Скачать fb2
В поисках копей царя Соломона

В поисках копей царя Соломона

Аннотация

    Легендарные копи царя Соломона… Существуют ли они на самом деле? Или это миф, дошедший до нас из глубины веков? И где они могут находиться? Внимание известного путешественника и писателя Тахир Шаха привлекла Эфиопия, откуда еще во времена египетских фараонов везли золото самой высокой пробы. Вооружившись древними картами и свидетельствами путешественников, в сопровождении лишь шофера и гида-переводчика, он объехал практически всю страну, познакомился с жизнью ее древнего народа, пересек пустыню вместе с караваном соли, понаблюдал за кормлением знаменитых гиен Харара, увидел уникальные храмы Лалибелы, посетил нелегальные золотые прииски. И вот наконец перед неутомимым искателем сокровищ открылся вход в загадочную пещеру…


Тахир Шах В поисках копей царя Соломона

    «Тот, кто не путешествует, не знает ценности людей».
Арабская пословица
    «В золоте, которое приходило Соломону в каждый год, весу было шестьсот шестьдесят шесть талантов золотых… И сделал царь Соломон двести больших щитов из кованого золота, по шестисот [сиклей] пошло на каждый щит; и триста меньших щитов из кованого золота, по три мины золота пошло на каждый щит… И сделал царь большой престол из слоновой кости и обложил его чистым золотом… И все сосуды для питья у царя Соломона [были] золотые…»
Книга Царств III, X, 14–21

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Карта Али-Бабы

    «So geographers, in Afriomaps,
    With savage pictures fill their gaps;
    And o’er unhabitable downs Place elephants for want of towns».
    (Географы заполняют пробелы на картах Африки
    дикими пейзажами и за неимением городов
    населяют необитаемые равнины слонами.)
Джонатан Свифт, «Рапсодия»
    НА задней СТЕНЕ сувенирной лавки Али-Бабы висела нарисованная от руки карта. Грубый, сделанный неумелой рукой набросок, помещенный в облупленную золотую раму, изображал реку, горы, пустыню и пещеру, между которыми пролегала извилистая тропа. Конец тропы был обозначен жирным «крестом».
    — На этой карте указан клад?
    Али-Баба выглянул из-за последней страницы «Jerusalem Gerald» и уставился на меня. Это был еще крепкий старик, круглое брюшко которого указывало на пристрастие к жирной баранине. Его подбородок покрывала серая колючая щетина, на носу красовались очки, а слова при разговоре он цедил сквозь зубы. Дела его, как и у всех остальных торговцев на рынке, пришли в упадок, но он, казалось, нисколько не переживал.
    Старик зажег турецкую сигарету без фильтра, и его грудь расширилась, наполняясь дымом.
    — Не продается, — ответил он.
    — Но на карте указан клад? — повторил я свой вопрос.
    Хозяин лавки что-то проворчал и снова уткнулся в газету. Али-Бабу нельзя было назвать искусным торговцем. После возобновления столкновений между израильтянами и палестинцами времена для туризма наступили самые неподходящие, и все остальные лавочники Старого города Иерусалима лезли из кожи вон, чтобы хоть что-нибудь продать. Но ни у одного из них на стене не висела карта с кладом.
    — И где же этот клад находится?
    — В Африке.
    — Алмазы?
    — Нет, золото.
    — О! — Любопытство мое росло. — Пиратский клад?
    Али-Баба вновь оторвал взгляд от газеты. Затем он поправил белую, облегающую голову шапочку, почесал обломанным ногтем бороду и произнес:
    — Золотые копи. Это карта золотых копей.
    — Золотых копей?
    — Копей Сулеймана, — прорычал он. — Копей царя Соломона.
    Виа Долороса усеяна убогими лавчонками, в которых настойчиво пытаются всучить туристам футболки с изображением Девы Марии, игральные карты с головой Иоанна Крестителя, открывалки для бутылок в виде распятого Христа и бейсболки с изображением Тайной Вечери. В то утро несколько торговцев даже предлагали мне частички креста, на котором был распят Иисус, а один показал некий предмет, который — по его утверждению — являлся пальцем ноги Спасителя. Цена всех этих «святынь» неопровержимо свидетельствовала, что передо мной фальшивки, — они стоили не больше двухсот долларов.
    Китч заполонил буквально все. Сомнительно, покупал ли кто-то вообще все эти поделки — туристов здесь было очень мало. Большинство иностранцев отпугнула возобновившаяся интифада.
    Всякий, кто хоть раз попадал в лабиринт узких улочек иерусалимского рынка, знает, что все здесь имеет свою цену. Сорок минут неспешной беседы с Али-Бабой за стаканом черного сладкого чая — и карта моя. Хозяин лавки завернул ее в свой номер «Jerusalem Gerald», послюнил большой палец и пересчитал пачку вырученных за товар купюр. Затем он перевернул пачку и пересчитал деньги еще раз, проверяя, нет ли среди них поддельных.
    — Шестьсот шекелей, — произнес он. — Дешево.
    — Для вас, может, и дешево, а для меня дорого. Это почти сто фунтов.
    — Что вы хотите сказать? — воскликнул Али Баба. — Эта карта может привести к сокровищам, размер которых вы даже представить не можете. Она хранилась в моей семье шесть поколений. Будь жив мой отец, он перерезал бы мне горло. А моя мать, наверное, перевернулась в гробу. Я слышу, как мои предки проклинают меня!
    — А почему вы сами никогда не пробовали найти копи царя Соломона?
    — Ха! — с горечью произнес торговец. — Разве я могу бросить свой бизнес?
    — Тогда почему вы все-таки продали карту и почему именно мне?
    — Вы выглядите благородным человеком, — ответил Али-Баба, распахивая передо мной дверь.
    Я поблагодарил его за комплимент.
    — Вы также мудры — это я вижу, — добавил хозяин лавки, когда я уже вышел на улицу. — Поэтому повесьте карту на стену и оставьте ее там.

    В любом уголке мира торговцы умудрялись сбыть мне свой самый подозрительный товар. Большинство туристов инстинктивно сторонятся таких предметов, но я ничего не могу с собой поделать. У меня непреодолимая тяга к сувенирам сомнительной ценности. Мой дом буквально набит бесполезным хламом, привезенным из сотен поездок. Среди них есть разрисованная челюсть ленивца с Верхней Амазонки, набор стеклянных глаз из Праги, а также сломанный бумеранг, купленный на базаре в Марокко и якобы принадлежавший Джиму Моррисону. У меня имеется африканская чаша для прорицаний, сделанная из ребер кита, кусочек ткани от одежды воина Айну, талисман из человеческих волос из Саравака и меч палача из Судана.
    Но карта Али-Бабы отличалась от них. Увидев ее, я сразу понял, какие передо мной открываются необыкновенные возможности. На карте не было обозначено ни названий, ни координат, но она являла собой первый этап нового путешествия. Такие нити попадаются крайне редко, и за них нужно хвататься обеими руками.
    Пока Али-Баба не раскаялся в продаже доставшегося от предков наследства, я поспешно зашагал по узким улочкам мимо лотков с фруктами, торговцев благовониями, ниш с горками куркумы, молотой корицы и паприки, сушеных фиников и маслянистой пахлавы. Старый город жил своей жизнью, подчиняясь древнему ритму, который практически не изменился со времен Христа.
    Интифада отпугнула от Иерусалима большинство туристов, но я убежден, что в мирное время город лишен одной из своих характерных черт — опасности. Моя супруга привыкла к неожиданным поездкам в различные точки нашей планеты, где случилась беда. Услышав о взрыве бомбы, землетрясении, цунами или мятеже, я звоню в бюро путешествий и заказываю билеты по сниженной цене. Я не принадлежу к числу бесстрашных военных корреспондентов, но со временем пришел к выводу, что в новостях склонны преувеличивать ужасы даже самой страшной трагедии национального масштаба. В любом случае умеренная опасность — это небольшая цена за избавление от толп туристов. Медовый месяц мы провели в Александрии, поселившись в президентском номере шикарного отеля через два дня после того, как бомба террориста уничтожила автобус с туристами в египетской столице.
    Поначалу моя супруга ворчала — ей хотелось в Венецию, — но затем привыкла к отпускам, которые совпадали с предупреждениями министерства иностранных дел. Но даже она не была готова сопровождать меня на Западный берег реки Иордан в разгар боев Шестидневной войны.
    В мирные времена мне пришлось бы локтями прокладывать себе дорогу через толпу, чтобы добраться до Храма Скалы, расположенного на холме, который евреи называют Храмовой горой, а мусульмане Харам аль-Шариф, или Великая Святыня. Небольшая площадка на вершине холма — это одно из самых почитаемых в исламском мире мест; иудеи также считают его святым.
    Построенный крестоносцами хлопковый рынок, ведущий к священному месту, был пуст.
    Два израильских солдата стояли в дальнем конце туннеля, освещенные лучами солнца, которые проникали сквозь восьмиугольные окна в Каменном своде. На их лицах была написана скука, знакомая лишь тем, кто служил в армии. Они одновременно приставили автоматические винтовки к моей груди и приказали поворачивать назад. Туристам проход запрещен. Сделай я хотя бы один шаг в направлении святыни, и мне не избежать ареста и тюремной камеры.
    Я объяснил, что я не турист, а паломник. Мой отец, дед и прадед приезжали сюда, чтобы помолиться в Храме Скалы. Я хочу продолжить эту традицию, и ничто не заставит меня отказаться от исполнения долга. Пока я разглагольствовал, ко мне по мостовой из плит подполз безногий нищий. Он поцеловал мои туфли, радуясь при виде туриста. До моего появления его будущее выглядело сомнительно. Я дал нищему несколько мелких монет — милосердие является одной из заповедей ислама.
    Солдаты опустили дула винтовок на уровень бедра. Они давали мне шанс убедить их в истинности моей веры.
    — Туристы оскверняют святыню. Они слуги дьявола, — воскликнул я и сплюнул на землю.
    Глаза охранников расширились — возможно, они опасались, что я сумасшедший, и во избежание неприятностей решили пропустить меня.
    Створки больших ворот, висевшие на ржавых петлях, распахнулись, и я впервые увидел легендарный золотой купол храма.
    Не успел я сделать шаг по направлению к святыне, как ко мне поспешил старый араб, навязчиво предлагая свои услуги гида. По его утверждению, только он мог обеспечить мою безопасность; кроме того, он отчаянно нуждался в деньгах. У него были наивные светло-зеленые глаза, похожие на два опала, и морщинистые смуглые щеки, напоминающие грецкий орех. Передние зубы у старика отсутствовали, отчего он присвистывал при разговоре. Звали его Хусейн.
    — Семь моих сыновей голодают уже несколько недель, — сказал он. — Слава Аллаху, что вы пришли. Аллах послал вас, чтобы помочь моей семье. Я и моя семья счастливы, что вы пришли!
    Да дарует вам Аллах сто лет жизни!
    После такого приветствия у меня просто не оставалось выбора — пришлось нанять гида. Он махнул рукой в сторону храма, а затем прижал ладонь к моему лбу, чтобы я остановился и почувствовал торжественность момента. Огромный храм с золотым куполом, расположившийся на украшенном мозаикой основании и обрамленный ярко-голубым полуденным небом, буквально ослеплял. Заслонившись ладонью от солнца, мы стали подниматься по ступеням, ведущим к святыне.
    Пол в главном помещении храма был почти полностью занят Скалой — широкой неровной глыбой камня, — которую мусульмане называют Куббет эль-Сакра. Считается, что именно отсюда пророк Мухаммед вознесся на небеса, где ему был дарован Коран. Хусейн показал мне отпечаток копыта коня пророка по кличке Бурак, прыжок которого позволил его хозяину подняться на небо. Скалу почитают и иудеи — именно на этом месте задолго до появления ислама Авраам должен был принести в жертву богу своего сына Исаака.
    Со слезами на глазах Хусейн обвел меня вокруг камня. Я не знал, чем были вызваны его слезы — то ли он радовался предстоящему заработку, то ли действительно находился под впечатлением от увиденного. Возможно, его обуревала смесь разнообразных чувств — на Храм Скалы можно смотреть часами, не уставая и не пресыщаясь.
    Ведя меня в Колодец Душ, или подземную пещеру, где согласно легенде собирались на молитву души умерших, Хусейн вытер глаза.
    — Бог вознаграждает верующих, — сказал он. — Ислам — это истинный путь веры, но мы не осуждаем другие религии. Враждебность приносит вред всем и нарушает святость этих мест.
    Ведь Авраам — один из пророков, упоминаемых в Коране, а Сулейман, чей великий храм когда-то стоял здесь, почитается мусульманами.
    — Сулейман, Соломон… разве его храм был построен на этом месте?
    Хусейн прервал свою речь, чтобы показать мне нишу, где хранилась прядь волос Пророка.
    Ее выносят на всеобщее обозрение только в месяц рамадан.
    — Соломон был мудрым царем, — произнес гид. — Он построил удивительный храм на этом месте, где сейчас стоит наша святыня. Его стены и крыша были покрыты чистейшим золотом!
    — Золото… из копей, из копей царя Соломона?
    — Да, конечно, — кивнул Хусейн.
    Мы покинули Храм Скалы и направились к мечети Аль-Акса, которая расположилась на южном конце площади. Хусейн продолжал говорить, расписывая достоинства ислама, но я его не слушал. Меня отвлекло упоминание о Соломоне и его золотом храме.
    Я попросил Хусейна на минутку остановиться. Карта из сувенирной лавки Али-Бабы была спрятана у меня в рюкзаке. Мы присели на землю около источника, где совершались омовения, и я начал рыться в своих вещах. Хусейну не терпелось поведать мне, как в Аль-Аксу приезжал молиться Анвар Садат, а дедушка короля Иордании Хусейна король Абдалла был убит на пороге мечети. Гид клялся, что собственными глазами видел, как пуля попала в голову старого монарха, как его тюрбан упал на пол, а придворные бросились врассыпную, словно крысы.
    Я развернул золоченую раму и стал разглядывать карту. Хусейн взглянул на рисунок, стекло на котором отбрасывало яркие блики, и умолк.
    — Копи царя Соломона, — затем произнес он. — Копи в Офире.
    Я был удивлен, что он без труда узнал карту — особенно с учетом того, что на ней отсутствовали названия.
    — Что такое Офир?
    — Страна золота, — ответил гид, — откуда привозили самое чистое золото в мире.
    — А где находится эта страна Офир?
    Хусейн ссутулился и покачал головой:
    — Читайте Библию. Там вы найдете ответ.

