Скачать fb2
Деньги на ветер

Деньги на ветер

Аннотация

    Сотрудница кубинской полиции узнает о трагической гибели своего отца, четырнадцать лет назад бежавшего в США. Она предпринимает собственное расследование обстоятельств его смерти, нелегально перебравшись в американский город Фэрвью в штате Вайоминг и устроившись горничной в дом, где бывают знаменитости киноиндустрии. Меркадо удается выяснить, что виновники дорожного происшествия сумели замять дело, дав местному шерифу взятку в пятьдесят тысяч — во столько была оценена жизнь ее отца…


Эдриан Маккинти Деньги на ветер

    — Пятьдесят тысяч — большие деньги, — сказал я.
    — Это простой расчет, — сказал Джек.
Эрнест Хемингуэй. Пятьдесят тысяч. 1927

Глава 1

Глухомань, Вайоминг
    Лед замерзшего озера, черная космическая пустота небес и покойник, умоляющий позволить ему пожить еще немного.
    — Это какая-то ошибка.
    Нет ошибки.
    — Вы не того взяли.
    Того.
    — Вы за это заплатите.
    Заплачено вперед, viejo compañero, старина.
    До начала очередного номера этой программы успеваю отмотать кусок клейкой ленты, отрезать и залепить ему рот.
    Отхожу от машины, осматриваю дорогу.
    Зеленый домик Службы национальных парков освещен лунным светом. Кусты кизила укрыты снегом. Новых следов от шин нет.
    Кроме нас и ребят из Саскачевана, тут никто не проезжал уж несколько дней, а может быть, и недель. Закрываю багажник БМВ, снимаю лыжную маску с прорезями для глаз и рта. Он колотит ногами в боковую панель, но через минуту-другую затихает.
    Достаю из кармана куртки апельсин, смотрю на него как на какое-то чудо, но от цвета и запаха голова идет кругом, приходится убрать обратно.
    — Апельсин, — говорю я себе и улыбаюсь.
    Вдыхаю морозный декабрьский воздух, поеживаюсь и открываю дверцу у водительского сиденья.
    Плюхаюсь на сиденье. Блаженное тепло.
    Порывшись в рюкзачке, достаю мексиканские сигареты Пако.
    Прикрыв дверцу, смотрю на приборный щиток. В БМВ он как в космическом корабле. Где тут часы-то? А вот, рядом с джи-пи-эс-навигатором: 06:02. Ждать предстоит никак не меньше часа. На лед до восхода солнца не пойдем: какой смысл понапрасну рисковать в темноте?
    Закуриваю сигарету, вдыхаю крепкий сладковатый дым, дожидаюсь знакомого ощущения в легких. От дыма внутри так теплеет, что с выдохом приходят пустота и страх.
    Торопливо затягиваюсь еще раз, задерживаю дыхание и разочарованно выдыхаю: успокоиться не удается. Наоборот, становится хуже, начинаю бояться, что сорвусь.
    Зажигаю свет в салоне, рассматриваю пачку. Чудаковатый английский путешественник в шортах и пробковом шлеме. Мексиканские сигареты «Фарос». Помню их — в юности только такое удовольствие мы и могли себе позволить. Дядя Артуро ухитрялся доставать «Мальборо», но отец говорил, что «Фарос» и «Ривас» — не хуже. Нервы, однако, так расшалились, что даже сигарета не успокаивает.
    Под целлофановой пленкой на дне пачки «Фароса» обнаруживаю что-то на ощупь напоминающее темный обмылок. Достаю, нюхаю. Первоклассная канадская дурь — Пако, должно быть, прикарманил на вечеринке.
    Очень захотелось покурить, попробовать, но придется отложить на потом. Курнешь — несколько часов под кайфом. Бросаю пачку в рюкзачок. Снова смотрю на часы: 06:06, темень беспросветная, все по-прежнему.
    В щель двери здорово дует, я ее захлопываю. Бестелесный ломкий голос богатого заезжего европейца напоминает, что надо пристегнуться. Пытаюсь не обращать на него внимания, но он, судя по интонации, начинает терять рассудок. «Пристегните ремни… пристегните ремни… пристегните ремни…»
    Одурачить компьютер несложно: я повинуюсь, но сразу же извлекаю пряжку из замка.
    — Ремни пристегнуты, — с облегчением вздыхает устройство.
    На часах 06:08.
    Выключаю свет. Гоняю приемник с одной радиостанции на другую. Музыка кантри. Передача о Боге. Кантри. Новости. Кантри. О Боге. Выключаю радио и ставлю обогрев салона на максимум.
    Делать нечего, остается ждать.
    Я и жду.
    Ветер на гребне холма раскачивает верхушки деревьев.
    В слабом свете звезд клубится туман.
    Стучат подошвы о стенку багажника.
    Опять включаю радио, откуда-то из Небраски передают польку. Радиостанция города Ларами мощностью десять тысяч ватт вещает во славу Иисуса.
    Стук в багажнике прекращается.
    Запаливаю очередную «фаросину», докурив, стираю с фильтра отпечатки пальцев, выкидываю окурок в окно.
    06:15.
    Окно оставляю открытым, все приборы выключаю.
    Неподвижно сижу в кабине.
    Сижу и жду.
    Утро в раздумье: не пора ли?
    Время идет. Наконец во тьме брезжит робкий намек на рассвет, в тишине неба проступает чистейший синеватый оттенок — ночь начинает выключать звезды.
    Ну вот.
    С пассажирского сиденья достаю и разворачиваю знак: «Проезд запрещен — опасность оседания грунта!», украденный вчера в Фэрвью.
    Сотрудника Службы национальных парков им, конечно, не одурачишь, но отпугнуть ранних охотников и любителей подледного лова можно.
    Беру «смит-вессон» 9-го калибра, вылезаю из машины, возвращаюсь по дороге к алюминиевому турникету. Вдалеке видны огни машин на шоссе. Большегрузные фуры, автобусы компании «Грейхаунд» — этим здесь делать нечего. Прикрепляю знак клейкой лентой к верхней перекладине турникета. Гм. При свете дня выглядит не слишком убедительно, но сойдет.
    Волоку турникет по снегу, разворачиваю поперек дороги, подвожу к стойке и запираю специально взятым для этой цели висячим замком. Теперь дальше проедет лишь тот, кому это действительно очень нужно.
    Отхожу на несколько шагов в сторону и с удовольствием осматриваю свою работу.
    Может быть, имеет смысл избавиться от следов на снегу.
    Веткой заметаю свои следы за турникетом. Так-то лучше.
    Вряд ли в такой час мимо пройдет человек или зверь, но мне понадобится время, а знак призван отпугнуть любопытных.
    Заметаю следы шин и обуви до самого поворота, отбрасываю ветку и возвращаюсь к БМВ.
    Залезаю внутрь, грею руки у обогревателя. 6:36. Пора двигаться. Беру зеленый рюкзачок, проверяю: молоток, пистолет, ключи от наручников, перчатки, маска.
    Выхожу из машины, захлопываю дверцу.
    Рассвет — расплывающееся пятно у горизонта, низкие облака подсвечены снизу полосами, оранжевые чередуются с золотыми.
    Так.
    С рюкзачком на плече выхожу на озеро. Наклоняюсь, рассматриваю лед.
    Толщина двадцать-тридцать миллиметров. По-моему, неплохо.
    Бреду обратно к машине, достаю из рюкзачка перчатки и маску, надеваю.
    Нажимаю на кнопку — багажник со щелчком открывается.
    Он дико таращит глаза, нагое тело облеплено грязью, машинным маслом и чешуйками краски. Ну прямо полотно работы того художника-абстракциониста, Поллока. На коленях синяки — пытался повернуть рычаг аварийного открывания дверцы.
    Дышит с трудом. Вижу, клейкая лента почти закрывает ему ноздри. Ошибка вышла, мог и задохнуться.
    Рывком сдираю ленту, освобождаю ему рот.
    — Урод! — говорит он и плюет в меня.
    Не лучше ли поберечь силы, compañero?
    Поднимаю его ноги на край багажника, тяну за руку, вываливаю на берег. Кладу лицом в снег, ножом разрезаю клейкую ленту на лодыжках. Отступив на шаг назад, достаю из кармана куртки «смит-вессон». Голый человек поднимается на ноги, но сделать ничего не может: руки по-прежнему сцеплены браслетами за спиной.
    Трясу перед ним пистолетом, хочу убедиться, что он видит оружие.
    — И что теперь? — говорит он.
    Указываю на озеро.
    — Замерзаю. Дай одеться. Замерзну до смерти.
    Прижимаю дуло девятимиллиметрового калибра к покрытому синяками животу. Пистолет[1] и маска всякого приведут в ужас. Чтобы против них устоять, надо быть парнем покруче.
    — Ладно, — говорит он.
    Разворачиваю его и слегка подталкиваю в сторону озера. Он что-то бормочет, качает головой, но повинуется, идет по насту.
    Тело у него бледное, кожа на морозе отливает голубизной. Крупный: за метр девяносто, больше ста килограммов, ни грамма жира. В футбольной команде колледжа играл в защите и с тех пор сохранил форму. Восемь километров в день на бегущей дорожке, каждую среду тренировки по регби с «Джентльменами Аспена».
    Что-то он бурчит на ходу, но, выйдя на лед, в нерешительности останавливается.
    Снег рыхлый, но лед сухой, ровный, подошвы к нему пристают. Босые ноги должен обжигать.
    — Чего тебе от меня надо?
    Впервые хочу заговорить, но не могу вымолвить ни слова. Еще рано. Рано.
    Делаю ему знак идти дальше.
    — Туда?
    Киваю и навожу на него пистолет.
    — Твою мать! — цедит он, но все-таки идет.
    Уже совсем светло.
    Солнце взошло над равнинами. Месяц — как заживающий шрам.
    Прекрасный пейзаж: замерзшее озеро, деревья в кристаллах инея, домики для уток на берегу.
    — А-а! — вырывается у него.
    В лощинах по берегам лежит туман. Подошвы примерзают ко льду, он останавливается. Я подталкиваю. Его спина напрягается от моего толчка, но с места он не двигается.
    Тыкаю в спину пистолетом.
    Идем дальше.
    Даже через перчатку чувствуется, какие крепкие у него мышцы.
    Начинаю нервничать.
    Когда у него в руках окажется молоток, надо быть начеку.
    Во время учебы на первом курсе колледжа против него выдвигали обвинение в нападении, причинении побоев и оскорблении действием, но благодаря вмешательству папаши (так считает Рики) дело прекратили. На последнем курсе он свернул челюсть одному парню, но и это прошло безнаказанно, поскольку случилось во время игры в регби.
    Он силен. Мог бы разорвать меня надвое. Легко. При малейшей возможности.
    — Далеко еще? В чем дело-то? — спрашивает он и снова останавливается.
    Я опять толкаю. Он повинуется, но по походке видно: что-то задумал. Надо бы с ним поосторожнее.
    — Что ты все молчком, приятель? Ты по-английски вообще понимаешь? Или ты немой? — Оборачивается ко мне. — А? Ты меня понимаешь? Сколько заплатят? Я в десять раз больше дам. Сколько стоишь? Назови сумму. Назови, и все. Деньги у меня имеются. Много денег. Цена у каждого есть. Назови мне свою.
    А время вспять повернуть слабо? Слабо? Ты — чародей, волшебник?
    — Ты что с моей одеждой сделал? Дай одеться. Верни, черт возьми, одежду! — кричит он в ярости, не думая сдаваться.
    Нагим придешь в мир, amigo, и, если все сложится не слишком удачно, нагим и уйдешь.
    Пистолет все же заставляет его идти.
    — Да в чем дело-то?! Верни одежду!
    Эхо проносится над озером и вторит его словам. Тут в нем будто открывается какой-то шлюз.
    — Ты просто псих какой-то! Ненормальный! — кричит он. — Ты не можешь меня застрелить, не можешь! Не можешь меня застрелить! Я ничего такого не сделал! Вы не того взяли! Тут какая-то проклятая ошибка…
    Не собираюсь я в тебя стрелять. Это было бы слишком просто. И не обеспечило бы нам на долгие годы вожделенный покой.
    — Послушай, послушай! Понимаю, ты не немой, понимаю, ты меня слышишь. Ну скажи хоть что-нибудь. Заговори. Думаешь, ты такой умный?! Ни хрена! Ну заговори же. Приказываю тебе: говори. Говори со мной!
    Ах вот как, ты хочешь поговорить! Что ж, скажу тебе кое-что. Как тебе понравится: в испанском колониальном уголовном кодексе сохраняется принцип римского права talem qualem — «как есть» в переводе с латинского, что означает «бери жертву такой, какой ее находишь». Американские полицейские называют это «правилом черепа толщиной с яичную скорлупу». Дай разок такому с нежной черепушкой, размозжи ее, тебя обвинят в убийстве. Talem qualem. Бери жертву такой, какой находишь. Иными словами, смотри, кого убиваешь. Смотри, кого убиваешь, дружок.
    — Безумие! Это безумие какое-то. Тут явно ошибка. Я не так уж богат. Вам нужен Уотсон, вот он на миллиард потянет. Я вам все покажу, покажу. У него есть Ван Гог, Матисс. Его надо было — не меня. Ну поговори же со мной, черт возьми! Кто я такой, по-твоему? Кто я, по-твоему, такой?
    Я-то точно знаю, кто ты такой.
    А вот кто я — это для тебя загадка. Что я тут делаю? Вот это-то я как раз и хочу понять.
    Он топает пяткой по льду, приподнимает одно плечо и снова оборачивается:
    — Это безумие. Ты не… Ты хоть представляешь, во что влип, с кем связался? Да, я не Круз, черт бы его не видал, но, имей в виду, меня будут искать. Приедут на поиски. Ты меня слушаешь? Выбрось ты это из головы. Не знаю, что тебе сказали. Не знаю, что ты думаешь, но ты, приятель, совершаешь большую ошибку. Большую. Самую большую ошибку своей жизни. Ведь верно, а? Ты не знаешь, кто я, для тебя это всего лишь работа, так? Верно? Что ж, открою тебе правду, брат, эта ошибка изуродует тебе всю жизнь.
    К нему возвращается уверенность в себе. Не прошло и десяти минут. Его роль по умолчанию — черный всадник, босс, центр Птолемеевой Вселенной. Мне она тоже нравится больше других.
    — Ты слишком далеко зашел. Для розыгрыша — слишком далеко. В настоящий момент ты причиняешь тяжкие повреждения моим подошвам. Я на тебя в суд подам!
    Он по-прежнему не понимает. Никак не может сообразить, зачем мы здесь.
    — Слушай, приятель, ты понятия не имеешь, во что впутался. Не имеешь. Назови сумму. Давай, просто скажи, сколько надо. Сто тысяч долларов? Две? Ну а крутые пол-лимона тебе как? Пол-лимона. Шальные деньги. Легкий заработок. Давай, приятель. Ты и я. Обуем их. Натянем им нос. Ну, что на это скажешь? У меня — левые доходы, и ты тоже хапнешь. Давай, старик, ты все ходы и выходы знаешь, переиграем их на пару.
    Ох, compañero, неужели у тебя все поддельное? Прикидываешься? Это где ж тебя научили так разговаривать? В кино? По телевизору? У тебя под этим кожаным чехлом хоть что-нибудь настоящее осталось? Сдвигаю на пистолете предохранитель, сталь удовлетворенно клацает.
    Он, шаркая подошвами, проходит еще несколько шагов.
    — Ну же, брат, — говорит он, оборачивается, далее все происходит быстро: я не успеваю заметить и пропускаю неожиданный удар. Да какой!
    Он прыгает и обеими ногами бьет меня в живот.
    Вышибает из меня дух, пистолет отлетает в сторону. Мы оба валимся на лед. Он падает на меня, сокрушая бедрами мою грудную клетку.
    Подо мной во льду образуется трещина, появляется вода.
    Он всем телом перекатывается на меня, руки у него по-прежнему сцеплены наручниками за спиной, но он пытается вцепиться зубами мне в лицо, впивается в маску у меня на подбородке. От него разит выпивкой и страхом.
    Сжимаю кулак и первым же ударом, кажется, ломаю ему нос. Следующий приходится в левый глаз. Решающим доводом оказывается удар коленом в пах. Он складывается пополам, я отталкиваю от себя эту корчащуюся от боли гору нагой плоти.
    Встаю на ноги, поднимаю пистолет, втягиваю в легкие кислород.
    Опасливо разглядываю у себя под ногами трещину во льду. Не двигаясь, пережидаю несколько ударов сердца. Трещина не расширяется.
    — Господи! — выдыхает он.
    Самое время воззвать к Господу. Это действительно было нечто.
    Мы оба вполне могли уйти под лед. Молоток в рюкзачке потянул бы меня на дно, а течение, наверно, унесло бы под нетронутый лед. Если б сердце не остановилось от ужаса, лед пришлось бы ломать. Не удалось бы проломить — конец. Черт, даже если бы и удалось, без посторонней помощи из воды не выбраться. Через полчаса — смерть от переохлаждения. Святая Мария, Матерь Божья, это было бы слишком хорошо. Уже только ради этого стоило бы жить. Чтобы надо мной так замечательно, кармически пошутили и воздали мне моей же монетой.
    Да.
    Выходит, ты круче, чем кажешься, дружище. Будь я по-настоящему хорошим человеком, стоило бы тебя отпустить.
    Еще несколько частых глубоких вздохов. Меня по-прежнему раздирают стремления драпать и драться, но я обретаю равновесие.
    Потревоженные вороны у меня за спиной перестают каркать и рассаживаются по веткам.
    Он хватает ртом воздух, у губ пузырится кровь.
    После пережитого напряжения нам обоим надо еще минуту передохнуть. Он встречает мой взгляд, смотрит на пистолет и, как краб, боком подается назад, в сторону берега. Скованные наручниками кисти скользят по сухому льду, ноги волочатся за телом.
    Кли-кли! — кричит какая-то птица. Облака. Снежинки. Кли-кли!
    Подхожу к нему.
    — Нет, — говорит он.
    Задница у него пристала ко льду. Он отрывает ее и снова отползает крабом. Выглядит это так трогательно, что мне становится не по себе. Я целюсь ему в живот.
    — Нет, — повторяет он шепотом. — Не-е-е-ет!
    Его выдох — призрачен и исчезает, как все призраки. В красных глазах с расширенными, как после дозы кокаина, зрачками — отчаяние.
    Подхожу к нему со спины и ставлю на ноги. На коже, человеческой коже, заметны места соприкосновения со льдом.
    Отвратительно, но теперь уже недалеко.
    — Послушай меня, дружище, я тебя богачом сделаю. Я тебе денег дам. Много денег. Миллионы. Ты понимаешь? Миллионы долларов. По-английски говоришь? Ты понимаешь по-английски, чтоб тебя?..
    Понимаю. Английский у меня был профилирующим.
    — Надеюсь, понимаешь меня. Если нет, можешь совершить ошибку. Она тебе весь остаток жизни испортит. У меня есть люди, меня найдут, и тогда не хотелось бы мне оказаться на твоем месте.
    Уж лучше быть на моем месте, чем вообще без места на этом свете.
    — Ты просто не знаешь, с кем связался. Понятия не имеешь.
    Что дальше? Скажешь, что у тебя связи? Что сам ты занимаешь высокое положение? Твои перемещения отслеживаются беспилотниками ЦРУ?
    Еще несколько шагов: один, два, три, четыре…
    Так, теперь вполне достаточно.
    Делаю ему понятный в любой стране знак остановиться и жестом велю лечь.
    Он отрицательно качает головой. Приставляю дуло пистолета к его груди, к сердцу.
    Не повинуется.
    Захожу со спины и бью ногой по левой икре. Колени у него подгибаются, я толкаю, и он валится лицом на лед. Тело обмякает. Он силится прийти в себя.
    Убираю пистолет в карман, достаю ключ от наручников, открываю замок на одном запястье, отскакиваю на безопасное расстояние, снова достаю пистолет и жду. Сначала он не может поверить, что руки свободны, потом поднимается на ноги и начинает растирать затекшие кисти.
    Наведя на него пистолет, кладу перед собой рюкзачок, расстегиваю молнию. Вынимаю молоток и, подтолкнув, пускаю к нему по льду.
    Он с удивлением разглядывает зловещий стальной пятикилограммовый инструмент с кленовой рукояткой.
    — Это еще зачем? — спрашивает он.
    Указываю на лед.
    Сначала на лице недоумение, потом он догадывается:
    — Хочешь, чтобы я продолбил лед?
    Киваю.
    Он берет молоток в руки.
    Сердце у меня начинает бешено колотиться. Опасный момент. Если он попробует провернуть свой номер, мне — конец.
    Может получиться милая кармическая концовка.
    У него в руках грозное оружие, он силен, зол, руки его свободны.
    Все козыри у него, кроме одного.
    Нет информации.
    Он не знает, что пистолет не заряжен.
    На мгновение он замирает, глядя мне в лицо, но, видя только маску, улыбается и стискивает в руке кленовую рукоятку. От его улыбки меня пробирает дрожь.
    Выглядит он, как Брэд Питт на вечеринке, как скандинавский бог Тор во время Рагнарёка, последней гибельной битвы богов: молот, лед, окровавленное лицо, светлые кудри.
    Поднимаю «смит-вессон» двумя руками. Целюсь в него совершенно бесполезным пистолетом.
    — А если не стану? — говорит он.
    Киваю, как бы советуя: «А ты попробуй».
    — Ну ты полный псих, — бормочет он. Негодующе качает головой. — Да какой ты мужик?
    Да никакой.
    «Смит-вессон». Молоток. Голубые глаза. Зеленые глаза.
    — Ну и черт с ним, — говорит он и яростно всаживает молоток в лед. От первого же удара образуется трещина. От второго появляется дыра размером с футбольный мяч. От третьего она становится с большой блин, в ней плавают осколки льда, которые я легко смогу выбрать.
    Подняв руку, делаю ему знак остановиться. Потом, показывая открытую ладонь, велю бросить молоток.
    Сейчас было бы проще заговорить, все ему объяснить, но мне не хочется так раскрывать карты, пока он окончательно не окажется там, где мне надо.
    — Хочешь, чтобы я бросил?
    Киваю.
    — А если брошу тебе в голову?
    Он смотрит сначала на меня, потом на пистолет и выпускает рукоятку. Наведя на него пистолет, я захожу сзади и валю его на спину. Поездка в машине, холод и работа молотком так его обессилили, что он встречается со льдом, как со старым другом.
    Приставляю дуло к его шее и держу некоторое время — пусть прочувствует прикосновение. Потом беру его руки и складываю за спиной. Не успев ничего предпринять, он снова оказывается в наручниках.
    Вот так. Все кончено. Никуда не денешься. Неправильный ответ, и ты — покойник.
    Кладу пистолет на лед, подхожу к проруби, выкидываю из нее обломки льда. Молотком чуть-чуть расширяю прорубь и отбрасываю его как можно дальше.
    Не давая ему опомниться, волоку за наручники к проруби. Приходится напрягаться изо всех сил, а их не так уж много. Но вот он чувствует ногами воду, начинает дико брыкаться, однако движения тела по льду уже не остановить.
    Сначала ноги, потом и туловище оказываются в проруби.
    Почти тотчас он начинает корчиться, как от боли. Не знаю точно, но мне кажется, ощущение должно быть как на электрическом стуле.
    Вдруг он перестает дергать ногами и уходит под воду, но сразу, к счастью, начинает биться и голова снова показывается над водой.
    Вынырнув, он смотрит на меня. Ноги у него мощные, и сам он так силен, что, мне кажется, мог бы продержаться так с моей помощью не меньше сорока минут.
    Сажусь на лед рядом с ним и открываю рюкзачок.
    Вынимаю взятый с тумбочки возле его кровати пластиковый пакет на пластиковой же молнии по краю. Внутри — шесть цилиндриков, свернутых из сотенных купюр, килограмм героина и кристаллический метамфетамин, которого хватило бы, чтобы оживить половину покойников в Колорадо. Все это, мне кажется, он собрал на случай непредвиденных обстоятельств. Наличными и в виде товара примерно сотня тысяч.
    Ловлю его взгляд: он пристально наблюдает за моими занятиями. Опускаю тяжелый пакет перед ним в прорубь, и мы оба смотрим, как белое пятно уходит ко дну.
    Ну, помогла моя подсказка? Начинаешь понимать, что деньгами тут не поможешь?
    Теперь могу разъяснить тебе и более доходчиво — раз ты в наручниках и в проруби. Снимаю маску.
    Он узнает сразу. Узнает и изумляется.
    Хорошо. А теперь переходим к самому главному. Много раз я представляла себе, что должно произойти в следующую минуту. Тут мне требовалось его полное внимание.
    Я встала на четвереньки, подползла к краю проруби. Встретила его взгляд, подняла пистолет дулом вверх, показала пустой патронник. Щелкнула замком магазина, вытащила обойму. Пустую.
    Ну, ты теперь понял, compañero?
    Кто это так тебя сделал? Женщина. Нелегально перебравшаяся из Мексики в США через Рио-Гранде, вооруженная лишь незаряженным пистолетом. Ты в любой момент мог бежать, дружок. Держа в руках молоток, ты мог бы одним движением положить конец всему. Но не положил. Тебя переиграла женщина, perra latina, сучка латиноамериканская.
    Он смотрел на пистолет и молчал.
    Я была несколько разочарована.
    Где же фейерверки? Где бешенство?
    Ничего. Ну что ж, никто не может иметь все и сразу.
    Он видел и знает.
    Его ноги исступленно плясали в холодной придонной воде, уже начинали уставать.
    Я кивнула, отползла от проруби, встала и подобрала молоток. Спрятала его, пистолет и маску в рюкзачок.
    — Помоги же! Помоги! Помоги! — кричал он.
    Я быстро оглядела берег. Никого.
    — Помоги! — вопил он, бешено вращая глазами. На что он рассчитывал? Что рядом окажется охотник на уток? Любитель подледного лова?
    Нет. Сюда зимой вообще никто не заглядывает, да и я на всякий случай и знак повесила, и турникет заперла, и все следы замела.
    — Помоги мне! Помо-о-оги мне-е-е-е! — кричал он.
    Слова повисали на мгновение в воздухе и вмерзали в лед.
    Губы у него посинели, кожа на лице побагровела.
    Он что-то шептал. Я едва разбирала слова. Наклонилась ближе.
    — Сучка, сучка, сучка, сучка, сучка, сучка, сучка… — твердил он.
    Словам есть предел. Количество слов, которым вообще суждено быть произнесенными, невелико, их подмножество, используемое конкретным человеком, — тем более. Эти могут оказаться твоими последними. Ты именно это хочешь сказать, покидая бренный мир?
    — Сучка, сучка, сучка, сучка…
    Видимо, так оно и есть. Что ж, придется тебе сказать еще кое-что, если хочешь остаться в живых.
    Минуту спустя мантра видоизменилась, но не сильно:
    — Сучка, сучка, сучка, доберусь до тебя, увидишь, несладко тебе придется, доберусь, проучу тебя, да, сучка…
    Потом шепотом произнес что-то еще. Нечто удивительное.
    — У тебя, сука, стыда ни хрена нет.
    Вот это уже больше было похоже на дело. Откуда же эта строчка? Стыд — до чего старомодно! Гектор говорил, что стыд стал одной из потерь двадцатого века. У него много высказываний в таком духе. Сравнивал Кубу со ртом женщины, губы которой сжаты и кривятся. Кровоподтеки на них — следы побоев, доставшихся ей за долгие годы. Как думаешь, Гек, может, мы бы ему работенку какую в Голливуде подыскали? Характерный актер. Полицейский из Майами с вечной сигарой в зубах. А кино про полицейских еще снимают?
    — Стыда нет, доберусь до тебя, сука…
    Но ты ошибался. У меня нет и не было ни моральных устоев, ни мужа, ни детей, а вот стыда — пруд пруди.
    Он опять начал кричать:
    — Помоги же! Помоги! Помоги мне!
    Клейкая лента — в рюкзачке. Можно было бы заткнуть ему рот, но к чему? Пусть кричит.
    — Помоги мне! Помоги мне! Помоги!
    Прошла минута, и силы его иссякли.
    Зубы стучали. Глаза закрывались.
    Я достала пачку «Фароса», сунула в рот сразу две сигареты. Щелкнула зажигалкой «зиппо», раскурила. Предложила одну ему. Он кивнул. Вставила сигарету ему в рот. Она поможет. Через несколько секунд молекулы никотина начнут стрелять нейротрансмиттерами, те станут высвобождать в мозг небольшие порции допамина. По мере охлаждения организма кровь будет оттекать от конечностей, в избытке снабжая мозг кислородом, что, может быть, вызовет дополнительное выделение допамина и эндорфинов. Возникшее ощущение он вряд ли назовет неприятным.
    Запустила руку ему под мышку и чуть приподняла тело в воде.
    Он затянулся сигаретой и благодарно кивнул.
    — Я с-сдался. Г-господи, какая горькая ирония! П-правда, — проговорил он.
    Ох, compañero, ты что, поэтов не читал? Ирония — месть рабов. Американцам непозволительно говорить об иронии, а уж таким, как ты, — в особенности.
    Он усмехнулся.
    Наверно, решил, что я смягчилась, что, может быть, передумаю насчет его.
    Напрасная надежда. Не передумаю. Но эта жутковатая усмешка и блекнущая голубизна его глаз произвели на меня такое сильное впечатление, что я не заметила черный «кадиллак-эскалейд», съезжающий по берегу на холостом ходу к запертому турникету. Не видела, как открылись дверцы, как из машины вышли вооруженные люди.
    Ничего не видела.
    В это мгновение я целиком была с человеком в проруби.
    Ты готов?
    Ты готов сказать правду?
    Или хочешь подождать, пока к нам на лед слетит черный ангел?
    — Н-н-не делай э-этого. Н-н-не д-д-делай.
    Голос стал на пол-октавы ниже, оставался повелительным, но тон был не тот.
    — Не надо, п-пожалуйста.
    Это куда действенней.
    Как призыв к молитве в пустыне.
    Мы, кубинцы, бродячие наследники мусульманского королевства Гренада. Такое нам по вкусу.
    Кизиловые деревья под снегом — как минареты.
    Полузамерзшее озеро — саджадах, молитвенный коврик.
    Вороны в ветвях деревьев — муэдзины, призывающие к молитве. Да.
    — Как т-так выш-шло? — спросил он, уже плача.
    Как вышло?
    Mi amigo, времени у нас сколько угодно. Я расскажу тебе.

Глава 2

Кровавая развилка, Нью-Мексико
    Будущее с дрожью заглянуло в салон машины. Я проснулась и приоткрыла левый глаз. Желтая пустыня. Утро. Позволила глазу закрыться. Чернота. Но не та, в которой ничего нет, увы, не настолько мне повезло. Эта чернота попросту из-за отсутствия света. Спать было невозможно, слишком жарко. Слишком неудобно, слишком шумно: тараторило радио, камни стреляли, стучали по днищу машины, как шары в лотерейном барабане.
    Я чувствовала слабость, кости ныли, джинсы и кроссовки промокли от пота.
    О том, чтобы уснуть, нечего было и думать. Я сняла дешевые пластиковые солнечные очки, утерла со лба пот и попробовала соскрести грязь со стекла заднего окна.
    Туман полосами. Красное солнце. Горячий воздух струился по бескрайним просторам пустыни Соноры. Ни кактусов, ни кустарников. Даже крупные камни не попадались.
    Где ж это мы? Может, нас уже куда-то завезли? Проще не придумаешь: набиваете в машину полдюжины доведенных до отчаяния людей, желающих незаконно въехать в США, завозите в какое-нибудь Богом забытое местечко, убиваете и обираете. Обычное дело.
    Я обернулась к Педро, нашему водителю. Заметив мой взгляд в зеркало заднего вида, он кивнул и замогильно улыбнулся. Я кивнула в ответ.
    Машина со скрежетом въехала в рытвину. Педро схватился двумя руками за руль и чертыхнулся себе под нос.
    — За дорогой смотри, — предупредил чей-то голос.
    — За какой дорогой? — не понял Педро.
    Не знаю, может быть, я его не расслышала.
    — Границу проехали? Мы в Соединенных Штатах? — спросила я.
    — Уже километр как за границей, — подтвердил Педро.
    И он, и я ожидали от остальных проявления хоть каких-нибудь эмоций. Но нет, ничего. Пассажиры не аплодировали, не гикали, вообще никак свои чувства не проявляли.
    Большинство из них, вероятно, успели проделать этот путь уже по нескольку десятков раз. Педро был явно разочарован.
    — У нас вышло! — сказал он.
    Я посмотрела в окно и подумала: откуда такая уверенность? Можно подумать, мы на каком-нибудь Марсе. Тонкий слой коричневого песка беспокойно шевелился на выцветшей желтой глине. Ничего живого, камни повыветрились и превратились в пыль.
    — Родина Фрэнка Синатры, Дженнифер Лопес, Джорджа Буша, — заметил Педро, обращаясь к самому себе.
    — Спасибо, что перевез нас, — поблагодарила я.
    Педро повернул зеркало пониже, чем оно было до сих пор, посмотрел на меня и насмешливо улыбнулся, как бы говоря: «Друг мой, этим опасным делом я занимаюсь не ради похвалы. Но она мне, конечно, приятна».
    Так я совершила свою первую ошибку. Теперь Педро стал выделять меня среди остальных как человека вежливого, не такого, как прочие. Как человека со старомодными манерами, который может поблагодарить. Этой ошибки и моего странного акцента более чем достаточно, чтобы он хорошо меня запомнил.
    В дальнейшем помалкивай. Не высовывайся. Не говори ни слова.
    Я украдкой покосилась на него, разумеется, все это — моя мнительность, ему ничего такого и в голову не приходит. Он слишком занят: включает и выключает дворники, курит, руль держит одной рукой, переключает передачи другой, то и дело перескакивает с одной радиопрограммы на другую, стряхивает пепел с сигареты и всякий раз, выезжая из колдобины, прикасается к статуэтке Пресвятой Девы Гваделупской, прикрепленной над приборным щитком.
    На вид ему около пятидесяти, крашеные черные волосы, белая рубаха с оборками на вороте; на левой руке татуировка — пистолет М-19, затянутый паутиной, — по-видимому, призвана дать понять пассажирам, что он не хотел бы оставлять нас на растерзание диким зверям, но все-таки оставит, если придется.
    На меня посмотрел сидящий рядом парень-индеец.
    — Соединенные Штаты? — спросил он по-английски, указывая за окно.
    «Что это с тобой, разве не говоришь по-испански?» — хотелось мне спросить его, но я промолчала. Он из какого-то поселка в джунглях Гватемалы. Наверно, испанским владеет неважно.
    — Да, уже пересекли границу.
    — Так просто? — Он удивленно округлил глаза. Хоть на него пересечение границы произвело впечатление.
    — Да.
    Он вытянул шею и посмотрел в протертое мною окно.
    — Соединенные Штаты? — снова спросил он.
    — Да, — подтвердила я.
    — Как?
    Судя по тому, что мне говорили до поездки, мы сейчас ехали по земле независимого индейского племени, здесь запрещалось строить заграждения, патрулировать границу, здесь не было даже своей полиции. За соблюдением закона надзирали люди из ФБР, приезжавшие сюда из Остина, столицы штата Техас, или Вашингтона (округ Колумбия). Тут годами возили нелегальных иммигрантов.
    — Просто переехали, и все, — сказала я, улыбнувшись.
    Парень удовлетворенно кивнул. В машине он был самым младшим, лет пятнадцати-шестнадцати. Милая, неоформившаяся личинка.
    Он, я и еще три человека набились в заднюю часть салона древнего «лендровера». Места в нем располагались одно напротив другого. Вытянуть ноги невозможно. Сиденье рядом с Педро пустовало, но его он занимать не разрешил.
    Я ненадолго задремала и очнулась оттого, что по руке стекала капля жидкости. У меня на плече спал старик из Ногалеса. Утерла его слюну рукавом футболки.
    Да. Нас пятеро. Парень-индеец, я, старик, глуховатая пожилая женщина из Веракруса и парень-панк из Манагуа. Этот сидел прямо напротив меня и притворялся спящим.
    Кого как зовут, я не знала. И знать не хотела.
    Отвернулась и стала смотреть на проплывающее за окном однообразие.
    От жары воздух превратился в гигантскую линзу, искажающую пейзаж. Она собирала плоскую местность в складки, придвигала далекие горы так близко, что у меня закружилась голова.
    Я прижалась лицом к стеклу. Время шло строевым шагом. Туманное марево творило с пустыней все более удивительные вещи. Желтая пустыня — озеро фекалий. Кактус — мертвый распятый человек. Птицы — чудовищные рептилии прошедших эпох.
    Я смотрела на все это, стараясь унять тошноту, голова шла кругом.
    Глубоко вздохнув, я закрыла глаза и в сотый уже раз с момента последнего разговора с Рики подумала: что я, собственно, здесь делаю? Месть — занятие для pendejos, недоумков по-нашему. Гектор говорит, что желание получить «зуб за зуб» — чувство примитивное, характерное для мозга ящерицы, стоящей гораздо ниже человека по уровню развития. Мы, люди, считает он, в своей эволюции давно переросли подобные желания. Свидетели смертной казни всегда остаются неудовлетворенными. Уж он-то знает, повидал экзекуций не один десяток. Но дело тут не в удовлетворении, Гектор, в чем-то другом. В законе племени, в восстановлении порядка. Энтропия нарастает, Вселенная схлопывается, когда-нибудь все Солнца погаснут и последнее живое существо прекратит свое существование. Дело в том, чтобы смириться и признать, что на Земле нет счастья, нет жизни после смерти, нет справедливости, а есть только короткий период цветения сознания в бесконечности небытия. Следует только понять все это и затем игнорировать неизбежное, пытаться упорядочить хаос даже при том, что котлы полопались и корабль идет ко дну.
    Ты меня понимаешь? Нет, я, кажется, сама себя не совсем понимаю.
    В машине страдала не я одна.
    — Как будто рождаешься под стеклом, — сказала женщина из Веракруса.
    Уж не знаю, что она имела в виду.
    «Лендровер» со скрипом выбрался из огромной песчаной рытвины.
    — Пока вал цел, все нормально, — пробормотал Педро, и, как бы отвечая ему, двигатель зарычал, запнулся, заглох, но сразу снова завелся.
    Господи, только этого нам не хватало. Под местечком Делисиас Педро пришлось заводить машину вручную. Он уверял нас, что старые «лендроверы» лучше новых, но никого этим, кажется, не успокоил.
    Изобразив безразличный зевок, я потянулась к рюкзачку за бутылкой с водой. Но там было пусто. Маисовые лепешки-тортильи, текила и вода исчезли.
    Мне кивнул парень из Манагуа. Последние минут двадцать он беспокойно ерзал на сиденье. Нервный парнишка. Интересно, с чего это он такой непоседливый? Юношеская энергия распирает или он льдом закинулся? Льдом, объясняю для непосвященных, называют на жаргоне кристаллический метамфетамин.
    — Что стряслось, сестренка? — спросил он развязно по-испански, но с сильным акцентом. У него было лукавое лицо, создавая которое, природа будто сплюснула материал с боков от уха до уха и вытянула носогубную часть вперед. Большие зеленые красивые глаза, отброшенная назад шевелюра под Элвиса Пресли.
    Такие мне нравились. Лет десять назад.
    — Вода кончилась, — ответила я.
    Парень кивнул, полез в грязноватый рюкзачок и вытащил оттуда бутылку с водопроводной водой.
    — Спасибо, — сказала я, протягивая к ней руку.
    — Пять долларов, — сообщил парень.
    Я улыбнулась и покачала головой.
    — Четыре, — уступил он.
    — Шутишь.
    — Три.
    Но меня уже достал этот никарагуанский панк, подонок, полукровка. Ясно, что первостатейный гад. Ему дай только посмотреть, как это делается, — уже через год будет набивать старушек в мясовозы, а потом высаживать их поджариваться на высохших соленых озерах при первых признаках появления поблизости людей из Службы иммиграции.
    Я прислонилась к стенке кузова и стала смотреть в окно.
    Лазурное небо.
    Обрывки облаков.
    Поздняя луна.
    Интересно, где это мы сейчас?
    Одно время, но недолго, на горизонте намечались какие-то горы. Пустыня становилась все белей.
    — Один доллар, — сказал парень, похлопывая меня по ноге.
    Я посмотрела на лапу с длинными пальцами и грязными ногтями, лежавшую у меня на бедре, сняла ее левой рукой и переложила к нему на колени. Внимательно посмотрела ему в лицо. Высокие скулы, лицо в форме гроба, в саркастической ухмылке — оттенок угрозы. Видимо, считает себя сердцеедом. Черт, да он, вероятно, и был им у себя в Манагуа. На него клевали девчонки до шестнадцати и вдовы после пятидесяти, но все остальные видели его насквозь.
    На нем не по размеру большая черная футболка и синие джинсы «Ранглер», подрубленные на машинке. Меня заинтересовали кроссовки: белые, фирмы «Найк», модель «Джордан», подошва с воздушной полостью, снаружи кажется, что она двухслойная. Парень вырядился в дорогу, но было видно, что он — в штанах, доставшихся от брата, и в чужих подержанных кроссовках — грязен и беден.
    Тем не менее это его не оправдывало.
    — Один доллар за освежающий напиток, — не отвязывался парень.
    Надо его вразумить.
    — В наших местах, дружок, говорят: «Не дашь человеку напиться, он за тебя у райских врат словечка не замолвит». Но, может, ты не веришь в рай. Дело обычное. Сейчас многие не верят, — холодно сказала я.
    Парень смутился.
    — Расскажите, сеньора, — попросил он.
    Сеньора, не сеньорита. Нормально. Так-то лучше, чем «сестренка».
    — Это просто поговорка, забудь, — попыталась я ободрить его.
    По холодному, пренебрежительному взгляду я поняла, что он на крючке. Как просто. Бедный ребенок, подумала я и отвернулась к равнине за окном. Несколько жалких деревьев, высохший ручей.
    — Ну ладно, пятьдесят центов — и вода ваша… Черт, да возьмите даром!
    Я зевнула.
    — Берите, — сказал парень, ставя бутылку мне на колени.
    Дальше мучить его не было смысла.
    — Только ради тебя, — согласилась я.
    Он с облегчением улыбнулся. Совсем по-детски, широко, открыто. Жизнь еще не отучила. Да он и не видал ее по большому счету.
    Ему двадцать один или двадцать два. Я его старше лет на пять. Полдесятилетия, а какая разница в опыте!
    Отвинтив крышечку, глотнула тепловатой воды и вернула бутылку, поблагодарив:
    — Muy amable.[3]
    Он прижал руку к сердцу и вежливо отозвался:
    — Не стоит благодарности.
    Видимо, парень рос и воспитывался среди своих сестер и тетушек. Мне стало любопытно, и я спросила:
    — Как тебя зовут?
    — Франсиско.
    — Педро, кажется, говорил, ты из Никарагуа?
    — Родом оттуда, но несколько лет жил в окрестностях Мехико-Сити. Потом переехал в Хуарес.
    Черт, я-то как раз собиралась сказать, что тоже из Мехико-Сити. Придется придумать что-нибудь другое.
    — Ясно, — торопливо проговорила я. — Чем собираешься заняться в Америке?
    — Хочу делать деньги, — признался он.
    Старик что-то пробурчал, мальчик-индеец ухмыльнулся. Разумеется. Я тут среди них белая ворона. В Америку все едут за деньгами.
    — А что не пересек границу в Хуаресе?
    — «Vientos Huracanados», «Ураганный ветер», — объяснил он шепотом, наклонившись поближе.
    Я понимающе кивнула. Это новая, особо опасная банда, торгующая наркотиками. Они никого не убивают. Они просто приходят к вам в дом, дробят коленные чашечки вашим детям. Потом едут к вашей маме и поджигают дом вместе с нею. Потом едут на кладбище, выкапывают из могилы тело вашего папы и отрывают ему голову. С такими лучше не связываться.
    — А что ты им сделал?
    Франсиско покачал головой, показывая, что не хочет это обсуждать.
    — Я работал механиком в Белизе, говорю по-английски, — встрял в разговор парень из Гватемалы.
    Я кивнула и нацепила солнечные очки. Понимаете теперь, почему не стоит затевать разговоры в дороге? Слово за слово, и судьба этих двоих мне уже небезразлична.
    Закрыла глаза, делая вид, что дремлю.
    Ребята начали болтать о футболе, сидящий рядом со мною старик запел какую-то старинную цыганскую балладу.
    Через некоторое время я и в самом деле заснула.
    Гектор говорит, что мозг млекопитающего — самая удивительная штука на свете. Даже во сне он занимается критической оценкой вещей и событий, следит за температурой, обрабатывает информацию, воспринятую слухом и обонянием.
    Проснувшись, я уже знала: что-то неладно. Горечь во рту — вкус адреналина.
    «Лендровер» стоял.
    — Что случилось? — спросила я.
    — Перед нами машина, — ответил Франсиско.
    Я посмотрела сквозь грязное лобовое стекло. Так и есть, впереди нас громоздился красный пикап «шевроле». Новый. Огромный.
    — Копы, — предположил Франсиско, но, на мой взгляд, сидевшие в пикапе не походили на полицейских.
    — Где мы? — спросила я.
    — К северо-западу от Паломаса, на развилке, она называется Кровавой. Чуть к югу от дороги. Проехать не дают, — ответил Педро.
    — А объехать нельзя? — вслух подумал Франсиско.
    Педро покачал головой.
    — Можно только назад, откуда приехали, но — догонят.
    — Не погонятся же они за нами через границу, — возразила я.
    — Это еще как сказать, — едва слышно пробормотал Педро.
    — И что думаете делать? Просто ждать? — спросила я, обнаруживая нетерпение.
    — Не знаю. По-моему, это не пограничный патруль.
    — Что такое? — вступил в разговор старик. До него вдруг дошло, что мы остановились.
    — Полиция или что-то в этом роде, — ответила я.
    — Может, бросить машину и бежать к границе? — предложил Франсиско.
    Боже упаси.
    — Ты спятил? Пешком? По пустыне? — возмущенно откликнулась я.
    — Они же не могут гнаться за всеми сразу, — возразил Франсиско, пытаясь открыть заднюю дверцу «лендровера».
    — Оставайтесь на своих местах! — рявкнул Педро, обернувшись к нам.
    — В Мексику депортируют. Мне это ни к чему, — сказал Франсиско, толкая дверь. Он посмотрел на меня. — Давайте, надо убираться отсюда.
    — Если побежим, они все равно рано или поздно всех переловят. Сначала пожилых, потом нас, — сказал парнишка из Гватемалы.
    — Они нас убьют, — заметил старик и перед лицом такой блестящей перспективы выдавил полубезумную ухмылку.
    — Идут сюда… — пробормотал Педро. — Расслабьтесь и сидите, где сидели. Говорить с ними буду я.
    Подняв клубы пыли, пикап дал задний ход. В шести метрах от нас остановился, из него вышел человек в бейсболке и достал из машины мегафон и карабин. Он не целился, просто держал оружие так, чтобы его было хорошо видно.
    — Всем выйти из машины, — скомандовал он в мегафон.
    — Все должны выйти из машины, — перевел Педро на испанский.
    Никто не шелохнулся.
    — Всем выйти, — повторил Педро.
    Мне это совсем не нравилось.
    — Он же не в форме, — сказала я.
    Педро вынул ключи из замка зажигания и открыл дверцу. Вылез, пошел к пикапу с поднятыми руками.
    — Лечь на землю, руки-ноги выпрямить и развести.
    Педро лег.
    — Теперь остальные. Выходите медленно, руки держать вверх, — приказал человек в бейсболке, по-прежнему стоя за открытой дверцей «шевроле».
    Нам оставалось только повиноваться.
    — Педро забрал ключи, — заметила я.
    С карабином не поспоришь — мы вышли из «лендровера», легли в песок рядом с Педро. Когда в нашей машине никого не осталось, в «шевроле» заглушили двигатель и к нам приблизились двое американцев, один с охотничьим карабином, другой с дробовиком-двустволкой. Оба рослые, в высоких ботинках, джинсах и клетчатых рубахах. Тот, что с карабином, низко надвинул на лицо кепку с широким козырьком. Другой щеголял бейсболкой с какой-то надписью. Обоим, как мне показалось, было лет по тридцать с небольшим.
    — Глянь-ка, Боб, тут мы подстрелим кое-что получше, чем свинья-пекари, — сказал тот, что был в кепке с козырьком.
    — Да пошли они, Рэй, убогие нелегалы, ну их на…
    Рэй покачал головой и бросил мегафон на землю.
    — Пожалуйста, сэр, мы ехали и сбились с пути, — завел Педро, но Рэй, не дав договорить, ударил его ногой по ребрам.
    — Слушать внимательно, прыщи! Говорить будете, когда вас спросят. Понятно?
    Уж не знаю, все ли поняли его английский, но догадаться было нетрудно.
    — У каждого что-то припрятано. Боб, пригляди за ними, я манатки перетрясу, — сказал Рэй.
    — А чего это именно я должен приглядывать? — немного нервно заспорил Боб.
    Я украдкой взглянула на него. Боб был младше Рэя — если совсем подопрет, может, удастся тронуть в нем какие-то человеческие струны.
    — Потому что дробовик — у кого? Начнут вертеться, всади заряд. Слышите, прыщи? Кто дернется, Боб мигом башку разнесет, comprende? Поняли, я спрашиваю?
    Мы покорно закивали, меся потными лицами песок.
    Рэй пошел к «лендроверу» и принялся энергично рыться в наших вещах.
    — Поживей, слышь, — заторопил Боб.
    — Заткни пасть, на хрен, — отозвался Рэй.
    Еще минуту-другую он обыскивал наши рюкзачки, но, по-видимому, не нашел того, что искал, и разозлился.
    — Ну? — спросил Боб.
    — Обыщи этого прыща, водилу… черт, всех надо. Две сотни баксов наших расходов не окупят.
    Он стал по очереди переворачивать нас на спину и обыскивать, методично похлопывая по одежде.
    У Педро в бумажнике оказалось около сотни долларов, у остальных, как выяснилось, вообще почти ничего. Догадайся американцы посмотреть у меня в мокрых от пота кроссовках, нашли бы некоторую сумму, но я знала: им это и в голову не придет.
    Дошла очередь до парня из Гватемалы. Его перевернули, оказалось, он намочил себе штаны.
    Американцы рассмеялись. Настроение у Боба немного улучшилось.
    — Небось обгадился, — сказал Рэй.
    — А то! Ладно, я проверять не буду. Кокаин, что в ж… у себе натолкал, так и быть, пусть в штанах остается, — ответил Боб, и они еще немного посмеялись.
    Меня Рэй перевернул носком ботинка.
    — Ты погляди на эту гребаную задницу, — сказал он.
    Теперь я получила возможность рассмотреть его лицо. Я бы такого в толпе легко узнала. Суровый взгляд карих глаз, легкий загар, тяжелый подбородок в густой щетине, нос как у борова.
    — Злючка, сразу видно, — заметил Боб.
    — Не твоего типа.
    — Откуда тебе знать?
    — Видел твою бывшую. У этой-то и подержаться не за что. В ней пятьдесят четыре кило, ну, от силы, пятьдесят семь. А росту и метр шестьдесят пять не будет. Хотя ничего, аппетитная. Ну-ка, посмотрим, что она нам привезла. Выверни карманы.
    У меня оказалось около пятидесяти баксов мелкими купюрами. Рэй тщательно меня охлопал, но больше ничего не нашел. Он выпрямился и поглядел на солнце.
    — Все эти прыщи — одна компания, — констатировал он.
    — Что с машиной-то делать?
    — Машина — кусок дерьма.
    — И что дальше? — не унимался Боб.
    Рэй знаком подозвал сообщника к себе. Они отошли к капоту «шевроле» и стали рассматривать добычу. Рэй вскрыл найденную у Педро упаковку бросового кокаина с примесью бог знает чего — мета, крысиного яда, еще чего-нибудь. От такой дряни человеку хочется палить с моста по проезжающим внизу машинам. Рэй взял щепотку порошка на тыльную сторону ладони, вдохнул и покачал головой. Эффект практически нулевой.
    Бобу явно не терпелось уехать, но Рэю было мало, хотелось чего-то еще. Интересно, подумала я, их известили о нашем маршруте или они просто поджидали кого-нибудь у Дороги койотов? Во всяком случае добыча их не порадовала, они рассчитывали на большее.
    Мы по-прежнему лежали на земле.
    Рэй отошел от «шевроле», осмотрел нас и ударил Педро ногой в живот.
    Тот сложился зародышем, ожидая новых ударов, но Рэю было не до того.
    — Если кто что припрятал, всех порешу, мать вашу, — пообещал Рэй. — Ну, у кого что осталось?
    Но у нас ничего больше не было.
    Солнце пекло шеи.
    Стояло еще утро, но до чего же раскалилась земля!
    Старик из Ногалеса снял с руки часы и протянул Рэю.
    Тот взглянул:
    — Это еще что за фигня? — взял их и выкинул в пустыню.
    — Твою мать, — пробормотал он, снял с плеча карабин и дважды выстрелил в сторону «лендровера».
    Пули прошили металлические панели и, двигаясь по параболическим траекториям, упали, наверно, в километре от нас.
    — Куда смотришь? — спросил вдруг Рэй, глядя на меня.
    Я покачала головой.
    — Тебя, сука, спрашиваю, куда смотришь?
    — Да никуда, — сказала я.
    — Да? А, по-моему, на меня смотришь. Глаз от меня отвести не можешь. Так или нет?
    А, так вот оно как бывает в Америке.
    Я надеялась, он даст мне время опомниться. Не тут-то было. С самого начала все пошло наперекосяк. С самого отъезда. Матерь Божья, каково это, Гектор, когда с тобой может случиться что угодно!
    — Прикрой меня, — сказал Рэй, обращаясь к Бобу, и вынул из-за пояса охотничий нож. Поставил карабин на предохранитель, взял его на ремень и, подтянув пряжку, сделал его покороче.
    — Ты что задумал? — спросил Боб дрожащим голосом. Он, кажется, уже догадывался, что сейчас будет.
    Рэй не ответил. Рэя больше не было. Рэй был героем из старой истории, которую рассказывал его дядя, или, во всяком случае, ручищей Рэя двигали силы, природы которых он не понимал.
    Он стал на колени и навалился на меня всем телом. В нем было около ста килограммов — сплошные мускулы. Я оказалась приплюснутой к земле.
    Он подался вперед и приставил мне нож к горлу. Лезвие было холодное. Очень острое.
    От страха у меня заболела голова. Я и вздохнуть не могла.
    Если на земле подо мной росло или ползало что-то живое, все погибло от пота, струившегося у меня по бокам.
    — Слазь с нее! — сказал Франсиско и сел.
    — Заткнись, прыщ, твою мать, не то всех порешу! — заорал Рэй.
    — Слазь! — повторил Франсиско.
    — Боб, если этот хмырь не ляжет через пять секунд, отстрели ему гребаную башку на хрен. Раз… два… три… четыре…
    Франсиско мгновение помедлил и лег.
    «Ты правильно поступил, парень. С дробовиком спорить бесполезно. Горжусь тобой, дружок», — подумала я.
    — Слушай, ты что затеял? Нам пора. Ехать надо. У пограничников — беспилотники и вертолеты. Мы и так долго возимся, — говорил Боб, взывая к рассудку своего напарника. Но было поздно. Рэй уже не мог остановиться.
    Глаза у него сузились, он что-то процедил сквозь зубы, слов я не разобрала.
    Острие ножа от подбородка сместилось вниз по шее и остановилось над ключицей. Над сонной артерией его давление слегка уменьшилось.
    — По-английски понимаешь? — спросил он шепотом.
    Я кивнула.
    — Жить хочешь?
    Я снова кивнула.
    — Тогда не дури.
    Держа нож у горла правой рукой, он левой сильно потянул за ворот моей рубашки. Посыпались пуговицы.
    — Всем остальным отвернуться, мордой в грязь, зрители мне не нужны. К тебе, Боб, тоже относится. Думаю, с дамочкой я сам справлюсь. Она, кажется, готова доставить удовольствие.
    Все один за другим отвернулись. Все, кроме Франсиско. Глаза у него сверкали. Парень, кажется, собрался налететь на заряд картечи. Он сжал кулаки и явно лежать больше не собирался.
    Я ничего не могла поделать. Попала в западню. Мне почти ничего не было видно. Тело не слушалось от страха, который душил меня как одеяло. Стоял в горле.
    Рот Рэя. Пустыня. Западня.
    Надо было как-то из нее выбираться.
    Я встретилась глазами с Франсиско и едва заметно покачала головой.
    Ничего. Все будет нормально.
    Никакого впечатления.
    Господи!
    Ничего, Франсиско, мальчик. Лежи, не дергайся. Это ничего.
    Глаза у него сузились, остекленели, он вот-вот бросится на Рэя. Только не это! Боб же выстрелит!
    Я смотрела на Франсиско, умоляя взглядом, чтобы он лег. Наконец, разъяренный, он отвернулся и заставил себя опустить лицо в песок.
    — Тебе самой захотелось, верно, крошка? — прошептал Рэй.
    Нож был у горла.
    Я признавала его власть. Чувствовала ее. Смирилась с ней.
    Ладно, пусть нож некоторое время поколет мне кожу, но я от него избавлюсь.
    — Как тебя зовут? — спросил Рэй.
    Я попробовала вспомнить, не называла ли кому-либо из попутчиков свое имя. Нет, не называла. Соблюдала осторожность.
    — Мария, — выдавила я.
    Так у нас в начальной школе звали чуть не половину девочек. Имя как имя, не хуже и не лучше других.
    — Ладно, Мария, похоже, у нас тут сладкая парочка, ну-ка посмотрим соски, — сказал Рэй.
    — У нас времени на это нет ни хрена, слышь, — недовольно бубнил Боб, нервно оглядывая горизонт. Дробовик при этом смотрел в землю.
    — Да тут минутное дело. Так, Мария, посмотрим, посмотрим, — повторил Рэй.
    Двух пуговиц у меня на рубашке уже не было.
    — Я сама, — сказала я по-английски.
    Осторожно вытащила руки у него из-под колен. Рэй не мешал. Расстегнула третью пуговицу и четвертую. Улыбнулась и слегка оттолкнула его от себя. Он сначала как будто уперся, но потом сам чуть подался назад, по-прежнему сидя верхом у меня на бедрах и держа нож у горла.
    Нож.
    Зазубренное холодное оружие, предназначенное для использования на охоте, длиной десять сантиметров. Любовно наточенное. Таким можно освежевать медведя.
    Рэй держал его некрепко, лицо было открыто для моего удара. Вероятно, нож можно было бы выбить, ударив по запястью. Но опять-таки: мужчина он был крупный, сильный и осторожный.
    С противником, вооруженным ножом, лучше не связываться. На занятиях по самообороне вам скажут, что в такой схватке вы должны быть готовы покалечить, а то и потерять кисть. На это надо решиться.
    Если же решается вопрос жизни и смерти, надо хвататься за лезвие и выкручивать его, но будет больно, попытка может стоить вам пальцев.
    Я расстегнула еще одну пуговицу. Теперь рубашка была расстегнута до пупка.
    — Вот так, вот и умница, — чуть ли не ворковал Рэй. В углах его рта показалась слюна. Глаза подернулись влагой.
    Мои движения легки и плавны.
    Нож.
    Ухмыляющееся лицо.
    Напарник смотрит в другую сторону.
    Решаюсь. Могу потерять пальцы. Кисть. И еще: мне в жизни не приходилось убивать никого крупнее осы.
    Решаюсь. Бог с ними, с пальцами.
    — Да, вот так, дай посмотреть, — сопел он.
    И в тот самый момент, как я уже была готова схватить лезвие левой рукой и ударить его в лицо кулаком правой, он откатился, сел на корточки и поднялся на ноги.
    Сначала я не могла понять, в чем дело, потом увидела: он расстегнул ремень и стаскивал джинсы.
    — Ты тоже, — возбужденно пробормотал он.
    — Ладно, — согласилась я.
    Спустила джинсы и нижнее белье до лодыжек.
    Полуголая.
    Страх — рекой.
    Руки дрожат.
    — Ну же, — сказала я и снова ему улыбнулась.
    Он ответил сальной ухмылкой.
    Да. Так-то ему больше по вкусу. Насилие для него — не главное. Ему, видимо, хотелось воплотить какую-то из своих фантазий. Жертва охотно идет навстречу. Пылкая латиноамериканка. Горничная, изголодавшаяся по мужчине. Ну, как у него на ди-ви-ди.
    Он стащил джинсы.
    — Ну же, милый. — В моем голосе звучали интонации и добровольной соучастницы, и напуганной жертвы. По-видимому, такое сочетание показалось ему правдоподобным.
    — Да, мадам, — пробормотал он и раздвинул мне ноги краем ступни.
    — Давай быстрей, Рэй, — торопил Боб.
    — Не беспокойся, брат, придет и твой черед, — пообещал Рэй.
    — Отодрал, и дело с концом, — ворчал Боб.
    Я открыла грудь, раздвинув края рубашки.
    — Убиться можно, ты так меня раззадорила, — сказал он. — Да ты же так бабло зарабатывать можешь, Мария, но мы всю эту любовь из тебя повычерпаем. Покажи-ка нам парочку своих фокусов. Мне проститутки всегда бесплатно показывали.
    Я кивнула.
    Он стал на колени у меня между ног и положил нож, чтобы снять трусы.
    Игра будет короткой. Я понимала, что моя жизнь, жизнь человека, нелегально въехавшего на территорию США, не стоит и ломаного гроша. Убив меня, ему, скорее всего, придется убить и остальных. Шесть смертей — или две?
    Тут и думать нечего. Надо решаться. Принять правила игры. Либо вы останетесь в живых, либо мы. Я заранее испросила себе прощения.
    Он сдернул широкие «боксеры» с изображениями героев мультфильмов, ухмыльнулся и потянулся за ножом.
    Но ножа не было.
    — А? — удивился он.
    Наблюдать за бесплодной работой его мысли было так же интересно, как наблюдать за динозавром, ступившим на вулканическое стекло. Физиономия потихоньку приобретала выражение растерянности, но он ничего не успел ни сказать, ни сделать: его же собственный охотничий нож полоснул его поперек живота.
    Коричнево-малиновая венозная кровь, содержимое желудка, кофе.
    Жизненно важные органы пока не задеты, глубокий разрез нужен, чтобы дать почувствовать боль и охладить пыл. Он отреагировал быстрее, чем я ожидала. Кулак, как молот, ударил в песок в нескольких сантиметрах от моей головы — успела уклониться. Я полоснула его по лицу, и зазубренное лезвие разделило щеку, как нож для суши — мякоть полосатой ставриды — лакедры.
    — Господи! — вскрикнул он, отшатнулся и стал валиться на спину.
    Едва освободившись от прижимавшей меня к земле туши, я вскочила на ноги и, не успел он удариться головой оземь, полоснула его еще раз. По животу. Лезвие распороло брюшную стенку посередине в продольном направлении, рассекло мошонку и уретру — теперь сила тяготения выступала на моей стороне, помогала, и этот разрез получился более глубоким: я задела мочевой пузырь, снесла часть головки члена и вскрыла придаток яичка. Кровь, моча. Один семенник выкатился на песок.
    Я метнулась от него, подняв руками и ногами облако пыли.
    — Мать вашу! Она же мне яйца отхватила, — взвыл он у меня за спиной.
    Боб растерялся от страха. На все про все ушло четыре секунды. Он не успел опомниться. Я подняла такую пыль, что он заметил меня, когда нас разделяло всего метра три. Начал было поднимать дробовик, но со страху выстрелил из обоих стволов в землю передо мной. Дробь, горячая, как жир, брызгающий со сковороды, обожгла мне кожу голеней, но, конечно, не остановила. Он посмотрел на дробовик: что, в самом деле из обоих стволов выпалил?
    Да, Роберт, на таких-то вот ситуациях и держится мир. Нам предстоит жить, вам — умереть.
    Я бросилась на него как пума. Ему даже не пришло в голову ударить меня дробовиком, а это как-никак семь килограммов металла и дерева. Он просто съежился, принял удар и осел на землю.
    Прыгала я с разбегу, нож вошел ему в горло, рассек гортань и остановился в стволе мозга.
    Смерть, наверно, наступила мгновенно, но, упав вместе с Бобом, я вытащила нож и на всякий случай изо всех сил всадила ему в лоб.
    Лезвие с хрустом вошло в череп и застряло.
    Я так и оставила нож у него меж глаз. «Переломила» дробовик, из патронташа у Боба на ремне достала два патрона. К этому времени все поднялись с земли, и глуховатая старуха стала кричать.
    — Успокой ее, — попросила я, кивнув Франсиско.
    Он кивнул в ответ и обнял женщину.
    Я натянула джинсы и рубашку. По коже бежали мурашки. Было больше тридцати градусов по Цельсию, но меня колотила дрожь. Потом вырвало. Раньше никто ко мне так не прикасался. Хотелось лечь и заплакать. Стать под душ и не выходить из-под него часов десять. Мне не хватало Гектора и Рики. Вот бы выкупаться, чтобы вода смыла с меня отпечатки его пальцев. Или напиться самогона, накуриться дури. Но ни для чего такого не было времени.
    Я постаралась взять себя в руки, зарядила дробовик и подошла к Рэю. Он, как Уран с красной шеей, перебирал окровавленный песок в поисках своего яичка, скуля тонким голосом, который так хорошо знаком тем из нас, кто успел поработать на скотобойнях или в пыточных камерах при Центральном полицейском управлении на Plaza de la Revolución — площади Революции в Гаване.
    При моем приближении он закрыл лицо руками.
    — Нет, подожди, подожди! — завыл Рэй. Несмотря на боль, он кое-как стал на колени и сложил руки перед грудью в умоляющем жесте. — Пожалуйста, пощади! У меня ведь семья!
    Я выстрелила из обоих стволов сразу с расстояния сантиметров тридцать.
    Голова разлетелась на куски.
    Тело задергалось, из шеи фонтаном забила богатая кислородом кровь. Через полминуты сердцу уже нечего стало качать и фонтан иссяк до тонкой струйки. Рэй же все удерживал позу, принятую перед смертью, пока я, толкнув ногой, не свалила его на землю.
    Оглядела нашу команду. Вид у нее был не слишком боевой.
    Да и сама я выглядела неважно.
    Подошла к Франсиско, он успокаивал старуху. Вытащила пачку сигарет из кармана его рубахи.
    — Зажигалка есть? — спросила.
    Он смотрел стеклянными глазами.
    — Зажигалка есть? — повторила я и пощелкала пальцами у него перед лицом.
    — Ох! — спохватился он и полез в карман штанов.
    Я закурила три сигареты, одну оставила себе, другую дала старухе, третью Франсиско.
    — Надо убрать тела в пикап. Сейчас подгоню, — сказала я.
    Он кивнул. Я отдала свою сигарету докуривать остальным, подошла к «шевроле», села в кабину. Ключ торчал в замке зажигания. Я сдвинула сиденье вперед, повернула ключ, нажала на газ. Подъехала задним ходом к «лендроверу», стерла с руля отпечатки пальцев и вылезла.
    Передо мной стоял Педро.
    — Зачем сдвинула машину? Полицию вызывать будем? Это же была самооборона, — зачастил он.
    — Какую полицию?! — оборвала я его, тоном показывая, что говорить тут не о чем.
    Предоставив ему обдумывать сложившееся положение, я подошла к мальчику из Гватемалы. Он сидел на земле, обхватив колени руками, и всхлипывал. Истерика. Ничего подобного ему не приходилось видеть даже в приграничных городках у себя в джунглях.
    — Как тебя зовут, напарник? — спросила я.
    — Ф-ф-ф… — попытался выговорить он, но не смог.
    — Ладно, Фредо, нам понадобится твоя помощь.
    Он взглянул на меня.
    Я была вся в чужой крови, крошеве черепных костей и мозга.
    Он отпрянул.
    Я взяла его запястье. Он сразу выдернул руку.
    — Как себя чувствуешь? Ничего?
    — Да, — выдавил он из себя. — А вы?
    — Я в порядке. Надо делать ноги. Всех усадите в «лендровер». Сначала эту пожилую даму, вы с Франсиско помогите ей. Понимаешь меня?
    Он кивнул. Я пошла от него к старику и опустилась рядом с ним на колени.
    — Встать сможете, abuelo?[4]
    — Да.
    На вид он был не так уж плох.
    — Ехать надо, — сказала я.
    — Да, — согласился он.
    Почему-то у него по щеке текла кровь. Он потрогал потек и застыл, уставившись на окровавленный кончик пальца.
    — Ничего страшного. Забинтуем в машине. Давайте, дедушка. — Я протянула ему руку.
    — Хорошо по-английски говоришь, — заметил он.
    — В школе учила, — ответила я.
    Это решило дело. Если человек говорит по-английски, как я, наверняка янки. А один янки может творить с другим янки все, что угодно. Старик медленно моргнул и утер со щеки слезы. Я помогла ему подняться на ноги, проверила, застегнута ли на оставшиеся пуговицы рубашка, и стерла с волос то, что раньше было лицом Рэя.
    Пока мальчик из Гватемалы и старики забирались в машину, достала из карманов у трупов то, что у нас отобрали. Оба тела были еще теплые.
    — Какого черта ты творишь? — возмутился Педро.
    Я вернула ему бумажник, и он замолк.
    — Можно тут где-нибудь спрятать пикап? — спросила я.
    — Что?
    — Можно тут где-нибудь припрятать их машину? — повторила я нетерпеливо — медлить было не время.
    Он задумался.
    — Да вряд ли, — сказал он наконец. — По-моему, тут поблизости ни каньонов, ни ущелий. И в резервации, что мы проехали, тоже.
    — Тогда придется оставить. Тела уберем внутрь, хоть немного времени выиграем.
    — Не трогай ты их, — посоветовал он.
    — Я думала, ты поможешь.
    — Я не то имел в виду.
    — Слушай, Педро. Соберутся птицы, стаи птиц будут привлекать внимание. Положим тела в пикап, их там до завтра никто не заметит. Это даст нам лишний день, может, даже два.
    Мои соображения показались ему резонными.
    — Говори, что делать.
    — Давай затащим в кабину. Руками ничего не трогай, отпечатки пальцев сейчас снимают со всего подряд. Лучше всего натяни на ладони рукава.
    Я посмотрела на Франсиско:
    — Ты тоже помоги, ладно?
    Он кивнул.
    — Хорошо, за дело.
    Сначала мы подошли к Рэю. Я взялась за одну ногу, Педро за другую, Франсиско за руку, и мы втроем поволокли безголовое тело к пикапу. Дверцу открыла я, и мы не без труда подняли и затолкали труп в кабину.
    — Хорошо, теперь второго.
    То же проделали и с Бобом, но, прежде чем положить его на сиденье, я вытащила изо лба нож. Лезвие вышло с отвратительным хлюпаньем. Его кончик дошел до затылочных костей, так силен был удар. Пока мы поднимали тело, череп треснул. Дневной свет проникал через дыру в голове, посреди лица влажно поблескивало отражение неба. Небо, мозг, кровь. Педро стало рвать, но мы и без него вдвоем с Франсиско усадили Боба на водительское сиденье.
    — Черт! — Франсиско попытался стереть кровавую кашу со своей рубахи.
    Боб по-прежнему с осуждением и изумлением смотрел на меня своими карими глазами. Что мне до твоего осуждения?! Ты этого хотел, Боб? Этого ли ты ожидал, когда вставал утром с постели, когда пил кофе, когда встретил своего закадычного друга Рэя? Нечего таращиться, дружище, прибереги свое осуждение, ты тысячу раз мог предотвратить беду.
    Я костяшками пальцев закрыла ему глаза.
    — Оставим полиции пищу для размышлений. Дай-ка мне пакет с кокаином, — обратилась я к Педро.
    — Я не наркодилер, это — чтобы не заснуть, — оправдывался Педро.
    Матерь Божья, да что он-то суетится? Он что, полицейский, нюхающий кокаин? Может, подумала я, меня выдает профессиональный подход к делу? Может, выгляжу слишком хладнокровной? Знал бы он, как волнами подкатывает к горлу тошнота, как нелегко противостоять ей, не подавая вида, каково мне на самом деле.
    — Да ладно, старина, не переживай. Надо же, чтобы федералам было о чем побеспокоиться, — сказала я.
    Он протянул мне пакет своего зелья, и я посыпала им штаны Боба.
    — Пусть думают, что их сюда завезли, — объяснила я.
    — Да, — согласился Франсиско. — Тут я могу помочь.
    Я стерла отпечатки пальцев отовсюду, где могла их оставить, а Франсиско, обмакнув нож в кровь, вывел им букву «Т» на ветровом стекле «шевроле». Мы понимали, что он имеет в виду. Криминалисты решат, что тут орудовали люди из картеля «Тихуана». На какое-то время его уловка направит расследование по ложному следу.
    — Так, теперь можно… — начала я, но тут у Боба заиграл сотовый телефон — одну из джазовых мелодий Винса Гуаральди из мультика «Рождество Чарли Брауна».
    Мы замерли на месте.
    — Что делать? — спросил Франсиско.
    — Отвечать не будем, — сказала я.
    Телефон играл долго, потом замолчал. Мы пошли к «лендроверу».
    — Что теперь? — спросил Педро. Лицо у него было пепельного цвета, глаза усталые.
    — Едем дальше как ни в чем не бывало, — ответила я.
    — Как ни в чем не бывало, — пробормотал Франсиско.
    Он дрожал, словно от холода. Я обняла его. Бедный парень. Он прямо на глазах помолодел и выглядел сейчас лет на тринадцать. Теперь уж я была не очередной крошкой, удостоившейся его внимания, но моложавой (даже чересчур) мамочкой, утешающей его на земляном полу какой-нибудь хибарки в Манагуа.
    — Все будет хорошо, — успокоила его я.
    Он кивнул и попытался мне поверить. Обернулся, посмотрел на меня:
    — Ну а ты как? Ничего?
    Об этом я как-то не подумала.
    Хотелось броситься на землю, обварить себе все тело, вывернуть его наизнанку. Рэй прикасался к моим волосам, трогал кожу между грудями, ноги.
    — Не знаю… Наверно.
    — Он… он не успел?..
    — Нет.
    Он кивнул и уставился на желтый песок, шевелившийся у его кроссовок.
    — Сочувствую, — сказал он.
    — Ничего. Главное — мы живы, руки-ноги-головы на месте, — утешила я.
    Это строка из одного стихотворения Гектора. Мы живы, руки-ноги-головы на месте и не в подземельях ГУР. ГУР — это наш кубинский кошмар, Главное управление разведки.
    Франсиско нахмурился и промолчал. События этого утра выбили его из колеи, но это, честно говоря, не имело никакого значения. Важно было состояние Педро: только он знал дорогу.
    Я подошла к нему. Его только что перестало рвать, он никак не мог справиться с сигаретой. Закрыв ладонями огонь, я помогла ему прикурить.
    Он затянулся, кашлянул и снова затянулся.
    — Ну, Педро, расскажи мне, как ты собирался действовать? Каков был изначальный план?
    Но ему было не до ответа.
    Терпеливая, как команданте революции, святой Че, я позволила ему несколько раз затянуться и снова задала свой вопрос.
    — Я… я должен был провезти вас через Нью-Мексико. Доехать до Двадцать пятой автострады и остановиться, как обычно, в мотеле «Тринидад», в Колорадо.
    — Сколько времени должно было уйти на дорогу?
    — Не знаю, часов десять.
    Смогу я отложить нервный срыв еще на десять часов? Придется. Я взяла у него из рук ключи, раскурила ему очередную сигарету, открыла водительскую дверцу «лендровера», потянулась через сиденье и включила зажигание.
    — Ты что делаешь? — спросил Педро.
    — Десять часов, hermano, брат. Надо пошевеливаться.

