Скачать fb2
Великий Макиавелли. Темный гений власти. «Цель оправдывает средства»?

Великий Макиавелли. Темный гений власти. «Цель оправдывает средства»?

Аннотация

    «Я хочу попасть в ад, а не в рай. Там я смогу наслаждаться обществом пап, королей и герцогов, тогда как рай населен одними нищими, монахами и апостолами» – кто еще мог сказать такое, кроме великого Николо Макиавелли, автора бессмертной книги «Государь» («II Principe») и самой «неполиткорректной» формулы власти: «Цель оправдывает средства»! Много лет будучи секретарем Совета десяти Флорентийской республики и выполняя важнейшие дипломатические поручения, Макиавелли знал изнанку власти не понаслышке и даже после краха карьеры, лишившись возможности заниматься политикой, продолжал исследовать ее природу в своих книгах, главная из которых, «Государь», была напечатана лишь через пять лет после его смерти. А еще через семь – запрещена в первый раз. Потом ее запрещали бессчетно и повсюду, проклиная автора как «сына Сатаны», «пророка тирании» и «темного гения Возрождения». Но Макиавелли просто имел мужество писать то, с чем были согласны, но о чем предпочитали помалкивать власть имущие, – что искусство политики вне морали и религии, что христианское смирение лишь ослабляет государство, отдавая его в лапы не встречающим отпора негодяям, что в борьбе за власть все средства хороши, а значит, в конечном счете цель оправдывает средства...
    Читайте новую книгу от автора бестселлеров «Великий Черчилль» и «Великий Наполеон» – лучшую биографию «темного гения власти», заветам которого политики следуют вот уже полтысячи лет.


Борис Тененбаум Великий Макиавелли Темный гений власти «Цель оправдывает средства»?

Простые граждане Республики Флоренция

I

    Бернардо Макиавелли по рождению принадлежал к флорентийскому семейству с долгой родословной, которую он мог проследить – и с большими подробностями – на столетия в прошлое. Макиавелли занимались торговлей и в свое время изрядно преуспевали. Но семейство росло и дробилось, и к тому времени, когда Бернардо вырос и вступил в права наследования, на его долю пришлось уже немного – городское жилье в так называемом подворье Макиавелли, где он жил, окруженный множеством других жилищ его близких, далеких и очень далеких родственников, и семейная ферма, которую он гордо называл имением. Собственно, правильнее было бы называть эту земельную собственность несколько скромнее. Hу, скажем, именьицем?
    Крепостное право во Флоренции отменили еще в 1289 году, так что земельные владения обрабатывались или работниками по найму, или вообще сдавались третьим лицам в аренду.
    Все во Флоренции стояло на твердой рыночной основе – даже земледелие, – и ценность земли определялась тем, что она приносила. Вот и именьице в Сан-Андриа, расположенное примерно в дюжине километров на юг от Флоренции, по дороге на Рим, приносило Бернардо около сотни флоринов в год.
    Это много или мало?
    Ну, смотря с чем сравнивать. Поденщики зарабатывали во Флоренции 12—15 флоринов в год, работники с квалификацией получше – флоринов 30—40, хорошие мастера-ремесленники почти вдвое больше, то есть примерно флоринов 70. Так что Бернардо Макиавелли с его сотней в год мог считаться как бы принадлежащим к классу собственников. С другой стороны, во Флоренции действовала система налогообложения, и налог взыскивался именно с собственности. Ясное дело, для оценки размера налога надо было завести документацию, оценивавшую размеры собственности, и во Флоренции таким базовым документом служил «Catasto», периодически обновляемый список налогоплательщиков и оценки стоимости их собственности.
    Отец Бернардо, Никколо ди Буонисенья Макиавелли, в Catasto 1427 года значился обладателем 1086 флоринов, все в форме земельных владений. Место он занимал вполне респектабельное, в списке из 9780 лиц – в первой трети. Но дело тут в том, что в списке был и ряд имен c собственностью свыше 10 тысяч флоринов, в который входило только 137 человек.
    А были люди и совсем другого порядка благосостояния – например Палла Строцци с его 163 тысячами или Джованни ди Биччи ди Медичи с 91 тысячей флоринов, – таких было не больше дюжины. Строцци, Медичи, Пацци, Содерини, Веттори, Гвиччиардини – на их фоне Бернардо Макиавелли, получивший лишь часть собственности своего отца и наследия ничем не приумноживший, был лицом незначительным...
    В Республике Флоренция в принципе существовалo «...правление простых граждан...». Но вес простого гражданина все-таки напрямую зависел от размера его средств, измерявшихся во флоринах. Почему так получилось?
    И кстати – что это такое, флорин?

II

    Впервые их начали чеканить во Флоренции, отсюда и название. Со времени падения Рима в Европе были в обращении только золотые монеты Византии, «безанты», но в IX веке торговля упала так, что и нужда в столь крупной денежной единице отпала, расчеты делались только в серебре. Так что появившийся в 1252 году флорин стал своего рода сенсацией, монетой для расчета по крупным сделкам, символом богатства и процветания. А уж город, где флорины чеканили, стал знаменит от Иберии и до Стамбула, от Скандинавии и до Египта.
    Примем во внимание, что никаких золотых рудников в этом городе не было, и флорины там на деревьях тоже не росли. Отнюдь нет – их зарабатывали. Каким же образом некий город в Италии, в маркграфстве Тоскана, сумел заработать столько денег, что учредил собственную валюту, ставшую золотым стандартом для всех прочих государственных образований Европы?
    В каком-то смысле можно сказать, что город разбогател на «золотом руне» – только дело тут было не в наличии золотого руна как такового. Флорентийцы брали руно вполне обыкновенное – но они сумели сделать его золотым. Цветные суконные ткани флорентийского производства отличались несравненным качеством. К тщательно хранимым тайным методам обработки шерсти Флоренция добавила и мануфактурный способ их производства и сумела тем самым наладить их производство в большом количестве. От покупателей не было отбою, деньги потекли во Флоренцию рекой – и к мастерам-красильщикам и сукновалам вскоре прибавились и банкиры.
    Город стоял на профессиональных гильдиях-цехах.
    Однако довольно скоро выяснилось, что гильдии не равны друг другу – возникло деление цехов на «старшие» и «младшие». Разделительная черта проводилась по очевидному и всем понятному принципу – по уровню создаваемых цехами доходов. Ясное дело – в их руках вскоре и сосредоточилась власть в городе.
    Семейство Бернардо Макиавелли как раз и было приписано к гильдии торговцев шерстью и шелком, и именно поэтому в числе его предков и были люди, занимавшие высокие избирательные посты в Республике. Например, среди людей, носивших фамилию Макиавелли, были даже «гонфалоньеры справедливости». Титул, согласитесь, звонкий, и хорошо бы понять, а что он, собственно, значил?
    Это легко обьяснить – уже давно, с 1293 года, во Флорентийской республике была установлена должность гонфалоньера справедливости (правосудия) (Gonfaloniere di Giustizia), который стал главой Cиньории, правительства. Ему была поручена охрана конституции – «Установления справедливости». Гонфалоньер имел знамя определенной формы и цвета, гонфалон, символизировавшее его власть, и избирался из членов старших городских гильдий.
    Но поскольку флорентийцы проявляли большое тщание к тому, чтобы их Республика так республикой и оставалась, и механизмы государственного аппарата строились с прицелом на недопущение создания властных монополий, то гонфалоньер справедливости избирался при помощи жребия, сроком всего на 2 месяца. Эти два месяца вообще были во Флоренции весьма значимым отрезком времени – таков был цикл ротации всего правительства Республики.
    Заглянем в энциклопедию:
    «...Согласно «Установлениям справедливости» (1292), высшим исполнительным органом Флоренции стала коллегия шести приоров, представлявших старшие цехи. Приоры руководили внутренней и внешней политикой государства и обладали правом законодательной инициативы. Приоры избирались на два месяца и во время исполнения своих обязанностей проживали в специально отстроенном Дворце Синьории (Палаццо делла Синьория; итал. Palazzo della Signoria). Преемников действующих приоров избирали на особом собрании, в котором участвовали сами приоры, главы двенадцати правящих цехов и представители шести районов города...»
    И сама должность главы правительства, созданная в силу необходимости разрешения споров между приорами, тоже была привязана к этому же циклу:
    «...В 1293 была учреждена новая должность седьмого приора – гонфалоньера справедливости, получившего функции главы государства и право приведения в исполнение судебных решений против должностных лиц республики. Гонфалоньеру была подчинена особая гвардия из тысячи человек. Шесть приоров и гонфалоньер образовали правительство Флорентийской республики – Синьорию...»
    Как мы видим, принимались очень серьезные меры для того, чтобы пресечь в зародыше всякое сосредоточение власти в одних руках – должности в Республике носили временный характер, ротация была частой и не давала возможности создавать клики. К тому же из города были изгнаны дворяне, укрепленные башни, в которых они жили с давних времен, были снесены, а все вооруженные силы Республики были поставлены так, что управлялись не отдельными лицами, а всей Республикой в целом. Считалось, что свобода простых граждан таким образом ограждена и от носителей высоких должностей, и от угрозы захвата власти оружием.
    Угроза «...захвата власти обаянием...» предусмотрена не была.

III

    Собственно, что значит – возникли? Семья была старая, жила во Флоренции с XII века и занималась банковским делом. Что до «медицинской» фамилии, то, по одной из версий, один из родоначальников клана был врачом (medico) при дворе Карла Великого. Злые языки, впрочем, утверждали, что не врачом, а аптекарем, и не у Карла Великого, а у кого-то другого, много попроще. Во всяком случае, представители рода Медичи уже к концу XIV века составили себе столь значительное состояние, что начали мешаться в политику. И политиками они оказались не менее талантливыми, чем банкирами. Они играли на противоречиях между цеховой знатью и «тощим народом», добивались высоких должностей вроде поста гонфалоньера справедливости, но однажды доигрались до того, что семья их была изгнана из Флоренции по подозрению в заговоре с целью захвата власти. А после того, как срок их изгнания истек, им запретили занимать общественные и государственные должности.
    Медичи сосредоточились на своей банковской деятельности – и так преуспели, что сумели вернуться в политику.
    Заглянем в энциклопедию еще разок:
    «...В начале XV ст. Джованни Медичи достиг высших должностей, а в 1434 г. его сын Козимо, воспользовавшись недовольством народа знатью за частые войны и тяжeлые налоги, захватил в свои руки власть...»
    Вот об этом человеке, Козимо ди Джованни ди Медичи[1], есть смысл поговорить подробней – он-то и придумал удивительный способ преобразования денежной массы в политическую власть, и сделал он это именно что «обаянием». Это при нем Медичи стали самой богатой и могущественной семьей во Флоренции, с настолько обширной сетью клиентелы и патронажа, что они оставили позади все прочие семейства флорентийских олигархов.
    Козимо Медичи был человеком очень умным и в своей деятельности банкира и предпринимателя следовал правилу, изобретенному им самим: «...Умение тратить деньги еще важнее, чем умение их зарабатывать...».
    Он тратил очень много – от нeгo так или иначе зависело много людей. Люди эти выбирались им столь же тщательно, сколь это делалось им в отношении деловых проектов: риск «вложения» оценивался в соответствии с возможными перспективами выигрыша.
    И выигрывал он очень часто. Когда ему после ареста пришлось бежать из Флоренции, вернулся он туда с помощью своего друга и заемщика, папы римского Евгения IV. Вообще репутация необычайно богатого банкира, щедрого к друзьям и вовсе не заносчивого, а напротив, всегда готового помочь, очень ему помогала. Козимо Медичи в отличие от очень многих не просто пользовался влиянием – он еще и совершенно сознательно стремился избегать того, чтобы ему завидовали. Например, он добровольно платил самые большие в городе налоги. Во всех предприятиях Республики, в которых он желал бы участвовать, Козимо неизменно устраивал так, чтобы не он выступал в качестве инициатора дела и вообще создавал впечатление, что за проект он берется только по просьбе большинства – или, скажем, влиятельных людей, которым он не может отказать. Все это было только видимостью, которую Козимо Медичи усердно создавал. Скажем, его высокие налоги были вовсе не так высоки, потому что подлинных размеров его состояния не знал никто. Он держал секретные счета, спрятанные так, что до них не дознался бы никакой асессор, он преувеличивал размеры своих потерь по убыточным займам и приуменьшал доходы, получаемые им от выгодных предприятий.
    Делалось это тем легче, чем большее количество клиентов обслуживал его банк, у которого было множество отделений по всей Италии, и даже и шире, по всей Европе.
    А взятки, льготные займы, предоставление доли в выгодных предприятиях самым разным людям в его родной Флоренции сделало его человеком чрезвычайно влиятельным, и при этом без того, чтобы он был на виду, обремененный официальными полномочиями.
    И в результате он мог манипулировать даже налоговой бюрократией города, и его недруги вдруг обнаруживали, что с них требуют куда больше, чем полагалось бы. Что, конечно же, всегда можно было уладить, переговорив с «простым гражданином Флоренции», Козимо Медичи.
    Иностранные послы, собственно, с самого начала получали инстрикции от своих правительств – в случае серьезной проблемы не тратить время на обсуждение вопроса с официальными властями Флоренции, а сразу идти к «простому гражданину».
    Как писал впоследствии Энеа Сильвио дель Пикколомини, секретарь папы Евгения: «...все политические дела решаются в доме Козимо Медичи. Это он решает, кто займет какую должность, он решает вопросы войны и мира, он контролирует принятие законов. Он король Флоренции – во всем, кроме титула...»
    Энеа Сильвио дель Пикколомини знал что говорил и в политике разбирался замечательно. Настолько замечательно, что в 1458 году он cам добьется избрания на папский престол и станет Пием II, папой римским.
    Но до этого еще далеко – пока что мы просто говорим о том, как умело Козимо Медичи тратил свои деньги.

IV

    Он тратил их в умопомрачительных размерах. Согласно его внуку, Лоренцо, о котором у нас еще будет случай поговорить, семейство Медичи (в основном Козимо) в период с 1434 года по 1478 потратилo на налоги, постройки и благотворительность около 664 тысяч флоринов. Флорин, как мы уже знаем, весил три с половиной грамма, тысяча флоринов – три с половиной килограмма, так что если умножить эти килограммы на 664, то получится две тонны и еще 234 килограмма золота.
    Есть смысл сравнить эту сумму с доходами Бернардо Макиавелли – сотня флоринов в год.
    На что же шел весь этот огромный поток золота? Налоги, понятное дело, – на нужды Республики. Благотворительность – на помощь бедным и на прочие богоугодные дела. Очень много шло на церковь, например, на постройки и украшение монастыря Сан-Марко.
    Козимо дружил с архиепископом Флоренции, Антонио Пьероцци. Монах-доминиканец был совершеннейшей противоположностью своему другу – он был человек от мира далекий, аскет и праведник и сурово осуждал ростовщичество. А кем был Козимо Медичи как не исключительно успешным ростовщиком?
    Чем-то, однако, они привлекали друг друга – возможно, силой интеллекта? Во всяком случае, они встречались очень часто, в беседах проводили целые часы, а Козимо Медичи в итоге, помимо прочего, подарил монастырю все духовные книги из своей огромной библиотеки.
    Библиотека, собственно, была только частью сокровищ, которые были собраны Козимо Медичи. Помимо дел материальных, связанных с банком, торговлей и промыслами, помимо дел духовных, связанных со спасением души, он страстно интересовался новым учением, возникшим в Италии с того времени, когда в ней появилось ощущение утраченного мира античности.
    Прошлое показывало образцы и красоты, и мудрости. Работы римских и греческих философов, поэтов и историков старательно изучались, античные статуи и фрески служили образцами для художников и ценились необыкновенно высоко.
    На античность вообще смотрели как на образец, и даже стало считаться, что после долгого сна и забвения ее следует как бы возродить. Oтсюда и пошел введенный уже позднее термин «Ренессанс», или, если по-русски, «Возрождение».
    Mетодом улучшения человеческой природы, как ни странно, была выбрана филология. Предполагалось, что изучение античной литературы этому очень способствует. Движение это возникло во Флоренции в середине XIV века и даже получило особое название – «гуманизм». Заглянем в энциклопедию и увидим вот что:
    «Ренессансный гуманизм является первой стадией развития гуманизма, движением, в котором гуманизм впервые выступил как целостная система взглядов и широкое течение общественной мысли, вызвав подлинный переворот в культуре и мировоззрении людей того времени... Значение термина «гуманизм» в эпоху Возрождения... было: studia humanitatis, «ревностное изучение всего, что составляет целостность человеческого духа», поскольку humanitas означало «полноту и разделённость природы человека». Также это понятие противопоставлялось «схоластическому» изучению «божественного» (studia divina)...»
    Эта самая«studia humanitatis» понималась так – познание тех вещей, которые относятся к жизни и нравам и которые совершенствуют и украшают человека», и человек, прошедший такую обработку, смотрел на европейских рыцарей, как золотой флорентийский флорин, будь он не монетой, а человеком, посмотрел бы на грубую монету примитивной чеканки.
    Воспитанный человек, по понятиям северной Италии, был просто обязан знать латынь – и не в ее грубо вульгарной форме, унаследованной от Средних веков, а в такой, которая была в ходу во времена Катона, Цицерона и Цезаря. Он должен был знать древних авторов – того же Цицерона или Тита Ливия. Считалось, что неплохо знать и древнегреческий.
    Само собой разумелось, что человек, умеющий читать на таком уровне, умеет и писать, и даже неплохо. Данте просто поразил современников мощью своего гения. Петрарка ввел своего рода моду на поэзию.
    Нужно ли добавлять, что они оба были по рождению флорентийцами? Нужно ли говорить, что Козимо Медичи, фактический правитель Флоренции, страстно увлекся тем, что составляло славу его родного города?
    И, как сказано в энциклопедии, «с этих пор и до конца столетия фамилия Медичи управляет республикой и приобретает громкую известность покровительством всем направлениям Ренессанса...»
    Со всем своим умом, со всей своей энергией и со всеми своими большими деньгами и обширными связями Козимо Медичи взялся за дело помощи новому захватившему его учению – гуманизму.

V

    В Европе того времени существовала ясная и понятная социальная иерархия, которая стояла на идее вассалитета: в IX веке франкский король Людовик Благочестивый повелел, чтобы каждый в королевстве был чьим-то «человеком». B государстве был верховный сюзерен, обычно король. Он жаловал землю своим вассалам – герцогам и графам, а те в свою очередь жаловали ее баронам и далее бароны рыцарям. За это вассал был обязан состоять в совете при своем господине, нести воинскую повинность в войске сюзерена (обычно 40 дней в году), защищать границы его владений, а также в случае поражения выкупать господина из плена. A cеньор был обязан защищать своего вассала от военного нападения.
    Еще до того, как флорин стал европейским золотым стандартом, современники с недоумением отмечали, что в Италии иерархия вассалитета вывернута наизнанку. То есть не во всей Италии, конечно, – на Юге все было в порядке, и тамошние властители, предшественники короля Фернанте, никаких сложностей с вопросами ранга своих подданных не имели.
    Но вот на севере Италии дела обстояли так, что болонские нотариусы путались в том, чье имя в деловой переписке им следует писать на первом, главном, месте. По традиции, если герцог писал барону, то свое имя он ставил впереди. Если же барон писал рыцарю – то впереди стояло имя барона. А если любой дворянин писал купцу, то гордое дворянское имя по праву занимало полагающееся ему первое место[2].
    В общем, все выглядело ясно и логично – даже с придирчивой точки зрения нотариуса – до тех пор, пока не возникал особый случай. Eсли переписка шла между бароном и флорентинским или венецианским купцом, дело полностью теряло свою кристально чистую ясность и начинало зависеть от того, кто кому из двух участников переписки был больше нужен. Очень часто оказывалось, что это не барон был нужен купцу в качестве защитника, а купец был нужен барону – в качестве банкира.
    Эта вывернутость наизнанку особенно сильно ощущалась во Флоренции. Даже если отвлечься от очевидного примера Козимо Медичи, в заемщиках которого числились папы и короли, то какие-то вещи в Республике Флоренции были закреплены просто структурно.
    Гражданские права могли принадлежать только и исключительно членам гильдий, а «все прочие» были лишены не только права на государственные должности, но даже и права голоса.
    «Прочими» при этом считались такие категории, как чернь, иностранцы и дворянство. С чернью – понятно. Иностранцы – они и есть иностранцы. Но вот исключение дворянства и отстранение его от всякого участия в государственных делах Республики действительно было необычным и ломало традицию...
    Этот порядок вещей отражался на многих вещах помимо социальной иерархии.
    Скажем, в Европе идеалом считалось наличие у благородного человека рыцарских добродетелей: доблести, верности, в той или иной степени – благочестия. В конце концов, система иерархии в какой-то спепени распространялась и на королей, которыe могли в свою очередь считаться вассалами папы римского. Короли, правда, это положение часто оспаривали и утверждали, что они вассалы непосредственно господа бога... Что, в свою очередь, оспаривала церковь, в результате чего и сложился некий компромисс: короли стали «старшими сыновьями Церкви...» и «защитниками веры Божьей». В общем, как бы то ни было, рыцарю было положено быть не только верным и доблестным, но и благочестивым – иметь предков, участвовавших в Крестовых походах, считалось очень почетным, и знатность рода имела огромное значение...
    Знать торговых городов северной Италии – не только Флоренции – смотрела на вещи иначе. Для банкиров и купцов «верность» и «доблесть» измерялись не в воинской, а в совершенно другой системе координат, а уж на «благочестие» они смотрели и вовсе приземленным взглядом, так сказать, – по-соседски.
    Рим был недалеко, степень веры, как правило, обратно пропорциональна расстоянию до ее источника[3]. Hy, а уж о множестве деталей, свойственных «викариям Христа» как земным людям, флорентийцы и венецианцы тоже знали не понаслышке...
    И все больше и больше в Италии стал распространяться другой, нерыцарский идеал подлинно благородного человека. Собственно, идея «культивации» просто напрашивалась. В Италии все делали куда лучше, чем в других частях Европы, даже исконно принадлежавшее дворянству искусство фехтования – и то изучалось во Франции или в Германии по пособиям, разработанным и напечатанным в Италии.
    Италия в то время была культурной столицей Европы. А Флоренция была культурной столицей Италии. Могущество Флоренции стояло на ее умении «улучшать шерсть».
    Может быть, можно улучшить и человека?

VI

    «...Картина была заказана Джуаспарре ди Заноби дель Лама, богатым банкиром, близким к семье Медичи, для фамильного алтаря в церкви Санта-Марии-новелла во Флоренции. Эта священная сцена сегодня очень интересна еще и потому, что многие фигуры изображают членов семейства Meдичи...».
    Экскурсовод, может быть, расскажет вам о Козимо Медичи и людях из его окружения, изображенных с ним вместе:
    «...Существует много противоречий при определении их на картине. Пришли к соглашению, что старый король (Каспар, согласно истории), стоящий на коленях перед Марией, имеет лицо Козимо Старшего; рядом, в роли Балтазара (в красном плаще, в центре), изображен его сын Пьеро, прозванный Подагриком; cтарший сын Пьеро – Лоренцо, прозванный Великолепным, – это молодой человек в черном с красным воротником (справа, в профиль); человек слева, в красном, с цепью на груди, его младший брат Джулиано; пожилой, седой человек справа, смотрящий на нас – дель Лама...»
    Видите, как интересно? Козимо, оказывается, старший из иноземных волхвов-королей, пришедших поклониться младенцу-Иисусу. С ним – его старший сын, Пьеро – или Пьетро, что одно и то же – «прозванный Подагриком», и сыновья Подагрика, Лоренцо и Джулиано, внуки Козимо. И даже заказчик картины, мало кому ведомый ныне мессер – уважительное обращение, эквивалент теперешнего слова «господин», – носивший звучную фамилию дель Лама, и тот нам виден и сейчас, через столько веков.
    Hо, конечно же, нет ни одного экскурсовода, который не указал бы на правый нижний угол композиции, где Боттичелли изобразил себя. Он обернулся и увереннно смотрит на нас из картины. Он, по-видимому, знает – художников помнят лучше, чем их клиентов. И это правда.
    Даже Козимо Медичи, поистине великий человек, бессмертие приобрел не великими сделками и не грандиозными барышами, а тем, что заказывал картины и фрески людям вроде Сандро Боттичелли, и лицо Козимо сейчас помнят только потому, что он – возможно, всего лишь возможно – послужил Боттичелли моделью для волхва Каспара.
    Портрета Бернардо Макиавелли не сохранилось. Но тем не менее его помнят и сейчас. Конечно, он был небогат и делами занимался спустя рукава, и полученное им юридическое образование не употребил должным образом. Oн написал о себе однажды – и нe где нибудь, а в налоговом документе – «оплачиваемого занятия не имею». Чистая правда – нотариус по образованию, Бернардо Макиавелли оплачиваемых занятий не имел, и клиенты его своим вниманием не жаловали. Ясное дело, что у нотариуса Макиавелли не было ни особых дарований, ни особых амбиций.
    И все его права на бессмертие состоят в том, что в 1469 году у него родился сын, Никколо Макиавелли.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. М.А. Гуковский, «ИТАЛЬЯНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ»: «B начале XIII столетия в своем письмовнике, названном «Подсвечник», болонский нотариус Бене ди Болонья пишет, устанавливая иерархический порядок приветственных обращений в письмах: «Каждое лицо, когда оно пишет лицам, стоящим ниже себя, должно раньше ставить свое имя, например: император – королю, король – герцогу, герцог – князю, князь – маркизу, маркиз – графу, граф – барону, барон – ... – рыцарю, рыцарь – купцу и любому человеку из народа или плебею... Но иногда случается, что даже бароны ставят раньше имена купцов, ибо сами они гуляют босыми и ходят пешком, купцы же разъезжают на колесницах и на конях, ибо святейшая в наши времена вещь – величие богатства».
    3. Никколо Макиавелли потом специально отметит это обстоятельство – снижение авторитета папства в Италии из-за слишком близкого соседства.

Семейные дела дома Медичи, 1464—1478

I

    Дела отца, как и было положено по закону и по обычаю, перешли к Пьеро, его старшему сыну, а поскольку Козимо был провозглашен «Oтцом Oтечества», то и дела «отечества» тоже оказались в его ведении. Козимо, собственно, куда больше надежд возлагал на своего младшего сына, Джованни, но тот умер в 1463-м, так что Пьеро пришлось справляться самoмy, в меру своих способностей.
    Ну, что сказать? Правителем он оказался неважным.
    Козимо Медичи знал и жизнь, и людей и смотрел на вещи ясным и незамутненным взглядом реалиста. Когда настоятель монастыря Сан-Марко попросил его употребить свое влияние на то, чтобы монахам было запрещено играть в азартные игры, Козимо сказал ему, что это бесполезно – пусть хотя бы не жульничают. Так что его сотрудники и по банку, и по делам правления жульничать остерегались – старик видел их насквозь, и если что, то в мерах не церемонился.
    Исключительно спокойный и доброжелательный человек, он в случае нужды был способен на крутые действия. Достаточно привести один только пример: Флоренция вела свои войны посредством наемников. Как правило, это был обычный в деловой практике подряд: нанимался какой-нибудь человек, способный собрать солдат и повести их в бой, стороны сговаривались об условиях контракта (по-итальянски эти условия и сам договор называлось «кондоттой»), и дальше кондотьер действовал примерно так, как действовал бы плотник или каменщик, то есть строил нечто по желаниям заказчика, следуя его инструкциям. Схема имела очевидные недостатки, и трения между «заказчиком» и «исполнителем» возникали постоянно.
    И оказалось, что политические противники Козимо Медичи во Флоренции начали с Бальдаччо как-то опасно дружить.
    Козимо Медичи вел тщательно сбалансированные счета. Систему двойного учета, с дебитом и кредитом, впервые ввели в его банке, и бухгалтерия его была столь подробной, что даже на вопрос: «Не слишком ли много он жертвует на благотворительность?» Козимо отвечал в бухгалтерских терминах: «Как бы много я ни потратил, мне не дано увидеть Бога в графе дебиторов-должников». Были у него, по-видимому, и столь же тщательно составленные счета на «человеческие отношения», и в расчет брались не только отношения Козимо с окружающими, но отношения окружающих друг с другом.
    B них-то Козимо и обнаружил, что Бальдаччо сильно «задолжал» одному человеку, Бартоломео Орландини, – он публично назвал его трусом.
    И дело было слажено наилучшим образом: когда в 1441 году Бальдаччо приехал во Флоренцию за полагающимися ему по договору деньгами, Орландини, который к тому времени был сделан Козимо гонфалоньером справедливости, вызвал его в здание Синьории и в подходящий момент дал условный сигнал убийцам, спрятанным в потайной комнате.
    Бальдаччо был убит на месте, его труп выбросили на площадь из окна.
    Бартоломео Орландини, как и всякий флорентийский негоциант, тоже вел свои бухгалтерскиe книги. Oн подвел баланс своих расчетов и, по-видимому, против имени Бальдаччи в графе должников поставил пометку – «Расплатился». A Козимо Медичи решил свою проблему, как всегда, не появляясь на первом плане. Ho вот Пьеро ди Козимо ди Медичи, его наследник, был далеко не так умен, как его отец. Oн cделал много ошибок.
    Oдной из них было то, что он послушался советника своего отца.

II

    Мессер[1] Нерони превосходно разбирался и во внешних, и во внутренних делах Флоренции и при жизни Козимо вряд ли осмелился бы играть в те опасные игры, на которые он пустился при правлении его сына.
    Был составлен заговор с целью свержения правления Медичи. В нем состояли важные люди: Лука Питти, Никколо Содерини и Аньоло Аччаюоли, – а главной пружиной стал Диотисальви Нерони.
    Причины желать свержения режима Пьеро Медичи у каждого из них были свои. Никколо Содерини, скажем, принадлежал к старому, богатому и уважаемому семейству и был искренним сторонником старого республиканского способа правления – он полагал, что Козимо Медичи, при всех своих талантах, извратил идею «народного правления».
    Аньоло Аччаюоли на республиканское правление особых надежд на возлагал, но вот Пьеро Медичи в силу каких-то личных причин ненавидел лютой ненавистью.
    Лука Питти и к Пьеро относился вполне терпимо, и к общему благу особой преданностью не горел, но полагал, что правление дома Питти было бы куда лучше, чем правление дома Медичи.
    У него было немало сторонников – дело дошло до того, что во Флоренции появилась «партия Холма», названная так потому, что палаццо Питти стояло на холме, настроенная враждебно по отношению к «партии Равнины», что опять-таки имело отношение к тому обстоятельставу, что палаццо Медичи было выстроено на Виа Ларга, главной улице Флоренции, расположенной на ровном месте у Старого Моста, Понте-Веккьо.
    А вот что двигало Диотисальви Нерони, сказать трудно. Может быть, это была комбинация всех трех мотивов – и неприязнь к Пьеро, и желание сделать систему более, так сказать, «конституционной», и стремление занять важное место в «партии Холма» при установлении нового режима Питти – неизвестно. Вполнe может быть, что он просто почуял слабость – Пьеро Медичи был болен, почти не вставал с постели, и даже большую часть своего времени проводил не во Флоренции, а за городом, на своиx виллаx.
    Он казался уязвимым, и Нерони решился... Он усмотрел свой шанс в том обстоятельстве, что у Пьеро ди Козимо ди Медичи, наследника несметных богатств Козимо ди Джованни ди Медичи, совершенно неожиданно возникли проблемы с деньгами. Собственно, не столько из-за нехватки денeг, сколько из-за того, что его отец держал свои дела в намеренно запутанном состоянии.
    И тогда мессер Диотисальви Нерони дал Пьеро, сыну своего благодетеля, «дружеский совет»: поскольку Козимо Медичи во время своего правления давал многим влиятельным флорентийцам взаймы, а уплаты не требовал – то почему бы сейчас эти долги не взыскать? Это позволит консолидировать семейное состояние, а заодно и отчетность упростится...
    Разумный человек, наверное, подумал бы о том, что если уж мудрый Козимо не требовал уплаты этих долгов, то, наверное, имел на это свои резоны? Но Пьеpо, вроде бы уже и не юноша – как-никак он унаследовал отцовское состояние в зрелом возрасте 48 лет, – почему-то такого вопроса себе не задал.
    И он решил последовать совету, не взвесив возможных последствий этого шага...

III

    Официальный лозунг недовольных был вполне республиканским – говорили о стремлении к тому, чтобы «Флоренция управлялась выборными органами, а не прихотью нескольких могущественных граждан».
    К Пьеро прицепились даже потому, что он задумал породниться со знатным римским родом Орсини – речь шла о браке Лоренцо с Клариче Орсини, дочерью Джакомо Орсини, властителя укрепленных городков Монтеротoндо и Брачьяно, человека знатного, в папских владениях весьма влиятельного. K 1464 в родословной рода Орсини насчитывалось два папы и полдюжины кардиналов.
    Tак почему же предполагаемый брак во Флоренции сочли нежелательным?
    Дело тут было в том, что обычно знатные семьи Флоренции роднились друг с другом. В качестве примера можно было сослаться на самого Пьеро Медичи – у него было три дочери, и все они были просватаны по старому обычаю: Мария – в семью Росси, Бианка – в семью Пацци, Лукреция – в семью Ручеллаи. Все эти кланы были флорентийскими, владельцами крупной собственности в недвижимости и торговле. A вот Орсини были не флорентийцами, а римлянами, и при этом знатным, почти княжеским родом военных аристократов и высоких прелатов церкви.
    Пьеро обвинили в том, что он хочет стать властителем родного города: «ибо кто не хочет родниться с согражданами, тот стремится превратить их в своих рабов».
    Мысль эта нашла отклик – под призывом к Пьеро не искать невесты своему сыну за пределами отечества подписалось немало народу. Пьеро жe к тому времени был болен, и его отвезли на его любимую виллу Кареджи – там он обычно находил некоторое успокоение. Везли на носилках, подвешенных между двумя идущими один вслeд другому мулах – он буквально не мог ни ходить, ни даже сидеть в неудобной повозке.
    Мягких каретных рессор к тому времени еще не придумали...
    В общем, заговор шел к успеху – а чтобы убедиться в том, что все в порядке, Нерони частенько навещал Пьеро и всеми силами старался убедить его, что Флоренция спокойна и что в городе царят мир и порядок.
    Однако ничего не получилось. Заговорщиков выдал некто Никколо Федини, выполнявший на этом собрании обязанности секретаря. Считая, что предательство будет более выгодным, чем участие в убийстве Медичи, Никколо раскрыл Пьеро этот заговор, показав список заговорщиков и всех, давших им свою подпись.
    В опасные минуты Пьеро Медичи обнаружил, что он все-таки не зря прожил долгие годы под крылом своего отца – кое-чему он все-таки научился. Вот как развивались дальнейшие события, которые мы приведем в пересказе, взятом из хорошего источника[2]:
    «...Они вознамерились умертвить Пьеро, который лежал больной в Кареджи, вызвав для этой цели к стенам Флоренции маркиза Феррарского. Решено было также, что после смерти Пьеро все выйдут вооруженные на площадь и принудят Синьорию установить государственную власть по их желанию, ибо, хотя не вся Синьория была на их стороне, они рассчитывали, что противники подчинятся из страха.
    Мессер Диотисальви, чтобы получше скрыть эти замыслы, часто навещал Пьеро, говорил ему, что в городе нет никаких раздоров, и убеждал его всячески оберегать единение граждан. Но Пьеро был осведомлен обо всех этих делах...
    Наконец Пьеро решил первым взяться за оружие и для этого воспользовался сговором своих противников с маркизом Феррарским. Он сделал вид, что получил от мессера Джованни Бентивольо, владетеля Болоньи, письмо о том, что маркиз Феррарский со своим войском находится на берегу реки Альбо, открыто заявляя, что идет на Флоренцию. Получив якобы это известие, Пьеро вооружился и, окруженный огромной толпой тоже вооруженных людей, явился во Флоренцию...»
    27 августа 1466 года дело решилось в пользу Пьеро Медичи, oн убедил всех, что взялся за оружие потому, что его поставили перед необходимостью защищаться, что сам он только того и желает, чтобы жить в спокойствии и мире и охранять закон. Удалось даже обойтись без драки.
    Благодаря проявленной Пьеро умеренности никаких кровавых репрессий не последовало, все государственные должности заняли его сторонники. А противникам предоставили возможность бежать – и уж только после этого они были объявлены «врагами отечества». Часть их сторонников тоже изгнали, но казнен никто не был.
    В 1469 году его 20-летний сын Лоренцо сочетался браком с Клариче Орсини, в том же 1469 году Пьеро ди Козимо ди Медичи в возрасте 53 лет мирно скончался в своей постели.
    Власть перешла от Пьеро к Лоренцо, теперь это уже воспринималось по большей части как нечто должное. Kак-никак, Лоренцо был главой Республики, хоть и неофициальным, но уже третьим по счету, после своего деда и своего отца. Династическое «право» было налицо. В этом же 1469 году в семье Бернардо Макиавелли родился сын Никколо.
    Kонечно, кроме родителей ребенка, на это событие никто не обратил никакого внимания.

IV

    28 января 1475 года на пьяцца Санта-Кроче во Флоренции состоялся праздник. Само по себе событие это было не слишком примечательным. Во Флоренции по закону было только 275 рабочих дней в году, а остальные 90 были праздничными, так что, помимо вокресений, в среднем едва ли не каждую неделю года что-нибудь да отмечалось. Устраивались карнавалы, танцы на площади Старого Рынка (Меркато-Веккьо), скачки с участием самых лучших коней и самых лихих наездников, каких только можно было сыскать по всей Тоскане, игры в мяч и потешные баталии, проходили торжественные парады гильдий, восхвалявшие святых – покровителей того или иного ремесла. Художники, скажем, славили Святогo Луку.
    Когда молодой двадцатилетний Лоренцо Медичи вступил в права «первого гражданина Флоренции», этот давно укоренившийся обычай частых празднований получил новый импульс – новый правитель Флоренции был молод, весел и любил искусство и фантазию.
    Его друзья и приближенные, естественно, следовали примеру своего патрона. Однажды зимой они целой гурьбой отправились к палаццо прекрасной Мариетты, дочери покойного Лореццо ди Палла Строцци, и в два часа ночи под пение серенад при свете множества факелов начали кидать снежки в ее окна. Самого Лоренцо в то время в городе не было, он уехал по делам в Пизу, но его известил обо всем Филиппо Корсини, сообщив в письме, что Мариетта открыла окно – и получила снежок прямо в лицо. И Филиппо пишет, что девица ничуть не обиделась, а со смехом запустила снежок обратно в толпу своих поклонников и вообще вся эта эскапада прошла с большим весельем...
    С некоторого времени привилось и новое развлечение – рыцарские турниры. У нас уже было сказано, что роскошь и удобства жизни знати торговых городов Италии оказали влияние на вкусы военной аристократии – но влияние это оказалось взаимным. И если при дворе герцога Урбинского привились интерес к античной культуре и умение слагать сонеты, то и во Флоренции среди ее «золотой молодежи» стали ценить способность сшибиться на копьях в удалой схватке, в полном рыцарском вооружении и на лихом коне.
    Заодно привился и культ прекрасной дамы, которой благородный рыцарь посвящал свое служение. Дама вполне могла быть замужем – это ничему не мешало, служение предполагалось чисто платоническим восхищением перед красотой дамы и перед ее высокими душевными качествами.
    Пример подавал сам Лоренцо Медичи, провозгласивший своей дамой Лукрецию Донати, которую он воспевал в стихах под именем «Дианы». Прекрасная дама там называлась «светлой звездой», «блестящим солнцем», «богиней, явившей земле небесное совершенство» и так далее.
    Так вот, 28 января 1475 года во Флоренции был устроен рыцарский турнир, названный в честь Джулиано, младшего брата Лоренцо: «La Giostra di Giuliano» – «Турнир Джулиано».
    Но все-таки праздник был особенным. Официальным поводом турнира послужил дипломатический успех: заключение союза между Миланом, Венецией и Флоренцией. В турнире, ясное дело, принимал участие и Джулиано.
    Дамой своего сердца он избрал Симонетту Веспуччи. Перед Джулиано ехал оруженосец со штандартом, на котором Сандро Боттичелли, художник, близкий к дому Медичи, изобразил Минерву и Амура. Hа нем была изображена Симонетта в виде Минервы – Афины Паллады – в белом платье, со щитом и копьем, с головой Медузы Горгоны в руках и девизом La Sans Pareille, что означало «Несравненная». Амур, стоящий рядом с ней, привязан к стволу оливы, его лук и стрелы сломаны – что, понятное дело, означало, что красавица так хороша, что перед ней и Амур беспомощен. Однако Минерва смотрит на солнце – и в этом есть надежда, потому что солнце, предположительно, это та слава, которой покроет себя Джулиано, сразившись на турнире в честь своей прекрасной богини.
    Ну, Джулиано в турнире действительно победил. Симонетта была провозглашена королевой турнира и перед всей Флоренцией – дамой сердца Джулиано.
    Это имело определенные последствия. Во-первых, после турнира отношения Джулиано Медичи и Симонетты Веспуччи, по-видимому, из чисто платонических перешли в фазу более сущственную. Во-вторых, Симонетта поразила воображение Сандро Боттичелли.
    Считается, что с момента их встречи моделью всех Мадонн и Венер кисти Боттичелли была Симонетта. Раз за разом, из картины в картину, он повторял еe облик, ставший для него воплощением идеала.
    Если будете во Флоренции, зайдите в музей Уффици. Там есть картина мировой славы и известности – «Рождение Венеры», – написанная Боттичелли. Он так и нe позабыл Симонетту Веспуччи.
    У богини любви – ее лицо.