    Царь Давид был воином, и поэтому бог запретил ему строить великий храм в свою честь. Господь направлял руку Давида при проектировке храма, но само строительство должен был осуществить его сын Соломон, поскольку для этой роли подходил лишь мирный человек. Царь Давид уплатил пятьдесят шекелей серебра человеку по имени Орна за участок земли на горе Мориа, и именно здесь через четыре года после смерти Давида Соломон заложил основание храма.
    Сначала он обратился к финикийскому царю Тира Хираму, чтобы тот доставил древесину кедра из гор Ливана. Кедры, которые в библейские времена считались символом силы и власти, были самым ценным деревом в Древнем мире. Хирам доставил древесину, а также послал Соломону искусных кузнецов, плотников и каменщиков.
    Финикийские каменотесы были посвящены в божественные тайны науки геометрии — их тайнопись до сих пор используется масонским братством, — и именно они вырезали и обтесали громадные каменные блоки. Точность их работы была настолько велика, что, по утверждению Библии, при возведении храма не применялись молотки, поскольку блоки не нужно было подгонять друг к другу.
    Конструкция храма была типично финикийской, и это обстоятельство позволяет предположить, что в его проектировании участвовали подданные царя Хирама. Храм состоит из внешнего коридора, или улама, центрального дворика экхапа и внутреннего святилища под названием двир, или «святая святых». Именно в этом святилище, сокрытый от глаз простых смертных, должен был храниться Ковчег Завета.
    Считается, что камень для строительства храма добывали в окрестностях Иерусалима. В 1854 году американский врач по фамилии Баркли, прогуливая вечером свою собаку, обнаружил одну из царских каменоломен. Собака внезапно провалилась в узкий лаз. Баркли расширил отверстие, и его взору открылась огромная пещера.
    Вход в пещеру, которая в настоящее время называется гротом Седекии, можно увидеть неподалеку от Дамасских ворот Старого города.
    Когда здание храма было завершено, началось его украшение. Во второй Книге Паралипоменон рассказывается:
    … и притвор, который пред домом, длиною по ширине дома в двадцать локтей, а вышиною во сто двадцать. И обложил его внутри чистым золотом. Дом же главный обшил деревом кипарисовым и обложил его лучшим золотом, и выделал на нем пальмы и цепочки. И обложил дом дорогими камнями для красоты; золото же [было] золото Парваимское. И покрыл дом, бревна, пороги и стены его и двери его золотом, и вырезал на стенах херувимов. И сделал Святая Святых: длина его по широте дома в двадцать локтей, и ширина его в двадцать локтей; и покрыл его лучшим золотом на шестьсот талантов. В гвоздях весу до пятидесяти сиклей золота.
    Горницы также покрыл золотом. И сделал он в Святая Святых двух херувимов резной работы и покрыл их золотом.
    Строительство храма было завершено в седьмой год царствования Соломона, и в день его освящения торжественная процессия, возглавляемая самим царем, принесла с горы Сион Ковчег Завета. За Соломоном шествовали священники в белых одеждах; они трубили в трубы, а за ними шел ликующий народ. Через каждые шесть шагов в жертву приносили овец и волов, и вся дорога была пропитана кровью. К тому времени, когда Ковчег Завета был установлен в Святая Святых, а храм освящен, были умерщвлены 22 тысячи волов и 120 тысяч овец.
    После смерти Соломона в 926 году до нашей эры храм прослужил еще четыреста лет, но потомки царя не обладали его мудростью и не смогли должным образом управлять страной.
    Последний удар был нанесен вавилонским царем Навуходоносором, который вторгся в Иудею, уничтожил почти все население и сровнял с землей города. Сам Иерусалим два года выдерживал осаду, и когда умиравшие от голода защитники капитулировали, столица Иудейского царства была разграблена. Храм Соломона разрушили, а все золото увезли в Вавилон.

    В храме Гроба Господня в христианском квартале Иерусалима группа возбужденных туристов из России щелкала затворами фотоаппаратов, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Звук выстрелов эхом отражался от наружных стен, но священники убеждали, что волноваться не стоит. Они видели худшие времена. Русские по одному подходили к Камню Помазания, на котором, по преданию, умащали тело снятого с креста Иисуса, и целовали его. Затем они прошли к Гробу Господню — одному из самых почитаемых мест у христиан.
    Атмосфера в церкви казалась мрачной, воздух наполнен запахом горячего воска и ладана.
    Стены, особенно на уровне пояса, где их касались руки миллионов паломников, покрывал толстый слой грязи. Я сел на низкую деревянную скамеечку и стал ждать, пока не прекратится стрельба, но она все не утихала.
    Уже два дня я усердно изучал Ветхий Завет и рассматривал карту Али-Бабы. Интифада каждый день приносила новые жертвы, и было практически невозможно полюбоваться городом или даже просто посидеть в кафе. Чтобы как-то убить время, я купил в магазинчике рядом с моим отелем — здесь, в «American Colony Hotel», вместе со мной жили журналисты со всего мира — потрепанный экземпляр романа Генри Райдера Хаггарда «Копи царя Соломона».
    Книгу, увидевшую свет в 1885 году, Хаггард написал в возрасте двадцати девяти лет, поспорив на один шиллинг с братом, который сомневался, что тот способен сочинить бестселлер. Роман, представленный издателем как «самая удивительная книга из всех, когда-либо написанных», имел шумный успех — только за один год было продано тридцать тысяч экземпляров.
    В романе копи царя Соломона располагаются на территории современной Южной Африки, но это не золотые, а алмазные копи. Райдер Хаггард с успехом использовал «алмазную лихорадку» того времени. Как указывалось в скучном предисловии, писатель перенес действие книги в Южную Африку потому, что некоторое время служил в колониальной администрации в Натале и Трансваале и хорошо знал эти места. Мой экземпляр книги содержал не только предисловие, но и карту, которая оказалась еще схематичнее той, что я купил в лавке Али-Бабы, — река, озеро с непригодной для питья водой, «грудь царицы Савской», крааль и пещера с сокровищами. Прочтя Ветхий Завет во второй раз, я пришел к заключению, что роман Хаггарда — это увлекательное чтиво, но он ничем не поможет тому, кто занят серьезными поисками золотых копей царя Соломона.
    С самого начала мне стало ясно, что ключ к разгадке — это библейская земля Офир. Строки Библии можно расшифровывать по-разному, и во многих случаях интерпретация зависит от точного значения одного-единственного слова. По этой причине я остановился на греческом «Септуагинте», старейшем из всех известных переводов Ветхого Завета. Этот перевод был сделан во втором и третьем веках до нашей эры и до сих пор считается каноническим текстом Православной церкви. В те времена еврейская версия Священного Писания еще не была канонизирована.
    В III Книге Царств сообщается, что:
    Царь Соломон также сделал корабль в Ецион-Гавере, что при Елафе, на берегу Черемного моря, в земле Идумейской. И послал Хирам на корабле своих подданных корабельщиков, знающих море, с подданными Соломоновыми; и отправились они в Офир, и взяли оттуда золота четыреста двадцать талантов, и привезли царю Соломону…
    В золоте, которое приходило Соломону в каждый год, весу было шестьсот шестьдесят шесть талантов золотых… И сделал царь Соломон двести больших щитов из кованого золота, по шестисот [сиклей] пошло на каждый щит; и триста меньших щитов из кованого золота, по три мины, золота пошло на каждый щит…
    И сделал царь большой престол из слоновой кости и обложил его чистым золотом… И все сосуды для питья у царя Соломона [были] золотые…
    ибо у царя был на море Фарсисский корабль с кораблем Хирамовым; в три года раз приходил Фарсисский корабль, привозивший золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов.
    Остановите на улице любого прохожего и спросите, что такое Офир, и в ответ он лишь недоуменно покачает головой. Тем не менее на протяжении многих веков это слово было окружено многочисленными мифами.
    Библия рассказывает, какие товары доставлялись из Офира, но не сообщает, где находилась эта страна. Авторы полагали, что это известно всем — в Ветхом Завете содержится лишь упоминание, что тот, кто отправлялся в эти изобильные земли, отсутствовал три года. Некоторые исследователи воспринимали данные слова буквально, полагая, что путь туда занимает три года, и помещали Офир в самых дальних из известных им земель. На картах Птолемея Офир располагался на Малайском полуострове, а Христофор Колумб полагал, что нашел Офир на территории современного острова Гаити. Одни ученые в качестве возможного местоположения Офира предлагали такие места, как Индия, Мадагаскар, Цейлон, Аравия и даже Перу. Другие высказывали гипотезу, что слово «Офир» означает всего лишь «дальний».
    Открытие грандиозных руин на юге Африки — они получили название Великого Зимбабве — убедило исследователей викторианской эпохи в том, что они наконец-то нашли библейский Офир. Древние руины, в честь которых после получения независимости была названа Родезия, были обнаружены в 70-х годах девятнадцатого века. В то время исследователям казалось, что развалины, расположенные в двухстах милях от ближайшего поселения, напоминают Храм Соломона. Несмотря на то что эта идея принадлежала археологам-любителям, на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков появились сотни книг, утверждавших, что загадка Офира наконец-то разрешена. Роман Райдера Хаггарда был всего лишь фантазией на тему этого удивительного открытия.
    В настоящее время теория Великого Зимбабве признана несостоятельной, а расположение земли Офир остается тайной.

    Если Офир — это первый ключ к поискам копей царя Соломона, то второй ключ связан с самой известной из любовниц царя Соломона — царицей Савской. Как и в случае с землей Офир, в Библии не сообщается, где находились подвластные царице территории. Мы даже не знаем ее имени — в III Книге Царств содержится лишь намек на то, что ее владения богаты золотом:
    Царица Савская, услышав о славе Соломона во имя Господа, пришла испытать его загадками.
    И пришла она в Иерусалим с весьма большим богатством: верблюды навьючены [были] благовониями и великим множеством золота и драгоценных камней; и пришла к Соломону и беседовала с ним обо всем, что было у нее на сердце… И подарила она царю сто двадцать талантов золота и великое множество благовоний и драгоценные камни… И царь Соломон дал царице Савской все, чего она желала и чего просила, сверх того, что подарил ей царь Соломон своими руками.
    Сидя в полутемном храме Гроба Господня, я размышлял об Офире, о царице Савской и о золоте царя Соломона. Представлялось странным, что многие поколения ученых и авантюристов искали копи царя Соломона в столь далеких землях.
    Ответ должен лежать где-то рядом.
    На моей карте Ближнего Востока была изображена довольно обширная территория Восточной Африки — до озера Виктория на юге и Персидского залива на востоке. Я развернул карту и расстелил ее у ног. Если суда царя Соломона отплывали из Ецион-Гавера, который располагался неподалеку от современного Эйлата, в заливе Акаба, то в экспедиции за золотом они должны были следовать на юг, вдоль берегов Красного моря. Народ царя Соломона пришел на Землю Обетованную, спасаясь бегством из Египта. Евреи не были мореплавателями, и маловероятно, что корабли царя Соломона в поисках золота заходили дальше, чем это было необходимо.
    Я понимал, что страна Офир могла располагаться и на юге Аравийского полуострова, возможной родины царицы Савской, но Сабейское царство, скорее всего, включало в себя и часть Африканского континента на противоположном берегу Баб-эль-Мандебского пролива. Чем дольше я размышлял, тем сильнее меня манила Африка, и особенно Эфиопия. Я побывал во многих африканских странах и уже давно мечтал об Эфиопии. Меня, как и многих других искателей приключений, завораживала история этой страны, ее фольклор и рассказы о странных обычаях.
    Я давно знал, что царская династия Эфиопии ведет свое происхождение от Менилека, легендарного сына царя Соломона и царицы Савской.
    Священный эфиопский текст под названием «Кебра Негаст» («Слава Царей») подробно излагает эту историю.
    Забеременев от Соломона, царица Савская вернулась к себе на родину. Она оставила мудрого царя с его семьюстами женами и тремястами наложницами и уехала в сопровождении нагруженных дарами семисот девяноста семи верблюдов. Царица, которая в эфиопских текстах носит имя Македа, сама вырастила сына. Когда Менилек вырос, он совершил путешествие в Иерусалим, чтобы повидаться с отцом. «Кебра Негаст» сообщает, что, покидая Иерусалим, спутники Менилека выкрали Ковчег Завета и привезли его в Эфиопию. Предположительно ковчег до сих пор хранится в городе Аксуме на севере страны.
    Судя по карте, до Эфиопии было легко добраться из подвластных царю Соломону земель — для этого требовалось лишь пересечь на корабле Красное море. В древности из Эфиопии вывозили обезьян, слоновую кость, ладан и мирру — в точности те же товары, что и из библейского Офира. Древние египтяне знали Эфиопию как страну, где легко добывать золото. В настоящее время в Эфиопии разведаны богатейшие запасы золота и других ценных минералов, причем в отличие от юга Африки, где в поисках руды нужно углубиться в землю на несколько сотен метров, на плоскогорьях Эфиопии руда залегает у самой поверхности.
    Я встал, сложил карту и вышел на полуденное солнце. Справа от главного входа в храм Гроба Господня располагалась дверь в часовню, принадлежавшую эфиопской коптской церкви.
    Когда-то в Иерусалиме существовал эфиопский монастырь, но в семнадцатом веке монахи, которые больше были не в состоянии платить налоги, установленные Оттоманской империей, переехали сюда, в несколько сырых комнатушек под крышей часовни св. равноапостольной царицы Елены. В настоящее время в Иерусалиме жила горстка монахов из Эфиопии, сохраняя традиции своих предков.
    В одной из комнат я обнаружил небольшую молельню; ее стены были покрыты копотью, а скамьи до блеска натерты одеждой тысяч паломников. Фрески на стенах изображали встречу царя Соломона и царицы Савской. Я прошел через часовню и, преодолев один лестничный пролет, оказался на крыше. Под плакучей ивой дремал бородатый эфиопский священник; на нем была широкая черная ряса, а в руках он держал молитвенник. Рассматривая спящего священнослужителя, я думал о карте, об Офире и о путешествии.
    Эфиопия ждала меня.

