Скачать fb2
Много разных кораблей

Много разных кораблей

Аннотация

    В сборник рассказов и сказок С. Сахарнова вошли произведения, объединенные темой моря. Их герои — морские жители (раздел Морские сказки), люди разных профессий, чаще всего связанных с морем (рассказы, Как я спас Магеллана, Путешествие на «Тригле»), а также жители одного из сказочных семи городов (Гак и Буртик в стране бездельников).


С. САХАРНОВ МНОГО РАЗНЫХ КОРАБЛЕЙ 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ



    Однажды на улице ко мне подошла девочка. В одной руке у неё был портфель, в другой — на весу — она держала морскую раковину.
    — Дядя, вы моряк? — спросила девочка.
    — Моряк, — ответил я и поправил на голове белую фуражку.
    — А почему она шумит? — спросила девочка и протянула мне раковину.
    Я приложил раковину к уху. Послышался шум. Тихий, настойчивый.
    — Видишь ли, — сказал я, — в ушах у нас шумит кровь. Только обычно мы этого не замечаем. А как только приложишь раковину к уху — сразу слышно.
    — Нет, — тихо сказал девочка, — это море шумит.
    Она взяла раковину из моей руки и сунула её в портфель. Из портфеля выпала тетрадка. Девочка не заметила этого, повернулась и пошла прочь. Шла она очень медленно.
    Прежде чем окликнуть девочку, я нагнулся и поднял тетрадь. Это была тетрадь по географии. В ней лежала промокашка с лиловыми чернильными пятнами, похожими на острова, картинки с видами морского дна и были нарисованы корабли. Много разных кораблей...
Автор




М О Р С К И Е     С К А З К И

Рис. Ю. Смольникова

КАК КРАБ КИТА ИЗ БЕДЫ ВЫРУЧИЛ


    Охотился кит за рыбьей мелочью.
    Рыбья мелюзга в океане тучами ходит. Кит набежит, пасть разинет — ап! — и полон рот. Пасть захлопнет, воду сквозь усы процедит. Всю мелюзгу — в глотку. Глотка-то у него маленькая.
    Рыбёшка к берегу. Кит за ней.
    Разбежался — рраз! — и вымахал на берег.
    Хорошо, что кит — зверь, а не рыба: без воды не помрёт.
    Лежит на песке, как чёрная скала, — ни туда, ни сюда. Тяжко вздыхает: жди теперь, когда вода придёт!
    Тут по берегу волки.
    Голодные.
    Рыщут, чем бы поживиться. Видят — гора мяса. Едва шевелится.
    Подбежали. «С какого бока начинать?» — прикидывают.
    Увидел это из воды краб.
    «Конец киту! — думает. — Свой морской зверь — надо выручать».
    Вылез на берег.
    — Стойте! — кричит волкам. — И я с вами. Кита на всех хватит. Вот дождёмся — все и примемся.


    Волки остановились.
    — Чего ждать-то?
    — Как — чего? Не знаете разве: кита только при луне едят. Чем луна выше, тем китятина вкуснее!
    Удивились волки, но спорить не стали. Краб в океане живёт, с китом. Ему, пучеглазому, видней.
    Расселись на берегу вокруг кита, морды кверху задрали.
    Уж вечер — недолго ждать луны-то!
    Кит лежит, вздыхает.
    Вот из-за горы луна выглянула и поползла вверх по небу.
    Волки сидят, на кита смотрят. Не замечают, что в океане вода поднимается. С голоду зубами щёлкают. На краба поглядывают: не пора ли за кита приниматься?
    Краб сидит себе, клешнями бока поглаживает.
    Вдруг чуют волки — сидеть мокро стало.
    Отбежали к горе и с кита глаз не спускают.
    Стала луна у волков над головами.
    Почуял и кит под собой воду. Вздохнул, набрал полную грудь воздуха да как даст хвостом! Брызги во все стороны.
    Волки врассыпную.
    Кит воду хвостом пенит, на волков волну гонит. Волки — на гору.
    Кит развернулся головой к морю, забурлил хвостищем и пошёл, пошёл! Выплыл на глубину, набрал воздуха — и пропал. Только его хвост и видели.
    И краб потихоньку — боком, боком — за ним.
    Опомнились волки — ни кита, ни краба! Долго на берегу сидели. То вверх, на луну, поглядят, то вниз, на воду.
    Ничего не понимают — народ сухопутный. Откуда им знать, что на море-океане отливы бывают и приливы!
    И чем луна выше, тем приливы сильнее.

КОРАБЕЛЬНАЯ МУХА И БРЫЗГУН


    Жила на корабле муха.
    Больше всего на свете любила она давать советы.
    Тянут матросы канат — муха тут как тут!
    — Ж-ж-живей! Раз-з-зом, раз-з-зом!
    Гудит, пока не прогонят.
    Залетела муха на корабельную кухню — камбуз. Там повар — кок, весь в белом, — компот варит.
    Села муха на полку, где стояла соль, и зазвенела:
    — Из-з-зюм з-з-забыл, из-ззюм! З-з-зря, з-з-зря!
    У повара изюм давно положен. Терпел он, терпел — да как хлопнет полотенцем. По мухе не попал, а соль в компот — бух!


    Муха вон из кухни.
    Видит: на палубе корабельный пёс свой хвост ловит. Она к нему:
    — С-з-зади, раз-з-зиня, с-з-зади! З-з-зубами, з-з-зубами!
    Пёс — на муху. Промахнулся — да за борт бултых! Еле спасли.
    А муха уже в щели сидит.
    Как от неё, липучей, избавиться?..
    Пришёл корабль в жаркую страну. Остановился. Вылезла муха из щели.
    — Ж-ж-жарко! З-з-зной!
    Села на борт в тени. Сидит, в воду смотрит.
    Глядь — всплывает из глубины короткая, широкая рыба. Спина серо-зелёная, на боках четыре полосы.
    Хотела муха дать рыбе совет, как лучше в воде плавать. Не успела. Набрала рыба воды в рот — да как брызнет в муху!


    Сбила её с борта. Полетела муха кувырком в воду! Пока летела, успела прожужжать:
    — Ж-жуть!
    А что жуть — неизвестно. Брызгун-рыба её — хоп! — проглотила.

ЧИЛИМ И ТРИ ПОЛЗУНА



    Плавал чилим между камней, мшанку-зелень щипал.
    Чилим — рачишка маленький, креветка усатая — как рыба, плавает, как блоха, скачет. Щёлк хвостом, — и пропал.
    Плавает, а в голове у самого: «Как бы отлив не прозевать!»
    Посмотрел кругом — всё спокойно.
    Бычок глазастый поверх ила лежит, добычу высматривает. Рачок-балянус в домике спит, усы выставил. Хороший у него домик: известковая бутылочка с крышечкой. Другой рак — отшельник — по дну бредёт, дом на себе тащит. Дом-то у него краденый — улиткина раковина.
    Никто уходить не торопится — верно, отлив не скоро…
    Вдруг видит чилим: на дне три коричневых шара. Что-то знакомое, а что — никак не вспомнит. Он к ним.
    Только подплыл — сразу у шаров иголки торчком встали. Чилим назад прыг!
    А шары зашевелились и поползли по дну.
    Забавно ползут! Выпускают между иголок жёлтенькие ножки-присосочки. Вытянется ножка, присосётся к камешку и потянет шар вперёд. За ней другая.
    Ба! Да это же морские ежи! Как он их раньше не узнал?
    Развеселился чилим. Хвостом щёлкает, вокруг ежей прыгает.
    «Только бы до отлива в море уйти!»
    Подумал — и снова забыл.
    А ежи по камням ползут, позади себя три дорожки оставляют. Зелень с камней съели, как ножом сняли.
    Влезли на большую глыбу, на самой макушке возятся.
    Присмотрелся чилим.
    — Ай, ай, ай! — даже подскочил от ужаса. — Ежи камень грызут!
    Один приподнялся, стало видно: снизу у ежа рот, во рту пять белых зубиков. Молчат колючие, скоблят зубами камень. Выскоблил себе каждый ямку, лёг, иглы растопырил и давай кружиться, камень сверлить.
    «Сумасшедшие! — решил чилим. — Делать им нечего».
    Уходят ползуны потихоньку в камень, будто тонут. Камень мягкий ракушечник. Стенки между дырами развалили — получилась общая яма на троих.
    «Столько колючек, а в камень прячутся. Глупые!» — подумал чилим.
    Хватился — нет вокруг воды. Проглядел отлив! Затрепыхался, забился. С камня на камень скачет, задыхается.
    «Вот и пропал!»
    Из последних сил подпрыгнул, перевернулся да в яму с водой — шлёп! Отдышался, видит — рядом иглы торчат. Так это он к ежам угодил! Ну до чего хитрые: яму-то не зря рыли! Им теперь отлив не страшен.
    «А как другие морские жители! — вспомнил чилим. Высунул из ямы голову. — Поди, все погибли?»
    Как бы не так!
    Бычок в мокрый ил закопался. Один хвост торчит. Балянус в свой домик-бутылочку спрятался, крышечку захлопнул. Рак-отшельник в раковину залез, вход клешнёй, как пробкой, заткнул.
    У каждого свой запас воды:
    у бычка — в иле,
    у балянуса — в бутылочке,
    у отшельника — в раковине.
    Все устроились, все прилива ждут.

МОРСКОЙ ПЕТУХ  — ТРИГЛА


    Прошёл по морю слух, что появилась в нём новая рыба.
    Собрались морские жители, потолковали и решили послать к ней ласкиря.
    Пускай, мол, всё узнает, расскажет. Если рыба стоящая — все пойдём смотреть, а нет — так и времени терять нечего.
    Ласкирь на подъём скор. Один плавник здесь, другой — там. Живо к новенькой слетал, вернулся и рассказывает:
    — Нашёл. У песчаной косы стоит. Своими глазами видел. Ух и рыба! Спина бурая, брюхо жёлтое. Плавники как крылья, синие с золотом! А глаза… знаете какие?
    — Чёрные?
    — Ну да! Ни за что не угадаете. Голубые!
    Ласкирь от удовольствия на месте крутится. Вот это новость принёс!
    — Голубые? Это ты, брат, того!.. — усомнился морской конёк.
    — Отсохни у меня хвост, если вру! — клянётся ласкирь. — Стойте здесь — ещё сбегаю.
    Убежал… Возвращается, язык на боку.
    — Чудеса! — говорит. — Хотите — верьте, хотите — нет. Только я приплыл, опустилась рыба на дно. Выпустила из-под головы шесть кривых шипов, упёрлась ими в дно и пошла как на ходулях. Идёт, шипами песок щупает. Найдёт червя — и в рот…
    Рассердились морские жители на ласкиря. Где это видано, чтобы рыба пешком по дну ходила?
    — В последний раз, — говорят ему, — посылаем. Беги и всё заново доложи. Чуть соврёшь — пеняй на себя!
    Умчался ласкирь.


    Ждут его, ждут. Нет вертлявого.
    Собрались было сами идти, глядят — плывёт. Растрёпанный, весь в песке! Рот раскрыл — до того ему говорить не терпится.
    — Слушайте, слушайте! — кричит.
    Отдышался и начал.
    — Приплыл я, — рассказывает, — к рыбе. Пошла она по дну — я сзади. Вдруг навстречу сеть. Громадная, как стена. Захватили нас рыбаки сетью и вытащили на берег. Ну, думаю, конец пришёл. А рыбаки на меня и не смотрят. Увидали новую рыбу — и к ней. Только хотели её схватить, а она шаром раздулась, плавники встопорщила да жаберными крышками как заскрипит: «Зз-грры! Зз-грры!» Испугались рыбаки — и бежать. Рыба хвостом стук по песку — и в воду. Я за ней… Вот было так было!
    Поразились рыбы.
    — А что, — спрашивают, — у неё за хвост?
    — Обыкновенный, — отвечает ласкирь, — лопаточкой.
    Видит — не убедил.
    — Ах, да, — говорит, — чёрное пятнышко посередине!
    Ну, раз даже пятнышко заметил, значит, видел!


    Отправились все к незнакомой рыбе.
    Нашли. Назвалась она морским петухом — триглой.
    Смотрят — верно: спина у неё бурая, брюхо жёлтое, плавники синие с золотом, глаза голубые.
    Правду говорил ласкирь.
    А шипы? Есть шипы. Прошлась тригла на них.
    И это правда.
    А голос?
    И голос есть. Заскрипела, заверещала так, что все отскочили.
    И тут ласкирь прав.
    Вон и хвост такой, как он говорил, — обыкновенный, лопаточкой… Э-э, а чёрного пятнышка-то нет!
    Обрадовались рыбы, крабы. Схватили ласкиря и учинили ему трёпку. Не ври! Не ври!
    И зачем он сгоряча это пятнышко выдумал?..
    Много ли нужно добавить к правде, чтобы получилась ложь?
    Не много — одно пятнышко.

ЛЮБОПЫТНЫЕ НАВАГИ

    Говорят, на суше любопытному нос прищемили. А в море с любопытными вот что было.
    Жили в море четыре наваги. Бока белые, спинки зелёные. Рыбы как рыбы, только любопытные-прелюбопытные.
    Подерутся где-нибудь крабы, поссорятся рыбы — наваги тут как тут. Одна за другой приплывут и смотрят: кто кому ногу обломит? Кто кого переругает?
    Так вот. Плывёт как-то одна из наваг, видит: ползёт по дну морская звезда. Лиловая с жёлтыми пятнышками, спина горбом, пять лучей во все стороны раскинуты.
    Цепляется за дно ножками-присосочками и ползёт. Через камни, по песку — никуда не сворачивает.
    «Куда бы это она?» — подумала навага.
    Смотрит: три её подружки одна за другой плывут. Собрались вчетвером, стали за звездой подсматривать.


