячее и немедленное согласие.
    Коллега прибыл через пару часов, забрал необходимые причиндалы, рассчитался, а Жуков, к тому времени закончивший процесс уборки помещения, смыл с себя пот, вынес на лестницу вещички и − принялся за процесс грунтовки.
    Ядовитый запах химиката заполнил все пространство лестничного пролета. Находящийся в здании люд, не стесняясь в беспомощных ругательствах, хлынул на дождливую улицу, сгрудившись под козырьком здания.
    Впрочем, едкий раствор в считанные минуты впитался в дерево и быстро выветрился.
    Натужно пыхтя в респиратор, Жуков открыл, наконец, ведро с лаком. Лак тоже пованивал, но так, терпимо.
    К вечеру зал представлял собой сияющее великолепие.
    Мистер Ричард, брезгливо кривясь от остаточных химических благовоний, тем не менее, одобрительно обозрел янтарную гладь, с уважением выслушал наставление Жукова о неприкосновенности помещения в течение двух суток, а затем вручил работяге загодя приготовленный чек.
    Покачиваясь от изнурительных трудов − праведных и не очень, Юра, крепко держа сумку с валютой и, как он предполагал, бриллиантами, вышел из особняка. Первым его желанием было вернуться домой на такси, но затем он решил не шиковать, да к тому же в вагоне подземки лучше думалось о перспективах, которые были весьма туманны.
    Несомненным оставалось одно: в течение суток предстояло бежать из Нью-Йорка, распродав имущество.
    Из вагона подземки, следующего из Манхэттена в Бруклин, Жуков позвонил Марку и Вите, предложив выкупить сегодня же и немедленно телевизор, диван, кое-что из одежды и вообще все, что понравится. Затем, прибыв по месту жительства и, от души поплескавшись в душе, достал из сумки заветную коробку.
    Наступил торжественный момент, чье предвкушение достигло своего апогея. Орудуя Лориной шпилькой, Юра без труда вскрыл замок.
    О, судьба с ее безжалостными ударами! Бриллиантовое зарево ожидаемых колье, перстней, диадем и всякого рода ювелирных излишеств подменял собой тускленький блеск стандартных компьютерных дисков в прозрачных чехольчиках.
    Юра привычно сглотнул горькую слюну очередного разочарования.
    Затем посмотрел на настенные часы. Вот и вечер настал… Заодно прикинул, что за часы долларов десять Марк отдаст без вопросов… А Марк должен прибыть с минуты на минуту.
    Небрежно перебирая диски, Юра увидел, что каждый был помечен непонятной надписью на английском и датой, а на одном красно и жирно выделялось: 11 СЕНТЯБРЯ. Эта дата, знаменовавшая крушение небоскребов торгового центра, заваливших, кстати, любимый магазин Жукова − 21 век, из которого он потаскал массу замечательных вещиц, заставила его, преодолев навалившуюся усталость, включить проигрыватель и телевизор.
    Диск скрылся в недрах устройства, Жуков нажал кнопку на пульте, и тут же на широком экране появились люди. Пятеро. В одном из них он тут же признал мистера Уитни. Люди сидели за огромным столом в каком-то сумрачном, хотя и роскошно отделанном резными дубовыми панелями помещении и что-то неторопливо обсуждали.
    Еще два лица показались Жукову знакомыми − точно, где-то он видел этих типажей… Да по телевизору он их видел! Какие-то важные деятели…
    Юра прислушался к беседе, но ничего не понял.
    Американцы говорили между собой на языке, категорически паркетчику недоступном. Им различались лишь отдельные слова.
    Скрипнула незапертая входная дверь, и на пороге появился Марк.
    Жуков ругнул себя за невнимательность, но теперь уже было поздно.
    − О! − сказал Марк, шагнув в гостиную. − Чего смотрим? − Он мельком оглянулся на экран. − Новости с секретного фронта?
    − То есть? − удивился Жуков.
    − Ну, как… − Марк указал на телевизор. − Бывший директор ЦРУ… − Затем осекся, прислушавшись.
    Замер и Юра, постигая, что крупно и непоправимо влип. Так человек, чувствовавший себя до поры до времени здоровым и деятельным, вдруг ощущает в себе признаки начинающейся болезни − уже неотвратимой, с каждой секундой набирающей силу…
    − Это чего такое? − подозрительно скосившись на Жукова, спросил Марк.
    − Да кто его знает… Нашел вот… − откликнулся тот.
    Марк подвинул стул, уселся поближе к телевизору. В отличие от простака-паркетчика он очень хорошо знал английский язык, благо, очутившись в Штатах, его освоение поставил первоочередной задачей.
    Оба молчали. Говорили только люди в телевизоре, и с каждым их словом лицо Марка мрачнело все больше и больше.
    Внезапно запись оборвалась.
    − Что-то я не понял… − Марк подозрительно покосился на Жукова. − Откуда это взялось? − Он вновь кивнул на телевизор, чей экран застилала васильковая астральная синь.
    − Да чего там такого-то? − с возмущенной ноткой откликнулся Юра.
    − Одиннадцатое сентября помнишь? − утвердительным тоном произнес Марк. − По всему выходит, эти деятели если не устроили известное всем шоу, то были в курсе, что оно состоится. Вот так. Конечно, если запись − не хохма какая-нибудь… Так откуда кино?..
    − Ну… особняк этот чудной знаешь, да? В котором паркет я кладу? − К Жукову вернулось хладнокровие. − Я же тебе рассказывал… Про этого Уитни, про «роллс-ройс» его… Короче, он − птица высокого полета. Во-от. Ну, в общем, там, в особняке этом…
    − В общем, там ты кое-что тяпнул, − вдумчиво предположил Марк. − И теперь линяешь… И правильно делаешь, мудила. Только если эти ребята узнают, что у тебя есть такое кино, я за твою шкуру дам… Вернее, не дам ни цента. А Уитни твой не птица, а бомбардировщик. И готовься принять от него на свою голову весь боезапас. И меня, ты, кстати, впутал…
    − Да ладно тебе, − отмахнулся Жуков. − Ну, прилип диск и прилип…
    − Значит, так, − сказал Марк. − Я ничего не видел и не слышал. Давай показывай барахло, я «вэн» подогнал, грузимся, и я тебя больше не знаю, усек?
    − Да чего ты тут драму с трагедией… − начал Жуков, но Марк категорическим жестом рубанул перед собой воздух, сказав:
    − Слышь, ты, высокомолекулярное соединение… Ты себе закажи плиту надгробную с эпитафией: «Он был оптимистом». Если нас теперь и пронесет, то только чудом. Ты попал, и сам это знаешь. Другое дело − может, не понимаешь до конца… Но конец будет. И принцип: а Хилари нам Клинтон! – тут не пройдет. Хочешь совет? Хотя советчик я не лучший, ибо мое чувство юмора сильнее чувства жалости.
    − Ну…
    − Ни о чем не спрашиваю, потому что ни о чем знать не хочу, но лично я теперь заинтересован в одном: чтобы ты грамотно «сделал ноги». В Штатах тебя вычислят в три приема. А может, и в один… Линяй в Рашку. И затеряйся в ее глубинах. Ксивы сообрази новые, со старыми погоришь. И сиди там тихо, как говно в траве. − Он задумался, покусывая нижнюю губу. − Знаешь, − произнес невесело, − пожалуй, не нужно мне твое барахло… Пожалуй, нужно мне отваливать на всех парах…
    − Ну, а с дисками чего делать? − растерянно спросил Жуков.
    − Ха… Так он не один? Ты их побереги, − рассудительно промолвил Марк. − Они тебе еще очень даже пригодятся.
    − В смысле?
    − Когда тебе в зад раскаленный лом вставят, то будет такой расклад: или лом дальше двинется, или наружу выйдет, − объяснил умудренный урка. − В обмен на диски. Так что они тебе здорово облегчат дальнейшую жизнь и смерть.
    Брякнул входной звонок.
    − Кто это? − напрягся Марк, побледнев.
    − Витька, наверное…
    И это действительно был Виктор. Вошел, обозрел компанию веселым бесшабашным взором.
    − Значит, − резюмировал жизнерадостно, − звезда нелегальной эмиграции Лора Голубец ретировалась с нашего небосклона. А ты, − обратился к Жукову, − решил последовать ее примеру. Ну, и куда теперь?
    − Говорит, в Сан-Франциско едет, − угрюмо сказал Марк. − Кореш там у него, строительная компания…
    − Чудо-город, − откликнулся Виктор. − Климат − сказка! Круглый год − лето с бодрящей прохладцей.
    − Угу, − невпопад высказался Жуков, с благодарностью поглядев на Марка.
    − Покеда, братцы, − откланялся тот. − Не пропадайте. Особенно − ты, − скосился на Жукова. − В каком смысле − понимаешь…
    Когда за Марком захлопнулась дверь, Жуковым овладело тупое равнодушие и отчаяние. Он понял, что все его неприятности лишь начинаются, и что самое главное: прогноз их абсолютно невозможен.
    Ушлый Марк наверняка знал, о чем говорил. Битый судьбою и жизнью аферюга сразу понял, к чему идет дело. А он, дурак, живет одним днем, даже не удосужась хоть на недельку заглянуть в будущее…
    Не слыша слов, он кивал Виктору, ощупывавшему его пиджаки и рубашки, называвшему какие-то цены, затем была кутерьма с погрузкой мебели и чемоданов; после, уже поздней ночью оставшись в пустой квартире, Жуков постелил на паркете старые одеяла, улегся, и под мерный шум атлантических волн за окном погрузился в тревожное ломкое забытье.

МАРК

    Ни Жуков, ни Виктор, да и вообще никто в среде эмиграции, где вращался Марк, даже представить себе не мог, кем воистину является этот прожженный мошенник, живущий исключительно криминальным промыслом. Не было представления о прошлом Марка и у властей США, ибо легализовался он в стране через законный брак, выехав в Америку по гостевой визе в конце восьмидесятых годов.
    Во всех анкетах, во избежание лишних вопросов Марк писал, что трудился разнорабочим, липовая трудовая книжка у него имелась, хотя ее никто не спрашивал, а между тем прошлое его было весьма занимательно и витиевато.
    Отслужив срочную во внутренних войсках, в охране зоны строгого режима, Марк поступил в школу милиции, и по окончании ее был распределен на должность опера в убойный отдел Ростовского УВД. Опер из него вышел толковый, рисковый и хваткий. Однако поощрениями и почестями начальство его не отмечало: Марк был неуправляем, дерзок, критичен по отношению к руководству, открыто презирал прокуратуру и − совершенно аполитичен. И если бы не блестящие результаты в оперативной работе, бесстрашие и способность сутками пахать без роздыха, долго бы он в милиции не задержался. Кроме того, пару раз Марку довелось выступить в качестве исполнителя высшей меры наказания, и начальник УВД, посвященный в этот секретный факт его трудовой деятельности, поневоле относился к палачу с некоторым снисхождением: ведь что ни говори, а взять на себя смертный грех по служебной необходимости − заслуга немалая.
    Тем не менее, неоднократно и успешно внедряясь в среду криминала, Марк очень быстро пришел к истине, что жизнь честного милиционера в этой стране невозможна по определению, как невозможно бороться с преступностью, опираясь исключительно на силу закона. Подбросы оружия и наркотиков, тайные обыски, несанкционированное прослушивание телефонов − все эти недобросовестные с точки зрения классической юстиции приемы, он применял, не мучаясь никакими сомнениями. Равно как не гнушался и мародеством, и взятками, и крышеванием входивших в круг его агентуры спекулянтов и перекупщиков краденого. Легальной коммерции в ту пору в государстве развитого социализма не существовало.
    Моральные принципы в своей работе для Марка, конечно же, существовали: он никогда бы не выпустил на свободу убийцу, он без раздумий вступал в поединки с опасными бандитами, но снять с трупа того или иного уголовника дорогие часы или же выпотрошить его бумажник, казалось ему столь же естественным, как расписаться в ведомости за грошовую премию в милицейской бухгалтерии.
    В итоге именно на часах он и погорел. И заложил его сослуживец, недовольный разделом трофеев. Инспекция по личному составу к тому времени уже располагала массой фактов по злоупотреблениям ушлого оперуполномоченного, дело пахло посадкой, но в итоге обошлось увольнением из органов. А буквально через месяц, покинув комнату в коммуналке, с двумя крупнокалиберными бриллиантами в желудке, выкупленными у барыги-агента на все сбережения, Марк вылетел в город Нью-Йорк, − с липовым приглашением в кармане, тремя сотнями законных “зеленых” и − с неясной перспективой дальнейшего существования на чужбине.
    Помыкавшись в пятидолларовых ночлежках с матрацами на земляном полу, он вскоре удачно бриллианты продал, переехал в приличную квартиру, нашел себе увядшую невесту, чей возраст приближался к полувековой отметке и − понеслась американская жизнь!
    Легенду “блатного” с двумя судимостями Марк придумал для себя не случайно. Оказавшись на Брайтон-бич, в среде таких же авантюристов и проходимцев, он моментально уяснил, что представляться расстригой-ментом здесь глупо и неприлично: даже та благостная провинциальная публика, приехавшая сюда по официальным каналам еврейской эмиграции, была в своем отношении к криминалу куда более лояльна, нежели к правоохранительным органам и их представителям.
    Таким образом, ему предстояло выбрать для себя роль, вжиться в которую не представляло особенных затруднений. И Марк выбрал обратную сторону медали, врученной ему судьбой. Из бывшего опера он органично трансформировался в актуального уголовника. И данный образ ни в ком не вызвал ни единого сомнения. Правда, у Марка отсутствовали наколки, но если и возникал подобного рода вопрос, то, презрительно усмехаясь, он пояснял, что профессионалам особые приметы нужны как бездомному фрак.
    Опер в уголовной среде − словно попадья в доме терпимости. Однако как ни коробило Марка поначалу от новой своей ипостаси, выбора для него не оставалось: вливаться в ряды американских тружеников он не хотел, да и не мог; сыщик по профессии и самому своему естеству, он был абсолютно невостребован на новой почве; карьера полицейского для него, эмигранта, исключалась по определению, как и позорная стезя осведомителя, а частные сыскари занимались здесь мелочной и ущербной бытовухой, не стоившей и его насмешки.
    Кроме того, Марку был необходим адреналин. Адреналин и азарт. И дать ему их мог лишь криминальный бизнес, в котором он − профессионал, все рассчитывал и прогнозировал так, что вызывал у местного жулья безоговорочное почтение.
    Понимая, что среда его обитания густо нафарширована полицейскими осведомителями и завистниками, он приближал к себе немногих, но, с другой стороны, поднять хоть какое-нибудь стоящее дело без помощников было затруднительно, а потому приходилось идти на заведомый риск.
    Аферы с поддельными кредитными картами, квартирные кражи, фальшивые доллары, мошенничества с дорожными авариями и медицинскими страховками − всего, чем занимался он, было не перечесть, однако, − сколько веревочке не виться…
    И вот в составе организованной им преступной группы Марк предстал перед американским правосудием. И − выпутался, искусно изобразив невменяемого. Не зря в течение двух лет он готовился к неминуемому провалу, изучая психиатрию, посещая университетские лекции и заведя знакомства среди опытных врачей.
    Из-под стражи он был освобожден, получил инвалидность по психическому заболеванию, соответствующую пенсию, льготы и − затаился, полагая, что в череде афер и похождений надо выдержать некоторый интервал.
    С супругой, благодаря которой он получил американский паспорт, уже давно случился развод, Марк подумывал о приличной молодой девке, с кем пора бы было завести семью и детей, но только найди эту приличную в местном гадюшнике, хоть в Россию за невестой езжай…
    Один день сменял другой, жизнь была гулко пуста, как шляпная картонка на пыльной полке старого гардероба. Марк прогуливался к океану, блуждал под эстакадой Брайтон-бич, закупая себе провизию и раскланиваясь со знакомыми. Изредка выезжал на распродажи в Манхэттен и в тюрьму, навещая томящихся за решеткой подельников.
    Через пару месяцев, на пандусе плавучего казино, поуживая мелких акулок и камбалу, он познакомился с двумя иными рыбачками, − бывшими советскими десантниками Жуковым и Виктором.
    Жуков рассматривал даль океана через мощный бинокль, наслаждаясь видом могучей водной шири.
    − Не видать ли Красной Армии? − со смешком вопросил его Марк.
    Остроту отставные военнослужащие оценили положительным образом. Предложили свежую наживку − маленьких крабиков, на которых активно клевала придонная блэк-фиш, похожая на измазанного в мазуте карпа. Завязалось непринужденное общение.
    К вечеру новая банда была готова.
    В течение недели Марк стажировал неофитов в тонкостях магазинных хищений, затем пошла практика, а уж после − профессиональные выездные сессии в соседние штаты по намеченным масштабным целям.
    Нужно ли это было Марку? Скорее всего, нет. В банковском хранилище у него лежал неполный миллион наличных, легализовать который в силу своего статуса он не мог; первый этаж дома, сдаваемый им в аренду, закрывал текущие финансовые проблемы, однако − где азарт, игра, где жизнь? И вообще − чем заняться? Ну, хоть этим, коли не дано другого… Примерно также мыслили и его новые партнеры, не бросавшие своего основного стабильного занятия в сфере строительно-ремонтных услуг и рассматривавшие криминальные вояжи по магазинам как увлекательное хобби.
    Марк ждал некоего события, с которого начнется отсчет нового бытия, наполненного значимостью и смыслом, и втайне полагал, что, несмотря на возраст, цинизм и неверие, его все-таки постигнет какая-то любовь, и ему будет о ком заботиться и ради чего жить, но данная мечта никак не воплощалась, а вот событие подкатило само собой и, увы, ничего позитивного ему не сулило. Напротив, ему представлялось сосредоточение и концентрация на далеком горизонте покуда еще неведомой, но неотвратимой силы, способной дотла разорить и разрушить его жизнь.
    Выйдя из дома Жукова, он прошел на набережную, сел на лавочку, глядя на мерные океанские волны за песчаной полосой пляжа, и призадумался.
    Итак. Вопиющее в своей наглости и прямолинейности ограбление, естественно, безнаказанным не останется. Тем более похищена опаснейшая информация. Кому и для чего она предназначалась, − безответный вопрос. Может, это часть некого досье, хранящегося без движения до поры до времени. Ясно иное: тот, кто в принципе мог записать такого рода совещание, обладает возможностями широчайшими, и той властью, что способна смести на своем пути вся и все.
    Известно следующее: существует некий мистер Уитни − владелец сейфа и, одновременно, лицо, присутствовавшее на собрании. Значит, инициатор записи он. Или один из инициаторов. Для чего ему запись? Для истории? Или для шантажа соратников?
    «Что-то в этой идейке есть, какой-то ключевой момент, какая-то истина… − мелькнуло у Марка. − Но пока оставим это. Сегодняшняя проблема − Жуков. Через два дня его, как сбежавшую из зоопарка гориллу, активно начнут искать целеустремленные и безжалостные ребята. Что бы ты делал на их месте, а, старый опер? Минимум через сутки поисков понял, что объект отбыл в Москву. Тогда первым делом ты бы нашел Лору, взял ее за тухлые жабры и вытряхнул из нее все его местные и московские связи. Далее. Распечатка телефонных звонков. Особое внимание − звонкам накануне отъезда. Тут-то выплываешь ты, Марк. Здравствуйте, мы из полиции, расследуем совершенное вашим знакомым преступление, и − пошло-поехало… А вероятен и иной сценарий: удар по башке, размещение в багажнике автомобиля, затем укол в вену, допрос под наркоз и − прощальный круиз на яхте в сторону восходящего солнца. А если доберутся до Жукова, то одним из первых в списке вопросов к нему будет такой: «Кто помимо вас смотрел наше секретное кино?» И на вопрос наверняка будет дан правдивый и незамедлительный ответ.
    Хлопнуть этого Жукова, что ли? И чего? Крупно этим подставиться. Возле дома камеры, выманить его куда-либо − пустой номер, парень он не промах, чуткий как зверь, а движется эта махина в сто двадцать кило легко и маневренно, как матерая акула. Да и вообще еще один грех на душу… Вот этих бы, кто на совещании, кто каждый день тысячами уничтожает людей во всех концах света своими деньгами и политикой, этих бы он грохнул, не задумываясь. Эти куда страшнее, чем казненные им в прорезиненной камере серийные убийцы… А может, отправить дискеты почтой адресату? Мол, чужого не надо? Глупость. В данной истории должна стоять твердая точка. И ее поставят. Значит, завтра Жукова надо проводить, снабдив соответствующими инструкциями. Далее. Арендаторам первого этажа следует рассказать следующую историю: хозяин уезжает на месяц-другой в Калифорнию − там ему, дескать, предложено интересное трудоустройство… С завтрашнего числа следует обзавестись новым мобильным телефоном, а уже сейчас и в самом деле заказать билет до Лос-Анджелеса, и позвонить из телефона-автомата приятелю Мише, давно переехавшему в теплые края Западного побережья и неоднократно приглашавшего в гости. У Миши яхта с тремя спальнями, живи и грейся. Только что-то он, Марк, не додумал… Что-то очень важное… Нет, Калифорния потерпит. Вначале следует побыть здесь, в Нью-Йорке, хотя бы недельку. Вблизи от надвигающейся грозы. На бесплатном адреналине. И понаблюдать за действиями вероятного противника. Как наблюдать − он, Марк, знает. Научен».
    Океан неуклонно темнел, свежел бриз, в домах, окружавших набережную, зажигались огни, прогромыхал на эстакаде за спиной поезд подземки. Марк встал со скамьи, удрученно подумав, что спокойствия в этой жизни ему не видать, хотя, с другой стороны, жить в спокойствии для него невыносимо. Но если обычно ему приходилось выбирать из двух зол, то тут их вон сколько…

МАКСИМ ТРОФИМОВ

    К границе с Грузией мы продвигались двое суток. Первый десяток километров я ковылял, поскуливая под нос, как побитая собака, но затем, что называется, расходился, боль притупилась, ее заусенцы как напильник сгладил ритм движения, и все неприятные ощущения, выраженные в междометиях, приходились на очередной вечерний привал, когда рыжебородый садист всаживал мне чугунной рукой укол антибиотика и ловко перевязывал раны. Эти его манипуляции не отличал и микроскопический налет сопереживания; обычно с такой же бестрепетной сноровкой ветеринар прививает корову в стаде.
    То и дело я оценивал обстановку и собственные силенки, примеряясь к отчаянному шагу – ликвидации боевиков и побегу, но каждый раз убеждался, что шансы мои мизерны и надежды на свободу тщетны: моему профессионализму, выпестованному в военной разведке, противостояла численность противника, его природная жилистая сила, выстраданные практикой навыки и – звериная, ежесекундная настороженность. К тому же, будто почуяв исходящие от меня волны опасности, головорезы даже на привалах кучковались определенным образом, не оставляя никаких возможностей для перспективной атаки, а в глазах их начала проявляться столь недвусмысленная подозрительность, что я поневоле урезонил свои агрессивные мыслишки, чутко воспринимаемые моим опасным окружением.
    В чистом воздухе гор, не замутненным всякого рода вибрациями, отчетливо сквозила наша взаимная неприязнь, и, кто знает, чем бы кончилось дело, продлись наш поход еще пару дней, однако, успешно пройдя тайными тропами мимо пограничных постов и десантных засад, к ночи мы спустились в обитаемое ущелье.
    Около получаса провели в темени какого-то сада, скрывавшего беленый домик с узкими оконцами, за которыми тускло и красно мерцал свет. К домику пошел рыжебородый, оставив меня под присмотром своих псов. Вернулся быстро, в великолепном расположении духа. Коротко приказал:
    − За мной!
    Пройдя неосвещенную прихожую, вонявшую то ли псиной, то ли овечьими шкурами, мы оказались в просторной, освещенной керосиновой лампой комнате, чью обстановку составлял скособоченный дощатый стол, застеленный куском полиэтилена, кривые стулья и громоздкий темно-вишневый комод с бронзовыми ручками, тронутыми бирюзовой окисью.
    Какие-то небритые парни в обвислых кожанках выставляли на стол жратву, при виде которой у меня потекли слюни. Дымящиеся чебуреки, отварная баранина, лаваш, огромное блюдо с сочными помидорами и всевозможной зеленью.
    − Давай ешь, − подтолкнул меня к столу рыжебородый. – Времени у тебя мало…
    − Почему? – спросил я со всей возможной невозмутимостью.
    − Поедешь сейчас, куда надо… − расплывчато пояснил он.
    Оптимизма такой ответ во мне не поселил, но, здорово натренировавшись не вдаваться в пустые расспросы, я равнодушно передернул плечами и приступил к еде.
    Горячее мясо обдирало саднящую глотку, но я не придавал этому значения, разрывая зубами плотные дымящиеся куски.
    Затем хлопнула дверь, и в комнате появился человек лет сорока, в черных джинсах, модных кроссовках, тонком шерстяном свитере и легкой замшевой куртке.
    Он был идеально выбрит, столь же идеально причесан, в карих глазах его сквозил порочный живой ум, а плотно сдвинутые тонкие губы были брезгливо поджаты.
    Он небрежно кивнул обернувшейся на него компании едоков, затем столь же небрежно пожал руку почтительно привставшему со стула рыжебородому и, остро покосившись на меня, спросил:
    − Как дошли?
    − Без происшествий, − ответил рыжебородый и, указав на меня рукой, вдумчиво добавил: − Вот. Доставлен, как положено.
    − А где другой? – спросил гость, имея в виду, наверное, убитого негра.
    − Был ранен, умер в пути, − скорбно поведал рыжебородый.
    − Очень плохо! − нахмурился незнакомец.
    − Слушай, мы же не госпиталь, да? – с мягкой укоризной произнес убийца негра, запихивая в рот лаваш. – Я сутки его на спине нес, как верблюд стал совсем…
    Компания мрачно закивала, подтверждая слова негодяя. Кивнул и я, отметив во взорах бандитов, обращенных ко мне, подобие благодарности за проявленную солидарность.
    − Жаль, − проронил аккуратный незнакомец. После, рассеянно поглядев на меня, сказал: − Мы вас заждались. Отдохнете на базе, сейчас собирайтесь, выезжаем.
    Я доел баранину, запив ее мутноватым домашним вином. Рыжебородый, дружески хлопнув меня по плечу, произнес задушевно:
    − Пора прощаться, шпион.
    − Возможно, до встречи, − выдавил я из себя.
    − Что про негра говорить, ты понял? – с тенью угрозы спросил он.
    − Давно понял, − невозмутимо ответил я.
    − А вот я не понял, − недобро прищурившись, молвил рыжебородый. – Тебя не понял… И если бы не приказ…
    − Что не нравится? – равнодушно спросил я.
    − Ничего не нравится. Какой-то ты… мутный.
    − На русак ты похож, − прямолинейно брякнул убийца негра и, ощерясь, как шакал, принялся глодать баранью кость, сдирая с нее ошметки мяса.
    − Так это и хорошо! – назидательно сказал я, вставая из-за стола.
    Рыжебородый раздумчиво почесал темя. Затем хмыкнул. Сказал с некоторым удивлением:
    − А ведь ты прав… Наверное, так и надо, извини, друг.
    Не пожав никому руки, я вышел из дома. На темном дворе смутно толклись какие-то личности; выступивший из тьмы молодой парень провел меня за калитку, открыл дверь стоявшего возле дома джипа.
    Я устроился на комфортабельном заднем сиденье, и уже принялся размышлять, каким образом, выбравшись из логова бандитов, свинтить в бега, но мысли мои были прерваны вторжением в салон троих громил, от которых пыточно разило потом и чесночным перегаром. Двое из них уселись рядом со мной, третий – впереди, а вскоре за руль уселся четвертый – тот самый таинственный гладко выбритый тип.
    Заверещал стартер, рыкнул движок, свет фар выхватил из тьмы ухабистую сухую дорогу, разномастные заборы вдоль нее, юркнувшую в лопухи кошку… И я снова двинулся в неизвестность.
    По горам и долам ехали неспешно, в боковых оконцах мерцало отмытыми звездами горное небо, чернели вдалеке горбы пологих холмов, затем кремнистый проселок сменил растрескавшийся асфальт, и водитель прибавил газку. Дорога потянулась через горы, их каменистые отроги то и дело выступали из черноты, а слева неуютно зазияли пропасти, ничуть, впрочем, не смущавшие водителя, уверенно гнавшего машину по опасной ночной трассе.
    Впереди люминесцентно сверкнула краска на борту перегородившей дорогу полицейской машины, мелькнул подсвеченный изнутри жезл патрульного, и я подобрался в ожидании какой-либо несообразности, но водитель непринужденно принял вправо, тормознул и, приспустив стекло, протянул в оконце какой-то документик сутуло склонившемуся над ним стражу порядка.
    Осклабившись, тот отдал честь и так остался в плебейском полупоклоне, покуда наш джип, обогнув полицейский автомобиль, не тронулся дальше.
    Сидящий возле меня громила лениво и насмешливо произнес какую-то фразу на местном наречии, явно определяя ей наше надстояние над здешней правоохранительной шушерой.
    Водитель, хохотнув, поддакнул ему.
    Слов я не понял, но смысл диалога уяснил: рядом со мной – полномочные представители власти, таиться им не перед кем, и я, что называется, нахожусь в надежных руках.
    Уже начинало светать, когда машина, свернув с трассы, остановилась у какого-то заброшенного кирпичного строения, проросшего молодыми деревцами и сорной травой.
    Рядом со строением стоял микроавтобус с глухим, без окон, кузовом, выкрашенным в пятнистые защитные цвета.
    Из автобуса навстречу нам вышли двое подтянутых парней в камуфляже, и на секунду я обомлел, увидев нашивки и знаки различия армии США.
    − Приехали, − смерив меня доброжелательным взором, сказал водитель. На скулах его, как я заметил, после прошедшей ночи начала пробиваться упрямая и плотная щетина.
    Я вылез из джипа, двинувшись, как сомнамбула, к встречающим меня военным. Механически пожал протянутые мне руки.
    − Едем на базу, там отдохнете, − сказал один из американцев.
    Далее потекли события весьма благоприятного свойства: микроавтобус привез меня на военную базу, я успел различить пятнистые транспортные самолеты, приземистые казарменные здания, в одно из которых меня привели; после был горячий душ, бритье, чистое белье и − отглаженный камуфляж без опознавательных знаков. Затем меня отвели в санчасть, где пожилой врач долго манипулировал над моими ранами, комментируя их состояние, впрочем, довольно оптимистически. Говорил врач на столь сложном для меня английском и с таким местечковым американским акцентом, что понимал я его едва ли на треть. Кивая и улыбаясь доктору − якобы в полном согласии с его словами, одновременно я с ужасом сознавал, что при первом же плотном общении с носителями языка буду расколот, как гнилой орех, и дальнейшая моя участь ничем от участи расколотого гнилого ореха не отличается.
    Однако с доктором – обошлось, и вскоре я оказался в светлой комнате с солдатской узкой кроваткой и − провалился в долгий и освежающий сон.
    Разбудили меня к ужину. Молодой черный солдатик принес поднос с едой и пластиковую бутыль с фруктовым напитком; я буквально в один присест, как удав, проглотил высококачественное питание армии США, и уже собрался под душ, но тут в комнату вошел пожилой офицер с грузной фигурой и, радостно улыбаясь, протянул мне руку, представившись:
    − Майк.
    В ответ я тоже расплылся в улыбке, но никаких имен решил не упоминать. Одновременно я напряг все свои извилины и слух, дабы воспринять все, что сейчас будет говориться на чужом языке.
    Бесцеремонно присев на кровати, Майк, все также радостно улыбаясь, проговорил:
    − Относительно вас нам пришли указания… Возвращаться в Германию вам нельзя. Как понимаю – нежелательно. Почему – вы, думаю, знаете.
    Я многозначительно кашлянул и состроил умную физиономию. Одновременно с некоторым облегчением дошло, что речь Майка, в отличие от тарабарщины доктора, отчетлива и проста, слова он произносил, как бы намеренно отделяя их друг от друга, и это немало способствовало пониманию его речи.
    − Завтра утром летите в Америку, − продолжил Майк. – Через Франкфурт. Документы вам сделают на месте. А ваш паспорт прошу отдать мне.
    Я послушно вручил ему паспорт покойного британца.
    Изучив паспорт и, соответственно, фотографию, что вызвало у меня некоторые неприятные эмоции, Майк произнес загадочное:
    − Вы же немец, насколько понимаю…
    Я неопределенно улыбнулся. В голове же лихорадочно пронеслось: неужели спасен? Неужели мой русский акцент проскочит за акцент немца? Ведь, как ни удивительно, а они практически аналогичны…
    − Ну, впрочем, неважно, да и не мое это дело, − сказал он, убирая паспорт в нагрудный карман. – Я что-то разговорился, простите. Короче, уже завтра будете в Штатах. Дальше – как распорядится руководство. Теперь – о вашем здоровье. Врач сказал, что вы в полном порядке. Перед вылетом он еще раз вас осмотрит. Швы вам снимут в Америке. Вот и все. Отдыхайте. Из комнаты не выходите. Можете смотреть телевизор, спать… Утром вас разбужу. Есть вопросы?
    − Ноу, − кратко ответил я.
    − Отдыхайте! − И, горячо пожав мне руку, Майк исчез.
    Завтра в Штатах?! Вот так фортель судьбы! Без документов и без единого доллара, зато – будто по волшебству! И безо всякой визы, за которую убиваются граждане слаборазвитых стран. Эту визу, по-моему, в России вскоре не получишь и с фамилией Колумб…
    Улегшись на чистенькие казенные простынки, я глубоко призадумался. В частности, над тем, роль кого отныне играю?
    Итак. Существует некий иностранный инструктор или же наемник, направленный на какой-то период времени в Чечню. Кем направленный? С какой целью направленный? Судя по всему, за этим парнем – силы, обладающие официальным статусом. И если сейчас его перекидывают на военном самолете в Америку, то он представляет собой некоторую ценность. Как специалист? Возможно. Он немец, значит, его британский паспорт – ширма, подделка, дабы в случае чего ввести в заблуждение, полагаю, российскую контрразведку. Но почему он не может вернуться в Германию? Накуролесил там? Скорее всего. Дальше. Вероятность моего провала в Америке абсолютно очевидна. Но что я могу сделать, когда из одних тисков плавно перемещаюсь в другие? Бежать с базы? Куда? К грузинским милиционерам? Или в чистое поле, где меня будут ловить грузинские милиционеры, чтобы передать в иные компетентные органы, патронируемые теми же спецслужбами США? Короче, побег – еще большая авантюра, нежели послушный перелет через Атлантику, хотя… чего тут угадаешь?
    В дверь постучали.
    − Входите, − буркнул я по-английски.
    В комнате вновь появился Майк. На этот раз – с увесистой трубкой спутникового телефона. Рог антенны был отогнут от корпуса, видимо, кто-то находился на связи.
    − Тебя, − сказал он.
    − Да? – кратко вопросил я, прижав трубу к уху.
    − Рад слышать тебя, Роланд, − раздался мягкий, даже вкрадчивый голос. – Мне сказали, ты выбрался из колоссальной заварухи!
    − О да! – согласился я.
    − Слушай меня внимательно, − уже суховато продолжил собеседник. – Те парни, что были у тебя в Германии, установлены, как участники известных тебе событий. К тебе могут возникнуть вопросы. Вернее, они уже возникли. Поэтому тебе надо сменить место проживания. Ты понял?
    − Да…
    − Сейчас я далеко, но, думаю, через месяц увидимся в Штатах, я навещу тебя. Жить будешь у своего двоюродного дяди. Я имею в виду мистера Уитни. Надеюсь, твой покойный отец рассказывал тебе о твоих родственниках в Америке?
    − Конечно.
    − Он очень богатый и очень серьезный человек. Уверен, вы найдете общий язык. И еще. – Собеседник помедлил. – Я же предупреждал тебя: держись подальше от этих смуглых ребят, а то их загар прилипнет к тебе… Мне было очень трудно тебя отстоять… Очень!
    − Я понимаю…
    − Ну, все. До встречи в Штатах!
    Я передал Майку трубку, тот нажал пискнувшую кнопку отбоя и − вновь исчез за дверью.
    Затаив дыхание, я сознавал, что перескочил еще один смертельный капкан. Так о каких парнях говорил мой неизвестный покровитель? И от кого меня отстоял?
    Как следовало из подтекста, смуглые парни могли быть исполнителями какой-то громкой террористической акции. Знать бы, какой?.. А этот Роланд, чувствуется, из категории тех, кто слишком много знал. И теперь я, как подкидной дурак, оказался на его освободившемся в подлунном мире месте… И, подозреваю, место это окажется для меня весьма горяченьким! В общем, я думал, что у меня черная полоса, а она была белой.
    Спал я, однако, глубоко и кошмарами не мучился. А утром, после сытного завтрака, в сопровождении любезного Майка, навестил доктора, после чего доехал на открытом джипе до транспортного угрюмого самолета непривлекательной серо-бурой расцветки, уселся вместе с толпой иностранных военнослужащих в просторном салоне и мысленно троекратно перекрестился.
    Гигантская туша авиаперевозчика взмыла ввысь легко и стремительно, как подхваченная ветром чайка. Мелькнули в оконце вершины кавказских гор. При всей опасной неопределенности своего будущего, тоски от расставания с ними я не испытывал.
    Теперь мой путь лежал из протектората в империю.

