Скачать fb2
Девчонки и мальчишки

Девчонки и мальчишки

Аннотация

    В сборник «Девчонки и мальчишки» вошли рассказы писателя, повесть «В дебрях Кара-Бумбы» и комедия «Петька в космосе», которая идет во многих детских театрах страны.


Иосиф Иванович Дик Девчонки и мальчишки

Об авторе

    Иосиф Иванович Дик родился 22 августа 1922 года в семье старого большевика И. О. Дическу-Дик, члена Румынской социал-демократической партии с 1909 года и члена КПСС с 1917 года.
    Детство писателя прошло в Москве, на Садово-Каретной улице, в 3-м Доме Советов, где жило много участников Октябрьской революции, а в первые годы пятилетки всегда останавливались делегаты партийных съездов, конференций, ударники, испанские революционеры, шуцбундовцы.
    Еще будучи школьником, Иосиф Иванович начал писать стихи. И первые его строчки были посвящены революции, Ленину, чей автограф, подаренный отцу, хранился в семье как священная реликвия.
    Первый рассказ «Мой друг» молодой писатель напечатал 20 июня 1940 года в газете «Рыбинская правда».
    После окончания десятилетки Иосиф Иванович поступил в Ленинградский горный институт, но через год, когда началась Великая Отечественная война, студенту-горняку пришлось сменить лекции по минералогии на занятия по штыковому бою и на изучение устройства огневых точек самолетов, бомб и электрических сбрасывателей.
    Окончив авиационно-техническое училище, И. И. Дик попал на фронт и в мае 1942 года под Харьковом был тяжело ранен.
    После госпиталя Иосиф Иванович сдает экзамены в Литературный институт имени Горького и в творческих семинарах К. Г. Паустовского, В. Г. Лидина и Л. А. Кассиля из поэта, пришедшего в институт с военными стихами, «перековывается» в прозаика, пишущего для детей.
    В 1949 году И. И. Дик становится членом Союза писателей.
    Его книги для детей «Золотая рыбка», «Огненный ручей», «В нашем классе», «На буксире» вышли большими тиражами у нас в СССР и за границей.
    В настоящем сборнике помешены новые рассказы писателя, недавно законченная им повесть «В дебрях Кара-Бумбы» и комедия «Петька в космосе», которая идет во многих детских театрах страны.

Рассказы

Манная каша


    В лагере в воскресенье целый день были родители, а к вечеру они уехали в заводских автобусах, и ребятам сразу стало грустно.
    Но всех рассмешил дежурный по столовой Валька Курочкин. Он тащил через лужайку бачок с манной кашей. И вдруг — трах! — споткнулся и вылил всю кашу на траву.
    Третий отряд сразу выскочил из столовой и подбежал к белой дымящейся луже. И тут Севка Глухов сказал:
    — Ага, Валька, оставил нас без ужина, теперь корми за свой счет! Или сухой паек гони!
    — А ко мне сегодня никто не приезжал… — жалобно сказал Валька. — Нет у меня продуктов!
    — Ребята, — вдруг сказала Вера Лапшина, — а давайте принесем из тумбочек все родительские гостинцы и разделим их поровну, а? Вот и будет ужин!
    — Давайте! — поддержали ее ребята, и все побежали за продуктами.
    Не побежал в спальню только один Валька. Но ребята его накормили очень хорошо: и пирога дали, и колбасы, и конфет…
    А потом пионеры всем отрядом пошли на колхозную ферму и привели оттуда к столовой двух коров. И коровы стали лизать манную кашу со сливочным маслом. Не пропадать же добру!

Пирог с начинкой


    Федя Петров торопился из школы домой: скорей бы поесть! Сегодня опять его бутерброд с колбасой съел Мишка Бутылкин.
    На большой перемене Федя в буфете положил свой завтрак на стол и пошел за чаем. Вернулся — бутерброда нет, а Мишка стоит у стола, жует и нагло ухмыляется.
    И, кстати, не у одного только Феди этот Мишка отнимал завтраки. Он бесцеремонно заглядывал в сумки и к Свете Крюковой — Фединой соседке по парте, и к Петьке Тихонову — худенькому мальчишке с большими ушами, и к другим ребятам.
    Сначала все Мишку жалели. И действительно, почему не поделиться с товарищем — ешь на здоровье! Но вскоре все заметили, что Мишка уже нахально стал требовать угощения:
    — А ну-ка, Федька, покажи, что у тебя сегодня в меню? Опять колбаса? И чем тебя только дома кормят! Вот у Светки бутерброд — это да! С паштетом! И с жареным лучком да с яичком!
    И странное дело, эти разговоры обычно происходили на большой перемене, после того как Мишка покупал себе в буфете сметану, винегрет или студень.
    Как-то Света ему сказала:
    — Не думай, Мишка, что я какая-нибудь жадина, но ведь это некрасиво — попрошайничать!
    — Ух ты, комарик! — усмехнулся Миша и надавил ей пальцем нос.


    Маленький Петька Тихонов, у которого Мишка как-то, роясь в сумке, раздавил яйцо всмятку, сжав кулаки, подскочил к нему.
    — Ну ты, бутылка зеленая! Ты поосторожнее! Ты поосторожнее! Ты чего к девчонке пристал?
    — Кто бутылка зеленая? — оторопел Мишка Бутылкин.
    — Ты! — твердо ответил Петька. — И не думай, что если ты здоровый, так ты уж тут и бог и царь!
    — Ой, комедия! — деланно засмеялся Мишка и поднес к Петькиному лицу кулак. — А с товарищем Кулаковым ты знаком?
    Он размахнулся, и вдруг Петька, будто сам по себе, отлетел в угол класса. А Мишка засунул руки в брюки и как ни в чем не бывало вышел в коридор.
    Федя подбежал к Петьке и сказал, что надо сейчас же пойти в учительскую и рассказать обо всем Клавдии Сергеевне. Но Петька, похрамывая после падения, гордо вскинул голову. Нет, он никогда не был ябедой!
    Конечно, будь Федя сильным, он бы подошел к Мишке и так бы ему трахнул — тот три раза бы в воздухе перевернулся! Но что он мог сделать с этим человеком? И, впрочем, дракой делу не поможешь.
    Федя целый день ходил хмурый и задумчивый. Он строил планы мести. Ему хотелось то вылить Мишке на голову ведро чернил, то отрезать у него на пальто все пуговицы или зашить рукава, а то наложить ему в портфель сто лягушек. Он даже уроки не готовил. И только лишь к вечеру, когда мама, ожидая папиного прихода с работы, стала накрывать на стол, гениальная мысль осенила Федю…
    Наутро в школе на большой перемене Федя с Петькой и Светой сели за круглый стол в буфете и стали завтракать. За соседним столом Мишка уплетал за обе щеки борщ и пшенную кашу. Потом, сытый, с красным лицом, он подошел к ребятам и сказал:
    — Ну-с, граждане, завтракаете? Приятного аппетита! А я пришел к вам подкрепиться. Возражения будут?
    И он сел на свободный стул и стал заглядывать в тарелки к ребятам.
    — Ну, какой у вас сегодня ассортимент? — говорил он. — Хо, что я вижу?! Пирожки! Можно попробовать?
    — Нет, — сказал Федя.
    Но Мишка уже схватил самый большой пирожок и быстро запихнул его в рот.
    — Ай, ай! — покачал он головой. — Нехорошо быть жадным!
    И тут произошло неожиданное. Когда Мишка стал жевать пирожок, глаза у него вдруг выпучились.
    — Ребя! — прошептал он. — Что это такое, ребя?!
    Вид у него вдруг стал жалкий: лицо посинело, в глазах — слезы.


    — Что с тобой, Мишенька? — спросил Петя.
    — Вы… Вы мне перцу по…под…сыпали! — задыхаясь, проговорил Мишка.
    — А ты ешь, угощайся! — улыбнувшись, сказала Света. — Нам не жалко. Сегодня у нас пирожки по-кавказски!
    …В этот день Миша ушел с уроков. «По болезни». После этого случая он уже не лазил по ребячьим сумкам.

Находка


    Витя шел по бульвару удивительными зигзагами. Не обращая внимания на прохожих, он устраивал… взрывы. Подойдет к одной куче листьев и по ней ногой — трах! Подойдет к другой и снова — трах! А листья, как из пушки, — вверх! И долго летают в воздухе.


    Витя — белобрысый мальчик с синими большими глазами. На нем кепка козырьком на затылок, через плечо на веревочке висит портфель, от которого пахнет ваксой.
    Для того чтобы портфель выглядел новым, Витя чистит его.
    Мальчику хочется есть. Сегодня мама дала ему на завтрак рубль, но Витя потратил деньги не по назначению. Он купил себе бумажные пистоны и забавлялся ими во время школьных перемен. Пистоны оглушительно стреляли, когда по ним били каблуком, и все ребята завидовали Вите.
    Но вот Витя погнал по бульвару какой-то упругий газетный комок, который выскочил из кучи. Витя бил по нему и с разбегу, и с места, и «через ножку». Наконец, подогнав комок к выходу с бульвара — здесь уже проходила трамвайная линия, — Витя положил его на блестящий, будто отникелированный рельс и топнул по нему ногой.
    Вдруг перевязанный веревочкой комок развернулся, и Витя увидел под ногами… деньги. Это были двадцатипятирублевки, лежавшие на рельсах, словно синий веер.
    — Клад! — прошептал Витя и моментально схватил деньги, прижал их к груди и что есть силы понесся домой. Ему все время казалось, что за ним кто-то бежит.
    «Фу, черт! Даже не верится! — подумал Витя, взлетев к себе на третий этаж. — Вот бывает же: шел, шел — и нашел».
    Он быстренько сосчитал двадцатипятирублевки. Их было ровно двенадцать, новеньких, хрустящих.
    «Обалдеть можно! Триста рублей!»
    У Вити вдруг отчаянно заколотилось сердце и что-то сжалось в животе. Ему было и радостно и страшно. Нет, этого никогда не может быть, чтобы на улице просто так лежали деньги. Их, наверное, кто-нибудь специально положил — проверить людскую честность. Но все-таки кто же будет бросать специально такие деньги на землю? Видно, они кем-то потеряны! И, значит, их можно тратить!
    Дома Витя незаметно от мамы спрятал деньги в темный чуланчик. Здесь лежали старые галоши, газеты, утюги, бутылочки из-под лекарств, и сюда редко кто заглядывал.
    За столом он сидел молча, уткнувшись в тарелку. Запах картофельного супа приятно щекотал ноздри, но зачем наедаться супом, когда можно пойти в магазин и взять двадцать пирожных, даже тридцать?! А что, если, правда, купить тридцать пирожных, угостить маму, всех соседей и самому наесться на целый год?
    А еще можно накрыть во дворе стол и поставить на него всяких яблок и печений, а потом позвать всех ребят. «Что за праздник у вас?» — будут спрашивать прохожие, а ребята хором ответят: «Это Витя Горчаков угощает! Он добрый». Но, конечно, все это глупости. Яблоки и пирожные съешь, а назавтра все равно опять их захочется. Надо что-нибудь из вещей купить, чтобы надолго хватило. Но что? Ботинки? Шапку? Пальто?
    Витя почувствовал, что голова у него пошла кругом. Ему так спокойно жилось, а теперь прямо места себе не найдешь. Маме деньги показать — начнет спрашивать, откуда взял, и еще, чего доброго, отнимет. Надо, скажет, найти хозяина. А где его найдешь? А ребятам показать — позавидуют или скажут: «Давай тратить на всех». А жалко их без толку тратить…
    После обеда Витя решил пойти на улицу, чтобы прикинуть, на что можно потратить деньги с толком. Шагать по проспекту с деньгами было очень приятно. Первым делом он выпил стакан газированной воды за сорок копеек и разменял первую бумажку. Потом он зашел в рыбный магазин и съел пирожок с вязигой и бутерброд с красной икрой. Вязига от обыкновенного риса отличалась лишь тем, что пахла рыбой. И Витя понял, что потратил шестьдесят копеек без толку. А может быть, и с толком, потому что в следующий раз он никогда не купит такого пирожка.
    Есть больше не хотелось, и тогда Витя поехал в мебельный магазин. То, что он задумал, было просто невероятно. Он решил купить шкаф, погрузить его на такси и привезти домой.
    Но в мебельном магазине была толкучка: привезли алюминиевые кровати-раскладушки — и Вите расхотелось покупать шкаф. Он решил ехать в зоопарк.
    В центре парка на маленьких ослах и пони по кругу катались ребятишки. Витя сначала прокатился на осле, потом на пони, а в другом месте зоопарка залез на верблюда. По бокам верблюда висели две корзиночки, и справа от Вити вдруг очутилась какая-то девочка. У нее были длинный нос и светлые волосы, а на макушке висел голубой бант, который развязался. К Витиному верблюду за хвост был привязан другой верблюд, и, когда караван под предводительством старика с кожаной сумкой и билетиками, как у кондуктора, тронулся, девочка схватила Витю за руку. Витя хотел отдернуть руку и сказать: «Чего хватаешься?» — но, увидев, что девочка побледнела, успокоил ее:
    — Это еще ничего, а других вот тошнит.
    Караван медленно двигался по аллеям. Справа и слева в высоких клетках рычали тигры, выли шакалы и летали попугаи. А в огромном котловане с каменным барьером по серым скалам ходил белый медведь.
    Свою спутницу по каравану Витя потерял в толпе в ту же минуту, когда девочка вылезла из корзинки на деревянный помост. Потом он ее увидел с мамой около газетного киоска. Но подойти к ней не решился. И стало Вите почему-то грустно. Нет, надо было бы взять с собой кого-нибудь из знакомых мальчишек.
    Побродив еще немного по аллеям и съев три эскимо, Витя отправился домой.
    И хотя мама всегда говорит, что деньги летят очень быстро, при подсчете оказалось, что за целый день было истрачено всего-навсего семь рублей.
    В чуланчике Витя начал заворачивать в чистую газету свое богатство и вдруг обнаружил в старом бумажном комке записку. Как он раньше не обратил на нее внимания?
    «Дорогая мамочка! Поздравляю тебя с днем рождения. Целую. Алеша».
    Витя вздохнул. Вот не было печали — хозяин нашелся! Шел, наверное, к маме и потерял. Но нет ли адреса еще на бумажке? Нет! И, значит, у этих денег все же Витя хозяин! А почему теперь Витя хозяин?
    Витя вдруг представил себе незнакомую «мамочку». Она почему-то походила на Пелагею Павловну, жившую под Витиной квартирой. Маленькая, морщинистая старушка в черном платке. У нее был только один зуб, впереди. Витина мама в праздники всегда угощает Пелагею Павловну пирогами. Старушка тоже имела где-то взрослого сына, но в каком городе он жил, Витя не знал.
    Вечером, когда Витя лег спать, в животе у него что-то урчало. Наверное, переел мороженого. Вите захотелось сразу уснуть, и он стал считать слонов. «Раз слон… два слона». Но вдруг Вите показалось, что вместо слонов он считает свои деньги. Да, да, у него в руках деньги, как синий веер. И даже больше, он стоит в магазине и покупает велосипед и два пирожка. А затем к нему подходит верблюд и по-человечьи говорит: «Ага, попался! Теперь я скажу старушке!» И Пелагея Павловна хочет укусить Витю своим единственным зубом.