    А та заползла за большущий камень, нашла там полкамбалы и остановилась.
    — Знаю! — шепчет первая навага. — Эта камбала здесь второй день лежит. Восемь крабов вчера её ели, половину оставили.
    — Ишь ты! — отозвалась вторая. — Восемь ели — не доели, а она одна хочет.
    — Какая жадная! — подхватила третья.
    — И что она только думает? — спросила четвёртая. — Рот-то у неё вон какой маленький.
    — Подавится или лопнет! — решили наваги.
    Пока они толковали, звезда боком к рыбине примостилась.
    Рот у звезды снизу, как раз посередине живота. Как же она есть будет?
    Примостилась, раскрыла рот и стала из него какой-то оранжевый пузырь выпучивать.
    Язык?
    Не может быть: нет у звезды языка.
    Что же это?
    А пузырь всё больше и больше, словно вся звезда наизнанку выворачивается.
    Накрыла она камбалу пузырём, обернула со всех сторон и замерла.
    Лежит молча. Страшно.
    И вдруг поняли наваги, что оранжевый пузырь — это желудок звезды, что это она так, на свой манер, проглотила камбалу и ест.
    Засуетились.
    — До чего она страшная! — говорит первая навага.
    — В рот не брала, а проглотила! — удивляется вторая.
    — Да с каким фокусом — шиворот-навыворот! — поражается третья.
    — Бр-р! — вздрагивает четвёртая.
    Плыла мимо горбуша — толстая спина, острый зуб. Слышит — шумят рыбы.
    Она туда.
    Налетела, пасть раскрыла да всех четверых и проглотила. Попросту, без фокусов.
    И ушла…


    С тех пор рыбы в море без дела кучей не собираются, не галдят, на диковинки не глазеют.
    Любопытным в море головы не сносить.

КАК ЛАСКИРЬ УЧИЛСЯ ХВОСТОМ ВПЕРЁД ПЛАВАТЬ


    У ласкиря, морского карася, врагов в море — не сосчитать. Вечно он носится взад-вперёд, от чьих-нибудь зубов спасается.
    И вот вздумалось ласкирю научиться хвостом вперёд плавать.
    «Научусь, — думает, — и тогда дудки — никому меня не поймать! Поворачивать не нужно — от любого удеру. Только где такую рыбу найти, которая бы научила?»
    Прослышал ласкирь, что неподалёку живёт морской конёк и что он не как все рыбы плавает.
    Кинулся его искать. Видит — торчит из травы маленькая лошадиная голова. Грива лохматая, нос трубочкой.
    — Эй, — кричит ласкирь, — выходи, лошадиная голова! Потолковать надо.
    Качнулась трава, выплыла из неё рыбка. Плывёт стоймя, грудь вперёд, хвост колечком закручен.
    — Зачем, — говорит, — звал?
    Рассказал ласкирь.


    — Нет, — говорит рыбка. — Я только головой вверх плавать умею. Поди-ка ты к камбале: она, говорят, тоже как-то по-своему плавает. Уж не хвостом ли вперёд?
    Начал ласкирь камбалу искать.
    Забрёл на песчаную отмель. Плывёт, на оранжевый песок смотрит. Перед самым его носом крабчонок-плавунец вертится.
    Вдруг из песка какая-то рыбина как выскочит! Схватила плавунца и обратно на дно пошла.
    Плывёт рыбина на боку, всем телом, как тряпка, колышется.
    Ласкирь за ней.
    — Уж не ты ли камбала будешь? — спрашивает.
    — Я, — отвечает. Легла на дно и давай закапываться, плавниками песок на себя набрасывать.
    Закопалась, одни глаза торчат.
    — Ловко ты плаваешь! — говорит ласкирь. — А хвостом вперёд умеешь?
    — Нет, — отвечает, — не умею. Но слышала я: далеко на юге, в тёплых реках, рыба-лист и синодонт-рыба живут. Те, говорят, по-всякому умеют.
    Делать нечего. Отправился ласкирь за тридевять морей искать реки с диковинными рыбами.
    Долго искал.
    Бредёт раз по тёплой реке, видит: плывёт навстречу лист. Бурый, с тёмными жилками, лопаточкой кверху, черенком вниз.
    А ласкирь-то голодный.
    «Дай, — думает, — отщипну кусочек».
    Только к листу сунулся, а тот в сторону как метнётся!
    Ба! Да это же рыба! Висит в воде головой вниз, на подбородке лоскут, как черенок.
    — Ну, — говорит ласкирь, — и дела! Вот ты где, рыба-лист! Ну-ка покажи, как хвостом вперёд плавать!
    — Эко выдумал! — отвечает рыба. — Я только так — головой вниз — умею. Не мешай! Видишь, вон к той малявке подкрадываюсь!
    И поплыла дальше.
    Пришлось ласкирю синодонта искать. Выбился из сил, отощал, еле хвостом ворочает.
    «В последнюю реку, — думает, — загляну — и домой!»
    Зашёл в реку, глядит — плывёт странная рыба. У всех рыб спина тёмная, брюшко светлое, а у этой — наоборот.
    Ласкирь к ней.
    — Не видала ли, — спрашивает, — синодонта?
    — Как не видать? — отвечает. — Я сама синодонт и есть!
    Ласкирь от радости даже подпрыгнул.
    — Научи поскорей, — молит, — хвостом вперёд плавать!
    Усмехнулся синодонт, перевернулся брюхом кверху и говорит:
    — Вот так плавать — спиной вниз — могу научить. Только у тебя для этого цвет неподходящий. Сам знаешь: плавать тёмным кверху нужно, чтобы птицам нас не так заметно было… А насчёт того, чтобы хвостом вперёд… сколько лет живу на свете, не слыхала, чтобы так плавали. Нет таких рыб!
    Опечалился ласкирь, повернулся и пустился в обратный путь.
    Плывёт между коралловых веток, а ему навстречу медленно-медленно хвостом вперёд рыба выплывает!
    У ласкиря аж дух перехватило.
    А рыба плывёт себе как ни в чём не бывало. Сама широкая, в жёлтых и бурых узорах, зубы как щетинки.
    Через всю голову тёмная полоса идёт, глаз на ней и не видно. Зато с каждой стороны хвоста по чёрному пятну: ни дать ни взять — глаза!
    Плывёт рыба этими пятнами-глазищами вперёд — ни за что не скажешь, что это она задом пятится.
    Стал ласкирь с рыбой знакомиться, а это оказался щетинозуб, морскому окуню родня.
    — Так и быть, — говорит, — выучу тебя хвостом вперёд плавать. Смотри!
    Поставил щетинозуб хвост прямо, толкнулся плавниками от себя и подался назад. Потом ещё и ещё.
    Только ласкирь хотел попробовать, откуда-то сбоку акулёнок выскочил. Целил щетинозуба схватить, да не разобрал, где у того голова, и пролетел!
    Ласкирь наутёк.
    Мчится, от куста к кусту бросается.
    Оглянулся — за ним щетинозуб головой вперёд летит, хвостом воду сверлит.
    Заскочили оба за камень, отдышались, ласкирь и спрашивает:
    — Чего же ты не хвостом вперёд плыл?
    А щетинозуб отвечает:
    — Ишь ты какой! Попробуй удери хвостом вперёд! Я ещё жить хочу… Ну, так как, учить тебя дальше?
    — Не нужно, — говорит ласкирь. — Головой вперёд я и сам удирать умею. Счастливо оставаться!
    И поплыл к себе домой…
    Так и не научился ласкирь плавать хвостом вперёд. Но до сих пор цел.
    Хоть и головой вперёд, а от всех удирает!

РАК-МОШЕННИК


    Давным-давно это было. Собрались на совет раки — решать, кому где жить.
    Кто побольше — в море пошёл. Кто поменьше — в реки.
    Остался самый маленький рачишка. Зелёного цвета, одна клешня больше, другая — меньше. Хвост и брюшко мягкие, слабые.
    Ростом маленький, а хитрый-хитрый.
    — Куда большие пошли, уж там, верно, лучше, — рассудил он.
    И пошёл жить в море. Прошло немного времени. Видит рачишка: несдобровать ему!
    В море хищников разных, рыб зубастых видимо-невидимо. Того и гляди, бычок-страшило съест или краб клешнёй перешибёт.
    Где уж тут до хорошей жизни!
    Залез рак под камень. Высунется оттуда, схватит травинку или червяка — и обратно.
    Видит однажды: ползёт мимо улитка-береговушка.
    Хорошо береговушке: носит она раковину на спине. Чуть что спряталась в неё. Свой дом!
    «Вот бы мне такой!» — думает рак.
    Голова у рачишки маленькая. Что-нибудь хорошее придумать — умишка недостаёт, а обмануть — хватит.
    — Здравствуй, соседка! — говорит. — Вылезай из домика, потолкуем.
    — Некогда, — отвечает улитка. — Не видишь разве — тороплюсь. Сёстры ждут. Да и не оторваться мне, пожалуй, от домика: с ним расту!
    И поползла дальше. К вечеру за ближним камнем скрылась.
    — Ах ты, слизняк безмозглый! — рассердился рачишка. — Ну погоди, выманю я тебя из раковины!
    Прошёл год. Опять встретился у своего камня рачишка с улиткой.
    — Где это ты пропадала? Отдохни. Поди, устала дом на себе таскать? У меня для тебя что-то есть. Вылезай — покажу.
    Обманывает рачишка: ничего у него нет. Два уса зелёных и те не отдаст.
    — А мне ничего не нужно, — отвечает береговушка. — Вот разве клешню бы, как у тебя. Худо без рук!
    — Есть, есть у меня под камнем клешня! — обрадовался рачишка. Полезай за мной!
    Не поверила улитка: виданное ли это дело, чтобы клешня одна без рака под камнем лежала!
    Тут, откуда ни возьмись, налетел на них морской ёрш — скорпена. Хотел рачишку целиком глотнуть. Промахнулся, хвать зубами за клешню — и обломил.
    Рачишка под камень — шасть! Еле ноги унёс. Береговушка в свой домик спряталась.
    Уплыл ёрш. И улитка уползла.
    Прошёл ещё год. Новая клешня у рачишки отросла.
    В третий раз встретился рачишка с береговушкой. Видит улитка — новая клешня.
    — Откуда она у тебя? — спрашивает.
    «Ну, — думает рачишка, — теперь-то я тебя из домика выманю!»
    — Как откуда? Говорил я тебе: под камнем была. У меня там ещё одна припасена.
    — Дай мне! — просит береговушка.
    — Самому нужна… Ну, да так и быть, уступлю. Ползи за мной.
    Полез рачишка под камень.
    Сунулась береговушка за ним — не пускает раковина. Еле-еле отодрала её от спины, вылезла, с непривычки поёжилась — и под камень.
    А рачишка под камнем пролез, с другой стороны вылез. Обежал кругом и к раковине. Хвост и брюшко в неё засунул, клешни и усы — наружу.


    Поискала, поискала улитка под камнем — нет ничего!
    Выбралась, смотрит, а рачишка спиной приподнял её раковину и бежит по дну прочь.
    Осталась улитка без дома.
    В тот же день ёрш её съел.
    Рачишка с тех пор на себе раковину таскает. Прячется в неё, один-одинёшенек живёт. За это его называют раком-отшельником.
    А ребята, когда случится его из воды вытащить, кричат:
    — Рак-мошенник! Рак-мошенник!
    И верно мошенник: в чужой дом залез.

КРАБИШКИН ДОМ


    Жил в море… краб не краб, так себе — крабишка маленький. Сам с пятачок, ноги как спички, клешни как щипчики.
    Пока совсем маленький был, жил где придётся, подрос — стал себе дом искать.
    Вылез на мелководье, семенит вдоль берега, по сторонам смотрит:
    Видит — камень. В камне щель.
    Залез в неё. Ёрзает, ёрзает, никак не устроится.
    Плывёт мимо бычок-старичок, голова с кулачок.
    — Славный у тебя дом, — говорит, — будто для тебя построен.
    — Много ты понимаешь! — обиделся крабишка. — Плохой дом: жёсткий он, да тёмный, да тесный.
    — А тебе какой нужен? — удивился бычок.
    — Нужен мне такой, чтобы в нём мягко было, светло и просторно! Где тебе, губастому, понять! Плыви, покуда никто не съел!
    Пока бычок губой шевелил, слова подбирал, крабишка из щели вылез — и ушёл.
    Скользко по камням идти. Вода через камни перекатывается, того и гляди, смоет.
    — Поищу-ка я, где поглубже.
    Подался в море. Идёт по песку, а песок рассыпчатый, тонкий.
    Нашёл ямку. Мягко, светло, привольно.
    — Тут мне и жить!
    Только в ямке устроился, видит — плывёт на него огромная рыбина. Рыло длинное, снизу белые усики, спина в костяных шишках. Осётр!
    Крабишка с перепугу — в песок. Зарылся. Ни жив ни мёртв.
    А чудище-рыба всё ближе. Над самым дном плывёт, усиками по дну шарит.
    Доплыла до ямки, пошарила — и давай копать рылом песок.
    Крабишка оттуда вверх тормашками! Вылетел — да наутёк. Бежит по дну, ноги выше головы подбрасывает.
    Еле удрал.