Глава 3

Старая Гавана
    Слезы. Слезы на восходе луны. Слезы под беззвездным небом. Слезы текли по моим бледным щекам, а убийца между тем убирал со столов в ресторане грязную посуду.
    Потягивая мохито, я смотрела на помощника официанта. Если я когда и видела виновного, то — вот он. Гектор прав. Малышка мертва.
    Я утерла лицо салфеткой для коктейля и покачала стакан. Лед начал подтаивать.
    Вечер был, как сказала бы моя мама, душный. Для нее любой вечер — душный. Считается, что ее предки приехали на Кубу из знаменитой своим мягким климатом испанской провинции Галисия, так что здесь ей судьбой положено страдать от жары.
    — Ты что там делаешь? — раздался в наушнике голос Гектора, звучный, грубый; он говорил с напускной серьезностью, как человек из провинции, приложивший немало усилий, чтобы избавиться от акцента, который у него тем не менее был заметен. — Ну, Меркадо, не сидеть же нам так весь вечер! — добавил Гектор. Некоторые гласные он произносил, как жители Сантьяго, но в целом подобный акцент характерен скорее для кастильского испанского, чем для какого-либо иного диалекта. Я знала, он смотрит много нелегально ввезенных американских и европейских ди-ви-ди, может быть, это он оттуда набрался.
    Передо мной лежал китайский сотовый телефон, работающий в режиме «уоки-токи», как рация.
    — Не волнуйтесь, Гектор, дайте спокойно выпить, — негромко сказала я.
    — Ты, надо думать, уже арестовала там десяток-другой подозреваемых?
    — Еще нет, но я к этому близка.
    — Так держать!
    — Давайте, Гектор, наплодим с вами ребятишек. Уродливые будут, сукины дети, но с такими мозгами, как у вас, не сомневаюсь, далеко пойдут. — Я старалась поддержать его шутливый тон.
    Он не ответил.
    К ограде подошел паренек-попрошайка. Обычно в Гаване нищих не видно, громилы из Кубинского комитета по защите завоеваний революции гоняют их бейсбольными битами. Нищих нет, но проституток много: сутенеры могут заплатить. КЗЗР — нечто среднее между вспомогательными войсками, приданными полиции, и добровольными народными дружинами. Настоящие полицейские их ненавидят, поскольку комитетчики еще более коррумпированы, чем сами полицейские. Чем мы — так надо бы сказать.
    Попрошайка был тощий, с длинными черными волосами. Хорошее местечко выбрал. Совсем рядом с plaza — площадью, на которой густо толпились канадцы и европейцы. У меня за спиной высился освещенный прожекторами собор, безжалостные уличные музыканты развлекали туристов, не подозревавших, что в это время им облегчают карманы.
    — Ты уже стара, чтобы рожать. Женщина солидного возраста, — услышала я в наушнике голос Гектора.
    «Мне двадцать семь, Гектор!» — мысленно крикнула я в негодовании. Ему удалось-таки вывести меня из себя. Однако вслух невозмутимо проговорила:
    — Ничего лучше за минуту и двадцать секунд не придумали? Вы бы лучше попросили Диаса написать вам что-нибудь новенькое, он самый одаренный похабник у нас в отделении.
    — Ты нас видишь? — спросил Диас.
    Еще бы не видеть. Рядом с отелем «Амбос Мундос» (в Гаване его знают все — тут Хемингуэй написал свой роман «По ком звонит колокол») пристроился ярко-зеленый «юго» с закрытыми окнами, что в такую жару выглядело чертовски подозрительно. Посторонний человек сразу понял бы, что если люди в машине не из обычной полиции, то уж точно из тайной или из какой-то организации вроде того. Все сутенеры и наркодилеры убрались отсюда еще минут двадцать назад.
    — Да, вижу вас.
    — Смотри.
    И он помахал мне рукой с переднего сиденья автомобиля, его движения быстро превратились в пантомиму с каким-то непристойным смыслом, но мне трудно было за ней уследить. Наверняка что-то оскорбительное. Диас из западной провинции Пинар-дель-Рио, они там — прикольные ребята.
    — Познакомиться с вами — большая удача, лейтенант Диас, — сообщила я.
    — Да что ты! И почему же? — спросил он, клюнув на наживку.
    — Раз идиот сделал в полиции такую головокружительную карьеру, значит, можем надеяться и мы, младшие агенты.
    — Тебя не повысят, Меркадо, скажи спасибо, что не раздаешь штрафные квитанции за неправильную парковку и не потеешь с другими девчонками в машинописном бюро, — быстро вмешался Гектор.
    — Машинописное бюро? Сразу видно, вы, старина, отстали от жизни. По-моему, от машинописного бюро в отделении избавились еще лет десять назад, — откликнулась я, хотя в принципе была с Гектором согласна. У нас в НРП, Народной революционной полиции, мне не продвинуться. Он это знает, я это знаю, даже дельцы, финансирующие восходящих звезд, это знают. Набитые долларами конверты мне на порог никто не кладет — не потому, что я выше коррупции, просто не настолько я важная фигура, чтобы меня вовлекали в коррупционные сделки.
    — Машинистки, по крайней мере, свое место знали, — проворчал Гектор.
    — Да уж, где угодно, только не под вами, — заметила я.
    В наушнике раздалось недовольное хрюканье: Гектор пытался подавить смех.
    Парень-попрошайка смотрел на меня темными глазищами и молчал. Какая потрясающая идея — прикинуться немым! Может, у него рак, да что угодно — никто не станет приставать с вопросами. Дала ему несколько песо и велела убираться. Деньги он взял, но отошел всего на несколько метров, глядя на меня с беспредельной грустью. Да, хороший мальчик. Проверила: часы были на месте, на запястье.
    Через минуту снова раздался голос Гектора, настроение у него явно улучшилось.
    — Ну что там тебя держит? Давай, другие дела ждут, — поторопил он.
    — Хорошо-хорошо. Ждала, пока он освободится, но, если хотите, подзову его.
    — Да, так и сделай. Сейчас же.
    — Вы ведь от него признание получить хотите?
    — Что угодно. Хоть что-нибудь. Придется некоторое время работать по новой директиве, пока не придет другая.
    Эта новая директива прямо из кабинета президента запрещала (скорее всего, временно) понуждать подозреваемых к признанию. Теперь нам предстояло собирать улики и арестовывать людей на современный лад. Меньше чем через год в США должны были состояться выборы, нынешним нашим властям хотелось бы, чтобы со стороны казалось, будто у нас тут переходный период, будто мы готовы воспользоваться открывшимися возможностями.
    Потому-то я и сидела здесь, к такому заданию я стремилась с тех пор, как стала детективом.
    — Хорошо. Посмотрю, что можно сделать, — согласилась я.
    Осмотрелась, увидела его: он обслуживал столик у фонтана. Две женщины, по виду менеджеры среднего звена из Квебека; такие дамочки должны были дать ему чаевых, наверно, процентов на пятнадцать от стоимости заказа. Ресторан этот служил немаловажным источником дохода для Гаваны, здесь оставляли деньги поклонники Хемингуэя, останавливавшиеся в «Амбос». Народ, послушный велениям моды, и молодежь ходили подальше, в «Кафе О’Райли», но старшее поколение умело оценить хороший коктейль и немного старомодную кухню. Здесь бывали практически одни туристы.
    — Так, Гектор, попробую. Телефон не выключаю. Если дело примет нежелательный оборот, рассчитываю на вас и Санчо Панса. — Не дожидаясь дальнейших инструкций и вопроса Диаса, не по поводу ли его веса я отпустила шутку, я сняла наушник и оттолкнула от себя телефон, который продолжал работать в режиме передачи.
    Диас и Гектор все записывали, так что если наш подозреваемый произнесет что-то важное, слова его окажутся у нас на пленке. Он продолжал суетиться вокруг двух иностранок, уламывал их заказать самое дорогое в меню вино. Но вот заказ наконец был принят, я поймала его взгляд.
    Он отплыл от их столика и остановился рядом со мной.
    — Да, мадам, — произнес он по-английски.
    По одежде меня можно было принять за иностранку. Белая блузка, клетчатая юбка, туфли, открытые с одной стороны стопы, ожерелье из искусственного жемчуга. Губы накрашены, на веках — тени, волосы хоть и короткие, но мне сделали челку. Считалось, что так должна выглядеть канадская деловая женщина.
    Стоило ему заговорить, я вдруг поняла, что не намерена ни флиртовать с ним, чтобы выудить информацию, ни притворяться подвыпившей… Теперь это казалось мне пошлым и бессмысленным.
    — Да, мадам, — повторил он.
    Я смотрела на него. Совсем молод. В заявлении о приеме на работу он указал возраст — двадцать четыре года, но, по-моему, на деле был года на два младше. Худой, красивый; вероятно, работая официантом, он пытался обзавестись полезными связями.
    — Позвольте принести вам еще мохито, прекрасная сеньорита, — сказал он, сияя очаровательной улыбкой.
    — Вы старший официант? — осведомилась я.
    — Только на сегодняшний вечер.
    — Я потому спрашиваю, что видела, как вы убирали со столов грязную посуду.
    Он улыбнулся.
    — Когда столько гостей, приходится делать все подряд, — объяснил он.
    — Сядьте, — сказала я.
    Он снова улыбнулся:
    — Боюсь, это против правил, мадам. Но даже если бы и можно было, в такой вечер, когда зал забит до потолка, было бы просто…
    Тут я достала полицейское удостоверение и предусмотрительно положила на стол. Он прочитал и, взглянув на меня, опустился на стул. Никаких «Что это?», «Вы серьезно?» или обычных шуточек — мол, санитарная инспекция наконец-то пришла брать повара. Нет, он просто сел, тяжело, будто ноги его не держали.
    Если бы можно было передать Гектору свои мысли, я бы облекла их в такую форму: «Старина, ты посмотри на это лицо!» Выражение на нем изменилось моментально, как если бы нашего официанта хлопнули по плечу в студии актерской импровизации. Покер — не его игра, уж это точно.
    — Детектив, гм, Меркадо, скажите, пожалуйста, это в связи с чем? Это надолго? Я ведь очень занят. Мне работать надо, — прошептал он.
    — Зашла поговорить об убийстве Марии Анжелы Доминго, — объяснила я.
    — Никогда о такой не слышал.
    — Не слышали?
    — Нет.
    — Так ее в морге назвали. Доминго — потому что тело обнаружили в воскресенье.
    Он нахмурился, начал постукивать ботинком по полу. На верхней губе выступили бусинки пота. Господи, да что ж это с тобой такое? Остаток жизни в тюрьме провести хочешь, Фелипе? Успокойся. Не колись ты так просто, хотя бы сделай вид, что это я тебя с трудом расколола.
    — Не понимаю, о чем вы, — произнес он наконец.
    — В самом деле?
    — Не понимаю. И мне это не нравится. Кто это вас надоумил? Вы, наверно, выпить хотите за счет заведения или, может, еще чего-нибудь?.. Что ж, выпейте и уходите. Мы поддерживаем с полицией хорошие отношения. — Он поднялся на ноги. — А теперь, с вашего позволения…
    — Сядьте на место.
    Он продолжал маячить над столом.
    — Я сказала: сядь.
    Он не вздрогнул, а скорее подпрыгнул, и не столько сел, сколько осел на стул. Лучше бы снять это на видео, Диас, потом материал пригодится нам в суде.
    — Мы сопоставим ДНК ребенка, твоей подружки и, разумеется, твою, это вопрос времени, — сказала я.
    Видно было: он судорожно соображает. Жадно отхлебнул воды.
    — Закон знаешь? — спросила я.
    Он покачал головой.
    — Кто первым признает себя виновным, может стать свидетелем со стороны государства против остальных, — поведала я.
    Его это, по-видимому, не убедило.
    — Мы не знаем, как она умерла. Пока. Не знаем подробностей. Может быть, смерть была случайной? Вы же оба молоды. Может, ты и сам не знал, что делаешь. Откуда тебе знать, как ухаживать за малышами? Ну же, Фелипе! Ну же! Нам ни к чему губить жизнь двум молодым людям. Ни к чему прятать тебя за решетку на двадцать-тридцать лет. Государству это в целое состояние обойдется. Ничего такого нам не надо. Мы хотим лишь знать правду. Истину. Только она нас интересует.
    Я, не сводя с него глаз, сделала глоток слабого мохито.
    Он уже попал на крючок, да, но все же не на сковородку.
    Самое время было поиграть в другую азартную игру.
    — Марту мы арестовали несколько часов назад. Надо было взять ее первой. Она как будто нисколько этому не удивилась. Ее отвезли в другой административный округ, так что всех деталей я пока не знаю, но узнаю со временем. Интересно, что она сейчас о тебе рассказывает?
    Глаза у него засверкали. Я поняла: он колеблется. Если расколется, то сейчас.
    Но я ошиблась, он не проронил ни слова.
    Вместо этого он сжал кулак и стукнул им по столу. Телефон подскочил и свалился на тротуар. Парень-попрошайка выбежал из тени, схватил его, но не умчался в темноту, а отдал мне. Да. Хороший мальчик. Вот так это делается, Фелипе. Это называется ненавязчивая реклама. Сунула парню долларовую купюру и проверила, не прервалось ли соединение с Диасом. Нет, ничего с телефоном не случилось.
    — Что она говорит о тебе? Ее спрашивают: кто это? Должно быть, ты. Мать такое со своим ребенком не сделает.
    — И вы в это верите? — прошептал он так тихо, что микрофон телефона, вероятно, не сумел уловить его слова.
    — А как это было? Расскажи мне. Позволь тебе помочь. Что она заставила тебя сделать?
    Он закрыл глаза и поднес кулаки к вискам.
    — Вы нашли тело? — спросил он.
    — Ну конечно. Маленькая Мария Анжела.
    — Мне разрешат на нее взглянуть?
    — Да, имеешь полное право, ты же отец.
    Он кивнул, судорожно вздохнул и, прикрыв глаза, выпалил:
    — Да. Я ее отец. Хоть Марта и говорила, что отец кто-то другой. Что стало с тем парнем? А? Не верьте ничему из того, что она говорит. Ничему. Это она. Она. Я ничего не делал. Она была… Это она убила. Я не имею к этому никакого отношения. Никакого. Я пришел, малышка уже была мертва. Я всего лишь избавился от тела. Даже не просил ее это сделать. Вы должны мне верить. Я ее не просил. Зачем мне? Мы бы справились. У меня есть работа, здесь. У нас все было бы нормально.
    Он открыл глаза и пристально посмотрел на меня.
    — Она убила малышку? — уточнила я.
    — Да.
    — Как?
    — Утопила ее… в ванне. Мне пришлось отвезти тело в Ла-Сейбу. Вы должны мне верить, я не имею никакого отношения к убийству. Ведь вы же мне верите, правда? — Его голос прерывался от волнения. Того гляди свихнется.
    Надо было подтолкнуть его еще разок-другой.
    — Это ты задумал? Сама бы она не решилась. Это, наверно, ты ей велел.
    Глаза у парня сделались размером с бейсбольную рукавицу.
    Слезы хлынули, как из водопроводного крана.
    — Нет! Нет! Вы, наверно, меня не слушали. Я ей не говорил нич… ничего ей не говорил. Это все она. Все она. Безумие какое-то!
    — Почему рождение ребенка держал в секрете? — осторожно спросила я.
    — Это она так хотела, — ответил он, всхлипывая. — Умоляла держать в тайне. И я держал. Прости меня Господь.
    — Ты принес живого ребенка. Потом через некоторое время вышел из квартиры. Что было потом? Она позвонила тебе и сказала, что убила его?
    — Да. Именно так и было. Меня там не было. Я был на работе. Она позвонила. Я пришел домой, малышка была мертва.
    Я сочувственно кивнула.
    — Вы ведь мне верите, правда? — спросил он, хватая меня за руку.
    — Да, я верю тебе. Ла-Сейба, — повторила я, четко произнося слова. Насколько я знала Гектора, прежде чем я успею допить свою порцию мохито, он отправит туда водолазов с подводными фонарями.
    Немного отодвинув стул от стола, я высвободила руку из крепких пальцев Фелипе. Он поник, опустил голову на покрытую пятнами столешницу черного дерева и продолжал лить слезы в три ручья. Жалкое зрелище. Чего он от меня хотел? Чтобы я его по спине похлопала? Обняла?
    — Так она убила ребенка, а ты спрятал тело? — уточнила я на всякий случай, придвигая телефон к нему поближе.
    — Да, да, да! — не очень внятно отозвался он.
    Что ж, с задачей я справилась. Повернулась на крутящемся стуле, чтобы дать сигнал ребятам на углу. Подняла два пальца вверх, и почти тотчас двое в форме вышли из машины, на которую я до сих пор не обращала внимания.
    Парень-попрошайка исчез.
    Фелипе смотрел, как полицейские перелезают через ограду вокруг патио. В глазах у него плескалось отчаяние, они бегали по сторонам. Вдруг он схватил за спинку тяжелый металлический стул.
    Черт!
    Перед моим мысленным взором пронеслась картина дальнейшего развития событий: перевернутые столы, Фелипе поднимает стул и ударяет меня по голове, расплющенная глазница, выбитые зубы, кровь во рту, я судорожно лезу в сумочку за пистолетом, еще один взмах стула, откатываюсь в сторону, пистолет уже в руке, спуск — две пули у него в животе.
    После такого обычно не выживают.
    — Даже и думать не смей, — решительно проговорила я.
    Он выпустил стул.
    — Пожалуйста, — залепетал он, пытаясь схватить меня за руку, но я руку отдернула, и он сжал в кулаке воздух.
    Наконец один из полицейских в форме кладет руку ему на плечо. Фелипе отшатывается.
    — Знаете, где я был, когда она позвонила? — спросил он.
    — Где?
    — В соборе.
    Я удивленно подняла бровь.
    — Да. Да. Это правда. Я был в соборе. — Он указал на здание у меня за спиной.
    — Просил о прощении?
    — Нет-нет. Нет. Вы все неправильно поняли. Перед моим уходом ребенок был жив. Это она. Она убила. Утопила ребенка.
    Полицейские воззрились на меня, как бы спрашивая: «Попробует удрать?» Я пожала плечами. Теперь пусть сами с ним разбираются.
    — Пошли, — сказал один из них, пристегивая Фелипе к себе наручниками.
    С удивительной оперативностью на площади появилась старая мексиканская «хулиа» — тормоза визжат, фары сияют, но, поскольку дело происходило в старой части Гаваны, сирена молчала.
    — Вы же мне верите, правда? — Фелипе смотрел на меня широко раскрытыми глазами, по лицу, как вода из неисправного водопроводного крана, струились слезы.
    — Я тебе верю, — утешила я его.
    Он послушно пошел к «хулии» и забрался в задний отсек.
    Дверцы закрылись, и, подобно тому, как скрылся из вида, будто по воле фокусника, Фелипе, исчезла в ночи и машина. Я оглядела ресторан, но там было настолько многолюдно, что никто, кроме гостей из Квебека, ничего не заметил. Две вдовы за соседним столиком по-прежнему обсуждали меню, а все остальные молча уткнулись в свои дайкири.
    Только беспризорному парню, кажется, было не все равно. Я чувствовала на себе его взгляд из полутьмы. Его незаданный вопрос не требовал ответа, но я все равно ответила. Просто так.
    — Он убил ребенка своей подружки. Маленькую девочку. Понял?
    Парень воспринял это сообщение скептически. Тут завибрировал телефон. Я надела наушник.
    — Отлично сработано, отлично, — похвалил Гектор.
    — Спасибо.
    — Откуда ты взяла эту Марию Анжелу? Потрясающе! Именно так бы они ее и назвали, так бы и назвали, найди они тело. Но ты, однако, рисковала! Или нет?
    — Вы о каком риске?
    — Ты не знала, что это девочка. А был бы мальчик?
    — Был бы мальчик, не убили бы. Его бы продали.
    Гектор вздохнул:
    — Да, наверно, ты права.
    — Я дала вам достаточно материала для работы, верно?
    — Более чем. Нет слов. Такие вещи берутся из ничего! У нас всего-то и было, что сообщение пожилой дамы, что Марта сначала ходила беременная, а потом — нет. Никаких доказательств не было.
    — Да, зато теперь у вас двое неудачников и их загубленные жизни.
    — Всегда видишь все в темном свете. Ни к чему это. Ты хорошее дело сделала. Ты действительно сделала хорошее дело. И преступление раскрыла. За какие-нибудь плевые две минуты.
    — Спасибо на добром слове, Гектор, да только по правде-то это не я. Ему хотелось говорить. Так хотелось, что не мог удержаться. Я, кстати, верю ему насчет собора. Но туда он пошел уже потом. Просить прощения у нашей заступницы.
    Об этом Гектор и думать не хотел.
    — Нет. Это твой гол в копилку нашей команды. Давай ставь стакан на стол и позволь мне угостить тебя настоящей выпивкой. Поедем в то заведение в Игуэра. Давай отпразднуем.
    — Не могу. — Я помотала головой.
    — Почему же?
    — Надо с братом встретиться.
    — Здесь?
    — Да.
    — Зачем же встречаться здесь?
    — Я знала, что буду тут.
    — А если б Фелипе спятил и удушил тебя или что-нибудь еще выкинул? — встрял Диас.
    — Никого бы он не задушил. Он был рад-радешенек. У него на душе полегчало.
    — Ну что ж. Мы все рады. Надо бы тебе поехать с нами… — проговорил Гектор. Потом, уже в другом регистре: — Надо бы тебе поехать, Меркадо, там будут наши друзья из посольства, я… гм, я бы хотел тебя им представить.
    — Определенно надо бы поехать, — поддержал его Диас.
    Наши друзья из посольства.
    Из какого это посольства? Венесуэльского? Китайского? Вьетнамского? Наши друзья, обладатели того, что играет большую роль в плутократическом обществе. Денег. А Гектор хочет представить меня кому-то из игроков. Никогда прежде так не поступал. Это то, о чем мечтает любой амбициозный полицейский. Войти в круг. Вечеринки, выпивка, анекдоты, доллары, прекращение потогонной работы, более важные дела, связи с ГУР, может быть, даже дадут машину.
    Наши друзья из посольства.
    — Извините, Гектор, как-нибудь в другой раз. Сегодня не получится.
    — Скажи ей, Диас, — бросил Гектор.
    — Ну не хочет она ехать, — отбивался Диас.
    — Не могу, с братом встречаюсь, он прилетает из Америки.
    Наступило долгое молчание, Гектору пришлось смириться с тем, что уговаривать меня бесполезно.
    — Что ж, если передумаешь, знаешь, где нас найти.
    — Да, спасибо, ребята. И… Диас, пожалуйста, не позволяй ему рассказывать анекдоты: нам не хватало только классического международного скандала на попойке с посольскими!
    «Юго» подмигнул фарами и проехал мимо, из него донеслись смешки. Гектор и Диас помахали мне на прощание. На этот раз — никаких непристойных жестов.
    Я допила мохито и огляделась в поисках официанта. Наверно, надо сказать метрдотелю, что одного я арестовала…
    Чьи-то ладони закрыли мне глаза.
    Поступок для беспризорника чересчур бесцеремонный. Кроме того, руки подозрительно чистые.
    — Рики!
    Он засмеялся и поцеловал меня в щеку. Положил шикарную черную сумку велосипедиста-посыльного на стол и уселся на место Фелипе.
    — Думал, никогда не уйдут. Копы гребаные, — пожаловался он.
    — Эй!
    — Я не имею в виду присутствующих. Господи, да мы же здесь самые молодые! Зачем надо было назначать встречу на этом кладбище?
    — Мне здесь нравится.
    Он покачал головой, снял плащ и пропустил лямку своей сумки под сиденьем — чтобы не украли.
    — Ну, как долетел? — поинтересовалась я.
    — Нормально. Прямым рейсом.
    — Правда? Теперь прямые летают? Я не знала.
    — Да, Майами — Гавана, два рейса в неделю. Черт, я бы обошелся и… Ты видела… Господи! До чего же неспешное тут обслуживание, верно?
    — Я только что арестовала главного официанта.
    — Шутишь!
    — Нет.
    — Он тебя за задницу ухватил, что ли?
    — Нет.
    — А что он… ох, подожди, вот, кажется, наконец…
    К столу подошел забитый на вид подросток. Интересно, они там, на кухне, колотят его, что ли?
    Рики заказал шесть различных закусок и мартини. Выглядел он неплохо. Подтянутый, красивый, черная шевелюра на английский лад безжизненно нависает над левой бровью. Пожалуй, даже чересчур красив. Ничего от папиного простодушного крестьянского дружелюбия или маминой приятной глазу дородности. Он угловат и опрятен. Зубы по-американски белы, улыбка широка. Единственное, что у нас с ним общее, — темно-зеленые глаза, доставшиеся по наследству от маминых предков.
    Он пригубил мартини, глаза блеснули в лунном свете.
    — Да-с, — констатировал он. — Джин, конечно, местного производства.
    В молодости нам часто говорили, что мы похожи. Теперь не говорят. С тех пор он похорошел, а я подурнела. Хотя сегодня, может быть, оттого, что он только что с самолета, а я накрасилась и оделась во все самое лучшее, мы снова были на равных, как брат и сестра.
    — Тут мохито неплох, — поделилась я.
    — Мохито? — удивился он так, будто я предложила попробовать человечину.
    Я не смогла сдержать смех, он тоже рассмеялся. Миловидность Рики и его сотрудничество с молодежными газетами и журналами заставляют знакомых брата гадать: да уж не гей ли он? Несколько лет он для прикрытия катал на машине немногочисленных девиц, но, убедившись, что его гомосексуализм карьере не повредит, оставил их в покое. Свою сексуальную ориентацию Рики не афиширует, как иные гаванские гомосексуалисты-знаменитости, но я познакомилась с одним его прежним дружком, капитаном Министерства внутренних дел, и выяснила, оказывается, почти все знают. Недавно один мелкий chivato, платный информатор, пытался шантажировать брата в связи с его космополитическими взглядами, но дело кончилось тем, что шантажист потерял работу и сейчас его переводят в Мансанильо.
    Рики допил мартини, заказал коктейль «Куба либре» и, не проронив ни слова, умял большую часть заказанных закусок. Он из тех мужчин, что могут есть что угодно, причем еда не производит на них решительно никакого впечатления. Не будь он моим братом, я бы его возненавидела. Нет, не будь он моим братом, мы бы, прежде всего, никогда не встретились. Круг его общения лежал выше моего на многие километры.
    — Удивительно, что они до сих пор не разорились, — заметил он, жуя то, что еще вчера жизнерадостно резвилось во Флоридском проливе. — Я бы и за миллион лет ничего тут не съел, но вот это — ничего.
    Я позволила ему попробовать еще два салатика и решительно перешла к делу.
    — Так что тебе удалось выяснить? — спросила я, не в силах скрыть нетерпения.
    — Подожди минутку. Сначала с тобой разберемся. Ты арестовала официанта?
    Типичная ситуация — Рики постоянно искал интересные сюжеты.
    — Да. Одного из старших.
    — Старшего официанта? Что он натворил?
    — Совершил убийство.
    — Да что ты! Кого же он убил? — осведомился Рики с напускной небрежностью.
    — Многих. Форменный псих. Отравитель.
    Рики глянул в пустую тарелку из-под закуски:
    — Отравил? Ты серьезно?
    — Серьезно. Человек двенадцать, не меньше.
    Рики побледнел, но тут я подмигнула, и он рассмеялся.
    — Что за странная склонность к мистификациям, сестра! — с чувством произнес он. — С тобой не соскучишься.
    — И это хорошо… Ну ладно. Рассказывай. Что выяснил?
    Из сумки посыльного Рики извлек и передал мне папку с машинописными листами, рисунками и фотографиями.
    — Ты написал отчет?! Кучу времени потратил, наверно?
    — На компьютере писать проще, чем ручкой. Я ведь печатаю со скоростью сто слов в минуту.
    Я пробежала глазами бумаги. Хороший слог, доступность изложения, текст разбит на разделы — словом, там было все необходимое мне для начала.
    — Каков твой вывод? — спросила я.
    — Слушай, тебе нравится моя сумка? На Манхэттене купил, последний писк моды, — сказал он, стараясь казаться легкомысленным.
    — Не пытайся меня отвлечь. Что ты выяснил, Рики?
    Он мотнул головой и заговорил, тщательно выбирая слова:
    — Вывод, дорогая сестра, состоит в том, что твои подозрения, по всей вероятности, небезосновательны.
    — Значит, я права?
    — Думаю, да.
    Мы замолчали. Я обдумала его слова и спросила:
    — Ты ездил на станцию техобслуживания?
    — Да, на станцию техобслуживания ездил.
    — И что там узнал?
    — Все здесь написано.
    — Что узнал, Рики?
    — В тот день было две аварии. Подозреваемых двое: пожилая дама и некий тип из Голливуда.
    — Тип из Голливуда? О чем это ты?
    — Я тебе не рассказывал? В Фэрвью полно голливудских типов. Туда Том Круз переехал, вокруг этого солнца вращаются планеты помельче. Элита приезжает кататься на лыжах, теперь ведь в Аспене и Вейле полно быдла, hoi polloi, как говорят американцы. А там, в Фэрвью, я познакомился кое с кем. Приглашали на вечеринку.
    — Не может быть.
    — Может. Познакомился с очаровательным молодым человеком, у нас с ним обнаружилось полное взаимопонимание.
    — Надеюсь, ты был осмотрителен.
    — Я всегда осмотрителен, дорогая.
    — А как же досмотр в аэропорту? — спросила я.
    Куба — одна из немногих стран мира, где приходится проходить через металлодетекторы, сканеры и подвергаться обыску после полета. Нужно это для того, чтобы изымать у пассажиров контрабанду вроде запрещенных книг, газет и журналов. Агенты, должно быть, читали отчет Рики и задавали ему вопросы о содержании.
    Рики вздохнул, будто услышал несусветную глупость, и объяснил:
    — Таможенники у нас умом не блещут. На первой странице говорится о конференции. Я постарался, чтобы было поскучнее. Они ведь только первые несколько строчек читают, а там сплошь — похвалы нашим братьям.
    — Хитер, — оценила я и принялась рассматривать фотографии. Мотель, гора, пустынная горная дорога. «Рейнджровер» с вмятиной слева на переднем бампере. — Просто поразительно! Я на такой результат даже и не надеялась. Ты молодец, Рики, постарался, — сказала я, движимая искренним чувством.
    — Да, я молодец. — Он доел и теперь раскуривал сигарету. Американскую.
    — Что известно об этом «рейнджровере»?
    — Ну, владелец — человек по имени Эстебан, этакий медведь, не гомосексуалист, американец во втором поколении, машину на станцию техобслуживания для ремонта не пригнал, но, кажется, покалечил ее примерно в это же время. Может быть, сбил оленя. Тут небольшая вмятина, но я знал, ты заинтересуешься.
    — Почему его не подозреваешь?
    — Трудно представить, чтобы убийца полгода разъезжал с кровью и ДНК жертвы, размазанными по машине.
    — Гм, тут ты, может быть, и прав. А что за человек этот Джек Тайрон? — спросила я, по диагонали просматривая его выводы.
    — Кинозвезда, тип из Голливуда, о котором я говорил.
    — Никогда о таком не слышала.
    — Он из подающих надежды. Познакомился с ним на вечеринке, разговорился, тоже, увы, гетеросексуал до мозга костей.
    — Рики! Он у тебя в списке подозреваемых!
    — Второстепенных подозреваемых. Может, кто-то его и покрывает, но алиби его кажется безупречным. Во время аварии находился в Лос-Анджелесе. С ним вроде бы полный порядок, но, как я уже говорил, в плане сексуальной ориентации он — что твои ворота — такой же правильный. Даже не пытался завлечь меня на собрание сайентологов, в отличие от моего очаровательного нового друга, который попробовал прямо на следующее же утро.
    — А что это за собрание сайентологов? — невинно поинтересовалась я.
    — О, бог ты мой, сестра! Ты что, журнал «Яма» не читаешь?
    Слово la yuma — «яма» на уличном жаргоне — означает все, что угодно, связанное с янки. Американские журналы, конечно, можно было бы достать, но зачем расходовать твердую валюту на «Пипл» или «Вог» — выше моего разумения.
    — Мне деньги нужны, чтобы платить за еду и электричество, — назидательно произнесла я.
    — Ах-ах-ах, бедные изголодавшиеся государственные служащие!
    — Заткнись.
    Он сокрушенно покачал головой и жалостливо на меня взглянул:
    — Да, кстати о сайентологах. Там и о них в конце есть. В ночь, когда произошла авария, один из них, по-видимому, разбил гольф-карт на Пёрл-стрит. Не думаю, что это должно нас интересовать, но, может, захочешь проверить.
    Убрала исписанные листы в папку и усмехнулась, глядя на него:
    — Что ж, постарался, Рики, впечатляет.
    — Я сильно рисковал.
    — Еще бы!
    — Очень гордился фотографиями. Мне казалось, они могут оказаться полезными.
    — Ты говорил с Карен?
    Он постарался скрыть истинное отвращение, изображая комическое.
    — Нет. Это дельце оставил тебе. Если поедешь к ней, — кривя губы, произнес Рики.
    — Поеду — поговорю.
    — Чего не смог достать, так это отчет шерифа. Мне сказали, закон о свободе информации позволяет подать запрос — если б я был гражданином США.
    — Так и сказали? — уточнила я.
    — Именно так.
    Рики помахал рукой приятелю, проходившему мимо.
    — Ну что ж, теперь моя очередь, — вздохнула я.
    Рики откинулся на спинку стула.
    — Нет, Рики, я решила. Мне очковтирательства не надо. Хочу все сделать сама.
    — И ты, разумеется, единственный человек, которому такая работа по плечу.
    В его голосе отчетливо слышался сарказм, но спорить мне не хотелось.
    — Я решила, Рики.
    Он молча выпустил кольцо дыма и помахал очередному знакомому.
    — Большое спасибо тебе за это. — Я похлопала рукой по папке.
    — Всегда пожалуйста, — ответил он, и у него затрепетали ресницы.
    Наступила долгая пауза.
    Вот всегда у нас так. Подразумеваемое не менее важно, чем сказанное вслух.
    — Так когда ты думаешь ехать? — хмурясь, спросил он по-английски.
    — Скоро. На следующей неделе. Уже подала заявление об отпуске.
    — На следующей неделе? У меня статья в газете «Эль Паис» выходит. Важное событие. Устраиваю по этому случаю вечеринку.
    — А меня приглашаешь?
    — Разумеется. Но ты не придешь.
    — Как ты догадался?
    — Среди моих нюхающих кокаин бисексуальных друзей, декадентов и контрреволюционеров ты чувствуешь себя не в своей тарелке.
    — Точно, а я-то думала: и с чего это? А что за статья?
    — Эссе о Новой Кубе. Разные слухи, расползающиеся вокруг МВД.
    — «Эль Паис». Отец бы тобой гордился.
    — Ты думаешь?
    — Конечно, Рики.
    Он кивнул, но оставил последнюю мою реплику без ответа. Лицо его помрачнело, он потянулся через стол.
    — Руки, — попросил он.
    Я положила свои ладони на его. Он прочистил горло.
    — Ох, нет, Рики, только не надо читать мне лекцию!
    Это он пропустил мимо ушей и высказал то, что собирался:
    — Слушай, дорогая, я знаю, ты на два года старше меня, но во многих отношениях я всегда воспринимал тебя как младшую сестру, чувствовал, что должен за тобой присматривать. — Тон у него вполне серьезный.
    — Да ладно тебе, Рики. — Я попыталась вырвать у него руку.
    Он пожал плечами, полез в карман пиджака за очередной сигарильей, раскурил ее и затянулся.
    — Ладно, сестрица, я постараюсь покороче, но все-таки скажу, а ты послушай. Я должен тебе это сказать, чтобы совесть была чиста. На случай, если с тобой что-то случится. Ради себя говорю, не ради тебя. Ты как?
    — Валяй, — тихо согласилась я.
    — Ладно, длинную речь изложу в сжатой форме. Суть сводится к тому, что нет никакого смысла рисковать жизнью и карьерой ради отца. Плевать ему было на нас. Ни единого письма, ни гроша не прислал за все эти годы. Эгоист, ублюдок. Жаль мне, конечно, что его нет, но больше я ничего к нему не испытываю. Мы ему ничем не обязаны. И более того, в тот вечер он, вероятно, был пьян. Опять-таки жаль, что так получилось, но к нам эта история не имеет ни малейшего отношения.
    Рики мрачно улыбнулся, глубоко затянувшись сигаретой.
    Я понимала его точку зрения, но не разделяла:
    — А к кому же тогда имеет?
    — Не в том суть.
    — А в чем, Рики?
    — Суть в том, что взрослые так дела не делают, — пояснил он.
    — А как они делают? — Я начала злиться. Иногда мне бывало трудно выносить его снисходительный тон.
    — Не так. Так люди поступают в комиксах и телевизионных постановках. Это нелепо, ретроградно, театрально.
    — Я поступаю театрально?
    — Да. Изображаешь. Играешь. Посмотри на себя. У тебя многообещающая карьера, квартира, за которую не надо платить бешеные деньги, светит повышение по службе. И ты все это хочешь пустить по ветру? Чего ради?
    — Ничего я не хочу пустить по ветру. Беру недельный отпуск, распланировала все зара…
    — Что распланировала? Они в ГУР, по-твоему, тупые? Если, добравшись туда, не переметнешься на сторону американцев, если сумеешь вернуться, следующие десять лет проведешь в тюрьме, будешь перевоспитываться на плантации.
    — Я тебе уже говорила. Не перебегу. Вернусь, у меня разработан подробный план.
    — На хрен твой план! ГУР, МВД всегда на шаг впереди. Мне понадобился целый день, чтобы избавиться от «хвоста» в Нью-Йорке.
    — Но избавился же.
    — Избавился, у меня опыт имеется. Но у тебя-то — нет.
    — Я в полиции служу. Понимаю, когда за мной следят.
    — Ну, будем надеяться, — пробормотал Рики, глянул на звезды и покачал головой.
    Последовала очередная пауза. Проститутки обоих полов, jiniteros и jiniteras, начинали возвращаться на улицу. Парень-попрошайка занял свое место на парапете. Пианист в отеле играл «Лунную сонату».
    — Что обо всем этом думает Гектор? — осведомился Рики.
    — Не говорила ему. Не доверяю. Почему ты вдруг о нем вспомнил?
    — Ты с ним трахаешься, да? — спросил он.
    — Матерь Божья, да с чего ты взял?
    — Ну, он же повысил тебя до детектива. И потом ты постоянно о нем говоришь.
    — Не трахаюсь. А повысили меня за успехи по службе, Рики.
    Он заказал еще ром и кока-колу. Глянул на часы. По-видимому, встреча со мной была не единственной среди намеченных на вечер. Занятой человек! Я мягко улыбнулась:
    — Слушай, Рики, я понимаю, ты сильно рисковал и выбираясь с Манхэттена, и по дороге в Колорадо, но я сама способна позаботиться о себе.
    Брат медленно кивнул и откинулся на спинку стула. Плечи поникли, как будто из него уходила жизнь, как будто он только что узнал, что у меня неизлечимая форма рака. Начал было говорить что-то и оборвал себя.
    — Ты никогда с Кубы не выезжала, — произнес он наконец.
    — Не выезжала, но говорю по-английски не хуже тебя. Кроме того, я чертовски способный детектив.
    Рики уже открыл рот для ответа, но в этот момент его потянул за рукав мальчик-попрошайка — не побоялся искушать судьбу.
    — Твоя очередь, — сказала я брату.
    Рики достал из кармана несколько песо. Мальчик взял, поблагодарил наклоном головы и отдал их одной из проституток, которая вполне могла быть его матерью.
    Брат взглянул на меня и улыбнулся как узнику, выходящему на свободу.
    — Ну и черт с тобой! Это твой выбор. Хочешь ехать, поезжай.
    — Спасибо за разрешение. И давай с этим покончим. Ты знаешь: если уж я решила, от своего не отступлюсь.
    — Нравится мне твоя рабочая одежда.
    — Заткнись! Не хотела показывать, что работаю в полиции.
    — Кто бы мог подумать!
    На улице к этому времени было полно народу. Проститутки подпирали фонарные столбы, сутенеры играли в кости, прислонившись к стенам домов, уводивших в переулки. Среди них — один мой знакомый из Комитета защиты революции. Рики докурил сигарилью.
    — Мне кажется, этим должен заниматься я. Единственный сын, — нехотя произнес он.
    Я постаралась скрыть удивление:
    — Ну, ты уже достаточно сделал.
    — Это должен делать сын. Это моя обязанность. Перед мамой. Перед тобой.
    — Нет. — Я придвинула к нему стул, обняла за плечи и поцеловала в щеку.
    Он поморщился и отвернулся от меня.
    — Этим должен заниматься я, — настаивал он. — Там я все время думал об этом. Тогда мне казалось, что я ничего делать не стану.
    — Ты же сделал, что я тебя просила.
    — Сделал. И считаю, так будет несправедливо. Просто убийство.
    — Может, никому и не придется умирать, — сказала я, впрочем, не особенно уверенно.
    Со стороны гавани приближалась туристическая группа, состоявшая из пожилых канадцев. Проходя чинно гуськом через патио в «Амбос Мундос», они не купили ни выпивки, ни сувениров. Пианист начал играть импровизацию на тему песни Селин Дион из фильма «Титаник», возможно желая задержать их перед входом в отель. А возможно, это казалось ему остроумной шуткой.
    Рики вежливо высвободился из моих объятий.
    — И как ты намерена получить визу? — поинтересовался он.
    — Скажу Гектору, что у меня собеседование на степень магистра в Мехико, в Национальном университете Мексики. Чем я хуже других?
    — Бог ты мой, когда ж ты стала все это планировать?
    — На третий день после похорон отца.
    Рики рассмеялся и взял меня за руку:
    — Ну молодец, Меркадо! Я уже говорил: для службы в полиции ты слишком хороша. Тебе нужно поприще для самореализации. Когда последнее стихотворение написала?
    — Смеешься? В тринадцать лет.
    Он весело улыбнулся.
    — У тебя был талант. Дома полно книг. Надо бы тебе снова заняться поэзией, — посоветовал Рики.
    — Чтобы писать стихи, нужно кого-нибудь полюбить, — отмахнулась я.
    — Неправда. Отец считал, у тебя талант.
    Очевидно, Рики опять решил вывести меня из себя!
    — Хочешь, прочитаю стишок?
    — Конечно.
— Певчая птичка мертва, как пыль, не оживет вовек,
Возьми у нее золотое перо и в задницу сунь, человек…

