Скачать fb2
Чжен-Си, высшая правда

Чжен-Си, высшая правда

Аннотация

    Рассказ Я. Гашека помещен в собрании сочинений, кажется 5-й том, среди рассказов и фельетонов 1920-1922 гг., сразу после завершения его похождений в качестве коменданта г. Бугульмы (Удмуртия). Теперь бравому комиссару предстоит заниматься китайским полком... Текст совершенно не политкорректный,.. так что по поводу «разжигания неуважения к национальной группе "китайцы"» - просьба отделу "К" и прочим прокурорским мудакам, если им делать больше нечего, обращаться прямиком в чистилище.


    ЧЖЕН-СИ, ВЫСШАЯ ПРАВДА
    Мне было приказано организовать культпросвет при китайском полку в Иркутске, который свалили нам на голову с буфера Восточно-Сибирской республики. Я тот­час послал командиру полка Сун-Фу коротенькую запис­ку: «Прошу явиться в Политотдел армии». Ответ пришел в красном конверте с адресом, наклеенным на голу­бой полоске, в знак уважения первой степени.
    Текст был составлен по всем правилам мандарин­ской вежливости:
    «Досточтимый и всемилостивейший господин! Вчера я имел честь получить от Вас послание, в котором Вы употребили столько лестных для меня выражений, что, читая, я был смущен и стыдился, чувствуя себя недостой­ным такой высокой благосклонности,
    В настоящем письме спешу выразить Вам, досточти­мый и всемилостивейший господин, величайшую мою благодарность, о всем же остальном надеюсь побеседо­вать с Вами при личном свидании. Приношу вам пись­менное выражение величайшего моего восхищения и по­чтения, пользуюсь этой незабываемой для меня возмож­ностью пожелать Вам самого полного счастья.
    Сун-Фу, ваш покорнейший слуга, командир 1-го китайского полка Иркутской губернии, бывший команду­ющий китайскими гарнизонами Китайской республики в Нау-Цине, Лин-Ху, Чжен-Це, Син-Ши, У-Чжене и Шуан-Лине».
    Я вспомнил, что, когда китаец так выспренне пишет о личном свидании, он будет избегать встречи с вами за сто шагов,— поэтому решил за ним послать.
    Ко мне ввели пожилого китайца в засаленном англий­ском пиджаке, высоких сапогах и рейтузах.
    Сун-Фу не поднимал своих раскосых глаз от земли в знак почтения и, после того как мы совершили несколь­ко учтивых церемоний, связанных с вопросом о том, ко­му первому сесть, он вынул свою визитную карточку, как требует вежливость.
    На визитной карточке с одной стороны было имя, а с другой — заключенный в квадрат девиз владельца, унаследованный от предков: «Хао-мин, бу-чуминь-эмин-син-цьянли — добрая слава на месте лежит, а дурная далеко бежит».
    Мы закурили сигареты и с помощью переводчика на­чали беседовать.
    Вежливость требовала, чтобы Сун-Фу поделился теми сведениями о себе, которые найдет подходящими для данного случая.
    — Я — Сун-Фу,— начал он,— в восемнадцатилетнем возрасте, не имея денег, продал через посредника Хоу-Ци купцу Ши дом, доставшийся мне от предков, у ворот Шим-Чжи-Мин, за тюрьмой Ци-Шоу-Вей в Пекине. В доме было шестьдесят восемь комнат, чьи окна, двери, перегородки, деревянные ставни видели моих предков. Я получил тысячу двести ланов серебра, которые были вручены мне в полном порядке покупате­лем Ши через посредничество Ван-Цуна и чиновника Тун-Цжи, и в свою очередь передал им девять куп­чих крепостей на дом. Потом я оплатил долговой век­сель, выданный мной банковской фирме Юй-Тай в Сау-Денской губернии Лиценцянского округа,—тысячу ланов серебра — и уехал в Шанхай. Это было на восьмом году шестой луны, в тринадцатый день правления намест­ника Гауау-Цуя. В Шанхае я поступил в казармы Шау-Чеу-Хен, где учился двенадцать лет и был произве­ден в генералы, получив от властей бесплатно два меш­ка сушеных малых черных черепах, один мешок ласточ­киных гнезд второго сорта, два мешка корицы, один ме­шок сушеных рыб и три мешка коровьих шкур. Все это купил у меня купец Шан-Чеу-Хау за четыре тысячи сто ланов чистого серебра и коробку опиума.