    Добежал до кучи камней. Влез между двумя, дух перевести не может.
    Успокоился, огляделся. Камни крепкие, не то что рассыпчатый песок.
    — Чем не дом?
    Правда, не мягко тут, зато свету и места сколько хочешь.
    — Останусь здесь!
    Стал крабишка с камней мшанку ощипывать.
    Вдруг сверху на него кто-то как бросится! На лету зубами — клац! мимо. Развернулся — и снова на крабишку. Тот удирать.
    А это катран-акулка: спина и голова узкие, рот дырой, хвост полумесяцем.
    Крабишка вокруг камня. Катран за ним.
    Пока катран хвост заносил, крабишка камень кругом обскакал, углядел пещерку — и в неё.
    Спрятался, сидит.
    Катран над камнем прошёл, видит — никого нет, и уплыл.
    «Ну, — думает крабишка, — отсюда я никуда! Не мягко тут, не светло, зато просторно».
    Сел и ноги вытянул.
    Только вытянул, мимо скат — морская лисица — плывёт. Учуяла краба — и к камню.
    Плывёт, как большущий лист колышется. Тело блином, хвост кнутиком, зубов полон рот.
    А хитрющая! Даром не носится. Подплыла, на камень легла, давай голову в пещерку протискивать.
    Полголовы протиснула, за клешню зубами хвать и потащила крабишку вон.
    Пещерка-то просторная — не упереться, не зацепиться!
    Чует крабишка — конец пришёл. Из последних сил рванулся — и обломил клешню.
    Вырвался из лисьих зубов, прижался к камню, будто влип.
    Поцарапала лиса зубами камень. Не достать краба! Съела клешню и ушла прочь.
    Ушла она, крабишка боком, боком — да к берегу. Ладно, сам живой, а клешня вырастет!
    Вот наконец и камни. Между ними ручейками вода. Уж сюда большой рыбе не дойти!
    И бычок тут, сосед.
    — Здравствуй, дедушка!
    Нашёл крабишка знакомую щель — и в неё.
    Вот где хорошо: и жёстко, и темно, и тесно!
    Как будто для него — для крабишки — дом построен.

ЗЕЛЁНАЯ РЫБКА


    Поспорили в Чёрном море кефаль, мерланг-пикша и белуга: кто из них сильнее?
    Спорили, спорили и решили: кто дольше всех в прибой между камней продержится, против волны устоит, тот и есть самый сильный.
    Выбрали у берега камни, выждали погоду посвежее и стали силу испытывать.
    Первой поплыла к камням кефаль. Плыла, хвостом серебристым играла. А как подошла к берегу, стало её взад-вперёд волной бросать, сразу поняла дело плохо!
    Крутит кефаль хвостом, в дугу сгибается, да против волны устоять не может. Рвётся вперёд, а вода её назад тащит. Оробела, до камней не доплыла — назад вернулась.
    Поплыла к камням головастая пикша. Разогналась, до самых бурунов дошла. Спряталась между камнями в стоячей воде, но пришла волна и давай её от камня к камню швырять. Два раза об камень ударила, перевернула и назад с собой утащила.
    Посмотрели рыбы на пикшу, испугались: жабры у неё песком забиты, перья на спине поломаны.
    А белуге всё нипочём.
    — Эх вы, мелочь! — говорит она. — Глядите, как я устою.
    И поплыла вперёд.
    Притихли рыбы. Даже озорные ласкирики-карасики остановились и смотрят, как белуга волну побеждать будет.
    А белужья спина в костяных шишках уже у самых камней. Гребёт белуга плавниками, хвостом подгребает, на месте держится.
    Две волны, одна за другой, набежали — устояла белуга.
    Пришла третья волна, выше всех. Подняла белугу, повернула, протащила боком по камням и хвостом вперёд в море вынесла.
    Решили рыбы: никому в море с волной не справиться. Такие силачи не устояли!
    Вдруг, откуда ни возьмись, выплывает маленькая зелёная рыбка. Налимчик не налимчик, пескарь не пескарь: как пескарь, маленькая, головка, как у налимчика, круглая, чешуи нет, по зелёной спине бурые пятнышки.
    — Дайте, — говорит тихонько, — я попробую.
    Засмеялись рыбы.
    — Где тебе, пустявка! Не видишь, кто пробовал? Зачем лезешь?
    Рыбка слова не молвила, хвостом вильнула, поплыла к камням. Плывёт вперёд, а вода встречная её назад тащит.
    Два раза пыталась подплыть к камням рыбка, ничего не получилось.
    Рыбы пуще прежнего над ней смеются.
    Морские коньки хвосты в колечко закручивают, от смеха в траве переворачиваются.
    В третий раз поплыла рыбка. Улучила минутку между двух волн, подобралась-таки к камням. К большому камню подплыла и легла на него брюшком.
    — А ведь хитра, доплыла до камня!
    — Ничего, ничего, волна пройдёт — смоет! На берег выкинет, — говорили между собой рыбы…
    Вот и волна. Прошла зелёной горою над камнем, рухнула на берег. Рассыпалась пеной, закружилась, завертелась и ушла.
    Смотрят все, а маленькая рыбка лежит себе на камне как ни в чём не бывало.
    Удержалась!


    Пошли волны одна за другой, одна больше другой.
    Замутилась вода, понесла поверх камней песок, мелкую гальку, пучки морской травы — ничего не разберёшь.
    Стихло, и стало видно: лежит зелёная рыбка на камне, как приклеенная.
    Долго смотрели на неё рыбы, дивились. Потом стали друг у друга спрашивать — кто такая и откуда взялась?
    Кривоногий краб на шум из-под камней вылез, поглядел выпученными глазами на рыбку и говорит:
    — Нашли диковину! Да ведь это наша, черноморская, — присоска! Она всегда так: присосётся и лежит. Поди её отдери!
    Краб был старый-старый, он всё знал и никогда ничему не удивлялся.

КАМБАЛА И ЛАСКИРЬ


    Когда-то, в далёкие времена, была камбала рыба как рыба. Всё у нее было, как у других: глаза по бокам головы, рот прямой, и плавала она, как все рыбы, спиной вверх.
    А что с ней случилось, про то слушайте.
    Встретились однажды на дне морском у большого зелёного камня камбала и морской карась — ласкирь.
    Стал ласкирь камбале на свои незадачи жаловаться.
    Дельфин за султанкой охотился, ласкирь сунулся впереди него — попало ласкирю.
    Рыбы на совет собрались. Пока ласкирь от дельфина бегал, опоздал опять получил трёпку.
    Пикши в траве дрались, ласкирь стороной проплывал. Не утерпел, впутался — и тут влетело.
    Слушает его камбала, а про себя думает:
    «Так тебе, вертлявому, и надо. Прост ты больно. Уж я-то в беду не попаду!»
    Смотрят оба — червяк. Да какой длиннющий! Вот так пожива!
    Не успел ласкирь рта открыть, камбала говорит:
    — Чур, не хватать! Я делю.
    Хорош червяк!


    — Знаешь что, — хитрит камбала, — нам двоим такого червя много. Нужно с кем-нибудь поделиться. Поди позови ерша-скорпену!
    Удивился ласкирь. С каких это пор камбала с другими делиться начала? Но спорить не стал: на троих так на троих! Помчался за скорпеной.
    Осталась камбала у червя. Глотнула кусок, другой, видит — сразу не управиться.
    «Спрячу-ка я про запас!» — думает. И решила закопать червя под камень.
    Начала песок рыть.
    Носом роет, плавниками и хвостом помогает, песок выбрасывает.
    Долго ли, коротко ли, вырыла камбала под камнем ход и затащила туда добычу.
    Отплыла, посмотрела со стороны.
    — Найдут! Нужно ещё дальше запрятать!
    Слышит камбала шум: ласкирь с ершом к камню торопятся.
    Испугалась, кинулась под камень. Давай ход ещё глубже рыть.
    Ласкирь с ершом совсем близко.
    Завертелась камбала под камнем. Пошатнулся он, наклонился, упал и камбалу придавил.
    Примчались рыбы. Видят — лежит камень на боку. Из-под камня чей-то хвост торчит.
    Тянули, тянули за хвост, вытащили. Смотрят и не узнают:
    — Что за рыба?
    Ни спины, ни брюха — одна левая сторона! Расплющило её камнем. Глаза и рот на левую сторону сбило.
    Лежит камбала, кривой рот открывает, ничего сказать не может.
    А червя-то нет!
    Рассердился колючий ёрш на ласкиря: зачем в такую даль тащил? Бросился обманщика за перья ловить. Еле ласкирь хвост унёс.
    Тем дело и кончилось. Камбала такой коверканной навсегда осталась. И дети её, камбалята, кто на левую, кто на правую сторону вывернуты.
    Ну и рыба!

ПОЧЕМУ ЩУКА В МОРЕ НЕ ЖИВЁТ


    Говорят, на то и щука в море, чтобы карась не дремал.
    Так-то оно так: если карась зазевается, щуке в зубы обязательно попадёт. Да ведь ни щука, ни настоящий карась в море-то не живут! Карась речная рыба, озёрная. Щука тоже.
    А был случай…
    Надоело щуке в реке. Забежала она в море.
    Вот где жизнь! В реке, в озере сидишь под корягой — темно, не пошевелиться… А тут свету сколько, простор! И в засаду прятаться не надо: кругом добыча, сама в рот лезет…
    Вон на песке червячишка — подплывай да бери.
    Щука только подплыла, а песок как взметнётся! Из песка — чёрная рыбина. Пасть — как мешок. Глазищи — на самом темени. На голове вырост приманка — шевелится. Точь-в-точь червячок. Кинешься за ним — и прямо рыбе в пасть. Поминай как звали!


    — Экое чудище! Да будь ты неладно!
    Вильнула щука хвостом — и в водоросли.
    Глядит — опять добыча. Сама навстречу идёт. Маленькая рыбка. Только странная какая-то: плывёт стоймя, головка лошадиная, на спине лохмотья, на боках все рёбра видны. Глядит на щуку, глазами крутит: одним глазом в одну сторону, другим — в другую.
    Плыла коричневыми водорослями — сама коричневая была. Приплыла в зелёные — зелёная стала.
    — Что за рыба? Чего она глазами крутит? Уж не бешеная ли?
    Щука — в сторону.
    — А ну её! В реках таких нет. В реках — караси-лежебоки пузатые.
    Как вспомнила щука про жирных карасей, так в животе и заныло.
    Помчалась вперёд. А тут ещё пожива: между камней рыба прячется — не шибко большая, губастая, вся в пятнах.
    По-щучьему так: раз от тебя кто прячется — хватай его.
    Щука с разгону пятнистую рыбу — хвать! И свету не взвидела.
    У пятнистой-то на спине шип. Как вонзился в нёбо — рта не раскрыть, ни сглотнуть, ни охнуть.
    Насилу освободилась, развернулась — да назад, в реку.


    Недолго в море погостила.
    И всего-то видела она там: морского чёрта с приманкой, рыбу-конька да ерша-скорпену, ядовитую колючку.
    С тех пор щуку в море и карасём не заманишь.

КАКОГО ЦВЕТА МОРЕ?


    Случилось это летом. На Севере.
    Собрались на вершине скалы молодые чайки-каюхи. С ними — старый чистик.
    Сидят чайки, ждут, что им расскажет мудрая птица.
    — Сегодня я расскажу вам, какого цвета море, — начал было чистик.
    — Вздор! — выкрикнул молодой каюха. — Кто не знает, что море синее?
    — Ну хорошо, — согласился чистик, — тогда слушайте про то, как злодей Фомка-поморник добывает себе пищу. Вы должны знать это, чтобы остерегаться его.
    Но молодым уже надоело сидеть спокойно. Фр-р! Оп-оп! С шумом, хохотом разлетелись…
    Незаметно пришла зима, рыбы опустились на глубину, охотиться за ними стало труднее.
    Полетел как-то молодой каюха за добычей. Пять дней искал. Возвращается  — нет на скале чаек.
    — В чём дело?
    Ждал, ждал. Только несколько чистиков крутятся возле скалы.
    Подлетел к ним каюха. Видит — старик.
    Забыл он, как старика летом обидел.
    — Скажи, — просит, — куда улетели чайки?
    Чистик по привычке задумался.
    — На юг, — подумав, сообщил он. — На юг улетела твоя стая.
    — Как же мне теперь догнать её?
    — Лети туда, где в полдень бывает солнце. Когда море трижды изменит свой цвет, ты и догонишь стаю. Торопись!
    Бросился каюха со скалы. Только мелькнула внизу белая пена. Cкорее на юг!
    Прошёл день второй. Летит каюха. Море под ним то светлее, то темнее, а всё одного цвета.


    — Может быть, старик напутал? Может быть, мне никогда не видать стаи?
    Но что это? Впереди мелькнула жёлтая полоса. Она ближе, ближе — и вот уже вся вода под ним жёлтая-жёлтая. Большая река впадает здесь в море и красит воду глиной и песком своих берегов.
    Первый раз море изменило свой цвет!
    Снова внизу синие волны. Высмотрел каюха косяк селёдки, метнулся к воде — есть добыча!
    Вдруг над головой у него как засвистят чьи-то большущие крылья. Берегись Фмку-поморника!
    Выронил каюха селёдку. Фомка на лету её — хвать! — и проглотил.
    Увязался за каюхой. Хоть плач. Только поймает каюха рыбёшку, Фомка тут как тут — налетит и вырвет изо рта.
    Насилу удрал от него ночью.
    Долетел до гор. Жарко. Внизу змеёй вьётся залив. Вода в нём красная!
    Приспустился каюха. В воде кишмя кишат малюсенькие красные червячки. Второй раз изменило море цвет.
    Нет уже сил лететь.
    Впереди кудрявые зелёные острова. Над ними тучи птиц.
    Всё ниже и ниже каюха.
    Закрыл глаза, открывает  — вода у островов зелёная!
    Густо, словно рыбья икра, плавают в воде зелёные шарики — водоросли. Как весенняя тундра зеленеет море.
    Вот он — третий раз!
    А вон и стая: летят торопятся со всех сторон к каюхе товарищи.
    Прошло полгода.
    Летом чайки вернулись на Север. Снова стала белой от птиц большая скала.
    Как-то опустился каюха в толпу молодых чаек. Отдыхали они после полётов, слушали рассказы бывалых птиц.
    — Хотите, я расскажу вам, какого цвета море? — начал каюха, когда очередь дошла до него.
    — Какие пустяки! — громко сказала самая молодая чайка. — Кто не знает, что море синее?..

