Скачать fb2
Рожок зовет Богатыря

Рожок зовет Богатыря

Аннотация

    В повести Л. Ф. Воронковой и К. В. Воронцова «Рожок зовет Богатыря» рассказывается о приключениях дальневосточных ребят, которые отправились искать убежавшего из совхоза оленя и заблудились в тайге. Три дня и три ночи провели они в лесу, терпели голод, попадали в бестропья, перебирались через завалы. Здесь в трудную минуту обнаружились истинные характеры ребят: кто считался отважным и храбрым — оказался малодушным, кто выглядел незаметным — обнаружил высокие качества души, неумелые — многому научились, и все они поняли силу пионерского коллектива, когда все за одного, а один — за всех.


Любовь Федоровна Воронкова и Константин Васильевич Воронков Рожок зовет Богатыря

1


    В первый момент, открыв глаза, Светлана подумала, что ей все еще снится сон. Незнакомая комната с белеными стенами, раскрытые настежь небольшие квадратные окна, полные солнца и зелени, глиняный горшок на комоде с толстым букетом крупных желтых лилий…
    Но тут же и улыбнулась. Это не сон! Она в доме своей тетки Надежды Любимовны, в оленеводческом совхозе, в тайге… Вчерашний день, полный пестрых впечатлений, на минутку возник перед глазами — дорога, дорога, дорога… Дорога среди сопок, крутые повороты, гудки машины, села… Дядя Виктор, сидящий рядом в кабине. Запах разогревшегося мотора. А потом сумерки, прохлада, звезды, тайга…
    В доме было тихо. Только незатейливая песенка какой-то птицы проникала в открытое окно.
    Светлана поднялась, нашла ногами тапочки и подбежала к окну. Лес! И в одном окне, и в другом, и в третьем… Большие деревья, облитые солнцем, и большая, выше подоконников, трава!
    Светлана быстро оделась, расчесала свою белокурую, почти серебристую косу, аккуратно повязала пионерский галстук, — мама никогда не позволяла ей показываться на людях неприбранной, — и вышла из комнаты.
    На терраске тоже никого не было. На столе лежала записка: «Разожги печку во дворе, подогрей чайник и позавтракай. Я приду к обеду. Тетя Надежда».
    Светлана вышла на крыльцо. Огромный куст жасмина свесил над самыми ступеньками зеленые ветки и кремовые цветы.
    Дом был разделен на две половины. На другой половине было такое же крыльцо с терраской, так же мелкозастекленной, только жасминового куста у соседей не было. Зато у них под самым окном густо цвели какие-то особенно крупные белые левкои.
    От домика уходила вниз, к шоссе, каменистая розоватая дорожка. А по сторонам зеленел самый настоящий лес. Недалеко от крыльца, под деревьями, стоял врытый в землю небольшой стол и около него узенькие, тоже врытые в землю скамейки. На столе, накрытом клетчатой клеенкой, был приготовлен завтрак — горшок с топленым молоком, масло, хлеб, яйца в фарфоровой миске. Но чайник был совсем холодный.
    «Растопить печку? — Светлана оглянулась. — Эту?..»
    Маленькая смешная печка стояла не в доме и даже не под крышей, а прямо под деревьями. Но у этой печки было все — и дверца, и плитка, и даже труба…
    Светлана открыла дверцу, — там уже лежали дрова. Взяла коробку спичек, видно приготовленную для нее, чиркнула спичку и бросила ее в печку. Спичка погасла. Светлана чиркнула другую и поднесла ее к полену, но спичка сгорела, а полено только чуть-чуть закоптилось.
    Светлана нахмурила тонкие светлые бровки. А как же разжечь эту печку? Светлана походила вокруг нее, подумала, схватила коробку со спичками, зажгла ее сразу всю и сунула в дрова. Спички пропылали жарко и мгновенно. Но дрова не загорелись.
    — Ну и не надо, — нисколько не огорчаясь, сказала Светлана. — Как будто без чаю нельзя!..
    — Эй, хозяйка, гляди, что на столе-то! — вдруг окликнули ее.
    Светлана живо обернулась. На столе, толкая друг друга боками, куры торопливо клевали масло. А на соседском крыльце стояла темноглазая девочка в пестром, с красными цветами, сарафан с бадейкой в руке — она, видно, собралась за водой.
    И что же эти куры наделали на столе! Масло растоптали, хлеб расклевали, молоко опрокинули. Хоть бы эта соседская девчонка ушла, не глядела на такое разорение! Но темноглазая девочка поставила свою бадейку, подбежала к столу, закричала на кур, замахала на них руками:
    — Кыш! Кыш!
    Куры с криком разлетелись.
    — Вот противные, что натворили! За ними только гляди… Это ты и есть Светлана?
    Девочка с любопытством глядела на нее.
    — Да, — ответила Светлана, — я приехала…
    — А мы уже все знаем, — засмеялась девочка. — Надежда Любимовна все время про тебя говорила. А я — рядом с тобой живу, тут же… — Она кивнула подбородком в сторону дома. — Меня Катей зовут. Мой отец тоже в совхозе работает. Он кормач — оленей кормит. Тебе у нас нравится?
    — Да… тут интересно… — нерешительно ответила Светлана, чувствуя, что готова подружиться с Катей. — А ты поведешь меня в лес, на сопки? Хочется мне все посмотреть!..
    — Поведу, — охотно согласилась Катя. — Только не сейчас. Сейчас у меня еще всякие дела есть… А после обеда, если хочешь, пойдем.
    — У! После обеда…
    — Ничего не поделаешь! — засмеялась Катя. — У меня суп варится. Вот за водой сбегаю. Потом кое-что выстирать надо.
    И, схватив бадейку, она побежала вниз по дорожке, напевая какую-то веселую песенку.
    Светлана торопливо съела яйца, налила в чашку холодного чаю, выковыряла из горбушки кусок мякиша, не клеванный курами. Так интересно было завтракать одной, под деревьями, и чувствовать, что ты где-то в неизвестном, еще совсем не виданном краю! Светлана ела хлеб, а сама глядела вверх, на кроны деревьев, на длинные ветки, которые переплетались между собой, почти не пропуская солнца.
    Вдруг маленький зверек, похожий на белку, с черными полосками на спине и с пушистым хвостом, прыгнул откуда-то снизу и закачался на ветке почти над головой Светланы. Светлана замерла: кто это там прыгнул? Белка, что ли? Нет, не белка…
    — Открытым рот держать опасно, может ворона влететь!
    Светлана быстро обернулась. По дорожке к соседскому крыльцу шел стройный синеглазый мальчик с темно-русой кудрявой головой. Он был в голубой холстинковой рубашке с короткими рукавами, в коротких штанах, стянутых широким ремнем. Через плечо на ремешке висел у него маленький фотоаппарат.
    Пока Светлана думала, что ответить, мальчик уже отвернулся и вошел на крыльцо к соседям.
    — Сергей! — крикнул он в открытое окно. — Сергей! Сергей! Сергей!
    Из-за угла дома вышел другой мальчик, с заступом в руках.
    — Сколько раз крикнуть надо? — спокойно сказал он. — И чего так кричать?
    Этот был совсем не похож на своего товарища. Коренастый, широколицый, в старых полосатых штанах — так, совсем обыкновенный неуклюжий парнишка.
    — Сергей, ты просто Обломов какой-то! — торопливо заговорил синеглазый мальчик. — Пойдем скорей! Вожатый велел побольше оленей заснять для фотоуголка!
    В голосе его слышалось что-то повелительное. Он скорее приказывал, чем просил. Но Сережа, словно не замечая этого, спокойно глядел на товарища.
    — А чей аппарат у тебя — Алешин?
    — Ага. Свой дал. Алеша мне доверяет — ты же знаешь. Если хочешь, пойдем вместе. Я-то, конечно, сумею и один. Смешно… Но охотнее вдвоем. И потом, ты оленей кормишь, они тебя близко подпускают… Говорят, секретарь райкома приедет… Ну так вот, пионерское задание…
    — Сейчас? — спросил Сережа.
    — Да, начнем хоть сейчас. Лучше, если прямо сейчас. Но главное — чтобы покрасивее!
    Сережа неторопливым движением приставил к стене заступ, который держал в руках, слегка вытер руки, испачканные землей, о свои неказистые полосатые штаны и сказал:
    — Думается, вроде как на варку надо сходить. Сушку тоже снять надо.
    — А срезку?
    — Ну и срезку. Только если срезку, то поскорей бежать надо. Пока утро…
    Светлана, задетая тем, что на нее совсем не обращают внимания, решила тоже сделать вид, что она и не видит и не слышит мальчишек. Но она и видела их — правда, краем глаза — и очень хорошо слышала.
    О чем они говорят? Какая варка? Какая срезка?
    Предчувствие чего-то небыкновенного, чего-то очень интересного, которое вот-вот должно начаться, появилось у Светланы.
    Это было похоже на то сладкое чувство, когда ты открываешь толстую, интересную книгу сказок.
    Вот сейчас перевернешь страницу — и перед тобой раскроется необыкновенный мир, полный необыкновенных событий…
    Она сложила в кучку грязную посуду, накинула сверху полотенце и, чтобы как-то обратить на себя внимание, тихонько запела. Но ребята говорили о своем, будто Светланы тут совсем и не было, хотя то один, то другой с любопытством поглядывали на нее.
    — Так пошли? — спросил Сергей.
    — Пошли.
    Светлана, увидев, что они уходят, отбросила все церемонии.
    — Ребята, — сказала она, — я тоже с вами пойду. Поглядеть.
    — Ступай, — охотно ответил Сергей, будто только и ждал, чтобы Светлана обратилась к ним. — Анатолий, ты… пускай идет, а?
    Но Толя даже не ответил. Он еще вчера слышал, что в совхоз приехала девчонка из Владивостока, и тут же решил, что девчонка эта обязательно задавака. Как же, городская! Небось воображает, что тут все будут сейчас же перед ней на задних лапках ходить! И Толя заранее решил поставить ее на место.
    Светлана минутку поколебалась: идти или не идти, когда тебя так вот не очень-то зовут? Пожалуй, не идти. Но если очень интересно — тогда что?
    «Подумаешь!» — Светлана закинула косу за плечо и решительно догнала ребят.

