Скачать fb2
Тайна музейного экспоната

Тайна музейного экспоната

Аннотация

    Страшные вещи творятся в спальном вагоне скорого поезда… Зачем офицер отдела ФСБ по борьбе с наркотиками старательно изображает из себя крутого «братка»? Куда загадочным образом исчез один из братьев-спортсменов, которые едут в одном из купе? Какой секрет хранят не вступающие ни с кем в контакт крупный босс и его секретарь? Груня и ее друзья понимают, что все это неспроста. Скорее всего, в их вагоне едет самый настоящий преступник…


Алексей Биргер Тайна музейного экспоната


Глава I
В ПУТЫ

    — Ух ты, какой кайф! — блаженно вздохнул Мишка, несколько раз щелкнув выключателем ночника над изголовьем койки и полюбовавшись, как загорается и гаснет приятный желтоватый свет, а потом попрыгав на заранее застланной — как положено в вагонах СВ — и пахнущей чистым бельем койке. — И, главное, успели!
    Да, четверо друзей успели — вот что самое главное. Успели на поезд, который должен был промчать их больше, чем через полстраны, до самого Санкт-Петербурга, где…
    Но здесь следует объяснить, почему они, ребята из заводского предместья крупного промышленного города, оказались «на халяву» в роскошном купе фирменного скорого поезда и зачем они ехали в Санкт-Петербург.
    Как я сказал, было их четверо. Двое мальчишек — Витька и Мишка и две девчонки, сестры-близняшки Груня и Полина. Этим «кайфом», по определению Мишки — то есть, переводя на нормальный язык, этим замечательным путешествием — друзья были обязаны Груне и ее таланту художницы. Груня рисовала просто великолепно — и, главное, ее рисунки всегда получались очень живые, это были не аккуратно выполненные раскраски, пусть и ловко сделанные, а задорные и веселые сюжеты. Люди и звери на них двигались, бежали, отдыхали, грустили или веселились. Чашки так звонко круглили бока, что верилось, будто в них налит самый вкусный на свете чай, сок или «Несквик», и даже скатерть, на которой стояли чашки, морщилась или разглаживалась так, что сразу можно было сказать, с каким характером эта скатерть — с покладистым или со вздорным. Если Груня рисовала петуха, то это был всем петухам петух — с роскошным огненным гребнем, пышным хвостом, переливающимся всеми цветами радуги, петух задиристый и тщеславный — из тех петухов, которые верят, что солнце всходит по их крику, а если они не кукарекают, то солнце и не взойдет. Словом, проступал в рисунках характер самой Груни — бойкий, задиристый и, если до конца быть честными, малость хулиганистый. Благодаря этому своему характеру Груня и свела в два счета знакомство с молодыми людьми, которые решили открыть в их предместье студию кабельного телевидения — с пижонистым Игорем и мрачноватым, с вечно всклокоченной черной бородой и такой же черной как смоль всклокоченной шевелюрой Алексеем. Эти молодые люди, мечтавшие создать такой канал, чтобы его можно было с удовольствием смотреть всей семьей — от мала до велика, — сразу оценили Грунин талант и попросили ее нарисовать заставки к детским программам, а заодно научили Груню, как с помощью компьютера оживлять такие рисованные заставки, превращая их в небольшие — на четверть минуты максимум — мультфильмы.
    Не обошлось и без приключений. Четверо Друзей помогли двум молодым мечтателям разобраться, кто такие на самом деле их первые «спонсоры» — эти «спонсоры», скрывающиеся под благовидной вывеской крупной фирмы транспортных перевозок, оказались наркомафией, решившей превратить помещение студии в перевалочный пункт партий героина, а молодых «телевизионщиков» — в распространителей и курьеров, понятия не имеющих, что они принимают на хранение или передают дальше. Обо всем этом рассказано в другой повести, так что не стоит на этот счет распространяться. Главное — для всех хороших людей все кончилось «блупополучно» (как в детстве говорила Груня, вместо «благополучно»), а потом последовали и другие радости. На Всероссийском конкурсе программ кабельного телевидения, организованном в Санкт-Петербурге, их программы получили премию, а Грунины заставки были удостоены особого приза — при этом ни один из членов жюри ведать не ведал, разумеется, что автором заставок была двенадцатилетняя девочка. Так что жюри еще предстояло ошеломить на церемонии вручения призов…
    В общем, однажды, когда Игорь с раннего утра «нарисовался» в студии, а опередивший его Алексей уже сидел за компьютером (как и положено компьютерному гению, которым тот являлся), этот компьютерный гений протянул Игорю большой пакет со множеством марок и печатей и проворчал:
    — Не стал вскрывать, решил, что эта фиговина — тебе, ведь у меня с Питером никаких дел нету. Ты, надеюсь, не собираешься нас втянуть в какую-нибудь глупость?
    И правда, Игорь отправил заявку и кассеты с программами втайне от Алексея. Алексей, известный брюзга (Игорь смеялся иногда: «Тебе бы в наполеоновской гвардии служить или под началом Кутузова, среди тех, кого называли «старыми ворчунами», и то ты их всех переплюнул бы!» На что Алексей хмуро отвечал: «А почему бы и нет? Ведь и у Наполеона и у Кутузова старые ворчуны были самыми лучшими солдатами, и чем больше брюзжали, тем лучше воевали!» — и это тоже было правдой: работать Алексей умел даже не за троих, а за пятерых), наверняка сказал бы: «Ты что, спятил? Даже если б на таких конкурсах все не было заранее решено и расписано, и призы поделены между своими, то кто даст премию какой-то студии из дальнего города? Не будь лохом, не трать зря нервы и деньги на подготовку и отправку всяких наших «лучших программ»…»
    Вообще-то, Алексей был добрейшим человеком, но считал себя обязанным поддерживать собственную славу ворчуна и ругателя.
    Однако все его мрачные прогнозы не сбылись — то есть, правильнее будет сказать, если бы его мрачные прогнозы имели место, то они не сбылись бы! В пакете из плотной желтовато-коричневой бумаги оказалось письмо на красивом бланке, которое начиналось с обращения «Уважаемые господа» и извещало, что они получили третью премию за программу «У камелька» и что заставка к этой программе удостоена специального поощрительного приза для художников. Двух представителей телестудии и художника приглашают за счет организаторов в Санкт-Петербург на церемонию вручения премий.
    Разумеется, жюри и представить себе не могло, что художник, удостоенный особого приза за великолепного воробья-франта, бойкого и насмешливого, — это двенадцатилетняя девочка! Игорь не указал возраст «художницы Агриппины Григорьевой», и отдельное письмо к ней начиналось словами: «Уважаемая госпожа…».
    — Я теперь все время буду тебя так называть! — хихикнул Миша, когда закрасневшаяся от восторга и запыхавшаяся Груняша примчалась к друзьям с этим письмом.
    — Да иди ты! — огрызнулась Груня. — Вечно со своими шуточками!
    Как бы то ни было, в Санкт-Петербург ехать предстояло. А у друзей как раз наступили зимние каникулы, и, посовещавшись, «телевизионщики» предложили взять за свой счет в Санкт-Петербург Грунину сестру Полю и Витьку с Мишкой — если, конечно, родители отпустят. Этот замечательный город стоит того, чтобы его посмотреть!
    Родители, успевшие хорошо узнать «телевизионщиков», относились к ним с уважением и доверием — и согласились. После недолгого совещания решили не лететь в Санкт-Петербург самолетом, а ехать на поезде. Ведь путешествие на поезде — это само по себе здорово! Можно и дорогой любоваться, и «оттягиваться», валяясь на мягких койках… «и вообще!» — как подытожил Мишка. В результате были куплены шесть билетов в три двухместных купе СВ, высшего класса — на фирменный скорый поезд. Ехать предстояло больше суток, и ребята заранее предвкушали потрясающую дорогу.
    Правда, насколько потрясающей она окажется, никто из них не мог и представить…
    «Телевизионщики» должны были занять одно купе, девочки — другое, мальчики — третье. Сейчас, когда Игорь с Алексеем устраивались и раскладывали багаж, все ребята, быстро закинувшие свои вещички, собрались в «мальчишечьем» купе и с нетерпением ожидали отхода поезда.
    — А знаете, кто едет с нами в одном вагоне? — благоговейно сообщила Поля. — Владимир Самсонов!
    Владимир Самсонов был знаменитым актером, которого ребята знали по многим фильмам.
    — Брось! — изумились ее сестра и друзья. — Не может быть! С чего ты взяла?
    — Я ведь задержалась на платформе, выслушивая все мамины наставления, — сказала Поля. — Вы давно прошли в вагон, а я все запоминала, в какую погоду какой свитер или платье надеть и как погладить твое парадное платье, Груня, перед церемонией вручения премии… Мама сказала, что надеется на меня, что я аккуратно соберу и причешу тебя, потому что с тебя станется выйти на церемонию растрепанной и помятой… Но это я так, к слову! — поспешно добавила миролюбивая Полина, увидев, что ее сестра начинает «париться» и готова сказать какую-нибудь резкость. — В общем, мама говорила и говорила, а в это время на платформе появилась целая делегация, и все они окружали Владимира Самсонова, несли два его чемодана, прощались с ним, желали всяческих успехов. Мол, до следующих съемок в нашем городе! Он занял купе через одно от нас, — деловито закончила Полина свое сообщение.
    — Класс! — Мишка вскочил с места. — Сейчас пробегусь по коридору, и если дверь его купе открыта, то хоть одним глазком взгляну на него! Как он тогда сыграл следователя милиции — это ж!.. — Мишка осекся, не находя нужных слов, и пулей вылетел в коридор, не успел Витька открыть рот, чтобы что-то ему сказать.
    — Хотел предупредить его, чтобы сдержал себя и не полез к Самсонову с расспросами и восторгами, — усмехнувшись, спокойный и рассудительный Витька покачал головой и поправил очки на переносице. — Ведь и так, наверно, поклонники его уже достали.
    — Ну, не скажи! — ответила Груня. — По-моему, сколько на тебя ни пялятся, обалдев от восторга и раскрыв рот, — это всегда приятно. Даже если глупые вопросы при этом задают… Как вы думаете, Самсонов согласится, если я попрошу разрешения нарисовать его портрет?
    — И ты осмелишься? — ахнула робкая Полина. — Я бы умерла от страха, прежде чем обратиться к такому знаменитому человеку!
    Насколько две сестры были похожи внешне — как две капли воды, что близняшкам и полагается, — настолько они отличались характерами.
    — А что такого? — высокомерно возразила Груня. — Мы с ним люди творческие. Поэтому должен понимать…
    Полина и Витька не выдержали и расхохотались.
    — Ну, ты, Грунь, даешь! — проговорил Витька.
    — А что я такого сказала? — Груня слегка обиделась.
    — Да ничего особенного, — ответила ей Поля. — Просто у тебя это прозвучало очень по-взрослому, вот мы и развеселились.
    — Интересно, сколько осталось до отхода? — увидев, что Груня «закипает», Витька решил сменить тему. — Минут пять, наверное, — он пододвинулся к самому окну и, изогнувшись, постарался разглядеть большие вокзальные часы с освещенным циферблатом.
    — Можешь не смотреть. Сейчас двадцать две минуты пятого, а поезд тронется в двадцать девять, — сообщила Груня. — То есть отправляемся через семь минут… — И ей, и Полине родители подарили на Новый год по первым в жизни красивым «взрослым» часикам, и Груня рада была лишний раз ими щегольнуть. — Эй, что с тобой? Не слышишь?
    Витька так прилип к вагонному окну, что его нос расплющился по стеклу.
    — Сейчас! — ответил он, не поворачивая головы. — Там такое! Это и Самсонова переплюнет!
    — Что? — обе девочки разом тоже приникли к окну, втиснувшись рядом с Витькой.
    — Вон, смотрите! — показал он. — Вон туда!
    У входа в их вагон стояли, как раз в свете фонаря, двое «новых русских». Тихо падающий снег мерцал и серебрился на их длиннополых темных пальто, на их «дипломатиках», на их шапках из дорогого меха.
    — Ну и что? — не поняла Полина. — Воротилы, каких много.
    — А вы приглядитесь повнимательней, — посоветовал Витька.
    — Так это ж!.. — воскликнула Груня. Тренированным взглядом художницы она умела схватывать самую суть каждой формы и каждого цветового пятна в его сочетании с другими; без этого умения художнику, как вы сами понимаете, не обойтись. — Это ж… Крокодил Гена! И… и Сашок!..
    Геннадий Маркович Скрипицын — для близких и подчиненных «Крокодил Гена» — возглавлял в их городе отдел по борьбе с наркотиками при местном управлении ФСБ. Кажется, его отдел занимался и чем-то еще, но ребята познакомились с Крокодилом именно в связи с тем нашумевшим делом о наркотиках. Молодой офицер Александр — «Сашок», как обращался к нему Крокодил — был одним из его лучших сотрудников.
    Невысокий, коренастый и юркий Сашок явно собирался в дорогу, а здоровенный как каланча Крокодил Гена его провожал, давая последние напутствия.
    — Вот-вот! — кивнул Витька. — Вы понимаете? Сашок куда-то едет под видом «нового русского», садится в самый дорогой вагон — в наш, и Крокодил его провожает. Может, они не только вдвоем на платформе, может, вокруг дежурят и другие сотрудники — чтоб не засвечиваться! Вы понимаете, что это значит? Ну, весь этот маскарад?
    — Еще бы не понять! — пожала плечами Полина. — Сашок едет переодетым на какоето спецзадание! И будет с нами в одном вагоне! Возможно, его задание как-то связано с нашим поездом!
    Сашок сел в вагон, а Крокодил побрел вдоль платформы, задумчиво поглядывая на окна купе. Увидев в одном из окон ребят, он на мгновение остолбенел. Потом быстро поднес палец к губам и пошел себе дальше.
    — Все понятно, — сказала Груня. — Он велит нам делать вид, будто мы не знаем Сашка и ни в коем случае не должны проколоться!
    — Надо будет Игоря с Алексеем предупредить, — решил Витька. — Ведь они тоже с ним встречались.
    — Обязательно! — согласилась Полина. — Ведь, похоже, задание у него секретное и опасное…
    Тут в купе ворвался возбужденный Мишка, победоносно размахивая листочком с автографом Самсонова.
    — Во! Нормальный мужик и вполне добрый! Только, похоже, заугощали его здесь! Коньяком от него веет… — Мишка хихикнул. — Он мне не только автограф дал, но еще и рассказал, в каком фильме сейчас снимается. Представляете, он… — Мишка разочарованно умолк и обвел друзей растерянным взглядом. — Чего вы такие… стукнутые? Вам неинтересно? Или стряслось что-нибудь?
    — Нам очень интересно, — ответил Витька. — А насчет того, что стряслось… Ты не обратил внимания на мужика, который только что вошел в наш вагон?
    — Мельком видел какого-то хмыря навороченного, — наморщив лоб, сообщил Мишка. — Он быстро прошел в купе… Я выходил от Самсонова, а он уже в своем купе исчезал. Из разговора с проводником я понял, что, кажется, у него, как и у Самсонова, отдельное купе — за оба места уплачено. Разговаривает он так, что «ну, ты, мужик, в натуре, типа того»… — Мишка впился глазами в лица друзей. — С ним что-то не так? Вы успели его разглядеть, когда он проходил мимо окна? Мне вообще-то его голос и фигура смутно показались знакомыми…
    — Еще бы не показались! — хмыкнула Груня. — Знаешь, кто это?
    — Ну? — Мишка напрягся.
    — Сашок! И провожал его Крокодил Гена, в таком же прикиде с наворотом! И Крокодил Гена сделал нам знак в окно, чтоб мы изображали, будто с Сашком не знакомы и никогда в жизни его не видели! Вот!