    Обратный путь в отель снова пролегал мимо сувенирной лавки Али-Бабы. Я заглянул в открытую дверь. Хозяин дремал на стуле, но услышав на пороге мои шаги, тут же встрепенулся. Даже для такого ленивого торговца звук шагов означал приближение туристов, а туристы — это прибыль.
    Заправив за уши дужки очков, Али-Баба посмотрел в моем направлении и, прищурившись, поинтересовался, что я думаю о стрельбе. Он сообщил, что это всего лишь мелкая перестрелка и что волноваться не из-за чего. Я ответил, что после покупки карты все мои мысли заняты копями царя Соломона и что я решил лично отправиться на их поиски. Я заявил, что собираюсь в Эфиопию.
    Али-Баба принялся отговаривать меня от путешествия. Ему не следовало продавать мне карту. Его мать, наверное, перевернулась в гробу, а отец, если бы узнал об этом поступке, проклял бы день, когда Али-Баба появился на свет. Пока он разглагольствовал, я заметил на дальней стене лавки нечто знакомое. Грубый, сделанный неумелой рукой набросок карты. Я подошел ближе и сравнил эту карту со своей. Рука была явно та же, облупленная золотая рамка похожа на мою, но рисунки отличались друг от друга.
    Придя в ярость, я потребовал объяснений.
    Почему на месте купленной мною карты висит другая? Али-Баба провел мозолистой рукой по щеке. Времена теперь отчаянные, жалобно сказал он, а отчаянные времена требуют отчаянных мер.
    — Очень хорошо, — мой гнев усиливался, — но это мошенничество. Думаю, мне следует позвать полицию.
    Предчувствуя неприятности, старый лавочник засуетился. Он убрал фрагменты креста, на котором был распят Иисус, магниты для холодильника с изображением Девы Марии, ярко-розовые четки и аляповатые картинки с сюжетами на тему Рождества.
    — Я продал вам настоящую карту, — хитро сказал он. — Я указал вам правильный путь. Понимаете, эта вторая карта — фальшивка. Она собьет со следа ваших конкурентов. Рассматривайте это как послепродажный сервис!

ГЛАВА ВТОРАЯ
Семь камней

    «Первый шаг к пониманию чужой страны — почувствовать ее запах».
Редьярд Киплинг
    Когда зубы собаки-поводыря слепой мавританки вонзились мне в ногу, я согнулся пополам от боли. Боль была ужасная, но вскоре она сменилась всепоглощающим страхом. Уже два дня, с момента моего приезда в Аддис-Абебу, десятки людей предупреждали меня о том, чтобы я остерегался бешенства. Все эфиопские собаки бешеные, с гордостью заявляли они. Прижав ладонь к кровоточащей ноге, я посмотрел на собаку. Она шумно дышала, в ее глазах затаился безумный блеск, язык вываливался из покрытой клочками пены пасти. Хозяйка собаки позвала животное. Я сказал женщине, что ее питомец опасен для окружающих.
    — О! — игриво воскликнула она. — Маленький шалунишка Бертран? Не может быть.
    Через час я сидел в приемной хирурга на другом конце Аддис-Абебы. На дальней стене висели два внушительного вида диплома, подтверждавшие квалификацию врача. Я указал на следы собачьих зубов на моем бедре и поморщился.
    Врач поинтересовался, блестели ли у собаки глаза. Я кивнул.
    — А вокруг пасти собаки вы видели молочно-белую пену?
    Я опять кивнул.
    Хирург облизнул губы.
    — Бешенство, — мрачно произнес он.
    — Женщина была слепая, — объяснил я. — Она не могла видеть состояние собаки. Вы что, собираетесь делать мне двадцать один укол в живот?
    — В Эфиопии нет вакцины против бешенства, — ответил врач. — Вам лучше вернуться в отель и отдохнуть.
    И он принялся выписывать счет.
    — А что, если у меня пойдет пена изо рта?
    — Постарайтесь никого не кусать, — посоветовал он.

    Вернувшись в отель «Гион», я расположился на лужайке и расстелил перед собой карту Восточной Африки. Незрячие люди со всего континента собрались в отеле на ежегодную конференцию, и некоторые из их свирепых собак-поводырей сумели убежать от лишенных зрения хозяев. Теперь они носились по территории отеля, охотились стаей и кусали ничего не подозревающих прохожих. «Малыш» Бертран, следивший за мной с противоположного конца сада и явно желавший поучаствовать в развлечении, сорвался с поводка и бросился на меня — глаза его сверкали, изо рта вырывались клочья пены. Я вскочил на ноги, схватил шезлонг и выставил его перед собой, как заправский укротитель львов. Отчаянно взывая о помощи, я закружился по лужайке. Когда Бертрана в конце концов оттащили, мне удалось вернуться к своему занятию. Я приехал в эфиопскую столицу с единственной целью — отыскать копи царя Соломона.
    Самое лучшее тонизирующее средство — это сложная загадка. В далеком Иерусалиме идея поиска копей царя Соломона казалась волнующей, а карта Али-Бабы — хотя она могла оказаться фальшивкой — представлялась ключом к захватывающему путешествию. Теперь, столкнувшись с настоящей картой, я устрашился той задачи, которую сам перед собой поставил.
    В Лондоне я скупил все книги, которые только смог найти, посвященные царю Соломону, царице Савской, библейской истории, земле Офир, Эфиопии и золоту. Большая часть из них остались непрочитанными — завернутые в газеты, они хранились в деревянном ящике для транспортировки чая в моем номере. Со всей этой информацией я намеревался ознакомиться в пути.
    Я снова углубился в изучение карты.
    Эфиопия — красно-коричневое нагорье на территории Африканского Рога. Все свидетельствовало о труднодоступности этих мест, и на протяжении трех тысячелетий эта страна ассоциировалась с тайной. Геродот был первым, кто рассказал о ее невиданных животных, эбеновых (черных) деревьях и необычных жителях, «самых высоких, красивых и дольше всех живущих людей». Козмос писал о рынке ладана и мирры.
    Величайшие исследователи — Хуан де Бермудес, Кристовао да Гама, Джеймс Брюс и Генри Солт — рисковали жизнью, чтобы проникнуть в эту страну.
    Известный лондонский геолог предположил, что золото следует искать в районе Афара, у побережья Красного моря. Свирепые воины обитавшего в этой местности племени данакил до недавнего времени подтверждали свою доблесть при помощи ожерелья из гениталий врагов. Кто-то еще порекомендовал мне отправиться на поиски гиен из Харара, которые, согласно легенде, охраняли золото царя Соломона. Один из друзей советовал обратить внимание на север страны.
    Где-то в горах, рассказывал он, там находится монастырь, хранящий секреты мудрейшего из царей. Еще один знакомый поведал мне историю о храме в Лалибеле, в сокровищнице которого якобы хранилось золото царицы Савской.
    Пятьдесят лет назад мой отец уже занимался поиском копей царя Соломона. Он расстелил перед собой карту Ближнего Востока, взял горсть камешков и обозначил ими ключевые точки.
    Один камешек он расположил в Судане, второй — в Петре, а остальные — в священном городе Мекке, в Дамаске, на Кипре, в Бейруте и родине наших предков, провинции Панман в Афганистане. Поиски привели его к глубоким пещерам в Порт-Судане на побережье Красного моря. За тридцать лет до того, как мой отец отправился на поиски копей царя Соломона, его отец Сирдар Икбаль Али Шах провел несколько месяцев в пустыне, вдоль и поперек исколесив южную часть Аравийского полуострова — с той же целью. Поиски копей царя Соломона — навязчивая идея, передающаяся в нашей семье от отца к сыну.
    Сидя на лужайке перед отелем, я вытащил из кармана семь камешков. Первый я положил на карту в район Афара, где жили охотники за гениталиями. Второй камешек расположился в Хараре, месте обитания гиен. Третий оказался на севере, на границе с Эритреей, четвертый — в окрестностях Лалибелы. Следующим камнем я накрыл Гондар, бывшую столицу царства и родину эфиопских иудеев. Это пять. Что еще?
    Меня на мгновение отвлек лай собак-поводырей, облаивавших новых постояльцев отеля.
    Затем я вновь взглянул на карту. Геродот утверждал, что на западе Эфиопии добывается много золота. Поэтому шестой камень оказался в западной части страны. Оставался последний. Утром в одной из газет я прочитал сообщение о начале добычи золота на юге Эфиопии. Место седьмого камня там.
    Размышляя, откуда начать поиски, я решил немного прогуляться. Два дня я просидел в отеле, изводимый бессонницей и свирепыми западноафриканскими собаками-поводырями. Пора познакомиться с Аддис-Абебой поближе.
    Покинув территорию отеля «Гион», я двинулся на северо-запад. Красная глиняная почва, утренняя влажность после прошедшего ночью проливного дождя, разложенные на импровизированных лотках торговцев горькие неспелые апельсины и жареная кукуруза, скрежещущие коробки передач стареньких синих «Пежо» — все это напомнило мне предыдущие поездки по Африке. Серое небо и низкие облака обещали скорый дождь, а воздух был пропитан выхлопными газами и тошнотворным запахом от сжигаемых на кострах пластиковых бутылок. Такси сигналили, стараясь не столкнуться друг с другом. Придорожные торговцы свистели проезжающим мимо автомобилям. Стадо овец, которое гнали на рынок, перегородило дорогу, и воздух наполнился звоном их колокольчиков.
    Город Аддис-Абеба, что означает «новый цветок», оказался совсем не таким новым и свежим, как предполагает его название. С 1975 года, когда последний эфиопский властитель Хайле Селассие был задушен подушкой в своей спальне, столица страны пришла в упадок. Уличные фонари были разбиты, и теперь в них гнездились птицы. Бетонные офисные здания осыпались, а на тротуарах толклись люди, которым, казалось, некуда идти. Автомобили подвязывали кусками веревки, чтобы они не рассыпались на ходу, а их кузова носили следы многочисленных ремонтов, дороги состояли из одних ям и ухабов. Все приметы повседневной жизни отражали хаос последнего периода в истории страны.
    Свергнув императора и закопав его тело в стоячем положении под своим туалетом, президент Менгисту принялся усмирять племена, вождем которых он стал. В течение семнадцати лет его камеры пыток работали круглосуточно, пытаясь сломить гордый народ. Он приобрел печальную славу даже на континенте, где тираны и деспоты считались обычным явлением. Лишь немногие жители Эфиопии соглашались рассказывать об этих ужасных годах правления Менгисту. Возможно, они пытались забыть об этом времени, а возможно, все еще пребывали в шоке. Когда в мае 1991 года было свергнуто последнее марксистское правительство Менгисту, улицы столицы вновь обагрились кровью. Обещания давались и нарушались, и бедствия вновь обрушились на страну. Люди старались не загадывать дальше завтрашнего дня и, втянув голову в плечи, просто пытались выжить. Всюду превалировал страх, и лишь немногие надеялись на лучшее будущее. Что касается 3000-летней истории страны, то эта тема считалась табу. Похоже, правительство больше всего было озабочено тем, чтобы жители Эфиопии вспомнили об отправленной в ссылку семье царя и потребовали ее возвращения. Любой, кого спрашивали о славной истории страны, испуганно прижимал палец к губам.