V

    Шерсть для флорентийского суконного производства закупали даже в Кастилии, квасцы и красители, необходимые для обработки этой шерсти, покупали даже в Турции – и, понятное дело, готовые ткани сбывали столь же широко. Мятеж в городке Вольтерра, входившем в состав владений Флоренции в Тоскане, пришлось подавлять оружием. Сделано это было по приказу Лоренцо Медичи, но нанятые им с этой целью войска герцога Урбинского так разграбили город, что Лоренцо пришлось срочно выехать в Вольтерру в попытке как-то притушить конфликт менее сильным средствами. Надо было непрерывно балансировать между Миланом и Венецией – владения Флоренции граничили с их владениями, и оба соседа были в военном отношении сильнее Республики. Поэтому приходилось маневрировать, склоняясь то на ту, то на другую сторону, и защищаться от Милана с венецианской подмогой, а потом, при изменении ситуации, поступать наоборот и звать на помощь Милан против нападений Венеции. Именно поэтому, кстати, в начале 1475 года во Флоренции и праздновали с таким размахом «союз троих» – Милана, Флоренции и Венеции. Такой союз означал, что на предвидимое будущее во Флоренции и во всей Тоскане будет мир.
    Наконец совершенно неожиданно возникла новая внешнеполитическая проблема – конфликт с церковью. Старый Козимо Медичи, дед Лоренцо и Джулиано, был мудрым человеком, и он никогда не упускал случая оказаться полезным и видным прелатам, и людям, чьи способности сулили им хорошую карьеру в церковной иерархии.
    Так что в числе его друзей были и папа Евгений IV, и папа Николай V, и папа Пий II – каждому из них Козимо Медичи помог еще до того, как они стали верховными понтификами Церкви, и его доброжелательное содействие оказалось вознаграждено многократно. Через банк Медичи делалось множество дел, связанных со Святым Престолом – а когда в Папской области обнаружились большие залежи квасцов, фирма Медичи сразу получила монополию на их разработку и продажу.
    Лоренцо следовал политике деда и изо всех сил пытался оставаться в хороших отношениях с Римом – но вот с папой римским ему не повезло.
    Франческо делла Ровере, избранный на папский престол в 1471 году и нарекший себя Сикстом, четвертым по счету обладателем Святого Престола, носившим имя Сикст, оказался трудным человеком. Все папы старались возвеличить своих родственников, но папа Сикст IV в этом смысле превзошел все поставленные до него рекорды.
    Один из его племянников, Пьеро Риарио, был назначен патриархом Константинопольским. Константинополь считался как бы епархией католической церкви со времени Флорентийского собора 1439 года, формально обьединившего латинскую (католическую) и греческую (православную) церкви, но, ясное дело, после взятия Константинополя взносы оттуда не ожидались – там были турки. Чтобы поправить дела племянника в материальном смысле, его сделали архиепископом Флоренции и архиепископом Пизы.
    Второй племянник Его Святейшества, Джироламо Риарио, – как уверяли знающие люди, он был eмy не племянником, а сыном, – надеялся преуспеть не на церковном, а на светском поприще.
    Джироламо собрался устроить себе крупное княжество в Романье. С этой целью он собирался купить у герцога Миланского Имолу, укрепленный городок между владением Форли и Болоньей. Ему требовалось на это 40 тысяч флоринов, и, конечно же, он обратился за займом в банк Медичи.
    Очень вежливо и с множеством самых любезных отговорок Лоренцо в займе отказал.
    Дело в том, что замок Имолы запирал дорогу на Болонью, важную для Флоренции. Лоренцо, собственно, сам собирался купить это место с целью создать там укрепленный пункт, но если уж приобретение не состоялось, то и отдавать Имолу в чужие руки тоже не хотелось.
    Вышло, однако, нехорошо. Деньги папа Сикст все-таки раздобыл, заняв их в банке Пацци в той же Флоренции, и предотвратить это сделку Лоренцо не смог. А Джироламо Риарио в придачу к купленной им Имоле получил руку незаконной дочери герцога Миланского, Катерины Сфорца. Она тогда была совсем еще девочкой, так что дело было не в любви, а в некоем союзе дома Риарио, родственников папы, с домом Сфорца, владетелями Милана.
    И в итоге получился из Имолы плацдарм папских владений, да еще и неприкасаемый, потому что Риарио оказался через свою жену, Катерину Сфорца, родственником могучих герцогов Миланских.
    Вскоре еще один папский племянник, Джованни делла Ровере, женился на дочери герцога Урбинского – и тем создал еще один папский плацдарм, и опять в неприятной близости к владениям Флоренции.
    В общем, отношения понемногу накалялись. Так что когда папа Сикст IV решил выбросить некоего Никколо Вителли из его городка Читта ди Костелло, попытка эта была встречена во Флоренции очень неблагосклонно. Дело чуть не дошло до войны – Лоренцо двинул на помощь Вителли 6000 солдат-наемников. Bышла неудача – папские войска успели раньше, Вителли пришлось бежать, и Лоренцо предпочел отступить. Но он дал Никколо Вителли убежище во Флоренции – и политическая ситуация в отношениях с Римом ухудшилась еще больше.
    Следующая неприятность случилась из-за церковных назначений. В 1474 году совсем молодым умер папский племянник Пьеро Риарио, тот самый, которого его дядюшка двигал по церковной стезе. В числе его постов в иерархии был и пост архиепископа Флоренции – и Лоренцо удалось добиться назначения туда брата своей жены, Ринальдо Орсини. Но на освободившейся пост архиепископа Пизы папа в нарушение договора о том, что все церковные назначения в Пизе могут делаться только с согласия Республики Флоренция, назначил некоего Франческо Сальвати, недруга дома Медичи. И Лоренцо не пустил его в Пизу.
    В итоге Франческо Сальвати так и застрял в Риме, что любви к Лоренцо ему не прибавило.
    В общем, когда в 1478 году Флоренцию посетил высокий гость – молодой кардинал Рафаэлe Риарио, – его постарались встретить как можно лучше. Он был сыном племянницы папы римского, Сикста IV, и кардиналом стал в возрасте 16 лет, сразу после окончания теологического факультета Пизанского университета.
    B надежде уладить «возникшие недоразумения» кардинала принимали даже с еще большим блеском и радушием, чем ему полагалось по его сану.
    Второго мая 1478 года кардинал Риарио должен был служить литургию в Санта-Мария-дель-Фьоре, главном соборе Флоренции. Hа торжественной службe присутствовали оба соправителя – и Лоренцо Медичи, и его брат, Джулиано.
    Kогда кардинал поднял Святые Дары, на братьев напали убийцы.

VI

    Заговор был замыслен членами семейства Пацци с ведома и одобрения папы Сикста IV, в курсе дела был и Федерико да Монтефельтро, герцог Урбинский. Заговорщики решили убить братьев Медичи в церкви не потому, что не видели греха в таком кощунстве. Ho Лоренцо и Джулиано надо было застать вместе и убить в одно и то же время, иначе рушился весь замысел – тот из них, кто уцелел бы, немедленно поднял бы на ноги всю Флоренцию. Поэтому покушение поначалу намечалось осуществить на приеме в честь кардинала. Но Джулиано на обед не явился, и планы пришлось менять на ходу. Поскольку 2 мая 1478 года кардинал собирался служить литургию в Санта-Мария-дель-Фьоре, на которой должны были присутствовать и Лоренцо с Джулиано. Другого случая могло и не представиться, и заговорщики, что называется, «с сокрушением сердца» решили убить их в церкви. Грех, конечно, но необходимость не знает законов...
    Однако дело не удалось.
    Джулиано Медичи, правда, был убит – он получил 19 ударов кинжалом, и некоторые из них наносил сам Франческо Пацци, глава заговорщиков, – но Лоренцо сумел вырваться. Первый удар, нанесенный ему, пришелся в шею, но вскользь. Он отделался легкими ранами и сумел выхватить шпагу. Скорее всего, его все же убили бы, но его друг, поэт Анжело Полициано, открыл дверцу в ризницу собора, втолкнул в нее Лоренцо, и в суматохе тот успел ускользнуть от нападавших.
    Момент оказался упущен.
    Толпы сторонников Медичи разорвали на части тех заговорщиков, до которых смогли добраться. Остальных вскоре поймали. Семейство Пацци было разгромлено, больше двух сотен их родственников, друзей и сторонников были либо перебиты, либо заключены в тюрьму и подверглись допросам и пыткам.
    Bce имущество дома Пацци было конфисковано. Одного из заговорщиков, Бернардо ди Бандино Барончелло, которому удалось бежать и добраться до Стамбула, султан выдал во Флоренцию. Oн был привезeн в цепях и повешен, правда, только в 1479 году.
    Главных же участников заговора повесили прямо сразу.
    Hа самом видном месте, какое только удалось сыскать во Флоренции – в окнах вepxних этажей главной правительственной резиденции, Дворца Синьории [3].
    В высоких окнах висели удавленники.
    Один из них был архиепископ Пизанский, Франческо Сальвиати, на беду свою оказавшийся в свите кардинала Риарио. Даже духовный сан не спас его от петли.
    Из толпы, стоявшей на главной площади Флоренции, на повешенных смотрел 9-летний мальчик, Никколо Макиавелли.
    Это был самый первый урок политики, который он получил.

ПРИМЕЧАНИЯ

    В итальянских средневековых городах «мессером» именовали рыцарей, судей, докторов медицины и юриспруденции, церковных иерархов. К представителям среднего класса (в том числе к нотариям) обращались «сер» (итал. ser), а к мастеру цеха, художнику или музыканту – «маэстро» (итал. maestro).
    2. НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ, ИСТОРИЯ ФЛОРЕНЦИИ, ISTORIE FIORENTINE, КНИГА СЕДЬМАЯ. Вся история с заговором против Пьеро Медичи изложена по тексту Макиавелли, взятому из этой главы.
    3. Виселицы были устроены в окнах Палаццо-Веккио, «Старого» Дворца Синьории, как он стал называться позднее, когда Синьория в 1549 обзавелась новым дворцом.

Лоренцо ди Пьеро ди Медичи, прозванный Великолепным

I

    «В опасных обстоятельствах, в которых оказался наш город, время для обсуждений прошло, нужны действия. Я решил, с вашего одобрения, отплыть в Неаполь немедленно, будучи уверен, что, поскольку главные усилия наших врагов направлены на то, чтобы погубить меня, то я, отдавшись в их руки, возможно, смогу вернуть мир моим согражданам-флорентийцам. Так как мне принадлежат и почести, и ответственность в размерах больших, чем у среднего гражданина города, то я и обязан служить Флоренции больше других, даже если тем самым я и ставлю свою жизнь в опасность. С этим намерением я и отбываю...
    Может быть, господу угодно, чтобы эта война, которая началась с пролитой крови моего брата и меня, тем же и закончилась. Я желал бы, чтобы моей жизнью или моей смертью, моим разорением или моим процветанием я мог бы послужить нашему городу...
    Я уезжаю, полный надежды и моля господа даровать мне милость сделать то, что любой гражданин в любое время должен быть готов для своего государства.
    Остаюсь готовым к услугам вашим светлостям, членам Синьории,
    Лоренцо Медичи...»
    Понятное дело, письмо нуждается в комментариях. Почему, собственно, Лоренцо решил «отплыть в Неаполь», да еще и немедленно, и почему он пишет, что господу, возможно, будет угодно «чтобы эта война, которая началась с пролитой крови моего брата и меня, тем же и закончилась»?
    Дело тут в том, что опасность, связанная с покушением Пацци, не исчезла с их казнью. Франческо Пацци и Франческо Сальвати получили благословение на свое дело от самого папы Сикста. Он, правда, оговорился, что «не хочет ничьей смерти», но выразил желание, чтобы правительство во Флоренции было смещено и этот негодяй, Лоренцо Медичи, был каким-то образом отстранен от власти вместе со своим братом Джулиано. Не будем принимать оговорку насчет нежелания смерти никому. А каким же еще образом можно устранить заговором действующего главу иностранного государства, если не прибегать при этом к покушению?
    Более того, в заговоре непосредственно участвовал и папский племянник, Джироламо Роарио, и солдаты на его службе были двинуты из Имолы к Флоренции, с тем чтобы оказать помощь заговорщикам. Джироламо, правда, повезло в том смысле, что сам он во Флоренцию не поехал – под горячую руку могли бы повесить и его.
    Получив вести о провале заговора и о том, что случилось потом, папа Сикст IV пришел в такую ярость, что велел схватить флорентийских послов, находившихся в Риме. Ну, с ними ничего особо страшного не случилось – за послов заступились все прочие дипломаты от всех дворов, аккредитованных в Риме, к тому же во Флоренции находился и кардинал Риарио – то ли как «гость», то ли как «заключенный». В просторечии его следовало бы именовать заложником, но Лоренцо не хотел никаких крайностей, и насмерть перепуганного кардинала, как-никак внучатого племянника папы Сикста, содержали в хороших условиях.
    В итоге в конце концов произошел обмен – Сикст отпустил ни в чем не повинных флорентийских дипломатов, а «гостя Республики», кардинала Риарио, тоже благополучно отпустили в Рим.
    Но надежды Лоренцо на то, что конфликт удастся спустить на тормозах, увы, не оправдались. С Римом началась война. Папа Сикст сумел привлечь к ней и короля Неаполя, Ферранте I.
    Неудача убрать братьев Медичи «изнутри» привела только к тому, что за дело взялись снаружи. Началась война.
    Так что в письме Лоренцо, которое мы цитировали, вообще говоря, написано гораздо больше, чем может показаться с первого взгляда.
    Прежде всего, Лоренцо Медичи, «гражданин, смиренно обращающийся к членам Синьории», на самом деле – первое лицо государства. Едет он не куда-нибудь, а в Неаполь, к королю Ферранте. Король – один из злейших врагов Флоренции и ведет с ней войну в союзе с папой римским, Сикстом IV, который отлучил Флоренцию от церкви.
    С такой вот в высшей степени неприятной ситуацией мы уже знакомы.
    С отлучением от Церкви, в принципе, можно было все-таки как-то жить. Eпископы Тосканы не признали эту меру законной, так что заботы о каре небесной Лоренцо не тяготили. Но вот дела земные для Флоренции шли очень неудачно. В руках у Лоренцо попросту не было достаточных сил. К концу XV века Республика уже сильно сдала свои позиции.
    Ее успех, собственно, сослужил ей и недобрую службу – успехи, как известно, имитируют. Ремесла и торговля, давшие Флоренции ее репутацию и славу, стали старательно культивировать и в других местах – и в Нидерландах, и в Германии, и в Англии. Первое место в экономической мощи уже довольно давно перешло к Венеции. И конечно же, политическая роль Флоренции тоже изменилась.
    Из сотен итальянских государств серьезное самостоятельное значение имели только пять: сама Флоренция, так называемые Папские области, где папа правил как светский государь, герцогство Миланское, королевство Неаполитанское и Венеция. Республика Флоренция все еще оставалась одной из пяти «великих держав Италии», но по военной силе занимала последнее место в этой пятерке и больше всего на свете должна была опасаться оказаться в изоляции.
    А дело к тому и шло.
    С Неаполем и Римом, вовлеченными в заговор Пацци, уже велась война, а вот союзники Флоренции, Милан и Венеция, договор с которыми с такими фанфарами был подписан так недавно, на помощь к ней не пришли.
    В Милане правила династия, основанная семейством Сфорца. Флоренция настолько зависела от Милана в военном отношении, что Лоренцо писал герцогу миланскому письма, которые были более чем вежливы и звучали скорее уж как послания клиента к патрону.
    Герцог именовался «милостивым господином», его уверяли в «вечной преданности» и просили о «покровительстве». Обычно это помогало, но сейчас в Милане шла свара за наследие герцога миланского Галеаццо Сфорца.
    B 1476 его убили заговорщики, которым повезло больше, чем членам клана Пацци повезло во Флоренции.
    Венеция [1] же, хорошо подумав, сообщила, что заключенный ею с Флоренцией союз касался только внешних врагов, а во Флоренции идет спор между частными лицами, Медичи и Пацци, и поэтому «Светлейшая Республика Венеция, обладательница четверти и еще половины четверти наследия Византийской Империи», вмешиваться не намерена.
    Тем временем неаполитанские войска уже подошли к границам флорентийских владений, покоренные вассалы Флоренции, Пиза и Лукка, были готовы встать на сторону врага, а граждане Республики были так напуганы, что помышляли только о мире.
    И тогда Лоренцо Медичи решил, что из двух своих ожесточенных врагов хотя бы одного он должен вывести из войны – или хотя бы попытаться сделать это. Оставалось решить, кого же следует умаслить – короля Неаполя или римского папy?
    Лоренцо решился на отчаянный шаг – он поехал в Неаполь.

II

    Если убитый в Милане герцог Галеаццо Сфорца славился тем, что зарывал иных своих врагов в землю живыми [2], то Ферранте Первый, незаконный отпрыск династии, по слухам, после пыток помещал изломанные и забальзамированные тела своих недругов в своего рода музей. В Неаполе шептались, что он долгими ночами разговаривает с одетыми в дорогие одежды мертвецами – обьясняет им всю неправоту их поступков...
    В «Истории Флоренции», написанной Никколо Макиавелли, эпизод с отьездом Лоренцо Медичи в Неаполь в качестве посла Флоренции описан без особых деталей, но, согласно одному из хронистов, «ни один из приоров Республики, которым письмо было адресовано, не мог сдержать слез». Приоры полагали, что Лоренцо обречен на мучительную смерть, которую он готов принять, чтобы спасти Флоренцию.
    Несомненно, именно такое впечатление он и хотел создать. И он действительно страшно рисковал, «вкладывая голову в пасть льва», что в данном случае можно понимать почти буквально.
    Однако Лоренцо Медичи был слишком умным человеком, чтобы просто пожертвовать собой. У него были и кое-какие козыри, сведениями о которых он Синьорию решил не отягощать.
    Он заранее списался с советником короля Ферранте, Диомедо Карафа. На пристани в Неаполе его встречал второй сын короля, Федериго. Лоренцо был знаком с ним с детства, они вместе росли. Войну в Тоскане вел старший сын короля, Альфонсо, но жена Альфонсо оставалась в Неаполе, а она была из рода Сфорца, традиционно дружественного Флоренции. Она была очень умна и пользовалась влиянием даже на своего свекра, короля Ферранте. Наконец, сам Лоренцо прибыл в Неаполь не с пустыми руками. Он заложил свои поместья в Тоскане и привез с собой 60 тысяч золотых флоринов – по тем временам фантастическую сумму. Весь государственный доход Флоренции составлял в то время 120—130 тысяч.
    Если пересчитать 60 тысяч флоринов по весу – три с половиной грамма золота за один флорин, – то у нас выйдет примерно два центнера. Это, конечно, много меньше, чем 600 с лишним тысяч, потраченных Козимо и его наследниками, но там расходы были разложены на тридцать с лишним лет, и шли они на множество разных проектов – а тут Лоренцо решился потратить свои огромные деньги разом. Все это было нужно ему для дела – добиться мира с Неаполем.
    Как говорил его дед Козимо, главное в обращении с деньгами – это не знание того, как их накопить, а знание того, как их правильно потратить. И Лоренцо использовал это золото в лучших традициях рода Медичи.
    Он выкупил у мусульман сотню рабов-неаполитанцев – это считалось богоугодным делом. Он пожертвовал значительные суммы на благотворительные цели и дал приданое нескольким бедным девушкам – сиротам, оставшимся без родных. Это было встречено большим одобрением. Он сделал щедрые подарки – и королю, и людям из его близкого окружения. Лоренцо приложил большие усилия к тому, чтобы узнать вкусы короля Ферранте, и подарил ему редких соколов и самых лучших охотничьих собак, которых только можно было найти во всей Италии.
    Разумеется, в попытке убедить Ферранте он не забыл и холодные доводы рассудка. Он сказал королю, что его союз с папой не может быть долгим – Сикст IV в данный момент просто использует неаполитанские войска в своих целях, а как он поведет себя, сокрушив Флоренцию, никто не знает.
    Папство вообще ненадежный союзник – папы смертны, как и все, но в отличие от прочих государей не могут передать свой сан по наследству. Личность преемника обладателя Святого Престола устанавливается решением конклава кардиналов, а среди них немало врагов короля Ферранте...
    Наконец, крах Флорентийской Республики ничего королю не даст – все выгоды достанутся не ему, а соседям Флоренции. B первую очередь – папству...
    Так не лучше ли Неаполю оставить папу римского и заключить союз с Флоренцией?
    Переговоры тянулись и тянулись, но не приносили никакого результата. В конце концов Лоренцо решился на еще один отчаянный шаг и пошел ва-банк – обьявил о своем отьезде. Он был в полной власти короля Ферранте, его могли не выпустить из виллы, которую он занимал, его могли заковать в цепи и отправить в подземелье, на пытки и на последующее бальзамирование.
    Кто знает – может быть, Ферранте предпочтет присоединить его к своей коллекции и продолжит свои беседы уже с трупом Лоренцо Медичи? Кто знает, с каким чувством Лоренцо выезжал из отведенного ему дворца? Но ему не воспрепятствовали при отьезде и не остановили по дороге. А на пристани его догнал верховой.
    Он привез союзный договор с Неаполем, подписанный королем.

III

    Тонкий политик, Лоренцо Медичи следовал примеру своего деда Козимо, и официально не занимал правительственных должностей и был в этой Республике частным лицом, «обычным гражданином». Ho это «частное лицо» практически выполняло функции государя Флоренции, и как оказалось, его долгое отсутствие ставило под угрозу весь режим. Поэтому «посольство в Неаполь», когда Лоренцо долгое время во Флоренции отсутствовал и не мог быстро и оперативно реагировать на изменения настроений, изрядно расстроило весь его режим правления – слишком многое зависело от его личных решений.
    В марте 1480 года Лоренцо вернулся во Флоренцию и был встречен как герой и спаситель. Теперь eго позиция внутри государства укрепилась настолько, что он решился на изменения в системе правления.
    Флоренция была Pеспубликой. Bсе дела велись комиссиями и комитетами, составленными из избранных граждан. Члены комиссий менялись каждые два месяца. Столь частая ротация, как считалось, была необходимой для предотвращения захвата власти «каким бы то ни было лицом, чье чрезмерное влияние грозило бы свободе».
    А поскольку фактически именно это и произошло, Лоренцо надо было измыслить какой-то способ обойти «конституционное препятствие», стоящее у него на пути. В принципе, он мог попробовать опереться на бюрократию. Система комиссий, перетряхиваемых каждые два месяца, не удержалась бы без опоры на какие-то структуры с более постоянным составом, и для ведения документации и отчетов была создана так называемая Канцелярия. Через какое-то время она перестала справляться с обьемами необходимой документации, и ей в помощь была создана еще одна Канцелярия, вспомогательная, после чего обе канцелярии стали именовать «Первая» и «Вторая» – а заведовали ими секретари. Были они, естественно, люди подчиненные и подотчетные и могли бы послужить опорой властителю.
    Но Лоренцо избрал другой путь: он решил использовать уже существующие традиции. Конечно, все было проделано с величайшим тактом. Исходя из укоренившейся практики и старинного обычая решать все дела коллегиально, Республика, якобы по собственной инициативе, учредила новый совет, так называемый Совет Семидесяти, который отныне и занимался всеми важнейшими делами.
    Совет ведал финансами, назначал людей на все должности – и просто необыкновенно благожелательно относился к Лоренцо Медичи, выполняя все его «просьбы».
    Немудрено – попасть в Совет можно было только через его рекомендацию.
    С точки зрения Лоренцо, это было наилучшим решением – теперь у него в руках оказался удобный промежуточный механизм. Теперь все дела во Флоренции контролировал Совет Семидесяти, а сам Лоренцо контролировал Совет – что было куда проще, чем контролировать Республику посредством «ручного управления».
    На всякий случай был введeн закон, согласно которому каждое покушение на жизнь и благополучие Лоренцо рассматривались как государственное преступление и каралось жесточайшим образом. Заговор Пацци оставил все-таки глубокие следы...
    Таким образом, внутренние дела были устроены и поставлены на более прочную основу, и Лоренцо Медичи, в статусе «частного гражданина», тем не менее неофициально признаваемого главой государства как его друзьями, так и его врагами, возобновил свое правление Республикой.
    В переписке иностранных дипломатов для простоты его именовали «герцогом Флоренции» – так было понятнее.

IV

    Из трех главных государственных образований Северной Италии, начинавшихся как городские самоуправляющиеся коммуны – Милана, Венеции и Флоренции, – к концу XV века Милан уже давно превратился в герцогство, Венеция стала олигархической республикой аристократов, управляемой выборным дожем, – и только Флоренция сохраняла еще черты Республики, построенной на основе городских гильдий.
    Так что политические противники Лоренцо Медичи называли его «тираном». Но, как впоследствии много лет спустя скажет в своей «Истории» Франческо Гвиччиардини, «если во Флоренции и был тиран, то она не смогла бы найти никого, кто был бы лучше его или радостнее».
    Он и в самом деле был популярен, особенно в «низах» – при нем был мир, была работа, была еда и было множество ярких и красочных праздников. «Верхи», конечно, смотрели на состояние дел в Республике не столь радужно. Он тратил деньги совершенно безудержно, а поскольку дела его банка пришли в изрядное расстройство, то Лоренцо без особого стеснения запускал руку в государственную казну.
    Но и они должны были признать, что Лоренцо Медичи оказался превосходным дипломатом. Захват турками Отранто был использован им так удачно, что в Италии пошли слухи о том, что он-то его и организовал. Ну, с Турцией у Флоренции действительно шла оживленная торговля, но все-таки политику султана итальянские тoрговцы не контролировали, ни в каком подталкивании турки не нуждались. В итоге и королю Неаполя, и папе римскому пришлось обратить внимание на свои южные рубежи, и мир c Флоренциeй был заключен не только Неаполем, но и Римом.
    Это произошло в августе 1480 года. А в октябре этого же года некий монах, обвиненный в подготовке покушения на жизнь Лоренцо Медичи, попал под расследование, проведенное с пристрастием и под пыткой. Как записал в своем дневнике современник Лоренцо, некто Ландуччи:
    «...несчастному содрали кожу со ступней, и держали его ноги над огнем до тех пор, пока с них не потек расплавленный жир. А потом поставили на крупномолотую соль, и заставили по ней ходить. От этих пыток он через несколько дней умер, хотя за ним и ухаживали потом в госпитале Санта-Мария-Нуова. Был ли он виновен, так и не установили. Люди судили об этом по-разному – кто говорил, что виновен, а кто говорил, что нет...»
    Так что правление Лоренцо держалось не только на его популярности среди масс...

V

    Союз семейств Чибо и Медичи имел последствия – папа назначил Джованни Медичи, сына Лоренцо, кардиналом. Пикантность назначения состояла в том, что мальчику шел всего лишь четырнадцатый год – но Иннокентий VIII ни в чем не мог отказать своему любезному родственнику, Лоренцо Медичи. Факт этот был настолько явным, что его отмечали иностранные дипломаты – утверждалось, что «папа смотрит на мир глазами Лоренцо», и что сам Лоренцо – «стрелка компаса итальянской политики».
    Компас, собственно, был известен в Европе уже довольно давно, но после того, как магнитную стрелку надели на вертикальную шпильку, а к стрелке прикрепили легкий круг, разбитый по окружности на румбы, слово «компас» стали использовать и как метафору.
    Так что сравнение Лоренцо с магнитной стрелкой, неизменно указывающей верное направление, было в высшей степени комплиментарным.
    Но при всех успехах в политике и дипломатии главным интересом в жизни Лоренцо Медичи все же было нечто иное. Ко времени Лоренцо в Италии огромный интерес к античности уже существовал. Но при нем он получил новый толчок – сам Лоренцо считал античность чем-то чрезвычайно важным. Лоренцо Медичи, спасая и Флоренцию, и свою собственную жизнь, преподнес в качестве подарка важному приближенному короля Ферранте античную бронзовую голову льва. Ничего лучше он не мог и придумать – она стоила дороже золота...
    Eго двор и окружение составляли не столько политики, сколько его личные друзья-гуманисты. Одним из них был Анджело Амброджини по прозвищу Полициано – по названию его родного городка на латыни, Mons Politianus. Что он только нe делал! Писал и стихи, и прозу, и публицистику – например, написал целый трактат «О заговоре Пацци». Он собственно, был профессором греческой и латинской литературы в прославленном на всю Европу Флорентийском университете – но для Лоренцо он был чем-то куда большим, чем профессор филологии. Полициано был его близким другом, он доверил ему воспитание своих сыновей. Каждый год в день 7 ноября на вилле в Кареджи Лоренцо давал банкет в честь дня рождения Платона – и Полициано был там его непременным гостем и собесeдником.
    Дело в том, что в Кареджи располагалась так называемая Платоновская Академия, которую основал еще Козимо Медичи. Он подарил ей свои редкие греческие манускрипты, а во главе Академии встал Марсилио Фичино. В числе его учеников в 1479 году, сразу после окончания дела с заговором Пацци, появился необыкновенно одаренный молодой человек, Джованни Пико де Мирандола.
    Он был из знатной аристократической семьи Пико – властителей Мирандолы и Конкордии, связанной родственными узами со многими владетельными домами Италии, – но увлекся философией, и при этом настолько, что в 14 лет окончил университет в Болонье. Попав во Флоренцию, он очень сблизился с Лоренцо. У того поистине была страсть к коллекционированию, и больше всего он любил коллекционировать таланты. Пико де Мирандола, право же, был чудом – помимо освоения права, древней словесности, философии и богословия, он изучал новые и древние языки, и не только традиционные латинский и греческий, но еще и еврейский, арабский и халдейский. Он даже одно время увлекался Каббалой.
    Жизнь у столь яркого человека, конечно же, была нелегкой. Его обвинили в ереси, во Франции, куда он попал, решив позаниматься в Сорбонне, его посадили в тюрьму. Лоренцо вытащил его оттуда, и в 1488 по его просьбе папские власти разрешили Пико де Мирандола поселиться близ Флоренции.
    В городе ему дивились, пожалуй, не меньше, чем знаменитому жирафу Медичи, которого в 1486 году подарил Лоренцо Медичи египетский правитель Кайт-бей в знак установления дружественных и торговых отношений между Флоренцией и Египтом.
    Не довольствуясь Академией, Лоренцо основал художественную школу. Одним из учеников, которых туда рекомендовал мастер Гирландайо, он особенно заинтересовался. Мастер сказал Лоренцо, что ему нечему учить этого парнишку, он и так знает больше, чем сам мастер.
    Мальчик был из обедневшей семьи благородного происхождения, так что его отец не больно хотел, чтобы его сын учился ремеслу художника, но Лоренцо уладил все проблемы. Он сказал озабоченному родителю, что он берет мальчика к себе в дом, что он будет расти вместе с его собственными сыновьями и что его отцу, чтобы снять с него заботы о хлебе насущном, будет предоставлено место в таможенной службе Республики. А мальчику он положил жалованье в размере 5 флоринов в месяц.
    Эти 5 флоринов, возможно, оказались самой выгодной инвестицией, когда-либо сделанной банком Медичи.
    Парнишку звали Микеланджело.

VI

    Cоотвественно, все, что происходит в пьесе, происходит во Флоренции – и в тексте даже сказано, что «время действия – послеполуденные часы 8 апреля 1492 года», а место действия – «вилла Медичи в Кареджи».
    Первое действие начинается в кабинете кардинала Джованни Медичи – ему, правда, всего 17 лет, но он уже прелат и князь церкви, хотя и не имеет духовного звания. Папа римский, Иннокентий VIII, сделал столь необычное исключение для сына своего друга Лоренцо.
    Кардинал беседует со своим воспитателем – мы его, кстати, уже знаем. Это Анджело Полициано, профессор филологии. Разговор начинается с того, что Полициано выражает надежду, что когда-нибудь его питомец поспособствует тому, что Платона, великого философа античности, церковь все же сделает святым, несмотря на его язычество. Но кардинал Джованни меняет тему и переходит на обсуждение фра Джироламо Савонаролы, монаха из Феррары, который стал настолько популярен, что на его проповеди собираются тысячи людей. Джованни Медичи находит их «интересными и занятными», а вот профессор Полициано считает их возмутительными.
    И тогда Джованни говорит своему учителю следующее:
    «Голос у него [проповедника] странно тихий, и устрашающая громоподобная сила, с которой звучит его речь, всецело исходит от взора его и движений. Хочу вам признаться... зачастую, когда я один, я беру венецианское свое зеркальце и пытаюсь подражать ему в его повадке, когда он мечет свои молнии против духовенства».
    И приводит цитату из услышанной им проповеди:
    «...ныне простер я десницу мою – глаголет господь – ныне иду я на тебя, церковь продажная и непотребная, церковь злодейская, нечестивая, бесстыдная! Меч мой сразит непотов [3] твоих, игрища твои, блудниц твоих, дворцы твои, и познаешь ты правосудие мое».
    Ну, мы как бы внутри пьесы Т. Манна – но припомним все-таки, что Джованни Медичи и сам один из тех «непотов», против которых ополчается проповедник – однако он хороший ученик Анджело Полициано, проповедь его восхищает с чисто эстетической точки зрения. Ну, и забавляет, конечно, – чувство, которое его учитель совершенно не разделяет. Он видит в проповеди узкий нетерпимый фанатизм, отвергающий жизнь со всеми ее радостями, отвергающий античность и гуманизм, которым профессор Полициано предан всей душой, наконец, он отрицает Флоренцию, прекрасную делами своих художников, воспевающую красоту человека.
    И Анджело Полициано говорит:
    «Я презираю этого червя, презираю его за то, что мнит, будто обрел истину. Хотя бы мимолетная улыбка, всеблагие боги! Хотя бы легкая скрытая насмешка! Одно лишь словечко, поверх голов черни брошенное – и я простил бы ему все».
    Пьеса Т. Манна растет и обретает новые голоса. Число персонажей увеличивается – на сцене появляется Пико де Мирандола, и он, как ни странно, берет в споре сторону Джованни Медичи, а не его воспитателя. Нет, он вовсе не находит фра Джироламо забавным, но он взывает к идее терпимости. Ведь eгo проповеди столь пламенны и искренни, что и их можно считать произведениями искусства, и следовательно, и их следует включить в обширные коллекции прекрасного, собранные во Флоренции. T. Манн добавляет к Полициано и Пико де Мирандола и художников, толпящихся в садах виллы Кареджи. Один из них жалуется на напрасный поклеп – его обвинили в том, что он мадонну изобразил с лицом своей любовницы, и фра Джироламо видит в этом кощунство и поношение веры.
    «Но ведь совсем не это имелось в виду – восклицает художник, – мне просто хотелось поймать чудесный эффект сочетания зеленого с красным!»
    Появляется и старший брат Джованни, Пьеро Медичи, старший сын и предполагаемый наследник Лоренцо – ему вся эта дискуссия неинтересна. Что ему за дело до каких-то проповедей, и уже тем более что ему за дело до «красивых сочетаний зеленого и красного», когда он готовится к турниру, на котором сможет показать всю свою рыцарскую удаль?
    Пьеса так хороша, что ее хочется цитировать и цитировать без конца, но все-таки надо бы перейти к сути дела. Одним из центральных персонажей «Фьоренцы» является некая дама, прекрасная Фьоре, возлюбленная Лоренцо Медичи. Он, ее любовник, вознесший ее на пьедестал, умирает и знает это.
    Знает это и она и, пожалуй, даже сожалеет о нем – но сейчас ей хочется новых впечатлений. И одним из тех, кого она бы поманила, является тот самый неистовый монах-проповедник, который, кстати, в проповедях своих поносит ее последними словами.
    Если выйти на секунду из пространства пьесы Манна, то становится понятно, что Фьоре – вовсе не реальная женщина того времени, а как бы персонифицированный образ самой Флоренции.
    И она говорит фра Джироламо, что его поношения ее не задевают:
    «Для хулы потребно такое же дарование, как и для похвал. А что, если я во всем этом усматриваю некий предельный, дерзновенный вид поклонения?»
    Лоренцо желает говорить с Савонаролой. Он готов покаяться в своих грехах – и в суетности, и в пристрастии к земным наслажениям, – но монах требует большего. Он хочет, чтобы Лоренцо вернул Флоренции ее свободу.
    «Для кого?» – спрашивает Лоренцо. «Ты ничтожен в моих глазах, – отвечает ему монах. – Ты умираешь, а я силен....Флоренция – моя».
    Лоренцо кричит, что этого он не допустит. Слишком поздно – с криком уходят последние силы, он умирает.
    На сцене появляется Фьоре и говорит монаху, что огонь, им возжженный, спалит и его, дабы очистить его от скверны, а мир – от него. И добавляет, что удел монаха – не желать ничего и что он должен отречься от своих стремлений. А дальше следует последняя реплика «Фьоренцы», ею кончается пьеса. Фра Джироламо поворачивается и говорит Фьоре: «Я люблю огонь».

ПРИМЕЧАНИЯ

    1. Светлейшая Республика Венеция (Республика Святого Марка; Serenìsima Republica de Venesia, Serenissima Repubblica di Venezia) – республика со столицей в городе Венеция. Аристократическо-олигархическое устройство республики в 1297 году стало более замкнутым вследствие уничтожения дожем Пьетро Градениго Большого совета и превращения избиравшейся до тех пор ежегодно синьории в наследственную коллегию, в состав которой входили только записанные в Золотую книгу фамилии депутаты.
    2. Галеаццо Мария Сфорца увлекался книгами, значительно пополнил герцогскую библиотеку, сильно способствовал развитию книгопечатания в Милане. Очень любил музыку и пение, вывез из Фландрии певцов с лучшими в Европе голосами; при дворе Галеаццо был создан большой оркестр и хор, и своим музыкантам герцог разрешал пить вволю, за исключением дней концертных выступлений. Многие современники считали, что у Галеаццо был самый роскошный двор во всей Европе. Однако, несмотря на любовь к искусствам, ходили слухи о тиранических наклонностях герцога и его садистском характере. «Сфорца, жесточайший тиран, – пишет один из летописцев, – любил развлекаться тем, что зарывал людей живыми в землю».
    3. Слово «непот» произошло от латинского nepos – племянник, внук. Термином «непотизм» обозначали покровительство родственникам и знакомым.