Глава II
НАЧАЛО ПУТИ

    — Ни фига себе! — даже Мишку проняло. — Так ведь это, получается…
    — Получается, что мы должны держать язык за зубами, обходить Сашка стороной и ни в коем случае не выдать его каким-нибудь дуриком, — твердо сказал Витька. — Поэтому не гони волну, если что.
    — Да что я, совсем дурак, по-твоему? — обиделся Мишка. — Я понимаю. Но ведь интересно, что они затеяли и что за операция проводится! Послушайте, это ж…
    Сегодня Мише не везло — уже второй раз подряд он не мог до конца высказать все, что у него накипело. Не успел он поведать друзьям какую-то блестящую мысль, пришедшую ему в голову, как в купе заглянули Игорь и Алексей.
    — Все в порядке? — спросил Игорь. — Отправляемся через несколько секунд.
    Игорь, как всегда, был «при полном параде»: в модной светлой рубашке с золотыми запонками, брюках с безукоризненной складкой, на запястье сверкали золотые швейцарские часы, в лакированные ботинки можно было глядеться, как в черное зеркало. Бывший актер, он со смаком и удовольствием играл роль удачливого телепродюсера. И вообще, как говаривал он, люди верят в то, во что ты заставишь их верить, — это давний закон театра. Поэтому когда ты предстаешь перед потенциальными спонсорами и рекламодателями во всем новом и дорогом, в ореоле финансового и творческого успеха, они тем охотнее идут тебе навстречу. Алексей, который подтрунивал иногда над этим подходом, хотя в ряде случаев не мог не признать его полезность, был, как всегда, в своем излюбленном свитере и потертых черных джинсах. Правда, свои мощные ботинки, которые сам Алексей называл «тракторами», за их всепроходимость, он успел сменить на сабо. Впрочем, Алексею и не надо было особенно пижонить. Он на людях почти не появлялся, отвечая за техническое обеспечение работы телестудии.
    Был он, как все говорили, «компьютерным гением» и мог буквально за несколько секунд добиться от компьютера решения любой задачи. Ребята были свидетелями того, как быстро он «оживил» Груниного воробья, сканировав рисунок и превратив его в короткий мультфильм — заставку к программе. Во время всех приключений он здорово помог и Крокодилу Гене, и тот даже звал его к себе на работу, но Алексей ворчливо отказался: «Не для того я ушел с хлебного места в фирме, чтобы опять ярмо надевать. Я хочу делать то, что мне интересно, — хотя бы до тех пор, пока деньги, заработанные за прошлые годы, не кончатся. И вообще, у вас там небось секретность сплошная, а всякая секретность — не про меня. Но если надо будет чем-то помочь, в смысле работы с компьютерами, — всегда к вашим услугам».
    Теперь два друга-компаньона заглянули проверить перед отходом поезда, как чувствуют себя их подопечные.
    — В порядке, — за всех ответила Груня. — Если не считать некоторых неожиданностей.
    — Каких? — обеспокоенно спросил Игорь, а Алексей хмыкнул, как будто говоря: «Я так и знал».
    — Во-первых, в одном из купе едет Сашок, прикинутый под «нового русского», — сообщил Мишка. — И провожал его Крокодил Гена, тоже в «новорусском» прикиде. И Крокодил Гена знаками велел нам молчать и делать вид, будто мы с Сашком ну нисколечки не знакомы! И вам это тоже нужно передать!
    Мишка излагал это так, как будто сам видел и Крокодила Гену, и его предупреждающий жест — более того, так, будто это он первым обратил на нежданного попутчика внимание, и без него остальные ничего не заметили бы и могли бы лопухнуться, радостно кинувшись здороваться с Сашком.
    Вагон слегка качнуло, вокзал поплыл за окнами — сперва медленно и плавно, потом все быстрей и быстрей.
    — Поехали, — проворчал Алексей. — Ничего себе поездка началась.
    — Что ты имеешь в виду? — спросил Игорь.
    — То и имею, — ответил Алексей. — Раз Сашок в поезде, да еще на себя не похожий, значит, дело серьезное. Может, в поезде предстоит кого-то брать… или каких-нибудь террористов обезвреживать. Так что нас может ждать и перестрелка, и взрыв вагона, и вообще куча всяких радостей. Так что лучше из купе не высовываться. Запереться и водку пить.
    — Самсонов так и делает! — радостно сообщил Мишка. — Только он пьет не водку, а коньяк.
    — Какой Самсонов? — сразу оживился Игорь. — Владимир?
    — Ну да, — ответил Мишка. — Он вон там, через одно купе от наших. Я у него уже и автограф взял.
    — Замечательно! — Игорь повернулся к Алексею, потирая руки. — Сколько мы за ним охотились, пока он был с киногруппой на натурных съемках в нашем городе! Так нас до него и не допустили. А тут нам сама судьба в руки его посылает… Какая еще провинциальная кабельная студия сможет похвастать большим эксклюзивным интервью с Самсоновым? Эх, жалко наш оператор с нами не поехал… Но ведь походная видеокамера у нас с собой, а уж снять на более-менее профессиональном уровне мы сумеем!
    — Не приставал бы ты к человеку, — сказал Алексей. — Он небось мечтает хоть в поезде от поклонников отдохнуть, а тут мы на него наедем…
    — Ты не понимаешь! — возразил Игорь. — Актеры, как дети, — сколько ими ни восхищайся, а им не надоест, и перед искренним восторгом они забудут и про усталость, и про желание побыть одному. По себе знаю, — хмыкнул Игорь. — Хоть я и не великий актер. Но когда в местной газете написали, что давно не видели так сочно и с юмором сыгранного Колобка, я прыгать готов был!
    — Вы играли Колобка? — изумилась Полина.
    — Ага, — весело ответил Игорь. — Ходил по сцене весь обложенный подушками. Еще я играл Волка, Братца Лиса, Северного Оленя в «Снежной Королеве» и Атаманшу разбойников в «Бременских музыкантах». Но не обо мне сейчас речь. Коньяк, говорите? Значит, надо будет сгонять в вагон-ресторан, взять бутылку коньяка…
    — Здрасьте, в ресторан! — фыркнул Алексей. — По ресторанным наценкам, шутишь? Разорить нас решил?
    — Ради дела… — начал Игорь.
    — Ради дела дам я тебе бутылку из моего НЗ! — перебил его Алексей. — Я ведь так и знал, что в дороге ты обязательно наткнешься на какой-нибудь «интересный персонаж» и начнешь обхаживать, чтоб он на съемку согласился. И что, конечно, придется в вагон-ресторан бежать. Вот и взял запасец, чтобы лишних трат избежать.
    — И много взял? — поинтересовался Игорь.
    — Не скажу, — сурово ответил Алексей. — А то ты все Самсонову споишь, на других «интересных персонажей» не останется. Хотя для Самсонова и не жалко, но нам экономить надо. Мы не Си-эн-эн Теда Тернера и даже не ОРТ.
    — Ну, ты просто провидец! — восхитился Игорь.
    — Обыкновенный логический расчет возможных будущих действий моего компаньона, — ответил Алексей. — Ты, как и любой другой человек, прогнозируем, надо только принять во внимание все исходные данные твоего характера.
    Ребята, весело наблюдавшие за этой шуточной пикировкой, не выдержали и расхохотались. А Игорь махнул рукой.
    — Ой, оставь свой компьютерный язык! Мозги у тебя, я скажу, получше любого компьютера работают!
    — Ни одно творение не может быть выше своего творца, — назидательно проговорил Алексей. — А компьютеры, в конце-то концов, — всего лишь творения человеческого мозга.
    — Пусть так, — беспечно согласился Игорь. — Выдай мне другое творение человеческого мозга — одну из твоих бутылок роскошного коньяка, — и я рискну подъехать к Самсонову.
    — Давайте я вам помогу, — предложил Мишка. — У меня с ним контакт завязался.
    Все опять рассмеялись.
    — Чего смеетесь? — обиделся Мишка. — Честное слово! Когда я узнал, что в этом фильме он играет моего отца, то есть он узнал, что мой отец…
    — Погоди! — перебила его Груня. — Как это — твоего отца?
    — Да я уже битый час пытаюсь вам сказать, а вы мне все рот затыкаете! — взвился Мишка. — Я ж человеческим языком объясняю — в этом новом фильме, часть которого снималась в нашем городе, Самсонов играет шофера-дальнобойщика, который не поладил с мафией и то драпает от нее, то давит их «Мерседесы» своим «КамАЗом». Когда он узнал, что у меня отец шофер-дальнобойщик, он так и подпрыгнул от восторга и приглашал заходить — ну, интересно ему порасспрашивать обо всех особенностях этой профессии. Узнать, что называется, из первых рук.
    — Ты ему порасскажешь! — хмыкнул Витька.
    — А что? — с запалом сказал Мишка. — Я все будни этой профессии знаю как свои пять пальцев, и по рассказам отца, и вообще… Так что лучшего консультанта Самсонову просто не найти!
    — Послушай, если у вас так здорово отношения сложились, — тут же влезла со своим Груня, — то поговори с ним, не согласится ли он попозировать, чтоб я нарисовала его портрет. Скажи, что я не просто так, а художница, которая едет получать особый приз…
    — Раз плюнуть! — бахвальски заверил Мишка.
    Вид у него был такой покровительственный, что даже Алексей рассмеялся.
    — Ладно, консультант Самсонова, — сказал он, хлопнув Мишку по плечу. — Веди этого великого телепродюсера знакомиться с актером, вот только я ему «подъемные» выдам, под расписку, разумеется. Я ведь казначей. Экономию делаю, как Кот Матроскин, — со свирепым видом прорычал он.
    — А ты?… — несколько растерянно спросил Игорь. — Ты разве не пойдешь?…
    — Так я ж не при параде, в отличие от тебя, куда мне соваться? И вообще, я — технарь — кроме того, что я казначей, разумеется, — мое дело обеспечивать качественный показ, а не обхаживать знаменитостей.
    — Ну, как знаешь, — Игорь пожал плечами. — Так как мы будем действовать?
    — Может быть… — проговорил Витька. — То есть я не хочу влезать не в свое дело, но я бы предложил…
    — Ну? — повернулся к нему Игорь. — Говори.
    — Может быть, сначала стоит запустить Мишку с Груней. Мишка представит Груню, объяснит, кто она такая, и, я думаю, Самсонов согласится, чтобы Груня нарисовала его портрет. А Груня, пока будет рисовать, расскажет о вас. Как вы здорово работаете, и как вы не побоялись пригласить ее делать все оформление для программ, потому что поняли — только она справится, и как вообще вы отлично наладили работу своего канала. Я уверен, что после этого Самсонов сам захочет познакомиться. Ведь интересно встретиться с людьми, которые доверились маленькой девочке — и выиграли. И которые вообще часто делают нестандартные ходы — и всегда в самую точку.
    Игорь и Алексей переглянулись.
    — Дипломат! — восхитился Алексей. — Ну, дипломат растет!
    — Вот именно, — рассмеялся Игорь. — Очень разумная мысль. Если ни у кого нет возражений, то принимаем этот план.
    Возражений ни у кого не было, и Груня отправилась в соседнее, «девчоночье», купе, чтобы достать свой альбом, карандаши и краски. Чем скорее она приступит к работе — тем лучше.
    — Ладно, — сказал Алексей, — пойду я выделю тебе материальное подспорье, а сам, пожалуй, с книжкой после этого поваляюсь. В поезде приятно поваляться да чайку попить.
    Игорь поглядел на часы.
    — Нам не мешает и поесть. Предлагаю часа через два все равно прогуляться в вагон-ресторан всей компанией.
    — Опять ты с вагоном-рестораном! — проворчал Алексей. — Лучшие в мире бутерброды, яйца вкрутую и лучшая в мире жареная курица тебя, видите ли, уже не устраивают.
    — Все это мы еще успеем съесть, — беспечно возразил Игорь. — А имидж нам нужно поддерживать.
    — Да брось ты, — сказал Алексей. — Кто в поезде обратит внимание на наш имидж? Кому он нужен?
    — Мало ли кому, — ответил Игорь. — Вон, ведь не ждали, не гадали, что с Самсоновым пересечемся. А в вагоне-ресторане можно и какого-нибудь спонсора поймать!
    Ребята хихикали в кулачки, слушая эту легкую перепалку — довольно обычную для двух компаньонов.
    — Если ты так настаиваешь, — сказал Алексей, — то, думаю, нам лучше разделиться на две группы. Во-первых, в вагоне-ресторане часто не бывает свободных столиков, потому как таких дураков, которые хотят потратить свои денежки ради сомнительного удовольствия щегольнуть тем, что они едят фирменную свиную отбивную… которая на самом деле из кошатины и поджарена на машинном масле, — грозно добавил он, — и таких лопухов, которые забыли захватить из дому лучшую в мире жареную курицу, всегда хватает… Я к тому, что если один целиком свободный столик и будет, то два рядом — вряд ли. А столики — на четверых. Поэтому нам лучше ходить по трое. Да и за вещами будет пригляд, если мы не все разом унесемся пировать. А то, вернувшись, можно обнаружить исчезновение и видеокамеры, и вообще всего на свете!
    — Здесь не исчезнет, — отмахнулся Игорь. — Это ведь фирменный вагон, проводники очень следят, и постороннему здесь находиться не позволят.
    — Рассказывай! — ухмыльнулся Алексей. — В любом случае, береженого бог бережет. Давай только определимся, кто когда пойдет ужинать.
    — Можем монетку подкинуть, — предложил Игорь.
    — Зачем монетка? — сказал Алексей. — По-моему, все ясно. Иди сейчас, прихватив Витьку и Полину, пока Мишка и Груня будут обхаживать Самсонова, чтобы сдать его тебе тепленьким… Сколько тебе надо на рисунок? — спросил он у Груни.
    — Часа полтора, — ответила она. — Иногда побольше, иногда поменьше.
    — Считай, два часа у тебя есть, — кивнул Алексей Игорю. — После чего, вернувшись из вагона-ресторана, ты идешь к Самсонову, извиняешься, что дети ему надоели, и, вообще, завязываешь нужный разговор. А я подхватываю наших тружеников и веду в ресторан, чтобы подкрепить их истощенные силы. Витька и Полина следят за нашими купе, пока мы пируем, а ты, пытаясь обаять Самсонова коньяком, падаешь без сознания, и я, вернувшись из ресторана, взваливаю тебя на плечи и уношу спать. Годится?
    — Годится, — сказал Игорь. — Кроме того, что я потеряю сознание. Не дождешься! — он поглядел на ребят. — Если наши спутники согласны с этим планом, то вперед, не будем терять времени!
    Ребята были согласны, и Игорь с Витькой и Полиной отправились в вагон-ресторан, Мишка и Груня пошли к Самсонову, а Алексей, как и грозился, завалился с книжкой на койку.
    — Если что, не стесняйтесь меня разбудить, — предупредил он «авангард основных сил», как он окрестил Мишку и Груню, открывая учебник шахматных дебютов. — Шахматы, они… — он зевнул и поудобней пристроил подушку под головой.
    Миша и Груня прошли в купе Самсонова, по пути завернув в «девчоночье», чтобы Груня могла взять альбом большого формата, карандаши и фломастеры разной толщины, которые она уже приготовила отдельной стопкой. Она любила доводить рисунки фломастерами, сперва обозначив карандашом точные контуры. Сочетание толстых и тонких фломастеров, дающих линии от жирной до совсем нитеобразной, и их яркий черный цвет, совсем как краска, которой пользуются граверы, придавали рисункам особенную прелесть и ощущение, что они выполнены точной и твердой рукой. Словом, с их помощью можно было скрывать огрехи мастерства, которые у Груни пока что, разумеется, имелись.
    На подходе к купе Самсонова их ждал сюрприз. Из купе доносились два голоса, и один из них…
    — Послушай! — прошептал Миша, от возбуждения крепко стиснув запястье Груни. — Ведь это ж, кажется, Сашок!
    И точно. Когда они заглянули в купе, то увидели, что Сашок, в убойном своем прикиде, сидит с Самсоновым и изливается ему:
    — Ну… Ну, а в том фильме, вы, вообще, ну, дали!.. Когда поезд едет, а вы бац на рельсы, и поезд талдычит над вами, а вы лежите, а потом смываетесь!.. И там, через овраг, и с этим… с видеокассетой, которую вам до редакции довезти надо, да? Вы ж тогда журналиста играли, да? Ну, я ва-ще тащился!.. Я этот фильм раз десять по видику крутил, потому что там… ну, все забойно, как в жизни! Вот одно только…
    — Что? — чуть обеспокоенно спросил Самсонов, до этого слушавший с большим удовольствием, будто его маслом с медом мазали.
    — Ну, это… Только это не к вам относится, а к режиссерам, или кто там сам истории придумывает… Я говорю, не в обиду только, режиссеры у вас козлы, потому как все братки всегда у них такие козлы… Ну, не как в жизни. То есть, может, и как в жизни, но все равно это неправильно. Не так показывать надо.
    — А как? — спросил Самсонов с невольной улыбкой. У Сашка даже тембр голоса поменялся, настолько он вжился в роль. Теперь он говорил чуть хрипато и отрывисто и при этом с какими-то обиженными, почти детскими интонациями. Так нашкодивший ребенок жалуется на плохой мир, в котором приходится увертываться от наказания.
    — Да вот так, как это ва-ще у них там снимают! Вон, в «Крестном отце», они там по понятиям все решают, и руки целуют, и в церковь ходят… Вот так и надо снимать, чтоб было видно, что у пацанов понятия есть! Потому как по жизни, я тебе скажу, по жизни они в фильмах сплошными отморозками получаются, а мы по жизни отморозков всегда сами уроем, никаких там журналистов или этих… ну, честных ментов и кого еще ты там играешь, не надо!
    — То есть красиво надо делать? — уточнил Самсонов.
    — Во, красиво! — обрадовался Сашок. — Именно так, у них-то все красиво получается, а у нас — дребедень одна. Вон, в этой, в «Бойне в день святого Валентина», там все — на оттяг, и снег, и гараж, где этих, которые в крутые полезли, из автоматов расщелкали. А у нас в кино — снег грязный, гаражи ободранные, тоска, да и только. Получается, мы второго сорта, вроде турецких курток!
    — Какая жизнь — такое и кино, — сказал Самсонов.
    — Да бросьте! — отмахнулся Сашок. — Может, у нас жизнь и поганая, но ни за что не поверю, чтобы у них в Америке даже снег был чище. Снимать уметь надо! Вот если б я, скажем, вздумал вложить деньги в кино, да еще вас взял на главную роль — я бы уж такого режиссера подобрал, чтоб все красиво. И чтоб никому не обидно было смотреть!..
    — А у вас есть деньги, чтобы вложить в кино? — живо поинтересовался Самсонов. — Вы представляете, сколько стоит производство фильма?
    — Ну, сколько стоит, вы скажете, а деньгу найдем… — ухмыльнулся Сашок. Теперь и он заметил ребят, которые уже несколько минут тихо переминались возле двери. — Во, еще гости к вам! Небось за автографами!
    — За одним автографом, насколько я понимаю, — улыбнулся Самсонов. — Один я уже дал. Заходите, ребята, не бойтесь.
    — Во-во, не боись, заваливай! — подхватил Сашок. — Дядя добрый, не съест он вас, чай, не крокодил какой-нибудь… Гена, понимаешь.
    Он глупо заржал. Ребята, знавшие, что он играет роль, подумали, что преувеличенно глупо. Но, кажется, даже Самсонову, при его остром актерском глазе на фальшь в игре, так не показалось. Видно, для тех, кто не знал, кто такой Сашок на самом деле, его поведение выглядело вполне естественным.
    А этой фразочкой Сашок умудрился еще раз намекнуть ребятам, чтобы они не вздумали удивляться и покрепче держали язык за зубами.
    — Да мы, в общем-то… — сказал Миша. — Понимаете, я хочу вас познакомить с Агриппиной. Она не просто так, она — художница, настоящая, и едет в Санкт-Петербург получать особый приз за работу художника на телевидении. И она очень хотела бы нарисовать ваш портрет, если позволите.
    — Постойте! — Самсонов чуть не подскочил. — Агриппина Григорьева, так?
    — Так, — подтвердила Груня. И запоздало выдавила: — Здравствуйте…
    — Я ж тебя знаю! — развеселился Самсонов. — Я ведь в жюри вхожу и участвовал в присуждении премий. Твою работу — все эти роскошные заставки — мы все запомнили отлично, и тут двух мнений быть не могло, кому давать специальный первый приз за работу художника! Но мы, разумеется, и понятия не имели, что этот замечательный художник — маленькая девочка! Представляли солидную даму с высшим профессиональным образованием… — Он расхохотался, и этот хохот был так обаятелен, как будто Самсонов играл перед кинокамерой, хотя было видно, что сейчас он ничуточки не играет; видно, обаяние было присуще ему от природы. — Выходит, пока что только я знаю тайну? Это здорово! Так это ж можно обыграть. Ведь вручать премию художнику должен именно я — так мы придумаем что-нибудь этакое! Например, выйдем на сцену вместе с тобой — вроде я тебя позвал просто конверт вскрыть, — а потом… Ой, тут тысячи возможностей!
    — Вот эта пигалица, понимаешь, — настоящая художница? — подал голос Сашок. — Да еще и известная? Слышь, может, ты и мой портрет нарисуешь? Я не фуфло… я «зеленью» плачу!
    — С удовольствием нарисую, — сказала Груня. Мишка отодвинулся в коридор, чтоб его не было видно, и ржал в кулак. Он ничего не мог с собой поделать: уж больно потешным выглядел Сашок в роли ломового братка. — Но сначала я бы хотела…
    — Ага, понимаю! — Сашок разлыбился и встал. — Артисту — первый почет. А как будет время, заглядывай в мое купе, оно тут, рядом. Я уж постараюсь сидеть не шелохнувшись, главное, чтоб портрет вышел… Главное, чтобы костюмчик сидел, как говорят о покойниках! — опять глупо заржал он и, помахав всем рукой, удалился в свое купе. Потом опять на секунду возник в дверях: — Слышь, артист? Так, значит, поляна за мной. Накрываю. Как скажешь — или, значит, вагон-ресторан часика на два приватизируем, или, значит, в Питере я тебе устрою — на отрыв. Ты только мигни, а я уж сделаю, как этот, как его, сивка-бурка!
    — Вам не надоедают такие типы? — спросила Груня, услышав, как за Сашком захлопнулась дверь его купе.
    — Случается, — пожал плечами Самсонов. — Но ведь все равно это жизнь, которую нужно знать. И, как говорил кто-то из великих актеров, каждый зритель заслуживает право на уважение. Во всяком случае, изучать типажи и впитывать их повадки и характерные жесты бывает очень полезно… Мне сесть как-нибудь по-особенному? — спросил он, увидев, что Груня раскладывает альбом и проверяет свои карандаши и фломастеры.
    — Нет-нет, сидите, как вам удобно, — ответила девочка. — Чем естественней располагается модель, тем лучше…

    Груня сказала это таким серьезным тоном опытного мастера, что Самсонов рассмеялся.
    — Да уж, профессионала сразу видно… А где твой приятель? Куда он спрятался?
    — Я здесь, — ответил Мишка, выглядывая из коридора. — Я хотел уйти, чтобы вам не мешать.
    — Ты нам нисколько не помешаешь, — живо ответил Самсонов. — И ведь я еще должен порасспрашивать тебя о работе шоферов-дальнобойщиков. Вот и потолкуем об этом, пока Агриппина рисует. Но сперва, Агриппина…
    — Груня, — вставила девочка. — Просто Груня.
    — Хорошо, Груня, расскажи мне, как ты попала на телевидение…
    — Я попала туда, потому что ребята, которые открыли кабельный канал для нашего района, просто замечательные, — сразу затараторила Груняша. — Вы понимаете…
    И она с увлечением стала рассказывать про Игоря и Алексея, про все их задумки, осуществленные или пока еще нет.