    Я брел как во сне. Сотни мужчин и женщин буквально запрудили дорогу; их головы были закутаны в белые хлопковые покрывала с узорчатой каймой, на ногах хлюпали разношенные туфли.
    Не успел он закончить фразу, как на дорогу упали первые капли дождя. Я нырнул в машину, а через секунду с неба хлынули потоки воды. Похоронная процессия продолжала медленно двигаться; белые хлопковые накидки намокли и липли к немощным телам.
    Водитель ждал, пока я назову пункт назначения. Он заявил, что его верная «Лада» доставит меня хоть на край земли — куда пожелаю. Почтительно наклонив голову, он широко улыбнулся и представился. Его звали Самсон, сын Иоганнеса.
    Я слышал, что тело Хайле Селассие извлекли из-под президентского туалета и временно поместили в гробнице императора Менилека II, пока не будет организовано его достойное погребение. Поскольку эфиопская царская династия считает себя потомками царя Соломона и царицы Савской, гробница казалась мне достойным посещения местом, и я попросил Самсона отвезти меня туда.
    — На похороны императора нет денег, — сказал он по дороге к гробнице. — Правительство не выделяет средств, а семья Хайле Селассие слишком скупа. Они не хотят, чтобы народ Эфиопии знал, насколько они богаты. Что касается растафарианцев, они в состоянии заплатить, но не будут этого делать.
    — Почему?
    — Они назвали себя в честь Рас-Тэфаре, одного из титулов императора Хайле Селассие.
    Растафарианцы считают императора богом, а поскольку бог не может умереть, они не станут оплачивать его похороны. Это неправильно — никакого уважения к человеку.
    Я был поражен познаниями таксиста — и это в стране, где изучение истории не поощрялось.
    — Мне приходится работать водителем такси, — сказал Самсон. — Я кормлю братьев, сестер, мать, отца и многих других. Они полностью зависят от меня.
    Традиция, когда мужчина содержит всех многочисленных родственников, известна на Ближнем Востоке как «жить за счет работы Абдула».
    Как только один из мужчин находил место, все остальные члены семьи бросали работу и переходили на его иждивение. Самсон постучал пальцем по моему колену.
    — Я хочу, чтобы у меня была настоящая работа, которую ценят и уважают, — сказал он. — Тогда отец моей девушки убедится, что я достойный человек. Но у меня есть заветное желание.
    — Какое же?
    — Знать все подробности нашей истории.
    — А вы можете купить книги по истории?
    — Книги скупило правительство, — ответил таксист. — Они их сожгли или вырвали страницы, которые им кажутся «взрывоопасными». Гораздо проще забыть о прошлом и молчать. Это лучший способ остаться в живых.
    — Но у вас есть книги по истории?
    Мои вопросы поставили Самсона в затруднительное положение. В Эфиопии, как я уже начинал убеждаться, лишняя осторожность не помешает. Но мой собеседник прекрасно знал, что у правительства нет денег, чтобы нанимать соглядатаев из числа иностранцев.
    — Да, у меня есть такая книга, — признался Самсон. — В ней рассказывается удивительная история. Из нее я узнал о нашем последнем императоре и его предках — Менилеке и Меконнене, царе Теводросе, и великих битвах, которые они вели. Я прочитал в ней о британских исследователях Джеймсе Брюсе и Натаниэле Пирсе, о царях Харара, о царице Македе и Соломоне.
    — А что, если у вас найдут книгу?
    — Она надежно спрятана, — ответил он. — Я достаю ее только ночью, когда любопытные соседи уже легли спать. Я запираю двери и занавешиваю окна в своей комнате. Иногда я громко храплю, чтобы создать впечатление, что я сплю.
    Не переставая храпеть, я зажигаю свечу и, держа пламя как можно ближе к страницам, читаю.
    Произнося эти слова, Самсон повернул руль, и мы свернули с дороги. Затем он до упора вдавил педаль газа, и машина стала подниматься по крутой аллее, ведущей к группе эвкалиптовых деревьев. Сизый дым из выхлопной трубы автомобиля окутал стоявшего на посту часового в неопрятной униформе, и он поднял свой «Калашников».
    — Идите за мной, — сказал Самсон, направляясь к восьмиугольному зданию церкви.
    Дождь не переставал, барабаня по листьям эвкалиптов, как трещотка шамана. У каждой из дверей церкви собрались небольшие группы паломников. Большинство ползли на коленях и прижимались губами к рамам дверей. Мы поднялись по ступенькам и укрылись внутри.
    Некоторые пели пронзительными, грустными голосами. Другие что-то бормотали вполголоса. Многие прижимали к груди книги Библии. Одна из женщин несла яркое изображение Девы Марии, а другая ползла на коленях, зажав в ладонях серебряный крест. В самом центре толпы несколько человек несли на плечах простой деревянный гроб. На крышке лежал букет фиолетовых цветов и потрепанная соломенная шляпа.
    Наискосок от скорбной процессии безногий мужчина склонил голову в знак уважения к усопшему. Казалось, он онемел от боли; его глаза были наполнены слезами. Ему и его соотечественникам, подобно ветеранам секретных войн, пришлось слишком много увидеть и пережить то, что пережить невозможно. Больнее всего была мысль о том, что остальной мир о них забыл.
    Пока я стоял и молча наблюдал за похоронной процессией, рядом остановилось ветхое такси бирюзового цвета. Я подумал, что водитель ищет клиентов, но ошибся. Вместо этого он вылез из машины, сделал несколько шагов в сторону процессии и произнес слова молитвы. На вид мужчине было чуть меньше тридцати лет. Прямая спина, просунутые под пряжку ремня ладони, склоненная голова. Когда процессия удалилась, таксист вернулся к машине. Заинтересовавшись, я спросил водителя, был ли он знаком с усопшим.
    — Нет, сэр, — вежливо ответил он по-английски. — Но когда умирает старый человек, скорбеть должен весь народ…
    В Иерусалиме я заходил в эфиопскую церковь, спрятанную за стеной Эфиопской улицы.
    Убранство этой церкви было точно таким же. Главное помещение было устлано потертыми коврами и освещено десятками потрескивающих неоновых ламп. Вдоль стен располагались огромные барабаны и молитвенные жезлы «маквамья». Воздух был пропитан ароматом ладана. Стены были украшены фресками и яркими картинами на библейские сюжеты. В центре помещения располагалось большое сооружение в форме куба, закрытое занавесями. Здесь, скрытая от глаз простых смертных, находилась Святая Святых, в которой лежал табот, копия Ковчега Завета.
    На звук наших голосов подошел священник.
    Он был укутан в синее покрывало, а в одной руке держал кружку для пожертвований. Голоса указывали на посетителей, а посетители — это пожертвования. Я вежливо поинтересовался, можно ли заглянуть внутрь «святая святых» — мне очень хотелось увидеть ковчег. Священник, вскрикнув, в ужасе отпрянул. Даже ему, ответил он, не позволено видеть таинственный ковчег. Тогда я стал расспрашивать о фресках. На них была изображена царица Македа со своей свитой во время пересечения пустыни по дороге в Иерусалим, где она преподнесла Соломону золото и другие дары. Служка, которому никак не могло быть больше тринадцати лет, стирал пыль с фресок при помощи тряпки, привязанной к длинному бамбуковому шесту. Священник перевел взгляд на кружку для пожертвований, а затем снова посмотрел на меня. Я спросил, где находится гробница Менилека. Священник щелкнул пальцами, и юный служка с трудом приподнял одну из каменных плит пола, открывая проход в крипту.
    Время, проведенное на самом большом кладбище Каира — местные жители называют его «город мертвых», — подготовило меня ко всем «прелестям» подземного мавзолея. В одной из удивительных каирских гробниц смотритель кладбища принес мне череп паши. Я никогда не видел таких великолепных зубов, но, опасаясь гнева родственников знатного покойника, приказал как можно быстрее вернуть череп на место. Теперь бывший мавзолей императора напомнил мне о днях и ночах, проведенных на кладбище Каира.
    В крипте помещались три огромные мраморные гробницы, принадлежавшие Менилеку II, его супруге императрице Таиту и их дочери Заудиту. Императором Менилеком II, который заслужил славу реформатора, я заинтересовался еще много лет назад, когда читал книгу по истории казней. В ней я наткнулся на упоминание о Менилеке II. Советники рассказали императору, что в далекой Америке изобрели удивительное приспособление для казни преступников. Приговоренного к смерти привязывали к деревянному стулу и подвергали воздействию непонятной и опасной субстанции под названием «электричество». Императору сказали, что это мучительная смерть, которая наступает лишь после того, как глаза жертвы вылезают из орбит, а голова поджаривается. Менилеку понравился этот рассказ, и он заказал в Америке два таких стула. На доставку заказа в Эфиопию потребовалось несколько месяцев. Когда стулья были установлены, император лично осмотрел их. На него произвело впечатление их хитроумное устройство, и он потребовал, чтобы ему продемонстрировали стулья в действии. И только тогда придворные поняли свою ошибку — в Эфиопии еще не было электричества. Неудача не обескуражила Менилека, и он приказал, чтобы электрические стулья использовались в качестве императорских тронов.

    Рядом с серым мраморным саркофагом Менилека располагалась встроенная в стену длинная стеклянная витрина. Внутри находился гроб тонкой работы. Священник склонил голову, а таксист Самсон помрачнел.
    — Здесь лежит последний император, Хайле Селассие, — сказал священник. — Мы собираемся похоронить его в соответствии с древними обрядами. Но есть некоторые проблемы…
    Я удивленно приподнял бровь.
    — Растафарианцы! — воскликнул он, закатив глаза. — Они сотнями приходят сюда, чтобы взглянуть на него, но утверждают, что он жив. Он живет в их сердцах — они так говорят. Поэтому они не дают денег на погребение.
    Священник провел ладонью по лицу и с тоской посмотрел на пустую кружку для пожертвований. Я опустил в нее сложенную купюру и отступил в сторону, пропуская толпу спустившихся в крипту растафарианцев — многочисленные локоны под вязаными шапочками, громкие голоса с ямайским акцентом.
    Самсон повел меня назад к такси. Он сообщил мне, что Хайле Селассие пытался сделать Эфиопию современным государством — как и его предшественник Менилек. Оба императора знали об огромном богатстве Эфиопии и надеялись извлечь из него пользу для страны.
    — О каком богатстве?
    Самсон прищурился.
    — О золоте.

    От мавзолея мы поехали по мокрым от дождя улицам к Национальному музею. Теперь в Эфиопию почти не приезжают туристы. Растафарианцы могут приходить к своему божеству, но они редко посещают пришедший в упадок государственный музей. В нем были выставлены церемониальные одежды последнего царя, изделия ремесленников из разных племен, а также горстка костей с надписью «Люси, древнейший гуманоид на земле». Самсон рассказал, что кости были найдены в районе пустыни Данакил и названы в честь песни группы «Битлз» «Lucy in the Sky with Diamonds».
    — Люси сделала нас знаменитыми. О ней в Америке даже поставили балет. О ее жизни. — Он взглянул на кости под треснувшим стеклом. — Люси сделала нас знаменитыми, но не сделала нас богатыми.
    Не удержавшись, я спросил его о золоте Эфиопии.
    — В Библии упоминается об Офире, — сказал Самсон. — Огромное богатство ждет, пока его откопают. Немного усилий и пота — и мы будем богатыми, как в Америке. Золото — это будущее Эфиопии.
    Самсон рассказал мне, что он родом из Кебра-Менгиста, небольшого городка к югу от Аддис-Абебы. Его отец, школьный учитель, привил мальчику любовь к Библии и стремление к знаниям. Но Самсон еще в юном возрасте убежал из дома.
    — Родители объяснили мне, что история — интересная вещь, — сказал он. — В конце концов, Библия — это тоже история, причем самая лучшая. Они хотели, чтобы я учился, но друзья соблазнили меня богатством.
    — Они были ворами, грабившими богатых?
    — Нет, они были старателями, — ответил Самсон. — Добывали золото в гигантских открытых копях.
    Я почувствовал, как сердце у меня забилось быстрее. Неожиданно один из вероятных источников золота царя Соломона оказался в пределах досягаемости. Изо всех сил стараясь не показывать своего волнения, чтобы Самсон не смог воспользоваться им, я спросил молодого человека, почему он бросил старательство и предпочел низкооплачиваемую работу таксиста.
    — Три года я добывал золото из земли, — ответил он. — Голый по пояс, я, как крыса, вгрызался в стены подземных туннелей. Это был настоящий ад: неимоверная жара, вонь, смертельные опасности. Люди, работавшие там, часто говорили, что они умерли и попали в преисподнюю.
    Нашим хозяином был дьявол. Пути назад не было. Да, я зарабатывал неплохие деньги, но тратил их на спиртное и дурных женщин. Оставшиеся деньги мы проигрывали в азартные игры. Чем больше денег мы зарабатывали, тем ниже падали.
    Мы бродили по залам музея мимо витрин, заполненных императорскими коронами, вырезанными из тыквы бутылями, корзинами всех цветов радуги и манускриптами, написанными на языке геэз, древнем языке Эфиопии. Самсон продолжал свой рассказ.
    — Опасности подстерегали нас повсюду.
    Иногда свод туннеля обрушивался, заживо хороня старателей. Так я потерял много друзей. Других убивали ради мешочка с золотой пылью — по ночам любой из нас рисковал, что острое, как бритва, лезвие перережет ему горло.
    Родители умоляли меня вернуться домой.
    Они говорили, что мной овладел Вельзевул. Но я смеялся над ними и издевался над их бедностью. Однажды утром во время бритья я увидел в осколке зеркала свои глаза. Они были налиты кровью и горели яростью. Я не узнал их — это были глаза Люцифера.