Р А С С К А З Ы

Рис. Ю. Смольникова

ПИРАЙЯ

    Это рассказы о том, что я видел, когда плавал на Дальнем Востоке. Я был тогда совсем молодой, без конца читал Виталия Бианки и Сетон-Томпсона, очень любил животных и только начинал присматриваться к людям.

Осьминог

    Наш пароход стоял у причала в порту Находка.
    Шёл по причалу матрос. Наклонился, видит — на него из-под воды два громадные глаза смотрят.
    Испугался матрос, как закричит!
    Прибежали другие матросы, боцман с нашего парохода, прибежал.
    — В чём дело? — спрашивает.
    Рассказал матрос. Посмотрели, и верно — глаза. Зелёные, с чёрными зрачками. Вверх из-под воды уставились, смотрят, не мигают. Вокруг глаз что-то серое шевелится.
    Боцман говорит:
    — Э-э, да это осьминог. Давайте его поймаем!
    Притащили матросы багры, верёвки. Подцепили осьминога  и выволокли его на причал.
    Лежит осьминог, будто бочку студня на доски выворотили. Рот клювастый, щупальца в пятачках-присосках. Шевелятся змеями, друг за дружку прячутся. Брр-р!
    Ахают матросы. Спорят: что с осьминогом делать?
    Был у нас на пароходе машинист Федчик. Ростом меньше всех, а самый шустрый. Кричит:
    — Водолазов надо. Они заберут, заберут, вот увидите!
    Кричал, кричал да и подошёл ближе всех к головоногому.
    Тут одно щупальце из-за осьминога выпросталось, развернулось и цоп Федчика за штанину!
    Побледнел матрос. Упёрся ногой в причал.
    Осьминог к себе тянет, Федчик — к себе.
    А за первым — ещё щупальца подбираются.
    Не успели мы сообразить, что делать, слышим — лай. С парохода по трапу катится что-то жёлтое: Кранец, корабельный пёс, которого Федчик  на пароход зимой привёл, на помощь спешит. С трапа слетел, на причал выкатился — ррр-р-гав! — и к осьминогу. Тяп его!
    Осьминог от неожиданности даже вздрогнул. Из серого стал сначала голубоватым, потом розовым и наконец весь покрылся малиновыми пятнами. Дрогнуло щупальце, выпустило штанину и поползло назад.
    Кранец — хвост крючком, глаза налились кровью — рвётся в бой.
    Схватил Федчик его поперёк  и от беды — в сторону.
    В это время к причалу  подошёл вызванный капитаном водолазный катер. На катере, в носу, — специальный бак для морских диковинок.
    Расстелили водолазы на причале брезент, полили его водой.
    Осьминог попробовал щупальцем — мокро — и пополз с сухих досок на брезент. Водолазы — брезент за концы, на катер, и осьминога — в бак.
    Завели мотор. Ушли. В город — сдавать добычу в музей.
    Но самое интересное случилось неделей позже. Мы перешли во Владивосток, и Федчик, купаясь там, нашёл в морской траве у берега второго осьминога. Маленького осьминожка — с кулак.
    Принёс его на пароход, положил в таз с водой.
    Позвали Кранца. Сейчас, думаем, он и этому задаст!
    Прибежал пёс. В чём дело?
    Ткнул его Федчик носом в таз.
    И тут Кранец как подпрыгнет! Как завизжит! Хвост поджал и драла.
    Выплеснули мы осьминожка за борт. А часа через два в кубрик вернулся Кранец. Вошёл на цыпочках, пробрался в угол и лёг.
    Однако над ним никто не смеялся: ведь когда надо было, он первый пришёл на помощь товарищу.
    «А потом, — подумал я,— кто их знает, может, для собак осьминоги чем меньше — тем страшнее?»

Пирайя[1]


    Один мой приятель — капитан теплохода — уходил в рейс в Бразилию.
    — Что тебе привезти? — спросил он на прощание. — Хочешь, привезу чучело колибри? Птица, а вся, с хвостом, в спичечный коробок влезет. 
    — Знаешь что, — ответил я, — привези мне пирайю. Только смотри, чтобы она тебя по пути не съела!
     Пошутили и расстались. Приятель ушёл в плавание, а я про свою просьбу забыл на другой же день. Ну кто, в самом деле, будет везти через полсвета маленькую речную рыбку! Даже если это пирайя.
     Кстати, вот что она такое.
     Пирайя — родич нашего карпа, живёт в реках Южной Америки. За хищный нрав её часто называют речным волком. Ходит она тоже стаями и, как наш серый разбойник, в стае нагла и беспощадна.
     Вот какие истории рассказывают о пирайях.
     Один путешественник катался по реке в лодке и веслом ранил себе палец. Чтобы умерить боль, он опустил руку в воду. Вокруг раненого пальца тотчас же закурилось розоватое кровяное облачко.
     В то же мгновение в руку впились десятки острых зубов. Путешественник закричал от боли и выдернул руку.
     Она была вся в крови, кусочки мяса из неё были выхвачены, как бритвой, а раненый палец изуродован окончательно.


    Другой раз в реку, спасаясь от слепней, вошло стадо коров. Добродушные животные забрались по брюхо в воду и сгрудились голова к голове, отбиваясь хвостами от мух.
    На коровью беду, неподалёку охотились  большой стаей пирайи. Учуяв коров, они построились полумесяцем и ринулись с трёх сторон на стадо в атаку. Не видя врага, не понимая, кто вгрызается под водой им в шкуры, коровы с рёвом заметались по отмели. Пирайи на бегу настигали их, перегрызали на ногах сухожилия, и животные  одно за другимвалились в воду.
    Привлечённые запахом крови, к месту побоища мчались всё новые и новые  стаи рыб. Скоро всё было кончено. Только в жёлтой воде кое-где остались смутно белеть дочиста обглоданные коровьи кости…
     Прошло более месяца после ухода моего приятеля.
     Сижу как-то я днём дома. Звонок. Открываю дверь, вижу — стоит на лестнице мой капитан, весь коричневый от загара, и держит в руках банку, прикрытую марлей.
     — Держи! — говорит он. — Еле довёз: три раза из банки на пол выпрыгивала… Ну, прощай, я ещё дома не был!
     И ушёл.
     Взял я банку. В ней плавает небольшая, с нашего окунька, голубоватая рыба. Бока в красных пятнышках. Морда тупая, короткая. Ничего особенного, только, когда раскрывает рот, видны зубы.
     «Ого, если такими тяпнуть за палец!»
     Мне от такой мысли даже неприятно стало. Осторожно внёс пиранью в квартиру, перелил вместе с водой в пустой аквариум.
     — Ну, теперь живи! Только чем тебя кормить? Конечно, сырым мясом!
     Сбегал в магазин. Принёс. Бросил кусочек в аквариум.
     «Сейчас как цапнет! — думаю. — Брызги полетят!»
     Жду. Ничего. Отошла моя пирайя в сторону. Наверное, хитрит. Бросил я второй кусочек, а сам ушёл по делам.
    Возвращаюсь — мясо не тронуто. Пиранья стоит над самым дном, шевелит плавниками, на мясо никакого внимания.
    Тогда я набрался отчаянной смелости и, чтобы разбудить в рыбе хищника, сунул в аквариум палец.
    Пирайя не шелохнулась…
     Не знаю, что она ела у моего приятеля на теплоходе, — может быть, у него была для неё какая-то особенная бразильская пища, — но у меня рыба заскучала.
    В одном углу аквариума стёкла были с браком — жёлтые, мутные. Отойдёт, бывало, пиранья в этот угол, уставится в стекло и смотрит. Должно быть, стекло напоминало ей мутную воду родной Амазонки.
    Всего три дня прожила у меня диковинная гостья.
    Когда на четвёртый день я вошёл утром в комнату, рыба неподвижно лежала на песке. Жабры её не шевелились. Она лежала, обращённая головой в тот самый жёлтый угол аквариума, где простояла накануне целый вечер.

Два колеса в воздухе

    Про дальневосточных шофёров я слыхал давно:
    — Не ездят, а летают. Дорога тяжёлая — змеёй, а он — ж-жик, ж-жик, с поворота на поворот, с поворота на поворот. Не машину ведёт, а в цирке выступает. Орлы!
    …И вот я на Дальнем Востоке.
    В машине.
    В кузове — груз. Здоровенный бетонный куб.
    В кабине — шофёр. И я.
    Шофёр — лицо жёлтое, вроде бы пожилое.
    Орёл! — сразу видно.
    А я не орёл. Мне бы только доехать до берега, где новый порт строят. Наш пароход давно уже там.
    Би-бип! — и мы поехали.


    Дорога и верно тяжёлая. Лесом. С кочки на кочку. Потом болотом. По брюхо в воде. Потом горами.
    Вот тут-то и началось.
    Шофёр — на что опытный, а побледнел.
    Машину как мотанёт вправо, он — обеими руками за руль. Машину влево. Два колеса — в воздухе. Мотор как заревёт!
    Молчит шофёр.
    «Вот молодец!» — думаю. А у самого ноги трясутся. И спина мокрая.
    Ехали горами — попали в ущелье. Узкое, дорога — из стороны в сторону.
    Машина, как мячик, — от скалы к скале. Мотает её страшно. Шофёр вертит руль — вот-вот пойдёт дым.
    Хотел я ему сказать: «Спасибо, молодец!» — вдруг трах головой в дверцу. В кузове бетонный куб — уух!
    Застряли в яме.
    Зацепил шофёр стальной трос за скалу, включил мотор, трос — на барабан, вытащил машину.
    Всю краску с кузова ободрал, а вытащил.
    «Молодец, спасибо!» — снова хотел я сказать шофёру, а дорога за окном как полетит назад! Жуть!
    С горы без тормозов съехали.
    В речку влетели — столб воды! — остановились. Заглох мотор. Завели его. Поехали вдоль реки.
    К полудню на строительство добрались. Вижу — наш пароход у берега.
    Вывалил шофёр куб. Высадил меня.
    В третий раз хотел я его благодарить, а он сам из кабины вылез, подошёл и говорит тихим голосом:
    — Спасибо… Спасибо, что не ругали. Чуть я вас из машины не вывернул. Ведь это, — говорит, — у меня первый рейс. Школу я, — говорит, на днях кончил.
    И улыбнулся.
    И тут я увидел, что он совсем молодой. Мальчишка. А лицо — в масле.
    — Ну, чего там, — говорю, — бывает. Конечно, не сразу научишься. Поездишь, и всё будет в порядке. Я думаю так!
    Пожал ему руку и пошёл к себе на судно.

Белёк


    Эту историю мне рассказал Мирошниченко — капитан ледокольного парохода «Ладога». Мы стояли в заливе Советская Гавань, и капитан, когда я приходил к нему, всякий раз крутил в каюте киноролик о тюленях, который он снял во время плавания.
    Белёк был нерпушонком — сыном жёлтой тюленихи-нерпы, белый-белый, пушистый, как заячья рукавичка. Только нос и глаза у него были чёрные.
    Плавал он плохо, и поэтому мать держала его в лёжке, на снегу, возле большой ледяной глыбы — тороса.
    Однажды мать отправилась в соседнюю полынью за рыбой. Белёк лежал и смотрел на мир круглыми, как бусины, глазами.
    Вдруг рядом с ним появилась тень.
    У матери Белька тени не было. Когда она ползла по снегу, то плотно прижималась к нему животом.
    Это приближалась беда.
    Бедой могли быть только медведи и люди. О них мать рассказывала столько, что Белёк отлично представлял их себе.
    На всякий случай он ткнулся носом в снег и замер.
    Всё тихо. Тогда он чуть-чуть повернул голову и покосил глазом.


    Рядом с ним стоял мохнатый четырёхногий зверь с длинной шеей и опущенной до льда мордой. Медведь!
    У Белька отчаянно заколотилось сердце и похолодели кончики ласт.
    Медведь не торопился. Поскрипывая снегом, он прошёлся около Белька, задел его лапой и грузно улёгся в снег.
    Нерпушонок лежал ни жив ни мёртв. И вдруг он понял: медведь ждёт его мать!
    Прошёл час. Впрочем, Белёк не знал, что такое час. Он даже не знал, что такое год, зима и лето. Ему было всего только две недели от роду.
    Послышался лёгкий шум.
    Ожидая увидеть мать, Белёк открыл глаза. Он даже раскрыл рот, чтобы издать предостерегающий крик, но так и обомлел. Прямо на него шёл второй медведь, ещё больше первого. Он шёл, размахивая головой из стороны в сторону. Из раскрытой пасти клочьями валилась на снег слюна. Громадные жёлтые лапы — хрум! хрум! — по очереди взлетали и падали в снег.
    Медведь подходил всё ближе и ближе… Вот он поднимает лапу и…
    Бах-тара-рах! — прогремело над самым ухом у Белька.
    Первый медведь, который лежал рядом с ним, как-то нелепо дёрнулся, подскочил и развалился на части. Из-под него выскочили два существа, каждое с двумя ногами и гладким безволосым лицом.
    «Люди!» — испуганно догадался Белёк.
    В руках у одного человека была длинная блестящая палка, второй держал у самого лица маленький чёрный ящик с выпуклым глазом. Этот глаз он наводил попеременно то на Белька, то на второго медведя.
    Первый человек поднял блестящую палку вверх.
    Из палки брызнул огонь и выскочил клуб серого дыма. Бах-тара-рах! второй раз загремело в воздухе.
    И тогда медведь, грозный медведь с жадно раскрытой пастью, заревел от испуга, повернулся и, высоко подбрасывая задние ноги, кинулся наутёк.
    Люди подошли к Бельку.
    Первый человек закинул блестящую палку за спину, взял нерпушонка на руки и, широко шагая, понёс его к полынье. Там, то и дело поднимая надо льдом усатую голову, беспокойно кружилась мать. В зубах её дрожала белая головастая рыбина.
    Не доходя нескольких шагов до полыньи, человек стал на одно колено и опустил Белька в снег.
    Нерпушонок, часто работая ластами и смешно вертя головой, пополз к воде.
    Прежде чем соскользнуть в полынью, Белёк оглянулся.
    Круглый глаз больше не смотрел на него. Люди стояли, подняв каждый одну руку вверх, и выкрикивали что-то прощальное и не злое.