    Меня должны были назначить начальником Шанхайского порта, но со мной случилось несчастье: на прощальном ужине со служащими военного гарнизона я обидел маркера игорного дома Хоу-Фа, которому все служащие были должны, и меня в наказание послали в северные гарнизоны, стоявшие в Нау-Чеу, Лин-Ху, Шин-Ши, У-Чжен, Шуан-Лин и Чжен-Це. Каждые полгода мне выдавали красный лист бу-фа с лу-чен-цзенем,— распоряжением совершить объезд для взимания налогов от имени превосходительнейшего председателя Юань-Ши-Кая, который был воплощенным Ду-Цза, мамоном. Все гуань-фу, мандарины северных провинций, боялись меня, так как я придавал особое значение нравственности, домогаясь в северных провинциях, чжен-си, высшей правды, ве­дущей к совершенству. Но, как говорится, правда гла­за колет, и нечестные враги сообщили властям севера, будто я — тань-мо, или, как говорят на севере,— тань-цзан-ди, человек, берущий взятки, хотя, как мною уже сказано, я придавал особое значение нравственности и принимал только си-чен-чен-и, небольшие подарки на покрытие дорожных расходов. В то время как я, стремясь к совершенству, занимался и во время объездов чтением книг древних мудрецов времен первой дина­стии, враги мои, находясь в плену величайших поро­ков, обвинили меня в том, что я дал начальнику почты провинции Син-Си, моему милому и добродетельному другу Ю-Цжен-Гуану, везшему в Пекин с границ Монго­лии собранные налоги и таможенные сборы, специаль­ный конвой — только для того, чтобы Ю-Цжен-Гуан мог без помех бесследно исчезнуть. Когда-то во време­на пятой династии при дворе была издана книга «Мо-И-Мо», то есть руководство по возбуждению по­дозрения к своему ближнему; не знаю, ходит ли по рукам ее список в северных провинциях, но думается, что там он есть, ибо в высший сенат судебного ведом­ства Ней-Ге поступали все время жалобы, где меня об­виняли в величайшем распутстве и правонарушениях, указывая на то, что мои солдаты — не «цзюнь-ши», ре­гулярное войско, а «цзье-лу-дуань-син», разбойники, грабящие по большим дорогам и деревням, хунхузы, хай-кон. Может быть, я был недостаточно строг со своими солдатами, так как старался быть добрым ко всем и, зная, что никто не обладает полным совершенством, никогда не спрашивал у них, кто прав и кто виноват.
    Клевета моих недругов приобрела, однако, такие раз­меры, что в последнем месте моей деятельности, когда мы стояли гарнизоном в городе Шуан-Лин, против меня было послано войско с требованием «си-син», то есть добровольного обезглавливания без суда и следствия, при каковом условии отпадают все тридцать две степе­ни пытки. Тогда я взорвал шуанлинские казематы и воскликнул: «Чу-чжен-чу-бин! Выступим в поход через границу!» И мы пошли походом по Монголии, принимая подарки для поддержания дружбы и сокрушая всех оказывавших нам сопротивление. Мы проявляли ми­лосердие к тем, кто обращался с нами любезно, воз­давал нам ю-ли-куан-дай, братский почет, ибо ученый Лао-Цзы говорил, что наивысшее и предельное совер­шенство есть братство всех людей, а потому я никогда не позволял своим солдатам складывать пирамиды из отрубленных голов пленных.
    Сун-Фу замолчал. Оба они — и он сам и переводчик — говорили страшно быстро. Если Сун-Фу говорил на пти­чьем наречии Южного Китая, то переводчик-кореец пел перевод с не меньшим совершенством, чем Сун-Фу—свой оригинал. Оба заметно устали; кроме того, Сун-Фу надо было собраться с мыслями, чтобы как-то объяснить, ка­ким путем попал он в буферную Восточно-Сибирскую республику, а оттуда в Иркутск.