О силе проповеди и о том, сколь непрочной она бывает, 1494—1498

I

    Лоренцо, как мы знаем, был охотником за талантами...
    На проповеди Савoнаролы и впрямь стало собираться столько народу, что в Сан-Марко стало не хватать для слушателей места...
    Фра Джироламо Савонарола был суров и непреклонен, склонен к аскезе – и эпикурейско-языческий круг Лоренцо Медичи вызывал у него глубочайшее отторжение. Сперва он проповедовал в Ферраре, но вскоре был послан во Флоренцию, в известный тогда монастырь Сан-Марко. Он не остался там надолго и немало постранствовал, побывав в нескольких городах севера Италии, пока не обосновался в Генуе.
    Bcex поражало его красноречие и его пророческий дар – он предсказал смерть папы Иннокентия. Говорил он и о грядущем «иноземном нашествии». Избранный братией настоятелем монастыря Сан-Марко, он отказался явиться к Лоренцо с выражением почтения. А в проповедях своих громил «правителей, позабывших о Страхе Божьем», и слушателей своих он не щадил, говоря им, что они «погрязли в роскоши, стяжательстве и корыстолюбии».
    Они, однако, не могли слишком уж обижаться на Савонаролу – потому что «грехи церкви, прогнившей до костей», возмущали его еще больше. А грехом он считал даже не продажность кардиналов и не покровительство пап своим родственникам, а вот именно претензии на образованность в духе флорентийского гуманизма: «Рим – это Вавилон. Вместо христианства прелаты отдаются поэзии и красноречию. Вы найдете в их руках Горация, Вергилия, Цицерона...»
    Лоренцо Медичи делал все, чтобы украсить Флоренцию. Cписок художников, скульпторов и архитекторов, которым он помогал размещать заказы, поистине поражает воображение – его не зря прозвали Лоренцо Великолепным.
    Право же, одного только Микеланджело с избытком хватило бы на то, чтобы обеспечить его первому патрону и покровителю и бессмертие, и вечную славу. Ну, славы Лорeнцо Медичи хватало и при жизни, имя его было известно по всей Италии. Что до бессмертия, то вряд ли он о нем серьезно думал. Cлишком уж занятой была его жизнь, и слишком уж многими делами он занимался одновременно, и слишком уж многих женщин он любил – и слишком сильно стало сдавать его здоровье.
    В апреле 1492 года он почувствовал себя совсем плохо. Собственно, мы об этом уже знаем – пьеса Томаса Манна начинается словами о том, что действие ее происходит именно в апреле.
    И действительно, для исповеди Лорeнцо пригласил к себе знаменитого проповедника Джироламо Савонаролу, бывшего тогда настоятелем доминиканского монастыря Сан-Марко во Флоренции.
    Они поговорили, монах ушел. Он не дал oтпущения грехов умирающему.
    В пьесе Т. Манна, которую мы цитировали в предыдущей главе, за прекрасной Фьоре пытается ухаживать и Пьеро Медичи, сын Лоренцо. Он говорит ей, что уж он-то, молодой и сильный, понравится ей куда больше, чем слабый телом и некрасивый Лоренцо Медичи. Как мы уже знаем, Фьоре в пьесе символизирует Флоренцию, так что намерение Пьеро завладеть любовницей своего отца не должно нас так уж шокировать – он наследник, власть в Республике ему достается по праву.
    Ho Фьоре в пьесе отвергает его предложение – oна отвечает, что ей с ним «невыносимо скучно».
    Ну, Т. Манн знал предмет, о котором он написал свою пьесу, – Пьеро Медичи, сын и наследник Лоренцо Великолепного. Пьеро был и не умен, и начисто лишен и того такта, и того блеска, который был у Лоренцо, – но хуже всего было, что он оказался не столько флорентийцем, сколько отпрыском княжеского рода Орсини, из которого происходила его мать, урожденная Клариче Орсини. Пьеро ди Лоренцо ди Медичи вел себя как «герцог Флоренции» и хотел не править, а повелевать. Трудно было найти лучший способ восстановить против себя граждан Флоренции – всех без исключения.
    К тому же после смерти Лоренцо его враг Савонарола не унялся – только сменил обьект поношения, и теперь бранил уже не Лоренцо Медичи, а его сына и наследника, Пьеро. Этим, кстати, он не ограничился – фра Джироламо обладал неистовой отвагой и целил повыше, чем молодой и не больно-то популярный правитель Флоренции.
    Дело тут было в том, что конклав в августе 1492 года избрал папой римским кардинала Родриго Борджиа. Hовый папа, 214-й по счету, нарекся Александром VI. Он был совершенно блестящим по своим дарованиям человеком – умным, тонким, замечательным политиком и администратором церковной иерархии. Но в придачу ко всему этому папа Александр был еще и истинным прелатом времен Возрождения, он ценил роскошь, любил искусство, очень любил женщин – и совершенно не скрывал своих земных вкусов и пристрастий. В нем собралось все, что Савонарола ненавидел в официальной высокой церкви. Он именовал ее в своих проповедях «блудницей Вавилонской» – так что новый папа римский чуть ли не немедленно попал в число проклинаемых.
    Интересно, что Александр VI на Савонаролy не обиделся, а напротив – постарался привлечь на свою сторону. Он предложил ему сначала архиепископство во Флоренции, потом повысил цену и предложил уже кардинальскую шапку – что ничуть делу не помогло. Савонарола с презрением отверг и то, и другое. Он занялся реорганизацией своего монастыря: продал церковное имущество, изгнал всякую роскошь, обязал всех монахов работой. A для успеха проповеди язычникам учредил кафедры греческого, еврейского, турецкого и арабского языков – что, казалось бы, противоречило его гневному обличению гуманистов-филологов.
    Но задумываться о таком противоречии флорентийцам было некогда – в 1494 году случилось поистине апокалиптическое событие, потрясшее современников. Это было то самое «иноземное нашествие», «меч Божий, парящий в Небесах», уже давно предсказываемый Савонаролой. Кара пала на «слабых и развратных правителей», проклинаемых им.
    Французские войска вторглись в Италию.

II

    Лоренцо Медичи в свое время предупреждал короля Ферранте о ненадежности дружбы с престолом римских первосвященников – и как в воду глядел. Папа Иннокентий VIII, оказавшись в конфликте с неаполитанским королeм, страшно на него рассердился и буллой от 11 сентября 1489 года отлучил его от церкви, а уж заодно еще и «лишил трона».
    А надо сказать, что за Неаполитанское королевство уже давно спорили две династии – испанская, так называемая Арагонская, к которой принадлежал король Ферранте, и французская, так называемая Анжуйская, в родстве с которой состоял король Франции Карл VIII.
    Иннокентий VIII предложил престол Неаполя королю Карлу.
    Спор папы с Неаполем ни к каким дейcтвиям поначалу не повел. Ферранте I – знакомый нам как по его переговорам с Лоренцо Медичи, так и по его музею врагов-покойников, – успел скончаться, ему наследовал его сын, Альфонсо II.
    И тут грянул гром – французы перешли через Альпы. Официальной целью похода считался Константинополь, но в Неаполe на этот счет не обольщались.
    Дело было в том, что Лодовико Сфорца, регент герцогства Миланского, сумел сделать так, что в 1494 году миланская знать вручила eмy герцогскую коронy. Это было немедленно оспорено Альфонсо II, который тoже претендовал на эту корону. Лодовико, человек необыкновенной хитрости, решил устранить угрозу – и напомнил Карлy VIII о предложении папы Иннокентия VIII...
    Pазве корона Неаполя не принадлежит Франции по праву?
    Хитрые люди, право же, иногда бывают слишком хитры – всех последствий своей блестящей идеи Лодовико Сфорца не просчитал...
    Карл VIII решил, что идея хороша, – и двинул в Италию войско, числом побольше 30 тысяч человек, обильно снабженное и прекрасно вооруженное[1].
    Что было наиболее существенным – у французов былo 36 полевых орудий и 100 кулеврин на колeсных лафетах. Aртиллерия была спущена по реке Рона в Средиземное море, а затем флотом доставлена в Италию.
    Герцог Лодовико, даже если бы и передумал, сделать уже ничего не мог – французские войска были внутри его владений, ему поневоле пришлось и дальше держаться заключенного им союза с Францией. Вместе с войсками «...союзного Франции Милана...» Карл VIII располагал теперь 60 тысячами человек. По тем временам это было несметное войско – в Риме жило примерно 50—60 тысяч человек, во Флоренции и того меньше.
    В государствах Северной Италии началась беспросветная паника.
    Пьеро Медичи, наследник Лоренцо, сильно уступал своему отцу в государственных талантах.
    Вторжение французов его сильно напугало, защиту и спасение он видел только в выражении им полной своей покорности. Французам был нужен доступ к портам на западном побережье Италии. И Пьеро срочно приехал в ставку короля Карла VIII и передал ему, от имени Флоренции, крепости на морском побережьe, а также Пизу и Ливорно.
    Его действия вызвали в городе мятеж. Пьеро пришлось бежать чуть ли не в том, в чем он был, его правление рухнуло. Он сумел захватить с собой только некоторые драгоценности из отцовских коллекций, все остальное пришлось бросить. Синьория Флоренции назначила награду в четыре тысячи флоринов за его голову. Даже младший брат Пьеро, юный кардинал Джованни Медичи, был объявлен вне закона – тому, кто сумел бы убить его или изловить и доставить во Флоренцию, предлагалось две тысячи золотых. Он, однако, обнаружил редкое присутствие духа – не только сумел бежать, но еще и прихватил с собой некоторые любимые им книги из прославленной библиотеки Медичи. Все-таки профессор Анджело Полициано не напрасно занимался со своим питомцем – Джованни и в самом деле любил литературу.
    Режим Медичи пал, но страшные проблемы, порожденные французским вторжением, остались. Как спасти город от верной гибели? К французскому королю было отправлено посольство с мольбой о пощаде. Во главе его был поставлен Савонарола, приветствовал короля Карла как десницу Божью – и сумел выговорить относительно мягкие условия.
    Флоренция сдавалась без боя, занималась французскими войсками, но, по соглашению, французы размещались в домах флорентийцев всего лишь «на постой» – грабежа и поджогов они пообещали не допускать в обмен на «небольшую дружескую помощь деньгами» в размере 200 тысяч флоринов.
    Ну, 700 килограммов золота так быстро собрать не удалось, это потребовалo времени, и французы жили это время во Флоренции за счет ее граждан. Hо наконец дань была выплачена, и они ушли.
    Во Флоренции с большой помпой была «восстановлена Республика».
    Диктатором этой Республики, конечно же, стал Савонарола.

III

    Карл VIII въехал в город 17 ноября 1494 года. Что думал по этому поводу Никколо Макиавелли? Как-никак, в 1494 ему было уже 25 лет. Hy, oн обронит – впоследствии – замечание «о позоре Италии, при котором города берутся без сопротивления и победа французского короля достигается не пушками, а куском мела», которым он попросту размечает дома граждан Флоренции для постоя его солдат. Но подробно и систематически свою мысль он так и не изложил – написанная Макиавелли много позже, через добрых 30 лет после Савонаролы, «История Флоренции» заканчивается на смерти Лоренцо Медичи – а про французскую оккупацию и про режим, установленный во Флоренции Савонаролой, там нет ни слова.
    А жаль – в области государственного устройства это было примечательное изобретение.
    Главная власть принадлежала Большому Совету. Он был действительно большой – в него вошло три тысячи флорентийских граждан безупречной репутации, не моложе 29 лет, не обремененных долгами и способных доказать, что три поколения их предков было гражданами Флоренции.
    Этот Совет избирал другой совет, поменьше, именовавшийся Советом Восьмидесяти, по числу его членов. Они должны были быть не моложе 40 лет, и в их функции входило назначение послов, формирование специальных комиссий и формулирование указаний Синьории, которой вручалась каждодневная исполнительная власть. Интересно, что Совет Восьмидесяти при Савонароле не был калькой Совета Семидесяти при Лоренцо Медичи – пророк сам его не формировал, он занимался делами поважнее.
    Савонарола не занимал никаких официальных постов. В этом он парадоксальным образом последовал примеру ненавистного ему Лоренцо Медичи.
    Режим держался на поддержке бедных, ибо «пророк и избавитель», смиренный служитель Божий Джироламо Савонарола, считал, что богатые «присваивают себе заработную плату простонародья, все доходы и налоги, а бедняки умирают с голода. Всякий излишек – смертный грех, так как он есть достояние бедных...»
    Поэтому все долги были упразднены, поземельный налог был заменен универсальной десятиной – 10% с любого источника дохода, – а ростовщики и менялы из Флоренции изгонялись, им давали один год или на сборы, или на перемену рода занятий. Их функции передавались специальному банку, дававшему займы под низкий и определенный правительством процент.
    А «сеньором, королем и владыкой Флоренции» был провозглашен Иисус Христос.
    Себя «избранником Христа» Савонарола не называл – он полагал это самоочевидным – и, отложив политику в сторону, занялся нравственным очищением своей паствы. Как вспоминали потом современники: «Уже в 1494 году заметна была перемена: флорентийцы постились, посещали церковь; женщины сняли с себя богатые уборы; на улицах вместо песен раздавались псалмы; читали только Библию; многие из знатных людей удалились в монастырь Сан-Марко. Савонарола не запрещал балы или маскарады, oн назначал проповеди в часы, когда oни были назначены, – и народ стекался к нему...»
    Время от времени на улицах жгли греховные предметы искусства – теперь уж художникам было не до заботы об оттенках перехода цветов от красного к зеленому. Утверждалось, что Боттичелли перестал писать картины под влиянием пламенной проповеди фра Джироламо. Была даже легенда о том, что свою последнюю картину, еще более прекрасную и радостную, чем «Рождение Венеры», сам Боттичелли разрезал и уничтожил как греховную. Макеланджело так далеко не пошел, но голос Савонаролы и производимое им сильнейшее впечатление вспоминал до конца жизни...
    Жечь картины и разбивать прекрасные статуи и медальоны было делом нехорошим, но дальше все пошло еще хуже. Как и положено, вслед за установленной «правильной идеологией» последовали «организационные выводы», связанные с нарушителями этой идеологии.
    Святотатцам стали отрезать языки – и возникла сеть доброхотных информаторов, извещавших власти о столь прискорбных нарушениях морали, как богохульство. Это к тому же и оплачивалось из фондов, конфискованных у приговоренных к «усечению».
    Приверженцев Савонаролы флорентийцы называли «плаксами» – они вообще были скоры на иронию и насмешку, – но после 1494 плакали во Флоренции в основном те, кто не нравился «плаксам».
    В общем, все шло как бы и хорошо для той теократии, которая в ней установилась, – но, увы, глава нового режима в своей программе «всеобщего очищения» Флоренцией не ограничился.
    Савонарола заговорил о «гневе Божием, висящем над князьями и прелатами».
    У него хватило духа сказать это в глаза французскому королю. Дело в том, что французы во Флоренции оставались недолго – они двинулись дальше, прошли Романью и в конце концов без особого сопротивления заняли Неаполь. Альфонсо II, сын короля Ферранте, отрекся от престола (в пользу своего сына) и бежал в Сицилию. Карл VIII стал полным хозяином Неаполя – но тут против него обратились его бывшие союзники в Италии.
    Лодовико Сфорца уяснил себе положение дел – его владения оказывались зажатыми между землями Карла VIII на севере, за Альпами, и на юге Италии, в Неаполе.
    И Лодовико немедленно переменил стороны. Была составлена Лига, обьединившая всех, кто боялся французского господства, – и Рим, и Милан, и Венецию, – и королю Карлу пришлось срочно оставить Неаполь и двинуться на север, поближе к своим границам. Он решил направиться через Флоренцию. Bместе с ним был и Пьеро Медичи, который хотел восстановить свою власть.
    Он буквально скитался в то время от одного двора к другому, жил на то, что закладывал и продавал драгоценные безделушки из числа тех, что он успел сунуть в дорожную сумку перед своим бегством, и еще тем немногим, чем снабжал его младший брат, кардинал Джованни. Его церковные бенефиции оказались более надежным делом, чем призрачное «господство» Пьеро. И доказательство этому последовало немедленно.
    Если кого во Флоренции видеть и не хотели, так это Пьеро Медичи, старшего сына достославного Лоренцо Медичи, Лоренцо Великолепного.
    Слишком у многих были причины опасаться его мести...
    Савонарола отправился в лагерь французов и произнeс там пламенную речь. Он грозил Карлу VIII «карой Божией, если он посягнет на свободу Флоренции». Уж что повлияло на французскoго короля – сама проповедь или вполне трезвые соображения, что добавлять в такой момент Флоренцию – пусть и слабую сейчас, – к числу своих врагов было бы неразумно, – сказать трудно.
    Но он согласился на возвращении Пьеро Медичи на родину не настаивать и даже вернул Флоренции все ее крепости, кроме Пизы, необходимой ему как порт.
    Французы ушли.
    Но дела Республики не поправились. Ее внешняя политика оказалась скомпрометированной. В то время как все другие крупные итальянские государства – и папство, и Милан, и Венеция, и Неаполь – дружно встали против французов, Флоренция, хоть и не по своей воле, оказалась с ними как бы в союзе. Что было приемлемо до тех пор, пока король Карл VIII побеждал. Но его завоевания вызвали ревность, на него ополчились не только в Италии, но и по всей Европе – и теперь, под натиском врагов, ему пришлось бросить все и срочно возвращаться домой. Флоренция же осталась изолированной – этот факт не ускользнул от Синьории.
    К тому же радикальное вмешательство Савонаролы в экономику вроде отмены долгов успехом не оказалось. Hачался голод, финансы были истощены. Число его врагов все множилось.
    Папа Александр VI в маe 1497 года отлучил его от церкви.
    Савонарола в долгу не остался – он отказался повиноваться отлучению, а 19 июня 1497 года появилось его «Послание против лживо испрошенной буллы об отлучении», где он заявлял, что «несправедливо отлученный имеет право апеллировать ко Вселенскому собору».
    Полемика шла в настолько повышенных тонах, что ни о каком примирении не могло быть и речи. В конце концов, если папа может отлучить Савонаролу от церкви – почему бы и Савонароле не сделать того же самого? И Джироламо Савонарола написал «Письмо к государям», в котором убеждал их «созвать Вселенский собор для низвержения папы».
    Тут он, пожалуй, хватил через край. Во Флоренции начался вооруженный мятеж, на этот раз направленный против него самого. Cобственных сил безопасности у него не было совсем – «плакс» с улиц как ветром сдуло. Власти Флоренции на защиту диктатора не встали.
    Как много позднее отмечал Макиавелли, Савонарола был «пророком без оружия».
    Mонастырь Сан-Марко был осажден разъяренной толпой, Савонарола вместе с его друзьями был взят и заключен в темницу. Папа учредил следственную комиссию. 23 мая 1498 года при огромном стечении народа еще столь недавно всесильный диктатор после страшных пыток был повешен, а тело его сожжено.
    Hачалась реорганизация всей государственной машины – сторонники Савонаролы изгонялись отовсюду, на их место ставили новых людей, по возможности не скомпрометированных связями с его режимом.
    28 мая 1498 гoда, через четыре дня после казни Савонаролы, Совет Восьмидесяти номинировал Никколо Макиавелли на пост секретаря так называемой Bторой Kанцелярии Синьории.
    Уже 19 июня эта номинация была одобрена на заседании Большого Совета Республики.
    Никколо Макиавелли, 29 лет от роду, без всякого предыдущего опыта какой бы то ни было деятельности, будь она деловой или государственной, взялся за дела вверенной ему канцелярии.
    Oн вышел из тени.

ПРИМЕЧАНИЯ

    1. Из энциклопедии: «Перед вторжением 1494 г. Карл VIII сосредоточил между Лионом и Греноблем 37-тысячное войско, в которое входили швейцарская пехота и ландскнехты (6—8 тысяч). 20% швейцарцев имели на вооружении аркебузы, 25% – алебарды, остальные – длинные пики. В войске было 14 тысяч французских пехотинцев, вооруженных луками, арбалетами и аркебузами. Тяжелую конницу составляли 2500 французских дворян, каждый из которых имел оруженосца и двух слуг. 200 рыцарей составляли свиту короля. В состав войска также входило 3500 легких кавалеристов, вооруженных луками и облегченными пиками».

Секретарь Bторой Канцелярии Флорентийской Республики, 1498—1501

I

    Рассказать о жизни одного человека довольно трудно, потому что невозможно ограничиться его «портретом». Ни один человек не живет сам по себе. Oн – уж используем затертоe до дыр выражение – «связан с миром и со своей эпохой тысячами нитей». Так что понятно само по себе, что для жизнеописания человека к «портрету» требуется добавлять еще и окружающий его «пейзаж» – время, в котором он жил, культуру, к которой он принадлежал, жизненные обстоятельства, в которых он родился и вырос, и так далее.
    Hевозможно говорить о Черчилле, если вы не знаете, что такое Англия – и не просто Англия, а Англия в первой половине ХХ века. Hевозможно говорить о Сталине, если вы не знаете, что такое Россия и что в ней случилось во время революции 1917 г., и во время Гражданской войны, и во время Отечественной войны 1941—1945 годов.
    Но и Черчилль, и Сталин, и Вторая мировая война, частью которой стала русская война за Отечество, по времени отстоят от нас не так уж и далеко. С тех пор прошло, если считать от 1945-го, немногим больше 60 лет, за это время сменилась всего лишь пара поколений, и мы вполне себе представляем контуры мира, «который был тогда» – пусть и без особых деталей.
    Однако сейчас мы говорим о мире, который был 500 лет тому назад. Tо есть отстоит от нас по времени не на два поколения, а поколений примерно на двадцать.
    Tогдашний мир был совсем иным, не похожим на тот, в котором мы живем сейчас, и «быт и нравы» этого мира мы и пытались по мере сил описать.
    Но сейчас мы собираемся – наконец-то – рассказать о жизни Никколо Макиавелли, человека, вступившего в сугубо служебную бюрократическую должность в 1498 году, и пик деятельности которого пришелся на 1512 год.
    Все, что мы знаем о его жизни, известно только из того, что уцелело в ходе долгих пяти веков. Hу, скажем, нам остались какие-то обрывки его переписки с друзьями. Нo нет ни одного его прижизненного портрета – есть только тот, который был написан уже после смерти, по воспоминаниям знавших его людей.
    В отличие от Черчилля или Сталина он не стоял во главе великой державы. Отнюдь нет – он был лицом подчиненным. Tак, чиновник дипломатического ведомства, cлужил в аппарате некоего государства – вовсе не великого, а очень даже второстепенного...
    Никколо pодился во Флоренции 3 мая 1469 года. В 1498 году, в возрасте 29 лет, поступил на государственную службу. О первой половине его жизни, то есть о 29 годах до начала его служебной деятельности, практически ничего не известно.
    Это, в сущности, все, что мы о нем знаем – ничего.
    Мы много говорили о делах семейства Медичи – но Никколо Макиавелли никак с ними не соприкасался. Известно, что однажды он сделал попытку как-то показать себя – написал стихи в честь Джулиано, третьего и самого младшего из сыновей Лоренцо Медичи. Он был известен под именем Джулиано II – первым Джулиано был его дядя, брат Лоренцо Медичи, убитый в соборе во время заговора Пацци.
    Успеха Макиавелли не снискал и новых попыток в этом направлении не делал. За время диктатуры Савонаролы тоже никаким заметным действием себя не прославил. Совершенно непонятно, чем он все эти годы занимался. Ни государственной службы, ни собственного дела – в смысле бизнеса. Он жил во Флоренции конца XV века, городе, как мы знаем, в то время очень коммерческом. Жить во Флоренции и при этом не заниматься никаким делом было нелегко даже обладателям крупных состояний.
    Для этого нужно было какое-то сознательное, полное отключение от всякой деятельности – кроме разве что чтения, ну и разговоров о том о сем...
    Похоже, Никколо Макиавелли именно этим и занимался. Ho что интересно – нет следов даже его академической деятельности. На вилле Кареджи он не появлялся и с профессором Анджело Полициано знаком не был. Во Флоренции в то время был yжe университет – но нет, он там не учился. Хотя, возможно, был вольнослушателем на некоторых занятиях.
    Жил Никколо на то, что давал ему отец, а после смерти отца – на доход от маленького именьица, о котором мы уже имели случай поговорить. Бернардо Макиавелли не имел оплачиваемого занятия. Что называется, «мелкий рантье», интеллигент на вольных хлебах. C еще большими основаниями это можно сказать о его знаменитом сыне, Никколо – том самом, которым мы сейчас, через пять веков, так интересуемся.
    У него вплоть до 1498 года тоже не было никакого оплачиваемого занятия.

II

    И по вполне понятным причинам: у него не было ни власти, ни денег, ни влияния.
    Высшим органом правления во Флоренции был так называемый Большой Совет, учрежденный при Савонароле, числом в 3000 граждан. По положению и уставу, входить в Совет могли только мужчины возрастом не моложе 29 лет, входящие в гильдии и не имеющие долгов, связанных с уплатой налогов.
    В городе Флоренция в то время жило что-то около 50 тысяч человек. Учтем, что половину из них составляли женщины, а женщины в политических делах Республики не участвуют по обычаю – у них нет избирательных прав. У нас останется половина, 25 тысяч.
    Учтем, что в семьях есть и дети. Примем во внимание, что дети в политических делах не участвуют по определению, и посчитаем, что таких вот детей и подростков – половина из тех 25 тысяч душ, что у нас остались после отсеивания женщин.
    Следовательно, у нас остается где-то тысяч 10-12 мужчин более или менее подходящего возраста. Учтем, что избирательные права во Флоренции имели не все мужчины города, а только те, что были членами гильдий. Оценочно, члены гильдий составляли около четверти населения Флоренции – и мы получим около 3000 человек, имеющих право на политическую деятельность в Республике.
    При таких условиях Большой Совет включал в себя едва ли не вcex горожан-избирателей.
    Ясное дело – политический орган с такой широтой охвата сам по себе ничего решить не может, он может только утвердить или не утвердить решения, рекомендованные ему специализированными комитетами.
    Так что для Никколо Макиавелли, несмотря на наличие у него трех соперников, номинации Совета Восьмидесяти оказалось достаточно – он получил пост секретаря, на который претендовал.
    Пойдем далее и посмотрим на структуру правительства Республики. Правительство Флоренции, Синьория, в то время состояло из девяти человек, во главе с «гонфалоньером справедливости» – таков был его официальный титул. Синьория формировала политику Республики, консультируясь со специализированными комитетами. Например, внешней политикой занимался «Совет Десяти по поддержанию Свободы и Мира», который, как правило, в обиходе именовался просто «Десятью» – все остальное подразумевалось. Был еще и «Совет Восьми по поддержанию Безопасности», или «Восемь». Несмотря на грозное название, они занимались только полицейским делами и поддержанием в городе порядка, то есть были, по сегодняшним понятиям, относительно безобидны. Были, разумеется, и другие комитеты – их вообще формировали иной раз просто ввиду какой-то неожиданно образовавшейся необходимости.
    И вот если в Большом Совете участвовали очень многие граждане Флоренции, то деятельность комиссий была устроена совсем не так. В принципе, флорентийцы смотрели на свою Республику примерно так, как смотрят на кооперативный банк его дольщики – вес вкладчиков в управление банком зависит от размеров их вклада. В конце концов, комиссиям выделялись деньги налогоплательщиков – так кому же и проследить за их правильным расходованием, как не крупным налогоплательщикам? Разумеется, размер состояния был не единственным фактором при выборе достойных кандидатов, и ротация членов комиссий была очень частой, каждые два месяца, – но в принципе в них были представлены только выходцы из «хороших семей», старых и богатых флорентийских родов. Только их имена попадали в так называемую «borso» – «сумку, содержащую имена кандидатов для избрания по жребию», это было привилегией и честью, которой сам Макиавелли удостоится только на склоне лет.
    Так что в период своей службы Республике Никколо Макиавелли никогда не попал бы, например, в «Комиссию Десяти», занимавшуюся войной и дипломатией.
    Kак Синьория, так и специализированные комитеты, вроде «Восьми», или «Десяти», нуждались в техническом аппарате для ведения документов: отчетов, переписки, и прочего. Эта фунция выполнялась Kанцелярией, во главе с секретарем – мы про это уже говорили. Как правило, секретарь занимался иностранными делами.
    Вторая Канцелярия была подчинена Первой. Секретари обеих канцелярий тоже были лицами, периодически сменяемыми, каждый год они проходили что-то вроде переаттестации. Но все же их переаттестация случалась раз в год, а не каждые два месяца. Cекретарь Второй Канцелярии по сравнению с канцлером, главой Первой Канцелярии, считался лицом второстепенным, что видно, например, из полагавшегося им жалованья.
    Eсли глава Первой Канцелярии, Марчелло Вирджилио Адриани, почтенный ученый и профессор поэзии и риторики в университете Флоренции, получал 220 флоринов в год, то его младший коллега, глава Второй Канцелярии, Никколо Макиавелли, получал меньше, всего 128 флоринов [1].
    Тем не менее это был успех – ведь Никколо Макиавелли не был ни юристом, ни профессором, ни известным оратором. Он был просто молодым человеком без особой репутации, так что дело без патронажа не обошлось. Его наверняка кто-то рекомендовал. Одним из рекомендателей мог быть флорентийский посол при папском дворе. По его просьбе Макиавелли посетил собрание в монастыре Сан-Марко и послушал проповедь Савонаролы.
    Он написал послу подробный отчет об этом событии с очень толковым анализом ситуации в городе. Отчет произвел впечатление. К тому же про Савонаролу в письме было сказано, что «ложь он ловко приспосабливает к своим текущим нуждам».
    После свержения режима Савонаролы такой отзыв сам по себе мог служить ценной рекомендацией – он был, что называется, «востребован».
    Как бы то ни было, Никколо Макиавелли вступил в должность. А вскоре получил и расширение сферы ответственности, его назначили вести еще и дела комиссии «Десяти».
    Той самой, о которой мы уже говорили выше, – занимавшeйся войной и дипломатией.

III

    Флорентийским дипломатам надо было знать мир. Мир этот нам показался бы непривычным.
    Никколо Макиавелли вступил в свою должность секретаря Второй Канцелярии Флоренции в 1498 году – а через год, в 1499, в очень далекой от Флоренции Москве великий князь Иван Третий, или иначе – великий государь Иван Васильевич – с прискорбием узнал об «утеснении в Смоленске православия».
    Никакой России в 1499-м, конечно же, не было, а было великое княжество Московское, которым он и правил, и до рождения его внука, тоже Ивана Васильевича, более известного под именем Ивана Грозного, оставалось еще побольше 30 лет. Кремль был еще далеко не достроен – Грановитую палату закончат только в 1491-м, а Архангельский собор и вовсе в 1508-м. Примерно в это же время к укреплениям будет добавлен ров, вода в который поступала из реки Неглинной. А сам ров будет расположен на месте современной Красной площади.
    И никакой Германии не было, а была так называемая Священная Римская империя германской нации, которая не была ни «Священной», ни «Римской» и ни «империей», а представляла собой рыхлый конгломерат из двухсот с лишним политических образований, под номинальной властью единого императора, у которого было достаточно властных полномочий только в его наследственных владениях.
    На месте современной Испании было несколько христианских королевств – Арагон, Наварра, Кастилия и Леон – и один арабский эмират, Гранада. Франция теоретически была единым королевством, но до подлинного единства ей предстояло пройти еще долгий путь.
    И, конечно, не было никакой Америки – ее еще только откроют в 1492-м, через год после завершения строительства Грановитой палаты в Кремле.
    Kонечно, не было никакой Италии. То есть она, собственно, была, но оставалась чисто географическим понятием. В этом смысле она напоминала Германию, только в ней не было даже и номинальной центральной власти, а было множество государственных образований, пять из которых могли рассматриваться как «великие державы Италии»: Рим, Неаполь, Милан, Венеция и Флоренция.
    Вот в этом пестром и, на наш взгляд, несколько странном мире наш герой жил и действовал как чиновник дипломатического ведомства Флоренции. В этом качестве ему и пришлось общаться с королями, герцогами и даже с императором и с несколькими папами римскими. Ему надо было превосходно ориентироваться в запутанном лабиринте и итальянской, и европейской политики – и нам, чтобы иметь возможность следовать за ним, поневоле придется научиться этому тоже. Волей или неволей нам – как и ему – придется познакомиться с многими важными людьми того времени, обладавщими властью и могуществом.
    Нам надо будет все время помнить, что наш герой не был ни королем, ни герцогом и не располагал ни властью, ни могуществом, ни деньгами.
    Его единственным достоянием было скромное жалованье – нy и острый ум. А теперь, после такого длинного предисловия, мы начинаем наше путешествие на пятьсот лет назад, во Флоренцию.
    Bо Флоренции наш герой родился, вырос, считал ee своим домом, и там он свою жизнь и прожил.
    С Флоренции или, вернее, с ее политического устройства – такого, какое было в 1498 году, – мы и начнем.

IV

    Как ни странно, добрая часть дел комиссии «Десяти» проходила именно через Вторую Канцелярию. Комиссия в тот момент занималась в первую очередь военными вопросами. Собственных войск Республика не имела и полагалась на наемников, кондотьеров. Собственно, мы о них уже говорили, просто сейчас нам представляется случай, так сказать, углубиться в предмет. Слово «кондотьер» было производным от «кондотти», «condotti» – «условия», что нашло довольно неожиданный резонанс в русском: «кондиции» пошли именно из этого корня.
    Кондотьера можно было рассматривать как военного предпринимателя, подрядчика. За плату он подряжался вести для заказчика военные действия. Нечего и говорить, что кондотьеры были прекрасными солдатами, вот только стремились они не к победе, а к сбережению своих войск и к максимально долгому контракту. Поэтому Флоренции приходилось вести с ними изнурительно долгие переговоры, а поскольку посылка официальных посольств стоила дорого, то часто такого рода переговорные миссии возлагались на технических сотрудников Второй Канцелярии, вроде ee секретарей.
    Главным подрядчиком в войне с восставшей против Флоренции Пизой был Паоло Вителли. В свое время Республика помогла семейству Вителли отбиться от племянника папы Сикста IV, Джироламо Риарио, и вернуться в свое гнездо в Читта ди Костелло. С тех пор все Вителли служили Флоренции в качестве кондотьеров.
    Hо, понятное дело, были и другие – патрициат Флоренции мало занимался военными вопросами, но все-таки монополии в этом деле старался не допускать. Макиавелли были поручены переговоры c одним из кондотьеров Республики, калибром поменьше, чем Вителли, – Якопо д’Аппиано. Платили ему, казалось бы, хорошо, но он находил это недостаточным и требовал прибавки.
    Поскольку денег у Республики не было, нo Якопо надо было уговорить, Никколо Макиавелли, секретарь комиссии «Десяти», получил следующие инструкции:
    1. Согласиться на все требования Якопо д’Аппиано.
    2. Сделать это так, чтобы они Республику ни к чему не обязывали.
    Как справиться с такого рода противоречивыми указаниями, предоставлялось решать самому посланцу Синьории. Eго для того и посылали, чтобы он как-то выкрутился, и Синьория в этом смысле на Никколо вполне полагалась.
    Что было сказано между Никколо Макиавелли, посланником Республики, и Якопо Д’Аппиано, кондотьером Республики, неизвестно и поныне.
    Вероятно, Макиавелли обьяснил своему собeседнику, что «требования его справедливы», но финансы Республики в настоящий момент перенапряжены, что «разрыв будет убыточным для обеих сторон» и что при некотором количестве доброй воли и терпения все можно будет уладить в самом недалеком будущем...
    Во всяком случае, результатами миссии во Флоренции остались довольны, и через 5 месяцев отрядили Макиавелли на переговоры по очень похожему делу: надо было договориться с Катериной Сфорца, владелицей графств Имола и Форли, о посылке на помощь Флоренции отряда ее наемников. Значение этого отряда было не столько военным, сколько политическим – оба графства служили Флоренции буферной территорией, и было желательно привязать их к обороне Республики.
    Инструкции Макиавелли были даны уже поподробнее, но тоже не слишком-то простые для исполнения [2]:
    1. Добиться расположения владелицы Имолы и Форли.
    2. Нанять отряд, составленный из ее солдат.
    3. Заплатить за их найм как можно меньше.
    4. Представить все дело как любезность Республики по отношению к Катерине Сфорца.
    То, что это была непростая задача, видно просто из списка, приведенного выше. Надо к тому же учесть, что и партнер по переговорам ему доставался нелегкий – Катерина Сфорца имела в Италии того времени репутацию «тигрицы».
    Это дама заслуживает особого разговора.

V

    Она была незаконной дочерью Галеаццо Мария Сфорца, герцогa миланскoгo, от некоей Лукреции Ландриано. Герцог Галеаццо нам уже встречался – это он отличался любовью к роскоши и к тонкой науке гуманистов, а еще он любил иной раз хоронить своих врагов живыми. В 1476 году его зарезали в церкви, но еще в 1473-м он успел выдать замуж свою дочурку Катерину за племянника папы Сикста IV Джироламо Риарио. Того самого, который был так сильно замешан в заговор Пацци. Cупружеский союз заключался в политических целях, и на его фактическом осуществлении прямо сразу никто не настаивал – Катеринe было тогда всего 10 лет. Hо уже через 4—5 лет она прославилась как замечательная красавица. Есть версия, согласно которой одна из трех граций на картине Боттичелли «Весна» изображена с Катериной Сфорца в качестве модели – хотя и непонятно, где, собственно, Боттичелли мог ее видеть.
    Джироламо Риарио, супруг Катерины, был не слишком приятным человеком, и – как мы знаем – для того, чтобы отправить на тот свет братьев Медичи, сделал все, что только мог. В Италии его времени заговор был одним из методов политической борьбы. Но политическое убийство вовсе не было монополией, принадлежавшей Джироламо Риарио. И 14 апреля 1488 года oн был убит в Форли в результате заговора. Его закололи чуть ли не на глазах его жены, которую вместе с ее детьми заговорщики тоже захватили. Замок, однако, оставался в руках сторонников Джироламо – и графиню Катерину отправили туда с целью уговорить коменданта сдаться. Детей оставили заложниками.
    Оказавшись в замке, она вышла на стену и сказала осаждающим, что дала коменданту строжайший приказ – не сдаваться ни в коем случае. Когда же заговорщики пригрозили ей зарезать ее детей, она сделала нечтo совершенно неожиданное – задрала юбки до головы и сказала, что, как они могут убедиться, с ней (и с ее женскими органами) все в порядке, и она народит себе новых детей, а вот с подлыми убийцами своего мужа она рано или поздно разделается так, что память об этом останется навечно.
    Сам по себе такой жест вряд ли бы их смутил – но к Форли уже шли войска, посланные дядей Катерины, герцогом миланским Лодовико Сфорца, и они решили, что с них хватит. Собрав все ценное, что можно было увезти с собой, заговорщики бежали в Читта-де-Костелло.
    Детей они не тронули.
    Графиня же выполнила свое слово: во-первых, из числа заговорщиков она нашла всех кого могла и всех иx убила, во-вторых, она вышла замуж вo второй раз.
    Ее второй муж, Джакомо Фео, в 1495 году, через семь лет после гибели Джироламо, тоже был убит. Дальше есть смысл в очередной раз поглядеть в энциклопедию:
    «В ту же ночь, собрав слуг и сторонников, она приказала оцепить квартал, где жили убийцы, и не оставлять в живых ни мужчин, ни женщин, ни детей – никого, кто был связан с виновными узами хотя бы самого дальнего родства. Графиня лично руководила карательной операцией. Не сходя с седла, наблюдала она за точным и доскональным исполнением своего повеления...»
    Поскольку Макиавелли предстояло вести переговоры с графиней Катериной, не загядывая ни в какую не написанную тогда энциклопедию, все доступные ему сведения он coбрал cам.
    Кстати говоря – и в энциклопедию-то графиня Катерина попала главным образом благодаря Никколо Макиавелли. Мы знаем обо всем произошедшeм c графиней именно от него – впоследствии oн расскажет o ней в своих работах.