Глава III
ПАССАЖИРЫ ВАГОНА

    Тем временем Игорь, Витька и Поля наслаждались жизнью в вагоне-ресторане. Правда, Игорь слегка пофыркивал на «рубленый бифштекс», прикрытый яичным «глазком» и обложенный со всех сторон, как укреплениями, жареной картошкой, но ребятам и эта непритязательная котлета под благородным названием казалась верхом роскоши. Зато и мясной салат, и соки, и мороженое устроили даже Игоря. Заказав напоследок кофе себе, а ребятам — по чаю с лимоном и по песочному пирожному, он победоносно оглядел зал (или салон — ребята не знали, как правильней называть помещение вагона-ресторана: просто вагон — глупо, а зал, как обычно говорят о ресторанах, — нелепо):
    — Все-таки здесь неплохо. И скатерти чистые, и цветочки на столиках… Завтра на обед попробуем рыбную солянку — это должно быть ничего.
    — А курица и бутерброды? — спросил Витька.
    — И это умнем, — беззаботно ответил Игорь. — Вон, кстати, пара из нашего вагона, через два столика от нас. Я их запомнил, когда мы садились.
    Через два столика обедала супружеская пара средних лет. Вид у них был самый обыкновенный, если говорить о внешности, да и по одежде они лишь чуточку выбивались из «общего ряда»: чуть полноватые, одетые достаточно строго, вот только пальцы жены были украшены множеством броских колец, на запястьях позвякивали браслеты, в ушах отсвечивали серьги-«гроздья». Похоже было, что все эти побрякушки, при всем блеске и великолепии, достаточно дешевы, а их количество и постоянное перезвякивание делали жену чуть похожей на цыганку. О чем говорят супруги, было слышно довольно отчетливо, особенно, опять-таки, выделялись реплики жены. Она командовала, повышая голос почти до командирских нот, а муж периодически пытался возразить ей тихим голосом, но быстро уступал.
    — Нет, дорогой! — говорила она. — И не вздумай! Жареное мясо? При твоей печени?
    — Но… — подал голос муж.
    — Никаких «но»! — отрезала жена. — Видишь, в меню есть салат из огурцов и помидоров? Вот его и возьмешь, только надо предупредить, чтобы тебе заправляли его растительным маслом, а не сметаной или майонезом. Так… Из гарниров здесь указаны картофельное пюре и рис. И то, и другое подойдет. Отварная рыба… Интересно, что за рыба?
    — И кофе, — подал голос муж.
    — Никакого кофе! — возразила жена. — Кофе вредно действует на нервы.
    — Но ведь ты пьешь… — рискнул возразить муж.
    — Пью. Потому что у меня нервы железные, — парировала жена. — Будь они не такими, я бы и двух дней с тобой не выдержала, горюшко ты мое!
    Она взмахнула рукой, чуть не сбросив с подносика официанта яйцо, которое тот ей принес. Энергично разбив скорлупку яйца и выпив его залпом, она немного успокоилась.
    Ребята и Игорь с большим восторгом наблюдали эту сцену, стараясь, однако, чтобы их любопытство не слишком бросалось в глаза и потому постоянно отводя взгляд в сторону и после опять, как бы случайно, перемещая его на минутку на столик супругов.
    — Значит, они едут в нашем вагоне, — пробормотал Витька. — Интересно, кто еще в нем едет из тех, кого мы не видели?
    — Всего в вагоне девять купе, — сказал Игорь. — Три занимаем мы, от предпоследнего и дальше к началу.
    — Купе шесть, семь и восемь, — сразу сосчитала Полина.
    — Да, — кивнул Игорь. — Четвертое купе занимает Самсонов, второе купе занимает наш…
    — «Новый русский», — быстро подсказал Витька.
    — Да, «новый русский», — Игорь с благодарностью взглянул на Витьку. Ведь Игорь чуть не назвал Сашка по имени или по должности, и, хотя в вагоне-ресторане это вряд ли кто-нибудь услышал бы, но все равно стоило избегать лишних ляпов. — Супруги занимают пятое купе, как раз между нами и Самсоновым. Девятое купе… — Игорь нахмурился. — Дайте сосредоточиться, я ж обратил внимание на пассажиров девятого купе. Ах да, конечно! Там две женщины — мать и дочь, судя по всему. Остаются купе один и три, так? Честно говоря, абсолютно не зафиксировал, кто в них едет. Я и на последнее купе обратил внимание лишь потому, что оно, во-первых, рядом с нашим, и, во-вторых, мимо него мы протопали в вагон-ресторан, а дверь была открыта.
    — Да, конечно, — кивнул Витька. — Я и сам должен был припомнить.
    — А с чего ты вдруг этим заинтересовался? — спросил Игорь.
    — Просто интересно стало, какие люди ездят в СВ и почему. Мы — понятно. Самсонов — тоже понятно. Ему киностудия билеты берет, и вообще он должен престиж поддерживать. Ну, «новый русский» — само собой. Он в другом вагоне не поедет. А вот прочие люди… Эти муж с женой, например, или мать с дочерью из последнего купе. Почему они выбрали именно СВ? Билетов не было в другие вагоны, которые намного дешевле? Но билетов вроде сейчас навалом. Значит, у каждого своя причина.
    — Ну, насчет причины, по которой вот эта супружеская пара оказалась в СВ, — понизив голос и даже наклонив голову, с улыбкой проговорил Игорь, — тут, по-моему, все понятно. Жена о себе очень высокого мнения, и она, конечно, плешь мужу проела, чтобы все было только самое лучшее, в том числе и вагон… Интересно вот, куда они направляются? Я бы предположил, что на отдых, по путевкам. В какой-нибудь санаторий. Хотите пари?
    — Зимой в санаторий? — удивилась Полина. — Обычно летом ездят, когда тепло.
    — Есть отличные зимние санатории, — возразил Игорь. — И с грязевыми ваннами, и с прочим. Тем более, сейчас рождественские дни — самое время отдыха.
    — А мне кажется… — Витька исподтишка приглядывался к супружеской паре. — Мне кажется, они тоже едут на какой-нибудь фестиваль. Народной песни, что-то такое. Или в санаторий, на зимний курорт — но не отдыхать, а на заработки.
    — Почему ты так думаешь? — оживился Игорь.
    — Ну, я пытался сообразить, почему на этой даме, при хорошем строгом костюме, такие блескучие побрякушки. Они немного… преувеличенные, как будто им место на сцене, а не в жизни, вот о чем я подумал. И как только я представил ее на сцене — все встало на свои места. Исполнительницы цыганских романсов всегда так выглядят, когда по телевизору их концерты передают. И потом… она ведь сырое яйцо выпила, да? А певицы часто пьют сырые яйца, чтобы голос был лучше. И ее муж… я думаю, он не только муж, он еще и аккомпаниатор.
    — Гм, — Игорь еще раз пригляделся к супружеской паре. — Нормально мыслишь. Да, вполне может быть… А мы сейчас и прозрим, прав ты или нет.
    — Как? — испугалась Полина. Ей почему-то представилось, будто Игорь замышляет что-то отчаянное.
    — Увидишь, — хитро подмигнул ей Игорь.
    Поднявшись из-за столика, он без дальних слов подошел к столику супругов, изобразив на лице смущение и робкий восторг.
    — Простите… — проговорил он. — Я все время приглядывался к вам, и мне показалось… Не знаю, ошибся я или нет… Но ведь вы…
    Дама расцвела.
    — Совершенно верно! — провозгласила она так, чтобы это услышали как можно больше людей, находящихся в ресторане. — Вы не ошиблись! Я — Ольга Анджелова.
    — Батюшки! — Игорь всплеснул руками и при этом чуть не потерял равновесие, так как вагон как раз слегка качнуло. — Я узнал вас, но не мог поверить собственным глазам. Ведь я с таким удовольствием слушаю ваши… особенно вот это… — он отвел руку, как певец, собирающийся исполнить сложный пассаж. — Ну, вы понимаете!
    — Наверно, вы имеете в виду «Мой костер в тумане светит»? — улыбнулась Ольга Анджелова. — Или «Дорогой длинною»?
    — Честно говоря, я от всего в восторге, — сказал Игорь. Теперь, когда стало ясно, что Витька не ошибся, он мог играть посмелее. — Исполнять цыганские романсы так, как исполняете вы…
    — Спасибо вам огромное! — Ольга Анджелова просто смаковала его восторги, но при этом старалась держать себя чуть сдержанно, как положено «звезде» эстрады. — К сожалению, в наши дни не так часто встретишь истинных поклонников великого русского романса вообще и цыганского романса в частности. Вся эта муть, которая заполонила и телевидение, и студии звукозаписи…
    — Все это политика! — пренебрежительно отмахнулся Игорь. — Ценителей настоящего романса, душевного и мелодичного, сейчас не меньше, чем прежде. Но все эти новоиспеченные дельцы от шоу-бизнеса предпочитают делать ставку на однодневок, которых можно и быстро раскрутить, и быстро выкинуть. Вот и пихают их нам в нос. Однако, если поглядеть, что любит народ…
    — Вот-вот! — с жаром подхватила Ольга Анджелова. — Мы сейчас проехали с концертами по многим городам, и везде нас принимали на «ура». В основном, конечно, представители более старшего поколения, но и молодежи было немало. Народ истосковался по нормальным мелодиям и нормальным словам! И потом, — она скривилась, — уж я-то никогда не пою под «фанеру»!
    — Полностью с вами согласен, — сказал Игорь. — Скажите, а куда вы теперь направляетесь?
    — Мы? В Псков. Нас пригласили на торжественное открытие музыкального фестиваля русской песни. А потом дадим там несколько концертов.
    — То есть, в наш город вы больше не вернетесь? — уточнил Игорь.
    — Нет, — ответила Ольга Анджелова. — А что?
    — Просто очень жаль, — сказал Игорь. — Видите ли, я — совладелец небольшой студии кабельного телевидения. Мы ориентируемся на традиционные семейные ценности, и есть у нас такая передача — «У камина»… То есть иногда мы называем ее «У камелька», но это в принципе одна и та же программа…
    — И вы хотите, чтобы я в ней спела, да? — Ольга Анджелова не могла скрыть радости.
    — Увы! — Игорь развел руками. — Если бы я знал, что к вам возможно обратиться, пока вы были в нашем городе… И, к тому же, мы, кабельный канал, обслуживающий заводской район, вряд ли смогли бы предложить вам гонорар, соответствующий вашему таланту…
    — Что вы, что вы! — Ольга Анджелова энергично махнула рукой. — Когда я встречаю истинных ценителей, то готова петь и за минимальное вознаграждение. К тому же, — она внимательно поглядела на Игоря, — судя по вашему виду, вы не совсем бедствуете.
    — Держим марку, — ответил Игорь. — Тем более что мы едем получать премию за лучшие программы. Знаете, на этой торжественной церемонии в Санкт-Петербурге, где будут награждаться, в разных номинациях, лучшие местные телестудии по всей стране.
    — Как интересно! — воскликнула Ольга Анджелова. — Ты слышишь, дорогой? — повернулась она к мужу, впервые за все время разговора удостоив его внимания. — У нас есть возможность выступить на одном из лучших кабельных каналов страны! Да, кстати, познакомьтесь, мой муж и он же аккомпаниатор, Петр Васильевич.
    — Игорь Антонович, — представился Игорь. И нахмурился, будто что-то вспоминая. — Но, насколько помню афиши, у вас ведь другая фамилия…
    — Да, — кивнула певица. — Фамилия моего мужа — Сидоренко. Впрочем, как и моя — по паспорту, я имею в виду. Анджелова — это сценическая фамилия. Сами понимаете…
    — Да, конечно! — энергично закивал Игорь. — Что ж, извините за навязчивость. Я надеюсь, у нас еще будет время пообщаться. Мы едем в соседних купе. Моего компаньона зовут Алексей. А эти ребята, они участники наших программ для детей, и без них бы нам не удалось сделать того, что мы сделали.
    — Очаровательные детишки! — провозгласила Анджелова с такой же энергией, с которой делала все остальное. Если она хотела просюсюкать, то у нее это плохо получилось, но ребятам даже понравилось, что у певицы при всем ее желании не удалась попытка изобразить масленое умиление. Они терпеть не могли сюсюканья со стороны взрослых — «всяких у-тю-тю», как это называл Мишка, — и напористая Ольга Анджелова сделалась им немного посимпатичней. До этого момента они взирали на нее с тайным испугом, вроде как на акулу, которая проглотит — не заметит. Возможно, на них подействовал малость пришибленный и затюканный вид ее мужа и аккомпаниатора.
    — Ну, ты поел? — осведомилась певица у мужа. — Тогда пошли!
    И она величественно прошествовала из вагона-ресторана, на ходу благосклонно кивнув Полине и Витьке. Ее муж, судорожно допив чай, поспешил за ней.
    — Мои поздравления, — сказал Игорь, возвращаясь за столик. — Ты попал в самую точку!
    — А как вы догадались, что у ее мужа должна быть другая фамилия? — спросила Полина.
    — Элементарно! — усмехнулся Игорь. — Анджелова — это настолько красиво, что явно — сценический псевдоним. И уж, конечно, ни одна уважающая себя певица — а наша новая знакомая ой как себя уважает! — не позволит «мужу и аккомпаниатору» выступать под тем же сценическим псевдонимом. Давайте лучше возьмем вам что-нибудь на десерт, вы это заслужили вашей сметливостью…
    — Витька заслужил, — вставила справедливая Поля.
    — Будем считать, что ты его вдохновляла на верные догадки, а значит, заслужила даже больше, чем он, — с шутливой галантностью сказал Игорь. — В общем, выбирайте себе что-нибудь на десерт, а я, так и быть, за компанию с вами выпью еще чашку кофе.
    Ребята выбрали по «фруктовому ассорти под взбитыми сливками» (это оказалась смесь из замороженной клубники и долек абрикоса из компота, сдобренная сверху сливками из баллончика; все вместе это было очень вкусно, во всяком случае, на ребячий вкус), а Игорь, как и грозился, взял кофе двойной крепости. Пока ребята уплетали свои десерты, он размышлял, попивая кофе маленькими глоточками, а потом заговорил:
    — Да, вот такая она, актерская судьба. Анджелову я знаю, по фамилии — и даже как-то раз слышал ее по радио, в программе «Мелодии прошлых лет», или «Неувядаемые мелодии», или как там ее. Неплохо поет, очень неплохо. И довольно знаменита была в свое время. Но ее слава упорхнула лет десять назад. Это мелодии не увядают, а люди… — Игорь пожал плечами. — Люди иногда могут не попасть в ногу с изменившимся временем. Я хорошо представляю, как они с мужем живут. Вечно на колесах, вечные разъезды из города в город — всюду, где директор филармонии, концертного зала или просто заштатного клуба хочет устроить программу «Для тех, кому за сорок» и где можно втиснуться со своим репертуаром. Провинциальные фестивали русской песни и тому подобные мероприятия, где принимают хорошо, но денег платят мало. Иногда — по концерту в день в течение месяца, а то, случается, и по два. И при этом надо держать марку, помнить, что ты «звезда эстрады», и во всем вести себя «звездно» — если хоть ненадолго перестанешь внушать это себе и другим, то вообще можно лишиться заработков. Вот так: как хочешь, так и крутись. Но у нее еще голос есть, музыкальный талант. А я с моими зайчиками и колобками быстро бы вышел в тираж, сидел бы на ролях «кушать подано», положив зубы на полку, — если б, конечно, не повезло сказочно, не заприметили бы меня в кино и не сняли в боевике. Но мало кому так везет, как Самсонову.
    Ребята впервые видели Игоря таким грустным.
    — А вам бы хотелось вернуться в актеры? — спросила Поля. — Ну, если б вам пообещали, что у вас как у актера все нормально сложится.
    — Не знаю, — ответил Игорь. — Наверно, нет. Мне нравится то, чем я сейчас занимаюсь. Правда, я подумываю о том, чтобы появиться на экране ведущим одной из наших передач. Для детской передачи я мог бы появляться каким-нибудь волшебником или лягушонком. Вот вам и удовлетворение актерских амбиций. А главное, не надо будет тратиться на приглашение посторонних ведущих… Доели? Тогда пошли. Отпустим наконец другую половину вести светскую жизнь.
    Игорь и ребята пошли в свой вагон. Когда они добрались, Витька кинул заинтересованный взгляд на последнее купе, но дверь была закрыта. Зато в следующем купе их встретил разъяренный (или делающий вид, что разъяренный) Алексей.
    — Ты мне сюрприз подсуропил? — грозно спросил он у Игоря.
    — Какой сюрприз? — Игорь малость растерялся. — Если ты о том, что мы были в ресторане слишком долго…
    — Нет, я не о том! — прервал его Алексей. — Да хоть живите в вашем ресторане, хоть закопайтесь и сгиньте в нем, если вам так нравится! Я о том, что должен расхлебывать кашу, которую ты заварил, — и влипнуть я мог так, что хуже некуда!
    — Что за каша? — Игорь встревожился.
    — Еще спрашиваешь, — проворчал Алексей. — Лежу я, понимаешь, никого не трогаю — сплю, можно сказать, — как вдруг в купе вторгается бешеная тетка, которая знает меня по имени, и говорит, что согласна выступить перед нашим камином! Я хлопаю на нее глазами и ищу спросонья, где у нас в купе спрятался камин. А она тут же предлагает, пока мы от камина далеко, устроить показательный вечер цыганского романса у нас или у них в купе. Тут до меня начинает доходить, что к чему, и я рассыпаюсь перед ней в бессвязных благодарностях, а сам думаю только о том, как избежать этой пытки, поскольку, замечаю я, за мощной спиной тетки маячит лысоватый мужичок с гитарой, и гриф этой гитары выставляет в коридоре так, что ни пройти, ни проехать, ни сбежать. Единственно, что я мог пробормотать, — это что нужно тебя дождаться. Лысоватый мужичок сверкает на меня таким же сумасшедшим глазом, как и тетка, и, вообще, поворачивает гитару наперевес, грифом на меня, причем с обратной стороны, как будто это не гитара, а скорострельный пулемет. Или, думаю, он хочет выпад сделать, чтобы под дых засадить или глаз вышибить? Так сказать, «погасить» меня, чтоб я немедленно слушал их пение и не рыпался. Единственно, что меня успокаивает — что я стою дешевле этой гитары, поэтому их ущерб в любом случае будет позначительней, чем мой. Классная гитара, доложу я вам, из тех, что тянут на многие тысячи долларов — я-то в гитарах чуть-чуть разбираюсь. И тут я замечаю… — Алексей осекся, как будто чуть не сказанул лишнего. — Ну, то, что я заметил, — это нас никак не касается, это забота психованного мужичка… в общем, то ли им гитару стало жалко, то ли бог меня миловал, смягчив их неистовство, но они удалились достаточно мирно, заручившись моим обещанием, что весь наш вечер принадлежит им. Точнее, твой вечер, — мстительно добавил Алексей. — Я-то заранее их предупредил, что у меня болит зуб, голова и печень и что вообще меня, наверно, снимут с поезда на ближайшей станции с острым приступом аппендицита, если только подвернувшийся в поезде хирург не решится резать меня прямо в купе. И что я приглашаю их на операцию с таким же удовольствием, с каким они приглашают меня на вечер песни.
    — Ты так и сказал? — ошарашенно спросил Игорь.
    Ребята катались со смеху.
    — Ну, может, и не совсем так, — сказал Алексей. — Я передаю тебе не букву, а дух разговора. Знаешь, что это означает? Или ты своими утомленными мозгами не способен разбираться в иносказаниях? Да, надо было крепко утомить мозги, чтобы превратить один из немногих вечеров, которые мы могли провести тихо и себе на радость в, — тут Алексей фыркнул, — вечер песни! Учти, я имею полное право удалиться в вагон-ресторан. И я удалюсь туда и, если надо, проторчу там хоть всю ночь. Чтобы не раздражать официантов, я не буду по-шараповски брать «чашечку кофе» на два часа сидения — я буду пить коньяк! И выпью две бутылки!
    — Но ты сам был против того, чтобы брать коньяк в вагоне-ресторане… — заикнулся Игорь.
    — Спасение собственной жизни дороже! — резко ответил Алексей. — Когда у человека вянут уши…
    — Погоди, да ты ведь не знаешь, кто это! Это Анджелова!
    — Анджелова? Гм… — Алексей задумался. — Вообще-то гитара у ее аккомпаниатора обалденная. Я бы и сам опробовал, только обычно посторонним до такой гитары и дотронуться не разрешают — и правильно делают. Видно, поэтому… Хотя я за это «поэтому» расстрелял бы… Ладно, Игорек, куда бы ты ни пошел, я с тобой — хоть на дорожный концерт, хоть в печь огненную!
    — Вот и отлично! — рассмеялся Игорь. — Ребята еще не освободились?
    — Нет, — ответил Алексей, — Груня рисует, а Мишка заговаривает зубы Самсонову, сыпля байками из шоферской жизни, чтобы Самсонов сидел спокойно и не вертелся. Я, во всяком случае, так это понимаю.
    — Ну, ладно, — Игорь с облегчением рассмеялся. — В любом случае, они скоро освободятся. Тогда покормим наших работяг и предадимся цыганской грусти.
    — Предавайтесь, предавайтесь, — проворчал Алексей. — Что до меня, то я с большим удовольствием предался бы цыганскому храпу. Я имею в виду, как это, — «Все цыгане спят непробудным сном». Дальше, кажется, про то, что «лишь один не спит…» — но это ко мне не относилось бы!
    Тут в коридоре послышались легкие шлепки — кто-то бежал, — и в купе заглянул Мишка, растрепанный, как всегда.
    — Порядок! — сообщил он. — Закончили! Валите смотреть портрет!
    И все «повалили» смотреть портрет.