ГЕНРИ УИТНИ

    Я решил провести в Нью-Йорке два-три дня. После нашей вашингтонской деревни я люблю окунуться в круговерть этого великого города. Я обожаю его. В нем всегда кипит жизнь, он вечно молод амбициями и надеждами своих новобранцев, его нервы на пределе, он – сосредоточение всего мира, его столица, котел, переплавляющий расы и племена со всеми их устремлениями и традициями. Правда, котел неуклонно остывает, но после переплавки еще продолжает работать штамп, и в дальнейшую жизнь после отбраковки выбрасываются остывшие человечки-изделия, начиненные нашими американскими ценностями, а вернее, − стереотипами жизненного уклада и всякого рода табу. В роли основной ценности выступают доллары. И, соответственно, умение и желание их заработать. Поэтому все человеческие мечты и желания в своем предполагаемом воплощении сводятся к тому или иному количеству банальных денег. Как сводится к ним в итоге любой поступок и разговор, как бы издалека он не велся. Практически все разговоры в мире – это разговоры о деньгах.
    Да и я летел в Нью-Йорк заработать деньги, и вел бесконечные телефонные переговоры с людьми, жаждущими заработать на мне или же благодаря мне, а если не заработать, то сохранить заработанное. Их заботы, если мне не сулилось партнерства либо комиссионных, занимали меня разве из любопытства, однако в помощи я отказываю крайне редко: помощь – та же инвестиция; другое дело – сопряженная с риском неблагодарности, однако любой бизнес имеет издержки.
    В Нью-Йорке я снимаю пентхаус в шикарном отеле возле Мэдисон-сквер-гарден. Двухярусный, с высоченными потолками и стеклянной витой лестницей, ведущей в спальню, он напоминает мне фойе кинотеатра. Мне в нем неуютно, но посетители немеют от восторга: из его окон виден Манхеттен во всей красе. По-моему, я держу его ради стороннего восхищения. Он закреплен за мной постоянно и оплачивается с корпоративного счета, − деньгам так или иначе уйти на налоги, а так с них небольшая, но польза. Ресторанные траты я неизменно отношу туда же, и мы с женой хохочем, когда, доставая карту, я объявляю, что питаемся мы за счет бедных афроамериканцев, воинствующих тунеядцев, презирающих всякий труд и живущих на пособия с наших налогов. Ужин, неразделенный с бездельниками из черных семей, наполняет нас мстительным торжеством. Досадно, что приходится тратиться на пособия, однако они − тоже налог на предотвращение революций.
    Сегодня я продекларирую эту дежурную шутку в обществе своей подруги Алисы, получив на это ту же, несомненно, положительную реакцию.
    Нет, мы не расисты, но нас возмущает расовый рэкет, чьи аппетиты растут. Черные из Христианской коалиции, обеспечивающие инаугурацию, обидевшись, что их не пригласили на рождественский ужин за столы вместе с высокими гостями, обратились в суд с иском на шестьсот двадцать один миллион долларов за возмещение морального ущерба. А под эгидой ООН умудрились провести конференцию, чья цель − принудить США принести извинения за «трансатлантическую работорговлю» и выплатить десятки миллиардов долларов потомкам пострадавших. Наши стыдливые республиканцы, преисполненные христианского смирения и стыдливости за грехи исторического прошлого, лишь потупили глаза.
    У меня работают цветные парни, и многие из них весьма толковы, честны и добры, однако, как мне представляется, однобоки и туповаты. Я еще не встречал ни одного черного интеллектуала. Вообще считаю, что люди ничем не отличаются от животных тех или иных пород. Задание, которое можно поручить караульной овчарке, никогда не поручишь сенбернару. Дай какой-нибудь Эфиопии или Гане современный завод со всеми технологиями и материалами, и поставь задачу собрать самолет или же автомобиль, при всем усердии будут созданы недееспособные уродцы. Швейцарские часы могли быть придуманы и собраны только в Швейцарии, «Мерседес» − в Германии, «Калашников» − в России. Кто, интересно, изобрел деньги? Впрочем, это было несложным изобретением, и всяк народ его быстро освоил. А вот делать деньги из денег, − наверняка заслуга евреев. Нашедшая повсеместное признание всех наций.
    Когда на горизонте замаячили зубья небоскребов Манхэттена, я набрал номер Алисы.
    − Подлетаю, − сказал кратко.
    − Я уже в номере, − еле донесся ее голос сквозь настырный шум винтов.
    Вот же прыткая девка! Успеть за неполный час от Лонг-Айленда до Манхэттена! Как будто ждала от меня команду на выезд! С одной стороны, конечно, приятно. Значит, соскучилась и ждет свидания. Приятно и другое: Алисе не надо от меня ничего. Ничего, кроме меня. И – близости со мной.
    Я познакомился с ней лет восемь назад. Смешно сказать, − она работала продавщицей в «Мэйсис» на пятой авеню, приехав в Нью-Йорк из какого-то дальнего селения на Аляске. Все ее предки – охотники и рыбаки. Я, помнится, покупал себе пиджак и пальто, и мне приглянулась ладная блондиночка со свеженьким личиком и аппетитной фигуркой, хлопотавшая вокруг меня. От нее буквально веяло непорочностью тех суровых краев, в которых она родилась; она была воплощением хрупкого девичьего целомудрия, и, казалось, существовала вне этого города, − агрессивного, циничного, пронизанного лживостью и пороком. А я, − малый-симпатяга, увы, был лжив и порочен куда больше, чем весь этот город. И, конечно же, совратил ее.
    Помню ее ошеломленный восторг перед подаренным ей букетом из тропических цветов, ужином в престижном клубе, «роллс-ройсом», перелетом из Нью-Йорка в Атлантик-сити на собственном вертолете, номером шейха в отеле казино, знакомством с известной мне звездной парочкой из Голливуда…
    Она слабо лепетала, что, дескать, может, не надо? − когда на шелковых простынях огромной кровати под парчовым балдахином я стягивал с нее простенькие хлопчатобумажные трусики, проводя ладонью по влажному, трепещущему ее естеству, но я нежно и твердо уговаривал: ничего не бойся, теперь у тебя все будет так, как ты хочешь, и она отдалась мне, − девчонка, девственница, невесть при этом на что рассчитывая. Хотя…
    Я помню ее неопытность, стыд, замешательство, горечь потери прежней себя; я помню ее неловкие объятья, похожие на потерянные жесты, страдальчески закушенную губу от невыказанных страха и боли; помню ее ночное дыхание, сквозившее тревожной бессонницей…
    Насытившись ее юностью, я спал, а она, глупышка, словно ступившая на край пропасти, ужасалась ее и терзалась неизвестностью и наступлением утра, должным развеять сказочные миражи. Впрочем, они уже развеялись под тем самым балдахином.
    Но я не обманул ее. И не бросил. Хотя, надо сказать, не так уж она мне тогда и приглянулась. Дура дурой, постоянно щебетала о своей деревне, об увлечении музыкой, − она играла на скрипке и пела в церковном хоре. Страсти в ней было не больше, чем в резиновой кукле, угловатая манерность вызывала раздражение, говорила она с преувеличенной вежливостью идиотки, однако что-то в ней все-таки меня зацепило.
    В ней был, полагаю, какой-то скрытый и весьма расчетливый авантюризм. Расцветший впоследствии таким пышным букетом, какого я и представить не мог!
    Знакомясь с ней, я руководствовался примитивной логикой: непорочная девочка из заснеженной Аляски приехала в Нью-Йорк, ведомая безотчетным желанием обрести в первую очередь шикарную жизнь, ее интересовало то, что мог дать ей большой город, а значит, деньги. Их она могла получить, лишь выгодно продав себя. А точнее, свое тело. Продажа всегда осуществляется либо напрямую, либо через посредника, у которого извечно имеются шкурные интересы. Эту посредническую роль я выбрал для себя мгновенно.
    Но, что забавно, деньги как таковые ее не интересовали. Деньги были продуктом промежуточным и скучным, а ее привлекал продукт конечный, выраженный в блеске, праздности и роскоши. Замечу, не мимолетных, а гарантированно-стабильных.
    Это я понял. Как понял всю простоту и доступность схемы воплощения ее желаний, которые она и сформулировать-то не могла из романтического тумана, составлявшего содержимое ее красивой головки. Однако в ней были два качества, гарантирующие успех: терпение и трудолюбие. А из романтического тумана мне предстояло материализовать свинцовые установки к действию.
    Нутряным чувством я ведал, что мне попался благодарный материал. И – не ошибся. Еще в ЦРУ меня считали одним из самых толковых вербовщиков, а здесь мне предстояло сыграть с ребенком, едва уразумевшим в игре под названием жизнь лишь начальные ходы.
    Я сразу расставил на места две фигуры: себя, семейного человека, дорожащего всем имеющимся, и ее, − должную заполучить все, о чем грезится. Кроме меня, разумеется. О чем ей напрямик и поведал.
    Затем взял ее на работу менеджером в одной из корпораций, установив за ней ненавязчивое наблюдение.
    Она оказалась толковым, легко обучающимся работником, доброжелательным и отзывчивым. Без какой-либо моей протекции быстро пошла на повышение.
    К встречам со мной она стремилась постоянно, но никогда не навязывалась. Делила квартиру со своей подружкой на Ист-сайд в Манхеттене. У подружки, как мне доложили, имелся приятель, а потому сомнительную дамскую связь мои наблюдатели категорически исключили.
    Я, конечно, не дошел до таких вершин недоверия, чтобы внедрить в ее жилище технические средства слежения, но, как выяснилось впоследствии, это бы не помешало… Однако тогда я еще не выработал в отношении нее определенных планов, я лишь примерял к ней роль агента, далеко неуверенный − справится ли она с подобным предназначением.
    Время от времени мы с ней встречались, никакого сопротивления под моим напором она не оказывала, но секс с ней был пресен, ее кудахтанье утомляло, единственные положительные эмоции вызывало ее неуклонное женственное хорошение. Сглаживалась линии бедер и плеч, ухоженным атласом светилась кожа, тяжелели заманчиво и призывно округлые груди…
    Я постепенно готовил ее к браку, выгодному и ей, и мне. И против такой постановки вопроса она не возражала, пускай вопрос этот я ставил вскользь и крайне деликатно. Она попросту отвечала, что сделает все так, как я ей скажу. И я знал, что она так и сделает. И еще я знал, что на все времена я – ее любимый и единственный, и что никогда и никому, невзирая ни на какие секундные порывы, она не откроет ни нашу связь, ни чувства ко мне, ни мое имя.
    А потом случился сюрприз.
    Я полетел с ней в Лас-Вегас на выходные. Все шло как обычно: ресторан, казино, шоу, затем номер в отеле. И тут я, приготовившийся к скучной и гладкой, как ее лобик, процедуре секса, получил такой урок изощренной и внезапной страсти, что попросту онемел. Этой ночки, буквально выпотрошившей меня, хватило на добрый месяц.
    Я не мог от нее оторваться. Я был готов раствориться в ней, − этой сладостной, как все блага мира, нежнейшей и податливой фурии!
    − Что с тобой, откуда это? – лишь слабо бормотал я, набирая силы в кратком перерыве этого блаженного миража.
    − У моей соседки по квартире, − хитро скосив на меня серый невинный глаз, поведала она, − есть дружок. И, представь, они напоили меня. И убедили, что я синий чулок, ничего не понимаю в этом деле, и мне надо многому научиться. И ведь они были правы, Генри, согласись. Я же постоянно ощущала твою неудовлетворенность…
    Я вздохнул.
    Она обвила мою ногу своей, и я невольно ущипнул ее за лилейную кожицу в паху.
    − Ой! Ну, не ревнуй. В конце концов, я сделала это для тебя. Это та же занудная школа. Но вот сегодня я с чувством сдала экзамен. И жду вашей оценки, повелитель.
    − Оценка, конечно, высшая, − сказал я, придав интонации оттенок покорного огорчения.
    Она рассмеялась – легко и радостно.
    − Вот видишь…
    Я испытал отстраненную благодарность к ней, − ведь она была нараспашку откровенна, и откровенность эту в заслугу себе не причисляла. Она вообще обладает редким качеством женщины − неспособностью торговаться.
    А после, путем несложной комбинации, я познакомил ее с мистером Праттом, кому в ту пору подваливало к шестидесяти годам, и кто недавно пережил кончину жены.
    Объяснять тактику охмурения богатого вдовца Алисе не требовалось. Через три дня после первой встречи, он предложил ей руку и сердце. Вердикт на данную сделку утверждал я, не без удовлетворения сознавая, что, запрети вдруг это безобразие, противоречить мне Алиса не станет в той же степени, как отключаемый от сети холодильник или пылесос.
    Таким образом я получил стратегического агента в стане врага.
    Но вот удивительно! С годами, умело и жестко отодвинув от основного состояния мужа всех его родственников, включая детей от прежнего брака, получив юридические гарантии корпоративных дивидендов, оформив на себя кучу недвижимости, Алиса осталась сама собой. И – моей неизменной любовницей, вечно ко мне стремящейся и выполняющей все мои указания, идущие порой поперек интересам компаний мужа.
    Она его не любила. Она никого не любила, как я сейчас понимаю. Высшее чувство, доступное ей, было и есть чувство привязанности. В отношении меня это чувство развито куда больше, нежели в отношении Пратта. С другой стороны, в ней нет ни малейшей способности к агрессии. Результат она достигает не напором, а кропотливым, бесстрастным терпением. В ней есть потрясающее умение ждать. И способность учиться. Замечу, что она научилась больше слушать и меньше говорить. Она основательно поумнела. И стала куда более предприимчивой в постели. И напрочь избавилась от провинциальных манер, которые меня просто бесили.
    В принципе же, все мои размышления относительно нее, едва ли способны претендовать на истину. Алиса – вне логики. По крайней мере – вне моей логики. Она – загадка. Я мог бы ее разгадать, если был хотя бы когда-то в нее влюблен. Но я не могу влюбиться. Эта способность утрачена. Когда-то я влюбился в свою жену, на этом весь мой запал и сгорел. Иного же, запасного, Бог не дал. Так что к Алисе я тоже попросту привязан. Как и она ко мне. Возможно, настанет время, когда это перерастет в своего рода любовь. Сладенькую и холодную, как остывший чай.
    Интересен и другой факт: она родила ребенка. От Пратта. Кстати, в отношении его мужских достоинств мне давались характеристики не просто положительные, но даже восторженные. С присущей ей непосредственностью.
    С появлением наследника ее супружеские позиции, естественно, укрепились. Даже в среде родственников мужа, открыто ее ненавидящих.
    − Я их всех переживу, − помнится, смеялась она, безмятежно заправляя пучок волос на затылке и, одновременно, ритмично раскачиваясь на моих чреслах. – И его, надеюсь, тоже…
    Такая постановка вопроса мне понравилась. Перейди компании Пратта к ней, да мы бы… С другой стороны меня озадачивал и отвращал ее цинизм: она ни в грош не ставила личность отца своего сына.
    − А почему ты не захотела ребенка от меня? – спросил я.
    Меня и в самом деле коробило, что он родился от этого мерзкого типа. Причем, еще во время ее беременности, обзаведшегося юной любовницей. Что она, кстати, восприняла не просто с равнодушным пониманием своей временной непривлекательности, но и с ироническим одобрением: дескать, я же тебе говорила: это жеребец – ого-го!
    − Я думала о ребенке от тебя, − непринужденно ответила она. – И это было бы, возможно, куда лучше. Но Пратт – не дурак. Он наверняка провел генетическую экспертизу. Ты же сам учил: сгораешь на мелочах…
    Да, она отнюдь не простушка. Вот и еще одно подтверждение: о чем бы не велся разговор, он ведется о деньгах…
    Чувствую, пришла пора подвести ее к тому, что ей во всех отношениях выгодно избавиться от Пратта. Думаю, если внедрить в ее сознание надлежащий мотив, она поспособствует этому, не моргнув глазом.
    Когда я вошел в номер, она сидела в кресле за стеклянным столиком и перелистывала какой-то журнал. Отбросив его в сторону, победно и выжидающе уставилась на меня, − еще в дверях сокрушенно всплеснувшего руками, − мол, виноват долговременностью разлуки, но непременно исправлюсь…
    Припал к ее губам, ощутив верткий, лукавый язычок и отмечая, насколько очаровательна ее крашеная в цвет осеннего льна прическа, изысканы духи с горьковато-волнующим запахом, безукоризненна кожа и опытны налитые дежурной страстью губы, вспомнившиеся иными, − припухло и беззащитно девичьими, испуганно дрожащими в неловком поцелуе…
    А как изыскано она была одета! Я мало что понимаю в женских тряпках, но строгое благородство того стиля, что так ей шел, привлекал и, одновременно, заставлял выдерживать дистанцию, подчеркивая ее достоинство и неприступность. Конечно же, иллюзорные.
    Все женщины доступны. И хотят точь в точь того, что хотим и мы, мужчины. Порой им просто необходимы некоторые церемонии. Когда же их подопрет, они проявляют такую грубую инициативу, что неизвестно, кто кого пользует. Многократно проверено.
    А вообще-то все эти наряды, дизайнерское белье, прически и парфюмерия, − элементы формальной ширмы, отдернув которую, получаешь довольно-таки скотский в своем естестве результат. Но и сознавая свою будущую разочарованность в нем, я все равно признаюсь себе, что охота за женщиной и близость с ней, – часть моего жизненного смысла. Однако если чувствую, что объект вожделения труднодоступен, сулит большие расходы и хлопоты, не корю себя, если и выбираю чего попроще.
    Мне довелось переспать с парой кинозвезд и с одной красоткой-телеведущей. Ничего особенного. При воспоминании о теледиве даже разбирает досада. У нее была прыщавая попа и широкие, как у мужчины, стопы. Ей явно недоставало солнышка и гемоглобина.
    Алиса между тем неторопливо, со вкусом раздевалась. И, право, ей было чем блеснуть передо мной. Совершенство ее белья, подогнанного к идеальным формам слегка загорелого тела, завораживали. Мне показалось, что не хватит и вечности, чтобы насладиться этой женщиной. Чушь. Через десять-пятнадцать минут, увы, произойдет привычная переоценка ценностей.
    Впрочем, мне удалось пройти критическую черту через полчаса. Удовольствие закончилось, начиналась работа.
    Я поплескался под душем, и вернулся обратно в постель.
    Страсть ушла, теперь предстояло ее имитировать.
    Как подозреваю, понимая это, многоопытная любовница извлекла из ведомого ей арсенала столько интересных штучек, что вскоре привела меня в первоначальное состояние. Я лишний раз убедился, что решающим фактором в этом деле является все-таки головной мозг, а не спинной. Наверное, поэтому мы, люди, ассоциируем секс с любовью. Никакая это не любовь, звери занимаются тем же самым, но любовью сей процесс у них наверняка не считается.
    Когда я навестил душ вторично, она, сидя на кровати, уже вдевала сережки в уши, сосредоточенно морщась.
    − Ты, что, собралась уходить? – притворно изумился я, хотя понимал, что пороха в моих пороховницах не осталось ни крупицы.
    − Мне пора, − подыграла она.
    − А… ужин?
    − В следующий раз, милый.
    Мы выпили по бутылочке какого-то сока из кухонного бара, посудачив о разных разностях.
    − Что-то надо делать, − сказала она. – Я занимаюсь ребенком и домом. При всем том, что существует нянька и прислуга. Я просто тупею от скуки.
    − Открой какой-нибудь бизнес, − вяло присоветовал я.
    − Боже, ну какой бизнес! Что я умею?
    − Какой-нибудь салон…
    − Какой салон? Ради чего? Чтобы как-то убить время?
    − А Пратт? Ты с ним говорила? Может, он даст тебе какое-то направление в компании?
    − Он в принципе не допускает меня к делам. Его устраивает все так, как есть.
    − Но ты же получила все то, к чему стремилась! – хохочу я. – Вспомни девочку-продавщицу, приехавшую на поиски счастья с Аляски…
    − Ты думаешь, на этом следует остановиться? – Голос ее вкрадчив, но одновременно настойчив.
    Во мне словно срабатывает какое-то реле. Это похоже на разработку. Неужели Пратт решил использовать ее против меня? Уличил в измене и перевербовал? Не удивлюсь, с него станется. И с нее тоже. Ее безнравственность, по-моему, не имеет предела.
    − Заведи второго ребенка, − невпопад отзываюсь я.
    − Ты имеешь в виду себя?
    − Я имею в виду ребенка. Но если ты имеешь в виду, что ребенок будет от меня, я аплодирую такой идее.
    − Это может произойти в том случае, если… − Взгляд ее уклончиво отведен в сторону.
    − Понимаю. Но твой муженек бодр, здоров, и тут нужны кое-какие сторонние усилия…
    − Ты мне поможешь? – с безмятежной улыбкой спрашивает она.
    − Ты всерьез?
    − Это решит все наши проблемы. В их династии, и ты это знаешь, все, как на подбор, долгожители…
    Это правда. Я помню деда Пратта, когда еще во времена своей молодости навестил с забытой уже целью его компанию. В ту пору ему перевалило за сотню лет. В зал заседаний, наполненному моложавыми дородными управленцами, ввезли коляску. В ней, прикрытая пледом, находилась иссушенная временем мумия, одетая в темный костюм со светлым жилетом и с красным, в белый горошек, галстуком-бабочкой. Лысый череп, втянутые воронками щеки, отвисшая челюсть, незряче остановившиеся глаза, кожа, где выпуклая гречка пигментных пятен перемежалась с обширными розоватыми проплешинами… Я даже вздрогнул от вида этого надуманно властительного, отжившего свой срок уродства цепляющейся за жизнь плоти.
    Исполнительный директор, учтиво склонившись к его восковому уху, сообщил, что последний контракт корпорации оплачен только что прибывшим чеком.
    − Где? − едва угадался хрип вопроса, и озарились внезапным хищным интересом глаза мумии.
    Дрожащие узловатые пальцы, неспособные согнуться, приняли чек.
    И тут он словно помолодел. Его мутные зрачки сосредоточенно потемнели, и в них пробудился расчетливый разум. Обозначились скулы и углы подбородка. Он скинул с себя будто бы полвека. И все, оторопев, ощутили его прежним, пышущим силой, логикой и устремленностью старателем. На нас повеяло неизвестной, первобытной Америкой. Он наслаждался пришедшей к нему удачей и прибылью от прошлых своих трудов. Ныне − совершенно никчемной, однако его посетил воскрешенный в умирающем, спящем сознании смысл всей ускользнувшей жизни.
    Он незабвенно любил деньги. В его доме находился единственный телефонный аппарат, стоящий в его кабинете. На стенах же особняка были развешены платные таксофоны, которыми пользовалась прислуга и посетители. Он преклонялся перед каждым центом, помня те времена, когда ему, работящему малому из низов, на этот кружок меди можно было купить пирожок, насытившись им на целый день.
    Крепкая порода!
    − Я должен подумать, − говорю я Алисе. Я действительно должен подумать. Кроме того, я смятен и обескуражен тем, что она сама вышла на такой разговор. Впрочем, это в значительной мере облегчает мне моральные неудобства, связанные с личной инициативой по данному поводу.
    − Тогда – я жду! − откликается она.
    После снимает халат, бросает его на кровать, оставаясь совершенно обнаженной, и я, не в силах сдержать порыв, вжимаю себя в ее тело, в запахи его, − сладостные и терпкие. Но независимая часть моей личности, увы, целиком под влиянием ленивого и тупого спинного мозга. На призывы своего высшего собрата никак не реагирующего.
    − Ты девчонка, что надо! – говорю я. Стараясь подчеркнуть в интонации именно физические ее качества. Разговор о Пратте – дело отдельное.
    − Это ты меня такой сделал! – поощряет она.
    Пришла пора отпустить какую-либо нейтральную шутку, окончательно сближающую нас.
    − Лучшие годы я провел в браке, а лучшие минуты вне него, − доверяюсь я.
    − А мои лучшие минуты – только с тобой! – косится она насмешливым глазом. Уже одетая, в дверях, добавляет: − С раздумьями советую не медлить.
    Я глубокомысленно киваю, глядя на закрывающуюся дверь. Похоже, мне придется в очередной раз влезать в авантюру, отпахивающую мерзким душком смертоубийства. Но что делать, если к этому меня подводит сама жизнь и ее логика. Если Пратт исчезнет, Алиса, думаю, будет надежным и послушным партнером. Так мне, по крайней мере, кажется, пускай это выглядит парадоксально. Парадоксально и другое: я действительно был бы не против заполучить от нее ребенка. Почему нет? Как мать она идеальна, я знаю, сколько времени и неподдельной ласки она тратит на своего сына. Наверняка это видит и Пратт, а потому боготворит ее, старый дуралей. Ее покладистость и терпимость к его похождениям на стороне, также влияют весьма положительно на их отношения. А потому, если его тем или иным образом укокошат, едва ли Алису посчитают заинтересованной стороной. У меня в какой-то степени полицейская психология, но, будь я на месте сыщика, едва ли смог заподозрить ее в преступных намерениях.
    Может, и моя женушка замышляет что-либо подобное? Кто знает… Мне очень неприятны ее симпатии к этому дебилу-охраннику, и если между ними и впрямь возникла связь, это способно черт ведает, к чему привести!
    Как бы ни было омерзительно, обстоятельства их общения придется выяснить, поручив это главе службы моей безопасности Ричарду. Сегодня его стоит навестить. А заодно посмотреть, как отремонтировали помещения в особняке Совета.
    Бренчит телефон. Ненавижу телефоны. Каждый звонок – это напоминание о каких-нибудь обязательствах и всяческие просьбы, которым несть числа.
    Это жена. Говорит, что живот у Патрика явно разбух, и он не какает уже вторые сутки. Телефон ветеринара занят. Может, сделать ему клизму?
    − Кому?! – взрываюсь я. – Ветеринару, телефону или коту?!. Без меня вы не можете решить ничего!
    Жена злобно брякает трубку, и разговор прерывается.
    Я постепенно остываю. Я сорвался на Барбару, хотя причина срыва, − волнение о Патрике. Не какал уже вторые сутки… Это меня всерьез начинает заботить.
    Я набираю номер ветеринара и − о, чудо! − сразу же дозваниваюсь. Торжественным тоном тот сообщает, что немедленно выезжает ко мне, вернее, к коту, и у меня маленько отлегает от сердца.
    Звоню жене в предвкушении, что нарвусь на ее разобиженную отчужденность. Услышав ее голос, кратко заявляю:
    − Врач выехал.
    − А Патрик обделался! – со стесненным смешком заявляет она, а после хихикает совсем уже откровенно. – Как ты разорался, так и его прорвало, будто тебя услышал!
    Я тоже не сдерживаю нервного смешка.
    − Позвони коновалу, отмени вызов, − говорю добродушно. – Лишний счет нам ни к чему.
    − У тебя это лучше выходит, − словно опомнившись, заявляет она высокомерным тоном.
    Я нажимаю кнопку отбоя, но телефон вновь верещит, подпрыгивая в пальцах и пугая меня до колик.
    На сей раз звонит секретарша Большого Босса. Услышав ее голос, я сразу же вспоминаю туго обтянутую юбчонкой попку, скрывающуюся в дверях приемной. Ах, если бы девчонка оказалась здесь, рядом с разобранной постелью…
    Я с удивлением обнаруживаю явный прилив сил. Увы, напрасный. Для того, чтобы это создание очутилось в данном номере, потребуются известные затраты времени, эмоций и денег. Финальный процесс надо долго и нудно готовить. Хотя, если попросить Большого Босса срочно направить ее сюда, всучив ей пакет с какой-нибудь макулатурой из мусорной корзины, дельце можно провернуть в два счета. Большой Босс, конечно же, пойдет у меня на поводу, но, с другой стороны, представляю его гнусную ухмылочку и вообще разные соображения по поводу моей личности…
    Жаль, что ушла Алиса… Хотя с ней бы уже вряд ли вышло что-либо толковое, а вот с секретаршей, конечно, наверняка!..
    − …Роланд Эверхарт, − доносится до меня.
    Кто? А, племянник, доходит не без труда. То бишь, не племянник, а… кто он мне? Условный родственник. Вот же еще напасть…
    − Он в Вашингтоне, − докладывает между тем вожделенная секретарша, не зная, что в сей момент я мысленно укладываю ее на смятые, пахнущие телом Алисы простыни.
    – Устройте его в отель, − буркаю я. – Возвращусь через день, два, пусть пока отдыхает.
    − Хорошо, сэр… Хотя нет, подождите…
    Секретарша выслушивает какие-то указания, а затем сообщает:
    − У него некоторые проблемы с документами, лучше, если он побудет у вас в доме.
    Этого мне не хватало! Я наливаюсь раздражением, но, вспоминая обещание, данное Большому Боссу, беру себя в руки.
    − Ладно, везите его, куда хотите…
    Приходится звонить жене, дабы предупредить ее о незваном госте. Трубку снимает дочь. Это даже лучше, поскольку реакция жены непредсказуема. Она может обрадоваться внезапно обретенному племяннику, − именно так его надо представить! − а может и вспылить: визиты без приглашения ей были всегда не по нраву. А тут не только зову в дом кого попало, но еще и обустраиваю на ночлег.
    Дочь Нина, как и ожидалось, воспринимает мое сообщение с совершенным равнодушием. Это ее не касается, что самое для нее главное. Некоторая досада в ее тоне все же присутствует: ведь ей надо встать, оторваться от компьютера, подойти к маме и изложить все, изложенное мной. Работа, как же!
    Я вновь смотрю на постель, оскверненную смертным грехом, и начинаю одеваться.
    Следующая моя цель – сенатор Мартин Брайс. На сей раз это встреча сугубо деловая. Хотя наше праздное рандеву с Алисой, как оказалось, несло в себе значительный практический элемент. Имею в виду разговор о Пратте, подразумевающий злодеяние, передел собственности и бизнеса.
    У сенатора свой офис в Нью-Йорке. В трех блоках от моего отеля.
    Когда я вхожу в его кабинет, он в одиночестве сидит за столом, встречая меня улыбкой. Затем порывисто поднимается и, протягивая мне руку, неторопливо идет навстречу. Он всегда встречает меня и всех очень радушно, постоянно крайне приветлив и внимателен. Что селит во мне сомнения. Я опасаюсь таких людей. Нельзя привечать всех столь искренне. Это удел людей насквозь лживых, либо патологически трусливых. Ни тем, ни другим довериться нельзя.
    Впрочем, я не собираюсь доверяться елейному коррупционеру. Отношения с ним предельно просты. Он знает о возможностях Совета, способного, случись что, стереть его в пыль; он мечтает когда-нибудь войти в него, и чутко реагирует на все мои просьбы, подкрепляемые весомыми подачками. Иной раз, и это стоит ему, чувствуется, немалого усилия, он отказывается от вознаграждения, намекая, однако, что пора бы ввести его в круг избранных. Я туманно обещаю. Зная, что там ему не бывать. В нем нет законченности и силы. Он суетлив и аморфен. Он – не нашей породы. И, попади в круг, долго там не продержится. Даже Билл Гейтс со всеми его миллиардами не может войти к нам, в синклит устоявшейся аристократии. А этот дурашка и не ведает, в какую стаю стремится. Кусок говядины волкам не партнер.
    Люди подобного сорта вызывают во мне ироническое недоумение. Они полагают, что усажены в чиновные кресла благодаря своей исключительности, а не расчету со стороны; они верят в свою значимость и самостоятельность; они упиваются возможностями что-либо решать и приближенностью к высшей власти, объективно рассматривающей их, как полезных насекомых. Это относится не только к нашим сенаторам и прочим функционерам, но и к лидерам разного типа стран. Хотя, с другой стороны, порою марионетки обретают инициативу и восстают против кукловодов. Мы выпестовали сотни мусульманских экстремистов, дабы опереться на них в дальнейшем, и к чему это привело? К тому, что оружие обратилось против своего создателя. Оказывая нам услуги, они тренировались, отрабатывая приемы будущей войны с нами. Другое дело, что устремления противника порой можно обратить против него. События одиннадцатого сентября – яркий тому пример.
    Я не знаю деталей всей операции, но представляю ее основы таким образом: идея подобного теракта лежала на поверхности, ее хотели реализовать еще германские нацисты более чем полвека назад; надо было лишь подогреть с помощью агентуры такой замысел, затвердить его решением исламских авторитетов, а далее реализовать кадрово-техническую схему. Итог схемы: самоликвидация исполнителей и устранение посредников и наблюдателей. Далее в ход идут политические и военные демарши с понятным экономическим содержанием.
    Мы пьем с сенатором чай, обсуждая текущие проблемы совместной коррупционной деятельности. Она мне глубоко противна, но бизнес есть бизнес. Его смысл состоит в том, чтобы протолкнуть в текущий бюджет дополнительные ассигнования на научные разработки ракетных двигателей. Покуда я вывожу эти двигатели из России, не уплачивая никаких таможенных поборов, ибо данный груз, согласно закону, стратегический и разработан с помощью технологий, не применяющихся в США. Кое-кто, в частности, мистер Пратт, этим весьма недоволен. Производство такого двигателя в России стоит в пять раз дешевле, чем у нас. Мне это обходится еще дешевле, поскольку часть взаиморасчетов с российскими производственными начальниками я произвожу в наличных. На них они покупают себе особняки в Европе и «Мерседесы». И возможность бегства на Запад. Мне известно, что Пратт способен поднять по данному поводу шумиху в сенате. Посему необходим упреждающий маневр. В одном из своих научных центров я уже открыл направление, должное, как заявлено, разработать двигатели куда лучшие, чем русские. Это ложь, акция прикрытия. Однако наши ура-патриоты воспримут подобный шаг, отбив себе ладони в аплодисментах. Одновременно это и мое алиби. Мне, дескать, унизительно таскать железо из какой-то недоразвитой страны, пора учиться создавать его самим. Только дайте деньги на изыскания, проект сугубо национальный и откровенно оборонный…
    А вот сколько продлятся изыскания – вопрос, конечно же, безответный, ибо, чем дольше будет продолжаться беспошлинный ввоз двигателей, тем большее количество внезапных технологических проблем встанет перед учеными разработчиками…
    Хотя все русские технологии уже давно у меня в кармане. Придет черед отчитываться, я сразу же их предъявлю в качестве собственного открытия.
    − Пратт не знает о ваших научно-исследовательских инициативах? – спрашивает меня Брайс.
    − Надеюсь, нет. Если исходить из того, что он так и норовит засунуть мне гранату в штаны.
    − Коли он решится затеять скандал, − говорит Брайс доверительно, − тот обернется против него. Мы подключим прессу, и обвиним его в предвзятости и в личной корысти. Вы подготовили смету на расходы?
    Я вручаю Брайсу увесистую папку. Некоторое время он старательно изучает документы, пытаясь таким образом показать мне, что старается вникнуть в суть.
    Его притворства хватает минуты на три. Откинув в сторону десяток последних страниц, он останавливается на итоговой цифре. Уважительно чмокает.
    − Думаю, процентов тридцать отрежут экспертные оценки, − говорю я нейтральным тоном, а затем, взяв из золоченой коробочки на столе чистый листок бумаги, пишу на нем цифру, должную подогреть усилия сенатора.
    Он мелко трясет головой и, вздыхая, с чувством произносит:
    − Я согласен с такой постановкой вопроса…
    Мы крепко жмем руки, любуясь друг другом и едва не погружаясь во взаимные объятья, что было бы чересчур, как понимаем обоюдно.
    Уже на прощанье он сует мне какое-то письмецо с просьбой помочь от щедрот фонду по поддержанию индейских резерваций, и я обещаю разобраться с данным вопросом, хотя, едва увидев письмецо, принимаю решение затаскать и, в итоге, похоронить его в недрах моих инстанций, сославшись впоследствии на нерадивость сотрудников. Содрать с меня вдогонку на свои политические очки Брайсу вряд ли удастся.
    Верткий вообще-то парень. Как свежий червяк. По-моему, он гомик. Я сужу по той порывистой теплоте, с которой относится ко мне его жена, хотя встречаемся мы с ней редко и, как правило, на приемах. У них явно сложные отношения, отдающие вынужденной терпимостью друг к другу. Настолько же я терпим к сенатору при всей своей брезгливости к нему. Настолько же, кстати, терпим и к собственной персоне.
    Я часто задумываюсь о себе, об Америке, о правоте своего дела. Я развиваю то, что ныне именуется глобализмом, развиваю его во имя спасения и могущества Родины. Но глобализм отрицает патриотизм. Транснациональные корпорации чужды традиций, а их я чту. Но мне нужна лишь эффективность, а не верность работников, привязанных к государству. Я руководствуюсь лишь биржевыми курсами и капиталовложениями. Я − консерватор, возглавляющий шествие нигилистов. Я бы упразднил ВТО, возвратившись к двухсторонним торговым договорам, я бы пресек расширение НАТО, превратившегося из средства защиты в инструмент нападения и заставившего тех же сербов вспомнить времена фашистской оккупации, я бы прекратил финансирование обороны наших союзников, предоставив им тратить на это собственные деньги, я бы воздержался от участия в распрях иных стран, ибо пора вспомнить, что мы − республика, а не империя, а все империи распадались, когда влезали в войны, не касающиеся их прямых интересов. Но мои благие намерения тщетны в такой же мере, в какой никчемны призывы отказаться от губящих природу автомобилей. Другое дело, грустно, когда в душе тебе противны автомобили, а ты управляешь заводом, их создающим. И не очень-то хочешь ходить пешком.
    От сенатора я отправляюсь в наш раззолоченный особняк. Едва моя машина въезжает в ворота, во дворе появляется гибкий, подтянутый Ричард. Он всегда выглядит, как жених на венчании. Набриолиненные темные волосы уложены ровной волной, белая сорочка слепит глаза, галстук, словно с витрины, синева выбритого волевого подбородка с трещиной ямки приводит к мысли о фунтах потраченной им за его жизнь мыльной пены, а запах дорогого одеколона настырен и резок. Он столь идеален в своей чистоплотности, что после долгого общения с ним хочется понюхать скунса.
    Протягивает мне руку. Ладонь его чиста, суха и прохладна.
    Ричард превосходный полицейский профессионал, и мне стоило большого труда убедить его покинуть службу, отказавшись от блестящей, наверняка, карьеры. Хотя тут я могу ошибаться. В отличие от своих коллег копов, стада туповатого, и, в большинстве своем законопослушного, ему присущи авантюризм, независимость и инициатива, − качества, необходимые разведчику. То есть тому типу людей, с кем я работал лучшие годы своей жизни. Наверное, именно эти свойства его характера и внушили мне симпатии к нему. Дуболом в службе моей безопасности мне не нужен. Мне необходим человек, способный в любой момент выполнить деликатные поручения. То есть, те, что выходят за рамки закона. И подобного рода поручения Ричарда никогда не смущали.
    Мы проходим в мой кабинет, ощутимо посвежевший после ремонта. Все оттерто, отмыто, в воздухе, правда, еще сквозит душком лака и краски, но через неделю это пройдет.
    Ричард показывает мне несколько досье на ведущих менеджеров с последними результатами негласного наблюдения за ними, и с полчаса мы раскладываем пасьянсы из человеческих слабостей и пороков.
    Затем я даю ему задание выяснить все детали организации службы безопасности Пратта и взвесить возможности технической разведки в его помещениях. Думая при этом об Алисе и о том, каким образом провести совместные действия в отношении ее ненавистного муженька. Свои стратегические замыслы я не раскрываю Ричарду даже намеком. Он должен знать только то, что должен знать. Как и начальник моей технической разведки и контрразведки, с кем у Ричарда хронический антагонизм. Весьма устраивающий меня, ибо, если бы эти субчики спелись, Бог ведает, что из такого содружества вышло.
    Я вовремя вспоминаю, что нуждаюсь в наличных. И лезу в сейф за зеркалом, в свое надежнейшее хранилище.
    Когда зеркальная гладь в бронзовой окантовке отодвигается в сторону, я протираю глаза, не веря, что передо мной следы варварского взлома надежной дверцы, хранящей за собой… о, Боже, саму мою жизнь!
    Я пугаюсь той мысли, что сошел с ума. Я не верю в реальность. Я дергаю ручку на себя, пытаюсь подлезть ногтями под край исполосованного какой-то пилой металла, но все мои усилия тщетны, − дверца словно заклинена.
    Остается глупо надеяться, что неведомые злоумышленники так и не добрались до содержимого стального ящика.
    Едва преодолевая дурноту, я ору в телефон секретарше, чтобы ко мне вызвали Ричарда.
    Далее начинается кутерьма с появлением в кабинете разнообразных персонажей, и заканчивается она тем, что изувеченную дверцу отделяют с помощью какого-то рычага от сейфа.
    После чего я убеждаюсь в очевидном кошмаре: пропали диски.
    Диски и деньги. Остались папки с оригиналами тех документов, за которые мои враги, в частности, тот же Пратт, удавились бы, а значит, дело пахнет обыкновенной кражей.
    Диски хранились в вычурной кожаной коробке с золотым запором; вор вполне мог принять ее за футляр для драгоценностей.
    Лучше бы, если там таковые и находились! Дело обошлось бы легкой досадой. А сейчас я в полнейшем отчаянии, ибо, всплыви этот компромат где-либо, жизнь моя не стоит затертого цента.
    − Пропали важнейшие материалы, − ледяным тоном сообщаю я Ричарду. – Их появление на стороне… Продолжать дальше? Или вы без того представляете себе степень ответственности персоны, отвечающей за безопасность данного помещения?
    Я вижу, как его белоснежная рубашка сереет от обильного пота, хотя я включил кондиционер, и в кабинете ощутимо прохладно. Пот выступает у него на побледневшем лбу и струится из корней волос, тускнеющих и слипающихся как на дожде. Побледнели даже синеватые выбритости, и, может, к завтрашнему утру он начнет седеть. Впервые, кстати, от него пахнуло чем-то ему несвойственным. И тут я понимаю, что это запах источаемого им ужаса. И начинаю видеть ситуацию уже его глазами. Устремленными на меня. А мои глаза – глаза василиска. Когда я в гневе, и это мне говорили многие, глаза у меня темнеют и источают такую угрозу, что отпетым висельникам делается не по себе. А голос становится низким, хриплым и завораживающим, как у демона. А физиономия превращается в маску.
    Ричарду неведомы мои размышления. Но ему ведомо то, что в лучшем случае он окажется на улице без средств к существованию и без малейшей перспективы устроиться где-либо, а в худшем… О, тут существует целая коллекция вариантов, один хлеще другого…
    − Это тот русский эмигрант, − безжизненным голосом говорит он. – Тот, что занимался паркетом. Помните… он делал ремонт в вашем доме…
    − Понятное дело! Виноват я, − киваю, испепеляя его взглядом.
    − Сейчас мы просмотрим все дежурные пленки. Имею в виду наружные камеры и камеры в коридорах. Все встанет на свои места.
    − На свои места должно встать то, что было в сейфе! – брякаю я кулаком по столу и оскаливаюсь невольно.
    Ричард пятится к двери.
    Когда он скрывается за ней, я устало смеживаю веки, застывая за столом.
    Если все произошедшее, − происки мелкого жулика, еще не все потеряно. Жулика мы найдем. Главное, чтобы диски не попали в посторонние руки. Вернее, ни в чьи руки! Ни к дуракам, ни к умникам!
    Я вел запись заседаний Совета. Я очень не хотел этого делать, но все-таки, после изрядного раздумья, решился. Материалы представляли собой убийственные доказательства тягчайших преступлений. Часть тайной мировой истории, ответы на тысячи загадок. Я полагал, да и полагаю, что любой ближайший друг или соратник может в итоге превратиться в наизлейшего врага, и в критический момент нашего возможного противостояния мне надлежит запастись оружием. Пусть оно не пригодится, пусть, покрытое паутиной и ржой, таится в моем подполе, но какую силу оно придаст мне в час отражения атаки или необходимого нападения! Какую растерянность и панику вызовет в противнике!
    Однако я никогда не думал, что меня так просто и нагло можно обокрасть. Особняк, напичканный охраной, электроникой и запорами, неприступный, как национальное хранилище, пал под вороватой рукой какого-то незамысловатого подонка… Подставившего под смертельную опасность всю мою жизнь и ее смысл.
    Совет, стань я даже его главой, никогда бы не простил мне записи его совещаний. Я совершил поступок, расплатой за который будет обращение меня в ничто.
    И я готов смириться с наказанием, готов хотя бы потому, что уже обреченно уяснил свою смертность и возможность ухода в любую минуту, но в данном случае за меня пострадают безвинные близкие люди, и пострадают жестоко, и проклянут меня, ибо я осознанно рисковал ими.
    И тут начинает сознаваться вся хитроумная безысходность капкана, в который я угодил.
    Если бы кто-то похитил собственность Совета, на поиски злоумышленника поднялся бы по тревоге легион. Включая государственные секретные службы. И в итоге все было бы шито-крыто.
    В данном же случае я, – частное лицо, решающее личные проблемы. У меня масса возможностей и рычагов, но, попади после успешных розысков материалы в лапы того же Ричарда и, ознакомься он с ними, − кто знает, как поведет себя? И как поведут себя те, в чьем распоряжении находятся диски сейчас?
    Последний раз я чувствовал себя подобным образом в детстве.
    Я вел дневник, где старательно записывал все свои искренние размышления об окружающих, сексуальные фантазии, те или иные грешки и всякого рода наблюдения, в частности, эпизоды, когда я подглядывал за родителями, утоляющими свои сексуальные страсти.
    До сих пор не знаю, каким образом у меня выкрал дневник однокашник Эрик, принявшийся меня им шантажировать. В ту пору нам было лет тринадцать-четырнадцать.
    Эрик просил за дневник триста долларов, но сошлись мы на сотне. Встретились вечером, на пляже. Встречу я хорошо, как мне казалось, продумал. И даже сейчас понимаю, что продумал ее отменно.
    Мерзко улыбаясь, он вытащил из-под футболки дневник, потряс его перед моим носом, а я заискивающе протянул ему сотню. Когда обмен состоялся, я проверил, все ли страницы дневника целы, уместил его под резинку шорт и повел разговор о том, что, дескать, Эрик, конечно же, парень не промах и натянул мне нос, но я не в обиде за урок. Однако если мы хотим остаться друзьями, пусть даст мне гарантии, что о прочитанном им не узнает никто.
    Я брел по прибрежной полосе, он следом, волна нехотя смывала наши следы, я был обращен к нему спиной, но это позволяло еще более чутко воспринимать его ответы.
    Этот рыжий подлый верзила с прямым, словно обрубленным затылком, оказался на удивление бесхитростен, в его уверениях о конфиденциальности нашей сделки я ощутил не просто искренность, но даже возмущение. Вероятно, у него были какие-то свои представления о порядочности. Весьма запутанные.
    Мы присели в прибрежных скалах, глядя на вечерний зарождающийся шторм, я указал ему на далекое суденышко, ныряющее в барашках, а сам, нащупав заранее припрятанную в камнях биту, привстал и с боку, наотмашь, саданул ему куском полированного скользкого дерева в висок.
    Шум волн скрыл от меня хруст кости.
    После я впал в какую-то безумную горячку, ибо понимал, что, останься он жив, ударить его повторно уже не смогу. Но Эрик был мертв. И его пухлые разверзнутые губы обнажали два верхних передних зуба со «счастливой» прорезью между ними. Чепуха. У меня две макушки, но одна жена. Приметы врут.
    Затем, рыдая без слез от страха возмездия и ужаса свершенного, я запорошил песком следы, упаковал биту в пакет и, карабкаясь по камню, выбрался на дорогу, пройдя обочиной к асфальтовой пустоши, обрамленной приземистыми супермаркетами. Обтерев биту, засунул ее в набитый мусорный пакет на газоне, в другой пакет втиснул пляжные тапки, а потом добрался до пустыря, где переоделся в заранее приготовленные кроссовки и сжег злополучный дневник.
    После того, как я начал учиться на кадрового разведчика, указания оперативных дисциплин о недопустимости письменных свидетельств воспринимались мною, как советы законченным идиотам, которых по определению не могло бытовать в нашем хитроумном ведомстве.
    А Эрик все-таки выжил. Около месяца он провалялся в больнице, и весь этот месяц я, содрогаясь, ждал полиции, но за мной никто не пришел. Он сказал, что на него напали неизвестные хулиганы. А когда вернулся в школу, и столкнулся со мной в коридоре, то в глазах его, мутных от перенесенного страдания, вспыхнул настороженный страх и, отвернувшись, он поспешил прочь. В дальнейшем Эрик перешел в другую школу. Он не разоблачил меня, потому что уверился, что, сделай такое, будет уже наверняка убит. Таким он меня видел. И – ошибался. Отныне я боялся его куда больше, чем он меня. И пальцем бы его не тронул. А он бы мог творить со мной все, что заблагорассудится.
    Ночами я рыдал в подушку от чувства вины, от своей омерзительной жестокости, и меня постоянно преследовали его глаза, залитые мукой и болью. Я был благодарен Богу, что он спас и его, и меня. Но грех убийства, пусть и не доведенного до конца, так и остался открытой язвой в душе.
    Я бесконечно каюсь за это злодеяние. Всю свою жизнь. Дело того не стоило. И, главное, мною владела тогда не злоба и ненависть, а исключительно страх перед тем, что Эрик откроет мои тайны, опозорит меня и выставит на посмешище не только перед однокашниками, но, как обещал, − непременно перед родителями. А, представляя, с каким ехидством и скабрезностями я описывал их постельные фокусы, я каменел от стыда и боли… Той боли, что было суждено испытать им.
    Теперь же, возвращаясь ко дню нынешнему, я задаюсь вопросом, чтобы сделал, окажись в моих руках похититель дисков?
    Оставил бы ему жизнь?
    Да! Я торжественно клянусь Господу, видящему нас насквозь и карающему сквозь годы и десятилетия торжествующе и изощренно, что, − да! − оставил бы жизнь этому мерзавцу, пусть только вернет мне похищенное!
    С досадой сознаю, что данной клятве, вероятно, стоит последовать. Дабы не напороться на более жестокое наказание в будущем, ниспосланное свыше.
    В кабинет входит осунувшийся Ричард. Его положеньицу не позавидовать!
    − Шеф, это он, русский, − сообщается мне со скорбью. – Все сходится. Мне надо знать, каким образом он тут оказался.
    Мне становится несколько легче. Значит, мы имеем дело с обыкновенным вором. С глупым чужестранцем, приехавшим сюда в поисках лучшей доли. И, как голодная акула, схватившим блеснувшую перед носом золотую рыбку… С разведкой русских он не связан, логика его появления здесь банальна.
    Я отбрасываю страх и сомнения. Тактика поисков уже выстроилась в моей голове. Дело за исполнителями акций и отчужденностью их друг от друга, необходимую для исключения утечки информации.
    От Ричарда уже ощутимо разит потом. Пот – та же моча. Отличие – меньшая концентрация.
    В ближайшее время он провоняет ею насквозь.
    − Так вот… Этот парень был рекомендован вами… − мямлит он.
    Я впериваю в него ужасный взгляд.
    − Вы, что, пришли меня допрашивать? – мило интересуюсь я, замечая, как колени его дрожат, подкашиваясь – Что же. Во-первых, не мной, а моим домоуправом, не хватало мне водить знакомства со всяким сбродом. Во-вторых, заткнитесь и слушайте. Первое. Выяснить о нем все. Адрес, телефоны, близкие родственники, круг знакомств. Распечатки абонентов. Входящие и исходящие звонки в день кражи − наиболее актуальны. Далее. Срочно поднимите данные о продаже авиабилетов. В первую очередь, − в Россию. Теперь, что касается наших взаимоотношений. Восстановление их будет возможно лишь после того, когда исчезнувшее отсюда, вернется обратно. Вы поняли?
    − Абсолютно, сэр!
    − Кстати, сегодня ваш первый по-настоящему рабочий день. То, ради чего вы находились здесь, свершилось. В плачевном для вас варианте. Поэтому советую в самом ближайшем будущем принести мне подходящие новости. А теперь проваливайте и займитесь своими делами!

АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09.2001 г.

    Куратором Абу был офицер Дик Круз − сорокалетний подтянутый человек с бесстрастными манерами, вдумчивой речью и острым ироничным умом. Подчеркнуто опрятный и даже консервативный в одежде, с короткой стрижкой, скупой и точный в движениях, он безошибочно распознавался как кадровый военный, да и сам однажды ненароком признался Абу, что понюхал пороха и в Бейруте, и в Афганистане. Дик хорошо знал фарси и арабский язык, работая, как догадывался Абу, в одном из восточных отделов.
    Взвешенностью своих суждений, дружелюбием и способностью внимательно выслушать подопечного, он сразу же расположил к себе Абу, и когда, проходя от самолета в зал ожидания аэропорта, он увидел среди встречающих невозмутимого Дика, его посетило теплое чувство встречи с близким и необходимым ему человеком.
    За обедом в ресторане Абу довольно откровенно поведал куратору о тяжелом психологическом состоянии Мариам, о собственных переживаниях и сомнениях, и, как оказалось, не зря: Дик не только с сочувствием выслушал его, но и разрушил многие двусмысленности, терзающие душу его агента.
    − Вернись ты в Ирак, непременно бы погиб, − убежденно заявил он. − Как и твоя жена. А преследование ваших родственников в любом случае было бы неизбежным. Мы знаем это наверняка, без всяких допусков на какие-либо послабления. Тебя и Мариам волнуют последствия перехода к нам? И сама моральная сторона такого поступка? Очень хорошо, поскольку таковое свидетельствует о вашей порядочности и совестливости. Но разве ты предавал свою страну и близких? Я уверен, что нет. Ты поступил, как умный солдат: покинул поле сражения, чтобы вернуться на него вновь, как следует вооружившись, зная, с кем и как воевать, и кому и во имя чего отомстить. По крайней мере, именно так я понял твою позицию еще при первых днях нашего знакомства.
    Абу сумрачно кивнул. Американец говорил то, что ему хотелось услышать, но это-то и вселяло подозрения: ему пытались вернуть психологическое равновесие, зарождая в нем мотив надлежащего исполнения какого-то будущего задания. Только какого?
    Его вновь постигло разочарование и безнадежность. Он был вызван сюда для продолжения разработки с каким-то дальним прицелом.
    Тень, промелькнувшую на лице собеседника, куратор наверняка заметил.
    − Мы пригласили тебя в Вашингтон, − сухо продолжил Дик, − поскольку сейчас готовятся события, чей итог… − Он выдержал вескую паузу. − Ну, скажем так: окончание реверансов с Саддамом. Ираку необходимо новое, демократическое правительство. И в нем ты можешь сыграть значительную роль.
    − Но это касается дня завтрашнего, − прозорливо возразил Абу. − А какова моя роль в дне сегодняшнем?
    − Я здесь всего лишь для того, чтобы убедиться в твоей готовности поддержать наши усилия, − сказал Дик. − Не более того. Вдруг, к примеру, в ближайшее будущее нам понадобится, чтобы ты выехал в Ирак или в Кувейт с нашими людьми, а у тебя на сей счет отсутствуют какие-либо планы? Мы не в праве отрывать тебя от текущих дел и принуждать к чему-либо. Ты все-таки житель свободной страны, и диктат по отношению к тебе невозможен. Или ты усматриваешь каверзу в нашем разговоре? Тогда, считай, его и не было… Остановимся на следующем: если в дальнейшем нам потребуются твои консультации, ты готов нам помочь, не так ли?
    − Естественно. Мне просто кажется странным, что мы ведем беспредметный разговор.
    − А мне − ничуть, − парировал Дик. − Поскольку грядущие события, доверюсь тебе, будут весьма масштабны, и нам заранее надо произвести ревизию всех сил.
    Если американец и лукавил, то скрывал тайную подоплеку своих устремлений весьма умело: его аргументы и сам тон разговора выбивали все клинья безотчетных подозрений Абу.
    − И что все-таки планируется? − спросил он.
    − Думаю, мы начнем вторую компанию, − неохотно проронил Дик. − Куда более эффективную.
    − Война? − скептически поднял бровь Абу. − И правительство марионеток? Это вряд ли получится. Наступит хаос. Или вам так нужна нефть, что вы готовы держать режим на штыках? Но это же долгосрочный грабеж с кучей каждодневных жертв.
    − Руководство видит ситуацию по-другому, − сказал Дик. − В стране будет парламент с представителями всех общественных течений. Сунниты, шииты и курды должны примириться на основе и в интересах общенациональной экономики. Да, экспорт ресурсов в ней безусловно главенствует…
    − Благие пожелания, − покривился Абу. − Накопилось слишком много обид, претензий и недоверия. А власть, навязанную вами, не воспримет никто.
    − Тогда давай дожидаться, пока Садам обзаведется атомной бомбой.
    − У прямой интервенции, − задумчиво произнес Абу, − в наше время должен быть все-таки приличествующий предлог. Или − несколько предлогов.
    − Правильно, − меланхолично согласился Дик. − И как бы ни было неприятно, но если их не воспроизведет жизнь, то сконструируют профессионалы. Такие как мы с тобой. Впрочем, − вздохнул, − это досужие разговоры. Расскажи лучше о своих планах.
    Абу поведал о надеждах, связанных с поступлением в авиашколу, о болезни Мариам, что, в общем-то, подразумевало одно: необходимость заработать деньги.
    − Я поговорю с шефами, попробуем помочь с операцией, − кивнул Дик. − Ничего определенного не обещаю, но постараюсь…
    Разговор явно приближался к концу. Американец посматривал на часы, он явно куда-то спешил. Сомнения Абу в его коварстве и далеко идущих соображениях об использовании агента, улетучились без следа. Разведчик провел формальную плановую встречу и теперь откланивался, явно не стремясь к продолжению беседы. Уже сейчас Абу мог собираться обратно во Флориду, в прежнюю безысходность.
    − Ну, я рад, что ты жив-здоров, − принужденно улыбнулся Дик, подзывая официантку. − Счет, пожалуйста…
    Все. Рухнули призрачные надежды, и туман их истаивал в полупустом зале маленького семейного ресторанчика. Что-то подобное Абу испытал в казино, когда поставил крупную сумму на то и дело выпадающие номера на столе рулетки, а выпал «ноль», и столбики фишек бестрепетно сгреб крупье, и зеленое сукно насмешливо опустело.
    − Ну а… могу ли я сейчас каким-либо образом быть для вас полезен? − стесненно произнес Абу.
    − Что значит, − полезен? − пожал плечами Дик. − Работы достаточно, но, чтобы посвятить тебя в нее, нужно определиться с взаимной адекватностью… С твоим настроением, с твоими желаниями… Существует масса задач, но готов ли ты взять на себя их решение? И еще. Мне не совсем ясно, в какой степени ты доверяешь нам, и, соответственно, можем ли мы доверять тебе? − Он выдержал паузу, расписываясь на счете.
    − С чего ты взял, что я не доверяю вам? − холодно спросил Абу.
    − Ну… может, и доверяешь, но сейчас мне кажется твое вовлечение в реальные действия неправильным. Прости за откровенность, Абу, но ты производишь впечатление человека, выбитого из колеи… Я не могу брать на себя риск рассматривать тебя в качестве целеустремленного и идейного, если хочешь, сотрудника, не колеблясь, выполняющего приказы. Мне нужны люди, на которых я положился бы без оглядки.
    − Если у меня было бы дело, которому стоило служить, я произвел бы совершенно иное впечатление, − полушепотом, скороговоркой доверился Абу. − Дай мне его. Где оно?
    − Не знаю, не знаю… − Американец покачал головой. − Повторяю: для работы по моей тематике мне необходимы люди, не обремененные всякого рода раздумьями по поводу вмененных им обязанностей. Любой их прокол − и я лишусь головы. Одно дело − привлечь человека в качестве консультанта, другое − поручить ему долговременное оперативное задание.
    − Проколов не будет, − сказал Абу. − Я хочу постоянной работы на вас. Она мне необходима, как воздух. Дик, я не могу вернуться обратно, не услышав от тебя что-либо обнадеживающего… Я занимаюсь не своим делом. Я не живу, а выживаю.
    Дик отрешенно смотрел в окно. Нижние веки его сосредоточенно подрагивали от напряженного и, по всему виделось, трудного раздумья.
    − Ну, хорошо, возвращайся, а на днях… − Он помедлил. − Хотя… Ладно. Я устрою тебя в отеле, а завтра переговорю с руководством. Обещать ничего не стану. Есть у меня соображения по поводу одной комбинации, может, ее и стоит тебе поручить… Но опять-таки речь идет о приблизительном варианте, многое предстоит уточнить и согласовать…
    Оказавшись в номере отеля, Абу опустился в кресло. За окном лил дождь. Тихий и сонный полумрак царил в помещении.
    На него нахлынуло горькое, отупелое одиночество. Но все-таки в сердце теплилось ожидание благих и значительных перемен.
    Если Дик и играл с ним, то играл тонко и, конечно же, выиграл. Теперь Абу уже гнал от себя сомнения в том, что его собирались использовать, и он сам поспособствовал планам хитроумных и расчетливых шпионов. Эти мысли были грязны и порочны. Дик попросту пошел ему навстречу, в очередной раз поддержав его. А то, что подобное содействие соотносилось с рабочими интересами американца, − чему удивляться? Поменяйся они местами, точно также поступил и Абу. Другое дело, перебежчик из американской разведки появиться в Ираке не мог. И это вполне определенно говорило в пользу той страны, где ныне обретался беженец Абу. Значит, в ней заключалась сила и правда, каких бы усилий не стоило ему таковое признавать.
    Но главной истиной, преподнесенной ему сегодня, была истина мести. Как лекарство, легким уколом введенное в кровь, оно стремительно распространялось по всему его существу, убивая темные разрушительные сгустки безверия и отчаяния.
    Месть − вот смысл и оправдание всего его дальнейшего существования. И главное, того прошлого, которым мучился и он, и Мариам.
    Он обязательно скажет ей об этом спасительном средстве, чей свет рассеет ее безысходный душевный мрак. И они вновь станут счастливы.