    Витя проснулся в шесть часов утра. «Что же делать? — думал он. — Ну хорошо, положим, я деньги как-нибудь верну хозяину. Но ведь это благородный поступок! А кто о нем узнает? Может быть, сходить с этими деньгами в «Пионерскую правду»? Главный редактор, конечно, сразу распорядится, чтобы Витю сфотографировали и написали о нем такую заметку: «Вчера ученик 4-го класса «Б» Витя Горчаков нашел крупную сумму. Не истратив ни копейки, Витя решил вернуть деньги пострадавшему. Пионер просит пострадавшего зайти по адресу: 4-й Колобовский, дом № 27, квартира № 8. С часу дня до шести вечера. На снимке: Витя Горчаков с деньгами».
    Но этот план Витя отклонил сразу. Ну, положим, что редактор напечатает такую заметку. Ее все прочтут, и тогда любой человек сможет прибежать в редакцию и сказать: «Отдайте! Это я потерял!»
    А как его проверишь? Но, конечно, для этой проверки можно будет отвести специальный кабинет. Витя будет сидеть за большим столом и каждого спрашивать: «А как вас зовут?» Вот тут-то он их и поймает! Но нет, наверно, никто не придет за чужими деньгами.
    В общем после долгих размышлений Витя решил, что, как бы он ни хотел вернуть хозяину деньги, вернуть он их едва ли сможет. Не найдешь человека. И, следовательно, эти триста рублей он может тратить с легкой душой.
    С этого дня у Вити началась веселая неделя. Он почти каждый день ходил в кино. Покупал себе шоколадные конфеты, пирожные, приобрел в спортивном магазине ручной силомер, купил на подставке рыбий скелет, в магазине ДОСААФ, увидев старый, ржавый телеграфный аппарат, тоже его купил. Зачем ему были нужны силомер, рыбий скелет, телеграфный аппарат, он и сам не знал, но все-таки обладать такими вещами было очень приятно. Витя спрятал их в чуланчике и иногда сжимал в кулаке силомер и рассматривал устройство рыбьей головы. А телеграфный аппарат он разобрал и превратил в кучу интересных деталей.
    На последний рубль Витя купил себе «уди-уди» — смешную пищалку с резиновым чертиком на конце.
    Деньги пролетели быстро, незаметно, и теперь без них Вите было как-то легче. Не надо ходить по магазинам, не надо бояться, что про деньги узнает мама.
    А в субботу папа принес с завода получку — пятьсот рублей за полмесяца. Они взяли с мамой в руки карандаши и стали распределять деньги на питание, на оплату квартиры, телефона, газа, на трамвайные расходы, на папиросы папе, на парикмахерскую.
    Папа был серьезен. Он сокращал то «папиросную» статью, то «киношную».
    — М-да! — говорил он. — Тут надо бы выкроить что-нибудь Витюшке или на ботинки, или на зимнюю шапку. А то замерзнет скоро паренек.
    — Ну, давай выкраивать, — отвечала мама, и они снова писали на бумажке цифры.
    Перед ужином папа торжественно сообщил, что зимняя шапка уже «выкроена» и надо завтра же пойти за ней в магазин. А иначе деньги можно распустить по мелочам, и тогда Витя простудится, останется «без головы».
    — А пальто, брат, мы тебе еще через месяц соорудим. Вот я на сверхурочную работу останусь, — улыбнулся папа.
    — Ладно, я подожду, — сказал Витя и подумал, что если бы он не истратил те триста рублей, то пальто можно было бы купить хоть сегодня. Но постойте, на каком основании он мог на эти деньги покупать пальто? Он что, заработал их? Нет. Это были чужие деньги. И, может быть, незнакомый Алеша вот так же, как и папа, сидел и «выкраивал» на обеды, на одежду для своей матери. А Витька взял и «махнул» их в два счета! Не понес в милицию, не настаивал на розыске хозяина, а потихоньку проел их, протратил. Ведь, честное слово, можно было в милицию отнести! И, может быть, нашелся бы этот самый Алеша. Вот бы обрадовался! Полмесяца не зря работал!..
    У отца было усталое лицо. В тонких упругих пальцах с въевшейся в них металлической пылью карандаш еле заметно дрожал. У отца всегда пальцы чуть-чуть дрожали, когда он приходил с работы, — это Витя заметил давно. Но сегодня ему особенно больно было это видеть. Ему почему-то казалось, что и у неизвестного для него Алеши были такие же руки.

Железная воля


    Когда Коля Евдокимов, староста третьего класса «В», на перемене при всем честном народе назвал Сережку Филатова мямлей, тряпкой и человеком без воли за то, что он опоздал в класс и тем самым подвел ребят, Сережка твердо решил доказать Евдокимову, что все его обвинения беспочвенны. Да, он опоздал потому, что проспал, но что он человек без воли — это еще бабушка надвое сказала.
    — Ну, и как ты докажешь, что у тебя есть воля? — спросил на перемене Евдокимов.
    — А вот докажу, — сказал Сережка. — Наблюдай с этой минуты за мной.
    И действительно, с этой минуты Сережка на глазах преобразился.
    Перед уроком он при всем классе съел кусок мела, потом попросил принести с улицы какую-нибудь льдышку, положить ему за пазуху и посмотреть, дернется ли у него хоть один мускул на лице.
    Мускул не дернулся.
    Наконец, когда начался урок арифметики, он уставился на Марию Яковлевну и, не мигая, смотрел на нее все сорок пять минут.
    — Ты что, Сережа, болен? — спросила Мария Яковлевна, заметив его стеклянный взгляд.
    — Да нет, спасибо, здоров, — по-прежнему не мигая, ответил Сережа.
    — Он нам волю свою доказывает, — усмехнулся Коля Евдокимов.
    — А-а… — поняла учительница. — Благородное занятие. — И усмехнулась. — Только такое доказательство не серьезное…
    — А на мелочах ведь тоже можно доказывать, — сказал Сережа.
    — Ты, конечно, прав, — ответила Мария Яковлевна. — Но разве, не мигая целый урок, ты добиваешься чего-нибудь полезного?
    В общем так или иначе, а на всех переменах Сережа в присутствии любопытных ставил над собой опыты. Он то выпивал в буфете три бутылки клюквенной воды, то брался пальцами за два оголенных электрических провода и блаженно улыбался.
    Ему так понравилось проверять свою волю, что, придя домой, он не успокоился на достигнутом, а стал придумывать себе новые испытания.
    Когда под вечер Коля Евдокимов, живущий по соседству, зашел к Сережке, маленькая Сережина сестренка Люся, открыв дверь, с испуганным лицом сообщила:
    — Ты знаешь, Коля, наш Сережка, кажется, с ума сошел. Папы и мамы дома нет, и я прямо не знаю, что с ним делать. Сегодня у нас на обед студень, и вот Сережка как пришел из школы, так и ест его до сих пор. И знаешь чем?
    — Чем? — спросил Коля.
    — Вязальной спицей!
    И впрямь: Сережка, сидя за столом, тонкой стальной вязальной спицей гонял по тарелке кусочек скользкого студня и никак не мог его подцепить.


    — Ты что, уже окончательно?! — спросил Коля, покрутив указательным пальцем около виска.
    — Это очень хорошо, что ты пришел сюда, — довольный, сказал Сережа. — Ты завтра должен в классе подтвердить, что я вязальной спицей съел тарелку студня. И если хочешь, мы сейчас с тобой будем соревноваться. Вот бери спицу!
    — А давно ты этим занимаешься? — спросил Коля.
    — По будильнику ровно два часа тридцать две минуты! — с гордостью сказал Сережа. — А ты чего пришел?
    — Да у меня тут никак задачка не получается. Может, нам ее вдвоем, а?
    Тогда Сережа слизнул языком кусочек студня, сказал: «Победа за нами!» — и ребята сели заниматься. Но вскоре позвонила Колина мама и позвала Колю обедать.
    — А ты вот что, попробуй-ка все-таки один ее решить, — сказал Сережа. — Посиди, подумай. Неужели у тебя воли нет? И я тоже попробую.
    Коля ушел.
    Через час он позвонил Сереже. К телефону подошла Люся.
    — А где Сережка? — спросил Коля.
    — Сережа? А что?
    — А он задачку решил?
    — Да, — сказала Люся. — Он решил ее за десять минут, а потом сказал, что в задачнике, наверное, опечатка, раз ответы не сходятся, и снова стал студень гонять. А потом он себе язык проколол… и в больницу побежал!