Глава IV
ПАССАЖИРЫ ПЕРВОГО И ТРЕТЬЕГО КУПЕ

    Семь человек (считая самого Самсонова) в двухместном купе — это получилось «чуть-чуть немного слишком», как иногда шутливо называют явный перебор. Но тут верна была старая пословица про то, что в тесноте, да не в обиде. Мощный Самсонов постарался затиснуться в самый угол, чтобы первым зрителям было сподручней рассматривать его портрет. Он весь сиял: ему самому портрет явно понравился, и даже очень. Груня изобразила актера мужественным и напряженным, готовым сорваться с места, как отпущенная пружина, и ринуться в бой. На его правом виске лежал яркий блик света, укрупняя и придавая объем обводам головы и подчеркивая его решительный характер. Одну руку он положил на откидной столик — и движение пальцев этой руки было схвачено и передано настолько живо, что прямо-таки в ушах звучала четкая барабанная дробь, которую они выбивают.
    — Да-а… — первым нашел нужные слова Алексей. — Вот поглядел на этот портрет и понимаю, что вам не картонных бойцов с мафией играть надо, а Кутузова или Петра Первого. Ну, в крайнем случае, маршала Жукова.
    Хоть этот комплимент и мог показаться несколько сомнительным, из-за намека, что сейчас Самсонов играет роли в основном избитые и изъезженные, но актер счастливо заулыбался.
    — Вот именно! — пробасил он. — Я уж сколько режиссерам об этом твержу, но все боятся попробовать что-нибудь новое! А дай мне волю — я бы показал!..
    — Восхитительно! — это, привлеченная шумом, из соседнего купе вышла Ольга Анджелова, посмотреть, что творится. — Какой чудесный портрет! Кто это нарисовал?
    — Позвольте представить вам художницу, — Игорь указал на Груняшу. — Да и вообще позвольте вас познакомить. Владимир Самсонов, наш замечательный актер. Ольга Анджелова, наша знаменитая исполнительница романсов… Я думаю, вы узнали друг друга в лицо, так что и представлять не было надобности, но все-таки соблюдаю правила этикета, — добавил он.
    Да, Игорь был еще тот хитрец и дипломат.
    Алексей как-то приглушенно фыркнул.
    — Да, конечно, — пробормотала несколько растерянно Анджелова. Она протянула руку пытающемуся привстать Самсонову — что из-за тесноты у актера не очень получалось, и Самсонов (с секундным замешательством, как показалось ребятам) эту руку поцеловал. Алексей опять издал приглушенный фыркающий звук — на этот раз совсем приглушенный, его расслышали только Витька и Поля, притиснутые у двери рядом с «телевизионщиком». — Прямо не знаю, чему больше изумляться, — продолжила Анджелова, — этой необыкновенной встрече или талантам этой восхитительной девочки. И главное, как быстро она рисует! Ведь буквально только что мы виделись в вагоне-ресторане… — она то ли совсем не заметила Полю, прикрытую от нее широкой спиной Алексея, то ли не разглядела, что обе девочки — на одно лицо. Самсонов удивленно взглянул на Анджелову и открыл рот, чтобы как-то отреагировать на ее последнюю реплику (наверно: «Какой вагон-ресторан! Девочка рисовала часа два…» — похоже, и он не успел разглядеть, что Груня и Полина — двойняшки), но певица уже звала, отвернувшись: — Петр, поди сюда, погляди, какое тут чудо!
    Петр Васильевич тоже вышел в коридор и между многими собравшимися умудрился кое-как разглядеть портрет.
    — Да, рисунок… — пробормотал он неопределенно, но вроде бы с долей восхищения.
    На шум выглянули и другие пассажиры. Первым появился Сашок, переодевшийся к этому времени в «крутейший» адидасовский спортивный костюм, весь в фирменных лейблах. Костюм был ему немного великоват, и Сашку пришлось подтянуть его, в результате чего повыше локтей и под коленками образовались складки, вроде слоновьих. В этом не по росту большом костюме Сашок выглядел неуклюже и поувесистей, чем был на самом деле. Так что эта деталь, видимо, тоже была продуманная. Вообще, в своей роли он был великолепен.
    — Что, типа того, за шум, а драки нету? — осведомился он. — А, портрет закончен? — И он стал протискиваться поближе к рисунку. — Пардон, мадам, — сказал он, отстраняя Анджелову и не обращая внимания на ярость, появившуюся на ее лице. — Ух ты! — Он широко расставил ноги, чтобы не потерять равновесие, и рассматривал рисунок с выражением величайшего изумления. — Во дает девка! Прямо как живой!
    — Послушайте! — из соседнего — третьего — купе высунулась всклокоченная голова. То есть всклокоченная там, где на ней сохранялась растительность, потому что обладатель головы был лысоват. — Что за галдеж? Мы две ночи не спали, а сейчас, только уснули, как…
    — Кто там вякает? — вопросил Сашок, не поворачивая головы. — Спать ему, видишь, не дают. Закрой дверь и спи, кто тебе мешает?
    — Да как вы смеете?… — Лысоватый мужик задохнулся от гнева. Своего оскорбителя он не видел, но слышал все очень отчетливо, потому что после его жалоб на несколько секунд воцарилась тишина.
    — Охолонь, папаша! — сказал Сашок, выбираясь в коридор. — Я, может, тоже спать хочу, а ты так храпишь за стенкой, что хоть кляп тебе вставляй. А?
    На шум уже спешил проводник, а из первого купе выглянули два здоровых молодых мужика, похожих друг на друга почти как две капли воды. Однако у одного из них на лице уже прорезались морщины, а у второго оно было гладким, простодушно-розовым.
    — Чего не поделили, ребята? — спросил один из них.
    — Порядок, никакого базара, — небрежно махнул им рукой Сашок. — Чего трясешься? — обратился он к лысоватому мужику, которого и впрямь трясло от возмущения, при этом лысоватый мужик издавал лишь какие-то нечленораздельные звуки, потому что от полноты эмоций он потерял дар речи. — Закрывай дверь и спи. Велика надобность — тебя тревожить.
    — Пожалуйста, разойдитесь и успокойтесь, — обратился к собравшимся проводник. — Очень вас прошу.
    Здоровые мужики, поняв, что их вмешательство не требуется и приведет только к еще большему бардаку, хмыкнули и опять исчезли в своем купе.
    А из третьего купе донесся второй голос, Похожий на глухой медвежий рык. Что он бурчал, было не очень понятно, но лысоватый мужичонка, побледнев, вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь и обратился к собравшимся:
    — Я вас очень прошу!.. Видите ли, я сопровождаю очень важного человека, и, если ему что-то будет мешать или раздражать, то в первую очередь я по шапке получу! Лично я не против, и время сейчас детское, но он требует прекратить шум, и я…
    — Секретарь, типа, да? — с прорезавшимся сочувствием спросил Сашок.
    — Ну да, пресс-секретарь, и вообще… — лысоватый беспомощно развел руками. — Вы поймите, я человек мирный, но с меня требуют…
    — Заметано, братан! — Сашок хлопнул его по плечу. — Иди отдыхай.
    Лысоватый с облегчением перевел дух и исчез в купе, плотно прикрыв за собой дверь. Проводник, вздохнув с не меньшим облегчением, вернулся к титану и продолжил готовить вечерний чай. Сашок повернулся к окружающим:
    — Это, типа того, урывать надо таких козлов, как ентот начальник ентого секретаря. Погнал мужика в разборку, а сам храпит. А куда ему в разборки ходить, когда он только дребезжит и его двумя пальцами переломишь? Но таким начальничкам надо всем показать, какие они крутые, иначе не успокоятся. Отдыхайте, братва. Если что, меня зовите.
    Он уже взялся за ручку двери своего купе, когда услышал, как Витька спросил у Игоря:
    — Да, а как же теперь с концертом быть? Ведь слышно будет!
    — С каким концертом? — заинтригованный Сашок вернулся на шаг назад.
    — С замечательным! — выступил вперед Мишка. Ему ужасно хотелось подыграть Сашку. — Русского цыганского романса.
    — Это кто ж петь будет? — с подозрением спросил Сашок.
    — Позвольте представить вам, — торжественно вмешался Игорь. — Ольга Анджелова!
    — Чего-чего? — Сашок протер глаза и для устойчивости растопырил ноги. — Брось заливать! Быть такого не может!
    — Почему же не может? — спросила Груня, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Вид у Сашка был обалделый донельзя — то, что надо!
    — Да… Это… — Сашок уцепился за поручень у окна. — Тут и Самсонов, тут и Анджелова… Я ж мальцом, помню, от ее романсов тащился, у предков пластинка была. С тех пор для меня лучше этого, как его… ну, «Ехали на тройке с бубенцами» и всякого такого… ничего нет! Это ж… это ж со слезой все, не то что нынешнее! Так это вы? — Он глядел на Анджелову, разинув рот, и все его лицо выражало такой восторг, что певица оттаяла и простила ему бесцеремонное вторжение в купе. — И вы будете петь?
    — Право, не знаю, — ответила Ольга Анджелова. — Вообще, в вагонах требуют полной тишины с одиннадцати вечера, а до этого петь можешь, если не особенно мешаешь соседям. Ведь до одиннадцати и радио в купе играет… Но, вы ведь понимаете, хоть до одиннадцати времени еще очень много, однако этот большой начальник может и сейчас поднять шум…
    — Да начхать на него! — возмутился Сашок. — Вы пойте, а если он только пикнет… — и он двумя пальцами изобразил «козу».
    — Нет-нет, такого не надо, — быстро сказала Анджелова. — Ведь если выйдет скандал, концерт все равно будет испорчен. Настроение пропадет, понимаете, а без настроения не споешь.
    — И вообще, не стоит наживать лишние неприятности, если можно их избежать, — сказал Игорь.
    — Угу… — Сашок задумался и почесал в затылке. — Ну, не хотите, так не силком вас тащить… Хотя… — он просиял. — Сейчас все решим! Еще тот концерт будет! Ждите меня!
    Он похлопал себя по пузу, что-то проверяя.
    — Лопатник на месте, — сказал он. — Сейчас сделаем. Чтобы я, да не услышал живую Анджелову… — и, захлопнув дверь своего купе, он устремился по коридору и через две секунды исчез в следующем вагоне.
    — Интересно, куда это он? — растерянно спросила Анджелова.
    — Кажется, я догадываюсь, — сказал Самсонов. — Но не буду опережать события.
    — Что ж, подождем, — сказал Алексей. — А пока, братцы-кролики, кого мне там вести на кормежку? Агриппина, Михаил, за мной, шагом марш!
    — Сейчас, — сказала Груня. — Только соберу здесь все и рисунок аккуратно уложу в альбом, чтоб не помялся…
    — Уложишь? — Самсонов удивился и, кажется, немного расстроился. — То есть унесешь?
    — Ну да, — сказала Груня. — Ведь я…
    — Да, конечно, — кивнул Самсонов. — Мы договаривались, что я тебе надпишу рисунок и он останется у тебя, с моим автографом. Но он мне так нравится, что…
    — Хорошо, пусть он остается у вас, — согласилась Груня. — Но тогда утром мы сделаем еще один, ладно?
    Витька, воспользовавшись суматохой, быстро подтолкнул Полину, чтобы она двигалась в купе. До этого Полина была настолько прикрыта спинами Алексея и самого Витьки, что ни Самсонов, ни Анджелова, ни ее муж не обращали на нее особого внимания и не замечали, что девочки похожи как две капли воды. Но сейчас это могли заметить в любой момент — достаточно было мимолетного взгляда, — а Витьке хотелось пока держать это в тайне.
    Поля поняла его и быстро ретировалась в «девчоночье» купе. Витька заглянул к ней минут через пять, когда Алексей увел Мишку и Груню в вагон-ресторан, Игорь остался беседовать с Самсоновым, а Ольга Анджелова с мужем удалились к себе, внутренне настраиваться на концерт, если он все-таки состоится, как объяснила певица. Кажется, она безоговорочно поверила в возможности Сашка все организовать и уладить все проблемы.
    — Почему ты не хочешь, чтобы знали, что мы с Груней двойняшки? — спросила Поля.
    Витька закрыл за собой дверь и заговорил, понизив голос:
    — Так, на всякий случай. Из чистой предосторожности, понимаешь? Вдруг это нам еще пригодится, чтобы разыграть какой-нибудь хитрый трюк? Ты ведь посмотри, что получается. Раз Сашок начал свой маскарад еще в поезде, а не по прибытии на место, значит, уже здесь ему нельзя быть самим собой. Так?
    — Хочешь сказать, где-то рядом с нами едет преступник, за которым Сашок следит? — у Поли от волнения перехватило дыхание.
    — Вот именно. И не «где-то рядом», а в нашем вагоне. Иначе бы Сашок сел в другой вагон. Ему ж надо неотлучно держать преступника под присмотром. Так?
    — Так, — согласилась девочка.
    — И еще одно. Сашок замаскировался не кем-нибудь, а «новым русским». Выходит, именно «новому русскому» легче всего войти в доверие к преступнику… Или, во всяком случае, следить за ним, не возбуждая никаких подозрений. Потому что для преступника такой оболваненный «браток» — это что-то свое, привычное… Так?
    — В общем так, — опять согласилась Поля. — Но ведь может быть, что Сашок играет уже сейчас не потому, что преступник в поезде, а чтобы получше войти в роль к моменту прибытия на место.
    — Сомневаюсь, — ответил Витька. — Если бы это было так, Сашок не отрывался бы на всю катушку! Не играл бы так колоритно, привлекая к себе всеобщее внимание. И потом, Крокодил Гена не сделал бы нам такой строгий знак ни за что не узнавать Сашка. Если бы совсем рядом не было преступника, то уж с нами Сашок мог бы ненадолго становиться самим собой. Но он ни на секунду не выходит из роли! Теперь — два других вопроса. Первый — что здесь делает этот преступник, какие преступления он совершил и почему его нельзя было арестовать сразу. И второй вопрос — кто этот преступник? На первый вопрос ответ, по-моему, ясен.
    — И какой он, этот ответ? — спросила Поля.
    — Отдел Крокодила Гены в основном, насколько мы знаем, специализируется на борьбе с наркотиками. Скорей всего, преступник — наркокурьер, которого нельзя арестовывать, пока он не доведет товара до получателей. «Новый русский» не вызовет у наркокурьера никаких подозрений — даже если будет навязывать наркокурьеру свою компанию, так?
    — Так, — кивнула Поля. — Действительно, с этим все ясно. А кто преступник?
    — Вот это мне и хочется выяснить. Ну, просто из любопытства. Мы можем почти наверняка сказать, что преступник — кто-то из едущих в нашем вагоне. Давай смотреть. Первое купе — два здоровых лба. Второе купе — сам Сашок. Третье купе — начальник со своим секретарем. Четвертое купе — Самсонов. Пятое купе — Ольга Анджелова с ее мужем. Шестое, седьмое, восьмое купе — мы. Девятое купе — мать с дочерью. Ну, кого бы ты выбрала?
    — Здоровых лбов из первого купе, — уверенно сказала Поля. — Они подходят больше всего.
    — Я тоже так думаю, — кивнул Витька. — И обрати внимание, они сидят, закрывшись в своем купе и ни на что не реагируя. Только мощный скандальчик, который поднял Сашок, заставил их на секунду высунуться из логова — и ведь сразу же назад спрятались. Если Сашок ведет себя так, чтобы привлечь их внимание и набиться к ним в гости, — тогда все понятно.
    — Но если все понятно, то над чем же голову ломать? — недоуменно спросила Поля.
    — Да просто хочется убедиться, что мы правы, — сказал Витька. — Никуда не влезая, естественно. Тут такие дела, что нам влезать нельзя, это и ежику очевидно. Но разве тебе самой не интересно узнать наверняка, кто здесь наркокурьер?
    — Так мы уже решили, что эти типы из первого купе… — заикнулась Поля.
    — Вот это и надо проверить! — возразил Витька. — А если Сашок сам не знает, кто из находящихся в вагоне — наркокурьер? Если ему поручено это выяснить? Тогда мы ему поможем! Но, разумеется, действуя тихо-тихо…
    При этих словах — «тихо-тихо» — в дверь их купе раздался тихий стук.