КАК ДОСТАЛИ ЯКОРЬ

    В этих рассказах уже нет морских животных. Это рассказы о людях. В них есть война, приключения, пароходы и подъёмные краны. И всё-таки это рассказы не о войне, не о приключениях, не о пароходах и подъёмных кранах. Это рассказы о том, как работает человек.

Мартышкина бухта


    Белые[2] отступали.
    Они бежали.
    Они оставляли город. Маленький городок на берегу Мартыновой бухты.
    Их генерал — в папахе, шашка между колен — сидел в кабинете хозяина завода.
    Хозяин нервно ходил перед ним из угла в угол.
    — Вы подумайте, — говорил он, — сломаться в такой момент! Ведь был отличный буксир! А на заводе — ни рабочего. Разбежались! Не хотят...
    — Замолчите! — прервал его генерал. — Мне нет дела до того, что хотят ваши рабочие. Буксир к утру должен быть готов. Ведь там пустяки — какой-то котёл. У вас есть мастер по котлам?
    Хозяин замялся.
    — Н-не знаю. Выписал я одного. Из Мариуполя. Знаменитый спец. Но тоже — приехал, а на завод не идёт... Чего они ждут?
    — Красных. Красные завтра будут здесь. Берите моих солдат — греков, французов, русских, каких хотите, — тащите на завод рабочих и этого мастера... Боже, что за время!..
    Поздно ночью в дверь домика, где, остановился приезжий мастер, кто-то грохнул прикладом — бах!
    Выглянул мастер — у забора два солдата и офицер. Чёрный, горбоносый. Как жук. Сразу видно — иностранец.
    — Собирайся, пойдёшь на завод, на Мартышкину бухту,— сказал, коверкая слова, офицер. — Срочная работа есть.
    «Откуда они про меня узнали?» — подумал мастер. А вслух сказал:
    — Нечего мне там делать„
    — Чего или нечего, не тебе лучше знать. Марш шагом!
    Привели мастера на завод.
    А там уже полно рабочих. Кучками стоят... Никто не работает.
    На причале у буксира — генерал в белых перчатках. Рядом — хозяин.
    Подвели к ним мастера.
    — А-а, явился! — говорит хозяин.— Как раз к хорошей работе поспел. Видишь — испортился котёл. К утру надо починить. Гляди — не осрамись!
    Промолчал мастер.
    — Чего молчишь? Будешь работать?
    — Не буду.
    Как вспылит генерал.
    — Взять его! — кричит. — Под стражу. К стенке, если через час не одумается!
    Покраснел как клоп. Перчатку — с руки, пополам её — и куски в воду.

    Уволокли солдаты мастера. Заперли в сарай.
    То и дело подходят: «Ну как?» — спрашивают.
    Сидит мастер, голову руками обхватил. Жуткое дело. Сейчас к стенке поставят.
    Часу не прошло, вдруг говорит мастер тихим голосом:
    — Передайте генералу — согласен.
    Вот тебе и не буду! Привели его снова на буксир.
    Начал мастер возиться около котла. Тут, там молотком постучал. Трубки сменил. В приборе, что показывает давление пара. поковырялся.
    — Готово, — говорит, — Поднимайте пары. Полчаса — и всё в порядке.
    Какие полчаса?
    Разожгли котёл. Загудел он.
    Пар в машину рвётся. На приборе стрелка у красной черты дрожит.
    А в городе уже стреляют. Красная артиллерия до бухты достает. По причалу так и кроет.
    Бросились белые на буксир.
    Запустили машину. Подняли флаг. Отошли от берега.
    Генерал с хозяином — на мостике. Рядом горбоносый офицер. Показывает берегу кулак.
    — У-у, шайтан, Мартышкина бухта! — кричит.
    Стоит мастер на причале. Остальные рабочие — поодаль от него, кучкой. Исподлобья смотрят.
    Вышел буксир на середину бухты. Повернул в открытое море.
    — Ушли, гадюки! — говорит в сердцах один из рабочих.— Здорово получилось! Зря мы котёл портили!
    Сказал и поглядел на мастера.
    Ничего тот ему не ответил. Смотрит вслед буксиру. Губы сжал. Будто чего-то ждёт.
    В ту же минуту буксир дёрнулся, раскололся пополам, и в воздух взлетело белое облако пара — бум!


    Когда пар рассеялся, в бухте плавали только несколько досок да обрывки белого флага.
    Это взорвался котёл, проработав на врага ровно полчаса. Столько, сколько обещал мастер.

Человек из тайги


    Дремучая сибирская тайга. Скрипят в ней могучие кедры. Чавкает под ногами мох. Разные ходят по тайге звери. Разные люди: охотники, изыскатели, учёные. Хорошие люди...
    А бывает и так.
    Стоял на берегу моря, в тайге, посёлок. Вышел однажды из тайги человек. Оборванный, чёрный. Зарос — лица не видно. Один нос торчит.


    Сбежался народ.
    — Кто такой? Откуда?
    Человек отдышался, говорит:
    — Из города. Столяр. На охоту пошёл — заблудился. Две недели плутал...
    Милиционер Костя спрашивает:
    — А ружьё где?
    — Потерял. И ружьё, и сумку. Всё там осталось.
    — Документы есть?
    — Есть. Попорчены малость.
    Посмотрел Костя документы. Правильно. Столяр. Из города.
    Тут поселковый сторож Михеич откуда-то вывернулся.
    — Да как, — говорит, — тебе, Костя, не стыдно. Вон, — говорит,— его документы: человек еле на ногах держится.
    Идём, гражданин хороший, ко мне. Отдохнёшь. Аккурат через неделю пароход будет. Домой и отправим.
    Хмыкнул Костя, но отошёл.
    Стал таёжный человек у Михеича жить.
    Помылся. Постригся. Как все люди стал. Только молчаливый — ужас.
    Ходит — молчит. За столом — молчит. На берег пароход смотреть выйдет — молчит.
    Одни глаза из-под лохматых бровей светятся.
    Взад-вперёд ходит, места себе не найдёт.
    «Без дела томится! — решил Михеич. — Надо помочь».
    Вечером гость вернулся с реки — Михеич говорит:
    — Выручи. Ребятишкам соседским этажерку для книг надо. Мне недосуг. Может, возьмёшься? Инструмент в углу.
    Ничего не сказал гость. В угол ткнулся, доски со двора принёс и пошёл стругать.
    Два дня возился.  
    На третий день утром в окошко к милиционеру Косте кто-то — стук!
    Под окном Михеич.
    — Чего тебе?
    На Михеиче лица нет.
    — Кажись, — говорит, — я, Костя, промашку дал. Нехорошее дело. Человек-то — у меня — врёт! Сделал этажерку.Посмотрел я — никакой он не столяр. Обманул, вражий сын...


    — Ага! — говорит Костя.— Эх, ты, а ещё сторож! я про твоего жильца в город телеграмму дал. Вот-вот ответ будет. Ну, да раз так — пошли. Пистолет только возьму.
    Задержали таёжного гостя.
    И телеграмма пришла.
    Верно — никакой он не столяр. Жулик. Сбежал из тюрьмы. И документы украл.
    Человек соврал. А первая же вещь, сделанная его руками, сказала правду.

Самый лучший пароход


    Тимкин отец был матросом.
    Как-то Тимка спросил:
    — Пап, ты на каком пароходе сейчас плаваешь?
    Отец засмеялся:
    — На самом лучшем. Наш пароход самый большой, самый быстрый, с белой трубой и золочёной сиреной. Гудит — хоть уши затыкай: ту-уу-мб!.. Хочешь, приходи смотреть!
    На другой день Тимка отправился в порт. Самый лучший из кораблей он увидал сразу. Он стоял неподалёку — огромный, с белой трубой, двуногими мачтами и золотой сиреной. На носу прямыми буквами было написано: «ПЯТИЛЕТКА».
    На причале кучами лежали серые ушастые мешки. Три резиновые дорожки — транспортёры — бежали по роликам с берега на «Пятилетку».
    Грузчики хватали мешки и бросали их на транспортёры. Мешки ползли вверх по дорожкам, выше, выше и — кувырк! — летели в пароходное пузо — трюм.
    Из широченной пароходной трубы клубами валил серый дым. Один клуб опустился к земле и накрыл Тимку. «Апчхи!»
    Тимка подошёл к транспортёру.
    — Дяденька, а куда эти мешки? — спросил он.
    — В Индию! — буркнул грузчик. — Не мешай — отходить сейчас будет.
    Индию Тимка знал. Оттуда привозят слонов и кинокартины. Но отец в Индию не собирался. Как же так?
    Озадаченный Тимка сел в сторонке.
    Погрузку закончили.
    Заработали машины: бух-бу! бух-бу! Между «Пятилеткой» и причалом появилась полоска воды.
    — Папа! — крикнул в отчаянии Тимка.
    Подул ветер и развернул на мачте красный флаг.
    Но тут случилось неожиданное. Ветер дунул изо всех сил. Он налетел на пароход и с размаху упёрся в его широкий, как парус, борт. Пароход качнулся и навалился на причал. Заскрипело железо.
    Тимка сжался от страха. «Сейчас треснет!» — подумал он.
    Машины «Пятилетки» замолчали, но она продолжала ползти вдоль причала, растирая в пыль края бетонных плит.
    И вдруг из-за поворота гавани появился маленький чёрный пароходик с тонкой закопчённой трубой. На носу его стоял матрос в серой куртке.
    Пароходик подбежал к «Пятилетке», развернулся под самым её носом и, упираясь в высокий борт, начал отталкивать «Пятилетку» от берега.


    Выл ветер. Но пароходик не сдавался. Дрожа от натуги, он медленно поворачивал огромный корабль.
    Матрос в серой куртке изловчился и бросил на его палубу толстый тяжёлый канат.
    Тогда пароходик стал впереди «Пятилетки» и, натянув канат, потащил её из порта.
    Он шёл мимо других кораблей, и дым из их труб садился на его закопчённые, усталые бока.
    В море «Пятилетка» отцепила канат, заревела басом: «Благодарю-у-у!» и ушла.
    Пароходик, тоненько, по-мальчишечьи, свистнув, повернул назад.
    Когда он подошёл к причалу, Тимка ахнул: на носу пароходика стоял в серой куртке его отец...


Как достали якорь


    На причале Владивостокского порта стоял лейтенант и ждал посадки на теплоход. Лейтенант был совсем молодой. Он только что кончил училище и  ехал к себе в часть.
    Порт гудел.
    «Иду-у-у!» — предупреждал здоровенный пароходище, влезая в гавань.
    «Пить! Пить!» — свистел катер-водолей, предлагая судам пресную воду.
    «Гру-у…» — поднимал рукастый кран бадью с углем.
    «…жжу!» — высыпал её в трюм.
    Задрав голову, лейтенант смотрел, что делается на пароходе.
    — Торопятся!  — признёс позади него голос.
    Лейтенант обернулся. Позади него сидела на узлах полная женщина.
    — Землетрясение там, — сказала женщина. — Целый остров, говорят, затопило. Хлеб, лекарства везут.
    Лейтенант кивнул и снова стал смотреть на пароход.
    На пароходе  меняли якорь. Новый якорь лежал на причале, чёрный и блестящий.
    Подошёл по рельсам кран, зацепил якорь крюком и понёс его над причалом, над водой, к пароходу. Вдруг якорь сорвался и — бултых! — ухнул в воду.


    Все на причале зашумели.
    —Неужто задержится? — забеспокоилась женщина.
    Несколько портовых рабочих пригнали две лодки и стали шарить по дну баграми.
    Потом пришёл катер и с него спустился под воду водолаз в медном шлеме и тяжёлых свинцовых башмаках.
    В том  месте, где опустился водолаз, сразу забурлила вода: водолаз пускал пузыри и медленно шёл по дну.
    — Лёгкого надо, лёгкого! — закричали портовые рабочие.
    — Это какого лёгкого? — спросила женщина.
    — Мм... лёгкого! — сказал лейтенант. И тут он увидел, что в воде прямо на него плывёт огромная лягушка. Мелкие рыбёшки, как брызги, разлетались от неё в стороны.
    Лягушка подплыла к причалу, высунула голову из воды и посмотрела на лейтенанта. Тогда лейтенант понял, что это обыкновенный человек. Только на ногах у него ласты, а на лице резиновая маска с очками. Изо рта к баллончику на спине тянулись две трубки.
    — Что случилось? — спросил человек-лягушка, сдвинув на лоб маску.
    Рабочие наперебой стали объяснять ему, где упал якорь.
    Человек снова надел маску и нырнул.
    Это был подводный пловец, а не пешеход. Он двигался раз в пять быстрее первого водолаза. Тенью прошёл вдоль причала, нырнул в две-три ямины и, всплыв, замахал руками.
    —Якорь!
    Крановщик опустил на дно крюк, оба водолаза зацепили им якорь, и тот, роняя на причал капли воды и грязи, снова поплыл в воздухе к пароходу.