    Генрих Гейне, между прочим, — пояснила я.
    Рики совсем развеселился. Потом бросил осторожный взгляд на часы, зевнул и сообщил:
    — Ну, мне, пожалуй, пора…
    Он встал и положил на стол двадцатидолларовую купюру. Я запротестовала:
    — Сегодня за счет полиции.
    — Слушай, давай поедем вместе! Поедем, не пожалеешь, — сказал он.
    — Куда? — испугалась я, представив себе Содом и Гоморру в каком-нибудь пропахшем потом подвале, полном мальчиков не толще рельса и армейских полковников с пышными усами.
    — К маме в гости. Я провез американский шоколад из Майами. Поехали, она будет рада.
    — К маме? — в ужасе переспросила я.
    — Не так уж у нее плохо, — откликнулся он.
    Но там, разумеется, было очень плохо.
    У мамы в квартире с потолка текла вода. Над божками вуду были расставлены ведра. Пахло ладаном и засорившимся туалетом.
    Рики рассказывал маме о Манхэттене.
    Остров радости, сказала она, явно не совсем понимая, о чем он говорит. Заварила травяной чай, разложила карты таро, начала предсказывать нам судьбу. Встреча. Незнакомец. Смерть. Неудивительно. Мама всегда предсказывала смерть. Мы не обращали на это внимания. Смеялись, и все.

    Смерть.
    О Господи!
    Глаза у меня были открыты.
    Я смотрела в темно-синюю ночь. Сквозь гору и пустыню. Сквозь слезы. Слезы, пролитые по мне. Слезы, пролитые на черное сиденье. Ими пропиталась вся моя рубашка из джинсовой ткани. Я ее выбрала, поскольку она не мужская и не женская — унылая униформа для унылого ничтожества. Для невидимки. Для человека, убравшего с вашего стола, прочистившего вам туалет или подстригшего газон.
    Я хотела быть незаметной. Но не успела проехать и двух миль по Соединенным Штатам, меня заметили. Чуть не изнасиловали. И мне пришлось убить двух человек. Отправить в небытие, как будто их и не было.
    Теперь только и осталось что утирать слезы.
    Я прижалась лицом к стеклу. Кустарник. Какие-то странные существа преследуют наш автомобиль. Чего они хотят?
    Еще крови.
    Со мной заговорила тугая на ухо старуха — увидела, что я плачу, и постаралась утешить:
    — Уже почти приехали.
    Франсиско протянул мне платок и что-то спросил. Я не поняла его, но кивнула: все нормально.
    Свет фар облизывал асфальт.
    Ночные бабочки звали меня по имени.
    Я закрыла глаза. Мамина квартира, шоколад, привезенный Рики, я сама — рассматриваю урну с прахом отца. Ничего в ней нет. Можно не сомневаться, мама продала пепел ведьмам — они живут этажом ниже.
    Это глупость.
    Это безумие.
    Гектор был прав. Рики был прав. Все они были правы.
    Вдалеке показались огоньки. Заправочная станция. Еще одна заправочная станция.
    — Так, друзья, — бодро сказал Педро, — почти приехали.
    Придорожный торговый комплекс. Магазинчик «Севен-илевен». Магазин спиртного. Табачный. Покрышки. Бамперы. Таблички для номерных знаков. Реклама клиники по изменению пола.
    Где это мы?
    — В Америке.
    Америка.
    — Мне нехорошо.
    Машина въехала на стоянку.
    — Мне нехорошо, Франсиско.
    — Зови меня как все — Пако.
    — Пако, мне…
    — Давай помогу выйти. Мы на месте. Идем. Провожу тебя до номера в мотеле. Долгий выдался день.
    Он положил ладонь мне на руку. Я увидела грузовики. В воздухе висела прохлада. На севере виднелись снеговые тучи.
    — Все нормально, теперь ты в безопасности.
    В безопасности. Сожгу эту рубашку при первой же возможности. Всю эту одежду сожгу.
    — Мне надо в душ.
    — Да, душ.
    Слышались голоса. Пако говорил с Педро:
    — У нее шок. Доходит, что произошло утром. Дай ей бренди.
    — У меня есть снотворное, как думаешь, может, дать ей? Сразу бы расслабилась.
    — Хуже не придумаешь. Принеси горячего шоколада.
    Шоколад.
    Снеговые тучи.
    Плавательный бассейн за окном.
    — Кто-нибудь купальный костюм не одолжит?
    — Не знаю, сейчас спрошу.
    — Спроси.
    Принесли купальный костюм.
    — Нашелся среди забытых вещей, — пояснил Пако, ухмыляясь.
    Плеск воды. Край бассейна.
    — Надо бы предупредить тебя. Ребята говорят, тут без подогрева.
    — Ничего.
    Я вошла в воду, и от холодной воды в голове у меня прояснилось. Зато сразу защипало все ссадины — от хлорки. В воде я просидела до полуночи. В небе висела четвертушка луны. Среди облаков светили звезды.
    Полотенце.
    Еда.
    Кто-то шепчет:
    — Отдохни. Завтра будет новый день.
    — Отдохнуть. Да.
    Женщины расположились в одной комнате. Мужчины — в другой.
    На стене висела олеография с Иисусом, окруженная засохшими расплющенными москитами. Голгофа для москитов. Знаменитое комариное кладбище.
    Решетка у кровати провисала, я переложила матрац на пол.
    Сон опустился на меня, как нож гильотины, — отключилась моментально. Никаких кошмаров. Вообще никаких снов.
    Все в порядке, Рики. Все в порядке, мам.
    Все в порядке.
    Я — в Америке, и принялась за дело, и ночь тиха, и в мире царит покой.
    Покой Карфагена.
    Покой малышки Марии Анжелы.
    Покой замерзшей могилы.

Глава 4

Невольничий рынок
    На складе — жара. За дверью — снег. Снег, которого я никогда не видела. Искала его в Мехико-Сити на вершине Попокатепетля. Но не нашла ничего, кроме озонового тумана.
    — Это еще что за хрень? — спрашивает какой-то человек.
    Руки он заложил за спину и скептически нас оглядывает. Затем указывает пальцем на Пако:
    — Ты, хмырь, кто такой?
    Пако пожимает плечами. Человек надвигается на него, нависает, но сгорбившаяся молчаливая фигура Пако излучает такое неповиновение, как будто сила на его стороне, а не на стороне высокого американца.
    Тот поворачивается к Педро:
    — Я серьезно. Двое ребят, две женщины и гребаный старик. Это, наверно, шутка. Где настоящий товар?
    Товар. Так вот, оказывается, что мы такое!
    — Я только что привез их, — говорит Педро.
    — Точно, так и есть, только что привез, твою мать!
    — Несмотря на серьезный риск, — добавляет Педро и, не удержавшись, бросает на меня мимолетный взгляд.
    — Лет тебе сколько? — спрашивает американец Пако.
    Педро переводит вопрос.
    — Двадцать восемь, — отвечает Пако.
    — Брехня. А другому и того меньше. Покажите руки, вы, оба, — требует он.
    Пако и парень из Гватемалы вытягивают руки. Американец смотрит, нет ли на них следов уколов, мозолей и качает головой:
    — Это городские ребята. Отбросы Хуареса. Тяжелой работы в жизни не нюхали. Господи… Этот просто жалок. Мне на стройку сильные мужики нужны. Не дети гребаные, старики и бабы.
    Он снимает с головы куполообразную кепку с надписью «По мне не ходить», уж не знаю, что это должно означать.
    Без нее он даже словно становится выше. Два метра без малого. Вес за сто килограммов. Около сорока пяти лет. Окидываю его пристальным взглядом полицейского, запоминаю детали. Морщины на лице, шрам под ухом. Стрижка «ежик», волосы красит в каштановый цвет, но козлиную бородку не трогает, в ней видна седина. Голос от природы грубый. Привык к власти, командовать для него — дело повседневное и приятное. Спина прямая, живот подтянут, словом, на типажей «Симпсонов» не похож. Атлетичен. Силен. Нижняя челюсть, как обух топора. В общем, настоящий американский герой вроде тех, кто высаживался на Луну, пока Кастро хвастался десятипроцентным приростом урожая сахарного тростника.
    — Ты. Как зовут?
    — Мария.
    — Мария. Как же иначе?! Понимаешь, в чем беда вашей гребаной культуры? Ни хрена оригинальности. Индейская кровь. Десять тысяч распроклятых лет, и некому, черт побери, колеса изобрести!
    — Мария Елизавета, — присочиняю я.
    — Откуда будешь?
    — Из Юкатана.
    — Юкатан. Знаю. Была когда на Чиксулубе?
    Отрицательно качаю головой.
    — Не была, твою мать. Ну правильно… А чего ты там забыла? Это где комета в Землю врезалась, из-за этого все динозавры передохли. Чего ты там не видела? Господи, ни хрена любознательности!
    Киваю, встречаю его взгляд и опускаю глаза на бетонный пол.
    — И чем занимаешься, Мария Елизавета? — говорит он, подходя вплотную так, что едва не касается грудью моего носа.
    На нем ковбойские сапоги, слегка расклешенные черные джинсы и длинное шерстяное пальто. Другой бы за отсутствием определенных черт личности в костюме ходил, но этот — нет. Это его облачение, которое легко не заметить, если не смотреть. Но я-то смотрю. А объемистый и тяжелый предмет в кармане пальто — пистолет.
    Он поддевает пальцем мой подбородок и поворачивает голову к себе.
    Глаза у него серо-голубые, холодные, как пепел.
    — Была горничной, — говорю я. — Работала в нескольких отелях в Канкуне, там много американцев останавливалось.
    — Здесь тебе не Канкун.
    Педро предчувствует неприятности. Остальным кажется, что мне повезло, но Педро-то знает мне настоящую цену. Он с подобным еще не сталкивался: девка, кажись, не из полиции и не federale, как по-испански называют агентов ФБР, иначе это бы уже выяснилось. Так откуда же она взялась такая?! Короче, он мечтает от меня избавиться, и чем скорее, тем лучше.
    — Она нянькой еще работала. Крепкая, с детьми ладит, — говорит Педро.
    Американец обнюхивает меня, как полицейский.
    — Путанить приходилось? — спрашивает он по-испански.
    Мотаю головой.
    — Ну, если начинать, сейчас самое время: скоро состаришься… Дети есть?
    — Нет.
    — Сотня в неделю, работа по дому. Тяжкий труд, твою мать. Но в пять раз тяжелее доставлять нашим работягам маленькие радости. Обдумай мое предложение. Эстебан тебе все растолкует. — Он трогает мою щеку указательным пальцем. Пако хочет что-то сказать, но я взглядом показываю ему, чтобы молчал: все нормально. Американец улыбается и гладит меня по голове.
    «Если прикоснется к груди, — думаю я, — черт с ним, с планом, дам ему коленом по яйцам, а когда упадет, попробую сломать нос подошвой кроссовки».
    Десять долгих секунд он меня рассматривает.
    Ну и что ты увидел, друг?
    Будущее? Прошлое? Трупы в пустыне, один без головы, оба черны от мух, которые облепили тела и откладывают в них яйца.
    А что вижу я, глядя на тебя?
    Какой-то намек. Проблеск.
    Совсем недавно я и рыбы не убила бы. Но теперь чувствую, что убью. И не только рыбу.
    Меня трясет.
    Может, надо было поехать тебе, Рики. Боюсь, мне тут не справиться.
    Американец раздвигает мои волосы, смотрит, нет ли вшей.
    Нет, еще чуть-чуть, и я дам ему коленом. И поеду домой. Брошу эту затею и уеду.
    — Вшей нет, — констатирует он.
    — Они все чистые, — сообщает Педро.
    Американец двумя пальцами открывает мне рот. Запах табака, кожи. Кивает сам себе.
    — Много денег можешь заработать… Да, эта мне нравится. Сошла бы за белую, но слишком неразговорчива. Так, ты подходишь. Стань сюда.
    Становлюсь у него за спиной. Отдельно от остальных. Пропасть между ними и мной отныне не просто метафора. Теперь мы — по разные стороны от воображаемой черты.
    Пако кривится, смотрит то на меня, то в сторону. Хочет оказаться по мою сторону от черты.
    Американец закуривает.
    Тишина.
    Дым.
    Снег.
    Воздух на складе пропитан запахом дизельного топлива и «Мальборо».
    — Вы одну берете? — спрашивает возмущенный Педро.
    Американец кивает.
    — Это вы сейчас пошутили? — не верит Педро.
    — По-моему, никто не смеется, — отвечает тот.
    — Нет, это бред какой-то! — негодует Педро. — Вы хоть представляете, как мы рисковали?
    — Ну не нравится мне твой товар. Ну что ты будешь делать? Скажи, человечек, что?
    Педро плюет на бетонный пол.
    — Вы правы, — соглашается он. — Я — ничто. Вам не стоит обо мне беспокоиться. Но люди, на которых я работаю…
    — Пока не пожалел о своих словах, — перебивает его американец, — дай-ка я тебя остановлю, друг. Люди, на которых ты работаешь, в моем городе не посмеют мне диктовать свои правила. Это может прокатить в гребаном Эль-Пасо или Хуаресе, а здесь не выйдет. Здесь — Фэрвью, Колорадо. Это мой город. Дам тебе пятьсот баксов за эту девку. Бери или вали.
    — Пятьсот долларов! — говорит Педро.
    Американец кивает, бросает на пол сигарету, сжимает и разжимает огромный кулак, размером, вероятно, с мою голову. Страшно смотреть. Наверняка может баскетбольный мяч держать под ладонью кончиками пальцев. Пальцы о многом способны рассказать. Светлая полоска на месте, где раньше был перстень. Следа от обручального кольца нет. Разведен. На костяшках шрамы. Еле заметный след татуировки чуть выше запястья. Видна нижняя часть якоря. Флотский. Или морская пехота. Что-то в этом роде. Здоровяк, жена бросила после того, как он послал на фиг свой последний шанс на семейную жизнь и вышиб из нее дерьмо.
    — Бери или вали. Вези их обратно, мне плевать, — говорит он.
    — Отвезу в Денвер. В Канзас-Сити! — протестует Педро.
    — Валяй, — рявкает американец.
    — В Лос-Анджелесе такого бы не случилось, — кипятится Педро.
    — Тут тебе не Лос-Анджелес, — замечает американец.
    Педро пробует разные хитрости, выдумывает картели и бандитские группировки, которые призовут к порядку этого янки, позор человечества.
    — Где Эстебан? Хочу говорить с Эстебаном, — заявляет Педро.
    Эстебан, один из тех, кого Рики внес в список второстепенных подозреваемых — владелец «ренджровера» с вмятиной.
    — Эстебан занят, но это не важно. Ты меня не слушал: это — мой город. Я решаю, кому здесь оставаться, а кому уезжать. — Голос как рашпиль. Скрежет металла по металлу — то есть по нам. Он и тиски, и рубанок, а мы — то, что зажато в тисках и должно быть остругано.
    — Я не в поле работаю, я строю, — неожиданно вмешивается Пако. — Кладу кирпич. Mis manos… по son asperas, мои руки не грубые. Э-э, потому что кирпичи, надо уменье. Я — официант в ресторане, чистить сточная труба. В Манагуа я работать утром маляром, а вечером прачечная. Восемнадцать часов в день. Работать много.
    — И говоришь по-английски, — замечает американец.
    — Хорошо говорю по-английски, — соглашается Пако.
    — Ладно. Уговорил. Становись сюда.
    Пако переходит невидимую черту и становится по мою сторону от нее.
    Оказавшись рядом, он проводит рукой по моей талии. Это ничего, успокаивает. Я улыбаюсь ему. Никарагуанский маэстро хренов, хочется шепнуть ему на ухо, но я воздерживаюсь.
    — Сколько за него? — спрашивает Педро.
    Американец обходит нас и становится у меня за спиной. Это мне не нравится. Волоски дыбом встают у меня на шее. Постояв сзади, он делает несколько шагов и снова оказывается перед нами. Смотрит на меня и Пако. Ощупывает у себя в кармане бумажник.
    — Умеешь обращаться с гвоздевым пистолетом? — спрашивает он Пако по-испански.
    — Конечно, сеньор, — отвечает тот.
    — Чего и следовало ожидать… Как тебя зовут, парень?
    — Франсиско.
    — Так, хорошо. Беру мисс Америку, — говорит американец и кладет огромную ручищу мне на голову. Левой он хлопает по плечу Пако. — Если по какой-то причине мисс Америка не сможет выполнять свои обязанности, ты, Франсиско, у тебя сейчас второе место, ее подменишь.
    Из его слов Пако, кажется, ничего не понял, он смущенно улыбается.
    Американец поворачивается к Педро со словами:
    — Семьсот пятьдесят за него. За обоих тысяча двести пятьдесят.
    Педро кивает. Такие деньги — уже что-то.
    — Тысяча семьсот пятьдесят, и по рукам, — заявляет он.
    Американец зевает и продолжает торговаться:
    — Знаешь, что тебе скажу? Я сегодня щедрый. Пусть будет даже тысяча четыреста.
    — Тысяча пятьсот, и договорились.
    — Пятнадцать сотен, идет, — соглашается американец.
    — А остальные? — спрашивает Педро.
    — Остальных можешь везти в Денвер.
    Педро качает головой, однако видно, что условия его устраивают. Пятнадцать сотен крупными купюрами — это неплохо. Но дело еще и в личности американца. Смирение Педро каким-то странным образом зависит от его роста и манеры держать себя. Власть американца безусловна. Раз он принял решение, разговоры, торг, препирательства уже неуместны.
    — Даже не знаю, — сомневается Педро.
    — Подумай еще разок.
    Американец подходит к входной двери и откатывает ее в сторону. Втягивает воздух так, как будто в нем, помимо кислорода, есть что-то очень для него важное — живительное, омолаживающее. Моя мама уверена, что подобное воздействие на человека оказывает один из божков вуду, стоящий у нее на алтаре.
    По полу на уровне лодыжек тянет сквозняком.
    Педро делает вид, что обдумывает условия сделки.
    Одна за другой истекают секунды.
    — Ну и?.. — говорит американец не оборачиваясь.
    — Возьмите и другого, — говорит Педро. — Он из Гватемалы. Будет хорошо работать. Триста долларов.
    — Не могу. Слишком молод. Будет мешать, как больной палец. Это округ конгрессмена Тома Танкредо, а этот говнюк — кандидат в президенты. Иммиграция — его больное место. Служба иммиграции дышит нам в затылок. Устраивают облавы на лыжном курорте до начала сезона. Забирают чуть не каждого десятого. Ублюдки хреновы.
    Педро кивает и многозначительно смотрит на нас с Пако. Мы оба согласны с ним расстаться.
    — Ладно, договорились. Этих вы берете, остальных я везу в Денвер.
    — Мудрое решение, друг, — кивает американец.
    Не проходит и двух минут, как деньги переходят из одного кармана в другой, а мы выходим к новому черному «кадиллаку-эскалейд» и погружаемся в его черноту.
    Глуховатая пожилая женщина и парень из Гватемалы машут нам на прощание.
    Хлюп-хлюп. Никогда их больше не увидим. Всего вам доброго!
    Пако подносит руку к окну.
    — Не трогай стекло грязными ручонками, — роняет американец. — Надо было постелить что-нибудь на сиденье. Забыл. Это обычно Эстебан делает.
    Пако убирает руку.
    Посыпанная гравием дорога от склада идет вниз по склону к шоссе. Американец нажимает кнопки радио, перепрыгивает с одной станции на другую, пока не находит рок-музыку семидесятых годов.
    Выезжаем на шоссе, поворачиваем на запад, едем в сторону заходящего солнца. Опять горы. Идет мелкий снег. Воздух сух. Пако сидит как на иголках. Молчит. Нервничает. Господи, по какому поводу? Самое плохое, что с тобой может случиться, это встреча с парнями из Службы иммиграции и билет в один конец обратно в Хуарес. Если тут кому и стоит волноваться, так это мне.
    Снег начинает падать крупными хлопьями и вскоре переходит в дождь.
    — Вот черт! — Американец удваивает скорость дворников.
    За окном, как на картине — Скалистые горы. Никогда прежде не видала подобной красоты. Кажется, что эти фантастические горы существуют более чем в трех измерениях, словно пейзаж кисти Анри Руссо. Все преувеличено до абсурда. Чересчур. Осины, ели, сосны. Зубчатые вершины, высота просто сумасшедшая.
    Пако грызет ногти, ерзает, но вскоре веки его смыкаются, он задремывает и становится похож на большую мертвую птицу. Сколько же ему на самом деле лет? Явно гораздо моложе меня. Детям нужно спать больше, чем взрослым.
    Едем по шоссе около часа и затем сворачиваем на боковую двухполосную дорогу; она, петляя, уходит в горы.
    Позвоночный хребет Америки.
    Это те же горы, что простираются от Северного Ледовитого океана до южной Мексики. «Скалистые» — название детское, оно дает о них неправильное представление. По-испански горы называются Montanas Rocosas — по смыслу то же, но звучит более солидно.
    Пако хнычет во сне. Челка свешивается ему на глаза. Надувает губы. Какой-то плохой сон ему снится. Я отворачиваюсь. Беды не оберешься с этим парнем, совратителем нянек и монахинь.
    Дождь прекращается, выходит солнце.
    — Как вы там? Все нормально? — спрашивает американец, не оборачиваясь.
    — Да.
    — Теперь недалеко, посмотри по сторонам, полезно запомнить кое-какие ориентиры.
    Линии высоковольтных передач. Телеграфные столбы. Нет-нет да и промелькнет домик среди деревьев. Потом домов становится больше, за окном проплывает предместье.
    — Хватит с нас, наездились, — бормочет американец.
    «Кадиллак» замедляет ход.
    Толкаю локтем Пако:
    — Приехали.
    Смотрим сквозь тонированное стекло.
    Длинная улица с широкими тротуарами. Полно пешеходов, люди на вид состоятельные, говорят по мобильным телефонам, рассматривают витрины магазинов. Белые, высокие, здоровые. Жены-блондинки, развязные подростки, но в основном все-таки женщины — такое время дня. Названия магазинов, которые я раньше встречала только в журналах: «Гуччи», «Донна Каран», «Версаче», «Диор», «Прада». Рестораны оформлены в черной гамме, скупо и лаконично, окна — во всю стену. Проехали несколько магазинов лыжного снаряжения, но никаких заведений быстрого питания, баров, лотерейных киосков, ничего низкопробного. Выглядит все совсем не так, как на фотографиях, сделанных Рики. Меньше. Гораздо меньше, чем в Гаване или даже в Сантьяго. Городок не больше деревни. Главная улица с несколькими перекрестками, стоянки для автомобилей, вокруг них деревья. Все население города с пригородами, по словам Рики, — пять тысяч человек. Но он же рассказывал, что население Фэрвью за последние три года удвоилось и в ближайшие три удвоится еще раз. Огромные площади лесного массива отведены тут под строительство жилья и новые сооружения горнолыжного курорта.
    У большого книжного магазина мы свернули и остановились у полицейского участка.
    Вот ужас-то! Что это? Неужели нас уже сдали федералам? Кто этот тип?
    — Выходите, — командует американец.
    — Сеньор, что…
    — Выходите из машины, мать вашу!
    Отстегиваем страховочные ремни. Открываю дверь и выбираюсь наружу. Неверный солнечный свет. Очень холодно.
    — Идите за мной, молча. Делайте, как я говорю, — тихо произносит американец и потом, сочувственно покачав головой, добавляет: — Все будет хорошо.
    Мы поднялись за ним по мраморным ступеням в помещение. Судя по табличке, это управление шерифа на Пёрл-стрит.
    Компьютеры, ноутбуки, факсы, телефоны. Стены все белые. В Гаване полицейский участок белым бы красить не стали. Через пять минут все бы заляпали.
    — Сэлли, собирай народ, — бросил американец хамоватой дамочке в розовом платье.
    Через минуту нас разглядывали трое полицейских в штатском. Я обратила внимание на беджи, приколотые к одежде: Эй-Джей Клейн, М. Эписко, Джей Крофорд. Всем лет по сорок. Крофорд — худощавый, каштановые волосы, губа рассечена шрамом — похоже, среди них старший по званию, кто-то вроде заместителя начальника. Ага, смекнула я, привез нас, должно быть, сам шериф или шеф полиции.
    — Хорошенько присмотритесь, ребята. Это новенькие. Парочка мексов. Эту зовут Мария из Юкатана, другого… Как тебя звать, скажи снова, сынок?
    — Франсиско.
    — Франсиско из Хуареса, так он говорит. Девка путанить не должна, но, если начнет, я должен об этом знать. Оба будут жить у Эстебана, он за них отвечает. Станут выделываться, скажете мне.
    — Да, шериф, — отозвались полицейские.
    Шериф повернулся к нам с Пако:
    — Слушайте, вы! Это — мои заместители. Делать все, что они вам велят. Всегда. Шаг в строну — мигом в денверский лагерь для интернированных, вашу мать. Поняли меня?
    — Si, señor, — в один голос ответили мы с Пако.
    — Меня зовут шериф Бригс. Это — мой город. У нас тут спокойно. Есть проблемы, но убийств уже лет пять как не было. Если б один подросток не покончил тут с собой, мы бы вообще бумаг не писали. Вот так оно, по-моему, и должно быть. Чуть кто из вас за черту ступит, чуть у меня из-за вас голова заболит, вы — в прошлом. Поняли?
    Я кивнула, а Пако ответил:
    — Да, сэр.
    — Мы заключили хорошую сделку, и она будет только лучше, если будем играть по-честному. Это не секрет: есть мнение, что Фэрвью — жемчужина Скалистых гор. Если к нам сюда поедут сайентологи, вместе мы заработаем кучу денег. Так что нам тут не нужны люди, от которых могут быть неприятности.
    — Понятно, señor.
    Шериф повернулся к заместителям.
    — Хорошенько запомните их, ребята, — приказал он. — Чтобы лица перед глазами стояли. Чтобы безо всяких шпаргалок сразу могли определить, кто у нас тут на поле свой, кто чужой.
    Заместители пристально нас рассматривали. Крофорд мне подмигнул.
    Да. Смотри твердо. Понимаешь, что сейчас видишь? Спроси своего начальника, он видел то же самое.
    — Внимательно смотрели, ребята? — осведомился шериф.
    Все кивнули.
    — Хорошо, тогда за работу.
    Полицейские расходятся. Бригс улыбается, но сразу мрачнеет, заметив рядом с мусорным бачком ничего не подозревающий картонный стаканчик с эмблемой «Старбакс». Шериф наклоняется, поднимает его с безупречно чистого пола, выложенного керамической плиткой, сминает в кулаке, швыряет в бачок и качает головой.
    — Ах да, последний штрих, — спохватывается он, фотографирует нас цифровой камерой и выводит на улицу к «кадиллаку». Солнце успело уйти за горы. Я замечаю, что уличные фонари на Пёрл-стрит, как и в старой Гаване, украшены кованым железом. Здесь они новехонькие, под старину.
    — Как вам мое управление? — спрашивает Бригс.
    — Очень красиво у вас.
    — Я им горжусь. Специальные облигации выпустили, чтобы его построить. Надеюсь, внутри вы больше не окажетесь.
    — Si, señor.
    Едем обратно по Пёрл-стрит. «Гермес», «Брукс Бразерс», «Кальвин Кляйн», опять «Версаче». Постоянно работающий центр сайентологии, рядом стоит гольф-карт. Маленькие собачки, несколько мужчин, но на улице по-прежнему в основном женщины. Женщины-жерди, женщины-ершики. Женщины с огромными головами на худых телах. В Гаване я приняла бы их за проституток-трансвеститов. Но в Фэрвью это суперблондинки и жены с деньгами, достающиеся мужу как трофей. Там и сям видны темнокожие мужчины, опорожняющие мусорные бачки или очень молодые девушки, явно иностранки, с детскими колясками. Вот темнокожий мужчина выходит на проезжую часть, ступает в водосточный желоб, уступая дорогу белым высоким дамам, — они идут, не сворачивая, разговаривают по сотовым телефонам. Куба — не рай для представителей расовых меньшинств, в коммунистической партии всего один процент чернокожих, тогда как в тюрьмах — восемьдесят, но при всем при этом я никогда ничего подобного не видела.
    От этого настроение у меня улучшается.
    Улучшается, потому что мне понадобится злоба, чтобы воплотить в жизнь задуманное.
    «Кадиллак» поворачивает у светофора налево. Едем от центра города минут пять. Деревьев становится больше, дорога сужается. Останавливаемся у двухэтажного здания цвета дерьма недалеко от крупной автострады. Огромный мужчина с косматой седеющей шевелюрой и черной бородой машет шерифу рукой. Машина въезжает на стоянку. Бригс включает в машине два противоугонных устройства, в это время бородатый плюхается на переднее пассажирское сиденье.
    — Поезжай, — говорит он.
    — Что?
    — Поезжай, да побыстрее!
    — В чем дело? — спрашивает шериф.
    — СИН.
    — Облава Службы иммиграции? Господи!
    — Да уж, хорошо еще, что они сейчас пожаловали. Все на работе.
    — Тебя предупредили?
    — Нет, черт возьми! Просто повезло. Ты радио слушал? В Денвере облавы, в Вейле, Боулдере, Ороре и Спрингсе.
    Бригс быстро выезжает со стоянки и сворачивает на шоссе.
    — Куда? — спрашивает он.
    — Да все равно, главное — отсюда. Они скоро уберутся. Двое из СИН и парочка из ФБР в поддержку. Уроды! Забрали трех моих девочек и парнишку из Кабо. Бог даст, на стройку не поедут.
    Бригс кивает на нас:
    — У меня как раз для тебя двое на замену, Эстебан.
    Так это Эстебан! По данным Рики, родители — мексиканцы, но родился здесь. Получил университетское образование. Крупный мужчина, но спортивный. Играет в соккер в денверской мексиканской лиге и даже в регби — жестокая игра, о которой у меня очень смутные представления.
    Эстебан оборачивается к нам.
    — Что-то я не пойму… А где остальные? — говорит он на чистом английском без всякого акцента.
    — Я взял этих, остальные на вид неважные, — отвечает шериф.
    — Да ты спятил, что ль? У нас людей не хватает, каждая пара рук дорога. Должны были пятерых привезти. Мне они все нужны.
    — Я же сказал, мне не понравился их вид.
    — Тебе не понравился… Твою мать, Бригс, Служба иммиграции похватала у меня бог знает сколько народу, а ты…
    Но Бригс, не дав ему договорить, достает из кармана пистолет 9-го калибра.
    Целиться в Эстебана нет никакой необходимости. Достаточно просто достать пушку. Мне видна щека Бригса, он покраснел от гнева и едва в состоянии говорить.
    — Слушай меня, урод мексиканский. Это — мой город. Ты здесь — с моего согласия. В любой момент, стоит мне захотеть, могу устроить так, что исчезнешь, на хрен. Не смей так со мной разговаривать. Никогда. Ты меня понял, сучий потрох?
    — Я — американец, Бригс. Я — такой же гражданин, как и ты, и ты не можешь…
    — Могу все, твою мать, что мне захочется! — Вены на шее надулись и пульсируют. Костяшки пальцев — совсем белые.
    Эстебан смотрит на шерифа, на пистолет, но не уступает. Мне приходит в голову: либо подобное у них уже случалось и прежде, либо Эстебан — крепкий орешек. Так, говоришь, убийств уже пять лет не было? Интересно, а убитые мексиканцы считаются?
    Наконец Эстебан улыбается:
    — Хочешь, чтобы я извинился? Ради бога. Приношу извинения. Мы же друзья. Работаем вместе. — Он выдавливает смешок. — Ох, шериф, ну для чего все так драматизировать?
    Удовлетворенный Бригс убирает пистолет в карман пальто и цедит:
    — Хорошо. А теперь посмотри, что я тебе добыл на аукционе.
    Эстебан оборачивается и с улыбкой смотрит на нас.
    — Работяги, сразу видно, — оценивает он.
    — Посмотрим, какие они работяги. Лучше бы им работать на совесть. В этом городе лодырям несладко, уж это моя забота. Давай-ка я развернусь, вернемся к твоему мотелю, разберемся с гребаными федералами и вообще посмотрим, что там делается, — бормочет Бригс.
    — Добро пожаловать в Фэрвью, — говорит Эстебан и добавляет с ухмылкой: — Не волнуйтесь, у нас далеко не всегда такие страсти. Обычно очень скучно.
    Охотно верю. Но я приложу все усилия, чтобы вы тут не скучали.

Глава 5

Гора Потная Спина
    К нашему возвращению все уже было кончено, федералы, поздравив друг друга с успехом, укатили в Денвер, прихватив с собой пару мелких рыбешек, чтобы было чем отчитаться в телевизионных новостях. Не успели мы выйти из «кадиллака», Эстебана сразу окружили человек шесть. Все размахивали руками и, перебивая друг друга, галдели на едва понятном мне мексиканском испанском:
    — Внезапная облава. Без предупреждения. Забрали Сусанну, Хуаниту, Жозефину и двух других.
    — Куда повезли? — спросил Эстебан.
    — А кто их знает!
    — Мне другими делами надо заняться. Возьмешь под свой контроль? — спросил Бригс Эстебана.
    — Напущу на них моего адвоката, — пообещал тот.
    — Ну, тогда я поехал. Вы, новенькие, рад был познакомиться. Помните хорошенько, что я вам говорил, и не забывайте вытирать сопельки платочком.
    Мы вышли из машины и с облегчением проследили глазами за удаляющейся машиной.
    Теперь Эстебана окружили все оставшиеся в мотеле:
    — У меня деньги отобрали.
    — Мне сломали дверь.
    — У Жозефины дочка на продленке…
    Все говорили одновременно и на случай, если Эстебан чего-то не поймет, кое-что изображали пантомимой.
    Перекрывая весь этот гам, у Эстебана вдруг зазвонил телефон. Он обернулся к Пако.
    — Держи их от меня подальше, — сказал он по-испански.
    Пако взялся за дело так, будто родился для подобных поручений. Он стал оттеснять пострадавших к мотелю.
    Эстебан ответил на звонок. По-английски он говорил так же быстро, как по-испански.
    — Да… Знаю… Я сейчас здесь… Вызови, позвони им, делай все, что надо. А если приедут на стройку, напомни, что появление на объекте без ордера от Управления по охране труда — нарушение требований техники безопасности. Ну и что с того? Да хоть гребаный папа римский! Да, и пусть работают.
    Он позвонил еще в два места, потом повернулся к нам с Пако:
    — Как зовут?
    — Мария.
    — Франсиско.
    — Так, Мария, Франсиско. У меня для вас есть комната наверху. Придется вам потерпеть в ней вместе пару деньков, но, если мы действительно потеряли людей, я думаю, у каждого из вас будет отдельная.
    Я кивнула и взглянула на унылый мотель. Красивым его назвать было нельзя, но, по крайней мере, тут имелись крыша и стены, чего нельзя сказать о некоторых домах, в которых мне доводилось жить.
    Рики сделал несколько фотографий этого здания, но пока я его что-то не узнавала. Впрочем, это не имело особого значения. Насколько мы знали, отец никогда здесь не жил.
    Большинство же местных нелегалов жили либо здесь, либо в другом мотеле, расположенном выше по склону горы.
    Эстебан продолжал разливаться соловьем:
    — Короче, будете здесь как сыр в масле кататься. Отдельная комната. Деньги. Может, даже машину себе купите. Кто-нибудь из вас водить умеет? У Хуаниты была машина, она ей теперь ни к чему.
    Я оглядела коллекцию жалких развалюх на стоянке. Вроде наших кубинских, может, даже хуже.
    Эстебан открыл телефон — ему снова звонили.
    — Да?.. Сейчас?.. Для кого?.. Ух, да, он важный клиент. Нет, никогда, ни при каких обстоятельствах не говори «нет»… Сейчас подъеду. У меня здесь двое. Только приехали. Нужны размеры для рабочей одежды?.. Ладно, скажи им, буду через десять минут.
    Эстебан улыбнулся нам улыбкой продавца, схватил под руку седого человечка, топтавшегося за дверью, и дал ему связку ключей.
    — Запри комнаты, не давай никому трогать вещи арестованных, может, удастся кого-то из них вернуть. О’кей?
    — А если опять федералы нагрянут? — спросил седой человечек.
    — Сомневаюсь. Они дважды в одно место не бьют.
    — Пока не били, — заметил седой.
    — Так чего ты от меня хочешь? Чтобы я приказал всем идти жить по лесам на хрен? Запри комнаты и следи, чтобы их вещи не брали. О’кей?
    — О’кей.
    Эстебан повернулся к нам:
    — Ну, ребятишки, это только кажется, что все хреново. На самом деле нет абсолютно никаких причин для паники, все отлично, никого из моих людей в центре города не накрыли, приезжала небольшая команда, и, мне кажется, этим все и кончится. Главные облавы прошли в денверском метро.
    — Хорошо, — сказала я, не очень понимая, чем все это чревато для нас.
    — Смотрите, ребята, я понимаю, вы устали, но у меня людей не хватает. Надо ехать на работу, О’кей?
    — О’кей, — отозвались мы.
    — Отлично. Превосходно, вот это трудовой энтузиазм, сейчас идите за мной, быстренько все вам покажу, примете душ и поедем.
    Он повел нас в мотель.
    Красные бетонные стены, плитка, обстановка из далеких семидесятых. Впрочем, все целое, неполоманное и даже опрятней, чем в гаванской квартире Рики в районе Ведадо.
    — Душ справа, Мария. На все про все максимум десять минут. Когда закончишь, униформу найдешь на крючке. Надень ее. И для тебя тоже подыщу, Франсиско. Слушай, ничего, если буду звать тебя Пако?
    — Меня все так зовут.
    — Хорошо. Времени у нас мало. Примите душ, а я найду вам что-нибудь поесть. Надо бы и мне… уж не помню, когда мылся в последний раз.
    Наконец-то душ! Вода была горячая, и напор хороший.
    Я намылилась и смыла запах шерифа Бригса.
    Надела то, что подыскал мне Эстебан: белую рабочую блузку, черные брюки и черные же туфли, которые оказались на размер больше, чем нужно.
    Пако явился после душа в таком же облачении. Белая рубаха, черные штаны. Он побрился и зачесал назад волосы. Выглядел красавцем, о чем я ему и сказала.
    — Я знал, ты не устоишь, передо мной никто из вас устоять не может, — ухмыльнулся он.
    Вслед за Пако из душевой, застегивая рубашку, вышел Эстебан.
    В толстом пальто он казался менее мощным. Рост больше метра восьмидесяти, вес под сто сорок килограммов. Невзрачный рядом с шерифом, он был крупнее всех здешних мексиканцев. Могучие руки и грудь, смуглая кожа. Он был не лишен привлекательности, и я легко могла себе представить, что при желании он может нравиться женщинам.
    Эстебан застегнул рубашку, пригладил бороду.
    — Так-то лучше, а? — сказал он. — Так, идите за мной, машина за мотелем.
    У него был довольно новый «ренджровер», тот самый, что я видела на фотографии, сделанной Рики. Огромный. Тут что, все на таких автобусах разъезжают? Я обратила внимание на вмятину над левой передней фарой. Ее так и не отрихтовали. Размером с суповую тарелку. Попробовала сосредоточиться на ней, но ничего особенного не ощутила. Впрочем, Гектор и Диас всегда говорили, что интуитивные ощущения ненаучны.
    Спрошу его о вмятине через день-другой.
    Мы с Пако сели сзади, и Эстебан выехал со стоянки прежде, чем мы успели захлопнуть двери.
    — При обычных обстоятельствах я бы, ребята, закатил вам речь под текилу, но у нас сегодня времени не будет, так что слушайте, ладно? Будете жить здесь, в мотеле, работаете на меня и делаете, что я вам скажу. За комнату будете платить по сто долларов в неделю, а зарабатывать еженедельно будете, как правило, гораздо больше. Но если работы и денег не будет, за жилье все равно придется платить. Понятно?
    Он говорил по-испански с акцентом, но я все поняла.
    — Да, — сказала я.
    Он потрепал меня по руке.
    — Мария, ты, наверно, шерифу не все рассказала. Проституткой точно не хочешь работать?
    — Точно.
    — А если только в рот брать? Ты недурна. Реклама в Интернете. Пятьдесят долларов за раз. Из них двадцать пять тебе, двадцать пять мне. Небольшую комиссию водителю. В выходные отдыхаешь, а все равно по шесть-семь сотен в неделю сделаешь. Хорошие деньги.
    — Нет.
    — Ладно. Тогда будет потяжелее, но ты же сама этого хочешь. Если вдруг передумаешь, дай мне знать, о’кей? Пако, будешь работать здесь, пока не закончим на Пёрл-стрит, потом, наверно, переведу тебя в Боулдер или на какой-нибудь из лыжных курортов. Поговорю с Энджел насчет твоих способностей, зарплату определим через некоторое время, идет?
    — Идет, — согласился Пако.
    — Чудесно, теперь слушайте внимательно. Я парень хороший, спокойный, но халтуры не терплю. Вот как должно быть: вы работаете, стараетесь, ни на что не жалуетесь, делаете, что вам говорят. Не братаетесь с местными и не пытаетесь найти себе левую работу — мы с шерифом все равно узнаем. Он отлупит вас до полусмерти, а я сдам в Службу иммиграции и натурализации США. Наркотики в мотеле запрещены. Никакой наркоты, кроме той, что вы продаете для меня. Бухло можно. Понятно?
    — Да, — в один голос ответили мы.
    — Так, сейчас едем на точку, которую называют «гора Малибу»… А, да, живем мы на горе, которую шериф называет Потная Спина — это вроде шутки, — но если вдруг потеряетесь, спрашивайте мотель «У Медвежьего ручья». Так это место называется в телефонном справочнике.
    За окнами машины было уже темным-темно, но по обе стороны дороги на склоне горы я видела огромные дома за каменными стенами с замысловатыми воротами.
    Мне это было знакомо. Видела на черно-белых фотографиях, сделанных Рики.
    Да.
    По коже побежали мурашки.
    — А как называется эта дорога? — спросила я.
    — Олд-Боулдер-роуд, кое-кто из местных зовет ее улицей Самоубий…
    В голове у меня зашумело, словно рядом пронесся автомобиль.
    Олд-Боулдер-роуд.
    То самое место.
    Кровь, лед, смерть.
    — Ты что это? Все в порядке? — спрашивает Пако.
    — Да.
    — Что у вас там такое? — интересуется с водительского места Эстебан.
    — Проголодались. Последний раз ели в Нью-Мексико, — говорит Пако.
    — Это не беда, — бормочет Эстебан, роясь в бардачке. Достает и передает нам два шоколадных батончика.
    — Так, ешьте быстрее, приехали.
    Машина останавливается возле дома постройки семидесятых годов, в те времена такая архитектура, наверно, воспринималась как футуристическая. Изогнутая крыша, расписанные бетонные стены, бетонные колонны под просторным балконом-террасой, большие стеклянные окна, из-за которых помещение летом превращается в духовку, а зимой в морозильник.
    Я снова побледнела.
    Эстебан рассмеялся и добавил:
    — В Гайд-парке, не в Лэнгли.
    Но я все равно не понимала.
    — Занимается поставкой продуктов. Шеф-повар. Ну же, Мария, очнись! Ты иностранка, приехала сюда работать, вот и все. Делай, что она тебе скажет. С гостями не разговаривай. Когда закончишь, она позвонит мне, я за тобой заеду. И слушай, с гостями ни слова, они люди большие, но если спросят, нет ли наркоты, говори, что можешь раздобыть высокого качества канадскую марихуану, мексиканский кокаин и еще есть новинка — японский мет. Ты слушаешь? Что я сказал?
    — Мексиканский кокаин, местная марихуана, японский мет, — повторяю я.
    — Хорошо.
    — А героин? — спрашивает Пако.
    — Хороший вопрос. Ты мне нравишься. Мыслитель. Мы в Фэрвью героином не торгуем. Проблемы с поставщиками. Если спросят про героин, конечно, говорите, что достать можно. Согласятся на хорошую цену, пошлю кого-нибудь за ним в Денвер. Ну, иди, войдешь через черный ход, Сьюзан тебя ждет, скажет, что делать. Выполняй все ее распоряжения, не вздумай чем-нибудь огорчить.