2

    Совхоз раскинулся среди сопок, разных долин и невысоких горных хребтов, заросших тайгой. Домики рабочих и служащих, кабинеты научных работников, склады, гараж и всякие хозяйственные постройки собрались в кучку в зеленой долине, недалеко от моря, среди садов и огородов, отвоеванных у тайги.
    Далеко по окрестным сопкам раскинулись парки. Парками в совхозе назывались отгороженные участки тайги, где паслись пятнистые олени — главное богатство совхоза. В парках жили дикие олени, пойманные в тайге. А были и такие, что родились и выросли здесь, так и не зная, что живут в неволе, пока не приходила пора срезать их молодые рога — панты.
    У оленей рога вырастают каждый год. Весной показываются крутые шишечки на лбу. Потом они становятся ветвистыми, но еще очень нежны, еще покрыты пушком и налиты горячей кровью. К осени рога костенеют — это уже острое и опасное оружие, годное для битвы. А позже, когда глухая зима отнимает у оленя радости тепла, солнца и обильных кормов, рога у него отпадают.
    Но оленям, живущим в совхозных парках, никогда не приходится доносить до осени своих рогов. Людям нужны панты. Пантовка в совхозе начинается в мае и заканчивается в августе. Теперь в совхозе особенно горячее время — начался июль. И в оленнике — в большом дощатом дворе — полно пантачей с созревшими для срезки пантами.
    Обо всем этом коротко Светлане рассказал по дороге Сережа. Светлана не все понимала, что он рассказывал, ей о многом хотелось расспросить его: а на что нужны панты? А почему олень дается срезать свои рога? Но решилась только на один вопрос:
    — А чем же их срезают? Ножиком? Или бритвой?
    — Ножницами! — ответил ей Анатолий. И засмеялся.
    Светлана больше ни о чем не стала спрашивать. Бывают же на свете такие надменные люди, как этот Анатолий! И откуда такие люди берутся? Если он председатель совета дружины — что видно по его нашивкам на рукаве, — то и нужно так важничать? Нашивки носит, а галстука не надевает. Пионер тоже!
    Светлана сердилась на Толю. Ведь она только что приехала из Владивостока — неужели ему даже не интересно узнать, кто она такая? Светлана не хотела глядеть на него — и все-таки видела, какие длинные у него ресницы, какое нежное, чистое у него лицо… «Подумаешь, буду еще ему кланяться!»— твердила она дорогой. И все-таки, разговаривая с Сережей, все время ждала, что Толя заговорит с ней. Но что делать! Светлана для него не существовала.
    — Знаешь, ведь Надежда Любимовна — это моя тетя, — начала Светлана, обращаясь к Сереже. — Як ней из Владивостока приехала. Буду тут до первого сентября жить. Здесь климат здоровее — сопки, лес… А во Владивостоке сырости много, туману… Там наш дом на горе стоит, так иногда облако спустится, зацепится за гору и лезет прямо в дом. Мы даже окна закрываем!
    — Значит, у тебя отец моряк? — спросил Сережа.
    — Нет. Почему это непременно моряк?
    — Так ведь там порт. Корабли.
    — Ну и что же? А разве одни моряки живут в городе? Мой отец сварщик. На верфи работает. Почему же непременно моряк?
    — Сергей, ты дело делать вышел или с девчонками болтать? — спросил Толя.
    — С девчонками! — оскорбилась Светлана. Она вся кипела. Она бы, кажется, сейчас так и схватилась с этим воображалой Толькой. Может, ей просто повернуться и уйти? И пускай они снимают там какую-то срезку!..
    А впрочем, почему же ей сейчас-то уходить? Вот посмотрит, как срезают рога у оленей, и уйдет. Ей еще столько надо увидеть! Мир кругом такой привольный, такой веселый! Сопки, горы кругом, а за горами еще горы зеленые, заросшие лесом… А что в этих лесах? А что в этих распадках? А какие цветы желтеют там под кустами, у ручья?..
    Светлана зазевалась и немножко отстала. И очень удивилась и обрадовалась, увидев, что Сергей остановился и поджидает ее:
    — Давай. Подтягивайся. Она прибавила шагу.
    Ребята подошли к длинному, беленному известью забору, приоткрыли калитку, вошли.
    Во дворе толпилось множество оленей. Ярко-рыжие, с белыми пятнышками на спине, со светло-желтыми, словно бархатными рожками и черными тревожными глазами, они показались Светлане очень красивыми.
    Едва ребята вошли во двор, олени заволновались. Дикие, пугливые, они резкими прыжками отпрянули от калитки.
    Из панторезного сарая вышел высокий, смуглый, с узкими голубыми глазами человек. Он сурово поглядел на ребят:
    — Это еще что?
    Сережа немножко попятился.
    — Директор? — шепотом спросила Светлана.
    — Старший объездчик, Серебряков. Толькин отец… — ответил Сережа, заметно робея.
    Толя подобрался, наморщил свои тонкие брови и принял деловой вид.
    — Папа, — сказал он, — разреши, пожалуйста, мне сделать фотографию, как срезают панты. Пионерское задание, понимаешь! Я обязан выполнить!
    — Ну что ж, раз обязан — выполняй, — ответил объездчик. — Но откуда ж снимать будешь? В коридоры мы вас пустить не можем — зверя пугать будете. К станку — тем более. Придется там, у ворот, ждать, когда он уже без рогов к вам выскочит.
    — Но, папа, — возразил Толя, — что же тут интересного? Мне же надо — как он в станке будет!
    — А если незаметно одну дощечку отодвинуть, — сказал Сережа, — и в щелку снять?
    — Ну, не знаю, — нетерпеливо ответил объездчик. — Идите к Илье Назарычу. Если пустит — так снимайте. Только не мешайте работе.
    — Пошли!
    Толя победоносно оглянулся на Сергея и краем глаза — на Светлану. И первым вошел туда, куда никому из посторонних ходить не разрешалось.
    — Илья Назарыч шуганет, пожалуй, — с сомнением сказал Сережа.
    — А он кто? — живо спросила Светлана.
    — Наш ветврач. Он операцию делает — рога срезает. Сердитый в это время — лучше не подходи!
    — Идите за мной и ничего не бойтесь! — возразил Толя. — Я вам говорю — идите за мной!
    Светлана по характеру была независимым человеком и слегка даже упряма в своей независимости. Но тут она присмирела.
    «Ох, и смелый же Анатолий!»
    Ребята прошли через маленький двор — открылок, прошли через выбеленный известкой коридор. Дальше оказалось какое-то помещение с деревянным полом, с крышей. Светлана успела разглядеть умывальник в углу, шкафчик на стене с открытой дверцей. На скамейке у стола сидел кто-то в белом халате, перед ним лежала тетрадь. Несколько человек стояли около узкого выхода из этого помещения, и они все тоже были в белых халатах. Молодой рабочий — тоже в халате — протирал какой-то жидкостью деревянные стенки то ли мостика, то ли станка какого, и по всему помещению разносился острый запах дезинфекции.
    Коренастый седой человек с низко нависшими угрюмыми бровями только что кончил мыть руки и сейчас тщательно вытирал их чистым полотенцем. Повесив полотенце, он отдал какое-то распоряжение и тут увидел ребят.
    — Это что за явление такое? — сказал он, сердито подняв тяжелые брови.
    Светлана отступила за Сережино плечо. А Толя поправил ремешок фотоаппарата и, приподняв подбородок, решительно шагнул вперед.
    — Мне надо срезку сфотографировать, Илья Назарыч! — сказал он. — Пионерское задание.
    — Еще новости! Шатаются куда не следует, — закричал Илья Назарыч, — без халатов, без разрешения! Пошли вон отсюда немедленно!
    — Илья Назарыч, олень идет, — негромко напомнил его помощник, худощавый молодой рабочий с резиновым жгутом в руках.
    Илья Назарыч сверкнул на ребят глазами:
    — В сторону! Тихо стоять. Кто снимать будет — вперед. Остальные — к стенке, в угол, чтоб не дышали!
    Светлана сразу забилась в угол, туда, где висел на стене шкафчик. Из-за полуоткрытой дверцы неясно блеснули какие-то инструменты и пузырьки. А ребята замешкались.
    — Хочешь поснимать? — торопливо спросил Толя.
    Сергей покраснел от радости:
    — А то нет? Только не испортить бы…
    — Не испортишь. — Толя сдернул с плеча фотоаппарат и сунул Сереже: — На.
    И поспешно отошел к Светлане.
    И было пора — в помещение уже входил олень. Деревянный щит двигался сзади и осторожно подгонял его к станку.
    Увидев людей, олень всхрапнул, вскинул голову и метнулся в пролет, к тому мостику, из-за которого виден был солнечный зеленый двор. Олень ринулся между широкими деревянными крыльями мостика… и вдруг эти крылья мгновенно поднялись, зажали оленя, а настил мостика утонул, ушел из-под ног.
    В ту же минуту помощник Ильи Назарыча вскочил на спину перепуганному оленю, схватил его за рогатую голову, придержал ее, чтобы олень не повредил себе пантов. Рабочие быстро притянули голову пантача двумя ремнями к станку. Помощник накинул на панты резиновый жгут. Подошел Илья Назарыч, быстро очистил и протер спиртом шейки пантов и тут же отпилил острой пилкой оленю рога — сначала один рог, потом другой.
    Кровь тугой струей брызнула вверх и залила шею и пеструю спину оленя.
    Светлана охнула, сжала руки… А олень, освободившийся от тисков, одним прыжком выскочил из станка и скрылся во дворе.
    Человек, сидевший у стола, принял нежные, светлые, залитые кровью панты, прицепил к ним бирку… Илья Назарыч пошел мыть руки. Рабочий начал снова протирать станок… Все произошло в несколько минут.
    Толя подскочил к Сереже:
    — Ну как? Снял?
    Светлана ошеломленно глядела на всех. Будто ничего не случилось! Будто не бился сейчас в этом противном станке бедный олень! Как он боялся, как у него беспомощно болтались ноги, когда из-под них ушел настил! Светлана видела его глаза — большие, лиловые, полные ужаса и недоумения…
    — Не буду! Не хочу! — крикнула она. И, быстро повернувшись, торопливо зашагала прочь от панторезного станка.
    — А никто и не приглашал, между прочим… — донеслись ей вслед Толины слова. — Чудачка! Думает, что им больно!
    Но Светлана только тряхнула головой, словно отгоняя муху.
    — Не хочу, не хочу, не буду! — повторяла она, чуть не плача. — Нашли тоже что фотографировать!.. Нашли тоже! А то разве не больно?

3

    Светлана, взволнованная, почти бежала по дорожке. Дорожку пересекал ручей. У самого ручья стоял небольшой низкий сарай. Ворота его были широко открыты, а из этих ворот клубился густой пар. Что там такое? Банька такая маленькая, что ли, стоит здесь, у ручья?
    Но тут Светлану обступила высокая трава, по виду очень знакомая, с маленькими листьями и жесткими головками. Неужели это тимофеевка? Да, это тимофеевка, только ростом чуть не в два метра. А это колокольчики, простые полевые колокольчики, только они Светлане выше головы… А под кустами у ручья те самые желтые цветы, которые она видела издали. Да это лилии! Настоящие желтые и оранжевые лилии, которые сажают в садах и выращивают на окнах. А здесь они прямо под кустами растут, в траве, их можно рвать. И как же их много!
    И снова Светлану охватило сладкое и взволнованное чувство какой-то сказочной нереальности места, в которое она попала. Она вдруг почувствовала себя совсем маленькой — это потому, что вокруг уж очень высокие поднимались деревья, неправдоподобно большая росла трава, невиданно крупные цвели цветы…
    «Соберу гербарий, — тут же решила Светлана. — В школе скажут: «Это ты в саду нарвала!» А я только засмеюсь. В саду! Тут везде сад. И никто его не сажал, сам собой вырос!»
    Светлана хотела нарвать желтых лилий, но вспомнила, что такой букет уже стоит у них на комоде.
    Она сбежала к ручью и, пробравшись по берегу, подошла к раскрытым воротам сарая и заглянула внутрь. В сарае не было ни пола, ни потолка — только бревенчатые стены да крыша на стропилах. Посредине стоял огромный котел. Вода дымилась в этом котле, и прозрачный пар широко валил за ворота.
    У котла стояли рабочие — тоже в белых халатах. Они окунали в кипяток оленьи рога-панты то одним краем, то другим. Работа эта трудная, требует внимания, сосредоточенности — нельзя передержать панты в кипятке ни секунды и недодержать тоже нельзя. Поэтому люди работали молча, без разговоров, без балагурства.
    «Это, значит, и есть варка», — догадалась Светлана.
    Поняв, что тут нельзя мешать, она незаметно отступила.
    И, снова радуясь, что можно так свободно бегать по сопкам, заросшим цветами, направилась вверх по отлогому склону. Она счастливо жмурилась от солнца, проводя руками по высоким головкам цветов.
    Незаметно Светлана вошла в красивую, светлую рощу. Деревья стояли, широко раскинув перистые ветви. Светло-зеленые листья не могли сдержать солнца, солнце обильно проливалось сквозь кроны, бросая на траву легкую трепетную тень.
    «Будто праздник какой в этой роще! — подумала Светлана. — Пальмы это, что ли?»
    Тут она увидела парнишку. Толстый, в синей фланелевой курточке, этот парнишка рвал траву и совал ее в мешок.
    — Мальчик, это пальмы? — спросила Светлана.
    Мальчик поднял голову и поглядел на Светлану круглыми голубыми глазами. Белесые волосы его были гладко причесаны на косой пробор, оттопыренные уши просвечивали на солнце и казались совсем розовыми, будто лепестки мака.
    — Никакие это не пальмы… — ответил он.
    — А ты почем знаешь? — сказала Светлана, помолчав.
    — Пфу! — вздохнул парнишка. — Я же… как эта… тут живу. А чего не знать-то? Маньчжурский орех — и все. — Он говорил медленно, словно прислушиваясь к словам, которые произносил. — Их бурундуки едят. Вот один — видишь?
    С дерева, сидя на светло-зеленой ветке, на Светлану глядел бурундук. Он быстро работал челюстями, а сам с любопытством разглядывал Светлану.
    — Новенькую увидал. Любопытные они очень. Если будешь стоять тихо… то эта…
    — А! Я такого уже видела сегодня. Значит, это бурундук? — Светлана стояла тихо и, улыбаясь, глядела прямо в глаза бурундуку. — Они тоже в дупле живут? Как белки? — спросила Светлана.
    — Нет, — ответил парнишка. — Они на земле. Так, только скачут по веткам, если не высоко…
    Бурундук спрыгнул на другую ветку, пониже, и еще внимательнее принялся разглядывать Светлану.
    — Ну что ты так меня разглядываешь? — засмеялась она. — Это же нехорошо быть таким любопытным!
    А парнишка, наоборот, был совсем не любопытен. Он рвал траву, пыхтел, отдувался, вытирал пот со лба. Потом вынул что-то из кармана, сунул в рот и принялся жевать.
    — Ты разве не завтракал? — спросила Светлана.
    — Завтракал, — ответил он, не оборачиваясь.
    — А почему жуешь?
    — Так… во рту скучно.
    Он умял траву в мешке и вскинул его на плечо. Но так неловко вскинул, что мешок перекатился через голову и упал. Парнишка потерял равновесие и тоже упал. Светлана рассмеялась:
    — А ты ловкий, кажется!
    — Ну и ладно, — ответил он и снова начал поднимать свой мешок.
    — Давай я тебе помогу, — сказала Светлана. Но парнишка уже вскинул мешок на плечо.
    Пошатнулся, но не упал и, твердо ступая по мягкой траве, пошел из рощи. Светлана направилась за ним.
    — Тебя как зовут? — спросила она.
    — Меня? — Он посмотрел на нее из-под мешка.
    Светлана пожала плечами:
    — Ну, а кого же? Ведь тут, кроме тебя, никого нет. Что же я, у бурундука, что ли, спрашиваю?
    — Ну, если меня, то я… эта… Антон Теленкин. Мой отец кладовщик в совхозе. Вот мы тут и живем.
    Они молча прошли шагов десять. Светлана сорвала ветку ломоноса, длинную, гибкую, усаженную мелкими белыми цветами, и, свернув ее венком, надела на голову.
    — Ну и цветов здесь! — сказала она. — Такой гербарий привезу — вся школа ахнет! Антон остановился:
    — А ты, значит… ты и есть эта… которая?..
    — Ну да, это я и есть Светлана, которая приехала из Владивостока к своей тете Надежде Любимовне на каникулы и буду у вас жить все лето… А теперь скажи: ты для чего травы нарвал?
    — А как же? Этим надо… телятам маленьким.
    — Каким телятам?
    — Ну, оленьим телятам. Олененкам…
    — А почему ты таскаешь? Пускай рабочие.
    — Ага, рабочие! Это же мы взялись оленят выхаживать. Юннаты. А ведь я… юннат же!
    Так они шли и разговаривали. И Светлана с разговором не заметила, как они вышли на широкую совхозную улицу. Антон со вздохом достал из кармана куртки обломок печенья.
    — Опять рот соскучился? — усмехнулась Светлана.
    Антон в ответ только пропыхтел что-то.
    Светлана пренебрежительно отвернулась: и что это за человек, который все время жует?
    Небольшие домики совхозных построек весело поглядывали на улицу промытыми окошками. Всюду на подоконниках цвели красные и розовые герани, на крылечках завивался дикий виноград. Огромные липы, кедры и березы, словно заблудившись, забрели сюда из леса и остановились среди улицы — у конторы, у склада, у гаража… Со старых еловых лап свисала свежая зелень вьющейся лианы — актинидии, у крыльца директорского домика кустилась ежевика и, пробираясь к самому шоссе, прорастали колючие побеги аралии — чертова дерева. Казалось тайга, окружавшая совхоз, хотела незаметно захватить и утопить в своей непроходимой зелени жилища людей, поселившихся здесь.
    У длинного, высокого сарая Светлана остановилась. Ее заинтересовало это строение. Почему оно такое высокое, а без окон? Почему у него сквозные стены?
    — А здесь панты сушат, — сказал Антон, равнодушно продолжая свой путь. — Сначала в печку, потом сюда.
    Светлана вцепилась в набитый травой мешок, стащила его с Антонова плеча на землю и села на этот мешок.
    — Чего ты? — в изумлении спросил Антон.
    — А того! — ответила Светлана. — Идет и идет! И ничего рассказать не хочет. Только жует и никого не угощает. Мне хочется посмотреть, как панты сушат. Пойдем посмотрим, а?
    — Пойди и эта… посмотри, — спокойно продолжал Антон, — ворота открыты.
    — И ты со мной пойди.
    Антон отрицательно закачал головой:
    — Мне надо траву нести. Катя ругаться будет.
    Но Светлана схватила его за руку:
    — Ничего, Антон! Ну, на минуточку!
    Антон и Светлана, оставив мешок на дорожке, подошли к раскрытым воротам высокого сарая. В сарае от самой крыши и донизу были положены тонкие, ровные жерди. И на этих жердях висели связанные парами молодые рога — панты. Они были покрыты нежным светлым пушком и казались бархатными. Половина сарая была увешана этими рогами, они сушились здесь на ветру, гуляющем между сквозными ребристыми стенами.
    — Ух, сколько рогов! — удивилась Светлана. — Куда их столько?
    Один из приемщиков, взвешивающий на весах большую бархатную пару рогов, взглянул на Светлану.
    — Ну, найдется куда! — Приемщик весело подмигнул. — За эти штучки другие государства нам чистым золотом платят. А уж золото найдем куда девать! А?
    — Да разве дело только в золоте? — отозвался другой приемщик, поднимая глаза от большой конторской книги, куда он вписывал вес принимаемых рогов. — Медицина их много требует.
    — Я пошел. — Антон повернулся и побрел к мешку.
    Светлана догнала его.
    — А почему это медицина их требует? — спросила она. — Антон, почему?
    — Ну вот, как ее… — лениво ответил Антон. Ему уже надоело объяснять все эти простые вещи девчонке из Владивостока. — Ну, из них какое-то там лекарство делают… И почему ты ничего не знаешь?
    — Вот поживу здесь и все узнаю! — Светлана отбросила со лба влажную светло-серебристую прядку волос. — И еще побольше твоего узнаю!.. Куда ты?
    — А в загон же… к телятам.
    — А… Значит, здесь этот загон?.. Я тоже пойду.
    — Посторонним нельзя.
    — А я — посторонняя?.. Возьму и тоже в юннатский кружок запишусь!
    Она упрямо сжала губы, качнула головой, как это делают своенравные жеребята, и пошла следом за Антоном.
    Телята паслись на зеленом склоне под большими липами. Изгородь отделяла их от тайги, но они, наверно, и не знали об этом. Тайга была и здесь. Кругом, поднимаясь на сопки, зеленели деревья. Между сопками в низинке бежал прохладный ручей — из него можно было пить. Под тенью берез, в траве, усыпанной солнечными зайчиками, можно было прятаться. Кто учил этому оленят? Откуда они знали, что у них на спинах проглядывали маленькие белые пятнышки, похожие на солнечные зайчики, упавшие сквозь листву?
    Оленята паслись, не обращая ни на кого внимания. Лишь один поднял голову и посмотрел на Светлану большими черными глазами. Смотрел, а сам жевал какую-то длинную травину.
    Антон шел дальше. Светлана улыбнулась олененку с травиной, почмокала губами. Но только поросята прибегают, когда человек чмокает губами. А олененок отвернулся от нее, показал свой кургузый хвостик и ушел в кусты.
    — А что это у него на ушке? — спросила Светлана. — Серьга, что ли?
    Антон фыркнул:
    — «Серьга»! Это не серьга, а… как ее… бирка.
    — А что такое бирка?
    — Ну, эта… ну, бирка, и все. Номер. Имя. Показалась еще одна изгородь. Антон открыл дверцу и вошел. Это был славный, чисто подметенный солнечный дворик. Среди двора толпились оленятки на тонких, высоких ножках.
    Здесь Светлана увидела Катю. Катя стояла в своем пестром с красными цветами сарафанчике среди маленького рыжего стада и поила молоком из бутылки с соской самого слабенького олененка. Светлана обрадовалась, что Катя уже здесь. И Катя обрадовалась ей.
    — А, пришла! — улыбнулась Катя. — А я тебя искала. Куда ты девалась сразу? — И, заметив, что Антон вытряхнул всю траву в одну кучу, закричала: — Ты что же, не знаешь, что надо разнести по кормушкам? Дежурный тоже, Антошка-картошка!
    — А отдохнуть… как, по-твоему, не надо? — ответил Антон, не спеша усаживаясь на лавочку около навеса. — Все будет в свое время или… как ее… несколько позже.
    — Ага! — Катя скривила губы. — Это уже у Тольки подхватил — «несколько позже»! Что Толька скажет, то и он как попугай.
    Но Антон равнодушно отвернулся, шумно вздохнул и полез в карман. Светлана насмешливо покосилась на него:
    — Опять рот соскучился!
    Катя протянула ей бутылку с молоком:
    — Хочешь попоить?
    Светлана вспыхнула от удовольствия. Даже уши у нее порозовели. Она неуверенно взяла бутылку:
    — А я сумею?
    — Конечно, сумеешь. Чего тут уметь-то?
    Оленята окружили Светлану. Они тянулись коричневыми мордочками к бутылке. Один, попроворней, ухватил соску и стал сосать. Светлана чуть не выпустила бутылку из рук — так он дергал и толкал ее.
    — Повыше, повыше держи, — сказала Катя, — будто он матку сосет. Ведь когда они матку сосут, то голову кверху подымают.
    Когда в бутылке осталось совсем немножко молока, Катя взяла у Светланы бутылку и снова подошла к самому маленькому олененку.
    — На, допей, — сказала она ему, будто он был маленький человек и все понимал. — Тебе надо побольше пить. Ты у нас вырастешь большой, как наш Богатырь, и у тебя тоже будут золотые рога… Мы его выходили и тебя выходим. А он-то был раненый, умирал совсем, да и то выходили. А ты здоровенький, только что маленький.
    — Ты ему рассказываешь сказку? — улыбнулась Светлана.
    — А как же! Он ведь сиротка, у него матки нет — умерла, — сказала Катя и погладила олененка своей загорелой, крепкой, с широкой ладонью рукой.