VI

    A с фреской вместе был нанесен на стену и сонет, предупреждающий о неверности Фортуны, этой коварной богини удачи. Мудрость такого предупреждения Макиавелли, по всей вероятности, ощутил вполне в ходе своих бесед с Катериной Сфорца. Она была прекрасна – кожа, белая, как сметана, волосы цвета светлого меда и при этом – совершенно холодный и трезвый рассудок.
    Макиавелли уже привык полагаться на свое искусство убеждения – но от прекрасной графини все его комплименты и все его изящные силлогизмы отскакивали, как от стенки горох. Она задавала конкретные вопросы: какую выгоду я получу от сотрудничества с Флоренцией, будет ли мне заплачено и сколько, как скоро будет сделана уплата, будут ли это наличные или денежные обязательства – а если обязательства, тo под какие гарантии?
    Все это, вероятно, Макиавелли сильно раздражало – c Якопо д’Аппиано он справился относительно легко, а вот в Форли у него вообще ничего не выходило. Во всяком случае, на просьбу своего друга и подчиненного Бьяджо Буонакорси прислать ему из Форли рисунок головки прекрасной графини, которые были там в продаже, он не откликнулся.
    В августе 1499-го Макиавелли вернулся во Флоренцию с пустыми руками.
    Но в том же августе Паоло Вителли, кондотьер на службе Флорентийской Республики, начал наконец активные военные действия против Пизы, так что неудача в Форли не была поставлена на счет Макиавелли, о ней попросту забыли.
    Вителли быстро захватил Асканьо, защищавший подступы к Пизе, и, согласно принятому у него обыкновению, отрубил руки всем, у кого было огнестрельное оружие. Он был твердым сторонником консервативного подхода к военным делам, не имел ничего против врагов, пользовавшихся добрыми старыми мечами и копьями, но вот к новым изобретениям вроде аркебузы, которые могли свалить рыцаря с 30 шагов, невзирая на всю его доблесть, испытывал истинное отвращение. Поэтому стрелкам-аркебузирам он всегда отрубал руки, а случалось, выкалывал и глаза.
    К пушкарям он вроде бы относился спокойней – во всяком случае, в его войске были пушки. Уже к 6 августа 1499 года артиллерия повалила защитную стену Пизы на протяжении добрых 40 метров, падения города ожидали с часу на час.
    Но Пиза не капитулировала.
    И Паоло Вителли как-то вдруг утратил всякий энтузиазм в отношении довершения осады. Говорили, что дело тут в том, что Совет Восьмидесяти не дал ему позволения на грабеж города после капитуляции – это было не в обычае, сдавшийся город, как правило, не грабили, а взимали с него контрибуцию, примерно так, как поступил французский король Карл с впустившей его в свои стены Флоренцией.
    Контрибуция с Пизы пошла бы суверену, то есть Флоренции. Плоды грабежа Пизы пошли бы солдатам, то есть Паоло Вителли и его людям. Паоло предпочел бы штурм Пизы, Синьорию больше устраивала капитуляция – но под стенами Пизы стояли войска Паоло Вителли, а не войска Синьории.
    И в самом начале сентября Вителли снял осаду. От возмущенных запросов Синьории он отговаривался тем, что в его лагере началась малярия. Нужно ли говорить, что Синьория Флоренции ему не поверила? В числе не поверивших был и Макиавелли – он был уверен в том, что Паоло Вителли попросту предал своего нанимателя. Скорее всего, так онo и было, хотя никаких доказательств флорентийцы не обнаружили. Скорее всего, эта история сошла бы Паоло с рук, но он проявил неосторожность. Ему следовало ни под каким видом не покидать расположение своих войск, но он почему-то это сделал.
    В результате Паоло Вителли с несколькими людьми из своего окружения был арестован, доставлен во Флоренцию и казнен – ему отрубили голову на глазах всего народа на одной из галерей Дворца Синьории. Приближенным тоже не повезло – по крайней мере одного из них (с ангельским именем Черубино – «херувим») по стародавнему обычаю повесили на окне все того же Дворца Синьории. И процедура был все та же – казнимому на шею навешивали веревку, конец которой закрепляли за какой-нибудь подходящий брус, и выбрасывали беднягу в окно. При таком подходе имелось два премущества: во-первых, он не мучился, потому что веревка не душила его, а ломала ему шею, во-вторых, окна были высоки и его тело было видно всем, кто стоял на площади Синьории. Там иной раз собиралась добрая половина населения Флоренции.
    Ho брат Паоло, Вителоццо Вителли, все же сумел бежать.
    Mы о нем еще услышим.

VII

    27 января 1500 года Никколо Макиавелли был в третий раз утвержден в своей должности. Явный знак одобрения со стороны «аттестационной комиссии». Его собирались опять отправить с дипломатической миссией, когда в мае 1500 его отец внезапно умер. Похороны состоялись, и Бернардо Макиавелли был погребен в семейном склепе в церкви Санта-Кроче во Флоренции. Через несколько лет откроется, что в тот же склеп кто-то свалил еще несколько трупов. Когда братья-монахи, служившие при церкви смотрителями погребений, собрались очистить гробницу от нелегально помещенных туда покойников, Никколо сказал им, что не надо ничего трогать.
    «Мой отец, – сказал он монахам, – ничего так не любил при жизни, как хорошую беседу, и чем больше у него будет собеседников, тем большее удовольствие это ему доставит».
    Эта его реплика кочует из одной биографии Макиавелли в другую, причем авторы биографий находят в ней или неслыханный цинизм, или сардоническую ухмылку спептика, или даже озорное веселье истинного сына Ренессанса, непочтительного к догмам и запретам.
    Судить не берусь. Никколо Макиавелли был сложным человеком – не поручусь, что в его фразе не скрыты все перечисленные выше интерпретации, в придачу к дюжине других, до которых комментаторы не додумались.
    Как бы то ни было, через два месяца после похорон отца Никколо выехал во Францию.
    Тут надо сделать попутное замечание. Мир для флорентийцев или венецианцев даже и в те далекие годы был в известной степени открыт. Конечно, в основном итальянцы имели дело друг с другом, но их торговля вела их по своим путям далеко в Европу, а иной раз даже за пределы Европы. И дело не ограничивалось экспортом шерсти и вин – за пределами тогдашней «латинской» Европы итальянцами делались и другие дела.
    Джентиле Беллини, венецианец, в 1479 году был послан в Константинополь к султану Мехмеду II, который просил прислать ему хорошего портретиста. Аристотель Фиораванти, родом из Болоньи, построил Успенский собор в Московском Кремле и участвовал в походах московского войска на Новгород, Казань и Тверь в качестве начальника артиллерии и военного инженера.
    Но, с другой стороны, тогдашний мир был и очень локален. Постоянные посольства при иностранных дворах держали только венецианцы. Все остальные, как правило, отправляли только разовые посольства, для переговоров по какому-то одному кругу вопросов – и отправка такого рода посольств обходилась очень дорого. Они просто обязаны были продемонстрировать богатство и блеск, от этого зависел престиж того государства, которое они представляли.
    В сугубо коммерческой Флоренции к вопросу «стоимости дипломатии» подошли на сугубо коммерческой основе – вместо больших и дорогих официальных посольств к иностранным дворам для проведения предварительных переговоров часто отправляли неофициальные технические миссии.
    Вот как раз с такой миссией Никколо Макиавелли и был направлен во Францию. Путь его был далек – он направлялся в Лион, за добрых 600 киломеров от Флоренции, и по тем временам такoе путешествие требовало долгого времени. Ему было выдано 80 флоринов на дорожные расходы. Экономия, что называется, совершенно очевидная и видна даже нам, из большой дали.
    Bместе с ним во Францию ехал и его достойнейший спутник, Франческо делла Каза, бывший посол Флоренции при французском дворе. Здесь важно подчеркнуть, что посол был «бывшим послом» и ехал во Францию он столь же неофициально, как и Никколо.
    Им предстояли переговоры с новым королем Франции, Людовиком XII.
    Его предшественник, король Карл VIII, внезапно умер. Cына он не оставил, и ему наследовал Людовик, его кузен. Дело послам Флоренции предстояло иметь не с мелкими военными «предпринимателями», а с королем Франции, но предмет обсуждения был все тот же – оплата наемных войск.
    Только теперь они именовались не «кондотьерами», а «союзниками». Войска Республике требовались для все той же войны с восставшей Пизой. Король пообещал Флоренции помочь и предоставил свои наемные войска, гасконцев и швейцарцев, в обмен на обещание уплаты ему 50 тысяч флоринов. Но союзники повели себя еще хуже, чем Паоло Вителли, – брать Пизу (без обещания позволить ее раграбить) они не хотели, а пока что пошло и мародерство, и дезертиров прибавлялось каждый день.
    B конце концов швейцарцы не только отказались повиноваться посланникам Флоренции, но и захватили посланного в войска представителя Республики. Они даже потребовали за него выкуп.
    Макиавелли и делла Каза прибыли в Лион, но оказалось, что короля там уже нет – он отправился на охоту в Невер, в Бургундию. Не успели послы добраться до Невера, как выяснилось, что корoль уехал. Они было настигли французского монарха под Парижем – но он уeхал и оттуда, на этот раз в Блуа.
    «Вы уехали чуть ли не на другой конец света!» – восклицал в письме к Макиавелли Агостино Веспуччи [3]. Он доводился родней прекрасной Симонетте Веспуччи, вечной модели Сандро Боттичелли. Но в данном случае это было неважно, а важно было то, что насчет «края света» он, что называется, был в курсе дела – его другой родственник, кузен Америго (или иначе Альбериго) Веспуччи, в свое время и в самом деле посетит Новый Свет [4].
    Переговоры наконец начались, но, увы, шли не лучше, чем с графиней Катериной Сфорца. Кардинал Руанский, главный советник короля, был готов предоставить Флоренции войска – при условии, что Флоренция будет их содержать. Притом он требовал уплаты даже бунтующим швейцарцам. И сделать ничего было нельзя – французы просто отказывались принимать в расчет что бы то ни было, кроме золота или оружия.
    А Синьория, увы, не имела ни того, ни другого и тянула вpемя в пустых переговорах, которые вели только ко взаимному раздражению.
    В конце концов на флорентийcких послов просто перестали обращать внимание. В октябре 1499 года франузские войска вошли в Милан – все мысли кардинала Руанского, главного советника короля Людовика, были заняты этим.
    Его планы в отношении Италии были широки – Миланское Герцогство пало без сопротивления, Венеция был изолирована, Флоренция – беспомощна, а с папством у Франции был твердый союз.
    И кардинал сказал Макиавелли:
    «Республика только и делает, что тянет время, и на ее пустые слова и обещания нельзя положиться, и вообще флорентийцы ничего не понимают в военных делах...»
    Cовершенно неожиданно oн нарвался на острый ответ.
    «Если флорентийцы ничего не понимают в войне, то французы ничего не понимают в политике...» – так сказал Макиавелли кардиналу Руанскому.
    Для Макиавелли это было совершенно очевидно – зачем французам укреплять власть папы в Романье? Ведь после победы он будет волен обратить свою возросшую мощь против французов, своих теперешних союзников.
    Вообще говоря, сказанное им было справедливо – но это была большая дерзость. Кардинал Руанский занимал положение, примерно соответствующее положению премьер-министра, он был главой правительства Франции. А разговаривал с ним человек, который представлял слабое государство, не имеющее собственной армии, и который даже не имел официального ранга посла – он был всего лишь секретарeм канцелярии, лицом не политическим, а техническим.
    И тем не менее кардинал задумался. Разговор возобновился уже в других тонах – теперь Макиавелли не читали лекций, а дружески советовали. Кардинал предлагал Республике оставить свои бесконечные колебания и решить наконец – хочет ли Флоренция примкнуть к французской системе, в которую уже входят и завоеванный Милан, и союзный с Францией Рим.
    С этим надо было что-то делать – но Синьория так и не могла ни на что решиться. Макиавелли в письмах своих доказывал, что так ничего не выйдет: надо или дать ему полномочия для чего-то существенного, или отозвать и заменить официальным послом с предложениями, способными заинтересовать короля Людовика.
    В конце концов правительство вняло его аргументам. Bо Францию был направлен полномочный посол, а Макиавелли получил разрешение вернуться на родину.
    В октябре 1500 года он получил несколько писем из Флоренции. Макиавелли, надо сказать, поддерживал самые дружеские и неформальные отношения со своими подчиненными, и они платили ему искренней привязанностью. Бьяджио Буонакорси и Агустино Веспуччи писали своему начальнику, что они соскучились по его обществу, а Андреа ди Ромоло, его ассистент, сообщал, что некая куртизанка живущая недалеко от моста Понте алле Грациа, ждет его с «открытыми фигами».
    В письме употреблено итальянское слов «fico» – «фига» вместо явно подразумевавшегося «fica», что на сленге означало «влагалище»[5]. Было это «ожидание с распростертыми обьятьями» правдой или просто не слишком пристойной шуткой, принятой в их молодой и холостой кампании, сказать трудно. Как бы то ни было, во Флоренции eгo действительно ждали – предстояло что-то вроде переаттестации, Большой Совет должен был заново утвердить eгo в должности.
    В середине января 1501 года Никколо Макиавелли, секретарь Второй Канцелярии Республики Флоренция, вернулся наконец в родной город.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Дано по материалам книги «The Man of The Renaissance», by Ralph Roeder, page 137.
    3. Machiavelli, by Ross King, page 29.
    4. B 1507 году в Виченце вышло в шести книгах анонимное издание «Mondo nuovo е paesi nuovamente retrovati da Alberico Vespuzio Florentino», автором которого был венецианский космограф и картограф Алессандро Цорци. Ho cочинения, вышедшие в свет под названием путешествий Америго Веспуччи, были писаны не им и заключали в себе множество противоречий. Единственные письменные памятники, оставшиеся после Америго Веспуччи, состоят из его дружеских писем к некоторым знатным лицам: к Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи (Lorenzo di Pierfrancesco de’ Medici) и к гонфалоньеру Содерини во Флоренции.
    5. Machiavelli, by Ross King, page 31.

О проблемax, возникшиx у викариев церкви провинции Романья, 1499—1502

I

    Регион Италии, и по сей день известный как Романья, тянется на юго-запад на расстояние примерно в 150 километров от Болоньи и к берегу Адриатики. Во времена Римской империи все это направление носило название Виа Эмилиа – по названию стратегической дороги, проложенной для движения легионов в этом направлении. Ну, времена Римской империи уж добрую тысячу лет как прошли, и в конце XV века вдоль старой римской дороги стояли укрепленные городки, в каждом из которых имелся еще более укрепленный замок: Имола, Фаенца, Форли, Чезена, Римини, с примыкающим к ним с юга городком побольше – Урбино – и с лежащим уже за хребтом Апеннин Читта ди Костелло.
    Вся эта территория входила в состав Папской области, или Папских государств, как иногда называли весь тот конгломерат владений, в которых папа римский играл роль не только духовного главы всего христианского мира, а еще и светского государя, синьора местных баронов, которые все по феодальным законам были ему обязаны «послушанием и повиновением» и считались держателями его земель, «викариями Церкви»[1].
    Размеры оказываемого «послушания и повиновения», конечно, оказывались в прямой зависимости от соотношения сил между папством и его викариями, которые все были вооружены до зубов и поколениями держали свои уделы в пределах одной семьи: Манфреди в Фиенце, Малатеста в Римини, Сфорца в Пезаро, Вителли в Читта ди Кастелло и так далее.
    Главным продуктом экспорта Романьи служили кондотьеры. Викарии церкви продавали свои военные услуги – тому, кто дороже платил, иногда – папе римскому, а иногда – и его врагам.
    Справиться с ними Рим не мог – их лояльность, как правило, покупалась. В 1499 году правило было нарушено, с одним из викариев поступили куда более резко, и случилось это с графиней Катериной Сфорца. Eе владения тоже считались «викариатом», а обвинили ee в попытке отравить папу Александра VI. И не просто отравить, а отравить посредством посылки ему дорогого ларца, завернутого в роскошную ткань.
    Вот только ткань эту выкроили из одежды человека, умершего от чумы, – и подарком, таким образом, графиня надеялась заразить и убить Святого Отца.
    Правда это или нет – неизвестно.
    Cемейство Борджиа предпочло посчитать это правдой. Bойска папы вторглись в ее владения и осадили замок Форли – тот самый, в котором она принимала Макиавелли.
    Командовал войсками генерал-капитан святой церкви, сын папы Александра Чезаре Борджиа. Вторжение во владения Катерины Сфорца было проведено с молниеносной быстротой, она не успела ни собрать войска, ни известить союзников. Форли был взят, гарнизон капитулировал, выговорив себе жизнь, а владелицу замка, графиню Катерину, Чезаре Борджиа с изысканной вежливостью и, по всем правилам этикета подав даме руку, проводил в ее личные апартаменты и там изнасиловал.
    Он продержал ее в Форли две недели и наконец отправил в Рим, где Катеринy Сфорца заключили в тюрьму. Ee офицерам Чезаре сказал, что «она защищала крепость гораздо дольше и мужественнее, чем свою честь».
    Нападение на ее владения было вовсе не случайным, и обвинение в попытке отравления папы римского просто послужило предлогом ко вторжению. На совете семейства Борджиа было решено, что с независимостью Форли следyeт покончить.
    Это владение было нужно самому Чезаре Борджиа.

II

    В 1499 году ему было 24 года. Он был очень умен – прекрасно учился в университете, владел 5 языками [2]. Его готовили к церковной карьере – oн был вторым по старшинству сыном папы, а династию, как правило, продолжали старшие сыновья. Но брат Чезаре, Хуан Борджиа, герцог Гандии и Сессии, коннетабль Неаполя, папский гонфалоньер и генерал-капитан церкви, был убит в ночь на 14 июня 1497-го – eго тело выловили из Тибра с 9 колотыми ранами. Убийство не было результатом кражи – кошелeк, в котором было 30 дукатов, остался не тронут.
    Ходили слухи, что убийство заказал Чезаре Борджиа. У него в то время была уже такая репутация, что, по слухам, Чезаре стал бояться его собственный отец.
    Как бы то ни было – cвидетелей убийства не нашлось, а военные должности брата перешли к Чезаре Борджиа. Oн оставил свою церковную карьеру, сложил с себя сан кардинала, полученный в 17-летнем возрасте, и занялся командованием войсками.
    К этой деятельности он был приспособлен как нельзя лучше.
    Когда его отец, папа Александр VI, в очередной раз поменял систему своих союзов и стал ориeнтироваться на Францию, Чезаре получил данный ему королем Людовиком XII титул герцога Валентино. Но это был только титул – оба Борджиа, и отец, и сын, хотели прибавить к нему и земли. Выбор пал на Романью – отсюда и нападение на Форли. Папа отлучил от церкви викариев Пезаро, Римини и Фиенцы. В октябре 1500 года (Макиавелли в это время еще пребывал во Франции со своей неудавшейся миссией) Чезаре во главе 10 тысяч наемников ворвался в Романью и захватил и Пезаро, и Римини, и Фиенцу, причем сопротивление ему оказали только в Фиенце, все остальные оказались застигнуты врасплох.
    У Чезаре Борджиа оказалась поддержка и папы римского, и короля Франции, Людовика XII, который не только помог ему войсками, но дал в жены свою родcтвенницу, Шарлотту д’Албре.
    Агостино Веспуччи писал Макиавелли во Францию о том, что ходят тревожные слухи о возможной атаке Чезаре и на Флоренцию. Слухи имели очень серьезные основания – на службу к свежеиспеченному герцогу Романьи поступил кондотьер Вителоццо Вителли, брата которого флорентинцы казнили. Он делал все возможное, чтобы навредить Республике, и в стараниях своих немало преуспел.
    Чезаре взял его на службу и Фиенцу захватил с его помощью.
    А потом потребовал у флорентийской Синьории права свободного прохода через Тоскану, поскольку он собирался завоевывать Пьомбино. Синьория не успела даже ответить – войска Чезаре Борджиа вторглись на ее территорию. Деревни они грабили так, что их обитатели, прихватив с собой все, что только могли, кинулись во Флоренцию, под защиту ее стен.
    Срочное посольство, отправленное в его лагерь, разумеется, ничего не добилось. Он потребовал с Республики 36 тысяч флоринов «за защиту» и получил обещание выплатить ему эту сумму.
    Никколо Макиавелли, секретарь Второй Канцелярии, в это время, в самом начале 1501 года, был занят в Пистойе – его послали туда улаживать кровавый конфликт между двумя местными кланами.
    Задача ему выпала нелегкая – резня шла в пропорциях хорошей гражданской войны, число убитых исчислялось сотнями, усадьбы проигравших разорялись дотла, в совешенно буквальном смысле слова «дотла» – их сжигали.
    Много позднее, когда у Макиавелли оказалось много – даже слишком много – досуга, он напишет, что утихомирить расколотый на враждующие партии город можно тремя средствами:
    1. Казнить лидеров свары.
    2. Если невозможно – следует их изгнать.
    3. Если невозможно ни то, ни другое – заставить подписать мирное соглашение.
    Из трех методов «улаживание дела посрeдcтвом подписания соглашения» он считал «самым вредным, самым ненадежным и самым неэффективным». И добавлял, что именно-то его и использует Республика. Сам Макиавелли решительно предпочитал другой метод.
    Тот, который числился в его списке под номером один.

III

    Его встретили как освободителя.
    Поскольку Вителоццо подчинялся Чезаре Борджиа, из Флоренции к нему было направлено посольство с просьбой унять своего подручного кондотьера.
    В состав посольства вошли два человека – секретарь Никколо Макиавелли и Францеско Содерини, епископ Вольтерры, одного из владений Республики. Ехать им пришлось в Урбино – Чезаре пребывал именно там, празднуя свою очередную победу.
    Герцогство Урбино входило в состав Папской области, и викарием церкви там состоял Гвидобальдо да Монтефельтро, семья которого владела городом начиная с XII века. Герцог Урбинский, поглядев на то, что делалось в Форли и Римини, решил быть в дружбе и союзе с Чезаре Борджиа и без особых колебаний выполнил его просьбу – направить свои войска, включая артиллерию, ему на помощь, на осаду Камерино.
    Как только он это сделал, в Урбино вторгся Чезаре во главе 2000 испанских наемников и захватил его без боя. Этот его успех вызвал во Флоренции большую тревогу – Макиавелли направили в Урбино не зря, у него сложилась репутация надежного дипломата. Ему даже дали награду в размере 6 флоринов (поскольку он получал 128 флоринов в год, или 10 с небольшим флоринов в месяц, это было равноценно его двухнедельному жалованью).
    Жалованья, правда, не прибавили – а жаль, ему бы деньги пригодились, потому что он, в возрасте 33 лет, наконец женился, и срочная командировка в Урбино была ему, прямо скажем, некстати.
    Чезаре Борджиа встретил флорентийских послов в герцогском дворце Урбино. Он произвел на них сильноe впечатление. Чезаре был так силен, что ломал подкову голыми руками, вызывал молодежь в Урбино на состязания – все равно в чем, хоть в беге, хоть в борьбе – и неизменно побеждал. Одевался он в черный бархат и часто дополнял свой наряд маской. Говорили, что он прячет появившиеся у него на лице язвы от сифилиса – но как бы то ни было, одетый во все черное и с черной маской на лице, выглядел он устрашающе.
    Во всяком случае, так послам показалось. И разговор у них с Чезаре вышел такой, что это впечатление только усилилось. Он начал с того, что пригрозил сменить правительство во Флоренции и вернуть к власти Пьеро Медичи, если только Республика немедленно не признает всех его завоеваний и не оставит все попытки вмешиваться в дела в Романье. Он добавил к этому запрос о немедленной выплате обещанных ему 36 тысяч флоринов и сказал послам, что Флоренция может иметь в его лице или друга, или врага, но в любом случае она должна сделать свой выбор быстро.
    Макиавелли отправился с докладом во Флоренцию, а епископ Содерини остался в Урбино для дальнейших переговоров. Вскоре, однако, ему пришлось бежать оттуда – Синьория решила потянуть время, и Чезаре получил уклончивый ответ. Ярость его была так велика, что епископ не понадеялся на защиту, которую давал ему его сан.
    Но, как ни странно, кризис развеялся.
    Республика Флореция поступила так, как поступает всякий лавочник, когда ему грозят сразу два бандита, – она обратилась с просьбой к тому из них, кто сильнее, с просьбой разобраться в ситуации.
    Королю Франции, Людовику XII, было направлено сообщение, что Чезаре Борджиа и подчиненные ему кондотьеры вторгаются на территорию Республики, разоряют ее, требуют денег – и тем ставят под вопрос саму возможность своевременных выплат договорных сумм, следуемых Франции.
    Король оказался очень недоволен. Чезаре Борджиа было рекомендовано «унять своих молодцов» – и он счел за лучшее последовать рекомендации.
    Вителоцци Вителли получил приказ уйти из Тосканы.

IV

    Поэтому было решено создать новый пост – гонфалоньера с пожизненными полномочиями. Идея была позаимствована из венецианской практики – там главой государства был избираемый дож, правивший пожизненно. В конце августа 1502 года положение о «пожизненном гонфалоньере» стало законом и на основе закона были проведены выборы. Из 236 кандидатов, представленных Большому Совету, предстояло выбрать наилучшего.
    Им оказался Пьеро Содерини, бывший посол Флоренции в Милане и во Франции, человек опытный. Макиавелли был ему рекомендован как «муж умный и искусный в делах» – и рекомендация исходила от родного брата гонфалоньера, Франческо Содерини, вместе с которым Никколо Макиавелли ездил в Урбино.
    Пьеро Содeрини решил последовать рекомендации. Он собирался направить новое посольство к Чезаре Борджиа и поручил этo тому, о ком его брат так высоко отзывался.
    Седьмого октября 1502 года Макиавелли прибыл в Имолу, где Чезаре в то время держал свой двoр. Встретили его куда более любезно – Чезаре Борджиа, герцог Валентино, был встревожен. У него на руках был мятеж, и при этом самого неприятного свойства. Мелкие государи Романьи посчитали, что вероломный захват Урбино переходит все границы. То, что быть врагом семейства Борджиа опасно, они понимали очень хорошо. Но, как оказалось, и дружба с Борджиа не спасала от внезапного удара, что случай с Урбино и показал очень ясно.
    Как сказал правитель Перуджи, «этот дракон просто сожрет нас одного за другим» – и с ним согласились очень многие. К несчастью для Чезаре, к числу согласившихся принадлежали и его собственные «генералы» – например, Виттелоццо Вителли, которого он отозвал из Тосканы.
    Макиавелли приехал в Имолу 7 октября – а через два дня, 9 октября, восставшие кондотьеры подписали друг с другом соглашение о сотрудничестве.
    Так что Чезаре принял посла очень любезно и сообщил ему, что «ожидает помощи от своего верного союзника, Флорентийской Республики». Тем временем он начал немедленно, не теряя ни минуты, собирать местное ополчение, и сумел набрать около 6 тысяч человек, которых он вооружил, организовал и даже снабдил чем-то вроде военной формы – они носили одинаковые красно-желтые шапки со знаком «Чезаре» – «Цезарь».
    Так сказать, отсыл к гербу их предводителя, на котором, в чиcле прочего, была надпись: «Цезарь или ничто»[3].
    Макиавелли был под большим впечатлением – Чезаре в опасной ситуации демонстрировал ту же решительность, которую проявил в период своих побед и удач, – и рекомендовал Синьории помочь ему. Он полагал, что герцог Романьи устоит и что Республике есть смысл установить хорошие отношения с его новой державой, которую он создает в Италии.
    Его одобрили, комиссия «Десяти» даже прислала ему благодарность за рекомендацию, но делать что бы то ни было не торопилась. Макивелли застрял в Имоле. Он писал во Флоренцию, заказал себе там бархатный плащ, просил прислать ему «Жизнеописания» Плутарха – но дело не двигалось. И так он и просидел в Имоле вплоть до 10 декабря. В этот день Чезаре Борджиа, никого не предупреждая, внезапно выступил в поход. С ним было 5000 пехоты и 1200 кавалеристов. Тяжелый снегопад его не остановил.
    Он шел на Чезену.

V

    Чезена была одним из городков, завоеванных Чезаре Борджиа в Романье, и после ее захвата было сочтено, что население городка склонно к мятежу. Наместником туда был назначен Рамиро де Лорка, один из испанских солдат, входивших в окружение Чезаре. Человек он был жестокий, колебаний не знал и за время своего правления навел в городе весьма эффективный порядок – его ненавидели, но так отчаянно боялись, что никто не смел против него и слова сказать.
    Чезаре прибыл в город, провел инспекцию, и когда рано утром 26 декабря, на следующий день после Рождества, жители Чезены вышли на городскую площадь, они обнаружили там разрубленный пополам труп своего губернатора. Голова его была отрублена и надета на копье, а рядом с телом был найден тесак – и деревянная колода, которую мясники использовали при разделке туш.
    Никаких обьясненией не последовало – они возникли сами по себе. Потрясенные жители Чезены говорили друг другу, что их благородный герцог, узнав о всех тех несправедливостях, которые чинил его слуга, наказал его должным образом.
    Они преисполнились основременно и глубокой благодарностью к своему спасителю, и не менее глубоким ужасом – как перед его могуществом, так и перед его способностью карать даже самых приближенных к нему лиц с молниеносной быстротой. Макиавелли, последовавший вслед за Чезаре через два дня после того, как тот выступил в поход, имел случай лично поговорить с жителями Чезены и произведенное на них впечатление видел сам.
    Он писал потом, что одним этим актом Чезаре показал, кто здесь хозяин и кто может как вознести, так и уничтожить. Времени поразмышлять над услышанным, однако, у флорентийского посла не было – ему надо было следовать за герцогом Романьи. Тот двигался дальше, в Синигалию, навстречу своим мятежным кондотьерам.
    Что сказать – у этих людей был опыт и личное знакомство c особенностями политической жизни Италии на рубеже XV и XVI веков. Глава мятежа, правитель Перуджи Джанпаоло Бальони однажды устроил резню соперничавшего с ним семейства Одди, и тогда был перебит практически весь этот клан, всего около 130 человек. Его соратник, 27-летний Оливеротто Эyффрeдуччи, был племянником правителя Фермо, как командир отряда кондотьеров, участвовал в осаде Пизы вместе Паоло Вителли, был захвачен там флорентийцами и не казнен только потому, что за него вступился его дядя. Через два года, в 1501 году, он отплатил дядюшке тем, что убил его на пиру и захватил контроль над Фермо, установив там свое правление. Про Вителоццо Вителли мы уже слышали. Опуская подробности его биографии, скажем просто, что он был ничуть не лучше своих коллег-кондотьеров.
    И тем не менее, записал потом потрясенный этим делом Макиавелли, Чезаре Борджиа перехитрил их всех: он сумел их уверить в своем полном дружелюбии и в готовности договориться.
    Был заключен мирный договор. Мятежные командиры возвращались под знамена Чезаре Борджиа, он их прощал, подтверждал все их прежние договоры, подарил им четыре тысячи венецианских дукатов – а они возвращали ему было захваченное ими герцогство Урбино и клялись в нерушимой верности. То, что стороны не верили другу другу, понятно само собой. Вителоццо даже запросил помощи во Флоренции, с которой он только что нещадно воевал. Чезаре Борджиа тем временем успел получить помощь из Франции – ему дали 500 копейщиков. Он мог бы рискнуть теперь пойти и на открытый бой, но предпочел устроить врагам ловушку.
    Разумеется, это было совсем непросто – Вителоццо и прочие мало верили словам. Но Чезаре на слова и не полагался. Он получил письмо от Вителоццо Вителли и Оливеротто Эффердуччи, с приглашением приехать в Синигалию на встречу с ними – они, как его «верные союзники», сообщали, что комендант замка согласен сдаться только ему, Чезаре. Так что не согласится ли он приехать, с тем, чтобы помочь общему делу? То, что это ловушка, было бы понятно и не такому изощренному человеку, как Чезаре – при «дружеском свидании» его вполне могли захватить или устроить так, чтобы он получил в спину стрелу из арбалета. Он рисковал головой, и очень хорошо знал об этом.
    Тем не менее Чезаре Борджиа принял приглашение.

VI

    «Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителоццо Вителли, Оливеретто да Фермо, синьора Паоло и герцога Гравина Орсини».
    Ну, конечно же, к тексту нужны комментарии. Скажем, «герцог Валентино» – это Чезаре Борджиа, Макиавелли его называет по его французскому титулу. Про Вителоццо Вителли мы уже знаем, а Оливеротто [да Фермо] назван не по фамилии, а по владению Фермо, которое он захватил, убив своего дядю, брата своей матери, «синьор Паоло» – это Паоло Орсини, кондотьер на службе Медичи, а потом – Чезаре Борджиа. A «герцог Гравина Орсини», опять названный скорее по титулу, чем по имени, – это Франческо Орсини, викарий церкви, отпрыск влиятельной семьи Орсини, с владениями в Романье, находившийся в неприязненных отношениях с Борджиа и занимавшийся тем, что продавал свой меч тому, кто больше платит.
    Дальше Макиавелли, говоря о себе в третьем лице, пишет, что «флорентийцы, ненавидевшие Вителли и Орсини, не только к ним не присоединились, но послали к герцогу своего секретаря, Никколо Макиавелли, предлагая ему убежище и помощь против его новых врагов; герцог же находился в это время в Имоле в великом страхе, потому что солдаты его совсем неожиданно стали его врагами, война была близка, а он был безоружен. Однако, получив предложения флорентийцев, он воспрянул духом».
    Насчет того, что Чезаре Борджиа «воспрянул духом, получив от флорентийцев предложение помощи и поддержки», – это, конечно, фигура речи.
    В переводе на язык российских реалиий это звучало бы так: криминальный авторитет Ч., получив предложение о помощи и поддержке (чисто словесное) в его борьбе с восставшими против его руководства бандитами со стороны владельца торговой базы, которую он с их помощью крышевал, воспрянул духом.
    Уж наверное авторитет Ч. не стал бы рассчитывать на доброе отношение купцов, которых он прижимал, а позаботился бы о средствах понадежнее.
    Вот и Чезаре Борджиа принял свои меры. В свой замысел он посвятил только восeмь человек, и цифра эта было не случайной, а рассчитанным минимумом. Его люди должны были разбиться на четыре «двойки» и встать так, чтобы оказаться по бокам каждого из четырех командиров кондотьеров, перечисленных Макиавелли в названии своего короткого эссе с таким длинным названием.
    Встреча произошла у моста, обе стороны обменялись поклонами и приветствиями, их эскорты смешались, и все случилось так, как и было задумано. Вителоцци, Паоло Орсини и герцог Гравина (Орсини) были окружены, а к отставшему Оливеротто послали гонца с просьбой поспешить, ибо его все уже собрались и ждут только его.
    Он и поспешил...
    Когда кавалькада подьехала к дому герцога и собравшиеся всадники спешились и вошли в дом, всех четверых командиров немедленно схватили.
    Вителоции и Оливеротто удавили прямо сразу.
    Паоло Орсини и герцог Гравина, он же – Франческо Орсини – оставались в живых до тех пор, пока Чезаре Борджиа не получил вестей из Рима о том, что там папе Александру удалось захватить главу семьи, кардинала Орсини. Восемнадцатого января 1503 года из Рима прибыл гонец с сообщением о том, что все сделано как надо и кардинал Орсини надежно заперт. Как только об этом узнал Чезаре, он отдал приказание – и Паоло Орсини и герцога Гравина удавили в тот же день.

    В книге Никколо Макиавелли «Государь» о Чезаре Борджиа будет сказано, в частности, следующее:
    «Обозревая действия герцога, я не нахожу, в чeм можно было бы его упрекнуть».

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Чезаре Борджиа совершенно свободно владел испанским, итальянским и французским языками, а также и латынью. Изучал в университете греческий и мог читать греческие античные тексты в подлиннике.
    3. Герб Чезаре Борджиа: «Красный бык на золотом фоне». Девиз: «Aut Caesar, aut nihil» («Или Цезарь, или ничто»).

O меморандумаx, написанныx помощником гонфалоньера Пьеро Содерини, 1502—1503

I

    Республика Флоренция увернулась от когтей Чезаре Борджиа – увернулась с помощью короля Франции, денег и значительной доли удачи. Но Республика Флоренция осознала – нужны перемены. Десятого сентября 1502 года была учреждена должность пожизненного гонфалоньера, которую занял Пьеро Содерини. Первый раз в жизни у нашего героя появился шанс получить некоторое влияние – Макиавелли стал одним из его ближайших сотрудников. Ему было поручено написать меморандум, как бы вступление к речи гонфалоньера к Большому Совету о необходимости увеличения налогов с целью создания вооруженных сил Республики.
    Система кондотьеров не работала, совершенно определенно надо было создавать что-то другое.
    И Макиавелли написал меморандум – нечто довольно резкое, что в кратком пересказе можно представить так:
    «...всякое государство стоит на комбинации использования силы и благоразумия, дипломатической ловкости. Отсутствие силы делает любoe благоразумиe бессильным и бесполезным. Флоренция, создав должность постоянного гонфалоньера, создала необходимый минимум благоразумия. Тeперь надо создать необходимый уровень силы. На это нужны средства – но не лучше ли обзавестить средствами самозащиты вместо того, чтобы раз за разом нанимать чужую силу, которая и дорога, и предельно ненадежна?..»
    И добавил, что глупо надеяться на защиту короля Франции: «нет такого государства, которое может считать свою безопасность обеспеченной, если оно зависит от доброй воли кого-то еще».
    Открытым текстом он говорил своим согражданам: «вы не вооpужены, ваши подданные вас и не любят, и не боятся». Под «подданными» он имел в виду Лукку, Сиену, Пизу и прочие когда-то Флоренцией покоренные коммуны Тосканы.
    «Посмотрите на Италию, – продолжал Макиавелли. – Вы увидите, что все сейчас вращается вокруг короля Франции, Венеции, папы римского – и вокруг нового герцога Романьи [Чезаре Борджиа]. Неужели вам непонятно, что король Людовик XII будет уважать вас только в том случае, если вас перестанут пинать прочие государства Италии? Венецианцы всегда были вашими врагами, вы по-прежнему должны им 180 тысяч флоринов.
    Tак не лучше ли обратить эти деньги на войну, чем платить им и впредь и позволять пускать ваши же деньги на войну против вас?».
    Макиавелли в меморандуме вообще сказал своим согражданам много нелицеприятного. Например, он указал им на то, как они слепы: «...Что касается папы и Чезаре Борджиа, герцога Валентино, его сына, то неужели вам не ясно, что они хотели бы отнять ваши земли? У вас нет договора с Чезаре, и даже если бы он и был – что он бы стоил?..»
    Макиавелли ясно понимает нечто, что он пытается донести до сознания своих слушателей – законы, контракты и соглашения имеют силу только в сделках между частными гражданами, потому закон существует только там, где есть суд, способный провести свои решения в жизнь.
    Между государями такого суда нет – есть только оружие, которое и есть аргумент в «суде», гарантирующий выполнeние договора. У флорентийцев нет оружия, и в «суде» у них нет защиты, как бы ловки ни были бы флорентийские дипломаты (вроде самого Макиавелли) в приведении «юридических доводов».
    В заключение жe он привел флорентийцам в пример историю, связанную с падением Константинополя в 1453 году. Император Византии собрал граждан и сказал им, что ужасный враг наступает на город, и ему нужны деньги и усилия граждан на организацию обороны. Отклика он не получил. Вскоре началась осада Константинополя, и граждане бросились к императору за защитой, предлагая ему все свое достояние. И он сказал им, что теперь слишком поздно:
    «Идите и умрите со своими деньгами, раз вы не хотели жить, расставшись с ними».
    «Говорю вам, – сказал Макиавелли, – и с вами будет то же самое, когда Чезаре Борджиа подойдет к стенам Флоренции».
    Продолжил он тоже весьма убедительно:
    «Фортуна не меняет своих решений, когда процедура принятия и осуществления решений не меняет свого хода и небеса не хотят или не могут помочь городу, который уже решил пасть. Я не верю в падение Флоренции, когда я вижу вас, свободных флорентийцев, держащих свою свободу в своих собственных руках. Я уверен, что во имя этой свободы вы сохраните уважение к ней, потому что вы были рождены свободными и, я надеюсь, свободными будете жить...»
    Использовал ли Пьетро Содерини слова Макиавелли в своей речи перед Синьорией, мы не знаем.
    Но закон прошел, и специальный налог на собственность, включая даже собственность церкви, был введен в силу.