    Ваза с фруктами. Апельсины. Груши. Бананы. Киви. Первый раз в жизни вижу киви. Сегодня многое впервые.
    — Да что с тобой? Ты что, умственно отсталая? Хватит таращиться, помоги погрузить остальное обратно в фургон. По договору ты здесь работаешь до полуночи. Сверхурочные я никому не плачу.
    Сьюзан — тридцатилетняя американка, голова из-за практичной короткой стрижки напоминает черный шар. Подвижный носик, лицо приятное, манера вести себя — нет.
    — Извините, — произнесла я по-английски.
    — «Извините»? В задницу твои извинения. Тебя не для бесед наняли. Нет у нас времени для «извините». Давай шевелись, да поживей.
    Дело близится к полуночи. С ужином на вечеринке покончено. Четыре часа тянулись, как четверо суток.
    Мы с Пако вкалывали на кухне. Освобождали тарелки от объедков, мыли их, носили продукты и напитки из фургона Сьюзан, а потом обратно. Ее официанты, белые парни и девушки, обслуживали гостей, а все остальное время торчали на кухне, сплетничая и глядя, как мы выполняем черную работу.
    — Вот с этого началось восстание Спартака, — шепнула я Пако, поднимая вазу с фруктами.
    — Кого?
    Какая-то девушка подтолкнула меня локтем, я споткнулась в не по размеру больших туфлях, не удержала вазу, апельсины, груши и киви покатились по полу. Нагнулась, стала их собирать.
    — В отбросы, — сказала Сьюзан.
    — Простите? — не поняла я.
    — В отбросы гребаные! Они ведь грязные. В мусор теперь.
    — У бананов же… э-э… — Я не сразу смогла вспомнить английское слово «шкурка» и сказала по-испански: — La piel de banana испачкалась, сами-то они чистые.
    — Тебя как звать?
    — Мария.
    — Больше тебя нанимать не буду. А теперь заткнись, твою мать, и выкинь грязные фрукты в мешки для мусора.
    Сьюзан ушла в гостиную и объявила официантам об окончании работы. Потом что-то еще им сказала и вернулась на кухню.
    — В основном на сегодня — все, но в гостиной надо прибрать, там что-то пролили… Тебе придется остаться, уберешь. Ты, э-э, не очень против? — спросила она фальшиво-примирительным тоном. — Скажу Эстебану, чтобы приехал за тобой через двадцать минут.
    — Конечно, — согласилась я, а про себя добавила: «Шла бы ты к растакой матери…»
    Она и пошла — удалилась через заднюю дверь, а мы с Пако пошли в гостиную посмотреть, что там разлилось.
    Свет был приглушен, дымно, человек шесть мужчин по очереди затягивались косячком под музыку «Пинк Флойд», лившуюся из гигантской серебристой стереосистемы. Все в возрасте примерно от тридцати до сорока. На нас не обратили внимания, но я сразу поняла, в чем дело. Кто-то пролил на персидский ковер красное вино. Мы с Пако пошли обратно в кухню за губкой и горячей водой.
    На обратном пути в прихожей столкнулись с самим Брэдом Питтом. Он, стоя у парадной двери, махал рукой собравшимся.
    — Не могу остаться. Просто заглянул поздороваться, — говорил он.
    — Да ладно тебе, старина, — уговаривали его.
    — Нет-нет, правда не могу. Был у Круза, сейчас едем в Вейль. Просто, думал, поздороваюсь, и все, — продолжал Питт.
    Я так и застыла, глядя на него: вся в поту, в мокрых руках губка и тазик с водой — нашу встречу с Питтом я воображала себе совсем не так.
    Разумеется, я много раз видела его в фильмах на пиратских компакт-дисках, изготовленных в Китае. Последним фильмом с его участием, который мы посмотрели вместе с Рики, была «Троя» — там Питт играет Ахиллеса, сына Зевса. Сегодня он был с бородкой и в уродливой шерстяной шапке, но все равно выглядел как бог.
    — В чем дело? — спросил стоявший рядом Пако.
    — Брэд Питт, — прошипела я.
    — Кто?
    — Mierde, да что ж ты ничего не знаешь-то?
    Питт пробормотал что-то, махнул рукой и ушел. Остальные вернулись к марихуане.
    Мы стали выводить пятно, но дело шло медленно. Ковер был толстый, можно было подумать, что на него вылилась целая бутылка, прежде чем это заметили.
    Музыка умолкла, стало слышно, о чем говорят присутствующие.
    — Где доктор Марвин?
    — Уехал.
    — Слава богу! К приезду Круза только этого мрачного мозгоправа не хватало!
    — Круз не приедет.
    — Приедет.
    — Черт, уже за полночь! Уж теперь точно не приедет.
    — Твою мать!
    — Эй, я тебе не рассказывал? Я снимался в «Миссии…»
    — Рассказывал всего лишь миллион раз, твою мать.
    — Господи, зачем в горло-то человеку вцепляться?
    — Питт заглянул. Мило с его стороны.
    — Да, он такой. С ним, наверно, целый клан был в мини-фургоне или на чем он там ездит.
    — До твоего прихода еще Спейси заходил.
    — Черт, правда, что ль? Ну он бомба гребаная!
    — Господи, ты бы обновил лексикон, а?
    — Они хорошо смотрелись на пару в том фильме.
    — Точно.
    Дым от марихуаны тянуло в нашу сторону, и у меня слегка закружилась голова. Курили здесь что-то крепкое, гораздо более крепкое, чем «черная веревка», которой торгуют на улицах Гаваны.
    — Да пошел он, этот Круз.
    — Гребаные сайентологи…
    — Эй, поосторожней!
    — Столько еврейских сайентологов никогда сразу не увидишь. Сходи разок на пасхальный седер, сразу поймешь, почему. Тут все дело в диалектике. В интерпретации. Евреи задают слишком много вопросов.
    — А Джеффри Тамбор?
    — Исключения только подтверждают правило.
    — Хуже сайентологов разве что эти парни из секты «Рожденные заново»…
    — Ох, видел сегодня на бампере наклейку: «Второе пришествие наступило. Позвольте вашу машину?»
    — Да, черт, забавно, тоже такую хочу.
    — Нет, чувак, это забавно, если на дерьмовой машине ездить, а ты ведь рассекаешь на офигенном «порше». Так не смешно.
    Пако взглянул на меня.
    — Надо еще воды принести, — сказал он.
    Я не ответила, от дыма совсем разомлела.
    — Мария! — Он пощелкал пальцами у меня перед глазами, как я вчера перед ним щелкала.
    — Извини, заслушалась, интересный разговор.
    — Дурь чертова, — презрительно бросил Пако, взял меня за руку и помог дойти до кухни.
    Я открыла окно и вдохнула холодный воздух.
    — Где мешок со всеми этими бананами и апельсинами? — спросила я.
    — А зачем тебе?
    — Я бы сейчас охотно апельсинчик…
    Пако выудил из мешка и помыл апельсины, киви и бананы.
    — Возьмем с собой. Потом съедим, — сказал он.
    Вернулись в гостиную с чистой водой и новой губкой. Двое из гостей ушли, оставались только четверо. Одного из них я узнала по фотографиям, сделанным Рики. Джек Тайрон, кинозвезда второй величины и, что более актуально, фигурант составленного Рики списка подозреваемых. Я подумала, уж не его ли это дом? Огляделась по сторонам. Похоже ли это на обиталище кинозвезды? При слабом рассеянном свете было не так просто разобраться. Дом очень велик, но разве не все американские дома такие? Квартиры в сериале «Друзья» были просто чудовищных размеров.
    У Рики Тайрон получился хуже, чем в жизни. Даже сейчас, под сильным кайфом и на грани отключения, он был красивее и харизматичнее, чем на фотографии.
    Мы с Пако вернулись к пятну. До нас долетали обрывки разговора:
    — Да ты, твою мать, не знаешь.
    — Еще как знаю! Я в таких вещах — знаток.
    — Как Кристоферу Хитченсу далеко до Джорджа Оруэлла, так и Бет Гиббонс — до Сэнди Денни.
    — Точно, как и Крузу — до Гэри Купера.
    — Заткнись, он еще может приехать.
    — Не приедет он, мать его!
    — Все расскажу твоей маме, какие ты слова говоришь.
    — У меня мама из Бруклина. Так ругаться может, что тебе и не снилось.
    — Ну он же актер просто никакой.
    — Еще какой! Помнишь тот фильм «Рожденный четвертого июля» Оливера Стоуна?
    — Не может он быть хорошим актером, он не раскован. А надо отдаваться целиком. Перевоплощаться. Если он голубой и скрывает это, как можно ждать от него чего-то большего, чем потуги на исполнение?
    — Да ладно тебе! Спейси тоже скрывает, а какой актер!
    — Чувак, передай-ка мне… спасибо… Черт, а нельзя еще достать-то?
    — Может, и можно. Что для меня сделаешь?
    — Устрою тебе роль в новом фильме Джеффри Абрамса.
    — Что, правда? В «Звездном пути»? Да я ради этого на все готов.
    — Не слушай его, он тебя разводит.
    — Ты что, разводишь?
    — А то.
    — Козел! Господи, Джек, да у тебя настроение меняется чаще, чем у Робина Уильямса за кулисами на церемонии вручения призов.
    — Оставь его в покое, видишь, это же совсем ребенок.
    — Не так он мал. На фотопробах ему, видите ли, двадцать девять, в «Википедии» сказано — тридцать. А на самом деле тридцать один.
    — Черт бы тебя не видал, Пол, у тебя язык без костей.
    — Ну, кажется, лучше уже не будет, — сказал Пако.
    И в самом деле. Пятно мы почти вывели. С питьевой содой получилось бы быстрей, но горячая вода и трение справляются почти с любыми пятнами.
    Мы потащились обратно в кухню. Пако уже больше не мог выносить этих разговоров, поэтому закрыл раздвижные двери в гостиную. Я села на табуретку у мраморной стойки для сервировки закусок и налила себе воды.
    — Ну, что теперь? — спросил Пако.
    — Не знаю, — ответила я.
    Прошло минут десять, приехал Эстебан, вошел через заднюю дверь.
    — Ну что, все готово?
    Его часы показывали почти час ночи. Неудивительно, что мы с Пако просто валились с ног.
    — Мы готовы, — сказала я.
    — Отлично поработали, ребята. Я бросил вас прямо в полымя, но вы справились. — Эстебан широко, заразительно улыбнулся.
    — Можно теперь домой-то? — спросил Пако.
    — Можно. Сейчас, только пожелаю им спокойной ночи от нашего имени.
    Он ушел в гостиную и почти сразу вернулся с Джеком Тайроном. Глаза у того были красные, лицо одутловатое.
    — Хочу поблагодарить вас, выручили сегодня. Вы ребята, наверно, с раннего утра на ногах, — посочувствовал Джек.
    «Тебе бы хоть половину наших впечатлений!» — подумала я.
    Мы кивнули, а Эстебан сказал:
    — Что ж, доброй ночи, сеньор Тайрон.
    Но Джек еще не готов был с нами расстаться.
    — Погодите минутку, — пробормотал он и крикнул, повернувшись в сторону гостиной: — Пол!
    Пол тоже отличался гигантским ростом. Я, кажется, попала в настоящую страну великанов. Мне пришло в голову, что Пол — это Юкилис, упоминавшийся в списке Рики. А если так…
    — Что? — отозвался Пол.
    — Как насчет чаевых? — поинтересовался Джек.
    — О боже, да, отлично поработали. А где… как ее звать-то? Уже уехала? Вам, ребята, здорово досталось, держу пари, — сказал Пол.
    Джек открыл его бумажник и дал нам с Пако по пятидесятидолларовой купюре.
    — Да ты что, Джек, сотню баксов?! — возопил Пол.
    Пако поспешно взял деньги, и мы благодарно кивнули.
    — Работа выполнена на «отлично», хоть гребаные Круз и Траволта так и не явились. Приезжал Питт, а он один этих двух купить и продать может. — Джек отлепился от притолоки и пожал Эстебану руку. — Эстебан, ведь верно? — уточнил он.
    Тот кивнул.
    — Да, богом клянусь, мы с тобой одного поля ягоды, старина. Мексиканцы — вроде нас, ирландцев. Мы тоже католики, тоже религиозны, у нас семьи многодетные. Вся разница — что вам, ребята, работать приходится тяжелее и, по правде говоря, у вас жратва лучше.
    Эстебан изобразил улыбку, Джек рассмеялся. Смех перешел в сухой кашель. Пол налил ему стакан воды и увел к остальным.
    — Поехали, — скомандовал Эстебан, не скрывая отвращения.
    Мы взяли фрукты и вышли из дома в прохладную горную ночь.
    У дома стоял белый «бентли». Тот самый. На этот раз — никаких мурашек по коже. Тонкие чувства остались в прошлом.
    — Чья это? — спросила я Эстебана о «бентли».
    — Сеньора Тайрона, очевидно, — ответил он.
    Было слишком темно, чтобы рассмотреть состояние краски, но на станции техобслуживания, держу пари, постарались на славу. Все подкрасили, подновили так, что и следа не осталось.
    — Домой? — спросил Пако.
    — Погоди минутку, — пробормотал Эстебан, взял одну из Джековых купюр и положил в карман. — Половина чаевых причитается мне. А вам — другая.
    Пако слишком устал, чтобы спорить. Я же могла думать сейчас только о машине Джека.
    Эстебан отвез нас в мотель и проводил до нашей комнаты. Чистая, с двумя кроватями, душ, калорифер, который включался, если бросить монетку в двадцать пять центов.
    Мы были слишком измотаны и голодны, чтобы сразу лечь, пошли на общую кухню нашего этажа.
    — Пива? — предложил Пако и передал мне «Корону».
    Я выпила бутылку в один присест, он открыл следующую и спросил:
    — Еда какая-нибудь найдется?
    — Сейчас посмотрим. — Я принялась открывать ящики и полки. Изобилие, приводящее в замешательство. Кориандр, шнитт-лук, томаты, чеснок, груши, салат-латук, перец, холодильник полон мяса, сыра и пива. Как в доме у члена компартии Кубы.
    Оказалось, мне хочется готовить для него, для этого мальчишки, этого мужчины. Хотелось накормить его так, как невозможно в Гаване.
    — Поставь вариться рис, — сказала я. — И поищи кукурузные лепешки.
    Пока он выполнял мои указания, я порезала лук, растолкла чеснок, нарезала кубиками жгучий перец халапеньо и обжарила его в оливковом масле. Добавила вареной курятины, бульонный кубик и потом, через некоторое время, порезанные помидоры и измельченный кориандр. Поставила все это тушиться. Когда курятина приобрела коричневый цвет, добавила по банке консервированных черных и красных бобов и оставила упариваться, пока не сварился рис. Под конец поставила разогреваться в плиту две кукурузные лепешки.
    — Слушай, здорово! Как это у вас называется? — спросил Пако.
    — Тушеная курица по-гавански.
    — По-гавански?
    — Я хотела сказать, настоящая тушеная курятина, вот как.
    — Да, здорово вкусно.
    Действительно хорошо получилось. Все ингредиенты свежие и в изобилии, а мы проголодались. От еды настроение у меня заметно улучшилось. Вот такой и должна быть жизнь. Не то что скупиться, экономить и воевать из-за каждой крошки.
    Ели мы, сидя у окна, глядя на улицу. Не было видно ни машин, ни снега, только деревья и далекие огоньки на шоссе. Разговорились. Он рассказал о Никарагуа, о том, что рано осиротел, нищенствовал в Манагуа, убежал в джунгли, хотел стать солдатом, потом судьба привела его в Гватемалу, затем в Мексику.
    Я сочинила про свое прошлое на Юкатане, приплетая в него воспоминания о Сантьяго и Гаване. Пако кивал и был так по-детски искренен, что мне стало не по себе.
    На десерт мы выпили еще пива, а я съела апельсин, киви, банан и яблоко. Не могла понять, как есть киви, и Пако пришлось мне показать. Он срезал кожицу, а оставшееся разрезал на пять частей. Вкус замечательный, впрочем, не только у киви, все фрукты оказались очень хороши, и я недобрым словом вспомнила партийных бюрократов, лишивших нас этой радости, которая теперь шла на экспорт за валюту либо перерабатывалась на соки или продавалась в недоступных простым кубинцам курортных отелях.
    Выпив еще по бутылке пива, мы, пошатываясь, побрели к себе в комнату, и, не успев коснуться головой подушки, я поплыла, поплыла, поплыла…

Глава 6

На набережной
    Поплыла к волшебному острову.
    Город в свободном падении.
    Страна в свободном падении.
    Все мы бодрствуем у смертного одра, ожидая, пока перекинутся Борода и его братец.
    Тик, вашу мать, так.
    Гектор говорит (шепотом): «После Фиделя и Рауля — le deluge, потоп. Их преемники кончат, как Муссолини, — подвесят их вверх ногами на крюке для туш на Plaza de la Revolución, если есть справедливость. Которой, впрочем, нет».
    Иду пешком по улице Гервасио до поворота на улицу Сан-Рафаэль. На Кубе все пешком ходят. Машины только у партийных или у тех, кто имеет тысячу зеленых в месяц чистыми. Рано. Так рано, что уже поздно. Проститутки кайфуют от «черной смолы» — так называется дешевый мексиканский героин. Им все равно, что я женщина, да притом полицейский. Задирают юбки, показывают передки, любовно обколотые антибиотиками или сублиматом ртути. Наши врачи впереди планеты всей.
    — Qué bola, asere?
    — Поиграем с тобой, белая цыпа. Разные штуки покажу, удивишь потом своего дружка.
    — No mas,[9] сучки, по mas.
    В этой части города работают чернокожие и мулатки, девочки-подростки, их услугами пользуются секс-туристы из Германии и Канады, чьих жирных белых задниц тут тоже полно. Иди в постельку, Ганс, а то какой-нибудь сутенер припорет тебя ради наручных часов. Благодаря им доберется до Майами.
    По Сан-Рафаэль до улицы Эспада.
    Толпа редеет. Нет пухлых anglos.[10] Дети спят в подъездах. Старик на велосипеде.
    Мимо больницы имени Бороды. Здесь только для партийных, дипломатов и туристов. Лучшая больница Латинской Америки. Да, верно. Половина ночной смены, наверно, разбегается с работы, пристают к прохожим в поисках приработка: «Дозвольте сделать вам минет, сэр?»
    По Эспада до Сан-Лазаро.
    Полицейский участок.
    Светятся немногие окна. Жалюзи закрыты. Возле здания стоят два мексиканских «жука» и темно-синий «шевроле-57».
    Сержант Менендес мочится в люк ливневой канализации.
    Замечает меня. Спрашивает:
    — Ты что тут бродишь в такую рань?
    Спокойно, спокойно. Побеседуем по-дружески.
    — Говорят, в пригороде Регла один парень писал в бухту, так ему аллигатор член откусил, — замечаю я.
    — Слышал эту историю, — смеется он.
    Скалит зубы, поглаживает усы.
    Игриво улыбаюсь в ответ этой свинье из налоговой полиции.
    — Говорят, тебе есть что терять, Менендес.
    Краснеет.
    — Ничего не утаишь, — сетует он.
    — Люди рассказывают, им рот не заткнешь, — по-прежнему игриво говорю я, хотя никогда в жизни не стала бы с ним кокетничать.
    Да и никто бы не стал, разве только извращенцы какие, которым нравятся трупно-бледные, рябые ублюдки с сальными волосами и ужимками, при виде которых даже у заклинателя, изгоняющего злых духов, мурашки пошли бы по коже.
    Он ухмыляется, но ко мне это вряд ли относится. Я для него старовата. Гектор говорит, ему по душе школьницы. Гектор говорит, на него завели дело об изнасиловании несовершеннолетней, но дело загадочным образом исчезло. Гектор много чего говорит, но эта история похожа на правду.
    — Нет, ты скажи, почему на улице-то писаешь? — спрашиваю я.
    — Воды нет.
    — Опять?
    — Опять.
    — Может, в женском есть? Или — тоже нет?
    Он снова смеется. Это шутка: женских туалетов не существует. Шлюхи писают в ведро в общей камере, секретарши бегают в соседнее здание, там Министерство планирования. С уходом на пенсию Хелены Гонсалес я — единственный полицейский офицер женского пола в этом участке.
    — Что поднялась так рано? — интересуется он.
    Настойчивый, говнюк.
    Теперь поосторожнее, говорю я себе. Будто идешь по натянутой проволоке. Менендес стучит на своих коллег в ГУР, он — доносчик и сам почти наверняка младший чин ГУР. Думает, очень умный, но я об этом знаю и Гектор знает, как и еще полдюжины человек, то есть, по сути, все, кто позволяет ему выигрывать у себя в покер.
    Улыбаюсь.
    — Ты ж меня знаешь, я на все готова, чтобы обскакать, наверстать по делам, связанным с валютными махинациями, — говорю я.
    Он кивает и выплевывает окурок. Внимательно меня оглядывает. Я в белой блузе с расстегнутой верхней пуговицей, черных брюках, черных чешских ботинках. Никаких ювелирных украшений, стрижка короткая. За версту видно, что из полиции. Он рассматривает блузку и вглядывается мне в глаза.
    — Вперед пытаешься выйти. Слышал, подала заявление на отпуск. Это карьере не поможет, — говорит он.
    Господи! Как же это он успел пронюхать?
    Отвечаю весело, с юношеской беззаботностью:
    — Посмотрим, Менендес. Изучаю криминологию. Надеюсь получить степень магистра в Национальном независимом университете Мексики. — В голосе звучит слегка наигранная гордость.
    — Не слыхал о таком, — кисло цедит он.
    — Старейший университет Западного полушария. И один из крупнейших. А стану магистром, меня произведут в сержанты, будь уверен. Стану твоим начальником, тогда берегись!
    И в завершение — последний штрих, сахарная глазурь на готовый торт — хихикаю этак по-девичьи. Ох, Менендес, cabrón, скотина такая, ну разве такие притязания не говорят о моем уме? Ох, сержант Менендес, ну разве не тронула я тебя своей наивностью? Разве не насмешила? Теперь-то ты убедился, что я ничегошеньки не смыслю в том, как обстоят дела в Национальной революционной полиции.
    Он хмыкает:
    — Тебя отпускают в Мексику?
    — Пока на целый год разрешения не дали. Да я пока и не подавала заявление, но у меня собеседование в университете на следующей неделе. Думаю, на него-то меня отпустят.
    — Может быть, — смиренно соглашается он. — Но в целом колледж — пустая трата времени. Настоящей полицейской работе учишься на службе. К тому же и год потеряешь, большую ошибку можешь совершить, если интересует мое мнение, офицер Меркадо.
    — Что ж, посмотрим, что ответят.
    — Хочешь продвигаться — вступай в партию, — добавляет он.
    — Я бы и рада, да не могу. Из-за отца.
    Он морщит лоб, словно перебирает досье, хранящиеся у него в голове на всех в участке: полицейских, секретарш, уборщиц, других chivatos — доносчиков.
    — Ах да, из-за отца. Террорист. Перебежал на сторону врагов в девяносто третьем.
    — Он не террорист.
    — Угнал паром на Флорида-Кис.
    — Нет, он просто находился на пароме в это время, сам не угонял.
    — Вернуться пробовал?
    — Нет.
    Фыркает с триумфом.
    — Что ж, не задерживаю тебя, офицер Меркадо, — отпускает он меня.
    — Всего доброго, сержант Менендес.
    Вхожу в участок. Здание совсем новое, но краска на стенах уже облупилась. Пол неровно выложен черными и белыми плитками. Застывший потолочный вентилятор. Большой портрет Jefe (Jefe значит вождь — так у нас частенько называют Фиделя) в маоистско-диктаторском стиле. Народу пока нет, только сержант Ортис храпит за конторкой дежурного. На цыпочках поднимаюсь мимо него по ступеням, прохожу в захватанные стеклянные двери, от их скрипа Ортис чуть не просыпается.
    Отдел дорожных происшествий.
    Офицер Посада спит под своим столом. Обезьянник для мужчин-проституток пуст, в женском одиноко свернулась под одеялом чернокожая задержанная лет, наверно, четырнадцати.
    Поднимаюсь по лестнице на второй этаж.
    Бетон крошится, трещины в полу шириной с банан. В коридоре во всю стену роспись, иллюстрирующая историю Кубы со времен Кортеса до славных Панамериканских игр 1990 года, на которых социалистическая система продемонстрировала свое превосходство над янки и их вассалами.
    Кабинет Гектора.
    Стучу.
    — Входи, Меркадо.
    Открываю дверь.
    Повсюду книги и бумаги. Два телефона. На потолке еще один застывший вентилятор. Окно выходит на море. В руках у Гектора кофе с ромом. Выглядит усталым. Сегодня не брился. В тех же рубашке и пиджаке, что вчера.
    — Садись.
    Сажусь.
    — Повидаться со мной хотела? — В такую рань и от неожиданности у Гектора очень заметен акцент восточных провинций, от которого он всю жизнь пытается избавиться. Не будь он лыс, толст, женат и очень уродлив, я бы нашла это привлекательным. — Что тебя тревожит? — Он прикладывается к фляжке с кофе.
    — Мое заявление об отпуске.
    Гектор стреляет глазами в сторону двери.
    — Молодец, что явилась так рано. Это мне нравится. Кто тебя видел? Кто еще сейчас в здании? — спрашивает он.
    — Посада.
    — Спит или нет? Только честно.
    — Спит.
    — Посада спит, — кивает он. — В прежние времена — тебя тогда еще не было на свете — посадой называли комнату в отеле, которую сдавали за почасовую плату. Нам бы повезло, если б офицер Посада включал мозги хотя бы на час в день. Один час в день — это все, о чем я прошу.
    Полностью согласна с Гектором.
    Он прихлебывает кофе:
    — А Ортис?
    — Ах да, еще Ортис.
    — Могла бы захватить мне что-нибудь из булочной. Они уже открываются.
    — Не догадалась. Извините, сэр.
    — Гм, ну так что у тебя там? — спрашивает он.
    — Э-э-э… как вы знаете, сэр, я подала заявление на недельный отпуск.
    Он роется в бумагах на столе:
    — Видел его. Подавала заявление в Министерство иностранных дел о разрешении на поездку в Мексику.
    Киваю.
    — Давай рассказывай, — приказывает он.
    — Ну, я хочу съездить в Мехико. Подала заявление в университет. Должна встретиться с профессором Каррансой и узнать, можно ли изучать криминологию и получить степень магистра.
    Гектор взмахивает рукой:
    — Да, я в курсе. Если тебя примут, ты, надо понимать, возьмешь еще более длительный отпуск? На сколько же мы тебя потеряем? На год?
    — Да, на год.
    Качает головой и пишет что-то на листе бумаги.
    — Гм, насчет этого не знаю, офицер Меркадо. Министерство дало разрешение на первую поездку? — спросил Гектор.
    — Я подала заявление несколько недель назад, крайний срок подходит, сэр. Я надеялась, вы могли бы…
    Гектор подносит палец к губам, указывает на стену, потом на свое ухо. Хочет сказать, что его кабинет прослушивает ГУР. Наступает недолгое молчание, и он продолжает:
    — Надеялись, что я мог бы что, офицер Меркадо? Замолвить за вас словечко? С какой это стати? Зачем терять одного из моих лучших детективов на неделю, не говоря уж о том, чтобы на целый год? Ну?
    Осклабившись, он передает мне лист с только что написанным. Читаю: «Получу квалификацию, которая позволит обучать сотрудников, офицеров НРП, министерство сэкономит кучу денег».
    Прочищаю горло и отчетливо произношу:
    — Потому что, сэр, я вернусь более зрелым детективом, освою самые современные методики, смогу применять приобретенный опыт на практике и, разумеется, передавать его нашим товарищам-офицерам.
    Гектор удовлетворенно кивает:
    — Мы все будем, как гринго в сериале «Полиция Майами», верно?
    — Не смотрела этот сериал, сэр, но полагаю, так точно, — отвечаю я.
    — Ах вот как, не смотрела. А он недурен. Должен сказать, меня твоя мысль заинтересовала. Так первая поездка только для встречи с профессором и ради знакомства с университетом? На неделю, говоришь?
    — На одну.
    — Гм. У меня практически нет связей в министерстве. Посмотрю, что можно сделать.
    — Спасибо, сэр.
    Опять расплывается в улыбке. Закуривает и откидывается на спинку стула.
    — Сначала я должен кое о чем вас расспросить, офицер Меркадо, о кое-каких деталях, важных деталях, — продолжает Гектор разыгрывать спектакль.
    — Пожалуйста, сэр.
    — Твой отец перебежал в Соединенные Штаты.
    — Он находился на судне, которое угнали в Штаты, и не вернулся.
    — Он — невозвращенец! — говорит Гектор гневно, стараясь ради тех, кто нас подслушивает.
    — Да, сэр, — кротко признаю я.
    — Это сильно осложняет дело, сама понимаешь, так ведь? — Он потирает похожий на картофелину красный от рома нос.
    — Разумеется, сэр.
    — Разрешения на выезд из страны даются только гражданам с образцовыми биографиями, а ты даже в партии не состоишь.
    — Из-за отца я не могу вступить в партию, сэр.
    — Однако твой брат Рикардо — член партии, — возражает Гектор.
    — Да, вступил два года назад. По особому разрешению.
    — Это как же? — спрашивает Гектор, желая довести эти сведения до наших слушателей и, что еще более важно, до тех, кто будет читать расшифровки.
    — Рикардо доказал свою преданность Кубе. Он был президентом Национального союза студентов и является членом руководства Национального союза журналистов.
    — И ему давали разрешение на выезд?
    — Да. Он несколько раз бывал в Мексике, на Гаити, в России и Китае. После смерти отца Рики даже ездил в Соединенные Штаты, чтобы забрать папины личные вещи. Хлопотал там о кремации.
    — Рикардо ездил в Соединенные Штаты? — переспрашивает Гектор, хотя, разумеется, прекрасно об этом знает.
    — Он бывал в Соединенных Штатах дважды. Один раз после смерти отца и на прошлой неделе ездил в Нью-Йорк, на дискуссию в ООН, посвященную Кубе.
    — И не остался там?
    — Нет, сэр, он верен Кубе и революции, как и я.
    Гектор кивает сам себе, наступает молчание, но он жестом показывает: «Давай еще в том же духе!»
    — И потом у меня мама старенькая, живет на государственную пенсию. Я не сделаю ничего такого, что могло бы поставить под угрозу ее благополучие, — добавляю я.
    Гектор, довольный, улыбается:
    — Что ж, офицер Меркадо, не сомневаюсь, все это будет должным образом учтено, а я замолвлю за вас словечко в министерстве. И имейте в виду, процедура, по сути, бюрократическая, тут все очень строго. Если вам и дадут разрешение на выезд, то только для поездки в Мехико. Вы не сможете поехать в Акапулько или в какое-либо другое место.
    — Я это отлично понимаю, сэр.
    — Неделя, по-моему, слегка чересчур для собеседования и знакомства с университетом.
    — Мм, я, кроме того, хочу купить кое-какие книги и подыскать недорогое жилье, чтобы потом снимать.
    — Да, конечно. Что ж, у меня на сегодня еще очень много дел, офицер Меркадо. Как я уже сказал, посмотрю, чем смогу помочь. Позволь тебя проводить.
    Проводить.
    Подальше от жучков и театрального диалога для жлобов из Министерства внутренних дел.
    Идем по коридору, спускаемся по лестнице, мимо пятен облупившейся оранжевой краски, спящего Посады, мимо загадочным образом проснувшегося Ортиса.
    — Доброе утро, сэр, — здоровается он.
    — Доброе утро, — коротко отзывается Гектор, и с этими словами мы выходим на улицу.
    — Ты, должно быть, видела еще и сержанта Менендеса?
    — Но не в участке, — отвечаю я.
    — Проявила мудрость, не упомянув его имя. Никогда не произноси это имя у меня в кабинете. Он считает, что ведет себя тихо.
    — Не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — отвечаю я на это.
    — Хорошо. Идем-ка на бульвар Малекон, — говорит Гектор.
    Набережная Малекон ведет по берегу бухты. В Александрии и Шанхае набережные давно привели в порядок, а наш Малекон наводит на невеселые мысли о былом величии. Представьте себе Рим в Средние века или Константинополь за несколько лет до завоевания турками. В любом другом городе мира земля в таком месте — между мысом и входом в Гаванскую бухту — стоила бы бешеных денег. Но на Малеконе пляжа как такового нет, правда, за парапетом набережной на едва заметно изгибающемся берегу все-таки купаются и ловят рыбу. В ясную погоду отсюда открывается прекрасный вид на крепость Ла-Кабанья постройки XVIII века и голубые воды Флоридского пролива. Малекон мог бы быть прекрасен, если бы не стояли здесь в ряд иногда отделенные друг от друга пустотами, заколоченные досками ветхие трехэтажные домики. В пятидесятые годы в них располагались бары, кафе, отели, частные казино, ресторанчики, где подавали мороженое, представительства фирмы «Кадиллак» и тому подобное. В шестидесятые все это было отдано под жилье для рабочих. Сейчас домишки доживают свой век. Во время штормов волны перехлестывают через парапет набережной, заливают их, разбивают стекла в окнах, древесина гниет, а денег на ремонт, разумеется, нет. Яркая краска давно смылась, и дома, хоть и стоят пока, производят впечатление сборища беззубых стариков, ожидающих апокалипсиса.
    Если пойдете по Малекону на восток, смотрите налево, если на запад — направо. В общем, смотрите на море, тогда будет не так грустно.
    Гектор — вот уж настоящий джентльмен — разрешает мне идти рядом с парапетом, поближе к морю.
    — Да что с тобой, что ты все отстаешь? — сердится он.
    Несмотря на хроническое недосыпание и диету, состоящую главным образом из рома, свиного жира и дешевых сигар, ходит он очень быстро.
    — Куда спешить-то? — спрашиваю я.
    — Хочу отойти на приличное расстояние от этого сукина сына.
    — Да его нет сейчас. Я видела, он мочился возле участка, потом, наверно, пошел домой.
    — Это он умело ввел тебя в заблуждение, — говорит Гектор.
    — Да он бездельник, лентяй, ему лишь бы взяток насрубать побольше.
    — Храни тебя святые, Меркадо, ты у него в кулаке. Хитрец всегда сделает так, чтобы его недооценивали. Не заставляй меня думать, что, производя тебя в детективы, я поспешил.
    — Да нет, сэр, не поспешили, — торопливо уверяю я.
    Гектор хмыкает:
    — Как тебе перспектива снова оказаться в чудесной голубой форме?
    Меня передергивает. Голубая форма с кошмарной фуражкой не просто уродлива, но еще и чертовски неудобна.
    — Но ведь мне удалось произвести арест! И это произвело на вас впечатление, сэр!
    — Какой такой арест?
    — Официанта.
    — Ах, официанта… Ну, его бы мы рано или поздно взяли по-любому, — фыркает Гектор.
    — Диасу вы совсем другое говорили, — настаиваю я.
    — Да, другое. Хотел, чтобы Диас считал тебя бесценной сотрудницей. Как бы то ни было, все это не имеет значения, потому что эпизод закончился плохо.
    — Плохо? Ничего об этом не слышала. Знаю, что тела не нашли, но признание, несомненно…
    Гектор отворачивается и в молчании внимательно разглядывает пассажиров медленно едущего мимо «фольксвагена-кролика». Дождавшись, когда машина отъедет подальше, он сообщает:
    — Признание — это чудесно, но официанта все равно пришлось выпустить. Его сожительница — секретарша в посольстве Венесуэлы, ее там ценят. Венесуэльцы попросили ее отпустить, а она без него выходить отказалась.
    — Шлюхина дочь!
    — Да. И чертовы венесуэльцы. Они говорят: «Холодно!» А мы: «Погрейте члены в наших задницах».
    — Так их обоих отпустили? — спрашиваю я.
    Гектор склонил голову к плечу:
    — Не хочу об этом говорить, только расстраиваться.
    Чернокожая девочка, перебирающая на берегу камешки и всякий мусор в поисках чего-нибудь ценного, окликает нас из-за парапета. На вид ей лет семнадцать, она очень хороша в ярком рваном платье, подаренном, видимо, тем, кто когда-то ее любил.
    — Минет, пять баксов! — кричит она Гектору.
    — Нет, — твердо отвечает он.
    — Пять канадских долларов, — не унимается она.
    — Мы — кубинцы, из полиции, идиотка, — отвечает Гектор.
    — По-ли-ци-я. Так вот отчего ты такой жирный, — цедит девочка.
    Гектор за одно это мог бы ее арестовать, но он только пожимает плечами. Что правда, то правда. В наши дни многие в Гаване пропитание себе находят с трудом. Полиция, сотрудники туристических агентств и преуспевающие проститутки — исключение из общего правила. Гектор ускоряет шаг, как будто ее замечание навело его на мысль избавиться от лишних килограммов. Я уже слегка прихрамываю.
    — Да что с тобой такое? — спрашивает он.
    — Была у мамы, подвернула ногу.
    — Когда это?
    — Дня два назад. Мы с Рики вместе ходили проведать. Дом в кошмарном состоянии. Она живет в трущобах возле Феррокаррила.
    Гектор как будто удивлен:
    — Я думал, она в Сантьяго живет.
    — Нет, в Гаване.
    — В твоем личном деле есть что-то про Сантьяго-де-Куба.
    — У меня отец был оттуда. И дядя там живет.
    Гектор ухмыляется.
    — Да, точно. Чудесный город. У меня бабушка оттуда, из Гуантанамо. В семидесятые гостил у нее как-то раз. Однажды мы поехали на велосипедах в Кайманеру посмотреть на военно-морскую базу американцев. Никогда там не бывала?
    Качаю головой. Даже когда это еще не считалось предосудительным, у меня не возникало желания глазеть на янки в Гуантанамо. Министерство внутренних дел заминировало бухту и окружило базу сотнями солдат. Находились желающие перебежать к американцам, но всех ловили на полдороге. До сих пор проще попытать счастья, добираясь до островов Флорида-Кис. Но если б я и ездила в Кайманеру, я бы Гектору в этом не призналась. Не хватало еще мне признаться, что я хоть в чем-то симпатизирую Америке!
    Он замедляет шаг. Успокоился. Я перестаю хромать.
    Гектор усмехается своим мыслям, наверно, думает о приключениях с девушками во время долгих кошмарных поездок из Сантьяго в Гавану по железной дороге.
    — Упала на лестнице, детектив Меркадо?
    — Да, сэр. Воры повыкрутили все лампочки на этой…
    — Я в детстве в колодец свалился. Ты знаешь?
    — Нет, сэр.
    — Как думаешь, это ранний признак идиотизма или гениальности?
    — Не знаю, сэр.
    — Философ Фалес Милетский свалился в колодец, созерцая небеса. Слыхала о таком, детектив?
    — Нет.
    — Что изучала в колледже?
    — У меня было два профилирующих.
    — Что именно?
    — Английский и русский.
    — И нашим и вашим, а? Вот это мне нравится.
    — Да нет сэр, у нас выбора не было, приходилось делать что велят…
    — Ты когда здесь последний раз гуляла? — прерывает меня Гектор.
    — Вчера. Каждое утро здесь прохожу. Я…
    — А я нет. Наверно, последний раз ходил здесь год назад. У меня же, знаешь, машина. Новехонький «фольксваген» мексиканской сборки, — говорит Гектор с гордостью.
    — Не знала.
    — Действительно, откуда тебе знать! — Он вздыхает. — За этот год тут многое изменилось. К худшему. На Кубе всегда все меняется к худшему.
    — Да, сэр, — поддакиваю я и тут с ужасом соображаю, что сейчас он пустится излагать мне свою теорию.
    — Вот именно. Положение для коренных кубинцев ухудшилось с приходом испанцев, потом ухудшилось с приходом янки, потом еще ухудшилось при диктаторах, потом ухудшилось при сержанте Батиста, потом ухудшилось при Фиделе. И вот увидишь, будет и далее ухудшаться при Рауле и венесуэльцах.
    — А после Рауля? — осмеливаюсь я спросить.
    — Это при майамистах-то?[11] — Он глянул на меня, озорно блестя глазами, и вдруг сказал загадочно: — Об этом поговорим через минуту.
    Идем вдоль парапета, приближаемся к повороту набережной у крепости. Вдалеке видны форт Сан-Карлос и трубы нефтеперерабатывающего завода, стоящего в бухте.
    Ветер с берега относит дым к Флориде, лежащей в ста пятидесяти километрах к северу отсюда, за этими чистыми водами.
    Гектор закуривает сигару, предлагает и мне. Я отказываюсь. Два лета работы на табачных плантациях в рядах организации юных пионеров напрочь избавили меня от желания курить кубинские сигары. Он усаживается на парапет.
    — Садись рядом. — Он хлопает ладонью по камню.
    Сажусь.
    Докурив сигару и не удовлетворив потребность организма в никотине, Гектор лезет в карман поношенного кожаного пиджака за пачкой доминиканских сигарет. Предлагает и мне, на этот раз я не отказываюсь. Он подносит мне зажигалку. Затягиваюсь. Ага, вот оно что! Сигареты на самом деле американские. «Кэмел». Он носит американские сигареты в пачке из-под доминиканских.
    — Знаешь о концепции duende, Меркадо?
    — Это что-то вроде фламенко?
    Он вздыхает и объясняет:
    — Мой отец был на лекции, которую Лорка читал о duende здесь, в Гаване, в девятьсот тридцатом году. Duende — темная творческая энергия, противоположность духу муз. Этой энергии следует избегать, она ввергает человека в беду, Меркадо, убивает, как убила через несколько лет Лорку.
    Я молча смотрю на него. Он вслушивается в свои мысли, хочет изложить связно:
    — Скажи хоть, что знаешь, кто такой Лорка, детектив Меркадо.
    — Конечно, знаю. Его фашисты убили.
    — Да. Фашисты убили, — говорит он медленно, со значением произнося каждое слово.
    Волны.
    Чайки.
    Гремит цепь о буек.
    — У меня здесь есть собственность, — сообщает он наконец, указывая на ряд заброшенных домиков с заложенными кирпичом оконными проемами.
    — Правда? — Я не смогла скрыть удивления.
    — Да. Деньги, вложенные в землю. Лучше не бывает. У самого моря. Сейчас земля здесь и дерьма не стоит. Купил, можно сказать, даром. Но через пять лет вернутся янки…
    — Думаете, янки будут тут через пять лет?
    — Или около того. И зови меня Гектором, Меркадо. Зови меня Гектором.
    — Есть, сэр.
    Перед нами на берегу дети копошились среди железобетонных береговых сооружений, разглядывая дары, выброшенные морем; дальше по берегу в неярком свете начинающегося дня какой-то безрассудный тип сооружал плот из плавника и пластиковых пакетов. Почему-то я неотрывно следила за его движениями.
    — Хочешь сегодня заполнить анкеты? Их много. Раньше тебе не доводилось этим заниматься? — спросил Гектор.
    — Нет, сэр.
    Мы посидели молча, вслушиваясь в шум прибоя. Бледное солнце поднималось над еще более бледным морем. На проезжей части Малекона появились первые машины.
    Гектор прокашлялся и предупредил:
    — Не собираюсь полемизировать с тобой, Меркадо. Я ведь тебя знаю. Знаю, что ты упрямая, знаю, что умная, знаю, что твой брат многим рисковал, но я тебе все-таки скажу. Если думаешь, что отвела мне глаза, очень ошибаешься. А не сможешь одурачить меня, не одурачишь и других в министерстве.
    — Это вы о чем?
    — Сколько ты уже у нас работаешь?
    — С окончания колледжа. Пять лет.
    — Я произвел тебя в детективы. Я тебя выдвинул. Я.
    — Мне это известно, сэр. И я очень благодарна и сделаю все, чтобы оправдать оказанное доверие…
    Он покачал головой, прищурился.
    — У меня нет дочерей. Только двое мальчишек, — произнес он с грустью. Один в Министерстве сельского хозяйства, ведает выращиванием фруктов, другой не работает.
    Мне и это было известно, но я молчала.
    — Одно время мне казалось, Меркадо, мы понимаем друг друга. Хорошо понимаем. На днях в Старой Га… — Гектора начал бить кашель, но вскоре приступ утих; Гектор опять прочистил горло, однако не спешил заговорить.
    — В Старой Гаване, сэр, — подтолкнула я.
    — Зови меня Гектором, прошу тебя.
    — Да, гм, Гектор.
    — Мне нравится, как ты называешь меня по имени. Слушай, почему бы мне не выложить карты на стол, а потом ты сделаешь то же самое и испытаешь меня истиной. Как тебе такая идея?
    — Вполне.
    Гектор улыбнулся. Он, кажется, не сердился, но весь как-то ощетинился, я видела, что чем-то его раздражаю.
    — Меркадо, дело вот в чем. На прошлой неделе твой брат вернулся из Америки. Ему надо было получить разрешение от ГУР, Министерства иностранных дел и Госдепа США. Он и получил — на участие в какой-то дурацкой конференции по Кубе. Оно не предполагало выезд за пределы Нью-Йорка.
    — Так я вам уже, кажется, говорила, это не секрет. Я… — начала я, но он меня сердито перебил.
    — Меня слушай! Я знаю. Поняла? — повысил он голос.
    — Знаете что, сэр?
    — Твой брат ездил в Колорадо. Вашего отца там сбила насмерть машина. Кто сбил — неизвестно. Отец жил в Колорадо по мексиканскому паспорту. В момент смерти он был пьян, сбивший его водитель с места происшествия скрылся.
    — Действительно, брат ездил в Колорадо, но, мне кажется, тут какая-то ошибка, сэр. Отца сбили почти полгода назад, тогда брат туда ездил, но то была совсем другая поездка. Для нее Министерство иностранных дел выдало ему специальную визу…
    — Две поездки в США, обе законные. И делу конец, верно? — проговорил он вполголоса.
    — Верно.
    — Неверно. По-моему, Рики ездил туда на прошлой неделе по твоему наущению, хотел кое-что разузнать по поводу того дорожного происшествия. Он вернулся, вы поговорили, он подтвердил твои подозрения, и вот потому-то ты и рвешься теперь в Америку. Твоя поездка не имеет никакого отношения к университету. Все это ты задумала несколько месяцев назад.
    — Ошибаетесь, — заторопилась я, пытаясь скрыть смятение. Старый черт, расколол меня, как ребенка. — Мой отец предал революцию. Бросил семью. У нас не было с ним никаких контактов со времени его бегства с Кубы. Я просто хочу съездить в Мехико, познакомиться с университетом. В США я не собираюсь.
    Гектор щелчком сбил с сигареты пепел, наклонил голову, словно соглашаясь. На его месте я бы стала добиваться истины, а он отступил. Вздохнул и отшвырнул окурок. Давно, видно, не приходилось ему раскалывать валютчиков и сутенеров — хватка уже не та.
    После минутного молчания, во время которого я успеваю взять себя в руки, он произнес:
    — Капитаны Национальной революционной полиции обладают кое-каким влиянием, Меркадо. Нам разрешается пользоваться Интернетом. Можно просматривать определенные файлы ГУР и ГУВБ. Большинство из нас поневоле не дураки.
    — Нисколько не сомневаюсь в ваших способностях, сэр. Просто не понимаю, откуда у вас такие неверные сведения по данной ситуации.
    Он потер подбородок, улыбнулся и небрежно бросил:
    — Что ж, может, и правда неверные. Тогда идем, продолжим нашу прогулку.
    Мы сползли с парапета. Из-за крепости показалось солнце, и Гектор, порывшись в карманах, выудил на свет божий старинные солнечные очки.
    Вид они придавали ему комический: толстая шерстяная куртка, мешковатые синие брюки, стоптанные коричневые ботинки. Важным начальником он уж никак не выглядит, что, вероятно, отчасти и делает его в моих глазах таким обаятельным.
    — Сколько проституток, по-твоему, в Гаване? — осведомился он.
    — Точно не скажу. Две, две с половиной тысячи.
    — Больше. Скажем, три. Каждая зарабатывает около ста долларов за ночь валютой. Это около двух миллионов долларов в неделю. Сто миллионов в год. Вот это-то и позволяет городу держаться на плаву. Шлюхины деньги.
    — Да, сэр.
    — Так и будем жить благодаря шлюхиным деньгам и венесуэльской нефти, пока будущее не переправится к нам через Флоридский пролив. Возьми меня под руку, перейдем сейчас, пока нет машин.
    Мы пропустили автобус-верблюд,[12] перегруженный грузовичок «ниссан» и перешли на другую сторону Малекона. Гектор повел меня к зданию на углу улиц Макео и Креспо — ветхому четырехэтажному жилому дому, который пустует, наверно, со времен урагана Айвен.
    — Это моя гордость и отрада, — сообщил он. — Это и есть будущее.
    Мне нелегко было разделить его чувства: окна в здании были заколочены листами клееной фанеры, в кирпичной кладке виднелись дыры, откуда-то несло гнилью и плесенью.
    — Давай войдем. — Он достал ключ и отпер навесной замок на ржавой парадной двери. В темноте нащупал выключатель — и каким-то сверхъестественным образом загорелся свет, открывший взору вонючее и загаженное помещение, сначала выпотрошенное, а потом заваленное хламом, в потеках помета голубей, попугаев и крыс.
    — Что это? — спрашиваю я.
    — Это дом, который я купил на все свои сбережения. Он теперь мой, его историю можно проследить до одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, что окажется важным, когда к нам явятся майамисты со своими американскими юристами.
    — Зачем вы мне его показываете?
    Гектор ухмыльнулся.
    — Сейчас он ничего не стоит. Ничего. Но через несколько лет, после Jefe старшего и младшего… открою отель. Небольшой отель прямо на Малеконе. В минуте ходьбы от моря. Рядом — бульвар Прадо. Будет стоить миллионы долларов, — сообщил он.
    Я пожала плечами и осторожно возразила:
    — Если революция после Фиделя и Рауля прикажет долго жить.
    — Это азартная игра, Меркадо. Как и все в жизни. Не нравится мне покой этих гребаных кубинцев с их постными рожами и жизнью, наводящей тоску. Я вижу будущее здесь, в Гаване. Не в La Yuma. Здесь, — сказал он.
    — Понятно.
    Он закурил очередную сигарету и прислонился к растрескавшейся стене. Посыпалась штукатурка. В облаке поднявшейся пыли и табачного дыма мне почти не видно было его лица.
    В молчании текли минуты.
    — Знаете, сэр, я бы, пожалуй, вернулась. Эти дела с валютчиками сами собой не раскроются.
    Он вздохнул. Явно разочарован.
    — Ницше сказал, что знание убивает действие. Действие требует завесы иллюзий. Такова доктрина Гамлета. Ну, вернешься, встретишься с ними, что дальше, Меркадо? Что тогда?
    — Сэр, я очень ценю ваше доверие… что доверили мне эту…
    — Я надеялся, что здесь, в этом священном для меня месте, ты доверишь мне свою тайну. Наивно думал, что ты доверяешь мне настолько, что сможешь сказать правду.
    — Я уже сказала вам правду.
    — Ты, наверно, думаешь, что тебе нечего терять. И в этом твоя беда, Меркадо. Но мне-то есть что терять. Вот этот слабый проблеск надежды. Все, что у меня было, я инвестировал. В мечту.
    — Я никому не скажу.
    — Конечно, не скажешь, но ты по-прежнему хочешь меня подставить. Если поедешь в Соединенные Штаты и там останешься, я потеряю работу, лишусь собственности, меня как пить дать посадят. Жена и дети останутся без гроша. Хочешь посмотреть, как моя жена будет отсасывать жирным шведам, чтобы детей прокормить?
    Он щелчком отбросил сигарету. Окурок попал мне в щеку, разлетелись искры.
    — Этого ты хочешь, мать твою?! — выкрикнул он. Лицо налилось темным румянцем. Он действительно был вне себя от ярости.
    — О чем вы говорите? Соединенные Штаты? Я собираюсь в Мексику, у меня собеседование в…
    Гектор полез в карман широких брюк и вытащил русский пистолет-автомат. Снял с предохранителя и с неожиданным для такого полного человека проворством приставил ствол мне к горлу:
    — Хватит засерать мне мозги, Меркадо. Я мог бы убить тебя здесь, в этом заброшенном доме. Шум прибоя и транспорта заглушат выстрел, никаких, на хрен, свидетелей, твое тело если и найдут, то через несколько месяцев.
    — Гектор, я…
    — Ты хочешь, чтобы ГУР меня в порошок стерло? Чтобы меня посадили с теми, кого я сам годами сажал? Этого ты хочешь после всего, что я для тебя сделал? Произвел, твою мать, в детективы, нянчил тебя, заботился, чтобы каждая скотина в участке относилась к тебе с уважением. Отвечай мне, Меркадито!
    Пистолет.
    Пыль.
    Налитые кровью глаза.
    — Я не намерена делать ничего такого, что могло бы повредить вам, босс.
    — Почему, как думаешь, твой отец оказался в Колорадо под видом гребаного мексиканца? Не хотел, чтобы его нашли. Бежал с Кубы, которая его вырастила, бежал от флоридских кубинцев, которые его приютили. Бежал и исчез. Не нуждался в твоей или еще чьей-либо помощи. Эгоистичный сучий потрох, вот он кто, Меркадо. Пьянь. Допился. Крысолов городской, мать его! Забудь ты о нем!
    Он сильно надавил дулом мне на горло, подержал так секунд десять, потом вдруг обмяк. Пистолет упал на пол, Гектор сделал шаг назад и присел на старый стол.
    Представление — если это действительно представление — его измотало.
    Он ощупал карманы в поисках фляжки с ромом, но она, по-видимому, осталась в его кабинете.
    — Просто скажи мне правду, Меркадо. Рики — журналист. И, несмотря на некоторые его странности, хороший. Значит, что-то во всей этой истории ему не понравилось.
    — С чего вы взяли?..
    — А с того, что он получил от мексиканского консульства разрешение на аутопсию.
    — Это тоже ни для кого не секрет.
    — Не секрет. Но результаты — секрет, по крайней мере, были секретом. Я их обнаружил, а раз я сумел их обнаружить, и ГУР тоже сможет. Сложат два да два, как я, и все поймут.
    — Не постигаю, к чему вы ведете.
    — А к тому, что вы задумали отомстить. Патологоанатом выяснил, что ваш отец погиб не от удара машины. Получил проникающее ранение в легкое, упал с обрыва в лес. Попробовал выбраться обратно на дорогу, но не сумел. В течение нескольких часов истекал кровью. Наверно, было очень холодно. Больно тебе это слушать?
    — Да.
    — Еще как. Вам обоим. Тебе и Рики. Он съездил, теперь твоя очередь. Ты едешь в Мехико, хочешь отыскать койота, который перевезет тебя через границу в Соединенные Штаты. Поедешь в Колорадо, будешь расследовать смерть своего отца, попробуешь найти того, кто его убил.
    Я молча смотрела на Гектора — медлительного, старого, тучного и умного, как черт. Мне казалось, мы торчим в этой развалюхе уже лет десять.
    — Как вы все это сложили в единую картину?
    — Благодаря Рики. Две поездки за год в Соединенные Штаты сами по себе подозрительны. Хоть он и член партии, за ним следили люди из ГУР. Он действительно писал о конференции ООН и слете «Друзей Кубы в Нью-Йорке», но потом его на четыре дня потеряли. Думали, он на Манхэттене занимается обычным для туриста делом — трахается, как ненормальный. Но я-то подозреваю, что он на это время одолжил у кого-нибудь из американских друзей Кубы удостоверение личности, полетел в Денвер, доехал до Фэрвью, остановился на горнолыжной турбазе или в отеле и три дня задавал вопросы о смерти отца. Потом вернулся в Нью-Йорк, за один день взял столько интервью, сколько мог бы взять за неделю, и вернулся к тебе с результатами своего расследования.
    — Так это ваше предположение, а не Министерства внутренних дел?
    — Мое.
    — За мной следят?
    — Ни за тобой, ни за Рики. ГУР тобой не интересуется. Пока. Но ты действуешь топорно, Меркадо. И ты, и твой брат. И эта ваша топорность со временем скажется. Проколетесь. Понимаешь, о чем я тебе говорю?
    — Понимаю.
    — Так оставь ты это. Забудь, и все.
    — Как я могу забыть?
    — Разве ты не кубинка? Где ты выросла? Разве ничему не научилась? Неужели не понимаешь, что игра с самого начала идет в одни ворота?
    — И куда вы намереваетесь пойти с вашими догадками? — поинтересовалась я.
    Он плюнул на пол и процедил сквозь зубы:
    — Я не chivato и не собираюсь доносить на Рики. Не буду я также ставить ГУР в известность об обстоятельствах гибели вашего отца или ваших планах, но визы тебе не видать. Уж я позабочусь. Если поедешь в США и тебя там арестуют или задержат на границе, для меня это конец. Я не позволю тебе разрушить мою жизнь, Меркадо.
    — Вы не сумеете мне помешать.
    — Слишком поздно ты спохватилась. Дело сделано. Я не подписал твое заявление. Направил им вчера рапорт, написал, что ты слишком ценный кадр, что было бы ошибкой выпустить тебя в Мексику. Они намек поймут.
    — А как же то, что вы говорили в кабинете?
    — А это чтобы они поняли, в каком направлении действовать. Они ведь без указаний — никуда. Начальник, который лжет своим подчиненным.
    Теперь уже я была вне себя от гнева:
    — Вы не можете так поступать со мной, Гектор!
    — Я долго терпел. А теперь, сделай одолжение, убирайся на хрен из моего дома, Меркадо. Бери отгул на остаток дня, и чтобы я об этом деле больше не слышал.
    — Да пошел ты со своим сраным нужником! Удавись тут, ублюдок старый! — И, продолжая поливать его руганью, я выскочила за дверь.
    На улице Моро какой-то парень принялся насвистывать мне вслед непристойную песенку. Я достала полицейское удостоверение и нагнала на него страху. Власть делает тираном любого, а в стране, где в кого ни ткни пальцем выяснится, что он либо коп, либо стукач, тирания просто разлита в воздухе. Удостоверение личности у паренька фальшивое, бог с ним, но шестьдесят канадских баксов — приличная добыча. Похлопала парня по плечу. Хороший мальчик. Сопляк. Забрав деньги, велела ему проваливать с глаз долой.
    Какой-то старик, притаившийся неподалеку в переулке, увидев бабки, шепотом подозвал меня к себе.
    — Что?
    Вытащил из-под полы упаковку американских тампаксов.
    — Сколько?
    — Двадцать американских долларов.
    — Дам тебе десять канадских и не заберу в отделение. — И я помахала удостоверением.
    — Десять так десять, — проворчал старик.
    Тампакс и твердая валюта. Маленькие радости жизни.
    Дойдя до улицы О’Райли, пешком поднялась к себе на четвертый этаж. Бросила взгляд на кофейник, на бутылку белого рома — нет, не хочется ни того ни другого. Проскользнула под одеяло. Не спалось. Я лежала, оценивающе разглядывая берлогу, которую детектив НРП привыкает называть своим домом. Кровать, комод с зеркалом, цветной телевизор, полка с книжками (все поэзия), окна не мыты с прошлого урагана, дыра в полу, с муравьями просто беда, репродукции Ван Гога — «Ночное кафе», «Подсолнухи» — закрывают трещины в штукатурке, из крана сочится и капает в раковину ржавая вода, потому что плохой водопроводчик никак не починит, а хороший берет только долларами.
    Так и лежать тут.
    Так и лежать тут весь день.
    Косые лучи солнца над Центральным парком.
    Муха жужжит, бьется об оконное стекло.
    Звонит телефон в коридоре.
    Стук в дверь.
    Маленькая пухленькая девочка из Карденаса, недавно устроилась горничной в отель «Севилья». Сифилитический нос, косые глаза. Как получила разрешение на переезд в Гавану? Кого здесь знает?
    — Вас к телефону, — сообщает она.
    Стираю ее пот с телефонной трубки у того места, где микрофон.
    — Твоя виза пришла, — говорит Рики. Слышу его учащенное дыхание.
    — Что?
    — Пришла виза. Ее, разумеется, послали на мамин адрес. Я сейчас у нее. Отдали из рук в руки. Хорошо, что я тут оказался.
    — Господи, неужели пришла?
    — Да. На семь дней. Только в город Мехико.
    — С какого числа? Гектор сказал, что не подписал мое заявление, так что не должны были дать.
    — Да? Я думал, он к тебе хорошо относится. Что ж, наверно, его влияние не так велико, как ему кажется. — Интонацией Рики дает понять, что уж он-то правильно оценивает влияние Гектора.
    — Ты что-то предпринимал, ведь так? Ну, с людьми говорил. В своем кругу.
    — Да нет. Нет, ничего не предпринимал.
    — Так ты у мамы? Ну чем не хороший сын?! Ждите меня, сейчас приду.
    Встаю, смываю с лица красоту, которую наводила ради Гектора, смотрю на женщину в зеркале. Бледная, недурна собой, правда, немного худа, тонкие брови, прямой взгляд зеленых глаз, темные волосы. Есть в ней что-то слегка устрашающее. Будь она в очках, можно было бы сказать, что строгая. Библиотекарь, наверно, или медсестра, или служащая полиции, мать вашу.
    Спускаюсь по лестнице и выхожу из дома.
    Мама живет на улице Суарес у самого железнодорожного вокзала. Жалкий домишко среди таких же жалких домиков. Здесь селятся чернокожие. Negros de pasas. Negros de pelo — негры курчавоволосые, негры косматые. Большинство мужчин — жрецы вуду или посвященные, а все женщины — ийами, невесты ориша, божеств религии лукуми.
    После наступления темноты ходить здесь страшновато. Впрочем, страшновато и в любое другое время.
    По улице слоняются босоногие ребятишки.
    — Дайте нам денег, милая дама, — поют они на углу.
    Однажды я дала, так они шли за мной до самого моего дома на О’Райли.
    Мамин дом. Сломанная дверь в подъезде, хлам и грязь на вымощенной плиткой лестнице. Повсюду собачье дерьмо.
    Обычное звуковое сопровождение. Кто-то кого-то лупит, играет американская музыка, гаитянская музыка, кричат дети, плачет младенец. Четвертый этаж. Здесь со мной здоровается негритянка. Я ее видела раньше, это гадалка ийауо, ходит в ярких западно-африканских одеждах. Длинные черные волосы и еще более длинные ногти, жестокая улыбка, от которой мурашки бегут по коже.
    — Мужа пока нет, — говорит она.
    — Нет, — подтверждаю я.
    — Я тебе помогу найти и приручить.
    — Ладно.
    — Там, куда идешь, вряд ли найдешь себе мужчину.
    — Ох. А куда же я иду?
    — Сама знаешь, — отвечает она равнодушно и медленно закрывает за собой дверь.
    Иду по площадке. Мамина дверь. Тук-тук.
    Открывает Рики. Выглядит хорошо. Голубая рубашка из чистого хлопка, американские брюки из хлопчатобумажного твила, мокасины.
    — Здравствуй, дорогая. — Он целует меня.
    — Ты сегодня красавец, — замечаю я.
    — Мог бы сказать то же и тебе, — отвечает он.
    — Но не скажешь.
    — Обязательно скажу. Прекрасно выглядишь.
    — Как она? — спрашиваю я, переходя на шепот.
    — Как обычно. Я цветов принес. Чтобы приободрить.
    — Ну какой же хороший сын!
    — Хочу быть упомянут в завещании, — говорит он, ухмыляясь.
    Беру его за руку, входим в комнату. Шторы здесь задернуты, свет потушен, только у алтаря горят свечи. Пыль лежит слоями, один слой поверх другого. Мама сидит у стола, который мы с Рики ей купили, за картами таро. Она даже не замечает, как я бочком подхожу к ней. На ней рваное платье, выставляющее на обозрение левую грудь. Лицо изможденное. Со времени нашей последней встречи она похудела, ничего не выражающее лицо, взгляд отсутствующий, как будто ее мысли сейчас где-то далеко-далеко.
    — Привет, мам. — Я целую ее.
    — Здравствуй, моя девочка, — отвечает она, мельком взглянув на меня, и снова погружается в карты. Не знаю, что она с ними делает, и знать не хочу.
    — Она похудела, — говорю я Рики.
    — Обменивает продуктовые талоны на свечи и заклинания жриц.
    В комнате полно магического барахла. Боги и богини лукуми — прямо из Западной Африки. Некоторых я узнаю, но большинство совершенно незнакомые. Тут и представители других пантеонов: латунный Ганеш и его мать, Сарасвати. Фаянсовая Дева Мария. Молитвенные флажки из Тибета. Огромный вырезанный из дерева Аполлон.
    Мама бормочет над картами.
    — Она здорово сдала.
    — Да нет, нисколько. Она молодец. — Рики качает головой.
    — Что-то непохоже.
    — Ты, в отличие от меня, редко ее видишь, — говорит брат с улыбкой, призванной показать, что он меня не осуждает.
    — Эти сучки взяли ее на крючок со своей магией. Они у меня живо забудут о ее продуктовых талонах, — грозно заявляю я.
    — Я ведь приношу еду, так что все нормально, — успокаивает меня Рики.
    — Ну просто святой, да и только, — признаю я, улыбаясь несколько саркастически.
    Тишина. Секунды превращаются в минуты. Клаустрофобия. Встань. Походи. Я снова замечаю, что отцовский прах исчез с полки камина. Даже думать не хочется, что она с ним сделала.
    Проходит еще некоторое время. Еще сколько-то удушающих секунд. Господи, до чего же я ненавижу эту квартиру!
    — Извините, не могу тут больше, — выпаливаю я.
    Рики кивает:
    — По крайне мере скажи маме, что уезжаешь за границу.
    Она задремала. Становлюсь перед ней на колени, беру ее руки, целую. Она смотрит на меня, в желтых глазах появляются искорки.
    — Моя дорогая, — бормочет она.
    — Мам, я сейчас пойду. Уезжаю ненадолго.
    Она понимающе качает головой и вдруг, как будто завеса на мгновение приподнимается, говорит:
    — Будь осторожна.
    — Обязательно.
    Рики выходит проводить меня на лестничную клетку.
    — Не забудь свои бумаги. — Он вручает мне анкеты, присланные из Министерства внутренних дел. За них, разумеется, предстоит заплатить, но после оплаты я стану обладательницей столь желанного и столь же недоступного большинству кубинцев разрешения на выезд из страны.
    Выездная виза. Ключ от двери тюремной камеры.
    Подношу конверт поближе к свету и целую.
    — Как же случилось это чудо? Вероятно, все-таки ты подсуетился?
    — Будь я личным секретарем гребаного министра, и то о таких вещах не стал бы просить. Нас бы всех отправили на плантации.
    — Тогда как же?
    Пожимает плечами:
    — Загадка.
    — Это точно.