    Там якорь приклепали к тяжёлой цепи. Пароход взревел, закрутил винтами воду и ушёл в море.
    — Выходит, лёгкий-то — второй водолаз! — сказала женщина.
    Лейтенант кивнул. Он был танкистом и ему не обязательно было разбираться в водолазах. Но лейтенант должен знать всё.

Два радиста


    Служили на Охотском море два радиста. Один — на рыбачьем судне «Волна», второй — на грузовом пароходе «Пугачёв».
    Рано утром садился радист «Пугачёва» за чёрный металлический ящик с блестящими ручками — радиостанцию, включал её и начинал передачу. Он нажимал пальцами то сильнее, то слабее на медный рычажок — радиоключ, и в воздух летели то короткие, то длинные гудочки — точки и тире:
    «Пии-пи-пии-пи-пи!»
    И бывало, что радист «Волны» в это время надевал наушники, слышал сигналы и, привычно складывая их в буквы и слова, читал:
    — «П-е-р-е-д-а-ю д-л-я в-а-с п-о-г-о-д-у…»
    Потому что именно так радисты всего мира разговаривают друг с другом.
    — Куда идёте?
    — На Камчатку.
    — А мы на Сахалин.
    Вот и весь разговор.
    Но однажды случилась беда. Рыбачье судно наскочило в тумане на камни, пробило дно и стало тонуть.
    Матросы «Волны» бросились к насосам, но холодная вода всё равно заполняла судно.
    — Не успеваем откачивать воду, — сказал капитан. — Надо звать помощь.
    А радист был уже в своей рубке. «Пи-пи-пи-пии-пии-пии-пи-пи-пи…» — летели в воздух тревожные сигналы. Но на этот раз они были слабые-слабые. потому что в электрические батареи, от которых работает станция, уже попала вода.


    Никто не отвечал радисту.
    Волны бормотали уже у самой палубы.
    — Видно, помощь не вызвать! — сказал капитан.
    И вдруг радист услышал в наушниках знакомые сигналы. Это отвечал «Пугачёв». Никто на всём море не смог разобрать слабых сигналов «Волны», а радист «Пугачёва» разобрал. И тогда он стал повторять их, работая на своей сильной станции:
    «Пи-пи-пи... Всем! Всем! Всем!»
    Теперь по всему морю, на всех кораблях слышали громкие и ясные, звучавшие как команда, сигналы:
    — На помощь судну!
    Четыре парохода, три катера, два гидросамолёта свернули с пути и направились к «Волне».
    «Пугачёв» тоже спешил. Он обогнал другие корабли и пришёл к месту аварии.
    «Волны» уже не было видно. Над водой торчали только её мачты, на которых гроздьями висели люди.


    Рыбаков сняли. Когда они собрались на палубе парохода, радист «Пугачёва» спросил:
    — А кто же из вас радист? Наконец-то мы встретились!
    — Нет, — ответили рыбаки, — его уже забрал гидросамолёт. Последний час он работал по пояс в воде... Тут от него письмо. Не вам ли?
    И один из рыбаков протянул сложенный вдвое листок бумаги. На листке было торопливо нацарапано: «Моему лучшему другу...»
    И никакой фамилии. Потому что у радистов всего мира вместо фамилий короткие позывные сигналы: «Пии-пии...пии-пип!»

ЗЛОЙ УЗЕЛ

    А эти рассказы написаны как лесенка. На первой ступеньке — маленький смелый поступок, на последней — самый настоящий подвиг. Это рассказы о храбрости.

Девочка и рыба



    Шёл пароход из Америки домой, в Ленинград.
    Шёл и, встречаясь с кораблями, гудел в блестящую медную сирену:
    — У-у-у-у-у!
    В каюте, что под самым капитанским мостиком, ехала с отцом и матерью девочка. Звали её Нюся.
    Выйдет, бывало, на палубу, а палуба качается: вверх-вниз, вверх-вниз… Схватит девочка папу и маму за руки и ходит с ними.
    А чуть останется одна — прижмётся к стенке и ни с места.
    Отец позовёт:
    — Нюся, смотри, какие дельфины прыгают! Иди сюда!
    А она:
    — Я здесь постою.
    Мать скажет:
    — Нюся, какие чайки летают! Иди их хлебом кормить!
    А она:
    — Мне и тут хорошо.
    Боится одна шаг шагнуть. Ну что с такой трусихой делать?
    Посередине океана — целое море водорослей. Бурые, зелёные, лохматые. Вытащили матросы здоровенную охапку их. Тряхнули, оттуда на палубу — брык! — рыба.
    До чего безобразная: бурая, зелёная, в лохмотьях. Голова большая, курносая. Плавники — как маленькие кривые ручки.
    Налили матросы в ведро воды и пустили туда рыбу.
    Голова у неё тяжеленная, перетянула — тык рыба носом в дно! Ручками-плавниками толкнулась, подпрыгнула. Не удержалась — кувырк через голову! — и опять на дно.
    Матросы закричали:
    — Рыба-клоун, рыба-клоун!
    Пассажиры ахают:
    — Вот так рыба!
    А капитан слез с мостика и говорит:
    — Эта рыба, и верно, клоуном называется. Живёт она в водорослях. Запутается и плавает с ними: сама-то плавать почти не умеет. Вот и держится, чтобы не перевернуться. Посмотрели? Давайте выпускать.
    Нюся как закричит:
    — Я не посмотрела! Принесите сюда.
    Капитан оглянулся:
    — А! Это та девочка, которая боится отпустить папы-мамины руки? Понимаю: если она их выпустит, то перевернётся вниз головой, как эта рыба.
    Нюся обиделась и говорит:
    — А вот и не перевернусь.
    И выпустила руки.
    Все засмеялись, а матрос взял ведро и пошёл тихонько к борту.
    Нюся за ним. Показал матрос рыбу и — ш-ш-ш ух! — её с водой за борт.
    Стоит Нюся у перил, на море смотрит. В воде дельфины прыгают, над водой чайки летают.
    Шагать-то по палубе совсем не страшно! Видно, все её страхи вслед за рыбой-клоуном в море попрыгали.
    Захлопала Нюся в ладоши и побежала по пароходу. Одна.

Санька


    Декабрь на дворе, но в Приморье снега ещё нет..
    Берега стоят жёлтые, осенние. В мёрзлой траве — охапками чёрный осиновый лист.
    На воде уже лёд — забереги. Будто кто-то зелёной лентой обвёл синюю бухту.
    Над рыбацкими бараками хвостиками дымки.
    Собрались на улице ребята. Двое с ломами, один с лопатой, четверо налегке. Самый рослый из них — Сергей, самый маленький — Санька.


    — А у Андрюхи, — говорит Санька, с опаской оглядываясь по сторонам,— три собаки новые! Поймал где-то... В воскресенье опять шкуры на базар потащит.
    Ребята мрачнеют. Сторож Андрюха — живодёр и пьяница, ловит собак, убивает их и продаёт шкуры.
    — Пошли выпустим?
    — А лёд колоть?
    — После. Айда!
    У Сергея это получается так решительно, что все соглашаются.
    Спрятав ломы и лопату в канаве, ребята пробираются огородами к Андрюхиному сараю. Собаки, учуя их, рычат и кидаются на дверь.
    Сергей поднимает с земли камень и с размаху бьёт по засову.
    Дверь с громом распахивается настежь, Сергей летит на землю, собаки с лаем — через него.
    В ту же минуту из двери соседнего барака выскакивает Андрюха. Он в сером ватнике, без шапки; красное лицо всё в рыжей щетине.
    — Держи, прибью! — орёт он.
    Ребята бросаются врассыпную. Сергея как ветром поднимает с земли. Он перелетает через канавы, петляет между грядками. За ним зайцем скачет Санька.
    Мало-помалу Андрюха отстаёт.
    Только собравшись у причала, ребята приходят в себя.
    — Ох и напугал!
    — А как ты по засову — бах! ..
    Впрочем, надо работать. Приносят ломы и начинают окалывать у причала лёд.
    В этом году у школы свой причал и своя моторная лодка. Если не окалывать лёд, весной он свернёт столбы„
    Вдруг Сергей поднимает руку:
    — Стойте, а что это там такое?
    — Где?
    — Левее клуба!
    За клубом, и верно, на льду чёрное пятно.
    — Нерпа — тюлень! Заходи от воды, поймаем!
    Заметив людей, нерпа движется к воде. Ребята бросаются наперерез.
    Нерпа ковыляет на кривых ластах, вертя всем телом и вытягивая голову.
    Она не успевает добраться до воды, как мальчишки перерезают ей путь.
    Они с шумом наступают. Маленький Санька орёт громче всех:
    — А-а-а! Давай, давай!
    Нерпа, спотыкаясь и стуча по льду плоским хвостом, уходит от ребят. Её усатая собачья морда то поднимается, то падает. Чёрные бусины глаз налились кровью.
    Санька оглядывается. От посёлка к ним по льду бежит человек.
    На минуту кольцо ребят разрывается, и нерпа бросается в разрыв. До воды ей остаётся шага три.
    — Уйдёт!
    Санька срывает с себя пальто и, держа его на весу, прыгает нерпе на спину.
    Ударом хвоста она сбрасывает его, но запутывается головой в подкладке.
    Санька лягушкой отталкивается ото льда и плюхается снова на нерпу.
    — Зубами хватит!
    Шесть человек кучей наваливаются на Саньку.
    Придавленная нерпа перестаёт биться.
    — А ну, пусти! — раздаётся голос.
    Ребята так и замирают: к ним подбегает Андрюха. В руках у него колотушка — дубовая палка, которой добивают крупную рыбу.
    — Шкура-то, шкура,— захлёбывается он от радости.— А ну, прочь!
    Ребята по одному слезают с нерпы и отходят в сторону.
    — Вставай, примёрзнешь! — говорит, обращаясь к Саньке, Андрюха.
    Санька медленно поднимается и стягивает с нерпы пальто.
    Прижимаясь ко льду, как побитая собака, она сразу же тянется к воде.
    Андрюха заносит двумя руками палку над головой.
    — Не тронь! — вдруг говорит Санька и, шагнув, загораживает собой нерпу. — Отойди!
    Андрюха не сразу понимает, в чём дело.
    — Ты что? — глухо сипит он. Лицо его дочерна наливается кровью. Он пробует отшвырнуть Саньку, но тот упирается изо всех сил.
    Тем временем нерпа уже подползла к краю льда. Она свешивается головой вниз и без всплеска уходит под воду.
    Андрюха со злостью размахивается, намереваясь ударить мальчишку... но поздно. Ребята уже сгрудились вокруг Саньки, и перед сторожем стоит живая стена. Сергей ловит Андрюху на лету за руку.
    Андрюха вырывает её. Он зло сплёвывает и, волоча колотушку по льду, медленно бредёт обратно к берегу.
    Сергей тяжело переводит дыхание.
    — Надень, замёрзнешь! — тихо говорит он, обращаясь к Саньке, и набрасывает на его плечи пальто, всё в инее.— Пошли, что ли?
    Ребята направляются назад, к причалу.

Испытание


    Пошли однажды матросы с крейсера купаться.
    День хороший — солнечный. Шагают матросы по дороге. Трое впереди, четвёртый — Сёмчик — сзади.
    Кончилась дорога. Вот и тропинка к морю. Скалы. Вода.
    — А ну, Сёмчик, покажи, как у вас на Волге ныряют!
    Сёмчик всего неделю на крейсере. Разделся, с камня— ногами вперёд — бултых! Вынырнул, воздух ртом ловит солёной воды с полведра хватил!
    — Эх, ты, карась! Смотри, как нужно!
    Залезли матросы на скалу, пошептались о чём-то и щучкой один за другим — прыг, прыг, прыг!
    Только вода закипела.
    Разошлись по воде круги, погасли. Минута, вторая... Нет матросов. Пропали все трое.
    Сидит Сёмчик, глаза вытаращил, от волнения, как гусь, весь пупырышками покрылся.
    «Куда же они делись?»
    Тут вода раздвинулась и из воды полезла голова: здоровенная — целый пароход, — горбатая, с маленькими глазками.


    — Батюшки! — ахнул Сёмчик. Вскочил — и бежать. Шагов двадцать отбежал — остановился.
    А как же товарищи?
    На том месте, где была голова, уже чёрная спина плавником воду режет. Р-раз — и исчезла.
    Идёт Сёмчик назад к воде, ноги подкашиваются. Сел на камень, обхватил руками голову.
    — Захлебнулись ребята... Надо вытаскивать! .. А там этакое страшилище.
    Делать нечего — надо лезть. Спустил одну ногу в воду. Спустил вторую.
    Только влез по пузо, слышит — позади камешек щёлкнул. Оглянулся — матросы! Все трое из-за скалы выходят.
    Обрадовался Сёмчик. Кинулся к ним.
    — Как же это вы, — спрашивает, — со дна вылезли?
    — С какого дна? — отвечают. — Мы за скалой были. По-смотреть на тебя хотели: полезешь спасать или нет. Испугался?
    — Ага, — говорит Сёмчик. — Здорово испугался. Тут без вас такое приплыло. Чёрное и переворачивается!
    — А-а, — говорят матросы, — это кит играл. Полезли?
    Полезли на скалу. И Сёмчик за ними.
    Срывается, а лезет. Ведь неизвестно ещё, какой из него моряк получится

Злой узел


    Нехитрое дело — связать узел.
    А есть люди, для которых хорошо завязать узлом верёвку или канат бывает важнее всего на свете.
    Это матросы.
    Дело было в Баку. В городе, где много моря и ветра. Только море — не море, а вода пополам с нефтью, и ветер — не ветер, а летучий песок с камнями.
    Потому и люди там крепкие: смолёные, хлёстанные.
    Служил в Баку на барже матрос. Звали его Гуссейн.
    В барже возили нефть.
    Нальют её, бывало, по самую горловину. Подойдёт буксир.
    — Эй, лови!
    Шлёп на баржу толстенный канат с петлёй на конце.
    Гуссейн подхватит его и тащит к железной тумбе — кнехту. Набросит на кнехт, затянет узлом.
    — Пошёл!
    Запыхтит буксир, забурлит винтом и потянет баржу вон из порта...