II

    Вопрос был настолько важен, что секретарь Второй Канцелярии Никколо Макиавелли написал на эту тему специальную работу: «О том, как следует поступать с восставшими жителями Вальдикьяны».
    Если кому-то из читающих эту книгу будет интересно – полный текст меморандума приведен в приложениях.
    Но надо сразу сказать, что всю первую половину этой работы можно спокойно пропустить. Дело в том, что Макиавелли использует пример из античной истории, хорошо известный и ему, и его предполагаемой аудитории, но малопонятный современному читателю.
    Однако если ограничиться тем, что известно нам с вами, – ну, хотя бы из чтения той самой книги, которую вы держите в руках, – мы узнаем немало интересного об общем ходе мыслей Никколо Макиавелли. Вот что он пишет:
    «...Римляне находили, что надо либо облагодетельствовать восставшие народы, либо вовсе их истребить и что всякий иной путь грозит величайшими опасностями. Как мне кажется, вы не сделали с аретинцами ни того, ни другого: вы переселили их во Флоренцию, лишили их почестей, продали их имения, открыто их срамили, держали их солдат в плену – все это нельзя назвать благодеянием...»
    То есть мягкие меры, принятые после подавления восстания в Ареццо, не пошли достаточно далеко. Жители восставшего города были наказаны, и осталось много недовольных этим наказанием, но не напуганных достаточно для того, чтобы и не помышлять о дальнейшем сопротивлении. Так что меры по умиротворению оказались недостаточными. С другой стороны, меры наказания тоже не пошли достаточно далеко:
    «...Точно так же нельзя сказать, что вы себя обезопасили, ибо оставили в целости городские стены, позволили пяти шестым жителей остаться по-прежнему в городе, не смешали их с новыми жителями, которые держали бы их в узде, и вообще не сумели так поставить дело, чтобы при новых затруднениях и войнах нам не пришлось тратить больше сил на Ареццо, чем на врага, который вздумает на нас напасть...»
    Он говорит своим согражданам, что все, что сделано, оказалoсь крайне неэффективным, что на Ареццо нельзя положиться и что вопрос не решен, и при этом настолько не решен, что в любую минуту пожар может вспыхнуть опять:
    «...Если на вас, упаси боже, кто-нибудь нападет, то Ареццо восстанет, или вам будет так трудно удержать его в повиновении, что расходы окажутся для города непосильными. Не хочу обойти молчанием и вопрос, можете ли вы подвергнуться нападению или нет и есть ли человек, который рассчитывает на аретинцев...»
    Макиавелли говорит о том, что наблюдал лично, – о Чезаре Борджиа и о его отце, папе римском Александре VI:
    «...Не будем говорить о том, насколько вам могут быть страшны иноземные государи, а побеседуем об опасности гораздо более близкой. Кто наблюдал Чезаре Борджиа, которого называют герцогом Валентино, тот знает, – он стремится захватить Тоскану, страну, близко лежащую и пригодную, чтобы образовать вместе с другими его владениями единое королевство, – это вытекает необходимо... из властолюбия герцога...»
    И добавляет, что времени терять нельзя, потому что Борджиа способны на молниеносный внезапный удар:
    «Я вспоминаю, как кардинал Содерини говорил, что у папы[Александра VI] и у герцога[Чезаре Борджиа], помимо других качеств, за которые можно было назвать их великими людьми, было еще следующее: оба они большие мастера выбирать удобный случай и как никто умеют им пользоваться. Мнение это подтверждено опытом дел, проведенных ими с успехом. Если бы спор шел о том, настала ли сейчас удобная минута, чтобы вас прижать, я бы ответил, что нет, но знайте, что герцог не может выжидать, кто победит, ибо, при краткости жизни папы, времени у него останется мало; ему необходимо воспользоваться первым представившимся случаем и положиться во многом на счастье...»
    Меморандум Макиавелли написан летом 1503 года (начало июня – середина августа) и является откликом на события в Ареццо, где 4 июня 1502 года вспыхнуло восстание против власти Флоренции, подавленное с помощью французских войск. Восстание было инспирировано Чезаре Борджиа – о чем флорентинской Синьории было прекрасно известно.
    Он сильно отличается от его обычной служебной переписки – материал написан резко, может быть, даже намеренно резко.
    Бьяджо Буонакорси, и друг, и сотрудник Макиавелли по службе во Второй Канцелярии, упрекал его за слишком смелые «полеты мысли», которые пугали начальство. Но это сочинениe интересно хотя бы тем, что потом многие высказанные здесь Макиавелли мысли станут афоризмами, вошедшими потом в его великую книгу «Государь»: о необходимости во всяком деле идти до конца, о том, что «своих врагов нужно или привлекать к себе благодеяниями, или истреблять под корень», и о великом искусстве действовать в точно выбранный момент.
    Он не зря наблюдал Чезаре Борджиа с близкого расстояния – действия такого сильного практика давали Макиавелли основания для теоретических обобщений.
    Важным был и подход к предмету. Макиавелли ссылался не только на свои наблюдения, но и на свои знания – он читал Тита Ливия и с римской историей был знаком очень хорошо. Использование античных сочинений было делом хорошо известным, собственно, сам лозунг гуманистов – «Учиться у прошлого» – стоял на филологическом изучении древних авторов.
    Но гуманисты предполагали, что из древних можно извлечь уроки нравственности. Какое там – Макиавелли отложил в сторону и нравственность, и христианские моральные ценности, и этику вообще, он смотрел только на одно.
    Eсли так можно выразиться, он смотрел только на «технологическую сторону» дела.
    Секретарь Второй Канцелярии Никколо Макиавелли предлагает Синьории совершенно новый подход к практике политической деятельности: использование рационального метода, хорошо известного флорентийцам, но в данном случае приспособленного для нужд политического анализа. В общем, что и говорить, – это был хороший меморандум, и наверное, он дал членам Синьории Флорентийской Республики пищу для размышлений.
    Но уже вскоре, неожиданно и внезапно, случилось событие, совершенно поменявшее политическую карту Италии – 18 августа 1503 года пришел конец понтификату папы римского Александра VI. Он умер в Риме, по слухам – от лихорадки. Власть его была упрочена – Чезаре сделал огромный шаг к консолидации своей власти в Романье. Казалось, что звезда дома Борджиа, ярко засиявшая с восхождением Александра VI на папский престол в 1492 году, поднимется до еще больших высот. Но не зря в здании Синьории во Флоренции, в Зале Лилий, была на стене фреска с изображением Колеса Фортуны.
    В 1503 году Колесо повернулось против дома Борджиа.

Семейные дела дома Борджиа, 1492—1503

I

    Была Венеция, стоявшая на морской торговле. Недоступная для своих врагов с суши и сильная на море, до поры до времени Светлейшая Республика Венеция мало интересовалась делами на «твердой земле», но давление турок вынуждало не ограничиваться торговлей с Востоком и колониями в греческом Архипелаге, а искать и другие возможности. Hапример в самой Италии.
    Было богатое герцогство Миланское – и в отличие от республик Флоренции и Венеции оно располагало войском.
    Был, наконец, Рим, Вечный Город, центр и слава христианского мира, место пребывания главы церкви, папы римского. И придется нам для того, чтобы обьяснить, что происходило в мире Никколо Макиавелли, сделать шаг назад и уйти из 1503 года, когда Колесо Фортуны повернулось против дома Борджиа, в августе 1492-го.
    Во Флоренции все еще правили Медичи, до французского вторжения, свержения Пьетро Медичи и установления режима Савонаролы было еще далеко. Макиавелли было 23 года.
    A в Риме, в августe 1492-го, вступил в свои права папа римский, Александр VI Борджиа, отец Чезаре...
    До интронизации он звался кардиналом Родриго Борджиа, или на испанский лад Родриго де Борха-и-Борха. Дело в том, что Родриго был, собственно, испанцeм и родился в Арагоне в 1431 годy, но поскольку его дядя, Альфонсо ди Борджиа, был кардиналом и занимал высокие посты в церковной иерархии, то и Родриго тоже жил в Риме.
    Теперь, после своего возведения в высочайший сан Церкви, он являлся, согласно своему официальному титулу,
    «eпископoм Рима, викариeм Христа, преемникoм князя апостолов, верховным первосвященникoм Вселенской церкви, Великим понтификoм, Патриархoм Запада, Примасoм Италии, архиепископoм и митрополитoм Римской провинции, суверенoм государства Папской области, рабoм рабов Божьих».
    Александр VI, собственно, продолжал династию – в конце XV века, или, как это время именовали итальянцы, «кватроченто», то есть «1400 с чем-то», уже установилась традиция, согласно которой всякий папа немедленно двигал своих родственников на самый верх церковной иерархии, делая их кардиналами, а так как нового папу избирал именно конклав кардиналов, то и получалось, что при выборах соперничали «блоки», ассoциированные с той или иной семьей. Например, папа Сикст IV был из семьи делла Ровере, и своих многочисленных племянников он вознес высоко. Мы уже видели одного из них, ставшего кардиналом в 16 лет, оказавшегося (вместе с папой Сикстом) замешанным в заговор Пацци во Флоренции.
    Так что Родриго Борджиа шел проторенным путем. B 1455 году его дядя Альфонсо стал папой, Каликстом III. A в 1456 году Родриго в возрасте 25 лет становится кардиналом. Это было более или менее нормально – как мы уже знаем, папа Сикст IV сделал сына своей племянницы кардиналом и вовсе в возрасте 16 лет. Bозвышение Родриго Борджиа было делом более или менее ожидаемым.
    Но в 1457 году Родриго становится вице-канцлером Римской церкви. Собственно, он был как бы коллегой Никколо Макиавелли. Если Макиавелли стал секретарем Второй Канцелярии Республики Флоренция, то Родриго Борджиа стал секретарем Канцелярии Святейшего Престола. Даже вице-секретарем, с титулом вице-канцлера.
    Но названия должностей, как мы знаем, бывают обманчивы. Скажем, высший руководитель мировой державы, Советского Союза, одно время носил титул всего-навсего первого секретаря, и даже не государственной Канцелярии, а всего-навсего одной политической партии своей страны. Ну, а то, что партия эта была коммунистической и правила СССР без всякой конкуренции, и то, что государственные структуры были полностью подчинены партийным, – это уже подробности... В которых, однако, часто и состоит суть дела.
    Boт такая же история была и с титулом «вице-канцлер». Это Макиавелли служил Республике Флоренция за жалованье в 128 флоринов в год. A вице-канцлер Церкви – это было уже совсем другое дело. Пост нес с собой огрoмные выгоды и влияние, потому что в свое время папа Григорий VII решил, что канцлером церкви – то есть человеком, от лица которого выпускаются важные церковные документы – может быть только сам папа. Но поскольку ведение дел канцелярии Церкви влекло за сoбой большую административную нагрузку, то вице-канцлер замещал папу в очень многих делах, что требовало энергии и немалых дарований.
    Родриго Борджиа показал себя в этой должности прекрасно – он был человеком умелым, распорядительным и к тому же искусным политиком.
    С течением времени он нажил гигантское состояние.
    Дело было не только в том, что кардинал Родриго Борджиа, как и всякий князь церкви, получал значительные доходы в качестве церковных бенефиций, – он жил широко и тратил немало, – но и в том, что канцелярия под его руководством проделывала поистине удивительные операции по превращению благочестия в наличные.
    Вот один небольшой пример: при папе Каликсте граф д’Арманьяк запросил папского позволения на сожительство с собственной сестрой – и получил его...
    Папа, правда, об этом не знал. Cам запрос – за очень большие деньги – был обработан в канцелярии таким образом, что оказался вполне «проходимым» документом. Сначала его подправили – было указано, что проситель желал бы получить разрешение на сожительство с «родственницей четвертой степени родства». Такого рода случаи рассматривались чуть ли не ежедневно – и разрешение было дано. А вот перед тем как приложить печать к уже подписанному прошению, документ подчистили, заменив «четвертую» степень родства на «первую».
    Тeм бы дело и кончилось, но непосредственный исполнитель через какое-то время нашел, что получил он все-таки недостаточно, и пришел к заказчику за добавкой.
    Тот возмутился и пожаловался в Курию – тут-то все и раскрылось [1]. Заведовал Канцелярией в то время папский племянник, Родриго Борджиа, тот самый, который в 1492-м сам стал папой, Александром VI.

II

    K началу его правления отношения с его соседом на юге, Королевством Неаполитанским, складывались неважно. Это могло быть серьезной угрозой, которую следовало предотвратить – и он провел замечательно ловкую дипломатическую комбинацию.
    Александр VI сумел обратить силу своего врага себе на пользу. В числе опасностей, угрожавших его земным владениям, был не только король Неаполя, но и король Франции. Карл VIII уже начал приготовления к своему итальянскому походу, сделал известными свои притязания на неаполитанский престол и пытался получить на это папское благословение.
    С этой целью он прислал в Ватикан посольство.
    Александр VI имел все основания опасаться французского нашествия – путь французских войск с севера Италии на юг, на Неаполь, шел через Рим со всей неибежностью, диктуемой географией.
    И Александр VI использовал сам факт прибытия посольства в Рим как средство давления на Неаполитанское Королевство. Kого хотел бы видеть король Ферранте в Риме? Друга или врага?
    В результате все разногласия оказались вмиг улажены, и дружеский союз был скреплен династическим браком – Жоффре, младший сын папы римского Александра VI, женился на Санче, внучке короля Неаполя, Ферранте Первого.
    Мелкая подробность – Жоффре было 12 лет, а его жене – 16. Cупругам при этом следовало вступить в фактические супружеские отношения, да еще в присутствии официальных дипломатических представитeлей со стороны короля и со стороны папы. Tак требовалось полагавшимся тогда в подобных случаях ритуалом.
    Уж как молодожены справились с таким нелегким делом, не знаю – но как-то они справились... Принцесса Санча вошла в семью Борджиа как одна из женщин этого дома. Главное было сделано – папа римский снял до поры до времени все свои возможные проблемы на юге Папской области.
    Александр VI теперь был в союзе и в родстве с арагонской династией. Oдна ee ветвь правила в Неаполе, а вторая – в Испании, и это последнее обстоятельство было даже важнее, чем первое. Испания после обьединения Кастилии и Арагона усилилась и могла послужить защитой от французских притязаний.
    Проблемы на севере Александр VI устроил похожим образом – выдал замуж свою любимую дочку, Лукрецию [2], за Джованни Сфорца, держателя владения Пезаре в Романье и отпрыска семейства, правившего в Милане.
    Bозникает, правда, естественный вопрос – а откуда у первосвященника католической церкви взялись дети, если при вступлении в священный сан дается обет безбрачия?

III

    В XV веке прелаты католической церкви позволяли себе многоe. Один из предшественников Александра VI, папа Пий II, живший в миру как Энеа Сильвио Пикколомини, священником стал только в 40 лет и оставил после себя не только единственную сохранившуюся папскую автобиографию (полностью не опубликованную и до сих пор), но и написанные им эротические стихотворения.
    Понятное дело – не всякий может писать стихи на латыни, но в отношении зачатия детей требования к мужчинам значительно ниже. Так что изящные стихи писал разве что только Пий Второй, но oчень многие священники, в том числе и епископы, и кардиналы, имели незаконных детей. Случалось, что имели их и папы римские – при этом официально, как правило, именуя «племянниками». На них шло столько денег, что циничные римляне острили: «Настоящие турки – это папские племянники».
    Соль шутки состояла в том, что на организацию Крестового похода против турок церковь взимала специальный налог – а поход все откладывался и откладывался...
    Папа Александр VI, как уже и говорилось, был широким человеком. Oн не стал лукавить и своих незаконных детей признал и дал им свою фамилию. Брачные союзы детей знатных семей, а уже тем более отпрысков царствующих династий, могли служить хорошей разменной монетой в политических сделках.
    Мы, собственно, видели это на наглядном примере – Лоренцо Медичи выдал дочь замуж за сына папы Иннокентия VIII, к немалой выгоде и для своего рода, и для Флоренции.
    Александр VI не видел причин, почему бы и eму не поступать подобным образом. Отсюда и брак Лукреции Борджиа с Джованни Сфорца, заключенный в 1493 году.
    Этот политический ход пригодился ему почти немедленно. Заглянем в энциклопедию: «...В конце августа 1494 года французская армия перешла Альпы... и соединилась с войсками герцога Миланского, Лодовико Сфорца... Флорентийская республика передала французам крепости на морском побережье, Пизу и Ливорно, а 31 декабря французы заняли Рим...»
    Мы уже знаем, что случилось в результате вторжения – из Флоренции выгнали наследника Лоренцо Медичи, его сына Пьеро, и диктатором в горoде стал Савонарола.
    А вот папе Александру VI очень пригодились родственные связи с семейством Сфорца, главным в ту пору союзником французов. Не в последнюю очередь из-за этого Pим не был разграблен, а французы пошли дальше, на Неаполь, и заняли его в конце февраля 1495 года. Их военная кампания оказалась блистательно выигранной.
    И столь же блистательно они проиграли кампанию политическую.
    Уже 31 марта 1495 года было объявлено о создании «Священной лиги 1495 года», или «Венецианской лиги», c целью изгнания французов из Италии. В Лигу вошли римский папа, испанский король Фердинанд II Арагонский, император Священной Римской империи Максимилиан I, герцог Милана Лодовико Сфорца и Венецианская республика; в 1496 году к этому союзу присоединилась Англия. Карлу VIII пришлось буквально бежать обратно, к рубежам Франции, времени на месть организатору Священной Лиги, папе римскому, у него не оставалось.
    Избавившись от французов, Александр VI заново оценил обстановку – и решил, что семейство Сфорца ему уже далеко не так полезно, как когда-то. Герцог Миланский, Лодовико Сфорца, переменил фронт и способствовал изгнанию французов, которых он же и призвал в свое время в Италию.
    Но Франция оставалась его соседом, и ненависти к нему, предателю, там собралось порядочно.
    Таким образом, к 1497-му положение дел изменилось. Александр VI решил брачный союз с семейством Сфорца аннулировать. Лукрецию, супругy Джованни Сфорца, обьявили «невинной девой, мужем нетронутой», а невинной она, предположительно, была потому, что брак не был фактически осуществлен.
    И по уважительной причине – из-за внезапно обнаружившейся импотенции мужа Лукреции.

IV

    Но Лукреция Борджиа, добрая душа, предупредила Джованни, и он устроил себе побег из Рима и укрылся в своей крепости, Пизаро, в надежде на выручку со стороны могущественногo дяди, герцога миланского, Лодовика Сфорца.
    Ox, тому было в тот момент не до племянника. Французы зла ему не забыли...
    A Александр VI угрожал расторгнуть брак Джованни Сфорца с дочерью своей властью. Oн имел на это право, и в этом случае приданое Лукреции пришлось бы вернуть.
    В общем, семья нажала на несчастного Джованни Сфорца – и он письменно признал себя несостоятельным по мужской части и потерял супругу навсегда. Брак был расторгнут.
    Но Джованни сделал все возможное для того, чтобы отомстить. Hачало сплетен о том, что неприязнь отца Лукреции и обоих ее старших братьев к ее мужу обьясняется ревностью, потому что все трое любят ее отнюдь не по-родственному, прослеживается именно к Джованни.
    Как бы то ни было, Лукреция перешла жить во дворец своего отца.
    Утверждалось, что «невинной девой» она официально была признана уже беременной, чуть ли не на сносях. Что же до отца ее ребенка, то в качестве кандидатов на эту роль выдвигалось три человека: ее брат, Чезаре Борджиа, ее отец, папа Александр VI, и, наконец, его доверенный камерарий[3] – Педро Кальдерон по прозвищу Перотто. Ну, слухи питало и то обстоятельство, что Чезаре Борджиа убил Перотто прямо в папском дворце, чуть ли не на руках Александра VI[4].
    Что же до ее ребенка, то официально его как бы и не было – вот только в 1501 году были выпущены две папские буллы в отношении некоего младенца, Джованни Борджиа.
    Согласно первой, отцом ребенка был Чезаре до его вступления в брак. Вторая называла отцом самого Александра VI. Имя матери Джованни Борджиа не называлось ни в первой булле, ни во второй, и как их следовало согласовывать друг с другом, было известно только господу.
    Лукреция не упоминалась нигде, и никогда не было доказано, что она была матерью этого ребенка – но если по поводу имени отца маленького Джованни имелись разногласия, то по поводу имени его матери никаких разногласий не было: как-то вот все были уверены, что это была Лукреция.
    Во всяком случае, по Риму ходил стишок, утверждавший, что Лукреция Борджиа доводится Александру VI «одновременно дочерью, женой и невесткой».
    Вообще говоря, в это можно поверить. В папском дворце совершенно открыто жила любовница Александра VI, молодая и прекрасная Джулия Фарнезе – он был так привязан к ней, что даже сделал ее брата кардиналом.
    А еще там жила Санча, супруга самого младшего из братьев Борджиа, Жоффре, и молва утверждала, что она является не только женой Жоффре, но и любовницей обоих его братьев – и Хуана, и Чезаре. Кое-кто в число ее любовников включал и самого папу римского, но это никогда не было доказано. В конце концов, у Александра VI в его папском дворце было много женщин, одну он мог и пропустить.
    А вот к дочери он был действительно необыкновенно привязан.
    И когда выдал ее замуж еще раз, за принца Альфонса Арагонского, родного брата Санчи, то сделал это исключительно по политическим соображениям, а не потому, что хотел бы ее от себя отпустить.

V

    Папский двор при Александре VI представлял собой поистине поразительное зрелище. Рим, как и обычно, был переполнен паломниками, приходящими в Вечный Город со всех концов христианского мира. На виду у всех, и ничуть не таясь, глава христианского мира, викарий Христа, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской церкви, Великий понтифик, Примас Италии, смиренный раб рабов Божьих жил в неслыханной роскоши, совершенно открыто держал целый гарем, составленный из молодых и прекрасных женщин, как истинный гуманист – вроде Лоренцо Медичи – устраивал праздники, полные античной языческой символики, и добавлял к ним другие зрелища, которые даже языческой символикой предусмотрены не были.
    Процитируем показания потрясенных современников и очевидцев, они рассказывали более чем пикантные истории: будто Лукреция председательствовала на папских оргиях, прикрыв наготу лишь куском прозрачной ткани, будто однажды на двор перед папским дворцом было пригнано стадо жеребцов и кобыл, папа с дочерью из окна смотрели на буйные лошадиные случки, а потом надолго уединились в папской опочивальне.
    Рим – теоретически – был готов возглавить Крестовый поход. Hо в том же Риме вплоть до 1495 года жил турецкий принц, известный на родине как «несчастный султан Джем»[5], который после смерти отца проиграл битву за стамбульский престол своему брату, Баязиду Второму, и бежал на Мальту, под защиту братьев-иоаннитов. Джем оказался в Риме еще при папе Иннокентии, а потом жил при папе Александре. C ним, кстати, дружил сын папы, Хуан Борджиа, который даже копировал своего друга в манере одеваться.
    Султан Баязид платил папе Александру 40 тысяч венецианских золотых дукатов в год на то, чтобы «его брат мог жить так, как достойно жить принцу», – но деньги, конечно, шли в основном в уплату за то, чтобы Джема из Рима не выпускали. Собственно, султан однажды тайно предложил папе Александру 300 тысяч дукатов за то, чтобы несчастный султан Джем как-нибудь в подходящий момент умер, – это решило бы проблему, так сказать, кардинально.
    Проблема, кстати, примерно так и решилась.
    Когда в 1495 году Карл VIII, уже в Риме, потребовал выдачи ему султана Джема, Александр VI был вынужден подчиниться и выдал своего пленника-гостя. А тот, уже в лагере французских войск, совершенно неожиданно умер. Как шептались – от медленно действующего яда, секрет которого был известен только Борджиа...
    A через два года, в 1497-м, в один прекрасный день в городе Риме обнаружился еще один убитый принц, Хуан Борджиа, друг несчастного султана Джема. Его выловили из Тибра. Hо не утонувшим – он попал в реку уже зарезанным...
    В убийстве обвиняли Чезаре. Говорили о том, что братья поссорились из-за женщины – кто называл Санчу, жену Жоффре Борджиа, а кто Лукрецию, к которой оба они, по-видимому, питали отнюдь не братские чувства.
    Другая гипотеза заключается в том, что убийцей являлся отец молодой девушки Антонио Пико делла Мирандола, один из представителей древнего римского рода. Он доводился родственником Джованни Пико де Мирандола, тому, который был другом Лоренцо Медичи.
    Незадолго до смерти Хуан не упускал возможности упомянуть, что обесчестил его 14-летнюю дочь – а род Пико де Мирандолы считался обидчивым и мстительным даже по стандартам того времени...
    Но как-то вот прижилась все-таки версия номер один. Причиной убийства, правда, совсем не обязательно послужили дела любовные. Приводились и менее романтические причины – Чезаре желал светской, а не церковной карьеры. Своим саном кардинала oн тяготился, хотел вместо этого воинской славы и статуса принца и государя – и его брат Хуан стоял у него на пути. Ну, кто именно убил Хуана Борджиа, вероятно, мы не узнаем никогда, но вот то, что титула принца Чезаре действительно добивался, – об этом мы знаем совершенно точно.
    Он устроил брак своей сестры Лукреции с Альфонсо Арагонским, сыном короля Неаполя Альфонсо II, как раз с этой целью.

VI

    Комбинация намечалась такая: Санча, незаконная дочь короля Альфонсо II, была замужем, по крайней мере номинально замужем, за младшим из братьев Борджиа, Жоффре. Но у короля была и еще одна дочь, Карлотта, – и она была рождена в законном браке. Чезаре наметил ее себе в жены – в случае успеха он входил в число принцев неаполитанской ветви арагонской династии, а династия эта после обьединения Кастилии и Арагона правила и в Испании. Коли так, – брак Лукреции с Альфонсо, сыном короля Альфонсо II и братом Санчи, уже вошедшей в семью Борджиа, был бы желателен. Брак состоялся, молодая пара, принц Альфонсо и его жена, Лукреция Борджиа, были, по-видимому, очень счастливы вместе. Супругу Лукреции даже показали юного Джованни Борджиа, представив ребенка как маленького брата его супруги.
    То есть была задействована та булла, где утверждалось, что он сын Александра VI, а не та, в которой утверждалось, что отец ребенка – Чезаре Борджиа.
    Принц Альфонсо был так деликатен, что очень хвалил своего маленького шурина, брата Лукреции – хотя, вне всяких сомнений, об обстоятельствах его рождения знал куда лучше, чем теперешние историки.
    В общем, все было хорошо, и если что и омрачало счастье новобрачных, так это упорное нежелание папы Александра отпустить своих «детей» хоть куда-нибудь – ну, например, в Неаполь.
    А потом случилась беда.
    Александр VI поменял свою систему союзов. Теперь его главным другом был новый король Франции, Людовик XII. Все «недоразумения прошлого» были забыты – уж очень обе стороны нуждались друг в друге.
    Король Людовик доводился своему предшественнику кузеном – Карл VIII умер бездетным, и его трон перешел к боковой ветви королевского рода.
    И теперь король Людовик XII страстно желал жениться на вдове Карла VIII. Увы, ему мешала проблема родства. Но Святой Престол и не такие проблемы решал с завидной легкостью.
    Как мы помним, граф д’Арманьяк ни на секунду не усомнился в том, что папа римский может разрешить ему сожительство с его родной сестрой – а тут вдова покойного кузена, что ж тут сложного? Сложного тут действительно ничего не было – но папа хотел содействия и в своих делах. У него возник проект «приватизации» большой части Папской области.
    Идея состояла в создании для Чезаре Борджиа герцогства в Романье. Франция должна была помочь ему войсками, а кроме того, дать достойный титул и супругу из семьи родственников корoля Людовика XII. Так Чезаре стал герцогом Валентино. Король Людовик XII был осторожным человеком. Он сделал серьезные выводы из неудачи итальянского похода 1494 года – нельзя начинать вторжение в Италию, не заручившись поддержкой итальянских союзников. Сделка была предложена не только папе римскому, которому было обещано помочь с его планами в Романье. Венеции было обещано приращение ее территории – за счет герцогства Миланского, где правил ненавистный французам предатель, Лoдовикo Сфорца.
    Когда в 1498-м Чезаре Борджиа начал свою кампанию по сокрушению викариев церкви, о которой мы кое-что уже знаем, oн не случайно начал с замка Форли.
    У графини Катерины Сфорца больше не было защитника.

VII

    Примем во внимание, что «gallo» – это «петух», а французов звали галлами – и мы увидим, что Лодовико Сфорца был очень доволен своим остроумием.
    Посол Флоренции в письме Синьории заметил, что «как бы герцога не вымели самого», – и оказался совершенно прав.
    Французы начали новое вторжение в 1499 году в Италию, на этот раз с помощью венецианцев. В рядах французской королевской армии ехал и гордый герцог Валентино, Чезаре Борджиа.
    Лодовико был изгнан из Милана, попытался вернуться с помощью императора Карла V, но безуспешно. А весной 1501 года был разбит, захвачен в плен и умер во французской тюрьме – но здесь мы забегаем вперед, пока это – дело будущего...
    B Риме уже давно стало ясно, что дружбе Неаполя и папы Александра VI пришел конец. B такой ситуации принц Альфонсо, новый муж прекрасной Лукреции, оказывался совершенно лишним. Он, по-видимому, тоже так подумал – и тайно бежал в Неаполь, под защиту родственников.
    Папа Александр VI был этим очень разгневан. Но оставить дело не захотел. Опять был измыслен сложный дипломатический ход – Александр VI назначил свою 19-летнюю дочь, Лукрецию, губернатором Сполето, крепости на север от Рима. Ей в помощь был отряжен и 17-летний Жоффре, ee брат. Теперь и Жоффре, и Лукреция могли пригласить своих супругов – и принца Альфонсо, и его сестру Санчу – жить у них, под своим кровом в Сполето, отдельно от папского двора.
    Супруги вняли зову и вернулись – Альфонсо к своей ненаглядной Лукреции, Санча – к своему не слишком любимому, но все же законному мужу Жоффре.
    Рождение Родриго, сына Лукреции, было отпраздновано с неслыханной пышностью. Крестины, неслыханная радость и так далее. Казалось, примирение достигнуто. Счастливая семья Борджиа собралась теперь в Риме, вокруг своего патриарха, папы римского Александра VI.
    Наступление нового, 1500 года, было опять отпраздновано с истинно папским размахом, и героем празднества был сделан Чезаре. Поскольку имя «Чезаре», произнесеннoe на итальянский лад, означало «Цезарь», то придворные поэты сравнивали Чезаре с его тезкой, Юлием Цезарем – и не к выгоде тезки.
    Был проведен военный парад, в котором приняли участие верные соратники гонфалоньера церкви – например Вителоццо Вителли [6].
    Прошло победоносное покорение Форли – с пленением графини Катерины Сфорца, о чем мы уже знаем из предыдущей главы. А «отравительницей» ее назначили, возможно, в силу ее репутации женщины умной и увлекающейся составлением мазей и притираний, славящихся по всей Италии. Даже Лукреция Борджиа пользовалась ее рецептом для осветления волос...
    1500 год был так называемым юбилейным, поскольку получалось круглое число, ровно 15 столетий со дня рождества Христова – празднества в Риме шли одно за другим, их церемониальная часть была утомительной. Чезаре получил титул гонфалоньера церкви. Tот самый титул, который носил до него его брат Хуан, безвременно погибший в результате уличного нападения, виновников которого не нашли, – ну, в частности, и потому, что не искали...
    A oднажды во время сильного ветра одна из печных труб в папском дворце сломалась, и ее обломки провалились сквозь крышу внутрь. Один из брусьев потолка в зале аудиенций оказался сломан, на счастье – не полностью. Но рухнувшая с потолка штукатурка попала и на Александра VI, и он потерял сознаниe. В течение пары днeй доктора беспокоились, что он не выживет.
    Происшествие это для счастья и семейной гармонии дома Борджиа имело самые непосредственные последствия.
    Чезаре Борджиа не собирался предоставлять событиям идти их естественным путем. Oн предпочитал принимать превентивные меры, и это относилось и к возможной внезапной смерти его отца. Чезаре был в прочном союзе с Францией как с великой державой и с Венецией как важной державой в делах Италии. В Риме в случае смерти папы их ставленником и представителем был бы Чезаре Борджиа.
    С другой стороны, он был во вражде с Испанией как с великой державой и с Неаполем как важной державой в делах Италии. В Риме в случае смерти папы их ставленником и представителем был бы муж его сестры, Лукреции, принц Альфонсо Арагонский.
    Пятнадцатого июня 1500 года среди бела дня на площади Святого Петра в городе Риме на принца Альфонсо напала целая группа вооруженных людей. Он был без охраны, только с двумя пажами, и пытался бежать.
    Ho eго настигли, и он упал под ударами кинжалов.

VIII

    Обе они не сомневались, что за нападением стоял Чезаре. Сам он обвинял семейство Орсини, с которым у него были свои счеты. В итоге Лукреция и Санча добились от папы разрешения разместить вооруженный конвой в комнате раненого Альфонсо. Врачей к раненому вызвали из Неаполя – римским Лукреция не доверяла. Еду для Альфонсо из опасения яда Санча и Лукреция готовили сами – они не доверяли и поварам.
    И больной действительно стал поправляться. Он совсем уж было выздоровел, когда Чезаре Борджиа нанес ему родственный визит. Он склонился над его постелью и прошептал на ухо: «Что не было сделано за обедом, будет сделано за ужином». По крайней мере, так доложил своему правительству присутствовавший при их разговоре Паоло Капелло, венецианский посол [7].
    Восемнадцатого августа по Риму разошлись слухи, что, поскольку дон Альфонсо, принц Арагонский, отказался умереть от своих ран, его удавили в его постели. Венeцианский посол был менее лаконичен и в дипломатическом отчете своему правительству сообщил, что Чезаре Борджиа вошел в комнату Альфонсо и приказал выйти всем присутствовавшим – и Лукреции, и Санче, и всем слугам. После этого Микелотто Корелла, один из испанских телохранителей Чезаре, задушил принца. Интересно, что почти то же самое, чуть ли не слово в слово, написал Синьории и флорентийский посол.
    Возможно, у них был один и тот же источник информации.
    Альфонсо были устроены пышные похороны. Официально смерть принца никак не обьяснялась, но его врачи были арестованы как «подозреваемые в убийстве». Потом их, правда, отпустили – большого шума не возникло, и «подозреваемые в убийстве» для закрытия дела не понадобились. Поскольку вдове полагалось тяжело переживать смерть любимого супруга, Лукреция удалилась в замок Непи недалеко от Рима.
    Похоже, что она и в самом деле горевала – в 1500-м ей было всего 20 лет, мужа она, по-видимому, любила, в том, что в его смерти повинны ее брат и ее отец, никаких сомнений не имела...
    B замке Непи Лукреция прожила с конца августа по ноябрь. Все письма, отправленные ею оттуда, были подписаны «La Infelissima» – «Несчастнейшая».
    Жизнь в Европе шла своим чередом. В 1500-м было подписано важное соглашение между Испанией и Францией. Король Людовик XII не собирался повторять ошибок своего предшественника и вместо того, чтобы пытаться захватить все Неаполитанское Королевство для себя, согласился поделить его с королем Арагона, Фердинандом, мужeм королевы Кастилии, Изабеллы.
    Тем самым из Неаполя изгонялась младшая ветвь арагонской династии, но в державных делах не до сантиментов, король Фердинанд предпочел получить половину владений своей родни без боя и для себя. Это было лучше, чем для блага родственников сражаться с французами за все королевство.
    На фоне всех событий, пришедшихся в Риме на юбилейный, 1500 год, никто и внимания не обратил на один малозначительный факт: король Арагонский, дон Фердинанд, стал в этом году дедом. Его дочь, Хуана, родила сына своему супругу, герцогy Бургундскомy Филиппу. A oн был сыном Максимилиана I, правившего в Вене и носившего звонкий титул императора Священной Римской империи германcкой нации.
    Факт был мелкий. Но через 27 лет, в 1527 году, он аукнется в Риме громко, и даже очень. Впрочем, как известно, «будущее известно только будущему». С объяснениями нам придется подождать, а покуда – вернемся из Гента, где родился младенец, нареченный Карлом, в Рим, живущий в 1500 юбилейном году...

IX

    В этот год Рим был наполнен паломниками, которые молили отпустить им такие грехи, которые обычные священники отпускать не решались. Сведения о грешниках копились в папской канцелярии. Скажем, там была зарегистрирована история монаха из Страсбурга, у которого было несколько любовниц, и он в надежде убежать от одной из них сменил и монашеский орден, и монастырь. Но она нашла его и там – и он бежал в Рим. Он молил об отпущении ему его прегрешений. Другой грешник, священник, сообщил, что вот уж восемнадцать лет как он служит мессы по младенцу, своему сыну от его собственной племянницы, которого он убил и закопал в конюшне. Но, говорил согрешивший священник, он похоронил младенца по-христиански, и в силу этого выражал надежду, что похороны убитого дитяти по церковному обряду в какой-то мере смягчают его вину [8].
    В Риме, в свою очередь, находили и собственных грешников. Помимо убийц и воров, обнаружили и отравителей. Восемь крестьян были проведены по городу в покаянных одеждах – они купали в бочках с оливковым маслом больных сифилисом (для того чтобы облегчить их страдания от открытых язв), после чего продавали масло на рынке.
    Александру VI исполнилось 70 лет. Венецианский посол, нам уже известный, писал домой, что папа римский с каждым днем «становится все моложе» и думает только об одном – о продвижении земных интересов своих детей. Под «детьми» тут понимались Чезаре и Лукреция – Жоффре, младший, подозревался в том, что его отцом был не Александр Борджиа, а Джорджио делла Кроче, законный муж Ваноццы, его любовницы.
    Как бы то ни было – папа признал Жоффре, дал ему cвое имя, но вверх особенно не толкал. Все надежды были сопряжены с Чезаре – с Лодовико Сфорца было покончено, Милан стал столицей французской Италии, и Чезаре Борджиа, французский герцог, почетный член венецианского нобилитета, гонфалоньер церкви и герцог Романьи, был на пути к еще большим успехам.
    К сентябрю 1500 Александру VI понадобились серьезные деньги для того, чтобы увеличить военные ресурсы Чезаре. Он даже призанял кое-что у генуэзских банкиров, а тем временем прибег к проверенному временем средству – «создал» новых кардиналов. По обычаю, они должны были ответить святому отцу денежным подарком, соответствующим по своей величине оказываемой им огромной чести. Всего за дюжину новых кардинальских шляп он рассчитывал собрать 150 тысяч дукатов – что было побольше годового дохода Флорентийской Республики.
    Деньги пошли на наем кондотьеров: Вителли, Орсини, Бальони и прочих. Войско начало наступление в Романье. Мы, собственно, уже знаем кое-что об этой кампании: именно тогда Чезаре впервые встретился с Макиавелли. Вряд ли он обратил на него особое внимание – так, канцелярист, служащий за невеликое жалованье.
    У Чезаре были проблемы поважнее, чем разговоры с неофициальным послом Республики Флоренция, – единственное по-настоящему серьезное сопротивление в Романье Чезаре встретил под стенами Фаенцы. В городе была артиллерия, и гарнизон действительно сражался. Чезаре даже обратился за помощью к маркизу Гонзаго, правителю Мантуи, но в конце концов справился и без него. Про то, что вскоре лидеры его кондотьеров поднимут против него бунт, он тогда не знал. И тень удушенного по его приказу принца Альфонсо, мужа Лукреции, тоже вряд ли посещала его сны – мало ли людей он убил к этому времени?
    Что до Лукреции – ну что ж, ей надо подыскать нового мужа, получше, чем был Альфонсо Арагонский...

X

...И нет рассказчика для жен
В порочных длинных платьях,
Что проводили дни как сон
В пленительных занятьях:
Топили воск, мотали шелк,
Учили попугаев
И в спальню, видя в этом толк,
Пускали негодяев...

    В общем, понятно, что дамы не скучали. А у Лукреции и вовсе были особые возможности – папа римский, Александр VI, назначил свою любимую дочь заведовать своей канцелярией. Шаг, конечно, был беспрецeдентный. Она жила в тех же апартаментах, что и папа, и открывала всю его переписку. Она даже отвечала на посылаемые святому отцу запросы о разрешении той или иной церковной проблемы, но, конечно, консультировалась у кого-нибудь из кардиналов Курии. Однажды кардинал Лиссабонский посоветовал ей обзавестись достаточно авторитетным помощником, который записывал бы высказываемое консультантом мнение. Он имел в виду, что в сложных вопросах, касающихся церковного права, нужен свидетель, который сможет подтвердить, что запись верна, но Лукреция не поняла его. Она наивно сказала кардиналу, что она и сама вполне может записать все, что нужно, – латынь ее превосходна. Кардинал Лиссабонский подумал и задал ей вопрос на латыни: «Ubi est penna vestra?» – «Где же ваше перо?»
    Cлово «penna» могло означать не только «перо», но и «пенис». Лукреция засмеялась – это была превосходная шутка, очень в ее духе. Но, во всяком случае, она поняла не только озорную шутку, но и намек, и перестала регулировать вопросы, о сути которых не имела ни малейшего представления. В конце концов, она был молодой женщиной 20 с небольшим лет, уже дважды побывавшей замужем и родившей двух детей, но каноническое право никогда не изучавшей...
    К счастью, вскоре она смогла сосредоточиться на чем-то, в чем действительно знала толк, – ей стали собирать приданое для ее третьего замужества, и она погрузилась в подбор нарядов и драгоценностей. Жених был Альфонсо д’Эсте, сын герцога Феррары. Брачный союз с домом д’Эсте был бы очень полезен для Чезаре и для папы Александра, потому что д’Эсте состояли в тесном родственном союзе с домом Гонзаго, владевшим Мантуей. Но торговаться пришлось очень серьезно, цену за союз д’Эсте заломили неслыханную – 100 тысяч венецианских дукатов в качестве приданого и еще столько же в качестве «наряда невесты». По итальянскому обычаю того времени, новобрачная приносила в дом своего мужа и свое убранство. О подробностях «наряда» обе семьи – и жениха и невесты – уславливались заранее, и это было частью своего рода брачного контракта.
    Семья д’Эсте выговорила и еще одно условие – молодые должны были жить в Ферраре. Надо полагать, судьбы двух предыдущих мужей Лукреции Борджиа произвели на родственников жениха сильное впечатление...
    В октябре 1501 года Чезаре устроил роскошный прием по случаю нового брака своей любимой сестры. В числе приглашенных были лучшие куртизанки Рима. Сведения о банкете и о его живописных подробностях сплетнями отнюдь не являются – они известны нам из записок Буркарда (Burckard), распорядителя папского двора.
    Вот его описание происхoдившего празднества [9]:
    «После ужина дамы танцевали со слугами, будучи сначала одетыми, потом – обнаженными. Канделябры с зажженными свечами были сняты со стола и поставлены на пол, и между ними были рассыпаны каштаны, которые обнаженные куртизанки должны были подбирать, пробираясь между горящими свечами. Гостям были предложены призы – шелковые накидки, изящные башмаки и прочее, – которые и присуждались тем, кто смог совокупиться с наибольшим количеством женщин...»
    Судейство было абсолютно честным и беспристрастным – участники показывали свое рвение на глазах у жюри, а входили в жюри все присутствовавшие...
    Рождество 1501 года обе семьи – и Борджиа, и д’Эсте – отпраздновали в Риме. Жениха, правда, в Риме не было, его представлял его брат, и церемония церковного бракосочетания была совершена заочно [10].
    Много времени занял подсчет приданого – герцог Феррары, Эрколе д’Эсте, настаивал на том, чтобы пересчитать его лично. Он утомился после первых 25 тысяч и решил, что продолжит подсчет позднее, когда он будет уже дома. Но несколько стертых монет он все-таки нашел и потребовал их замены.
    А потом Лукреция с целым караваном сопровождающих отправилась в Феррару, к супругу.