ЖУКОВ

    Сознание в полной мере вернулось к Жукову уже на выходе из аэропорта «Шереметьево», − до сей поры, то есть в течение всего полета он пребывал в состоянии стеклянного и категорически принципиального опьянения. Первый глоток крепкого алкоголя был сделан непосредственно после отрыва самолета от полосы в аэропорту Кеннеди, вторую бутылку он купил у стюардессы, когда лайнер минул береговую полосу канадского побережья, а третья была почата уже на подлете к Шотландии. Потом он забылся сумбурным сном, а когда очнулся от него, в иллюминаторе уже дымились предрассветные облака и натужно подвывали двигатели, умеряя свою мощь перед снижением на посадку.
    Сквозь плавающую в глазах похмельную пелену Жуков узрел торчащее из сетчатой сумки сиденья горлышко бутылки, отметил удовлетворенно ее увесистую нерастраченность на добрую треть, и тут же эту треть опорожнил, запив яблочным соком, брезгливо поданным стюардессой.
    И – вновь выпал из бытия, в котором, тем не менее, совершал вполне адекватные действия, а именно: каким-то чудом прошел паспортный контроль, получил багаж, а далее, ведомый ангелом-хранителем и, исполненный мистического везения пьяницы, минул опасные стремнины таможни, очутившись у выхода из аэропорта, где разом и протрезвел, будто сорвалась перед носом занавесь хмельного забвения.
    Холодом веяло из умных раздвижных дверей, хмурилось низкое подмосковное небо, густо воняло солярой от тыркавшихся под тесным навесом автобусов; непривычной, чужой и опасной казалась жизнь за анклавом порта, уже безнадежно вышвыривающего в нее похмельного и неустойчивого пришельца, в смрад, в хмарь осеннюю, в черные ледоходные трещины между капотов и багажников.
    Полыхнуло:
    «Диски и деньги!»
    И тут же отлегло на сердце, как горелая лепешка со сковороды отпала: мертво держала рука Жукова заветный кейс, где жизнь его хранилась, как у Кощея в яйце, и промелькнул этот кейс мимо полусонных ранних таможенников, как вороватая мышь под носом кемарящего кота.
    На призывные крики таксистов Жуков внимания не обратил, мрачно и целеустремленно катя тележку с вещевым баулом к рейсовому автобусу. Вспомнил невольно, как катал такие же телеги на промысле с подельниками, и − слезно обмерла душа в понимании безысходном, что вот и все, закончилась для него Америка. Закончилась навсегда, аминь, и нет возврата в ту прошлую жизнь, вылепившуюся вдруг округло-прекрасной, с осыпавшейся шелухой пустячных невзгод.
    А что впереди?
    Уместившись на автобусном сиденье и, положив на колени кейс, невидяще смотрел Жуков на крыши легковушек, катящих по просторной трассе к его родному городу. Городу, где он был никому не нужен. Где все следовало начинать сначала. Но вот только что начинать и как?
    Марк, провожавший его в аэропорт, долго и нудно, как гвозди в мозг забивал, напутствовал его на прощание, не уставая при этом сетовать на идиотизм всего Жуковым свершенного. Ради чего?! – горестно восклицал он. Ради ста тысяч? Но ведь их эквивалент в нынешней Москве – всего лишь захудалая квартирка и среднего класса машина. Так стоило ли городить огород? Но, коли нагородил, деваться некуда. Поливай и окучивай. Но помни: отныне ты, Жуков, мишень. И если развернешься туловом поперек жизненного течения, тут же уставится на тебя рыскающий в твоих поисках ствол. И спасение твое – в ежеминутной, тщательной конспирации.
    Марк дал много толковых советов, оставил номер телефона для аварийной связи и, припоминая советы, все более трезвел Жуков, и нутро его тяжелело от страха. Все отчетливее понималось, что ушел он как заяц от погони из одного леса в другой, в соседний, но если раньше тот соседний лес для волков из-за синего бугра заказан был, то теперь – тоже их вотчина. Опять-таки – стоило ли бегать? Марк предложил: оставайся, есть идеи, как твои проблемы разрешить… Однако он, Жуков, и слушать не стал никаких предложений. Не будет здесь счастья, бежать, бежать, бежать! – колотилось в его мозгу, и он сбежал. А вот теперь пришли первые сомнения. Но – что толку? Поздно!
    По расчетам Марка у Жукова после прилета были в распоряжении вполне безопасные, неомраченные никакими передрягами сутки. С натяжкой – двое. В течение данного времени следовало навестить родителей, найти тайник для денег, а для себя − прибежище, к которому не приведет никакая старая связь.
    − Запомни, − говорил Марк. – Искать тебя будут по банковским вкладам, снятию ячеек, номеру мобильного телефона, регистрации машины. Долго Жуковым тебе не пробыть. Так что делай себе другой паспорт. И еще: все твои знакомые – это капканы. Захочешь навестить маму? Это можно, но – исключительно по приезду. Скажешь, что в командировке, проездом в Сингапур, а оттуда – обратно в Штаты. Это она впоследствии, поверь мне, передаст заинтересованным лицам. Думаю, они усмехнутся про себя и оставят старушку в покое. Единственно – сядут на ее телефон. И проверят заодно, не зарегистрировала ли она на себя какой-нибудь сотовый…
    Жуков вытер со лба липкую, как кровь, испарину. Даже невольно посмотрел на руку – нет, ничего, пот как пот…
    Уже в городе он поймал левака, − в этом смысле здесь ничего не поменялось, разве левак был из дремучих кавказцев и город не знал. Однако экс-таксист Жуков скоренько вывел его кратчайшим закоулком на дорогу в Измайлово, сам же ахая про себя, что от дороги осталось лишь направление: выстроенные в его отсутствие эстакады, дома, расширенные трассы поменяли не только облик столицы, но и саму ее суть. И эта напрочь незнакомая суть, вызревшая вне его и вне его устоявшаяся, висевшая в воздухе, как осенняя мглистая морось, была враждебна ему и отторгала его, − странника, чужака, словно вывалившегося из прошлого в будущее.
    Оглушенный подмененностью знакомого, казалось бы, города, он вошел в подъезд родного дома, поразившись царившей в нем неухоженности и бесчисленным следам подросткового варварства; поднялся на лифте, смердящим, как армейский сортир, на этаж, коленом удерживая у стенки баул, дабы тот не касался грязных обрывков линолеума, и – нажал звонок…
    А далее были рыдания матери, ее поцелуи, восторженность узнавания знакомых вещей, − примет далеко отлетевшей юности; семейный стол, его байки о том, что трудится, дескать, в американской компании и в Москве всего день проездом; рассказы об Америке, и ответные откровения отца и матери о здешнем житье-бытье.
    Жили старики туго, пенсия позволяла балансировать на грани нищеты, а потому сотня-другая долларов, присылаемая сыночком из страны их распространения, являлась для них буквально спасением, и благодарности родителей не было предела.
    Вновь захмелевший Жуков, готовый прослезиться от умиленных воспеваний его, кормильца, и, окруженный в кои-то годы искренностью, сопереживанием и любовью, решительно шагнул в прихожую, раскрыл заветный кейс и, выдернув пачку купюр из его нутра, вернулся на кухню, брякнув на стол сверток в банковской упаковке.
    − На первое время вам хватит! – провозгласил торжественно.
    − Здесь сколько? – с испугом спросила мать.
    − Десять тысяч!
    − Сынок, да ты что!
    − Хватит! – с горячностью повторил Жуков, потянулся непослушной рукой к рюмке и – отключился.
    Проснулся ранним утром, с абсолютно свежей головой, в первый момент подумав, что видит сон, а потом осознал, что это явь, что он дома, среди родных людей и милой сердцу обстановки: вон письменный стол, за которым когда-то делал уроки, вон книжный шкаф и томик «Три мушкетера», прочитанный в детстве десяток раз, его юношеские фотографии на стенах… Как хорошо, как же хорошо, Господи! Возвращение в детство – солнечное, беззаботное, исполненное мечты и надежд…
    А потом, словно крысы из щелей подпола, полезли мысли о реальности сегодняшней, наполненной тревогами и опасностями. И, главное, не было уже в этой реальности полета и устремления, ожидания любви, чуда и волшебства, а была безрадостная нужда выживания в мире, похожем на шулера, только и сдающего тебе карты на отбой, причем козырной пиковой масти; и решающий туз явно в руках противника…
    Поколобродив по квартире, он все-таки заставил себя улечься в постель и, как ни удивительно, проспал до полудня; затем позавтракал и вышел на улицу. Обменял американскую сотню на непривычные здешние рублишки и пошел в магазин за продуктами, решив порадовать стариков какими-нибудь деликатесами.
    Страх и ощущение опасности, доселе жившие в нем отстраненно и умозрительно, с каждой минутой обретали силу и ясность; он физически ощущал, как отпущенное ему время свободы и безопасности истаивает и пропадает в никуда; так волна отлива незаметно отступает в океан, открывая влажный песок, зовущий ступить на него, но надо бежать, скоро, застилая безмятежное небо, клубясь и наливаясь свирепой литой силой, нахлынет убийственная жуть…
    Он отрезвленно перебирал варианты своего дальнейшего перемещения в какое-либо жилье, сообразуясь при этом с указаниями Марка. Всех друзей, готовых принять его, знала Лорка, а значит, если ее возьмут за горло, она всех друзей и припомнит. Были всякого рода подруги, Лоре, естественно, неизвестные, но подруг знали друзья, что в сыске означало лишь отсрочку по времени. Существовало еще несколько людей, известных лишь ему, Жукову, но где они сейчас и как воспримут его после столь долгой разлуки? И как им объяснить причину своего бездомья? Существовал и иной вариант, рекомендованный Марком: тупо снять квартиру. Хотя бы на месяц. Желательно – по частному объявлению, без посредничества риэлторов. Дальше появится какая-нибудь одинокая баба, и…
    Он подошел к прилавку магазина, возле которого толклись два типа. Один – лысенький, явно нетрезвый, а потому неловко суетливый, горячо убеждал другого, − мрачно-сосредоточенного:
    − Гена, умоляю, бери две, Гена!
    − Чекушку, − не обращая внимания на подпрыгивающего лысого, цедил тот.
    − Две бери, две, Гена!
    − Сдача семь рублей, − подытожила продавщица, ссыпав в блюдце мелочь.
    − А на сдачу «Дирол», − проронил мрачный. – Ну, жвачку то есть…
    − Гена, умоляю… Какой «Дирол»? Пусть его школьники жуют! Если бы он был хотя бы со вкусом пива…
    Когда же чекушка скрылась в кармане обвислой куртки бесстрастного собутыльника, лысый с тоской выдохнул:
    − Как же ты меня огорчаешь, Гена… Что тут пить? Потом же весь день сплошные судороги…
    − Денег нет, − отрезал мрачный и, набычившись, шагнул к выходу. Но сделать этого не сумел: Жуков ухватил его за рукав.
    − Генка, ты, что ли?
    − Ты кто? – воззрился на него хмурый тип и вдруг расплылся в неожиданной улыбке, вмиг просветлившей его нелюдимую физиономию. – Юрок! Вот те нате! Это ж сколько лет! Это ж с выпускного, считай, вечера…
    − Не, после выпускного пару раз виделись, ты забыл! – подняв палец, поправил Жуков Гену Квасова, − школьного приятеля, некогда жившего по соседству. Удрученно отметил, что жестокое время не пощадило дружка детства, превратив румяного огольца с очами ангела в сутулого субъекта с потухшим взором и обвислой, плохо выбритой мордой.
    − Встречу надо отметить… − находчиво вклинился лысый.
    Гена с сожалением поглядел на карман с емкостью, явно недостаточной для удовлетворения питейных нужд столь обширной компании, но Жуков в сей же момент указал продавщице на бутыль с литровым содержимым, отметив уважительные гримасы собутыльников, а затем попросту деморализовал их, набрав всевозможной закуски и запивки.
    Сам он пить не желал, а благотворительность его диктовалась охватившей сознание эйфорией от встречи с персонажем из ушедшего детства, но так или иначе события обрели закономерную последовательность: Жуков был приглашен в квартиру Геннадия и усажен за кухонный стол для принятия участия в плановой, надо полагать, пьянке, с неясными последствиями.
    Пока восторженный лысый хлопотал, расставляя закуску и рюмки на несвежей скатерке, Юра вел неторопливый разговор с бывшим товарищем, глядя из окна его кухни, расположенной на первом этаже дома, на окна третьего этажа дома напротив, где, собственно, проживали родители, да и он сам.
    − Вот, − между тем повествовал Гена, – живу один. Мать давно померла, с женой развелся, а детей нет.
    − Повтори попытку, − посоветовал лысый.
    − Я за рекордами не гонюсь, − сказал Квасов. – И бутсы в этом смысле на гвоздь повесил.
    − Это в каком смысле? – спросил лысый с ехидным интересом, но его перебил Жуков, горестно поведав:
    − А я три раза, и все не в масть!
    − Зато я сегодня сковородой получу – точняк! – поведал лысый, намекая, надо полагать, на свой стабильный и трудный брак. – Моя такая…
    − А, вспомнил! – внезапно хлопнул себя ладонью по лбу Квасов. – Мы ж после армии с тобой виделись, пиво пили… Мишка еще был, сосед мой…
    − Жив?
    − Кто знает… − покривился Квасов. – Лет семь назад заложил хату под коммерцию, а потом сгинул куда-то. Может, в приличное место перебрался. А, может, того, бомжует. Из наших многие поменяли квадратные метры на кубические литры. Тут сейчас гнусно, район стал: чечен-аул! Они весь наш подъезд как тараканы оккупировали, я ни с кем не общаюсь, одна сволочь вокруг… Весь Кавказ в Москву слетелся, как коршуны на падаль. Куда ни плюнь – одна чернота! Да и попробуй плюнь – разорвут! Их тут своры. И ладно бы трудились, сопя в две дырочки! Хрен там! Всю торговлю под себя подмяли, все хлебные места под их прицелом, даже памятники своим деятелям ставят! Думаешь, за просто так им все позволяется? Все купили! Это ж надо – памятник какому-то Алиеву возле своей шарашки водрузить пытаются! Каким боком он вообще к Москве притулился, Алиев этот?
    − А они не Алиеву, они себе ставят! Они так себя утверждают! – с напором провозгласил лысый. – Мол, шабаш, наш город! Во, как! Хотя какой это город? – дом на дом налезает, не воздух, а гарь сплошная, вода в кране – хлор с бензолом… Я наливаю, Гена?
    − Да уж чего… В смысле – конечно… А какая раньше Москва была! – мечтательно обратился Геннадий к Жукову. – Прозрачная, просторная… И сколько дней солнечных зимой… Тьма!
    − Так тьма или солнце? – сострил лысый.
    − Эх! – горестно отмахнулся Квасов. – Было время: никаких тебе барыг, ни уличных грабежей… Не, случалось, конечно, но ведь в меру… Помнишь, Юрок? Утро красит нежным светом стены древнего Кремля… А я эти розовые рассветы помню…
    − С другой стороны, − вставил Жуков, − выпри ты сейчас весь этот торговый Кавказ обратно, город замрет. Рынок − тяжкая пахота. Ты эти продукты достань, развези, разложи… Итак − каждый день. Я бы, к примеру, не сподобился…
    − Но ведь раньше-то, при коммунистах, тоже рынков навалом было…
    − Ага. Ты их то и дело навещал? Туда министры раз в месяц ездили раскошелиться за качество без скидок.
    − Да ты же в такси не меньше министра заколачивал!..
    − Ну, так раз в месяц на рынок и наведывался. В том и вся хрень, Гена… Из-за такой экономики Советы и навернулись!
    Пока, перебивая друг друга, однокашники предавались воспоминаниям, лысый усердно налегал на закуску, и то и дело подливал водку в рюмки, причем главным образом в свою, тут же мгновенно ее опорожняя.
    − А я в Америке жил, теперь съехал, − поделился Жуков, плеснув апельсиновый сок в алкоголь и осторожно пригубив его.
    − О, и пьешь, как американец, − заметил лысый. – Не так, конечно, вредно, но ведь неинтересно…
    – Надо знать меру, – нахмурился Жуков.
    – Иначе можно выпить меньше, – кивнул лысый.
    − А чего ты съехал? – спросил Квасов, с недоумением уставившись на бутылку, чье содержимое уже едва прикрывало дно.
    − Да достала меня Америка! – искренне произнес Юра. – Жена на все бабки кинула, цены и страховки душат… Да и кто мы там?
    − Как здесь айзеры, − сказал лысый. – Кстати, не познакомились: Леня!
    − Не угадал, − вяло пожимая его руку, сказал Юра. – Там тебя за бабки в кресло начальника ментовки не усадят, и статую Брежнева на Брайтон-бич не поставят. У них там своих героев хватает, кому почести оказываются. Они, я вам скажу, себя уважают. Только мы для них – хлам. И на их территории, и на этой…
    − Для них все хлам, − пробормотал Квасов рассеянно. – Слышь, Леня, ты, фокусник, куда водяра-то делась? Это как ты успел?
    − Чекушка у нас еще, − успокоил его тот нейтральным тоном. – Я открою, ты сиди…
    − Во, артист… − развел руками Геннадий.
    − Ничего, китайцы им еще врежут! – пообещал лысый Леня, роясь в пакете. – Это такая нация… Я наливаю, а, Гена?
    − Они и нам врежут, ты не беспокойся, − в свою очередь посулил Жуков.
    − У них даже евреи не выживают, − со значением сообщил Леня. – Зараза, пробка какая тугая, пассатижи нужны… А, нет, пошла… Ну, будем!
    − Кстати, насчет евреев, − сказал Квасов. − Я тоже лет семь назад собирался в эмиграцию. В Израиль. Но не вышло.
    − Ты ж не еврей… − удивился Жуков.
    − В том и дело. Но меня научили. Я когда паспорт менял, указал национальность в анкете: «иудей». Прихожу за документом, а там написано: «индей». Ну, я к начальнику паспортного стола: чего, вы, мол, написали? Он уставился, пьяная морда, в паспорт и говорит: ну, индей, значит, индей, чего надо? Я говорю: надо, чтобы стояло «иудей». Он говорит: в смысле? Я говорю: ну, еврей, то есть. Тут до него дошло. Но как-то смутно. Бланков, говорит, нет, но сейчас все исправим, идите к секретарю, там ждите. Я жду. Приносят паспорт. Раскрываю. А там приписочка: «…из евреев». В общем, «индей из евреев».
    − И чего? – спросил Леня.
    − Да ничего, − отмахнулся Квасов. – Правду, я понял, не найти. Плюнул и ушел. А потом дела навалились, какая там эмиграция! Да и напугали меня: могут запрячь в армию… Мне надо? Ты-то чем здесь заниматься намерен? – спросил он Юру.
    − Может, в такси… Может, на стройку… − пожал плечами Жуков. − Паркет я там научился класть. Шов в шов.
    − Для этих профессий здесь своя эмиграция имеется, − сказал Квасов. – Бывшие братские народы Эссе-се-сер. Э, Ленька, ты чего без нас-то хлебаешь, змееныш?
    − У вас все разговоры умные… − вздохнул Леня, пожав плечами.
    − Да пусть человек выпьет, если душа просит, − сказал Жуков. − А ты где и кем?
    − Свободный предприниматель, − ухмыльнулся Квасов. – Так… Всякие делишки. Я ж на оборонном заводе работал, − поведал грустно. – Ну, фрезеровщик шестого разряда, потом классным лекальщиком стал, а что такое лекальщик? Высшая каста! Ловля долей микронов! И что? На заводе теперь пивной склад, куда станки делись – загадка, на лом пошли разве? На лом, точно! К ним умные руки нужны, а эти руки тоже на лом выброшены. Кстати, у нас один токарь в Штаты подался и пристроился там – будьте-нате! С ходу взяли!
    − А вот ты зря не уехал, – икнув, скорбно качнул головой Леня, склонившийся над жестяной банкой с красной икрой, откуда скаредно выковыривал осклизлой вилкой липкие алые шарики и тут же судорожно их поедал. – Жил бы сейчас, как мистер-твистер… − Его глаза, чьи зрачки сузились в две неподвижные точки, были менее выразительны, чем у дохлого ерша.
    − А родителей больных куда деть? А язык? Да и вообще я русский… Этот вот… − кивнул на Жукова. – Юрка − он всегда авантюрист был. Еще в школе, помню… Подначил меня, хорек, по два дневника завести: один для родичей, другой − для учителей. Ну и раскрыли нас. Еще бы! Сплошные пятерки, дома нас зацеловывают, а в журнале – стаи «журавлей»… Месяца три кайфовали, а потом созвонилась завуч с мамами-папами и − конец афере! Идем из школы, а он говорит: все, хана, здесь не жизнь, выпорют и сгноят за учебниками; у меня есть двенадцать рублей, давай бежать в Турцию… На полном серьезе подбивал. До Батуми, мол, на крышах поездов доедем, а там − переплывем.
    − Диссидент с детства! – клюнув носом, произнес Леня. Затем, двумя руками взяв опустевшие бутылки, уткнул их горлышки в свою рюмку. Глядя на стекающие со дна капли, восхищенно прошептал: − Великая вещь – сила тяготения… − Затем, неверной рукой выставляя тару под стол, сверзился с табурета и, попытавшись подняться, схватился на ручку холодильника, отлетев вместе с распахнутой дверцей прямо на колени Жукова, чудом удержавшегося на стуле.
    − Готово дело, − угрюмо покачал головой Квасов.
    − Ну, я пошел… − Леня встал, его качнуло, боком отнесло к плите, а затем он стал потерянно ощупывать стену, видимо, отыскивая в ней дверь, ведущую на выход.
    Стараниями собутыльников выведенный из строя товарищ был препровожден в одну из комнат, помещен на диванчик и тут же надсадно захрапел, уткнувшись носом в прокисшую подушку.
    − Часок продрыхнет, отойдет, − умудрено высказался Геннадий, возвращаясь с Юрой на кухню. – Пустой человечишка! Но так, кое в чем помогает…
    − А ты чего, слесаришь? − спросил Жуков, наливая по стаканам сок из пакета.
    − Так, частным образом.
    − И чего именно?
    − Разное… − прозвучал подчеркнуто-уклончивый ответ.
    Замолчали, думая каждый о своем. Однако в размышлениях обоих несомненно общим было обреченное осознание безрадостности нынешнего бытия.
    Они были осколками прежней советской системы. Ее обколотыми кирпичами, некогда сцементированными в монолите единого здания, что обветшало, пошло трещинами, и в конце концов рухнуло, благодаря стараниям всякого рода внутренних и внешних разрушителей.
    Степень вторичного использования строительного мусора определяется его физической цельностью и наличием полезных составляющих. Трубы, швеллер, гранит и мрамор еще послужат на новых стройках, сгодится на них и битый кирпич, ссыпанный в фундамент, а иной разнородный хлам сортировать хлопотно, и участь его – кануть в недра помойки.
    Собственно, какая-либо социальная сортировка, направленная на обустройство граждан, − задача государства, исторически пекущегося о своем населении, а такой традиции на Руси во все века не водилось. Короткий период социализма, обеспечивающий стабильный минимум, но запрещающий всякую частную инициативу, закончился крахом, одна из причин которого являлась безразличием народа к своему обезличенному достоянию. От него, достояния, сначала воровали по крохам, компенсируя недостаток в зарплате, а после буржуазной революции раздербанили весь общак по кускам и достались куски единицам.
    Парадоксы ушедшего строя характеризовались так: никто ничего толком не делает, но товар производится; товар производится, но в магазинах ничего нет; в магазинах ничего нет, но в домах есть все; в домах есть все, но народ недоволен; народ недоволен, но все голосуют «за».
    Продлись эпоха социализма чуть дольше, мало бы что изменилось для Геннадия и Юры. Они по-прежнему голосовали бы «за», слесарили и шоферили, одновременно подрабатывая на стороне, и жили бы по заведенному порядку. Однако в новой стране, похожей на разоренный муравейник, где сутью стал категорический индивидуализм, им пришлось приспосабливаться и менять ориентиры, благо оба наделены были известной находчивостью, а вот масса остальной публики, привыкшей к зарплатам-пособиям, растерялась от перемен, утратила систему координат и в итоге погибла.
    Для Юры же разницы между советским социализмом и американским капитализмом в принципе не существовало. Он всегда полагался на себя, не верил в лозунги, на пенсии и государственные подачки не рассчитывал, полагая, что надо всегда работать там, где можно еще и украсть. Украденное при социализме компенсировало спекулятивную стоимость дефицита, украденное при капитализме, − расходы на текущую жизнь. К идеологическим постулатам любого толка он был абсолютно равнодушен, воспринимая их с уважительной глухотой.
    − Слышь, Ген, − сказал он вдумчиво. – Я здесь – второй день. Ничего не понимаю, пень пнем, но дело такое… Наколобродил я в Штатах. И жить у родителей – стремно.
    − Чего именно натворил?..
    − Подделка кредитных карт.
    − Значит, кинул Америку? – расплылся Квасов в одобрительной улыбке.
    − Типа того.
    − Так ты ж герой! Нанес урон противнику!
    − Который сейчас – начальник и командир. По всему миру, − скорбно сказал Жуков.
    − Эт-точно.
    − Короче: я в бегах, и на первое время надо где-то упасть…
    − Да живи! – развел руками Квасов. – Три комнаты… И подсобка. Там иногда у меня товарищ ночует. Пожарный, классный мужик. Познакомлю…
    − Не, я платить буду, ты не думай, что халява…
    − Разберемся, − сказал Геннадий. – Ты не смотри, что я сегодня без денег, просто поистратился на запчасти для одного заказа. А послезавтра пару тысяч зеленых срублю, как саблей с куста. Кстати, можно подумать и о совместном бизнесе… Только пока без вопросов, понял? Я еще покумекать должен. Дела у меня… деликатные. Когда перебираешься?
    − Что, если завтра с утра?
    − С утра меня не будет. – Квасов прошел в прихожую, порылся в шкафчике, вернувшись на кухню с парой сейфовых ключей. Протянул ключи Жукову. – Держи. Только условия: на звонки в дверь и по телефону не реагировать, никого не приводить, с соседями не общаться.
    − Неужели все айзеры?
    − Один – да, остальные – не поймешь, но масть пиковая однозначно.
    − Тогда я однозначно проникся, − сказал Жуков.
    − Во, жизнь как сводит и разводит! – подытожил Геннадий. – Ведь как будто вчера мы в сереньких костюмчиках и аленьких пионерских галстучках брели из постылой учительской и мечтали о Турции, где нас ремнем не выпорют и в угол не поставят. А почему, кстати, о Турции? Я уж забыл…
    − А я с матерью каждое лето в Батуми ездил, − пояснил Жуков. – Там плавать с маской и трубкой научился. А граница – совсем рядом. Прикинул – переплыть нечего делать! Естественно, так мне казалось…
    − А чего мы в Турции планировали делать, не помнишь?
    − Смутно. Ну, а чем не жизнь? Лишь бы в нее попасть. Рыба в море, фрукты на деревьях… И никакой орфографии с алгеброй и химии с ботаникой. Вот и все наши с тобой планы.
    − Узко мыслили, брат!
    − Наоборот – широко!

МАРК

    Едва грузная фигура Жукова скрылась в суматохе толпы у входа в аэровокзал, Марк, проводив товарища, незамедлительно отправился к морпеху Виктору.
    Им владела тревога и досада. Отъезд Жукова в Россию он расценивал, как серьезную ошибку, способную обернуться плачевными последствиями. План дальнейших действий, уже окончательно утвердившийся в его сознании, требовал слаженной работы именно трех людей, сплоченных общими интересами, но тупой носорог Жуков ничего не желал слушать, захваченный стремлением к немедленному и, как ему казалось, спасительному бегству. Паникер – партнер ненадежный, а к тому же, как рассудил Марк, в той игре, что теперь предстояла, Жуков мог быть полезен в качестве фигуры технической, но, да и только. Пусть улетает. На развитие событий его исчезновение не повлияет.
    Если расследование будут вести профессионалы, они в любом случае проанализируют распечатки телефонных контактов беглого десантника, и вплотную займутся его связями. Сам собою вставал вопрос: продолжать ли привычное бытие, прикидываясь ничего не ведающим обывателем, либо уклониться, что называется, от объятий противника? То есть, в принципе, последовать примеру Жукова.
    Виктора он застал в состоянии крайнего и беспросветного уныния.
    Облаченный в драные спортивные штаны и в облезлую футболку, он сидел за бутылкой пива на кухне. Лицо его было печальным и тусклым, как стакан с водой в дешевой забегаловке. Угрюмо пригласил Марка составить ему компанию, а затем поведал, что вчера его покинула супруга, переместившись к какому-то перспективному американцу.
    − Как она себе эти трусы купила, − горько изрек морпех, − я сразу усек: идет измена Родине… И измена затягивается.
    − Этого следовало ожидать, − пожал плечами Марк. – Девка с университетским дипломом, с языком, на хорошей работе… А теперь посмотри на себя. Грубиян, матерщинник, лицо без определенных занятий. С уголовными, замечу, наклонностями. Но, может, оно и к лучшему.
    − Что она свинтила, или что я с наклонностями? – вяло поинтересовался Виктор.
    − Что ты свободен от обязательств, − пояснил Марк. – Поскольку сегодня твоя жизнь в корне поменяется. Так что утри слезы, они тебе еще понадобятся. – И, не дожидаясь реакции компаньона на такое заявление, изложил ему суть случившегося с Жуковым.
    Виктор слушал его молча, поскребывая ногтем плотную щетину на подбородке.
    Что удивительно, никакого возмущения или недоверия перед тем, что заправилы самой, ха-ха, демократической страны, могли угробить сотни своих соотечественников и разворотить сердце Манхэттена, после чего преследовать с целью убийства тех, кто приблизился к их тайнам, Виктор ни в малейшей степени не выказал, приняв это как должное и вполне естественное. А Марк в какой уже раз скучно убедился в неправедности этого мира, понятной, в общем-то, каждому. И в этом понимании существовало довольно циничное смирение, ибо без него невозможным становилось индивидуальное тихое процветание. Либо – устремление к таковому.
    − А если включить дурака? – спросил Виктор. – Ничего не ведаем, вообще какие претензии? Проблемы Жукова пусть решает Жуков.
    − Наши проблемы в том, что мы свидетели, − сказал Марк. – И не по делу о кражонке в супермаркете. Нами займутся всерьез и предметно. А у тех, кто нами займется, поверь уж мне, логика бестрепетная. Цацкаться с какими-то невразумительными субъектами они не станут. Кто мы здесь? Мусор. И цена нам – цена двух патронов. Но если ты большой оптимист, продолжай пить пиво и жди, когда сюда придут нехорошие ребята. Только я к тебе пришел не с советами, а с планами, как совместно выжить. Мы с тобой ягодицы одной и той же части тела, в которой одновременно и находимся.
    − Ты знаешь, − сказал Виктор, − жизнь штука непредсказуемая. Может, не все так и сурово. Может, обойдется само собой. А мы сгоряча накуролесим чего и подставимся.
    − Согласен, − кивнул Марк. – Вначале понаблюдаем за развитием ситуации. Но − со стороны.
    − А как же работа, квартира…
    − У меня есть деньги, − сказал Марк. – И я готов закрыть ими наши проблемы. И наши действия, если таковые потребуются.
    − Какие действия? – приподнял ломаную, в шрамах, бровь Виктор.
    − Нам надо устранить источник проблемы, − сказал Марк. – Мистера Уитни. Если все замкнуто на нем, есть шансы выжить.
    − С ума сошел! Это только усугубит…
    − Как раз нет. Он в гуще больших событий, а потому не так просто выявить причину… недоразумения. У него наверняка десятки врагов. Мы − в последних рядах подозреваемых. Но если по поводу известной нам темы существует коалиция, − да, наша борьба безнадежна. Будем бегать.
    − До первого полицейского, − заметил Виктор.
    − Почему? У меня найдутся комплекты подходящих документов. Да и у тебя тоже. Главное, − исключить прецеденты с отпечатками пальцев. То есть существовать законопослушно. И прилежно рассчитываться за покупки в супермаркетах.
    − А жить где будем?
    − У одной моей хорошей знакомой. Сегодня я тебя с ней сведу. Дама уже два месяца без мужского внимания. Ее приятель сидит за ограбления ювелирных лавок. Может, слышал? Там человек восемь по делу проходят… Дамочка нуждающаяся, раньше пела в ресторане на Брайтоне, сейчас списана с эстрады по возрасту. Но так, ничего еще… Денег за приют я ей подброшу. Легенда такая: у нас неприятности с ментами, надо на время запорошиться… Тема ей знакомая и понятная. Отношение к теме: привычно-уважительное. Но сразу предупреждаю: фактор материальный для нее не главное…
    − Так. Вас понял, – вздохнул Виктор. – Ты ни при чем, а мне, значит, как проституту отдуваться?
    − А как ты думал! Заодно отвлечешься от семейной драмы. Новые впечатления…. Это жизнь! Я уже напел ей про красавца из морской пехоты…
    − А там не крокодил какой-нибудь? Как в песенке: глаза, как две смородины, а ротик, словно щель… Эх, мама моя, Родина, и где моя шинель?
    − Ну, тридцать килограммов тому назад я посчитал бы ее подарком судьбы, − сказал Марк, − но и сейчас не испытываю к данной леди чувства брезгливости. На неделю тебя, судя по всему, хватит. А большего, возможно, и не потребуется.
    − Почему на неделю?
    − Если враг агрессивен, за неделю он себя проявит. И мы вступим в противоборство.
    Длинным решительным глотком допив пиво из горлышка бутылки, Виктор принялся собирать вещи.
    К ресторанной певице в отставке, Лиле Квасневской, они прибыли уже под вечер, кряхтя от тяжести увесистых пакетов с бутылками и снедью.
    Откровенно изучающий взор Лили, еще в прихожей остановившийся на Викторе, говорил о вожделениях брюнетки, приблизившейся к полувековому возрастному рубежу, достаточно откровенно, и путей к отступлению с той или иной стороны не предполагал.
    Застолье, призванное укрепить взаимные симпатии, было обильным и долгим. Горячо обсуждались разнообразные темы. Степень выпитого благотворно сказывалась на восприятии Виктором подувядшей эстрадной красотки. Взор его немигающих глаз прирожденного убийцы заметно теплел, останавливаясь на округлостях, призывно выпирающих из-под тугого декольте.
    Со страданием в голосе Лиля поведала об утрате дружка, надолго обосновавшегося в казенных стенах узилища, даже всплакнула ненароком, но, утерев слезы, приподнято заметила, что жизнь, тем не менее, продолжается, да и вообще каждому свое…
    Когда часы пробили полночь, нисколько не церемонясь, она буквально за шкирку повела уяснившего свою роль морпеха в спальню, а Марк последовал в отведенную ему комнату. Разделся и улегся в постель. Снисходительно хмыкнул, прислушавшись к характерной возне, охам и вскрикам, пробивающимся сквозь стены из соседнего помещения. Почувствуйте всю сущность междометий… В гамме доносившихся звуков ощущалась страсть и возвышенный апогей пламенной оратории.
    После некоторого анализа Марк уяснил, что солирует все-таки чувственная хозяйка дома, похоже, старавшаяся и за себя, и за кавалера.
    Утром следующего дня, выйдя на кухню, он обнаружил просто-таки семейную идиллию: Лиля в одной прозрачной ночнушке, едва прикрывавшей бедра, жарила яичницу, а мускулистый морпех, одетый в ситцевые трусы до колен, пил кефир, заедая его домашним пирожком.
    Своим видом угасшая звезда местной эстрады ничуть не была смущена, как не был им смущен и ее новый сожитель. На мгновение смутился лишь Марк, но после припомнил, что спал с Лилькой не раз, в чем нет секрета ни для кого, а потому – чего уж тут лицемерить?
    Позавтракав, Марк прилепил усы, окладистую бороду, нацепил на нос очки, укрепил на голове парик и натянул на него шерстяную вязаную шапочку. Расправил седые лохмы, свисающие на щеки. Надел тяжелые строительные башмаки и грязноватую бесформенную куртку, напоминающую просторный балахон. Сунул под мышку тяжелую трость.
    Вновь появившись на кухне, вызвал своим импозантным видом оторопь у бесстыдно милующейся парочки.
    − Напугал, сволочь! – взвизгнула Лиля, испуганно прикрывая ладонями тугие груди.
    − Во, артист, − хмыкнул Виктор. − Натуральный предводитель бомжей.
    − Иду на разведку, − сообщил Марк.
    Он вышел из дома по черной лестнице через подвал, и побрел к океану, постепенно проникаясь ролью городского бродяги. В пляжной зоне Брайтон-бич и на его улочках подобных типажей встречалось немало, и публика лишь скользила по ним отчужденными взглядами, тут же отворачивая их. Вид чужого несчастья и обездоленности мало привлекателен, и каждый спешит обойти его стороной, как бы не замечая, со смесью сочувствия и эгоизма.
    По пути Марку встретилась парочка знакомых, рассеянно посмотревших на него и тут же прибавивших ходу; с участливым презрением покосился на пожилого бездомного патрульный полицейский, захлопнул перед его носом дверь хозяин продуктовой лавчонки, куда он было сунулся за пивом… То есть, в образе, как понял Марк, он состоялся.
    Хромыляя, тяжело опираясь на трость, он, сгорбившись словно под карой судьбы, продолжил свой путь в закоулки района, прошел мимо свалки запакованного в пластиковые мешки мусора, нырнул в тупик между гаражами и здесь, переведя дыхание, осмотрелся.
    Из-за угла в сотне метров отсюда, виднелся его дом. Дверь и кованая металлическая решетка, прикрывающая ее, были закрыты. Ни малейших следов постороннего присутствия. Только глухой микроавтобус, припаркованный на противоположной стороне в ряду других машин внушал подозрения. В нем вполне могли находиться «наружники». Стоило возле автобуса пройтись, хотя вряд ли чего путного это бы дало. «Наружка» в России порой вычисляется по горке окурков, выброшенных из пепельницы автомобиля под бордюр тротуара, но здесь, в Америке, курящие менты становились редкостью.
    Быстрым движением Марк подлез под ветровую доску гаража, обрамленную пластиком, нащупав в пыльной нише загодя припрятанный здесь приемник. Присев за мусорными баками, посмотрел в оконце устройства, где виднелась кассета. Записанная пленка была отмотана на две трети. «Жучок», установленный им в гостиной своего жилища, был настроен на спящий режим, и начинал активную передачу лишь в том случае, если в покинутом доме появятся посторонние.
    Значит, они появились. Аппаратура, вывезенная им из Союза в эмигрантском багаже, сработанная техническими специалистами еще из бывшего КГБ, в очередной раз не оплошала.
    Сунув приемник в карман, он привстал и, уже не оборачиваясь на дом, побрел прочь, в сторону шумной Кони-айленд-авеню. Ноги слушались его плохо, обморочно подкашиваясь, и трость в самом деле служила изрядным подспорьем.
    Вновь возвратившись к океану, он уселся под навесом, сунул штекер наушника в гнездо и, прикрыв ухо ладонью, включил воспроизведение.
    Нежно зашипела пленка. Послышался какой-то звяк, затем протопали чьи-то шаги. После раздался жесткий мужской голос:
    − Он куда-то уехал, причем спешно. Смотри, свежая пара носок за дверью, похоже, выпала из саквояжа…
    − Тут следы срочного сбора, это очевидно, − поддакнул другой голос.
    Затем тренькнул телефонный звонок. После некоторой паузы жесткий голос поведал:
    − Эдди, звонил Майкл. Второго русского тоже нет, но их вчера видели, выходящими с сумками из его дома.
    − На какой машине они уехали?
    − Это отрабатывается.
    − Похоже, у них какая-то банда…
    − Разберемся! Принимайся за дело, мы все должны осмотреть.
    − Ты глянь, сколько у него тут дискет…
    − Складывай в сумку. Все до единой, как приказано.
    После в наушнике раздались какие-то технические звуки, похоже, сыщики производили обыск в его жилище, переворачивая мебель, простукивая стены и пол.
    − Здесь работает передатчик! – донеслось внезапно с интонацией испуга и гнева. – Сукин сын слушает нас!
    Марк неверной рукой выключил приемник. Сердце подпрыгнуло к горлу, и тут же стремительно упало вниз, заныв болезненно.
    Тяжело вдыхая упругий океанский воздух, он силой воли заставил себя вновь включить аппарат, но ничего, кроме неясных шорохов, на пленке уже не было.
    Невольно стало жаль мощного «жука», штучного производства, наверняка конфискованного. Да и много чего было жаль.
    Он поежился, унимая лихорадку испуга. Дошло: те, кто начал охоту за ним, легко переиграли его хитроумный, казалось бы, ход со сторожевой техникой. Вычислить радиус действия передатчика также не представило для них труда. Значит, район блокирован и набит ищейками.
    Но горячие безуспешные розыски прошли еще вчера, они наверняка пытались обнаружить его неподалеку от дома. В машине, с приемным устройством в руках. Если расспросить публику, откроется, что вчера в Бруклине шерстили всех водителей без разбора. Только это уже не актуально.
    Словно в подтверждение его мыслям, вдруг взвыла поблизости полицейская сирена, а после на дощатый помост набережной выкатилась бело-голубая машина.
    Машина притормозила возле него; скосившись, Марк поймал на себе взгляд патрульного, − черного, с плохо выбритой злобной мордой; тот что-то сказал своему напарнику, после махнул рукой с бледной ладошкой, и машина неспешно покатила по громыхающему настилу прочь.
    Мечтая об уютной квартире Лили, о кухне, куда заглядывали ветви старого дерева с золотыми осенними листьями, о покое чистенькой спальни, Марк спустился к океану и, увязая тяжелой обувью в сером песке, побрел прибрежной полосой в сторону убежища. Шансы напороться здесь на соглядатая или полицию были маловероятны. Опасность несла в себе улица, значительный участок которой он сейчас срезал. Но другой участок так или иначе предстояло пройти напрямую.
    С некоторым удовлетворением он вспомнил о трех бутылках коньяка, принесенных вчера к Лиле. Две из них точно остались целехоньки.
    Вынести предстоящий день трезвым было невозможно.