4

    Это была не сказка.
    — Олень бродил у самого моря. Была зима, тайга стояла черная и глухая. Шумел океан, загоняя в бухту пенную волну. Волна шла большая, но в бухте она стихала и уходила под ледяную кромку, окаймлявшую берег.
    Загоны в совхозе обнесены высокой, крепкой изгородью из оцинкованной сетки. Через такую высокую стену не перескочит ни один олень. И к оленям из тайги никакой зверь не проберется. Бывает, что в мрачную, непроглядную ночь, а чаще на рассвете, волки воют около самой изгороди, ходят, рыщут взад и вперед, чуя оленей, щелкают зубами, прыгают на ячеистую проволочную стену, скребут ее когтями… А потом скрываются, как тени, в тайге, так и не добравшись до живого оленьего мяса.
    Но случилось однажды так: подошел пантач к берегу залива. Он шел задумчиво, жевал нежные побеги на кустах, глодал сладкую кору и далеко отбился от стада. Он уже привык не бояться, он привык не прислушиваться к дальним лесным шорохам — шел и шел по берегу.
    Изгородь концом упиралась в море. Волки изгородь не перескочат, по воде ее не оплывут — они не полезут в воду… Чего бояться оленю?
    А волки и не стали перескакивать через изгородь и не стали прыгать в холодную, темную воду. Но ледяная закраина, слабо голубевшая в сумерках, легла им, как мостик, над водой. Они быстро пробежали по ней, обогнув изгородь, выскочили на берег и бросились на оленя… Жалобно простонал олень предсмертным стоном в притихшей черной тайге…
    Катя замолкла. Девочки сидели на скамейке в тени навеса. Сопки, одетые густой зеленью леса, замыкали горизонт. Словно темное зеленое море взбушевалось кругом, подняло огромные волны, да так и застыло. Тянуло свежим и сладким запахом. Это цвели кусты леспедецы, любимицы пчел, — в ее маленьких розовых цветах было очень много меда.
    — И загрызли? — с жалостью спросила Светлана.
    — Да, почти загрызли, — ответила Катя. — Только тут как раз набежал Андрей Михалыч Серебряков, объездчик, Толин отец. Набежал, да и пальнул по волкам. Ну, волки бросили оленя, убежали.
    — Одного… эта… застрелил, — вставил Антон. Услышав, о чем идет рассказ, он примостился около девочек.
    — Ага, одного волка застрелили. А олень лежит в крови, встать не может…
    Темные бархатные Катины глаза прищурены и смотрят куда-то вдаль, в тот зимний лес на побережье… Убитый волк, окровавленный снег, олень, который глухо стонет, пытается встать и снова падает…
    — Ну и что же потом? — прервала Светлана. — Получше расскажи!
    — Положили на сани да привезли, — сказал Антон. — Тяжелый был!
    Солнышко так припекало, что Антон наконец снял свою фланелевую курточку и растянулся на траве. Хорошо так лежать да смотреть в небо…
    — И чего тут эта… рассказывать-то?
    — Ну, как привезли, как выходили — мне все интересно!
    И опять зажурчал рассказ про оленя.
    «…— Пристрелить его, — сказал ветеринарный врач Илья Назарыч, — все равно погибнет». А Сережа попросил: «Не надо стрелять, мы выходим». И Катя потихоньку сказала: «Мы же выхаживаем маленьких». А Васятка — тут еще мальчишка есть, сторожа сын — заплакал… Но никто их не слушал. Со взрослыми не поспоришь. Девчонки только хныкали, а у Сережи никакого красноречия нет. Он сказал один раз и замолчал. И Андрей Михалыч решил: «Да, придется пристрелить. А жаль! Пантач первых статей. Да и молодой еще…»
    Вот тут и вмешался в дело Толя. Он катался с ребятами на лыжах, был весь в снегу. Он бежал домой, отряхивался на ходу и то и дело тер щеки и нос. Толя всегда трет щеки зимой — так ему мама велит, чтобы не отморозить.
    Толя подбежал к саням, сразу все сообразил, поднял руку и сказал:
    «Папа! Подожди! Я директора попрошу».
    И побежал к директору.
    Очень скоро Толя примчался обратно. Он еще издали махал рукавицей и кричал:
    «Не стреляй, папа! Оставить! Оставить!»
    «Ну что ж, оставим, — сказал Андрей Михалыч. — Только все равно нам его не выходить!»
    Сережа подошел к оленю. И Катя подошла. Он глядит на них, а из глаз бегут слезы. Плачет. Прямо как человек…
    Тут Сережа закусил губу чуть не до крови, сбросил пальто и давай с себя рубашку стягивать. Прямо на морозе стягивает рубашку, чтобы оленю завязать рану. Катя, глядя на него, даже зубами застучала от холода…
    «Не рви рубашку, — сказал Илья Назарыч, — не понадобится».
    Он снял с плеча свою докторскую сумку, промыл оленю рану, залепил ее чем-то — пластырем, наверно. Он ведь очень хороший врач: если берется лечить, то всегда вылечивает. Правда, здесь он считал, что и лечить не стоит, все равно оленю погибать…
    — А вот и не погиб! — заключила Катя. — Выходили. Мы его хлебом кормили. Он у нас смирный был — пока болел. А выздоровел, ушел в стадо и знать никого не хочет. Только вот одного Сережу еще подпускает… Вырос, красивый стал! Настоящий Богатырь! Ему даже рога оставили — в Москву на выставку его повезем!
    — А Толя? — живо спросила Светлина. — Он же, наверно, больше всех за ним ухаживал?
    — Толя?.. — Катя задумчиво покачала головой. — Нет. У Толи всегда всяких дел много. Он тогда доклад делал на дружине — «Каким должен быть пионер». В каникулы во Владивосток ездил, на слет. А еще о дружбе доклад делал. Он у нас в школе все доклады делает. Ему некогда. Светлана встала.
    — Катя, — попросила она, заглядывая в Катины глаза, — а можно мне того оленя посмотреть, а?
    — Ну что ж! — сказала Катя. — После обеда Сергей с отцом пойдет рогачей кормить, и мы за ними увяжемся. А там на солонцы проберемся. Он постоянно приходит соль лизать. Вот и увидишь, какой он красавец!
    — А их и летом кормят? Я думала, только зимой.
    — И летом. Чтобы панты лучше росли. А как панты снимут — то на подножный! Хватит с них и травы!
    Тихо в совхозе в полуденный перерыв. И в тишине кажется, что еще жарче пригревает солнце, еще нежней и слаще пахнут цветущие травы.
    Но перерыв недолог. Вот уже постучали в било на горе. Вот пришли машины с комбикормом, прогудели по улице, пугая поросят и гусей.
    А вслед за машинами спешит кладовщик Теленкин, отец Антона Теленкина, принимать комбикорм. Он невысокий, с брюшком, ходит, широко расставив руки, будто готовится схватиться с кем-нибудь врукопашную. Но лицо у него спокойное, румяное, и в морщинках около глаз ютится улыбка.
    Прошел в свою пропахшую формалином лабораторию Илья Назарыч, продымил трубкой по улице, ни на кого не глядя, не замечая ничьих поклонов. Такая уж у него манера: навесит брови на глаза и ничего не видит кругом.
    И далеко в оленьих парках-загонах запел рожок кормача Ивана Крылатова. Он пел, как птица, как необыкновенная птица с золотым горлышком, — протяжно, чуть-чуть печально, повторяя, две или три ноты.
    Девочки бежали по зеленым тропочкам через светлую, нарядную ореховую рощу. Поднялись на вершину сопки. Тут на открытом склоне серебрилось овсяное поле. Снова спустились, перепрыгнули через узенький, звонкий ручей… Вот и парк. Дорогу им преградила изгородь.
    — Иди за мной, — сказала Катя и побежала вдоль изгороди.
    Она приоткрыла маленькую тяжелую калитку, скользнула в щель, пропустила Светлану. Калитка захлопнулась за ними.
    Еле касаясь травы, девочки побежали вдоль ручья по склону. Ручеек вдруг разлился в маленькое круглое озеро. Над озером, под большими дубами стоял длинный навес, крытый тесом. Здесь лежали корма — сено, жмых, кукуруза… Сюда приходили олени зимой прятаться от буранов.
    Около навеса стояли длинные корыта. Девочки увидели Сережу. Он, деловито нахмурившись, ходил вдоль кормушек, разравнивал корм, отгонял воробьев и лесных горлиц, которые, заслышав рожок, стаями прилетали сюда обедать. Отец его и Кати, Иван Васильевич Крылатов, играл на рожке. И все это — и навесы с крышами, подкрашенными солнцем, и кормушки, и нахмуренный Сережа, и отец с запрокинутой головой и круглым рогом у рта, — все это отчетливо повторялось в пруду вместе с кромкой цветущей травы и куском синего неба.
    Девочки уселись на бугорке и притихли. Тайга молчала. Неохватный старый тополь чуть пошевеливал листьями где-то высоко над головами, почти в облаках.
    — Ну и дерево! — сказала Светлана. — У нас во Владивостоке таких не бывает. А что, если оно упадет и оленей задавит?
    — Этот тополь, наверно, пятьсот лет стоит, а может, и тысячу, — ответила Катя, — и никогда не падал. А теперь вдруг упадет? Да его и не свалишь ничем. Еще тысячу лет будет стоять… — И вдруг замолкла, темные глаза ее радостно раскрылись и стали круглыми: — Идут…
    Светлана вытянула шею и даже порозовела от волнения:
    — Где?.. Вижу, вижу…
    Рожок все играл, все повторял несложный напев: «ту-ру-ру, ту-ру-ру»… Звал оленей: убеждал их, что никакая опасность им не грозит, и даже, наоборот, они найдут здесь хороший обед…
    И олени шли. Они выходили из кустов, сторожко поглядывали во все стороны, шевелили ушами, останавливались, поднимая головы, слушали, не решаясь покинуть лесную тень. А рожок все звал, все манил и уговаривал. И олени опять шли, подходили все ближе и ближе. Коричневые влажные ноздри их вздрагивали, они чуяли теплый запах корма. Ярко-рыжие, с белыми пятнышками на спине и светлыми ветвистыми рогами, они вдруг все сразу стали видны на зеленой поляне. Красивое, нарядное стадо появилось из леса.
    Иван Васильевич отошел в сторонку: пантачи не любили, чтобы человек стоял возле, когда они едят. Зверь оставался зверем и никак не хотел стать домашним животным и дружить с человеком.
    — А где же тот, ваш… Гордец, что ли? — спросила Светлана шепотом.
    — Не Гордец, а Богатырь, — также шепотом ответила Катя. — Подожди, придет…
    — А как же… — начала было Светлана.
    Но Катя сделала ей знак помолчать.
    — Сережа! — негромко позвала она.
    Сергей не спеша подошел к ним и вопросительно уставился на сестру.
    — Вызови нам Богатыря. А? — попросила Катя. — Вот Светлане очень посмотреть хочется. А?
    Сережа взглянул на Светлану и кивнул головой. Он взял у отца рожок. Девочки поспешили за ним.
    — Аккуратней там! — строго сказал им вслед Иван Васильевич. — В загон не входите!
    Сережа, а за ним и девочки вышли из парка оленух и пошли куда-то в глубь леса, вдоль сквозной ячеистой изгороди. Тут было совсем дико: деревья, подлесок, кустарники — все росло, как хотело. И только оцинкованная изгородь, сквозившая среди зарослей, напоминала о том, что все это принадлежит хозяйской руке человека.
    Сережа подошел к изгороди, приложил к губам рожок и заиграл «У дороги чибис, у дороги чибис…» Задорная песенка полетела в тайгу.
    Богатырь ходил в дальнем углу парка. Он щипал траву, шевеля ушами, прислушиваясь ко всем шорохам и голосам, бродящим в тайге. Здесь было хорошо. Дикие запахи трав и цветущего кустарника леспедецы успокаивали, веселили, манили куда-то все дальше — в заросшие распадки, на вершины сопок, в приволье долин, где буйная трава поднимается до плеч, а иногда и до самых рогов…
    Но вдруг в этой зеленой солнечной тишине золотым голоском позвал Богатыря рожок… Олень прислушался, сердито фыркнул. Ему трудно было переносить присутствие людей.
    Однако рожок звал, и спокойствие было утрачено. Олень принюхался — запах овса и хлеба почудился ему; этот запах словно доносился вместе с ласковым и настойчивым зовом рожка. Олень фыркнул еще раз и побежал, закинув голову, туда где пел знакомую песенку рожок.
    — Ух, какой! — невольно охнула Светлана.
    Богатырь подошел гордой поступью, а высоко поднятые панты его, пронизанные солнцем, будто корона, светились на голове.
    — Вот какой наш Богатырь! — с гордостью сказала Катя.
    — Король-олень! — ответила Светлана. — Я такого в кино видела!
    А Сережа, перестав играть, глядел на него влюбленными глазами и молчал. А что говорить? И так видно, что это лучший олень в стаде.
    — На выставку в Москву поедет, — сказал Сережа. — Пусть и там на него люди полюбуются.
    — И Толя Серебряков тоже поедет, — вздохнула Катя. — Счастливый!