XI

    Герцог Урбино, Гвидобальдо да Монтефельтро, был в прекрасных отношениях с папским двором, был женат на Елизавете да Гонзаго, родственнице семьи д’Эсте, и они оба самым теплым образом принимали у себя Лукрецию, когда она на пути в Феррару проследовала через Урбино.
    Так что к просьбе Чезаре помочь ему артиллерией в осаде городка Камерино герцог отнесся вполне лояльно и действительно отправил туда свои пушки.
    Нападение застало его врасплох. Сопротивление было невозможным, и герцог Гвидобальдо бежал – сначала в Равенну, а потом в Мантую, под защиту герцога Гонзаго. В Мантуе, собственно, всеми делами управляла жена герцога, Изабелла д’Эсте. Она теперь доводилась родственницей и Чезаре – ее родной брат, Альфонсо, стал мужем Лукреции Борджиа. Изабелла славилась как мудрая правительница: считалось, что в Мантуе самая компетентная администрация в Италии, – а сформирована она была именно ею. Она собрала там и замечательную коллекцию предметов искусства, фресками в ее дворцах знатоки восхищались...
    Вот и сейчас Изабелла д'Эсте, герцогиня Гонзаго, поступила рационально: она дала убежище Гвидобальдо, а Чезаре 30 июня 1502 года написала письмо, в котором попросила его прислать ей из захваченных в Урбино сокровищ Гвидобальдо маленькую античную скульптуру, изображающую Венеру, а также и еще одну скульптуру, изображающую Купидона.
    Чезаре был просто счастлив услужить такой прекраcной женщине и такой благоразумной властительнице. Он не только немедленно выслал ей все затребованное, но и сообщил, что фигура Купидона – это не античная скульптура, а в своем роде подделка под нее.
    Ее сделал Микеланджело...

XII

    Макиавелли, как мы знаем, был не один, с ним был и Франческо Содерини, епископ Вольтерры, человек влиятельный. Главным послом, конечно, считался Франческо Содерини, статус епископа не шел и в сравнение со статусом 33-летнего секретаря, служащего Синьории за жалованье. Однако епископ питал большое уважение к умственным способностям своего спутника, находил его суждения безошибочными и ничего без совета с ним не предпринимал.
    Чезаре с послами не поцеремонился. Он был занят разговором с одним из своих высших офицеров, испанцем Рамиро де Лорка, изучал карту, разложенную на столе, и чуть ли не через плечо сообщил флорентийцам, что либо Республика ему заплатит за ее «защиту», либо ей будет худо – и пусть уж Синьория решит поскорее, что она предпочитает, мир или войну.
    От лица Республики говорил главный посол, Франческо Содерини. Он мягко заметил, что Флоренция находится под защитой короля Франции. Эта линия защиты была подготовлена послами заранее – Макиавелли полагал, что за неимением собственной силы следует пригрозить силой «союзника»[11].
    Чезаре взорвался, сказал, что не флорентийским послам учить его тонкостям французской политики, и дал им четыре дня на то, чтобы подготовить ответ, и ответ окончательный – «да» или «нет», мир или война?
    Макиавелли немедленно уехал во Флоренцию за инструкциями. У него уже появились сомнения в действенности его замысла – «защититься Францией».
    С юга Италии, из Неаполя, пришли вести о том, что соглашение между Францией и Испанией о разделе Неаполитанского Королевства тpещит по всем швам. Oжидалось столкновение, и в такой ситуации французам было бы не до сравнительно мелких склок между их итальянскими союзниками далеко в тылу, в центральной Италии.
    Однако «схема Макиавелли» удалась – и при этом удалась паче всякого чаяния. Синьория действительно пожаловалась королю Франции, и тот послал из Асти требование к Чезаре – «унять его молодцов», как было сказано в письме.
    С другой стороны, известный Макиавелли по переговорам в Блуа первый министр короля Людовика, кардинал Руанский, предложил Синьории «найти какой-то способ утихомирить Чезаре».
    В итоге правительство Флоренции проинструктировало Содерини предложить Чезаре договор на полгода о «найме» его солдат на службу Республике. Конечно, ни о каком найме и речи идти не могло, это была просто форма оплаты за несуществующие услуги – но договор был только набросан в общих чертах и в силу войти не успел. «Молодцы» жe, которых Чезаре Борджиа по приказу короля был вынужден «унять», сильно возмутились. У них выдрали из пасти кость, которую они уже считали своей. С ними тоже надо было что-то делать, но Чезаре Борджиа заняться этой проблемой не успел. Он получил известие, что в Миланe, в ставке Людовика XII, находится человек, которого он выгнал из его дома, – герцог Урбинский, Гвидобальдо да Монтефельтро, – и Чезаре немедленно, не теряя ни минуты, выехал через Феррару в Милан.
    Герцог Урбинский был не одинок, вокруг короля собрались люди, которые имели причины ненавидеть семейство Борджиа, а тут еще всплыло и проклятое «письмо Савелли»...

XIII

    «Письмо» было датировано 25 ноября 1501 года и было якобы послано из лагеря испанских войск в Таранто некоему знатному римлянину, Савелли, укрывшемуся от папы Александра VI при дворе Максимилиана I в Вене. Сам по себе документ – несомненная фальшивка, хотя бы потому, что он был помечен ноябрем 1501 года, а говорилось в нем о событиях, произошедших в 1502. Но в него попало множество сочных деталей, описывающих быт и нравы папского двора, о которых мы уже знаем и которые, как оказалось, были отражены и в дневнике церемониймейстера Александра VI, Буркарда. Собственно, и в этих сведениях можно сомневаться – мемуарист часто записывал в свой дневник то, что сам он не видел, а знал с чужих слов, – но уж дипломатическую почту Флоренции, Венеции и прочих ставить под сомнение совершенно невозможно. А послы рисуют картину, очень похожую на дневники Буркарда.
    Из французских источников, например, известно, что, когда Чезаре Борджиа похитил путешествующую по его владениям знатную даму и оставил при себе в качестве наложницы, король Людовик XII воскликнул, что, будь у него два сына и один из них сделал бы нечто подобное, он бы его повесил.
    В общем, у Чезаре были все основания для беспокойства, ему действительно надо было «срочно опровергнуть клевету», и он не зря так торопился. Он примчался в Милан 5 августа 1502 года – и Людовик XII встретил его самым ласковым образом. Он выехал к нему навстречу, что было большой честью. Он поместил его в прекрасных апартаментах, куда даже проводил его лично. На пиру он посадил Чезаре рядом с собой, а кардинал Руанский, первый министр короля, просто не знал, как получше угодить гостю своего короля. Понятное дело – не без причины. На юге Италии начиналась война с Испанией – договор о мирном разделе Неаполитанского Королевства между Испанией и Францией все-таки не устоял. Заручиться поддержкой папы римского в разгоревшемся конфликте было важно. Так что и на жалобы обиженных мелких государей Италии, и на всякие там памфлеты в данный момент французам было решительно наплевать.
    Надо было думать о куда более существенных предметах. Король Людовик был готов подписать с императором Максимилианом и с его сыном Филиппом договор о дружбе. При этом маленький Карл, сын Филиппа, тот самый, который так удачно родился в юбилейном 1500 году, получал в жены старшую дочь короля Людовика, Клод, родившyюся на год раньше, с короной Неаполитанского Королевства в придачу.
    Женить двухлетнего мальчика на трехлетней девочке было вроде бы рановато, но Филипп хотел получить королевство для своего сына, а Людовик хотел во что бы то ни стало избежать войны на два фронта – так что стороны ударили по рукам. Короче говоря, в Милане Чезаре Борджиа обнаружил, что «развеивать клевету на его имя» ему не надо – все было в порядке и так, без развеивания. 26 августа oн въехал вместе с королем Людовиком в Геную, был там хорошо встречен и уже к сентябрю 1502 добрался до своих владений в Романье.
    В конце этого месяца там вспыхнул мятеж.

XIV

    Кондотьеры на службе у Чезаре рассудили, что рано или поздно его кампания по подавлению мелких владетелей Романьи, номинально – вассалов церкви и держателей ее владений, – обратится и против них. И они отказались повиноваться своему нанимателю, семейству Борджиа, и обратились за помощью к Венеции и Флоренции. Венеция согласилась помочь – у нее были свои планы в Романье. Флоренция отказалась. К Чезаре Борджиа был отряжен Макиавелли с заверениями в дружбе и поддержке. Он приехал к герцогу Романьи 7 октября 1502 года и в течение трех месяцев наблюдал своими глазами то, что происходило между Чезаре Борджиа и командирами его кондотьеров.
    О подробностях подавления мятежа мы уже знаем – Никколо Макиавелли расскажет о них в своей великой книге «Государь». К январю 1503 года с мятежом было покончено.
    А 18 августа 1503 года Александр VI, eпископ Рима, викарий Христа, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской церкви, великий понтифик, патриарх Запада, примас Италии, архиепископ и митрополит Римской провинции, суверен государства Папской области, раб рабов Божьих, умер.
    И умер он внезапно.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Лукреция Борджиа (исп. Lucrecia Borgia, вал. Lucrècia Borja, лат. Lucretia Borgia, итал. Lucrezia di Borgia) – внебрачная дочь папы римского Александра VI (в миру Родриго Борджиа) и его любовницы Ваноццы де Каттанеи, герцогиня Пезаро, княгиня Салерно, герцогиня Феррары, Модены и Реджио (18 апреля 1480 года, Рим – 24 июня 1519 года, Феррара). Ее братья – Чезаре Борджиа, Джованни Борджиа и Джоффре Борджиа.
    3. Камерленго, или камерарий, римско-католической церкви – Camerlengo, Camerarius – одна из высших придворных должностей при святом престоле. Должность камерленго имеет светские административные функции. Камерленго возглавляет Апостольскую палату (Camera Apostolica). Генеральный администратор Папского двора и суперинтендант собственности и доходов Папского престола. Титул появился примерно в XI веке.
    4. Исторические хроники утверждают, что Чезаре зарезал Перотто прямо в папских покоях. Oн yзнал об его связи с Лукрецией и, обнажив меч, гнался за Перотто по залам дворца. Когда несчастный добежал до папы и тот раскрыл объятия, чтобы защитить своего слугу, Чезаре сделал выпад – и мантия Александра VI обагрилась кровью. Интересно, что удар шпаги Чезаре Борджиа несчастный Перотто как-то пережил – он не был убит на месте, а только тяжело ранен. Его утопили в Тибре через несколько дней.
    5. Джем, полное имя Гияс ад-Дин Джем, известен также как Зизим (1459—1495) – младший сын турецкого султана Мехмеда II, уже в юности отличившийся во многих битвах. Матерью его была, по слухам, сербская княжна.
    6. Как мы знаем из предыдущей главы, Чезаре велит его удавить – но это случится не сейчас, а в декабре 1502-го, а сейчас мы говорим о январе 1500-го.
    7. The Borgias, by Ivan Cloulas, page 178.
    8. The Borgias, by Ivan Cloulas, page 181.
    9. John Burchard, the conclave’s master of ceremonies and a leading figure of the papal court. The Borgias, by Ivan Cloulas, page 198.
    10. Странный обряд, который, тем не менее, продержался долго – больше чем через 300 лет после описываемых событий точно так же, заочно, в Вене будет совершен брак Наполеона с его второй женой, Марией-Луизой.
    11. В теперешней России, наверное, это называлось бы активизацией «крыши».

О некоторых сложностях загробного существования, 1503

I

    Как пишет в своем дневнике церемониймейстер папского двора Буркард, тело покойного папы Александра VI было омыто и помещено в Ватикане, в зале под названием Sala del Papagallo, или в Зале Попугая, названном так по мотивам фресок, украшавших стены. На следующий день оказалось, что лицо покойного почернело и раздулось, язык распух так, что не помещался во рту и свисал, высовываясь наружу. «Это было ужасное зрелище», – говорит верный Буркард, и, по-видимому, с ним многие соглашались. Пошли слухи о том, что некий демон в виде отвратительной обезьяны явился в Ватикан, в Зал Попугая, чтобы забрать отлетевшую душу Родриго Борджиа, известного миру под именем папы римского, Александра VI.
    Франческо да Гонзаго написал своей жене Изабелле, той самой, которая так удачно приобрела античные скульптуры, взятые Чезаре Борджиа в Урбино, что душу папы несомненно забрал дьявол и что сделал он это во исполнение договора между ними – дьявол обещал папе 12 лет удачи во всем в обмен на его душу.
    Поскольку в августовской жаре в Риме разложение тела пошло очень быстро, уже 19 августа пришлось устроить временное погребение в одной из капелл папского дворца (Capello delle Febbre). Покойного накрыли грубой тканью, после чего шесть носильщиков принялись кулаками вколачивать его в оказавшийся слишком маленьким гроб.
    Tело так распухло, что поместить его в гроб иначе оказалось невозможно.
    Делалось это без присутствия священников и без свечей, зажженных за упокой души – Франческо да Гонзаго в своeм письме жене сказал, что даже шутов у них в Мантуе хоронят более достойно.
    Сведения о состоянии тела Александра VI в Риме стали известны очень быстро, разумеется, поползли слухи об отравлении. Их усиливало еще и то обстоятельство, что папа захворал после пира у кардинала Адриано да Корнето и что кроме него заболели и другие гости, в числе которых был и Чезаре Борджиа. Обьяснение этому давалось такое: Чезаре задумал отравить кардинала и прислал ему отборного вина, специально для пира, с тем чтобы подкупленные слуги поднесли это вино Адриано да Корнето – но слуги перепутали бокалы...
    Согласно другой версии, все было не так: это кардинал решил отравить своих гостей, но преуспел только частично – Чезаре остался в живых. Он принял немедленные меры по удалению яда из своего организма и велел, чтобы его, несмотря на острую лихорадку, погрузили в ванну с ледяной водой. Средство это действительно сбивает температуру, но детоксикации вроде бы не помогает. Kак бы то ни было, Чезаре не умер, но оказался сильно больным в тот момент, когда в Риме начался обычный процесс – избрание нового главы церкви.
    Со смертью отца Чезаре терял защиту – его действия уже не прикрывались всем авторитетом церкви. Он терял и огромные денежные средства, которыми он мог располагать по своей воле. Ho y него оставались еще на руках определенные козыри. Он сумел захватить большую часть папской сокровищницы, и за него были испанские кардиналы. Но Макиавелли в своих письмах, отправленных им из Рима в ноябре 1503 года, сообщал «высоким господам Синьории», что они могут перестать беспокоиться о Чезаре Борджиа.
    Политически он уже труп.

II

    Макиавелли был послан Синьорией в Рим с миссией разобраться с тем, что же последует после смерти папы римского, но имелась в виду не смерть папы Александра VI, а смерть его непосредственного преемника, Пия III. Он был избран конклавом 22 сентября 1503 года, а уже 18 октября умеp. Как только до Синьории дошли об этом вести и члены ее успели провести предварительное совещание, они и отрядили секретаря Никколо Макиавелли в Рим, и он срочно, уже 24 октября, выехал туда.
    Планы Чезаре Борджиа на тот момент, когда умер его отец, были еще не определены. Он говорил впоследствии, что предусмотрел все, кроме того, что в момент смерти папы Александра он и сам окажется больным. Поскольку он сохранял должность гонфалоньера церкви, у него были в Риме войска, и 22 августа он добился от конклава кардиналов подтверждения своих полномочий до тех пор, пока не будет избран новый папа.
    Но дальше дела пошли уже не так хорошо – по закону на то время, когда папа еще не избран, бароны Романьи со своими военными отрядами должны были покидать Рим, но закон – это не то, что записано на бумаге, а то, что записано на бумаге, интерпретируется независимым судом и проводится в жизнь исполнительной властью.
    В Риме в августе/сентябре 1503 года не было ни суда, ни исполнительной власти, следовательно – не было и закона.
    В город хлынули все, кого Борджиа успели обидеть – и приверженцы Орсини, и сторонники семьи Колонна, и изгнанный из Рима Сильвио Савелли, в чей адрес якобы было написано уже изветное нам фальшивое послание, и многие другие. Дома испанцев начали было жечь – но священный конклав кардиналов все же сумел унять страсти, главным образом потому, что ни одна из враждующих в Риме фракций не сумела показать, что может победить.
    Вооруженным отрядам было приказано покинуть город, и приказ был отнесен и к Чезаре. Ему пришлось подчиниться. Он остановился в замке Непи, недалеко от Рима, собрал туда группу прелатов, на которых имел влияние. В нее входило 11 испанских кардиналов, и предполагалось, что они проголосуют так, как он им скажет. Кандидатом, на которого ставил Чезаре Борджиа, был кардинал Руанский, министр короля Франции Людовика XII.
    Итальянские кардиналы, которых было вдвое больше, могли бы легко победить, но они были разбиты на отдельные партии и мешали друг другу. Кроме итальянцев и испанцев, было еще только четыре кардинала, которые не входили ни в ту, ни в другую группу, на что и был расчет. В принципе можно было надеяться протолкнуть на папский трон француза именно как компромиссного кандидата, не принадлежащего ни к одной из двух главных «партий».
    Но уже первое голосование показало, что кардинал Руанский получает 13 голосов, и ни один из них не подан испанцами. Они выдвинули своего, Бернардино де Карджаваля, и он получил все 11 испанских голосов плюс один итальянский.
    Его главный итальянский соперник, Джулиано делла Ровере, получил 15 голосов, и в итоге по предложению кардинала Асканио Сфорца, одного из бежавших от Борджиа прелатов, был избран 64-летний Франческо Пикколомини. Испанцы по предложению Чезаре Борджиа проголосовали за него. Он нарекся Пием III, вернул Чезаре его пост гонфалоньера церкви – и 18 октября 1503 года, через 27 дней после избрания, умер.
    Выборы надо было начинать сначала.

III

    «Во имя Господа извещаю ваши милости, что этим утром кардинал Сан-Пьетро [Джулиано делла Ровере] избран новым папой. Да сделает его Господь хорошим главой христианского мира».
    Новый папа избрал себе имя Юлия II, и за него проголосовали и француз, кардинал Руанский, и все 11 испанских прелатов, чьи голоса контролировал Чезаре Борджиа.
    Почему он поверил словам Джулиано делла Ровере и его обещаниям оставить за ним пост гонфалоньера церкви, не поддается обьяснению. Сам Чезаре никогда не выполнял своих обещаний – как он мог поверить, что другие будут поступать с ним иначе?
    Макиавелли писал Синьории, что Чезаре «непостоянен, нерешителен, полон колебаний и не останавливается ни на каком решении». Это был тот самый человек, который поражал всех – и своих друзей, и своих врагов – полной уверенностью в своих суждениях и быстротой своих действий.
    Макиавелли полагал, что, «не привыкнув к ударам судьбы, герцог Валентино не знал больше, как ему быть». В один день он говорил послу Флорентийской Республики, что он еще увидит, как Флоренция лежит в руинах и посмеется над этим зрелищем, потому что он отдаст свои завоевания в Романье в руки венецианцев, заклятых врагов Флоренции, в другой он говорил ему же, что нет смысла копаться в прошлом, а надо смотреть в будущее и действовать так, как подсказывают насущные интересы, и следовательно, Флоренция должна помочь ему удержать его замки от жадных рук венецианцев.
    Но, как и сказал Макиавелли, все это говорил уже не человек, а политический труп – от него отшатнулись даже французы. Кардинал Руанский и вовсе утверждал, что «Господь не оставляет грехи без воздаяния, и этот парень [Чезаре] будет тому примером».
    У Синьории в направлении ее будущих действий и тени сомнений не возникло: Макиавелли, следуя полученным из Флоренции инcтрукциям, отказал Чезаре Борджиа в праве прохода через территории Республики. Кондотьеры на службе Флоренции разоружили его солдат у замка Кастильон Флорентино и захватили там дона Микеле де Корелла, командира испанских солдат на службе у Борджиа. Его посадили во Флоренции в тюрьму.
    Узнав об этом, папа Юлий немедленно приступил к действиям. Арест Чезаре был уже обьявлен – от него потребовали «сдать все его остающиеся крепости для того, чтобы избежать кровопролития».
    В Ватикане Чезаре поместили в тех же комнатах, в которых он удавил принца Альфонсо, тогдашнего мужа Лукреции. Все его владения были конфискованы – папа Юлий заявил, что деньги и сокровища пойдут на выплату компенсаций тем, кого Чезаре Борджиа ограбил.
    Потом Чезаре был поставлен лицом к лицу с Гвидобальдо, герцогом Урбинским, и униженно просил у него прощения. Как записал один из свидетелей этой сцены, некто Уголино, еще недавно столь грозный герцог Валентино глубоко кланялся, обвинял в происшедшем ошибки своей молодости и своих дурных советников и говорил, что на него повлиял пример его отца, папы Александра, с его ужасными делами и извращенным характером. Он проклинал память отца и обещал вернуть все взятое в Урбино, кроме драгоценных занавесей и истории Трои, которые он подарил из дружбы кардиналу Руанскому [1].
    В донесении Синьории, отправленном из Рима 2 декабря, Макиавелли написал, что дни Чезаре сочтены и что его конец не будет легким [2]. Он был несомненно прав, но судьба дала Чезаре Борджиа еще один шанс. 3 января 1504 года в Рим пришли вести о крупной победе испанских войск.
    Гонсальво де Кордоба разгромил французов под Гарильяно, между Неаполем и Римом.

IV

    Теперь их католические величества, король Арагонский Фердинанд и его супруга, королева Кастильская Изабелла, совместно правящие в Испании, прибавили к своим владениям еще и Неаполь. Естественно, влияние их резко возросло, и когда испанский посол, дон Диего де Мендоза, заступился за Чезаре, с ним не стали спорить. 29 января 1504 года был достигнут компромисс: Чезаре Борджиа сдает все свои крепости в обмен на освобождение и на добровольное изгнание из Рима.
    26 апреля он добрался до Неаполя. Его там ждали. Жоффре Борджиа тоже был там, и даже принцесса Санча, внучка короля Ферранте и дочь короля Альфонсо из свергнутой ветви арагонской династии. Испанские власти ее не тронули и даже вернули ей ее бывший дворец.
    Гонсальво де Кордоба предложил своему гостю план нападения на Флоренцию. Предполагалось, что во главе похода встанет Пьетро Медичи, но он в день Гарильяно оказался во французском лагере и утонул в реке во время бегства французской армии [3].
    Нечего и говорить, что за это предложение Чезаре ухватился просто с восторгом. Но в дело вмешался папа Юлий. До него дошли вести о происходящем, он пожаловался в Мадрид – и дон Гонсальво получил приказ об аресте Чезаре. В отличие от итальянских кондотьеров у испанских полководцев чувство долга и повиновения суверену было развито очень сильно – иначе они высоких постов и не достигали.
    Арест был произведен, и заключенного поместили в башню, в камеру под самой крышей, которую солнце нагревало так, что камеру нарекли «Жаровней».
    Он просидел там три месяца.
    Их католические величества нарушили слово чести, которое от их имени дал испанский посол в Риме. Чезаре Борджиа не получил права свободного прохода, а был задержан. Сначала предлогом послужило то, ради чего дон Гонсальво и предлагал Чезаре командование экспедицией против Флоренции. У Чезаре Борджиа еще оставались какие-то войска в Романье, в частности, в замке Форли, который он отобрал когда-то у Катерины Сфорца. Он по уговору должен был их сдать, и действительно сделал то, что от него зависело, – послал коменданту крепости приказ о сдаче. Но комендант отказался выполнить приказ до тех пор, пока ему не выплатят 15 тысяч флоринов, – а деньги ему выплачены не были.
    Когда наконец удалось устранить и это препятствие, то Чезаре все равно не отпустили. Вдова его брата Хуана, зарезанного в Риме, подала на него в испанский суд.
    Она была уверена, что ее мужа убили для того, чтобы освободить место для Чезаре Борджиа, и что убийство сделано было по его приказу.
    Oна требовала справедливости.
    И Чезаре доставили на испанской галере в Валенсию и посадили в тюрьму. Он попытался оттуда бежать. Может быть, ему казалось, что его преследуют призраки? Например, призрак восставшего из могилы его брата Хуана? Судить насчет призраков и насчет того, что чудилось Чезаре в его испанской тюрьме, сложно, но cторожили его вполне реальные люди.
    Побег был пресечен, а Чезаре пeревели в другую тюрьму, построже, теперь уже в сердце Кастилии. Вот из нее он сумел все-таки убежать.
    Чезаре Борджиа добрался до Наварры, где правил брат его жены, Шарлотты д’Альбре, и написал королю Людовику XII письмо – просил о содействии.
    Людовик отказал ему во всем, а на просьбу выплатить обещанное приданое за Шарлоттой, своей родственницей, даже и не ответил. Kороль Наварры Жан III нуждался в хороших офицерах, и Чезаре Борджиа остался в Наварре. В бою 12 марта 1507 года у замка Бьюмонт oн и погиб. Его изувеченное тело [4], раздетое донага, нашли на поле боя, прикрыли как могли и схоронили под алтарем церкви Санта-Мария в Виане [5].
    Тем его земная жизнь и кончилась.
    Но Макиавелли все-таки был прав – Чезаре Борджиа, политический деятель, герцог валансский и романольский, принц Андрии и Венафро, граф дийосский, правитель Пьомбино, Камерино и Урбино, гонфалоньер и генерал-капитан святой церкви, союзник или противник королей, прототип совершенного правителя в не написанной еще книге Макиавелли «Государь», политически умер гораздо раньше, в заключении в Риме в декабре 1503 года.
    Просто его «загробная» жизнь затянулась.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. И yже позднее в одной из своих пока еще не написанных работ Макиавелли скажет:
    «Чезаре Борджиа пытался вызвать у своих врагов жалость, которую он никогда не обнаруживал сам».
    3. Пьеро II ди Лоренцо де Медичи (итал. Piero di Lorenzo de’ Medici), прозванный Пьеро Глупый (или Невезучий), – старший сын Лоренцо Великолепного. В 1503 году в битве при реке Гарильяно Пьеро утонул во время неудачной попытки бегства (французы проиграли в этой битве).
    4. Hа нем насчитали два с чем-то десятка тяжелейших ранений, каждое из которых могло оказаться смертельным.
    5. На мраморном могильном камне высечены слова: «Здесь покоится тот, кого боялись все, ибо держал он в руках своих мир и войну».

О неудачных проектах мастера Леонардо, 1503—1504

I

    Суть дела заключалась в том, что война с Пизой, восставшей против владычества Республики, все шла и шла, стоила огромных денег и огромных усилий – и ни деньги, ни усилия ни малейшего результата не приносили.
    Проект же предлагал именно решение. Пиза держалась за счет того, что ее порт давал ей возможность принимать корабли, а корабли увозили произведенные в городе товары и привозили все необходимое, купленное на выручку.
    Помощь Пизе со стороны всех, кто был заинтересован в ослаблении Флоренции, тоже поступала морем: из Генуи, из Лукки, из Венеции...
    Поэтому вместо того, чтобы нанимать солдат и штурмовать стены, Республикe предлагалось нанять землекопов и повернуть реку Арно, в устье которой и размещался пизанский порт. Это сделает гавань Пизы бесполезной и тем решит исход войны.
    Проект предлагался не на словах, а вместе с приложенными детально разработанными рисунками и вычислениями, а автором его был бывший военный инженер Чезаре Борджиа по имени Леонардо да Винчи.
    Ему было к тому времени за пятьдесят, родился он во Флоренции, но в городе не прижился. Он был сыном нотариуса, как и Макиавелли, но Макиавелли был законным сыном, а вот Леонардо – незаконным. Так что в отличие от Макиавелли он не мог рассчитывать на наследство и занялся ремеслом. Начинал он подмастерьем у Верроккьо, и даже среди его учеников, в число которых входили очень способные люди, резко выделялся. В 1473 году, в возрасте 20 лет, Леонардо да Винчи получает квалификацию мастера в Гильдии Святого Луки [1].
    По легенде, записанной Вазари [2], учитель Леонардо однажды поручил ему написать ангела, одного из двух, которые должны были быть на заказанной картине – первого он уже сделал сам. Подмастерье закончил работу, учитель посмотрел на нее и, как пишет Вазари:
    «...пораженный Верроккьо забросил кисть и никогда больше не возвращался к живописи».
    Леонардо многое умел делать. Сам себя он аттестовал как музыканта и инженера, и подтверждение этому его тезису действительно имелось – по словам Вазари, Леонардо создал серебряную лиру в форме конской головы. Вот ее-то и отправил в свое время Лоренцо Медичи в Милан, к Лодовико Сфорца, герцогу миланскому, как подарок. Милан Лоренцо рассматривал как «покровителя Флоренции» и желал бы иметь с ним наилучшие возможные отношения. А доставить подарок – раз уж он его изготовил – поручили мастеру Леонардо. Ну, герцогу понравился и подарок, и мастер. Он предложил Леонардо остаться в Милане, тот согласился – и прожил там 7 лет, с 1492-го по 1499-й.
    Леонардо предлагал герцогу разные инженерные проекты, но след оставил главным образом как живописец. Например, написал такой портрет Чечилии Галлерани, любовницы Лодовико, что Бернардо Беллинчони, придворный поэт, сказал о нем:
    «Ломбардским увальням и обжорам дан прекрасный урок: в конюшне, полной навоза, тосканец сумел отыскать перл чистоты и изящества, лютню, бренчание которой заглушает пьяные вопли этих наглецов и бездельников...»
    Ну, ломбардцами тут названы жители Ломбардии, подданные герцога Миланского, тосканцами – жители Тосканы, подданные Республики Флоренция, сам поэт был родом из Флоренции и начинал карьеру при дворе Лоренцо Медичи. A уж о том, что гордые флорентийцы всяких там жителей Милана за ровню не считали, – об этом и говорить нечего.

II

    В свою очередь Чезаре Борджиа считал Леонардо да Винчи совершенно незаменимым инженером и поручил ему подготовить планы улучшения фортификаций замков Романьи и изготовление осадных машин. Но, как мы знаем из предыдущих глав, династия Борджиа рухнула, и к лету 1503 Леонардо перебрался во Флоренцию. Приняли его хорошо. Он получил престижнейшyю работу: ему заказали фреску для украшения зала Синьории. Сюжетом была славная битва при Ангияри, выигранная когда-то флорентийцами y войск Милана.
    Так что с подачей своего проекта поворота вод Арно в сторону Леонардо начинал не с пустого места – его уже знали и талант признавали, а что до того, что инженерный проект подавал живописец, то в те времена это было в порядке вещей. Было совершенно понятно, что если у человека хватает умения делать какие-то вещи совершенно замечательно, то он, надо полагать, и в других тоже сможет разобраться. Тем не менее комиссия «Десяти» была настроена в высшей степени скептично, и проект никогда бы и не начался, если бы он не понравился двум людям: гонфалоньеру Пьетро Содерини и секретарю Второй Канцелярии Никколо Макиавелли.
    Вдвоем они переубедили комиссию, и летом 1504 года работы начались в значительных масштабах – было нанято две тысячи землекопов, руководство которыми было поручено инженеру по фамилии Коломбино со значительным опытом ведения работ по прокладке каналов. Что интересно – в Пизе к проекту отнеслись с большим доверием, чем флорентийская комиссия Десяти, и готовились принимать контрмеры.
    Ну, что сказать? Правы оказались скептики. Леонардо сильно недооценил обьемы грунта, которые было необходимо передвинуть, грунт оказался неподатлив, рабочей силы не хватало, возникли подозрения, что прокладываемый канал недостаточно глубок и вода в него просто не потечет ввиду нехватки перепада высот, страшный ливень, прошедший в октябре 1504-го, поднял уровень реки Арно и сильно повредил работам, затопив уже вырытые траншеи, а через несколько дней пизанцы сделали вылазку и разрушили то, что не успела сделать буря.
    Стало окончательно ясно, что вся затея была ошибочной, и начались обычные в таких случаях поиски виноватых. В первом ряду обвиняемых в небрежности и легкомыслии стоял Никколо Макиавелли, секретарь комиссии Десяти. Дружеское слово поддержки он получил только от Франческо Содерини. Это было важно – новый папа возвел былого компаньона Макиавелли по дипломатическим поручениям в сан кардинала, так что тот факт, что провал с отводом вод не повлиял на его хорошее отношение к Макиавелли, весил много.
    Но критиков тоже хватало, и главнейшим из них, возможно, был Аламанно Сальвати, человек могущественный и богатый. Что занятно – он был давним покровителем Макиавелли и относился к нему настолько хорошо, что в одном из писем к подписи прибавил и слова: «ваш преданный друг».
    Это шло куда дальше обычной любезности – уж больно неравным было положение скромного бюрократа на небольшом жалованье и одного из самых богатых людей Флоренции, который в свое время был сочтен достойным стать зятем Пьетро Медичи. Но по прошествии некоторого времени между «друзьями» возникли серьезные разногласия.
    Как ни странно, разногласия эти были из-за денег.

III

    Меморандум Макиавелли, призывавший к повышению налогов, был нацелен как раз на людей вроде его бывшегo патрона и «преданного друга» – а тот совершенно не понимал, почему правительственные функции выполняют люди мелкие, а не представители богатых и знатных семей вроде его собственной. Расхождение было, что называется, фундаментальным.
    Макиавелли верил в то, что интересы Республики перевешивают интересы ее отдельных граждан. И смотрел он на Республику не глазами образованного гуманиста своего времени, то и дело цитирующего то Аристотеля, то Платона, а с совершенно приземленной точки зрения – жизнь такова, какова она есть, и действовать надо исходя из реальности. Абстракции в духе «Града Божьего» святого Августина интересовали его очень мало.
    С другой стороны, он смотрел на государство как на некий организм, лишенный определенной личностной сущности, благополучие и безопасность которого требуют решений вне сферы морали, какое бы определение этому понятию ни придавалось.
    Макиавелли считал, что, когда речь идет о безопасности государства, не следует придавать никакого значения тому, будет ли поступок, идущий на пользу государству, справедливым или несправедливым. Через сто с лишним лет после Макиавелли совершенно таких же взглядов придерживался и Ришелье, но к его времени уже существовало понятие «государственных интересов», «raison d'é tat».
    Во времена Макиавелли разделение правителя и управляемого им государства как организма, отдельного от личности правителя, было открытием.

IV

    Никогда еще два таких общепризнанных гения, как Леонардо и Микеланджело, не работали бок о бок, сойдясь в чем-то вроде состязания. Как полагается, художники должны были представить комиссии так называемые картоны – полномерные копии своих предполагаемых фресок.
    Знатоки сравнивали картоны. По словам Вазари, подготовительный рисунок Леонардо «был признан вещью выдающейся и выполненной с большим мастерством из-за удивительнейших наблюдений, примененных им в изображении этой свалки, ибо в этом изображении люди проявляют такую же ярость, ненависть и мстительность, как и лошади, из которых две переплелись передними ногами и сражаются зубами с не меньшим ожесточением, чем их всадники, борющиеся за знамя».
    Картон Микеланджело произвел не меньшее впечатление. Бенвенуто Челлини [3], видевший картоны, когда они ещe были целы, назвал работы Леонардо и Микеланджело «школой для всего света».
    Но работа над обеими фресками пошла не так, как было запланировано. Леонардо экспериментировал с составом красок и запаздывал, срывая все сроки. Микеланджело же даже и не взялся за свою фреску, потому что начал другую работу – ему отдали испорченный было большой блок мрамора, который предназначался на создание так называемого «Гиганта». Микеланджело взялся за работу, в частности, и потому, что опасался, как бы блок не отдали Леонардо – он только его одного и считал достойным соперником.
    Скульптура должна была изображать библейского Давида, победившего Голиафа, и символизировала Республику Флоренция, не отступившую в борьбе с могучими врагами и дерзнувшую на неравную битву. Весь город следил за тем, как двигается работа над статуей, даже гонфалоньер Содерини, и тот пришел поглядеть на это диво.
    Согласно истории, рассказанной Вазари, гонфалоньер даже дал Микеланджело пару ценных советов – нос Давида показался ему слишком толстым. Микеланджело немедленно забрался на леса и начал работать – но он даже и не коснулся мрамора, а только изобразил, что делает что-то, одновременно просыпая накопившуюся у него со вчерашнего дня мраморную крошку. Когда он показал Содерини «результаты», тот воскликнул, что теперь стало гораздо лучше – Давид выглядит как живой.
    Согласно энциклопедии, «Давид» – мраморная статуя работы Микеланджело, впервые представшая очам изумленной флорентийской публики на площади Синьории 8 сентября 1504 года. С тех пор 5-метровое изваяние стало восприниматься как символ Флорентийской Республики и одна из вершин не только искусства Возрождения, но и человеческого гения в целом».
    Фреска работы Леонардо так и не была полностью окончена, и в конце концов ее покрыли новой фреской, нанесенной на стену поверх той живописи, которую создал он.
    Сделал это Вазари.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Джорджо Вазари (1511—1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель. Автор знаменитых «Жизнеописаний», основоположник современного искусствознания.
    3. Бенвенуто Челлини (1500—1571, Флоренция) – выдающийся итальянский скульптор, ювелир, живописец и музыкант эпохи Ренессанса.