Хитрющий парень


    Все это случилось довольно необычно. Однажды, приблизительно дней за пять до Первого мая, председатель совета дружины Сеня Карасев и дед Аким, школьный сторож, поехали на лошади в город.
    Был базарный день. На рынке, заставленном голубыми колхозными палатками и длинными деревянными столами, шла вовсю предпраздничная торговля. То тут, то там играли баяны, тренькали балалайки. В граненых боках никелированных самоваров отражались телеги с сеном, мешки с картофелем, медленно движущаяся людская толпа и солнце, щедрое апрельское солнце, которое, казалось, за зиму, скрытое в облаках, соскучилось по людям и теперь не жалело для них своего тепла.
    Побродив с часок по базару и купив все, что надо было для украшения школы: красную материю на лозунги, три кило мелу, разноцветной бумаги для флажков, электрических лампочек и разной мелочи, — Сеня Карасев и дед Аким сели на телегу и медленно поехали по улице.
    Над железными крышами — на некоторых из них Сеня увидел крестообразные телевизионные антенны — колебался нагретый солнцем воздух. Булыжная мостовая была уже суха, и по ней, ревя сиреной, катился желтый туполобый автобус «Москва — Симферополь».
    Вдруг Сеня заметил какую-то странную процессию ребят, шествующую по тротуару.
    Впереди шел рослый мальчишка в кепке. Он держал на плече медную трубу. Следом шагал другой мальчик, с колыхающимся листом фанеры на голове, на котором были прикреплены какие-то фотографии. А за ними еще четверо несли маленькие лодки с белыми парусами, прозрачные самолеты из папиросной бумаги, железный паровоз с трубой и двумя вагонами — пассажирским и товарным.
    — Эй, дед, подвезите! — вдруг крикнул рослый мальчишка, что шагал с трубой. — Дадим за это в подзорную трубу посмотреть.
    — А далеко ехать? — спросил Сеня, соскочив с телеги и разглядывая паровоз. — Сами делали?
    — Сами. А ехать-то нам километра три — до конца города.
    — Дед Аким, заберем? — спросил Сеня и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Ну, полезайте!
    Мальчики в один миг забрались на телегу и, рассевшись по краю, свесили ноги.


    — К Маю готовитесь? — ткнув пальцем в толстый сверток с красной материей, спросил паренек, которого ребята звали Мишей.
    — К Маю, — ответил Сеня. — Уж разукрасим школу, как надо! А вы куда?
    — На лекцию. Наша станция юных техников сегодня в одном клубе лекцию проводит. А это наши модели, на выставку.
    — На выставку? — Дед Аким недоверчиво взглянул на парусную лодку, которую бережно держал в руках один из мальчиков. — Чего ж ее выставлять-то? Была бы корова-рекордистка, тогда дело другое…
    — Корабли тоже можно выставлять, — вступился Сеня. — Вот жалко, наш учитель физики заболел, а то бы мы к Первому мая метеостанцию сделали.
    — Вот-вот! Я и говорю, если мастерить, так надо, чтобы польза для хозяйства была. А то какие-то лодочки-колодочки.
    — Вы, дедушка, на наши модели не нападайте, — сказал Миша. — Конечно, лодки наши вас не удержат на воде, но когда надо будет, мы и для хозяйства сможем что-нибудь сделать.
    — Это что же? Мухоловку? — весело поглядел на Мишу дед.
    Но Миша не ответил. Он закричал: «Тпру!» — и соскочил с телеги.
    — Слезай, ребята, приехали! Ну, дедушка, будьте здоровы! Тут нам в переулок — и мы в клубе!
    Миша протянул руку деду Акиму, Сене, потом похлопал лошадь по морде и, положив на плечо подзорную трубу, зашагал с ребятами в переулок.
    Когда телега выехала из города, Сеня вдруг подумал: «Эх, жалко, я у них адреса не спросил! Может быть, они и у нас тоже какую-нибудь выставку организовали бы».
    Но тут же он себя успокоил тем, что десять километров от деревни до города не такое уж большое расстояние и в любой выходной день после праздников он обязательно пойдет в город и найдет там станцию юных техников…
    Пять дней до праздника пролетели незаметно. Весна в этот год с зимой расправилась круто. В неделю она растопила снега, в другую — высушила все лужи, а под самый май вдруг окутала зеленоватой дымкой каждое дерево. Крохотные листья выглядывали из своих почек, будто птенцы из гнезд. И первая белая бабочка уже кружилась над влажной землей.
    В день Первого мая Сеня проснулся чуть свет. Он включил приемник на полную мощность и сразу разбудил всю семью.
    Радио сначала донесло торжественный бой кремлевских курантов, потом диктор поздравил всех граждан Советского Союза с великим праздником трудящихся, а затем оркестр заиграл торжественный гимн.
    Ну, разве можно было проснуться позже в такой день?! Сеня выскочил из дому.
    Вся деревня была залита солнцем. Над школой на высокой мачте колыхался большой флаг. А на крыше нового двухэтажного клуба с широкими окнами гремел радиодинамик, похожий на колокол.
    Часам к десяти-одиннадцати Сеня направился в школу. Оттуда все пионеры строем пошли в соседнее село на митинг. Там выступали и председатель нового, укрупненного колхоза Иван Петрович Терентьев, и Сенина двоюродная тетка — знатная доярка, Герой Социалистического Труда Василиса Петровна, и директор школы Федор Михайлович.
    Вскоре на площади перед сельсоветом на специально построенном помосте начался концерт самодеятельности. Особенно лихо отплясывал трепака дед Аким, хотя его никто и не просил на сцену. Он хотел также танцевать и русскую и лезгинку, но его еле-еле уговорили дать место другим артистам.
    А после обеда — уж в этот день Сенина мать постаралась на славу! — к Сене вдруг прибежал Коля Силантьев.
    — Знаешь, — сказал он, запыхавшись, — там тебя ищут! Идем в школу.
    — Подожди, кто ищет? — удивился Сеня.
    — Пойдем, вот сам увидишь!
    Подбегая к школе, Сеня увидел такую картину, что не поверил своим глазам. За школьным палисадником около мачты в кругу деревенских мальчишек стоял тот самый паренек Миша, которого Сеня встретил в городе. Тут же Сеня увидел и других городских знакомых, которые были в белых рубашечках и красных галстуках. Около них стоял на земле фанерный ящик, не то будочка, не то скворечник.
    — Ну, принимай гостей! — сказал Миша. — С праздником тебя! А лопаты у вас найдутся?
    — Найдутся, — ответил Сеня. — А зачем? Ведь сегодня праздник! Может быть, в лес пойдете с нами?
    — Вот и хорошо, что праздник. Подарки всегда в такие дни делаются. В лес-то сходим, а пока смотри, что мы принесли.
    Миша нагнулся и поднял крышку будочки. Затем он вынул оттуда два термометра, маленькое ведерко со вставленной в него линейкой, флюгер, вату и два стаканчика.
    — Тогда дедка твой говорил, что мы с корабликами возимся, а для хозяйства ничего не делаем. Вот мы и решили ему доказать. Столб у вас найдется?
    — Найдем, — сказал Сеня. — Это что, уж не метеостанцию ли вы принесли?
    — Верно, догадался! — сказал Миша и пошутил: — Либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет… Теперь четыре раза в день погоду для колхоза можно определять.
    — А почему четыре? — спросил Коля Силантьев.
    — Ну, так на всех крупных станциях. Там, правда, они и круговорот водяного пара учитывают, и местные системы ветров, и куда девается лучистая энергия в атмосфере…
    Минут через пять во дворе школы закипела работа. Сюда сбежались ребята почти со всей деревни. Сеня с Колей вырыли яму и вставили в нее невысокий столб. Миша со своими друзьями прикрепил к нему фанерную будочку, а на будочке установил флюгер. Легкая красная стрелка сразу повернулась на юг.


    В это время во двор зашел дед Аким.
    — А-а, друг-приятель! С Первым маем! — обрадованно сказал он, увидев Мишу. — Ты это как же попал в наши края?
    — Ваша лошадь дорогу показала!
    — А ты что, говорил с нею?
    — На дуге еще тогда, в городе, прочитал: «Колхоз имени Пушкина».
    — Та-ак… Хитрющий ты парень! А это что за больница? — Дед Аким удивленно взглянул на будку и на стоявшие в ней термометры.
    — Психрометр.
    — Чего-о?! — Дед притворно перекрестился: — Господи, страсть какая! Это что же, его психам под мышку вставляют, что ли?
    — Погоду определяют. Прибор для измерения влажности воздуха.
    — Ну, а ты, например, сможешь сказать, будет завтра дождь или нет?
    — А это и я смогу сказать, — Сеня внимательно посмотрел на флюгер, затем на термометры. — Не будет дождя.
    — Здорово! — обрадовался дед Аким. — Значит, я завтра могу к свояку в гости сходить.
    — Да вы можете ходить в гости и без сообщения метеостанции, — сказал Сеня. — Нам, главное, колхоз обслужить. Пускай у председателя свой барометр, а мы будем давать еще добавочные сведения. А поправится наш учитель физики, так еще и скорость ветра начнем измерять.
    В этот праздничный день ребята еще долго гуляли по деревне, ходили в лес, жгли костер на поляне.
    Поздно вечером всей школой провожали гостей за околицу, где ожидала их грузовая машина.
    Расставаясь, Сеня сказал Мише, что в самые ближайшие дни он тоже со своими ребятами придет на станцию юных техников. И, стоя на пригорке, Сеня еще долго видел в вечерней темноте огонек карманного фонарика, которым, как бы салютуя и первомайскому празднику и деревенским ребятам, размахивал Миша на удаляющейся машине.

Ответственный редактор


    Сразу после ужина Боря развил бурную деятельность. Он аккуратно расставил стулья вокруг стола, налил в графин свежей воды, выключил телефон и разложил на скатерти листы чистой бумаги.
    В восемь часов к нему пришли Игорь и Ромка.
    — Борь, вытаскивай свой альбомчик! Я тут хорошие марки принес, поменяемся? — еще не сняв пальто, воскликнул в коридоре Ромка.
    Но к его удивлению, Боря вдруг сухо ответил:
    — Никаких альбомчиков. Сейчас же начинаем работать. Прошу к столу!