5

    Старший объездчик Андрей Михалыч Серебряков улыбался редко. Он глядел на людей холодно, внимательно и спокойно. Но зато если улыбался, то будто солнышко освещало его лицо, и тогда ни один человек не выдерживал, чтобы не улыбнуться ему в ответ. Только заслужить эту улыбку было очень трудно.
    Андрей Михалыч любил тайгу, знал зверей, был метким стрелком. Но хоть и был он хорошим стрелком, однако охотиться не любил. И только для волков у него всегда была приготовлена пуля.
    И очень любил Андрей Михалыч оленей. Ему непременно хотелось, чтобы все совхозные ребята стали оленеводами. Лучше и почетней этой работы он не знал. Иногда он брал ребят, тех, которые постарше, с собой в объезд, да и с другими объездчиками посылал — пусть привыкают к хозяйству, пусть приучаются понимать дело, пусть узнают и полюбят оленей. И особенно Андрею Михалычу хотелось, чтобы ездил в тайгу его сын Анатолий.
    — Вы с ним покруче, — тихонько наказывал он объездчикам. — Не церемоньтесь. Надо, чтобы он у меня настоящим мужчиной стал и хозяином настоящим. Учить ребят надо! Закалять надо!
    И, сжав жилистый кулак, потрясал им, показывая, как их надо закалять. Очень ему хотелось, чтобы его Толя вырос крепким, выносливым, неутомимым, чтобы он все знал, все умел и никаких опасностей и никакой работы не боялся.
    Но мать Толи, Евдокия Ивановна, смотрела на мужа жалостными глазами, в которых сразу начинали бегать слезинки, как только Андрей Михалыч заводил об этом речь. Она считала, что ни один парнишка в совхозе и мизинца ее сына не стоит. Ведь на Толю просто поглядеть и то сердце радуется — такой красивый мальчик! И первый ученик, и активист. А отцу все не так. А что не так? Подвигов, что ли, каких от него требует? Так ему же всего-то четырнадцатый год!
    Андрей Михалыч постоянно интересовался совхозными ребятами и всеми их делами.
    Вот и сейчас, проходя по двору, он остановился посмотреть на них. На спортивной площадке происходила необычная игра. Пионервожатый — молодой зоотехник Алеша Ермолин — учил их бросать аркан. Он собирал веревку кольцом, делал быстрое и сильное движение рукой — и конец веревки плотно захлестывал ветвистые рога в оленя, прибитые к столбику волейбольной сетки.
    Алеша несколько раз собрал и закинул аркан, будто играя, и аркан каждый раз ловкой петлей захватывал рога. Ребята нетерпеливо толклись около Алеши — каждому хотелось поскорей забросить аркан. Сережа Крылатов молча тянулся к вожатому. Толстый Антон отталкивал его. Антона отталкивал Васятка Сторожев. И Антон и Васятка кричали наперебой: «Мне! Теперь мне!»
    И даже одна девочка подошла — девочка в пестром сарафанчике, с русой головой и темными бархатными глазами.
    «Кто такая?.. Ага, да это Катюшка Крылатова. Крепкая девчонка подросла…»
    Но это все так. А что же Толя?
    Толя, как всегда, стоял впереди всех. Самый стройный, самый высокий из всех, белолицый, с крутым завитком, падающим на лоб, он стоял, приподняв подбородок.
    — Первый пускай Сергей! — скомандовал Толя. — Он больше всех с оленями возится. Пускай первый и учится.
    Антон обернулся к нему, обиженно оттопырив губы:
    — А я?
    — А ты — второй… Сергей, бросай! Только по команде. Гляди на меня — я махну рукой, и ты в это время бросай. Понятно?
    Сережа, весь красный, с заблестевшими глазами, уже торопливо собирал веревку.
    — А я когда? — спросила Катя.
    — В свое время или несколько позже, — ответил Толя и отстранил ее рукой. — Отойди, не мешайся.
    — Но я тоже хочу!
    — На всякое хотенье есть терпенье… Сергей, внимание! — Толя поднял руку. — Раз, два… три!
    Сережа размахнулся и бросил. Веревка крепко обвила волейбольный столб. Грянул веселый хохот.
    — Столбы арканить не надо, — сказал Алеша. — Столбы не убегают!
    Все снова рассмеялись.
    — Ничего, ничего! — Алеша потрепал Сережу по плечу. — Практиковаться надо. Побросай вот так подольше — глядишь, и получится. Ну-ка, еще!
    Сережа бросился собирать веревку.
    — Теперь Антон, — остановил его Толя, подняв руку.
    — Ну, я еще разок! Еще один разок! — взмолился Сергей.
    Он снова размахнулся и бросил. И снова веревка захлестнула столб.
    — Ловко! — завопили мальчишки и захохотали.
    — Теперь Антон! — кратко и властно сказал Толя.
    Андрей Михалыч стоял за кустами и смотрел. Вот кинул веревку Антон. Но веревка почему-то никуда не полетела, она, как удав, опоясала самого Антона. Хохот поднялся неудержимый.
    — Сам себя поймал! — кричали ребята.
    А девчонки визжали от восторга. Даже Алеша рассмеялся:
    — Ох! Сколько я вас учу арканить, а вы — вот что! Самих себя ловите!
    Антон между тем пыхтел и кряхтел, стараясь вылезти из веревки. Крики и хохот ребят доводили его до отчаяния, слезы подступали к глазам от конфуза и злости… И заплакал бы, но тут подошел Сергей, помог ему избавиться от веревки.
    Мальчики бросали аркан — Васятка, опять Сергей. Бросила и Катя разок, и опять Сергей. Еще раз попытался Антон — и снова Сергей.
    «Задорный парень», — подумал о Сергее Андрей Михалыч с какой-то странной завистью. Завистью? Почему? Неужели можно сравнить этого неуклюжего, молчаливого парнишку с его таким развитым, красивым сыном? По красоте в мать пошел. А по характеру, видно, в отца — крутенек будет. Вон как командует! Правда, Андрею Михалычу уже хотелось бы посмотреть, как бросит аркан Анатолий. Но веревку берет опять Сергей…
    Совсем близко, под цветущим жасминовым кустом, сидела беленькая городская девочка, та, что приехала погостить к завхозу Миронову. К ней подошла Катя и села рядом. Девочки сорвали по цветку жасмина и воткнули себе в волосы. Объездчик уже хотел уйти, так и не увидев, как его Толя бросает аркан, — дела ждали и звали. Но разговор Светланы и Кати заинтересовал его.
    — А Толя Серебряков умеет арканить? — спросила беленькая.
    Катя ответила не колеблясь:
    — Конечно, умеет. Чтобы Толя да не умел! Он все умеет.
    Этот нечаянно подслушанный разговор успокоил и обрадовал Андрея Михалыча.
    «Чтобы Толя да не умел»! — повторил он, усмехаясь, Катины слова и отошел никем не замеченный. — Ах ты, какая славная у Крылатовых девчушка растет!»
    Вожатый еще несколько раз показал, как правильно забирать в руку аркан, как, замахиваясь, отводить плечо, как бросать веревку, чтобы она летела туда, куда нужно, чтобы она крепко и внезапно настигала цель. Потом вытер платком пот с крутого лба и, улыбнувшись синими, узкими, косо поставленными глазами, передал аркан Толе:
    — Ну, теперь ты, командир!
    — Я? — переспросил Толя.
    — Да, ты, — повторил Алеша. — Ну-ка! Покажи ребятам пример.
    В это время по волейбольной площадке вдруг запрыгали тяжелые капли дождя, поднимая фонтанчики пыли. Ребята так увлеклись арканом, что не заметили, как на небо наползла большая туча. Дождь посыпался сразу, будто крупный горох.
    — Дождь! Дождь! — закричала Светлана. — Ой, скорей домой бежимте!
    Ребята помчались с площадки. Ветер подхватывал платья, надувал пузырем рубахи, срывал кепки, трепал волосы.
    На площадке остался один Сережа. Упрямо сдвинув брови и закусив губы, он собрал аркан и снова бросил. Дождь лупил его по плечам, по спине, барабанил по низко надвинутой на лоб кепке. Но Сережа еще раз бросил. И еще… В пятый раз… В десятый. И на одиннадцатый раз — ура! — аркан крепко захлестнулся вокруг рогов. У Сережи заблестели глаза, разошлись брови. Он в двенадцатый раз бросил аркан, и аркан снова захлестнулся вокруг рогов. Сережа засмеялся и, весь до нитки мокрый, шлепая по лужам босыми ногами, снова собрал аркан и снова закинул… Ему во что бы то ни стало хотелось научиться бросать аркан так же, как бросает Алеша!