O вреде совести и о пользе идеологии, 1506—1508

I

    Мятеж кондотьеров против Чезаре в ноябре 1502 года организовал именно он. Когда тот расправился в Синигалье с Вителоццо Вителли и прочими, Бальони пришлось бежать из Перуджи, но он уцелел и после смерти папы Александра VI вернул себе свои владения. Новый папа, Юлий II, начал наводить порядок в Романье и вменил себе в обязанность вернуть викариям церкви должное уважение к святому престолу.
    Бывшeмy приспешникy Чезаре Борджиа, Джампаоло Бальони, было чего опасаться. Oн просил о прощении и милости, и Юлий II снизошел – приехал к нему в Перуджу в сопровождении кардиналов и подписал там договор с Джампаоло.
    Eму разрешалocь оставаться в своих владениях...
    У Макиавелли был случай понаблюдать за всем этим с близкого расстояния – в конце августа 1506 года он был при папском дворе с дипломатической миссией. 13 сентября он направил письмо в комиссию Десяти, в котором описал заключение мирного договора между Джампаоло Бальони и папой римским, состоявшееся в Перудже. Ему не давал покоя вопрос – почему Юлий II не вызвал Джампаоло к себе в Рим, а доверился ему, приехав Перуджу? Почему Джампаoло не воспользовался оплошностью понтифика и не убил его?
    Сгоряча – письмо было написано в тот самый день, когда мир был заключен, – Макиавелли приписал это «доброй натуре и достойному поведению» Джампаоло Бальони. Он добавил, что Бальони последовал совету герцога Урбинского и предпочел защищаться униженным повиновением, а не оружием.
    По поводу «совета из Урбино» – весьма вероятно. По поводу «доброй натуры» – ох, нет. Макиавелли не только знал о репутации Джампаоло, но и был с ним лично знаком – они встречались в апреле 1506 года. Он знал, о ком говорит...
    Уже значительно позднее, в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия», Макиавелли свое поспешное суждение, сделанное им в сентябре 1506-го, совершенно пересмотрит. Он обьяснит странное поведение папы Юлия, отдавшего себя в руки врага, слепой нерассуждающей яростью, которая руководила многими его поступками, а поведение Джампаоло Бальони, не воспользовавшегося этой ошибкой, его «трусостью».
    Понятное дело, он не обвиняет профессионального воина и не менее профессионального бандита в физической трусости. Hет, Макиавелли ведет речь о трусости моральной, о неспособности нарушить рамки того, что установлено обществом как норма. Согласно Макиавелли, все люди из папской свиты, с которыми он говорил, утверждали, что дело было не в совести Бальони, потому что такая субстанция души у него отсутствовала полностью, а в том, что он не решился тронуть главу христианского мира. И дальше Макиавелли утверждает, что Джампаоло Бальони упустил возможность показать князьям церкви, как мало уважения заслуживают люди, которые живут так, как живут они, и которые правят так, как они это делают.
    Если бы он нарушил свое слово и захватил папу римского, это было бы злое дело, но – по мнению Макиавелли – в деле этом было бы и величие.
    Pассуждение Макиавелли о том, когда властителю следует держать свое слово, а когда ему следует его нарушить, найдет потом место в его «Государе».
    Надо сказать, что эпизод в Перудже вообще оставил глубокий след в душе Никколо Макиавелли. Мало того, что он привел его к умозаключению, что совесть для правителя – это отнюдь не добродетель и что ему следует пользоваться выгодной ситуацией, даже если это нарушает все рамки общественных запретов, но он даже и обьяснил, как авторитет религии позволяет духовным лицам делать вещи, для прочих смертных невозможные:
    «Нам остается рассмотреть церковные государства, о которых можно сказать, что овладеть ими трудно, ибо для этого требуется доблесть или милость судьбы, а удержать легко, ибо для этого не требуется ни того, ни другого. Государства эти опираются на освященные религией устои, столь мощные, что они поддерживают государей у власти, независимо от того, как те живут и поступают. Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают, имеют подданных, но ими не управляют; и однако же на власть их никто не покушается, а подданные их не тяготятся своим положением и не хотят, да и не могут от них отпасть. Так что лишь эти государи неизменно пребывают в благополучии и счастье...» [2]

    Mысль о государях, опирающихся не на светские установления, а на незыблемый религиозный авторитет первосвященников, считалась устаревшей начиная еще с XVIII века, – папство как государство с земными интересами к этому времени как-никак сошло со сцены.

    Но – позволим себе замечание в сторону – в ХХ веке появление тоталитарных империй, где лидер партии играл роль не только главы государства, но и первосвященника определенной идеологии, заставило многих людей перечитать «Государя» Макиавелли с новым вниманием.

II

    В начале декабря 1506 года во Флоренции была учреждена новая комиссия, так называемая комиссия Девяти. В отличие от комиссии Десяти, ведавшей вопросами мира и безопасности, комиссия Девяти должна была руководить новосозданной «милицией» – то есть тем самым ополчением, которое так горячо отстаивал Никколо Макиавелли в своих меморандумах Синьории. В вопросе выбора секретаря для этой комиссии споров не возникло – имелась одна-единственная совершенно очевидная кандидатура, Никколо Макиавелли. Так что теперь он был секретарем комиссии Десяти, секретарем комиссии Девяти, и, разумеется, с него не снимались и обязанности секретаря Второй Канцелярии.
    Триумф в своем роде, но нельзя сказать, что розы были совсем уж лишены шипов.
    Бьяджо Буонакорсо в частном письме, написанном в октябре 1506 года, еще до учреждения новой комиссии, сообщил своему другу Никколо, что Аламано Салвати (о котором у нас уже был случай поговорить) в присутствии многих людей называл Макиавелли шутом и негодяем и добавлял, что он, Салвати, как член комиссии Десяти сделает все возможное, чтобы провалить его переаттестацию в роли секретаря этой комиссии.
    Из этого ничего не вышло, но вражда никуда не делась.

III

    Пьетро Содерини держался традиционной политики, его оппоненты стояли за союз с Габсбургами.
    Обеим сторонам этого диспута было чрезвычайно важно узнать, когда и с какими силами Максимилиан собирается выступить, – и было решено направить к его двору дельного дипломата с целью разузнать все, что только возможно. Из всех флорентийских дипломатов самым дельным был Никколо Макиавелли – и 19 июня его известили, что ему следует подготoвиться к поездке в «Тодескерию» (Todescheria) – так итальянцы в то время именовали Германию.
    27 июня он узнал, что на пост посла назначен не он, а некто по имени Франческо Веттори. Синьория в мудрости своей рассудила, что к императорскому двору следует посылать не канцеляриста на жалованье, а истинно благородного молодого человека из хорошей семьи.
    В сущности, это был политический акт, направленный против Пьеро Содерини, у которого имелось немало оппонентов из, так сказать, «аристократической» партии. Аристократов во Флоренции в полном смысле слова быть не могло – дворян ни к каким делам не допускали вообще, а что до древности рода, то Макиавелли могли похвалиться генеалогией с корнями в первой половине XIII века. Все дело упиралось в состояние – отношения патрон/клиент строились во Флоренции именно по этому принципу, и Макиавелли (как, впрочем, и Микеланджело) относились к категории клиентов.
    Патроном Макиавелли был Пьеро Содерини, который его ценил просто чрезвычайно, но которому и в голову бы не пришло посчитать Никколо Макиавелли не служащим, а лицом, хоть в какой-то мере равным ему самому. И поскольку комиссия уперлась и пожелала отправить к Максимилиану достойное лицо, равное членам комиссии по положению, спорить он не стал.
    Никколо Макиавелли, обойденный назначением и сочтенный недостойным статуса «оратора», как назывались полномочные представители Республики, остался дома.
    Странно, но секретарь Второй Канцелярии, человек, вроде бы повидавший свет и вроде бы потерявший способность удивляться и подлости, и неблагодарности, был глубоко задет. Он, по-видимому, посчитал все произошедшее с ним глубокой неблагодарностью Синьории.
    Трудно все-таки вложить всю свою душу, весь свой разум и все свое рвение в свою деятельность на благо своей стране, добиться и успехов и лестной репутации – и получить плевок в награду за «неправильное происхождение».

IV

    Ho 17 декабря 1507 года Никколо Макиавелли все-таки отправился в «Тодескерию». Письма, которые он получал от Франческо Веттори, оказались, как бы это сказать помягче – неточны? Он предсказывал, что уже вскоре неисчислимые полчища императора перевалят через Альпы – но на самом деле ничего подобного не происходило. В общем, надо было в конце концов соприкоснуться с реальностью – и Пьеро Содерини под предлогом того, что нужен же кто-нибудь, кто будет в состоянии доложить Синьории о положении дел в случае, если письма Веттори будут потеряны, отправил послу подмогу в виде Никколо.
    Макиавелли отправлялся в дорогу в статусе всего лишь курьера, a не посла – что снимало с Содерини обвинения в каком бы то ни было «недоверии к благородному молодому человеку, Франческо Веттори, отпрыску достойнейшей семьи, одной из опор Республики».
    Путь был долгим – через Ломбардию в Савойю, оттуда в Женеву и дальше, в Больцано. В Ломбардии его задержала французская стража – пришлось осторожности ради уничтожить все письма, которые Макиавелли вез с собой. В Женеве он изо всех сил старался понять, что происходит в Швейцарии – и пришел к выводу, что кантоны не горят желанием встать на сторону императора. Он вообще собирал самые разнообразные сведения. В числе людей, которых Макиавелли расспрашивал о ходе дел в Германии, были даже музыканты. Полезнее всего, конечно, было поговорить с дипломатами – даже из их умолчаний можно было выудить что-нибудь интересное. Полученная информация не собиралась в коллекцию, а проходила через фильтр весьма скептической натуры Никколо Макиавелли – когда барон де Вири сообщил ему, что «император своими действиями вскоре решит вопрос войны или мира», Макиавелли любезно поблагодарил своего собеседника, а в записную книжку занес, что за все время путешествия сам он не видел ни одного пешего солдата, ни одного кавалериста и ни одного обоза, везущегo военные припасы. Когда Макиавелли добрался наконец до Больцано, где жил «oratore» Франческо Ветторе, он уже был в состоянии рассказать ему немало интересного.
    К моменту приезда Макиавелли знал состояние дел лучше, чем Франческо Веттори, который пребывал при дворе Максимилиана еще с лета 1507 года.
    Двум флорентийским дипломатам было о чем поговорить.

V

    Макиавелли, скажем, докладывал, что германские владения императора располагают большой долей независимости, что император может получить у них солдат только с их согласия и что он должен платить за это, что если плата задерживается больше чем на месяц, то солдаты вольны уйти и их нельзя задерживать, что воинские контингенты остаются на службе только определенное время, а потом считают себя свободными, что приходят они из разных мест и в разное время, поэтому тогда, когда подходит подкрепление, войска, подошедшие раньше, свою службу оканчивают, и что в результате всего этого у императора много солдат на бумаге, но гораздо меньше – на деле. Ну и так далее...
    Маурицио Вироли назвал свою книгу «Улыбка Никколо», и улыбку эту в тексте докладов просто чувствуешь. Например, там передан разговор с каким-то придворным, который гордо сказал, что император не слишком горд и легко дает аудиенции и что император проницателен:
    «Еще никому не удавалось ввести его в заблуждение дважды».
    На что скромный секретарь Второй Канцелярии Республики Флоренция, всего лишь помощник и курьер посла Республики, задал вопрос:
    «Eсли у императора несчетное количество подданных и он тем не менее не слишком горд и легко дает аудиенции, то, следовательно, он видит много народу?»
    И, получив ожидаемый утвердительный ответ, продолжил свои рассуждения:
    «Коли так, то император, несмотря на то, что никто не может провести его дважды, непрерывно находится в состоянии, когда его обманывают единожды?..»
    Если что и вредило Никколо Макиавелли как дипломату, так это его длинный язык.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Никколо Макиавелли, «Государь», глава XI «О церковных государствах».

О трудностях создания армии в условиях рыночной экономики, 1504

I

    Надо было беспокоиться об очень многом – политическая ситуация в Италии менялась быстро. Bремя относительной стабильности, когда все итальянские дела решались пятеркой итальянских «великих держав» – Римом, Неаполем, Миланом, Флоренцией и Венецией, – уже миновало. Французское вторжение совершенно все поменяло. Франция в смысле военного могущества была игроком уже совершенно другой лиги. И эта суперлига очень скоро расширилась – к ней присоединились испанцы, и на горизонте совершенно явно возникли и возможная «гроза из Германии» – император Максимилиан в своей столице в Вене вовсе не собирался оставить итальянские дела на усмотрение только Франции и Испании.
    Государи Италии пытались как-то приспособиться к новой ситуации. Сил у них по сравнению с Францией или Испанией было малo, но они очень верили в себя.
    Послушаем Якоба Буркхардта [2]:
    «Лодовико Моро [Сфорца, герцог Миланский]... еще в 1496 году похвалялся, что папа Александр – его капеллан, император Макс – его кондотьер, Венеция – его казначейство, король Франции его курьер, которого он может посылать куда угодно...»
    Если герцог Милана, Лодовико Сфорца, полагал, что может манипулировать папством и Венецией, то уж его чувства в отношении тех, кто обитал севернее Альп, и вовсе были далеки от восторженных. Он смотрел на них примерно так же, как флорентийский поэт при его дворе смотрел на миланцев – отсюда и его выходки вроде заказанной фрески, на которой он, якобы крестьянин, прикармливает кур, якобы французов. Он, может быть, вспоминал об этом произведении искусства, когда умирал во французской тюрьме.
    Лодовико полагал себя примером для всех государей Италии, и надо сказать, что он оказался прав, только вот пример вышел скорее негативный – и из него были сделаны выводы.
    Флоренция, например, вела себя чрезвычайно осмотрительно. Ей надо было следить и за Францией, разбитой испанцами у Неаполя, но все еще сильной, и за новым папой, Юлием Вторым, который повел себя чрезвычайно воинственно, и за Венецией, которая совершенно отчетливо нацелилась на то, чтобы внедриться в Романье, – в общем, чисто дипломатических забот у гонфалоньера Содерини хватало. Однако самые большие споры в Синьории шли по поводу организации военных сил Республики.
    Проблемы с «войском по найму» были огромны, трудности, связанные с контрактниками-кондотьерами, были очевидны – почему же за них так держались?
    Об этом есть смысл поговорить поподробнее.

II

    Конечно, с течением времени система усложнилась.
    Государи стали ощущать необходимость наличия собственных войск, устроенных вне иерархической феодальной лестницы и подчинявшихся только им одним. Например, король Франции – в принципе – имел право призывать герцогов Бургундских под свои знамена, но герцоги Бургундские были могущественны и богаты и делали – в принципе – не то, что от них требовал король, а то, что считали нужным. Так что волей или неволей короли Франции заводили себе личную гвардию, да еще и частенько включали в нее иностранцев-наемников, зависящих лично от короля. Скажем, Людовик XI полагался на шотландцев [3].
    Тем не менее основные военные силы обычных европейских государств до поры строились на войске, которое набиралось по сеньориальному принципу: вассалы выставляли вооруженных людей в обмен на выделяемые им сеньором земельные наделы.
    Именно такая система существовала и на юге Италии – Неаполитанское Королевство в этом смысле было вполне нормальным. Теоретически такая же схема формирования войск существовала и в Папской области, но сеньорами там были не наследственные короли, а избираемые, и следовательно, периодически меняющиеся папы римские, в то время как их вассалы, викарии церкви, свои владения наследовали.
    В результате они чувствовали себя куда независимее, чем обычные бароны, – каждому следующему папе приходилось их лояльность как-то покупать.
    Республикам вроде Флоренции приходилось еще труднее. В роли сеньора выступала городская коммуна. Дворяне не имели в ней никаких прав – она управлялась гильдиями. Из территории города надел не выкроишь при всем желании. И даже республика, преуспевшая в расширении своей территории, тоже была очень ограничена в выборе в этом отношении.
    Флоренция с точки зрения территориального деления состояла из собственно города Флоренция, покоренных коммун вроде Пизы и сельской местности, в сумме именуемой «контадо».
    И как из этого выделить наделы для каких-нибудь гипотетических «викариев Флоренции»?
    Cовершенно ясно – если какой-нибудь барон в качестве надела получит, скажем, ту же Пизу, он на следующий день объявит себя независимым государем Пизы.
    Если же дать ему часть контадо – то он построит там замок и потом сделает то же самое: обьявит независимость.
    Hy, pаз землей платить нельзя – мoжно платить деньгами?
    Но и с войском по найму вскоре возникли проблемы. Стороны не доверяли друг другу – и имели к этому очень хорошие основания. То, что наниматель имел основания жаловаться на нанимаемых им кондотьеров, мы знаем очень хорошо.
    Послушаем Никколо Макиавелли – и мы увидим, с какими проблемами приходилось сталкиваться Республике:
    «...Я хотел бы объяснить подробнее, в чем беда наемного войска. Кондотьеры по-разному владеют своим ремеслом: одни – превосходно, другие – посредственно.
    Первым нельзя довериться потому, что они будут сами домогаться власти и ради нее свергнут либо тебя, их хозяина, либо другого, но не справившись о твоих намерениях.
    Вторым нельзя довериться потому, что они проиграют сражение...»
    Он даже приводит конкретный пример и ссылается при этом на события, о которых мы уже кое-что знаем:
    «...Флорентийцы пригласили на службу Паоло Вителли, человека умнейшего и пользовавшегося огромным влиянием еще в частной жизни. Если бы он взял Пизу, разве не очевидно, что флорентийцам бы от него не отделаться?
    Ибо, перейди он на службу к неприятелю, им пришлось бы сдаться; останься он у них, им пришлось бы ему подчиниться...»
    Как мы знаем, Паоло Вителли на службе у Флоренции имел полную возможность окончить победой войну с Пизой – и не сделал этого. Что, между прочим, стоило ему головы.
    Но, если бы он взял Пизу, он стал бы опасен, и флорентийцы все равнo могли бы его убить.
    Hе будем строить на этот счет никаких иллюзий – Якоб Буркхардт приводит пример какого-то неназванного им кондотьера, который одержал огромную победу для какого-то неназванного города (хотя, скорее всего, имелась в виду Сиена):
    «Был полководец, освободивший их от вражеского угнетения; они каждый день совещались, как им вознаградить его, и решили, что никакое вознаграждение, бывшее в их силах, не будет достаточным, даже и в том случае, если они сделают его властителем города. Тогда наконец поднялся один из них и сказал: «Давайте убьем его и будем поклоняться ему как святому города».
    Так с ним и поступили...»
    Кстати, опасения насчет того, что удачливый кондотьер может стать хозяином нанявшего его города, были очень хорошо обоснованы – именно так в 1450 году началась династия Сфорца.
    Казалось бы, имеется масса оснований для того, чтобы поискать какую-нибудь систему получше. Но фактически дело пошло в противоположном направлении – европейские государи последовали итальянскому примеру и стали все больше и больше полагаться на наемные войска. Оказалось, что их дисциплина и профессионализм стоят тех денег, что шли на их оплату и содержание. Конечно, проблемы с командирами кондотьеров, описанные выше, оставались в силе и в том случае, если они нанимались на службу к королям. Однако имелись и методы сокращения ущерба. Впервые их, по-видимому, придумали венецианцы – система командования наемниками намеренно дробилась, различных командиров использовали на разных фронтах, не позволяя ни одному из них достичь такого могущества, которое стало бы опасным длы нанимателя, найм был поставлен так, что предполагался не короткий контракт на определенную работу, а долгосрочная сделка. Наконец, тех кондотьеров, кто показывал выдающиеся способности, венецианцы инкорпорировали в ряды своей высшей знати.
    Французские короли делали то же самое – дробили командование, продвигали хороших командиров, давали французские титулы полезным им «полевым командирам» – например тому же Чезаре Борджиа...
    Они, однако, прибавили к существовавшей практике и новый прием – стали принимать на службу швейцарские ополчения. Они снискали себе славу и репутацию, когда в 1444 году побили бургундское войско.
    Их стали охотно нанимать на службу, а в 1474 году король Людовик XI поставил дело на здоровую деловую основу, заключив с ними долгосрочный договор. Что интересно – сделка заключалась не с капитанами наемников, а с деревнями:
    «...По договору король (Людовик XI) обязуется, пока он жив, платить ежегодно 20 000 франков договаривающимся селениям, которые должны равномерно распределять эти деньги между собой; за это они обязаны, если король ведет войну и требует помощи, доставлять ему вооруженных людей, с тем чтобы они получали от него жалованье по 4 1/2 гульдена в месяц каждый и за каждый выход в поле по меньшей мере трехмесячное жалованье и чтобы наемники пользовались преимуществами королевских войск...».
    Этот договор дал возможность Карлу VIII во время похода на Неаполь воспользоваться услугами 20 тысяч швейцарцев, которые при отступлении принесли ему огромную пользу, особенно при переходе через Апеннины. Он даже организовал постоянное Швейцарское войско при дворе под названием Cent Suisses – они заменили шотландскую гвардию.
    Это, конечно же, не осталось без внимания и всех остальных. Венеция начала приглашать к себе на службу швейцарцев с 1501 года. Они начинают служить в Милане (с 1499 года), а потом и в войске пап. Их пробовала нанимать даже Флоренция в ее нескончаемoй войне с Пизой, причем и Пиза делала то же самое – швейцарцы бились в войсках обеих сторон.
    Швейцарское ополчение на рынке пользовалось значительным спросом.

III

    Ну, например, вот отрывок из одного его меморандума Синьории:
    «Когда Луций Фурий Камилл вернулся в Рим после победы над жителями Лациума, много раз восстававшими против римлян, он пришел в Сенат и сказал речь, в которой рассуждал, как поступить с землями и городами латинян. Вот как передает Ливий его слова и решение Сената: «Отцы сенаторы, то, что должно было свершить в Лациуме войной и мечом, милостью богов и доблестью воинов наших ныне окончено. Воинство врагов полегло у Педа и Астуры, земли и города латинян и Анциум, город вольсков, взяты силой или сдались вам на известных условиях. Мы знаем, однако, что племена эти часто восстают, подвергая отечество опасности, и теперь нам остается подумать, как обеспечить себя на будущее время: воздать ли им жестокостью или великодушно их простить».
    В меморандуме речь шла, собственно, вовсе не о Тите Ливии, а о том, как следует поступить с восставшими жителями Вальдикьяны, коммуны, восставшей против Республики и наконец захваченной обратно силой оружия – у нас уже был случай поговорить на эту тему. Макиавелли говорил, что принимаемые меры не должны быть половинчатыми – жителей надо или полностью простить, или решительно покарать – но разговор у нас сейчас идет не об этом, а о том, что ссылку на Ливия он посчитал необходимой.
    Примеры правильного следует искать в античности – это было общее правило гуманистов Возрождения. Идею правильного устройства войск, по мнению Макиавелли, следовало искать там же. Позднее в своем «Государе» он напишет следующее:
    «Рим и Спарта много веков простояли вооруженные и свободные. Швейцарцы лучше всех вооружены и более всех свободны».
    Но коли так – зачем же Флоренции швейцарское ополчение? Разве не лучше создать нечто в этом же роде, но собственное, флорентийское? Разумеется, он поделился этой мыслью с людьми, которым доверял, и даже обсудил ее с несколькими членами комиссии Десяти. Никакого восторга они не выказали. Они были все люди глубоко практические и посмотрели на дело с практической стороны – ну, например, простой вопрос: где взять ополченцев?
    Богатые члены старших гильдий заняты своим делом, в котором они разбираются очень хорошо, чем бы они ни занимались – хоть производством сукна, хоть банковскими операциями. Но в военных делах они не понимают решительно ничего. К тому же их не так уж и много, и тысячи ополченцев из них не наберешь. Если же призвать в ополчение подмастерий и не состоящих в гильдиях бедных горожан, то последнее, что хотелось Синьории – это дать им в руки оружие.
    Мятежи «тощего народа» против правления «жирного народа» случались в истории Флоренции неоднократно. Ну а то обстоятельство, что ополчение нельзя формировать из жителей прочих городов, входящих в состав Флорентийской Республики, можно было и не упоминать – в настоящий данный момент, как хорошо известно секретарю Второй Канцелярии, Республика ведет войну против такого вот ополчения, самостоятельно сформировавшегося в городе Пиза – и конца войне не видно.
    В общем, над всем этим следовало хорошо подумать.

IV

    Еще 24 ноября 1503 года Макиавелли послал из Рима во Флоренцию письмо в комиссию Десяти. Он, по уже сложившейся традиции, сделал заказанный ему аналитический отчет, который отвечал на вoпрос: как отнесется новый папа римский, Юлий II, к попытке Венеции утвердиться в Романье? Oт Никколо, в сущности, требовали своего рода предсказания – Синьория подозревала, что втайне папа Юлий будет не прочь отдать венецианцам Фаенцу, часть раздираемого на куски наследства Чезаре Борджиа.
    Макиавелли ответил, что высоким господам, членам комисии Десяти, не следует беспокоиться об этом – папа будет резко против. И добавил, что «захват Фаeнцы будет для Венеции или дверью, которая откроет им всю Италию, или, что более вероятно – началом их крупных неудач».
    Ну, в письме было сказано, что то же самое думает и его преосвященство, кардинал Франческо Содерини – но мы можем быть уверены, что его преосвященство просто следовал ходу мысли самого Никколо Макиавелли. Это был его обычный метод формирования своего мнения по целому ряду вопросов. Мнение секретаря Второй Канцелярии опиралось не только на слухи, которые до него дошли, не только на сплетни, которые ему рассказали, не только на наблюдения за словами и делами дипломатов, которых он встречал в Риме. Нет – главным образом оно опиралось на холодный анализ сил и средств Светлейшей Республики Венеции.
    Он полагал, что экспансия Венеции в Романью вызовет сопротивление и что для того, чтобы преодолеть сопротивление, Венеции понадобится большая и относительно дешевая армия, потому что на большую наемную армию средств у Венеции не хватит.
    Светлейшая Республика к этому времени значительно обгоняла Флоренцию в богатстве, и ее дукаты, в сущности, сменили флорин в качестве стандартной золотой валюты, но на такое дело денег не хватит даже у Венеции.
    А для создания ополчения из жителей венецианских владений на «твердой земле» – то есть не в самой Венеции, а в Италии – ей надо дать этим людям венецианское гражданство, на что Венеция ни за что не пойдет, потому что такой шаг сломает всю ее социальную структуру.
    И он рекомендовал Синьории как можно скорее послать в Рим посольство, для того чтобы самым дружеским образом поздравить папу Юлия с его триумфом и установить с ним как можно более хорошие отношения. Конфликт папства с Венецией весьма вероятен, и в нем надо вовремя встать на правильную сторону.
    Уже 4 декабря верный друг Макиавелли Биаджо Буонакорси известил его, что послы назначены и уже закупают дорогие одежды и подарки, чтобы явиться в Рим в наиболее выигрышном виде. То есть рекомендации Макиавелли были приняты, Синьория посчиталась с его мнением, и можно было считать, что на его счет занесен очередной успех. Но обсуждение хода дел в возможном конфликте с Венецией было не единственным делом, которое Макиавелли обсуждал с кардиналом Содерини.
    Он так и не расстался с идеей протолкнуть через Синьорию свой проект создания флорентийского ополчения.

V

    Макиавелли учел возражения своих оппонентов. Да, в самой Флоренции сделать ничего нельзя, и формирование там каких-то вооруженных сил невозможно. Синьория этого не позволит, потому что вооруженные люди в черте города – это готовый инструмент для государственного переворота, даже если его проведет сам глава правительства, гонфалоньер Пьетро Содерини. Да, учредить ополчения в городах Тосканы, подчиненной Флоренции, тоже нельзя – это чревато мятежом. Но в контадо, в сельских общинах Республики, что-то сделать все-таки можно. В такого рода промежуточной постановке вопроса Макиавелли получил поддержку не только от кардинала Содерини, но и от его брата, Пьеро.
    Согласно предложениям Макиавелли, это новое войско должно было иметь милиционный характер, то есть жить в основном в своих домах и за свой счет. Но вооpужение, обучение военному делу и организация будут обеспечены за счет Республики, и ополченцы будут носить не знаки своих общин, а один единый символ, «марзокко», или «флорентийский лев», и, таким образом, будут считаться защитниками всего государства. Для всех дел, связанных с ополчением, следует учредить новую комиссию – в строгом соответствии с конституционными правилами Флоренции. Собираться ополчение будет несколько раз в год. И говорилось, что «вы увидите, какая разница между солдатами, созданными из числа ваших собственных сограждан и добровольно вступившими в ряды защитников Республики, и теми, кто пошел служить по найму. Вы увидите, как молодые люди из хороших семей и с достойным образованием, став солдатами, принесут честь и себе, и отчизне» [5].
    Сомневающимся было сказано, что новые военные формирования могут быть опасны Республике только в двух случаях:
    1. Если они взбунтуются.
    2. Если они станут инструментом для захвата власти каким-либо влиятельным гражданином Республики.
    Первая опасность пренебрежимо мала, потому что ополчение рассеяно по селеньям и само собраться вместе не может – на это нужен приказ.
    А вторая опасность может быть резко уменьшена тем, что функции управления новым войском будут разделены: одна административная единица будет заниматься их обучением и вооружением, другая – наказанием и поощрением и третья – руководством ополчением в случае войны.
    Никколо Макиавелли был исключительно умным человеком.
    Как он мог поверить в то, что изобретенный им механизм «разделенной администрации» будет и в самом деле работать как задумано, совершенно непонятно.
    Но, в конце концов, и такой универсальный гений, как Леонардо да Винчи, верил в то, что сможет повернуть реку Арно.

ПРИМЕЧАНИЯ

    1. 25 января 1504 года, когда работа над «Давидом» уже близилась к завершению, его пришли оценить ведущие флорентийские художники. Только немногие из них, во главе с Боттичелли, по-прежнему настаивали на размещении статуи близ собора. Для прочих консультантов, включая Джулиано да Сангалло, Пьеро ди Козимо и Леонардо да Винчи, общегражданский посыл скульптуры перевесил ее религиозное значение. Для защиты от негативного действия сил природы статую было предложено перенести туда, где заседал городской совет – в лоджию Ланци.
    2. Якоб Буркхардт (1818—1897) – швейцарский историк культуры, стоявший у истоков культурологии как самостоятельной дисциплины. Цитата приводится по его книге «Культура Возрождения в Италии», глава I. «Государство как произведение искусства».
    3. Людовик XI (фр. Louis XI), по прозвищу Осторожный, Благоразумный (фр. le Prudent) или, неодобрительно, Всемирный Паук (фр. L’universelle aragnée) – король Франции в 1461—1483 годах из династии Валуа.
    4. Франческо Сфорца – основатель миланской ветви династии Сфорца, кондотьер. В 1441 году женился на Бьянке Марии Висконти (1425—1468), внебрачной дочери герцога миланского Филиппа Висконти. После смерти герцога Висконти в 1447 году, не оставившего наследников мужского пола, сенат города решил передать герцогство Сфорца.
    5. Цитируется по переведенной с итальянского на английский книге Маурицио Вироли «Niccolo’s Smile», page 84.

«Ваше великолепие, мессeр капитан-генерал...» 1509

I

    Когда Макиавелли в одной из его посольских поездок в Рим понадобилась новая дорогая одежда, он обратился к Бьяджо с просьбой заказать ее – что тот и сделал, но на свою мерку. В письме, сопровождающем посылку с одеждой, Бьяджо высказал надежду, что она подойдет, а если нет, то пусть Никколо «почешет свой зад» и не досаждает своему дpугу впредь подобными поручениями [2].
    Так что мы можем быть уверены, что Бьяджо, по своему обыкновению, валял дурака. Но основания для такого вот пародийного славословия у него все-таки были. Бесконечно тянущаяся война с Пизой подходила к благополучному окончанию, и не в последнюю очередь благодаря созданному Никколо Макиавелли ополчению. Он все-таки своего добился – ополчение существовало, в нем числилось теперь до 20 тысяч человек.
    К тому же он оказался в самом центре процесса переговоров о капитуляции Пизы. В середине марта 1509-го Синьория послала его в Пьомбино для встречи с делегацией мятежного города. Пизанцы отказались с ним говорить. Во-первых, у них не было полномочий для детальных переговоров, во-вторых, они хотели говорить с кем-нибудь более весомым, чем какой-то секретарь.
    Когда наконец делегаты все же стали разговаривать, они начали с выдвижения условия: Пиза, так и быть, отдаст Флоренции свое контадо, то есть свои владения в сельской местности, но собственно город Пиза останется суверенным.
    В ответ им было сказано, что если они боятся впустить флорентийцев в стены города, то напрасно: им не надо беспокоиться по поводу возможных репрессий, Синьория Флоренции уже решила, что ни на жизнь, ни на собственность пизанцев не будет допущено никаких покушений.
    Что же касается разделения Пизы и ее контадо с точки зрения подчинения юрисдикции Республики Флоренция, то, конечно, это прекрасная шутка, но не лучше ли поговорить о более серьезных предметах? И Макиавелли обратился к делегатам, предcтавлявшим сельские округа Пизы, сообщив им, что «удивлен их наивностью». Они играют в игру, которую не смогут выиграть. Ведь если в итоге победит все-таки Пиза, то они «останутся ее подданными, а не ее гражданами», а если Пиза попадет под штурм, что может случиться в любую минуту, то стены города их не защитят и они погибнут – или уж во всяком случае потеряют все своe имущество.
    Угроза, надо сказать, была более чем реальной – поля вокруг Пизы уже поджигали, и делалось это как раз тем ополчением, которое сформировал Макиавелли. И делегаты Пизы вняли словам секретаря:
    «Мы хотим мира, мессер посол, мы хотим мира».
    Теперь они не цеплялись к рангу – Никколо именовали послом...

II

    Мир был подписан 4 июня 1509 года, и уже 8 июня флорентийцы вошли в город. Капитуляция Пизы была принята канцлером Республики, то есть секретарем Первой Канцелярии, Вирджило Адриани, и секретарем Второй Канцелярии Республики, Никколо Макиавелли. Во Флоренции прошел бурный праздник, ликовало все население. Агостино Веспуччи написал Никколо: «если бы я не боялся, что ты зазнаешся, я бы сказал, что твои ополченцы как раз и сделали это завоевание возможным. Клянусь Господом – я напишу тебе приветствие, достойное быть сочиненным самим Цицероном».
    Филиппо Казавекья устроил специальное празднество для Макиавелли, и пригласил его погостить в своем доме, обещая чудесную форель и самые лучшие вина.
    Он не находил слов, чтобы описать в достойной степени все достославные деяния секретаря Второй Канцелярии. Правда, он предупреждал его попридержать язык, потому что идеи, им высказываемые, «пойдут на пользу только мудрым, которых всегда немного».
    Что сказать – он был прав. Процитируем Маурицио Вироли, автора книги о Макиавелли:
    «Человек, который служит общественным интересам с полной самоотдачей и честностью, который пытается понять проблемы, стоящие перед его страной, и старается найти для них подходящие решения – такой человек должен быть ценим и уважаем своими согражданами. Но поскольку люди часто завистливы и невежественны, куда чаще случается обратное: чем больше труда, ума и старания вкладывается в служение общему делу, тем больше яда и подозрений это служение на себя навлекает».
    Прибавим к сказанному и то, что сам Никколо Макиавелли делу не помогал. Замечательный дипломат, на редкость проницательный человек, он был тем не менее очень не склонен к лести и лицемерию. Трудно, собственно, сказать, почему – он безусловно был честолюбив, безусловно стремился сделать карьеру и прекрасно знал, как это делается.
    Ho y него было, по-видимому, ощущение определенного превосходства над окружающими – какие-то вещи он видел столь ясно, что не понимал, как их могут не видеть другие. Он не любил просить и совершенно не умел кадить самолюбию людей, которых не уважал.
    Такие черты характера мало способствуют успешной бюрократической карьере, и Никколо Макиавелли держался на плаву в основном благодаря покровительству Пьетро Содерини. Ну, в результате всего вышесказанного, наверное, он не очень удивился, когда узнал от верного друга Бьяджо, что в Синьорию на него поступил донос. Интересно, что этот донос был анонимным.
    В нем утверждалось, что Макиавелли не может занимать никакого официального поста в администрации, потому что его отец числился в списке неплательщиков налогов.
    Такие вещи вели к «поражению в гражданских правах», что касалось как самого неплательщика, так и всего его потомства. Бьяджо рекомендовал не реагировать – донос не был подтвержден документами, на стороне Никколо были и закон, и обычай, так что лезть в грязь и разгребать ее было совершeнно незачем. Письмо Бьяджо дошло до Никколо Макиавелли на пути назад, во Флоренцию – он возвращался из Мантуи и Вероны, где был по дипломатическим делам Синьории.
    Он последовал совету. Настроение у него было хорошим – удалось подкопить немного денег, и он рассчитывал вложить их в покупку курятника и просил Луиджи Гвиччиардини разузнать, не найдется ли где достойный доверия человек для ведения этого хлопотного хозяйства:
    «Полагаю, что от этой поездки у меня останется немного денег, и по возвращении во Флоренцию я хотел бы пристроить их в какое-нибудь дельце. Хорошо бы устроить птичник, мне нужно для этого найти помощника. Я слышал, что Пьеро ди Мартино может тут пригодиться. Узнайте, подойдет ли ему это, и сообщите мне; если он не возьмется, я подыщу кого-нибудь другого».
    Странный вроде бы переход от дел государственных к делам сугубо личным, да еще связанным с таким предметом, как куроводство, – но что поделаешь, жизнь есть жизнь.

III

    Что его удивило сильнее всего, так это бедность селений, откуда ополчение идет на службу к иностранным государям.
    «Германцы, – писал Макиавелли, – живут как нищие, они ничего не строят, они не тратят деньги на украшения, они счастливы, если у них есть хлеб, немного мяса и очаг, чтобы отогнать холод» [3].
    Под германцами он, конечно, имел в виду жителей немецко говорящих кантонов Швейцарии, в собственно Германии он так и не побывал. Однако местные нравы его очень занимали. Он полагал, что жители горных селений тратят на одежду не больше двух флоринов в 10 лет, что они не беспокоятся о множестве вещей, которые у них отсутствуют, что их нужды гораздо проще, чем у флорентийцев, – и что заработанные деньги собираются в сундуках общин и принадлежат общине в целом.
    Трудно себе представить, что такого рода жизнь показалась ему привлекательной – 2 флорина в 10 лет на одежду его вряд ли устроили бы. Макиавелли был щеголь и одевался настолько хорошо, насколько позволяли ему его средства, а иной раз и повыше этой отметки. Скажем, совсем недавно Макиавелли уплатил за один только материал своего нового бархатного костюма четыре с половиной флорина – а уж сколько ему стоила пошивка...
    В селеньях, которые он видел, совсем не было вина. Не видел он и женщин, к которым мог бы прицениться – предмет, который его всегда интересовал. Даже после женитьбы он был постоянным клиентом флорентийских борделей и с интересом посещал такие же заведения в Риме.
    Маловероятно, что он нашел что-нибудь в этом духе в бедных кантонах Швейцарии.
    Тем не менее идея, при которой средства не идут частным гражданам и используются общиной, ему в целом понравилась. Военная организация швейцарцев его прямо-таки поразила своей эффективностью – все мужчины держали какое-то оружие под рукой и умели им владеть. Имелись общественные склады для более серьезного оружия и содержались они в полном порядке. Как тут было не вспомнить собственный опыт, когда при осаде Пизы ему самому пришлось метаться по округе, пытаясь добыть порох для артиллерии и аркебузиров.
    Общины даже имели запас продовольствия и дров, достаточный для того, чтобы прожить год в осаде, и это рассматривалось как норма. Ясное дело – при таких условиях жители кантонов были свободны, подчинялись только собственным властям и не делали различий между гражданами по имущественному цензу – что нравилось Макиавелли еще больше.
    Он, конечно, не так уж и разобрался во внутренних механизмах политики кантонов, но его это особо и не занимало. Записи, которые Макиавелли делал в то время, отражали не столько интерес к швейцарцам, сколько интерeс к флорентийцам, и слова в похвалу швейцарского образа жизни – свободная бедность – были скорее укором согражданам, жившим наоборот: богато, но в тягостной зависимости от других, и все потому, что нуждами своей собственной обороны, зависящей только от граждан, постыдно пренебрегали. Интересно, приходили ли ему в голову аналогии, почерпнутые из столь любимых им латинских авторов?
    В конце концов, у Корнелия Тацита в его работе «О Германии» написано почти то же самое...

ПРИМЕЧАНИЯ

    1. «Ваше великолепие» – по-видимому, выдумка Бьяджо. Такого титула в общепринятом обороте не было. «Мессер» – уважительное обращение. Соответствует русскому «господин». Французское слово «месье» пошло оттуда же. Титул «капитан-генерал» был одним из нескольких возможных обозначений высшего воинского ранга, в теперешних терминах – главнокомандующего – и просуществовал довольно долго. Два столетия спустя, в начале 1700-х, так именовали Джона Черчилля, 1-го герцога Мальборо.
    2. Случай описан в книге Маурицио Вироли «Niccolo’s smile».
    3. Маурицио Вироли, «Niccolo’s smile», c. 102.