    Последний акт.
    Первые часы после полуночи.
    Когда все соглядатаи спят.
    Стук в дверь квартиры.
    Кого это черт несет?
    Открываю.
    — Так ты, значит, действуешь через мою голову? — с горечью спрашивает Гектор.
    От него разит ромом. Взгляд затуманен.
    — Клянусь, нет.
    — Значит, Рики?
    — Я его не просила.
    — То есть он хлопотал по собственной инициативе?
    — Мне он сказал, что ничего не предпринимал.
    Гектор протискивается мимо меня в квартиру, садится на мою кровать.
    — Долго не могу. Анне сказал, иду подышать воздухом. Выпей, — говорит он, протягивая мне фляжку.
    — Спасибо, не хочу.
    — Мать вашу, Рики и Меркадо. Останешься в Штатах — мне конец. Моей семье — конец. Твоей — тоже. Всем нам.
    — Да я вернусь.
    Он встряхивается, как мокрая собака.
    — Я все еще, знаешь, могу им сообщить. Могу сообщить в ГУР или в министерство, что ты собираешься в La Yuma. Мог бы сказать, будто ты мне говорила о намерении там остаться, — рявкает он.
    — Но ты же не сделаешь этого, Гектор.
    — Не сделаю? — спрашивает он.
    — Нет, — настаиваю я.
    Он изо всех сил ударяет кулаком по кровати. Пугаюсь: если он начнет искать разрешение, перевернет все в комнате вверх дном. Соседи в коридоре, один телефонный звонок — и Гектора обвинят в злоупотреблении служебным положением. Но он уже выдохся.
    — Нет, пока я не намерен становиться chivato. — Гектор вздыхает.
    Прикладывается к фляжке, тяжело поднимается с кровати.
    — Надо идти, — поясняет он.
    В дверях хватает меня за руку, притягивает к себе, шепчет:
    — Не езди никуда, Меркадо.
    Я избавляюсь от его захвата простейшим приемом айкидо.
    — Черт! — Он смотрит на меня так, будто я его оскорбила.
    — Послушай меня, Гектор, я не дура. Да, я собираюсь сам знаешь куда, но обещаю: я вернусь. — Голос тверд, как сталь. — А теперь тебе лучше отправиться домой, Анна будет беспокоиться.
    Он смотрит в пол, но не двигается.
    — Ты поэт, Меркадо, — произносит он наконец.
    — Не знаю, откуда пошли такие слухи.
    — Пиндара читала когда-нибудь?
    — Нет.
    — Греческий поэт, современник Гомера, но, в отличие от него, реальная историческая фигура. Он писал:
На каждый благой дар богов приходится
                                             по два несчастья.
Не огорчайся по-детски, что нет
                                             у богов равновесья,
С мужеством это терпи, на пользу
                                            себе обращая.
Выверни жизнь, словно плащ,
                                            ярким подбоем наверх.

    — Не понимаю…
    — Нельзя контролировать все. Что-то должно происходить само по себе. Не езди в Америку. Умоляю тебя, Меркадо, пожалуйста, не езди.
    Я не отвечаю. Мое решение неизменно.
    Гектор, тяжело сутулясь, поворачивается и идет по коридору. Слышу его шаркающие шаги на лестнице, потом из окна смотрю, нет ли за ним «хвоста», пока он не сворачивает на улицу Мисионес и не пропадает в пьяной гаванской ночи.

Глава 7

Неспящая Америка
    Слишком поздно, Гектор. Уже слишком поздно, друг мой, прислушаться к твоим словам. Я здесь, я убила двоих, не сумела «с мужеством это терпеть».
    Наверно, я не спала; сквозь сон уже в третий или четвертый раз мне слышался голос:
    — Мария… Мария… vamonos.
    Что?
    — Мария, пора.
    Мария? Кто тут Мария?
    — Мария, пора вставать.
    Ах да! Это же я.
    — Который час? — спросила я.
    — Шесть. Ухожу на весь день. Как спалось?
    — Хорошо. Хорошо спалось. Первый раз проспала всю ночь с…
    Я оборвала себя. Первый раз за сто восемьдесят дней я всю ночь спала без задних ног. Полгода прошло со дня моего рождения в Лагуне. Полгода с того телефонного звонка Рики. Полгода я вынашиваю свои планы.
    — Посмотри на меня, — окликнул Пако.
    Я протерла глаза. Передо мной стоял Пако в джинсах, рабочих сапогах, толстом черном свитере и ярко-желтой шляпе с твердыми полями. Выглядел он радостно возбужденным.
    — Куда ты отправляешься? — спросила я.
    — На стройку в центре города. Тебе шляпа нравится? Я в ней прямо настоящий янки, правда? Настоящий американец. — И он добавил скрипучим голосом: — Ну, ты хоть понимаешь, подонок, как тебе повезло? Па-и-маэшь? — Не знаю уж, кому он подражал.
    — Выглядишь как заправский американец, — согласилась я.
    Он улыбнулся еще шире, потом вдруг стал серьезен.
    — Тебе тоже лучше бы встать, — озабоченно произнес он. — Эстебан уже здесь, повезет девчонок на гору. Он не в духе, вырядился как сутенер.
    — Да пошел он, — пробормотала я и снова закрыла глаза.
    В Гаване у меня было обыкновение лежать, пока в окно с улицы О’Райли не повеет свежезаваренным кофе из ближайшего кафе-мороженого.
    — Черт, Мария, меня зовут, надо идти!
    — Так иди, — бросила я, но тут же вспомнила, что с человеком, проведшим с вами ночь буквально под одной крышей, надо быть вежливой, и добавила: — Удачи тебе, Пако! Береги себя.
    — До вечера.
    Я кивнула и опять задремала на минуту-другую. Не слышала, как он вышел из комнаты, как «тойота» с мексиканцами уехала со стоянки, но вот тычок Эстебанова сапога из змеиной кожи, пришедшийся в лодыжку, прочувствовала вполне.
    Рывком села в постели.
    — Какого хрена… — начала было я в ярости, но тут вспомнила, где нахожусь.
    — Я тут по делам, у тебя две минуты, чтобы привести себя в порядок, — заявил Эстебан и продолжил, не давая мне начать извиняться: — Мы имеем дело с важными людьми. Ты девочка умная, понимаешь, вся наша работа висит на волоске. Надо излучать уверенность в себе и спокойствие. Федералы нас не тронули. Все идет гладко. Поняла меня? Чтобы без вывертов. Это твой первый день, и я бы на твоем месте таким случаем воспользовался. Мне плевать, насколько плохо пойдут дела, я и тебя, и кого угодно уволю на хрен, если захочу. Надень эту униформу и жди меня у дома на стоянке через две минуты.
    Он был в грифельно-сером костюме, волосы причесаны, лицо умыто, борода подстрижена. На мизинце сверкнул крупный перстень с бриллиантом, но в остальном он выглядел вполне прилично. Редкий мужчина обычной сексуальной ориентации может устоять против комплимента, отпущенного женщиной, которая младше его по возрасту, поэтому я пальнула в него из обоих стволов в упор:
    — Жаль, что у вас неприятности, Эстебан, но я очень благодарна за предоставленную мне возможность. Позвольте добавить, что, на мой взгляд, вы прекрасно держитесь. Производите впечатление совершенно невозмутимого человека.
    Красив, как медведь, так говорят у нас на Кубе.
    Эстебан слегка скривил губы, и щеки его порозовели.
    — Да уж… — буркнул он, — гм, ну, сейчас надо встретиться кое с кем из наших клиентов, заверить, что агентство «Горный штат» не нанимает нелегалов и не пострадало от рейдов СИН.
    — Что ж, выглядите вы вполне достойно. Отличный костюм.
    — У портного пошит. В Денвере, — уточнил он. Потом, видимо, вспомнил, зачем пришел, и добавил: — Э-э… Мария, ты должна быть внизу минут, скажем, через пять.
    — Да запросто. Там и встретимся.
    Он постоял еще немного, что-то обдумывая, потом решил высказаться до конца:
    — Обычно я не даю людям возможности выбирать, но… Гм, где предпочитаешь работать: на горе Малибу, как мы ее называем, или в центре города, где немного полегче? Дело, наверно, кончится тем, что побываешь и там, и там, но на горе тем хорошо, что через две недели начнут давать рождественские чаевые. Может оказаться доходно.
    На горе, разумеется, тут и обсуждать нечего.
    — На горе, — сказала я.
    — Я договорился с другими девчонками. Помни, половину чаевых получаю я, никаких исключений, О’кей?
    — О’кей.
    К Рождеству меня здесь не будет, так какого черта беспокоиться?!
    Казалось, у Эстебана полегчало на душе.
    — Отлично. Я решил тебе напомнить. Не хотелось бы потом действовать с позиции силы.
    — Думаете, у вас бы получилось? — спросила я с улыбкой, выставляя полусогнутые худые руки, как это делают боксеры. В шутку, конечно.
    Он ухмыльнулся:
    — Ты мне нравишься, Мария. Если получится, может, поработаешь на меня у нас в офисе на Пёрл-стрит.
    — Может, и поработаю.
    — Хорошо. Ну, жду тебя внизу. — Он уж совсем собрался уходить, но в дверях снова остановился. — Там много не будет, знаешь ли, так что особенно не надейся, — сказал он.
    — Чего много не будет? — не поняла я.
    — Рождественских чаевых. Маргарита и Луиза убирались в доме у Круза и получили по тысяче баксов каждая. Но от нынешних наших говнюков такого не дождешься. Это светила помельче.
    — Ну ничего, — согласилась я.
    — Давай поторапливайся. — Он вышел наконец из комнаты.
    Я оделась как горничная — в нечто мрачное, черное, с короткими рукавами и синим кантом, но это было гораздо лучше, чем форма, в которую одевали прислугу в отеле «Националь» или в «Севилье». Пригладила взъерошенные волосы, почистила зубы, умыла лицо. Взглянула в зеркало. Внешность непримечательная, но вид свежий и отдохнувший.
    Анжела, худощавая девчушка из Мехико, разложила на кухне по чашкам и залила кипятком «Нескафе». Я сделала несколько глотков горьковатой жидкости и вместе с Анжелой и другими мексиканками забралась в задний отсек «ренджровера».
    Эстебан ехал быстро, спешил. И так же быстро говорил:
    — Луиза, Анна, подброшу вас до Пёрл-стрит. Сейчас все нервничают, но только не я. Если агенты Службы иммиграции по-прежнему в городе, в чем я сомневаюсь… Помните, они ведь государственные служащие, так что на работе до десяти часов не появятся. Понимаете, что я вам говорю?
    И Анна, и Луиза, казалось, не понимали.
    — Господи! Неужели я тут единственный человек с мозгами? Надо закончить уборку к десяти часам.
    Луиза взглянула на нас с Анжелой с выражением, смысл которого остался для меня тайной, но до Анжелы, кажется, дошло — она кивнула. Луиза наклонилась вперед, так что ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от Эстебана.
    — Дон Эстебан, как же нам успеть с работой до десяти часов? Мы чудеса не творим. Вы, наверно, с ума сошли, — сказала она.
    Луиза была из Гвадалахары и старше остальных, так что, как я поняла, могла позволить себе определенные вольности по отношению к Эстебану. И все-таки Анжела и Анна, казалось, удивились ее смелости.
    Эстебан обернулся, собираясь, видимо, дать единственно возможный в такой ситуации ответ — почти наверняка грубый, — но решил избрать другую тактику:
    — Слушай, Луиза, ты постарайся. Начни с самых важных клиентов, «Гермес», «Гуччи», «Донна Каран», — ну, понимаешь, с самых ценных для нас. Все там сделай и убирайся с улицы до десяти. Мы в непростом положении, надо поддерживать друг друга.
    Он высадил Луизу и Анну у магазина «Брукс Бразерс» и повез меня на гору, которую они называли между собой Малибу.
    Не успели мы проехать и одного квартала, зазвонил его сотовый.
    — Да?.. Да?.. Да!
    Он закрыл телефон и дал задний ход. Луиза докуривала сигарету, Анна, находясь уже в магазине, включала свет. Эстебан опустил стекло и позвал Луизу. Чему-то он был очень рад.
    — Жозефину не забрали. Она была у своего дружка. Господи, она не показывалась, я уж решил, что ее замели. А ее отпустили.
    — Жозефину? Ну и ладно. — Луизу, похоже, новость обрадовала куда меньше.
    — Так что к десяти вполне успеете закончить, Жозефина будет работать с вами, — сказал Эстебан.
    — Все равно трудно будет все успеть, — заметила Луиза.
    — А вы постарайтесь! — Эстебан закрыл окно. — Хорошие новости, — сказал он, оборачиваясь к нам с Анжелой. — Отличные новости. Кто хочет в «Старбакс»? Угощаю!
    Анжела закатила глаза, как бы говоря мне: «Хочет пустить тебе пыль в глаза». Но я, прожив три дня без кофе, отказаться не могла.
    — Я хочу, — выпалила я.
    «Старбакс» — мое первое впечатление о белой Америке.
    Запах ванили. Пол Маккартни поет песенку о любви. Неряшливые мужчины в пятидолларовых пластиковых шлепанцах-вьетнамках работают за ноутбуками по пять тысяч долларов.
    Белые люди обслуживают нас.
    Эстебан заказал кофе, круассаны, пирожные и положил доллар в кружку для чаевых.
    Я пила con leche, и вкус у него был почти как у кофе с молоком.
    — Ну, как тебе кофе? — спросил Эстебан.
    — Хороший, спасибо, — поблагодарила я.
    Анжела выбрала себе напиток, поверх которого возвышалась шапка взбитых сливок, его надо было пить через трубочку.
    — А у меня просто восхитительный, — сказала она.
    — Видите, здесь не древний Рим, иногда и мы можем почувствовать себя господами, — совсем некстати заметил Эстебан.
    Он вытащил из контейнера для прочитанных газет «Фэрвью пост» с заголовком «Танкредо приветствует рейды СИН». Прочел статью и передал мне.
    — Читать умеешь, Мария? — спросил он.
    — Буквочки, что ль? — переспросила я, притворяясь крестьянкой из глухой провинции.
    — Прочти, поймешь, с кем нам приходится иметь дело, — посоветовал он, не обращая внимания на мой сарказм.
    Конгрессмен Том Танкредо приветствовал рейды, проведенные Службой иммиграции и натурализации вчера вечером в Денвере, Боулдере, Фэрвью и Вейле, в результате которых было задержано более тридцати нелегальных иммигрантов. «Это лишь первый шаг, но он дает понять, — прокомментировал Танкредо из Вашингтона, — что Колорадо — не тихая гавань для нелегальных иммигрантов из Мексики».
    Конгрессмен Танкредо, выдвигающий свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах от Республиканской партии, сегодня будет гостем в передаче Лоу Добса на канале Си-эн-эн. Речь пойдет о выдвинутом Танкредо плане, касающемся одиннадцати миллионов нелегальных иммигрантов, находящихся сейчас на территории Соединенных Штатов.
    Представитель мексиканского консульства в Денвере отметил: «Службой иммиграции и натурализации задержаны двадцать шесть граждан Мексики, имеющих работу и ранее не нарушавших закон. Правомерность каждого из этих задержаний в настоящее время проверяется».
    Притом что в одном только Денвере сейчас находится около пятидесяти тысяч граждан Мексики, представитель СИН опроверг утверждение, будто цель подобных рейдов — всего лишь создание видимости энергичных мер.
    — Без нас во всей этой стране колесики перестанут крутиться, — заметил Эстебан.
    Я уже собиралась вернуть ему газету, как вдруг заметила рекламное объявление: «Продается новая охотничья винтовка Торпа. Цена 750 долларов. „Смит-вессон“ для армии и полиции, калибр 9 мм в хор. сост. с боеприпасами. Цена 400 долларов. Торг уместен». Далее следовал адрес на Лайм-Килн-роуд в Фэрвью. Я аккуратно вырвала объявление и молча допила con leche.
    — Румынка, — шепнул он. — Не имеет ко мне никакого отношения. Совершенно другая организация.
    Девушка была бледная хорошенькая блондинка и, несмотря на ранний час, под кайфом.
    — Как она тут оказалась? — спросила я вслух.
    — Давайте выйдем на улицу. Сегодня не так уж холодно, — сказал Эстебан. Он усадил нас за чугунный столик на солнышке. Может, для декабря в Колорадо было не так уж и холодно, но я замерзла. Зубы стучали, руки, державшие кофейную чашку, дрожали.
    — Румыны и русские… — задумчиво начал Эстебан. — Я знаю, ты хотела работать гувернанткой, няней, Мария, но что-то сомневаюсь, что у тебя получится. Здесь требуются гувернантки из европейских стран. Как правило, женщины из Восточной Европы. Шериф Бригс привозит их прямо из Денвера. Он — тайный партнер в здешней компании «Превосходные няни и гувернантки»; думает, это большой секрет, но я-то все знаю. Идиот гребаный. Совсем не так умен, как притворяется.
    — Понятно, — сказала я. Мне стало неинтересно.
    — Платят гораздо лучше, чем за уборку помещений. Тут большой спрос на помощниц по работе с детьми. Присматривать за собственными отпрысками для здешних женщин — последнее дело. Жены больших шишек нанимают на постоянную работу гувернанток, остальным приходится присматривать самим. Черт, можно брать по двадцать баксов в час и более. Шикарная работа. — Он вдруг внимательно посмотрел на меня. — Нет. Забудь. Даже не пробуй. Ты и на русскую-то совсем непохожа. А у нас и так людей не хватает.
    Разумеется, я не стала ему объяснять, что немного говорю по-русски. Вместо этого я спросила:
    — А почему предпочитают именно русских?
    — Потому что женам нравится помыкать белыми цыпами, а мужья надеются их трахать — это одно другому не мешает. Знаешь, ты вовсе недурна, Мария, могу найти тебе такую работу, если захочешь. Постоянную. Придется делиться с управлением шерифа, но ты все равно сможешь зарабатывать по четыре-пять сотен в неделю.
    — Я вам уже говорила, я не шлюха.
    — Не шлюха, а высококлассная девушка по вызову. Поработай так годок-другой, накопишь на ресторанчик там, у себя в… откуда ты?
    — Из Мексики. Город Вальядолид, штат Юкатан.
    — В общем, не знаю, хочешь ты там жить или нет, но ты могла бы перебраться сюда. Обдумай это. Как бы то ни было, допивайте, хватит болтать, мы опаздываем.
    Анжела допила кофе, мы сели в «ренджровер».
    Может быть, пришло время спросить его о вмятине слева на капоте?
    — Отличная машина, — сказала я.
    — Моя гордость и отрада.
    — А что случилось с…
    — А, твою мать! — прервал меня Эстебан и резко затормозил. Сияя черным лаком, к нам подъехал огромный «кадиллак» шерифа Бригса. К своему удивлению, я заметила, что рука у меня дрожит. Его не было в списке подозреваемых, составленном Рики, но в его присутствии я почему-то нервничала.
    Автомобиль Бригса мигнул фарами.
    — Что ему от меня нужно? — простонал Эстебан, выключил двигатель и открыл окно.
    Шериф Бригс и Клейн, его худой, мерзкий на вид помощник, вышли из машины. Бригс сегодня был в форме шерифа. Черные высокие ботинки, темно-зеленые брюки, зеленая рубашка с приколотым к ней золотым значком, темно-зеленая ковбойская шляпа, черная кожаная куртка, дубинка, фонарь, пистолет. Особенно меня поразила шляпа. В голову пришло: mierde, я в Америке!
    Бригс оперся о дверцу у водительского сиденья, заглянул в окно и снял солнечные очки. Внимательно рассмотрел меня и Анжелу — мы сидели в глубине машины, — потом сосредоточился на Эстебане.
    — Ты как будто ужасно спешишь, — произнес Бригс.
    — Опаздываем, — ответил Эстебан.
    — Вот как! — Шериф Бригс встретился со мной взглядом и улыбнулся. — Доброе утро, мадам, — поздоровался он.
    — Доброе утро, шериф, — ответила я по-английски.
    — Как вам тут у нас, ведь у вас было время немного освоиться? — спросил Бригс.
    — Очень у вас красиво, — сказала я.
    — То-то и оно, то-то и оно, — согласился он.
    — Простите, шериф, но мне и в самом деле надо ехать. Сами понимаете, сегодня нам тяжело придется: стало меньше рабочих рук, — вмешался Эстебан.
    Бригс кивнул и поинтересовался:
    — Точно, чуть не забыл, скольких ты потерял?
    — Семерых, по-видимому, забрали в центр для интернированных в Денвере. Мой юрист надеется одну из них, Инес, вызволить сегодня под вечер: она помолвлена с американцем. Есть еще одна девица, Хуанита, Флора говорит, она беременна, так что ее, может быть, тоже удастся вытащить. Никого из мужчин, конечно, не отпустят. А это значит, у нас по-прежнему не хватает людей на Пёрл-стрит.
    Шериф Бригс обернулся к помощнику.
    — Неважно складываются обстоятельства для нашего друга Эстебана, — посетовал он.
    — Похоже на то, шериф, — подтвердил Клейн.
    — Не хватает людей для работы, — продолжал шериф Бригс, по-прежнему обращаясь к помощнику.
    — Но, шериф, разве не взяли вы город Субхан в Кувейте силами половины взвода? — сказал Клейн, явно слышавший эту историю пару сотен раз.
    — Конечно, взял, Эй-Джей, ведь хорошо известно: полвзвода американской морской пехоты способны справиться с любой задачей.
    — Аминь, — отозвался Клейн.
    — Однако вернемся к мексиканцам. На то, чтобы заменить в работе нескольких белых мужчин, нужна целая армия мексиканцев, разве я не прав, помощник? — осведомился Бригс.
    — По-моему, верно говорите, — поддержал помощник. — «От дворцов Монтесумы…»,[14] как в песне поется.
    — Вот уж правда, «от дворцов Монтесумы», — со смехом согласился шериф Бригс.
    Эстебан, кипевший от нетерпения, встрял в разговор:
    — Всегда приятно видеть вас, шериф Бригс, но сейчас мы очень опаздываем, а некоторым моим клиентам нужно подтвержде…
    Шериф Бригс перебил его:
    — Выйди из машины, Эстебан.
    — В чем дело-то?
    — Выйти из машины. Непонятно?
    Анжела стала расстегивать ремень безопасности.
    — Нет-нет, вы, дамочки, оставайтесь на местах, — сказал шериф Бригс.
    Эстебан вылез из машины. Помощник развернул его лицом к «ренджроверу» и велел положить руки на крышу.
    — Славный костюмчик для обезьяны, — сказал Клейн, и они с шерифом рассмеялись.
    — Слушайте, в чем дело-то? — возмутился Эстебан.
    — Заткнись, твою мать! — рявкнул шериф Бригс и ударил Эстебана дубинкой сзади по ногам.
    Тошнотворный звук удара дубинки о плоть.
    Эстебан упал лицом на асфальт, перевернулся.
    Шериф Бригс ударил его снова и еще два раза съездил по руке, которой тот пробовал закрыться.
    — Со мной нельзя так обращаться, я гражданин США! — закричал Эстебан.
    — В своем городе я делаю что мне будет угодно, — заявил шериф Бригс и ударил Эстебана ногой по голени. — Покажи ему, Эй-Джей.
    Клейн достал из кармана пластиковый пакет и бросил Эстебану на грудь.
    Я выпрямилась на сиденье, чтобы лучше видеть происходящее у машины.
    — Что это? — простонал Эстебан.
    — Это марихуана из Британской Колумбии, выращенная методом гребаной гидропоники, по пятьсот долларов за унцию, марка качества — четыре-двадцать.
    Эстебан попробовал подняться. Клейн вытащил пистолет и взял его на мушку. Мы с Эстебаном встретились взглядами. Он пристально смотрел на меня и не казался испуганным. Я ободряюще кивнула ему, надеясь, что он поймет это правильно.
    — Так в этом все дело? — спросил Эстебан.
    — Именно, — подтвердил шериф Бригс. — В этом все и дело. Мы договорились о кокаине из Мексики, а ты торгуешь и льдом, и метом, и марихуаной и везешь все это из гребаной Канады. Ты кем себя возомнил, amigo? Мы где, по-твоему, находимся? От меня ведь ничего не скроешь, Эстебан. Ничего. Я знаю все, что происходит в этом городе. Все, что пытаешься сделать ты или кто другой, мне, твою мать, прекрасно известно. Никогда не забывай об этом.
    Эстебан поднялся на ноги, потирая ушибленную руку.
    — Так это вы навели СИН? Чтобы меня достать? — спросил он.
    Шериф сплюнул.
    — Федералы нам о своих планах не докладывают. Ко мне рейд не имеет никакого отношения, — ответил он.
    Эстебан кивнул и на мгновение закрыл глаза. Подумал. Взглянул на шерифа и попытался улыбнуться:
    — Буду с вами откровенен, шериф. Насчет дури вы правы. Это была проверка рынка. Я привез первую небольшую партию на пробу. В качестве эксперимента. Я бы рассказал вам, если бы дело выгорело.
    — Сдается мне, что оно-таки выгорело, — сказал Бригс.
    — Похоже на то. Рискованная, однако, работа. Основную партию доставят завтра. В дальнейшем будут привозить раз в месяц. Пойдет лед и травка. С вашего одобрения, разумеется. Я как раз собирался поставить вас в известность, — быстро добавил Эстебан.
    — Нисколько не сомневаюсь, — отозвался Бригс.
    Эстебан старался держать себя в руках.
    — Могу показать бумаги. Мне скрывать нечего. Вкладываю капитал в тридцать косых, рассчитываю на прибыль в сотню. Это семьдесят чистыми. Могу предложить вам двадцать с этой и каждой последующей партии.
    Шериф Бригс кивнул и шлепнул себя дубинкой по ладони.
    — Тридцать пять, — сказал он.
    — Тридцать пять? Рискую-то я, — возразил Эстебан.
    — Тридцать пять к концу недели.
    — Это невозможно. Тут товара на месяц, потребуется несколько недель, чтобы все реализовать. Я ведь не кому попало, тщательно выбираю людей из определенной прослойки.
    Бригс с помощником переглянулись, и Клейн сильно ударил Эстебана дубинкой в пах.
    Тот попятился назад с широко расставленными ногами, ухватился за верх «ренджровера», согнулся и выложил на асфальт часть съеденного круассана и кофе.
    — Ты, наверно, не расслышал. Тридцать пять к концу недели, — мягко сказал Бригс.
    Эстебан застонал.
    Шериф Бригс кивнул помощнику.
    — Видишь, я же тебе говорил, тут не о чем волноваться. Ясно было, мы с ним договоримся, хоть сейчас и не самое время, — сообщил он Клейну и пошел к своей машине.
    — А как быть с четыре-двадцать? — спросил помощник.
    — Вот черт, чуть не забыл. Забирай дурь, наш старина Стив, конечно, возражать не будет. — Темные глаза шерифа Бригса сияли от удовольствия.
    Полицейские сели в машину и, погазовав немного на месте, укатили по Пёрл-стрит.
    Никто ничего не видел, кроме работников «Старбакса», но те знали, что лучше помалкивать.
    — И часто такое бывает? — шепотом спросила я.
    Анжела приложила палец к губам.
    — Ты об этом не волнуйся. Потом поговорим, — прошептала она в ответ.
    Эстебан молча сел в машину. Вытер лицо шелковым носовым платком, отдышался и завел мотор. На вид ему вроде бы не так уж здорово досталось, но я обратила внимание, что он держит руль только левой рукой. На Кубе, где нет машин с гидроусилителем руля или автоматической коробкой передач, он вообще не смог бы вести, но здесь как-то ухитрялся.
    Эстебан осторожно вел «ренджровер» по Пёрл-стрит и вскоре выехал на Олд-Боулдер-роуд.
    Олд-Боулдер-роуд. Черно-белые фотографии Рики. Телефонный звонок после моего дня рождения.
    — Оставлю вас на вершине, под гору сами пойдете, — тихо сказал Эстебан.
    Мы ехали мимо огромных домов, по мере приближения к вершине они становились все больше. Эстебан остановил машину в дорожном кармане под небольшой зеленой табличкой «Смотровая площадка». Обернувшись к нам, он дал Анжеле цепочку с ключами. На каждом висел кусочек картона с номером.
    — Анжела, вы сегодня работаете с Марией, покажи ей что и как, где в каждом доме причиндалы для уборки, и не забудь о сигнализации. — Эстебан перевел взгляд на меня. — Знаешь, что такое система сигнализации?
    Я не знала, он объяснил:
    — В каждом доме есть сигнализация, которую мы отключаем, когда входим, а уходя, включаем снова. Это очень просто. Поняла?
    — Конечно, — ответила я и подумала: чего тут не понять? Для работы системы требуется бесперебойное электроснабжение и быстрая реакция полиции, то есть то, чего в Гаване не было и нет.
    — Анжела, не забудь показать ей, каким клиентам нужна полная уборка, а каким только обработка поверхностей. Нет смысла тратить время на людей, которым не нужно то, что мы делаем.
    — Разумеется, — согласилась Анжела.
    — Так, выходите обе из машины, хочу кое-что показать Марии.
    Эстебан был мужчина крупный, мне же опыт подсказывал, что крупные дольше переживают унижение. Ведя нас от машины к просвету среди деревьев, он все еще тяжело дышал и потирал руку.
    — Ну, Мария, вот мы и пришли. — Он постарался улыбнуться. — Здесь будешь работать по утрам. Отсюда всю гору видно. Под нами резиденция Уотсона. Важный кинопродюсер. В его доме свои уборщицы, но я и у него бывал. Толкнул ему кокаин. Лично доставил. А тот дом на вершине за забором и весь в огнях — Тома Круза.
    — Того самого Тома Круза?
    — Того самого. Живет здесь примерно шесть месяцев в году, когда не снимается. Кажется, сестра его живет тут круглый год.
    — Я буду убираться в доме у Тома Круза?
    — Нет-нет. У него — свои уборщицы. Как я уже говорил, наши клиенты — светила помельче. Не Уотсоны и Крузы этого мира. Но вполне можете увидеть кое-кого из знаменитостей. Важно не подавать виду. Не реагировать. Они этого не любят. Делай вид, как будто тебя вообще нет. Что ты невидима. Никогда не смотри в глаза клиентам и первой не заговаривай. Говорить можно, только если тебя спросят. Поняла?
    — Si, Don Esteban.
    — Хорошо. — Ему понадобилось еще некоторое время, чтобы окончательно прийти в себя. — Вы, наверно, всё думаете об этой истории с шерифом?
    — Да, — тихо призналась я; Анжела промолчала.
    — Дело в том, что я гражданин США. — Он произнес это негромко, стараясь скрыть возмущение.
    Я кивнула.
    — Гражданин США, а если этот ублюдок попробует вломиться ко мне в дом, пристрелю его из карабина. Пристрелю. И ничего мне не будет. Не важно, полицейский он или нет. Герой войны или нет. Если без ордера, закон на моей стороне.
    Эстебан сел на плоский красный валун и промокнул платком лоб.
    — Мы, пожалуй, уже пойдем, — робко проговорила Анжела.
    — Нет-нет, подожди. Пусть Мария тут осмотрится. Оглядись вокруг, Мария.
    Я обвела взглядом окрестные леса и горы. Вершина за вершиной, они простирались на запад километров на пятьдесят.
    Итак, в конце концов я попала, куда хотела. Вот оно — место, где умер мой отец. Попробовала вызвать в себе какие-нибудь эмоции: злобу, сожаление, грусть, — ничего не вышло.
    — О чем ты думаешь, Мария? — спросил Эстебан.
    — Красивые здесь места, — ответила я.
    — Все это когда-то были мексиканские земли. Сто пятьдесят лет назад. Мексика. Наша родина. Украденная американцами, которые об этом даже не подозревают. Они своей истории не знают. Мы пригласили их в страну, а когда им запретили иметь рабов, они напали на нас. Как изменник в материнском доме. Как неблагодарная собака.
    Лицо у него покраснело. На лице выступил обильный пот. Я даже испугалась, уж не начинается ли у него сердечный приступ. В глазах стояли слезы.
    — Мексика. Отсюда и до самого Тихого океана. А этот гребаный сукин сын… — пробормотал он и заплакал.
    — Ну, пошли, — шепнула мне Анжела.
    Мы оставили его одного. Я попрощалась, но Эстебан, кажется, не слышал.
    Пройдя мимо огромного особняка Уотсона, мы вошли в соседний дом. Анжела вставила ключ в замочную скважину и показала мне, как отключается система сигнализации.
    Работы в этом доме было немного: лишь протереть пыль да пропылесосить ковры.
    В следующем — то же самое.
    Я ожидала увидеть роскошные дворцы, но в тех домах, где мы убирались, никакой роскоши не было. Такого же размера особняки есть у нас в Гаване, в районе Ведадо, они принадлежат высокопоставленным партийным функционерам. Только на Кубе, разумеется, нет таких потрясающих видов на горы.
    Работа казалась несложной. Первые три дома пустовали, уборка в них заняла совсем немного времени. Единственным поводом для волнения оказалась дохлая мышь в раковине. Следующий дом оказался обитаемым. Хозяйка, актриса, правда, нам не показалась: во время уборки она в подвале занималась на тренажере, бежала по движущейся дорожке. Мы собрали раскиданную одежду, запустили посудомоечную машину, убрались в комнате, где она проводила большую часть дня, аккуратно расставили в огромном холодильнике диетические коктейли и картонные коробки с сигаретами.
    И тут меня ждал сюрприз: мы вошли в тот самый дом, в котором я работала с Пако накануне вечером, с ретро-футуристическими причудами и обилием кривых линий. Минималистическая мебель, низенькая кожаная софа, неудобные высокие стулья, сидя на которых упираешься носом в собственные колени, светильники из нержавеющей стали, в гостиной стол из черного дерева. Огромные окна в восточной стене выходили на Олд-Боулдер-роуд, а в западной — на Скалистые горы. При свете дня дом выглядел лучше, чем вечером. Анжела показала мне, как войти и отключить сигнализацию. Код оставался тот же, что был назначен изготовителем — 9999. Джек Тайрон на кухне читал газету. Перед ним стояла коробка кукурузных хлопьев «Фростид» и кофейник с кофе, приготовленным из пережаренных, как я поняла по запаху еще в прихожей, зерен. На стойке красовалась уже другая ваза с фруктами, среди которых нашлись и киви — можно будет снова поживиться.
    Я рассмотрела Джека при свете дня. Вспомнились заметки Рики и анекдот о наклейке на бампере, услышанный на вечеринке. Тридцать один год, родился в Денвере (штат Колорадо), голливудский актер, имеет довольно неплохое алиби на ночь гибели отца — находился в тысяче шестистах километрах от Фэрвью, в Лос-Анджелесе, но пока не поговорю с ним, из числа подозреваемых его исключать нельзя.
    — Надо, наверно, поздороваться? — шепнула я Анжеле.
    Она отрицательно покачала головой. Мы сняли куртки, нашли все, что нужно для работы, и стали убираться. Я протирала пыль, Анжела орудовала пылесосом.
    — Доврое утво, дамы, — поприветствовал нас Джек с полным ртом, пытаясь одновременно унести газету, кофе и тарелку с хлопьями в гостиную и при этом ничего не уронить.
    — Доброе утро, сеньор Тайрон, — отозвалась Анжела.
    Выглядел он лучше, чем вчера. Да что там скрывать, это был просто красавец, если вам нравятся бледные светловолосые американцы спортивного телосложения. Как ни странно, выяснилось, что мне они ужасно нравятся.
    «Эти вскормленные на кукурузе западные мальчики», — сказал как-то Рики, и сейчас я поняла, что он имел в виду. Джек был бледен, но даже и до утреннего душа излучал здоровье и силу — тело его было словно выточено из мрамора. Округлый подбородок отнюдь не говорил о слабости, волосы привлекательно взъерошены, а голубые глаза по цвету напоминали скорее кишащее меч-рыбами море под Сантьяго, чем грязную Гаванскую бухту. Теперь эти голубые глаза смотрели на нас с улыбкой.
    — Можете заняться делом, дамы, Пол вчера опрокинул бутылку на персидский ковер. Тут уже пытались его отчистить, наутро я его тер и «Пледжем», и «Окси», но пятно как было, так и осталось.
    Мы с Анжелой стали рассматривать поврежденное место. К вчерашним разводам усилиями Джека добавилось еще и желтое пятно от взаимодействия химии с шерстью. Ковер был безнадежно испорчен.
    Пока Анжела объясняла суть необратимых последствий, я унесла пылесос на второй этаж, но прежде чем его включить, пришлось минут двадцать собирать разбросанную по полу одежду и остатки вчерашнего ужина.
    Накануне я сюда не заходила. По-видимому, именно тут личность Тайрона обнаруживала себя в полной мере. По стенам висели киноафиши и фотографии из фильмов. Вероятно, он действительно был восходящей звездой, но я впервые встретила его имя только в заметках Рики. Видела один или два фильма с его участием, но Тайрон в них не запомнился. Судя по фотографиям, он снимался в «Мистере и миссис Смит» с Брэдом Питтом и Анджелиной Джоли и в фильме «Миссия невыполнима-3» с Томом Крузом, однако в настолько незначительных ролях, что на афишах его имя не фигурировало.
    В спальне висело несколько его фотопортретов, призы и гигантское, подписанное и взятое в рамку изображение двоих похожих друг на друга мужчин в космических костюмах, которые, казалось, прилипли к телу.
    Я внимательно рассмотрела награды.
    «Лучший из новичков телеэкрана-1999», «Лучший новый талант кинофестиваля „Сандэнс“-1998», «Подающему надежды в шоубизнесе-2000».
    Все эти призы были давние, и я подумала, что на них его карьера и остановилась.
    Ванная на втором этаже была увешана зеркалами, на полках теснились средства для ухода за волосами в таком количестве, что впору парикмахерскую открывать. Даже жены кубинских партийных функционеров не уделяли такого внимания своей внешности.
    Я как раз с восторгом нюхала крем для кожи «Сливовый остров», как вдруг в зеркале увидела у себя за спиной хозяина дома.
    Он ухмылялся:
    — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты вспоминаешь ту песню Карли Саймон, да?
    — Простите, — пролепетала я, закрывая баночку крышкой.
    — Ну Карли Саймон, помнишь?.. Песня Уоррена Битти. Да ладно, знаешь, не волнуйся ты так. Гм… тебя как зовут?
    — Мария.
    — Мария, я встретил девушку по имени Мария, — пропел он баритоном.
    Этой песни я тоже не знала, но, поощряя его, улыбнулась.
    — Я тебя раньше не видел, ты когда устроилась? — спросил он.
    — Вчера была тут вечером, — призналась я.
    — О господи, правда? Застала меня в мерзком состоянии. Мне очень стыдно. Честно тебе говорю, я вовсе не такая задница…
    — Да нет, вы были со мной очень вежливы, — успокоила его я.
    — Вежлив? Гм… Ну конечно, вежлив. Слушай, ты не против, я зубы почищу? А то Пол должен зайти с минуты на минуту.
    Я пошла убирать постель, а он стал чистить зубы.
    — Что думаешь об этой старой обители? — спросил он с полным ртом пены.
    — Очень милая.
    — Точно, и мне тоже нравится. Живу тут в лыжный сезон уже много лет. Остальное время в Лос-Анджелесе. Теперь понимаешь, откуда эти портреты. Не хочу, чтоб у тебя насчет этого были сомнения. Я — не псих. То есть на лбу ведь у человека не написано. Это Вероника Лейк в кофейной лавке. А там Натали Портман идет по улице.
    Я не могла понять, о чем он говорит.
    Он это заметил, сплюнул пену и утерся полотенцем.
    — Фотопортреты. На стене. Когда снимаюсь, я этот дом сдаю. Никогда не знаешь, кто тут поселится. А вдруг директор по кастингу с какой-нибудь киностудии?.. Вот и вешаешь портреты — пусть знают, какие у тебя ценные связи. От связей у нас тут зависит буквально все. И только процентов на пять от таланта.
    — Si. Связи. Вы, скажем, знакомитесь со мной. А у меня кузина, Сальма Хайек, ищет себе звезду-партнера для съемок, — выдала я.
    Он выпучил глаза, а я, не успев сочинить дальше, выдала себя улыбкой. Поняв, что я шучу, он расхохотался. Приятный, заразительный смех заполнил комнату.
    — У-ух, вот это здорово! С тобой, сразу видно, надо держать ухо востро. Ты откуда?
    — Из Юкатана.
    — Юкатан, гм, это где-то там… гм, в Центральной Америке. Так мне кажется. Правильно?
    — Нельзя сказать, что вы очень сильны в географии, — заметила я.
    — Бог ты мой, совсем я тебя разочаровал! Это освежает. В Лос-Анджелесе горничная мои лобковые на интернет-аукционе продавала.
    Я не знала, что такое «лобковые» и интернет-аукцион, но по морщинкам у него вокруг глаз догадалась, что он сказал что-то смешное, и улыбнулась.
    — Срубила сотню баксов. Немного, конечно. Мне пришлось и самому два раза вступить в игру, чтобы поднять цену. — Он прислонился к стене и покачал головой. — Сумасшедший бизнес. Просто сумасшедший. Я бы такое мог тебе порассказать! Но не буду, я знаю парня, на которого ты работаешь, гм… этого с бородой, который тебе передохнуть не дает.
    — Эстебан.
    — Точно, Эстебан. Пол говорит, он может достать нам чуть ли не что угод… ну да ладно. Есть время выслушать одну короткую историю?
    — Si, señor.
    — Зови меня Джеком, пожалуйста.
    — Si, señor Джек.
    — Просто Джек… Так вот, снимался я с Крузом в «Миссия невыполнима-три». Роль на две странички. Он меня, может, и не помнит. Заезжал сюда год назад, а к себе ни фига не приглашал, извини за мой французский. Гребаная Кидман и то там бывала, а они с Кэти — как материя и антиматерия… Ты, может, не в курсе: Николь Кидман — это его бывшая, а сейчас он женат на Кэти Холмс… Что-то я сбился… А, да. Мне ребята на съемках рассказали: у него в жилом автоприцепе специальный шредер стоит, Круз все измельчает, сжигает до золы, понимаешь, чтоб никто не мог порыться у него в шмотках и продать находки в сети. Как тебе такое? Ну не параноик, а?.. — Тут Джек помрачнел. — Не стоило рассказывать, да?
    — Хорошая история. Том Круз очень знаменит, — сказала я, намеренно коверкая английские слова сильнее, чем это получается у меня непреднамеренно. Пусть он лучше меня недооценивает.
    Джек вздохнул и нахмурился еще больше.
    Внизу у парадной двери зазвонил колокольчик.
    — Идет мозг всей операции, — пояснил он. — Мне пора. Рад был познакомиться.
    — И я тоже, сеньор.
    Я закончила уборку и спустилась в холл, там Пол, которого я видела вчера вечером, с нетерпением ждал Джека. Пол Юкилис. Фигурировал в заметках Рики: тридцать девять лет, родился в Остине, штат Техас, окончил престижный университет на востоке, импресарио Джека, алиби на ночь гибели отца нет, отсюда его статус подозреваемого номер один или два.
    Пол был в яркой красной рубахе, черных шортах и сандалиях, на лбу красовались желтые солнцезащитные очки. Казалось, оделся для похода на гаванский пляж, а не для поездки в городок среди гор Колорадо. Почему-то видеть его в таком наряде мне было неприятно.
    — Ты кто такая? — Как и Джек, он не помнил, что происходило тут десять часов назад.
    — Мария, я новенькая. Работаю на Эстебана.
    — Новенькая. Не люблю новеньких, — сказал Пол.
    Появился Джек, тоже в шортах и с какой-то ракеткой.
    — Все в сборе? — спросил Джек.
    Пол вздохнул и пожаловался:
    — Ненавижу гребаный сквош. Когда соберемся на лыжах? Разве мы не в Колорадо? Где ваш гребаный снег?
    Джек рассмеялся.
    — На лыжах? — переспросил он. — На лыжах, говоришь? Теперь люди до сорока лет на лыжах не катаются, старик. — Он обернулся ко мне. — На сноуборде пробовала когда-нибудь, Мария? Обалденное удовольствие!
    — Нет, сеньор.
    Джек шутливо ударил Юкилиса кулаком в плечо:
    — В общем, это твой прокол, чувак. Круз сам себе делает гребаный снег. Устрой так, чтобы нас пригласили к нему — сможем кататься весь день.
    — Да я стараюсь, старина, стараюсь, — сказал Пол.
    — Приложи побольше усилий. Дэвид Бэкхем приедет на выходные. Вот человек — его по всему миру знают и любят. Я как раз рассказывал Марии, какие мы с мистером Крузом друзья. Не подведи меня, брат.
    Пол снова осмотрел меня.
    — И давно работаешь на Эстебана? — спросил он.
    — Со вчерашнего вечера.
    — Со вчерашнего? — хмыкнул Пол.
    — Ну да, ты что, газету сегодня не читал, Пол? Похоже, наш старый друг Эстебан теперь немало народу возьмет на работу, — сообщил Джек.
    — О чем это ты? — не понял Пол.
    — Прочитал в «Фэрвью пост». Мария просто чудом не попала в сети. — Джек весело мне подмигнул.
    — Понятия не имею, о чем это ты бормочешь, — проворчал Пол.
    — Ну, как обычно, твою мать, — буркнул Джек, махнул рукой, послал воздушные поцелуи нам с Анжелой и вышел с Полом из дому.
    Как только они вышли, Анжела позвала меня:
    — Мария, умеешь хранить секреты?
    — Дай-ка угадаю: ты влюбилась в сеньора Джека?
    — В сеньора Тайрона? Нет. Тысячу раз нет, он такой худой, и потом все эти зеркала кругом… Видела на стенах в спальне его портреты? Он ненормальный.
    — Ладно, в чем секрет-то?
    — Я бы раньше тебе сказала, но хотела убедиться, что тебе можно доверять.
    «И поскольку я так хорошо пропылесосила ковры, ты решила, что можно?» — подумала я, но вслух этого не сказала.
    — Ну, что? — прошептала я.
    — Сегодня вечером вернемся в мотель, оттуда уедем в Лос-Анджелес. Хватит Эстебану нас дурачить, платить гроши. Федералы дышат в затылок, пора валить отсюда. Найдем себе хорошую работу в Лос-Анджелесе. Лучше, чем здесь. И не придется работать на этого жирного жулика.
    Так вот к чему были эти странные взгляды!
    — А кто едет? — спросила я.
    — Я, Анна, Луиза, Виктор, Жозефина. Можем и тебя взять, если хочешь, — предложила Анжела.
    — В Лос-Анджелес?
    — Si, просто исчезнем, и все. У Виктора там кузины. Он сможет достать нам карты соцобеспечения, водительские удостоверения, хорошую работу. И без всяких посредников.
    — Я подумаю, — сказала я.
    — Нечего думать. Ты еще настоящую зиму не видела. В январе и феврале придется ходить на эту гору по снегу и льду. А в Лос-Анджелесе снега не бывает.
    — Я подумаю, — повторила я.
    — Нет-нет-нет, нам нужно знать твое решение сейчас.
    — Тогда — нет.
    Она с удивлением уставилась на меня:
    — Давай позвоню Луизе, скажу, что ты едешь. Поехали, не пожалеешь.
    — Нет. Не звони. Слушай, Анжела, я пока не хочу ехать. Мы только сюда добрались, мне многое надо сделать. — Слова вырвались сами собой, я поздно поняла, что сболтнула лишнее.
    — Что сделать? — удивилась она.
    Так, надо срочно сменить тему.
    — Ничего. Забудь. Слушай, лучше спроси Франсиско. Он точно поедет, особенно если пообещать хороший заработок.
    — Так вы с Франсиско не вместе?
    — Конечно, нет.
    — Тогда спрошу его.
    — Спроси-спроси.
    Анжела поджала губы и вернулась к мешкам для мусора, а я выбрала баллон с аэрозолем для полировки мебели. В окно гостиной было видно, как машина, в которой сидели Джек и Пол, задним ходом выезжает на улицу.
    Многое надо сделать, подумала я.
    Многое надо сделать.