Глава V
ЗАГАДКА ГИТАРЫ

    — Да, войдите! — крикнул Витька.
    Ребята ждали кого угодно, только не того человека, который вошел. Это был Петр Васильевич Сидоренко, муж Ольги Анджеловой.
    — Здравствуйте, ребятки, — робко и как-то растерянно проговорил он.
    — Здравствуйте… — ответили хором Витька и Поля. И замолкли, с любопытством ожидая, что будет дальше.
    Сидоренко сел на койку и вздохнул.
    — Может, и неправильно, что я к вам обращаюсь, — сказал он, — но я подумал, что у вас, ребятишек, глаза острые. Вы всюду снуете, все вам любопытно… Да и не выдадите вы меня. Это у взрослых бывает, что выдают друг друга, а у ребят это как-то не принято… В общем, вот я и подумал… — повторил он и умолк, собираясь с мыслями.
    — Кому вас не надо выдавать? — спросил заинтересованный Витька.
    — Жене, — вздохнул Петр Васильевич.
    — В чем? — не выдержала Поля. — То есть, что вы такого сделали?
    Петр Васильевич поглядел на нее, и в его глазах мелькнуло легкое недоумение. Ведь вроде бы эта девочка ушла в ресторан… Неужели так быстро вернулась? Но ему, в его состоянии, было не до того, чтобы думать о постороннем.
    — Я съел пирожное, — горестно сообщил он. — Даже два. И, более того, — тут он совсем боязливо оглянулся и понизил голос до шепота: — Перед этим я ел хлеб с салом!
    Ребята не выдержали и прыснули.
    — Ничего смешного, — обиделся Петр Васильевич. — Жена держит меня на строгой диете, потому что считает, что мужчине моего возраста вредно набирать лишний вес. Если она узнает, что я нарушил диету… — он содрогнулся. — А я не могу не нарушать, мне есть хочется! И даже… — Он задумался на секунду и рубанул решительно, сплеча: — Не есть, а жрать!
    Ребята серьезно кивали, изо всех сил стараясь не заржать. Ведь сам Петр Васильевич относился к этой проблеме очень серьезно, почти как к трагедии.
    — Так при чем тут мы? — спросил Витька.
    — Вот к этому я и подхожу. Вы не замечали, не крутился ли кто-нибудь около нашего купе? Или, может, шум какой слышали? Или… — он с надеждой глядел на ребят. — Ну, хоть что-нибудь. Посторонний в вагоне или там… — Петр Васильевич запнулся, подыскивая нужные слова. — Видите ли, я… Словом, кто-то побывал в нашем купе, пока нас не было. Но я не могу сказать об этом жене без того, чтобы не выдать себя. Тут… — И он торопливо заговорил, не дожидаясь вопросов изумленных ребят: — Я успел съесть на вокзале два пирожных «картошка» и бутерброд с салом, а еще два пирожных и два бутерброда… с ветчиной и с копченой колбасой, — сообщил он с отчаянием и проглотил слюнки, — мне запаковали в отдельный пакетик, и я его спрятал… внутрь гитары! Я еще в гостинице снял струны, сказав, что их все надо будет перетягивать — я иногда так делаю, когда знаю, что могу оказаться возле вокзального буфета или подобной точки без присмотра жены — поэтому мне не составило никакого труда спрятать пакетик в отверстие в корпусе гитары, струны не мешали. Гитара — это единственное место, в которое жена не догадывается заглядывать, чтобы проверить, не… не обжираюсь ли я тайком, — добавил он в виде пояснения, которое посчитал необходимым. — Я надеялся тихо попировать вечером, когда жена выйдет из купе. Но тут зашел разговор об этом вечернем концерте и жена велела мне заранее подготовить гитару. Ну, я и поспешил в купе, чуть ее обогнав, — мне ведь еще надо было достать мой тайный запасец и перепрятать куда-то. Я расстегнул чехол — и ахнул… не вслух, конечно, ахнул, а про себя! Струны на гитаре были натянуты, и вполне качественно! Но и это не главное! Вся гитара была в жирных пятнах от раздавленных пирожных — будто кто-то залез рукой внутрь корпуса, нащупал пакетик, попробовал его вытащить и раздавил пирожные в руках! И после этого, зачем-то натянув струны и запаковав гитару назад в чехол, сбежал. Я тут же кинулся к ящику для мусора, ну, к тому, что в конце коридора возле туалета, поднял крышку ящика — и точно! Мои пирожные, все раздавленные и слипшиеся с бутербродами, которые тоже были в оч-чень жалком виде, покоились в этом ящике. Я поспешил назад в купе, протер гитару, еще раз проверил, как она настроена. Жена, конечно, удивилась, что струны на месте — она ведь помнила, как я их снимал, — но мне удалось убедить ее, что я их поставил заново перед самым отъездом. Меня очень взволновала эта история, и у меня язык чесался рассказать обо всем жене и попросить проверить, не пропали ли деньги и ценные вещи, но страх перед нагоняем удерживал меня. Я как бы ненароком заглянул в сумку с деньгами и документами, в чемодан, где лежало еще кое-что ценное. Все было на месте. Но я до сих пор не могу успокоиться. Вот я и подумал… вдруг вы сумеете как-нибудь мне помочь, чтобы у меня от сердца отлегло. Потому что ни к кому… ни к кому взрослому я просто не решусь обратиться! И из страха, что до жены дойдет, и вообще не хочу выставлять себя на посмешище.
    — Но ведь все это могло произойти только тогда, когда и вы, и мы были в ресторане, — указал Витька. — Так что видеть мы ничего не могли.
    — Вы не могли, но могли ваши приятели, — ответил Петр Васильевич. — И потом, вы ведь могли бы разведать, повертеться… заглянуть в соседние вагоны, может быть!
    Вдруг вам удастся выяснить, кто мыл руки в нашем туалете в то время, когда мы были в ресторане. Дети могут задавать такие вопросы и совать нос туда, где взрослый получит по шапке. А еще, если б вы могли постоянно приглядывать за нашим купе. Ну, то есть не постоянно, а, скажем, когда завтра утром мы пойдем завтракать в вагон-ресторан или еще куда-нибудь отлучимся. Ведь это… Это мог сделать либо псих, либо хулиган! Причем скорее псих, чем хулиган, — он так аккуратно и бережно поставил струны и настроил гитару, что на хулигана совсем не похоже. Но если это псих, сдвинутый на любви к хорошим музыкальным инструментам, — то это вообще страшно! Сейчас он не забрал гитару — а вдруг он посреди ночи пожалеет об этом и явится к нам, решив, что ему такой инструмент нужнее, чем мне, и что я его недостоин! Он ведь просто-напросто прирежет нас во сне! Нет, если мы не выясним, кто это сделал, я всю ночь глаз сомкнуть не смогу!
    — Да, — сказал Витька. — Очень странная история. Но я бы на вашем месте обратился к охране поезда. Ведь сейчас в каждом поезде есть несколько нарядов транспортной милиции. Я думаю, они быстро отыщут шутника.
    — Обращаться с таким нелепым случаем? — Петра Васильевича опять передернуло. — Что я им скажу? Помогите найти того, кто раздавил пирожные, спрятанные в гитаре?
    — Но ведь в любом случае этот кто-то незаконно проник в чужое купе, — рискнула заметить Поля.
    Петр Васильевич с глубокой грустью поглядел на нее.
    — Я уже сказал, что не хочу становиться посмешищем. И могу это повторить еще раз. Вся надежда на вас, ребята!
    — Хорошо, — сказал Витька. — Мы постараемся.
    — Только никому из взрослых ни гу-гу! — обеспокоенно предупредил Петр Васильевич.
    — Разумеется, — кивнул Витька. — Мы расскажем только нашим друзьям. Они в это время были в вагоне — может, что-нибудь и заметили.
    — Спасибо вам! — с чувством сказал их собеседник — муж, аккомпаниатор и человек, замученный диетой. — Я буду намного спокойнее себя чувствовать, зная, что вся ваша гоп-команда стоит, как говорится, на стреме. Да, Ольге я сказал, что хочу расспросить вас о вкусах ваших старших товарищей — ну, этих, руководителей телеканала, — чтобы знать, как построить концерт и с каких песен начинать. Об этом мы и говорили. Поняли?
    — Поняли, — закивали ребята.
    — Очень на вас надеюсь, — сказал, поднимаясь, Петр Васильевич. — И надо ж, чтоб приключилась такая история! Рассказал бы мне кто — я бы решил, что такого быть не может. А ведь вот…
    Опять горестно вздохнув, он покинул купе.
    — Ну и ну! — Витька и Поля поглядели друг на друга. Потом Витька фыркнул, Поля тоже, и их долго сдерживаемый смех прорвался наружу. Но смеяться они все-таки старались потише, ведь купе Анджеловой и Сидоренко было за стенкой, и супруги могли услышать слишком громкий хохот. Когда они отсмеялись, Витька сказал:
    — А смешного во всем этом деле все-таки мало.
    — Ты думаешь, за этим скрывается что-то серьезное? — испуганно спросила Поля.
    — Думаю, да, — кивнул Витька. — Смотри, что получается. Сашок выслеживает наркокурьера, который едет в нашем вагоне. И в нашем же вагоне кто-то проникает в чужое купе, залезает внутрь корпуса гитары — идеального тайника для провоза наркотиков, согласись, — радостно выхватывает пакетик с пирожными и бутербродами, раскурочивает его так, как будто внутри пирожных рассчитывает что-то найти, и, обманувшись в своих надеждах, в ярости убегает, по пути выкидывая пирожные и слипшиеся с ними бутерброды в мусор. Что этот некто думал найти? Запаянные пластиковые капсулки с героином, спрятанные внутри пирожных? Что-то подобное?
    — Ты не преувеличиваешь? — осторожно спросила Поля.
    — Может, и преувеличиваю. Но, согласись, тут и преувеличить не грех. И зачем этому некто понадобилось натягивать струны?
    — Да, — согласилась Поля. — Это страннее всего.
    — То-то и оно, — вздохнул Витька. — Что ж, если ты не против, я пойду в свое купе и немного поразмыслю над этим делом.
    — Ты не думаешь, что нам надо нарушить обещание, данное Петру Васильевичу, и рассказать об этом Сашку? — спросила Поля. — Ведь если ты хоть сколько-то прав, то Сашка эта история должна касаться напрямую.
    — И об этом я тоже поразмыслю, — сказал Витька. — Крутится у меня что-то в голове, только никак ухватить не могу!
    — Ну, ты ухватишь и все сообразишь, ты ведь умный! — искренне сказала Поля.
    Витька пользовался заслуженной репутадней самого головастого из всех друзей. Башка у него и впрямь варила здорово. Можно напомнить, что и во время предыдущего детективного расследования «великолепной четверки» все самые блестящие догадки принадлежали Витьке. Зато если надо было действовать — тут не находилось равных Мишке.
    Витька кивком головы поблагодарил Полю за такую веру в него и открыл дверь купе, чтобы перейти в «мальчишечье». И едва успел прижаться к стене — по коридору двигался Сашок, широко расставляя ноги, растопырив руки и не обращая внимания ни на кого и ни на что вокруг.
    — Посторонись, пацан! — бросил он на ходу. И, миновав Витьку, постучался в дверь следующего купе.
    — Да, кто там? — послышался голос Ольги Анджеловой.
    — Я это! — с широкой ухмылкой ответил Сашок. — Порадовать вас спешу!
    — Порадовать? — Дверь купе отворилась, певица наполовину вышла в коридор. — Чем?
    — Да тем, что все схвачено! — весело сообщил Сашок. — Мы, это, вагон-ресторан под концерт арендуем.

    — Вагон-ресторан? — у Анджеловой глаза полезли на лоб.
    — К вашим, как говорится, услугам! — Сашок сиял. — А что? На шум жаловаться никто не побежит, места навалом, обстановка располагает. Все эти скатерки-цветочки, а? Я, кстати, и закусончик заказал, а-ля фуршет, как говорят французы, чтоб, значится, после концерта вам не обидно было. Обычно ресторан закрывают в полночь, но тут они в одиннадцать свернутся и выставят посетителей, а сидеть там мы можем хоть до утра. Ну а если вам побольше слушателей желательно или людей жалко, которые опоздали поесть, можно и посторонних пускать. Только велел я предупреждать всех, кого пустят, чтобы тихо заказы делали и ели бесшумно, как рыба об лед, не чавкали там или что. Я так и сказал официантам: если, говорю, певица не против, то что ж, говорю, пускайте, сколько там влезет, только сразу предупреждать, чтоб не чавкали. Кто будет чавкать — урою! Вот так.
    Самсонов и Игорь, в начале рассказа Сашка выглянувшие из соседнего купе и внимательно слушавшие, зааплодировали. Польщенный Сашок чуть дернул головой, будто сдерживая внезапный порыв раскланяться.
    — Потрясающе! — сказал Самсонов. — Вот что значит организаторский талант!
    — Э, мы еще и не такое можем! — Сашок махнул рукой. — Ну как, устраивает?
    — Я… — с признательностью в голосе начала Анджелова. Но тут из первого купе, где два загадочных типа так и сидели запершись, донесся дикий грохот и шум.
    — Сволочь! — заорал кто-то. — Да я ж тебя!..
    — Что там? — встревоженный Самсонов повернулся и хотел пойти туда, но Сашок удержал его за рукав.
    — Не фига нам соваться, — сказал он. — Без нас разберутся. А мне интересно поглядеть, — тут он злорадно хмыкнул, — что будет, когда они разбудят этого туза, который спит у нас так нежненько, что принцесса на горошине. Он и на этих спустит своего плешивого секретаришку? Да, не позавидуешь мужику. Я бы такого босса давно урыл.
    В дверь первого купе уже барабанили оба проводника.
    — Эй вы, там, откройте! Немедленно прекратите! Мы сейчас милицию позовем!
    Дверь купе открылась, и оттуда появился один из здоровых лбов. Он шел, ставя ноги вслепую, высоко запрокинув голову и зажимая двумя пальцами сильно кровоточащий нос.
    — Не надо милицию, — прогнусавил он. — Мы и сами почти милиция… Гад!
    И мимо купе проводников устремился в ближний к нему туалет.
    — От гада слышу! — рявкнул ему вдогонку второй лоб, выскакивая из купе. У этого лба уже расцветал под глазом огромный фингал.
    — Ша! — вмешался Сашок, подскакивая ко лбу мимо ошалевших проводников и тормозя его. — С чего базар?
    — Я, видишь, из ритма выбился, и поэтому канадцы нас обошли! — в ярости взревел лоб номер два, судорожно ища глазами что-нибудь холодное, чтобы приложить к фингалу. — А как он поправку на ветер не учел, это вам что?!
    — Кажется, что-то проясняется, — сказал Самсонов, обращаясь к Игорю, Анджеловой и ее мужу. — Насколько понимаю, эти двое — спортсмены.
    — Угу, — кивнул Игорь. — Наверное, «двойка». Интересно, в каком виде спорта? В гребле, бобслее или в чем-то еще? И таким образом они разрешали возникшие у них разногласия по вопросам тактики.
    В этот момент открылась дверь второго купе, и на этот раз из нее выглянул не секретарь, а сам «босс» — грузный мужчина средних лет, с отвислыми щеками и глазами-буравчиками.
    — Что у вас тут, сумасшедший дом? — прорычал он. — Эй, проводники, вы что, не можете дежурный наряд вызвать, чтобы всех этих молодчиков сгребли, оштрафовали и ссадили с поезда?
    Побледневшие проводники вытянулись по струнке и чуть ли не под козырек взяли. Но тут им на помощь пришел Сашок.
    — Тихо ты! — обратился он к обладателю начальственного голоса и щек. — Не рычи. Не видишь, у людей горе, вот и убиваются.
    — Горе? — начальственный обитатель второго купе уставился на Сашка.
    — Ну да, — кивнул Сашок. — Такую кучу баксов потерять — это тебе не всякий там мелкий облом.
    — Эй! — Лоб с фингалом, стоявший, прижав лицо к холодной металлической раме окна, изумленно повернулся к Сашку. — Откуда ты знаешь, что все из-за баксов?
    — Так из-за чего ж мужики могут так мутузить друг друга? — с ухмылкой спросил Сашок. — Или из-за девки, или из-за баксов. Но если б вы девку не поделили, то ни за что не сели бы в одно купе, еще до поезда друг другу глотки порвали бы. Вот и выходит… Да, а чо ты сболтнул, будто вы вроде как и сами из милиции? Вы из общества «Динамо», что ль?
    — Приблизительно так, — мрачно кивнул лоб. — В общем, мы милицейскими спортсменами считаемся.
    — Понял? — обратился Сашок к начальственному мужику, который переводил взгляд с одного говорившего на другого, силясь уразуметь, что произошло. — Так что отдыхай. Никто тебя больше не потревожит, уж это мне предоставь. Сейчас такую тишину наведем, муха на лету уснет.
    Начальственный мужик поглядел на Сашка и, решив, видимо, что на его слова можно положиться, исчез в купе — фыркнув напоследок и громко хлопнув дверью, выражая тем самым свое недовольство.
    — Все нормально, браток, — Сашок похлопал лба по плечу. — Сейчас сядем и разведем вас. Так мирно все ваши проблемы уладим, сами удивитесь… А вы расходитесь, — бросил он скопившемуся народу. — Тут лишних свидетелей не надо. И не боитесь, планы на вечер не отменяются. Все по высшему классу, как обещал.
    Пассажиры вагона стали расходиться по своим купе. Витька и Поля слышали, как Анджелова сказала мужу:
    — Он, конечно, груб, и воспитания никакого, но видно, что человек душевный, а это тоже дорогого стоит…
    Игорь, Витька и Поля удалились в купе телевизионщиков.
    — Ну, ребята! — восторженно выдохнул Игорь. — Такого путешествия у меня еще никогда не было. Сейчас я жалел, что видеокамеры не оказалось под рукой — а то бы такая комедия получилась. Чем вам не «Бриллиантовая рука»! Но вообразить, что вообще возможен такой невероятный наворот событий!.. Уму непостижимо!
    Витька и Поля переглянулись. Игорю такая лавина событий и потрясений казалась невероятной — а ведь он еще не знал про историю с гитарой! При мысли об этом ребята схватились за животики и повалились на койки, дрыгая ногами от смеха.
    — Ой, не могу! — стонал Витька. — Ой, не могу!
    — У меня живот болит, — сквозь смех жаловалась Поля. — Еще немного таких приключений — и он вообще лопнет. Хоть бы произошло что-нибудь серьезное…
    — Даже грустное, — добавил Витька.
    — А у нас еще концерт впереди… — вздохнул Игорь.
    При слове «концерт» ребята опять начали смеяться как заведенные. Возможно, любое слово вызвало бы у них такую же реакцию. Они достигли той стадии, когда тебя изнутри будто кто перышком щекочет, и ты смеешься, только пальчик покажи.
    — Ну, что еще стряслось? — прозвучал густой бас.
    Это Алексей с Мишкой и Груней вернулись из вагона-ресторана.