    В такси Самсон показал мне свою самую большую ценность — Библию большого формата в кожаном переплете, которую он хранил под сиденьем пассажира. Она была напечатана в Лондоне в 1673 году. Эта книга, объяснил Самсон, наставила его на путь истинный. Кроме того, она научила юношу, что золото может принести пользу, если относиться к нему с уважением, если использовать его во благо всех людей. Он читал Книги Царств и Книги Паралипоменон и знает о царе Соломоне и земле Офир. Еще не веря в удачу, которая помогла мне встретиться с человеком, знакомым с библейскими сказаниями и добывавшим золото, я вытащил карту и рассказал Самсону о своем желании отправиться на поиски копей царя Соломона.
    — По Эфиопии непросто путешествовать, — сказал он. — Это не Америка, где дороги ровные, как стол. Автобусы здесь ломаются, а полиция вымогает взятки. Иностранца, который охотится за сокровищами, посадят в камеру и будут бить палкой.
    Я ответил, что уже обладаю некоторым опытом и что лишь недавно вернулся из путешествия на земли племени шуар, которое живет в глубине джунглей перуанской Амазонки. Я рассказал Самсону, что они высушивают головы врагов до размеров грейпфрута и варят кукурузное пиво со слюной самых безобразных старух. Правда, я не упомянул о том, что некогда свирепые воины племени шуар теперь превратились в фанатичных евангелистов, приходящих в неистовство лишь от звуков барабанов.
    — Похоже, вы бесстрашный человек, — воскликнул Самсон, захлопав в ладоши. — Но как вы отыщете дорогу к золотым копям? Вы иностранец на чужой земле.
    — Мне нужен помощник, — скромно ответил я. — Человек, который разбирается в истории и в золоте. А если я найду копи царя Соломона, мне понадобится гигантская Библия, чтобы отпугнуть дьявола.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Отец безумия

    «Абиссиния, вне всякого сомнения, и есть настоящий Офир».
Фрэнк Хейтер, «Золото Эфиопии»
    В 1894 году двое инженеров испросили аудиенции у императора Менилека II, который недавно перенес столицу Эфиопии из Анкобера в Аддис-Абебу. Один из них был швейцарцем, второй французом. Они поняли, что новая столица страны будет развиваться только в том случае, если ее соединить с побережьем Красного моря, и предложили построить железную дорогу до французского порта Джибути. Проект представлял собой вершину инженерного искусства. Не пропускавший ничего нового Менилек заинтересовался этой идеей. Однако прежде чем давать свое согласие, он решил проверить знания двух европейцев. Их заперли в комнате, поставили вооруженную охрану, выдали кусок шнура, шило, нож и дубленую кожу, приказав до восхода солнца сшить пару туфель. Инженеры распороли собственные туфли и использовали их детали в качестве выкроек. Они работали всю ночь, а с первыми лучами солнца преподнесли императору пару превосходных кожаных туфель. Менилек поддержал их проект, и через три года по железной дороге прошел первый поезд.
    За прошедшее с того времени столетие железная дорога постепенно разрушалась. В Эфиопии все, что ломается, так и остается сломанным.
    Краска на железнодорожных вагонах давно облупилась, пол потрескался. Осветительные приборы были украдены, циферблаты часов лишились стрелок, а болты — гаек. Даже свистки станционных смотрителей больше не свистели. Стаи одичавших собак охотились на крыс, которые питались тараканами, а те, в свою очередь, поедали личинок, заполнивших деревянные детали подвижного состава.
    Мы с Самсоном прибыли на станцию как раз в тот момент, когда полиция при помощи дубинок выстраивала из пассажиров третьего класса длинную очередь. С точки зрения полиции, третий класс представлял собой законную добычу.
    Закончив усмирение пассажиров, стражи порядка переключились на нищих. Аддис-Абеба буквально кишела попрошайками, приехавшими из деревни с мечтой об улицах, вымощенных золотом.

    Когда через три минуты после отбытия из Аддис-Абебы поезд остановился, я понял, что поездка в Харар будет не из приятных. Самсон, никогда раньше не пользовавшийся железной дорогой, умолял меня выпрыгнуть на насыпь, пока у нас еще оставался шанс спастись. Наш вагон был до отказа набит солдатами из мятежной Сомали, и Самсон выражал свое недовольство. Понять их язык европейцу просто невозможно, говорит он. Однако по сравнению с дождем сомалийцы выглядели мелкой неприятностью. Крыша вагона напоминала ржавое решето. Летом такая вентиляция приносила облегчение, но в сезон дождей могла свести с ума. Самсон все время возился, беспокоясь, что дождь намочит его драгоценную Библию.
    Я пообещал ему приличное вознаграждение, если он станет моим проводником на золотые копи. Я подозревал, что потом буду ругать себя за то, что нанял малознакомого человека, но Самсон с радостью согласился и выглядел вполне дружелюбным — если не считать некоторой «зацикленности» на дьяволе и библейских историях. Оставив брата присматривать за машиной, он бросил в пластиковую сумку несколько поношенных вещей и махнул на прощание подруге.
    Прежде чем отправиться на юг, на родину Самсона, мы намеревались посетить несколько других мест. Мне хотелось увидеть город-крепость Харар на востоке страны, в окрестностях которого обитали гиены, якобы сторожившие сокровища царя Соломона.
    Простояв три часа, поезд наконец тронулся и потащился мимо бесчисленных лачуг, окружавших столицу. Хижины из гофрированного железа простирались до самого горизонта, напоминая игрушки из жести. Стайка босоногих ребятишек играла в прятки в зарослях бамбука, а их старшие сестры стирали белье на камнях у стоячего пруда. Под эвкалиптовым деревом пятеро мужчин пили пиво из темных бутылок. По тропинке ковылял слепой. По мере того как поезд набирал скорость, вонь от разлагающегося мусора и нечистот становилась нестерпимой.
    Я обнаружил, что с восхищением разглядываю сомалийцев. В отличие от эфиопов, которые с неодобрением поглядывали на шумную компанию, они как могли скрашивали свое путешествие, передавая друг другу большую плетеную бутыль с каким-то крепким снадобьем. Когда солдаты не пили, они пели, а когда не пели, то жевали листья ката, слабый наркотик, весьма популярный на Африканском Роге и на юге Аравийского полуострова. Самсон время от времени отрывался от своей Библии и принимался ворчать. Он говорил, что сомалийцы ограбят нас ночью и могут даже выбросить из поезда. Сомалийцы, заявил он, заключили союз с дьяволом.
    Уже в сумерках дождь наконец ослаб, и лучи заходящего солнца осветили плотные серые облака на горизонте. Через десять минут мы очутились в полной темноте. Лампы в вагоне давно перегорели. Скоро наши глаза начали привыкать к темноте, а поведение сомалийцев стало совсем вызывающим. Один из них встал и помочился прямо в проходе. Затем двое принялись соревноваться, кто из них дальше плюнет. Сидевший напротив них человек, инженер с деликатными манерами и крестиком на лацкане, сообщил мне, что они не христиане. Недостойное поведение сомалийцев, объяснил он, — это не их вина; во всем виновата их религия.
    Самсон достал огарок свечи и при свете его мерцающего огонька читал Псалтырь. Он пообещал не спать, чтобы сомалийцы не могли добраться до нашего багажа и наших глоток Я просыпался и снова погружался в сон, и мне грезились гиены Харара и охраняемые ими сокровища.
    На следующее утро, часов в девять, сомалийцы вышли. В небе над пустыней сияло солнце.
    Еще не до конца проснувшись, я выглянул в окно и поблагодарил бога за перемену погоды. Низкорослые колючие деревья и кактусы отбрасывали тень на песчаную равнину. Между ними в поисках пищи прыгали кролики. Мы проехали мимо огромного стада верблюдов, которые паслись у железнодорожного полотна; их шкуры блестели на солнце. Ноги верблюдов были связаны веревками, так что животные образовывали длинную цепь. Когда поезд остановился на небольшой станции, погонщики верблюдов столпились у окон вагонов, предлагая свежее верблюжье молоко и соленый сыр. Я купил немного молока, и мне передали старую консервную банку. Молоко было еще теплым.

    Через двадцать шесть часов после отбытия из Аддис-Абебы мы оказались на вокзале города Диредава. Учитывая состояние поезда и железнодорожного полотна, можно было считать чудом, что мы вообще доехали до места назначения.
    У меня, как обычно, оказалось слишком много багажа. Большую часть книг я оставил в Аддис-Абебе, выбрав наугад лишь несколько штук, чтобы читать в дороге. Несмотря на это, я стоял на перроне в окружении брезентовых вещмешков, набитых всякой всячиной. Я стремился обезопасить себя от любых случайностей. Единственное, к чему я был не готов, это к тотальной проверке багажа. Всех прибывших пассажиров обыскивали, а багаж осматривала целая команда из женщин-полицейских. Они искали контрабанду. Я поставил на стол для осмотра свои пожитки, и служащие принялись рыться в них. Возможно, у меня не было контрабанды, но мой багаж был полон разных заграничных штучек вроде портативной электробритвы и надувного стула. Наибольшие подозрения вызвал стул, и мне приказали надуть его. В конечном итоге стул — к моей величайшей досаде — был конфискован.
    Мне не терпелось поехать в Харар, но Самсон вступил в беседу с продавцом фруктов на станционной платформе. Продавец рассказывал об огромной пещере на окраине Диредавы, где когда-то добывали золото. Подземные пещеры — это самое подходящее место для сокровищ, а также превосходное начало шурфов к залегающим под землей золотоносным жилам. Из всех историй о пещерах и золоте самой странной мне представлялась та, которую поведал мой отец в свой первой книге о путешествиях, «Destination Месса».
    Следуя арабской легенде, утверждавшей, что царь Соломон получал золото из местности к северу от Порт-Судана, отец отправился на поиски. Все, кого он встречал на побережье Красного моря, предупреждали его об опасностях. Одни говорили, что нужно остерегаться бандитов. Другие утверждали, что опасаться следует племени хадендоа, которое англичане в период оккупации Судана называли «курчавые головы». Ходили слухи, что они ради развлечения отрезают чужакам руки и ноги. Кто-то пугал смертью от голода и жажды, а также сверхъестественными силами.
    Не испугавшись, отец двинулся вдоль побережья Красного моря. Он надеялся повстречать ирландца, который будто бы уже двадцать лет искал в этих местах золото. Ирландца отец так и не нашел, зато после долгих поисков наткнулся на огромные кучи шлака, напомнившие ему о конусах пустой породы на угольных шахтах в Йоркшире. Отец предположил, что этому шлаку не одна сотня лет и что здесь могли добывать золото древние египтяне и слуги царя Соломона.
    Недалеко от гор шлака отец обнаружил целую сеть туннелей, причем длина некоторых достигала нескольких сотен футов. «Когда спускаешься в забой, — писал он, — становится не по себе от безмолвного лабиринта пересекающихся галерей, от брошенных керамических тиглей и странной тишины этого места».
    Но самым удивительным явилось отсутствие на стенах туннелей каких-либо следов сажи. Для освещения длинных туннелей и шахт требовались лампы или факелы, которые непременно оставили бы на стенах следы копоти. Отец расспрашивал местное население об этих шахтах и каждый раз получал один и тот же ответ. Сажи не было потому, утверждали люди, что золото здесь и днем, и ночью добывала армия джиннов царя Соломона.

    После завтрака мы с Самсоном вышли из отеля, миновали завод по производству кока-колы и направились на базар. По обе стороны от него выстроились сотни палаток беженцев, но сама торговля шла бойко. На прилавках красовались груды сушеного имбиря и специй, пирамиды чеснока и лука, розовая вода, сушеные финики и плоды лайма, а рядом горели палочки сандалового дерева, дым которого успешно отгонял назойливых мух.
    Самсон все время останавливался, расспрашивая торговцев о пещере, полной золота. Действительно, отвечали они, существует легенда о пещере с сокровищами. Это точно. Но когда я интересовался, где может находиться эта пещера, они качали головами и начинали усердно отгонять мух.
    Мы углубились в самую гущу базара. Территория рынка имела крышу из кусочков мешковины, но она не спасала от полчищ мух. Дети гоняли по проходам самодельные кольца. Я повнимательнее присмотрелся к ассортименту товаров.
    Помимо специй, фруктов и овощей, здесь торговали мукой и маслом, поставляемыми американскими благотворительными организациями. На продажу также были выставлены тысячи пустых жестяных банок, ржавые автомобильные запчасти, рваная одежда и несметное количество разбитых телефонов, велосипедов, чайников и обуви.
    Мальчишка в ярко-красной рубашке сказал, что знает, где находится пещера. Это недалеко, и он отведет нас туда, если мы согласимся взять с собой еще и его приятеля. А как насчет сокровищ? Мальчишки покачали головами. Никто не решался спуститься в пещеру — за исключением летучих мышей.
    Через двадцать минут, миновав лабиринт узких улочек и загон для коз, мы уже заглядывали в довольно широкий кратер, ведущий в просторную пещеру. Судя по запаху, пещера служила общественным туалетом. Без особого желания мы полезли вниз.
    Один из старших братьев наших мальчишек предложил проводить нас в глубь пещеры, если мы принесем старый резиновый сапог и немного бензина. Ему нужно было сделать факел, который будет освещать дорогу и отпугивать летучих мышей. Я дал денег, и кто-то из мальчишек побежал покупать требуемые материалы.
    Я приготовился преодолевать трудности в поисках копей царя Соломона, но никак не рассчитывал, что первое же препятствие окажется столь неприятным. Мальчик в красной рубашке сказал, что беженцы используют вход в пещеру как туалет. Он точно не знает, откуда пришли беженцы, но они сидят здесь на корточках день и ночь.
    В конечном итоге прибыл высокий резиновый сапог — вместе с чашкой бензина и металлическим подносом. Старший мальчик принял руководство на себя. Сначала он разрезал сапог на узкие полоски, затем разложил полоски резины на подносе, полил их бензином и чиркнул спичкой. Через несколько секунд обрезки сапога горели, источая черный дым. Теперь нас сопровождала уже целая толпа мальчишек. Они были полны решимости не упустить шанс посмотреть, как иностранец выставляет себя дураком.
    Горящий сапог был торжественно внесен в пещеру. Мы с Самсоном старались не отставать.
    Тысячи желто-оранжевых глаз смотрели на нас со стен, напоминая звездное небо безоблачной ночью, но как только первые клубы дыма поднялись к потолку пещеры, начался настоящий ад.
    На нас обрушились полчища пронзительно визжащих гарпий, которые, хлопая кожистыми крыльями, пикировали со всех сторон. Затем резиновый сапог, нагревший металлический поднос чуть ли не докрасна, погас, и мы оказались в полной темноте. Потревоженные без причины летучие мыши вновь пошли в атаку. Я стоял неподвижно, прикрыв лицо ладонями, чтобы защитить глаза, и старался не поддаться панике.
    В пещеру принесли еще один сапог, а затем зажгли. Я окликнул Самсона. Видит ли он какие-нибудь туннели, отходящие от пещеры, или следы золота? Кашляя, он указал на дальнюю стену.
    Я стал всматриваться, стараясь хоть что-нибудь увидеть сквозь многочисленные крылья и густой дым. В нижней части стены виднелось нечто вроде дверного проема, заложенного тщательно обтесанными каменными блоками. Мальчик в красной рубашке объяснил, что в пещере жил отшельник и он живописал на стенах кровью летучих мышей. За дверью скрывалась келья, а в ней — скелет отшельника. После смерти отшельника местные жители заложили дверной проем каменной кладкой.
    Дети не знали, занимался ли отшельник тайными поисками золота. А как насчет беженцев?
    Они когда-нибудь пытались найти золото? Мальчики этого тоже не знали. Беженцы очень бедные, ответили они, — такие бедные, что живут в рваных палатках и голодают. У меня тут же возник вопрос, как такие бедные люди произвели столько нечистот.