    Наконец Сун-Фу поклонился переводчику и мне и продолжал:
    — Мы пришли в пустынную песчаную область Хан-Ay, где вместо овец нашли енчен-ту, горы пыли. На север от нас была Урга, на юг, там, где солнце клонится к закату,— Си-цзань, Тибет, а на запад — О-Го, Россия. Мы шли на запад, все время на запад, пока не пришли в Россию, к бурятам в Селенгинский аймак, что на ре­ке Селенге, Юн-Дар, долиной, которая доходит до са­мого Шан-Тоу-Ду-И-скина, то есть Верхнеудинска, где местная власть Чао-Тун-Шен приняла нас в свои войска. Но и там преследовали меня мои недруги, и поэтому нас послали за Байкал, в О-Го, Россию. Вижу теперь, что очень многим многого не хватает до совершенства, и если я несовершенен, то есть такие, которым далеко до того, чтобы искать пути к совершенству, придавая главное значение нравственности, как я старался всю свою жизнь, ища спасения в сознании правды.
    Он замолчал, и косые глаза его начали переходить с предмета на предмет, потом совершенно равнодуш­но остановились на мне — с такой холодностью, словно он хотел сказать: «Цьюань-цза-бай, белый дьявол, ты для меня не существуешь».
    Я велел переводчику перевести следующее:
    — Очень благодарен за вашу краткую биографию, которая говорит о вашем совершенстве. Ясно представляю себе и не меньшее совершенство вашего полка, кото­рому не хватает единственно только культпросвета — фа-гхуан-цзяо-хуа. Школы, театр, доклады. Это полку необходимо иметь. Представьте мне послезавтра наметки, как все это устроить в соответствии с потребностями ваших соотечественников.
    Сун-Фу заставил переводчика передать мне следу­ющее:
    — Просвещение играет роль на всех ступенях вос­питания и нравственного совершенствования. Цзяо-хуа, просвещение, стремится постичь правду, оно не должно зависеть от пристрастий и заблуждений, а обязано исходить из глуби сердца и нравственности, и опи­раться на чуан-цо, знание недостатков человеческого характера. Я счастлив, что могу послезавтра представить свои наметки в этом направлении, но чувствую себя слишком цью-е, ничтожным и незначительным, и мне стыдно, что именно на меня пал ваш выбор, посред­ством которого вы хотите оценить способности человека, слишком вам обязанного, чтобы он мог отказать вам в такой мелочи.
    Сун-Фу встал и подал мне руку, такую же холод­ную, как его глаза. Кореец-переводчик, подавая мне руку, в знак уважения снял очки.
    После их ухода остался запах чеснока и бобровой струи— китайский дух, который приходится выветри­вать.
    Я вспомнил, что комиссар штаба Пятой армии, кос­нувшись в разговоре со мной Сун-Фу, сказал:
    — Это негодяй.
    Вечером меня посетил другой китаец. Это был ма­ленький человек с совершенно голым черепом, в черной одежде. Лицо его имело бледно-желтый оттенок, как у курильщиков опиума. Усы были сбриты, и только под­бородок украшал клок очень редких черных волос. Выражение лица было смешливое, но трудно было по­нять, смеется он или ухмыляется.
    У китайцев необычайно развита служба информации. Если встретились два китайца, можно быть уверенным, что они заговорят о третьем: «Я только что видел, как Бо-Цья-дза покупает зелень у Шен-Шена». А другой на­верняка прибавит: «С которой он пошел к Жень-Чжу-Женю».
    Поэтому меня нисколько не удивило, когда мой по­сетитель сказал:
    Я угостил его чаем и сигаретами, а Лу-И-Иао, при­ятно склабясь, продолжал свою речь, употребляя множество китайских слов из северного наречия, что еще более затрудняло и осложняло наше взаимопони­мание.
    — Я, Лу-И-Иао, никогда не была ша-дай, дураком.
    Моя хан-ши-чжан-лио, моя май-май-син-ци-лай-лио.
    Я прервал его и постарался убедить в необходимо­сти присутствия переводчика, но он возразил:
    — Держалась на ногах. Дышала, дышала, не упала.
    Эта загадочная фраза была дословным, но скверным
    переводом сложного китайского понятия, смысл которого можно передать словами: «В таком случае я уйду».
    Но он все же остался сидеть, и мне было ясно, что собственно великим его желанием было как раз присут­ствие переводчика, а отказывается он из вежливости, чтобы не затруднять меня хлопотами.