Глава VI
СОВЕЩАНИЕ ПЕРЕД КОНЦЕРТОМ

    Когда пообедавшие узнали о причинах общего веселья и пожалели, что их не было при всем этом «буйном великолепии жизни», как выразился Алексей («И надо ж было, чтоб именно в это время нас отправили обедать — это ты, Игорек, специально нам подгадил!» — ворчал он, и Мишка с Груней были с ним, в общем, согласны), решено было взять паузу перед концертом.
    — Концерт получится поздний, так что лучше вам подремать или хотя бы поваляться, чтоб сил на него хватило, — напутствовал ребят Алексей. — Так что попробуйте закрыть глазки и отключиться от мира… Если, конечно, они не поднимут очередной шухер. С них станется, — кто были эти «они», Алексей не конкретизировал, но ребята поняли, что он хочет сказать.
    — Я только не понимаю, — проговорил Мишка, — почему эта драка спортсменов произошла из-за денег? То есть какое отношение имеют деньги к «поправке на ветер» и тому подобному, о чем они кричали друг другу?
    — А чего тут понимать? — усмехнулся Алексей. — Они участвовали в каком-то коммерческом турнире с неплохим призовым фондом. Турнир проходил где-то за границей, поскольку, во-первых, они упомянули канадцев, и, во-вторых, у наших коммерческих турниров не такой призовой фонд, чтобы квасить друг другу морды. Кроме турниров в Москве и Санкт-Петербурге, я имею в виду. Я бы предположил, что турнир проходил в Японии или Китае, поскольку они едут с востока на запад. Скорей всего, самолетом долетели до нашего города и пересели на поезд. Они заняли, скажем, не второе место, на которое рассчитывали, а третье — а это огромная разница в призовых деньгах. Вот и стали обсуждать, сперва мирно, из-за чего они недополучили очень большую сумму — из-за поправки на ветер, за которую отвечал один из них, или из-за того, что другой выбился из ритма. Дискуссию открыли, надо полагать, еще в самолете, решая этот вопрос как научно-теоретический. Кончилось тем, что их дискуссия достигла «апофегея». А теперь они должны прийти к… к консенсусу — мрачно хмыкнув, заключил Алексей, — при участии миротворческой миссии в составе нашего знакомого. Так, кажется, политики выражаются? Устраивает такое объяснение?
    — Устраивает, — сказал Мишка. — И как вы все это знаете?
    — Компьютерные мозги, — ввернул Игорь.
    — При чем тут «компьютерные»? — слегка обиделся Алексей. — Нормальная логика.
    На том все ребята и удалились в «мальчишечье» купе, где Витька и Полина пересказали Мишке и Груне трагикомическую повесть Петра Васильевича, а заодно Витька поделился своими соображениями.
    — Да, — сказал Мишка, вдоволь отсмеявшись, — здорово получилось, что пассажиры нашего вагона практически не видели девчонок вместе и никто не знает, что они — близняшки. Это можно будет как-то использовать… Но тут надо подумать, как это сделать, — ведь мы можем так навредить Сашку, что он с Крокодилом Геной шкуру с нас спустит!
    Как видим, и бесшабашному Мишке не было чуждо благоразумие.
    — А я считаю, что если мы можем установить, кто из находящихся в вагоне — курьер наркомафии, то мы должны это сделать! — заявила Груня. — И у нас есть один след! Раз этот человек хорошо умеет натягивать струны на гитаре — значит, он имеет какое-то отношение к музыке! Нам надо выяснить, кто из пассажиров вагона получал музыкальное образование или, там, в каких-нибудь ансамблях играл! А потом приглядеться к этому человеку попристальней!
    — И что потом? — спросил Витька.
    — По-моему, совершенно ясно! Мы намекнем Сашку, что знаем, кто этот человек, и, может, он будет нам благодарен! А дальше будем действовать, как он скажет. Или, если он велит не вмешиваться, то будем сидеть сложа руки. Но, в любом случае, мы будем это знать! Потому что меня просто сжигает от любопытства, кто же преступник, и я не успокоюсь, пока не узнаю — хотя бы сама для себя!
    — Сашок будет нам благодарен в том случае, если не знает, кто курьер, и находится в поезде, чтобы это выяснить, — задумчиво сказал Витька. — Но, если он уже это знает и следит за ним, то наше излишне активное вмешательство может лишь вставить ему палки в колеса. Тогда разозлится он на нас — ой как разозлится!..
    — Знает — и нам не скажет? — возмущенно фыркнул Мишка.
    — А кто ты такой, чтобы тебе говорить? — резонно возразил Витька, а девочки покатились со смеху.
    — Ой, Мишка, ну, ты даешь! — махала рукой Груня.
    — Да ну вас… — пробормотал Мишка. Он и сам понимал, что сгоряча сморозил глупость. Как может сотрудник спецслужбы делиться с детьми секретной оперативной информацией? Да если б он поделился с ними, даже из лучших побуждений — чтобы ребята помогли ему следить за преступником, — то Крокодил Гена голову ему бы потом оторвал, и правильно сделал бы! Достаточно и того, что они пересеклись в одном вагоне. Уже одно это, наверно, заставляет нервничать и Сашка, и Крокодила Гену: а вдруг дети где-нибудь проколятся? Машинально окликнут Сашка его настоящим именем, например… Поэтому не стоит доставлять им излишних хлопот, они не в игрушки играют. Но, с другой стороны, Груня права — очень хочется знать, кто преступник!
    — По-моему, нам лучше ничего не предпринимать, — заметила Поля.
    — А мы ничего и не предпринимаем! — сказал Витька. — Но думать нам никто не может запретить. Вот и подумаем, кто может быть самой вероятной кандидатурой на роль преступника. Мы грешили на спортсменов из первого купе, но теперь у меня появляются сомнения, они ли это…
    — А почему бы не они? — вопросил Мишка. — Я верю в догадку Алексея, что спортсмены едут откуда-то с Востока, из Китая или Японии. То есть из района «золотого треугольника», про который пишут, что огромное количество наркотиков идет оттуда. И потом, спортсменам часто выдают загранпаспорта особого образца, и с этими паспортами их не очень досматривают на таможнях. Идеальные курьеры!
    — Не знаю… — Витька покачал головой. — Если бы они были курьерами наркомафии, то вряд ли бы стали так переживать из-за неудачи на коммерческом турнире и недополученных денег. И уж тем более не стали бы так глупо «засвечиваться», молотя друг другу морды.
    — А по-моему, эту историю можно истолковать и по-другому, — упорствовал Мишка. — Раз люди так переживают из-за каждой копейки, то, выходит, их можно соблазнить хорошими деньгами, чтобы они перевезли наркотики!
    — Я не думаю, что это называется «переживать из-за каждой копейки», скорее… — заспорил Витька, но его перебила Груня:
    — Может, так, а может, и нет, но давайте не зацикливаться на спортсменах, нам еще кучу народу надо перебрать, и мы до конца пути не справимся, если каждого будем обсуждать по три часа! Я предлагаю оставить спортсменов под подозрением — и двигаться дальше! Второе купе — это Сашок, третье… Кто у нас следующие? Этот начальник с его секретарем? Очень подозрительная пара!
    — Да, — согласилась Полина. — Секретарь еще ничего, весь забитый какой-то… «затюканный», как Сашок сказал, а начальник мне очень не понравился! Вы бы видели этого… эту рожу! — Тихая и избегающая грубых выражений Поля долго искала, что можно сказать помягче вместо «рожа», но так и не нашла, и, в итоге, слово «рожа» прозвучало у нее с особым ударением.
    — Вот только непонятно, зачем крупному начальнику выступать в роли курьера наркомафии, не того он поля ягода, сразу видно, — заметил Витька.
    — А его секретарь? — спросил Мишка. — Слишком он какой-то пришибленный и кланяющийся, а поговорку про то, что «в тихом омуте черти водятся», еще никто не отменял, так? И кто подумает на этакого хлюпика, старающегося всем угодить, что он перевозит наркотики? И тут еще вопрос, без ведома своего начальника он может этим заниматься или с ведома! Я бы обоих оставил под подозрением.
    — Я не против, — сказал Витька. — Следующий кто? Самсонов?
    — Ну, Самсонов никак не может быть курьером наркомафии, факт! — твердо сказал Мишка.
    — Кроме того, у него есть алиби, — добавила Груня. — Когда некто шуровал в купе Анджеловой и Сидоренко, Самсонов позировал мне! И ни на секунду не вставал с места и не выходил из купе.
    — Самсонова отметаем, — кивнул Витька. — Потом… потом идут сами Анджелова и ее муж.
    — Ну, их-то сразу можно отмести, — рискнула высказать свое мнение Поля.
    — Не уверен, — Витька покачал головой. — Тут надо вот что учитывать. Во-первых, они много разъезжают по стране по своей профессии, поэтому могут перемещаться из города в город, не вызывая ничьих подозрений. Во-вторых, как мы поняли, дела у них не ахти, деньги даются с боем… с потом и кровью, так сказать, если верно предположение Игоря, что они и в маленьких клубах выступать соглашаются. А к Игорю стоит прислушаться, он в таких делах знаток. И при этом им надо поддерживать определенную видимость, жить на уровне, который положен для эстрадной «звезды», пускать пыль в глаза, чтобы с ними больше считались. Давая концерты в сельских клубах, на билеты в СВ не заработаешь! В общем, жизнь могла их так прижать, что они вынуждены были согласиться на дополнительный заработок, пусть и незаконный…
    — Но ведь к ним в купе и залезли, и сам Петр Васильевич обратился к нам в таком испуге! — обычно Поля никогда никому не возражала, но тут решилась возразить. К Ольге Анджеловой она испытывала сложные чувства, от страха до иронии и от иронии до уважения, а Петра Васильевича ей стало просто жалко. Все-таки жизнь у него была — не позавидуешь!
    — Согласен, — сказал Витька. — Но мы не знаем, откуда взялся этот испуг!
    — Что ты имеешь в виду? — чуть не в один голос спросили его друзья.
    — Только то, что факт остается фактом: в гитаре кто-то копался, и этот кто-то принял ее за тайник! А если она и служила тайником? Если внутри пирожных и впрямь были спрятаны герметичные пакетики с героином? И теперь Петра Васильевича трясет от ужаса, потому что товар ведь надо передать по назначению! А с теми курьерами, кто лишился товара в пути, при любых обстоятельствах разговор короткий — это мы с вами знаем, сколько об этом и писали, и по телевизору показывали! И он решает использовать нас, чтобы мы, проникнувшись сочувствием к нему и горя желанием помочь, нашли человека, который похитил наркотики! Но если наркотики взял тот, кому не положено было их забирать, то ответ может быть только один — их забрал Сашок! В таком случае, Сашку повезло, что с ним едем мы, знающие, кто он такой, а не какие-нибудь другие ребята! Ведь если бы на нашем месте были другие и Петр Васильевич обратился к ним, они вполне могли бы, из самых лучших побуждений, разоблачить для него Сашка — то есть, выдать Сашка наркомафии!
    Ребята содрогнулись от такой перспективы, пусть и воображаемой, и глубоко задумались. Через некоторое время Груня произнесла:
    — И все-таки, мне кажется, что ты не прав. Сашку не было никакого смысла тайком забирать наркотики, ему важнее, чтобы они доехали в целости и сохранности, — и захватить получателя. И потом, почему струны на гитаре оказались натянутыми? Такую деталь не придумаешь — да и просто глупо придумывать! Нет, мне кажется, Петр Васильевич рассказывал правду, и единственное, чего и кого он боится, — это собственной жены!
    — Тоже согласен, — сказал Витька. — Но ведь с этой гитарой слишком темная история, чтобы оставлять ее без внимания. Кто-то решил, что внутри гитары должны быть спрятаны наркотики. Допустим, не Сашок. Тогда кто?
    — Я ж говорю, музыкант какой-то! — уверенно заявил Мишка. — Не гадать надо, а действовать. Быстро выяснить, кто из пассажиров сечет в музыке и в игре на гитаре настолько, чтобы настроить профессиональный инструмент, — а уж зачем ему понадобилось лазить в этот инструмент, мы без проблем докопаемся!
    — Так уж и без проблем? — несколько насмешливо спросила Груня.
    — Ну, почти без проблем, — ответил Мишка. — Когда знаешь, кто, то в два счета сообразишь, зачем и почему.
    — В общем, — подытожил Витька. — Анджелова и ее муж скорей всего ни при чем, но окончательно снимать с них подозрение мы не можем. Кто у нас там дальше?
    — А дальше — наши купе идут, вплоть до последнего, — сказала Груня. — А в последнем — две женщины. Мать с дочерью, по всей видимости. Мы их видели только мельком, поэтому ничего определенного сказать не можем. Когда у них дверь была приоткрыта, совсем недолго, то мать, совсем старая, лежала, а дочь — молодая женщина — сидела у окна и читала книгу. Так на вид они очень приятные. Но кто знает?
    — Вот именно, кто знает, — кивнул Мишка. — Ведь мафия использует для перевозки наркотиков самых разных людей. И старается подбирать таких курьеров, внешность которых вызывает доверие.
    — Будем считать, что последнее купе — это наша «темная лошадка», — сказал Витька. — Итак, что у нас получается?
    — Четыре купе, — сказала Поля. — Девять минус мы, Самсонов и Сашок. Все остальные так или иначе не исключены.
    — Осталось решить, с какого купе начать, — сказала Груня.
    — А что тут решать? — осведомился Мишка. — Подозрительных купе — четыре.
    И нас — четверо. Пусть каждый возьмет на себя одно купе. Можно кинуть жребий.
    — Ну да, а если мне достанется купе с этим начальником? — сразу отозвалась Поля. — Я ни за что не рискну туда сунуться, чтобы завязать разговор!
    — И потом, мы ведь решили, что одновременно будем действовать не вчетвером, а втроем, — напомнил Витька. — Или Груня, или Поля все время будут в запасе. Или в засаде, как вам угодно. Конечно, мало вероятности, что в тесном вагоне, где все в конце концов оказываются на виду, нам удастся разыграть нашу карту — абсолютное сходство Груни и Поли. Но хоть на какое-то время замутить кому-нибудь голову мы сможем. А ведь времени у нас не так много, поэтому даже если нам удастся дурить нужного человека не больше получаса — эти полчаса могут решить все.
    — Согласен, — сказал Мишка. — Так с кого мы начнем?
    — Гм… — Витька нахмурился и опять поправил очки на переносице. — Тут надо крепко подумать. Можно было бы, конечно, начать по порядку, с первого купе и далее. Но в первом, возможно, до сих пор сидит Сашок, приводит спортсменов в разум. В купе начальника и его секретаря соваться не очень хочется, тут Поля права, поэтому предлагаю оставить это купе на самый последок, когда мы проверим все остальные варианты и убедимся, что все они — ложный след. Остаются певица с мужем и мать с дочерью. Я бы для начала каким-то образом проверил мать с дочерью — просто чтобы убедиться, что они вне подозрений.
    — Значит, надо решить, как к ним подъехать, — сделал практический вывод Мишка.
    — Кажется, я знаю, — проговорила Поля. — То есть я хочу сказать… Ведь получается, что практически весь вагон приглашен на концерт. Если мы постучимся к ним и их тоже пригласим, то это будет нормально. Откажутся они или нет, но разговор с ними завязать можно будет. Вот только насчет того, чтобы завязывать разговор, — тут, я боюсь, у меня не очень получится. Я могу и сбиться, и язык проглотить, вы ж меня знаете. Но, если надо, чтобы я сама осуществила эту идею… Если, конечно, вы решите, что эта идея хорошая…
    — Идея хорошая! — сказала Груня, и мальчишки кивнули, соглашаясь с ней. — И тебе вовсе не надо осуществлять ее самой. Это я могу взять на себя! У меня получится, готова поспорить.
    В том, что у Груни получится завязать разговор с обитательницами девятого купе, никто не сомневался.
    — Хорошо, — сказал Витька. — Попробуем для начала так. Со спортсменами, мне кажется, тоже особых проблем не будет. Парни они явно известные, раз ездят на крупные заграничные турниры, поэтому если кто-то из нас сунется к ним за автографами — для них это будет как маслом по сердцу, не хуже, чем актерам. И окончательно приведет в благодушное настроение, если Сашок их еще в него не привел. Только для начала надо аккуратно выяснить у проводников, как их зовут и каким видом спорта они занимаются. Ведь «двойки» бывают во многих видах. Мы уже вспомнили и греблю, и бобслей.
    — Кстати, это может быть даже теннис, парный разряд, — сказал Мишка. — Ведь в теннисе тоже надо учитывать и ритм, наиболее сподручный партнеру, и поправку на ветер. Ведь из-за ветра даже достаточно тяжелый теннисный мячик может менять направление настолько, что улетит в аут. Ну, когда на самую линию пытаются подать, чтобы соперникам совсем трудно было брать подачу.
    — Тогда это тем более верно для бадминтона, — сказала Груня. — Ведь волан там совсем легкий, и парами в бадминтон тоже играют.
    — Насколько помню, в бадминтон на открытом воздухе не играют — профессионалы, я имею в виду, — Мишка, увлекавшийся спортом и довольно много о нем знавший, нахмурился, вспоминая. — Именно из-за того, что волан такой легкий и даже слабенький ветерок может поломать всю игру. Но есть и другие виды спорта… В общем, действительно надо у проводников спросить.
    — Очень хорошо, — сказал Витька. — Итак, первые два этапа намечены. Сперва мы стараемся как можно больше выяснить про обитателей последнего купе, потом про спортсменов. Если нам ясно, что и в первом купе, и в девятом все вне подозрений, то надо будет подумать, как еще раз проверить пятое купе — я имею в виду Анджелову и Сидоренко. И только если всюду выходит облом, мы думаем, как наладить контакт с начальником и его секретарем. Очень мне не хочется к ним соваться — но, возможно, ничего другого делать не останется.
    — У нас всегда еще остается возможность разыграть, будто мы с Полей — одна девочка, — сказала Груня. — Ведь в прошлый раз нам это здорово помогло! — Она имела в виду то расследование, во время которого ребята познакомились с Крокодилом Геной и многими другими интересными людьми. — Помните, когда бандит опознал меня, но его сумели убедить, что в то время, о котором он говорит, меня видели совсем в другом месте — хотя видели-то не меня, а Полю! Здесь тоже можно попробовать провернуть что-то подобное!
    — Но… — Поля вдруг выпрямилась и обвела всех друзей встревоженным взглядом. — Но ведь на концерте-то мы должны быть все вместе! И все поймут, что нас двое!
    Ребятам пришлось призадуматься — эта проблема как-то не приходила им в голову.
    — А почему, собственно, мы должны быть на концерте все вместе? — спросил Мишка. — Ну, для кого-то это интересно, а я бы, например, с удовольствием сачканул. Не потому что поздно — я уже был как-то на стадионе на концерте рок-группы, который кончился около двух ночи, и это был полный кайф! Но одно дело — рок-группа, а другое — всякие допотопные романсы, которые сочинялись в то время, когда и ударников толковых не было! Хотя, конечно, романс — он всегда со слезой, и я понимаю, что девчонкам, может, и в жилу их послушать. Ну, если и Поле, и Груне хочется пойти, то им можно бросить жребий. Про другую скажем, что она привыкла рано ложиться спать, или что у нее голова болит — да что угодно! И потом еще некоторое время все будут считать и Полю и Груню одной и той же девочкой — той, которая была на концерте! Будут думать, что вторая из-за больной головы из купе не высовывается! И раскусят, может, только тогда, когда мы все вместе будем выходить в Питере — но это уже будет не страшно!
    — Что до меня, — сказала Груня, — то я совсем не собираюсь «пускать слезу» и с удовольствием останусь.
    — Тебе этого точно хочется? — с робкой надеждой спросила Поля.
    В отличие от сестры, которая при любом подозрении ее в сентиментальности становилась на дыбы, Поля была совсем не против повздыхать и помечтать, слушая красивый романс. И, кроме того, Поля — это если быть до конца откровенными — просто боялась остаться одна в практически пустом вагоне. А если еще представить, что совсем рядом находится курьер наркомафии!.. Ведь ради благополучной доставки наркотиков мафиози идут на любые преступления. А ее бесстрашной сестре все это будет нипочем!
    — Точно хочется, — заверила Груня. — Я спокойно порисую, хочу зарисовать по памяти, как снег падал на вокзале, пока я не забыла всех красивых деталей. Так что иди и не думай, будто я чем-то жертвую… Надо будет только предупредить Игоря с Алексеем, чтобы они поддакивали, если Самсонов начнет обращаться к тебе как к автору своего портрета.
    — Как бы они не вздумали устроить нам втык за то, что мы что-то затеваем, — пробормотал Витька.
    — Не устроят! — беспечно ответил Мишка. — Они мужики нормальные, поймут!
    — В общем, решено, — сказала Груня. — А теперь, пожалуй, мне стоит отправиться в последнее купе, не откладывая дела в долгий ящик.
    — Ни пуха тебе ни пера! — пожелал Витька.
    — К черту! — ответила Груня. И вышла.
    Ее друзья и сестра остались ждать.