    Узлов Гуссейн знал множество.
    Были у него узлы послушные: свернул, дёрнул — и готово.
    Были упрямые: семь потов сойдёт, пока завяжешь.
    Были хитрые: год сиди — не распутаешь.
    И был один — самый лучший, который Гуссейн почему-то вязал очень редко.
    Раз поздно вечером, в ноябре, шёл Гуссейн по городской улице и видит: в окнах, обращённых к порту, мерцают красные огненные зубчики. Больше, больше, и вот уже на всех стёклах заплясали молчаливые красные человечки.
    В порту начинался пожар.
    Когда Гуссейн прибежал туда, на причалах было светло, как днём.
    Горела баржа с нефтью. Только не Гуссейнова, а та, что рядом.
    Огонь бил из неё, как из громадного примуса.
    Пожарники ничего не могли поделать.
    — Убрать её, убрать! — кричали люди. — Сейчас взорвётся!
    Подошёл большой горбатый буксир. С него на баржу бросили канат.
    Теперь главное — его привязать.
    Двое смельчаков влезли на баржу; задыхаясь от дыма, они набросили тугой пружинистый канат на тумбу и спрыгнули на берег.
    Буксир потянул. Петля на конце лопнула, и канат змеёй сбежал с тумбы.
    Тогда крепить его полезли трое.
    Молча следили за ними люди.
    Вот канат снова на тумбе. Вот он завёрнут узлом. Буксир дёрнул. Канат соскочил и плюхнулся в воду.
    Больше охотников не находилось.
    И тогда какой-то человек вылил на себя ведро воды и взбежал на баржу по сходне.
    От него сразу же повалил пар.
    Человек на лету поймал брошенный с буксира мокрый канат и, присев на корточки, начал вязать его за тумбу.
    От жары куртка на нём сразу высохла и надулась пузырём... Петля… Ещё петля… чуть-чуть потуже...
    — Готово!
    Он махнул рукой, бросился назад к сходне и, не добежав до неё, упал.
    Обожжённого, его вынесли на берег.
    Это был Гуссейн.
    Буксир натянул канат, и баржа стала медленно поворачиваться носом к морю.
    Вот её корма задела причал — трах! — канат дёрнулся и упал в воду.
    Неужели узел не выдержал?
    Нет! Канат вырвался из воды и снова натянулся как струна. Баржа, освещая красным светом гавань, пошла к выходу.


    В море буксир обрубил канат.
    Не успел он отойти и на пятьсот шагов, как баржа взорвалась. Жёлтый огненный гриб вырос над водой.
    Когда он погас, баржи не было...
    Гуссейн целый месяц пролежал в больнице.
    Спина и грудь его были покрыты волдырями, а пальцы были все в ранах. Тяжёлый канат, когда он вязал его, в кровь разодрал руки...
    Вот каким оказался самый лучший узел Гуссейна — крепким, безотказным.
    Но это был злой узел.

Капитан «Доротеи»


    Капитан Минаев был угрюмый старик.
    Другим капитанам везло. Они служили на сверкающих краской и медью паровых гигантах, командовали дизель-электроходами, пересекали ледяные просторы Арктики.
    Минаев всю жизнь проплавал на старом маленьком пароходике со смешным названием «Доротея».


    Пароходик ходил по заливу между Ленинградом и Кронштадтом и был кривоносый, с тонкой, как макаронина, трубой.
    А теперь шла война. Это она вытащила старый пароход из залива, заставила пройти всё море и нынче гнала обратно в Ленинград.
    Корабли отступали. Они шли, как усталые солдаты, цепочкой, один за другим.
    Самым большим среди кораблей был «Восток». Он вёз раненых. В его каютах и трюмах одна на другой стояли зелёные больничные койки, а во весь борт — от воды до палубы — тревожно алел санитарный крест.
    Самой маленькой была «Доротея». Гружённая фанерой, мукой и пробкой, она шла неподалёку от плавучего госпиталя, то и дело отставая от него.
    — Эй, на пробковой фабрике! Мукомолы! — кричал с мостика капитан «Востока». — Плетётесь как черепаха. Взять на буксир?
    — Обойдёмся! — бурчал обиженный Минаев и в который раз принимался ругать механика и кочегаров.
    Он понимал: для парохода и для него этот рейс был последним. В Ленинграде «Доротею» ждал причал для идущих на слом кораблей, а его больница. Сердце капитана уже никуда не годилось.
    «Для этой войны мы оба слишком стары! — часто думал он. — И «Доротея», и я… Тяжело: одни мины чего стоят!»
    Да, хуже всего были мины.
    Фашистские самолёты забросали ими всё море. Мины лежали на дне молчаливые чёрно-зелёные снаряды.
    Внутри их прятались магнитные стрелки. Стоило железной громаде парохода пройти над миной, как стрелка поворачивалась, включала ток и оглушительный взрыв раскалывал воду. Чем тяжелее был корабль или чем больше железа было в его трюмах, тем скорее взлетал он на воздух.
    Маленькой, лёгкой «Доротее» мины были не особенно страшны.
    «Ох, если этот наскочит!» — думал Минаев, поглядывая на огромный «Восток».
    Вдоль борта плавучего госпиталя стеной стояли фигурки в белых халатах. Когда «Доротея» подходила поближе, над палубой поднимался целый лес рук. Раненые считали маленький корабль своим товарищем: ему тоже приходилось туго.
    Когда корабли пришли в Таллин, «Восток» и «Доротея» стали рядом.
    Капитаны встретились на причале.
    — Не сердись, Минаич, — сказал капитан «Востока». — Про пробковую фабрику и мукомолов это я так — шутя. А вот машина у тебя тянет плохо. Дойдёшь ли?
    — Дойду… Тебе тоже достаётся. Если будут самолёты, ты как?
    — От бомб? Отверну.
    — А мины?
    На этот вопрос капитан «Востока» ничего не ответил. Действительно, если пароход начнёт тонуть, как спасти тысячу раненых, половина из которых не может ни ходить, ни плавать?
    В глубокой задумчивости Минаев простился с ним.
    А через час на «Доротее» закипела работа. Из трюмов тюками выбрасывали пробку, выгружали муку и фанеру. Вместо них грузили железные болванки, рельсы, колёса, сыпали ящиками гвозди. На палубу рядами укладывали якорные цепи.
    Когда погрузка закончилась, Минаев собрал команду.
    — Ночью «Доротея» пойдёт впереди «Востока», — медленно начал он. Сегодня, как никогда, у него болело сердце. — Если на пути попадётся мина, нам конец: слишком много на корабле железа. Но мина достанется нам, а не ему, — капитан ткнул пальцем в сторону плавучего госпиталя. — Кто хочет идти в рейс — два шага вперёд!
    В строю стояло четырнадцать человек. Одиннадцать шагнули вперёд, трое остались на месте. Собрав вещи, они ушли.
    Когда караван вышел в море, «Доротея» стала впереди «Востока» и, густо дымя трубой-макарониной, начала прокладывать ему путь.
    Она шла, тяжело осев под грузом железа в воду. Чуткие магнитные стрелки, которые раньше не замечали её приближения, теперь уже издалека начинали покачиваться на тонких осях.
    Но «Доротее» везло. Она то проходила в стороне, то между минами, и следом за нею уверенно двигался огромный «Восток».
    Минаев не уходил с мостика. Никто из команды не спал.
    Дважды гул отдалённых взрывов долетал до них. Погибли два парохода, но «Восток» уцелел.
    Кончилась ночь.
    Оранжевое солнце поднялось над горизонтом. По носу кораблей встал из воды синий берег. Это был Кронштадт. За ним уже дымили трубы Ленинграда.
    — Вот и всё! — устало проговорил Минаев и прислонился к стене рубки, держась рукой за сердце.
    Вдруг страшный удар потряс «Доротею». Мина пришлась как раз на пути судна. Чёрный столб воды взметнулся над его палубой. «Доротея» провалилась под воду. Громадный пузырь воздуха из её трюмов с шумом вырвался на поверхность.
    Не спасся никто.
    «Восток» прошёл прямо через пятно, которое расплывалось на месте взрыва.


    Белые фигурки раненых стояли вдоль борта. Люди молчали.
    Огромный корабль, не меняя хода, уносил их всё дальше и дальше от того места, где закончился последний рейс «Доротеи» и её старого капитана.

О Ч Е Н Ь     М А Л Е Н Ь К И Е    П О В Е С Т И

Рис. Ю. Смольникова

РАЗНОЦВЕТНОЕ МОРЕ

    Это рассказ о море. Только не о том, которое видно с берега. То море всегда одного цвета: голубое или синее в хорошую погоду, чёрное в шторм. Моё море разноцветное: жёлтое, зелёное, розовое, фиолетовое. Это море, каким его видят рыбы и люди, которые умеют плавать под водой, как рыбы.






МОЙ КОСТЮМ
    Для того чтобы опуститься под воду, я надеваю своё нехитрое водолазное снаряжение и вооружаюсь.
    Снаряжение — ласты да маска. Оружие — гарпунное ружьё или фотоаппарат.
    Чтобы дышать, засовываю в рот изогнутую трубку, а свободный её конец укрепляю за ухом.
    Вперевалку, как утка, шлёпаю по берегу и, хрипя, продуваю трубку: хр-р-р! хр-р-р!
    В воде отражается одноглазое существо с лягушачьими лапами: хр-р-р!
УЧУСЬ ПЛАВАТЬ
    Этим летом я жил под Севастополем.
    Там и начались мои подводные путешествия.
    «Только бы залезть под воду, — думал я. — Сразу же насмотрюсь интересных вещей!»
    Однако получилось совсем не так.
    Ранним утром я пришёл на берег. Сел на камень. Надел ласты, маску.
    «Чур, — говорю себе, — всё-всё под водой примечать! До последней рыбёшки!»
    Слез ногами вперёд, лёг на воду и… захлебнулся.
    Тьфу! Полная трубка воды!..
    Пришлось учиться самому простому на свете — как дышать.
    Стал вспоминать: кто в море дышит воздухом? Кит! У него дыхательное отверстие на макушке, выше глаз. Значит, учиться надо у него.
    Учился, учился — выучился дышать по-китячьи.
    Плыву у самого берега. Лицо — под водой, трубка — снаружи. Наберу полные лёгкие воздуха и нырну. Вынырну, воду из трубки выпущу фонтанчиком и снова плыву. Дно видно отлично!
    Ну вот, теперь можно уходить прочь от берега.
    Зашлёпал ластами по воде, а сам еле-еле вперёд двигаюсь.
    Э-э! И тут непорядок. И этому надо учиться.
    Пришлось снова вспоминать. У кого на ногах ласты? У тюленя. Как он ими шевелит? Как рыба хвостом.
    Поплывём по-тюленьи!
    Вытянул ноги и давай часто-часто перебирать ими. Ласты стали извиваться, и я поплыл.
    Плыву, только вода по спине журчит.
    Вот теперь быстро. Вот теперь можно плыть на глубину. Можно всё примечать.
ОГОНЁК
    И тут действительно передо мной открылся новый мир.
    Жёлтые и зелёные скалы всплывали из фиолетовой толщи воды, двигались прямо на меня.
    Бурые, зелёные, красновато-серые водоросли лесами вставали со дна. Солнечная пыль беззвучно сыпалась на них.
    Как тихо! Всё словно замерло в молчании, только я один толок воду да пускал пузыри через трубку: буль-буль-буль!
    Удивительное дело: дно было мёртвым. Нигде ни рачка, ни рыбёшки.
    «Видно, ещё не добрался я до настоящего подводного мира. Надо плыть дальше».
    Уже и ноги начали с непривычки уставать, а вокруг всё по-прежнему пустынно.
    Мне вспомнились путеводные огоньки, которые в сказках приводили путешественников в необыкновенные страны. Вот бы мне такой огонёк!
    И только так подумал — впереди действительно мелькнул красный огонёк. Трепетный, радостный. Откуда он здесь?
    Я поплыл к нему, ещё сильнее размахивая ногами и руками. Огонёк шевельнулся и стал уходить.
    Я — за ним. Он — от меня.
    Может быть, это и есть мой путеводный огонёк? Только как же он горит под водой?
    Мы двигались вверх по береговому склону, и казалось, что я вот-вот догоню его.
    Но нет, он свернул в сторону и пропал в куче камней.
    Ухватившись за них, я повис вниз головой и стал искать огонёк глазами.
    Прошло полминуты, минута… Всё было тихо. Замер и я.
    И вдруг что-то красное мелькнуло между камнями, а затем оттуда прямо на меня выплыла рыбка.
    Она была такая яркая, что я даже прищурил глаза. Настоящий огонь! Только голова у рыбки чёрная-пречёрная… Ба, да ведь это морская собачка! Старая знакомая!
    Я хорошо знал этих проворных рыбок, но такой красивой никогда ещё не видел.
    Я протянул руку. Собачка отскочила назад и искрой погасла в камнях.
    Ушла. Опять один.
    Я посмотрел вокруг.
    Вот так чудо!
    Дно преобразилось. Стайками сновали серебристые кефальки. Из травы выплывали один за другим прозрачные рачки-креветки. Полосатый краб, близоруко пуча глаза, лез через камень.
    Что значит минута тишины! Выходит, это я сам распугал всех подводных жителей.
    Вытянув руки и едва шевеля ластами, я медленно двинулся вперёд.
    Теперь я плыл без шума.
    Вокруг волновалась беспокойная, кипучая жизнь.
    Плавали, ползали, преследовали друг друга, гибли и побеждали хвостатые, ногастые, пучеглазые и слепые обитатели морского дна.
    Это был настоящий подводный мир, тот самый, куда я так стремился попасть.
    Но в этот мир я пришёл не сам. Меня привёл туда путеводный огонёк маленькая кроваво-красная рыбка-собачка.
КУЧКА МУСОРА
    Я учился фотографировать под водой.
    Аппарат был в чехле, но вода часто попадала внутрь и портила плёнку.
    Однако я не унывал.
    Особенно мне хотелось сделать цветную фотографию одной из самых ярких черноморских рыб — зеленушки-рулены.
    Это долго не удавалось.
    Зеленушки всё попадались мелкие, невзрачные. Если и показывалась крупная, то она тотчас же уходила на глубину, в полумрак.
    Как-то я плыл мимо одинокого мохнатого валуна.
    Камень весь оброс зелёными лопушками морского салата — ульвы. Около камня белела песчаная осыпка.
    Вдруг я заметил на песке груду осколков. Это были остатки мидий.
    Раковина мидии похожа на большое чёрное семечко. Поэтому груда осколков напоминала кучку мусора, которую оставил после себя любитель подсолнухов.
    Некоторые обломки раковин были совсем свежие. В них ещё курилась дымком жёлтая кровь моллюска.
    Кто намусорил на дне?
    Притаившись за камнем, я стал наблюдать.
    Некоторое время всё было спокойно.
    Потом из-за мохнатого куста осторожно выглянула длинная рыбья морда.
    Я не шевелился.
    Осмелев, рыба вышла.
    Это была великолепная рулена. Жёлто-зелёная, с малиновыми и голубыми полосами.
    Она повернулась ко мне боком и, тыча мордой в чащу ульвы, стала что-то выискивать.
    Найдя, она ухватила это что-то губами и, мотнув головой, отломила от камня.