    Усевшись на стуле, Боря налил в стакан воды, отпил немножко и сказал:
    — Заседание редколлегии считаю открытым. Какие у нас задачи? Нам надо написать передовицу — это раз! — Боря согнул один палец. — Надо собрать материал — это два! — Он нажал на второй палец. — И художественно оформить — это три! Я, как ответственный редактор, беру на себя передовицу и оформление, а тебе, Игорь, я поручаю ошибочный отдел.
    — Как это ошибочный? — вытаращил Игорь глаза.
    — Не бойся, не бойся. Будешь только ошибки в газете исправлять. Ты же ведь хорошо диктанты пишешь, а Ромка будет зав. отделом писем…
    — А бухгалтер кто? — спросил Ромка.
    — Ты не смейся, — сказал Боря. — У нас дело пойдет по-серьезному и без бухгалтера.
    Игорь и Ромка впервые видели Борю таким деловитым. Ромка смотрел на него, и несколько раз ему хотелось сказать Борьке; «А что ты из себя начальника строишь? Только вчера выбрали, а ты уж и рад командовать!» Но когда Боря дал ему еще одно задание — принести из дому пишущую машинку, — Ромка неожиданно тоже налил в стакан воды и сказал:
    — Машинка будет!
    С этого вечера у Бори началась новая жизнь. Он завел небольшой коленкоровый портфельчик, на котором печатными буквами было написано «портфель редакции», и складывал туда ребячьи заметки. По нескольку раз в день он таинственно шептался с Игорем и Ромкой об оформлении, обсуждал с ними карикатуры. Выпуск этого номера газеты был необычным: газета шла на конкурс, объявленный между пятыми классами.
    Все шло хорошо, но вот когда Боря решил уже приступить к основной работе с клеем и красками, на одной из перемен в своей парте он нашел заметку за подписью «Красный глаз». В ней говорилось о том, что Ромка Кузнецов очень увлекается марками и забывает об уроках.
    Весь день Боря не решался сказать Ромке об этой заметке. Но вечером, когда редколлегия вновь собралась в Бориной квартире — это было последнее заседание, утром стенгазета должна была выйти в свет, — Боря, как бы между прочим, протянул Ромке сложенный вчетверо листок.
    — Возьми-ка вот, прочитай! — сказал он.
    Чем дальше Ромка читал, тем больше мрачнел.
    — Ерунда! — наконец сказал он и усмехнулся. — Тоже мне Красный глаз! Если я один раз про какой-то Иртыш не знал, так об этом сразу в газете печатать?
    — А почему же не печатать? — сказал Игорь. — Не увлекайся марками чересчур.
    — Наоборот, они мне помогают! Вот скажите, где находится Сальвадор?
    — И скажем, — ответил Боря, нахмурившись. — В Центральной Америке. Сальвадор знаешь, а Иртыша-то не нашел?
    Ромка исподлобья взглянул на Борю.
    — Значит, ты будешь ее печатать?
    Секунду Боря колебался. Может быть, действительно не стоит задевать Ромкино имя? Ведь Ромка, в сущности, неплохой мальчишка и к тому же друг. Но потом Боря сказал:
    — Если пишут правду, я должен ее печатать.
    — Пишут правду! — усмехнулся Ромка. — Откуда ты знаешь, что это правда? А может быть, я совсем и не из-за своих марок пострадал, а по уважительной причине? Материал надо сначала проверить, а потом уже печатать.
    — А из-за чего же ты не выучил урока? — спросил Игорь.
    — Как из-за чего? — этот вопрос застал Ромку врасплох. — Ну, я… занят был…
    — И чего ты, Ромка, тут выкручиваешься? — вдруг сказал Боря. — Ведь я очень хорошо помню тот день, когда ты по географии отвечал. Ты тогда с утра перед уроками в филателический магазин ходил и не занимался. Было? Было. Вот материал и проверен.
    — Пожалуйста, печатайте! — сказал Ромка. — Только от руки много не напечатаете.
    — Ты не дашь машинку?! — спросил Игорь.
    — А что ж ты думаешь, что я на своей машинке да про себя заметку буду писать? Жди! — Ромка схватил пальто и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
    — Эх, может быть, не нужно было ссориться, — минут через пять вздохнул Игорь, потому что Боря выложил перед ним штук пятнадцать заметок, которые надо было теперь переписывать от руки.
    — Ничего, — сказал Боря. — Нам такие члены не нужны.
    Он положил на пол белоснежный ватманский лист и быстро набросал контуры заголовка. Стенгазета, называлась «Пионерский горн». Акварельная краска ложилась ровно и мягко. Игорь и Боря то и дело вставали на ноги, чтобы издали оглядеть свою работу.
    И вдруг в тот момент, когда заголовок был уже написан, Игорь, поднимаясь с колен, задел рукой блюдечко с красно-бурой водой и опрокинул его на ватманский лист. Длинный ручеек наискось пересек газету.
    — Тьфу! — мрачно плюнул Боря. — Вот не везет! И машинки нет, и кляксу посадили!
    — Какой-то рок преследует! — сказал Игорь. — А может, на завтра отложим? Завтра и Ромку уговорим и на свежую голову что-нибудь придумаем.
    — Да чего там откладывать! Надо закончить сегодня, и все! — сказал Боря. — Но что только делать? Заклеить, что ли?
    Он полез в свой стол и начал рыться в журналах, ища какой-нибудь рисунок. Но ничего такого подходящего к газете не нашел.
    И вдруг Боря вытащил из ящика печатный лагерный плакат. На фоне палаток стоял розовощекий горнист. А внизу было написано: «Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья!»
    — Ура! — закричал Боря. — Мы спасены!
    Он положил этот плакат на ватманский лист и острым концом деревянной кисточки стал обводить пионера с горном. На газете оставался еле заметный след. Потом Боря провел карандашом по этому следу, и на ватмане улеглась точная копия горниста.
    — Игорь, разводи краски! — сказал Боря и смущению улыбнулся. — Правда, этого пионера мы должны были бы сами нарисовать, но, может быть, примут, а?
    Горнисту ребята подрумянили щеки, глаза сделали черными, а горн посыпали золотой блесткой.
    Поздно вечером явился Ромка. Он жил в соседнем доме и прибежал без пальто, держа под мышкой пишущую машинку в футляре.
    — Давайте, что печатать? — сказал он скороговоркой. — Я с папой говорил. Его тоже однажды критиковали в стенгазете…
    — А заметку про себя отпечатаешь? — спросил Игорь.
    — Конечно, — сказал Ромка. — Могу хоть в двух экземплярах! Мне не жалко.
    Стенгазета вышла яркой и радостной. Боря повесил ее на стену для просушки, и в комнате словно сразу стало светлее.
    А на следующий день жюри конкурса, куда входили пионервожатая Аня и учитель рисования Юрий Осипович, начало рассматривать стенные газеты.
    Вскоре ответственные редакторы со своими членами редколлегий были приглашены в пионерскую комнату. Боря вошел последним. Он увидел свою газету, приколотую кнопками к стене, и уже не мог оторвать взгляда от пионера с золотым горном. Ему казалось, что все смотрят на этого пионера и понимают, что его нарисовал не Боря.
    Редакторы, как на пионерской линейке, выстроились шеренгой, и пионервожатая Аня объявила результаты конкурса.
    — Первую премию, — сказала она, — большую коробку акварельных красок — мы выдаем газете «Пионерский горн»!
    Боря подошел к Ане и под аплодисменты присутствующих получил награду.
    — Спасибо за краски, — тихо сказал он Ане. — Но этого пионера с горном не мы рисовали. Он был на плакате напечатан.
    Боря ожидал, что сейчас ребята закричат: «А-а, на чужой счет живете!» — но, к его удивлению, ничего этого не произошло.
    — Правда? — спросила Аня. — Хорошо вы его перевели, но мы даем вам премию не только за рисунок. У вас принципиальная газета.
    И она, чуть-чуть улыбаясь, посмотрела на Ромку.

Девчонки и мальчишки (из дневника Миши Пташкина)


    15 января. Сегодня я заметил, что Колька Дудкин вдруг посерьезнел. У него были начищены ботинки, и от него с утра пахло духами. Я долго думал, что все это значит, а потом на уроке догадался. Колька написал какую-то записку и сказал мне: «Передай Лельке Сверчковой! Это об общественной работе». Я человек не любопытный, но все-таки эту записку случайно прочитал. Вот так общественная работа! «Леля, я давно хотел сказать одну вещь. Ты помнишь тот день, когда у тебя в раздевалке пропала галоша и мы ее вдвоем искали? Я этот день запомнил на всю жизнь, и я хочу с тобой дружить. С пионерским приветом!»
    Когда мы с Колькой шептались, Колбасин — наш староста — сказал:
    — Что за разговоры на уроке?
    — А ничего, — нашелся Колька, — я у Мишки резинку прошу.
    В общем я передал Лельке на соседнюю парту записку. И они с Танькой сразу стали ее читать.
    Вот тут-то и произошел самый трагический момент. Когда Колька получил через меня Лелькин ответ, наш чертежник Сергей Петрович, стоявший у доски, вдруг сказал мне:
    — Пташкин, ты что Дудкину передал?
    — Я — ничего… — сказал я и прошептал Кольке: — Когда древние греки попадались с тайными документами, они эти документы глотали.
    Я сказал это в шутку, а Колька, видимо испугавшись Сергея Петровича, взял и вправду проглотил записку. Ой, вот смех!
    Но смех смехом, а отсюда все и началось…
    На этом я свой дневник обрываю, потому что пришла мама с работы и спросила, что я делаю. Я ответил: уроки.

    18 января. Я считаю, что если бы девчонки не были такими гордыми, то наша пионерская работа очень бы наладилась. Я, например, все время хочу поговорить по-человечески с Танькой о шахматном турнире, а она убегает.
    В тот день, когда Колька проглотил записку, мы с ним на перемене подошли к Лелькиной парте.
    — Ну что? — спросила Лелька. — Ты ответ прочитал?
    — Нет, — ответил мой друг, — ты знаешь, я эту записку… проглотил…
    А тут Танька ввернула:
    — Это очень некрасиво — глотать чужие письма.
    — Но ведь эта записка чуть не попала к Сергею Петровичу! — сказал Колька.
    — Это Колькин благородный поступок, — добавил я.
    Но тут как-то все нескладно получилось. Колька хотел пригласить Лелю вечером на каток, и вдруг входит в класс Колбасин и говорит:
    — Лелька, пойдем в воскресенье на каток?
    — Я… я… мне кажется… — растерялась Лелька и смотрит на Кольку.
    — Но ведь ты свободна? — пристал Колбасин.
    — Свободна.
    — Вот и прекрасно! Я за тобой зайду. Кстати, там и поговорим о вечере. Вечер — дело серьезное, товарищ руководитель музыкального кружка. Итак, до воскресенья!
    И Колбасин вышел из класса.
    Мы с Колькой стояли очень разозленные. Да и самой Лельке, видно, было неудобно перед нами, и поэтому она первая заговорила ангельским голоском:
    — А вы, Коля и Миша, будете в вечере участвовать? Ты бы, Коля, мог стихи прочитать, а Миша музыку сочинит или песенку.
    Но Колька — очень гордый человек — сказал холодно:
    — Нет!
    Тут девчонки сразу стали юлить:
    — Отчего? Почему?
    А Колька ответил очень правильно:
    — Потому, что кончается на «у»! — и хлопнул дверью.
    Вот как бывает! Писали, писали друг другу и — поссорились!
    Я знаю, почему все великие люди сочиняют по ночам. Потому что ночью тишина и можно думать, о чем хочешь. А вот интересно, спит ли сейчас Танька или нет?

    20 января. Вдруг утром — звонок! Да, кстати, я не случайно так подробно описываю историю с Колькой. Но на его примере надо научиться всем, кто хочет дружить с девочками. Я сегодня угостил Таньку конфетой, а она ее съела и не стала со мной разговаривать. Это невежливо! Раз человек, положим я, хочет спросить, когда мы идем к шефам на завод, надо остановиться и ответить…
    Итак, сегодня у меня утром в комнате — звонок!
    — Слушай, я придумал! — говорит Колька. — Надо, чтоб у нас был свой музыкальный кружок, без девчонок. Они сами по себе, а мы сами по себе.
    — А может быть, лучше всем вместе? — предложил я.
    Колька задумался, а потом сказал:
    — Стой! Эврика! Правильно! Ты пойдешь к этой Лельке Сверчковой и будешь там играть хоть на барабане, хоть на арфе. И при этом старайся, пусть тебя хвалят!
    — Есть, — говорю, — буду стараться на барабане!
    Тут Колька понизил голос и так страшно сказал, что у меня даже мурашки по телу пошли:
    — А в концерте, в самый ответственный момент ты им такого набарабань, чтобы они с треском провалились! Гром и молния! Как гроза в Большом театре! Ясно?
    Я сказал:
    — Но, может быть, ты, Коля, не прав? Когда в древней Греции один какой-то грек с кем-то поссорился, он никому зла не делал, а сам яд выпил.
    Колька на меня разозлился:
    — Ну что ж, я теперь, по-твоему, травиться должен? Делай, как говорят, и все! Да не забудь, что сегодня воскресенье, вечером они на катке! Там будет эта… Лелька со своим Колбасиным кататься.
    Вечером мы с Колькой взяли коньки и перелезли через забор на каток. Вскоре мы заметили Лельку с Танькой, а около них Колбасин увивался — то пистолетиком ездил, то восьмерку делал. А потом мы их догнали, и я хотел им показать, как надо ездить, но случайно упал и коленку расшиб.
    Девчонки все закричали: «Ой!» — а Колбасин сказал:
    — Так и надо! Чтоб не хвастался!
    А Танька обрадовалась:
    — Но он же перед нами, перед нами!
    Подъехал Колька и, увидев Лелю, растерялся и не мог сказать ей «здравствуйте», хотя она первая с ним поздоровалась. А Колбасин это заметил и съехидничал:
    — От волнения юноша потерял дар речи!
    Колька посмотрел на него презрительно:
    — Дар речи! Потерял! А ну-ка, давайте отсюда! Фьють!
    Колька мог ударить Колбасина по шее, но не ударил. Он только толкнул его локтем.
    — Ты потише! — сказал Колбасин и, подхватив девчонок, уехал с ними.
    А я с Колькой остался сидеть на скамейке, потому что очень болела нога.