Глава 8

Автосервис
    В тринадцать лет я победила в поэтическом конкурсе юных поэтов, выиграла приз доктора Эрнесто Гевары. К участию допускались дети до шестнадцати лет, но было еще и негласное условие: из семей членов партии. Призом была поездка в Санкт-Петербург в Пушкинскую школу, где преподавали практику стихосложения. Стихотворение у меня получилось не очень хорошее, в нем говорилось об огоньках в Гаванской бухте тихой январской ночью. Я представила себе события, свидетелями которых бухта стала на протяжении последних пятисот лет, и описала их. Метафоры были слабоваты, образы — ребяческие, а удачные места перекликались с прочитанным у Хосе Марти и Гарсии Лорки. Неважное вышло стихотворение, но мой папа хорошо ориентировался в ситуации. Он изменил название с «Ночь в бухте» на «Время быть либо волной, либо частицей» и добавил строчку о квантовой физике. Дело было в начале девяностых годов. На Кубе начинались перемены. Обрывались наши связи с Россией, в Америке избрали нового президента, и некоторое, хоть и недолгое, время все казалось возможным. Для нас наступила не то чтобы Пражская весна, скорее ее слабое подобие. Мое стихотворение привело жюри в восторг. Я выиграла приз и на торжественной церемонии в театре Карла Маркса получила медаль из рук Вильмы Эспин, жены Рауля Кастро. В Петербург, разумеется, я не полетела. Поездка все откладывалась и откладывалась, а уж когда отец стал невозвращенцем, о ней все благополучно забыли. После этого стихов я больше не писала. Однако вся эта история не к тому, чтобы поведать о моей несостоявшейся литературной карьере, или злодеяниях партии, или хитром папе, нет, все это к тому, как много зависит от названия. Стихотворение с названием «Ночь в бухте» никогда бы никаких призов не завоевало, но «Время быть либо волной, либо частицей» в те времена звучало очень круто. Как говорил папа, людям надо дать то, что они хотят, а не то, что им нужно. Надо менять себя, приспосабливаясь к обстоятельствам. Тайный детектив должен пользоваться всеми имеющимися возможностями.
    Как и многие актеры, я начала с одежды. Ее я приобрела в Мехико. Дорогой на вид темносерый костюм: очень узкая прямая юбка, легкий, хорошо скроенный жакет, белая блузка, черные чулки, черные лакированные туфли на высоких каблуках, черная, под «Гуччи», сумочка без ручек. С жакетом пришлось повозиться, поскольку он, вышвырнутый в пустыне из рюкзачка, валялся в пыли, пока я убивала тех двоих.
    У меня был костюм, у меня была легенда, у меня была визитная карточка.
    Мой голос был не мой голос. Мое лицо было не мое лицо. Красные губы, темные глаза и неестественного оттенка кожа, покрытая толстым слоем популярного в этих местах тонального крема «цвета загара». Это из-за него скелетоподобные женщины города Фэрвью походили на жертв недавней ядерной катастрофы.
    С волосами ничего особенного мне сделать не удалось, нанесла на них гель, чтобы казались пышнее. Я приняла позу американской деловой женщины, скрестила ноги и расслабилась, хладнокровно разглядывая глянцевые журналы в приемной.
    Мэрилин, секретарша, симпатичная блондинка лет сорока с небольшим, наконец доложила обо мне:
    — Мисс Мартинес из Северной страховой компании.
    Я вошла в кабинет.
    — Мисс Мартинес, — не вставая, произнес в качестве приветствия сидевший за столом мужчина.
    — Мистер Джексон, — ответила я с улыбкой и подала ему карточку с выдуманным именем и номером сотового телефона.
    — Я очень занят. В чем состоит ваше дело? — спросил он, взял карточку, изготовленную для меня Рики, смял и бросил в мусорную корзину.
    — Следующей бумагой, которую я собираюсь вам вручить, будет вызов в суд; надеюсь, с ним вы поступите более благоразумно, — любезно сказала я.
    Мне было досадно, но в душе я благодарила Джексона за возможность войти в роль сразу, без предварительной болтовни.
    — Вы не имеете права! Вы же не полицейский, — заявил он, однако голос его чуть дрожал.
    — Разве? — Я посмотрела на него так, что он понял: мне все известно. Обо всех аферах, которые он провернул за последние пять лет. Тут преступил закон, там подсунул фальшивые счета. Нет на свете станции техобслуживания, которая хоть раз не ввела бы в заблуждение страховую компанию, и станция на Пёрл-стрит в Фэрвью, конечно, была ничем не лучше других.
    Он сморщился, открыл и закрыл рот, как подыхающая водяная черепаха.
    Я откинулась на спинку стула. Молчала. Наблюдала.
    В телевизионных новостях нам рассказывают, что все американцы — жирные капиталисты, но в Колорадо это, безусловно, не так. Трофейные жены на Пёрл-стрит, голливудские типы, вкалывающие мексиканцы, ночующие в мотеле на горе Потная Спина — все поджарые. Мистер Джексон тоже был худ. На вид лет пятидесяти пяти, но подтянутый. Худые руки, выступающее адамово яблоко, крашеные черные волосы и мертвые, иссиня-черные глаза-бусины. Как у чучела. Я подумала, может, он из тех, кто сидит на голодной диете в надежде прожить подольше.
    И было в нем что-то, выдававшее неуверенность в себе.
    Капли пота на висках. Едва заметное дрожание губ.
    Меня это угнетало. Неужели тут каждый скрывает какую-то тайну? Неужели все врут? Неудивительно, что у полицейских с годами портится характер. Послужишь лет десять, и уж без мачете не пробиться сквозь футляр цинизма, окружающий человека.
    Смотреть ему в лицо мне было невыносимо, поэтому я стала разглядывать одежду. Можно подумать, он дальтоник. Бежевая сорочка, малиновые брюки, ярко-красный галстук с рисунком в виде какого-то гребня. Потом осмотрела кабинет. Хозяин, видимо, свихнулся на аккуратности. По стенам несколько пейзажей. Стол абсолютно пуст. Телефон. Фотографии жены и четверых детей. Длинная софа, на которой он, наверно, трахается с Мэрилин.
    В окне за спиной Джексона я видела, как вдалеке едут вверх над склоном пустые сиденья подъемника. Пустые оттого, что сейчас мало снега, решила я. Некоторое время смотрела на них.
    Молчание, как я и думала, сделало свое дело, он раскололся.
    Люди, и особенно люди, занимающиеся коммерцией, не выносят тишины. Она напоминает им о бесконечно большой прибыли, которую они упустят после смерти.
    Он выудил карточку из мусорной корзины.
    — Инес Мартинес, Северная страховая, — медленно прочел он. Я кивнула. — Чем могу служить, мисс Мартинес?
    — Я расследую мошенничество, связанное со страховым случаем, — начала я. — Мне кажется, вы понимаете, о чем я говорю.
    Он побледнел и подсунул под себя руки, чтобы я не видела, как они трясутся. Господи, этот тип у нас в подвале, в помещении для допросов, продержался бы ровно тридцать секунд.
    — Я… я понятия не имею, что вы имеете в виду, — пролепетал он.
    — Мистер Джексон, позвольте вас успокоить. Дело, которым я занята, никоим образом не бросает тени на вашу станцию или выполняемую вами работу.
    Слишком заметный вздох облегчения. Попался, голубчик! Тебе бы на сцене подвизаться, для кино ты уже староват, а для театра в самый раз. Вот там бы такое лицо оказалось кстати.
    — Так вы к нам не с проверкой? И правда, что нас проверять-то? У нас тут все очень строго. Такого рода вещи нам незнако… То есть мы не… Я хочу сказать, мы всегда следуем высочайшим стандартам… — Он сбился и замолчал.
    — Мистер Джексон, перед нашей компанией ваша станция чиста, поэтому позвольте мне еще раз напомнить, что мой визит не имеет никакого отношения к вам или работе, которую вы для нас выполнили.
    Он улыбнулся, осмелел, улыбка стала шире, и я поняла, что момент настал — сейчас от испытанного облегчения эндорфины выделялись у него в мозгу в наибольших количествах.
    — А дело у меня вот какое: мой руководитель, глава отдела по расследованию мошенничеств, знал, что я буду проездом в Денвере и просил меня заехать к вам, попросить об одолжении.
    — Разумеется, чем могу помочь? — оживился он.
    — Как вам известно, к мошенничеству чаще всего прибегают при страховании повреждений, полученных самим пострадавшим, но иногда и в случаях, когда страховка покрывает большинство возможных рисков. Это ситуация необычная, но тем не менее такое бывает.
    — Ну да, наверно. — Мистер Джексон улыбнулся, но на висках снова выступил пот.
    — Обычно риск окупается, если только застраховаться дважды или трижды. В разных страховых компаниях, естественно.
    Мистер Джексон с энтузиазмом подтвердил:
    — Господи, да, я вас понимаю! Кто-то попал в аварию. Мы выполнили работу, а он получил страховку более чем от одной страховой компании. Ведь вы об этом говорите?
    — Именно.
    — Следовательно, как вы и упомянули, это, гм… не говорит о недостатках в нашей работе. Мы бы, гм-м… мы…
    — Не имеете прямого отношения.
    — Да, именно. Не имеем прямого отношения. В самую точку. Итак, что я могу для вас сделать?
    — Поскольку расследование не закончено, я не вправе посвящать вас в подробности дела.
    — Разумеется, разумеется.
    — Но мне нужны ваши отчеты за последнюю неделю мая.
    — Этого года? За май две тысячи седьмого?
    — Да.
    — Ради бога. Подождите, пожалуйста.
    Он нажал кнопку переговорного устройства на столе:
    — Мэрилин, не могли бы вы принести мне отчеты за май, красная книга. Да, красная.
    Секретарша принесла красную книгу с официальными отчетами, наверняка не ту, в которой указывалось, что сколько стоит на самом деле. Я стала просматривать записи.
    Под номерами двадцать семь и двадцать восемь значились имена, фигурировавшие в заметках Рики. Я вернула книгу.
    Работы оказалось на две минуты. Две тысячи миль. Двое убитых.
    — И все? — спросил он.
    Да, все. Мэрилин проводила меня до двери.
    На Пёрл-стрит было многолюдно. Зомбированные perras в сапогах на высоких каблуках, бородатые мужчины в сандалиях и рваных джинсах. Духи «Перцовый аэрозоль». Крем после бритья «Горчичный газ».
    Я стала выходить из роли. Поникли плечи. Расслабилось лицо.
    — Мисс Мартинес!
    Я обернулась. Мэрилин.
    — Да.
    — Мистер Джексон припомнил кое-какие детали, они могут оказаться полезными.
    Снова кабинет. Глаза чучела. Софа, на которой они трахаются. Пустой подъемник на горнолыжном склоне. У Джексона бурчит в животе.
    — Да?
    — Послушайте, не знаю, важно это или нет…
    — Я вся внимание.
    Он кашлянул и, понизив голос, произнес:
    — Короче, может, это и не важно, но о наших записях на конец мая уже два раза спрашивали.
    — В самом деле?
    — Именно так.
    — А вы не могли бы описать…
    — Один из них испаноязычный репортер из Денвера, это было несколько недель назад, кажется, он разговаривал с одним из наших механиков.
    Рики.
    — А кто другой?
    — Шериф Бригс.

    Солнце уходило за горы, небо на прощание махало желтыми ладонями над оранжевым панцирем черепахи.
    Анжела пристально глядела на меня. Отблески заката легли на ее лицо подобно лепесткам лотоса.
    — Не в том дело, что Эстебан платит дерьмовые деньги и вообще ненадежен. Он пьет, торгует наркотиками, и потом — у него пистолет.
    Пако тупо посмотрел на меня усталыми глазами:
    — Что ты собираешься делать, Мария?
    Я и сама до смерти устала. Мне не хотелось ничего обсуждать.
    — Остаюсь, — просто сказала я.
    За окном послышался гудок микроавтобуса. Луиза открыла дверцу и помахала нам рукой: поторапливайтесь. Я махнула в ответ.
    — А мне что делать? Я не знаю, — растерянно произнес Пако.
    — Поехали с нами. — Анжела прикоснулась к его руке.
    — Хуало и почти вся моя команда в другом мотеле, на шоссе Ай-семьдесят, кое-кто в Денвере, вы их сможете взять? — спросил Пако.
    Анжела отрицательно покачала головой.
    — У нас только два места. Поехали с нами, Франсиско. Поехали, ты нам нужен, в Лос-Анджелесе все будет лучше, чем здесь, пожалуйста, поедем, — настаивала Анжела.
    Меня она так не упрашивала. Он ей нравился. Она — девушка благоразумная. В самый раз для него.
    — Послушай, что она тебе говорит. Поехал бы ты с ними, Пако, в Лос-Анджелесе будет больше возможностей, — заговорила я.
    — Но Эстебан столько всего для нас сделал, — неуверенно возразил он.
    — Да пошел он! — выругалась Анжела.
    Снова просигналил «фольксваген».
    — Хватит вам время тянуть! — крикнул кто-то.
    — Ну? — спросила Анжела.
    — Сколько до Лос-Анджелеса?
    Анжела пожала плечами:
    — До Лос-Анджелеса? По-моему, он по ту сторону гор. Несколько часов езды. Недалеко. Не очень далеко.
    — У вас есть карта? — спросил Пако.
    Анжела стала терять терпение.
    — Не знаю. Лос-Анджелес большой. Езжай на запад, мимо не проедешь, — с нотками раздражения ответила она.
    Пако взглянул на меня. Убедить его нелегко, может быть, невозможно, но я все-таки попробовала.
    — Франсиско, друг мой, брат, ты не думай, что должен оставаться здесь из-за меня. Я в состоянии позаботиться о себе сама, — сказала я на литературном испанском.
    Он ухмыльнулся:
    — Мария, я и сам это понимаю. Но мы многое пережили вместе, и без тебя я не хочу никуда ехать. — И он отвернулся к стоянке, чтобы скрыть неловкость.
    — Ты бы гораздо больше заработал в Лос-Анджелесе. — Я попробовала задеть в нем меркантильные струны.
    — Ты тоже.
    Анжела плюнула.
    — Да вы оба ненормальные, — пробормотала она. — Ну же, мне ваш ответ нужен.
    — Я не еду, — сказала я.
    — Я тоже, — подхватил Пако.
    Анжела мрачно кивнула:
    — Что ж, дело ваше.
    Я обняла ее и расцеловала в обе щеки. Потом она обнялась с Пако и побежала к микроавтобусу; Луиза помогла ей забраться внутрь.
    Они помахали нам на прощание и, сигналя и мигая фарами, выехали со стоянки, как будто уезжали на ярмарку. Впрочем, я бы тоже веселилась, выбравшись из этого поганого города.
    Уехали они вовремя. Прошло двадцать минут, и на стоянку въехал «ренджровер» Эстебана.
    Мы с Пако отправились на кухню. Кто-то из оставшихся холуев Эстебана, видимо, рассказал ему о случившемся, потому что вскоре послышались его вопли. Он бегал из комнаты в комнату, желая понять, кто уехал. Обнаружив нас на кухне, он не успокоился, а только еще сильнее разозлился.
    — Не захотели взять вас с собой? В чем дело-то было, вашу мать? — заорал он.
    — Выбирайте выражения в присутствии дамы, — ледяным голосом произнес Пако.
    Эстебан фыркнул, испепелил нас взглядом и ушел, не сказав ни слова.
    — Что на ужин? — спросил Пако.
    — Что-нибудь приготовлю, — сказала я, ужасно довольная, что снова есть для кого готовить. Для мужчины.
    Нашла в морозилке кусок вырезки, пожарила ее с чесноком на оливковом масле.
    За окном Эстебан как ребенок выкрикивал обвинения, но мы не обращали на него внимания. В другой сковородке я пожарила тыкву с бананами. Пако поставил вариться рис.
    Он очистил мне два киви и апельсин. Сок тек у него по пальцам, мне вдруг захотелось, чтобы он покормил меня этими фруктами своими перепачканными соком руками. Челка упала ему на лицо, от него пахло сосной и солнцем.
    Я достала из холодильника пиво, приложила бутылку себе ко лбу и велела ему садиться за стол.
    В мотеле проживало еще человек двадцать, в большинстве — работники Эстебана, но он, успокоившись, почему-то пришел именно к нам.
    Принес бутылку текилы и три стакана.
    — Прошу прощения, — извинился он, увидев, что мы едим.
    — Берите стул, — предложил Пако.
    — Присоединяйтесь, — поддержала я.
    Отдала ему половину своей порции вырезки, риса и кукурузной лепешки. Он разлил по стаканам текилу.
    — Ваше здоровье, — пробормотал он.
    Мы выпили, и Эстебан разлил снова.
    — Закусите чем-нибудь, — посоветовала я.
    Он закусил.
    — Неплохо, — заметил он.
    — Как вы после утренней истории? — поинтересовалась я.
    Эстебан крякнул и коротко пересказал Пако сегодняшний эпизод с шерифом, причем свою роль в нем основательно приукрасил, так что она приобрела даже отчасти героический характер.
    — У шерифа, мне кажется, тут большая власть, — заметила я.
    — Его можешь не опасаться. Он у меня во где! — И Эстебан показал кулак. — Он, дурак, замахивается на многое, а у самого мозги коровьи.
    — Ребята говорили, он на войне был. В Ираке, — заметил Пако.
    — Нет-нет, не на этой, на первой. В морской пехоте служил. Он был в Кувейте. Не на этой. — Эстебан пренебрежительно хмыкнул.
    Я вдруг поймала себя на том, что говорю вслух:
    — Страшный человек.
    Шериф действительно внушал мне страх. Зачем он побывал на станции техобслуживания? Что ему до дорожного происшествия, в котором погиб мой отец? Или Рики что-то упустил?
    — Не беспокойся, зайчишка. Он — ничто. Были бы мы с ним в Мексике, я бы его разделал, но здесь… — Эстебан презрительно махнул рукой.
    — Похоже, этот пострел везде поспел, — произнесла я и тут же выругала себя, зачем распускаю язык.
    Эстебан взглянул на меня, отпил текилы и слегка прищурился. Даже Пако посмотрел как-то странно.
    Хватит болтать.
    Я изобразила смирение и занялась едой. Смотрела к себе в тарелку. Они заговорили о соккере, я не слушала. Эстебан пил в два раза больше нас и ел с аппетитом. Ненадолго оторвавшись от еды, он хлопнул по столу ладонью и решил вернуться к прежней теме:
    — Нет, пусть он тебя не беспокоит. Он считает себя игроком. Думает, будто всем заправляет в этом городе. Если правду сказать, на самом деле это я; я здесь всем заправляю. Он не знает и половины того, что тут творится. И половины. Говноед, он когда-нибудь свое получит, увидишь. Вот увидишь.
    Глаза потемнели, стали жестокими.
    Я вспомнила о его «ренджровере».
    Конечно, как заметил Рики, если ты очень глуп или очень смел, можешь сбить человека, сбить насмерть, и не позаботиться о том, чтобы отремонтировать машину. Просто беззаботно разъезжать себе на ней, зная, что в этих краях жизнь мексиканца не стоит и ломаного гроша.
    Эстебан доел вырезку и причмокнул. Щеки у него порозовели, лицо лоснилось.
    Я заговорила о спорте, и Эстебан стал объяснять мне разницу между регби и американским футболом. Из множества тем, которые меня не интересовали, эта была самая скучная.
    Время шло.
    Закончив еду, Пако вежливо меня поблагодарил, а на Эстебана взглянул так, что тот, несмотря на свое настроение, вспомнил о хороших манерах.
    — Ох, это было замечательно, Мария, спасибо тебе за великолепный ужин, — сказал он. — Ничто так не поднимет настроение, как хорошая еда.
    — Да это я так… кинула кое-что на сковородку, — ответила я, но вынуждена была признать, что подобные комплименты мне небезразличны.
    — Нет-нет, очень было вкусно, — настаивал Эстебан.
    Ничего сладкого у нас не нашлось, зато были сигареты, и еще оставалась текила.
    Мы перешли на балкон.
    Эстебан посмотрел на нас и покачал головой.
    — Они не доверяли вам. Вы тут совсем недавно. Сволочи. Неблагодарные сволочи. Я им покажу! — погрозил он и, громко топая, пошел к себе в номер в восточном крыле мотеля.
    — Напился, — сказала я Пако.
    — Нет, это для него пустяки, — ответил он.
    То ли я оказалась права, то ли у Эстебана было какое-то серьезное душевное заболевание, но только через несколько минут он вышел из своей комнаты с охотничьим карабином и принялся палить в сторону леса, крича: «Chinga tu madre!»[15] и другие непристойности. Выпалил, наверно, раз шесть. Потом ему, видимо, надоело, он ушел к себе, включил магнитофон на полную мощность и стал подпевать мексиканской польке или просто выкрикивать слова, стараясь перекричать электрические аккордеоны.
    — Отвратительное место. Надо было ехать с ними в Лос-Анджелес, — сказал Пако с досадой.
    — Тебе, — ответила я, — а мне нужно быть здесь.
    Чувствуя, что я чего-то недоговариваю, Пако долго смотрел на меня.
    — Расскажи мне, — попросил он наконец.
    — Да нечего тут рассказывать. — Я устало махнула рукой.
    — О, вот эту я знаю, — обрадовался Пако.
    Я прислушалась к незнакомой мелодии:
    — А я — нет.
    — Да что ты! Называется «Танец призраков», очень известная. Это про День мертвых,[16] — объяснил Пако, смерив меня скептическим взглядом.
    — Кровь и смерть! Кровь и смерть! — кричал наш работодатель, пока совсем не охрип.
    Наконец магнитофон выключили, кто-то, видимо, помог Эстебану улечься в постель.
    Небо прояснилось. Между ветвями голубой ели висел Марс, рядом с ним Венера, а потом начинался огромный стеклянистый берег звезд, Via Lactea, Млечный Путь.
    — А! К черту всё! Пошли укладываться, — сказала я.
    Пако улыбнулся.
    — Порознь, — сочла я необходимым внести ясность.
    — Конечно, — ответил он с еще более широкой улыбкой.
    Но ни один из нас не двинулся с места.
    Так мы и сидели на балконе, курили, глядя на Млечный Путь, слушали тишину. Мне было необычайно спокойно и легко в этом городе, где нашел приют мой отец, где жил и любил.
    — Такой покой долго не продлится, — вздохнула я.
    — Это верно, — согласился Пако.
    Покой не может длиться долго, потому что кровь и смерть всегда где-то рядом.
    — Кровь и смерть, — прошептала я, и Пако ухмыльнулся.

Глава 9

Люди из Саскачевана
    Эстебан растолкал меня в полпятого, спросил:
    — Машину водишь?
    — Что?
    На соседней кровати проснулся Пако.
    — Я вожу, — сказал он.
    Эстебан покачал головой, объяснив:
    — Нет, ты нужен на стройке. Подходит срок сдачи объекта. Не закончим к Рождеству, будем платить неустойку по тысяче долларов в день. Эти предатели, удравшие в Лос-Анджелес, подрубили нас под корень.
    — Машину я вожу, — вмешалась я.
    — Хорошо, вставай, идем.
    — А который час?
    — Не важно.
    — Дайте хоть в туалет сходить.
    — Только если по-быстрому.
    Через пять минут мы уже сидели в «ренджровере». Правая рука у Эстебана висела на перевязи. Перевязку явно делал любитель.
    — Куда ехать? — спросила я.
    — Поезжай в центр города, заскочим в «Старбакс», он с пяти работает.
    — И куда потом?
    — В Вайоминг.
    — Вайоминг? — удивилась я. — Вайоминг — это где мормоны и…
    — Нет-нет, то — Юта. А Вайоминг неподалеку, часа два по шоссе. Давай, ногу на тормоз, поворачивай ключ, да, вот так.
    Я выехала со стоянки и повернула в центр. Напротив мотеля, по другую сторону улицы, на разворотном круге стояла большая, взятая напрокат «тойота-тундра» с нью-йоркскими номерами. Я не обратила на нее внимания, только машинально отметила, что в машине, по-видимому, спит человек.
    В «Старбаксе» мы оказались первыми посетителями. Кофе был дрянной, не кофе, а помои. Но Эстебан выпил его, как мне показалось, с удовольствием и еще взял к нему печенья, а для меня два желтых банана и небольшой яркий апельсин.
    Как выяснилось, Вайоминг находится в полутора часах езды на север от Фэрвью. По федеральным шоссе туда не добраться, но есть неплохая двухполосная дорога, очень тихая — редко когда кто проедет. За все время пути нам встретилось всего несколько фур и два пикапа. В общем, добираться было несложно. Повсюду стояли знаки, предупреждающие о лосях, оленях и медведях, но я никаких животных не видела.
    «Ренджровер» хорошо справлялся с путешествием, только верх иногда здорово парусил. Желая обсудить с Эстебаном качества машины, я позволила ей отклониться от курса чуть больше, чем следовало, но он этого даже не заметил.
    — Хорошо держит дорогу, — заметила я.
    — Угу.
    — Центр тяжести высоковат.
    — Да?
    — Я вижу, у вас вмятина впереди.
    — Что?
    — В аварию попали, что ли?
    — А, так, пустяки.
    — Что было-то?
    — Да просто веди, твою мать, Мария, недалеко уже.
    Вскоре после пересечения границы штата Эстебан велел свернуть на дорогу, которой пользуются служители парка. Она вела к замерзшему озеру, вокруг высился заснеженный лес.
    Мы остановились на небольшой, совершенно пустой стоянке.
    — Где это мы? — спросила я.
    Эстебан ухмыльнулся.
    — Нравится? Идеальное место. Сотрудники Службы национальных парков не бывают здесь со Дня благодарения до конца апреля. Сюда никто не приедет. Подледная рыбалка запрещена: озеро хоть и замерзает, но лед недостаточно прочен, чтобы выдержать человека. Так что место идеальное, — ответил он.
    — А мы на рыбалку приехали?
    — Нет. Ты что, не слышала? Лед недостаточно прочен. Ходить по нему можно, но для домиков, которые ставят рыболовы, он ненадежен. Будь уверена, тут до конца зимы никто не появится.
    — Не понимаю. Тогда что мы-то тут делаем?
    — У нас встреча.
    Тут до меня стало доходить.
    — Понятно. А с кем?
    — С людьми из Саскачевана.
    Я хотела расспросить поподробнее, но Эстебан приложил палец к толстым обветренным губам. На этом разговор и закончился.
    Через несколько минут стало холодно, и он велел включить двигатель и обогреватель.
    Ругая уже жару, Эстебан пытался поймать какую-нибудь испаноязычную радиостанцию, но горы блокировали прием из Денвера, а в Вайоминге можно было выбирать лишь между песнями об Иисусе в исполнении бездушных белых людей и песнями в исполнении бездушных белых людей об их любовных страданиях.
    Незадолго до семи Эстебан выключил радио, развернул машину, вынул ключ и убрал к себе в карман.
    — Что происходит? — заволновалась я.
    Он достал из бардачка лыжную маску и натянул себе на голову.
    — Вы что, вашу мать, делаете?
    Он открыл дверь у переднего пассажирского сиденья, пошел к багажнику, вытащил спортивную сумку и охотничий карабин. Потом подошел к дверце у водительского сиденья и поставил сумку мне на колени.
    — Слушай меня, Мария, все очень просто. Ты отдаешь им сумку, они дают тебе другую. Нам нет нужды проверять товар, а им нет нужды пересчитывать деньги. Мы все друг другу доверяем. Просто сумка за сумку — и все.
    — А почему вы сами не хотите?
    — Буду с карабином в лесу, прикрою тебя, — сказал он. — Не беспокойся, я и одной рукой смогу выстрелить. Вот так. Не бери в голову вчерашнее, поверь мне, я не так уж плох.
    — Погодите-ка минутку, мать вашу. Я встречаюсь с вашими ди…
    Эстебан нацелил карабин мне в грудь.
    — Предлагаю отнестись к этому спокойно. Они сейчас приедут. Я прикрою тебя из-за деревьев, — пообещал он и, глядя на меня, стал пятиться в лес.
    Мысли у меня разбегались. Что он будет делать, если я выйду из машины и побегу? Выстрелит? Нет. Но почему же нет? При всех его разговорах о Великой Мексике, какой она была сто пятьдесят лет назад, что я для него? Очередная нелегальная иммигрантка, расходный материал, да к тому же chiqutea — куколка.
    Когда он уже почти скрылся за ветвями большой сосны, я крикнула:
    — Неудивительно, что все свалили от тебя в Лос-Анджелес!
    Он не ответил, и через две секунды я его уже не видела.
    Ждала, сидя в машине.
    Десять минут. Двадцать. Тридцать.
    Тут появились люди.
    Точнее — мальчишки. Светловолосые канадцы в толстых шубах. Мешки под глазами их немного старили — можно было дать лет по двадцать с небольшим, хотя водительские удостоверения, наверно, это не подтвердили бы.
    Их голубой «додж-рэм» остановился рядом с «ренджровером».
    Я вышла из машины. Вышли и мальчишки. Ехали всю ночь, от них пахло усталостью и страхом — так пахнет от людей в здании Министерства внутренних дел на Plaza de la Revolución.
    Я им — деньги, они мне — две сумки: большую прозрачную с белым порошком и еще большего размера с марихуаной.
    — А что это белое? — спросила я.
    — Лед-девять из Японии, доставлен через Гавайи, — сказал один.
    Они были рады. Не ожидали увидеть здесь женщину. Им хотелось поговорить о том, как доехали, о деньгах, обо всем. Но меня не оставляло неприятное ощущение в затылке. Я беспокоилась за них. Злой и униженный, Эстебан вполне мог бы убить их обоих и оставить себе и наличные, и наркотики. Убил бы нас троих, снял с руки повязку, нацепленную для вида, и поехал бы обратно, хохоча всю дорогу.
    — …а Дейл обосрался, совсем обосрался, слышь, я говорю ему, это не конная полиция, это начальник пожарной охраны… — тараторил один из них.
    — Валите отсюда, — оборвала я его.
    — Что?
    — Валите, пока не поздно. Мой босс с карабином — вон за тем деревом. Я ему не доверяю. Уезжайте отсюда. Сматывайтесь.
    Они и смотались.
    Через пять минут к машине подошел Эстебан. Отвел затворную раму карабина, внимательно осмотрел патронник. Боевой патрон. Он действительно был готов стрелять.
    — Молодец, Мария.
    — Спасибо.
    На обратном пути мы молчали. Уже когда подъезжали к Фэрвью, Эстебан сел за руль, теперь, по-видимому, рука позволяла вести машину. Он высадил меня у подножия горы Малибу.
    — Что дальше? — спросила я.
    — А ты как думаешь? Совершаешь обычный обход.
    — Что, ни бонуса, ни отгула за мою помощь, ни чаевых?
    — Чаевые такие: заткнись и берись за работу.
    — У меня рабочей одежды нет.
    — Забудь о ней. Иди давай и лучше пошевеливайся, ты и так на час опаздываешь. Да, и завязывай мешки с мусором хорошенько, а то на тебя уже жалуются, — сказал он, передавая мне кольцо с ключами — к ним были прикреплены бирки с кодами отключения сигнализации.
    — Завязывать мешки для мусора, — пробормотала я.
    — Ты что-то сказала?
    — Сказала, что ты и в самом деле урод, Эстебан. Хуже шерифа. Из своих сок жмешь.
    Он сжал кулак и угрожающе произнес:
    — Выбирай выражения, Мария. В Мексику захотела? Это легко. Один звонок по телефону — и готово. Перед тобой здесь открыты большие возможности, не профукай их.
    Я кивнула и опустила глаза.
    — Посмотри на меня, — велел он.
    Мы встретились взглядами. Он зевнул и проговорил примирительным тоном:
    — Слушай, ты мне здорово помогла сегодня. Есть в тебе что-то… Ты человек ответственный. Мне это нравится. Вот что я тебе скажу: мы с Родриго поедем в Денвер продавать лед, а ты можешь взять эту машину. На работу, в автосервис, еще в пару мест для меня съездишь.
    — Спасибо.
    — Пожалуйста.
    Я стояла, отводя глаза в сторону.
    — Чего ты еще ждешь? Закрывай рот, поднимайся на гору, нам больше жалобы не нужны.
    — Ладно.
    Он поднял стекло и уже было поехал, но вдруг взвизгнули тормоза и «ренджровер» резко затормозил.
    — Эй, Мария, погоди-ка, — сказал Эстебан.
    Я стояла на обочине, а он возился с чем-то на переднем сиденье. Мимо, в гору, направляясь к дому Круза, проехал длиннющий лимузин. Кто сидел внутри, мне рассмотреть не удалось, стекла были тонированные, как у машины Jefe.
    — Подойди сюда, Мария, — позвал Эстебан. Он дал мне три маленьких пакетика с белым порошком.
    — Это еще зачем? — спросила я.
    Эстебан погладил бороду и ответил:
    — А то не понимаешь! Номера двадцать два, двадцать четыре и тридцать по Олд-Боулдер-роуд. Это Рику Хансену, Юрию Аматову и Полу Юкилису. Запомнила?
    — Что в пакетиках?
    — Мет из Азии. Слушай, ты не волнуйся, свою долю получишь. Через пару дней, когда реализуем. Для того и еду в Денвер.
    Он внимательно смотрел на меня. Я взяла пакетики и засунула в карман рюкзачка.
    — Куда положить? Как у вас принято? — решила уточнить я.
    — Не перепутай. Это важно. Уберешься и перед уходом положишь пакетик в аптечку на первом этаже.
    — А что это такое?
    — Маленький шкафчик с зеркалом на дверце, такой есть в каждом доме. Не вздумай с кем-нибудь поделиться, молчи, даже если спросят, просто положи пакетик в аптечку и уходи.
    — У Хансена нет ванной на первом этаже.
    Эстебан сплюнул.
    — Ну так пошевели мозгами-то, твою мать! Значит, наверху. Если что будет не так, они мне позвонят! — раздраженно сказал он. — Все, хватит дерьмо в ступе толочь, отправляйся на работу.
    Взвизгнули шины, оставив черный след на асфальте, и он уехал. Я смотрела вслед машине, думая о том, с какой скоростью он гоняет по этой дороге и может ли при этом различить в темноте человека или оленя.
    Было холодно, я пошла вверх по склону к первому дому, в котором предстояло убираться.
    Нашла ключ. Инструкции мне были даны до того подробные, что тут бы и идиот справился. Сначала позвонить, потом, если хозяев нет дома или они спят, можно открывать ключом. Полминуты на отключение сигнализации. Перед уходом снова включить.
    Я позвонила у двери.
    — Кто там? — спросил мистер Хансен по переговорному устройству.
    — Уборщица.
    — Мать твою! — проворчал Хансен.
    Загудел зуммер, дверь открылась, но я не входила. Надо успокоиться. Эмоции разыгрались. Я устала, меня всю трясло от ярости.
    Завела беседу сама с собой. Все нормально, детектив, это неизбежная часть рабочего процесса, так что нечего беспокоиться. Сегодня очень важный день. Ты нашла место. Место, о котором мечтала. Поэтому забудь свою ярость, забудь о наркотиках, забудь о ребятах-канадцах, забудь о деньгах, помни об озере.
    Помни об озере.

    Хансен, человек лет шестидесяти, подтянутый, красивый, высокий, страстный любитель лыж, был пьян. По словам Анжелы, в фильмах он играет роли докторов и юристов, а в телевизионных драмах иногда и отцов главных героинь, но не снимается в комедиях положений, тип не тот, не хватает живости. Хансен, видно, думал, если человек надирается к девяти часам утра, это добавляет ему обаяния, но тут он ошибался. Я опорожнила мусорные баки, подмела роскошные полы из твердых пород дерева, вычистила туалет, запустила посудомоечную машину, протерла повсюду пыль. Вошла с пылесосом в спальню: он все еще лежал в постели перед телевизором, переключая каналы.
    Указал мне на стоявший рядом с кроватью френч-пресс со светло-желтой, уже остывшей мочой — видно, не смог до туалета доползти. Я вылила ее в унитаз в туалете, смежном со спальней.
    — Да сотю е еде ме амии, — несколько раз повторил он.
    Только уходя, я поняла, что он говорил: «Дам тебе сотню, если сделаешь мне руками».
    Мет в сочетании с бухлом — комбинация смертельная, столь же опасная, как кокаин с героином. Поэтому, вопреки указанию Эстебана, я положила пакетик с девятью граммами льда за флаконы с шампунем на верхней полке в шкафчике в ванной, надеясь, что найти его он сможет, только основательно протрезвев.
    Я заперла парадную дверь и пошла вверх по склону к следующему дому. Уборка в нем не должна была отнять много времени: дом принадлежал актеру по имени Бобби Мэнсон, который жил сейчас в Лос-Анджелесе и вряд ли мог появиться в Фэрвью этой зимой. Тут я протерла кое-где пыль и спустила воду в унитазах.
    Следующий дом принадлежал богатой семье из Денвера, сюда приезжали только на выходные, сейчас он тоже пустовал. Тут имелся пылесос «дайсон», поэтому наводить порядок было одно удовольствие. Я протерла пыль, собрала в мешок мусор, убрала кровати и поела фруктов из холодильника. Апельсины, виноград. Киви я любовно надрезала, очистила и разделила на четвертушки. Мне пришло в голову, что владельцы, пожалуй, могли установить скрытую камеру, чтобы приглядывать за прислугой, но против американских фруктов я устоять не могла, это было восхитительного вкуса наваждение. Я собиралась похитить человека, поэтому мне было наплевать на обвинение в мелком воровстве.
    Юрий Аматов, художник-постановщик — понятия не имею, что это такое, — худощавый лысый человек лет сорока, открыл в ту же минуту, как я позвонила. Взял меня за руку и провел в дом.
    — Где? — спросил он.
    — Простите, señor, что «где»?
    — Где, твою мать?! — закричал он.
    Я достала из рюкзачка мет, завернутый в целлофан.
    Он выхватил у меня пакетик:
    — А теперь делай отсюда ноги, твою мать!
    — А уборка, señor? — наивно поинтересовалась я.
    — Какое слово в выражении «делай отсюда ноги» не поняла?
    Я пошла к следующему дому. Чем выше, тем круче становился подъем, менялась температура. Подул северный ветер, заметно похолодало, небо закрыли предвещавшие непогоду серые тучи.
    — Похоже, сейчас снег пойдет, — сказала я сама себе без особой радости.
    Возле дома Юкилиса все эти мысли как ветром сдуло.
    Посыпанная гравием дорожка, ведущая к Олд-Боулдер-роуд. Деревянная дверь, украшенная резьбой. Колокольчик. Пол Юкилис открыл сам, он был в водолазке, брюках от тренировочного костюма и вьетнамках.
    — Опаздываешь, — заметил он, нависая надо мной.
    — Простите, мы…
    Юкилис поднял руку, предостерегая:
    — Подробности мне ни к чему, просто разгреби тут дерьмо. Оно меня с ума сводит.
    — Si, señor, — согласилась я.
    Он усмехнулся и смущенно добавил:
    — Господи, меня послушать, так можно подумать, будто я феодал какой-нибудь, мать вашу. Разгреби тут дерьмо, пожалуйста. Не могу работать в таких условиях.
    — Si, señor.
    Под «условиями» он, видимо, имел в виду картонные упаковки от еды из китайского ресторана, газеты, несколько пустых банок из-под пива и нечто на кухне, похожее на собачьи экскременты.
    Дом у Юкилиса был меньше, чем у Джека. Стены комнат первого этажа выкрашены в яркие цвета и уставлены средиземноморской керамикой. Окна выходили в лес, гор видно не было. Я не могла понять, то ли это все, на что он мог потратиться, то ли купил такой дом, чтобы жить по соседству с Джеком. Мне казалось, что Юкилис должен получать процентов десять от доходов Джека, но сколько зарабатывает Джек? Сколько такой второсортный актер может получать в Голливуде? Пожалуй, надо выяснить.
    Юкилис пошел наверх. Я начала убираться и минут через пятнадцать поняла, что на втором этаже находится и Джек.
    Я меняла в пылесосе мешок, и как раз в это время оба спустились вниз.
    Видно было — они только что о чем-то горячо спорили. Джек был в джинсах и голубой рубашке, расстегнутой до пупка. С волосами он сделать ничего не успел, я не заметила ни лака, ни геля, вид у него был усталый и измотанный.
    Тут явно что-то произошло.
    — Платон считал, что каждая вещь имеет истинную сущность, идеальную форму, от которой может уклоняться, — сказал Юкилис.
    — Какое это имеет отношение к делу? — недовольно бросил Джек.
    — Все должно быть совершенно. Чтобы фильм удался, звезды должны выстроиться в линию, ведь все может пойти вкривь и вкось, не помогут ни деньги, ни даже безупречный подбор актеров. Важен каждый пустяк.
    Джек покраснел и повысил голос:
    — Что ты хочешь сказать? Если читать между строк, черт возьми, получается, что я опять упустил фильм? Ты что, твою мать, шутишь, что ли?
    — Расслабься, старина, ничего ты не упустил. «Фокус» по-прежнему хочет его снимать. Все наладится. Это просто коврик попал в шестеренки, не сабо, — пошутил Пол.
    — Ни хрена я не понимаю, старик, в твоей тарабарщине! Ты можешь изъясняться нормально, по-английски, хотя бы в порядке исключения? — закричал Джек.
    — Слушай, да расслабься ты, я поговорю с людьми из агентства, добуду роман. Я так понимаю, они просто тянут с началом съемок, но ведь не отменяют. Все разузнаю. А теперь расслабься, мать твою! У нас есть законченный сценарий, а можешь представить, сколько народу мучается из-за забастовки сценаристов?
    — Но ты все-таки роман постарайся достать, ладно? — уже спокойнее попросил Джек.
    — Ладно-ладно. Постараюсь. Нехорошо, наверно, что мы в этом хреновом Колорадо, а не в Лос-Анджелесе. Ты сиди тут, а я схожу позвоню, все разузнаю.
    Пол пошел наверх звонить по телефону. Джек тяжело опустился в кресло и обхватил голову руками. Я наконец сменила мешок в пылесосе и замотала старый кусок серебристой клейкой ленты вокруг шланга. Пылесос тянул плохо, но поскольку сам Юкилис никогда им не пользовался, ему было все равно.
    Вдруг Джек поднял голову и посмотрел на меня:
    — Эй, ты не могла бы выключить эту штуку на хрен?
    — Si, señor.
    — А, это ты… Извини. У меня нервы расша… Я просто… Кажется, от меня уходит гребаный фильм. Первый раз в жизни главная роль, и все коту под хвост!
    Я кивнула, но даже на притворное сочувствие не было сил. Попробуйте поработать шестьдесят часов в неделю за четыре доллара в час, как Пако, попробуйте прожить на доллар в день в Гаване. Но хоть я не могла изобразить участие, демонстрировать равнодушие я тоже не хотела.
    Джек с улыбкой произнес:
    — Да, знаю, что ты думаешь: избалованный голливудский козел, ни хрена жизни не смыслит. Да?
    Я попыталась возразить, он перебил:
    — Подожди, я знаю, что такое жизнь. Мне нелегко далось нынешнее положение. Чертовски нелегко. Тысячи проб! Не сотни, а гребаные тысячи! Мне ведь до главной роли в телесериале «Звездный крейсер „Галактика“» совсем чуть-чуть не хватило. Отдали ее чертову британцу. С каких это пор у нас бритиши бороздят космическое пространство? Сериалы кончаются, но Кэти Сакхофф после этого фильма на телевидении уже две программы сделала. А если у меня с «Орудийным металлом» не выйдет, я опять ни с чем. В программе съемок до самого лета — ноль. Для Голливуда такой срок — целая вечность, я с таким же успехом мог бы лежать в гребаной коме.
    — Ты с кем там разговариваешь? По сотовому? — прокричал Пол со второго этажа.
    — Слышишь этого говнюка? Он обосрался. И дело не только в деньгах. Допустим, не срастется с этим фильмом, каков запасной план? Нет запасного плана! И тут еще эта забастовка. Сценаристы гребаные. А потом наш союз забастует. Пройдет год. А там, глядишь, придет новое поколение актеров, они все тоже претендуют на твою роль. Мне бы, на хрен, сниматься в фильме Круза про войну! У меня британский акцент хорошо получается.
    — Джек, кончай трепаться по телефону. Не обсуждай ничего ни с кем. Мы пока не знаем, что происходит.
    Джек пошел к лестнице и крикнул в ответ:
    — Я не по телефону, твою мать, ты понял?
    — Тогда с кем это ты? — заорал Пол.
    — Ни с кем. Ясно?
    Я, значит, никто. Вот так вот… Но не так уж все и плохо. Джек при последних словах хитро поглядел на меня, как бы давая понять, что разыгрывает Пола, пусть единственный его зритель — горничная.
    — Что-что ты сказал? — не расслышал Пол.
    — Ни с кем я не разговариваю, — громко повторил Джек и опять подмигнул мне.
    — Хорошо. Мы ведь ничего пока не знаем. Не смогу дозвониться в агентство, позвоню Дэни Такеру в «Юниверсал»! — закричал Пол.
    — Валяй. Я тут душу облегчаю. И ты неправ, я рад, что мы не в Лос-Анджелесе. Там такое напряжение меня бы убило. И кстати, твою мать, разве не в том твоя работа, чтобы снимать мое душевное напряжение?! — прокричал Джек в сторону лестницы.
    — Вали к себе, на хрен, я тебя не приглашал! Черт, заткнись, я до его секретаря дозвонился! — И Пол закрыл дверь в спальню.
    Джек стоял у лестницы, начесывая себе волосы.
    Я снова включила пылесос и, поднимая половики, стала собирать под ними пыль. Джек некоторое время наблюдал за мной, потом выдернул вилку пылесоса из розетки и простонал:
    — У меня голова раскалывается. Ты бы веником, что ли, или щеткой, или еще чем-нибудь. Слушай, в конце концов, может, придешь завтра?
    — Si, señor. — Я опустила глаза.
    Убрала пылесос в чулан под лестницей и пошла к парадной двери.
    Джек догнал меня, остановил, взяв под локоть:
    — Подожди. Извини. Сегодня тоже можно, но, пожалуйста, без шума. И прошу прощения за выражения. Понимаешь, сейчас у нас тяжелое положение. Я уже однажды проморгал хороший фильм. Если еще раз… Я не знаю…
    — Ладно, — согласилась я.
    Порывшись под лестницей, я нашла веник — не исключено, что из киношного реквизита, — абсолютно бесполезная вещь, только пыль гонять. Джек ушел на кухню выпить. Я взглянула на часы. Одиннадцать. Быстро я сегодня управилась. После Пола мне оставалось убраться только у Джека. В обычный день я бы занялась уборкой домов в нижней части Фэрвью, а закончила бы магазинами на Пёрл-стрит. Но обычных дней пока просто не было. Эстебан запрещал нам работать на жителей Фэрвью, пока он не выяснит, нет ли среди них сотрудников СИН.
    Это значило, что после уборки у Джека у меня весь день свободен, а раз так, то можно повидать миссис Купер — в составленном Рики списке людей, с которыми необходимо побеседовать, она значилась под номером два.
    Я уже почти все подмела, и тут в гостиную вернулся Джек, сел на софу и включил телевизор. Пил он что-то розовое, пенящееся и ворчал себе под нос:
    — Ублюдки, всего вам доброго… Лысый ублюдок…
    Кто такой этот «лысый ублюдок», я не сразу поняла, только когда на пороге появилась мрачная фигура с редким пушком на макушке, стало ясно, что вот теперь-то я увижу настоящий спектакль.
    — Мария, ты не откроешь, а? — попросил Джек.
    Я подошла к двери, открыла, и мимо, слегка отодвинув меня, протиснулся человек.
    — Меня ждут, — сообщил он.
    Джек поглядел в нашу сторону, но, как мне показалось, совсем не обрадовался.
    — Привет, Джек, как делишки? Как проводишь отпуск? — сказал человек.
    — Боб, Боб, Боб, совсем затрахал меня этот отпуск, старина.
    Боб сел в кресло напротив Джека:
    — У тебя расстроенный вид. В чем дело?
    — Ох, Полу сегодня с утра позвонил Билл Гейс. «Фокус» тянет с началом съемок. То есть уже сейчас ясно, что весной они не начнутся. Самое раннее — осенью. Я не понимаю, что там, на хрен, вообще творится.
    — О каком фильме речь?
    — Фильм один, «Орудийный металл». Господи, я все свои яйца сложил в этот «Титаник». Было у меня несколько предложений — отказался. В Лос-Анджелесе через две недели должны были начаться репетиции. И разумеется, Гринграсс на Фудзи или где-то еще, короче говоря, недоступен.
    Боб кивал:
    — А что Пол?
    — Считает, что надежда есть. Пытается хоть что-то разузнать. Говорю тебе, этот гребаный проект с самого начала был обречен на неудачу. Ты бы знал, через что мне пришлось пройти! Ты понятия не имеешь. Перекроили характеры героев. Изменили образы. Похоронили изначальную концепцию фильма в духе видеоигры. Теперь по сюжету британец девятнадцатого века оказывается в будущем.
    — Звучит многообещающе.
    — Точно. Изначально, то есть около миллиона лет назад, это задумывалось как фильм для Джуда Лоу, мать его…
    — Это все из-за забастовки сценаристов? Этим ублюдкам еще везет, что мы пускаем их в здание. В былые времена их бы всех просто поувольняли.
    — Нет. С ними это никак не связано, тут что-то другое, но что, я не понимаю.
    Боб ободряюще рассмеялся.
    — Так чего ты в таком случае напрягаешься? Ведь пока ничего не известно, — успокоил он.
    — Да мне и не надо знать. Я обречен, старина. Я ведь мог получить роль Колина Фаррела в «Особом мнении». Чуть-чуть не получил… Господи, такие фильмы делают актера звездой! Мы с Крузом… Нет, серьезно! Не то, что «Вот ваш кофе, сэр» в «Миссии-три». Мы могли бы подружиться. Господи, я бы даже сайентологом сделался, как он… — заверил Джек.
    — Тебе бы посмотреть ту запись на ю-тьюбе, ты совсем псих, можно справочку получать, — сказал Боб, хихикая.
    — Да пусть хоть псих, лишь бы разбогатеть, как Круз. В Голливуде психи — третья по численности категория после голубых и евреев. Не хотел обидеть, Боб.
    Боб только улыбнулся:
    — Какие обиды! Я и не такое слыхал. Я ведь еще с Сэмом Пекинпой работал, пока ты в школу ходил. Знаешь такого режиссера? За крутой характер его прозвали «Кровавый Сэм».
    — Как не знать. Над каким фильмом?
    Боб покачал головой и ответил вопросом на вопрос:
    — Сказать, почему я купил здесь дом? Чтобы быть подальше от профессиональных разговоров и прочего дерьма.
    — Извини, да, я ведь тоже. Да, ты прав. Давай сменим тему. Ты когда приехал?
    — Вчера вечером.
    — Из Лос-Анджелеса?
    Боб взглянул на меня и обратился к Джеку:
    — Ей можно доверять?
    Джек усмехнулся, объясняя:
    — Это Мария. Мы старые друзья. Не заблуждайся, она вовсе не горничная, снимается в ремейке фильма с Элли Шиди, у нее просто такой метод работы над ролью. Ведь так, Мария?
    — Si, señor Джек.
    Боб хмыкнул и продолжал:
    — Кажется, договор наклевывается. Поговорю с Полом. Может быть, получится что-то с «Хоббитом». Ш-ш… Позже… Посетил я Скоттсдейл, клуб для гольфа — тридцать семь и восемь десятых по Цельсию в декабре. Бывал когда-нибудь в «Деревенском клубе Счастливой долины»? Прекрасное место. Сыграл всего полраунда. Если не считать происшествий, когда игроков поражала молния или у кого-то останавливалось сердце, случай беспрецедентный.
    Джек кивал, но я видела, что он не слушает.
    — Слишком дорого, чтобы бросить, не доиграв, — объяснил Боб. — В гольф хорошо играть на омытых дождями шотландских вересковых пустошах, где температура бодрящая, опускается до десяти по Цельсию. Тридцать семь в тени — не для меня. Бывал в Шотландии, в Сент-Эндрюсе?
    — Я не играю в гольф, Боб, — поморщился Джек.
    Я пошла на кухню и не слышала продолжения разговора. Все, что можно было убрать на первом этаже, я убрала. Порывшись в рюкзачке, достала японский лед и положила в аптечку. Закрыв дверцу, стала рассматривать себя в зеркале. Я выглядела усталой и постаревшей. Недосып, стресс. Нахмурилась, глядя на свое отражение, и вдруг поняла, что чем-то расстроена. В чем дело, Меркадо?
    Проанализировала свои ощущения и пришла к выводу, что меня беспокоит не то, как продвигается моя миссия, но Джек.
    Джек?
    Почему-то меня тревожило, что в его присутствии я выгляжу неважно, мне было досадно его равнодушие, а шутка в мой адрес показалась обидной.
    — Бог ты мой, Меркадо, вот уж только этого тебе не хватало, — вполголоса произнесла я, обращаясь к своему отражению. — Только в кинозвезду осталось влюбиться. — Отражение покачало головой. Нет. Я не видела фильмов с его участием, он тщеславен, он на пять лет старше меня, ровесник моего гаванского сослуживца лейтенанта Диаса.
    Нет. Дело в чем-то еще.
    Я провела пальцами по отверстию крана и влажными пальцами пригладила брови. Достала из кармана помаду и подкрасила губы.
    Вернувшись в гостиную, я кивнула Джеку.
    — Adiós, señor Джек, — бодро попрощалась я.
    — Пока, — рассеянно ответил он.
    — Мария! Ты — Мария? Мария, ты что, уходишь? — прокричал сверху Пол.
    — Si, señor, — ответила я.
    — Ты не могла бы подняться на секунду, — попросил он.
    — Я с тобой, — сказал Джек, вскакивая со стула.
    Мы пошли вместе.
    Пол все еще говорил по телефону. Он ухмыльнулся и показал Джеку большой палец.
    — Черт! Ну что? — не мог скрыть нетерпения Джек.
    Пол закрыл ладонью микрофон телефона и быстро проговорил:
    — Жду на линии, но вести хорошие. Насколько я понимаю, это всего лишь мелкая нестыковка, не более. Отодвинули съемки на пару недель. Всем вдруг потребовался съемочный павильон в Ванкувере, а «Фокус» не хочет платить лишнее, так что мы просто ждем, когда немного упадет спрос. Уолтер говорит, ждать меньше месяца, у всех будет больше времени на репетиции, а ты успеешь накачать грудные мышцы.
    — Не отменили? — спросил Джек дрожащим голосом.
    — Да нет, твою мать! Не отменили. Слушай, старина, именно поэтому я и не советую тебе читать новости. Позволь нам со Стиви со всем разбираться. Тебе только-то и надо, что учить роль, оттачивать профессионализм и отращивать усы. Нечего шарить в Интернете! Раздуваешь все до кошмарных размеров.
    — Так фильм будет?
    — Да.
    — Вашу мать! — выкрикнул Джек с ребяческим восторгом и ударил кулаком в воздух. Он был счастлив ровно две секунды, после чего его снова охватили сомнения. — Ты на сто процентов уверен? Скажи мне правду, — попросил он.
    — Фильм снимать будут, старина. Ты на пути к списку «А», малыш.
    Джек подал Полу руку, и они совершили замысловатое рукопожатие.
    — Ох, старик, это здорово, вот уж здорово! — приговаривал Джек.
    Пол ухмылялся.
    — Слушай, Джек, мне с Марией поговорить надо. Ты иди пока вниз, — попросил Пол.
    — Там Боб сидит, — прошептал Джек.
    — Вот черт, опять про Пеббл-Бич и поля для гольфа заливал?
    — Про Сент-Эндрюс. Но он упомянул «Хоббита».
    — Срань господня! Иди сейчас же вниз и соглашайся со всем, что он скажет. Поговорите о том, как сейчас выглядит Питер Джексон, ведь со времен выхода его кинотрилогии «Властелин колец» он похудел почти на два килограмма.
    — Иду.
    — И, Джек, пожалуйста, не паникуй и не заводи с кем попало разговоры о своем фильме.
    — Ни с кем не буду. — Джек комически изобразил, как застегивает рот на молнию.
    — Я серьезно, Джек. Будь как судья Кларенс Томас на заседании Верховного суда…
    — Не знаю, о чем ты, но вести себя буду примерно, — пообещал Джек, слегка стукнул Пола кулаком в плечо и стал спускаться по лестнице.
    После его ухода Пол придвинулся ко мне и тихо сказал:
    — Мария, Эстебан не говорил тебе… гм… оставить…
    — Si, señor, я положила в обычном месте. Аптечка в ванной на первом этаже.
    Пол улыбнулся:
    — Отлично. Слушай, кстати о Ванкувере, мне понадобится конопля хорошего качества, ну, знаешь, Эстебан ведь может достать.
    — Si, señor.
    — Ты понимаешь, о чем я говорю?
    — Si, только сегодня доставили.
    — Отлично! — Пол широким жестом достал из кармана тренировочных штанов бумажник и дал мне двадцатидолларовую купюру. Я положила ее в карман, и, едва повернулась к лестнице, он шлепнул меня по заду.
    — Señor! — возмутилась я, обернувшись к нему.
    Он осклабился и стал похож на янки, как их изображают в кубинских газетных комиксах.
    — Эй, что ты все señor да señor. Брось, ты не дурнушка, Мария. Я ведь не даром. Хочешь, заходи днем, — пригласил он.
    — Я не понимаю.
    — Да все ты понимаешь! Эстебан говорит, мы можем получить от вас все, что захотим.
    — Вы ошибаетесь. Я не такая, señor, — ответила я.
    Он нахмурился и медленно кивнул:
    — Понятно… Слушай, формальности нам ни к чему. Просто заходи, Эстебану говорить не надо, договоримся между собой, ты и я. Когда-нибудь пробовала этот гребаный японский лед? Крышу сносит.
    — Нет, señor.
    Было видно, что такой ответ ему приходилось слышать нечасто. След улыбки исчез с его лица, как последняя капля сгущенного молока в чашке кофе.
    Он пригнулся ко мне, положил руку мне на шею и слегка сдавил.
    — Не пожалеешь… — прошептал он на ухо.
    — Señor, мне надо…
    Он сдавил сильнее.
    — …не только не пожалеешь, очень будешь благодарна, — договорил он.
    Изгиб лестницы. Голос Джека. Дыхание Пола. Из трубки доносится музыка — все никак не освободится линия.
    Легкость.
    Тошнота.
    Это я для Джека накрасила губы, не для тебя.
    Кончики его пальцев влажные, как ягоды юкки, лицо все ближе к моему, чувствую кожей его дыхание.
    Я не хотела его бить, просто хотелось раствориться, выскользнуть у него из рук, просочиться через ковер, через пол…
    — Нет, серьезно, ты, я и лед-девять, секс будет незабываемый, у тебя такого никогда в жизни не было…
    — Здравствуйте, Пол, простите, что заставила вас ждать. Пол, вы меня слышите? — послышался голос в телефонной трубке.
    Пол отпустил меня. Выйдя на крыльцо, я скомкала и выкинула его двадцатку.
    — Козел! — вырвалось у меня.
    Если не произойдет какой-нибудь неожиданности с миссис Купер, дон Эстебан, а скорее, мистер Пол-мать-твою-Юкилис мне заплатит. И гораздо больше двадцати гребаных долларов.