6

    Ночью Сережа проснулся от удара грома. Что-то страшно затрещало, и синий свет молнии мгновенно осветил комнату. Мать вскочила:
    — Что такое? Что случилось?
    — Ничего не случилось, — спокойно ответил отец. Он стоял у окна и глядел, как на улице бушевала буря.
    — Если не случилось, то почему же ты не спишь? — подозрительно спросила мать. — Уж, видно, чего-нибудь опасаешься?
    — Опасаться можно всего, — ответил он. — А ты ложись. Какой толк не спать?
    Мать улеглась снова. А отец все стоял у окна, все к чему-то прислушивался, словно стараясь понять, разглядеть, что сейчас происходит там, в парках. В его напряженном взгляде, в покашливании — будто пересыхало в горле — было что-то такое, от чего Сережа забеспокоился. Он тихонько встал с постели и подошел к отцу.
    — Папка, ты что думаешь? — спросил он, заглядывая отцу в глаза.
    — Боюсь, не повредило бы чего, — ответил отец.
    — А что? Навесы? Кормушки? Или оленя может убить?
    — Все может.
    За окном глухо и грозно гудела тайга. В блеске молнии видно было, как раскачиваются вековые вершины, как волнуется подлесок всей массой своей листвы. Хлещет дождь, полосует тайгу, а тайга негодует, гудит, спорит с бурей и сама грозит кому-то… И кажется Сереже, что идет яростное сражение в этой черной, изрезанной молниями ночи.
    «Уничтожу-у-у!» — воет буря, неистово налетая на тайгу.
    И тайга отвечает, шумя листвой и размахивая вершинами:
    «Меня нельзя уничтожить! Я старая, дремучая тайга, я немало видела таких бурь! Бури налетают, проливаются дождем, рассыпаются громами — и пропадают! А я стояла и буду стоять — не трогай, не трогай моих старых дубов и тополей, не трогай!..»
    «Уничтожу-у-у!» — снова провыла буря.
    И вот где-то далеко в лесу затрещало большое старое дерево и упало на землю. Глухой стон прошел по тайге…
    — Буря деревья валит, — прошептал Сережа.
    — Да, — беззвучно ответил отец.
    Тут отец спохватился: чего же стоять и глядеть в черное окно, в которое хлещет дождь, и слушать, как гудит и шумит вековыми вершинами тайга? Все равно сейчас ничего предпринять нельзя.
    — Давай спать, Сергей. Утро вечера мудренее.
    Сережа снова забрался в постель. Но сон не приходил. Разные думы лезли в голову — воспоминания, мечты, дела прошедшего дня. Какая-то занозинка неприятно саднила в сердце. Какая заноза? Откуда? Отчего? Утро сегодня было хорошее. Рано, на заре, они с отцом ездили на покос, привезли клеверу. Росистые охапки были очень тяжелые, но зато какой воз они наложили, весь розовый от цветов! Сам бы ел такую траву!
    А что потом?
    И потом было хорошо. Ходили с Толей фотографировать срезку пантов. А потом Богатырь пришел на его рожок, и приезжая девочка Светлана видела это…
    Ах, да, Светлана… Вот тут занозинка. Вечером девчонки сидели на терраске, глядели сквозь мелко застекленное окно на сопки, затянутые дождем, и болтали. То и дело слышалось Толино имя: Толя, Толя… Да, конечно, с Толей ни один парнишка в совхозе не сравняется. Он и в тайгу с отцом ходил, и стрелял из отцовского ружья, и верхом ездить научился — его отец ему чаще всех лошадь дает. А как выступает! На каком хочешь собрании может речь произнести! Умный он… талантливый. И собой Толя — что говорить! — красивее всех из ребят. Не то что скуластый Сережа со своим носом бабкой…
    Ну хорошо. Пусть так. Пусть Толя всем взял, и в жизни он будет какую-нибудь большую работу работать. Может, и орден получит. Пусть так. Но неужели Толя один все дороги займет? Неужели, если Толя такой герой, то ему, Сереже, уж и ни успехов, ни интересных дел, ни открытий каких-нибудь в жизни не достанется?..
    Неправда! У Толи своя дорога, а у Сережи своя. Пускай Толя поплывет как большой корабль, а Сережа — как маленькая лодочка. Ну и что ж? Может, Толя будет управлять… ну, всей областью. А Сережа будет с оленями. Он будет приручать их, одомашнивать. Он будет изучать панты и все, что из них делают. И он, может быть, потом про это про все напишет книгу…
    А может, займется лимонником. Очень интересное растение — лимонник. Идет охотник по лесу, или зоолог, или еще какой человек, устанет, выбьется из сил. Тогда он садится, разводит костер и кипятит чай из лимонника. Выпьет кружку — и снова он бодрый, и снова может идти, двигаться, делать свое дело. Вот что такое лимонник! Химики уже занимаются им. Может, и Сережа возьмется за это и какое-нибудь открытие сделает.
    А то еще — женьшень. Везде на научных станциях уже сажают плантации женьшеня. Говорят, похуже дикого получается. А может, Сережа начнет изучать, как и где растет дикий женьшень, и создаст саженному точно такие же условия, и у него женьшень вырастет таким же драгоценным, как те редкостные корни, которые люди находят в тайге…
    А Светлана пусть глядит на одного Толю Серебрякова. И все пусть глядят только на него одного и только про него говорят. Сереже этого ничего не нужно…
    Так успокоил себя Сережа и уснул. А занозинка в сердце осталась. Ну и пусть осталась. Пусть сидит там, о ней знает только Сережа. И не узнает больше никто и никогда.
    Ветер гулял по совхозной улице. Домики словно прижались к земле, испугавшись бури, и закрыли глаза. Ни одно окно не светилось, только лампочки на столбах жмурились и мерцали, словно пытались разглядеть что-нибудь сквозь дождь.
    Лишь в одном домике, возле кладовых, еще горел огонь. У кладовщика Теленкина сидели гости. Гости эти были случайные. Шли по своим делам биологи с научно-исследовательской станции. Недалеко от совхоза их застала гроза, и они остались переночевать.
    Это были знакомые люди. Один — молодой практикант Саша Боровиков. Другой — научный сотрудник станции, шутник и балагур Борис Данилыч Шляпников. Они сидели с гостеприимным Антоновым отцом за накрытым столом и без конца вспоминали и рассказывали разные истории и необыкновенные случаи из своей бродяжьей таежной жизни. Рассказы порой были страшные, но больше веселые и смешные. Хозяйка, мать Антона, сначала все прогоняла их всех спать, а потом и сама уселась с ними за стол и смеялась так, что даже охала и стонала от смеха и все повторяла:
    — Ну и шут вас возьми! Ну и чудаки-рыбаки!
    Антон давно поужинал. Мать накормила его кашей, творогом и молоком, сунула, украдкой от отца, конфетку и велела лечь спать. Послушный Антон сейчас же улегся. Но как же он мог уснуть, если в соседней комнате происходили такие интересные разговоры!
    Плотный ужин, теплая постель, шум дождя за окном — все нагоняло неодолимую дремоту. Однако Антон сопротивлялся, он слушал, приподняв голову над подушкой… Но, послушав минут пять, падал на подушку, побежденный сном. Так и мешались сны и рассказы, а где сон, где рассказ, Антон уже и не пытался разобрать. То шла речь о медведе, который ловил лапой крупную рыбу кету. На перекате вода мелкая — вот тут он ее и хватает. Рыбу съест, а хвост и голову бросит. А еще видели, как медведь на речке баловался. Сначала шлепал лапами по воде, смотрел, как взлетают брызги, а потом уткнулся носом в воду и давай бурлюкать — вот как маленькие ребятишки делают, когда не хотят пить молоко…
    А другой раз сядет бурый где-нибудь на сопке, подопрется лапой, глядит куда-то вдаль и думает. О чем думает? Ну, человек и человек…
    И вот Антон уже видит этого медведя.
    «О чем ты? — спрашивает он. — Скучаешь, что ли?»
    Медведь повернулся к нему, поглядел:
    «Да, скучаю. Зима скоро…»
    Антон вздрогнул, протер глаза. Вот еще, медведь приснился. А разговор за столом идет уже о каком-то домике в лесу, о каком-то лабазе.
    — …Недели три мы там прожили, — рассказывает Борис Данилыч, — пернатых изучали, записи вели… За эти три недели наш Саша ухитрился так приучить птиц, что они вокруг дома с утра до ночи кружились…
    — Опять вы, Борис Данилыч! — жалобно отзывается Саша. — И когда уж вы про это забудете!..
    Но голос матери с живостью прерывает его:
    — Ну, ну, Борис Данилыч, и что же?
    — Харчей не напастись было, — мягко и негромко продолжает Борис Данилыч. — Он им и каши и мяса. Другой раз придешь обедать, а обеда нет — все птицам скормил! А птицы так целыми стаями к нам прилетали — и сойки, и сороки, и щеглы, и горлицы…
    И уже речь его не слышна — шелест крыльев заглушает ее. Антон видит солнечное крылечко, а на крылечке стая птиц — рябенькие, красногрудые, с лазоревыми перьями на крыльях… Щебечут, стрекочут, перекликаются… И все клюют корм. А на крыльце сидит Борис Данилыч, держит в руках лесную сизую горлинку и красит ей шейку лиловой краской, а крылышки — красной.
    Дружный смех разбудил Антона.
    — Вот Саша и поймал ее. «Товарищи! Новый вид горлинки! Это я открыл!» А мы тоже смотрим, удивляемся — что за дивная горлинка у нас появилась? Дня через три прихожу — Саши нет. Достаю ключ — он у нас всегда около двери, под крышей, висит. Открываю. На столе записка: «Презираю!!!» — с тремя восклицательными знаками. А тут дождь прошел, лиловая-то краска — чернила это были — осталась, а красная с крыла почти вся смылась. Ну, он и догадался!..
    Все засмеялись снова. Но Антон как ни старался понять, о чем шел рассказ, так ничего и не понял. Он подложил руку под щеку и сладко уснул, хотя в незавешенное окно сверкала молния и гром рассыпался над самой крышей.
    Всю ночь гудела тайга, раскалывалось над нею небо и с грохотом обрушивался на нее дождь. Но с рассветом внезапно все утихло, будто и не было ничего, будто сопкам и лесу все это приснилось душной и темной июльской ночью. Тучи умчались в ущелья Сихотэ-Алиня. В тайге поднялся белый туман — предвестник погожего дня. Деревья, как призраки, стояли неподвижно в густом мареве, отдыхая от ночной тревоги.
    Вышли олени из-под навесов, из-под густых крон, из зарослей, где спасались от дождя и бури, замелькали, как тени, осторожные, бесшумные… А когда загорелась заря и туман рассеялся, что-то неожиданное, что-то новое увидели они в парке. Огромный тополь, который стоял у изгороди, рухнул. Он давно уже сгнил изнутри и только ждал бури, чтобы упасть. Тяжкий неохватный ствол с грубой рубчатой корой обрушился на изгородь и повалил ее. Широкий выход открылся из парка в глухие зеленые, еще не хоженные долины, полные свежести и просторов…
    Несмело, принюхиваясь, подошли олени к пролому. Тайга позвала их. Этот зов диких распадков и веселых вершин, гремящих ручьев и привольных пастбищ, зов бестропья, безлюдья, зов свободы острее всех почувствовал выхоженный людьми Богатырь. Он все забыл — и корм, который брал из человеческих рук, и песенку Сережиного рожка, и навесы, спасавшие его от ливней и буранов… Он забыл все и первым, перешагнув через упавшую изгородь, скрылся в тайге. А за ним, перегоняя друг друга, ушло из загона и все стадо.
    Рано утром прискакал объездчик Андрей Михалыч из парков прямо к директору. И сразу, будто по телеграфу, всему совхозу стало известно, что из второго парка ушли олени. Совхоз зашумел. Забегали рабочие — кормачи, варщики, приемщики пантов, объездчики… Директор Роман Николаич приказал всем немедленно садиться на лошадей и спешить в тайгу на облаву. Поспешно собирали заплечные сумки — в тайгу нельзя уходить с пустыми руками. Котелок, спички (обязательно спички!), нож, кусок хлеба и еще какой-нибудь еды на всякий случай, если придется задержаться в тайге.
    Андрей Михалыч забежал на минутку домой. Евдокия Ивановна, толстая, рыхлая, еще полусонная, открыла ему дверь.
    — Как ты топаешь! — поморщилась она. — Ребенок спит…
    — Весь совхоз на ногах, а «ребенок» спит! — рявкнул Андрей Михалыч. — Анатолий!
    Толя открыл глаза.
    — Ты что, разве не слышишь, что в совхозе тревога?
    — Ну, а ему-то какое дело? — возразила Евдокия Ивановна. — Что это ты, Андрей Михалыч, со своими зверями никому житья не даешь? Что он, загонщик, что ли? Или рабочий в совхозе?
    Но Андрей Михалыч не слышал ее.
    — Собирайся! Олени ушли! — приказал он Толе.
    — Куда это ему собираться? — рассердилась Евдокия Ивановна. — Еще чего? Рад совсем замучить ребенка!
    Но Толя не ждал, когда ему скажут второй раз: отец не любил повторять сказанного. С сожаленьем оставил он теплую постель. Двигаться надо было быстро, быть готовым прежде, чем его снова окликнет отец. Мать смотрела, как он одевается, как спешит, не попадая в рукава, как преодолевает дремоту, которая разлита по всему его телу… Подавала ему сапоги, рубашку. И не переставая ворчала:
    — И что за характер у человека! Сам покоя не знает и другим не дает. И чего он каждый раз мальчишку за собой тащит? Загонял совсем!
    — Готов? — прогремел Андрей Михалыч, заглядывая в комнату.
    — Готов! — торопливо ответил Толя, натягивая старые сапоги с короткими голенищами. Эти сапоги он надевал только в тайгу — ведь туда в хорошей-то обуви не пойдешь!
    — Отправишься с рабочими. Будешь помогать в засадах. Да не мешкай здесь!
    — Нет, папа! Я сейчас же!.. — ответил Толя. Мать глядела на Толю горестными глазами.
    Была бы ее воля — она бы немедленно уложила Толю в постель. Ведь еще такая рань! Потом, выспавшись, они сели бы вместе пить чай с вареньем. Потом Толя почитал бы книжку, поиграл бы с ребятами в волейбол, сбегал бы искупаться… Ведь каникулы у ребенка, а никакого отдыха он не видит!
    Но жизнь направляет отец. Твердая рука у Андрея Михалыча, ни в чем его не переспоришь!
    Толя оделся, мимоходом заглянул в зеркало и поправил кепку, надев ее на брови и набок — ему казалось, что так у него более отважный вид. И — ни чая, ни варенья. Он смелый охотник, закаленный таежник. Все. Толя затянул потуже свой широкий ремень и пошел.
    — Подожди! — Евдокия Ивановна схватила его за плечо. — А что же ты с собой ничего не берешь? Куртку надень!
    Толя отмахнулся:
    — Сейчас солнце пригреет — на что мне куртка? Таскать ее в такую жару.
    — А поесть?
    — Ну, отец взял же…
    — И ты возьми!
    Мать достала из кухонного шкафа кусок белого хлеба, намазала его малиновым вареньем — только вчера сварила это варенье!
    — Ну, куда я возьму? В руках буду носить?
    — А вот отцову полевую сумку возьми!
    Она сняла со стены желтую полевую офицерскую сумку на длинном ремне, оставшуюся у отца после войны. Сунула туда сверток с хлебом, сунула еще что-то и подала Толе. Толя вскинул ремень через плечо и побежал на широкий совхозный двор, где уже собрались рабочие.
    «Сережа небось спит, — подумал он, — а тут вскакивай, беги…»