Глава VII
МАТЬ И ДОЧЬ ИЗ ПОСЛЕДНЕГО КУПЕ

    Груня секунду поколебалась, не стоит ли на всякий случай спросить у Алексея и Игоря разрешения, чтобы появление на концерте матери и дочери из последнего купе — если те захотят пойти — не выглядело очень уж странным.
    Но потом решила, что тут ничье разрешение не требуется: на концерт и так уже приглашена уйма народа, и, кроме того, Сашок упоминал, что вход вообще будет открыт для всех желающих. И Груня, миновав купе «телевизионщиков», решительно постучала в дверь последнего купе.
    — Войдите! — раздался женский голос, глубокий и мелодичный.
    Груня открыла дверь и вошла.
    На диване лежала старая женщина. Она читала и при появлении девочки опустила книгу — большой том в обложке с золотым тиснением, который назывался «Любовницы Наполеона», что девочка сразу отметила, хихикнув про себя. Ее дочь сидела напротив, с книжкой карманного формата в мягкой обложке — детективом, кажется, — но, судя по ее рассеянному виду, она уже некоторое время не читала, а смотрела в окно, на заснеженные поля и поселки, различимые лишь по редким золотым огонькам в темной январской ночи, на проносящийся за окнами снег. Большой свет был погашен, горели только два ночника, но даже в этом приглушенном свете молодая женщина произвела на девочку довольно сильное впечатление, и не столько своей красотой и привлекательностью, хотя и этого в ней было достаточно, сколько яркой, почти броской косметикой, которой пользовалась. Ее губы были подведены таким густым и сочным кармином, что казались чуть ли не приклеенными — и вместе с тем смотрелись вполне естественно. Лак на ее длинных ухоженных ногтях был почти фиолетового цвета — точнее, цвета махровой сирени, когда ее озаряют вечерние зарницы, или грозового неба, когда в гуще синих облаков просвечивают дальние красноватые сполохи.
    Все это Груня отметила своим глазом художника, все это пришло ей на ум — и появилась даже какая-то легкая зависть к молодой женщине. Груне вообще нравились яркие люди и яркие цвета, и портрет этой женщины, если бы его удалось хорошо нарисовать, получился бы очень броским, впечатляющим. Груня иногда думала — никому не открывая своих тайных мыслей, — что, когда вырастет, будет пользоваться очень яркой косметикой, саму себя превращая в живую картину (наподобие ярких картин Матисса, которого очень любила), чтобы в любом обществе сразу становиться центром внимания. И немножко завидовала тем девочкам и девушкам, которым уже разрешено пользоваться косметикой. Придумывая свой «взрослый» образ, она изобретала самые немыслимые сочетания цветов. Лишь одно она твердо знала: она никогда не будет пользоваться лаком для ногтей с золотыми блестками. Всякая позолота ее раздражала.
    Словом, эта молодая женщина была раскрашена в Грунином вкусе, если можно так сказать. При всей яркости, ее косметика гармонично сочеталась — а глубина и благородство оттенков позволяли догадаться, что косметика эта не из дешевых и что молодая женщина использует ее не от безвкусицы и не из желания сэкономить. Разница между этой косметикой и ширпотребом была такая же, как разница между дорогущей акварелью «Санкт-Петербург», изготовляемой исключительно на меду, и дешевенькой из школьных наборов, продающихся в каждом магазине канцтоваров: вроде цвета одни и те же, а на бумаге получается совсем не то.
    Тут уж трудно сказать, поняла ли Груня и это благодаря острому глазу художницы, или просто благодаря тому острому женскому глазу, которым каждая девочка наделена от рождения. Как бы то ни было, эта женщина своей яркостью — «пристрастием к боевой индейской раскраске», как называла мама Грунины вкусы, — сразу завоевала расположение девочки.
    — Здравствуйте, — сказала Груня. — Я вот что хотела сказать… В нашем вагоне едет одна очень известная певица, исполнительница романсов, и поклонники этой певицы договорились в вагоне-ресторане, что она даст там концерт. Весь вагон уже знает, вы в последнем купе, и вас тоже надо предупредить, вдруг вам захочется пойти…
    Старая женщина присела и поглядела на Груню. Глаза у нее оказались черными-черными, на удивление живыми — и словно обжигали, как раскаленные угольки.

    — Как зовут певицу? — спросила она грудным и глубоким поставленным голосом.
    — Ольга Анджелова, — ответила девочка.
    — Анджелова? — переспросила старуха. — Ах да, помню. Что ж, для певицы не первого класса она не плоха. Школы у нее никогда не было, все больше на энтузиазме. Эти ее «фррр», — старуха изобразила руками нечто вроде ветряной мельницы, — должны были, конечно, производить впечатление на болванов.
    — Ну, ты, мама, сказанешь, — заметила молодая женщина. Но при этом не смогла сдержать улыбки.
    — Нет, не пойду, пожалуй, — сказала старуха. — Не то, чтоб она меня как-то особенно раздражала, но не хочу ее смущать. Она собьется, конечно, если меня узнает.
    — Простите, а вы кто? — Груня не могла сдержать любопытства. И не требовалось предлога, чтобы завязать разговор, — разговор завязывался сам собой.
    — Моя мама — одна из лучших исполнительниц цыганской песни, — спокойно сообщила молодая женщина. — В свое время и в театре «Ромэн» пела, на первых ролях.
    — Так вы цыганка? — у девочки это вырвалось почти непроизвольно.
    — Наполовину, — ответила старуха. — Моя мать была цыганкой. А отец — крупным ученым, из тех, что к правительству были приближены, из-за особой важности их работ. Любитель был всего красивого, как и многие тогдашние «секретчики», не чета нынешним. В театры на премьеры, в рестораны хаживал… Рассказывают, он мою мать у самого Михаила Царева отбил — если, конечно, твое поколение еще знает, милочка, кто такой был Михаил Царев…
    — Ну, мама!.. — дочка нахмурилась. Видно, она не любила, когда ее мать погружалась в подобные воспоминания, да и считала, что подробности семейной хроники посторонней девочке знать не обязательно.
    — Я это к тому, — продолжала старуха, — что я-то уж знаю толк и в актерской игре, и в цыганском романсе. Поэтому товар второго сорта мне подсовывать не советую! Анджелову я помню, старательная была. Но глупая. Я ведь ей говорила — ну, не подходит тебе псевдоним Анджелова, он на ту сладость намекает, которой в тебе, милочка, нет! Тебе надо что-то более прошибающее, мускулистое — например, Регатова или нечто такое. А хочешь быть Анджеловой — так и имя смени, называйся не Ольгой, а Дарьей, чтобы хоть имя покрепче звучало, тогда и все вместе смотреться будет. Нет, не послушала. Вот так и увядает цыганский романс!
    — Из-за неправильного псевдонима? — удивилась девочка.
    — А ты мою маму побольше слушай! — сказала молодая женщина. — У нее свои идеи, которые даже до меня порой не доходят, хотя образование я получила соответствующее…
    — То есть тоже музыкальное? — сразу спросила Груня.
    — И музыкальное тоже, — кивнула молодая женщина. — Но по музыкальной линии не пошла. Не мое это.
    — Предательница… — проворчала старуха.
    — Ну, мама!.. — в который раз повторила дочь. — Ты ведь знаешь…
    — Не знаю и знать не хочу! — ответила та. — При твоих способностях, и бросить все ради каких-то козявок!..
    — Не козявок, а микробов, мама, — улыбнулась молодая женщина.
    — Так вы врач? — спросила Груня.
    — Не совсем. Наверно, надо говорить шире — медик. Или биолог. Я — вирусолог, занимаюсь заразными вирусами.
    — А музыку совсем забросили? — поинтересовалась Груня.
    — Можно считать, что совсем. Могу иногда сбряцать на гитаре. Ну, если в компании попросят… А ты чем занимаешься?
    — Я — художница, — ответила девочка. — Только не смейтесь, я и вправду настоящая художница, хотя, конечно, мне еще многому надо учиться. Мои рисунки и картины уже были на нескольких выставках, а сейчас я еду в Санкт-Петербург получать приз как лучший художник кабельного телевидения! Они и не знают, что присудили этот приз школьнице! — хихикнула Груня. — Воображают меня взрослой, и такое официальное письмо мне накатали — что вы! Просто красота!
    — Настоящая художница, вот как? — во взгляде старухи появился неподдельный интерес, и она уже не выглядела такой грозной.
    — Да, — кивнула Груня. — И, вы знаете… Мне бы очень хотелось нарисовать ваши портреты! Или вместе, или по отдельности. Вы такие…
    — Выразительные? — спросила старуха, увидев, что девочка замялась, ища нужное слово.
    — Мечта художника! — выпалила Груня.
    Мать и дочь рассмеялись.
    — Что ж, если мы — «мечта художника», то почему бы нам не попозировать тебе? — сказала дочь. — Вот только когда это сделать?
    — Насколько я поняла, вы на концерт не пойдете? — спросила Груня. — Я тоже не пойду. Вот можно было бы во время концерта, если для вас это не поздно.
    — А во сколько начинается концерт? — спросила старуха.
    — В одиннадцать, — сообщила юная художница. — То есть, где-то с половины одиннадцатого все начнут перебираться в вагон-ресторан, и я могла бы быть у вас.
    — Детское время! — фыркнула старуха. — Я-то в любом случае раньше двух ночи не засну. Так что если тебе не поздно, то мы согласны.
    — Мне нисколечко не поздно! — с жаром ответила Груня. — Я вообще самостоятельная.
    — Да уж, мы заметили, — пробормотала старуха, разглядывая девочку довольно благожелательно. — А почему тебе не хочется на концерт?
    — Ну… — Груня пожала плечами. — У меня были свои планы, и вообще…
    — И вообще ты не любишь всю эту замшелую старину? — с едкой усмешкой спросила старуха.
    Это был тот редкий случай, когда Груня смутилась и не нашла, что ответить.
    — Понимаю тебя! — усмехнулась старуха. — Но ты не права, это не старина, а будущее. Подрастешь — поймешь. Мы вот что сделаем. Ты будешь нас рисовать, а я тебе устрою свой собственный концерт — для тебя одной. Раз в вагоне никого не будет, значит, можно и попеть — я в последнее время терпеть не могу лишнюю публику! Ты поймешь, что такое настоящий романс. Это не размазня на киселе, как его сейчас представляют. Настоящий романс должен быть сильным, почти жестоким — чтобы, когда ты им проникнешься, тебе начинало казаться, будто с тебя кожу сдирают! Голос у меня, конечно, теперь не тот, но уж как-нибудь справлюсь. Еще бы гитару хорошую найти, да где здесь…
    — Да, гитара есть только у Петра Васильевича — ну, мужа и аккомпаниатора Анджеловой, — сказала Груня. — Потрясающая гитара, это даже мне понятно. Вот только, он упоминал, у него были какие-то проблемы с ее настройкой…
    — Вроде были, — усмехнулась старуха. — Одного не понимаю — зачем он ушел настраивать ее в туалет?
    — В туалет? — Груня насторожилась. Кажется, сейчас она выяснит нечто, имеющее прямое отношение к загадке гитары.
    — Ну да, — кивнула старуха. — Настраивал в том туалете, что у нас за стенкой, — она указала на перегородку, у которой сидела ее дочь. — Поезд как раз стоял, долгая была остановка, минут двадцать, если не полчаса… какой же это был город? Ну, не важно!.. В общем, треньканье было очень тихим, как будто человек боялся лишний звук издать, но в тишине все было слышно довольно хорошо, и я сразу сказала дочери: слышишь, гитара, и великолепная! Редкая русская гитара так звучит. Пяток гитар я слышала, что из собрания Высоцкого сохранились…
    — Какого Высоцкого? — спросила девочка. — Того самого, Владимира?
    — Нет, не того, — ответила старуха. — А был такой великолепный гитарист в девятнадцатом веке. У него брали уроки игры на гитаре и Лермонтов, и многие другие… Вроде у него же Лермонтов и с Мочаловым познакомился… Но это не важно. Суть в том, что были у него несколько инструментов, подобранных так, что во всей России больше не сыскать. Правда, мне бабка рассказывала, что еще гитара цыганки Тани так звучала — ну, той, что была женой Нащокина, близкого друга Пушкина, и не только пела Пушкину, но и гадала ему на судьбу. Тут я врать не буду, потому что сама Татьяниной гитары не слышала, затерялась где-то эта гитара, еще во времена революции и гражданской войны. Но та гитара, что за стеной тренькала, была такого класса. И неважно, что всего-то несколько раз струны звякнули — отменный инструмент с одного звука себя выдает!
    — Очень интересно! — сказала Груня. — И зачем ему было настраивать гитару в туалете?
    На самом-то деле она отлично понимала, зачем: гитару настраивал, натянув струны, не сам Сидоренко, а неизвестный похититель пирожных — по всей видимости, курьер наркомафии. Этот похититель четко прикинул, что меньше чем за час Анджелова с мужем в ресторане не обернутся, но, чтобы его не услышал и не заметил в купе кто-то другой — проводник, например, — он выгадал момент, когда в коридоре никого не было, и тихо проскользнул в туалет. Правильно рассчитав, что его никто не услышит, кроме обитателей последнего купе, если он будет действовать тихо. А двух женщин он не боялся — наверно, уже успел отметить, что они ни с кем не жаждут общаться и никому ничего рассказывать не будут. Да и много ли они услышат сквозь перегородку? Несколько звуков максимум — и скорей всего подумают, что это какой-нибудь краник в туалете звякает или вода журчит. Откуда ему было знать, что эти женщины на гитарах, что называется, собаку съели!
    Конечно, он рисковал: его мог кто-нибудь заметить, когда он выходил из туалета. Но, видно, и тут он придумал, как можно сначала убедиться, что за дверью никого нет, а уж потом возвращаться в пятое купе.
    — Мало ли зачем? — едко бросила старуха. — Может, жена его услала, и он решил ей не мешать!
    — Да, скорее всего… — согласилась Груня. Ей не терпелось вернуться к ребятам и поведать им все, что удалось узнать. — Так, значит, я к вам подойду… — она поглядела на часы, — через два часа?
    — Будем ждать, — заверила старуха, а ее дочь, увидев, что Груня выходит, тоже поднялась.
    — Выброшу мусор, — коротко объяснила она матери.
    Когда молодая женщина и девочка оказались в коридоре, она тихо сказала Груне:
    — Ты не бойся моей мамы. Она вообще-то добрая, но сегодня у нее ноги опять болят и она практически ходить не может. В такие дни она очень злится на собственную беспомощность, а язык у нее — как бритва, это ты могла заметить. Вот она и пускает его в ход, язвя по любому поводу. Но, кажется, ты ей пришлась по душе… Думаю, если б не ноги, она не стала б ворчать, а с большой охотой пошла на концерт.
    — Спасибо вам большое, — сказала Груня. — Я все это учту.
    И она поспешила в седьмое купе, где ее дожидались друзья.
    — Ну? — набросились они на нее. — Почему так долго?
    — Ребята, это фантастика! — ответила Груня. — Я столько всего узнала! И меня такое приключение ждет! Сейчас, соберусь с мыслями и расскажу вам все по порядку.
    И Груня поведала друзьям, какая у нее состоялась удивительная встреча.
    — Обалдеть! — подскочил Мишка, когда она закончила. — Это что же получается? Какой-то тип таскает драгоценную гитару через полвагона, и всем наплевать? Если б эти тетки из последнего купе не смыслили в музыке, то вообще все осталось бы шито-крыто? А эти Анджелова с Сидоренко тоже хороши! Оставлять такую вещь без присмотра! Вот сперли бы ее у них, тогда знали бы!
    — В этой истории вообще много интересного, — сказал Витька. — Во всяком случае, мы знаем, что мать и дочь из последнего купе настраивать гитару наверняка умеют…
    — Но ведь ты их не подозреваешь?! — сразу вскинулась Груня.
    — Вовсе нет, — поспешил успокоить ее Витька. — Хотя… Хотя я понимаю, что они могли бы взять гитару, пока Анджелова с мужем были в вагоне-ресторане — просто полюбоваться на нее. Такие, как эта убойная старуха, бывают абсолютно сумасшедшими, если задеть какой-то из их пунктиков. В данном случае, гитары. Увидели они, как Анджелова и Сидоренко садятся в вагон со своей гитарой, и потом мать послала дочь на полчасика взять гитару — просто чтоб полюбоваться на нее. Открыла чехол — и пришла в ужас и негодование, увидев в каком состоянии драгоценный инструмент! Мало того что струны сняты — еще и пирожные с бутербродами внутрь запрятаны! Пирожные и бутерброды она с отвращением поручила дочери выкинуть в мусор, а сама натянула струны и настроила гитару. Просто чтобы обозначить для Сидоренко, что гитару кто-то брал. Пугнуть его, чтобы он не был таким раззявой! Больше у нее на уме ничего не было… А подозревая, что Сидоренко начнет исподтишка выяснять, не брал ли кто его гитару, они поведали тебе байку о том, что гитару кто-то настраивал в туалете. Просто на тот случай, если Сидоренко и у тебя спросит. Тогда ты ему расскажешь про незнакомца в туалете — и он успокоится. Ну, более или менее успокоится… По-моему, логичная версия, а?
    — Логичная, — согласился Мишка.
    — Если они так и поступили, то я их полностью оправдываю, — сказала Груня. — Да если б я была на их месте, я бы еще и спрятала гитару часика на два, на три! Чтоб Сидоренко побегал в поисках, обливаясь холодным потом, и чтоб ему неповадно было издеваться над инструментом!.. Однако тут есть одно «но», — добавила она, наморщив лоб. — Ведь Анджелова с Сидоренко садились в поезд, неся гитару в чехле, а у этой старухи глаз хоть и алмаз, но все-таки не рентген, чтобы сквозь чехол отличить одну гитару от другой.
    — Ну, тут можно найти самые разные объяснения, — задумчиво проговорил Витька. — Если мать и дочь знакомы с Анджелой и Сидоренко, то могут знать, и какая у них гитара. И потом… Ну, конечно! — Он подскочил и хлопнул себя по лбу с такой силой, что очки свалились с его носа и Витьке пришлось ловить их на лету. — Вокзальный буфет — в зале ожидания! Если они были в зале ожидания в то время, когда Сидоренко тайком от жены пополнял свои запасы, то, конечно, спокойно могли заметить, как он открывает чехол… Увидели роскошную гитару со снятыми струнами и то, как он прячет в гитару пакет со жратвой! И тогда они еще до посадки на поезд договорились его проучить за такой вандализм!
    — Тогда они тем более правы, — сказала Груня.
    — Разумеется, — кивнул Витька. — Разве ж я спорю? Остается только неясным, были в гитаре наркотики или нет. И если в гитаре их не было, то где они? Ведь где-то в вагоне они есть — иначе бы Сашок не путешествовал вместе с нами!
    — Ребята, — проговорила Поля, до этого молчавшая и напряженно думавшая, — мать и дочь ведь сказали, что слышали треньканье гитары, потому что поезд стоял, так?
    — Верно, — кивнула ее сестра. — Именно поэтому так хорошо было слышно.
    — Ребята, но ведь этого просто не может быть! — Поля обвела всех потрясенным взглядом. — Вы забыли правила, которые мы читали на вокзале. Если поезду предстоит долгая остановка в крупном городе, больше чем на пятнадцать минут…
    — …То проводник обязан запереть туалеты не меньше чем за пятнадцать минут до остановки и открыть через пятнадцать минут после отхода поезда! — подхватил Витька. — Черт! Я все время чувствовал в их рассказе какую-то неувязку, которая меня смущала, но никак не мог сообразить, в чем она! Молодчина, Поля!
    — Так, выходит, в туалет никто не мог войти? — осведомился Мишка. — И весь их рассказ получается сплошным враньем?
    — Ну да! — кивнул Витька.
    — Надо еще выяснить, не забыл ли проводник запереть туалеты, — осторожно заметила Груня.
    — Вряд ли, — сказал Витька. — Но это легко выяснить. У самого проводника спросить как-нибудь, между делом.
    — Я могу спросить! — сразу предложил Мишка. — Я ведь все равно собирался порасспрашивать проводников насчет спортсменов. Ведь мы договорились, что это мне поручено, да?
    — Отлично, — сказал Витька. — Берись за дело.
    — С-щас и возьмусь! — Мишка подскочил, переполненный желанием тоже совершить что-нибудь полезное.
    — Только поосторожней… — предупредил его Витька. Но Мишка уже вышел из купе.