    Затем отплыла назад. И тут стало видно, что во рту у неё чернеет продолговатая раковина.
    Рулена сжала челюсти — крак! — раковина разломилась.
    Затем началось непонятное. Рыба выплюнула мидию. Медленно кружась, та пошла на дно.
    Лёгкое тело моллюска тонуло медленнее, а осколки раковины — быстрее.
    Рулена подхватила мидию. Ещё раз укусила — крак! — и снова выплюнула.
    Это она повторяла до тех пор, пока на теле моллюска не осталось ни одного кусочка раковины.
    Тогда рулена съела добычу.
    Я присмотрелся. Зелёный горб камня был весь покрыт мидиями.
    Так вот откуда на дне мусор!
    Как всё просто.


    Рулена стояла ко мне боком, хорошо освещённая солнцем.
    Я поднял камеру и щёлкнул затвором.
КТО ПРЯЧЕТСЯ ЛУЧШЕ ВСЕХ
    Морские жители — известные хитрецы.
    Мне всегда нравилось, как ловко они прячутся. Но кто же прячется лучше всех?
    Вот однажды я и решил это узнать.
    Поплыл. Дно подо мной было скалистое. Один за другим проходили камни — чёрные, ноздреватые. К ним кое-где прилепились водоросли.
    Плыву, присматриваюсь.
    Э, а это чьи глаза там сверкнули?
    Ткнул ногой в камни, а оттуда как выскочит мордастый ёрш-скорпена!
    Весь в бурых шишечках. Страшный, как чёрт! Как будто его самого из этих щербатых камней слепили.
    Заскочил ёрш в кучу камней, прижался к ним и снова стал невидим.
    Хорошо прячется!
    Кручусь я у этой кучи — снова хочу ерша разглядеть.
    На камнях веточки водорослей. Камни — чёрные, с зелёными пятнами, веточки — жёлтые.
    Вижу — шевельнулась одна веточка. Прыг! — на новое место перескочила.
    Это ещё что за диво?
    Подплыл ближе. Никакого дива. Веточка-то не простая, а живая. Растёт не на камне, а на лбу у маленькой рыбки-собачки.
    Рыбка — зелёная, пятнистая; веточка — жёлтая.
    Легла рыбка на дно. Сама замерла и веточкой перестала шевелить. Поди её сыщи!
    «Вот так штука! — думаю. — Эта ещё лучше ерша прячется!»
    Вспомнил я её родственницу — кроваво-красную собачку, которая меня научила, как вести себя под водой, — и тихонько поплыл дальше.
    Приплыл на отмель.
    Песок здесь радостный: жёлтый, лучистый.
    Знаю — рыб должно быть много, а никого не вижу.
    «Тут, — говорю себе, — наверно, самые главные хитрецы живут!»
    Вдруг смотрю — из песка рыбья спина торчит. Вдоль спины тёмная полоска.
    «Эх, ты, — думаю, — шляпа! Закопаться не сумела. Вот я тебя за это поймаю!»
    Подплыл и рыбку рукой поперёк спины — цоп!
    «Ай-ай-ай!» Чуть не захлебнулся: рыбка шипастый плавник подняла и меня шипом как кольнёт!
    Я скорей наверх — и к берегу.
    Вылез — давай ранку сосать.
    Вот тебе и шляпа! Вот тебе и не закопалась!
    Выдавил из ранки кровь. Прижёг ранку спичкой. А к вечеру рука всё равно опухла. Болела долго и зажила только к концу недели.
    Когда я рассказал об этом случае знакомым рыбакам, они испугались.
    — Да знаешь ли, — говорят, — что от этой рыбки ты мог умереть? Это же змейка, морской дракон. С ней не шути! Счастье твоё, что обошлось…
    Так и я не нашёл, кто в море лучше всех прячется.
    А вот кто хуже всех — нашёл. Тот, кому можно и вовсе не прятаться.
ВОТ ТАК ШТУКА
    Когда я научился совсем прилично плавать под водой, то решил, что пора приступать к охоте.
    Ружьё у меня было самодельное. Оно стреляло маленьким гарпунчиком. На шнуре.
    Но охотиться — значит, заплывать далеко от берега.
    И прежде чем отважиться на это, я спросил у приятелей:
    — А акул в Чёрном море нет?
    — Как же, — говорят, — есть! Катранами называются. Их тут видимо-невидимо.
    Вот так штука!
    Я много читал про акул и легко представил себе такую картину: вот один катран подплывает ко мне сзади, переворачивается на бок и — хрусь! перекусывает меня пополам.
    Брр-р-р! Может быть, и не охотиться?
    Долго думал и наконец решился. А, была не была! Авось не съедят!
    И пошёл в море.
    Больше всего мне хотелось застрелить морского петуха — триглу, большую красно-бурую рыбу с огромными тёмно-синими грудными плавниками.
    Однако под водой меня ждало разочарование.
    Во-первых, плавать с ружьём оказалось не так-то просто. Оно занимало руки, мешало нырять и делать повороты.
    Во-вторых, найти морского петуха было очень и очень трудно.
    Прямо ко мне подплывали чёрные рыбки с раздвоенными хвостиками — ласточки.
    Из водорослей то и дело показывались пёстрые зеленушки.
    Головастые ерши не мигая смотрели из-под камней.
    Все, казалось, говорили: ну, стреляй! Но я выдерживал характер и не стрелял.
    Дважды пришлось вылезать из воды, чтобы согреться. Наконец повезло.
    Я только отплыл от берега, как заметил на песчаной осыпке под фиолетовой тенистой скалой характерный силуэт рыбы с широкими, как веер, плавниками и большой головой.
    Это был петух.
    Распуская и свёртывая плавники, он переходил с места на место, роясь в песке.
    Я стал подплывать.
    Медленно-медленно поднимаю к глазам ружьё, навожу прицел на пятнистый рыбий бок… Ближе… ближе…
    Ш-ш-ш-шу! — сорвался гарпун.
    Он надвое рассёк левый плавник триглы и, дрогнув, вонзился в песок.
    Рыба метнулась вбок и, размахивая обрывками плавника, скрылась за скалой.
    Какая досада!
    Перезарядив ружьё, я вплавь обошёл скалу. Ничего.
    Покараулил у осыпки. Безрезультатно.
    На этом охоту пришлось кончить.
    Уже возвращаясь к берегу, я заметил на глубине небольшую серебристо-серую рыбу с острым собачьим рыльцем и хвостовым плавником в виде полумесяца.
    Выстрел оказался удачным. Положив рыбу в мешок, я вернулся в город.
    — Ну, как дела? — спросили меня приятели. — О, да ты совсем молодец! Гляди-ка, акулу привёз. Ничего катранчик — полметра будет!
    Я смотрел на серую рыбу и не верил своим глазам.
    Так вот какая она — черноморская акула!
    А я-то боялся.
СКУЧНОЕ МЕСТО
    Идти на песочную отмель, что левее входа в бухту, друзья мне не советовали.
    — Что там для охотника интересного? — говорили они. — Скучнейшее место: подводная пустыня.
    Но я взял ружьё и всё же пошёл.
    Залез в воду.
    Кругом и верно пустыня: один песок — жёлтый, гладкий. Так на солнце и блестит.
    Никто не пробежит, не проплывёт. Тихо льются сверху зелёные солнечные лучи. Навстречу им снизу поднимается отражённый песчинками свет.
    Солнца много, а плыть прохладно. Брр-р-р!..
    То ли дело плыть над тёмными водорослями. Там дно нагретое, тёплое.
    Но где же здешние жители? Никого не видно. Действительно скучное место.
    Плавал я, плавал, плюнул с досады и собрался кончать охоту. Так бы и ушёл. Но тут, чувствую, соскочил у ласта запяточный ремень.
    Набрав воздуха, я скорчился и повис в воде, поправляя ремень.
    Тогда-то и появился первый песочный житель.
    Это была маленькая рыбка светло-жёлтого цвета — ошибень. Она, как ниточка, извивалась по дну.
    Вот рыбка всплыла и повисла над песком, быстро вертя хвостиком.
    И тут произошло неожиданное.
    Песок, над которым висел ошибень, вспучился и разлетелся во все стороны. Из песка выскочила плоская, похожая на коричневую тарелку рыба и — цоп! — схватила малька.
    «Камбала!» — узнал я её…
    Камбала, проглотив малька, опустилась на дно и, перебирая плавниками, стала забрасывать себя песком.
    Скоро у неё остались снаружи одни глаза.
    Я лёг на воду, раскинув руки, и стал наблюдать, что будет дальше.
    Камбале это не понравилось. Она медленно привсплыла, как подводная лодка, и с песком на спине осторожно двинулась прочь.
    «Ох и лентяйка! Не хочешь снова закапываться, со своим песком поплыла… Ну погоди — стреляю!» — решил я, взвёл ружьё и нырнул.
    Роняя со спины комочки песка, пучеглазая рыбина метнулась вправо, влево, с размаху ударилась о дно, подняла облако жёлтой мути… и пропала.
    Когда муть осела, камбалы не было видно. Она или успела закопаться в песок, или удрала под прикрытием этой «дымовой завесы».
    Я вернулся домой.
    — Ничего не принёс? — спросили меня друзья. — Правда, скучное место?
    — Ага, — отвечаю. — Ничего не принёс.
    Вспомнил, как удирала груженная песком камбала, и улыбнулся:
    «А что, если туда пойти ещё раз? Только не с ружьём, а с фотоаппаратом… Конечно, надо. Завтра же и пойду! Непременно!»
    Вот тебе и скучное место!
БЕРЕГИСЬ!
    Я гнался за стаей лобанов — стаей крупной кефали.
    Лёгкие, как тени, рыбы скользили у самого дна и при малейшей попытке приблизиться к ним уходили на глубину в открытое море.
    И вдруг мне повезло.
    От стаи отделился большой голубой лобан и пошёл, ощипывая на ходу водоросли, в сторону берега.


    Я поплыл за ним.
    Рыба зашла в расселину между двумя длинными камнями и остановилась.
    Набрав воздуха, я нырнул. Придерживаясь рукой за жёсткие стебли рыжих водорослей, приблизился к расселине и, приподняв голову, выглянул из-за камней.
    Лобан был метрах в трёх.
    Осторожно подняв ружьё, я старался поймать на прицел серый бок рыбы.
    Есть!
    Гарпун, звякнув, метнулся вперёд. За ним устремился шнур.
    Едва задев рыбу, гарпун пролетел ещё с полметра и с размаху ударился о камень. Дзынь!
    Лобан моментально исчез.
    На дно белыми петлями бессильно опускался шнур.
    Всплыв, я начал торопливо наматывать его на руку. Так и есть: гарпун — единственный гарпун — был повреждён. Из трёх зубьев наконечника сохранинился лишь один.
    Конец охоте.
    Перезарядив ружьё, я снова опустил голову в воду.
    Верите ли, лобан никуда не ушёл! Он медленно кружил на старом месте, словно желая выяснить, что случилось.
    Я прицелился во второй раз. Лобан пошёл прочь. Он плыл между камней, всё ускоряя ход.
    Кругом светлело — глубина уменьшалась.
    Лобан скоро устал, и расстояние до него сократилось. Камни, между которыми он плыл, поднялись и стали сближаться. Мы очутились в скалистом коридоре.