7

    Свежее ясное утро вставало над сопками. Дороги, домики сотрудников, белые заборы панторезных загонов, сушильный сарай со сквозными ребристыми стенами — все было облито розовым светом зари. Веселое утро сразу отогнало мрачные мысли и рассеяло досаду.
    «Спят! — уже презрительно подумал Толя. — Ребятишки!»
    Но тут же от изумления широко раскрыл свои красивые, с длинными ресницами глаза. Сережа Крылатов уже стоял в толпе рабочих с маленьким, защитного цвета мешком за спиной, в грубых сапогах, в стареньком пиджаке, подпоясанном ремешком, готовый к походу. К поясу у него был привязан котелок, а через плечо и грудь перекинута сложенная кольцом веревка — аркан.
    — И ты? — чуть снисходительно сказал Толя, осматривая его снаряжение.
    — А как же? — хмуро и озабоченно ответил Сережа. — Ведь из нашего парка олени-то ушли.
    — Из второго? — встрепенулся Толя. — И Богатырь?
    — Да, видно, и Богатырь.
    — Послали на выставку! Поздравляю! И чего смотрели объездчики? И что твой отец смотрел? Удивляюсь.
    Сережа промолчал. Ни объездчики, ни отец его не могли знать, что тополь, стоявший здесь с тех пор, как стоит совхоз, и до совхоза стоявший много лет, упадет и сломает изгородь. Но объяснять этого не хотелось. Толя и сам знает, что зря говорит, просто берет его досада из-за Богатыря.
    Да и что тут говорить, спорить, разводить какой-то вздор! Ушел лучший олень, ушел Сережин любимец, выхоженный им. Где взять другого с такими рогами? Хороших пантачей и без него немало, но таких красивых, как Богатырь, пожалуй, все-таки нет!
    Жалко и отца — будет очень расстраиваться, если не найдут и не загонят Богатыря. Но больше всего — обидно! Ну как же это он мог уйти? Ведь его здесь спасли от смерти! Ведь он ел хлеб из Сережиных рук, ведь Сережа утирал ему слезы, когда тот лежал совсем беспомощный и плакал от боли! И вот — ушел. А Сережа надеялся, что этот олень к нему привык, что он к нему даже как-то привязан. А вот же — нет! Зверь так и остается зверем!
    Разбуженные переполохом, вышли из домика завхоза биологи. Саша был молчалив, ему хотелось бы еще поспать. Но Борис Данилыч весело и бодро поглядывал вокруг своими острыми медвежьими глазками. Погладив аккуратную круглую белокурую бородку, он оглянулся кругом:
    — Эко утречко! А? Три жизни жил бы, и все бы мало!
    — А вы-то куда встали? — попробовал удержать их гостеприимный кладовщик Теленкин. — Вам оленей не ловить.
    — А нам другую живность ловить — птиц, жуков, змей, если хотите…
    — Ну, этого мы не хотим! — засмеялась мать Антона. — Такого добра нам не нужно!
    Антон услышал их разговор, тоже вскочил с постели и подбежал к окну. Биологи уходят — эх, жалко! Но что такое во дворе? Почему народ собирается? Что случилось?..
    Среди рабочих он увидел Толю и Сережу. И тотчас принялся искать свои штаны и рубашку — Антон никогда не помнил, где он оставил их, ложась спать.
    Первыми тронулись в тайгу верховые. За ними отправились рабочие, которым не досталось лошадей. Андрей Михалыч разделил загонщиков на отряды и распределил, кому и куда идти.
    — А вы пойдете за Крылатовым, — сказал он ребятам. — Не шуметь и не отставать.
    Сережа и Толя молча шагали по тропке за Иваном Васильичем. В тайге попискивали бурундуки. Изредка задетая ветка осыпала густым дождем голову и плечи. Толя вздрагивал, сердился. Его полотняная рубашка сейчас же намокла и прилипла к плечам. А Сережа даже не замечал этого дождя: старый пиджачок промокал не скоро. Да если бы и промок, Сережа не заметил бы. Он смотрел в заросли не отрывая глаз — не мелькнет ли где пестрая спина, не прошумят ли в листве ветвистые панты. Сердце его горело от обиды на вероломного зверя.
    Шли осторожно, прислушиваясь, приглядываясь. Вдруг сзади послышались чьи-то шаги — кто-то бежал, задевая ветки, топая и спотыкаясь. Кто же это бежит так неуклюже и шумно?
    На тропке показался Антон. Он пыхтел, щеки и уши его раскраснелись. Куртка была распахнута, ворот рубашки расстегнут. За плечом, стуча по спине, подпрыгивал туго набитый школьный ранец.
    — Антон! — удивился Сережа. — И ты?
    — Ага, — ответил Антон, — и я… Эта… как ее…
    Толя, увидев Антона, нахмурил тонкие брови и по-отцовски сверкнул синими глазами.
    — В чем дело? — строго спросил он. — Кто тебе разрешил?
    Антон поглядел — на него кротким телячьим взглядом:
    — Ну, Толя… Ну, я… а? Я тоже помогать буду. Я тоже загонять… эта…
    — «Эта, эта»! Ты не загонишь, а только распугаешь. Да еще и сам потеряешься. Ищи тебя тогда!
    — А я… с тобой. Толя смягчился:
    — А если я сам заблужусь, тогда что?
    Антон заулыбался и стал похож на румяный колобок, убежавший от бабушки и от дедушки.
    — Ну и что же? А заблудишься — пропадешь, что ли? Ну и я с тобой не; пропаду. Вот и все дело.
    Толя скрыл улыбку и пошел вперед, проворчав:
    — «Все дело, все дело»! Нянчись там с тобой…
    А Сережа был рад, что Антон тоже пошел с ними в тайгу. Народу больше — веселее, и Богатыря скорей найдут. А чего с Антоном нянчиться? Да и где ж там нянчиться? Не ночевать же они идут в тайгу!
    Облава широким кольцом развернулась по лесу. Старые кормачи знали, что олени, привыкшие к паркам и кормушкам, не уйдут далеко. Так и случилось. Олени паслись на склонах ближайших сопок; то там, то здесь мелькали их темно-бурые, с желтыми пятнами спины. Увидев людей, они настораживались, сбивались в кучки, убегали. Но вовсе не подозревали, что, убегая, они возвращаются из тайги в совхозные парки, за высокую изгородь.
    Оленей гнали, сбивали в стадо, осторожно пугали из кустов, выгоняя на дорогу. По тайге слышались отдаленные голоса, крики…
    Иван Васильич шел, не оглядываясь на ребят.
    — Всех не загнать! А, папаня? — крикнул Сережа отцу, скрывшемуся где-то впереди, в густых зарослях.
    — Загоним! — отозвался отец. Голос его слышался уже где-то далеко на сопке. — Глядите там, не отставайте!
    — Нам бы нашего отыскать! — сказал Сережа. — А если не найдем, кого же тогда на выставку-то?
    — Эх! — с досадой отозвался Толя. — Проспали оленей! Если бы смотрели лучше…
    Сережа не дал договорить. Он вдруг, раскинув руки, задержал товарищей на тропе:
    — Олень… — Голос у Сережи дрогнул. — Мой… наш…
    Из чащи, подняв красивую рогатую голову, глядел на них Богатырь.
    — Заходи, — скомандовал Толя шепотом, — окружай!
    Ребята бросились в чащу, стараясь обойти оленя.
    Богатырь стоял, будто не зная, бежать ли ему туда, куда гонят его ребята, или повернуться и уйти еще дальше, в неизвестное приволье.
    — Богатырь!.. Богатырь!.. — ласково звал то Сережа. — Что ты, милый… Домой пойдем, Богатырь…
    Богатырь поводил ушами. Голос был знакомый, хороший голос, добрый. С этим голосом связано успокаивающее поглаживание по спине, соленые куски хлеба… Может, все-таки пойти на этот голос?
    Неожиданно что-то звякнуло. Жесткий звук ударил по нервам. Олень вздрогнул, замотал рогами и в три прыжка исчез в густом подлеске.
    — Кто спугнул? — гневно закричал Толя. — Кто?!
    — Это не я, — торопливо ответил Антон. — Эта… сумка у меня…
    — Не ты? Сумка твоя? — Толя готов был отколотить его. — Вот как дам сейчас по этой твоей сумке!
    — Ребята, — взмолился Сережа, — догоним его!..
    Сережа мгновенно забыл наказ отца не отставать, держаться рядом. Как он мог сейчас помнить об этом? Он увидел Богатыря — разве можно упустить его? И, не оглянувшись на ребят, он бросился за оленем в чащу.
    Толя погрозил Антону кулаком и побежал за Сережей. Антон чуть помедлил, посопел: может, вернуться на тропу? Но тут же, откинув трусливую мысль, пустился догонять товарищей, пригнув голову и придерживая рукой жесткую, набитую припасами сумку.
    Продравшись сквозь заросли малины и орешника, ребята вышли на полянку. Неясное очертание оленя мелькнуло и исчезло за елками.
    Сережа в азарте кинулся в ельник. Богатыря не было. Он тихо позвал его, прислушался. А может, то и не олень был? Может, белка, прыгнув, раскачала ветки…
    — Надо найти следы, — решил Сережа, — и тогда — по следам…
    Он обошел ельник, вернулся на полянку. Толя уже сидел здесь на стволе упавшего дерева, обросшего грибами и мхом. Он поглаживал большую царапину на голом колене. Плечо выглядывало сквозь разорванную рубашку.
    Около него, с облегченьем сбросив свою сумку, сидел на траве, привалившись к стволу, Антон. На лице его, похожем на колобок, сияла радость — наконец-то он может посидеть, наконец-то набитая сумка не стучит ему по спине. И куда торопиться? Стадо все равно загонят, а Богатырь все равно ушел…
    Сережа, внимательно разглядывая траву, медленно побрел по зеленой, нехоженой полянке. Он еще надеялся найти следы пробежавшего где-то здесь Богатыря.
    — Эх, и ободрался же я! — сказал Толя, поглаживая коленку. — Саднит — терпенья нет.
    — А ты… послюни, — посоветовал Антон. Толя послюнил.
    — И рубашку разорвал, — продолжал он. — Вот она, тайга-то! Не шутки. Надо на тропу скорей выходить, нечего тут… Хорошо, хоть девчонки не увязались.
    — А почему ты думаешь, что они не увязались? — вдруг раздался Катин голос.
    Толя так живо обернулся, что чуть не свалился с валежины.
    На другом конце дерева, на изогнутом его корне, сидели, держась друг за дружку, Катя и Светлана. Светлана иронически спокойно выдержала его взгляд. А Катя заливисто, от всей души, рассмеялась.
    Антон вытаращил на них круглые глаза:
    — А откуда же вы… эта… как ее?
    — А вот оттуда! — задиристо ответила Светлана. — Вы должны оленей загонять, а мы нет? Ага?
    — Загонщики! — проворчал Толя, стараясь не показать своего разорванного рукава. — Кого загонять-то? Богатырь ушел — найди вот его!
    Сережа, издали посмотрев на девочек, незаметно улыбнулся. Значит, Катя не спала, значит, она тут же вскочила и побежала за ним следом в тайгу. А Светланка, конечно, тотчас за ней увязалась… А что это у нее? Папка для растений? Ага, гербарий в тайге собирать решила!..
    Улыбнулся и ничего не сказал. И тут же увидел на влажной несмятой траве след оленя, отчетливый след, пересекающий поляну.
    — Нашел! — закричал Сережа. — Вот они — копыта!
    И побежал туда, куда уходил след, — в густой подлесок, перевитый актинидиями, крепкими лианами с пышной листвой.
    Толя вскочил. Ему было досадно, что Светлана увидела его исцарапанным и ободранным, и еще досаднее, что не он нашел след оленя. Почему этот Сережка всюду суется? Толя и сам бы нашел. Посидел и нашел бы. А ему все надо первым!
    И, стараясь скрыть кипучую досаду, Толя закричал:
    — За мной! По следу!
    Толя поднял руку, еще раз прокричал «За мной!» и бросился в чащу, как бросается полководец в битву. Антон, Катя и Светлана побежали за ним.
    И никто из этих азартных загонщиков не подумал о том, что тропа осталась где-то далеко и что давно уже не слышно ни голосов загонщиков, ни рожков. На минутку задумался об этом только один Антон:
    «Уходим и уходим. А как обратно?»
    Но тут же успокоил себя:
    «А Толя? Толя с нами — выведет».
    И весело побежал вместе со всеми, придерживая рукой стучащую по спине сумку, в глубь тайги, в зеленые веселые заросли, залитые солнцем.
    Иногда откуда-то издалека доносился голос Ивана Васильича; он кричал что-то — может, окликал ребят… Но им некогда было отвечать: пока кричишь — Богатырь совсем уйдет.