Глава VIII
ПРИКЛЮЧЕНИЯ С БУКЕТОМ ЦВЕТОВ

    Мишка бодрым шагом направился в начало вагона. Задача, стоящая перед ним, представлялась простой и ясной. Подумаешь, расспросить проводников о том, кто эти известные спортсмены, устроившие всем такое представление! Любой пацан пристал бы к проводникам — и не отцепился бы, пока не получил ответа. Поэтому в его интересе нет ничего подозрительного или неестественного.
    Но все сложилось несколько иначе, чем он предполагал. С одной стороны, намного удачней и лучше, а с другой…
    Дверь первого купе была приоткрыта. И его окликнули из этого купе, когда он проходил мимо. Окликнул не кто другой, как Сашок.
    — Эй, пацан, вертай сюды!
    Мишка осторожно заглянул в купе. Два спортсмена сидели рядышком, напротив них развалился Сашок, беспечно закинув ногу на ногу. Спортсмены уже не выглядели такими угрюмыми, хотя все еще с недоверием косились друг на друга. А Сашок сиял и вроде был вполне доволен жизнью — и тем, как справился с ролью миротворца.
    — Слышь, пацан, — осведомился он, кивнув на спортсменов, когда Мишка остановился на пороге. — Знаешь, кто это?
    — Ну… — Мишка решил разыгрывать перед Сашком тот спектакль, который приготовил для проводников. — Мне сразу показалось, что лица знакомые. Понимаете, я увлекаюсь спортом и собираю фотографии известных спортсменов, в самых разных видах спорта… И мне показалось, что есть у меня фотография…
    — Правильно показалось! — одобрительно хмыкнул Сашок. — Это, рекомендую, братья Нахлестовы, наша лучшая пара в таком, понимаешь, спорте, который пляжным волейболом называется. Знаешь, что это такое?
    — Ну… знаю, — ответил Мишка, припоминая то, что он видел, читал или слышал о пляжном волейболе. — Это такая игра, которую бразильцы изобрели. По два человека с каждой стороны играют, и мяч ногами и головой поддают, как в футболе, руками трогать нельзя, только перекидывают этот мяч через волейбольную сетку. Так?
    — О! Знаток! — Сашок весело повернулся к братьям Нахлестовым. — Соображает, понимаешь… Так вот, про братанов наших писали много, потому как они единственные у нас пока, кто может с бразильцами потягаться. Вот и потягались, да не очень удачно.
    — Так вы от самой Бразилии едете? — изумился Мишка.
    — Ага, — кивнул один из братьев. — Правда, с заездом в Японию, на коммерческий турнир. Поэтому и добираемся через Владивосток и Сибирь… Ну, и все дела…
    — В Японии дела пошли получше, чем в Бразилии, — Сашок взял на себя все объяснения. — Но умудрились канадцам в полуфинале проиграть, хотя потом утешительный матч за третье место вытянули. А проблема в том, что ребята премиальных недосчитались, потому как хотя бы на второе место очень рассчитывали. Усекаешь?
    Мишка кивнул. Пока все в точности совпадало с догадками Алексея. Правда, Алексей не смог точно угадать сам вид спорта — ну и немудрено.
    — В общем, получили вдвое меньше, чем надеялись, — продолжал Сашок. — Но это бы все ничего. Главное, что сумма на руки вышла неровная, после всех подсчетов и вычетов. Сколько-то тысяч, сколько-то сотен и семь долларов. Так? — осведомился он у братьев.
    — Все так, — энергично закивали братья.
    — Вот эти семь долларов и подкузьмили, потому как Андрей и Сергей сперва постановили: лишний доллар достается тому, кто сделал меньше ошибок, а значит, больше в успехи вложил. Ну, чтобы все по справедливости было, и чтобы этот доллар вроде как символом стал. Решили как будто правильно, а как стали ошибки считать… тут-то все и началось. Что называется, приехали!
    Братья поугрюмели, один из них потрогал свой нос, другой — фингал под глазом.
    — Так вот, почему я тебе все это рассказываю, — продолжал Сашок. — Чтобы ты понял всю важность возложенного на тебя поручения. То есть поручения, которое сейчас на тебя возложат, въехал?
    — Въехал, — пробормотал донельзя заинтересованный Мишка.
    — Это хорошо. Тогда слушай дальше. И не подведи. Мы тут посовещались, побазарили и пришли к выводу, что надо избавиться не только от этого злосчастного доллара, но и от всех семи, которые сумму неровной делают. А как избавиться благородней всего? Правильно, купить букет певице, чтобы поднести ей на концерте. И в дальнейшем считать, что ошибок совершено поровну, поэтому и букет преподносится одинаково от двух братьев. И вот сейчас будет остановка на двадцать две минуты. Нынче в зданиях вокзалов почти всегда имеется киоск с цветами. Твоя задача — взять всю сумму, по курсу в рублях, выскочить в здание вокзала и отовариться самым роскошным букетом. Ну, словом, все деньги истратить. Понял? Считай, что этим ты предотвращаешь братоубийственную войну… Годится такой нейтральный посыльный? — осведомился Сашок у братьев.
    — Годится, — закивали оба.
    — Тогда выдавайте ему деньги и пусть дует. Поезд уже подходит к вокзалу.
    — Сейчас! — оживился Мишка. — Я только куртку и шапку напялю!
    Примчавшись в «мальчишечье» купе, он в двух словах, поспешно влезая в рукава куртки и натягивая лыжную шапку, рассказал друзьям, что происходит. Они были потрясены, но высказать своего потрясения не успели, Мишка опять умчался.
    — Интересно, зачем им понадобился Мишка, «нейтральный посыльный»? — полюбопытствовала Груня.
    Рассудительный Витька подумал немного и сказал:
    — Я так понимаю, одному из братьев идти за букетом зазорно — кто согласится пойти, тот вроде как косвенно признает, что именно он был больше виноват в проигрышах. Вдвоем их отправить — еще опять передерутся, выбирая букет. Сашку идти нельзя — он ведь «новый русский», а не мальчик на побегушках, так что несолидно для него. Остается искать нейтрального посыльного — такого, которому можно довериться. И мальчишка подходит идеально.
    Девочки согласились с этими доводами. И в целом Витька был прав. Но не до конца. Было кое-что такое, чего он угадать не мог.
    Когда Мишка получал деньги, которые вручил ему Сашок, как миротворец, взявший все в свои руки, то среди купюр он незаметно сунул маленькую бумажку!
    Мишка сразу сообразил, что реагировать никак нельзя, и спокойно убрал деньги вместе с бумажкой во внутренний карман куртки.
    Выходя в тамбур, он столкнулся с проводником, запиравшим туалет.
    — Скажите, — спросил Мишка, — вы всегда запираете туалеты перед долгими остановками?
    — Да, — ответил проводник. — Всегда. А что?
    — Да мне перед прошлой длинной остановкой приспичило, а туалеты оказались запертыми, — объяснил Мишка. — Я даже хотел попросить вас отпереть один из них. Еле дотерпел.
    — Нет, отпирать туалеты внутри санитарной зоны городов никак нельзя, — ответил проводник. — А когда остановка длинная, всегда спокойно успеешь сбегать в туалеты на вокзале. Учти на будущее. А куда ты теперь-то намылился?
    — Да вот… — Мишка кивнул в сторону купе. — Собрали, понимаете, деньги на букет певице, а меня послали купить.
    — Что ж, дело хорошее. Смотри не промахнись с букетом, — усмехнулся проводник.
    Второй проводник уже стоял в тамбуре, готовился открыть дверь. Мишка встал чуть позади проводника, и тут кто-то положил руку ему на плечо. Мальчик оглянулся. Это был один из братьев-спортсменов.
    — Отойдем чуть в сторонку, — прошептал спортсмен. — Дело есть.
    Мишка отошел с ним в дальнюю от проводника сторону тамбура, недоумевая, что это за дело. Спортсмен сунул ему в руку несколько банкнот и зашептал прямо в ухо — склонившись буквально вдвое, чтобы его губы оказались на уровне уха мальчика:
    — Еще один букет купишь, понял?
    — Тоже для Анджеловой? — спросил мальчик. Он решил, что таким образом пляжный волейболист хочет все-таки утереть нос своему брату.
    — Ни в коем случае! — почему-то испугался тот. — Это… Это личное дело. Я как-то не сообразил про цветы, тупая башка, а ведь давно можно было… — с досадой добавил он в пространство. — Словом… Не обращал внимания на пассажирок из последнего купе?
    — Нет, — ответил Мишка. Он, кажется, начинал догадываться, в чем дело. — А что?
    — Возьмешь букет и постараешься аккуратно, чтобы посторонние не очень видели, передать той молодой, что в последнем купе едет. Скажешь — от Андрея. От Андрея из Бразилии, понял? Скажешь, специально поездом, а не самолетом поехал, чтобы с ней встретиться… И жду, что скажет. И главное, чтобы мой брат не видел. Он и так злится, что я настоял на поезде — говорит, сколько времени зря теряем. И что я вообще из-за этой Любы ополоумел. Ее Любовь Александровна зовут, понятно? Может, если б он на меня так не злился все эти дни, до драки бы и не дошло… Но если он увидит, что я ей букет посылаю… В общем, все надо втихую сделать, чтоб было тип-топ, усек?
    — Усек, — ответил Мишка.
    И Андрей Нахлестов, довольный, поспешил вернуться в купе.
    «Ни фига себе! — думал мальчик, пока поезд тормозил. — Ну и наворот в одном вагоне! Все переплелось! Ребята упадут, когда услышат!»
    Поезд остановился, проводник распахнул дверь, Мишка выскочил на платформу. Здание вокзала было прямо перед ним — поезд подошел к первому, главному перрону.
    Быстро выскочив из поезда и забежав в вокзал, Мишка оказался в огромном, ярко освещенном помещении. Там он первым делом нашел тихий уголок, отыскал среди денег записку и прочел: «Позвони по межгороду Крокодилу (телефон и код нашего города пишу внизу, если не помнишь), скажи ему, или на автоответчик, или кто возьмет трубку: «Связи нет. Ко мне приглядываются. Выясните, где мог быть промах». Если надо, ответишь на вопросы. Бумажку уничтожь».
    Мишка присвистнул и отправился искать междугородные круглосуточные таксофоны. Он не сомневался, что Сашок втихую доложил к деньгам на цветы столько, чтобы можно было оплатить междугородный звонок. Таксофоны он нашел быстро, купил карточку — сюда тоже докатилась волна перевода таксофонов с жетонов на карточки — и набрал номер.
    — Алло? — сказал хорошо знакомый голос Крокодила Гены.
    — Это Мишка, — быстро сообщил мальчик. — Сашок послал меня позвонить, пока поезд стоит. Вот, читаю, что нужно сказать.
    Он прочел по бумажке послание Сашка, и Крокодил Гена после секундной паузы осведомился:
    — Можешь в двух словах доложить мне, что у вас происходит?
    — Полный бардак, — с восторгом отрапортовал Мишка. — Певица цыганских романсов… даже две! Влюбленные спортсмены, которые бьют друг другу морду, пирожные в гитаре… ах да, еще какой-то большой начальник, надутый, как индюк, который ко всем цепляется. Путешествие — класс!
    — Понял, — сказал Крокодил Гена. — Что за пирожные в гитаре?
    — Певица держит мужа на диете, а он прятал пирожные в своей гитаре, — радостно сообщил мальчик. — А кто-то у него эти пирожные спер!
    — Сашок знает?
    — Нет. Мы ведь не общаемся, как вы и велели. Записку мне незаметно сунул, и все.
    — Постарайся ему рассказать. Скажи, будем разбираться, а он пусть решает на месте.
    — Хорошо, — сказал Мишка.
    — Все. Беги.
    И Крокодил Гена повесил трубку.
    Мишка первым делом изорвал записку в мелкие клочки и выкинул в урну, а потом отправился искать цветы. Цветочный ларек он нашел очень быстро и, истратив все деньги — как и было велено, — приобрел два роскошных букета. Букет для Анджеловой он понес назад в руках, а букет для Любови Александровны спрятал под куртку — благо, куртка у него была объемная, пухлая и мягкая — мама специально купила на вырост, чтобы не покупать каждый год. Мишка ходил в ней уже два года, и все равно куртка была ему еще великовата.
    — Со всем управился? — спросил проводник, когда Мишка залезал в вагон.
    — Ага! — весело ответил Мишка. — Во, видите?

    И продемонстрировал во всей красе огромный букет для Анджеловой.
    Он сразу же завернул в первое купе и вручил этот букет спортсменам и Сашку.
    — Нормально справился? — спросил у него Сашок.
    — Как видите! — сказал Мишка. — Если надо, полный доклад представлю.
    Сашок еле заметно кивнул. Он понял, что мальчик дозвонился и должен кое-что ему передать.
    А Мишка на всех парах понесся в седьмое — «мальчишечье» — купе, где ждали его друзья, за время его отсутствия успевшие еще десять раз горячо обсудить все происшедшие события и все догадки, которые возникали. Потом они начали немного волноваться, не опоздает ли Мишка на поезд, и облегченно вздохнули, когда он вернулся.
    Мишка скинул куртку, и они увидели роскошный букет. Ребята просто ахнули.
    — Что это? — спросила ошарашенная Груня, а у Витьки и Поли и слов не нашлось.
    — Держитесь крепче, ребята, а то упадете! — сказал Мишка. — Значит, эти спортсмены, как я вам успел сказать, были в Бразилии. И в Бразилии же в это время находились тетки из последнего купе — во всяком случае, молодая, которую зовут Любовь Александровна, теперь я это знаю! Один из братьев, Андрей, въехал в нее по уши, а второго брата, Сергея, это жутко бесит. Тем более, Андрей настоял на том, чтобы ехать поездом, а не лететь самолетом. И этот букет надо тайно от его брата — и от других пассажиров — передать этой самой Любови Александровне. Если Сергей увидит, что его брат дарит ей букеты, то опять может быть мордобой! Вот!
    Его друзья и впрямь чуть не попадали с диванов, на которых сидели, услышав все это. А Мишка наслаждался произведенным эффектом.
    — Ну, знаете… — Витька развел руками. — Это уж совсем…
    — Выходит, эта чудесная Любовь Александровна и в Бразилии успела побывать? — живо вопросила Груня. — Совсем здорово! Надо порасспрашивать ее об этом! Но прежде всего нужно подумать, как передать букет. А чего сложного? Я это возьму на себя! Пойду — и передам! Ведь она меня знает!
    — Валяй, передавай, — великодушно согласился Мишка. — У тебя это лучше получится. Я еще отмочу что-нибудь не то, я в передаче всяких там любовных сувенирчиков ни фига не смыслю.
    Его друзья были так потрясены историей с букетом, что ни о чем больше не спрашивали, а Мишка решил не рассказывать пока о записке Сашка и о разговоре с Крокодилом Геной — в конце концов, это может быть одной из тех тайн, о которых даже друзьям рассказывать нельзя. Вот он и не будет — во всяком случае, пока не поговорит с Сашком и не получит его «добро». В том, что Сашок такое «добро» даст, Мишка почти не сомневался — ведь Сашок знает, как его друзья умеют держать язык за зубами и в случае чего могут помочь.
    А Груня направилась в девятое купе — пока что без букета.
    — Что тебе? — спросила старуха, когда девочка заглянула к ним.
    — Такая… неожиданность! — ответила Груня. — Но можно я зайду и дверь закрою?
    — Заходи, — и мать, и дочь были несколько удивлены.
    — Простите, ведь вас зовут Любовь Александровна? — обратилась Груня к дочери.
    — Да, — подтвердила та. — А в чем дело?
    — Значит, это для вас. Но…
    — Говори, — подбодрила ее Любовь Александровна. — У меня от мамы секретов нет. Кстати, давай уж познакомимся. Мою маму зовут Азалия Мартыновна. А тебя как?
    — Агриппина, — ответила девочка. — Но можно просто Груня.
    — Хорошо, Груня, — улыбнулась Любовь Александровна. — Так в чем дело?