    Я позвонил по внутреннему телефону и передал в кан­целярию, чтобы прислали переводчика Ли-Пи-Ти,
    С первых же слов я понял, что Лу-И-Иао осведомлен, что переводчик — кореец, то есть принадлежит к на­роду, который, зная нечто дурное о ком-либо из китай­цев, так радуется, что ни одному китайцу этого не скажет.
    При помощи Ли-Пи-Ти я быстро установил, чем выз­вано любезное посещение Лу-И-Иао.
    — Я, Лу-И-Иао, пришел затем, чтоб обратить Ваше внимание на Сун-Фу. Этот человек — цьяо-чжан, то есть в подметки мне не годится. Вы еще не знаете, кто такой Лу-И-Иао. А мое имя известно в двадцати двух провин­циях Китая. Вы знаете, что такое «Цио-Вень-Бу-Я-Я-Юй-Жень»?
    Как?!!
    Вы не знаете журнала «Ученостью не усту­пает другим»?
    Не знаете журнала «Братство объединен­ных сердец», который выходил в Сычуане?
    Не знаете из­дателя этих журналов, меня, Лу-И-Иао?
    Да, это я, Лу-И-Иао, который так хорошо знает Сун-Фу.
    Что натворил Сун-Фу в провинциях Кантон, Чже-цзян, Гуанси?
    Поче­му его хотели арестовать в портах Си-Мао, Мен-Цзи, Су-Чжоу, почему он бежал из тюрьмы в Чен-Ду, Фу-Чжоу и в Юньнани и в Шан-Дуне? Почему скрывался три года в Корее — в Чемульпо, Фусане, Кунзанпо, Юаушане.
    Генерал? Ничуть не бывало. Я очень желал бы, чтобы вы напрягли слух: Сун-Фу — это сьюн-шоу, коварный раз­бойник и убийца. Очень желал бы, чтоб это сообщение не огорчило вас, так как я желаю вам всего самого лучше­го, от чистого сердца.
    Хоть я и далек от совершенства, но люблю чжен-си, высшую правду, которая ведет к совершенству. Поэтому я пользуюсь здесь всеобщей лю­бовью и надеюсь, что всякий раз, как вам понадобятся сведения о ком-либо из моих земляков, вы будете обращаться только ко мне и при этом всякий раз будете убеж­даться в справедливости моего отзыва, потому что та­ков я, Лу-И-Иао, которого так любят его земляки.
    Все время, пока я благодарил его за его сведения, уверяя, что буду всегда обращаться к нему, и прося, чтоб он оставил мне свой адрес, Лу-И-Иао смотрел такими же холодными глазами, как Сун-Фу. Словно тоже хотел ска­зать: «Цьюань-цза-бай, ты для меня не существуешь, белый дьявол!»
    На другой день перед обедом мне доложили, что со мной хотят говорить два китайца. Когда их ввели, я обнаружил, что буду иметь честь беседовать с китайцами, одетыми в безукоризненные европейские костю­мы и обутыми в элегантные ботинки американского фасона. У более пожилого были даже перчатки. Оба бойко говорили по-французски, и старший предста­вился:
    — Цзун-Ли-Иа-Мин, китайский консул в Иркутске. А это мой секретарь Гу-Цзяо-Чжан.
    В получасовой речи он объяснил мне причину своего посещения.
    Прежде всего он пришел представиться и предложить мне свои услуги — на случай, если мне что потребуется. (Смысл этого предложения остался для меня загадкой.) Во-вторых, он узнал, что у меня был вчера вечером некий Лу-И-Иао. И он пришел, чтобы предостеречь меня насчет этого человека. Я еще не разбираюсь в его земляках и должен быть предупрежден, что Лу-И-Иао — самый дур­ной человек на свете. Это негодяй, которому нет равных. У него была шайка хунхузов и контрабандистов, бесчин­ствовавшая в районе Харбина. Он убил несколько рус­ских купцов. Да, вот каков Лу-И-Иао; а в последнее время он обокрал много китайцев, продавая им под ви­дом опиума какую-то смолу. Лу-И-Иао ездил в глубь России и только притворяется, будто плохо говорит по-русски. В русско-японскую войну он был японским шпионом и переводчиком. В России в Москве, он несколько лет тому назад выманил у богатого китайского купца большие деньги, взявшись доставить тело его покойной жены в Китай, довез гроб до Одессы и похоронил на тамошнем кладбище, а остальные деньги, которые должны были пойти на перевозку до Китая, прикарманил и от­крыл игорный дом в порту, где разорились многие посетители. А здесь, в Иркутске, он плетет теперь интриги против него, Цзун-Ли-Иа-Мина, пишет революционному комитету доносы, будто китайский консул тайно отправ­ляет китайцев из Иркутска в Китай с золотом. Все ки­тайцы ненавидят Лу-И-Иао, все его сторонятся.