Глава 10

Дама из Шанхая
    Автобусная остановка. И на восток, и на запад — горы. В зеленовато-синем небе растянулось копьевидное облако. Прямая линия шоссе бежит через леса и широкую долину. На юге видны предместья Фэрвью, на севере — только лес и лес. До самой Канады.
    Неподалеку ревет бензопила.
    Я переоделась. На этот раз на мне черные джинсы, белая блузка и блейзер, оставленный Анжелой. Я причесалась и не слежу за тем, чтобы поменьше жестикулировать — решила играть, актерствовать, как Джек.
    Со стороны Фэрвью приближается автобус.
    Остановился, но водитель дверь не открыл. Показал на часы и беззвучно, но тщательно артикулируя, выговорил «рано».
    Ну, парень, будь я одной из этих долговязых трофейных жен с Пёрл-стрит…
    Впрочем, они на автобусе не ездят.
    У меня за спиной раздались шаги, показался мексиканец-рабочий с вязанкой хвороста. Положил ее на землю и отошел в лес облегчиться.
    — Открой, — беззвучно, одними губами, обратилась я к водителю, но он отрицательно покачал головой.
    Ох, Америка, ты во всем идешь мне навстречу!
    Секунда за секундой превращались в прошлое. Холодное солнце на небе, застывший автобус на дороге — вхолостую молотит двигатель. Слышно, как журчит струя мочи.
    Прошло ровно пять минут, и водитель нажал на кнопку, включился компрессор, дверь открылась.
    Пахнет кондиционированным воздухом, кофе, людьми.
    Пожилой мексиканец вернулся к дороге. За границей он явно не первый день. Мне вдруг представилось его прошлое: переход через границу в Хуаресе, ночная поездка по Техасу, нотация, которую на грубом уличном испанском читает ему Эстебан или подонок управляющий, только что явившийся из Лос-Анджелеса. Потом работа, работа, работа целыми днями с утра до вечера. Сон в мотеле на какой-нибудь горе Потная Спина или в денверской ночлежке, подъем — и снова работа, работа.
    Мы на мгновение встретились взглядами.
    В них понимание, узнавание.
    Жизнь нелегка.
    Не до шуток, вашу мать.
    Он кивнул мне. Я кивнула в ответ.
    — Поедете, мисс? — нетерпеливо спросил водитель.
    Я вошла в автобус, протянула пять монет по двадцать пять центов. Получила сдачу — цент в цент. Билета не взяла, прошла в конец салона и уселась в последнем ряду. Окинула взглядом немногочисленных пассажиров и сразу же забыла о них. Они меня тоже как будто не заметили. Кто ездит на автобусе в этом городке? Дети, водители, которых лишили прав за вождение в нетрезвом виде, иностранцы.
    Дверь закрылась, включилось сцепление, автобус, вздрогнув, подался вперед.
    Минут через десять в просветах деревьев замаячили дома.
    Я пристально вглядывалась в номера на почтовых ящиках. Почти сразу заметила номер 229 и оглянулась в поисках способа остановить автобус. Ага, вот какой-то шнур, протянутый вдоль окон. Потянула, раздался звонок; автобус затормозил, но только у следующей остановки, проехав примерно километр.
    Встала, прошла вперед и поблагодарила водителя:
    — Спасибо.
    — Угу, — буркнул он, и автобус уехал.
    Я пошла назад. В глубине небольшого участка с расставленными тут и там ржавеющими железными скульптурами стоял двухэтажный дом на четыре-пять спален, опоясанный со всех сторон деревянной террасой. Близко к дому — слишком близко — росли большие старые деревья.
    Дорожка. Крыльцо. Аккуратно собранные кучи желтых листьев. Дверной молоток в форме головы бордер колли. Постучала. Дверь мне открыл неопределенного возраста человек с бледным азиатским лицом. Джинсы, черный свитер, подозрительный взгляд. Огромного роста. Что у них тут в воду добавляют?
    — Мы не участвуем в сборе средств на благотворительность, — сообщил он.
    — Я из Северной страховой, мне, с вашего позволения, надо поговорить с миссис Купер, — протараторила я.
    Он в нерешительности нахмурился, потом открыл дверь пошире:
    — Это по поводу автоаварии?
    — Да.
    — Проходите.
    В темном холодном доме пахло уксусом. Панели красного дерева, полы, вымощенные каменной плиткой, еще несколько уродливых металлических скульптур. Я прошла следом за мужчиной в небольшую загроможденную гостиную. Фарфоровые статуэтки по рисункам монахини Гуммель, стеклянные фигурки животных, ткани, украшенные индейскими узорами, великолепный истертый коврик над кирпичным камином, на другой стене — рисунки по ткани для ширм в китайском стиле. Посередине каминной полки лежал овальный мяч.
    — Моя мама, — шепнул он, кивнув на седую женщину, сидящую перед очень большим телевизором.
    Показывали какое-то соревнование, участники метались по экрану.
    — Меня зовут Джимми, — тихо сказал мой провожатый.
    — Инес Мартинес, — представилась я, протягивая ему руку.
    Он крепко ее пожал и обратился к пожилой женщине:
    — Мам, тут к тебе по поводу той аварии. — Повторил раз, другой, но женщину занимало только происходившее на экране.
    Наконец Джимми взял пульт и выключил телевизор.
    Тогда миссис Купер взглянула в мою сторону. Это была старая китаянка в красивом голубом платье с цветочным узором, опрятная, аккуратная, миниатюрная. Ее окружала особая аура — такая иногда бывает у наркоманов и умирающих.
    — Мам, тут к тебе дама, — объяснил ей Джимми.
    — Я же смотрела передачу! — запротестовала миссис Купер.
    Джимми пожал плечами и, обернувшись ко мне, закатил глаза.
    Твоя очередь, Меркадо.
    Ласковый голос. Фальшивая улыбка.
    — Миссис Купер, меня зовут Инес Мартинес, я из Северной страховой компании. — Я произносила слова так, как нас учили на занятиях по английской риторике, для того, вероятно, чтобы мы заговорили как американские актрисы 1930-х годов.
    — Да? — отозвалась миссис Купер, глядя на Джимми так, словно он все-таки сделал то, чего она ужасно опасалась, — собрался отправить ее в дом престарелых.
    — Мне восемьдесят один год, и у меня никогда не было ни одной аварии.
    — Восемьдесят один? Я думала, вам едва за семьдесят, — сказала я не кривя душой.
    У американцев, как я погляжу, возраст определить очень трудно.
    Миссис Купер улыбнулась.
    — Выпьете что-нибудь, мисс Инес? — спросил Джимми.
    Я не смогла отказаться:
    — У вас есть апельсиновый сок?
    От американского апельсинового сока до того эрзаца, что продают у нас в Гаване, расстояние длиной в миллион световых лет.
    — У нас есть свежевыжатый, — спросил Джимми. — Пойдет?
    Свежевыжатый апельсиновый сок? Это как завтрак с кем-нибудь из могущественных друзей Рики.
    — С удовольствием, — ответила я.
    Джимми улыбнулся:
    — У меня новая соковыжималка.
    — Очень хорошо.
    — Подарок. Небольшой бонус, мы все такие получили. Я работаю на кинокомпанию «Пиксар», компьютерная анимация, знаете?
    По-видимому, он хотел произвести на меня впечатление. Я не слышала про такую кинокомпанию, однако для поддержания разговора отозвалась с энтузиазмом:
    — О, «Пиксар», круто!
    — Открываем студию в Денвере возле Олдгейтс-плант. Вместе с Робертом Редфордом. Ну, с тем, что организовал кинофестиваль «Сандэнс», знаете? Я, правда, не из творческой команды, но ведь каждый делает свое собственное дело…
    — А вы зачем, собственно, пришли? — вдруг заинтересовалась миссис Купер, проницательно глядя на меня.
    — Мадам, я представитель вашей прежней страховой компании — Северной, расследую страховые случаи. Нас интересует авария, в которую вы попали двадцать шестого мая этого года, — ответила я.
    — Сейчас сделаю сок, — сказал Джимми и выскользнул из гостиной.
    — О какой аварии речь? — удивилась миссис Купер.
    — Об аварии, в которую вы попали двадцать шестого мая, сидя за рулем своего «мерседеса». — Я старалась справиться с душевным смятением: неужели что-то перепутала?
    Миссис Купер покачала головой:
    — Я бы это и аварией не назвала.
    — Что-то не так? — спросил Джимми, входя со стаканом апельсинового сока.
    — Все в порядке. Это обычная процедура, — ободряюще улыбнулась я.
    — Мама признала свою вину, нам сказали, что никаких сложностей быть не должно, — продолжил Джимми.
    — Беспокоиться не о чем, я просто зашла уточнить подробности, на выплате страховки это никак не скажется. Между нами говоря, чек уже выписан. Но, если платеж превышает десять тысяч долларов, приходится лично встречаться, беседовать с получателем, такова политика компании.
    Джимми кивнул. Звучит убедительно, а после того, как говоришь людям, что деньги уже в пути, ни о чем другом они обычно и не думают.
    — Миссис Купер, не могли бы мы с вами вернуться ко дню или вечеру двадцать шестого мая две тысячи седьмого года?
    Миссис Купер по-прежнему чувствовала себя не слишком уверенно и смотрела на сына в ожидании подсказки.
    — Мам, расскажи мисс Инес, — подтолкнул Джимми. — Тут бояться нечего.
    — Ну, я сейчас подумала об аварии и кое-что вспомнила. Еще снег лежал. Ужасная была зима, вам не говорили? Ужасная была здесь зима, за семь недель семь буранов. Таких зим я и не припомню, а живу тут уж пятнадцать лет, — сказала миссис Купер с едва заметным и, пожалуй, даже приятным китайским акцентом.
    Китайские партийные функционеры, которых мне доводилось встречать на Кубе, всегда говорили грубо, резко и повелительно.
    — Вы понимаете мамину речь, мисс Инес? Мама из Шанхая. Отец познакомился с нею здесь сразу после войны, он в авиации служил, в подразделении «Летающие тигры», которое воевало на стороне Китайской Республики. Английский для мамы — неродной язык.
    — Прекрасно понимаю, — кивнула я, продолжая располагающе улыбаться, как бы говоря: «Ну не молодец ли ты, Джимми! Заботишься о своей овдовевшей матери; здорово тебе досталось за все эти годы». Многовато информации для одного кивка, но я старалась.
    Джимми, проникшись ко мне симпатией, улыбнулся в ответ. Подошел к камину, взял овальный мяч для регби и стал перебрасывать из одной руки в другую:
    — Продолжай, мам, выкладывай.
    — Я ехала с рынка в Вейле, — заговорила миссис Купер.
    — Ты ездила за покупками в Вейль? — перебил потрясенный Джимми.
    — Конечно, ведь в Фэрвью нет китайского рынка. Куда ж мне еще ехать? В Денвер?
    — Все можно купить в гастрономе на Пёрл-стрит. Мистер Уозек… — начал Джимми.
    — Мистер Уозек — грабитель, он руку и ногу откусит за…
    Далее последовал короткий диалог на китайском, после чего Джимми слегка поклонился в мою сторону:
    — Простите нас, мисс Инес.
    — О чем вы говорите!
    — Ты не знаешь, Фэрвью очень изменился в последние годы, — сказал он, обращаясь к матери.
    Миссис Купер подхватила эту тему:
    — О да, цены в этих магазинах на Пёрл-стрит и Кэмберуик-стрит просто кошмарные. И там никогда нет того, что мне нужно. Дорогие закуски. Все импортное. Нет-нет. Есть «Севен-илевен», но это в Браун-тауне. Я туда не поеду. Это не для пожилой женщины вроде меня. Нет. Понимаете, кинозвезды…
    Я поняла, что надо вернуть ее к основной теме.
    — Простите, миссис Купер, — перебила я, — мне важно узнать, на какой дороге случилась авария.
    — На какой я была дороге?
    В полицию миссис Купер заявления не подавала, а на станции техобслуживания не упомянула, где произошла авария. Поэтому ответ на этот вопрос имел самое существенное значение. От него зависели мои дальнейшие действия.
    — Если бы вы попытались припомнить место, я бы включила это в наш отчет, и ответ на ваше заявление дали бы в кратчайшие сроки.
    Миссис Купер задумалась.
    Время замедлило свой ход.
    Ангел затаил дыхание. Он знает. Он видит, как из полдюжины реющих в ее голове разных ответов ткется один — верный.
    — Кажется, на Эшли-стрит, — сказала она наконец.
    Я записала название в блокнот.
    — Эшли-стрит? — Для надежности я переспросила и показала ей запись — она поправила ошибку в названии улицы.
    — Да, там еще дерево на повороте, а сразу за поворотом раньше был магазин, в котором спиртное продавали, — припомнила миссис Купер и взглянула на сына. — Я не виновата, дорогой, дорога тогда совершенно обледенела. Знаю, это был май, но вы не представляете, что тут творилось на дорогах.
    Эшли-стрит. Дерево на повороте перед бывшим винным магазином. Может быть, удастся проверить. Следы краски на стволе, битое стекло, да миллион разных других признаков.
    Я кивнула и в очередной раз улыбнулась, задавая вопрос:
    — А в тот день, миссис Купер, вам не случалось проезжать по Олд-Боулдер-роуд?
    — Где-где?
    — По Олд-Боулдер-роуд, — повторила я.
    — Никогда о такой не слыхала! — бросила она с каким-то вызовом. Резкость ее тона заставила меня насторожиться.
    Гм… Что, если Рики ошибся? А вдруг это наша девочка? И что, черт возьми, я стану делать, если это в самом деле она? Наверно, ничего. Сяду на двухчасовой в Денвер и первым же ночным автобусом уеду в Эль-Пасо, проскользну через границу. Самолетом из Хуареса в Мехико и первым же рейсом вернусь в Гавану.
    И никто ничего не узнает.
    Гектор вздохнет с облегчением. Рики равнодушно пожмет плечами. Так всем будет только лучше.
    — Олд-Боулдер-роуд идет от Мейн-стрит к горе, которую тут называют Малибу, — объяснил Джимми.
    Миссис Купер кивнула сама себе:
    — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Раньше, давным-давно, это действительно была Олд-Боулдер-роуд, пока не построили туннель Эйзенхауэра. Сейчас там настоящий паноптикум! Кинозвезды — да они же ненормальные! Какое самомнение!.. А эти их вертолеты!.. Сын Джейн Адамс, Джеф, он тоже с ними. Она каждую ночь плачет. А он никогда ей не позвонит, ему не разрешают.
    Я попыталась напомнить ей о предмете нашего разговора:
    — Миссис Купер, а не могли ли вы оказаться на Олд-Боулдер-роуд двадцать седьмого или двадцать восьмого мая?
    Она пожала плечами:
    — Вряд ли. Не помню, но вряд ли. По крайней мере моя авария случилась не там.
    — Это точно?
    — Точно. Я же сказала. Это мне совсем не по пути. Сто лет там не бывала… В этом году и подавно.
    — Не могли бы вы рассказать об аварии поподробнее?
    — Не знаю, какие вас интересуют подробности, но аварию я помню хорошо. Ехала по Эшли, слушала Национальное общественное радио, передачу «Острые вопросы Колорадо». Ненавижу ее с тех пор, как ушел Дэн Дреер. Вот он был хорош! В общем, машину занесло, она слетела с дороги и задела дерево. А потом, когда я выезжала обратно на асфальт… не знаю… так нервничала, что при развороте задела дорожный знак на углу Эшли и Рочдейл-роуд. Вернее, совсем его сломала. Вот он-то и оставил вмятины на капоте.
    — Ты сшибла дорожный знак «Стоянка запрещена»? — прервал ее сын, с тревогой поглядывая на меня.
    — Да. Поставили его прямо на самой дороге, с двумя этими… как это называется… оранжевыми линиями перед ним на асфальте. Разве их можно разглядеть?
    — Мам, ты сообщила о том, что сбила дорожный знак?
    — Ну… нет. Я той женщине не сказала.
    — Какой «той женщине»? — спросил Джимми.
    — Из страховой компании, — ответила миссис Купер.
    Две женщины из страховой компании? Джимми взглянул на меня с подозрением.
    — А как звали ту женщину? — решила я проявить интерес.
    Миссис Купер начала рыться в огромной стеклянной чаше на столике, где стоял телефон. Прошла целая вечность, но в конце концов она протянула мне визитку.
    — Сэлли Рен. Северная страховая. Уточнение обстоятельств аварийных ситуаций, — прочитала я вслух и передала карточку Джимми. — Мисс Рен у нас больше не работает, — выговорила я чуть презрительно и, понизив голос, добавила: — Потому и проволочка. Постараюсь ускорить выплату.
    Джимми хмурился, рассматривая карточку, видимо, порицал про себя воображаемые преступления мисс Рен.
    — У мамы будут неприятности из-за этого знака? — обернулся он ко мне.
    — Нет. В мои обязанности не входит передавать информацию полиции. На самом деле, поступи я так, это было бы незаконно. Если вы или ваша матушка хотите заявить о сбитом знаке, прекрасно, но я тут ни при чем, — блефовала я, лихорадочно припоминая все виденные американские фильмы о юстиции.
    Я не знаю, как в Америке, но на Кубе человек, знавший и не сообщивший о преступлении, может быть приговорен к тюремному сроку до десяти лет как «враг революции».
    Лицо Джимми просветлело.
    — Вы хороший человек, мисс Инес. Танкредо ошибается насчет м-м… насчет иммигрантов.
    Я его уже не слушала: авария случилась не на Олд-Боулдер-роуд, в этом году миссис Купер по ней вообще не проезжала.
    Удовлетворенная результатами беседы, я поднялась, Джимми проводил меня до двери и поблагодарил.
    — Спасибо вам, мистер Купер, — произнесла я и, вспомнив программы американского телевидения, добавила: — Удачного вам дня.
    — Спасибо. А когда придет чек?
    — О, очень скоро, — заверила я.
    — Отлично. Спасибо еще раз. До свидания.
    — До свидания. — Я сделала несколько шагов по дорожке, но тут, прежде чем успела закрыться дверь, обернулась и взглянула в глаза Джимми. — Гм, а вы сами не были за рулем двадцать седьмого числа?
    — Я? Нет. Я в Сан-Франциско был, — просто ответил он.
    — Ладно. Спасибо.
    Отойдя на приличное расстояние — меня уже нельзя было увидеть из окон, — я с облегчением вздохнула:
    — Цель близка.
    Что теперь?
    Вернуться в мотель. Осмыслить собранные сведения.
    Всего два километра до Фэрвью, а там уж рукой подать до горы Потная Спина.
    Да, пойду обратно пешком, пусть мысли покипят, как ром в чайнике.
    Дорога, деревья, бесконечные горы.
    Они прекрасны, действительно прекрасны.
    Неудивительно, пап, что ты нашел здесь убежище.
    Сегодня в небе темно от перелетных гусей — летят и летят, стая за стаей. Их тысячи. Куда они? В Мексику? Еще дальше на юг? Если бы ты видел то, что вижу сейчас я! Зеленовато-голубое небо, солнце склоняется за горы, в лощинах собирается туман.
    Ты ради этого приехал сюда, отец? Ради этой красоты, которой не найдешь в Гаване? Или была еще какая-то причина?
    В предместье Фэрвью я достала карту и отыскала на ней Эшли-стрит. Прошла еще примерно километр и оказалась у сгоревшего винного магазина. Дорожный знак, разумеется, успели поставить на место. В нескольких метрах от него высятся деревья. На одном из них повреждена кора, вполне вероятно, что ее недавно содрала машина. Я присмотрелась, встав так, чтобы не загораживать солнце. На стволе разглядела чешуйки серой краски. Послюнив палец, собрала их на ладонь.
    В отчете станции техобслуживания сказано, что миссис Купер ехала на кремовом «мерседесе-бенц».
    За полгода кремовая, да и другая краска могла приобрести серый оттенок.
    Я уселась на лежащий рядом поваленный ствол.
    Небо на глазах меняло цвет, по мере того как солнце исчезало за горной грядой.
    Подымайся. Пора в обратный путь.
    Дорога к городу довольно долго шла по прямой с небольшим уклоном. Я поймала себя на том, что обдумываю слова Эстебана. Не так давно эта дорога принадлежала Мексике, как Малекон в Гаване — Испании.
    Теперь верится с трудом. Все накрепко об этом забыли.
    Здесь, в отличие от Малекона, уже почти никто пешком не ходит. Машины, проезжая мимо меня, сбавляли скорость, люди пялились в окна. Кто это там пешком? Что ей тут надо? Ничего хорошего, будь я…
    — Мария! Мария, это ты?
    Я оглянулась: пикап «тойота», в кузове несколько мексиканцев.
    — Мы знакомы?..
    — Это же я! — удивился Пако — я не узнала его, перемазанного какой-то сажей.
    Он помог мне забраться в кузов.
    Рукопожатия. Приветствия.
    Ребята передали мне бутылку «Короны». Я сделала глоток. Оказалось, они едут со свалки по ту сторону горы, куда только что выкинули вполне исправные холодильники, калориферы, кондиционеры и другие устаревшие бытовые приборы из здания, которое ремонтируют на Пёрл-стрит. Почти все эти парни были уроженцами Мехико и Чиапаса. Все моложе двадцати пяти. Пако среди них чувствовал себя как рыба в воде. С удовольствием пил пиво, рассказывал анекдоты. Он не такой, как другие: в нем есть что-то особенное, он забавней, моложе, но он для них свой, а я — чужеродное тело, помеха.
    — Не надо бы нам с тобой жить в одной комнате, Пако. Тебе бы лучше было с друзьями, — сказала я ему.
    — Нет, нет, мне с тобой нравится, — настаивал он.
    — Я — как заколка у тебя в волосах.
    — Ничего подобного. — Он ухмыльнулся, нащупал новую бутылку «Короны» и покачал головой. Кто-то протянул мне бутылку текилы, я отказалась, она проследовала дальше.
    — Хороший выдался день? — спросил Пако.
    Хороший ли день? Да. Результативный. Разве только у миссис Купер припрятан где-нибудь «Оскар» за актерское мастерство, но вообще непохоже, что она могла сбить моего отца и бросить его умирать в канаве. В списке, составленном Рики на станции техобслуживания, оставалось теперь одно имя. Главный подозреваемый, на нем все сходится. Надменный, богатый, беззаботный. Он явно употребляет мет, марихуану и алкоголь. Должно быть, он.
    Честно говоря, все даже слишком хорошо сходится. Если б я расследовала этот случай под руководством Гектора в Гаване, первым делом подумала бы, что такой главный подозреваемый — подставная фигура, чтобы выгородить какого-нибудь партийца. Но здесь — не Куба. Здесь все гораздо проще.
    А Эстебан со своим оленем? Надо тщательно рассмотреть и этот вариант. Может быть, даже подумать о гольф-карте того сайентолога. На всякий случай.
    Пикап, подпрыгивая на ухабах, летел по дороге. Пако полулежал, прислонившись ко мне спиной. Глаза у него потемнели от усталости. Что бы он ни говорил, физический труд для него явно непривычен.
    — Положи голову мне на колени, малыш Франсиско, — сказала я.
    — Я грязный, — возразил он.
    — Клади-клади, закрой глаза.
    Он, улыбаясь, повиновался. Кто-то из его приятелей захихикал, но Пако его послал. Я гладила его по волосам, улыбка Пако становилась все блаженней.
    — Не пропустите мотель, — предупредил он. — Когда будем проезжать, Эрнандо, постучи в кабину. Они сами не остановятся. Вся команда Анхело едет в Денвер.
    Еще ухабы. Еще пиво.
    — Много еды, много пива, много веселья — это и есть Америка, — пробормотал себе под нос Пако.
    Америка. Да. На Кубе все по-другому. На Кубе только животом и думаешь. А под конец месяца, когда книжка талонов худеет, живот подскажет, что делать.
    — Ты о чем думаешь сейчас? — мечтательно спросил Пако.
    — О своем животе, — ответила я.
    Он засмеялся:
    — Да у тебя его нет.
    Есть, Пако. У меня там полицейские кишки, и они мне подсказывают, что миссис Купер ни при чем. Время идет, и ходить по этой земле убийце осталось совсем недолго. Считаные дни.

Глава 11

Молитва лучше сна
    Небо цвета черной орхидеи. Черная луна. Черные сны. Я снова на Острове свободы. Дежурство в районе Ведадо. Стукачи. Туристы. Доктора. Шлюхи. Полицейские в штатском. Секретные психушки. Секретные тюрьмы. Мне звонят домой. Но меня еще нет, я вернусь, но пока — меня нет.
    Мне снилась песнь пробуждения, я уже не спала, просто лежала под простыней. Отодвинула шторы, взглянула в окно.
    До рассвета было еще далеко. Ночь полнилась гаснущими звездами и незримыми небесными телами.
    На лестнице перед домом раздались шаги. Кто там? Глаза постепенно привыкли к свету.
    Это Пако. Стоит на коленях. Перебирает пальцами четки.
    Неужели он так каждое утро?
    Бедный парень. Там же, должно быть, страшно.
    Я смотрела на него как завороженная.
    Он закончил молиться, поднял голову. Отпустила штору, снова легла.
    Клацнул ключ в замке. Со скрипом отворилась дверь. Он вошел.
    Посмотрел в мою сторону, прищурился, стараясь разглядеть, сплю я или нет. Решив, что сплю, прокрался на цыпочках к своей кровати и разулся. Достал из кармана пакет с белым порошком и осторожно положил в ящик комода возле кровати. Откинул одеяло, лег и повернулся на бок.
    Вот он закрыл глаза предплечьем — попытался заснуть. Через несколько минут убрал руку, лицо приняло необычное, какое-то женственное выражение. Брови у него густые, черты лица тонкие, волосы жесткие, но лежат, будто после парикмахерской укладки. Диковатый вид ему придают глаза — сказались, видно, и годы нищенства, и жизнь в бандах Манагуа, и даже, если только он не привирает, при лагере сандинистов, когда он совсем еще ребенком хотел стать солдатом.
    Во сне он казался более серьезным, чем обычно.
    Досадно, Пако, что ты так сильно полюбил Америку. Не следовало влюбляться на первом же свидании.
    Вот я — нет. В любовных делах я не спешу. Слишком разборчива, все так говорят. Да, я женщина из Гаваны, но я — исключение, которое только подтверждает правило.
    Но тебе, Франсиско, все дается слишком легко и слишком быстро. Разве ты не слышал, что говорил Эстебан? У этой земли, как у медали, есть и другая сторона, есть…
    Он вдруг открыл глаза, я не успела отвести взгляд.
    — Я чувствовал, что ты на меня смотришь, — сказал он.
    — Разбудила?
    — Нет, я не спал. Сколько времени? — Пако приподнялся на локте.
    — Шесть… Погоди минутку, ты только пришел?
    — Да.
    — Где ты был?
    — В Денвере, — ответил он, помолчав.
    — В Денвере? Что ты там делал?
    — К полуночи зашел Мануэлито, ты спала. Искал кого-нибудь, кто бы с ним поехал.
    — Что за Мануэль?
    — Разве ты его не знаешь?
    — Нет. Что тебе понадобилось в Денвере? — удивилась я.
    — Да в клубе был, господи! — произнес он по-английски, ухмыляясь. Откинул одеяло, сел на кровати.
    — В клубе, — повторила я.
    — Тебе тоже стоило поехать.
    — Вряд ли это подходящее для меня место, — сказала я.
    — А какое место для тебя подходящее? — Он начал раздражаться.
    — Ну уж никак не клуб в Денвере, — ответила я.
    Он запустил руку в широкие трусы и почесался со словами:
    — Знаешь, что мешает тебе жить, Мария?
    — Не сомневаюсь, сейчас ты мне это откроешь.
    — Открою. Тебе мешает, что ты ведешь себя как пятидесятилетняя, как будто для тебя все в прошлом. Господи, мать, тебе двадцать семь. Ты в новой для себя стране, полной возможностей, людей, вещей, а ты горбишься под тяжестью мира на своих плечах, как старая медсестра в отделении для раковых больных.
    — Расскажи о клубе, — перебила я, отказываясь клевать на эту наживку.
    Он покачал головой.
    — Боже ты мой, какие там цены! И эти белые chiquitas. Цыпочки американские. Студентки. — Все это он говорил, чтобы мне досадить, в чем, как ни странно, преуспел.
    — Хватит! Слушать тебя тошно, урод! — вырвалось у меня.
    — Ты и правда считаешь меня уродом? — спросил он, встал и направился ко мне, весь из углов и колючек: от выпивки или белого порошка он казался развязнее, чем обычно.
    — Ты так считаешь, твою мать? — повторил он.
    О, черт, что же дальше? Дать ему кулаком в лицо? Попытка изнасилования в состоянии опьянения?
    — Ты под кайфом, — постаралась как можно спокойнее произнести я.
    — Ни хрена. Ты что, не слышишь, что говорю? Мне не по карману выпивка за такие деньги. Пускать тяжким трудом заработанные деньги на пиво по десять долларов? Нет, благодарю. — Стоя в полуметре от моей кровати, он сложил на груди руки и уставился на меня.
    — Я пакет видела.
    — Шпионишь за мной? Вообще-то это не твое дело, но Эстебан просил продать товар, а покупатель не явился. Поняла? — Слова вырывались негодующе, резко, как лай.
    — Ты пугаешь меня. Иди, пожалуйста, к себе на кровать.
    — Пойду туда, куда мне, черт возьми, будет угодно, — огрызнулся он, но все-таки отступил.
    — Нам нет необходимости жить в одной комнате, места много, все ребята уехали в Лос-Анджелес. Поговорю об этом с Эетебаном, — твердо произнесла я.
    — Эстебан со своей дамой уехал в Денвер до утра понедельника, — сообщил Пако. — Но просьбу твою выполнил. Везет тебе, твою мать!
    — Что это значит?
    Он что-то кинул мне на постель. Я нащупала на простыне ключи от «ренджровера» и сотовый телефон.
    — Франко возьмет машину сегодня, Эстебан разрешил тебе взять ее завтра, съездить по магазинам. Только надо ему позвонить.
    — Понятно. Это хорошо.
    Пако покачал головой, не отводя от меня глаз.
    Я его чем-то обидела. Осложнения мне ни к чему, надо сейчас же с этим разобраться.
    — Пако, ну пожалуйста…
    — «Пако, ну пожалуйста…» — передразнил он.
    — Ты под кайфом, — сказала я.
    — И что? Ты мне не мамаша. Я много работаю. На этой неделе уже заработал двести долларов. На следующей заработаю триста. Скоро стану бригадиром. А когда в январе наступят холода и все эти мексикашки отвалят в Лос-Анджелес, меня будут умолять остаться. — Он оскалил зубы, как-то по-волчьи.
    Пако вдруг превратился во взрослого мужчину, но надолго его не хватило: тут же раскис, лицо приняло плаксивое выражение. Он опять пересек комнату, уселся ко мне на кровать, взял мою руку и поцеловал.
    — Мария, — прошептал он.
    — Нет, Пако. — Я вырвала руку.
    — И все-таки я скажу, что мешает тебе жить: ты девственница, вот в чем дело. Ты девственница и гребаная лесбиянка.
    — Убирайся с моей кровати и вообще отвали.
    — Да шла бы ты! — Пако щелкнул пальцами у меня перед лицом и, удовлетворенный, отступил к себе, но ненадолго.
    Я была не в настроении играть в эти игры, о чем ему немедленно сообщила.
    — О, черт, прости, Мария, я не под кайфом. Попробовал маленько, но не столько, чтобы забалдеть. Я… я… не знаю. Я устал. — Он тяжело опустился на свою кровать и закрыл глаза.
    Я понимала, он молод, эмоционален, но ведет себя как-то… как? Не могла сообразить.
    — На усталость имеешь полное право. Всю неделю много работал, — примирительно сказала я.
    — Я не про то. — Он, задумавшись, взъерошил свои волосы. Вдруг выпрямил спину, аккуратно сложил руки на коленях и посмотрел на меня. Глубоко вдохнул и на выдохе произнес: — Слушай, Мария, не знаю, кто ты такая и что здесь делаешь, но ты не та, за кого себя выдаешь. Я знаю, ты не из Мексики, и этот твой акцент… в Юкатане говорят совсем не так. У меня был кузен, играл в профессиональный бейсбол, четыре года в кубинской лиге. Так вот, его жена говорит так же, как ты. Не знаю, от кого ты бежишь и что натворила, но знаю, что ты не гребаная крестьянская девка из Вальядолида. Неудачную себе легенду придумала. Ты и говоришь, и выглядишь не как индеанка. Ты — лгунья, да и то неважная.
    Он пристально смотрел на меня, пытаясь своими зелеными глазами вызвать у меня доверие.
    Почему-то это ему действительно удалось.
    Мы через многое прошли с тобой вместе, Пако. Ты и я.
    — Про Юкатан как-то само собой вышло, — начала я. — Сначала решила всем говорить, будто я из Мехико-Сити, из района Койоакан: ходила там по улицам, запомнила несколько названий, но, когда мы ехали в «лендровере», ты сказал, что жил там некоторое время, и я испугалась.
    — Так откуда же ты?
    — С Кубы.
    На несколько ударов сердца он лишился дара речи, потом выпалил:
    — Но это тоже как-то не вяжется. Что за игру ты ведешь? Всем кубинцам гарантирована зеленая карта. Тебе нет никакого смысла терпеть такие унижения. Могла бы жить здесь на законном основании.
    — Знаю.
    — Так что ты здесь делаешь?
    Что я здесь делаю? Может, стоит попробовать объяснить ему, глядишь, и сама пойму.
    Теперь настал мой черед пересечь комнату. Села на край его кровати:
    — Я должна быть уверена, что тебе можно доверять, Пако.
    — Можешь доверять. И слушай, Мария, пока ты не начала объяснять, я вот что хочу тебе сказать: я пошутил насчет американских девиц. Они мне не нравятся. Хотелось, чтобы ты почувствовала… Я был… Понимаешь, последнее время я стал… я… — Он говорил все тише и тут совсем умолк.
    Даже слабого света, проникающего в комнату, было достаточно, чтобы видеть: он покраснел от смущения.
    — Не говори больше ничего, — попросила я. — Пожалуйста.
    — Нет, я хочу сказать. Я понимаю, все это как-то… странно. Может, оттого, что живем в одной комнате, или из-за того случая в Нью-Мексико. Я тогда должен был тебя защитить. Мне так погано было. Ужасно. И теперь все это, ты и я, понимаешь, я не хотел этого, это никак не входило в мои планы, просто… ну… понимаешь? Ты хоть понимаешь, о чем я?
    — Да.
    — И что думаешь?
    Я покачала головой.
    Он сник, уставился в пол:
    — Так я и думал.
    — И, кроме того, я старше тебя, — проговорила я, пытаясь хоть как-то его утешить.
    — Я старше, чем ты думаешь, — тихо сказал он.
    Обняла его и поцеловала в щеку:
    — Пако, извини. Есть множество причин. Ты слишком для меня молод. Я не… Ты не моего типа.
    — Да ты лесбиянка, — обиженно процедил он, вскинув на меня глаза.
    — Нет.
    Он ударил кулаком по ладони:
    — Это все гребаные американцы, так? Все эти гринго, членососы. Они все голубые! Для кино только притворяются нормальными людьми, но всем известно, что они друг другу отсасывают.
    Пако чувствовал себя униженным. Все это он произнес на одном дыхании, но тут я прервала его. Так выстрел охотника сбивает влет гуся.
    — Нет, американцы ни при чем.
    Он пробормотал что-то невнятное, встал и уставился на меня, как актер, забывший на сцене свою реплику.
    Покачал головой, подошел к окну, глянул сквозь щель между шторами.
    В комнату вползала тишина и тянулась как постыдная связь.
    — Так ты с Кубы, — наконец задумчиво повторил Пако.
    — Да.
    — Я умею хранить тайны, — заверил он.
    Рот у меня уже открылся, я даже вдохнула… О, черт! Я, кажется, сейчас все ему выложу.
    — Я не могу тебе рассказать, — выдохнула я и сразу рассказала все, многословно изливая душу…
    Лицо Франсиско, как выяснилось, могло принимать множество разных выражений. Ни за что не поверила бы, что он хороший слушатель, но пришлось поверить.
    Он задал несколько вопросов — коротко и по существу.
    — Сколько времени твой брат провел в Фэрвью?
    — Три дня.
    — И все успел?
    — Даже если и не все, дольше он здесь оставаться не мог. Но Рики — молодец.
    — А что делал здесь твой отец?
    — Работал в компании по дератизации — уничтожал вредителей.
    — Это как?
    — Крыс ловил.
    — А вдруг Рики ошибся?
    — Я была на станции техобслуживания. Смотрела их журнал. По-моему, Рики прав.
    — Что, если тот, кто сбил твоего отца, воспользовался услугами не здешней мастерской, а какой-нибудь другой? Вдруг машину эвакуатором доставили в Денвер?
    — Рики ухитрился проверить записи здешней компании, которая занимается эвакуацией, за весь май.
    — Ловко. А если эвакуировала денверская компания и ремонтировали тоже в Денвере?
    — Тогда ничего не поделаешь, никого не найти. Все станции техобслуживания и эвакуирующие компании в Денвере за май и июнь мне точно не проверить.
    — Может, стоит передать это дело американской полиции… — начал он, но передумал. — Ты уже его вычислила, верно?
    — Пока нет. Исключила одну подозреваемую, но тут еще полно невыясненных обстоятельств.
    — Кто у тебя главный подозреваемый? Скажи мне, — попросил он. — Ты же знаешь, я не болтун, не проговорюсь.
    — Нет.
    Мы помолчали. Желтый свет сочился сквозь щель в шторах. Кто-то, как будто спьяну, вопил по-испански на дальнем конце автостоянки.
    — Что будешь делать, когда найдешь?
    — Не знаю.
    Он прищурился, глаза сделались как у китайца.
    — Приехала убить его, так? Он сбил твоего отца и уехал с места аварии. Оставил его умирать на обочине.
    — Хуже того. Сбросил его с Олд-Боулдер-роуд под откос. Отец пытался выбраться на дорогу, но не смог. У него легкое было пробито. Захлебнулся кровью.
    Пако побледнел:
    — Олд-Боулдер-роуд?
    — Да.
    — Твой гипотетический убийца был одним из этих гребаных кинодеятелей?
    Не хотелось бы, чтобы Пако торопился с выводами и лез в это дело. Иначе он того и гляди продемонстрирует мне образец поведения типа: в Нью-Мексико ты, Мария, повела себя как мужчина, но теперь я тебе покажу, на что способен. Это как раз в его духе.
    — Нет. Вовсе не обязательно. Я точно пока не знаю.
    — Это один из тех, у кого ты убираешься. Какой-то тип с горы Малибу. Это Круз, да? Гребаный Том Круз убил твоего старика, а сайентологи его покрывают.
    Я закатила глаза:
    — Франсиско, успокойся ты, это не Том Круз.
    Он кивнул и с недоверием поцокал языком.
    — Так ты когда возвращаешься? — спросил он небрежно, но мы оба понимали, что это ключевой вопрос.
    Я оставила его без ответа.
    — Ты меня слышишь?
    — Слышу.
    — Можешь не говорить. — Он открыл окно, впустил в комнату свежий воздух. Пако стоял ко мне спиной, не хотел, чтобы я видела его лицо.
    — Мне надо вернуться в Мехико в понедельник вечером.
    — В понедельник! — Он наконец обернулся. — Что у нас сегодня? Суббота? В понедельник! Господи, когда ж ты планировала мне это сказать?
    — Я правда собиралась… — солгала я.
    — Развела меня, как лоха.
    — Вовсе нет. Я и сама не все понимала, многое еще надо было уточнить. А потом рассказала бы.
    — Господи, Мария, надо было мне ехать в Денвер. Нет, надо было валить в этот гребаный Лос-Анджелес со всеми остальными. Я ведь остался только из-за тебя. Думал, мы будем тут вместе.
    — Извини, не хотела тебя подводить.
    — Да, вот уж действительно подвела. Еще как подвела.
    — Пако…
    — Да пошла ты! — выкрикнул он с досадой, подошел к двери, открыл и пнул ее, пытаясь затворить, но даже это у него не вышло, только пятку ушиб.
    — Далеко в одних носках собрался? — поинтересовалась я вслед.
    Подождала. Прошла минута. Две.
    Ванная. Мое отражение в зеркале. Раковина. Плеск воды. Моя вина. Вообще не надо было заводить этот разговор. Есть время для правды, есть время для молчания. Это знает любой специалист по допросу. Пако слишком молод, чтобы понять. Слишком незрел, чтобы ему доверять.
    Закрыла кран.
    Открылась дверь, он вошел со слезами на глазах.
    Повалился на кровать, как ребенок.
    Села рядом, успокаивая, стала гладить по спине.
    — Как же я тут без тебя?!
    — Все будет хорошо. Есть работа, друзья, ты не пропадешь.
    — Я должен был остановить тех ребят в пустыне.
    — Нет. Ты должен был сделать как раз то, что сделал. Сохранил холодную голову. Я тобой горжусь.
    — У тебя есть дружок в Гаване?
    — Нет.
    — Может, я накоплю денег и приеду к тебе?
    — Конечно.
    Конечно.
    — Я видела, ты молишься.
    Он кивнул.
    — Скажи… что тебе это дает?
    Он покачал головой — не понял вопроса. Зевнул.
    Время на одном дыхании исчезало в вечности. Напряжение нарастало.
    — Устал я, — признался Пако и снова зевнул.
    На улице Обиспо у Каса-де-лос-Арабес, красивого здания в мавританском стиле, находится гаванская мечеть. Попасть внутрь могут лишь иностранцы, дипломаты или полицейские. Однажды мы с Гектором ездили допрашивать сотрудника иранского посольства в связи с деятельностью, запрещенной и Кораном, и кубинским законом. Приехали туда на рассвете, когда, по словам Гектора, муэдзин добавляет к своему призыву строчку: «Придите в мечеть, ибо молитва лучше сна».
    Мне это всегда нравилось. Молитва лучше сна.
    Но как быть, если я не могу спать и не умею молиться?
    Я хочу молиться. Я хочу спать. Хочу и то и другое или хотя бы что-то одно, хочу чувствовать что-нибудь или не чувствовать ничего.
    Пако, безразличный к заботам такого рода, начал похрапывать.
    — Хотела бы я быть такой, как ты, — шепнула я ему на ухо, поцеловала и укрыла своим одеялом.
    Впрочем, это неправда. Мне не нужны определенность и ясность верующего.
    Пока.
    Останусь неверующей без твердой почвы под ногами. Серая область. Тьма. Прими ее. Сон может подождать, и молитва может подождать, а я погружусь в утешения суетного мира.