8

    А в тайге шла своя обыденная жизнь.
    На большой могучей черемухе, словно огромная нелепая птица, сидел черный с белой грудью медведь. Он обламывал ветки, объедал еще незрелые горчайшие ягоды и чавкал от удовольствия. Съел ягоды — ветку подложил под себя. И потянулся за новой, за той, на которой было погуще ягод. А пустых, объеденных веток под ним была уже целая охапка, и медведь сидел будто в гнезде.
    В полуденном зное цвела, дышала и словно справляла радостный пир жизни богатая полутропическая приморская тайга. Крупнолистые дубы, прямые, как мачта, поднимали к облакам широкие кроны. Стройные светло-серые стволы бархатного дерева нежно голубели в тени торжественных кедров и широких отцветающих лип. Живописные диморфанты красовались веерами своих вырезных листьев. Дикий виноград, актинидии, лимонник висли на ветках деревьев, спускались гирляндами со старых елок, переплетали подлесок… Ходила по вершинам белка. Стадо кабанов нежилось у ручья на влажном глинистом бережку. Мелькали, как желтые тени, косули, карабкаясь вверх по базальтам. И где-то в заповедной глуши, в недоступных местах отдыхал полосатый рыжий уссурийский тигр…
    Медведь уложил уже два «гнезда» на черемухе, собрался перелезть на третий сук. И вдруг застыл, не донеся до рта ветку. Маленькие глаза его забегали, сверкая белками. Уши встопорщились.
    Из чащи выбежал олень. Почуяв медведя, олень ринулся обратно и мгновенно исчез. Медведь потащил было ветку, но опять застыл и засверкал белками — по тайге шел человек.
    — Вот его следы! Вот они! — закричал Толя, выбегая вслед за оленем. — Ребята, за мной!
    Медведь мешком свалился с дерева и бесшумно скрылся в кустах.
    Толя увидел черемуху, усаженную «гнездами»…
    — Медведь… — прошептал он. И вдруг закричал зазвеневшим голосом: — Ребята! Где вы?
    — Мы здесь! — отозвался Сережа, выбегая к Толе. — Где след?
    — Тише! Спокойно! — Толя, подняв руку, остановил ребят. — Здесь где-то медведь… Ветки свежие — недавно ушел…
    И показал Сереже «гнезда» на дереве.
    — Да это же такой… не вредный… — начал было Сережа.
    — «Не вредный»! — перебил Толя. — А ты почем знаешь?
    — Он же людей не ест… Толя рассердился:
    — Без тебя известно, что не ест! Ну, а мало ли что ему в голову придет? Кабы у нас ружье было… А так — палкой, что ли, драться с медведем? Ты, Сергей, прямо как маленький!
    Светлана, а за ней и Катя подбежали к ребятам.
    — Где медведь? Ой, где? — испугалась Светлана и, схватив Катю за руку, начала оглядываться во все стороны.
    — Где медведь? — словно эхо, повторил Антон.
    — Да вот только что на черемухе сидел. — Толя небрежно кивнул головой в сторону черемухи, усаженной медвежьими «гнездами».
    Светлана вздрогнула и прижалась к Кате. Кате тоже сделалось не по себе. Она широко раскрыла испуганные бархатные глаза и закусила губу.
    Ребята постояли, послушали. В тайге дремала жаркая солнечная тишина.
    Толя провел рукой по вспотевшему лбу, поправил кепку. То же самое, глядя на Толю, сделал Антон.
    Катя вдруг засмеялась:
    — Анатолькино зеркало!
    Катин смех прозвучал так неожиданно и весело, что лесные страхи сразу исчезли. Толя улыбнулся:
    — Что, испугались медведя? А я гляжу — поддадутся панике или нет? Ну, так и есть: девчонки задрожали. Эх, вы!
    Толя еще раз оглянулся на черемуху и пошел в сторону от нее.
    — А Сергей-то меня успокаивает! — продолжал он весело. — «Он не вредный, он не вредный!» А как будто я сам не знаю, что этот черный одни ягоды да желуди жрет!
    Сережа смутился и опустил ресницы. Ему стало неловко. Да, вот уж взялся Толю успокаивать, как будто Толя и в самом деле мог испугаться. Ну, зато сам и остался в дураках. Его щеки и уши медленно и горячо покраснели.
    — Вот Тольян! — засмеялся Антон. — Разыграл нас!
    — А пока разыгрывал, олень совсем скрылся! — сказала Катя. — Где он теперь?
    Сережа нахмурился:
    — Он здесь где-нибудь, далеко не уйдет. Стоит где-нибудь за кустом, бродяга! Пошли, ребята!
    — А куда? — спросил Антон. — Разве мы знаем?..
    Толя оглянулся на него:
    — Если ты не знаешь, то и никто не знает? Он стоял и застегивал пуговку на рубашке.
    Пуговка почему-то никак не застегивалась.
    — Очень просто, — сказала Катя. — Если медведь ушел туда, — она махнула вправо, — то нам надо сюда. — Она махнула влево и поглядела на Толю. — Правда же?
    Но Толя словно не слышал. Он застегнул наконец пуговку и коротко сказал:
    — Ребята, за мной! И пошел влево.
    Ребятам не раз приходилось бывать в тайге, они знали тайгу. Но сегодня день такой был веселый и так радостно все цвело в лесу, будто они вошли в какой-то богатый, никогда не виданный сад. И чем дальше шли, чем выше поднимались на сопки, тем богаче красовались жасминовые, одетые цветами кусты, тем радостней серебрились листья актинидии-коломинты…
    А Светлана совсем притихла. Она глядела вокруг изумленными и счастливыми глазами. Как хорошо в тайге! Можно с утра до ночи так бродить по лесным полянам, по солнечным склонам и прохладным распадкам…
    — Ребята, следите за клещами, — предупредил Толя. — Вот на меня один уже забрался…
    Он щелчком сбил с рукава маленького серого проворного клеща.
    — А я уже трех сбросила, — сказала Катя. Светлана испугалась:
    — Где клещи? Какие клещи?
    — А вот же по тебе… эта… бежит… — Антон показал ей клеща, который бежал вверх по подолу ее платья.
    Светлана завизжала и растопырила руки, боясь дотронуться до клеща — такой он был противный, такой отвратительный! Она визжала и кричала, а клещ между тем бежал все выше по платью.
    — Ну, чего ты? — спокойно и грубовато сказал Сережа. Он снял клеща и раздавил его. — Вот и все. Чего их бояться? Только гляди, чтобы не впиякались. А так — что же они? Пустяк.
    — Да, пустяк! — возразила Светлана. — А вот же еще один ползет. Ай!
    — Что ж ты все и будешь визжать? — засмеялась Катя. — Их тут много. Не бойся. Сбрасывай их — и все! Ну?
    — Барышня в тайге, — иронически заметил Толя, не останавливаясь и не оглядываясь на Светлану.
    — Ничего не барышня! — тотчас отозвалась Светлана. Она упрямо тряхнула головой, закусила губу и, содрогаясь от отвращения, сбросила с себя клеща.
    — Ну чего ты? — сказал ей Антон. — Они… эта… даже хорошенькие, если привыкнешь.
    — Ой, Антон, — простонала Светлана, — только замолчи! «Хорошенькие»! Разве к ним можно привыкнуть?
    — Ну, еще как привыкнешь-то! — ответила Катя. — И замечать не будешь. Сбросишь и внимания не обратишь. Это весной их много — ух, до чего много! Прямо не пройдешь ни по лесу, ни по траве. И весной они опасные, а сейчас ничего.
    Катя была права. Светлана очень скоро привыкла почти механически сбрасывать с себя клещей. Но хорошенькими они ей все-таки не казались. Да и до них ли было! Светлана не напрасно взяла папку для растений: кругом росло множество незнакомых ей трав и цветов.
    — Вот какой-то беленький!.. Как он называется?
    Это был нежный белый цветок. Ботаники почему-то дали ему грубое имя: по-латыни — цинанхум, а по-русски — собакодав. Светлана была бы огорчена, если бы ей сказали об этом. Но, к счастью, никто из ребят не знал его названия. Светлана сорвала цинанхум, полюбовалась им и спрятала в папку.
    Ее манили желтые и красные лилии с чашечками, полными тепла и света. Иногда среди солнечной тишины на полянке ее останавливали дремлющие в полуденной жаре бледно-голубые, густо-лиловые и почти черные ирисы…
    В одном месте она задержалась и далеко отстала от ребят, потому что долго отрывала от ствола большой бархатный ярко-оранжевый трут.
    — Куда ты его? — уговаривала ее Катя. — Брось. Надоест таскать.
    Но Светлана все-таки оторвала трут и завязала его в фартук, потому что в папку он никак не влезал.
    — Какого добра… — сказал Антон. — Они у нас тут… эта… на деревьях сколько хочешь растут.
    — Ну, а у нас на домах не растут!
    — Отстанешь еще раз — ждать не будем, — предупредил Светлану Толя. — Мы за оленем пришли, а не за трутами твоими… Ребята, — вдруг закричал он, — вперед! Там что-то рыжее мелькнуло!
    Солнце перевалило за полдень. Гоняясь за оленем, ребята вышли на отлогий склон. Буйные заросли белого дудника скрыли их с головой — дудник на три метра поднимал от земли свои корзинки душистых соцветий.
    — В какой лес мы попали! — с изумлением вздохнула Светлана. — Смотрите, над головой белые кружева, а сквозь них синее небо!
    Над цветами вилось множество бабочек и жуков. Тут были и кирпично-красные бархатные перламутровки, у которых на крыльях сияло пятнышко, словно кусочек перламутра. И черные пяденицы с белыми глазками. И жуки бронзовики… Один такой жук пролетел прямо над головой Светланы; он жарко сверкал под солнцем, будто это не жук летел, а до блеска начищенный кусочек меди.
    — Сережа, ты посмотри какой, а? — Светлана погналась было за жуком. — Я поймаю… для школы!
    Но Сережа не обратил никакого внимания на жука. Он остановился и озабоченно оглянулся кругом:
    — Толя, а как думаешь, мы далеко от дома?
    Толя, сдвинув кепку, оглянулся тоже:
    — Да…
    Старые деревья тихо стояли, заслонив горизонт зелеными шапками. Густой подлесок теснился у их подножий. Белая долина кружевных дудников сбегала к распадку. А там снова начиналась чаща.
    Антон, не дожидаясь, пока Толя решит, куда им теперь идти — дальше в тайгу или поворачивать к дому, — тяжело шлепнул на землю сумку и так же тяжело сел на землю и сам:
    — Уморился… Жара…
    Он снял кепку, положил на траву. Снял курточку…
    — Посмотрите, — прыснула Катя, — Антон на дачу приехал!
    Светлана засмеялась тоже. Но Толя небрежно взглянул на него и нахмурился:
    — Как же это мы ушли от тропы? Не понимаю.
    — А мы давно ушли от нее, — заметила Катя.
    — А чего же ты молчала? Вот свяжешься с девчонками… — вдруг рассердился Толя.
    Катя с недоумением посмотрела на ребят. А при чем же здесь девчонки? Это ей показалось настолько нелепым, что смешинки так и запрыгали в ее глазах.
    А Светлана слегка надулась. «Девчонки»! Подумаешь! Вот сейчас придут домой, так она и не поглядит больше никогда на этого задаваку!
    — Давайте покричим, — предложил Сережа, — может, кто из наших отзовется.
    Ребята принялись кричать. Они кричали и все разом и вразброд — никто не отвечал им. Только слышно было, как лепечет на ветру осина и птицы изредка окликают друг друга.
    Сережа, не говоря ни слова, пересек поляну. Потом спустился вниз к распадку. И еще раз, в другом месте, пересек поляну.
    — Тропы нет, — сказал он вернувшись. — И как это мы так далеко убежали?
    — Тропы нет! — повторил Антон, будто не веря. — Как это — тропы нет?
    — Потеряли тропу, — прошептал Толя, и тонкие брови его почти сомкнулись у переносицы.
    — Ой, — тихонько охнула Катя, — а что же теперь делать?
    — Ну, вот еще — что делать! — спокойно возразил Антон. — А Толя на что? Тольян выведет. Только знаешь… Тольян, давайте поедим, а?
    Антон жалобно посмотрел на Толю. Толе и самому хотелось есть. Он достал из сумки свой кусок хлеба с вареньем и тут же, без оглядки, съел его. Ну и вкусный же оказался хлеб! А варенье — такого он не едал никогда. Жалко, что мама положила один кусок — он бы и от второго не отказался.
    Антон отошел и сторонку, встал на колени перед ранцем и, стараясь, чтобы никто не видел, что у него спрятано там, вытащил кусок пирога с мясом, и отвернувшись, принялся не спеша жевать.
    Светлана растерянно посмотрела на Катю:
    — А я ничего не взяла…
    Катя пожала плечами:
    — Я тоже!.. Только вот яблоки у меня…
    У Светланы заныло под ложечкой. Сейчас же представился ей стол в саду тети Надежды, тарелки с супом, ломтики свежего хлеба, молоко… Она, закусив губу, посмотрела на Толю. Как это ему в голову не пришло поделиться с ней?
    Но Толе, видно, и в самом деле это не пришло в голову. Он облизал пальцы, липкие от варенья, и сказал:
    — Эх, хорошо, да мало!
    Светлана отвернулась. Толя просто не замечает ее!
    — Сергей, а у тебя есть что-нибудь? — спросила Катя.
    — У меня вот тут хлеб с солью… — Сережа сбросил с плеча свой небольшой, тощий мешок. — Будете? Вот еще сало.
    — Будем, будем! — закричала Катя. — Давай сюда… Светлана, подсаживайся!
    Светлана замялась:
    — Ну, может, у него у самого мало?
    — Сколько есть. — Сережа отрезал им по ломтю от краюшки. — Если только не понравится…
    Он, не глядя на Светлану, пододвинул ей хлеб и сало, нарезанное дольками. Но Светлана все еще глядела в сторону, будто наблюдая, как солнечные лучи сквозят сквозь ветки, прорываются длинными пиками, вязнут в густой дубовой листве…
    — Светлана, ешь живей! — Катя с набитым ртом дернула ее за рукав. — Вкусно до чего!
    Светлана принялась за еду. Да, вкусно было, здорово вкусно — хлеб с воздухом, да еще с салом! И откуда только Крылатовы берут такой хлеб!
    — Толя, хочешь? — предложил Сережа. — Съешь. Черный хлеб покрепче.
    — Давай, — согласился Толя.
    — Антон, а ты?
    Антон не обернулся. Уши его двигались в такт челюстям. «Когда я ем, я глух и нем» — это, видно, про него сложилась такая пословица.
    После еды стало веселее. Ранец у Антона полегчал. У Сережи еще осталось кое-что, но в заспинном мешке это нисколько не мешает. А Толе было досадно. И зачем он только взял эту сумку? Хлеб он съел. А пустая сумка будет теперь болтаться за спиной всю дорогу.
На дороге чибис,
На дороге чибис… —

    тонким голосом запела Катя.
Он кричит, волнуется, чудак! —

    подхватили Толя и Светлана.
Расскажите, чьи вы,
Ах, скажите, чьи вы…

    Песенка весело полетела по тайге. Сережа вторил мысленно — он пел только тогда, когда его никто не слышал: у него совсем не было голоса.
Ах, скажите, чьи вы…
И зачем, зачем идете вы сюда!..

    Сережа шел сзади всех. Впереди — Толя. Он шел, как покоритель неизвестных стран со своим войском. Ребята бездумно шагали вслед за ним. Анатолий знает, куда идти. С ним не пропадут.
    И только Сережа, шагая сзади всех, старался проникнуть в мысли своего вожака: куда же все-таки они идут? На что ориентируются?
    — Папоротник цветет! — закричала Светлана — смотрите, вот чудо! А говорят — он спорами размножается!
    Светлана бросилась в заросли папоротника. Роскошные перистые листья поднимались ей до плеч. Среди их резной зелени ярко пылали красные бархатистые цветы. Да, конечно, это колдовской цветок папоротника, за которым ходил под Иванову ночь бедный Грицко. Но там, на Украине, он, может, цветет только под какую-то Иванову ночь, а здесь вот, пожалуйста, рви сколько хочешь!
    — Ай! — Светлана увязла, и туфли ее тотчас налились водой: под папоротниками таилось болотце.
    — Назад! — сердито крикнул Толя.
    — Подумаешь — «назад»! — задетая его тоном, ответила Светлана. — Мне для гербария нужно.
    Она чувствовала, что ее красивые желтые туфли гибнут и ноги вязнут все глубже. Однако она дотянулась и сорвала цветок — красный, бархатистый, необычайно яркий, с лепестками в форме мальтийского креста. Но что же? Этот цветок, вовсе и не на папоротнике растет. У него свой стебель, свои листья, маленькие листья гвоздики. Светлана покачала головой:
    — Хитрый цветок! Ага! Это чтобы его в папоротниках заметнее было. Я понимаю, среди такой зелени тебя всякая бабочка увидит!
    Но цветок был очень красив, и Светлана тут же бережно уложила его в папку.
    — Не отставать! — напомнил Толя. Катя подбежала к подруге:
    — Давай руку, ну! Завязла?
    — Немножко, — прошептала Светлана. И, выбравшись, посмотрела на свои грязные, промокшие туфли.
    — Эх, ты! — с мягким укором сказал Сережа. — Разве можно по тайге в туфлях ходить? Сапоги надо.
    Светлана беззаботно махнула рукой:
    — Вот еще!
    И снова ребята завели полюбившуюся песню, под которую так славно было шагать:
Ах, скажите, чьи вы,
Расскажите, чьи вы,
И зачем, зачем идете вы сюда?!

    А Сережа опять вторил песне мысленно и в то же время думал: куда же ведет их Толя?
    И еще думал с горечью: идут домой, а оленя-то они так и не нашли, не загнали. Богатырь-то ушел. Ушел его любимец, им выхоженный. Не и хотел вернуться. Но поиски все-таки оставить нельзя. Все старые оленеводы говорят, что, если олень попробовал хлеба, он не уйдет далеко. Может, один из сотни уйдет… А если этот и есть один из сотни?
    Нет. Завтра они с отцом отправятся, разыщут его и загонят. Нельзя, никак нельзя упустить такого оленя!
    Сережа не знал, что совсем недалеко, привлеченный знакомым напевом — ведь именно эту песню играл Сережа Богатырю, когда приучал его к кормушкам, — следует за ними рыжий, словно забрызганный солнцем рогатый Богатырь. Он шел тихо, принюхивался, слушал, смотрел. И вдруг вышел на голый выступ базальта и остановился. Он стоял, освещенный лучами, статный, красивый самой большой оленьей красотой.
    — Богатырь! — ахнули все в один голос.
    Богатырь исчез. Это было как во сне. Только во сне может так появиться что-нибудь и так бесшумно и внезапно исчезнуть.
    Несколько секунд ребята ошеломленно глядели на базальтовый выступ. Синий базальт золотился по краям, солнце светило уже совсем косо.
    — За мной! — крикнул Толя и побежал к базальтам.
    Антон, громыхая ранцем, послушно бросился за ним. Девочки побежали тоже. Побежал и Сергей. Сережа был счастлив, что увидел своего любимца и что этот любимец, видно, все-таки не такой уж беспамятный. Ага! Вот ходит… ходит же возле них, бродяга!