    23 января. Все-таки Колька мой настоящий друг. Я лежу в постели, а он меня навещает каждый день. Врач сказал, что у меня серьезный ушиб и нужен покой. Но покоя у меня нет. Например, Колька с утра уже звонил три раза и спрашивал, как аппетит и температура. Я сказал, что течение болезни нормальное. А Колька вызвался достать профессора. Вскоре выяснилось, что профессор у Кольки по уху, горлу и носу и мне не подходит. Я не понимал, почему Колька так стремится, чтобы я побыстрее пошел в школу. А потом понял: он хочет, чтобы я побыстрее втерся в доверие к Лельке и Таньке и попал бы к ним в музыкальный кружок.
    Но я и без него очень хорошо втерся в доверие. Лелька и Танька тоже навещают меня. Я уже написал свою музыку для песни «Девчонки и мальчишки», и репетиции у нас идут полным ходом. А Танька говорит, что я баснословно талантливый человек. Ей очень нравится, как я играю на пианино. И мне нравится, как она поет.

    26 января. Сегодня днем в классе произошло ужасное событие. Я никогда не думал, что Колька ведет дневник, а он, оказывается, ведет. И этот дневник нашел в классе Колбасин и всем его прочитал. Все дураки хохотали, а мы с Колькой стиснули зубы.
    Вечером мы узнали, что Колбасин идет на шестичасовой сеанс в кино, и мы тоже пошли за ним. А потом по дороге из кино незаметно обогнали его и устроили засаду в темном парадном. Он входит в парадное, насвистывает, а мы вдруг встаем перед ним! Он даже опешил:
    — Вы?!
    А я взял его за шиворот и говорю:
    — Ты что Колькин дневник читал?
    — Просто так, — отвечает нахально Колбасин. — А ваша Лелечка покраснела!
    Тут Колька сказал:
    — Покраснела? А ты у нас сейчас посинеешь!
    — Вы что же, бить будете?
    — Нет, — сказал я, — внушение сделаем!


    Может быть, мы бы Колбасина и не били, но он сказал, что мы идиоты, и разъяснил, что идиотами называли в древней Греции таких людей, которые не участвовали в общественной жизни.
    Я очень люблю историю древней Греции, но при чем мы?
    И тут мы ему дали за идиота!

    27 января. Ура! Я узнал, что наш классный руководитель — учитель черчения — очень хороший человек. И это вышло совершенно случайно. Я пришел в учительскую за разными циркулями и кубами для урока геометрии. Здесь сидел Сергей Петрович. И вдруг циркуль у меня упал на пол и разлетелся на две части. Это у него просто винт выскочил. Я начал чинить циркуль за шкафом и вдруг слышу, в учительскую входит Колбасин.
    Я хочу разговор Колбасина с Сергеем Петровичем привести дословно, потому что из него можно понять, что мы зря Колбасина выбрали старостой.
    Когда Колбасин вошел в учительскую, Сергей Петрович его сразу спросил:
    — Что это у тебя, синяк под глазом?
    — Нет, — ответил Колбасин. — Кровоподтек. От удара.
    И тут началось.
    — А что случилось? — спросил Сергей Петрович.
    — Меня избили.
    — Кто?
    — Два ученика.
    — Они из нашей школы?! — удивился чертежник.
    — Даже из нашего класса.
    — Кто, назови?
    — Дудкин и Пташкин.
    — Коля и Миша?
    Я стоял за шкафом и не шевелился. А вдруг меня сейчас позовет Сергей Петрович?
    Но он не звал.
    А Володька ему начал рассказывать и про то, как я его схватил за шиворот, и про древнегреческого идиота, а потом, наконец, дошел и до драки.
    И тут он сам себя выдал с головой.
    — Значит, ты, Колбасин, из-за идиота, так сказать, за эрудицию пострадал? — спросил Сергей Петрович.
    — Нет, за Колькин дневник, — сказал Володька. — Вот вы посмотрите, что там написано! Только посмотрите! Вот это место, например.
    Тут Сергей Петрович стал читать:
    «Сегодня я видел Лелю в окне. Она выбивала палкой ковер. Я хотел ей помочь, но не решился. Она на мое окно даже не посмотрела. И почему это я Зину могу звать и Зинка и даже Зиночка, и Таньку тоже как угодно, а вот имя Леля мне произносить трудно? Называю ее только Лелькой или по фамилии — Сверчкова. И почему это?!»
    — Видали? Ага! «Почему?» — спрашивает, — обрадовался Володька, — философствует!
    — И ты это читал всему классу?
    — Да. А что? Пусть глупостями не занимается. Я, как староста, должен…
    — Вот ты, оказывается, какой! — Сергей Петрович зашагал по комнате.
    — Это еще ничего. Но они, наверное, друг другу письма пишут!
    — Ну и что? — спросил учитель.
    — А Лелька ему раньше все время говорила: «Коля, прочти Дюма!», «Коля, прочти «Всадника»!» Этого самого, знаете, без чего-то там… без головы, кажется… И книжки из библиотеки ему сама доставала.
    — Ну и что?
    — Они, наверное, в кино вместе ходят, — захлебывался Володька.
    — Ну и что?
    — Но ведь это же непедагогично!
    — Да что ты в этом понимаешь?! Педагогично, непедагогично! — вдруг рассердился Сергей Петрович.
    Тут Володька перепугался.
    — Сергей Петрович, простите, я просто пришел как староста, заявить…
    — Ты ябедничать пришел, наушничать! Не хочу с тобой разговаривать! Иди в класс!
    Я сидел за шкафом и радовался. Так ему и надо, этому Колбасину. Конечно, ябедничать пришел!
    Я уж хотел было идти в класс, но тут раскрылась дверь, и я услышал, как в учительскую влетели Лелька и Танька и затараторили, затараторили.
    — Сергей Петрович, я никогда не ябедничала, но сегодня просто не могу… — говорит Лелька. — Вы знаете, оказывается, Мишка Пташкин специально подослан Дудкиным в наш оркестр.
    — «Подослан»? Какие слова! — удивился Сергей Петрович. — Для чего?
    — Для того, чтобы сорвать наше выступление. Когда мы запоем песню, он должен все испортить. А он у нас и на пианино играет и партию барабана ведет.
    — Как, одновременно?
    — Ну да, левой ногой по барабану бьет. А в зале будут и родители, и шефы придут.
    — Это ужасно, это ужасно! И глупо с их стороны! — завопила Танька. — Что делать, Сергей Петрович? Что делать?
    Но тут Сергей Петрович спокойно сказал:
    — Да-а, загвоздка… Ну что ж, я что-нибудь придумаю.
    Когда девчонки ушли, Сергей Петрович зашел ко мне за шкаф и вытащил меня на свет.
    — Пташкин, — спросил он, — что все это значит?
    Я не знаю, правильно ли я сделал, или нет, но я тут все рассказал Сергею Петровичу и про Колбасина, и про Колькину записку к Леле, и про каток. Но про наш уговор — сорвать концерт — не говорил. И главное, он сам меня об этом не спрашивал. Потом он сказал, что это нехорошо — бить товарища, — и отпустил меня на урок.
    Интересно, что же придумает Сергей Петрович для того, чтобы не сорвался наш концерт?

    28 января. Сегодня у нас была последняя репетиция. Мы все выступали очень здорово. У нас есть и акробаты, и жонглеры, и дрессированная собака, которая может держать на носу колбасу. Правда, эта колбаса не естественная, из картона, но ее мы так раскрасили, что получилась «краковская». А когда мы Тобику положили на нос настоящую, «чайную» за семнадцать рублей, то он сожрал ее моментально.


    Сегодня я разговаривал с Колькой по телефону. Он меня спросил, готов ли я на все. Я ему ответил: готов! Правда, мне не очень хочется портить собственную песню, но ради друга можно.
    Новость! Мы вчера Колбасина переизбрали! Он, как унтер Пришибеев, на всех кричал и ругался. Теперь будет потише.
    Я очень волнуюсь за завтрашний концерт. К нам приедут и родители и шефы с завода. Кольке-то ничего не будет, а на меня все шишки посыплются за срыв концерта. Танька на меня не глядит, ну, и я тоже на нее не гляжу. Она стала носить голубую ленточку вокруг головы. До меня дошли слухи, что Танька предлагала снять меня с должности барабанщика, но шумовой оркестр не согласился. Все закричали: «Пусть только Мишка сорвет наше выступление! Мы ему дадим дрозда!» А я не боюсь ваших «дроздов»!

    29 января. Эти строки я уже пишу ночью. Час тому назад кончился наш концерт, но я только что пришел в себя.
    Представьте себе наш школьный зал, а в нем народу — полно! Там и генералы сидели, и учителя из соседней школы, и какие-то неизвестные мальчишки, и один милиционер (чей-то папа).
    Сначала Федька показывал фокусы, потом спела Милка из восьмого класса «А», потом вышел на сцену Тобик, и все ему аплодировали за то, что он не ел колбасу.
    Но вот, наконец, и Леля нас зовет. Мы расселись на сцене, занавес раскрылся, и Леля объявила: «Песня о дружбе»! Музыка Миши Пташкина!» Ребята наши закричали: «Да здравствует Пташкин!» А я про себя подумал: «Ух! Как сейчас ударю по барабану!» Но я специально пропустил первый куплет. Пусть, думаю, все послушают, а вот после припева я и ударю!
    Но как-то вышло у меня, что я и на втором куплете не поломал ритма. Все поют, и я пою! Больно уж музыка у меня хорошая получилась. И Танька рядом со мной пела:
Девчонки, мальчишки!
Мальчишки, девчонки!
Нам всем подружиться пора!
И будет нам весело в классе,
Да здравствует дружба! Ура!


    Но вот подошел третий куплет, и я подумал: «Ну, Лелька, держись! Как сейчас вдарю левой ногой по барабану!»
    И только я ногой замахнулся, глядь, а песня… уж кончилась! Ой, что я наделал? Ведь теперь мы с Колькой поругаемся. Он скажет, что я слово не сдержал!
    И я решил спрятаться за кулисами. Но тут подошел Сергей Петрович и говорит:
    — Миша, почему не идешь в зал пожинать лавры?
    А я отвечаю:
    — А мне и здесь неплохо. Тихо, уютно. Сергей Петрович, а вы что хотели придумать, чтобы концерт у нас не срывался?
    А он улыбнулся и говорит:
    — Ничего. Честное слово, ничего. Я просто верил в тебя и в Колю.
    И он ушел.
    И только он спрыгнул со сцены в зал, подходит ко мне Колька.
    — Ну, Мишка, заказывай себе гроб! Где была твоя левая нога в самый ответственный момент?
    — На барабане! — сказал я. — А что?
    — А гроза, как в Большом театре? Знаешь, что древние греки делали за такие дела?
    — Знаю, — сказал я, — но пойми, я не мог испортить песню о дружбе. Я сам заслушался.
    И вдруг Колька как стукнет меня по плечу.
    — Ты знаешь, Мишка, я тоже заслушался! Ну, и молодец же ты у меня, композитор! Хороший оркестр получился!
    Тут к нам подошли Лелька и Танька и приглашают нас на танцы. Мы с Колькой хотели на них не обращать внимания, но раз они к нам подошли, то и мы решили больше на них не сердиться. И Колька сказал:
    — Спасибо, Леля, за концерт!
    Это он ее впервые Лелей назвал. И, пожалуй, я теперь Таньку буду звать Таней.
    Кто знает, может быть, она не хотела со мной раньше разговаривать потому, что я ее звал неласково? Не знаю. Но в общем надо подумать над этим вопросом. Обязательно подумаю!

Тяп-ляп


    Боря Светляков прочел в пионерских «ступеньках»: «Сделай одну-две вещи, полезные для дома», — и решил сколотить табуретку.
    Табуретка у него получилась быстро. Но как только села на нее бабушка, так сразу свалилась, заохала: «Ох, тут и костей не соберешь!»
    Тогда Борька поправил у табуретки подкосившиеся ножки, поставил ее в угол и написал на бумаге, как в музее: «Не садиться».
    А когда к нему пришли ребята из класса, он спрятал эту бумажку, показал всем табуретку и похвалился:
    — Во! Моя! Это значит, что я уже поднялся на одну «ступеньку»!
    Он осторожно сел на свое «изобретение» и стал незаметно себя ногами поддерживать.
    А ребята ему сказали:
    — А ты ноги от пола оторви! Оторви ноги!
    Боря на сантиметр приподнял свои ноги, и вдруг табуретка рассыпалась на части!
    И все увидели, как Борька действительно поднимался. Только не на пионерскую «ступеньку», а с пола.