Глава 12

Мистер Джонс
    Мне нужен пистолет. В Гаване только непосредственные начальники и головорезы из ГУР могли стать мне поперек пути. Но в Америке, как я поняла еще на границе, человеческая жизнь недорого стоит. Убить нелегала проще, чем собаку. И Пако прав. Сегодня суббота. У меня остается всего лишь день. Время, отведенное в этой операции на сбор материала, почти вышло.
    Итак, это не миссис Купер.
    Если исключить «ренджровер» Эстебана и дурацкий гольф-карт, все сходится к машинам, побывавшим на станции техобслуживания.
    В гараж на Пёрл-стрит за всю ту неделю на ремонт были доставлены всего две машины: «мерседес» миссис Купер и «бентли» Джека Тайрона.
    Джек в ночь аварии находился в Лос-Анджелесе.
    А вот Юкилис был в Фэрвью. Юкилис на машине Джека? Возможно. Вполне мог ее взять. Кроме того, это хорошо согласуется с остальными фактами. Двадцать метров от дома Джека, пятнадцать от ворот Юкилиса. Машина Джека, Юкилис, пьяный или под кайфом или и то и другое. Кокаин и лед. Лед и кокаин. Привозной и местный. Два совершенно разных спектра ощущений, разных, как две жизни.
    Юкилис. Взять его. Сломать. Заставить говорить. Пусть все признает.
    А потом…
    Есть ли на самом деле какая-нибудь альтернатива? Написать заявление в кубинское представительство при мексиканском посольстве?
    Еще чего! Я знаю, что из этого выходит. Наши власти заявили, что Луис Каррилес заложил в самолет бомбу, убившую семьдесят три человека. А янки до сих пор отказываются выдать его Кубе.
    Придется справиться самой. Мне это по плечу. Да, так и сделаю.
    На всем протяжении писаной истории и за миллионы лет до ее начала человек брал дело мести в свои руки. Порядок прост. Вы убили одного нашего, мы убили одного вашего. Проще не придумаешь. Только в последние век-два это дело стали перепоручать третьим лицам. Полиция, юристы, суд. Никто всерьез в такое правосудие не верит. Разумеется, на Кубе все по-прежнему. В Гаване, на улицах районов Серро и Ведадо, господствуют старые порядки. Вот этого Рики не понимает. Он по этим улицам никогда не ходит. Там власть полиции и закона — лишь тонкая пленка на поверхности бездонного океана.
    Нет, мы не очень-то верим в полицию и закон, но кое-кто из нас еще помнит, что месть — не просто право, но священная обязанность.
    Иначе зачем было мне приезжать сюда? Зачем?
    Все это напрасное умствование. Действовать надо, а не рассуждать.
    Необходимо снаряжение. Клейкая лента, наручники, карта, дорожный знак, молоток. И главное — пистолет.
    Я оделась в то, что осталось в комоде после отъезда Анжелы, и вышла из мотеля. Коричневая хлопчатобумажная юбка, бежевая блузка, черный свитер, черная куртка. Рюкзачок. Никакой помады на губах, вообще никакой косметики. Шерстяная шапочка надвинута на глаза. Не тот случай, чтобы прихорашиваться. Надо закончить дело, ради которого я сюда приехала. Неприглядное дело.
    Повернула налево в сторону города и снова заметила «тойоту» с нью-йоркским номером. На этот раз в салоне никто не спал, время не то.
    И в первый раз это не предвещало ничего хорошего, но на этот раз я забеспокоилась. Кто-то приглядывает за мотелем. Агент из Службы иммиграции? Федерал идет по следу, тянущемуся из Нью-Мексико?
    Что-то тут не так. Надо будет обдумать.
    Спустилась по склону в город. Прошла мимо кафе «Старбакс» и магазина «Дольче и Габбана», мимо дилерского центра «Феррари». «Дин и Делюка». «Здоровое питание». Мимо рая фруктов и хлеба.
    Повернула на Арапахо-стрит. Вошла в супермаркет «Сэйфвей».
    Линия 2: Хозяйственные товары — ножи, клейкая лента, веревки.
    Линия 3: Зимняя одежда — лыжные маски, перчатки.
    Линия 6: Электротовары — карманные фонари, батарейки.
    Линия 8: Гастрономия и бакалея — кофе, сливочное масло, бекон.
    В общем, купить все это не так уж сложно.
    Расплатилась, сложила покупки в рюкзачок.
    Сколько, интересно знать, осталось от того, что удалось сэкономить от взяток, отпускных и зарплаты?
    Шесть купюр по двадцать долларов и пятерка. Хватит на огнестрельное оружие?
    Я шла по Маниту-роуд в ту часть города, которая считалась неблагополучной.
    «Севен-илевен», два магазина, торгующих спиртным, заколоченные лавки с уведомлениями, что все они переезжают на новые места в связи с реконструкцией этой части города.
    Рядом с секс-шопом — единственный в Фэрвью ломбард.
    В витрине велосипед, прогулочная детская коляска, меховая шуба, ружья.
    Я вошла в помещение с низковатым потолком.
    Худощавый подросток в голубой футболке читал пособие для поступающих в колледж. Мельком взглянул на меня и снова погрузился в книгу. Самый дешевый пистолет 9-го калибра, предназначенный для полиции, стоил 180 долларов. Впрочем, это не имело никакого значения, вывеска на стене предупреждала, что огнестрельное оружие продается только гражданам США. Другая сообщала, что при покупке обязательно проверяется биография потенциального покупателя.
    Парень, похоже, не уполномочен торговаться или нарушать правила.
    Черт! Я повернула к двери. Он оторвался от книги:
    — Могу я вам помочь?
    — Да нет, спасибо.
    Он снова углубился в книгу. Попрощалась кивком, но тут заметила нечто, что могло очень пригодиться. У него за спиной на полке было выложено полдюжины полицейских наручников, а над ними стояли баллончики с перцовым аэрозолем.
    Мне приходилось пользоваться такими на службе в НРП, но в Гаване они состоят на строгом учете, частным лицам продавать их не разрешается. Сутенерам они, однако, очень по душе. За хранение пистолета автоматически дают год тюрьмы, но, если у вас нашли баллончик, можно откупиться и избежать суда. Я сама как-то толкнула два баллончика газа си-эс за двадцать баксов и недельную норму талонов на продукты. Яйца, сахар, мука. Мы с Рики испекли маме торт ко дню рождения.
    — Сколько стоит перцовый аэрозоль? — спросила я.
    — Двадцать долларов.
    — Я бы купила. Разрешение нужно?
    — Нет.
    — А стальные наручники?
    Парень разворачивает к себе ценник:
    — Пятнадцать.
    Через две минуты вышла на улицу. Пока я была в магазине, пошел снег. Надела шерстяную шапочку.
    Мне по-прежнему нужен пистолет.
    План Б.
    Достаю рекламу из «Фэрвью пост»: «Продается новая охотничья винтовка Торпа. Цена 750 долларов. „Смит-вессон“, для армии и полиции, калибр 9 мм в хор. сост. с боеприпасами. Цена 400 долларов. Торг уместен».
    Адрес: Лайм-Килн-роуд, примерно два километра на север от города.
    Денег у меня не было, да я и не планировала покупать оружие.
    Рискованно, но другого выхода я не видела. У Эстебана, уехавшего в Денвер, в номере имелся карабин, но номер заперт, а больше ни у кого из мексиканцев в мотеле оружия нет.
    Полдень.
    Идти на Лайм-Килн-роуд надо сейчас, пока не пропала решимость.
    Я подошла к перекрестку у винного магазина. Лайм-Килн-роуд — узкая улочка, две машины едва разъедутся, она уходит, поворачивая, на северо-восток в горы. Тротуара нет, но по опушке леса вдоль дороги вьется тропинка.
    По ней-то я и побрела — идти по лесу предстояло минут двадцать.
    Мимо под гору неслись машины со скоростью около ста километров в час.
    Неброская одежда лучше любого камуфляжа. Стороннему наблюдателю могло прийти в голову лишь одно: вот еще одна мексиканка идет по своим скучным, никому не интересным делам, еще одно не стоящее внимания существо без планов, без мыслей в голове. Никто не сбавил скорость, чтобы не попасть в меня камешками из-под колес, меня вообще не замечали.
    Через полчаса уклон дороги сделался особенно ощутимым, деревья поредели, появились выстроившиеся вдоль дороги дома. Я изучала номера на почтовых ящиках.
    Номер 44 — маленький желтый домик на колесах в стороне от других.
    Вокруг сновало много народу. Играли дети, взрослые сгребали опавшие листья, женщина, укрыв одеялом ноги, читала книгу.
    Это свидетели. Плохо. Надо было вчера все выяснить. В такой обстановке надо бы действовать ночью.
    До Фэрвью два километра. Назад с пустыми руками не пойду.
    Пока меня не успели заметить, я скрылась в лесу. Надо проверить, нельзя ли подойти к нужному дому с тыла. Вскоре я увидела поросший травой двор, в лес от него была протоптана тропинка.
    Во дворе валялись автомобильные камеры, виднелись верстак и токарный станок. Рядом возвышался пикап «додж», вернее, его остов.
    Была б я настоящим профессионалом, я бы все осмотрела, записала и выждала, но сейчас на это нет времени: какое-то чувство подсказывало мне — надо действовать без промедления. Имя этому чувству было «безысходность».
    Я вышла из-под деревьев и приблизилась к домику сзади. Достала из рюкзачка и натянула на голову лыжную маску. Вставила нож в щель между дверью, затянутой сеткой, и притолокой на уровне замка. Пластик лопнул с громким щелчком.
    Во дворе через два дома начала лаять собака, но вскоре перешла на рычание и умолкла.
    Сердце колотилось о ребра. С ума сошла. Убирайся отсюда, пока не поздно. Но я повернула ручку и оказалась в крошечной грязной кухне. Кастрюли и сковородки на газовой плите, на столе коробка с блинной мукой, рядом пакет молока. В ящике, обитом шерстяной тканью, возле стиральной машины спала крошечная собачка. Проснулась, моргая, уставилась на меня. Рассмотрев, положила голову на лапы.
    Глупо, Меркадо. Убирайся, пока не поздно.
    Я сжала в руке нож и толкнула дверь в следующую комнату.
    Это оказалась гостиная и столовая одновременно. В кресле спиной ко мне, с банкой пива в руке, сидел мужчина, смотрел телевизор. Трудно было определить, крупный он или малорослый, молодой или старый. В другой руке, должно быть, он держал пульт дистанционного управления: каждые пятнадцать-двадцать секунд один канал сменялся другим.
    Стены комнаты были выкрашены в неяркий желтый цвет; если не считать нескольких газетных вырезок на полу, все довольно опрятно. Вдоль стены стояли шкафы, через окно, выходящее на фасад, я видела детей, они перебрасывались мячом для американского футбола.
    Чем дольше я так стояла, тем труднее было начать.
    Неслышно ступая, стараясь, насколько это позволяли натянутые нервы, не совершать лишних движений и не шуметь, я сделала несколько шагов к креслу. Посмотрела на нож.
    Как я это сделаю?
    Быстро.
    Одним движением. С первой попытки, потому что второй не будет.
    Становлюсь у него за спиной, смотрю сверху вниз на макушку. По краю лысины кайма седых волос.
    Сжимаю нож, делаю глубокий вдох. Нож рассекает воздух и замирает у его горла.
    — Не двигаться! — предупреждаю я.
    — Твою мать! — пугается он, но не двигается.
    — Это охотничий нож, он у яремной вены. Не шевелись, не то рассеку — умрешь через минуту. Ты меня понял?
    — Да, понял, — говорит он с неожиданным хладнокровием, как будто маньяк с ножом, появляющийся во время телепередачи, — явление для него неприятное, но вполне обыденное.
    — Поставь пиво, — командую я.
    — Чего тебе надо? — спрашивает он.
    — Пиво поставь.
    Он ставит банку на столик рядом с креслом.
    — Чего надо? — снова спрашивает он.
    По-прежнему держу нож у яремной вены, другой рукой достаю наручники и бросаю ему на колени.
    — Надень. Очень медленно, — приказываю я.
    — Нет уж. Ты меня убьешь.
    — Никого убивать я не собираюсь. Скоро уйду, будешь смотреть дальше. Обещаю: сделаешь, как говорю, будешь цел и невредим.
    — Гм, прямо не знаю, — говорит он.
    — Я что, похожа на убийцу?
    — Понятия не имею.
    — Делай, что говорю!
    Он втискивает запястья в наручники.
    — Никогда таких не носил, — ворчит он.
    Руки у него сцеплены, я выхожу из-за кресла. Вид маски его сильно пугает. Пока он приходит в себя, проверяю, надежно ли защелкнуты наручники. Надежно. Хорошо.
    Он совсем не такой, как я себе представляла. Лет шестьдесят пять, может быть, семьдесят, в клетчатой рубашке и темно-синих джинсах. По всему видно, что работал не в офисе — синий воротничок. Глаза зеленые, проницательные, добрые. Тяжело было бы убить такого человека.
    — Почему бы тебе не сесть? — предлагает он.
    — И в самом деле.
    Выключаю телевизор, сажусь в кресло-качалку напротив него. Кресло-качалка. Будто только вчера в Сантьяго-де-Куба я наблюдала за маленьким торжествующим Рики, сидевшим в кресле-качалке дяди Артуро. Рики выигрывал, мама смеялась, папа подмигивал, Лиззи разревелась. Годы ушли как игральные карты. Исчезла Куба, я в стране, о которой можно было только мечтать, в Америке, в безымянном местечке в пригороде горного городка в Колорадо, напротив меня пожилой мужчина, папа умер, Рики — голубой, у мамы вот-вот вовсю разыграется болезнь Альцгеймера, а сама я не говорила с Лиззи, Эсми или дядей Артуро уже лет десять.
    — Ну, — говорит он. — Чем могу?
    — Простите?
    — Чем могу быть полезен?
    — Я по объявлению, в газете.
    — Какому объявлению?
    — Насчет оружия.
    — По акценту слышу, вы не из наших мест.
    — Верно.
    В глазах у него мелькают искорки.
    — Что ж, должен вам заметить, мадам, вот так — с ножом да наручниками — не лучший способ отзываться на объявление в газете.
    — Мне пистолет нужен, — признаюсь я.
    Он почесывает нос и поднимает скованные руки:
    — Понятно. А зачем это, позвольте поинтересоваться?
    — Для самообороны. Я бы в городе купила, но денег не хватает.
    Он хмыкает, прочищая горло.
    — Ладно. Давайте без обиняков. Выходит, вам угрожают, вам нужен пистолет для самообороны, но у вас мало денег, поэтому вы решили вломиться ко мне в дом, чтобы завладеть оружием? — спрашивает он.
    — Да.
    Подумав некоторое время, он соглашается.
    — Что ж, мадам, раз вы пошли на такой риск, непростая, значит, у вас ситуация, уж это точно.
    Киваю в знак согласия.
    — У меня у самого две дочери. Обе в Калифорнии.
    — Гм.
    — Две дочери, четверо внуков. Все девки. Ни одного парня. Вы не подумайте, я не жалуюсь. Слава богу, все здоровы.
    — Мистер… гм…
    — А! Можете звать меня Джонси, меня тут все так зовут. Принимая во внимание обстоятельства, не сочту за проявление неуважения, если вы не захотите назвать свое имя.
    — Спасибо, сэр, — отзываюсь я.
    Наступает молчание. Потом он говорит, с хитрецой глядя на меня:
    — Итак, милочка, какими средствами вы располагаете?
    — У меня около девяноста долларов.
    — Девяносто баксов? Бог ты мой! Да, вы правы. В наше время на такие деньги много не купишь. Что ж, понимаю, я перед вами совершенно беспомощен, но мне бы очень не хотелось расставаться с моим новехоньким девятимиллиметровым «смит-вессоном» менее чем за сотню долларов. Не важно, как он мне достался, но у меня есть более старые модели, для самообороны они бы вам вполне подошли. Хорошие пушки. Остановят и вашего бывшего дружка, и бывшего муженька, и так далее. Остановят хоть слона, правда, надо будет подпустить поближе. Вам именно «смит-вессон»?
    — Да мне, в общем, все равно, какой системы, лишь бы стрелял.
    Он улыбается:
    — Так я и думал. Что ж, не откроете ли вон тот шкаф? Ключи на телевизоре.
    Беру ключ, открываю. Тут штук шесть охотничьих ружей и целый ящик револьверов и полуавтоматических пистолетов. Гораздо больше, чем могло бы понадобиться ему для самообороны. Видимо, дилер или коллекционер.
    Оглядываюсь — сидит ли месте. Не пошевелился.
    — «Смит-вессон» — хороший, кстати, выбор. Новый — слева, но у меня еще есть с краткой надписью на рукоятке. Очень похожая модель, тысяча девятьсот девяносто седьмого года, отлично стреляет, сразу под…
    — Вижу, — говорю я, вынимая пистолет из ящика. Идеальное оружие, не слишком тяжелый. Рукоятка для меня чуть великовата, но вполне сойдет.
    — Нравится?
    — Да.
    — Отлично. Ровно девяносто баксов, и никаких вопросов. Красавец! Я проверял его тут, за старым сараем. Хорошая кучность с расстояния до пятнадцати метров.
    — Беру, — желая доказать свою честность, достаю из кармана четыре двадцатки, несколько мелких купюр и отдаю ему.
    Он ухмыляется, обнаруживая нехватку двух передних зубов. Первый американец с таким характерным кубинским обликом. Раньше таких не встречала.
    — Знаете что? Пусть будет семьдесят. Справедливая цена. Справедливей не бывает. Хороший пистолет. Серийный номер сняли напильником. Не я, я такими делами не занимаюсь. Номер не определяется, но с моей стороны было бы нечестно умолчать о том, что, по данным баллистической экспертизы полиции Солт-Лейк-Сити, этот пистолет использовался для вооруженного ограбления. Умный полицейский сообразит. Пристрелите вашего бывшего дружка, а полиция навесит на вас еще и вооруженное ограбление. Да и, разумеется, если сошлетесь на меня, я буду все отрицать.
    — Ясно.
    — Хорошо. Ну, я так понимаю, у нас почти все.
    — Да, все. Спасибо.
    — Погодите, не убегайте. Наше знакомство началось не самым благоприятным образом, но ведь и так бывает. Мы с вами подружились.
    — Я получила то, за чем пришла.
    — Погодите минутку, вам понадобится от меня еще кое-что, а мне — от вас.
    Последняя реплика кажется мне подозрительной, и я сдвигаю брови под маской.
    — И что же мне еще от вас нужно?
    — «Маслята» разве не нужны?
    Сначала я не понимаю, о чем он. Какие «маслята»?
    — Боеприпасы, — снисходит он.
    — Ах да, конечно.
    — Я торгую честно. Дам вам на одну обойму. Бесплатно. Но вы снимите наручники. Не могу же я просить об этом соседей. Меня на смех поднимут. А звонить шерифу Бригсу — увольте.
    — Где они у вас?
    — Нижний ящик в этом шкафу. Стандартные боевые девять миллиметров. Заряжайте обойму, потом бросьте мне ключи от наручников. Я сам сниму, возьмете пистолет, выйдете так же, как вошли, и будем считать, что ничего не произошло.
    — Резонно, если только патроны годные.
    — Хорошие. Первоклассные. Сухие, как осиное гнездо.
    Нахожу коробку, заряжаю обойму девятью патронами. Пружина немного мягче, чем мне бы хотелось, но для оружия такого возраста это не так уж плохо.
    Бросаю ему ключи от наручников. Некоторое время он возится с ними, наконец снимает. Наручники и ключи от них кладу себе в карман.
    — Что теперь? — спрашиваю я.
    — Никаких «что теперь», — отвечает он. — Теперь вы уходите, я остаюсь, и мы больше не встречаемся.
    Он усаживается поудобнее, берет банку с пивом. Нажимает кнопку пульта, телевизор оживает.
    Прохожу на кухню, выскальзываю через заднюю дверь во двор. Нисколько не удивилась бы выстрелу из дробовика у себя за спиной. Но нет, все тихо.
    Опрометью бросаюсь в лес и там снимаю маску.
    По дороге в город никто меня не преследовал, все шло вполне гладко до того момента, пока рядом со мной не затормозил черный «кадиллак-эскалейд» шерифа Бригса.
    Недооценила я старика, вот уж не думала, что вызовет полицию.
    Бригс выглянул из окна:
    — Ты не из Эстебановых ли?.. Погоди-ка, да я тебя знаю. Сам тебя взял, позавчера. Какого черта ты здесь делаешь?
    Нет, мистер Джонс не стукач, просто такая уж я везучая.
    Бригс поставил машину на ручной тормоз, снял солнечные очки — они у него как у авиатора — и вперился в меня. Я рассматривала его.
    Между нами проскользнула искра.
    Мы с ним знаем друг друга. В прежних жизнях или других Вселенных наши дороги точно уже пересекались, и у нас есть основания опасаться друг друга.
    Дай-ка я рассмотрю тебя, шериф. Дай-ка я тебя как следует разгляжу.
    Кожа такого цвета, как у покойника с перерезанным горлом. Глаза — как голубой лед на какой-нибудь далекой планете.
    — Я тебе, кажется, вопрос задал. — На лице не дрогнул ни единый мускул, слова выскальзывали из тонких губ, как мамины духи вуду.
    — Я, должно быть, заблудилась, сэр, — ответила я по-испански.
    — Заблудилась? Христос на мотоцикле! Ваш народ сюда пешком приперся из Сибири, а ты дорогу в городе из шести улиц найти не можешь.
    — Я просто не туда свернула.
    После этого замечания, которое просто не может не показаться явной ложью, он немного помедлил, потом вытащил пачку сигарет. Почуял подвох, решил разобраться.
    — Значит, потерялась, говоришь? — переспросил он.
    — Si, señor.
    — Хорош лопотать по-мексикански!
    — Да, сэр.
    Он распахнул дверцу и вышел из машины.
    — Придется обыскать тебя, сестренка. Если при тебе большие суммы денег, вы с Эстебаном огребете у меня по первое число. Мне плевать, как у СИН идут дела с реализацией программы, я этого не знаю и знать не хочу. В этом городе распоряжаюсь я, а не он, ты меня поняла?
    — Да, сэр, но у меня нет денег, сэр.
    У меня только маска, пистолет и молоток, мать вашу.
    — Сейчас проверим. Снимай рюкзак.
    Я сбрасываю его с плеч. Осторожно.
    Шериф навис надо мной, охлопал одежду, его кошмарных размеров лапы обшарили мои бока и ягодицы. Осмотрел изнутри мои кроссовки, оттянул ворот свитера, заглянул в бюстгальтер.
    — Что в рюкзачке?
    Соврать? Все равно не поверит…
    Сейчас! Вот сейчас он начнет месить меня своими кулачищами. Я чуть ли не воочию вижу, как он бьет и бьет изо всей силы. Кровь льет у меня из носа и разбитого рта. Из глаз. Я захлебываюсь ею. Вопят нервные окончания. Нестерпимая боль. Выстрелил бы из милосердия в голову. Неглубокая могила в лесу. Подумаешь, пропала мексиканка. Земля в своем движении по орбите при этом точно не остановится…
    — Оглохла, твою мать? Что у тебя в рюкзачке?
    — Порошок, щетки, тряпки для уборки.
    — Открой.
    В машине раздалось потрескивание переговорного устройства, мужской голос позвал:
    — Шериф!
    Бригс, потянувшись в окно, взял микрофон:
    — Бригс слушает.
    — Шериф, у нас код двадцать два недалеко от границы штата. Сработано с фантазией.
    — Черт! Трупы?
    — Не знаю, шериф. Не меньше трех машин. Одна горит. Я так думаю, канал девять пошлет вертушку.
    — Сейчас еду, — сказал Бригс и сел в машину.
    — Мексиканское гетто на вершине холма налево, — бросил он мне напоследок.
    — Спасибо, señor.
    — И чтобы больше я здесь тебя не видел. Тут можно ходить только приличным людям.
    — Я поняла, сэр.
    Он завел двигатель и уехал.
    Машина скрылась за гребнем холма, я обмякла.
    Облегчение. Изнеможение.
    Села в траву на обочине. В Колорадо декабрь, но солнце светит, тепло. Не как в Гаване, но вполне достаточно, чтобы таял лед на том озере в Вайоминге. Сухая, изнуряющая горная жара.
    Подымайся. Надо идти.
    Очень скоро я увидела в начале лесной тропы знак: «Проезд запрещен — опасность оседания грунта». Может пригодиться. Свернула знак в трубку и спрятала в рюкзачок. Не успела застегнуть молнию, рядом притормозила машина, и я услышала: «Помощь уже здесь. Вас подвезти?»

Глава 13[17]

Принцесса Малибу
    Белый «бентли», из окна пассажирского сиденья выглядывал Джек.
    — Да, пожалуйста, — ответила я и опять пожалела, что губы у меня не накрашены и вообще выгляжу далеко не лучшим образом.
    — Садись. На «бентли» когда-нибудь ездила?
    — Нет.
    — Садись-садись. Я опущу верх. Нельзя же опустить верх, когда рядом нет очаровательной девушки. Девушка обязательно должна быть, так и сказано в руководстве для владельца машины.
    Я села на пассажирское место. Джек нажал на кнопку, и крыша уехала назад. По-кошачьи заурчав, «бентли» рванулся вперед с обочины.
    — Я, наверно, самая старая из девушек, которых вы катали.
    — А тебе сколько?
    Я постаралась придать взгляду насмешливое выражение и посмотрела на него.
    — Да, знаю, такие вопросы женщинам не задают. Подсказка — актерам тоже.
    — А я знаю, сколько вам лет, — сказала я.
    — В «Википедии» посмотрела?
    — Не знаю, что это такое. На вечеринке вы сами рассказывали: продюсерам говорите, что двадцать девять, в давних биографиях сказано, что тридцать, а на самом деле тридцать один.
    — Черт побери, верно говорят, in vino veritas, а? Вот черт!
    — Истина — это точно, но, кажется, то было не вино.
    — Ну да… Первоклассная ванкуверская конопля по два пятьдесят за сигарету — вот что это было. Купили ее для Питта, только он не остался. Ему же хуже, суперзвезда сраная. Разумеется, не следовало это говорить тебе. Ты же мексиканка…
    Я снова выразительно на него посмотрела, но он не заметил.
    — Если не сложится с актерской карьерой, сеньор Джек, не сомневаюсь, вас возьмут в дипломаты.
    Он расхохотался:
    — Да уж, это было бестактно!
    Я посмеялась, показывая, что нисколько не обиделась, но почему-то мой смех вызвал у него идиотическую ухмылку. Он тронул меня за коленку. По извилистой дороге с уклоном «бентли» едва полз со скоростью тридцать километров в час, но на горизонтальных участках Джек разгонял машину до семидесяти. Она набирала скорость так плавно, что казалось, мы находимся в киностудии, а пейзаж за окнами — не более чем изображение на экране.
    — Красавица, верно? Парковщики за ключи готовы друг другу горло перегрызть. Нравится?
    Нравится ли мне? На Кубе нет машин, которые бы так летали. Там только американские развалюхи пятидесятых годов с русскими движками и немецкими подвесками, дешевки, импортированные из Китая да мексиканские «жуки». До поездки в «кадиллаке» шерифа мне казалось, что машина должна реветь и грохотать.
    — Нормальная машина, — согласилась я.
    — Да, сойдет, — усмехнулся Джек.
    Эта поездка настолько отличалась от предшествующих событий сегодняшнего дня, что я боялась упустить малейшее мгновение.
    Мужчины любят поговорить о своих машинах.
    — Она этого года? — спросила я, подготавливая почву для следующего важного вопроса.
    — Да, две тысячи седьмого, поезжу на ней пару лет, потом думаю взять гоночную, «ДБ девять», ДБ — это инициалы бывшего владельца компании. Конечно, через несколько лет это уже будет не «ДБ девять», но по-прежнему «астон-мартин». Парковщикам тоже понравится.
    — Я заметила, вы ее уже ремонтировали?
    — О господи, да. Отец мне говорил: никогда не давай взаймы другу деньги и не позволяй водить свою машину. Никогда.
    — А что случилось?
    — Несколько месяцев назад я ездил в Лос-Анджелес, а Пол тут в это время постарался. Попросил «бентли», в город надо было сгонять. Не справился с управлением. «Бентли» заботу любит, внимание. С ним надо обращаться как с дамой. Господи, а этот идиот… Люблю его, конечно, но он все-таки придурок.
    — Попал в аварию, что ли?
    — Ну да. Он-то отделался легким испугом, а на капоте вмятина. Так, пустяки, жестянка.
    — Он разбил вам машину?
    — Нет-нет, то есть да, но ничего серьезного. В автосервисе напортачили, если хочешь знать. Не сумели выправить так, чтобы было совсем незаметно. Ближайший дилерский центр в Техасе, но я ее в Техас не погоню. Ну хватит, давай теперь о тебе. Что ты тут делала?
    — Хотела окрестности осмотреть.
    — Жаль, тебя тут не было несколько недель назад, самый был листопад, красотища!
    В предместье Фэрвью Джек обернулся ко мне. Выражение лица изменилось — видно, что парень напрягся. То ли соврать собрался, то ли поактерствовать.
    — Послушай, гм, М-м…
    — Мария.
    — Точно. Я помнил! Конечно, Мария! Слушай, меня тут пригласили на ужин, прийти надо с девушкой. Я звонил Полу, но поздно, он так быстро найти мне пару не сможет. Я понимаю, это довольно внезапно, но, черт, ты не хочешь со мной пойти?
    — А Пола там не будет?
    — Нет.
    — Тогда я согласна.
    — Не нравится тебе Пол, верно?
    — Не нравится.
    — Его многие женщины не любят. Но он, знаешь, хороший парень, правда, иногда ведет себя как последняя задница. А вообще-то славный малый, да, клевый чувак.
    — Верю.
    — Заметила мой английский акцент?
    — Нет, я англичан в жизни не видела. И чай с ними не пила.
    — Везет тебе, подруга. В Лос-Анджелесе от них деваться некуда. Они все очень ненадежны. Курят «Мальборо», одну за другой, знаешь, в краснобелых таких пачках. Смешно.
    — Вы знаете английских писателей? Читали такого поэта Филипа Ларкина?
    — Кого? Как-как?
    — Не важно.
    — Короче, о чем мы говорили-то? А, да! Так ты пойдешь?
    — На ужин пойду, — сказала я и подумала: «День испытаний».
    — Пойдешь? Будешь моей девушкой? — переспросил он с сомнением в голосе.
    — Я же сказала «да».
    — Так, хорошо, ты не пугайся, но я как бы прямо сейчас туда еду.
    Что-то я его не поняла:
    — А чего мне пугаться?
    — Ну, все-таки это вечеринка. Разве тебе не нужно, скажем, часа три для работы над собой?
    — Мне не нужно, но вам, держу пари, обязательно.
    Он рассмеялся:
    — Удар ниже пояса, но, признаться, необычайно точный. Сейчас и мужчины, и женщины хороши, хоть я и не так тщеславен, как некоторые. Поверь, я многое мог бы тебе порассказать. — И, глядя в зеркало заднего вида, он принялся взбивать напомаженные волосы.
    — Но мне все-таки надо привести себя в порядок. Посмотрите на меня.
    — Отлично выглядишь.
    — Остановите вон там.
    Бензозаправочная станция. Пока он тратил целое состояние на заправку «бентли», я успела сполоснуть лицо и придать волосам объем, подставив их под струю горячего воздуха из сушилки для рук.
    Пощипав себя за щеки, навела на них румянец, подкрасила губы.
    По-моему, выгляжу я неплохо, а если кто-то не разделяет мою точку зрения, у меня на этот случай с собой молоток и «смит-вессон» — несогласные у меня живо свое мнение изменят.
    — К кому это мы едем? — спросила я в машине.
    — А, ты его не знаешь, разве что читаешь киношные новости. Впрочем, ты их, скорее всего, не читаешь. Не то чтобы человек общеизвестный, но вполне преуспевающий, продюсер, большая шишка в закулисном мире.
    — А как его зовут?
    — Элан Уотсон. Посмотри в Интернете, в этом году у него больше фильмов, чем у гребаного Джада Апатоу. Продюсер и сопродюсер в шести, а то и более лентах. Актер с большой буквы. Полный псих, разумеется. Все великие такие. Дом через один от Круза, на вершине горы. Элан снимает сейчас с Крузом пробы для фильма о нацистах. Главная фигура на горе Малибу на этой неделе.
    Особняк Уотсона действительно стоял через дом от Круза на вершине горы, но, поскольку участки здесь большие, от одного до другого было около километра. Огромные дома выстроены под швейцарские шале или невероятных размеров лыжные приюты с окружающими их домиками для гостей, джакузи на открытом воздухе, бассейнами и конюшнями. По словам Эстебана, Круз и некоторые другие звезды имеют частные горнолыжные спуски и даже подъемники, позволяющие подниматься на гору.
    Усадьба Уотсона такого спуска не имела, по крайней мере я его не заметила, но зато тут имелся трехэтажный особняк размером с небольшой многоквартирный дом в Гаване, выстроенный в стиле гасиенды с ультрасовременными техническими приспособлениями: радиоантеннами, гаражом на четыре машины, спутниковыми тарелками, бассейном, солнечными панелями и ветряным электрогенератором, который, наверно, десятками рубил здешних птиц. И без комментариев Эстебана и Джека было понятно, что Уотсон принадлежит к элите и может многое себе позволить.
    Судя по стоявшим у дома автомобилям, публика на вечеринку собралась немногочисленная, но очень богатая. Два «мерседеса», «роллс-ройс», «феррари» и «бентли» Джека.
    Мы позвонили у двери, и, пока нам не открыли, я рассматривала машины. Такое впечатление, что в Гаване все автомобили, за исключением самых новых, выкрашены фасадной краской, но здешние были нежных привлекательных оттенков: бледно-зеленый, полночно-синий, утренне-серый. По мере того как человек богатеет, подумала я, его вкусу начинают претить первичные цвета, милые сердцу обычных людей.
    Джеку с его белым «бентли» еще предстояло это усвоить.
    Мы снова позвонили и тогда услышали:
    — Открыто!
    Прошли через голое мраморное фойе и столь же спартански обставленную столовую, за окнами которой открывался потрясающий пейзаж: догорающий закат на фоне горных пиков. Мы приехали последними из приглашенных. Рыжеволосая женщина лет сорока с лишним в умопомрачительном изумрудном платье от-кутюр торопливо представила нас четырем другим гостям. Джек был лично знаком только с одним из них — бритоголовым мужчиной в черной водолазке, черных тренировочных штанах и с бриллиантовыми серьгами в ушах.
    — Мистер Каннингем, это моя подруга Мария, — сказал Джек.
    Каннингем поцеловал мне руку.
    — Счастлив познакомиться с вами, мисс, — сказал он с такой теплой улыбкой и утонченными телодвижениями, что я сразу признала в нем гомосексуалиста. Как выяснилось, таковыми оказались все присутствующие мужчины за исключением Уотсона, который, как и предупреждал Джек, был слегка сумасшедший.
    Меня усадили между рыжеволосой женщиной, ее звали мисс Рейвен, и молодым человеком в клетчатой рубашке, джинсах и очках. Он попросил звать его «Мики, просто Мики». Акцент у него был старомодный, вроде как у жителей Нью-Йорка в фильмах пятидесятых годов.
    Мисс Рейвен откупорила две бутылки игристого вина, мужчины самозабвенно болтали между собой. Не в силах следить за общим ходом беседы, я все же отметила, что кое-что доходит до моего сознания.
    — Джек, в том фильме ты был просто великолепен. Твоя игра — на уровне великих актеров прошлого.
    — А как тебе сценаристы?
    — А что сценаристы? Джек Уорнер называл их «ничтожествами с „ундервудами“».
    — Слушайте, давайте выберем такую тему, чтобы все могли присоединиться к разговору. Кто-нибудь видел выставку скульптуры Ричарда Серра? Вот кошмар-то! До чего же он самоуверенный! А эти псевдонаучные названия чего стоят! «Траектория номер пять», «Касательная к окружности». Сразу видно по названиям — плохой художник. И «Нью-Йоркер», и Чарли Роуз дали нейтрально-положительную оценку.
    — Я почти не читаю «Нью-Йоркер» с тех пор, как там появился этот музыкальный критик, Саша Братец Джонс. Да-да, Братец Джонс. Так и представляю себе какую-нибудь двадцатитрехлетнюю студентку колледжа Барнард, дочь влиятельных членов совета кондоминиума в восточной части семидесятых улиц. Ну еще иногда смотрю обзоры старых фильмов. С грамматикой там просто беда!..
    — Я его как-то в Вейле видел.
    — В Вейле? Господи боже мой, в Вейле! Да я бы туда ни ногой — ни за что на свете!
    — Клуни его обожает.
    — Клуни — такой же дерьмовый актер, как и все остальные. Я хочу сказать, вам же не приходит в голову ему поверить, когда он заявляет, что «Будвайзер» — лучшее на свете пиво?
    Мисс Рейвен молчала и время от времени улыбалась мне, как бы извиняясь за то, что я не могу посплетничать, поучаствовать в их разговоре. Я была благодарна ей за участие, но молчание меня не тяготило. Вино оказалось превосходным, вид из окна — тем более, с кухни доносился чертовски аппетитный запах. Я чувствовала, что Джека тут все раздражает, что ему хочется вступить в разговор, но не хватает духу. Зачем его пригласили, я так и не поняла, может быть, в последний момент выяснилось, что кто-то не сможет прийти.
    Мы уже выпили вторую бутылку игристого, и тут появился Уотсон с закусками на серебряном подносе. Он был одет в кожаный костюм из тех, что входят в арсенал садомазохистов, в кожаной маске, наручниках и ножных кандалах. Подавая нам закуски, он стал на колени рядом с мисс Рейвен и так стоял, пока она не щелкнула пальцами. Тогда он унес пустой поднос.
    В Гаване я не раз бывала в борделях, видала много чего похуже. Джек тоже воспринял эту выходку совершенно невозмутимо. Он всегда что-то изображал, вот и на этот раз улыбался всем присутствующим застывшей улыбкой взрослого, танцующего на свадьбе с малолетней девочкой.
    Открывали бутылки. Приносили новые блюда.
    Постепенно нас с Джеком тоже втянули в разговор. Меня тут считали его старой приятельницей, работающей в отельном бизнесе. Я старалась подыгрывать и не мешала Джеку сочинять, будто я ищу в Фэрвью землю под строительство для крупной международной сети отелей. В Вейле уже ничего не купишь, Аспен вышел из моды, и теперь Фэрвью представляется самым подходящим местом для инвестиций, ведь он находится совсем неподалеку от Денвера, а с Боулдером его связывает шоссе. Всем хотелось услышать мое мнение по поводу этих утверждений, однако мое нежелание пускаться в подробности произвело благоприятное впечатление: я показалась очень благоразумной. Мисс Рейвен, кажется, была рада моему присутствию. Выходки Уотсона забавлять ее уже давно перестали, и, когда разговор становился для нас невыносимо скучным, она заговаривала со мной о погоде и нарядах.
    Джек тоже нашел себе подходящую роль, успокоился и разговорился. Он пил, ему постепенно начинало здесь нравиться. Наверно, он думал, что это как раз такая вечеринка с участием важных персон и слегка рискованными вольностями, как те, что устраивают в Лос-Анджелесе и куда его никогда не приглашают. На пир Тримальхиона[18] ужин не тянул, но вообще-то тоже был неплох. За устрицами и креветками последовала утка, причем все это только сегодня утром доставили самолетом из какого-то очень живописного местечка на Аляске. Отличное вино привезли из собственного виноградника Уотсона, расположенного в калифорнийском округе Сонома, знаменитом своими винами.
    Время бежало незаметно, разговор тек непринужденно, за одним блюдом следовало другое. Когда Уотсон ушел на кухню загружать посудомоечную машину, мисс Рейвен достала бутылку мадеры стопятидесятилетней выдержки и кубинские сигары «Монте-Кристо», свернутые еще в те времена, когда не существовало эмбарго. Залив в себя в общей сложности целую бутылку вина, Джек пустился рассуждать на свою излюбленную тему — полную превратностей актерскую карьеру Джека Тайрона.
    — Да, номинация на премию «Независимый дух» очень сильно двинула мою карьеру, теперь главные роли предлагают. Снимаюсь в фильме «Орудийный металл», бюджет средний, играю там человека, получившего британский орден, Крест Виктории, в Крымскую войну. Вы не поверите, как меняли и кромсали сценарий. Сначала он был построен на видеоигре, но потом… Мы забрасываем этого парня-британца в будущее, декорации в стиле стимпанк[19] и все такое.
    — Вы играете британца? — скептически переспросил Мики.
    — Да, конечно, мой дорогой сэр, — ответил Джек, стараясь произносить дифтонги на британский манер.
    — Мне название не нравится. Не вижу связи с содержанием фильма, — сказал другой продюсер. Это был по-женски гибкий, загорелый человек в сшитой на заказ водолазке и дорогом парике.
    — Но в этом-то, понимаете ли, и есть изюминка, — окончательно воодушевился Джек. — Все эти кресты изготавливаются из металла пушек, захваченных британцами в Крыму. Название, хоть и не явно, связано с орденом. Зритель должен себя чувствовать непосредственным участником, как будто в компьютерной игре-стрелялке.
    Загрузив посудомоечную машину и прибравшись на кухне, Уотсон вернулся и опустился на колени возле мисс Рейвен, которая начала машинально барабанить ногтями по его голове в кожаном чехле. Джек между тем не унимался. Некоторые из присутствующих явно скучали, и мне казалось, что пора бы ему это заметить и оставить людей в покое. Но, к сожалению, он не мог остановиться. Наконец Каннингем прервал затянувшийся монолог:
    — Кто будет снимать?
    — Студия «Фокус» для «Юниверсал пикчерз».
    — Я с ними поговорю. «Орудийный металл» не пойдет. Слишком отдает этим китайским режиссером Джоном Ву. Неподходящее название для исторического фильма.
    Джек хотел было отстоять свой взгляд, который еще толком не успел изложить, но у него хватило ума не перечить продюсеру.
    — У вас есть какие-нибудь предложения?
    Каннингем выдохнул сигарный дым и задумался:
    — Пусть будет кратко, попробуем просто «Крым».
    — Ну, вообще-то я не название имел в виду, — сказал Джек.
    Продюсер в парике взглянул на него с удивлением, так разглядывают бабочку редкого вида, попавшую в сачок. Бог ты мой, кто это тут с нами ужинает, а сам даже не в состоянии изменить название фильма?
    Я попробовала мадеру. Необыкновенно сладкое вино с богатым вкусом, в целом — замечательно.
    Мисс Рейвен выжидательно на меня посмотрела.
    Названия, подумала я, что я знаю о названиях?
    Время может быть либо волной, либо частицей.
    — А мне нравится «Орудийный металл», — совершенно неожиданно прозвучал из-под маски голос Уотсона, — хотя действительно очень в духе Джона Ву. «Бронза», «Томпак» — выразительно и в то же время кратко.
    Реплика повисла в воздухе, как неудавшееся бон-мо. Уотсона легко было не замечать, пока он молчал, но его выступление разрушило чары — приходилось признать, что рядом с нами стоит на коленях затянутый в кожу человек.
    Уотсон понял, что все испортил и, поймав надменный взгляд мисс Рейвен, поспешно ретировался на кухню.
    Вечеринка закончилась вяло. Мисс Рейвен предложила обойтись без кофе, поскольку у нее какое-то срочное дело в подвале. Мужчины идею поддержали. Хозяйка поблагодарила гостей за то, что пришли, попросила разрешения не провожать и, с тоской вздохнув, пошла вслед за Уотсоном на кухню.
    Все остальные вышли из дому, Джек дал Каннингему номер своего телефона. Пока мы ужинали, похолодало. Джек снял пиджак и накинул мне на плечи.
    Мы пожелали всем спокойной ночи и сели в «бентли».
    Джек был чем-то недоволен.
    — В чем дело-то? — спросила я. — Это ты из-за названия?
    — Нет, названия — как паутинки над жнивьем. Они все время меняются. Слышала, что сказал Мики? Что мое исполнение роли достойно актеров, олицетворяющих в кино прошлое.
    — Разве это не комплимент?
    — Хрен те, комплимент. Это означает, что я поганый актер. Пидор гребаный, что он понимает?!
    — Ты Мики нравишься. Мне мисс Рейвен сказала.
    Настроение сразу изменилось на сто восемьдесят градусов. По лицу расплылась ухмылка, как у юного помощника партии, встретившего Jefe в пионерском лагере.
    — Что, правда? Правда? Так и сказала?
    — Ну да. Зачем мне врать? — заверила я его.
    — Ох, черт, неужели? Может, я просто неправильно понял? Да, он отличный парень. И знаешь, было много хороших отзывов. Пол говорит, мне едва не дали премию Гильдии киноактеров, а Энтони Скотт из газеты «Нью-Йорк таймс» написал, что в фильме «Родителей будут убивать всегда» я был единственным человеком в спасательном жилете при этом кораблекрушении, он имел в виду сам фильм. Умно сказано, верно? Ты смотрела «Родителей будут убивать всегда»? Комедия с черным юмором, понимаешь? Про то, как приходит внезапный успех; у меня была роль третьего плана.
    — Я не смотрела.
    — Ну, не много потеряла. У меня есть дома на ди-ви-ди, если хочешь, можешь посмотреть.
    — Конечно, хочу.
    Мы разогнались по аллее, ведущей к Олд-Боулдер-роуд, и перед нами сами как по волшебству открылись ворота. Джек притормозил, желая посмотреть, не происходит ли что-нибудь на участке Круза, но огни там уже погасли, видимо, все легли.
    — Можно прокатить тебя до горы Потная Спи… до… гм… мотеля?
    — Да не волнуйся, я ведь знаю, как это место здесь называется.
    — Это шутка. Ничего обидного.
    — Я не обижаюсь.
    Он вдруг улыбнулся, как мальчишка-торговец, и сказал с видом заговорщика:
    — Или… может, гм… заедешь ко мне на чашечку кофе?
    — К тебе. На кофе, — быстро согласилась я.
    Поездка до его дома заняла пятнадцать минут.
    На самом деле дом находился в пяти минутах езды, но Джек один выпил почти целую бутылку.
    Я не сразу сумела оценить иронию судьбы, потому что тоже была не совсем трезва. Но через несколько минут до меня дошло.
    Та же машина. Та же дорога. Пьяный водитель. Я. Отец. Стечение обстоятельств… Тоже мне мстительница…
    Подъехали к дому. Вылезая из машины, я споткнулась. Джек успел меня подхватить, иначе я бы упала.
    Никогда в жизни не пила такого хмельного вина. Ноги не слушались, но голова работала как обычно.
    Я понимала, что делаю. Понимала, что сейчас произойдет. Можно было отыграть назад миллионом способов. Мне-то никто пистолет к голове не приставлял.
    — Зайдешь в дом?
    — Да.
    — Можно твой рюкзачок?
    — Оставь здесь.
    — Господи, какой тяжелый! Что там у тебя?
    Телефонный звонок в мотель положил бы этому конец. Пако, приезжай. Но я не позвонила. Не хотела. Джек был полной противоположностью зомбированным партийным юнцам из Гаваны.
    Джек был живой, забавный, беззащитный, чересчур уверенный в себе.
    Джек был таким, какими показывали американцев в американских фильмах и телепередачах.
    Для меня он был — сама Америка.
    Мы вошли в дом, он снял пиджак и что-то записал в блокноте над телефонным столиком.
    — Мартини? — предложил он. — Хоть я сейчас как бы завязал, стаканчик перед сном себе позволяю.
    — Давай, — согласилась я.
    — Совет от Пола. Порцию крепкого алкоголя и одну — но только одну — таблеточку эмбиена, и все заботы исчезают сами собой. Ты как пьешь?
    — Так же, как ты.
    Он ушел на кухню, а я взглянула на запись, сделанную в блокноте. Там было написано: «1) Проверить. Ричард Серра, Музей современного искусства/МЕТ? 2) „Нью-Йоркер“ — сказать Полу, чтобы подписался».
    Зловеще.
    — Найти тебе этот ди-ви-ди с Люком Уилсоном? — прокричал Джек из кухни.
    — Найди, если хочешь.
    Вернувшись со стаканом мартини, Джек стал показывать мне произведения искусства и мебель в гостиной. Он забыл, что я уже два раза была в доме и вытирала пыль со всей этой дряни.
    Я слушала. Он рассказывал всякие забавные истории. Я смеялась.
    Наверху Джек показал призы, книги о фильмах с его участием, подписанные сценарии и тот жутковатый постер в рамке с изображением близнецов в космических костюмах.
    — Ну, что об этом думаешь? — спросил он, указывая на постер.
    — Это кто?
    У него челюсть отвисла да так и осталась.
    — Это капитан Кирк из «Звездного пути» и двойник, наделенный его худшими качествами. Эпизод «Враг изнутри». Смотри, вот здесь подпись самого Шатнера, который сыграл Кирка.
    О «Звездном пути» я слышала, но эту серию у нас на Кубе не показывали.
    — Я думала, капитан лысый, — сказала я.
    — Господи боже, то Жан-Люк Пикард, капитан из эпизода «Следующее поколение»! Забудь его, вот главный чувак. Билл Шатнер — настоящий мужчина. Смотрела «Бойцовский клуб»? Помнишь, что сказал Питт, когда его спросили, с кем бы он хотел драться?
    — Я не видела этого фильма.
    — Ну ты даешь! Ни «Звездный путь», ни «Бойцовский клуб»… Электричество-то у вас в деревне есть?
    — Электричество? Да нет, у нас только пожар несколько лет назад был, и то хорошо, хоть динозавров распугал, а то они сжирали все дочиста.
    Джек рассмеялся и поцеловал меня в щеку:
    — Разводишь меня, Мария! Приколистка! А вот еще, этим я горжусь. Это из пятого эпизода, «Враг изнутри», помнишь, два Кирка? Я хотел повесить афишу «Зеркальце, зеркальце» — это тоже эпизод из «Звездного пути», — потом сообразил, если повезет познакомиться с Леонардом Нимоем, который играет Спока, упрошу его подписать постер «Зеркальце, зеркальце». Два Спока — неплохая идея, а?
    — Очень неплохая.
    — Подумывал отрастить себе для «Оружейной стали» козлиную бородку, как у плохого Спока, но не нашел поддержки у окружающих. Бритиши тогда носили усы, не бородки. Кроме того, после всех пародий на «Зеркальце, зеркальце» я бы чувствовал себя с бородой идиотом.
    — Наверно.
    — Может, забрать этот постер в Лос-Анджелес? Там у меня народу больше бывает, произвел бы впечатление своими рассказами о съемках «Пути». Юкилис говорит, мне вообще надо туда перебраться, но я колорадский парень, а в Фэрвью сейчас самый спрос на знаменитостей, и потом — мне здесь комфортно, все друг друга знают…
    — Да, так и есть.
    — Точно, легко с людьми сходишься, и потом Круз — главный петух в этом курятнике — здесь, на вершине холма. Черт, заманить бы сюда к нам Спилберга, это было бы нечто…
    Через некоторое время я перестала слушать. Джек больше мне нравился, когда помалкивал. Он был на несколько лет старше меня, но казался младшим братом, даже более юным, чем Пако. Я допила вермут.
    — Еще? — спросил он.
    Мартини. Слова. Еще мартини. Еще слова.
    — Я тебя со своими друзьями познакомлю, а ты меня со своими… Надо тебе посмотреть, как я живу в Лос-Анджелесе. Серьезно, почему бы нет?
    Рубашка Джека. Его дыхание у меня на шее. Шутка. Вопрос.
    Да, Джек. Хочу почувствовать тяжесть твоего тела на своем, хочу, чтобы ты отдал мне себя всего, целиком, полностью, Джек, даже если это всего лишь на одну ночь.
    Он налил мне еще мартини, и я заметила, как он с робкой улыбкой разглядывает свое отражение в оконном стекле. Смотри внимательно, Джек, это ты в зените славы — главные роли в фильмах, деньги, женщины… Уколы наркотиков и уколы самолюбия еще впереди. Смотри-смотри, ты — просто сказка.
    — Новая стрижка, еще не понял, нравится она мне или нет, — пояснил Джек, приподняв прядь волос.
    Ох, Джек, хватит разговоров, переходил бы к делу.
    Ну почему женщине всегда приходится руководить мужчиной, подумала я, допила третий стакан мартини и поднялась с дивана. Спустила на пол юбку и трусики, переступила через них, сбросила блузку и распустила волосы.
    — Двести долларов в новой парикмахерской на Пёрл-стрит, и даже баки не подровняли. — Джек по-прежнему разглядывал свою стрижку. Увидел меня, и здравый смысл возобладал. Он закрыл рот и поставил стакан.
    — Не хрена себе! — выдавил он.
    — Вот и я так думаю, — подтвердила я.

Глава 14

Карен
    Свет сочился, как сквозь повязку на глазах. Сначала возник звук, потом свет. Щелкнул таймер, заурчал двигатель, раздвигая шторы. Снег засыпал двери, розовато-белой оторочкой лежал на перилах балкона.
    Пока еще невидимое в низких облаках из-за горной гряды выползало солнце. Красное небо над ними начало голубеть.
    Волоски у меня на шее встали дыбом.
    Что-то было не так. Я вздрогнула.
    — Джек! — тихо позвала я.
    Но он спал. Смотрел сны об «Оскарах» и премиях «Независимый дух».
    Села в постели, оглядела спальню.
    Может быть, уже заходил Юкилис.
    Может быть, приехав к Джеку, я утратила бдительность и все испортила.
    Нет, лампочка на пульте в спальне по-прежнему мигала. Сигнализацию никто не отключал и в дом не входил.
    Или кто-то бродит возле дома? Какой-нибудь ненормальный поклонник? Читала про таких во французских журналах.
    Выскользнув из постели, отыскала тренировочные штаны Джека, затянула потуже поясок, надела его футболку и заправила в штаны. На футболке надпись: «Законченный неудачник». Для чего покупать такую вещь? Наверно, это американский юмор. Сколько же надо прожить здесь, чтобы перестать чувствовать себя чужой? Задумывался над этим отец или нет?
    Подошла к стеклянным дверям, осмотрела балкон и усыпанную гравием подъездную дорожку, ведущую к улице. Кресла. Птичьи следы. Снег.
    Выбежать бы из дому. Но не сейчас. Наступит послезавтра, и я больше его не увижу. По крайней мере до тех пор, пока Jefe старший и младший не отправятся на встречу с Марксом.
    В голове зазвучал голос Гектора: Ну, Меркадо, что еще заметил твой зоркий глаз полицейского?
    Над кронами деревьев торчала, как треножник марсиан из «Войны миров» Уэллса, водонапорная башня. Ветер шевелил верхние ветки деревьев. В небе виднелся самолет, заходящий на посадку в Вейле.
    Никаких фанатов и психопатов.
    Горящие прожекторы в поместье Круза на вершине холма создавали впечатление второго рассвета. Прожекторы и мигающий огонек на посадочной площадке. Скоро здесь приземлится вертолет с мистером Крузом на борту.
    Я подошла к другому окну, осмотрела сад и машину Джека. Ворота закрыты, машина на своем месте.
    Все спокойно, уверила я себя.
    Села на оттоманку, отбросила упавшие на лицо волосы. Кто-то из гостей-на-одну-ночь забыл на столе резинку для волос; соорудила сзади короткий конский хвостик.
    Что теперь?
    Могу приготовить завтрак, но часы у Джека на видеомагнитофоне показывают лишь 6:15. Вставать еще рано.
    Можно пойти прогуляться, но не хочется. Сидеть здесь не хочется тоже.
    К черту все!
    Проскользнула под одеяло и подкатилась под бочок к Джеку.
    — Джек, — прошептала я, однако он не пошевелился.
    Дышал тихо, глубоко. Прядь моих волос упала ему на лицо. Он дернул носом.
    Что я тут делаю с этим очаровательным юношей? До чего хорош — поэты могли бы воспевать его в стихах. Его — но не меня. Моя участь — затеряться в тишине, молча созерцать его красоту.
    О Джек, с таким лицом ни один режиссер никогда не будет воспринимать тебя всерьез. Тебе бы в Аттике решать, кто краше: Гера или Афродита. Тебе бы брести по густому лесу, чтобы встревоженные бабочки вспархивали с ярких цветов, а косули шевелили ноздрями, принюхиваясь к твоему запаху.
    Ты так непохож на кубинца. Так тщательно изваян, так мужественен и уверен в себе. Как статуя Давида, увидеть которую мне никогда не позволят. А ты можешь ее увидеть. Ты можешь делать все, что тебе захочется. Ты один из тех империалистов-янки, о которых у нас пишут в учебниках для старших классов. Один из тех белых людей, которые правят миром. Конечно, я познакомлюсь с твоими друзьями, а ты можешь познакомиться с моими. Скажешь Пако, что ему никогда не быть таким крутым, как ты. Скажешь Эстебану, что здесь давно не Мексика. Это твоя страна, Джек. У тебя на нее больше прав, чем у них. Ты был здесь прежде, чем Колумб поднял якорь, отправляясь в Китай. Ты оказался здесь первым. Летел к Хиросиме на своем бомбардировщике «Энола гей». Ты, а не Элвис Пресли сделал знаменитой песню «Тюремный рок». Сиганул на Луну. Позволь мне побыть с тобою Джек, позволь погладить стиральную доску брюшных мышц, эту мраморной белизны кожу, дай прокатиться на длиннющем американском члене и слизать пот у тебя со спины.
    Просунула ладонь ему между бедер, но эмбиен и мартини свое дело сделали — никакой реакции.
    Я уезжаю, Джек. Совсем скоро. Придешь проводить? Вопреки Министерству финансов США. Свидание в отеле «Националь». Хороший ход для дальнейшей карьеры. Возможно, твою фотографию повесят в холле отеля рядом с портретом Роберта Редфорда.
    Он улыбался во сне, я закрыла глаза. Чувствовала его тепло. Так и лежала.
    Зимнее солнце пробилось сквозь тучи. Лед таял. По подоконнику барабанила капель. Мой мальчик улыбался во сне.
    Прикоснулась к его щеке, ресницы вздрогнули.
    Просыпайся, и опустим описание этой сцены. На законных основаниях могу находиться здесь до полудня. Отвези меня в контору ФБР в Денвере. Только в этом году сюда через границу с Мексикой проникло пять тысяч кубинцев, и все они теперь на пути к получению гражданства. Гражданка Меркадо и ее дружок Джек.
    Хорошо звучит, согласен?
    А я забуду Пола, Эстебана и миссис Купер.
    Мария прекрасная, способная прощать.
    Прощать. Да. Мне даже в голову не приходило, что это мог бы быть ты, Джек. Иное дело — Юкилис. Юкилис, выходит, берет всю вину на себя.
    Это ведь не имеет значения, верно, Джек?
    — У-ух, — выдохнул он в знак согласия.
    Подсунула под него руку. Прижалась грудью к его спине.
    Да. Давай ускользнем.
    Ты ведь поймешь, пап, правда? В конце концов, не так уж сильно мы тебя интересовали, и мама, и Рики, и я. О чем ты думал, лежа на том откосе? Появилось ли у тебя перед глазами мое лицо? Или лицо Рики? Мамино, конечно, нет. Вероятно, ты был под кайфом от спиртного или наркотиков. Плакал по Карен или о девицах, которые были у тебя на стороне. Пьян ты был и счастлив, как в тот день, когда бросил нас в Сантьяго. Привиделась ли я тебе перед смертью? Я тогда о тебе не думала. Меня и в Гаване-то не было. Охотилась за одним женоубийцей. Ехала поездом к Лагуна-де-ла-Лече. Читала по дороге книжку из Гекторовой огромной библиотеки запрещенной литературы — «Историю» Фукидида о Пелопоннесской войне. Гектор подарил мне ее на день рождения. Да, верно… на следующий после дня рождения день. Что ж, пап, неужели ты не дал себе труд взглянуть на меня сверху по пути к вечности? Тебе бы понравилась окраина Лагуна-де-ла-Лече — настоящая дыра. Освещенные лунным светом хижины, лачуги, обитые жестью, открытые канализационные стоки. Наш убийца — само собой — давно уже был таков. Из города приехала девочка на велосипеде, привезла мне сообщение. Señora, вам из Гаваны звонили. Звонили из Гаваны? Sí, señora. Поехали с нею обратно все на том же велосипеде. Вдвоем. На восток через подсолнухи. На восток в умирающие подсолнухи, в голове моей звучали слова Перикла у озера, ты между тем умирал.
    Динь-динь — звонит в кафе едва живой черный телефон тридцатых годов.
    Голос Рики доносится издалека, как будто с Луны.
    — Как ты меня нашел?
    — Слушай, дорогая, сядь. Ты сидишь? Крепись, отец погиб, какой-то несчастный случай в Колорадо.
    — Что? Где?
    — В Колорадо.
    Первая мысль: и слава богу. Ведь ни единого письма не прислал. Ни доллара.
    Потом нахлынули воспоминания.
    Плача, я слушала голос Рики.
    — Могу добыть разрешение на поездку.
    — Но как?
    — Есть каналы. Отсосут, кому следует.
    Рассмеялась сквозь слезы и повесила черную бакелитовую трубку.
    Владелец кафе, агент полиции, поинтересовался:
    — Что, плохие вести?
    — Да. Мой отец погиб.
    На дороге в горах Колорадо.
    Вот она, эта дорога, за окном.
    Ох, папа, ничего я не могу для тебя сделать. Это замок, из которого не убежишь. И мне здесь нравится, мне здесь так хорошо. Я сама испросила ключи от самой высокой башни, возвышающейся за тысячи миль от заросших одуванчиками соленых троп, от мальчишек, вскормленных бобами, от полей красноватой земли и небес, с которых капают слезы.
    Вот эта дорога. Та самая. Прямо за оконным стеклом.
    За окном на террасе что-то скрипнуло.
    Кто-то там ходит. На этот раз слух меня не подводит.
    Вся — внимание, дремоту как рукой сняло, в крови — адреналиновый шторм. Рывком сажусь в кровати, смотрю, нет ли теней на балконе. Никого, но я не ошиблась. И это не белка, не бродячая собака. Это звук шагов человека, идущего в сапогах по деревянному настилу.
    Отбрасываю одеяло, бегу к камину, хватаю чугунную кочергу с жутковатым крючком на конце.
    Открываю замок французского окна, выхожу на террасу, осматриваю укромные места в нишах стены и крышу.
    — Эй, есть тут кто?
    Ответа нет. Даже птицы молчат.
    Ворота закрыты, чужих машин не видать, все как обыч…
    Погоди-ка. Следы сапог на гравии. Ведут к дому.
    — Привет, — слышу у себя за спиной голос шерифа Бригса.
    Подавляю рвущийся наружу крик и оборачиваюсь.
    Он одет в теплое пальто, но я понимаю, что под ним — полная форма. Он явился сюда как полицейский.
    — Вы меня напугали. Я вас не видела, — говорю я.
    Он ухмыляется, показывая жемчужные зубы, и потирает подбородок.
    — Это точно.
    Разглядывает мою грудь под футболкой Джека. Лезет в карман, достает сигару. Из другого кармана — «зиппо». Не стоит мне тут стоять, этим я как будто признаю свою вину. Надо уйти в дом.
    — Простите, señor, но мне надо…
    Он качает головой:
    — Нет, тебе не надо.
    — Но señor Тайрон…
    — Джек меня не интересует. Я тебя искал.
    Стою, кротко опустив глаза долу.
    — Меня? — удивляюсь.
    — Да, тебя.
    — Зачем, señor? — спрашиваю я по-испански.
    Он, ухмыляясь, выпускает кольцо дыма.
    — Нет-нет-нет. Со мной этот номер не пройдет. С английским, я знаю, у тебя полный, порядок. А теперь веди себя как хороший щеночек и сядь вот там, — указывает на деревянный шезлонг.
    Я смахиваю тонкий слой снега и сажусь. Кожей чувствую, как пропитываются холодной водой из намокшего дерева штаны Джека.
    — Тебя не было в мотеле, — говорит Бригс, наклоняясь вперед и забирая у меня кочергу.
    — Не было.
    — В мотеле не было, я расспросил народ и сообразил, что ты должна быть здесь.
    — Я что, закон нарушила?
    — Ну, если шлюшничала тут, а нас с Эстебаном в долю не взяла, можно сказать, что да, нарушила. Но, кажется, ты не шлюшничала, так ведь?
    Я качаю головой.
    — Ну конечно, вряд ли ты шлюшничала, тебе ведь деньги не нужны.
    — Не понимаю, señor.
    — Это всего лишь догадка, однако что-то мне подсказывает, что тебе не так уж нужны деньги. — Он снова усмехается.
    От холода я начинаю дрожать. Нет. Дело не в холоде. Пытаюсь совладать с дрожью.
    — Если я ничего не нарушила, я бы пошла в дом, — говорю я.
    — Ты никуда не пойдешь, пока не ответишь мне на несколько вопросов.
    — Хорошо.
    — «Хорошо»… Да, вижу, в тебе силен дух противоречия. Ладно. Сколько ты уже здесь? Три дня. Пора понять, что к чему. Итак, вопрос первый.