9

    Богатырь ушел, растаял в зеленом лесном сумраке, среди теней и оранжевых пятен заката. Сгинул. Пропал.
    Потянуло вечерней сыростью.
    — Надо домой, — сказала Катя и вопросительно посмотрела на Толю.
    — Или ночевать здесь, — сказал Сережа.
    — Как — ночевать? — Толя нервно передернул плечами. — А дома что скажут?
    — А дома что скажут? — как эхо, повторил Антон.
    — За нас наши не испугаются, — ответил Сережа. — Куда мы денемся? А если вам попадет… тогда что ж… Пойдем домой.
    — «Попадет»! Дело не в «попадет», — сказал Толя, — а… мама будет беспокоиться. А потом — что же я? В одной рубашке. Холодно будет.
    — А мы костер разожжем! — сказала Светлана. Она шла сзади всех, мокрые туфли чавкали, соскакивали с ног, мешали идти. Она очень устала, ноги стали как у человечка Буратино — деревянные какие-то. — А зато ночевать в тайге, под звездным небом, у костра!.. Можно пионерский костер устроить! Настоящий! — Светлана ликовала. — А что? Сравнить, что ли, как у нас? Поставят среди зала фальшивые дрова, электрические лампочки туда сунут, тряпочка какая-то трепещется — все фальшивое! А вот в тайге настоящий костер! Ой, ребята, давайте!
    Сереже очень понравились ее слова.
    — Это здорово, — сказал он. — Пионерский костер!
    — Давайте устроим! Давайте! — весело подхватила и Катя. — Выступать будем! Стихи читать, песни петь!
    Толя обернулся к ним и остановил их движением руки:
    — Что вы болтаете, ребята? Что вы болтаете? Скажите пожалуйста, им не нравится электрический костер в зале, в пионерском дворце! Им, видите ли, только тот и костер, что в лесу. Ах-ах! А вам известно, что здесь кругом ходят медведи? Вам известно, что к нам может заползти змея?.. Да, это Светлане неизвестно. Но тебе-то, Сергей, должно быть известно!
    — Конечно, известно, — спокойно согласился Сережа.
    — Ну и пусть медведи… — подала голос Светлана, уткнув лицо в огромный букет желтых лилий и красных гвоздик, который уже не умещался в папке.
    — Это, конечно, интересно, — сказал Толя. — Но надо все-таки соображение иметь. У нас и палаток нету… и есть нам нечего…
    — Нам есть нечего, — прогудел Антон.
    — Ну, домой так домой! — грубовато сказал Сережа. — Только вот как оно — домой-то пройти?
    — Тольян знает как, — ответил Антон.
    Катя, прищурив свои темные бархатные глаза, с затаенной тревогой оглянулась кругом… Лес… Лес… Лес…
    — Толя, ведь правда ты знаешь?
    — Сейчас соображу… — Толя поглядел на небо. — Здесь запад. Нам надо на восток. Значит, туда. За мной, ребята!
    — А зачем же в тайгу лезть? — остановил его Сережа. — Вот же распадок. Слышите — там ручей. Вот и пойдем по ручью. Лучше не заблудимся.
    — По ручью мы, может, к утру придем, — возразил Толя. — А прямиком — часа через два к совхозу выйдем. За мной, ребята!
    И он решительно зашагал вперед. Сережа помрачнел:
    — Заблудимся, пожалуй…
    — Не беспокойся, — ответил Толя не оборачиваясь, — я по тайге хаживал.
    Темнело быстро. Сейчас только золотились верхушки деревьев, полосатые тени ложились через полянки и стволы сосен горели густой киноварью… И вот уже погасло все. Деревья сомкнулись, слились, почернели. Зажглись звезды. Тайга встала стеной, загородила все выходы и проходы. Ребята еле пробирались среди густого подлеска, неотступно следуя за Толей. Они шли молча, потому что устали, исцарапались и хотели есть. Но, выбиваясь из сил, они все же старались дотерпеть — ведь Толя знает, куда ведет их, и должен же он в конце концов привести их домой!
    А Толя давно уже понял, что идет наобум, на счастье — а может, набредут на тропу! Он давно потерял ориентацию и совсем не представлял, в какой стороне совхоз. Он устал, озяб. Царапины на руках и ногах саднило. Он жалел, что не послушался Сергея и не повел ребят по распадку — ручей привел бы к берегу моря, а по берегу прийти домой легче. Может, остановиться, сказать, что они окончательно заблудились?
    Да, сказать! Признаться ребятам, что он потерял направление? Признаться, что он не может их вывести из тайги? Сказать им это, когда они идут за ним так покорно и не сомневаются ни на секунду в том, что он их приведет домой? А что тогда подумают ребята? Они тогда подумают, что никакой он не таежник и вовсе не умеет выходить из тайги. Ведь должна же быть здесь где-то какая-нибудь тропа! Биологи ходят по тайге, энтомологи ходят, ботаники ходят… Мало ли троп в тайге! Вон там что-то сквозит среди деревьев… кажется, там какой-то просвет…
    — Ой! Ой! Падаю! — вдруг не своим голосом закричал Антон. — Спасите!
    — Ай, спасите! — крикнула и Светлана, сама еще не зная, в какую беду попал Антон.
    Толя остановился:
    — Что там такое?
    Катя и Сережа подошли к Антону. Оказалось, что он стал перелезать через огромную валежину и провалился в середину замшелого, давно прогнившего ствола. Сережа подал ему руку и рывком вытащил его оттуда. Антон запыхтел и принялся отряхиваться.
    — Вот теперь опять от матери попадет… штаны… эта…
    — Ну и скажи спасибо, что только штаны испачкал, — сказала Катя, — а то мог бы на змею попасть — они в пустых стволах живут.
    Антон быстро подхватил свой ранец и отскочил от ствола. Но тут же споткнулся о какой-то жесткий корень и снова грохнулся вместе с ранцем. Хоть и устали ребята, хоть и голод их донимал, но все же такой хохот подняли, что голые каменные вершины отозвались эхом и далеко по тайге разнесли их веселые голоса.
    — Толя, вроде как дальше идти нельзя, — сказал Сережа, когда все умолкли. — Девчонки устали…
    — Я так и знал! — отозвался Толя. — С этими девчонками…
    — Опять! Ты… ты просто несознательный человек! — вдруг вскипела Светлана. — «Девчонки», «девчонки»! Как будто девчонки не такие же люди!
    — Все? — осведомился Толя. — Ну и прекрасно. Раз уж таким сердитым голосом заговорили, значит, придется ночевать.
    — Ну и будем ночевать. Вот и прекрасно, — поддержал его Антон, не вставая с земли. А зачем вставать, если сейчас опять садиться?
    — Надо место выбрать, — сказал Сережа.
    — А здесь чем не место? — спросила Светлана.
    И Антон тут же повторил:
    — А чем не место… эта… как ее…
    — А тем, что тут воды нет, — ответил Сережа. — Надо в распадок спуститься — может, там ручей… Тише, ребята, прислушайтесь: вода нигде не журчит?
    Постояли в тишине, послушали. Но не услышали воды.
    А после того как постояли, еще труднее было двинуться. Труднее всех было Светлане: она натерла ноги и устала до того, что, казалось, все тело ее сейчас распадется на куски — и ноги отвалятся, и руки отвалятся, и голова оторвется. Весь свой букет она давно растеряла — до цветов ли! Как-нибудь куда-нибудь добрести — и лечь.
    «Все-таки хороший парень Сергей, — подумала Светлана. — Сразу догадался, что мы устали. А тот — у! Воображала! Вот только жалко, что Сережа какой-то такой… Какой-то неразвитый, неуклюжий. Только сзади идет да молчит. Сзади кто хочешь идти сумеет».
    — Кать, ты устала? — шепнула она подруге, которая молча шла рядом.
    Катя ответила неожиданно спокойно, будто ничего особенного в их жизни не случилось:
    — Нет. Так себе.
    — Кать, ты, может, железная?
    — Нет, я таежная.
    Катя засмеялась негромко, мягко, ласково. Ее трудно было вывести из равновесия. Все события жизни она принимала с интересом и в каждом событии умела увидеть привлекательную сторону. Ну, устали. Ну, проголодались. А зато сейчас зажгут костер, лягут спать под елками. А завтра, может быть, все-таки отыщут и пригонят оленя. И даже наверняка отыщут и пригонят.
    — Кать, а мы тропу найдем? — еще тише спросила Светлана.
    — Ну, мальчишки-то? Еще бы они не нашли! Солнце взойдет — и найдут. Толька знает.
    — Да ведь он с отцом ходил-то? Не один же!
    — Так ведь от отца и научился. Знаешь, какой у него отец? Самый лучший охотник у нас Андрей Михалыч. Он в тайге как дома. Вот и Толька в него. Ничего. Найдет!
    Среди черной ночной тайги перепутались все пути. Впереди оказался Сережа. Он шел медленно, осторожно — под ногами и корни, и камни, и ямы…
    Но вот он остановился и грубовато прикрикнул на ребят:
    — Тише! Ну-ка!
    Все затихли. И сразу стали слышны какие-то шорохи в тайге, шелесты. В тайге начиналась затаенная ночная жизнь. И среди этих шорохов и шелестов ребята услышали неясное журчанье воды.
    — Вода! — обрадовалась Катя.
    — Вода? Мы нашли воду? — удивилась Светлана. — Вот какое нам счастье!
    — Воды в тайге сколько хочешь, — сказал Толя, — даже надоест другой раз через эти ручьи перелезать. Так что ничего удивительного…
    — Значит, тут будем разжигать костер? — У Светланы как будто и усталость прошла. — Вот тут, под большой елкой?
    — Давайте под елкой, — согласился Толя, — тут потише.
    — Под елкой спать будем, — возразил Сережа, — а костер подальше. Ветки подпалишь.
    — Ты, Сергей, что-то все командуешь, — внимательно поглядев на Сережу, заметил Толя. — Ступай лучше за водой, у тебя котелок есть.
    Сергей молча повернулся и пошел куда-то во тьму, где густо чернели кусты, сбегавшие вниз, в каменистый распадок.
    Антон посмотрел ему вслед. Куда он пошел? А может, там зверь какой?.. Вот если бы Антона послали, ни за что один не пошел бы! Вишь, в какую черноту полез!
    — Что, сучья собирать? — Светлану радовало, что все сделалось так, как ей хотелось: настоящий костер в настоящем лесу! — Антон, ты уже уселся? Вставай! За сучьями!
    — Хорошо, — сказал Толя, — собирайте сучья. А я расчищу место.
    — Осторожней, — предупредила Катя, — берегите глаза, не наткнитесь.
    Они с Сережей не раз ходили за сучьями в лес, и мать всегда вот так же их предупреждала.
    Сережа, скользя и срываясь, спустился в каменистый распадок. Сквозь ветки глядела чистая, еще бледная луна. Свет ее скорее ощущался, чем освещал, нежный, неуловимый… Однако он как-то проникал в тайгу, создавал робкие тени, отражался в воде. Ручейка было не видно, но маленький бочажок тихо светился среди темных камней.
    — Есть! — обрадовался Сережа и почувствовал, что на душе у него отлегло. Он будто только сейчас понял, как он боялся все время, что они в темноте не найдут воды.
    И вдруг странная мысль пришла в голову: а что, если он один тревожился? Девчонки неопытны — ну что с них возьмешь? Они и в тайгу-то как следует не заглядывали. Антон — это просто колобок, такой беспечный… Всего на два года моложе их с Толей, а как маленький все равно. На Толю надеется, а сам и думать ни о чем не хочет. Но вот Толя… Неужели и ему не приходило в голову встревожиться? А может, он тоже, как и Сергей, молчал?.. Да, конечно. Тревожился и молчал.
    Этот вывод успокоил Сережу. Все-таки они двое — Толя и он. Вдвоем-то уж справятся, выйдут и ребят выведут. Только вот чудной этот Толя — гордый уж очень, хочет все один. Ну, пусть ведет один. А когда надо — Сергей поможет… Но Толя такой, что ему вроде как ничья помощь и не нужна.
    Бочажок был уже близко. Тонкая струйка ключа чуть рябила воду, и в этой ряби дробилась звезда. Сережа нагнулся к воде. И вдруг почему-то холодок прошел у него по спине, почему-то стало тревожно, страшно. Будто кто-то невидимый и опасный стоит тут рядом и следит за ним яростными глазами, ловит его движения…
    Густой шорох жесткой листвы заставил его мгновенно выпрямиться. Прямо перед ним, по ту сторону бочажка, выскочили откуда-то два медвежонка, бросились к дереву и, быстро перехватывая лапами и вертя головой, принялись карабкаться вверх по стволу.
    И тут же из кустов поднялся над Сережиной головой огромный косматый зверь. На бледном фоне неба четко нарисовалась вскинутая вверх когтистая лапа…
    «Медведица!..»
    Сережа замер. Он будто весь окаменел и стоял неподвижно, боясь шевельнуться, только чувствовал, что волосы у него стали проволочными и кепка поднимается на голове. Секунда, другая, третья… а они все еще стоят и смотрят друг другу в глаза.
    Прошло несколько секунд, но Сереже казалось, что они стоят так очень долго. Напряжение тяжких лап как будто ослабло, медведица выжидала. Тогда Сережа начал тихо-тихо отступать, пятясь назад. Сережа боялся оступиться, боялся звякнуть котелком, отступал медленно, бесшумно, уходя все дальше в тень. Сережа и сам не знал, как это он выдержал, почему он не закричал, не бросился бежать. И это было самое верное, что он мог сделать. Если бы побежал, медведица догнала бы его. А так она поняла, что это не враг, что он не нападает и не собирается обидеть ее детей. Она опустила лапы и исчезла в темных кустах. Медвежата, проворно спустившись с тополя, исчезли вместе с нею.
    Неизвестно, какая сила вынесла Сережу из распадка. Ему показалось, что он вылетел наверх одним прыжком, не переводя дыхания.
    Здесь, наверху, все было спокойно. Толя расчищал для костра место. Девочки и Антон собирали сучья. Слышалась негромкая Катина песенка…
    Сережа постоял, отдышался. Так как же? Воды-то все-таки нужно!..
    — Вроде как неловко… — прошептал Сережа, — опять к медведям… Ну, а воды-то нужно!
    Медведи, наверно, напились и ушли. Чего ж им там еще делать?
    Сережа снял кепку, пригладил волосы, которые опять стали мягкими, и снова пошел в распадок.
    «Буду идти и греметь, — решил он. — Если там кто есть, пусть уходит».
    Он перевел дух, отдышался, успокоился. А потом поднял камень и, постукивая им о котелок, стал снова спускаться к бочажку, мерцавшему на дне распадка.

10

    А наверху торжественно затевали костер.
Распали костер, сумей
Разозлить его блестящих,
Убегающих, свистящих,
Золотых и синих змей!

    — Ну, какой вам разложить? — спросил Толя, дочитав стихи. — Пирамидой, таежный, звездой? Звездный костер дольше горит, но пламя низкое. Таежный — это как печка, тут нужно поленья крупные. Углей будет как в печи. А пирамидный — это пламя!
    — Пирамидный! — закричала Светлана. — Пускай светло будет!
    — Ага, пирамидный, — поддержала Катя и тихонько добавила: — Если наши пойдут нас искать, то скорей увидят…
    — Почему это нас искать? — обиделся Толя. — Что мы, сами не придем?
    Устанавливая пирамидкой дрова, он засвистел что-то. Потом опять взглянул на Катю:
    — А почему ты думаешь, что нас будут искать?
    Но Катя и сама не знала почему. Просто подумалось так, и все. Толя пожал плечами и, отвернувшись, нагнулся к костру:
    — Спички давайте!
    Катя недоверчиво поглядела на него:
    — Ну да, смейся! Чтобы ты без спичек в тайгу пошел!
    — Да выронил где-то… Ребята, вы дадите спички или нет?
    — Дадим, — сказала Катя, развертывая носовой платок и доставая спички. — Я захватила.
    — Конечно, дадим, — отозвался и Антон и запустил руку в свой ранец. — У меня тоже эта… я тоже…
    — Надерите коры побольше, — сказал Толя, — да поживей!
    Катя и Антон живо надрали целую охапку коры. За корой ходить было недалеко — кругом стояли черные березы, и тонкий верхний слой бересты висел на них большими мягкими лохмотьями. Костер запылал. Сразу стало весело и уютно. Таежная темнота отступила, оставив светлый, теплый круг. Обозначились деревья, окружавшие полянку: две большие березы, будто обнявшись, стояли рядом и смотрели на костер; густой орешник, липа, обвитая виноградом, нарядный, похожий на пальму, диморфант… Старая елка ближе всех подошла к костру и протянула к огню косматые лапы, словно желая погреться…
    Раздвинув кусты, в круг света вошел Сережа с котелком, полным воды.
    — Как ты долго ходил! — сказал Антон. — Я бы… эта… живо сбегал.
    — Да, — согласился Сережа, — ты бы давно прибежал.
    — В самом деле, Сергей, ты будто на прогулке. Люди ждут, а ты… — недовольно сказал Толя.
    — Ждете, а козлы где? — возразил Сережа. — Вроде как могли бы сделать.
    Толя длинной палкой поправил костер:
    — Вот ты и сделай. Мы тут с костром сколько провозились, а ты только за водой сходил.
    Сережа вспыхнул. Если бы они знали, кого он встретил сейчас! Если бы они знали, что он пережил! Они тут пели и смеялись, а у него волосы поднимались на голове от страха.
    Ему очень хотелось это высказать. Но Сережа промолчал. Расскажешь — испугаешь девчонок. Да и к чему? Он не любил рассказывать о своих чувствах и мыслях.
    — Антон, давай-ка!.. Помоги мне.
    Антон не знал, как ставить козлы. К тому же он был неповоротливый, неуклюжий.
    — Дай, я! — вызвалась Катя. — Антон не сумеет.
    — Ничего, сумеет, — возразил Сережа.