МАКСИМ ТРОФИМОВ

    Я заворожено смотрел, как в прозрачном пространстве под крылом заходящего на посадку самолета, появляется то, чего я не надеялся никогда и увидеть, − Америка! Ее широченные автострады с округлыми петлями развязок, густые черно-зеленые леса, и нескончаемые скопления аккуратных домиков с голубыми нишами бассейнов. Если бы я летел сюда в качестве туриста, восторгу моему и любознательности, наверное, не было бы предела. Но сейчас мною безраздельно владела тревога, и я был сгруппирован так, будто в любой момент меня могли выкинуть с этого самолета окружающие парни в камуфляже, − радостно и возбужденно галдящие. В их бодрой толпе я вышел на бетонную полосу, где был мгновенно отсортирован от вернувшихся на отчизну счастливчиков и вывезен в сторону казарменного типа строения.
    Внутри строения располагались многочисленные кабинеты, в одном из которых меня усадили на стул и оставили в одиночестве.
    Я глазел в окно, отгороженное от меня письменным столом и креслом, осененным торчащими с двух сторон американскими флагами: одним общегражданским, а вторым − явно милитаристским. В окне виднелось летное поле с пятнистыми самолетами, ползающими как выводок жуков. Проезжали заправщики с оранжевыми цистернами, сновали джипы с белыми звездами на дверцах.
    Затем в кабинет зашел офицер с бритым затылком и налитыми бицепсами, приказав мне следовать за ним. Я бесстрастно повиновался, хотя меня пробирала крупная нервная дрожь.
    У дверей казармы стоял какой-то невероятный лимузин, длинный, как атомная субмарина. В актуальной обстановке армейской части он выглядел столь же неуместно, как балерина в строю новобранцев. Судя по недоуменным взорам проходивших мимо солдатиков, возникновение данного вида транспорта в здешних местах было в диковинку и для них.
    Между тем передо мной появился негр в белых штанах, в белой фуражке и в красном кителе с золотыми пуговицами. Услужливо склонившись, распахнул заднюю дверь. Я замешкался, нисколько не ассоциируя свою убогую личность с роскошным авто, но рука негра, также в белой перчатке, настойчиво указала мне путь в салон, и я проследовал в предписанном направлении. Туго и мягко хлопнула дверь. Лимузин тронулся в неведомый путь.
    Впервые за долгие дни я оказался в полнейшем одиночестве, если не считать едва видневшейся вдалеке, за темным стеклом, головы шофера.
    Для связи с ним, видимо, полагался телефон, прикрепленный к обтянутой бежевой кожей стойке. Слева размещался пузатый бар из карельской березы, в дальнем углу – панель телевизора, а под ногами – шелковистый ковер дорожки, окаймленной неоновыми светлячками.
    Я, конечно, предполагал о существовании подобных автомобилей, словно пропитанных изыском и роскошью, высоким вкусом и надменностью власти, но свое присутствие здесь ощущал, как плебей во дворце, маясь то ли неловкостью, то ли ущербностью. А, задавшись вопросом: нужен ли мне такой лимузин? – понял, что нет. Он мне был чужд своей вычурной сутью. Как золотой унитаз.
    Зато ухоженные лужайки и один другого краше домики на тихих улочках под тенистыми вековыми деревьями, проносящиеся в окне, внушали буквально благоговение. Здесь была жизнь, не имеющая ничего общего с нашей новомодной коттеджно-гнездовой культурой, ее однородным красным кирпичом, глухими заборами и нахрапистой отчужденностью от остального мира. Я невольно глазел по сторонам, сравнивая известное с неизвестным, но внутри меня тянулась и звенела в напряжении струна страха перед неизвестностью и карой за мой вынужденный обман.
    Мы проехали какие-то ворота, после потянулся ровный как скатерть газон с островками пышных розовых кустов, и, наконец, машина замерла под навесом у входа в особняк.
    В ушах у меня словно зазвучали гимны, когда передо мной торжественно раскрылись массивные двери с витыми вертикальными ручками из надраенной бронзы. Подобные я видел на парадных дверях нашего министерства обороны и, по моему, КГБ.
    Я ступил в полутемный мраморный холл с фонтаном, подсвеченным разноцветными огнями и со статуями в стенных нишах.
    По пути сюда я ожидал чего угодно: свору жестких ребят, стремительный допрос с рукоприкладством, камеру с нарами и засовами, но все эти угрожающие образы, витавшие в моем сознании, мигом растаяли, когда на лестнице появилась высокая статная женщина в длинном шелковом платье с просторными рукавами. По виду ей было едва за сорок, но фору она могла дать и двадцатилетним моделям с глянцевых обложек, настолько безупречной была ее фигура и черты лица.
    Растерянно и мило улыбаясь, она спустилась ко мне, замершему, как воткнутый в песок лом, коснулась губами моей щеки и приветливо произнесла:
    − Экий, оказывается, у меня племянник… Я – Барбара. Ну, что же, пойдем, Роланд…
    Светопреставление началось!
    Я проходил, стыдясь своих солдатских башмаков, по вощеному широкому паркету сквозь анфилады каких-то комнат, меня представляли шмыгающей тут и там прислуге, почтительно мне кивавшей и вежливо пожимавшей руку; пару раз я наткнулся на каких-то коротко стриженых типчиков в костюмах и с наушниками в ушах, − эти мне были близки и понятны, эти, или подобные им, со мной, видимо, в итоге и разберутся…
    Затем меня познакомили с шустрым мальчуганом, рассмеявшимся над моим неуклюжим английским и тут же с гиком умчавшимся по коридору к неведомым забавам; после я оказался в гостиной за столом.
    Меня накормили пищей, о существовании которой я не подозревал: прозрачная слюдянистая лапша с побегами бамбука, диковинная рыба в диковинном соусе и с диковинными овощами, а может, овощи на самом деле были фруктами; свежевыжатый сок какого-то тропического плода и, что я распознал доподлинно, − сливочно-земляничный торт.
    Из пояснений толстой пожилой негритянки, прислуживающей мне, я уяснил, что это очень качественная и полезная для здоровья еда. Но тут и пояснений не требовалось, одного взгляда было достаточно.
    Барбара, сидевшая за столом напротив, смотрела на меня с симпатией и интересом, задавая вопросы о моей семье, работе и планах на будущее. Ответить ей что-либо конкретное я не мог, отделываясь уклончивыми фразами и, в итоге, виновато сослался на свое неважное знание английского, что было чистейшей правдой. Я и в самом деле понимал ее наполовину, если не на треть.
    После такого заявления в глазах ее появилось сочувственное понимание моей недоразвитости, что через секунду сменилось некой догадкой.
    − Сейчас приедет Нина! – сообщила она с подъемом в голосе. – Моя дочь. Вот кто будет учить тебя языку, как я сразу не сообразила! И мы вместе поедем за покупками. Генри сказал, чтобы мы тебя приодели. Да! – пойдем, я покажу тебе твою комнату.
    Наверное, это была лучшая из всех комнат, в которых я жил в течение своей жизни.
    Широченная кровать с парчовым покрывалом, огромный телевизор со спутниковой приставкой, пухлые кресла, зеркальный шкаф, встроенный в стену, и ванная комната с джакузи, сотней полотенец на полках, паровой кабиной и сантехническими агрегатами.
    В предоставленном мне в единоличное пользование санузле могло бы комфортно поместиться и освежиться все мое боевое отделение. Кому, увы, это теперь не требовалось. И кто здесь был никому не интересен. Да и мало кому интересен в той стране, за которую они полегли.
    А я сейчас жил за них. И даже, уверен, за их счет. Оставалось надеяться, что сейчас они в достойном окружении тех, кто так же, как и они, пал за Родину. Сколько их, этих павших, в долгих российских веках? Но они − одно целое.
    − Мы должны купить тебе одеколоны, бритвы, словом, все, что сочтешь нужным, − говорила между тем Барбара, увлекая меня обратно, в небольшой холл перед моей комнатой, в простенке которого стоял огромный стеллаж с толстенными прозрачными полками, заполненными потешными фигурками из хрусталя и цветного стекла.
    Присмотревшись, я понял, что это всевозможные клоуны, − в разных нарядах, позах, с собачками, шариками, котятами и цветочками. Верхнюю полку стеллажа венчала бронзовая фигура какого-то индийского божка, восседавшего на троне.
    – Это – коллекция Генри, − пояснила хозяйка дома. – Он собирает ее более двадцати лет по всему миру. По-моему, таким образом он убивает время в чужих городах, шляясь по разным стекольным лавкам. Но все равно симпатично, не правда ли? Кстати, теперь эта коллекция стоит уйму денег!
    Я промямлил, что коллекция действительно великолепна, хотя, как прикинул, предложи мне ее, вряд ли взял бы и даром, а широченный стеллаж наверняка бы занял половину спальни в моей московской квартире. Что же касается особняка, то, достанься мне таковой, вряд ли я смог бы жить в пугающей громаде подобных пространств.
    Мы вновь вернулись в гостиную, напоминавшую тронный зал, и уселись пить чай, когда в дверях появилась простецки одетая девушка: в босоножках, художественно изодранных джинсах и простенькой майке. Первое, что отметил мой взгляд – отсутствие на ней бюстгальтера. Впрочем, для ее крепкой груди, чьи соски выпирали на легкой ткани, никаких предметов поддержки очевидно не требовалось.
    Я сразу понял, что это та самая Нина. В меру худенькая, высокая шатенка с косичкой-хвостиком, перехваченным заколкой. Губы ее были чувственно и призывно пухлы. Чем-то она напоминала Барбару, буквально сиявшую своей женской породистой зрелостью, но была еще по-девичьи хрупка, а слегка выдающиеся скулы и ясные серые глаза, в которых сквозило упрямство, выдавали явно критичный склад ума и даже некоторую недоброжелательность ее натуры, что невольно укололо меня и заставило подобраться. И еще. На меня накатила какая-то непонятная тревога. Но в ней не было предощущения опасности. И в следующий миг дошло, что, возможно, судьба свела меня с той, что и станет частью судьбы…
    Я даже опешил от такого внезапного и пронзительного озарения, словно опьянившего меня, а после, будто встряхнувшись, с ироничной любезностью пожал ее руку. И поймал на себе изучающий взгляд. В нем было естественное любопытство к чужаку, инстинктивный интерес к особе иного пола, которая в диковинку в привычном мире, но в следующий миг мелькнуло нечто еще… И тут мне показалось, что в этом взгляде дрогнуло: «неужели?»
    Но, прежде чем хоровод всяческих непричесанных мыслишек не повел меня ложным путем залетного ловеласа, я придал своей физиономии застенчивую отчужденность. Впрочем, как мое актерство выглядело со стороны, не знаю. Одно я уяснил точно: рассчитывать на быструю победу над этой девочкой не приходилось. То есть, в смысле физической близости я как раз почувствовал вероятности. Но они ничего не значили. А вот стать необходимым и единственным для нее, было задачкой каверзной.
    Она не сводила с меня испытующего, даже слегка испуганного взгляда, от которого во мне поднималась сладкая, как тающая сахарная вата, волна взаимного понимания друг друга и первой божественной влюбленности. Мы словно застыли одни в этом мире, поедая друг друга глазами, а все окружавшее стало блеклой, неясной декорацией. Лишь отстраненно доносилось щебетание Барбары, подливающей нам чай, что, дескать, теперь мы будем жить вместе; что я, пускай и иностранец, выполнял важное государственное задание этой страны, и теперь нахожусь в отпуске…
    − Так ты что, шпион? – сорвалось с губ Нины, словно плевок. А взгляд тут же померк, заволокшись брезгливым предубеждением.
    «Шпион» прозвучало как «вор». Кстати, вполне равнозначные понятия.
    Крах начавшейся любви. Аборт после минуты зачатия. Несостоявшаяся теща, роковая разрушительница судеб. Глупая болтушка.
    Барбара, ты же убила сейчас своих внуков и всю свою будущую династию аристократов, мечтавших, наверное, породниться с территориальными потомками Рюриковичей…
    − Я не шпион, − произнес я надменно. – Я – солдат. И, кстати, тетя Барбара, завтра мне надо снять швы. Меня задело осколками. Кто-нибудь здесь умеет это делать?
    − Извини, Роланд, − зардевшись, произнесла Нина. После, неопределенно пожав плечами, отвела взгляд. А Барбара, с покровительственной улыбкой разведя свои царственные руки, пояснила:
    − Ты, наверное, знаешь… дядя Генри работал в ЦРУ. Нина терпеть не может его прошлых сослуживцев. Я, кстати, тоже. Не знаю, вмонтированы ли здесь их омерзительные микрофоны, но я еще и еще раз повторяю: это низкие, нечистоплотные люди. Обман, шантаж, любая гнусность – норма их жизни. А любое проявление жалости, бескорыстия, любви, наконец, − патология. Каким образом мой Генри мог там служить – загадка. Впрочем… Нет, он просто сильный человек. И мудрый. Мне бесконечно жаль, что ему приходится и сейчас иметь дело с этой публикой. А, кстати, где тебя ранило?
    − Россия, Кавказ… − промямлил я.
    − И что ты там делал?
    В глазах Нины вновь появился интерес. Но такой, вежливый.
    − Консультировал… − ответил я с подчеркнутой неохотой.
    − Ну, и не надо тебе туда больше, − подвела итог Барбара, вставая из-за стола. – Завтра съездим в госпиталь, тебя осмотрит врач. А сейчас – в магазин. Ты перепугаешь всю округу своей ужасной формой. Нина, ты составишь нам компанию? Вернее, ты должна ее нам составить. Мои вкусы несколько старомодны, а ты подскажешь, что ему подойдет. И еще: займись его английским!
    Ни малейшего восторга слова родительницы в Нине не вызвали. Любовь, похоже, и в самом деле вошла в дверь, ведущую на выход. Если в ней и возник какой-то порыв, его скомкал привычный скепсис. Бог ведает, откуда в ней взявшийся. Но явно преобладающий в ней над легкомысленными чувствами.
    Впрочем, я не терял надежды.
    На том же самом лимузине, оказавшимся, как мне разъяснили, переделанным в автобус «роллс-ройсом», мы, попивая холодное шампанское из бара, покатили в огромнейший магазин, где для моей милости накупили две корзины всяческих шмоток и пакет бытовой мелочовки. При этом моими вкусами мало кто интересовался, да я особенно и не выступал с предложениями, покладисто мыча и тараща глаза на растущую груду своего будущего гардероба.
    Неподалеку от кассы, на длинном столе, сортировали костюмы двое служащих. Я не без любопытства прислушался к их разговору:
    − Тебе надо учить английский язык! − наставлял чернокожий парень своего напарника − рыжего, худенького парнишку.
    − Да я… британец! − возмущенно пыхтел тот.
    − Сам слышу, что ты иностранец, о том и речь…
    − По-моему, мы купили все, что надо, − отвлекла мое внимание Барбара.
    Увидев финальный счет, я невольно переменился в лице, но она, выставив вперед ладошку, заверила меня, что все, дескать, «о’кей» и мое дело здесь сторона.
    Я, покорившись дамам, горячо обсуждавшим качество кройки и шитья, смиренно подумал, что недалек тот миг, когда данный счетик мне пристрочат суровой ниткой к заднице и не пора ли, впервые оказавшись на свободе, сдернуть куда-нибудь подальше, но только куда? Мираж, в котором я пребывал, мог в любой момент бесследно растаять.
    Единственно разумным представлялся визит в российское посольство, однако, путь из него лежал в застенки спецслужб, а после анализа моей никчемности, − в тюрьму.
    Нет, с поспешными действиями торопиться не следовало. Кроме того, как я понял из слов Барбары, Уитни возвращался через два дня, и форой по времени для принятия решения я располагал.
    Погрузив обновки в чрево лимузина, я в компании милых благодетельниц, покатил на экскурсию по Вашингтону, располагавшемуся поблизости.
    Ничем примечательным столица Америки не отличалась. Так, городишко. И Белый дом с нашим московским Кремлем ни в какое сравнение не шел.
    Уяснив мою кислую реакцию на проносящиеся в окне достопримечательности, Барбара заявила, что мне необходимо съездить в Нью-Йорк и в Лас-Вегас, вот там, дескать, жизнь! Но это уже решит мистер Уитни.
    Я вновь омрачился угрозой своего позорного и неотвратимого разоблачения. Хотя, что несколько обнадеживало, могущественный дядя Генри, как поведала Барбара, в глаза меня не видывал, и, прикинься я простаком со слабым владением английского языка, игра в бедного родственника могла бы и затянуться.
    Вечером за Ниной заехал высокий, атлетического сложения парень, представившийся мне как Том, и на открытом двухместном «Порше» они укатили куда-то веселиться. Формально я был приглашен в их компанию, и мне даже предлагался «роллс-ройс», но я посчитал нелепым тащиться в одиночестве на лимузине за спортивным авто этой парочки, у которой наверняка имелись свои планы.
    Моя родина – город Обломов…
    Я поймал себя на мысли, что здорово расстроился из-за этого счастливца, умыкнувшего Нину. Везучий парнишка. Живет, чувствуется, припеваючи, входит в круг избранных, хорошо говорит по-английски. И куда после этого нам? А затем подумал, до чего же неуемен человек в своих устремлениях! Ведь еще утром я опасался, что не доживу до вечера, а сейчас озабочен, как отбить девчонку у здешнего холеного жеребца!
    К вечеру куда-то отлучилась и Барбара, заботливая повариха Клэр накормила меня ужином и отправилась ухаживать за каким-то котом, − любимцем мистера Уитни, серьезно, как я понял, прихворнувшим.
    Я же пошел в свою комнату. Отмокнув в джакузи, улегся на восхитительное парчовое ложе и включил телевизор. Долго перебирал спутниковые программы в поисках родной, российской.
    Согласно легенде, русский язык я знал, поэтому, подсматривай кто за мной, такому выбору было логичное объяснение.
    − Ты то включаешь, то выключаешь, положи пульт! – внезапно произнесли по-русски откуда-то из угла комнаты.
    Я вздрогнул, подскочив на кровати. Мгновением позже понял: голос шел из динамика. Я нашел-таки отечественную программу с каким-то фильмом, откуда и взялся данный текст.
    Уняв оторопь, я с печалью покосился на телефон, стоящий на тумбочке, – вот бы позвонить маме! Ведь для нее я – без вести пропавший, и что с ней происходит сейчас, – трудно и больно представить. Но звонить отсюда нельзя. Звонок подобен самоубийству. Ведь, как ни крути, а сейчас я был разведчиком в стане врага. Не было только сопереживающих мне руководителей и благодарной отчизны. Впрочем, судьбы многих разведчиков, кто этими категориями по праву обнадеживался, были куда хуже моей. Они рассчитывали на признание заслуг, а получили обратное. Я же не рассчитывал ни на что. Разве на самое худшее. И был готов к нему. И в этом видел силу своей позиции.
    Между тем на экране мелькали милые сердцу московские улицы. И понятные мне люди с их близкими моему сознанию заботами.
    После новостей началась премьера сериала, следом – какая-то передача, кстати, про знаменитых шпионов, и я не заметил, как наступила глубокая ночь. Однако спать мне категорически не хотелось.
    Зато остро хотелось пить. В другом случае я не побрезговал бы водой из крана, но образ здешней жизни невольно склонял к привередливости, да к тому же припомнилось, что в гостиной на столе остался целый поднос с бутылочками минеральной воды. Этот поднос словно предстал перед моими глазами: мельхиоровый, с пузатыми зелеными пузыречками, таящими в себе чистую, готовую зашипеть на губах упругими пузырьками живительную влагу…
    Искушение было настолько волнующим, что, всунув ноги в тапочки, я в одних трусах вышел из комнаты в темный, как пропасть, коридор. Ставни на окнах были опущены, и свет с улицы не пробивался. Вдалеке, у лестницы, ведущей в холл перед гостиной, тускло мерцал с нижнего этажа едва различимый огонек какой-то лампы.
    Я с трудом обнаружил включатель и, нажав его кнопку, осветил-таки, наконец, длинное коридорное пространство.
    Пройдя в гостиную, выпил три бутылки подряд, посидел в одиночестве, наслаждаясь ранее неведомой мне роскошью быта сильных мира сего, а после пошел обратно.
    Поднимаясь по лестнице, я совершенно механическим жестом выключил бра на стене, посчитав излишним расход ночного электричества, и − двинулся вверх.
    Когда дошел до середины лестницы, свет в коридоре погас. Вероятно, перегорела лампа. Меня окружила кромешная тьма. Но, не теряя присутствия духа, вспоминая пройденные ориентиры, я довольно уверенно продолжил свой путь.
    Я шел строго вперед, с вытянутыми перед собой руками, должными в итоге упереться в заветную дверь спальни, но, когда, казалось, достиг ее, ладони уперлись в какую-то стену. Я принялся судорожно шарить в пространстве, пытаясь найти заветную деревянную поверхность, но всюду натыкался на архитектурные выступы и углы. И вдруг на полу различилась едва заметная полоска света. Наверняка от телевизионного экрана, свет которого пробивался в нижнюю щель заветной двери. И я решительно шагнул в его сторону.
    И – наткнулся на проклятый стеллаж! Послышался удар тяжелого металла по стеклу: это сверзился пудовый индийский божок, стоявший на верхней полке. Я осознал это мгновенно.
    После, как взрыв гранаты, разлетелась сама полка, обрушившись вниз, на последующие, а затем звон, стон, дребезжание и уханье последовательно разлетающегося по сторонам стекла, оглушили меня, судорожно и потерянно застывшего в непроглядной черноте.
    Я бывал в переделках, дважды попадал под артобстрел, но такого страха и беспомощности не испытывал никогда. Страх, впрочем, был не перед битыми стекляшками, да и не страх, а стыд, − перед теми, кто приютил меня, накормил и обогрел, а я…
    В коридоре вспыхнул свет. И показался весьма целеустремленный, в костюме с галстуком, паренек. С нацеленным на меня «узи».
    Следом возник другой. Затем появилась прислуга, а после – заспанные Барбара с Ниной, зябко кутавшиеся в халаты.
    Я, как мог, объяснил им причины произошедшего несчастья, то и дело выковыривая из шевелюры ошметки разного рода хрусталя.
    − Хорошо, что ты не порезался, − сказала Барбара. – Но как это объяснить Генри… Он будет страшно расстроен…
    Тут, приглядевшись, я понял, что целехоньким не остался ни один коллекционный клоун. Только фигура азиатского божка с надменной мордой, покоящаяся на полу вместе с перевернутым троном, как выпавший вместе с креслом из самолета пассажир. Этот языческий истукан наверняка олицетворял силы зла.
    А Нина внезапно зашлась в неуемном хохоте, глядя на мою жалкую физиономию.
    − Полагаю, ты внесешь немалое разнообразие в нашу жизнь! – посулила она, обращаясь к угрюмому сообществу домочадцев. Рассыпанная в прах коллекция интересовала ее, чувствовалось, не больше, чем свалка битых порожних бутылок. – Кстати, − заметила ядовито, − эти трусы тебе идут, мама была права. – И, данной репликой завершив свою миссию свидетеля моего позора, удалилась.
    Барбара, растерянно потирая виски кончиками пальцев, распорядилась оставить развал до утра таким, каков он есть, и отправилась спать, весьма удрученная, полагаю, будущим объяснением с мужем.
    Я же смыл под душем стеклянную пыль, осевшую на теле, и залез под одеяло, погрузившись в беспокойный сон.
    Уже засыпая, подумал: а чтобы родиться мне здесь, жить в таком доме, принимая его, как естественную данность, ездить на красивых машинах, не заботиться о куске хлеба, путешествовать по всяким лас-вегасам, как к себе на дачу… И иметь такую вот маму, не обремененную никаким бытом, а лишь заботами о том, как бы сладкую жизнь детей сделать густым медом…
    Нет, каждому своя роль. Кому в рубище, кому в смокинге. Кому заглавная, кому в массовке.
    А под утро приснилась Нина. Сон был восхитителен, но последствия его двусмысленны.
    И, когда, печально вздыхая, я выбирался из-под одеяла, то услышал из-за двери торжественное и грозное:
    − Приехал мистер Уитни! Он просит вас подняться к нему!
    Мне подумалось о том, что если какая-нибудь неприятность может произойти, то она, как правило, обязательно случается. И если могут случиться несколько неприятностей, они происходят в самой неблагоприятной последовательности. И вообще нет такой плохой ситуации, которая не могла бы стать еще хуже.
    Я поспешил в душ, а затем надел чистое белье, как моряк перед страшным сражением.

ГЕНРИ УИТНИ

    Делать в Нью-Йорке, в общем-то, нечего. Но лететь домой отчего-то не могу. Я словно привязан к моему развороченному сейфу, и сижу возле него, будто от этого что-то изменится. Будто само собой туда вернется похищенное, и чудесным образом захлопнется за ним целехонькая дверца.
    Ричард развил кипучую деятельность, подключив к расследованию все свои связи. Определил личность преступника, его контакты, и начал плотную оперативную работу, задействовав десятки людей. В том числе – из ФБР и из полиции. Но пока что процесс радует, а результат огорчает.
    Этот русский, оказывается, покинул страну, вылетев в Россию. Думается, с похищенным материалом. Анализ его личности показал, что к разведке, даже в качестве мелкого агента, он вряд ли мог иметь какое-либо отношение. Из его последних телефонных контактов следовало, что ближайшими его дружками здесь, в США, являются два типчика явно криминальных наклонностей. И, когда этих персонажей решили взять за шиворот, они также куда-то исчезли. Причем поспешно. Ричард полагает, что они, проведав, что их приятель ограбил не бакалейную лавку, а объект куда более серьезный, растворились в пространстве, дабы не попасть под каток расследования. Я же полагаю иное: эти ребята превосходно знают, что именно спер их приятель. Но об этом Ричарду, естественно, ничего сказать не могу. С другой стороны, если ворюга посвятил в свои тайны каких-то уголовников, ударившихся в бега, это еще одно доказательство, что происками секретных служб тут не пахнет. Если их побег − не акция прикрытия, конечно. А если акция прикрытия, то тогда русские будут ждать, что в Москву направятся люди для поисков похищенного. Это большая игра с непредсказуемыми последствиями, однако, финал такой игры для меня ясен: русские, собрав доказательства, естественно, не будут раздувать скандала, но заполучат козыри для шантажа руководства США. Вся наша борьба с международным терроризмом будет дискредитирована. И военное присутствие на многих иностранных территориях лишится оснований.
    Как следствие, они выйдут на меня и безо всяких хлопот завербуют. И я никуда не денусь. И это, кстати, не худший вариант. Сохраняющий мне жизнь. Хотя какая это жизнь в столь мерзкой роли? И ведь придется ее сыграть. Хотя бы во имя семьи.
    Таков наихудший вариант развития событий. Каким, впрочем, он видится сейчас. Во всем происходящем, тем не менее, существует некоторая несуразица. В квартире одного из знакомых вора, моя служба обнаружила «клопа». Значит, человек покинул жилище, профессионально подстраховавшись. Зачем? Чтобы убедиться в серьезности расследования? Шпион бы так делать не стал. Материалы в руках, разоблачение очевидно, надо уходить на собственную территорию. Тут нечто другое. Так мог поступить человек, питающий надежду, что, авось, гроза обойдет его стороной. И стремящийся подкрепить желаемое доказательствами личной безопасности.
    Нет, это суета дилетантов. Я слишком хорошо знаю правила шпионажа и контрразведки, чтобы поверить, будто сейчас против меня работает иностранная секретная служба. Слишком много естественных недоразумений. А их имитация обязательно оставляет следы.
    В кабинет является начальник службы технической безопасности и разведки Карл Кнопп.
    Я жестом указываю ему на кресло. Кнопп достает из нагрудного кармана пиджака обнаруженный при обыске передатчик и кладет его на стол. Поясняет нудным скрипучим голосом:
    − Работа русских. Штучная, не заводская. Очень надежный «жук». Частота – четыреста пятьдесят мегагерц. Но ему лет пятнадцать, не меньше. Раритет.
    Я молчу, соображая…
    − Ты хочешь сказать, это кустарная работа?
    − Именно. Я изучил и микрофон, и генератор. Все выполнено отменно, но заводской технологией тут не пахнет. − Кнопп достает сигареты и бесцеремонно закуривает.
    Он принадлежит к тем, кто вышел в люди из самых низов, и по нему это видно. Он ходит в чудовищных затертых костюмах, плечи его пиджаков осыпаны перхотью, и носит короткие, сползающие на лодыжки носки. У него врожденный вывих бедра и он сильно прихрамывает. Он всерьез воображает, будто то, как он работает, важнее того, как он выглядит.
    Кнопп − немец, сильно предубежден против евреев, в чем признается мне с недоброй усмешкой, когда мы остаемся наедине. Я посоветовал ему отказаться от подобных высказываний. Он сказал, что откажется, но не отказался. Похоже, он ничего не может с собой поделать. Из ЦРУ, где он считался одним из ведущих технических специалистов, его оттерли именно за антисемитизм. Там, кстати, мы и познакомились. Он оказывал мне помощь при проведении весьма серьезных операций. Замечу, в своих взглядах и предрассудках Карл не одинок, на нижних ярусах социума их у нас разделяют многие.
    Кнопп лопоух, сед, пышноволос, водянистые его глаза проницательны и всеведущи. Подозреваю, он знает обо мне больше, чем я сам. И считает меня, дурак, страшным человеком, как однажды, подвыпив, поведал мне. Странно, но мы проникнуты необъяснимой взаимной симпатией и доверием.
    Долгое время после увольнения из Лэнгли, он мыкался в поисках работы, но найти ее было непросто. Мешал замкнутый, сварливый и амбициозный характер. Ни у кого не хватило терпения убедиться в его поистине громадных технических знаниях и, одновременно, многообразных талантах мастера на все руки. Кстати, руки его грубы, напоминают клешни рака, да и в самой фигуре, − в согбенной спине и выпирающем носу нечто ракообразное, однако, несмотря на внешнюю нескладность, он способен выполнить самую кропотливую ювелирную работу, требующую микроскопа.
    Я подобрал его буквально с улицы, вконец озлобленного и отчаявшегося. Сейчас он один из моих самых доверенных людей. Он исполняет эту роль умело и со вкусом. Его не смущает, что он доживает свой век на службе у чужого богатства.
    Его по-прежнему никто не любит, а он по-прежнему ни с кем не любезен, даже со мной, но мне это даже нравится. И я постоянно повышаю ему зарплату и даю дополнительный отпуск. Он целиком посвящает его изобретению каких-то механизмов и электрических устройств.
    Ему единственному позволено курить в здании и в моем кабинете, я даже держу для него пепельницу. Это здорово раздражает ревнивого Ричарда. С Кноппом у них откровенный антагонизм, весьма устраивающий меня. Нельзя допустить, чтобы они спелись. Спецслужбы, собранные в единый кулак, − это мина под задницей. Что касается экономической безопасности своих предприятий, ей я занимаюсь лично. Это основополагающая часть бизнеса. Аналитику и сбор информации осуществляет отдельное ведомство, и руковожу им я, не полагаясь на нанятого исполнителя. В данном случае надо мною довлеет тот принцип, что с собственной машиной человек управляется куда бережнее и осмотрительнее, нежели с взятой напрокат. Эту роль я мог бы доверить Кноппу, но, увы, тот ничего не смыслит в экономике и в махинациях от экономики.
    От Кноппа лишнего слова не добьешься, и развязывать язык не в его правилах. Зато охотно и безмерно долго он рассуждает о всякой технике, аппаратуре и о законах природы, приводя при этом такое количество мудреных терминов, что с ним быстрее стараются распрощаться. Почувствовав потерю интереса к близким ему темам, он моментально разочаровывается в собеседнике и более тот для него не существует.
    У него совершенно не американское сознание: он сам ремонтирует свою машину, телевизор, красит стены в доме и даже самостоятельно стрижется.
    Я отношусь к его разглагольствованиям терпимо, даже позволяю порой вставить парочку вопросов на будоражащие его сознание темы, хотя в ответ на свою голову приходится выслушивать наукообразный монолог, кажущийся нескончаемым.
    Показываю ему оскверненный варварским взломом сейф. Скрюченным пальцем он долго водит по следам распилов, пристально вглядываясь в них.
    − Машина была мощной, не меньше двух с половиной тысяч ватт, − заключает он. − Но вскрывали грубо, торопились. Вот абсолютно лишний надрез. А потайную кнопку сигнализации он выключил? Та-ак… Слушай! А не подсмотрел он за тобой откуда-нибудь из-за двери, а?
    − Точно! – осеняет меня. − Я заходил сюда, когда еще был ремонт… И он мог находиться там, в ванной…
    Кнопп осуждающе смотрит на меня.
    − Генри, я тебя не узнаю… Ты не проверил помещение и сразу полез в сейф?
    − Я сам себя не узнаю! – отзываюсь с отчаянием. – Эта гадина уволокла записи заседаний… Вот в чем дело!
    Кнопп озабоченно присвистывает. Содержание заседаний ему незнакомо, однако аппаратуру для их записи монтировал он, и он же ее регулярно обслуживает.
    − Он скрылся, но у него тут были всякого рода знакомые, − говорю я. – Поэтому мы невольно извлекаем кучу всяких дисков при обысках…
    − Правильно, − кивает Кнопп, сразу же уясняя, о чем идет речь.
    − Но их все надо просмотреть и выбрать необходимые. Подобное задание я могу поручить только тебе.
    Я и в самом деле могу быть откровенным только с Карлом. В меру, конечно. Но, и узнай он суть некоторых событий, в том числе, одиннадцатого сентября, сенсацией они для него не станут. Он горячий поклонник наших милитаристских устремлений. И, если даже просмотрит материалы, ничего страшного, это лишний раз убедит его, что Америка на верном пути. Кстати, сразу же после крушения небоскребов он высказался, подмигнув мне, что, дескать, коли тысяча-другая евреев из Торгового центра и сгинула под обломками, туда им и дорога.
    То же самое он говорит про Холокост. Меня подобные выводы коробят, но я отмалчиваюсь, − чего возьмешь с убежденного расиста?
    Он полагает, что евреи – мировое зло, узурпировавшее власть в мире, ведущее его в бездну, но я думаю, что в бездну нас ведет сама философия сегодняшней цивилизации. А то, что мир управляется исключительно сионскими мудрецами-нацистами, большое заблуждение. Нацистские настроения бытуют во множествах народах, рожденные извечной враждой племен. А вот в нашем Совете, действительно решающим мировые проблемы, заседают не только евреи. Хотя их и большинство. Но ничего каверзного мною в том не усматривается. Весьма толковые и дружелюбные джентльмены. Желающие консолидировать население планеты для его же блага. И главное для них – не расовый признак, а непоколебимый стереотип менталитета, основанный на американских ценностях. То есть, на законопослушании, патриотизме, желании трудиться, зарабатывая как можно больше, платить налоги и бесконечно кредитоваться. Кроме того, следует задуматься, были бы Соединенные Штаты такими, какими они есть, без этого элемента? Уверен, дух этого народа в том самом, что и называется американизмом.
    − Диски я посмотрю, − говорит Кнопп. – Но советую быстрее найти этого сукиного сына, и зажать ему в двери причинное место. Готов сделать это лично.
    На его фиолетовых губах появляется зловещая торжественная улыбка, и я понимаю, что, возникни такая необходимость, лучшего, чем он изувера, не сыскать.
    − Как дочь? – спрашиваю его.
    Жена Кноппа умерла несколько лет назад, и теперь он делит дом с дочерью. Она ровесница моей и внутренне они чем-то похожи. Хорошо, что не внешне. У дочери Кноппа лиловая крашеная голова, вся она в татуировках, с железными шарами в носу и губах. Где-то работает, но так, постольку поскольку. Как и моя дочь, свихнута на компьютере. Что Кноппа, как и меня, чрезвычайно раздражает. Компьютер – всего лишь рабочая принадлежность. Как стамеска или кувалда. И я не видел кузнеца или плотника, не способного оторваться от своего инструмента. Нет, эти компьютеры до хорошего нас не доведут.
    Роднит же наших дочерей то, что обе плохо, полагаю, приспособлены к жизни. Как и миллионы их сверстников, выросших, будто в теплице.
    Вот я, кому пришлось хлебнуть лиха, неплохо приспособлен к жизни. Хотя, вероятно, это не говорит в пользу приспособленности.
    Все они дерзкие, неудовлетворенные, равнодушные. С нами, взрослыми, им неуютно: они стараются уйти в себя, как кроты в землю. Не желают, чтобы мы слышали их разговоры.
    Они не знают, чем себя занять, отсюда и привязанность к виртуальному зыбкому миру. Они не знают к чему стремиться и кем стать. У них нет кумиров. У меня теперь тоже нет. Но в их возрасте для меня существовали примеры подражания. Я даже обезьянничал, имитируя тот или иной образ. Правда, это прошло. И теперь я предпочитаю оставаться тем, кто есть, хотя, в сущности, не нравлюсь себе и даже не знаю толком, что я такое. Ни один из них не хочет стать ни дипломатом, ни космонавтом, ни председателем банка. Или президентом страны. Пусть, мол, этим занимаются другие. Например, я. И я этим занимаюсь, ибо, увы, ничем другим теперь заняться не сумею. С другой стороны, мир стал куда более рационален и циничен, и у них есть все основания для пессимизма, жаль только, что осознание этого мира пришло к ним так рано. Другое дело, никто из них не противится сдвигу, произошедшему в сознании их поколения. Они освободили себя от цивилизаторского и христианского бремени, наслаждаясь пустыми развлечениями, убивая в себе радость жизни и, кажется, пренебрегая самой смертью. Им чуждо главное − семейные ценности, а ведь они − основа и последняя надежда нашей исчезающей нации, захлебывающейся в своем эгоизме. Впрочем, все это с тем же успехом относится к вымирающей Европе.
    Симпатии дочери к Голливуду и отвлеченное устремление к карьере режиссера я поощряю, хотя считаю Голливуд крупным вычетом из культуры цивилизации. Но пускай хоть это… Всякого рода богему я терпеть не могу: насквозь лживый, опьяненный своим успехом и якобы избранностью народ. Если, конечно, успех состоялся. Мы позволяем им существовать в целях нашей пропаганды. По сути же они − подонки и наросты. Все эти звезды, а вернее, метеориты, − абсолютно распущенные типажи. Многие из них погрязли в наркотиках и содомском грехе. Спрашивается, какие высокие образы они способны создать? Простой фермер, сталевар и даже мусорщик мне куда ближе. Они встают рано, ложатся поздно, они в трудах, они необходимы. Любая власть зависит от них. А эти утопающие в роскоши и кокаине знаменитости еще позволяют себе поучать, как надлежит жить. И призывают отречься от собственности, как тот же Леннон, у которого после смерти обнаружилось почти триста миллионов долларов на счетах. И кто, кстати, утверждал, что христианство обречено и непременно отомрет. Туда, дескать, ему и дорога, тем более, что я, как он заявил, сейчас куда популярнее Христа. Таких аналогов много. У русских тоже был провокатор Свердлов, призывающий к равенству и нищете, но, когда он внезапно издох, в сейфе идейного большевика обнаружили кучу краденых бриллиантов и загранпаспорта для всего его революционного семейства.
    А что ждет наших девочек, чье сознание исковеркано «новой культурой»? Иногда, заглядывая в будущее, я вижу дочь одинокой, издерганной, возможно, бездетной. Она куда смышленее моей жены, а значит, если выйдет замуж, то будет спать с чужими мужьями, наплевав на своего. А может, никогда и не выйдет. Станет чьей-нибудь подругой, потом подругой другого, третьего, а после − несчастливой матерью, которая будет ладить со своими детьми не лучше, чем я со своими. И я не ведаю, как ей помочь. Я не могу бороться с целым пластом сознания новой эпохи. Сознания, отравленного ядом компьютерных миров. Кнопп в таком же положении. Ему еще хуже. Я бы не потерпел дочь с лиловой головой и с железками по краям всякого рода отверстий.
    Мы не общаемся со своими детьми. Мы перекрикиваемся с ними через пропасть. Между нами не разница поколений, а разница эпох. Докомпьютерной и послекомпьютерной. У нас разный архетип. Мы сосуществуем, потому что нам некуда друг от друга деваться. Я слышал версию, будто в загробном мире души людей собираются в общности сообразно тем временам, когда они были на земле. Там, видимо, попросторней.
    − Я не знаю, что ее интересует и интересует ли ее что-либо, − откликаясь на мои мысли, произносит Карл.
    − Замуж не собирается выходить?
    − Она выходит.
    − Да?!
    − Да, понемногу, − усмехается он. − Я отдал ей половину дома, так что… Встречаемся на кухне. Не понимаю… − Горько качает головой. – К ней ходят волосатые дохляки в пиджаках из змеиной кожи, в ковбойских сапогах и в каких-то железных цепях до пупа. Я тут говорил с одним. Он не знает, чем вольт отличается от ампера. В их головах – мрак. Мне кажется, поменялось качество не только вещей, но и людей. Германскому и английскому всюду предпочли китайское. У меня коллекция уникального инструмента. Бесценного. Изобретенного лично мной. Я с ужасом думаю: что с ним будет, когда я помру?
    Я тоже задаюсь вопросом, что будет после моей смерти с моими деньгами, заработанными с таким трудом. Барбара, возьмись она за дело, тут же себя обанкротит, такие, как Пратт, съедят ее за месяц; Нина не интересуется деньгами в принципе, они для нее – данность; малолетний Марвин готов купить за миллион новый велосипед, лишь бы было на нем побольше сияющих катафотов. Да, собственно, и мои ли теперь это деньги? Они попросту часть финансовой системы государства. Нового, чуждого мне. Старое я уже потерял, оно осталось лишь в моей памяти. И теперь, неизвестно зачем, я пытаюсь спасти эту новую страну, приноравливаясь к ее обитателям, не знающим ни прежних наших президентов, ни писателей, ни философов, знакомым лишь с культурой блок-бастеров и Интернета, и более того − стараюсь управлять ими, то и дело погрязая в компромиссах. Но скоро они одержат верх и покажут свои зубы. Законы антропогенеза безжалостны. На смену нам, людям, исчезающему виду, придет поколение с совершенно иным мышлением, я это чувствую. Наши дети − лишь предтеча его. И как те, кто придет, обойдутся с остатками человечества, − не знаю.
    Я с сочувствием сжимаю плечо Карла, а затем подхожу к окну. Пора менять тему.
    − Прелестная погода, − рассеянно произношу я, глядя на подернутые золотой поволокой листья платанов в садике за окном.
    − Погода скоро изменится, − с многозначительной нотой заявляет Кнопп.
    − Да, не успеем оглянуться, а уже зима…
    − Причем здесь зима? – морщится он презрительно и закуривает новую сигарету. – Скоро нас всех затопит к чертовой матери, вот что.
    − Ты о глобальном потеплении? – спрашиваю я.
    − Кому потепление, кому похолодание, − отвечает он. – Северный полюс превращается в снежную кашу. Как и Антарктида. А значит, надвинется холод. И вода. Как бы от Штатов не остались отдельные острова, вот о чем я думаю.
    − Да, исчезает Гольфстрим, − вставляю я. – Чем закончится дело – неясно.
    − Гольфстрим – не причина, − высказывается Кнопп.
    − Ну еще всякие выхлопы, парниковый эффект… − проявляю я осведомленность.
    − Под землей!.. – восклицает он и тычет пальцем в пол.
    Я растерянно следую глазами в направлении его жеста.
    – Да-да, главные процессы идут под землей. Океан теплеет от беспокойства магмы, и это основная причина. Мы ошибались в оценке массы Земли на порядки. А на самом деле мы живем на скорлупе, вот так. Причем растресканной. – Он глубокомысленно поджимает губы. Рта у него теперь нет. Подбородок, переходящий в нос.
    − И что же? – с беспокойством спрашиваю я.
    − А то, что, если прибавить больше газа на плите, яйца вскипятятся быстрее, − отвечает он, руководимый, возможно, ассоциацией с дверью и пыткой. – Процесс может пойти лавинообразно. Так что насчет прелестной погоды, Генри, не надо…
    − Это вероятность не большая, чем та, что на нас сверзится астероид, − возражаю я.
    − Когда-нибудь он обязательно сверзится, − парирует Кнопп. – Вопрос времени. И массы! – Поднимает палец. – Возможно, возникнет вторая луна…
    − То есть?
    − А что есть наша луна? – устремляет он на меня снисходительный взгляд. – А? Это осколки Земли после того, как в нее угодил громадный булыжник, который в свое время был частью разлетевшейся в глубинах галактики планеты. Луна – спрессованные гравитацией обломки и пыль. Она же пустая, как консервная банка. Когда наши ребята, высадившись, попрыгали на ней, сейсмодатчики зашкалили!
    Я принимаю заинтересованный вид, хотя подтопление суши мировым океаном и падение на планету небесных тел заботит меня куда меньше, нежели случившееся ограбление. И вообще надо отправляться в Вашингтон. И думать, кого посылать в Россию на поиски этого проклятого паркетчика.
    Карл между тем развивает рассуждения на всякого рода вселенские темы.
    − Говорят, мы хотим вывести на орбиту дежурную ядерную ракету для астероидов? – спрашивает он.
    Я киваю.
    Такой проект действительно существует. И я очень надеюсь на участие в нем. Равно как и Пратт. Однако надеюсь, что прежде, чем ракета, снабженная моими двигателями, будет на орбите, Пратт к тому сроку окажется, как говорится, на луне. Стараниями Алисы. Надо бы ей позвонить. Но не до того. История с сейфом совершенно выбила меня из колеи.
    − В общем, − подвожу я итог, передавая Кноппу диски, − планета, чувствуется, обречена.
    − По крайней мере – человечество, − подтверждает Кнопп.
    Я согласен с ним. Наш мир никуда не годится. Совершенно отжившая идея.
    − И все-таки жаль… − невпопад говорю я.
    − Таких планет во Вселенной, как песка на пляже… − успокаивает он. – Или ты думаешь, что мы единственные и неповторимые? – Зацепив своими крючковатыми пальцами пакет, он, прихрамывая, идет по ковру через весь кабинет к двери.
    − И за таким множеством явлений и персонажей может уследить Бог? – спрашиваю я его согбенную спину.
    − На то он и Бог, − отвечает Кнопп угрюмо.
    У выхода останавливается, вновь оборачиваясь ко мне.
    − Земля – экая невидаль! – заявляет он. Затем по привычке язвительно ухмыляется и затворяет за собой дверь.
    Звонит Ричард. Говорит через одышку, словно милю бежал наперегонки. Ему сейчас здорово достается!
    Оказывается, нашли жену русского. Ее зовут миссис Лоренция Холлубетс. Полагаю, это английская версия ее наименования.
    Дамочку уже хорошенько допросили, пригрозив иммиграционной тюрьмой. Она выдала все, что знала, и теперь лихорадочно вспоминает все детали здешних и московских контактов супруга. Ричард полагает, что ее действительно стоит подержать некоторое время за решеткой под угрозой депортации, − авось, вспомнится еще что-нибудь полезное.
    Закончив разговор, я принимаюсь ходить по кабинету, раздумывая.
    Итак. Если информация осталась в США, надо направить все усилия на поиск дружков вора. Если в самое ближайшее время усилия не дадут результатов, придется открывать второе направление мероприятий в России. Легко сказать! Иное дело, если бы пропала собственность Совета. Тогда включились бы любые механизмы, вплоть до агентуры секретных служб. А так я – частное лицо, решающее личные проблемы.
    К кому обратиться? К своим российским знакомым? К этим надутым коррупционерам? У них, конечно же, есть связи и в полиции, и в криминальных кругах, но насколько такие связи надежны? И что будет, если из одних рук, − рук трусливо бежавшего воришки, информация перекочует в когти прожженных мерзавцев? Ничего хорошего.
    Я с тоской понимаю, что в таком деле мне необходим свой человек, такой, как Кнопп, должный руководить процессом розыска и первым перехватить материал. Подобного человека у меня нет. Во-первых, он обязан быть профессионалом, во-вторых, лидером, жестко подчиняющим себе исполнителей, а в-третьих, − знать язык и страну.
    Положение видится мне беспросветным.
    Я еду на аэродром, и через полчаса вертолет вспархивает над серыми крышами небоскребов Манхэттена, несется к синей глади океана с вытканным из тросов мостом Веррезано, минует Стэйтен-Айленд и парит над долинами Нью-Джерси, тронутыми первым багрянцем подступающей осени.
    Земные красоты лишь на миг отрывают меня от тягостных мыслей.
    Когда вертолет, осторожно покачиваясь, умещается на бетонный пятачок возле моего дома, я сразу же вижу Барбару, сбегающую навстречу ко мне по ступеням.
    Это что-то новое. Обычно она предпочитает встречать меня в доме. С постной миной и с подчеркнутым недовольством. Суть недовольства в том, что я не уделяю ей должного времени, ей скучно, она нездорова и вообще глубоко несчастна. Естественно, несчастна из-за меня. И что мне с ней делать? Развестись и сделать ее еще несчастнее?
    Пытаюсь вспомнить, в каких отношениях с женой мы расстались. Отсюда – что и каким тоном следует говорить. Надо быть начеку. Она боится меня, а я ее. Однако, подозреваю, она знает обо мне больше, чем показывает, и меньше, чем я знаю о ней.
    Но откуда же такой порыв? Или что-то случилось с Патриком?
    Я холодею от этой мысли.
    Она сердечно целует меня, и это только прибавляет сомнений.
    − У вас все нормально? – спрашиваю хрипло. Я ожидаю всего, чего угодно. Кроме хорошего.
    − Все отлично! – Она берет меня под руку и ведет к двери. – Патрик начал вставать. И даже пытается ходить. Представляешь, какой он хитрый? Чтобы не упасть, ходит, боком прижимаясь к стене! Кстати, приехал наш племянник, славный паренек. Вчера мы ездили с Ниной в «Мэйсис», купили ему одежду. Он до сих пор, кстати, спит… Представляешь, он, оказывается, был ранен…
    − Какой еще племянник?.. − раздраженно говорю я. – Так, черт знает что…
    − Ну, пусть будет племянником, − увещевающе произносит Барбара, ласково заглядывая мне в глаза. – Он очень хороший мальчик. − Обычно таким тоном она говорит о детях, когда те натворят каких-нибудь дел.
    − Что все-таки случилось? – спрашиваю я нейтральным голосом.
    − Генри, дорогой… − Она театрально вздыхает. – Роланд вчера шел в свою спальню, и вдруг в коридоре перегорела лампа. Он врезался прямиком в стеллаж.
    Вот он – тот самый кинжал в букете!
    − Клоуны?! – восклицаю я, высвобождая руку. – Он разбил клоунов?!
    − Представь, всех до одного, − виновато говорит она, а затем, взглянув на мою ошарашенную физиономию, невольно хихикает. Но тут же, впрочем, принимает серьезный вид. Добавляет: − Извини, у тебя такое лицо…
    Я не знаю, какие чувства владеют мной. Сумма их − ледяная ненависть ко всем. И ко всему. Я на грани истерики. Какая-то пришлая сволочь, балбес без роду и племени, поселился в моем доме и сразу же начал его разрушать! Я собирал эту коллекцию два десятка лет! Я поставил ее в самом укромном месте! Я строго-настрого предупредил прислугу, что, если, протирая пыль, хотя бы одну статуэтку разобьют, увольнение последует незамедлительно!
    − Всех до единого? – спрашиваю равнодушно.
    Она молча кивает. На сей раз в ее глазах – непритворные слезы. И на миг мне становится ее жалко.
    − Я жду его в кабинете, − говорю скучным голосом. – Пусть поторопится. – И, не оборачиваясь на поникшую Барбару, прохожу в дом. Тоже мне, защитница приблудных варваров.
    Сначала я навещаю Патрика. Он по-прежнему лежит на боку, но глазенки его явно оживляются, когда появляюсь я. Я глажу его по мордочке, и он, как собака, лижет благодарно мои пальцы. Я растроган до слез. Целую его кожаный влажный носик, провожу ладонью по лобастой головке и иду к себе в кабинет.
    Сев за стол, несколько остываю. И тоскливо сознаю, что у меня просто черная полоса. Надо посмотреть гороскоп. Я верю в астрологию. Но вовсе не как в науку. Или в нечто сакральное. Я руководствуюсь разъяснениями Кноппа, родившегося, кстати, под знаком Рака. И точно данному знаку соответствующему. Кнопп объяснил, что каждая планета обладает собственной энергией и определенной суммой излучений. В свою очередь – Вселенная – довольно-таки упорядоченный организм, где все между собою теснейшим образом связано. Таким образом, младенец, формирующийся в чреве матери, естественно подвержен влиянию планет в том или ином их расположении относительно Земли. Отсюда – весьма ярко выраженные типы характеров, склонностей и судеб. То есть, рожденный раком не станет рыбой, хе-хе. Христианская религия, отвергающая астрологию, как лженауку, абсолютно права. Если Богу угодно, он перевернет не только характер и судьбу, но и сами планеты. Поэтому уповать надо на него, а не на космические энергии. Однако они – своего рода шаблоны, вычисленные из примет и наблюдений. Шелуха того же Божьего промысла. Не оставшаяся, конечно, без внимания мошенников, наводящих тень на плетень и рассматривающих всех людей, как консервы, исходя из даты их изготовления. Я – Стрелец. Знак огненный, легко воспламеняющийся. Однако я давно уразумел, что с огнем шутки плохи, и он способен спалить поджигателя.
    А потому еще раз заставляю себя успокоиться. Разбитые клоуны и стеллаж – не худшее из бед. Это вообще мелочь по сравнению с той угрозой, что нависла над моей головой.
    В кабинет входит молодой человек, ему едва за тридцать. Хорошо сложен, походка его легка, как у балетного танцора, в покатых плечах – уверенная сила; черноволос, слегка смугл и чертами лица напоминает итальянца. Он хмур от осознания своей вины, но держится с достоинством. Невольно вспоминается потеющий пришибленный Ричард. Этот – иной.
    − У нас плохо начинается знакомство, мистер Уитни, − говорит он. – Но я готов отработать за все, что разбил. Пожалуйста, назовите сумму.
    У него сильный акцент. И корявое построение фраз. Но свои мысли он доносит довольно складно.
    Внезапно вся моя злость испаряется. Я чувствую, что парень и в самом деле немало удручен. И готов отплатить за свою неуклюжую выходку всем, чем располагает. Только чем он располагает?
    В этот момент мне снова звонит секретарша Большого Босса. Словно читая мои мысли, она сообщает, что за приют постояльца мне направлен чек.
    Двадцать тысяч долларов. Невелики деньги, но да ладно.
    − Меня просили приютить вас, − холодно говорю я. – Рассчитываю, что вы расскажете мне о тех обстоятельствах, благодаря которым здесь очутились. И вообще о дальнейших планах.
    − Я думаю, об этом вам надо говорить с теми, благодаря кому я здесь оказался, − парирует он.
    Вот, хам! И, главное, цедит слова таким тоном, будто я ему чем-то обязан!
    Мною овладевает буквально бешенство. Я сжимаю зубы. Предложить ему переехать в отель? Но Большой Босс, как понимаю, против этого. Вернее, те, кто ходатайствовали перед ним за этого барбоса.
    Судя по нескольким шрамам на лице, этот парень побывал в переделках. Кстати, меня просили позаботиться о его ранах. Но сочувствия и почтения к его боевому прошлому у меня нет. Он разрушитель по самой своей сути. Террорист и душегуб. Хотя бы судя по той информации, что предваряла его появление здесь.
    − Если в моем доме из-за вас произойдет еще хоть какой-нибудь инцидент, − говорю я, − вы будете лететь отсюда дальше, чем видеть открывающиеся пейзажи. Вон.
    − Я прошу поселить меня в отеле и предоставить мне счет с указанием вашего адреса, − произносит он. – А в таком тоне говорите с прислугой.
    Я выдерживаю весьма трудную для меня паузу.
    − Хорошо, я погорячился, идите, − роняю сквозь зубы. – К сожалению, речи об отеле вестись не может. За остальное, надеюсь, сочтемся.
    Он уходит, а я набираю телефонный номер Большого Босса. Не стесняясь в выражениях, выкладываю ему свои впечатления о навязанном мне поселенце.
    Суть моей речи: ваш протеже − косноязычный хам, бандит, разворотил мне уникальную коллекцию… И, главное, кто он? Если бы родная кровь, близкий человек… Да и то…
    − Генри, если помните, никто не настаивал на том, чтобы вы его приютили его у себя, − говорит Большой Босс.
    − Да, я сморозил глупость, − признаюсь я.
    – Ну, потерпи его день, два, пускай ребята определятся, что с ним делать…
    «Ребята» − наверняка наши бодрые злодеи из разведки.
    − Так вот пусть они поторопятся! – заявляю я с ехидцей. – У меня здесь не притон для отребья. И если он настолько ценен…
    − Сомневаюсь, − перебивает Большой Босс. – Я думаю, совершена досадная ошибка. Не понимаю, к чему этот отработанный материал. Я, правда, не вникал, какие на него имеются виды… Но после нашего разговора вообще не усматриваю целесообразности его присутствия… Где либо. Ты меня понял?
    − Эта проблема возникла помимо меня, и пусть она будет решена также помимо меня, − равнодушно заявляю я. И прерываю связь.
    Теперь на душе моей пакостно и меня гложет досада. Моя горячность может стоить этому парню головы. По сути, я объявил, что он для меня – никто, лишив его всякой защиты. И его ближайшее будущее, скорее всего, плачевно. По заслугам, вероятно. Но мне неприятно, что в моем доме − потенциальный смертник. И что моя жена воспринимает его и в самом деле, как родного племянника, я это почувствовал.
    Она добрая, Барбара. Помню, капотом машины я зацепил взлетающего с асфальта голубя. И сломал ему крыло.
    Она заставила меня отвезти птицу к ветеринару. Но голубь по дороге сдох. И весь вечер она рыдала, не в силах простить нам случившееся. Она очень набожна, и каждую неделю ходит с Марвином в церковь. Нина и я − люди верующие, но, увы, не религиозные. Молиться за нашу семью мы предоставляем усердной в таком занятии мамочке. Кроме того, я с недоверием отношусь к нашим американским церквям, превратившимся в откровенные коммерческие предприятия, где принцип наживы получает свою лицемерную индульгенцию. Моя женушка-идеалистка предпочитает закрывать на это глаза. Думаю, ее европейские корни питает христианский идеал, к которому она бессознательно и постоянно устремлена. А наша страна уже давно не христианская. И те, кто называет события одиннадцатого сентября началом войны ислама против христиан, уж в данной-то формулировке заблуждаются наверняка. Так или иначе, но церковь, какой бы ущербной она ни была, для Барбары − оплот. К тому же, материальные основы бытия для нее глубоко вторичны. Уверен, окажись она в нищете, в ее сознании мало бы что переменилось. По крайней мере, унижаться за кусок хлеба насущного она бы не стала. Это вызывает во мне бесконечное уважение к ней, и порой я даже сознаю собственную ущербность, выраженную в моих приспособленческих способностях, отдающих ловкачеством плебея. Я откровенно презираю тех, в ком обнаруживаю подобного рода качества, хотя таких − большинство.
    Я должен пойти к Барбаре. И проявить великодушие, сказав, что я прощаю этого залетного племянничка. Хотя – враки, пусть бы проваливал…
    Но надо набирать очки.
    Редкий момент, но сегодня я хочу оказаться в постели с женой. Именно с ней. Кстати, я не люблю ни с кем, кроме жены, проводить всю ночь. Даже с Алисой не люблю.
    Моя снисходительность положительно скажется на ее отзывчивости. Главное − не переусердствовать в роли покладистого малого. И весомо обозначить свой тяжкий внутренний путь к обретению прощения. Иначе – прошло безболезненно это, пройдет и другое!
    Плохие руководители всегда лебезят с подчиненными, стараясь быть добрыми ребятами для всех. За это их презирают. И чем больше их презирают, тем обходительнее они с публикой, и чем более они с ней обходительны, тем больше их презирают.
    Не так-то было! Через часок-другой после незабвенных минут любви, я покажу ей зубы! Повод найдется.
    Коллектив всегда нужно держать в здоровом напряжении.
    Смотрю на часы. Время еще раннее, в доме суетится прислуга, по коридорам носится Марвин. С любовными планами придется потерпеть. А к вечеру, увы, они могут существенно перемениться.