Первый взлет


    Когда Вову Морковкина на сборе решили назначить главным голубеводом класса, Пашка Туманов кричал и бесновался.
    — Долой Морковкина! — вопил он, размахивая руками. — У него ничего не выйдет!
    — А почему не выйдет? — кричали ребята, предложившие Вовкину кандидатуру.
    — А потому, что он свистеть не умеет! И мама у него всех голубей перережет.
    — Нет, она не перережет, — чуть не плача, говорил Вова. — Она крови боится.
    — А они у вас в комнате всю посуду перебьют!
    — А я посуду уберу, — не сдавался Вова, — и голубятню сделаю!
    Ему очень хотелось оправдать доверие класса. Это было первое общественное поручение.
    В общем так или иначе, а кандидатуру Морковкина класс все же отстоял. Вова должен был первым в классе начать гонять голубей, приобрести в этом деле опыт, а затем этот опыт распространить среди своих соучеников.
    На следующий день на покупку «опытной пары» голубей в классе было собрано с каждого по пятидесяти копеек, и Вова, громыхая карманами, набитыми мелочью, пошел после уроков к себе домой осваивать новый вид спорта.
    Для начала Вова решил узнать, а почему обыкновенный голубь называется голубем мира. Он залез в папин шкаф с книгами и в энциклопедии нашел удивительное объяснение. Когда древний бог войны Марс однажды отправился в поход, он не мог надеть свой шлем, потому что голубка свила в нем гнездо. И Марс не пошел в поход. И войны не было.
    Подведя такую теоретическую базу на случай атак со стороны мамы, Вова перевел всю денежную мелочь в бумажные знаки, а затем принялся учиться настоящему свисту. Он засовывал четыре пальца в рот и рывками выдувал из себя воздух. Однако изо рта вырывалось гусиное шипение. Тогда Вова перешел на два пальца и стал то закладывать между зубов язык, то вытягивать губы. Но и тут ничего не получалось. Мечталось об одном — свистеть через выбитый зуб. Но, к сожалению, такового во рту не оказалось.
    Впрочем, однажды в воскресенье, промучившись целое утро, Вова так оглушительно свистнул в два пальца, что из кухни прибежала мама.
    — Вова, что ты делаешь? — закричала она. — Это безобразие!
    — Нет, это не безобразие, — радостно ответил Вова, — а общественное задание. — И еще раз свистнул.
    — Общественное задание?! — удивилась мама. — А может быть, ты еще и голубей будешь гонять?
    — Вот то-то и оно! — сказал Вова. — Мне надо завести самца и самочку.
    — Боже, что он говорит! — воскликнула мама и позвала из другой комнаты папу.
    Когда в столовой появился папа, мама буквально засыпала его словами:
    — Вот посмотри, плоды твоего воспитания! Вчера он бегал босиком по двору, а сегодня он уже о голубях думает. Ты слышал, как он свистит?
    — Слышал, — ответил папа.
    — И не обратил внимания?
    — А что же тут такого? Все мальчишки умеют свистеть.
    — Но ведь он же себе губы разрывает! Посмотри на его рот — весь красный! А теперь он еще хочет купить голубей.
    — Подожди, Верочка, не шуми, — сказал папа. — Ну и пускай покупает. Голубь — благородная птица.
    — Когда Марс, бог войны, отправился в поход, — начал объяснять Вова, — то он…
    — При чем тут марсиане? — перебила его мама. — Никаких голубей! Вова, ты понял меня? Никаких голубей! Не хватало, чтобы ты еще шею сломал.
    — Мам, я не упаду с крыши, — заныл Вова. — И я себе свистульку куплю вместо пальцев.
    Он посмотрел с мольбой на папу: дескать, спасай. Но тот, видно, чтобы не подрывать мамин авторитет, махнул рукой и вышел из комнаты.
    У Вовы от горя разрывалось сердце. Если мама и папа против голубей, значит, не видать ему этих птиц. Но как же быть? Ведь Вова не о себе заботился, а обо всем классе. И что же, выходит, значит, Пашка прав, когда кричал: «Долой Морковкина!»? Дудки ему — прав!
    И тут Вова решил сесть на трамвай и поехать на птичий рынок.
    …Рынок начинался еще задолго до входа на большую асфальтированную площадь с крытыми прилавками. Здесь были согни людей с голубями, щенками, котятами, кроликами, гусями. Щенки и котята выглядывали из-под воротников рубах, пальто, телогреек. Гуси крякали в мешках. Кролики сидели в корзинах. Какой-то дядька водил за собой на веревочке здоровенного серебристого петуха, который время от времени с криком «кукареку» кидался на прохожих. Те со смехом разбегались по сторонам.
    Вова разевал рот от удивления. Он не знал, никогда не думал, что в Москве живет столько любителей птиц, рыб и животных.
    В ряду кормов для рыб продавалась сушеная дафния и циклопы. В больших консервных банках копошились красные червячки длиной с граммофонную иголку. На развернутых газетках в черной земле извивались белые червячки. Продавец брал их щепотками и укладывал в специальную мерку — пустой спичечный коробок.
    — Бери за рупь, — предложил продавец Вове червей. — Самая что ни на есть ихняя еда, вроде ветчины.
    — Кому элодею и папоротник? Кому элодею и папоротник? — басил высокий гражданин, держа в одной руке банку с зелеными растениями, а в другой — медицинский пинцет.
    За стеклянной банкой в воде растения казались большими, широколистыми, а вынимали их оттуда — они становились тощими и жалкими.
    Тут же за прилавками лежали и речной песок цвета яичного желтка, и надутые футбольные камеры, служащие для вдувания воздуха в аквариум, и электрический воздушный компрессор.
    А в «птичьем» ряду верещали щеглы, синицы, канарейки, ярко-голубые, с зелеными переливами попугайчики. Вова думал, что они заморские, откуда-нибудь из Чили или с Суматры, но оказалось, что их выводят в Москве.
    Но самым большим рядом был голубиный. Продавцы держали голубей и в плетеных корзинах, и в металлических клетках, которые могли складываться в чемоданы. Сидели голуби целыми стаями. «Дутыши», «пегарьки», «воротникастые», «немцы», «почтари» — всех цветов, раскрасок и оттенков — спокойно ворковали и поклевывали зерно. Покупатели для чего-то расправляли им крылья, дули под хвост, раскрывали клювики.
    Вова с интересом прислушивался к «ученым» разговорам. Оказалось, что голубь ценится по головке и «платью», то есть по оперению. Лучший голубь — это «немец», и стоит он до трехсот рублей. Эти голуби летают со скоростью экспресса и безошибочно находят свой дом. А «турманы» — это такие голуби, которые могут кувыркаться в воздухе через голову.
    Рябоватый парень, у которого голуби торчали из всех карманов, из-за пазухи и голенищ широких сапог, уговорил Вову купить за двадцатку «понятых» — самца и самочку.
    — Мечта, а не птица! — сказал он. — Купишь — весь век благодарить будешь. Они тебе в месяц по два яичка приносить будут. Ты их что, для продажи будешь разводить?
    — Нет, — ответил Вова. — Как птицу дружбы…
    — А-а, ясно… для политики, значит! Во, во! Они самые подходящие… Ну, бери тогда с корзинкой. Отдаю бесплатно!
    Когда Вова подъехал на трамвае к дому, в квартиру к себе он идти побоялся. Там опять будет скандал.
    Но куда же их все-таки девать?
    В подвал отнести — не годится, голубям нужен свет. А что, если на чердак?
    И Вова с корзинкой, осторожно переставляя ее со ступеньки на ступеньку, полез по пожарной лестнице на пятый этаж.
    — Эй, Морковкин, ты куда? — услышал он за спиной голос Пашки Туманова. — Лунатиком заделался?
    — Сам ты лунатик! — усмехнулся Вова. — Я голубей купил!
    Пашка, как обезьяна, в один миг влетел на крышу и раскрыл корзинку. От солнечного света голуби стали такими ослепительно белыми, что Пашка невольно зажмурился.
    — Ой, какая красота! — восхищенно сказал он.
    — Это «понятые», — наставительно сказал Вова. — То есть семья. И у них детеныши будут…
    Пашка с усердием на лице взял в руки корзинку и внес ее через слуховое окно на чердак.
    Здесь, под железной крышей, Вова вынул голубей и подкинул их — улететь они никуда не могли. Птицы, задевая крыльями толстые пыльные балки, разлетелись по сторонам и вдруг доверительно уселись к Вове на плечо.
    — Ого! Они тебя уже знают, — изумился Пашка. — А давай их на воздухе погоняем!
    — Улетят… — нерешительно сказал Вова.
    По-честному говоря, ему очень хотелось запустить свою покупку в воздух. А вдруг она какая-нибудь бракованная? Но кто знает, можно ли их уже выпускать, или надо еще недельку подождать? Впрочем, может быть, они уже привыкли к дому? У них в голове после поездки на трамвае, должно быть, все перемешалось.
    — Да смотри, они ведь уже привыкли! — убежденно сказал Пашка. — Полетают, полетают и, вот увидишь, опять прилетят!
    И, схватив голубей, он полез обратно через окно на крышу.
    «Ну, была не была!» — подумал Вова.
    Белая парочка взмыла над крышей и, видно обрадовавшись простору, стала ходить кругами. Потом голуби поднялись к перламутровому облаку и… стремительно скрылись из глаз.


    Вова долго глядел им вслед, ждал, ждал и вдруг заплакал.
    — М-да… Осечка, кажется, вышла, — почесал затылок Пашка. — Но я думаю, что они просто попить захотели и сейчас вернутся.
    — Дурак, не вернутся, — с горечью сказал Вова. — Что же я теперь в классе скажу? Ведь на меня надеялись.
    — А то и скажешь, что опыт не удался. Ведь это же была опытная пара?
    — Опытная.
    — Ну и горевать тут нечего!..
    Наутро Пашка с большими подробностями рассказал всему классу о том, как Вова умело гонял у них во дворе голубей, и как эти голуби садились к Вовке на плечо, и как они поднялись к самому облаку и «сами» улетели. И Пашка очень просил, чтобы класс Вову не ругал.
    Откровенно говоря, многие ребята очень смеялись над незадачливым Вовой.
    Но когда на большой перемене в класс пришла Вовина мама и сказала пионервожатому, что ее сына надо снять с должности главного голубевода, весь класс постановил: не снимать! Во что бы то ни стало уговорить маму! Вова уже знал, как надо обращаться с голубями. У Вовы был уже опыт. А опытных людей, как известно, надо ценить.

Мой учитель


    Когда я был маленьким, отца я видел довольно редко. Он уходил на работу рано утром, а приходил, когда мы с сестренкой, набегавшись за день, уже видели десятый сон. И даже в выходной день, когда, казалось бы, папа должен был с нами идти в кино и покупать мороженое, он, позавтракав, уходил к себе в комнату и садился там за стол. Через щелку дверей, наблюдая за ним, мы с сестренкой с нетерпением ожидали того момента, когда он начнет разговаривать сам с собой. Он сидел за столом, здоровый, широкоплечий, что-то писал и вдруг, отрываясь от бумаг, произносил вслух:
    — А я что-то позабыл. В каком же это томе? Ах да, вспомнил. Сейчас мы это найдем, и будет все прелестно…
    И снова склонялся над бумагами.
    Иногда он размахивал руками, отрицательно тряс головой и подманивал к себе кого-то указательным пальцем.
    Мы за дверью осторожно хихикали.
    Мне однажды пришло в голову, что папа уходит в кабинет сходить с ума, и я, испуганный, побежал за мамой. Я заставил ее подойти к щелке. Она, улыбаясь, смотрела, как папа махал руками, а потом отвела нас в сторону.
    — Дети, — сказала она, — я попрошу вас к двери больше не подходить. Папа работает, а вы ему можете помешать, ну… порвать ниточку мыслей. Понимаете?
    Тут я подумал, что мама говорит неправду. Во-первых, у папы на столе никакого станка нет, на котором он мог бы работать, а во-вторых, я никогда не видел, чтобы папа из своей головы тянул какую-то ниточку.
    Расспрашивать маму я больше не стал, а пошел к соседу по квартире, дедушке Федосеичу, худенькому, бородатому и лысому, с большой шишкой на затылке, которую он почему-то называл математической. Дедушка меня очень любил. Взрослые про него говорили, что он старый революционер, а сейчас «сидит на пенсии».