    Секретарь китайского консула, господин Гу-Цзяо-Чжан прибавил к этому, что Лу-И-Иао отдал одному бурятскому кочевнику свою жену за прескверную клячу, на которой уехал, когда его чуть не поймали под Читой за какое-то ограбление и многочисленные убийства.
    Я осведомился, каково мнение этих господ о полков­нике Сун-Фу.
    — Замечательный человек,— ответил консул.— Превосходный человек. Искренний, правдивый, быстро приближающийся к совершенству, согласно всем требовани­ям, предъявляемым священным учением Лао-Гур.
    — Самый искренний человек,— подтвердил и секре­тарь,— честнейший, самый лучший из тех, с кем мне приходилось встречаться.
    — Так что,— сказал в заключение господин Цзун-Ли-Иа-Мин,— будьте покойны: если вам понадобится какая-нибудь информация о ком бы то ни было, я к вашим услугам. Я знаю здешнюю китайскую колонию как свои пять пальцев. Все они мне очень обя­заны, так как я им все время нужен. Я для них отец и мать.
    После того как консул и секретарь ушли, какой-то китаец принес мне лаковую шкатулку с обычным китайским рисунком, изображающим птицу, летящую среди камы­шей. В шкатулке были конфеты из тростникового сахара, противно пахнущие мускусом. Сверху лежало письмо на красной бумаге, необычайно любезного содержания, как это выяснилось при помощи переводчика Ли-Пи-Ти:
    «Ваше высокопревосходительство!
    С особым удовольствием узнал я о Вашем пребывании в этом городе, который после Вашего приезда стал ми­лым и незабываемым, так как улицы этого города озаряет Ваше присутствие. Беру на себя смелость про­сить о величайшей чести в моей жизни — беседе с Вами с глазу на глаз. Прошу Вашего разрешения. Судьба моя в Ваших руках. Каково бы ни было Ваше решение, ответ Ваш навсегда останется для меня бесценнейшей драго­ценностью. Прошу простить мою смелость и желаю выс­шего и совершенного счастья.
    Хуан-Хунь».
    — Не верьте китайцам,— сказал переводчик, когда я продиктовал ответ в том смысле, что меня очень радует честь увидеть г-на Хуан-Хуня с глазу на глаз. — Китайцы, — продолжал кореец, уходя, — дай-дзар- дичжу; по-русски — «супоросые свиньи».
    Господин Хуан-Хунь говорил довольно хорошо по-русски и на мой вопрос, почему писал мне по-китайски, ответил, что из желания сделать приятное, так как поду­мал, что я составляю коллекцию таких вещей. Находясь много лет тому назад в Москве по делу, связанному с торговлей чаем, он даже продавал торговые письма для коллекций.
    Но пришел он по другому поводу. Визит его имеет целью просто обратить мое внимание на славную пароч­ку известных мошенников — Цзун-Ли-Иа-Мина, кото­рый выдает себя за китайского консула, и Гу-Цзяо-Чжа-на, выдающего себя за его секретаря. Чтоб мне было все ясно, я должен знать, что, когда Иркутск был еще под властью адмирала Колчака, эти негодяи присвоили на поставках риса для армии несколько миллионов и были осуждены на каторжные работы в Черемховских уголь­ных шахтах. После переворота они бежали с шахт и яви­лись в Иркутск как раз в тот момент, когда оттуда бежал китайский консул, у которого на совести была излишняя приверженность к покойному адмиралу. Оба сейчас же объявили, что принимают на себя консульские обязанно­сти, заказали печати — и дальше все пошло как по маслу.
    — А какого вы мнения о Лу-И-Иао?—спросил я господина Хуан-Хуня.