    Вернувшись в отель «Рас» и приняв холодный душ, мы вновь заняли места в ресторане. Официант наблюдал, как я объясняю Самсону правила сервировки стола и назначение столовых приборов. Он наклонился и поправил висевшую над столом липкую ленту от мух. Рубашка его выцвела от времени, а галстук-бабочка истрепался и полинял за долгие годы носки.
    — Мы так сервируем стол с самого начала, — задумчиво произнес он. — Это было давно, в 1965 году, когда отель «Рас» был настоящим бриллиантом. Конечно, я тогда был молод и глуп. Но я помню те времена. Приемы, музыка, изысканные заграничные блюда.
    Мы заказали спагетти и отварной картофель, и старый официант поспешил к столику шумных русских в противоположном конце зала. Я недоумевал, какое дело могло привести их в Диредаву. Наверное, золото. Денег у них явно хватало — об этом свидетельствовало количество проституток за их столом.
    Самсон пытался сосчитать мертвых и умирающих мух, прилипших к липкой ленте. Я смотрел, как он с энтузиазмом отдался этому занятию, и поздравлял себя. Мне понравилось, как он выдержал испытания, выпавшие на нашу долю в пещере. Он не жаловался, даже когда обнаружил, что его волосы — впрочем, как и мои — измазаны пометом летучих мышей. Я предложил взять большие факелы и вернуться в пещеру, чтобы отодвинуть каменные блоки от дверного проема.
    Шахта могла находиться позади замурованной двери. Самсон ел спагетти, не поднимая головы.
    — Тайна пещеры ясна, — пророчествовал он. — За дверью нас ждет дьявол. Он заточил отшельника и хочет то же самое проделать с нами.
    А что касается летучих мышей, то они слуги дьявола.
    Не найдя аргументов в пользу повторного исследования пещеры, я сказал Самсону, что мы вернемся к летучим мышам, если гиены Харара не оправдают наших ожиданий. Мы оставили свои сумки в отеле и сели в микроавтобус, следовавший в Харар.
    Дорогу к городу-крепости совсем недавно построили китайцы. По асфальту разлилось целое море коров с загнутыми рогами, расступившись лишь на секунду, чтобы пропустить нас.
    Подобно дороге, по которой мы ехали, микроавтобус был абсолютно новым. Мы оказались единственными пассажирами, и это обстоятельство выглядело подозрительно. В таких странах, как Эфиопия, ни одно транспортное средство не тронется с места, не будучи забитым до отказа. Водитель, лицо которого подергивалось от сильного нервного тика, сообщил, что выиграл микроавтобус в карты. Когда я поинтересовался причиной отсутствия других пассажиров, он поспешно сменил тему, объявив, что Харар — это жемчужина Эфиопии. Когда его вижу, сказал он, то начинаю рыдать, как мать, у которой умер ребенок.
    Я спросил, слышал ли он что-нибудь о гиенах и золоте. Водитель издал визгливый звук, похожий на смех.
    — О, да, — кивнул он. — Там их тысячи. Ночью они приходят к стенам города и крадут детей. Каждый год пропадают десятки детей. Это проблема для нашего мирного города.
    Он умолк и погладил рулевое колесо.
    — Мы ничего не можем сделать. Понимаете, если убьешь гиену, вместо нее родятся десять новых.
    — И так было всегда?
    — Да, с глубокой древности. Все знают, что когда-то гиены были людьми, вроде меня или вас, они влюбились в самую красивую дочь эмира и каждую ночь пытались проникнуть во дворец, в ее спальню. Эмир так рассердился, что превратил всех поклонников дочери в этих отвратительных собак.
    Большинство городов на границе Сахары пропитаны атмосферой апатии, причиной которой является жара и национальная склонность к безделью. Однако в Хараре царила настоящая восточная суета. Все были заняты. Одни считали деньги. Другие спешили по делам или сбивали масло, тряся пластиковые бутылки с молоком.
    Даже выстроившиеся рядами прокаженные толкались и ссорились из-за милостыни.
    На рынке широкие плетеные корзины были до краев наполнены катом, окрой, дынями, чечевицей, манго и рыбой с черным брюшком. Здесь продавался арахис, макароны, блоки серой соли и опунция. Разнообразие фруктов и овощей впечатляло, но ничто не могло сравниться с ассортиментом контрабандных товаров.
    В эфиопских магазинах, как правило, продается совсем немного товаров низкого качества — ассортимент почти не выходит за пределы продуктов первой необходимости. Китайские сковородки, пластиковые ведра, резиновые сапоги и разделочные доски. Однако близость Харара к Джибути превратила город в прибежище незаконной торговли. Магазины ломились от широкоэкранных телевизоров новейших моделей, синих джинсов, блоков сигарет «Мальборо» и бутылок виски. Куда бы я ни бросил взгляд, всюду из грузовиков выгружали коробки с контрабандным товаром.
    Я попытался представить, как выглядел Харар в 1854 году, когда к его стенам подошел Ричард Бартон, знаменитый исследователь и лингвист викторианской эпохи. Британская Ост-Индская компания направила его для изучения морского побережья Сомали, и ученый прибыл инкогнито, не зная, станет ли он гостем или пленником. Он был первым европейцем, который проник в город и избежал казни; впоследствии Бартон описал свои приключения в книге «First Footstep in East Africa».
    Узкие улицы старого города были заполнены народом. Старики играли в шашки, в качестве которых использовались перевернутые крышки от бутылок; они полулежали на койках или прихлебывали чай из мяты. Толпы женщин в традиционных шароварах слонялись у многочисленных мечетей, надеясь выпросить милостыню.
    Здесь же ковыляли дети с огромными узлами на головах, а свирепые собаки пытались кусать их за пятки. Дверные проемы вели с узких улиц в тенистые дворики под раскидистыми ветвями акаций. Брадобреи водили острыми лезвиями по щекам клиентов, а затем втирали в их кожу керосин. Матери стирали в тазах одежду. Верующие молча молились, а у каждой двери сидели мужчины с набитыми катом ртами и выпученными, как у лотофагов, глазами. К полудню большинство мужчин Харара уже пребывали в трансе.
    Лавочник объяснил нам, где можно увидеть гиен. За городской стеной в тени дерева стояло грубое беленое здание. В его дворе был выстроен алтарь, и теперь на нем спал один из нищих.
    Пространство вокруг дома было усеяно сотнями челюстей и передних зубов.
    Во дворе дома молодая женщина, сидя на корточках, вычесывала гнид из волос дочери. Она несколько минут беседовала с Самсоном, не поднимая на него взгляда. Он сообщил мне, что мы пришли именно туда, куда нужно, — муж женщины был человеком-гиеной. Женщина принесла нам по стакану сладкого чая и сказала, что ее муж Юсуф скоро вернется.
    Через десять минут у дома появился мужчина; выглядел он вполне дружелюбно. Обращали на себя внимание тонкие губы Юсуфа, смуглое лицо и отсутствие бровей. Он тащил за собой на веревке тощую корову. Я представился и спросил, какие обязанности у человека-гиены. Он махнул рукой, приглашая меня сесть и понаблюдать за его действиями. Не теряя времени, он поточил два ножа друг о друга и подвел корову к дереву. Затем он обмотал один конец веревки вокруг шеи животного, а второй вокруг передней ноги. Несильный толчок, и корова опустилась на колени, как жертва перед палачом. Она негромко мычала в знак протеста, но, похоже, смирилась со своей судьбой. Юсуф занес один из ножей над яремной веной животного и произнес традиционную молитву: «Бисмиллах, ар-рахман ар-рахим, во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного». С этими словами он вонзил нож в шею животного, из которой ударил фонтан крови.
    Корова упала, а кровь продолжала литься на землю рядом с ней. Не успел я подумать, что все кончено, как задние ноги животного взбрыкнули в последнем приступе агонии.
    Юсуф принялся разделывать тушу. Он слил остатки крови в ведра, отделил голову и конечности, вырезал легкие и потроха, очистил желудки от остатков непереваренной травы. Затем он разрубил тушу на мелкие куски.
    Я спросил Юсуфа, зачем он умертвил животное.
    — Каждую ночь я кормлю гиен, — ответил он. — Этим занимался мой отец и отец моего отца. Мой старший сын Аббас будет делать то же самое. Это традиция нашей семьи, обязанность, которая передается из поколения в поколение.
    — Корова была больна?
    — Нет! — воскликнул Юсуф. — Мы кормим их самыми лучшими коровами и убиваем их по правилам, выпуская всю кровь.
    — А что будет, если вы не покормите гиен?
    Лицо Юсуфа внезапно застыло, словно маска.
    — Если мы не покормим их, они нападут на Харар и унесут всех детей.
    — Они когда-нибудь вас кусали?
    — Много раз, — ответил человек-гиена, запихивая в рот измазанными в крови пальцами листья ката. — Но лучше пусть кусают меня, чем едят наших детей.
    — А сколько людей-гиен в Хараре?
    Юсуф гордо выпрямился и рыгнул.
    — В прежние времена их было много — не меньше десятка. Городу ничего не угрожало, потому что гиены были довольны. Но теперь молодежь не хочет заниматься этим делом. Они не понимают, какую ужасную цену им придется заплатить. Если никто не будет кормить гиен, животные разозлятся и одичают.
    — А кто платит за мясо?
    — Это большая проблема, — озабоченно произнес Юсуф. — Некоторые семьи с детьми жертвуют деньги, но этого обычно недостаточно. Вы видите, как мы живем — совсем нищие. Я трачу лишние деньги на то, чтобы гиены получали самое лучшее мясо.
    Я спросил его о золоте.
    — Эти существа бессмертны, — ответил он. — Это точно. Они духи или джинны. Это правда — они охраняли золото Соломона и защищали его от сатаны.
    — А вы никогда не пытались найти сокровища?
    — Только сумасшедший станет рисковать жизнью и идти за гиенами в их логово, — сказал Юсуф. — Любой, кто осмелится забраться в их норы, будет разорван в клочья.
    Бормоча что-то себе под нос, Юсуф удалился. Каждый вечер, перед тем как скормить гиенам тушу коровы, он совершал омовение, собирался с мыслями, молился и сжевывал огромное количество листьев ката. Он молил Аллаха сделать так, чтобы укусы не были сильными, чтобы гиены остались довольны, а дети города пребывали в безопасности до самого утра.
    К девяти часам высоко в небе над Хараром сияла луна, освещая желтоватым светом беленые стены дома. Юсуф жевал кат с самого полудня, и теперь его зрачки расширились до максимально возможного размера. Амфетамин придал ему сил, которые были нужны для встречи с гиенами.
    Перед началом кормежки он выплеснул ведра с кровью как можно дальше от дома, чтобы кровь пропитала потрескавшуюся землю. Острое обоняние гиен быстро сообщит им, что угощение готово. Затем Юсуф уселся на перевернутую бадью и стал звать животных по именам.
    В этот момент появилась первая гиена. Прижимаясь к земле, опустив голову и глухо рыча, животное метнулось туда, где была вылита кровь, и принялось с остервенением лизать землю; пятнистая шкура блестела в луче моего фонарика, а глаза сверкали, как осколки хрусталя. Юсуф заговорил с гиеной на каком-то незнакомом языке. Затем он бросил животному кусок требухи. Посмотрев в ту сторону, я увидел остальных животных; их темные силуэты метались в свете луны, словно призраки. Свистя, выкрикивая имена животных и непонятные слова, человек-гиена приманивал их.
    Когда Юсуф нанизал кусок говядины на палку и зажал ее в зубах, я попятился, стараясь отодвинуться подальше от ведер с мясом. Гиены осторожно крались к добыче; шерсть на их спинах стала дыбом. Стая становилась все больше. Вскоре я уже не мог их сосчитать — шестьдесят или больше. Гиены по очереди сдергивали мясо с палки. Постепенно страх проходил, и животные вились вокруг своего хозяина, оглашая воздух звуками, похожими на смех безумца. Время от времени, обуреваемые жадностью, они набрасывались друг на друга. Юсуф кормил гиен больше часа, пока они не сожрали всю коровью тушу.
    Перед тем как вернуться в Диредаву, мы с Самсоном зашли перекусить в маленькое кафе.
    Все столики были заняты мужчинами, которые курили, смеялись и жевали свежие листья ката.
    Мы расспросили трех или четырех посетителей о Юсуфе и гиенах. К моему удивлению, ответы оказались абсолютно одинаковыми. Никто не сомневался, что, лишенные свежего мяса, дикие собаки нападут на город и убьют всех младенцев.
    Мужчины были убеждены, что гиены охраняют сокровище, размеры которого даже невозможно представить. Некоторые утверждали, что в ушах случайно застреленных гиен находили золотые серьги. И последнее — покормив животных, Юсуф сам превращается в гиену, убегает вместе со стаей и до наступления утра становится их повелителем.
    Услышав об этом, мы выскочили из кафе и по узким улочкам побежали к городской стене.
    Перепрыгнув через ров, мы направились к домику Юсуфа. Запах требухи и крови все еще ощущался под деревом, где кормились гиены. Самсон заявил, что докажет несостоятельность всех этих суеверий. Мы обыскали дом, двор и местность вокруг, но человека-гиены нигде не оказалось.