ЖУКОВ

    В Москве Юра Жуков освоился достаточно быстро. Здешняя жизнь, посвященная погоне за деньгами, мало чем отличалась от американской, за исключением неслыханной дороговизны и ужасающей экологии: в столичном воздухе витал длинный список летальных заболеваний. Здесь люди наглядно видели, чем именно они дышат.
    Все, что находилось за пределами мегаполиса, тоже бурлило мелкотравчатой рыночной возней, однако провинциальные нравы пока еще диктовали размеренность бытия и непритязательность. По своему духу глубинка сохраняла как стойкие социалистические стереотипы, так и свежий ветер с полей, постепенно застраиваемых кондовым кирпичом новорусских усадеб. Такие, собственно, выводы Юра сделал из анализа окружавшей его обстановки.
    У школьного приятеля Геннадия Квасова он прижился. В своей спальне установил на подоконнике подзорную трубу, из которой некогда наблюдал подлетающие к аэропорту Кеннеди самолеты и океанские яхты, а теперь обозревал из нее окна квартиры родителей, уверенных, что сыночек пребывает в загадочной Америке. При этом он чувствовал себя, как всевидящий дух почившего.
    Труба была установлена не баловства ради. Случись странный визит странных людей в квартиру мамы, и, отследи он его, значит, нашлись подтверждения худшим страхам.
    С нейтрального телефона он отзвонил на номер, оставленный ему Марком. Сказал, что круто законспирировался, и за жизнь свою теперь опасается умеренно.
    Марк в свою очередь поведал, что дела на американской территории разворачиваются подобно пушке танка, отыскивающего свою цель, и вообще обстановка крайне нервозна.
    Жуков, ранее ни дня не сидевший без работы и забав, поневоле начал дергаться, ища советов у приютчика Квасова: дескать, кем быть?
    На первых порах тот предложил ему взять в рент свой вездеход «Ниву» для работы в качестве нелегального таксиста. Предложение Жуков воспринял с восторгом, но, едва оказался в зловонных московских пробках, понял, что это занятие куда дороже тех денег, что приносит. Аналогичным виделась и стезя паркетчика на московских стройках.
    Профессии обслуги нижнего социального ряда, обеспеченные комфортом и достойной оплатой в самой развитой стране мира, были в России уделом рабов и категорических неудачников.
    Снисходительно понаблюдав за метаниями репатрианта Жукова, Квасов предложил ему поработать у себя. На вопрос, в каком качестве, долго тянул с ответом.
    Они сидели на кухне, выпивали под дежурную закуску из шпрот, сыра и резаных помидоров, и вдруг Квасов сообщил:
    − Присмотрелся я к тебе, Юрок, и решил открыться: я − черный копатель.
    − И чего копаешь? – цепляя вилкой масляную тушку салаки, спросил Юра.
    − Можно сказать, занимаюсь военной археологией, − продолжил приятель. – Специализация: Великая Отечественная война.
    − Оружие? – догадался Жуков.
    − Естественно. Еще всякие значки, награды, бинокли, противогазы, но это – мелочь.
    Из дальнейшего пояснения Юра понял, что выкопанное оружие Квасов тщательно реставрирует, превращая его в идеальный боевой механизм, а затем, соответственно, продает. Ныне в его бизнесе возникла существенная пауза, ибо милиция арестовала его партнера-посредника, лысого Леню, осуществлявшего финальные контакты с покупателями.
    − И что теперь? – вырвался у Юры невольный вопрос.
    − Затор в делах, − грустно ответил Квасов. − Ленька же и материал для запчастей подтаскивал. Концов мне не оставил. А оружейная сталь – дефицит. Так что реставрационная мастерская простаивает.
    − И где же она расположена? – Жуков обвел глазами углы кухни.
    − Идем, покажу.
    Прошли в гостиную, где обычно смотрели телевизор. Из секретера Геннадий достал стальную штангу, напоминавшую монтировку. Конец ее был изогнут, расплющен и остро заточен.
    Уместив кромку металла в паркетную щель, он привычным движением поддел кусок настила, сдвинув его в сторону. Под настилом обнаружился люк, сколоченный из плотно сбитых досок.
    Открыв крышку люка, Квасов указал Жукову на черную дыру провала, куда вела металлическая лестница.
    − Прошу в гости, − произнес он и – полез во тьму подвала.
    Жуков последовал за товарищем.
    Вспыхнул свет, и Юра обнаружил, что находится внутри достаточно уютного помещения, превращенного в слесарную мастерскую.
    − Я прикинул, что эта часть подвала бесхозная, ну и углубился… − поведал Квасов. – Провел электричество, трубу отопительную, даже телефон… Кафель, гидроизоляция… Вентиляция, естественно. Станочки поставил, как видишь. А там, − указал на стеллажи, собранные из старой мебели, − товарчик…
    Юра, поражаясь, взирал на груды ржавых винтовок, пулеметов, автоматов, связки гранат…
    − Предложение такое, − сказал Квасов. – Будем работать в доле. На мне – заказчики и расчеты, а твое дело − слесарить. Мастерству научу. Но пока будешь драить и сортировать железо.
    − Погорим, − выразил задумчивое сомнение Жуков.
    − Ты не расстраивайся преждевременно, − умудрено кивнул Квасов. – Если сдавать товар по проверенным каналам, все будет в ажуре. Мой напарничек на чем спалился? На жадности. Распихивал стволы, кому ни попадя. А работать надо с проверенным контингентом. Такой имеется.
    − А не боишься, что напарничек тебя того… Сдаст. А?
    − Не боюсь, − ответил Геннадий. – Потому что проверенный контингент такого ему не простит. В общем, пару тысяч зеленых в месяц для начала я тебе в качестве зарплаты даю. На носу зима, работой мы обеспечены до мая, а там пойдем в поход. В заповедные чащи. Начнется другая наука: как искать, где искать, что искать. Заодно получишь специальность сапера.
    − Лучше слесарить, − отозвался Жуков. – Сапер, как известно, ошибается дважды. Первый раз – при выборе профессии.
    − Да, начинающему саперу непросто дается мастерство, − согласился Квасов. – Главное – приобретение навыков. Я к первой мине пальцем боялся притронуться, а сейчас потрошу их, как воблу.
    Вернулись на кухню, − к закуске и к выпивке. Гена озабоченно взглянул на настенные часы: друзья ожидали приезда пожарной машины. Дело заключалось в том, что последние две недели им досаждал непонятный засор в канализации: из унитаза регулярно выбивало фонтаном скопившуюся в трубах зловонную гадость и приходилось, надевая противогаз, проводить тщательную уборку всего сортира.
    Вызовы штатного сантехника ничего не дали: вскрыв резиновую манжету, ведущую к магистральной трубе, он поведал, что запущенные процессы происходят в дебрях подземных коммуникаций, которые будут заменены по весне. По какой весне именно, не уточнил, но относительно грядущей посоветовал не очень-то и обольщаться.
    Случись такая проблема в Америке, можно было бы смелой походкой шагать в суд и готовиться к получению чека за моральный ущерб, но в данном случае Жуков мгновенно уяснил, что нравы здесь не поменялись, справедливости не найти, а потому придется решать проблему, как и встарь, собственными силами и разумением. Квасов, чей приятель и постоянный собутыльник служил в пожарной охране, предположил воспользоваться услугами специальной машины, оснащенной мощнейшим компрессором. Пожарный поддержал его идею, сопроводив свое согласие таким текстом:
    − Продуем все аж до полей аэрации!
    Фамилия пожарного была Слабодрищенко. На вопрос Гены, почему он ее не поменяет на более благозвучную, тот с горестью отвечал, что в юности не хотел огорчать папу, а в зрелости, получив две медали за борьбу с огнем, столкнулся с неразрешимой проблемой переделки наградных документов, сулящих пенсионные льготы. Это был немногословный, невозмутимый человек, пьющий каждодневно и на результат. С недавней поры, после посадки Лени, пожарный, как пояснил Юре Квасов, взялся за реализацию огнестрельного товара по своим каналам, ибо остро нуждался в средствах, поскольку зарплата на службе была скудна и соответствовала лишь цене акцизных марок на алкогольной таре.
    Машина подоспела без опоздания, и из нее, как клоуны в цирковом номере, посыпались укротители стихии в оранжевых касках и в грубых брезентовых робах.
    Варварски смяв деревянную оградку газончика, водитель вплотную приблизил заднюю часть кузова к окну квартиры Квасова, куда потянулась, разматываясь, бесконечно длинная лента пожарного рукава. Конец рукава, снабженный резиновым уплотнением, втиснулся в колодец унитаза.
    Затарахтел дизель. Рукав с треском надулся под напором воды и заелозил, как змея анаконда по проходной комнате, сметая стулья, торшер и горшок с фикусом.
    Жуков и Слабодрищенко, еле удерживая пляшущую в руках трубу, заразились ее вибрацией, дергаясь, как эпилептики, вокруг фаянсового трона, звеневшего от неслыханного доселе напряжения.
    Глядя в лицо пожарного специалиста, залитого багровой натугой, Юра хотел попросить его убавить суровость напора, но сделать этого не сумел: едва он открыл рот, клацнувшие зубы пребольно прикусили язык.
    В проеме двери мелькнуло бледное лицо Квасова, осуществлявшего беспроводную связь между противоборствующими сторонами.
    − Пробило? – перекрывая грохот дизеля, с надеждой выкрикнул он наболевший вопрос.
    Жуков и Слабодрищенко неопределенно кивнули, столкнувшись лбами.
    Издав неутоленный рык, дизель замолк. Рукав обмяк, как издохший удав, срыгивая остатки воды в канализационные бездны.
    В этот момент компанию встревожили слабые крики, доносящиеся извне. Крики силились, и источники их множились прогрессивно, как накатывающий после солиста хор.
    − Возможно, где-то утечка по давлению, − смекалисто и тревожно произнес Слабодрищенко, держа пожарный рукав наперевес. Он прямо ассоциировался со статуями ударников комтруда, и, может, именно его образа, отлитого в бронзу, не хватало на станции московского метрополитена «Площадь революции», среди целеустремленных воителей и ваятелей.
    Далее командир пожарных, не теряя времени, перебросил рукав на улицу и выпрыгнул вслед за ним, крикнув своей команде:
    − Летим на всех парах, мы втюхались в грех!
    Машина выбросила из-под колес ошметки разломанной оградки, газонную поросль, грузно качнулась, перевалив бордюр, и, под хлопанье растворяемых оконных рам, испуганные восклицания и проклятья, понеслась, визжа сиреной, к перекрестку, сгинув в дымных городских пространствах.
    Жуков и Квасов ошарашено переглянулись, невольно принюхиваясь к острым запахам, тянувшимся с улицы. Сумма запахов являла собой тошнотворную вонь. Одновременно по всему дому гудела неблагополучная суета, отдающая гневом праведным и истерикой.
    Через полчаса во дворе собралась негодующая толпа жильцов, состоящая из лиц различных кавказских национальностей. Потомков горных племен объединял в их общении данный им некогда царями-покровителями русский язык. Глубокие знания его нецензурной составляющей были налицо.
    Кипящий яростью митинг Юра и Гена предпочли наблюдать из-за занавески, тяготясь своей первопричинностью его стихийного созыва.
    Из выкриков толпы следовало, что неясной природы стихия, разбушевавшаяся в канализации, выстрелила буквально в каждой квартире фонтанами нечистот, изукрасив стены и потолки абстрактной по содержанию, но реальной для обоняния живописью. Особенно негодовали те, кто в данный момент пользовался удобствами санузлов, но этих лиц собравшиеся сторонились.
    Звучали настораживающие слова: «пожарная машина», «первый этаж», «диверсия»… Промелькнуло определение «фашисты»… Замаячил призрак конфликта на почве расово-национальной неприязни.
    Лидером толпы был загорелый усатый человек с крепкой лысиной, жестикулирующий перед благодарными слушателями именно что со страстью бесноватого германского фюрера.
    У Квасова нервно и мелко дергалось веко, как шторка объектива, лихорадочно запечатлявшего надвигающуюся катастрофу.
    Выручил сообразительный Жуков, ринувшийся из подъезда в толпу, уже охваченную признаками понимания, что стихийное бедствие было совершено группой лиц по предварительному сговору.
    Прямиком проследовав к разгоряченному усатому лидеру, Жуков с возмущением поведал, что под окном его разворачивался пожарный автомобиль, изувечивший газон, зеленые насаждения и ограду.
    Публика ринулась исследовать колею, оставленную тяжелой техникой.
    Рядом с газоном, на тротуаре, располагался канализационный люк, и Жуков, звеня голосом от негодования, пояснил, что своими глазами видел, как в данный люк спускали какой-то шланг, после чего случилось известное недоразумение.
    − Ти номер машина запомнил? – допытывался загорелый человек.
    − Нет. Да кто ж знал…
    − Вах!
    Отработав алиби, Жуков, снисходительно ухмыляясь, вернулся в квартиру. С порога услышал характерный спуск унитаза. Затем хлопнула дверь туалета, и появился Квасов. Поправляя штаны, доложил:
    − Прочистили, черти! Шлаки улетают с реактивной тягой!
    Толпа под окном еще бушевала, хотя накал страстей заметно увял. Приехала милиция, после явились какие-то рабочие, один из которых полез в люк, но тут же, словно ошпаренный, выпрыгнул обратно.
    − Там труп! – донеслось сдавленное восклицание.
    Жуков почувствовал, как кровь отхлынула у него от лица. Подобное развитие событий ставило его, как свидетеля, в затруднительное положение.
    Между тем, после заявления о зловещей находке, активизировалась милиция. Зажав пальцами нос, в люк пытливо заглянул какой-то сержант, тут же утратив канувшую в зев колодца фуражку. Достав блокнот, приготовился к опросу свидетелей другой чин. Рвение властей должной поддержки населения, однако, не получило. Испуганно переглядываясь, публика поспешила ретироваться. Личная причастность к дальнейшим сыскным мероприятиям никого решительным образом не вдохновила.
    Подкатила медицинская машина, а за ней − еще парочка милицейских. В этот момент из колодца вылез чумазый, в стельку пьяный бомж с лилово-багровой мордой, первоначально и принятый за труп. На голове бомжа красовалась милицейская фуражка, оброненная сержантом. Из-под нее, словно наэлектризованные, дыбом торчали стрелы пегих волос.
    У Жукова отлегло от сердца.
    Между бродягой и милицией произошло вялое устное разбирательство, после которого оживший труп отправился восвояси, а машины оперативных служб быстренько и облегченно разъехались.
    Лысый лидер еще пометался вокруг дома, выкрикивая проклятья, как потерявший добычу буревестник, а затем тоже сгинул, решив по примеру остальных, заняться смиренной уборкой оскверненного жилища.
    Сняв накопившееся напряжение добрым глотком крепкого алкоголя и придя к заключению, что день пропал не зря, Жуков и Гена вновь полезли в подвал, где умудренный реставратор вручил неофиту тяжеленный агрегат, состоящий в основе своей из ржавой трубы с приваренным к ней дугообразным плечевым упором.
    − Противотанковое ружье, − пояснил Квасов. – Модификация под минометный кумулятивный заряд. Крайне дефицитная штука. Объясняю твои действия… Сначала берешь напильник, потом шкурку… Далее в дело вступает ортофосфорная кислота… Приступай. Завтра, после воронения, агрегат должен стать игрушкой на заглядение…
    − Кто только будет в нее играть? – буркнул Жуков недовольно.
    − А вот за этим как раз не заржавеет! – со значением отозвался Квасов.
    Облачившись в кожаный мастеровой фартук, Юра уселся на табурет за верстаком, уставившись на заскорузлую железяку, безмолвного свидетеля грозных, кровавых битв.
    Он ощутил себя бесконечно потерянным и несчастным. Уверенности в завтрашнем дне не было. Только вопрос: какое оно будет, дно? Вот ведь куда ему довелось угодить в итоге бесконечной череды мыканий по углам чужбины и Отчизны. И кто тому виною? Он сам. Впрочем, все дело в характере, определившим судьбу. Размеренное бытие тихони-обывателя его никогда не привлекало, хотя, что удивительно, именно оно и являло собою конечную цель всех рискованных похождений. Однако то, что привело его к нынешнему положению, сейчас он расценивал, как роковую ошибку. Все острее сознавалась беспомощность перед таинственным противником, чье могущество, судя по всему, было беспредельно, а месть беспощадна.
    Захотелось позвонить Марку в недосягаемую отныне Америку, чьи иммиграционные законы он нарушил, лишившись права на въезд. Но что толку звонить Марку? Вдруг его уже отловили? Тогда он будет дудеть в дуду врагов. И сдаст его, Жукова, источника своих бед, имея на то все основания.
    В немалой степени удручало и то, что заложниками ситуации теперь поневоле стали мать и отец. В размене их голов на собственную Юра бы торговаться не стал, хотя трепетно и наивно надеялся, что жизнью родителей его шантажировать не будут. А будут, − что ж, решил обреченно, сдамся, пойду под нож…
    Мысль о том, чтобы поехать на Лубянку, сдав туда материалы, он сразу же отмел. Никогда не соприкасавшись с госбезопасностью, он, тем не менее, ни на толику ей не верил, как и миллионы его сограждан, убежденных в двуличии, подлости и жестокости данного ведомства. Неотмеченный ни умом, ни способностью к анализу, Юра ориентировался на очевидные факты: коли, эталоном в стране служит доллар, коли НАТО стоит у границ, а финансовый фонд страны находится в американских банках, что проку идти к властям? С тем же успехом он мог бы придти в ЦРУ или в госдепартамент, не тратясь на дорогу в Москву.
    И сейчас, упорным скребком счищая наросты ржи с исторического ствола, Жуков, не лишенный философского воззрения на вещи, подумывал, что в мировых верхах определенно происходит какой-то сложнейший заговор, провоцирующий гигантские и неисповедимые процессы, что, переплетаясь, как отводы канализации мегаполиса, выплескиваются то народными волнениями, то столкновениями государств, а то и этническими миграциями. В результате же страдает простой и бесхитростный человек. Такой, как он, Юра Жуков.
    Природа ассоциативного ряда его умозаключений происходила от событий, несомненно, прошедшего дня.

АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09.2001 г.