    — Прекрасный человек,— услышал я в ответ.— Честный, искренний. Жаждет стать совершенным, стремит­ся к правде.
    Хуан-Хунь сердечно простился со мной, попросив разрешения прислать мне чаю, настоящего чаю из юж­ного Китая.
    Когда он ушел, у меня, признаться, закружилась голова. Где же во всем этом высшая правда, ведущая к совершенству, как требует Будда, правда «чжен-си»?
    Но в последующие дни голова моя закружилась еще сильнее. Сперва пришел некий Тоу-Му и обвинил г-на Хуан-Хуня в подделке кредитных билетов и других пре­ступлениях.
    Господин Сьюн-Цзьянь объявил, что Сун-Фу — мер­завец, а китайский консул и его секретарь — самые почтенные люди, какие только существуют под солнцем. Господин Лао-По-Цза высказался в том смысле, что гос­подин Тоу-Му, Хуан-Хунь, китайский консул и его сек­ретарь, Лу-И-Иао и господин Сьюн-Цзьянь — величай­шие злодеи и изверги на свете. Благородным исключе­нием из всей колонии является господин полковник Сун-Фу, совершеннейший глашатай правды, человек не­запятнанной репутации.
    Господин Фа-Дза представил господина Лао-По-Цза в весьма неблагоприятном свете, употребив целые чет­верть часа на перечисление его преступлений.
    Господин Лао-Бин обвинил господина Фа-Дза в убий­стве собственных родителей и нескольких менее значи­тельных проступках.
    Каждый день приносил новые разоблачения...
    Полковник Сун-Фу получил из интендантства для своего полка две тысячи солдатских шинелей, две тысячи комплектов обмундирования и две тысячи пар сапог и поместил их на складе в Иннокентьевской. Третьего дня он пришел ко мне, и переводчик передал мне следующие его слова:
    — Я счастлив снова увидеть вас, хотя предстаю пе­ ред вами, как шен-лин, существо, расплывающееся в сле­зах и печали. Я пришел не с наметками насчет культ­ просвета, фа-гхуан-цзяо-хуа, в моем полку. Сердце мое плачет, и брови мои отуманены скорбью. Стряслась беда, хо-хуань, стряслось величайшее несчастье, цза-нань. Злодеи ограбили мой склад в Иннокентьевской и похитили, проклятые дьяволы, две тысячи шинелей, две тысячи комплектов обмундирования и две тысячи пар сапог. Будь они прокляты!
    И в знак печали полковник Сун-Фу стал вопить:
    — Ку, ти-ку, ку-шен, ку-ку-ти-ку!
    Я велел посадить его в главную караульню — для расследования. Следствием было установлено, что пол­ковник Сун-Фу организовал общество взаимного креди­та, которое и обчистило склад полка.
    В этом обществе состояли все, которые перед тем по­бывали у меня. И господин Лу-И-Иао, и господин Хуан-Хунь, и господин Тоу-Му, и Сьюн-Цзьянь, Лао-По-Цза, Фа-Дза, и господин Лао-Бин.
    Китайский консул с секретарем, достигшие совершен­ства господа Цзун-Ли-Иа-Мин и Гу-Цзяо-Чжан одол­жили для этого дела свой автомобиль, удовлетворив­шись всего двумя стами пятьюдесятью комплектами, ко­торые и были найдены у них на складе.
    Говорят, что на суде все они произнесли необыкновен­но красивые речи, уснащенные цитатами из старых фи­лософов древнего Китая, все подчеркивали, что в жизни они всегда придавали важное значение нравственности, ища чжен-си, высшую правду, ведущую к совершенству! А что в поисках ее они случайно забрели на склад обмун­дирования в Иннокентьевской, в этом есть нечто роковое.
    Чжен-си, высшая правда, не может разбиться о какие-то две тысячи солдатских шинелей и две тысячи пар сапог...


comments

Комментарии

1

    Очень трудно передать испорченный русский язык Лу-И-Иао. «Моя» — значит «я». У китайцев нет родов, падежей, склонений и спряжений. Кроме того, они изменяют значения слов в чужом языке. Так «мала-мала-машинка» — это русское слово «мошенник» (Прим. автора.).
Top.Mail.Ru