    В путешествии по Африке испытаний гораздо больше, чем удовольствий. Автобусная поездка назад в Аддис-Абебу относится к той категории приключений, которые заставляют усомниться в разумности даже самой благородной цели путешествия и мечтать о домашних удобствах. Отвергнув идею опять ехать поездом, я настоял, чтобы мы вернулись в столицу рейсовым автобусом. После нескольких неудачных попыток автобус, наконец, покинул Диредаву, двигаясь со скоростью пешехода. Была полночь. Вскоре стало ясно, что машина неисправна. Коробка передач явно нуждалась в ремонте, а тормозные колодки вообще отсутствовали.
    Мы обсуждали гиен. Самсон был убежден, что в Хараре нет ни золотых копей, ни спрятанных сокровищ. Мне было неприятно слышать его заявление, что эта дальняя экспедиция — пустая трата времени.
    — Золото заставляет людей сходить с ума от жадности, — говорил он. — Это видно по их глазам. Если бы там были сокровища, Юсуф первый бы убил гиен и забрал все себе.
    Сидевший перед нами мужчина был одет в заплатанный рабочий комбинезон, а на шее у него красовался шарф канареечного цвета. С ним явно было что-то не то. На протяжении четырнадцати часов он изображал радиокомментатора, маниакально бормоча в большой палец руки.
    Кто-то прошептал, что во времена правления Менгисту он был солдатом и что его пытали.
    Шли часы, и мое сочувствие к несчастному постепенно испарялось. Остальные тоже устали от издаваемых им звуков. После импровизированного голосования беднягу прямо на ходу выбросили из автобуса.
    Остановок было столько, что я сбился со счета. На каждой остановке пассажиры выходили из автобуса вместе со своим багажом и рассаживались вдоль дороги. На контрольно-пропускных пунктах нас всякий раз досматривали. Пассажиры изо всех сил пытались спрятать контрабанду — блоки импортных сигарет, розовые лайкровые костюмы, поддельные солнцезащитные очки «Ray Ban» и пачки французского маргарина.
    По местным меркам, это было обычное путешествие, но в пыльной деревушке под названием Хирна произошло событие, которое поставило меня в тупик.
    Автобус остановился для ремонта около кузницы. Самсон ушел, чтобы купить что-нибудь из еды. Я бесцельно слонялся по деревне, а за мной по пятам следовала стайка мальчишек, дразня меня обычными в таких случаях выкриками: «Фаранжи, фаранжи!» Я не смотрел в их сторону, но вдруг заметил стоящего в стороне мальчика лет десяти. Он был босой, покрыт слоем пыли и одет в лохмотья — как и все остальные.
    Меня поразила его внешность — белая кожа. В африканских странах нередко встречаются альбиносы, но мальчик явно не принадлежал к их числу, и мне на память пришла одна газетная заметка.
    В 70-х годах в посольство США в Аддис-Абебе пришли мужчина и женщина и заявили, что они американские граждане. На языке амхари — молодые люди не знали английского — они объяснили, что являются братом и сестрой и что двадцать лет назад они лишились родителей. Женщину звали Тегест Гадесса, а ее брата Мариам. Все эти годы с ними плохо обращались, а Тегест несколько раз насиловали.
    Подробностей этой истории сохранилось немного. Похоже, на одной из горных дорог Эфиопии у их родителей сломалась машина. Одни утверждали, что они были миссионерами, другие говорили, что отец молодых людей работал по контракту и искал месторождения нефти.
    Мать с детьми остались в машине, а отец пошел искать помощи. Больше его никто не видел — вероятно, уже через несколько миль его убили, забрав бумажник и туфли. Мать погибла, когда на машину напали бандиты. Мальчика и девочку увезли в далекую деревню, продали в рабство и дали эфиопские имена.
    Утрата собственной личности — это довольно редкое явление, и я не обратил бы на мальчика особого внимания, если бы не вспомнил историю о брате и сестре Гадесса. Я подозвал мальчика и дал ему кусок хлеба. Он не говорил ни по-английски, ни на амхари — только на оромо. Остальные дети рассказали, что он спит на улице и что он появился в деревне полгода назад. Самсон подтвердил, что мальчик говорит с акцентом и не очень хорошо знает язык оромо.
    Где его родители? Дети издевались над ним, и он все больше съеживался от страха. Он не знает, где его родители. Он вынужден сам добывать себе пропитание. Я попросил его приподнять изодранную рубашку. Грудь и спина паренька покрывал толстый слой грязи, но кожа, вне всякого сомнения, была белой.
    Чем больше вопросов мы задавали, тем более испуганным выглядел мальчик. Я дал ему немного денег и еще еды. Внезапно он разрыдался и убежал.
    Три протяжных сигнала предупредили нас о том, что автобус отправляется. Времени искать мальчика у нас не было, но я решил, что по возвращении в Аддис-Абебу нужно сообщить о нем в британское посольство.

    Ветхий автобус без тормозов тащился до столицы еще два дня. По ночам мы останавливались у придорожных кафе, где гремела музыка, теплое пиво лилось рекой, а проститутки пили с клиентами. Воздух был насыщен удушливыми выхлопными газами, к ботинкам липла маслянистая грязь. Водители спали под своими машинами, завернувшись в шамму, белую хлопковую накидку.
    На вторую ночь мы остановились у бара, который показался нам особенно неприглядным, и мы решили устроиться снаружи. Нам вынесли ужин, состоявший из эфиопского хлеба инжера и острого жаркого из курицы. Во время еды Самсон рассказывал о родном городе Кебра-Менгист, о своей семье и о любимой девушке. Он собирается жениться на ней? Услышав мой вопрос, Самсон помрачнел.
    — Если господь будет милостив, мы поженимся, — печально сказал он, — но свадьбы очень дороги. Когда я добывал золото, то был богат, но внутри у меня сидел дьявол. Теперь я вернулся к богу, но сижу без гроша.
    После еды он наугад раскрыл свою огромную Библию и углубился в чтение. Самсон был убежден, что человек, не читающий Священное Писание, никогда не добьется успеха. Он не произносил этого вслух, но я знал, что мой случай он считает особенно тяжелым. Пока он продирался сквозь Откровения Иоанна Богослова, я начал читать биографию одного англичанина по имени Фрэнк Хейтер. Книга называлась «Золото Эфиопии» и была издана в 1936 году. Именно название заставило меня купить ее.
    Самсон регулярно прерывал чтение, поднимал глаза к небу и благодарил бога за то, что тот не оставляет его. Затем он возвращался к тексту, дрожащими губами выговаривая каждое слово.
    На противоположном краю стола я читал совсем другие откровения.
    На фронтисписе был изображен усатый мужчина в пробковом шлеме, рубашке «сафари», шортах цвета хаки и с зажатым в зубах длинным мундштуком. Он позировал на фоне огромной леопардовой шкуры. Я принялся за чтение и к концу первой главы почувствовал, что увлекся.
    Фрэнк Хейтер родился в 1902 году в семье фермера вблизи границы с Уэльсом. С ранней юности он мечтал стать «великим белым охотником» и исследователем Черного Континента.
    Первым шагом к заветной цели стала работа в Лондонском зоопарке в качестве таксидермиста.
    Юноша гордился своим ремеслом и был счастлив, когда его пригласили принять участие в экспедиции в Африку. Он должен был отправиться в горы Абиссинии и привезти для зоопарка сотню бабуинов.
    В 1924 году Хейтер поездом добрался до Марселя, где пересел на пароход, идущий в Джибути. Далее по железной дороге он доехал до Диредавы, где устроил свой опорный пункт. Сегодня Диредава — это тихая железнодорожная станция, но в те времена город буквально кишел подозрительными личностями. Греческие и армянские купцы не брезговали ни одним из видов мошенничества, а из пустыни приходили воины племени данакил — щиты крепко привязаны к груди, на шее гениталии врагов. Хейтер повстречался даже со знаменитой экспедицией общественной деятельницы и путешественницы Роситы Форбс, лагерь которой располагался в окрестностях Харара.
    Купив оружие и провиант, наняв проводников и верблюдов, Хейтер вместе со своим небольшим караваном направился через пустыню в сторону впадины Афар. Днем люди изнемогали от жары. Ночью появлялись шакалы. В конце концов они добрались до болот. «Три ужасных дня и три еще более ужасные ночи, — писал Хейтер, — мы находились в этих смрадных, пропитанных лихорадкой болотах, считая не мили, а буквально шаги».
    Застрявший в болоте караван подвергся нападению данакилов, жаждавших заполучить свежие трофеи. Не испугавшись, Хейтер заставил своих людей прорываться сквозь боевые порядки врагов. Несколько человек были убиты, а большая часть провианта потеряна. Примечательно, что Хейтеру все же удалось выполнить задание и поймать сотню абиссинских бабуинов. Но когда животных увозили, один из монахов проклял Хейтера за кражу священных животных. Не обратив внимания на проклятие, Хейтер погрузил обезьян на корабль, направляющийся в Лондон. Клетки с животными были закреплены на палубе, но однажды ночью судно попало в шторм.
    Волны, захлестывающие корабль, разбили несколько клеток, освободив обезумевших от страха бабуинов. Проклятие начинало действовать.
    В последующие годы Хейтер вновь и вновь возвращался в Эфиопию. Он был очарован этой страной. Забираясь в самые глухие места, он тяжким трудом зарабатывал себе на жизнь. Хейтер работал ловцом крыс, охотником на бабочек, погонщиком мулов и сборщиком налогов, но известность ему принесли поиски золота.
    В 20-х годах двадцатого века Эфиопия переживала небывалый подъем. Несмотря на то что царь Менилек II стремился открыть страну для внешнего мира и модернизировать ее, в экономике господствовал феодализм. Горстка европейцев пользовалась отсталостью страны и предлагала роскошную жизнь тем, кто мог себе это позволить, а остальные покупали лицензии на разработку месторождений у правительства и искали золото.
    Фрэнк Хейтер много лет намывал золото на реках и в одиночку исследовал дикие районы Восточной Эфиопии. Местные жители называли его «отец безумия». Им еще не приходилось встречать человека, настолько поглощенного поисками золота. Хейтер был убежден, что драгоценный металл добывался в этих местах на протяжении тысячелетий и что египтяне знали о месторождениях золота еще до царя Соломона. Для Хейтера Эфиопия была «землей царицы Савской», которая отправилась в Иерусалим, чтобы преподнести золото в подарок мудрейшему из царей.
    Хейтер был убежден, что в горах Симиен существует целый лабиринт копей, в которых в древности добывалось огромное количество золота. Он слышал легенды о монастырях, построенных у входа в пещеры; монахи не разрешали иностранцам войти в доверху заполненные драгоценным металлом пещеры и ждали возвращения «Великой Белой Царицы».
    Хейтер не прекращал поиски того, что он называл «копями царицы Савской», но проклятие монаха настигало его. Он слабел с каждым днем.
    Атлетически сложенный молодой человек превращался в немощную развалину. Наконец после многолетних поисков он наткнулся на входы в пещеры, которые вели к горным выработкам.
    Проходы, облицованные резным камнем, находились на большой высоте, на выступе труднодоступной горы под названием Туллу-Валлель.
    Хейтер осторожно вошел в одну из пещер, опасаясь потревожить какого-нибудь дикого зверя в его логове. По его словам, в одной из шахт лежали несметные сокровища. Но прежде чем он успел забрать золото и другие богатства, «проклятие бабуинов» нанесло ему последний удар.
    Протекавшая по дну пещеры река внезапно вышла из берегов, превратившись в бурный поток, и Хейтер был вынужден спасаться бегством. Пополнив запас провианта, он вернулся к пещерам, но входы в них оказались каким-то непостижимым образом замурованными. Как Хейтер ни старался, ему не удалось проникнуть внутрь.