    − Повторяю еще раз: недопустима никакая лишняя информация и всякого рода импровизации, − говорил Дик, вышагивая по комнате и невидяще глядя в пространство перед собой. − Никакой игры. Все должно быть естественно. Слова, переживания, реакции… Придумывать ничего не стоит, жизнь уже все придумала за тебя.
    Абу, мерно и согласно кивающий напутствиям американца, впервые за все знакомство отмечал его немалую взволнованность, красноречиво говорившую обо всей серьезности предстоящего задания.
    Словно подтверждая мысли Абу, куратор с тревогой в голосе продолжил:
    − Твой разговор с Хабиллулой − не просто праздная болтовня. Ты должен заронить семена в плодородную почву…
    − Тщательно удобренную, я так понимаю? − подал реплику Абу.
    − Если подобного рода понимание… − Американец, остановившись, уперся в него тяжелым взглядом. − Если оно хоть как-то уяснится им… Ну, в лучшем случае мы все провалим. И распишемся в своей полнейшей несостоятельности. Какие будут выводы со стороны нашего руководства или же оппонентов − лучше не думать… Так или иначе прошу учесть, что за твое привлечение в организацию хлопотал я, и на кону стоит моя карьера.
    − Я не подведу тебя, Дик.
    − Главное, не подведи себя, тогда и со мной бед не будет… Итак, давай-ка снова пройдемся по легенде…
    Завтрашним днем Абу с женой предстояло вылететь в Эмираты. Якобы в отпуск. Как подобает мусульманину, он желает провести его в стране правоверных, вернувшись к исконным ценностям, без которых столь тоскливо на Западе, где он вынужден приживать, зарабатывая деньги на будущее. День-два он проведет в отеле, затем позвонит старым приятелям, пригласит их на совместный ужин. Или же они пригласят его к себе. Без их внимания, как уверял Дик, он не останется. Им интересен проживающий США собрат. И, в частности, в каком качестве он там проживает и как свое проживание оценивает.
    Полет был утомителен, но, едва Абу ступил на знакомую землю, едва воздух Востока коснулся его ноздрей, облегчение и тихая радость установились в его сердце, и тысячи разорванных таинственных нитей одна за другой воссоздались, связуя его естество с родным пространством, питая душу живительными токами, возвращая саму жизнь в пустую, иссохшую оболочку.
    Это была не его страна, но ее наполнял понятный ему родственный смысл, энергии и традиции, безраздельно властвующие на земле общих предков.
    Приободрилась и Мариам. Заблестели ее глаза, разгладились горькие морщинки у губ, взволнованный румянец тронул щеки, и дрогнули губы в потерянной улыбке…
    Миг мимолетного счастья. Впрочем, какое счастье не мимолетно?
    Абу удалось уверить жену, что, несмотря на все испытания, посланные им судьбой и Всевышним, им удалось выйти на верную дорогу, и пускай трудности ее еще впереди, за горизонтом − свет обновленной родины, куда им предстоит вернуться из изгнания во славе и почестях, и ради этого стоит жить. Так предначертано. И в это он упорно заставлял верить себя сам.
    Хабибулла встретил его как старого друга, без проволочек пригласив к себе в дом. После сытного обеда уселись на ковре в прохладной, выстуженной кондиционером комнате, в окнах которой сверкал на солнце мириадами зеркальных осколков Персидский залив. Потекла неторопливая беседа.
    Ничуть не играя, Абу поведал духовному учителю о чужеродности Америки, о своих душевных терзаниях и одиночестве, преследующем его в среде заокеанских жителей, о невозможности общения с теми, кому истинно и трепетно дорог ислам.
    − Америка извращает души, − говорил он. − Она угнетает любого, втискивая его в свой трафарет. Там, где живу я, вообще нет наших сообществ, все раздроблены. Но думаю, что скоро я перееду в Нью-Йорк, там иная картина, там тысячи мусульман…
    − А что тебя ждет в Нью-Йорке?
    − У меня есть знакомый, − сказал Абу. − Тот, в компании которого я работаю. Она связана с авиацией. Он рекомендовал меня в школу гражданских летчиков, но пока у меня трудности с деньгами, а обучение стоит недешево… А в Нью-Йорке его друг берет меня в службу безопасности аэропорта. Зарплата хорошая, много льгот, это позволит скопить некоторую сумму…
    Взгляд Хабибуллы внезапно приобрел задумчивую отрешенность.
    − Служба безопасности… − медленно проговорил он. − И в каком же качестве…
    − Досмотр пассажиров и багажа, − беспечно отозвался Абу. − Конечно, не лучшая карьера, но с чего-то надо начинать.
    − А где находится школа летчиков?
    − Во Флориде, там, где я сейчас живу.
    − Вот что, − произнес Хабибулла словно бы нехотя. − Твой босс не мог бы рекомендовать туда двух моих родственников? Они очень хорошие молодые люди, сейчас работают в Германии, и хотят окончить школу пилотов во Франкфурте. Но у них скоро истекает срок виз и, кроме того, существует еще ряд всяческих трудностей… Так или иначе деньги на их обучение мы найдем. Более того. Если ты сумеешь оказать такую услугу, мы поможем с оплатой и твоего курса…
    − Я могу поговорить… Но ведь им нужна визовая поддержка?
    − С этим мне обещали помочь. − Хабибулла многозначительно поджал губы.
    − Хорошо, когда я вернусь, я сразу же с ним переговорю.
    − Переговорить можно и по телефону. Пускай предварительно.
    Абу согласно кивнул.
    − Значит, ты считаешь, что правоверные в Америке разобщены? − поднял бровь Хабибулла.
    − Нет, просто я − вне круга близкого мне общения, − вздохнул Абу. − И мне тяжело. Ведь если говорить откровенно, кто я там? Наемный работник, живущий ради заработка их долларов. А кто они? Наши враги, с которыми нас связывает лишь одно: нефть. Если бы ее не стало, их интерес к нам был бы не больше, чем к племенам Африки. И если мы перестанем давать им нефть, они пойдут на нас войной. Я живу среди скромных миролюбивых людей, но знаю, что они за несколько дней превратятся в шайтанов, если баки их машин не будут заправлены бензином или у них не станет в кранах горячей воды. Но с каждым днем нефти им нужно все больше и больше. Но она нужна и нам. И у меня вопрос: если мы продадим свое будущее за их зеленые бумажки, то не превратятся ли бумажки в ненужный сор, а наше будущее в обман?
    − И ты готов бороться за будущее правоверных? − с серьезностью и теплотой спросил наставник.
    − Аллах дал мне испытание пресмыкаться, − скорбно произнес Абу.
    − Главное, что Аллах свел нас по замыслу своему, − ответил Хабибулла. − Запомни одно: в сегодняшнем мире ни один правоверный не пропадет. Во всех земных просторах он найдет приют и опору, ибо отныне мы − везде. Твое отчаяние напрасно, в Америке достаточно наших собратьев, и каждый из них отнесется к тебе, как к близкому. Просто надо иметь цель и знать эту цель. И тогда, даже не упоминая о ней, ты будешь излучать ее смысл, и сердца правоверных откроются перед тобой. Я объясню тебе истину. Она проста, но не у всех есть ум и глаза, чтобы понять и увидеть то, что лежит на поверхности. За последние сорок лет население земли увеличилось вдвое, с трех миллиардов до шести. Но белые народы практически выпали из этого процесса. Из сорока семи европейских стран только мусульманская Албания сохранила должное воспроизводство. Остальная Европа вымирает. Их женщин интересует карьера и удовольствия. И скоро НАТО будет защищать сообщество пенсионеров. Но будет ли? Кто главный в НАТО? Америка. Зачем ей такая обуза? Да и какое это сообщество? Они провозгласили единство, но остались разобщены. Каждый занят собой, у них нет рождаемости. Они обнадежились тем, что государство будет выделять им изрядные пенсии, так зачем тогда нужны дети, как страховка для старости? Но как выделять пенсии, если вскоре некому будет работать? Они приглашают работать нас, но к чему нам нужны их пенсионеры? Нам нужны наши дети на их земле, благоустроенной их куда более умными и культурными предками. Они с охотой освободили себя от семейных обязанностей, а мы себе никогда не позволим такого. Они утратили желание иметь детей и саму свою веру. Их церкви пусты. Они вымирают миллионами, а мы миллионами прирастаем. Погибающие, теряющие силу, они пытаются навязать нам аборты и конрацептивы, но зачем нам убивать себя, если завтра они уйдут со сцены и оставят нам весь земной шар?
    − Тоже происходит и в Америке, − позволил себе реплику Абу.
    − Конечно. Они провозгласили феминизм, заявив, что браки придуманы мужчинами и на благо мужчин, и это метод управления женщинами, который должен быть уничтожен. Но это вызов Божественному установлению. Женщина отличается от мужчины, сколько не доказывай обратное. Мы не в состоянии исполнить их роли, а они − наши. Женщина, ведущая мужской образ жизни − угроза для семьи и общества, разрушитель морали. Отчасти отсюда − приветствуемый ими гомосексуализм. Какой правоверный посмотрит на однополую любовь без презрения? А они с легкостью бросают вызов Всевышнему и его разумению. И что в итоге? Духовное и физическое самоубийство. Но эту противоестественную мерзость Запад уже громогласно приветствует. Миссис Клинтон в праздник католиков отказывается пройти с торжественным маршем по Нью-Йорку, зато участвует в параде геев в том же Нью-Йорке. А ведь она политик, сенатор, и ей прочат в будущем президентское кресло! Хотя есть более интересные персоналии, способные его оседлать, но это решится позднее. За импичмент президента Клинтона не проголосовал ни один демократ, ибо они утратили понятия о простейшей этике, признав свою культурную революцию, разрушившую всю их мораль. Английская королева посылает поздравления с собачьей свадьбой Элтону Джону, глашатаю их этой самой культуры, так что стоит таковая, да и сам английский трон? Как Боже сохранит Великобританию, если она пронизана развратом и отказом от его промысла?
    − Мы уже захватываем ее, − проронил Абу.
    − И скоро ислам будет там государственной религией, − кивнул Хабибулла. − Там уже есть наши больницы, школы, магазины, институты. Они боятся нас, но признают уже без оговорки. Каждый четвертый европеец − мусульманин. Поэтому их время − время заката. Они слабы, они надеются, что мы сможем с ними сосуществовать. Никогда! Нет равноправия культур или религий, как бы это не декларировалось. Разве христианин поставит себя вровень с индийцем? А ты признаешь протестанта или католика?
    − И каким же тебе видится будущий мир? − не без трепета спросил Абу.
    − Сначала мы захватим Европу, − уверенно доложил наставник. − Там будет наш штаб. Мы консолидируем всю Африку, что уже практически сделано. Одновременно Россия потеряет Кавказ, ей не справиться с той лавиной, что зреет на его склонах. Крым станет мусульманской республикой. Как только это произойдет, оживится Китай. Он набрал мощь, но его экология и ресурсы изъела своими аппетитами индустрия, служащая Западу. Он предъявит русским права на сибирские территории, где раньше были его границы, и настанет великая смута. У России те же болезни, что и у Запада, она угасла и одряхлела, она пропитана безверием и коррупцией, и кто ей поможет?
    − Америка, − осторожно вставил Абу.
    − Только в расчете на ее ресурсы, − ответил Хабибулла. − Но не все ли равно, чьи они будут? Сдать позиции, не обременяя себя войной с Китаем, или рассчитывать на алчную Америку, в любой момент способную подло предать тебя, либо из союзника превратиться во врага? К тому же учти, что в России − миллионы мусульман, и им будет о чем призадуматься, глядя на наше победное шествие с Востока на Запад. Да, Америке нужна война, но не с Китаем. Америка будет воевать за нефть. И тут есть две цели: Ирак и Иран.
    − Ирак − цель попроще, − сказал Абу. − Я знаю наших генералов, они продажны, и с ними обо всем легко договориться. К тому же мы разделены многими амбициями, а Иран − целостен, могуч, и лидеры его возвышены народом. А его запасы нефти и газа − главные в мире.
    − Наверное, ты прав, − отозвался Хабибулла. − Но если они покушаются на мусульман, нам тоже стоит предупредить их о своей силе…
    − Каким образом?
    − Возможно, я посвящу тебя в свои мысли. Но − позже, позже…
    − Хорошо, − сказал Абу. − Но я не понимаю одного: если мы захватим Европу, то Америке, вероятно, сегодня это и на руку. Ей на руку и слабая Россия, и ее дрязги с Китаем. Но ведь ей совсем не на руку наше шествие по планете?
    − Будет война, − равнодушно кивнул наставник. − Но кто из правоверных боится войны? У нас есть Аллах, а что есть у них? Ракетами и бомбами ничего не решишь, если трясешься на свою жалкую шкуру и одновременно жаждешь добычи. Рано или поздно ты должен ступить на землю, которую бомбил издалека. А что ждет тебя − захватчика, неженку и труса среди тех, кого ты пытался растоптать? Сейчас они это не понимают, а поймут тогда, когда будет поздно. У Америки нет будущего. Раньше ее объединял консерватизм и христианская религия. Консерватизм убит псевдо-культурой, насаженной дьяволом, а христианство подменили сотни суетных сект. Их страну захлестнул поток нелегальных пришельцев, их миллионы. Они приехали за долларом, их цель − не укрепить Америку, а составить личное состояние. Ты знаешь это лучше меня. Эти люди не ведают историю страны, ее традиции, им наплевать, кто президент и сенаторы, и что будет завтра; главное для них − собственный желудок, личный дом и автомобиль. Прежние ценности Америки умерли, как и те, кто их создавал. Раньше Америка была плавильным тиглем всех рас, сейчас − сборище группировок и национальных общин. Пройдет совсем немного времени, и все это подкосит ноги исполина, он рухнет. Но прежде, чем рухнет, попытается, спохватившись, договориться с нами о паритете. Или − открыто провозгласит свой штаб с мировым правительством. Их МВФ, ВТО и Всемирный банк − предтечи министерств финансов, торговли и развития объединенного мира. Но − напрасно! Повторяю: они опоздают. Им помешают разногласия и либерализм, трусость и меркантильность. Мы, мусульмане, не войдем в этот их суррогатный мир. Мы будем диктовать все и всем! И наша задача − не в социальном, а в религиозном объединении. Социальное происходит сейчас, религиозное − задача грядущего десятилетия. Мы должны быть едины и непримиримы, избегая разнотолков Корана. Разнотолки будут тягчайшими преступлениями, уясни это, Абу. Наша суть − абсолютная нетерпимость к инакомыслию.
    − Это я понимаю, учитель…
    − К сожалению, − доверительно произнес Хабибулла, − многие уважаемые наши люди еще не сознают, что мы должны показать Америке крепкие зубы уже сегодня. Мол, таковое нам покуда невыгодно, сопряжено с риском… Но ведь они ослеплены своим могуществом и не принимают в расчет никакое сопротивление. В стране, где живет пять процентов населения планеты, а военный бюджет составляет пятьдесят процентов от затрат на все мировое вооружение, конечно же, готовятся к агрессии. Затраты в четыреста миллиардов долларов на армию были немыслимы, когда они противостояли вооруженным до зубов Советам, а сейчас эта сумма − данность… − Он запнулся. Затем, усмехнувшись, выставил ладонь в сторону собеседника, продолжив насмешливо: − Ладно, я утомил тебя своими размышлениями вслух… А скажи-ка ты мне вот что… Был тут у меня на днях спор с одним человеком… Возможно ли с земли отключить управление пассажирским или военным самолетом? Чтобы летчик не сумел повлиять на полет, и тот бы продолжился так, как последуют команды с земли?
    − Тот, кто утверждал такое, проиграл спор, − сказал Абу. − Если как-то вывести из строя автопилот, летчик возьмет управление на себя.
    − То есть, подобное невероятно в принципе?
    − Для этого надо создать целые конструкции, внедрить их, испытать, обучить наземного оператора на станции слежения…
    − Ну, хватит, хватит, − отмахнулся Хабибулла. − Спор и в самом деле был глуп. Другое дело, я думал, что у современной техники куда больше возможностей… − Он сонно потер глаза. − Жду тебя завтра, − сказал утомленным голосом. − Завтра ко мне придут друзья, и мы сможем вместе молиться. Приходи и ты.
    Следуя на такси к отелю, Абу анализировал свое свидание с проповедником. Задание ЦРУ он выполнил, сказав то, что должен был услышать собеседник. Из разговора же вытекало следующее: Хабибулла имеет отношение к реализации в США некоего теракта, − вероятно, с помощью начиненного взрывчаткой самолета. ЦРУ о таком плане знает. Он, Абу, покуда используется обеими сторонами втемную. Американцы с его помощью, возможно, стремятся укрепить данную мысль в голове Хабибуллы и его сподвижников, а те, в свою очередь, способны привлечь к исполнению акции Абу, что также устраивает ЦРУ. Что это означало по сути? Экстремисты, взращенные и выпестованные Америкой, некогда слепо повиновавшиеся всем ее указаниям, ныне превратились, раздробясь, в самостоятельные силы, пускай и напичканные агентурой старых хозяев. Однако надменные приказы из-за океана остались в прошлом, настала пора отчужденности, тонких интриг, теневых комбинаций и в лучшем случае − временных договоренностей. Устремления Хабибуллы и его сподвижников явно пытались использовать с дальним прицелом, исподволь подогревая их. Абу был лишь одним из элементов многоступенчатого плана неведомой ему операции.
    Игра вырисовывалась долгой и опасной. Предстояло решить, что следует докладывать Дику, а что опустить в отчете. Например, интерес Хабибуллы к управлению летательными средствами извне. Стоит ли говорить об этом? Такой вопрос раскрывает для него, агента, суть его миссии. А понравится ли осведомленность Абу начальству?
    С другой стороны, его контакт могли фиксировать со стороны, и понравится ли начальству лукавство Абу, умолчи он об интересах Хабибуллы?
    Ему придется быть откровенным. Он выбрал ту сторону, на которой теперь поневоле придется добросовестно и взвешенно играть. Ему чужды его хозяева, но разве ему близок Хабибулла? И для тех, и для других − он всего лишь инструмент. И его задача − стать инструментом не одноразового, а долгого и ценного использования. Иного уже не дано.
    Капкан захлопнулся.

МАКСИМ ТРОФИМОВ

    Возможно, я неверно повел себя с этим господином Уитни, проявив непочтение и заносчивость, к чему он явно не привык. Тон и замашки у него были явно диктаторскими, и уж не знаю, как он обходился со своими подчиненными, но в своей семье спуску, чувствуется, не давал никому. Суровый дядя. Лет пятидесяти, но моложавый, крепкий, с жестким волевым лицом, чьи черты, однако не были грубы, а весьма аристократичны, и − проницательными, недружелюбными глазами. Их холодно изучающий взор давил, буквально пригвождая к месту. Вот я, наверное, и взъершился, интуитивно почувствовав себя, как жук под лупой.
    После уничтожения мною коллекции клоунов, он просто кипел от негодования, и, дай ему волю, отправил бы меня на свалку вслед за ними, причем в таком же раздолбанном виде, однако мои неведомые покровители, вероятно, защищали меня своим авторитетом и всякого рода договоренностями.
    Так или иначе, положение у меня было двусмысленным, я стеснялся не только Барбары и Нины, но даже прислуги, и сиднем сидел в комнате, отказавшись и от завтрака, и от обеда. Мысль о том, что мне придется усесться за один стол с мистером Уитни, отбивала всякий аппетит. Под его змеиным взором я бы подавился и собственным дыханием.
    Создавшуюся патовую ситуацию разрешила великодушная Барбара. Явившись ко мне, она с обидой и недоумением спросила:
    − Роланд, неужели тебе не нравится наша еда? Тогда скажи, что именно тебе приготовить…
    В ее тоне было столько искреннего участия и заботы, что я безо всяких околичностей поведал ей обо всех своих переживаниях и, в частности, о страхе перед властительным дядей Генри.
    Лицо ее просветлело.
    − Глупости! – отрезала она. – Он отходчив, и вообще очень добр, не забивай себе голову всякими комплексами. К тому же он уехал в офис, а через час улетает по делам в Атланту. Так что марш на обед! А завтра утром Нина и Том везут тебя на рыбалку в Нью-Йорк.
    Ах, Барбара, королева всех добрых фей!
    После обеда она опять потащила меня по магазинам, затем мы навестили пару ее подруг, разглядывавших меня с тем интересом, с каким рассматривают экзотическую зверушку; я напился чаев всех сортов и отведал десяток пирожных; после настал вечер, проведенный мною у телевизора. А ранним утром приехал Том на широком, как корыто, кабриолете, сверкающим перламутровой краской, и мы покатили в Нью-Йорк.
    Нина просила своего дружка проехать через Манхэттен, дабы показать мне его блистательные небоскребы, но тот ответил, что это лишний крюк, экскурсия туда – мои личные проблемы, а если в назначенный час мы не подоспеем к причалу, судно уйдет, и вот уж тогда нагуляться по Нью-Йорку с удочками наперевес сможем власть.
    Кстати, с упомянутыми удочками, сачками, всякого рода ластами и подводными ружьями я жался на заднем сиденье, глядя на стриженый уверенный затылок Тома и схваченные в тугой пучок гладкие и чистые волосы украденной им моей возлюбленной, чья ладонь, кстати, лежала на его крепком, черт побери, колене!
    − У тебя мало бензина, − сказала ему Нина еще в самом начале пути.
    − До Нью-Джерси дотянем, а там он дешевле, − прозвучал ответ.
    Бензин в Нью-Джерси обманул его ожидания, оказавшись, напротив, дороже, правда, в среднем на десять центов, но Тома данный факт нешуточно удручил, и, вставляя шланг обратно в колонку, он предварительно долбанул по ней заправочным пистолетом, нецензурно посетовав на жадность нефтяных спекулянтов.
    Этот парень, похоже, крайне болезненно расставался с деньгами.
    Накануне Барбара дала мне конверт с тысячей долларов, − как она пояснила, присланных мне моими шефами. С собой я взял пару сотен, и теперь, припомнив о них, одну сотню протянул Тому, сказав, что это, мол, мой взнос на общие расходы.
    Сунув купюру в карман, он, перекатывая за щекой жвачку, удовлетворенно кивнул, и настроение его сразу же и ощутимо приподнялось.
    Всю дорогу он оживленно комментировал проносящиеся мимо пейзажи, удивительным образом определяя их денежный эквивалент, касалось бы это земли, лесов, частных домишек и сооружений народно-хозяйственного назначения. Я понял, что он – прирожденный финансист.
    Мы перевалили через громадный мост, словно висевший в поднебесье над широченным проливом. Вдалеке виднелись знакомые мне по фильмам из чужеземной жизни те самые нью-йоркские небоскребы. Далее последовали проклятия Тома по поводу оплаты за проезд по мосту на обратном пути, оплаты воистину грабительской! – после чего, поплутав улочками мимо каких-то заброшенных пустырей, мы подкатили к причалу. Там радостными криками нас встретила компания из двух девиц и двух парней, одетых в шорты, панамы и просторные майки.
    После краткого представления меня публике, мы взобрались на бот, скрипевший обшивкой о резину автомобильных покрышек, прибитых к заплесневелым сваям; затарахтел двигатель, и суденышко на тихом ходу минуло заводь, запруженную своими собратьями, устремившись к свободной воде.
    Солнце уже стояло высоко, синь океана густела, отдалялся берег, и лишь в далеком туманном мареве голубым айсбергом выделялся словно парящий над сушей мираж Манхэттена со стекляшками сверкающих, будто спаянных между собой, высоток.
    Я был захвачен и очарован красотой развернувшихся передо мною пространств: высокого гулкого неба, отороченного золотой каймой океанского горизонта, белизны суденышек на васильковой глади воды, скалистых уступов близкого острова Стэйтен-Айленд, поросшего вековыми узловатыми деревьями с пышными кронами… А когда Нина стянула с себя майку и шорты, оставшись в одних плавках, больше похожих на нитку, и я посмотрел на ее тело, словно изваянное из золотистого мрамора, то по глазам мне словно резанула вспышка электросварки.
    Впрочем, через минуту, поежившись от бодрящего бриза, майку она все-таки натянула. Чему, кстати, я был рад.
    Разнузданные буржуазные нравы! Они вечно вгоняют в искус.
    Мне сунули в руки удочку с нацепленным на крючок крабиком, я забросил ее в воду, и буквально через минуту леска дернулась, напряглась, и, к немалому своему удивлению, я вытянул на борт небольшую серенькую акулу, забившуюся на настиле палубы.
    Моя рыбацкая удача была отмечена одобрительными возгласами и открытием пивных бутылок.
    Далее пошел бесконечный клев. Рыбья чешуя заструилась по палубе. Акулы, скаты, местные разновидности всякого рода кефали и ставриды…
    Как мне пояснила одна из девиц, после рыбалки нам предстоял обильный ужин на свежем воздухе, ибо возле причала имелась жаровня с необходимой утварью.
    Между тем заметно посвежел ветерок. Вспенились кружева барашков. Волны зло и хлестко зашлепали о борта.
    − Включай дизель! − крикнул Том товарищу, владельцу бота. – Пойдем к острову, постреляем рыбу на мелководье. – Перекинув с борта металлическую лесенку с крюками упоров, он, одетый в гидрокостюм, полез вниз, к водному мотоциклу, закрепленному на кронштейнах под леерами.
    Я ослепленно и блаженно жмурился на окружавшую меня благодать, переполненный восторгом и отдохновением. Это был сон. Легкий и светлый, как поцелуй ангела, уносящий прочь все мысли и горести…
    И совершенно не верилось, что считанные дни назад я отплевывался свинцом от свинца в залитом кровью распадке среди трупов и стреляных гильз.
    Тут-то, словно кувалдой по голове, меня оглушил густой и гневный рев какого-то могучего судна.
    Я обернулся. Прямо на наш бот двигалось исполненное из тысяч тонн железа чудовище. Размером с Нью-Йорк. Скулы его бортов, сходящиеся в несокрушимый нос, были грязно-багрового цвета. Взрезаемая им волна взметалась, казалось, в небо. А видневшееся на борту скопление морских контейнеров напоминало спичечные коробки на кухонной полке. Какого-либо человеческого присутствия не замечалось вовсе, что придавало этому исполину мистическую жуть.
    Я с надеждой взглянул на открытый люк, ведущий в трюм. Там, в глубине бота, вот-вот должен был ожить спасительный дизель, дающий нам возможность необходимого маневра.
    Морской великан, застилавший небо своей несокрушимой тушей, взревел еще раз – долго и люто. Из всего им высказанного я отчетливо понял, что отворачивать со своего пути он не склонен, и возмущен нашим недоверием к серьезности своих намерений продолжить свое движение насквозь любого препятствия.
    Из-за борта появилось испуганное лицо Тома.
    − Какого черта вы там копаетесь?! – выкрикнул он в мою сторону.
    Тут же из люка вынырнула озабоченная физиономия владельца бота.
    − Дизель не заводится, батарея села! – донеслось злобное объяснение.
    В гуде надвигающегося монстра уже сквозило отчаяние.
    Охватившая меня благость испарилась без следа.
    Я видел, как устремленные на хлипкий ботик тонны металла пытаются неповоротливо обогнуть нас, видел, как слабеет их напор на воду, но остро и отчетливо понималось, что теперь нам не разминуться, и надо что-то делать, не мешкая.
    Я поймал на себе взгляд Нины, исполненный беспомощного страха, затем покосился в сторону Тома, и вдруг увидел, как он, лихо вскарабкавшись на спущенный в воду мотоцикл, тут же дал газу и, буквально взметнувшись над водой, по красивой, что и говорить, дуге, стал уходить от надвигающейся на нас горы.
    − В воду! – прозвучал голос выпроставшегося из люка судовладельца, и вся оставшаяся на борту компания мгновенно сиганула в океан.
    − Я плохо плаваю, − безголосо шепнула мне Нина.
    − Зато я хорошо, − успокоил я и, взяв ее за руку, шагнул вместе с ней через низкий леер в тревожно колышущуюся бездну.
    Еще в полете, без энтузиазма предвкушая разницу в перемене стихий, я увидел мелькнувший за барашками мотоцикл с сосредоточенным седоком.
    Опасаться за Тома не следовало. Он уже находился в далеких и категорически нейтральных водах.
    После секундной оглушенности от падения и застившей зрение и слух воды, я сразу же подхватил Нину под плечи, рывком устремившись наверх. Мы глотнули воздуху и, разинув рты, уставились сначала на нависающую над нами махину, а после друг на друга. Лицо ее было искажено испугом, и я заставил себя подмигнуть ей с задором, сам же цепенея от мысли, что нас может затянуть под винты гиганта.
    − На спину, и – плывем! – сказал я, ухватив ее за ворот майки. – И никакой паники, слушай меня!
    Она покорно кивнула, и мы поплыли – на удивление скоро и слаженно. Я даже удивился, насколько быстро мы отдалялись от бота, и почувствовал себя просто-таки чемпионом по плаванию, совершавшим немыслимые ускорения в неспокойной океанской купели, причем, − подгребая всего-то одной рукой, и не отрывая вторую от утопающей любимой.
    Головы остальных участников морского инцидента скрывали нещадно хлеставшие по щекам волны, шустрый мотоциклист тоже исчез за ними, но крупные водоплавающие предметы различались во всей красе, и я увидел, как борт высотой с многоэтажный дом боднул по касательной наш бот, отскочивший от него подобно пробке и закрутившийся волчком. Далее судна разминулись, и, укоризненно гудя, исполин отправился восвояси в дальнейшие океанские просторы.
    Я перевел дух. Отирая воду с лица и, отбрасывая назад намокшие волосы, в сторону бота смотрела и Нина. Бот был цел! Рискованно раскачиваясь после полученного тычка, он, тем не менее, обретал необходимое равновесие.
    Во взоре Нины блеснула лихорадочная радость. Мы были спасены! Какие-нибудь считанные минуты, и мы – на борту!
    Правда, за довольно короткое время мы умудрились отмахать от бота на столь порядочное расстояние, что я невольно восхитился как человеческими возможностям в принципе, так и собственному поразительному рекорду. А после отпустил руку от ворота Нининой майки.
    Тут-то открылся секрет свершившегося чуда: меня сразу же отнесло от Нины метра на два, и я, освободившись, так сказать, от балласта, почувствовал вокруг себя плотную, упрямо стремящуюся куда-то воду. Мы попали в течение! Это моментально осознала и Нина.
    Глаза ее потемнели от ужаса, она судорожно забарахталась, что-то выкрикнула, но волна ударила ее по лицу, заставив поперхнуться хиной соленой воды. Очередной накат волны скрыл ее, и мне пришлось в несколько отчаянных рывков преодолеть разделявшее нас расстояние, вновь выдернув ее на поверхность.
    − Тише, тише, − приговаривал я, сжимая ладонями ее лицо, мокрое и от воды, и от слез. – Не трать силы. Снова ляг на спину. Ожидай удара волны. С ударом − не дыши.
    Она поспешно и затравленно кивнула, а я с сожалением посмотрел на белое отдаляющееся пятнышко уже недостижимого бота.
    Течение, чей властный бестрепетный поток я ощущал всем своим существом, становилось все сильнее, унося нас в безжалостный бескрайний простор. Осенняя океанская вода скользила вдоль тела, как холодный шелк.
    Мысли, тем не менее, были ясны и взвешены. Пусть слабенько, но вдохновлял тот факт, что нынешних возможностей выжить было куда больше, чем в передряге последнего похода в тыл боевиков. Нас могли заметить с других суденышек. Команда таранившего нас монстра обязательно сообщит о случившемся береговой охране. Значит, на наши поиски пошлют вертолет. День в разгаре, и с высоты нас заметят. Существовал еще Том со своим мотоциклом, болтавшийся где-то неподалеку, однако на этого проворного малого я отчего-то рассчитывал менее всего. Да и вряд ли он разглядит нас в набирающих силу барашках. И мотоцикл не выдержит троих…
    − Какая же он сволочь, − внезапно произнесла Нина, словно читая мои мысли.
    − Том? – на всякий случай спросил я.
    В ответ она попыталась всплакнуть, но подобрала неудачное время и место: волна тут же шлепнула ей в открытый рот, она закашлялась, и снова пошла бы ко дну, если бы не мои усилия.
    Прошло около часа. Тупая воля стихии уносила нас невесть куда, накапливалась усталость, но, что хуже, мы здорово замерзли, и я начал без юмора подумывать о скором завершении своей земной а, напоследок, и морской эпопеи.
    И вновь, будто зная все, что творится в моей голове, она спросила:
    − Мы ведь не спасемся, Роланд? Нет?
    − Если раскиснем, то нет, − сказал я.
    И в ту же секунду что-то увесисто и больно толкнуло меня в спину.
    Я сразу же подумал об угрозе праведной мести со стороны родственников изловленных нами акул, но, к счастью, это оказалось черное осклизлое бревно, похожее на трухлявую причальную сваю. Более чем уверен, это она и была.
    Для выражения какого-либо восторга у нас попросту не имелось эмоционального потенциала, однако, наша благодарность к милости Всевышнего не знала границ. Облепив бревно с двух сторон и, вцепившись в него, как Том, вероятно, в сундук с деньгами, мы блаженствовали, экономя остатки сил.
    Нас болтало еще пару часов, пронося в обидном удалении от многочисленных катеров и яхт, плыть к которым было, конечно же, полной бессмыслицей. Течение держало нас цепкими злорадными силками. Вдалеке пару раз пролетали вертолеты. Виднелись с регулярной частотой и авиалайнеры, заходящие на посадку в близкий аэропорт.
    Туда, в сторону аэропорта нас, видимо, и сносил бестрепетный поток.
    И вдруг появилась земля. Ее тоненькая желтая полоска. Тут я великолепно уяснил торжество моряков всех времен и народов, после мук океанских тягот узревших вожделенную твердь, но разделил торжество умозрительно, а не всецело, поскольку обладал независимым от моей воли плавсредством, стремящимся как раз подальше от берега, где оно проторчало в унынии свой долгий деревянный век. Мои усилия развернуть неповоротливое бревно поперек течения успеха не принесли.
    Берег вместе с тем отчетливо и явно приближался. Я уже различал высотные дома и стальной плетень, ограждающий вившуюся над откосом автостраду. И тут почувствовал, что течение, словно выписав капризную петлю, вновь устремляется в океан, и сейчас мы – на рубеже, и, не рискни, не оторвись от удобной, но уже гибельной подпорки, шанса выжить не будет.
    Я оттолкнул от себя бревно, с которого сорвались руки Нины, рывком подобрался к ней, судорожно цеплявшейся за ускользающее дерево и, пытаясь преодолеть ее инстинктивное сопротивление, тягу к такому замечательному и надежному предмету, потянул прочь от него.
    − К берегу, теперь − только к берегу! – выплевывая воду, призывал я.
    И когда бревно начало стремительно удаляться, а тяга воды вокруг наших тел вдруг ослабла, и мы словно повисли в явно потеплевшей воде, она поняла, что называется, странности моего отважного поведения и несколько успокоилась.
    Мы медленно поплыли в сторону заветной суши. Вернее, плыл я, волоча ее за собой, как мог. Что управляло моим телом, я не знал, практически не ощущая его. Перед глазами качалась чернота, в голове звенело, я совершенно оглох, а горло резало от горечи морской воды. Берег же приближался нехотя, а порой казалось, будто мы барахтаемся на месте, словно застопоренные тяжеленным якорем.
    Пару раз, когда мои онемевшие пальцы срывались с майки Нины, комом зажатой в моем кулаке, она безвольно проваливалась ко дну, и лишь потусторонними усилиями воли и еле теплящихся во мне силенок, я погружался вслед за ней и вновь выдергивал ее к зыбко качавшейся поверхности.
    И все-таки настал тот миг, когда ноги нащупали придонный песок, и мы в обнимку, шатаясь, как уцелевшие после артобстрела солдаты, вышли на берег. А океан, упустивший добычу, хватал нас за щиколотки отливной волной, напрасно завлекая обратно.
    Некоторое время мы тупо и недвижимо сидели на песке. Над нашей головой высился обрыв, усеянный мусором из оберток и пластиковых бутылок, а за ним свистела машинами скоростная автотрасса.
    Облепленные серым песком, мокрые и босые, мы выбрались на обочину, и долго плелись по ней до первого телефонного автомата. Будка его была разбита и размалевана непристойными надписями − творчеством местных уличных варваров, поэтому в исправности аппарата у меня возникли обоснованные сомнения. Однако Нина, сняв трубку и, прислушавшись, уверенно ткнула пальцем в «ноль».
    − Оператор, − услышал я запыхавшийся женский голос.
    − Я звоню «в коллект», − сказала Нина. – Мне нужна миссис Барбара Уитни. – И – продиктовала номер. – Это – за счет матери, − пояснила мне.
    После состоялся долгий разговор, при этом на другом конце провода раздавались такие бурные словоизлияния, что я предпочел отойти в сторону, дабы не смущать ни себя, ни Нину своей причастностью к чужим приватностям.
    Когда трубка улеглась на рычаги, она, повернувшись ко мне, довольно-таки весело сказала:
    − Ну, вот и все, ждем машину. – И довольно простецки уселась на бетонную приступку у будки, проросшую радостными одуванчиками – точь в точь такими же, как в средней российской полосе.
    Я последовал ее примеру. Мимо нас – чумазых и сирых, проносились холеные машины, и я прекрасно представляю, что думали о нас сидящие в них почтенные и состоятельные граждане США, и прочие люди с грин-картами. А то и всякие нелегалы. Так или иначе, в данный момент мы являли для них низший класс социального упадка и вообще диковатую парочку на загляденье.
    Нина с досадой посматривала на ногти, обломанные о бревно.
    Внезапно одинокий телефон на обочине требовательно затрезвонил.
    Она с неохотой приподнялась, сняла трубку. И тут же, расхохотавшись, с силой грохнула ею по аппарату. Затем еще и еще раз. А потом выкрикнула в нее:
    − Ублюдок, только попробуй позвонить мне еще раз!
    Диалог, ясное дело, велся с красавчиком Томом, и мне невольно припомнилось, как он колотил бензозаправочным пистолетом в избытке нехороших чувств по колонке. Здесь налицо была общность нравов, видимо, до сей поры объединяющая дружную пару. Хотя и я сам, как телефонной трубкой, так и пистолетом, и даже голым кулаком с удовольствием и не раз съездил бы ему по самодовольной американской морде.
    Как затем пояснила мне Нина, Том оправдывался обстоятельством, будто в ответственный момент его ослепила патологическая паника, и сейчас он, что называется, «вери сорри».
    Я мрачно кивнул. Затем поднял на нее глаза и сказал:
    − Я тебя люблю. Я полюбил тебя сразу, как только увидел.
    − А я знаю, − просто ответила она.
    Мы стояли друг напротив друга и снова, как в тот первый раз, глядели глаза в глаза, − напряженно и сокровенно, и уже потянулись навстречу, плюнув на всю эту мчащуюся мимо автомобильную свару, но тут заскрипели тормоза, повеяло жаром от капота сияющего хромом и черным лаком лимузина, из него выпрыгнул гибкий брюнет в дорогом костюме, и тут же потащил нас в роскошное кожаное убежище.
    Его звали Ричард, и был он помощником мистера Уитни. Ричард сообщил, что вся наша рыбацкая компания цела и здорова: рябят сразу же после крушения подобрала какая-то яхта. Далее я отстраненно прислушивался к диалогу между ним и Ниной, повествующей о перипетиях нашего злоключения, и − глазом моргнуть не успел, как оказался в том самом ослепительном Манхэттене, но насладиться его видами не сумел: скоростной лифт вознес нас на вершину небоскреба, где уже поджидал вертолет.
    А после мы взлетели над плоскими неказистыми крышами стеклянных великанов, перенеслись над мостом через пролив, в котором недавно бултыхались, и вскоре, прострекотав над долинами, лесами и автострадами, в преддверии вечерних сумерек, приземлились на лужайку возле заветного дома.
    Ужин проходил под причитания Барбары и столпившейся возле стола прислуги. На сей раз я выступал в роли всеми обожаемого героя. Барбара зацеловала меня, как сына родного, вернувшегося с поля брани. И снова меня остро кольнула тоска и тревога по матери и досада оттого, что, будучи в шаге от телефона, я не могу набрать ее номер.
    Своим вниманием меня удостоил и сам господин Уитни. Он позвонил откуда-то из дебрей США и выразил мне признательность с теплотой столь несомненной, что я просто диву дался диапазону его проявлений, − от ледяного высокомерия до безграничной благожелательности.
    А вечером, когда я улегся в постель, входная дверь скрипнула и появилась она, Нина.
    Бесцеремонно откинула одеяло. Я ощутил прикосновение ее губ, налитых желанием, щекотку рассыпавшихся у меня на лице шелковистых волос, тут же игриво откинутых ей в сторону…
    − Ты думал так простенько отделаться от меня? – прошептала искусительница.
    Ее нежная грудь скользнула по моему невольно отвердевшему животу.
    У меня никогда не было такой женщины и такой ночи. Ради этого стоило, право, воевать в горах, лететь в Америку и тонуть в океане. И еще куда более стоило выкарабкаться из его пучины в эту постель.