    Дедушка всегда брал меня к себе на колени и спрашивал, легонько щелкая по носу:
    — Ну, кем ты хочешь быть, постреленок?
    — Продавцом! — отвечал я, раскладывая его бороду на две части.
    — Продавцом? — удивлялся Федосеич и сладко жмурился не то сам по себе, не то от прикосновения моих рук. — А ты с кем-нибудь советовался? Нет, брат, это ты что-то тут не то придумал!
    Федосеич меня отговаривал, но у меня все было решено окончательно и бесповоротно. Я уже много раз себе представлял, как в белом колпаке и переднике я прохожу по кондитерскому отделению «Гастронома» и ем любые конфеты, какие только захочу, И еще я могу эти конфеты приносить своим детям.
    — Все-таки я считаю, тебе надо другую профессию подыскать, — убеждал меня Федосеич. — Вот неплохо быть учителем, а? Как ты смотришь?
    И Федосеич, как мне казалось, с удовольствием потирал свою математическую шишку. Но я робко молчал, потому что мне не очень хотелось иметь такое украшение на голове.
    Когда я поделился с дедушкой тем, что мой папа разговаривает сам с собой, он усмехнулся:
    — Разговаривает?! Ну и пусть, на здоровье! Он учебой увлекается. А может быть, фразу какую исправляет. А вот ты хочешь попробовать писать?
    Старик достал из стола карандаш, листок бумаги и сказал:
    — А ну-ка, садись!
    Я взял карандаш в кулак и нарисовал на листке забор.
    — О, великолепный почерк! — обрадовался вдруг мой учитель-пенсионер и, надев на нос очки, прочитал: — Эне бене раба кунтер сунтер жаба. Правильно?
    — Правильно! — ответил я и страшно удивился тому, что простой забор — это, оказывается, не забор, а наша считалочка.
    Теперь я сразу решил свои успехи в чистописании использовать с толком. Я побежал к себе в комнату и стал писать заявление в детский сад.
    Детский сад — это была моя мечта. Туда уже ходили мои товарищи и ели там морковные котлеты, а я дома такие вещи не едал. Но, оказывается, поступить в детский сад было не так-то легко. Мама сказала, что ей надо основательно похлопотать. И я решил ей помогать: становился лицом к стенке и бил в нее ладошами.
    Вскоре мама сказала, что все уже улажено и теперь только осталось написать заявление. И вот тут-то я понял, что ждать маму не стоит. Я нашел красный карандаш, оторвал кусок газеты и пошел в свой уголок. Там я помахал руками, поговорил сам с собой, как папа, а затем нарисовал на газете дом с трубой и дымом, витиеватую дорожку и себя, идущего по дорожке в детский сад.


    Наутро я отправился в детский сад, который находился в нашем дворе, и дал директору прочесть мое заявление.
    Так меня приняли в младшую группу.
    Вечером старик Федосеич похлопал меня по плечу и ухмыльнулся:
    — Молодчага, парень! Видал я твое произведение, видал. Очень остроумное!..
    С этого дня я, сидя над любым куском газеты или чистой бумаги, пытался «писать» обо всем. И как мы в детском саду играли в мяч, и как мы ходили на улицу, и как у моего приятеля Игоря на щеке вздулся флюс.
    Когда мои рисованные рассказы попали к Федосеичу, он прочитал их внимательно, исправил ошибку (вместо одной закорючки поставил две), а затем сказал:
    — Что же ты, постреленок, молчал? Говорил «продавцом буду», а сам куда метишь, а? — И он весело рассмеялся. — Только, чур, договоримся: когда вырастешь большой, обо мне первый рассказ, ладно?
    …Я сдержал свое слово.
    Когда я учился в четвертом классе, дедушка умер у меня на глазах от разрыва сердца, и я, потрясенный, написал об этом. В рассказе, помнится, я предлагал, чтобы все люди вместе построили такому чудесному человеку, как дедушка, большой-большой памятник. И обязательно бы оживили дедушку. Он был очень и очень хороший человек!

Как утонул Гога


    В городском пионерском лагере Гога Чулюкин все время выхвалялся перед девочками: то спрыгнет с высокого каменного забора, то пробежит по улице в трусиках за поливальной машиной, то нарисует химическим карандашом морской якорь у себя на груди.
    Над ним сначала все смеялись, а потом перестали.
    Когда ребята купались в реке, Гога спас маленького Ромку Шпагина. Тот закричал: «Тону-у!» — и скрылся под волнами, а Гога вытащил его за волосы.
    Про этот поступок совет отряда написал в «Пионерскую правду».
    А потом Гога опять спас на реке семилетнего Димку. И все подумали: «Вот настоящий герой!»
    Но вот в совет отряда пришел маленький Вася Скворцов и сказал, что он сегодня тонуть не хочет, потому что мама ему запретила купаться. У него ухо болит.
    — Как тонуть? — закричали ребята. — Для чего тонуть?
    И тут они узнали, что это Гога Чулюкин подговорил его «тонуть». И Ромку он подговорил и Димку. Вы, дескать, орите понарошку: «Тону-у!» — а я вас буду спасать. И мы будем героями.
    Вот обманщик!
    И ребята так постановили на совете отряда: Гоге — позор! Он — лжегерой! Нам таких пионеров не нужно!
    И в «Пионерскую правду» было тут же послано опровержение.

«Счастливая» ручка


    Утром перед школой Саша Чубиков бродил по дому сам не свой. Он хорошо подготовился к контрольной работе. Но вот ручка, та самая ручка, которой он всегда писал, пропала и, хоть караул кричи, никак не находилась.
    Саша перевернул вверх дном всю комнату. Ему помогали в поиске и бабушка, и мама, и Стаська — младший брат, но все было безрезультатно.
    — Ясно, я сегодня засыплюсь! — жалобно говорил Саша, для чего-то заглядывая в банку с огурцами. — И это ты, Стаська, виноват будешь. Кто тебя просил моей ручкой крокодилов рисовать?
    — А я знал, что ока заколдованная? — хмуро отвечал Стасик. — Надо было раньше сказать.
    — Не заколдованная, а счастливая! — поправил Саша. — Такую все ребята хотели бы иметь. Не успеваешь ее вытащить, как она уже сама без ошибочки контрольную пишет и задачки решает.
    Стасик наморщил лоб, видно собираясь о чем-то сообщить, но, передумав, только пошевелил губами.
    Конечно, это он во всем был виноват. Вчера вечером прибежал к нему рыжий Петька из Сашиного класса и, чуть не плача, стал просить Сашину ручку. Ты-де, Стаська, отдай, а я тебе за это белую мышь принесу. Только ты один меня можешь спасти, а то мне сейчас хоть с моста в речку! Или в петлю! Но только ты Сашке и никому ни слова не говори об этом! Ну, будь любезен, пожалуйста, позволь…
    И Стасик пожалел Петю.
    Когда Саша вышел на улицу, настроение у него улучшилось. На всех перекрестках милиционеры давали зеленый свет.
    И в школе Саша писал легко и уверенно, словно шел по «зеленой улице».
    Только над словом «цыпленок» пришлось подумать. Как писать: «цы» или «ци»?
    Саша взглянул на Петьку, который сидел впереди, и заметил, что тот почему-то загораживает плечом свою работу.
    А после того как учительница прочла слово «цыпленок», Петька стал вести себя совсем странно. Он то краснел, то бледнел, то тряс над партой какой-то предмет.
    И чем ближе диктант подходил к концу, тем больше Петька волновался.
    Во время проверки диктанта на Сашину парту упала записка: «SOS! Как пишется «курицын сын»?»
    Саша подмигнул Петьке: дескать, не могу, учительница смотрит, и вдруг увидел у приятеля свою любимую ручку.
    «Ах, вот он что прятал! — подумал Саша. — Ну, Стаська, погоди, заработаешь на орехи!»
    Саша рассердился так, что готов был сейчас же вырвать у Петьки свою ручку. Но, проверив работу и не найдя в ней ни одной ошибки, он отдал ее учительнице, снова сел за парту и на тетрадном листе крупными буквами, так, чтобы прочел Петя, написал: «Дарю свою ручку! Спроси у нее!»

Дуб


    Мы с Вовкой решили у нас во дворе посадить дерево. И стали гадать, какое посадить: ель, сосну или березу? А потом Вовка сказал:
    — Знаешь что? Давай посадим дуб!
    — А почему дуб? — спросил я.
    — А потому, что дубы живут тыщу лет!
    — Ну, давай! — согласился я, и мы поехали за желудем в лес.
    На торжественную посадку Вовка созвал всех ребят, игравших во дворе, и сказал речь:
    — Товарищи! Вот вы видите у меня в пальцах один маленький желудь. Мы его сейчас воткнем в землю, а пройдет тыща лет, и у нас во дворе будет стоять огромный дуб, под ним будет тень, и все люди будут здесь отдыхать.
    — А мне как тогда будет, холодно или жарко? — вдруг с усмешкой спросил Федя Сковородкин.
    — Не знаю, как тебе тогда будет, а мне сейчас приятно! — нашелся Вовка. — Ну, а ты будешь нам сейчас помогать?
    — Нет, — сказал Сквородкин. — Зачем мне это нужно? Кто тогда об этом вспомнит?
    — Ладно, не заплачем, — сказал Вовка и спросил у всех: — Ребята, а кто из вас хочет выкопать ямку?
    — Я! Я! — раздались голоса.


    В общем одному мальчишке Вовка дал в руки лопату, другого послал за водой, а третьему велел принести бутылку с пробкой и самописку.
    Когда бутылка и ручка были принесены, Вовка написал на бумажке:
    «Дорогие будущие пионеры! Этот тенистый дуб посадили мы, ребята, жившие в этом дворе». И все расписались: Вовка, Петя, Шурка, Катя и я. А потом мы заложили это письмо в бутылку и закопали ее рядом с маленьким желудем.
    А Федьке Сковородкину мы не дали расписаться. Раз он такой, пусть о нем никто и не вспомнит через тысячу лет!

Чудо-чудеса


    Однажды ко мне подошел мальчик и спросил:
    — Скажите, а можно сделать рычаг времени?
    — Нет, — ответил я удивленно. — Зачем тебе рычаг?
    — А вот подойти бы к нему, — мечтательно сказал мальчик, — дернуть, и вдруг — раз! — вся техника будущего перед нами!
    — Занятно придумано, — улыбнулся я. — А знаешь, уже и сейчас можно себе представить, какая у нас будет техника.
    И я обмакнул перо в чернильницу.
Жара в Антарктиде
    Когда начались каникулы, Лена вынула из стола карты обоих полушарий Земли, долго разглядывала их, а потом сказала:
    — Мам, а ты отпустишь меня на десять дней в Антарктиду?
    — Ну, вот еще новости! Будто места на земле получше нет: холод, снега… Поезжай-ка на Тихий океан, на Гавайские острова.
    — А я уже была там!
    — Тогда, пожалуйста, лети на Цейлон, в Египет… Вечно ты капризничаешь!
    — Мы в Египет недавно всем классом с учительницей по истории на экскурсию летали. И на Цейлоне уже были. А беспокоиться тебе нечего. Ведь в прошлом году я загорала на Диксоне? Загорала. И в Антарктиде буду загорать.