    Ни Самсон, ни все остальные, к кому я обращался с этим вопросом, никогда не слышали о Туллу-Валлель. Тем не менее мой спутник подтвердил, что к эфиопским проклятиям следует относиться серьезно. Он собственными глазами видел, как проклятый человек умирал медленной и мучительной смертью.
    К тому времени, как мы добрались до Аддис-Абебы, я твердо решил как можно больше узнать о Фрэнке Хейтере и о Туллу-Валлель. Помочь мне мог один-единственный человек. Доктор Ричард Панкхерст большую часть жизни провел в Эфиопии. Его бабушка, Эммелин Панкхерст, была одной из основательниц движения суфражисток, а его мать, разделявшая те же взгляды, в 30-х годах двадцатого века отправилась в Эфиопию, чтобы поддержать борьбу против итальянских захватчиков. Профессор Панкхерст опубликовал множество работ, посвященных эфиопскому обществу и эфиопской истории, и считался главным экспертом по Эфиопии.
    Найти известного ученого оказалось гораздо легче, чем я предполагал. Вместе с женой и многочисленными собаками он жил в небольшом доме на окраине Аддис-Абебы. Уже через час после телефонного разговора он широко распахнул передо мной дверь и пригласил на чашку чая.
    Мы сидели в оранжерее в задней части дома и пили чай из мяты с тостами, намазанными домашним джемом. Несмотря на английский лоск собеседника, я очень скоро почувствовал, что он глубоко понимает Африканский континент и особенно Эфиопию.
    Доктор Панкхерст большую часть жизни провел в путешествиях по отдаленным районам страны и безукоризненно говорил на амхари. Я боялся, что он посчитает мои поиски копей царя Соломона несерьезным занятием. Я плохо разбирался в эфиопской культуре и не был дальше Харара. Поэтому, рассказывая о своем проекте, я с трудом находил нужные слова.
    Панкхерст немного помолчал, устремив взгляд куда-то вдаль.
    — История Эфиопии всегда была связана с золотом, — наконец произнес он. — Об этом писали Геродот, Козмос, Агатархид Книдский, Барраддас.
    Я спросил, не слышал ли доктор о Фрэнке Хейтере или Туллу-Валлель.
    — Насколько я помню, Туллу-Валлель находится неподалеку от Бени-Шангула, — ответил он. — Эта местность издавна славилась чистейшим золотом. Менилек захватил эту провинцию в 1886 году, чтобы эксплуатировать ее богатые природные ресурсы. Самая ценная лицензия была выдана старателю по имени Илг. Он был убежден, что нашел древнеегипетский золотой рудник в Нехо. Что касается Фрэнка Хейтера, — продолжал Панкхерст, — да, мне знакомо это имя. Он вел переписку с моей матерью. Как и она, Хейтер протестовал против вторжения итальянских фашистов в Эфиопию.
    Панкхерст умолк и сделал глоток чая.
    — Но при всем при том я бы не стал рассматривать Хейтера в качестве надежного источника информации.
    Вечером я рылся в своих книгах, пытаясь найти ссылки, о которых упоминал Панкхерст.
    Греческий географ Агатархид, чьи работы относятся приблизительно к 140 году до нашей эры, рассказывал о том, что для работ на золотых рудниках использовались военнопленные. Они были закованы в кандалы и трудились практически без перерыва и днем, и ночью. Надежды на побег не было никакой — их сторожили жестокие воины, говорившие на незнакомом языке.
    Греческий купец Козмос через семь столетий после Агатархида сообщал, что на окраине Эфиопии находится «страна ладана и золота». Прибыв в порт аксумитов Адулис в 524 году, он узнал о том, что на западных землях племя агау добывает золото, обменивая его на другие товары, — такой способ торговли антропологи называют «бессловесным товарообменом». Каждый год правитель аксумитов посылал представителей для торговых сделок с агау. Агенты прибывали в сопровождении пышной свиты и везли с собой волов, железо, соль и другие товары, которые обменивались на золото. Они разбивали лагерь, окруженный высокой остроконечной оградой. Затем они забивали волов и развешивали мясо на острые пики ограды — вместе с другими товарами. Ночью приходили агау и брали все, что им нужно, оставляя взамен золотые самородки.
    Через тысячу лет после Козмоса португальский исследователь и миссионер Хуан де Бермудес путешествовал по Нилу. Бермудес прославился открытием островов в Карибском море, названных затем в его честь. (На самом деле это открытие он сделал случайно, когда его корабль потерпел крушение по пути в Вирджинию.) В своих заметках, посвященных Эфиопии, он писал, что это бесплодная страна, но почва здесь имеет красный цвет, потому что на две трети состоит из золота и на одну треть из земли. Драгоценный металл встречался гораздо чаще, чем железо, и местные жители изготавливали из него удивительные по красоте предметы.
    С древних времен Эфиопия очаровывала путешественников — особенно ее западные районы, когда-то населенные дикими племенами.
    Известные своими экзотическими ритуалами и умением добывать золото, племена воллега и бени-шангул превратились в легенду. Неудивительно, что для людей вроде Фрэнка Хейтера — вдохновленных романом Райдера Хаггарда — западная Эфиопия казалась наиболее подходящим местом для поисков копей царя Соломона.
    Профессор Панкхерст сомневался в достоверности свидетельств Хейтера, но мной уже завладело непреодолимое желание отправиться по его стопам. Я понимал, что шансы на успех ничтожны, но мне казалось важным отыскать эту гору. Я стал искать упоминание о Хейтере в книгах, но обнаружил его имя лишь однажды, в книге «In the Land of Sheba» капитана И. Дж. Бартлета, современника и приятеля Хейтера, где рассказывалась история Туллу-Валлель. Рядом с текстом была помещена черно-белая фотография пещеры и вход в шахту. Подпись под фотографией гласила: «Вход в копи царицы Савской».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Копи

    «Новизна путешествия состоит не в том, чтобы видеть новые пейзажи, а в том, чтобы
    видеть их свежим взглядом».
Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени»
    Нужно быть сумасшедшими, чтобы променять комфорт мягкой постели на суету автовокзала. Задолго до рассвета мы приступили к поискам автобуса, который шел в родной город Самсона Кебра-Менгист. Мы бродили по щиколотку в грязи, мечтая оказаться где угодно, только подальше от автовокзала. Десяток стареньких автобусов осаждали толпы будущих пассажиров, и каждый старался проникнуть внутрь. Подняв узлы со своими пожитками высоко над головой, они вброд переходили потоки воды. Моторы всех автобусов надсадно ревели, соревнуясь друг с другом, но по прошлому опыту я уже знал, что звук не имеет ничего общего с надежностью.
    Наш автобус подкатил к остановке на большой скорости, освещая себе дорогу единственной уцелевшей фарой. К нему рванулась целая армия воров-карманников, билетеров, священников, солдат и носильщиков. Позади них двигались мы со смиренным Самсоном, на цыпочках ступая по грязи.
    Нескольких купюр оказалось достаточно, чтобы получить лучшие места на деревянных сиденьях. Жители Эфиопии знают, что лучше всего сидеть впереди, а худшие места находятся у задней двери. Мы запихнули свои вещи под сиденья.
    Первый свой заработок Самсон потратил на чемодан из искусственной кожи китайского производства. Он морщился, когда я посмеивался над его покупкой, но нисколько не расстраивался.
    Чемодан изменил его. Он перестал быть таксистом и превратился в путешественника. Пока он демонстрировал мне, как отлично прострочен чемодан, автобус заполнился пассажирами. Поначалу я не различал лица отдельных людей — на улице было еще темно. Но в свете занимавшейся зари постепенно проступали их лица. Многие из тех, кто пытался как-то разместить багаж и детей, выглядели немного испуганными.
    Казалось, они опасаются предстоящего путешествия. Никого, за исключением меня, не волновал обшарпанный вид автобуса или внешность водителя, который был похож на вооруженного топором воина.
    У себя дома я не люблю поездки. Шелест трущихся об асфальт шин и дорожная скука вызывают у меня раздражение. Но в любой другой точке мира автомобильное путешествие будит во мне совсем другие чувства. Деревянные сиденья, выхлопные газы, громкая нестройная музыка, давка, жирная курятина и грязные мешки — все это почти не волнует меня. Главное — выжить.
    Путешествие по африканским автомобильным дорогам сродни азартной игре. У каждого пассажира к горлу поднимается ком — как у человека, который проворачивает барабан револьвера с одной пулей и приставляет ствол к виску.
    Вы платите деньги и надеетесь на удачу. Как и в «русской рулетке», основное удовольствие получаешь от того, что остался в живых.
    Если вы осмелитесь взглянуть в залепленное грязью окно, то узнаете судьбу тех, кому не повезло. Вот мимо нас проносится огромный грузовик с какими-то ящиками. Через несколько минут мы видим этот же грузовик, лежащий на боку на дне оврага. Ящики превратились в щепки, а их содержимое разбросано по земле. Тело водителя свисает из полуоткрытой двери кабины. В небе кружатся стервятники, и скоро в овраг спустятся жители ближайшей деревни, чтобы очистить место катастрофы. Через несколько часов все, что можно унести, будет унесено. Первым исчезнет товар. За ним последуют разбитые ящики и горючее из бака. С колес снимут покрышки, затем грузовик лишится двигателя, кузова, электропроводки, зеркал заднего вида и сидений. От машины останется одна рама — склоны холмов в Эфиопии буквально усеяны ими. Серьезная авария — это радость для всех жителей ближайшей деревни.
    В старину дороги в Эфиопии были безопасными, но император Менилек II, слывший великим реформатором, услышал о новомодном изобретении. Электрический стул принес ему одни разочарования, но правителю страны рассказали еще об одной игрушке — автомобиле, — и он страстно желал ее заполучить. Поползли слухи, что первый, кто прокатит императора на автомобиле, будет щедро вознагражден.
    За три тысячи миль от Эфиопии об этом узнал англичанин по имени Бид Бентли. Он был известным авантюристом и успел повоевать против буров и печально знаменитого сомалийского Безумного Муллы. Он даже предложил построить моторизированную военную машину и назвал ее «танк». Но он совершил ошибку, послав свой проект лорду Китчнеру, который вежливо поблагодарил изобретателя и украл его идею.
    В 1907 году Бентли купил новейшую модель автомобиля «Сидли» и перекрасил его, разрисовав белыми и зелеными полосами. В состав экспедиции также входил затянутый в униформу шофер Реджинальд Уэллс, джентльмен из Сомали, взявший себе имя Джордж, и пятнистый бульдог Булли. Запасшись провиантом, экспедиция тронулась в путь. Вскоре после того, как они покинули Англию, Бентли услышал о немецкой команде, отправившейся в путь одновременно с ними и намеревавшейся первой добраться до Менилека.
    Преодолев пересеченную местность — такое испытание еще ни разу не приходилось на долю автомобиля, — Бентли, шофер, сомалиец и пятнистый бульдог прибыли к императорскому дворцу в Аддис-Абебе. Путешествие заняло несколько месяцев, но они обставили немцев и поддержали честь Британии. Но самое главное — император остался доволен новой игрушкой.

    По мере удаления от Аддис-Абебы местность становилась ровной, и теперь мы ехали между обрамленных эвкалиптовыми деревьями полей, среди которых были разбросаны низкие традиционные хижины, или тукул. Под лучами желтого полуденного солнца волы тянули плуг, погоняемые заостренными палками крестьян, которые работали в поле с самого рассвета. Наделы были крошечные, с каждым следующим поколением делившиеся между наследниками. На одних шумели на ветру высокие стебли кукурузы. На других рос тефф, злак, из которого пекли местный хлеб под названием инжера, метелочки этого растения, похожего на степную траву, развевались на ветру, колыхавшем высокие стебли.
    Маленькие девочки — некоторые были не старше четырех-пяти лет — шагали по дорогам и полям с вязанками хвороста на голове. Для них детство было временем ученичества перед исполненной неимоверных тягот жизнью. В Эфиопии основную работу делают женщины и дети.
    Автобус проехал мимо маленькой городской каменоломни. Работали в ней только оборванные старухи, таскавшие каменные блоки на головах. Рядом в мягком кресле удобно устроился надзиратель-мужчина. Когда я обратил внимание Самсона на положение женщин, тот стал оправдываться. Правительство прогнило насквозь, заявил он. Это поощряет мужчин к безделью.
    — Это традиция нашей страны. Старые обычаи не могут измениться.
    Время от времени автобус останавливался на окраинах деревень. Солдаты обыскивали всех пассажиров, а затем проверяли их багаж. Иногда они хватали первого попавшегося пассажира и избивали его. Самсон объяснил, что таким образом они хотят запугать всех остальных. Если это действительно так, то уловка срабатывала. Люди переминались с ноги на ногу и не поднимали глаз, боясь вступиться за невинную жертву.
    Иногда остановки были более приятными.
    Толпы придорожных торговцев сбегались к окнам автобуса, предлагая свои товары. Пассажиры покупали все, на что у них хватало денег: печеную кукурузу и арахис в бумажных кульках, расчески и апельсины, незрелые сливы и жареный ячмень, резиновые сапоги, горшки для варки пищи и пакетики с семенами.
    «Кульминацией» автобусного путешествия стала потасовка. Тот, кто ездил на эфиопских автобусах, знает неписаное правило: окна должны быть плотно закрыты. Причина этого мне так и осталась непонятной, но когда я один раз приоткрыл окно, Самсон сказал, чтобы я быстрее закрывал его, пока меня не побили. После полудня тихий, скромного вида мужчина решил открыть окно, у которого он сидел, чтобы впустить внутрь немного свежего воздуха. Сидящий за ним человек тут же вскочил и стал громко кричать. Поначалу мужчины лишь ругались, но затем ссора переросла в драку. В воздухе замелькали кулаки, в ход пошли ногти и палки. Потасовка, начавшаяся в дальнем конце автобуса, распространялась со скоростью лесного пожара, разделяя всех пассажиров на два враждующих лагеря. Водитель посмотрел в зеркало и хлопнул в ладоши. Если они не успокоятся, крикнул он, то он сбросит автобус с ближайшего утеса.
    Несмотря на драку, неудобные сиденья и тряску, я обнаружил, что полон энергии и сил. История о Фрэнке Хейтере и обнаруженных им шахтах была достойна пера Райдера Хаггарда. В книге Хейтера рассказывалось о жестоких племенах и свирепых диких зверях, о бесстрашных охотниках, о картах, на которых были указаны сокровища, и о неисчерпаемых источниках золота.
    Насколько я мог понять, Хейтер не исследовал южные районы Эфиопии — вероятно, потому, что богатый южный пласт, известный как нефритовый пояс Адола, был открыт лишь после Второй мировой войны. Во времена Хейтера старатели искали золото в реках и горах на западе страны, в пределах обширного золотоносного пласта на границе с Эритреей.
    Трудность при поиске древних золотых копей заключается в том, что месторождение этого драгоценного металла, как и месторождение любого другого минерала, может иссякнуть. Сотни тысяч рабов срывали целые горы, извлекая практически всю руду. Точно так же через триста лет после нас исследователь, пытающийся найти старые нефтяные скважины, может не обнаружить никаких следов нефти.

    По дороге Самсон рассказывал о Кебра-Менгисте. Он заявил, что его родной город — это самое красивое место в Эфиопии, с самой лучшей едой, самой чистой водой, самыми красивыми девушками и самыми благородными жителями. Что касается золотых приисков, то он клялся, что они действительно очень велики. Я опасался, что иностранец — даже в сопровождении местного жителя — неизбежно вызовет подозрения.
    Самсон ответил, что Кебра-Менгист — это его город и что он свой среди старателей. Они знают его, а он знает их. Он защитит меня.
    День клонился к вечеру, и автобус продолжал медленно ползти вперед. Красная глинистая почва сменилась песком, который вновь уступил место красной глине. Постепенно пейзаж за окном менялся. Земля становилась более плодородной — стали попадаться бананы и высокие деревья с ярко-красными цветами. Хижины тоже изменились: их стены были сделаны из плетеных прутьев, а верхушку соломенной крыши украшал горшок. До этого нам встречались только мазанки.
    На пороге каждой хижины сидела женщина и плела корзину из прутьев. Дорога вновь пошла в гору, и перед нами раскинулась покрытая изумрудной травой равнина, расстилавшаяся до самого горизонта. Пытаясь описать все богатство этого пейзажа в своем дневнике, я понимал, что дома мне никто не