МАРК

    Родной, уютный Бруклин превратился в зловещую западню. Марк и Виктор осознали данный факт в полной мере, когда к Лиле начали звонить малознакомые персонажи, справляющиеся о делах, здоровье, а также о бытии ее прошлого и нынешнего окружения, где в кривых вопросиках вскользь, но непременно упоминался широко известный на Брайтон-бич аферист «Марик». То бишь, Марк.
    − Не общались уже с полгода, − равнодушно отвечала Лиля, и глаза ее при этом насмешливо и презрительно щурились. То, что Брайтон нашпигован стукачами всех мастей и разновидностей, было ей превосходно известно. Но, судя по количеству звонков, агентурную сеть раскинули широко, с концов разнообразных и порою несогласованных. В этой тактической недоработке сквозила нервозная спешка, и в ней бывший опер усматривал понятную ему взвинченность полицейского начальства, вздрюченного высшим руководством. Кольцо между тем очевидным образом сжималось.
    На имя Лили был срочным образом куплен микроавтобус с затемненными стеклами, и, уместив в него необходимые пожитки, поздним вечером друзья по несчастью покинули Нью-Йорк, оставив верной сожительнице деньги, телефон для оперативной связи и лукавые обещания скорой встречи.
    Лиля категорически не хотела отпускать от себя явно ей приглянувшегося Виктора, и даже всплакнула горестно, но тот, потеряно кряхтя и вращая глазами, косноязычно поклялся ей в вечной любви и в обязательном ведении совместного хозяйства в дальнейшем светлом будущем.
    На чем и расстались.
    Адрес источника всех бед − господина Уитни, данный Марку Жуковым, соответствовал истине, но располагался по этому адресу неприступный особняк в тщательно охраняемом поселке под Вашингтоном. Появление посторонних лиц и автомобилей на его территории отслеживалось целым штатом крепких вооруженных ребят, бдительно караулящих тенистые улочки и – десятками камер наблюдения, утыканных на столбах и деревьях. Здесь, в великолепии архитектурных изысков частных домов с мраморными бассейнами и надменными фонтанами, среди художественно подстриженных кустарников, пышных кустов роз и прочих ботанических красивостей, обитали подлинные хозяева американской жизни, прилежно относящиеся к проблемам личной безопасности.
    Произведя обескуражившую их разведку, Марк и Виктор, перекусили в придорожной забегаловке, а затем отправились на поиски мотеля, где, освежившись под душем, уселись обсуждать план дальнейших действий.
    Вершиной плана являлось физическое устранение Уитни, но на подступах к этой вершине более чем вероятным представлялось свернуть себе шею.
    Даже приблизительный осмотр местности показывал, что подобраться к особняку незаметно можно лишь поздним вечером и, желательно, в непогоду, естественно, преодолев ограждающий поселок высокий сетчатый забор, но, кто знает, как охраняется сам дом? И не стоят ли какие-нибудь радиолучевые системы по периметру участков?
    При удачном проникновении на объект существовала теоретическая возможность вскарабкаться на один из громадных дубов, в изобилии произрастающих на его просторах, скрыться в его кроне и далее произвести снайперский выстрел из имевшейся у Марка мелкокалиберной винтовки с оптическим прицелом.
    За этот вариант ратовал Виктор, и в самом деле неплохо управлявшийся с оружием, но искушенный опер, хотя и не исключал подобный вариант, немало сомневался в дальнейшем успехе отхода с места совершения акции.
    − Чего ты мнешься?! – напирал Виктор. – Сориентируемся на местности сегодня же ночью! Пролезу под забором, выберу подходящий баобаб, посмотрю в бинокль, как там, чего… Если все в норме, вернусь за сканером, послушаем, о чем они базарят…
    − Топорно мыслишь, − отрицательно качал головой Марк. – Вообще запомни: решение проблемы часто лежит за ее пределами.
    − Это и на тот случай, если в сортир припрет?
    − А тут вообще необходима особая взвешенность в действиях, − парировал Марк. – И неусыпный контроль над ситуацией. Короче, пошли за пивом, у меня возникла идейка, по дороге ее растолкую.
    Они прогулялись до торгового центра, где Марк купил упаковку пива и стащил с прилавка овощной лавчонки увесистую картофелину.
    − Это тебе зачем? – спросил Виктор.
    − Это наш пропуск в заветные дали, − проникновенно ответил Марк.
    − Ага… − начиная постигать ход мыслей товарища, растерянно отозвался морпех.
    Всласть отоспавшись, к полудню они припарковались у обочины дороги, неподалеку от контрольно-пропускного пункта поселка, видневшегося в зеркалах заднего обзора.
    Необходимая им жертва появилась практически без промедлений: пожилая одинокая американка за рулем новенького «БМВ».
    − Наш фасончик, − удовлетворенно кивнул Марк, включая передачу.
    «БМВ» устремился к знакомому торговому центру, остановившись на площадке среди сотен других машин. Из него, держа на полусогнутом локте расшитую металлическим бисером сумку, вылезла кривобокая, облаченная в брючный костюм, блондинистый парик и розовые стрекозиные очки, преклонных лет леди. Дерганой лошадиной походкой леди поковыляла в супермаркет.
    − В начале моей эмиграции, − поведал Марк, поднося к носу Виктора картофелину, − я зарабатывал на этом фокусе по полтиннику за раз. Сейчас придется вспомнить молодость бесплатно.
    Выйдя из автомобиля, он оглянулся по сторонам, наклонился над выхлопной трубой «БМВ» и с силой вкрутил корнеплод в закопченный зев глушителя.
    − Затычка должна быть капитальной, − пояснил педагогическим тоном. – Мощный движок при заводке выстреливает ею, как из ружья. Однажды я получил за свою недоработочку прямиком в глаз, на неделю утратив трудоспособность.
    − Бог шельму метит, − откликнулся Виктор.
    − Молчи, дешевый лицемер!
    Через полчаса, катя впереди себя тележку с кефиром и овсяными хлопьями, появилась благообразная пенсионерка. Загрузив продукты в багажник, уселась за руль.
    Застрекотал стартер.
    Друзья-мошенники напряженно переглянулись. Когда стартер безуспешно повращал коленчатый вал в течение пары минут, Марк негодующе высказался, что технически безграмотная старая дура зальет свечи, и тогда впрямь не оберешься возни.
    Старуха, похоже, сообразила, что в автомобиле случилась какая-то явная неисправность, и вылезла наружу, не без труда распахнув капот. Зачем она это сделала, было совершенно неясно, ибо с таким же успехом, с каким ей разглядывались соединения хитроумных агрегатов, Виктор и Марк могли бы изучать послания коринфянам в шумерском оригинале.
    Скрюченные артритом пальцы с накладными ногтями в кровавом лаке, полезли в сумку, извлекли из нее телефон, но тут в дело вмешался Марк.
    − Мадам, − галантно вступил он, − я вижу, у вас проблемы, и я готов помочь…
    Старуха что-то залепетала, но он тут же решительно оборвал ее:
    − Я специалист именно по «БМВ» и представляю себе характер неисправности!
    − Сколько это будет стоить? – настороженно вопросила старуха.
    − О чем вы говорите, мадам! Ровным счетом ничего!
    − Вы француз?
    − С чего вы решили?
    − Мне почему-то так кажется… И потом, я сразу заметила ваш акцент…
    − Вы говорите по-французски, мадам?
    − О, нет…
    − Тогда вы не ошиблись, я действительно француз, и меня зовут Пьер Ришелье.
    − У вас очень красивое имя…
    − Это предки, мадам, предки… Кстати, мой соотечественник Виктор. – Ударение в имени приятеля Марк поставил на последнем слоге. – Сейчас он принесет нам отвертку, и мы все быстро исправим.
    Морпех, уяснив церемонию своего представления почтенной леди, осклабился, как орангутанг, глупо и растерянно улыбаясь. Казалось, будто кто-то сзади держит его за шиворот, принуждая к выражению любезности.
    Между тем, ловко орудуя в соединениях проводов и шлангов, Марк поведал старухе, тесня ее под сень капота, дабы Виктор сумел вынуть затычку, о том, что проживает в Нью-Йорке, а здесь оказался по делам, и теперь ищет партнера, телефон которого, увы, не отвечает. Когда же чудесным образом обнаружилось, что партнер назначил ему встречу у ворот поселка, где обитает уважаемая мадам, последовал вопрос, каким образом к поселку проехать? – и ответ был, несомненно, ожидаем:
    − Следуйте за мной…
    Марк, дождавшись условного знака от Виктора, нырнул в салон «БМВ», легонько повернул ключ, и тут же заурчал воскресший движок, положив финал мистификации.
    Старуха все-таки полезла за деньгами, но Марк оскорбленным жестом остановил ее.
    − Вы отплатите мне тем, что укажете дорогу, − заявил он с благородством прирожденного мушкетера.
    Когда машины притормозили у стоянки перед шлагбаумом, он, подойдя к «БМВ», убитым голосом сообщил, что безмерно благодарен путеводительнице, однако только что дозвонился до приятеля, и вот беда: тот будет лишь через два часа, и не мог бы он сполоснуть измазанные после ремонта руки где-то поблизости? Товарищ подождет его возле шлагбаума…
    Одновременно Марк косился на приземистое здание пропускного пункта.
    Алый огонь контрольной лампы на датчике запора двери, двоился, отражаясь в остеклении стойки, за которой сидел страж в униформе, и в его обращенных к входу глазах, залитых мистической краснотой, как зенки голодного вампира или киношного терминатора.
    − Руки вы помоете в моем доме, − покладисто заявила благодарная женщина.
    Гудком клаксона она призвала наружу охранника, сказав, что к ней проследуют двое посетителей.
    Предъявлять документы, к счастью, не пришлось, мазурикам выдали нагрудные таблички с надписью «гость», и на старухином «БМВ», как на троянском коне, злоумышленники въехали на вожделенную территорию.
    Обстановку дома пожилой леди отличала респектабельность изящной мебели, уютная чистота, коллекция старинных полотен и изысканной посуды. Изобилие раритетов напоминало ассортимент антикварной лавки, и, уловив блудливый взор Виктора, остановившийся на нагромождении всякого рода бус, колье и колец возле трюмо в прихожей, Марк, припомнив, что точно такое же выражение лица морпеха предваряло совершение магазинных краж, прошипел ему в ухо:
    − Только попробуй что-нибудь спереть!
    Виктор поиграл бровями в игривом согласии.
    После омовения рук последовало приглашение к чаю.
    Чай пили степенно, с удовольствием выслушивая хозяйку дома, проживающую здесь после смерти супруга в одиночестве, сетующую на дороговизну обслуживания дома и, конечно же, несообразную инфляцию.
    Через полчаса напротив окон остановился автомобиль охраны, служивые люди острыми взорами изучили благочинное собрание за столом, его безмятежную открытость и, проявив оплаченную бдительность, удалились.
    − Вам надо отрегулировать инжектор, − озабоченно посоветовал Марк хозяйке. – Сейчас я не в состоянии этого сделать, у меня нет необходимого инструмента, но завтра мог бы заглянуть к вам.
    − О чем выговорите, я съезжу в сервис!
    − Зачем тратить время, я все равно буду проезжать мимо…
    − Хорошо, буду ждать…
    Взор старухи, обращенный на Марка, внезапно приобрел оттенок кокетливости. Заметивший этот нюанс Виктор безразлично воззрился в потолок, катая по скулам желваки душащего его смеха. Марк же, напротив, лучился непосредственной доброжелательностью:
    − Мадам, не хотим более обременять вас своим присутствием, но, покуда есть время, можно ли нам прогуляемся в округе? Здесь такие красивые дома, я сам мечтаю о загородном доме, и сейчас продумываю проект… Тут же – гениальные образцы!
    − Я с удовольствием составлю вам компанию! − откликнулась почтенная леди.
    Такое предложение пришлось Марку по нраву: своим присутствием местная жительница обеспечивала алиби в деле изучения места будущих оперативных мероприятий.
    С час они блуждали по аллеям, разглядывая архитектурные красоты. Марк неустанно восторгался фантазиями домостроителей и ландшафтными видами, галантно поддерживая под сухой локоток своего экскурсовода, а Виктор, диковато озираясь, брел позади, отмечая расположения камер наблюдения, затемненные уголки и чреватые открытые пространства.
    Особняк Уитни, который вчера они издали рассматривали в бинокль, выделялся своей массивностью, основательным фундаментом из природного камня и множеством окон, подернутых золотистой поволокой затемненного остекления.
    − Вам нравится этот дом? – словно уразумев заинтересованность Марка, спросила старуха.
    − О, нет, он слишком велик, здесь, наверное, живет большая семья?..
    − Здесь больше прислуги, чем семьи, − отозвалась старуха ворчливо.
    − Какой-то важный человек? – обронил Марк.
    − Не знаю, в нашей округе мы мало общаемся между собой.
    В этот момент из дверей дома вышел молодой человек в светлом костюме. Что-то проговорил в рацию. С плеча человека свисал компактный автомат.
    Марк понял, что отсюда пора убираться. Достал телефон, сделал вид, что набрал номер, произнес в пластиковую безмолвную коробочку несколько фраз. Обернувшись к старухе, сообщил:
    − Приехал мой друг. Спасибо за прогулку, нам пора.
    − Я жду вас! – многозначительно подняла та узловатый палец.
    − Завтра я в вашем распоряжении…
    Усевшись в машину, друзья обменялись впечатлениями.
    − Стекла в доме если не бронированные, то защищенные от внешнего обзора, по периметру участка – датчики, по стенам – камеры, внутри – ребятишки со стрелялками, − подытожил Марк. – Вот так живут командиры масонских дивизий.
    − Зато внешний забор – обычная сетка на опорах, да и только, − сказал Виктор. – Подрежем и – шасть в кусты…
    − Цель? – отрывисто спросил Марк.
    − Еще раз повторяю: у нас есть сканер, − произнес морпех устало. – Попробуем их послушать. Какие планы, кто куда идет или едет, чем будет заниматься… Отсюда и наши действия.
    − Бабушка нам еще пригодится? – весело спросил Марк.
    − У нее к тебе чувство, − озарился кривой улыбкой морпех. – А ты у нас любитель антиквариата, не привыкать…
    − На себя посмотри! Тоже, знаешь, нашел… подругу Лилю!
    − Подруга Лиля – королева красоты по сравнению с этой Медузой-Горгоной. Ей уже на кладбище прогулы ставят.
    − Нам тоже, хотя и по другому поводу, − буркнул Марк.
    Продолжение знакомства с пожилой леди отныне представлялось ему излишними хлопотами. Все, что требовалось, было рассмотрено, оценено, необходимые выводы сделаны. А потому вечером, проделав прореху в заборе и, замаскировав ее, они проникли на территорию, скрылись в примеченных кустах и включили сканер. Слышимость разговоров была слабенькой, но отчетливой.
    До полуночи они узнали массу информации, касающейся семейного быта мистера Уитни, а также то, что завтра он возвращается домой из Атланты. Здесь он пробудет два дня, после чего на короткое время уедет в Калифорнию, в Санта-Монику. Это следовало из разговора двух женщин, − судя по всему, дочери и матери.
    − Если он остановится в «Ритц-Карлтон», пусть купит мне духи, они именно тамошние, такая золотая коробка с головой льва, − сказала дочь. – Запах – райского сада!
    − Конечно, у него там номер, − откликнулась мать. – С видом на бухту. А насчет духов, − заставь его записать в блокнот, иначе забудет, я его знаю.
    − Я ему позвоню и напомню…
    Марк с победным видом посмотрел на товарища, с любопытством склонившего голову к наушнику. На лице Виктора застыла злорадная усмешка. В свете луны, пробивавшегося через листву, глаза его были бездонно темны и неумолимы, как у демона возмездия.

УИТНИ

    Меня захлестнул круговорот дел. Нескончаемые встречи и совещания в городах и весях, переезды из отеля в отель и перелеты из штата в штат. Как хочется плюнуть на все, отключить телефоны, и выспаться в своей просторной солнечной спальне в доме на Ки Вест, во Флориде.
    Я уже пару лет не был там, оставив приглядывать за домовладением своего старшего брата Ника, вышедшего на пенсию. Я искренне завидую ему. Задний дворик дома представляет собою обширную веранду и, одновременно, причал. С яхтой и шустрым ботом. Прямо от дома, через заводь, Ник каждый день уходит в океан, к прозрачной золотой воде, сбрасывает якорь и с сачком плавает среди коралловых рифов, отлавливая редких тропических рыб.
    Всю веранду он заставил громоздкими ваннами, где пойманные морские обитатели дожидаются своей окончательной участи: переправки в частные аквариумы.
    Под вечер к дому приезжает специальная машина, служащий забирает живность и вручает Нику чек за его труды.
    Братец весьма доволен. У него есть пенсия, бесплатное жилье, кроме того, он возит туристов на морские прогулки и на ловлю лангустов, обеспечивая себя приработком. Миллионов ему не надо. Свежий морской воздух, шелест пальм под окнами, сказочной красоты океан и – уютный поселок, утопающий в тропической зелени и орхидеях.
    Иногда он уходит на прогулку в лесок, переходящий в мангровые заросли, где разыскивает экзотические растения для нашего сада, в чьих олеандровых кущах, среди живописно разбросанных тут и там огромных раковин с перламутровым зевом, стоят копии античных статуй.
    Я мог бы последовать его примеру. Только кто мне позволит? Да и нужна ли подобная жизнь? Ведь после трех дней бездумного проживания в этом раю мне становится не по себе от монотонности и скуки курортного существования. И невольно вспоминается детство. Вот когда я не уставал от флоридских красот! Мы охотились на груперов, акул, барракуд и крабов, буквально не вылезая из океана. Лазали по окрестностям, подворовывая апельсины с бескрайних плантаций, наведывались в индейские резервации, возвращаясь оттуда с подарками – засушенными головами аллигаторов, ловили в мангровых зарослях гремучих змей для продажи в серпентарий… Славное, солнечное детство, светлые души, открытые миру и жизни, казавшейся бесконечной и праздничной.
    Все ушло.
    Когда после очередного раута, вернувшись в отель, я предавался этим сентиментальным воспоминаниям, позвонила Барбара. Ее звонок стал для меня потрясением: Нина едва не утонула в заливе по милости ее дружка Тома! Я всегда считал его парнем поверхностным и мелочно-расчетливым, однако то, что он оставит в смертельной опасности беспомощную девчонку, никак от него не ожидал. Впрочем, случай помог разобраться в сущности этого фанфарона, избавив всех нас от грядущего и куда большего разочарования, набейся он мне в зятья. А дело к тому шло. Я едва заставил себя успокоиться. Хотя – что поделать? − маленькие дети не дают спать, большие – жить. Но без детей жизнь бессмысленна.
    А вот Роланд оказался на высоте: несколько часов поддерживал Нину на плаву, и только благодаря нему она и спаслась. Этого парня мне послал Бог! И свою любимую разбитую коллекцию я ему тотчас простил. Да и вообще его сегодняшнее пребывание в доме сказывается на всех весьма положительно. Жена хлопочет возле него, все ей развлечение. Нашла игрушку. И Марвин от него в восторге. Подозреваю, и Нина, что настораживает. Девочка она, конечно, взрослая, но вероятные шашни с этим славным парнем мне не по душе. Знала бы она этого душегуба. Но о его сомнительном прошлом предпочитаю умолчать, это только расстроит Барбару. С другой стороны, теперь для меня крайне неприятна та мысль, что его могут ликвидировать ребята из ЦРУ. И полагаю все-таки воспользоваться своим влиянием, дабы умерить их пыл.
    Настроение омрачает бежавший в Москву русский. Надеюсь на Ричарда, пообещавшего мне решить данную проблему, хотя как он будет ее решать – неизвестно. А между тем день тянется за днем, не принося никакого результата. Мои нервы на пределе. Мне кажется, что-то странное появилось в интонациях членов Совета, с которыми я держу постоянную связь; что-то натянутое и неблагожелательное… Или я вязну в напрасных страхах? А если и в самом деле какие-то неведомые и грозные события развиваются за моей спиной?
    Руководимый именно этими опасениями, я решил воспользоваться приглашением на празднование юбилея одного из наших членов Совета, куда он пригласил едва ли ни всех посвященных, в том числе – Большого Босса. Пришлось отправляться в Атланту, мне стоило потереться среди сборища единомышленников. Особенных надежд раскусить их планы и всякого рода настроения я не питал, но флюиды, ненароком оброненные слова и взгляды, тоже порой способны приблизить тебя к истине, пускай и неутешительной. И с этой поездкой я не прогадал!
    В толкотне парадного зала, где теплые огни люстр отражаются в высоких зеркалах, среди фраков, собольих и шиншилловых палантинов, шелка и кружева, блеска драгоценных камней в низких вырезах вечерних туалетов, я сразу же усматриваю одиноко жмущуюся среди чопорной знати секретаршу Большого Босса, одетую в скромный деловой костюмчик. Узнав меня, она вспыхивает радостной улыбкой, и тут же растерянно сообщает, что шеф час назад перенес сердечный приступ, до завтрашнего дня он пробудет в госпитале, а она, что называется, совершенно не у дел. О, как она заблуждается!
    Я тотчас составляю ей пару. Зовут ее, оказывается, Бетти.
    Прием проходит довольно раскованно, возле меня то и дело возникают знакомые персонажи, и ни малейшей тени недоброжелательности с чьей-либо стороны я не испытываю. Напротив, приближенные Большого Босса высказывают мне пару предложений весьма значительных и перспективных, что подчеркивает актуальность моей персоны в их бизнесе. Единственной неприятной деталью оказывается мелькнувшая в столпотворении магнатов и знаменитостей физиономия Пратта. На миг он останавливает на мне взгляд своих водянистых неприветливых глаз, глумливо кивает и отходит в сторону, подчеркнуто не стремясь к общению. Под руку с ним, влюблено глядя на супруга, держится сияющая бриллиантами Алиса, украдкой бросающая на меня нарочито рассеянный взор. И в этом взоре я со всей определенностью распознаю все ей невысказанное, а именно:
    − О, как мне опротивел этот павиан! И где же, Генри, твои решительные шаги?
    Решительные шаги в отношении Пратта я, увы, в очередной раз малодушно откладываю на потом, а в отношении Бетти, напротив, прилагаю отчаянные усилия, любезничая с ней, как только могу.
    − Где вы остановились? – спрашиваю ее на ушко, чокаясь с ней шампанским.
    − Здесь… − Она пожимает плечами. – На втором этаже. Мне выделили апартаменты.
    − Я хотел бы на них посмотреть, мне хочется убедиться, что они достойны такой ослепительной женщины…
    − Вы невозможный, мистер Уитни, − смеется она и краснеет от смущения и удовольствия. Я замечаю, она становится очень соблазнительной, когда краснеет. − Вы хуже мальчишки!
    − Я лучше мальчишки! И готов прямо сейчас вам это доказать.
    − Я не против, но…
    Я внезапно пугаюсь. А вдруг, действительно? Потащит сейчас меня в спальню…
    Надо выдержать паузу и разобраться в себе. Не давая при этом остыть Бетти, иначе можно остаться в дураках.
    − Мне надоели эти тостики и шипучка, − говорю я. – Давайте поужинаем.
    Приглашение принимается, и мы следуем в ресторан.
    В который раз я пеняю себе, что часто безоглядно и всерьез увлекаюсь. И даже подумываю о женитьбе на какой-нибудь молоденькой диве. Остываю, впрочем, столь же стремительно. Второй брак – победа надежды над здравым смыслом. К тому же, молодые, как правило, глупы. Они свежи, податливы, но нет в этом былого порыва, взволнованности и удовлетворения. Вероятно, я стал капризен, и теперь в моих глазах девушкам не хватает женственности, а женщинам – девственности. Но, так или иначе, став более опытным, я получаю куда меньше удовольствия, чем когда-то с женой. Может, эти воспоминания и держат меня возле нее? Ведь как ни крути, а лучше ее никого не было. А как я домогался ее, недотроги! И с каким ликованием обладал ею! И как обожал ее – несравненную и единственную! Я вспоминаю нас прежних – тех, юных, с бесконечной тоской и нежностью. Тогда мы искали хоть какой угол, где могли бы уединиться, и получали друг от друга несказанное наслаждение. Теперь у меня собственные номера в отелях, − с просторными постелями, мраморными ваннами, но все известно заранее, и когда я развлекаюсь с новой девицей, сам не понимаю, зачем мне это понадобилось. И, едва начав, стараюсь быстрее закончить. Едва ступив на порог, мечтаю уйти. Наверное, так будет и сейчас.
    Между тем рандеву проходит в доверительной и многообещающей атмосфере начинающейся влюбленности, в которую мы изощренно играем. Сервировка стола также отличается изысканностью: болотный угорь в соусе из черепахи, улитки в сиропе из роз.
    Из слов Бетти следует, что она крайне озабочена подкошенным здоровьем Большого Босса, а из подтекста, − что, коли случится ему помереть, ей придется расстаться с насиженным местом и высокой зарплатой, ибо преемник наверняка приведет с собой прежнюю секретаршу.
    − Готов хоть завтра взять вас к себе! – заявляю я.
    − Правда? – вновь вспыхивает она.
    − Конечно. Другое дело, как посмотрит на это шеф. Полагаю, торопиться не следует, но этот вариант, считайте, хранится у вас, как в банке. – Я говорю это ей с полнейшей уверенностью, поскольку уже представляю себе ее вербовку и дальнейшие неоценимые услуги, которая она мне окажет.
    Дело сделано. Теперь ее заинтересованность во мне несомненна.
    Из ресторана мы следуем в мой номер, где я ее без долгих церемоний раздеваю. Она изображает некоторое смущение, но я быстро помогаю ей преодолеть эту несуществующую преграду.
    Формы ее тела восхитительны, и здоровая красота его просто изумляет. Вся она источает негу и свежесть, как мятная пастила. Ни одного изъяна. Лишь на крыле аккуратного носика, − светлая, милая родинка. Со временем, увы, ей суждено превратиться в омерзительную бородавку, но эти трансформации состоятся уже после меня.
    К полуночи я успеваю трижды отведать ее. Неслыханный успех.
    В перерывах наших ласк и лобзаний, за рюмкой аперитива, она сообщает мне вскользь, что нуждается в небольшой ссуде для покупки квартиры, и есть ли у меня на примете подходящий банк с льготными процентами? Я с непоколебимой убежденностью отвечаю, что есть, имея в виду, конечно же, себя. А после добавляю, что вопрос можно решить, пренебрегая как процентами, так и возвратом требуемой суммы. Поясняю:
    − У меня есть некоторые проблемы среди окружения Большого Босса… И, надеюсь, ты поможешь прояснить их суть…
    − Это Пратт, − понятливо заявляет она.
    − Откуда ты знаешь?
    − Я… в самом деле могу рассчитывать на тебя? – спрашивает она невольно дрогнувшим голосом.
    − В моих обещаниях ты не разочаруешься, − заверяю я.
    − Мне многое приходится ненароком услышать, − говорит она. − Старший сын Пратта – партнер шефа в нефтяном бизнесе. Они встречаются едва ли не ежедневно. Разговоры ведутся, как правило, в комнате отдыха, примыкающей к кабинету, она закрывается наглухо. Так что подробностями я не располагаю. Но то, что сейчас в Совете против вас создается коалиция, знаю точно.
    − Мне нужна ежедневная информация, − откликаюсь я.
    − Но я…
    − К тебе подъедут мои люди и помогут с техническими проблемами…
    − А если…
    − В крайнем случае, за тобой у меня всегда сохраняется место. И ты можешь перейти ко мне демонстративно, − война есть война! Что касается денег, получишь их уже завтра.
    − О, Генри, мне страшно…
    Я сжимаю ее в объятиях, наслаждаясь ароматом ее тела. Произношу со смешком:
    − Теперь ты в надежных руках.
    Она хихикает:
    − Ты законченный обольститель… Да! На следующей неделе они готовят какую-то публикацию в «Вашингтон-пост». О том, будто ты выбил бюджетные деньги на сфальсифицированные научные изыскания. Фамилию журналиста я тебе скажу.
    Вот так номер! Я едва не подскакиваю на постели.
    А после вновь приникаю с признательностью и обожанием к обретенному источнику плотских утех и спасительной информации.
    Ранним утром она покидает меня, − совершенно измочаленного, разбитого на куски, но крайне удовлетворенного очередной победой.
    Некоторое время я лежу, размышляя над ее словами о создающейся против меня коалиции в Совете. Факт неприятный, но я воспринимаю его равнодушно. Мне есть на кого опереться, устремления многих членов Совета зависят от моей доброй воли, а интриги существуют в любом коллективе. Достаточно сойтись двум людям, и вот уже пошла игра! Другое дело, если настроения и действия, направленные против меня, начнут приобретать широкомасштабный характер, можно их вывернуть в свою пользу. В частности, если вскроется история с преступной записью совещаний Совета, можно оправдать ее закономерностью своих опасений в искренности коллег и целесообразностью психофизической, к примеру, аналитики их реакций. Шито белыми нитками, но в условиях угрозы внутренней войны это звучит, как аргумент обороны. То есть, сами виноваты, довели хорошего парня до ручки.
    Я заставляю себя соснуть на часок, а затем принимаюсь собираться на аэродром. Возвращение домой откладывается. Срочнейшей задачей видится предотвращение публикации, сулящей грандиозный скандал. Я лечу в Нью-Йорк, к Тони Паллито, моему старинному приятелю. Мы познакомились с ним в ранней юности, во Флориде, где он проводил лето с родителями в доме по соседству, и мы по сей день очень дружны. Мы постоянно помогаем друг другу, не считаясь количеством услуг. У Тони колоссальные связи в прессе, да и вообще у меня к нему накопилась уйма вопросов. Он очень серьезный бизнесмен, а кроме того, увы, глава одного из влиятельных итальянских кланов.
    Прежде, чем я покидаю номер, раздается звонок телефона. Звонит Ричард.
    − Есть любопытные новости, − сообщает он. – Вы помните вашу соседку, миссис Тремб? Она живет практически через дорогу…
    С трудом, однако, я припоминаю старуху в пышном парике, похожую на засохшую какашку.
    − Так вот, − продолжает Ричард. – Вчера, используя ее машину, на территорию вашего поселка проникли те двое русских, которых мы разыскиваем в Нью-Йорке. Старуха дьявольски хитра, она подыграла им, даже сподобилась показать окрестности, чтобы выявить интересующие их объекты. У нее с собой неотлучно радиопульт для вызова охраны, и она решила пощекотать себе нервы… Подробности при встрече, но эти бандиты, несомненно, вынюхивали что-то поблизости от вашего дома. Меры к усилению безопасности я предпринял.
    Час от часу не легче! Я изнеможенно опускаюсь в кресло. Собрав силы, отрывисто спрашиваю:
    − Что еще?
    Ричард бодро рапортует, что через его связи в ФБР в наше московское посольство дан запрос на розыск и арест преступника, ограбившего мой сейф.
    Я не успеваю проанализировать такого рода заявление, а этот болван уже спешит заверить меня, что ФБР давно и тесно работает с их местной полицией, а потому ее активная поддержка нам обеспечена!
    − Запрос уже ушел? – Трубка в моей руке дрожит, хлопая мне по уху.
    − Еще вчера! – сообщается мне победно.
    − Что ты натворил?! – ору я. – Кроме денег он взял важнейшие документы! И если они попадут в чужие руки, да еще за границей…
    − Но вы же ничего об этом не говорили… − с беспокойным смешком заявляет он.
    Я беспомощно хватаю ртом воздух. Выдыхаю:
    − Ни одного действия без согласования со мной! Ни одного!
    В самолете пытаюсь уснуть, но взвинченные нервы и сумятица взбудораженных мыслей отгоняют желанное забвение.
    К Тони я приезжаю, едва волоча ноги.
    Дом Тони стоит в глубине тенистого сада. Возводил дом еще его дед в начале прошлого века. Строение основательное, ухоженное, и от него буквально веет традициями и историей.
    С непритворной сердечностью мы обнимаемся, и я прохожу в кабинет дона. Он одет по-домашнему: в толстый свитер грубой вязки, в джинсы с пузырящимися коленями и в войлочные тапочки. Тем не менее, на его запястьях − два непременных атрибута, знакомых мне, кажется, с юности: усыпанные бриллиантами часы, испускающие нестерпимое неоновое сверкание и тяжелый золотой браслет, опять-таки с бриллиантовой россыпью букв, составляющих имя владельца. Мне совершенно чужда эта вычурная роскошь, но, видимо, Тони она необходима. Или бедный мальчик из Бруклина самоутверждается ей до сих пор, или в этом − элемент самолюбования, присущий его национальности. Кстати, именно Тони подарил мне удлиненный "Роллс-Ройс" − спесивый и непрактичный, избавиться от которого я не могу из уважения к приятелю, пользуюсь им, поскольку машина должна работать, а кроме того, агрегат производит должное впечатление на слабые умы, то и дело необходимые мне в достижении мелких целей. Перед умными людьми владение подобным средством передвижения приходится оправдывать дурным вкусом подносителей даров.
    В кабинете Тони − тяжелая резная мебель темного дерева, камин, золоченые подсвечники и старинная хрустальная люстра, под которой некогда совещались знаменитые американские гангстеры.
    − Ты хреново выглядишь, − говорит мне Тони, усаживаясь в кресло за письменным столом.
    − Ты не лучше, − отвечаю я, вглядываясь в мешки под глазами на его одутловатом лице и обильную седину в небрежно зачесанных назад волосах. – Пора бы нам съездить во Флориду, ты как?
    − Когда? − вздыхает он. – На мне куча дел и людей. Я – тяжело работающий бизнесмен.
    Это бесспорно. Тони владеет многочисленной доходной недвижимостью, у него добрая сотня ресторанов по всем Штатам, десяток отелей, кроме того, он – один из главных поставщиков гранита и мрамора из Латинской Америки, и − владелец нескольких кладбищ, в том числе, в Нью-Йорке.
    Похоронный бизнес – отрасль перспективная, быстроразвивающаяся и приносит, судя по всему, стабильные доходы, хотя говорить с Тони на данную тему я не расположен. Вообще ненавижу похороны, в них что-то противоестественное, и я всегда их избегаю. Своих собственных – особенно. Кстати, лет десят