    — Но ведь там еще не зажгли новое Солнце!
    — Нет, зажгли!
    — А вот я сейчас узнаю, — сказала мама и сняла трубку видеотелефона, то есть телефона с телевизионным экранчиком.
    На экранчике появился дядя Сережа, мамин брат, который жил за семьсот километров от их города.
    Прошлым летом Лена действительно ездила загорать на остров Диксон.
    Раньше этот остров почти весь год был окружен вечными льдами. Лето здесь было короткое и холодное. Вокруг только голые скалы да бледно-голубой мох.
    Но вот на Крайнем Севере советские люди зажгли искусственное Солнце. Высоко-высоко в небо были запущены две гигантские ракеты, которые не могли упасть на Землю, и между ними, словно молния, проскользнул первый термоядерный огонь. А потом он стал разгораться все сильнее и сильнее. И теперь уже не угасал. Это загорелось новое Солнце. И оно не обжигало людей, а только грело чуть теплее обычного. А через два года весь остров покрылся цветами. Здесь посадили пальмы и лимонные деревья. И они росли не хуже, чем на Кавказе.
    Лена вернулась с Диксона поздоровевшая и черная-черная, как негритянка.
    — Что?! Ваша экспедиция уже улетает сегодня? — вдруг неожиданно громко сказала мама. — А Лену ты не мог бы взять с собой? У нее сейчас каникулы… Вот спасибо! Она будет готова через час!
    Мама положила трубку и весело сказала:
    — Ну, Леночка, тебе повезло! Дядя Сережа летит сейчас в Антарктиду зажигать новое Солнце. И он согласился взять тебя. Только смотри не очень много купайся в море, а то простудишься.
«Антигравитоны»
    Саша стоял около газетной витрины и сверял номера билетов денежно-вещевой лотереи с таблицей выигрышей. Этих билетов у Саши был целый ворох: от папы и от мамы. Они отдали ему свои «счастьица» и сказали:
    — Ну, брат, все, что выиграешь, все твое!
    Но Саша не хотел ни атомобиля «Енисей», который мог развивать скорость в пятьсот километров в час, ни мощного ионизатора, создающего самый настоящий экваториальный климат, ни байдарки с реактивным мотором…
    Нет, такие вещи ему были не нужны! Он хотел только одного: ботинки. Да, ботинки со шнурками, на тонкой подошве. Но, конечно, не простых, а особых, под названием «антигравитоны».
    Дело в том, что эти «антигравитоны» обладали удивительным свойством. Стоило их только надеть на ноги и нажать на особую кнопочку, находящуюся около каблука, как человек сразу отключался от силы земного притяжения, терял свой вес и как пушинка взлетал вверх!
    Вот и все, что нужно было Саше. Он хотел прийти в этих чудо-ботинках в класс и вдруг при всех учениках прямо вместе с партой вылететь в окошко. Все девочки закричат: «Ах!» — а Саша им только улыбнется и помашет ручкой.


    Он взовьется к облакам, потом прицепится за хвост какого-нибудь самолета, слетает до Свердловска, а затем вернется обратно и снова в окошко — трах! Все испугаются от грохота, и учительница, может быть, скажет: «Ты почему дисциплину нарушаешь?» Она, может быть, и из класса выгонит. Но все равно Саша будет героем дня, и все ребята будут ему завидовать.
    И вдруг Саша взглянул на номер своего билета, на таблицу и замер: «Антигравитоны»!
    На его номер действительно пал чудесный выигрыш! Саша быстро засунул в ранец оставшиеся билеты и кинулся в ближайший магазин, где выдавались выигрыши.
    Саша был самым счастливейшим человеком на земле!
    Продавец проверил билет, показал Саше, как надо пользоваться «антигравитонами», и завернул их в бумажку. Но вдруг он сказал:
    — Да, молодой человек, здесь в инструкции написано, что выдавать эти ботинки можно только после предъявления школьного дневника. Он у вас с собой?
    — Пожалуйста! — радостно воскликнул Саша.
    Продавец просмотрел дневник и вдруг нахмурился:
    — М-да… А знаете ли, вам сейчас не придется получить «антигравитоны». Нельзя! В дневнике написано: «Дисциплина слабая»! А мы их выдаем только дисциплинированным ребятам, которые не будут на партах по воздуху летать или там за самолеты цепляться. Да-с… Придется вас огорчить… Так что до свидания!
Дождь по заказу
    Когда Катя ехала на мотороллере мимо правления колхоза имени 1 Мая, из окошка вдруг высунулся Иван Семенович и закричал:
    — Эй, Катя! Срочное задание! У меня тут поломался радиотелефон… В общем ты съезди на электро-погодную станцию и закажи сейчас дождь! Понятно?
    — Понятно! — ответила Катя и нажала на педали.
    Действительно, солнце вот уже три дня жгло посевы, и это очень хорошо, что председатель колхоза решил заказать дождь.
    Катя жила в колхозном пионерлагере, и ребята трудились с утра до обеда. Кто на маленьких тракторах полол картошку, кто опрыскивал специальным составом груши и яблони, чтобы они каждый месяц давали плоды. А Катя работала на кукурузе, на дальнем участке за пятнадцать километров от села.
    Ребята там под открытым небом просто умирали от жары, и задание Ивана Семеновича было Кате по душе.


    Она подъехала к одноэтажному кирпичному зданию, на крыше которого стояли металлические шары, остроконечные антенны, и, войдя в полумрак прохладной комнаты, сказала дежурному механику:
    — Я из колхоза имени 1 Мая. Нам очень нужен дождь. Прямо задыхаемся!
    — А какой, — спросил механик, — грибной или быструю грозу?
    Катя вспомнила, о чем мечтали ее друзья на кукурузном поле, и сказала:
    — Давайте проливной с грозой, а потом немножко радуги…
    — Сейчас, это мы мигом! — ответил механик и на пульте управления погоды стал передвигать регулятор.
    В небо устремился поток электрических частиц с определенным зарядом.
    И вдруг Катя заметила через окно, как в небе над станцией стали собираться белые облака. Приближаясь со всех сторон, они постепенно темнели и превращались в свинцово-черные. И вот блеснула первая молния, и ударил гром. На землю хлынули потоки воды. Дождь хлестал по ставням, по деревьям, вода вмиг заполнила все кадушки.
    Катя выскочила на улицу и стала танцевать под ливнем. А механик крикнул:
    — Ну как, сделать еще похлестче?
    — А я думаю, хватит! — промокнув до нитки, сказала Катя, забегая в дом. — А теперь давайте эту… самую красивую…
    И не успела Катя закончить, дежурный по погоде включил большой рубильник, и в небе над колхозом встала радуга.
На Венеру
    Поздно вечером с Московского ракетодрома на планету Венера уходила пассажирская ракета.
    На Венеру улетала бабушка. В последние дни у нее что-то стали побаливать ноги, и врачи ей сказали, что неплохо было бы съездить или в Крым в Евпаторию, или на Венеру. Там тоже обнаружены целебные источники.
    Бабушка собралась очень быстро. Взяла два платья и пачку таблеток — завтраков и обедов — и, провожаемая всей семьей, выехала на ракетодром.
    Колька с удовольствием осмотрел пассажирскую ракету, которая могла лететь в космическом пространстве с колоссальной скоростью. Она была похожа на гигантскую стрелу с зеркальным покрытием. Отражаясь в зеркале, все люди и дома казались высокими и огромными.


    — Внимание! — вдруг заговорило радио. — Пассажиров, летящих по маршруту Внуково — Венера, просят занять места в ракете. Провожающие, зайдите в подземный зал.
    Колька поцеловал бабушку и спустился вместе с папой и мамой под землю. Отсюда на поверхность выходил перископ с темным стеклом для наблюдения за отправкой ракеты. Вот Колька увидел, как в хвосте ракеты стал разгораться ослепительный огонь. Он отлетал от ракеты на далекое расстояние, и стрела стала походить на комету.
    — Бабушка, а когда ты будешь на Венере? — спросил Колька по радио.
    — Через три дня! — сказала бабушка.
    — Ух, ты! — восхитился Колька и вздохнул. — Да, хорошо болеть!
    — Это почему же? — удивилась бабушка.
    — Ну как почему?.. Вот ты, например, захворала, и тебе сразу — раз! — и путевка в санаторий: Москва — Венера! А мне как туда попасть? Я-то здоров!
    — Эх ты, смешной Колька! — засмеялась бабушка. — Очень смешной! Тебе-то, здоровому, и не такие еще предстоят путешествия в будущем. Вот помяни мои слова.
    Вдруг раздался грохот, и ракетодром заволокло легким туманцем.
    А когда туман рассеялся, Колька увидел в перископ, что на эстакаде ракеты уже не было, и бабушка, видимо, была уже где-то далеко-далеко над Землей и плавала по кабине в невесомом состоянии.

В дебрях Кара-Бумбы

Удар сабли

    Всю дорогу мы с Лешкой ехали в тамбуре и то и дело высовывались из вагона. Мы были счастливы. На рельсовых изгибах мы с восторгом оглядывали всю нашу электричку, которая, иногда тоненько посвистывая, отчаянно неслась среди полей и мелколесья.
    Вагон болтался из стороны в сторону, колеса без умолку тараторили, буфера звенели, и в тамбур вместе с угольной пыльцой, поднятой со шпал, врывался медовый ветер.
    Настроение было великолепное. Свобода! Свобода от пап и мам!
    — Вот здорово, что поехали! — восторгался Лешка. — Ведь это же мое первое самостоятельное путешествие! И ты ведь тоже никуда один не ездил?
    — Не ездил! — ответил я. — А кто первый тебя позвал?
    — Ну ты, ты! Успокойся! Подумаешь, какой изобретатель!
    — Не изобретатель, а настойчивый человек.
    — Ну ладно, пусть настойчивый! Только не хвастайся!
    А я и не хвастался. Мне просто очень хотелось, чтобы Лешка по заслугам оценил мою выдумку уехать из города.
    В то лето, когда все ребята с нашего двора после экзаменов разъехались по лагерям и деревням, мы с Лешкой остались в городе. Вышло так, что у Лешки заболел отец и слег в больницу, а у моей мамы на дачу денег не было.


    Обычно наши семьи — уж который год подряд! — уезжали за сто километров от Москвы под Коломну, в небольшую деревеньку, расположенную неподалеку от Оки, и там жили до конца августа. А в это лето нам было обидно, что мы опять не сможем поселиться в просторной избе у нашего сверстника Сашки Косого и его матери тети Груни. Это были очень приветливые и добродушные люди, и к нам они относились, как к своим родным.
    В общем июнь и половину июля мы с Лешкой еще крепились: играли в футбол, ходили в детский парк в драмкружок, купались за парком в пруду величиной с блюдце. Но когда однажды Лешка вытащил из пруда на своей спине две черные пиявки, терпение мое лопнуло.
    — А знаешь, — сказал я, — а ну его ко всем собакам, этот пруд! Давай завтра махнем на Оку! Встретим Зойку, покупаемся!
    — Хм!.. Махнул один такой! — безнадежно усмехнулся Лешка. — А кто нас отпустит одних? Мамы, да? Ой, умора! А если тебе на Зойку охота посмотреть, так бы сразу и сказал.
    И тут же мой план поездки на Оку он разбил в пух и прах.
    Я знал, что Лешкина мама, Тина Львовна, никуда его одного не отпустит. Но почему бы не попробовать уговорить ее? Ведь попытка не пытка? И если мы ее уговорим, значит я скоро увижу Зойку!
    Вечером у себя дома за ужином я был очень грустный, еле-еле ковырял вилкой в тарелке, смотрел на маму отсутствующим взглядом.
    — Что с тобой? — наконец спросила она.
    — Да так… ничего…
    — Нет, а все-таки?
    — Все-таки, все-таки! — сказал я с горечью. — Все ребята разъехались кто куда, и Лешка вот также завтра один на Оку уезжает, а я дома сижу…
    — Его отпускают одного?! — изумилась мама.
    — Да, одного! — Я сделал очень честные глаза.
    — Странное дело, я вчера была у Тины, но она мне ни слова не сказала об этом. А ты хотел бы с ним поехать?
    — Конечно! А что тут нам делать, в Москве? Сиди пыль глотай!
    — Хотя, что ж… — вдруг в раздумье сказала мама. — В деревню — это дело. На два денька, пожалуй, и можно прокатиться. И у меня котлеты на завтра есть. Вы с утра хотите ехать?
    После этих слов я бросил ужин и побежал к Лешке.