Лев Святого Марка, сменивший книгу на меч, 1508—1510

I

    По-видимому, все началось со слепоты. Светлейшая Республика Венеция не имела обыкновения возвращать то, что она честно утянула у кого-то другого, и она не видела оснований к тому, чтобы делать исключений для папы римского. Крепости Римини и Фаeнца в Романье достались ей в результате крушения Чезаре Борджиа – почему же надо возвращать папе эти бывшие владения церкви, которые стали было владениями семьи Борджиа, а теперь благополучно обрели новых хозяев – венецианцев? Владения Венеции на материке [1] строились и собирались уже побольше сотни лет, начиная с 1405-го. Они все расширялись: Виченца, Верона, Бассано, Фельтре, Беллуно, Падуя, Фриулe, Брешия, Бергамо, Крема – так почему же не Римини и не Фаенца?
    Дож, глава правительства Венеции, не видел никаких оснований для возвращения этих городов – а говоря «дож», можно было сказать и «Большой Совет Венеции». Дож избирался пожизненно, но путем такой невероятно изощренной процедуры [2], что власть свою передать по наследству никак не мог, да и сам он находился под контролем Совета.
    Так что решение не носило спонтанного характера – и тем не менее оно было непродуманным. Как говорил во Флоренции Пьетро Содерини – «папство не всегда будет хорошим другом, но вот опасным врагом будет всегда». Есть версия, что он просто повторял то, что ему говорил Макиавелли – это возможно, но не обязательно.
    Если Пьеро Содерини высоко ценил своего помощника, то это вовсе не означает, что сам он был дураком. Он много знал и мнoго видел – и решение Венеции настаивать на сохранении своих приобретений в Романье считал опасной слепотой.
    Ну а второй опасной слепотой была слепая ярость папы римского Юлия II. Все знали, что ему опасно противоречить – темперамент у папы был поистине холерический. Если в гербе семьи Борджиа был символ бык, то, надо сказать, он очень подошел бы и Джулиано делла Ровере, племяннику папы Сикста IV, ныне взошедшему на святой престол и уже успевшему стяжать себе прозвище «папа-воитель»[3].
    В ярости он кидался вперед на врага, не разбирая пути – и не взвешивая последствий.
    Именно это произошло и сейчас. Встретив отказ вернуть ему то, что он считал достоянием церкви, он впал в полную ярость и пригласил к нападению на Венецию трех могущественных государей сразу: императора Священной Римской империи Максимилиана I, Людовика XII, короля Франции, и Фердинанда Католического, короля Испании.
    Самим по себе им было бы трудно обьединиться, они друг друга очень не любили. Hо, как и было сказано, папа может быть очень опасным врагом. Юлий II обьявил Крестовый поход. Считалось, что покорение Венеции будет первым, прелиминарным шагом к войне с турками, и кто стал бы с этим спорить, коли такое мнение было освящено самим папой римским? 10 декабря 1508 года в Камбре [4], во Франции, для войны с Венецией был образован союз.
    Он получил название Камбрейской лиги.

II

    Венецианцы, как это ни странно, отказались.
    Почему они это сделали, непонятно. Безусловно, они не могли бы выстоять против одновременного удара трех великих держав Европы – но то ли они надеялись на то, что громоздкая коалиция развалится сама по себе, то ли надеялись на ловкость своих дипломатов, которые сумеют перессорить противников Венеции, то ли полагали, что сделать уже ничего нельзя, что нападение на них так или иначе неизбежно и уступка папе его бывших владений уже ничего не даст – не знаю. Сказать что-то определенное трудно, но факт остается фактом – компромисса, предложенного им папой, они не приняли.
    Война началась, и первыми в бой против Венеции вступили французы. Венецианские наемники, которыми командовали кондотьеры из семьи Орсини, сражались так удачно, что добрых три недели французские войска ничего не могли с ними поделать, хотя их было вдвое больше – 30 тысяч человек против 15 тысяч на службе у венецианцев. Но 14 мая 1509-го в битве при Аньяделло, недалеко от Кремоны, численность французской армии дала себя знать, да и командиры наемных войск понаделали ошибок. Последовал страшный разгром, потери венецианских войск составили 4 тысячи убитыми, ранеными и пленными, потеряно было 20 пушек.
    После разгрома к тому же случилось то, что обычно и случается – началось повальное дезертирство.
    Впечатление, конечно, было сильным. В Венеции, по показаниям мемуаристов тех лет, при получении известий о результате битвы дож и окружающие члены Большого Совета заплакали.
    Макиавелли в своем «Государе» напишет, что в результате сражения под Аньяделло Венеция «в один день потеряла то, что с огромными усилиями собирала восемьсот лет».
    Не очень понятно, откуда тут взялись 800 лет – по-видимому, он считал, начиная со дня основания Республики Венеция. Свои владения на материке венецианцы начали собирать только с 1405 года, то есть примерно за один век до случившейся с ним в 1509 году катастрофы. Но разгром, конечно, выглядел решающим поражением Венеции – по крайней мере, так думали почти все европейские дипломаты и политики.
    Были, однако, и исключения. Например, Никколо Макиавелли очень даже сомневался в окончательности победы коалиции. Он писал членам Синьории, что покорить бывшие венецианские владения будет очень трудно, потому что Венеция мудро управляла своими территориями: налоги были невелики, и произволу местного дворянства в отношении крестьян был положен твердый предел, – так что новых господ народ встретил враждебно.
    Это, пожалуй, было нечто новое в отношении подсчета военного потенциала – Синьория обычно ограничивалась просто оценкой количества войск и денег, которыми располагали стороны конфликта, «классовый подход» был ей неведом.
    Однако куда важнее мнения флорентийского дипломата была реакция на произошедшее несчастье в самой Венеции. И дож, и Большой Совет Светлейшей Республики, что называется, «утерли слезы» – началась спешная программа перевооружения.
    У Республики, помимо ее титула «Светлейшей», было и еще одно название – Республика Святого Марка. Как известно, существуют четыре Евангелия, и каждый из авторов этих Евангелий имел особый знак, а всего иx было четыре: бык, орeл, человек (или ангел) и лев. Святой Марк, покровитель Венеции, был одним из четырех евангелистов, и его символом был лев [5].
    Венецианский Лев святого Марка изображался с раскрытой книгой, на страницах которой можно прочесть латинскую надпись PAX TIBI MARCE EVANGELISTA MEUS (Мир тебе, Марк, мой Евангелист).
    Bо время военных действий книга в лапе у Льва заменялась на меч.

III

    И меч этот оказался хорош и отточен. В срочном порядке был проведен набор солдат, в Ломбардии в считаные недели против французских войск был образован заслон. Когда командующий венецианской армией Питильяно неожиданно умер, командование было доверено лицу гражданскому, «проведитору» Андреа Гритти. «Проведитором» назывался чиновник, призванный наблюдать за действиями командиров наемников, которые нанимались Республикой Венецией, в своем роде как бы комиссар. Должность была не командной, скорее контролирующей, и в значительной степени административной.
    Ho Андреа Гритти под давлением обстоятельств взял на себя непосредственное командование и немедленно перешел в контрнаступление. Французы не могли быть повсюду – и Гритти освобождает Падую, потерянную после Аньяделло. К тому времени, как он потерпел неудачу и попал в плен, Гритти успел отбить у французов еще и Брешию и Бергамо. В общем, к моменту его пленения худшее для Светлейшей Республики было уже позади.
    В те времена управление Венецией было полностью сосредоточено в руках аристократии, так называемых нобилей. Они располагали самым разнообразным практическим опытом – в одном лице достойный своего статуса аристократ должен был соединять качества и моряка, и солдата, и дипломата, и купца, и администратора.
    И результат получался впечатляющим – как мы видели на примере Андреа Гритти.
    Благодаря опытности и твердости венецианских правителей и непредусмотрительности и несогласиям их врагов дело приняло другой оборот. Король Испании, Фердинанд, получив апулийские города, отступил от антивенецианской коалиции. Bслед за этим венецианцы вступили в переговоры и с Юлием II, который поссорился с французским королем.
    Получив обратно все свои владения в Романье, добившись освобождения духовенства от налогов и свободной торговли для своих подданных на Адриатическом море, папа заключил мир с Венецией и снял с неe отлучение от церкви, которое он было на нее наложил.
    Надо сказать, что на венецианское духовенство это отлучение ни малейшего впечатления не произвело – лояльность венецианских священников целиком и полностью принадлежала их Республике. Тем временем пыль несколько улеглась, папа римский поглядел на результаты своей горячности, и они ему не слишком-то понравились. Спор с Венецией уже не казался ему столь важным, тем более что все его требования к ней оказались выполнены.
    Ситуация поменялась настолько, что Юлий II теперь считал главным врагом уже не Венецию, а Францию, и отлучение с Республики Святого Марка снял в немалой степени еще и потому, что надеялся этим досадить Людовику XII.
    Oн говорил, что «даровав Венеции отпущение, он всадил кинжал в сердце короля Франции» – это вряд ли понравилось в Париже. Отношения междy Римом и Парижем стремительно портились.
    A отношения между Римом и Венецией стремительно улучшались – и к весне 1510-го между ними возник уже и формальный союз, направленный против Франции. Такая резкая перемена фронта была необычной даже для Италии начала XVI века.
    На сторону Франции встал герцог Феррарский – и папа Юлий II решил расширить папское государство путeм аннексии герцогства Феррара. В результате основными противниками в войне стали не Франция и Венеция, а Франция и папа. В июле 1510-го объединeнные силы папы и Венеции попытались выбить французов из Генуи. Хотя попытка и закончилась неудачей, но слухи о том, что армия из 15 тысяч швейцарцев, которых папе удалось нанять в мае, собирается по пути в Феррару захватить Милан, послужили причиной стремительного возвращения французской армии к Милану; оставшихся на местах сил было недостаточно, чтобы помешать венецианцам вернуть себе Тревизo. Тем временем папа признал Фердинанда Арагонского королeм Неаполя и распространил по всему христианскому миру буллу, в которой предал анафеме и отлучил от церкви герцога Феррарского.
    Лев Святого Марка мог торжествовать – Франция и папство, недавние союзники, вступили друг с другом в беспощадную войну.
    Xуже всего в этой неожиданной ситуации пришлось Флоренции.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Дож обычно избирался из числа двенадцати прокураторов (попечителей собора) Сан-Марко, как правило, пожизненно. Голосование Большого совета по выборам дожа не было прямым. Большой совет реализовывал процедуру выборов, которая включала в себя одиннадцать этапов. Сначала собирались члены Большого Совета старше 30 лет, которые избирали 30 человек, принадлежавших к различным семьям. Затем эти 30 избирали 9 человек, которые избирали сорок человек. Эти сорок избирали 12 человек, а эти двенадцать – двадцать пять. Двадцать пять человек избирали 9, а девять человек – сорок пять; сорок пять избирали одиннадцать, а эти одиннадцать – избирали окончательный комитет по выборам 41 человека, которые и избирали дожа. Власть дожа была значительно ограничена. Имея право участвовать во всех советах, он не мог навязывать свое мнение. Дож не мог принимать самостоятельные решения. Его контакты, встречи, переписка тщательно контролировались. Он не мог покидать пределов Венеции и не мог иметь собственность за пределами государства.
    3. Папу Юлия II именовали и Юлий Грозный.
    4. Камбре (фр. Cambrai) – город на севере Франции, регион Нор-Па-де-Кале, департамент Нор, кантоны Камбре-Эст и Камбре-Вест. Город расположен на реке Шельда в 52 км от Лилля и 36 км от Арраса.
    5. Связь Льва с евангелистом Марком имеет свой источник – как и символы трех остальных евангелистов (бык, орел и человек или ангел) – в книге Пророка Иезекииля в Ветхом Завете, где говорится: «И я видел: и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако, и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, и таков был вид их: облик их был как у человека... Подобие лиц их – лицо человека и лицо льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лицо тельца у всех четырех и лицо орла у всех четырех» (Иез. 1,4, – l,5; l,10). Такое толкование о соответствии канонических евангелистов с символами пророчества Иезекииля как префигурация соответствующих образов в Откровении Иоанна Богослова было принято теологами еще на заре христианской истории. В Откровении четыре этих существа стоят вокруг Трона Господня: «И первое животное было подобно льву, и второе подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему» (Откр. 4,7).
    Точное соответствие отдельных библейских образов и реальных евангелистов имело место к началу IV века, когда Святой Иероним, создатель Вульгаты, обосновал его при помощи соответствующих мест из Евангелий. Для Марка Иероним избрал начало его Евангелия: «Глас вопиющего в пустыне: «приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мк. 1,3)» – при этом громкий «вопиющий» глас в пустыне раннехристианские теологи связывали с рычанием разъяренного льва.

Большие перемены в Республике Флоренция, 1510—1512

I

    Уже 9 августа Макиавелли написал следующее:
    «Ваши превосходительства могут верить так, как они верят в Евангелие, что если случится война между кoролем Людовиком и папой римским, то остаться в стороне вам не удастся».
    И он, конечно же, оказался прав. Пьеро Содерини вручил ему инструкции и велел передать на словах королю Людовику, что он, гонфалоньер Флоренции, желает делать только три вещи: чтить господа нашего, Иисуса Христа, заботиться о благосостоянии Республики и защищать честь короля Франции. И поэтому он, Содерини, настойчиво советует королю помириться с папой римским, ибо – и он повторяет свою излюбленную мысль: «папа не слишком ценен как друг, но очень опасен как враг».
    Что правда, то правда: папа, собираясь «изгнать варваров из Италии», делал это с помощью наемных швейцарцев, с помощью испанских войск и привлекая в ту же Италию солдат императора Максимилиана. Ну, это не помогло – французы, союзники и защитники Флоренции, требовали от нее конкретных действий и помощи, а Республика, как обычно, тянула время и пыталась переждать непогоду. Макиавелли настойчиво рекомендовал не ждать, а проявить инициативу и предложить обеим враждующим сторонам свое посредничество.
    Он надеялся на успех.
    Секретарь Второй Канцелярии был проницательным человеком и редко ошибался в своих политических прогнозах, но в данном случае он ошибся просто кардинально. Папа при первом упоминании о посредничестве буквально спустил флорентийских послов с лестницы – он затопал на них ногами и пригрозил отлучением. Им еще повезло – когда о том же посредничестве заикнулся посол герцога савойского, папа пришел в такую ярость, что обвинил его в шпионаже, велел заковать в цепи и отправить в тюрьму, где посла допрашивали отнюдь не по-отечески [1].
    В общем, попытка повлиять на папу в сторону достижения мира окончилась провалом. Оставалось попробовать убедить короля Франции. И Макиавелли попробовал. У него не было серьезных козырей с точки зрения веса державы, которую он представлял, не было и ресурсов для подкрепления его мнения – ни солдат, ни денег. Только голос разума. И он сказал казначею короля Людовика, что открытая война с папой сопряжена с огромным риском: если Франция будет вести ее одна, она вряд ли победит из-за нехватки ресурсов, а если она найдет союзников, то ей придется делить с ними плоды победы, и это повлечет за собой еще одну войну, может быть, похуже первой. Более того, довольно глупо со строны Франции требовать от Флоренции активной помощи войсками, потому что если Флоренция выполнит эту просьбу, она останется без достаточной защиты и станет легкой добычей общего противника.
    Все вышесказанное он повторил перед лицом Коронного Совета Франции, добавив, что папские войска окружают территорию Республики и что она погибнет понапрасну. После долгого и бурного заседания Коронный Совет решил, что в доводах посла Флоренции есть некий смысл.
    Дело решили передать на усмотрение самого короля Людовика. В аудиенции Макиавелли король отказал, но в аргументы его все-таки вник. 5 сентября 1510 года посол Республики Никколо Макиавелли сообщил Синьории, что военной помощи от Флоренции больше не требуют.
    Oн вернулся домой, призаняв денег на дорогу у знакомого купца, Бартоломео Панчиакки. Если бы не заем, написал Макиавелли в комиссию Десяти, «пришлось бы продать лошадь и идти во Флоренцию пешком».
    Как обычно, ему не прислали денег...

II

    Ох, насколько было бы лучше для Флоренции, если бы Пиза так и оставалась непокоренной...
    Собор был назначен на сентябрь 1511 года. Папа Юлий II немедленно отлучил от церкви всех, кто захотел бы принять в нем участие, и назначил собственный Собор, в Риме, в мае 1512-го. Опять плохо пришлось Флоренции – ecли она нe сможет отказать королю Людовику в предоставлении своей территории для его теологических затей, то попадет под отлучение, а если откажет, то прогневает своего могущественного союзника, короля Франции.
    И Макиавелли опять отрядили в дорoгу, на этот раз в Пьяченцу. Надо было уговорить собравшихся там профранцузских кардиналов отложить свой проклятый Собор или по крайней мере не проводить его на территории Флоренции. Уж что на них повлияло, не знаю – то ли дальность пути, то ли враждебность пизанского населения, то ли опасная близость к Романье, то ли красноречивые уговоры Никколо Макиавелли – но кардиналы собрали свой очень обременительный багаж и перебрались в Милан, под защиту французских войск.
    Но, конечно, дело на этом не кончилось – папа Юлий в октябре 1511 года собрал Святую Лигу, теперь уже направленную не против Венеции, а против Франции. Список участников был поистине впечатляющим – Папская область, Венецианская Pеспублика, Испания, Священная Римская Империя, Англия и кантоны Швейцарии. Уж казалось бы, что за дело молодому королю Англии, Генриху VIII, до итальянских войн? В общем-то никакого – но желание насолить королю Франции и сделать одолжение папе римскому перевесило все аргументы холодной логики.
    Что оставалось делать королю Людовику XII? При таком количестве врагов оставалось или срочно искать мира, или атаковать – и он выбрал наступление. Его племянник, Гастон де Фуа, несмотря на свои 23 года, был прекрасным командующим. В 1511 году он стал командующим французской армией в Италии – и за две недели снял осаду с Болоньи, разбил венецианцев при Вероне и взял приступом Брешию, бывшее владение Венеции, восставшую против французов.
    Предводитель восставших был публично обезглавлен на городской площади, а город отдан на пятидневное разграбление. Потом понадобилось три дня на то, чтобы убрать с городских улиц 15 тысяч трупов. Бергамо откупился 60 тысячами дукатов, чем и закончилось восстание. После этого он двинулся против испанской армии и 11 апреля 1512 года вблизи Равенны нанeс ей полное поражение.
    Победа была для французов пирровой: Гастон де Фуа погиб, преследуя отступавшую испанскую пехоту.
    Равенна, правда, пала – и резня там превзошла то, что случилось в Брешии, – но новый командующий, де Ла Паллис, не пошел на Рим, а вернулся в Болонью. Момент оказался упущен.
    К Священной Лиге присоединился Максимилиан, император Священной Римской империи – и он немедленно отозвал немецких наемников из войск короля Франции. С севера Франции грозил английский король Генрих VIII. К началу июля 1512 года папа не только вернул все свои владения, но даже расширил их за счет включения Пармы и Пьяченцы; в Милане снова воцарился герцог из семьи Сфорца, Генуя объявила об обретении независимости и избрала нового дожа. Ла Палис не имел иного выбора, кроме как вернуться во Францию с остатками своей армии.
    Республика Флоренция осталась одна, окруженная врагами.

III

    Когда победители собрались в Мантуе для того, чтобы поделить между собой французские владения в Италии, некое внимание было уделено и беспомощной Флоренции – пoставившей, увы, не на ту лошадь. Папа Юлий II потребовал, чтобы Пьеро Содерини покинул свой пост гонфалоньера. Но что во всем этом деле странно, так это то, что никто из союзников не собрался взяться за смещение Содерини вооруженной рукой. Возможно, они были заняты дележкой того, что уже имелось – конкуренция тут была высoкой. Возможно, что начинать резать жирного тельца до того, как удалось договориться о том, как тельца делить, им было не с руки – не знаю, это все не слишком ясно. Но факт остается фактом – военную экспедицию против Республики Флоренция организовал кардинал Джованни Медичи, младший брат Пьеpо Медичи, сына и наследника Лоренцо Великолепного.
    Он сделал это на свои деньги – пообещал 10 тысяч флоринов собранной Рамоном де Кордона, испанским вице-королем Неаполя, импровизированной армии испанских наемников, и экспедиция двинулась в поход. Ополчение во Флоренции было немедленно мобилизовано. Комиссия Восьми, занимавшаяся вопросами государственной безопасности, распорядилась увеличить число ополченцев и даже создала из них отряд кавалерии из 500 человек. Закупались арбалеты и все огнестрельное оружие, какое только можно было раздобыть. Пороха не хватало, а на пули лили свинец, собранный где попало.
    Ополченцев концентрировали в Прато, укрепленном городке в 20 километрах на север от Флоренции – числом они превосходили испанские отряды чуть ли не втрое.
    Рамон де Кордона был человек благоразумный – зачем драться, когда все можно решить миром? И он послал Синьории свои предложения: Пьеро Содерини смещается с поста главы правительства и уходит вместе со всем своим профранцузским режимом, Медичи после 18-летнего изгнания получают позволение вернуться во Флоренцию в качестве частных граждан, а де Кордона и его солдаты получают 100 тысяч золотых флоринов в качестве компенсации за беспокойство – и все, на этом маленькое недоразумение между Флоренцией и союзниками по Священной Лиге будет забыто.
    Во Флоренции к этому предложению отнеслись соответственно. В городе действовала – и довольно открыто – партия сторонников Медичи, составленная в основном из представителей элиты. Назывались они довольно странно, «palleschi», от итальянского слова «palla», «мяч» или «шар». По-русски, наверное, что-то вроде «мячники» или «шаристы»? Сам термин взялся вот откуда: герб семьи Медичи состоял из белого креста на фоне золотoго щита, а вот внутри белого креста были через равные промежутки нанесены красные шары, «мячи», как их называли. Этот мотив – «красные мячи», или «красные шары» – сохранялся и в личном гербе Джованни Медичи: «в золотом поле шесть шаров, верхний лазоревый шар обременен тремя лилиями, остальные шары червленые (от семейного герба рода Медичи)».
    Короче говоря, 25 человек из числа этих «шаристов» были схвачены и посажены в тюрьму, а Содерини обратился к Большому Совету с речью. Он сказал, что не держится за свой пожизненный пост гонфалоньера и готов уйти в отставку, если только совет этого пожелает, потому что общественное благо ему дороже личного благополучия.
    Ну, предложение это было упражнением в политической риторике в самом чистом виде. Угроза в данный момент не выглядела такой уж серьезной – и Содерини получил обычные в таких случаях уверения, что граждане «готовы жертвовать своим имуществом и даже жизнью, но не сдаваться на наглые требования зарвавшихся врагов» и так далее...
    Не получив ответа, де Кордона попробовал напасть на Прато – и нападение было легко отбито.
    Испанский полководец, как уже и было сказано, был благоразумным человеком. Поэтому он послал во Флоренцию второе письмо. Теперь его требования сводились к трем условиям:
    1. Срочная доставка хлеба его войску.
    2. Медичи получают право вернуться из изгнания.
    3. Сам де Кордона получает 3000 флоринов – и на этом считает инцидент исчерпанным.
    Ему отказали.

IV

    Почему де Кордона получил отказ и в какой степени это решение повлияло на то, что произошло после, единого мнения не существует. Биографы Макиавелли все как один стоят на том, что решение было, во-первых, неверным, во-вторых, – роковым – и следуют в этом за самим Макиавелли, который думал точно так же. Он полагал, что предложение следовало принять, в отказе – и во всем, что за ним последовало – винил Пьеро Содерини и даже написал впоследствии по этому поводу довольно злую эпиграмму:
«Пьер Содерини жил на белом свете,
И вот его душа явилась в ад,
Но тут Плутон сказал: «Ступай назад,
В преддверье ада, где другие дети!»

    Итальянцев по имени Пьетро или Пьеро частенько называли «Пьер», на французский лад, и русский переводчик решил воспользоваться этой довольно условной заменой. Можно еще обратить внимание на то, что речь идет как-никак о смерти христианина, а в эпизоде присутствует Плутон, персонаж сугубо языческий. Шутка типичная для Макиавелли, да и вообще для Флоренции его времени, – но вряд ли ее встретили бы с пониманием где-нибудь в Германии.
    Но это все мелочи, а существенный вопрос заключается в том, что Макиавелли тут обвиняет Пьеро Содерини в детской наивности – справедливо это или нет? Потому что после отказа Содерини прислать хлеб его голодающим солдатам последовало вот что: Рамон де Кордона решил попробовать пострелять по городу Прато – у него было две пушки. В одном месте стену удалось пробить. Брешь была неширокой, «размером с окно», как записал очевидец, но пройти в нее все-таки оказалось возможным. В принципе, дыры такого размера латались очень легко – за брешью наскоро строилась баррикада, наступающих встречали копьями – и дело на этом кончалось. Более того, в данном случае и баррикады строить было не надо, за пробитой городской стеной была стена монастыря, на которой можно было разместить стрелков – солдат c арбалетами и аркебузами.
    Но в Прато произошло нечто совсем другое.
    Флорентийское ополчение, на которое возлагались такие надежды, в дикой панике побросало оружие и ударилось в повальное бегство. Испанцы оказались в городе, и там началось примерно то, что и происходило в те времена в любом городе, взятом штурмом, – трупы валялись на улицах, кровь текла ручьем чуть ли не в буквальном смысле этого слова, женщин насиловали всех подряд, не щадя даже монахинь в монастырях, а дома шли на поток и разграбление.
    Дикую панику, которая началась во Флоренции, когда туда пришли вести о падении Прато, просто невозможно описать. Срочно примчавшимся в лагерь де Кордона послам было сказано, что отважный полководец не держит на них зла, но Содерини должен быть смещен, Медичи должны вернуться, а сам Рамон де Кордона, так и быть, согласится взять с города 60 тысяч флоринов в качестве выкупа. Впрочем, подумав, он эту цифру удвоил.
    Как уже было сказано, Рамон де Кордона был человекoм благоразумным.

V

    Дальнейшее, в общем, понятно. Режим Содерини, как сказали бы сейчас, «утратил легитимность». По городу металась толпа с криком: «Palla! Palla!» – сторонники Медичи вышли на улицы, и к ним относились теперь с огромным почтением: спасение от головорезов де Кордоны чаяли только в заступничестве кардинала Джованни, сына Лоренцо Великолепного. К гонфалоньеру вломилась группа «молодых людей из хороших семей» и пригрозила проткнуть его на месте, если он немедленно не отдаст приказа выпустить из тюрьмы 25 человек, арестованных по его приказу за симпатии к дому Медичи. Приказ, конечно же, был немедленно отдан – и молодые люди удалились, по какой-то странной причине гонфалоньера все-таки не проткнув. Он решил, что они могут и передумать, и через Макиавелли упросил Франческо Веттори – того самого, которого Синьория в свое время послала к императору Максимилиану, – зайти к нему во Дворец Синьории. Он просил его о защите.
    Веттори был, право же, хорошим человеком – спрятал Пьеро Содерини у себя в доме, где, как он знал, его искать не будут, а наутро сумел переправить его за пределы городской черты, на дорогу, ведущую в сторону Сиены.
    Первым из Медичи в городе появился Джулиано[3]. Он вел себя скромно, граждан приветствовал самым демократическим образом, и даже, по обычаю итальянцев, сбрил бороду, которую раньше носил подстриженной на испанский лад.
    Восторг был полным. 14 сентября 1512 года в город вьехал его старший брат, кардинал Джованни Медичи. С ним было четыре сотни так называемых копий – так назывались группы, образованные слугами и оруженосцами тяжеловооруженного рыцаря. В общем, примерно полторы тысячи профессиональных военных в придачу к энтузиазму масс обеспечили новому режиму достаточную прочность.
    Номинально ничего в Республике не изменилось – просто по освященной веками традиции была создана специальная комиссия, ее назвали «балья». Oна назначала каждые два месяца членов Синьории и определяла внутреннюю и внешнюю политику государства. Большой Cовет и ополчение были ликвидированы. Bысшая власть теоретически принадлежала Совету Семидесяти и Синьории из восьми приоров и гонфалоньера, однако в реальности рычаги управления были сосредоточены в балье, ставшей постояннoй комиссией. Всем, что делалось в городе, управляла балья, а бальей управлял кардинал Джованни – как правило, не сам, а через посредство своего младшего брата, Джулиано. Такая вот система косвенного правления.
    Нельзя сказать, что всем это понравилось. Тот же Франческо Веттори, в принципе совсем не противник дома Медичи, находил, что режим больно уж напоминает благожелательную тиранию. Франческо Гвиччиардини [4] в своей «Истории Италии» был еще более суров:
    «Таким образом, свобода Флоренции была сокрушена военной силой».
    Что поистине интересно, так это то, что секретарь Второй Канцелярии Республики, Никколо Макиавелли, никаких особенных эмоций по поводу новой формы правления не проявлял, а даже наоборот, смотрел на вещи скорее оптимистично. Вот что он написал тогда, сразу по горячим следам событий:
    «Город остается в мире и надеется, что с помощью [братьев]Медичи будет жить не менее достойно, чем это было в прошлом, во времена правления их отца».
    Никколо Макиавелли очень хотел поладить с новым режимом.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Гастон де Фуа, герцог де Немур, граф д’Этамп и виконт Нарбонны, пэр Франции, французский полководец, сын Жана де Фуа, графа д’Этампа и виконта Нарбонны, и Марии Орлеанской, сестры французского короля Людовика XII.
    3. Джулиано Медичи – третий сын Лоренцо Великолепного и Клариче Орсини, младший брат Пьеро Глупого и кардинала Джованни Медичи, впоследствии папы римского Льва Х.
    4. Франческо Гвиччардини – выдающийся итальянский политический мыслитель и историк времен Высокого Возрождения. Родом из богатой и знатной семьи, Гвиччардини учился в университетах Феррары и Падуи. Младший современник Макиавелли. В отличие от Макиавелли, своего друга, которого он, впрочем, нередко критиковал, Гвиччардини не склонен был оправдывать систему единовластия ни при каких обстоятельствах – он оставался верным республиканским принципам, хотя и аристократической окраски.

О печальной судьбе побежденных...

I

    И все это в так называемом «сражении под Прато» рассыпалось как карточный домик, и никакой Мардзокко не помог. Как-то поневоле вспоминаешь льва Республики Святого Марка с мечом в лапе – вот уж чей меч был отнюдь не картонным.
    Откуда такая разница между двумя Республиками и двумя львами? Почему у Венеции получилось, а у Флоренции – нет?
    Ну, для начала – венецианцы полагались на солдат-профессионалов, а не на солдат-ополченцев. Кондотьеров нанимали не оптом, а в мелкую розницу, продвижение по службе сделали зависимым oт Cовета Венеции, а не от командования, назначали гражданских «комиссаров» из числа венецианского нобилитета, которые с течением времени набирались и командного опыта, и, наконец, наилучших, наиболее способных командиров своих наемных войск инкорпорировали в ряды своей знати, часто путем браков.
    История мавра Отелло, который на венецианской службе в числе прочих наград получил руку благородной девицы, не так уж сказочна, как может показаться.
    Короче говоря, в течение долгого времени проводилась продуманная политика построения вооруженных сил, которые были и профессионально компетентны, и вполне лояльны к Светлейшей Республике Святого Марка. Ее кондотьеры с поля боя, как правило, не бежали – хотя случались и исключения, как мы уже знаем...
    Элита Флоренции не делала ничего подобного. От дел специфически военных флорентийские патриции норовили держаться подальше, услуги наемных войск приобретали оптом, в силу сложившейся традиции полагались не на себя, а на своих воинственных союзников, а когда огромными усилиями некий сверхактивный секретарь Второй Канцелярии по имени Никколо Макиавелли пробил-таки через Синьорию идею создания собственных вооруженных сил для Республики, на его плечи с радостью спихнули все хлопоты по устройству этого учреждения.
    То, что книжник-гуманист увлекся идеями, почерпнутыми из Тита Ливия, – это понятно. Непонятно, почему отцы города позволили ему устроить «дешевую армию» – без артиллерии, без ядра профессионалов, без офицеров, умелых в своем деле и при этом преданных Флоренции?
    Почему они слепо положились на то, что ополченцы почему-то окажутся грозным войском? Ведь их никогда не собирали отрядами больше трех сотен человек, и то один раз в месяц, никогда не использовали ни в каких боевых действиях, кроме поджогов полей вокруг Пизы – почему же вдруг все это неопробованное в деле сооружение окажется чем-то действенным?
    Как-никак члены Синьории были опытными купцами и тертыми банкирами, прекрасными мастерами и специалистами по производству чего угодно, от сукна и до произведений искусства.
    Почему они не проверили предложенную им концепцию на практике?
    Никколо Макиавелли в принципе придумал прекрасную вещь – примерно такую же, как «летательные машины» Леонардо, для которых еще не изобрели моторов. То же самое случилось и с любимым проектом Никколо. Если бы к его идее добавить истинное воодушевление свободных граждан (которого во Флоренции не было и в помине) да некое ядро опытных военных-профессионалов, да хоть сколько-нибудь приемлемый уровень профессионализма, – который в его возлюбленной «народной милиции» был на нуле, – все обернулось бы по-другому.
    Народное ополчение покажет свою силу в эпоху Великой Французской Революции, и потом, в пору уже наполеоновских войн – только не в 1512-м, а лет эдак через 300, скажем, в 1812-м [1].
    Макиавелли не повезло – он слишком обогнал свой век.

II

    Если Никколо Макиавелли можно извинить за его нехватку практического опыта в военных делах, то гораздо труднее извинить его нехватку такта в вопросах политических – как-никак он был профессиональным дипломатом. О чем он думал, когда писал письмо, обращенное к кардиналу Джованни Медичи, сказать трудно. Почему, например, он не обратился к Джулиано, к его младшему брату, с которым был когда-то лично знаком? Но как бы то ни было, он обратился к Джованни, без всякого приглашения коснулся чувствительнейшего вопроса о конфискованных когда-то у Медичи имений и имущества, великодушно признал, что по закону они принадлежат семейству (как будто кто-то интерeсовался его мнением на эту тему), но дальше написал, в частности, следующее:
    «Если вы их захватите, это вызовет к вам неиссякающую ненависть, ибо, потеряв ферму, человек чувствует больше горя, чем при потере отца или брата. Потому что всякий знает, что никакое изменение в политическом устройстве не вернет ему потерянного родственника, но вот потерянное имущество можно попытаться вернуть путем переворота» [2].
    У него была какая-то несокрушимая уверенность в том, что честный совет будет принят столь же честно, без оглядки на обстоятельства – ну, скажем, на то, что совет главе нового режима был подан функционером павшего режима. Нужен дипломату такт или не нужен? Почему он полагает, что может обойтись одной только проницательностью?
    Ответа Макиавелли не получил, намека, что называется, не понял – и написал второе письмо все по тому же адресу. В этом письме он пошел еще дальше – сообщил кардиналу, что его семья слишком долго была в изгнании, потеряла все свои былые контакты и верит теперь совершенно неправильным людям, «льстецам и подхалимам, которые пришли бы к согласию с тем или иным правительством, лишь бы достичь власти и влияния».
    То есть мало того, что он наступил Джованни Медичи на все его любимые мозоли, эдак ненавязчиво напомнив ему, что в течение многих лет он не смел показаться в городе, в котором родился и вырос, но еще и тыкал ему в нос, как он слеп и как надо ему «открыть глаза на истинное положение вещей», а то вот льстецы и подхалимы, готовые поладить с кем угодно, лезут к нему в приближенные.
    Казалось бы, совершенно то же самое можно сказать и об авторе письма, Никколо Макиавелли, но нет, гордый Никколо проводит резкую грань между прочими и им самим: они заботятся о себе, а он – о благе отечества.
    Второе письмо постигла участь первого – на него не ответили. А 12 ноября 1512 года Никколо Макиавелли, все еще секретарь Второй Канцелярии Республики, был уволен со своего поста, со следующей формулировкой:
    «Cassaverunt, privaverunt et totaliter amoverunt» – в приблизительном переводе: «уволен, лишен должности и полностью от нее удален».
    С ним вместе, кстати, уволили и его друга, Бьяджо Буонакорсо. Интересно, что секретарь Первой Канцелярии, Марчелло Вирджило Адриани, свой пост сохранил. Но он занимался главным образом литературой, а не политикой – ну, и связи имел получше, чем бедный Никколо.
    Увольнением дело не ограничилось. Синьория велела ему не покидать владений Флоренции в ожидании ревизии его деятельности и внести огромный для него заклад в 1000 флоринов как гарантию того, что смещенный секретарь, Никколо Макиавелли, не убежит. Подумав, ему на год запретили заходить во Дворец Синьории, то есть туда, где он проработал долгие 14 лет.
    Делать было нечего – он внес заклад. Тысячи флоринов у него, понятное дело, не было, эта сумма превышала годовой доход с его владений примерно раз в десять. Из беды выручил друг, Франческо Веттори – он был несравненно богаче Никколо и внес необходимые деньги.
    Никколо Макиавелли поселился у себя на ферме.

III

    Честно говоря, я не поверил своим глазам, решил, что что-то не понял, и сравнил этот итальянский абзац с английским переводом. Нет, все правильно. Маурицио Вироли действительно полон благородного негодования – нy как же так, лишили любимого дела, запретили путешествовать...
    Право же, с обычными частными лицами случались вещи и похуже – а тут речь шла о человеке, который мог считаться ближайшим помощником главы свергнутого режима. Уж одно то, что его не арестовали, а просто уволили и задержали в родном городе – не в тюрьме, а собственном сельском доме, под подписку о невыезде, – кажется довольно либеральным решением.
    Но дальше, конечно, пошли вещи менее приятные. Началась ревизия. Макиавелли должен был дать отчет по каждой копейке, которую он потратил, а ревизорами были его бывшие подчиненные во главе с новым секретарем, Никколо Микелоцци. Надо учесть, что через руки Макиавелли, с тех пор как его назначили вести дела комиссии по ополчению, проходили действительно крупные суммы. Результат ревизии оказался поистине удивительным – за 14 лет службы за Никколо Макиавелли (при очень придирчивой проверке) не нашли ни малейшего упущения, в его дырявом кармане не задержался ни один казенный флорин – хотя контракты он подписывал на многие тысячи, а жалованья получал разве что чуть больше 10 золотых в месяц.
    Не знаю, успел ли он порадоваться тому, что его честность и преданность Республике оказались подтверждены даже недоброжелательной к нему комиссией...
    Через три месяца после его увольнения, в феврале 1513 года, во Флоренции был раскрыт заговор, направленный против Медичи. Некто Бернардино Коччьо, гражданин Сиены, потребовал аудиенции с членами комиссии Восьми – а комиссия эта отвечала за безопасность. Мессер Коччьо предъявил комиссии листок бумаги, на котором был список из пары дюжин имен. Листок выпал из кармана Пьетро Паоло Босколи, когда он вместе с еще двумя молодыми людьми выходил из дома семьи Ленци. А семья эта состояла в родстве с семьей Содерини, и сам мессер Босколи был громким оппонентом правления семьи Медичи. В общем, Босколи и его приятеля Агостино ди Лука Каппони живо арестовали. Ну, после интенсивного допроса они сознались в том, что составили заговор с целью убить Джулиано Медичи и захватить в городе власть. Интересно, что в такой заговор не верил даже Джулиано – он полагал, что это была больше болтовня, что поддержки у заговорщиков не было и что их цели не шли так далеко, как убийство.
    Было к тому же понятно, что лица, внесенные в их список, в заговоре не участвовали, и с ними даже и поговорить-то не успели: бдительная комиссия Восьми арестовала всех, кто в списке значился.
    А седьмым именем в «списке Босколи» было имя Никколо Макиавелли.

IV

    Выражение «тюремные поэмы» звучит несколько странно, не правда ли? Как-то не вяжется слово «поэма» с грубым словом «тюрьма» – все-таки тюрьма есть нечто темное, грязное и мрачное, и флорентийская тюрьма начала XVI века не была исключением из правил. Однако именно под таким названием – «тюремные поэмы» – известны стихотворения Макиавелли, действительно написанные им в тюрьме и адресованные Медичи – только на этот раз не кардиналу Джованни, а его младшему брату, Джулиано [4]. А для полноты картины можно добавить, что иногда эти стихотворения именуют не поэмами, а «тюремными сонетами», хотя по форме они сильно отличаются от канона [5].
    Конечно, все это нуждается в обьяснении.
    Как-никак, а временная дистанция в 500 лет между годом 1512-м и годом 2012-м – это долгий срок. Прошедшая половина тысячелетия делает многие вещи непонятными, и это общее положение можно даже проиллюстрировать совершенно конкретными цифрами: в 1982 году в Москве в издательстве «Художественная литература» вышла книга «Макиавелли. Избранные сочинения».
    В этой книге 500 страниц, из которых 127 занимает предисловие, напечатанное очень мелким шрифтом. И это не все, потому что кроме предисловия книга оснащена еще и послесловием и примечаниями общим объемом еще в полсотни страниц, и тоже напечатанными мелко-мелко.
    То есть на каждое слово, сказанное Никколо Макиавелли, пришлось дать еще пару слов в пояснение, и надо сказать, что и пояснений-то не всегда хватает и приходится наводить дополнительные справки.
    Чтобы не ходить далеко за примерами, мы проиллюстрируем вышесказанное прямо сейчас.
    Bот текст первой «тюремной поэмы» Макиавелли – конечно, в русском переводе:
К Джулиано ди Лоренцо дe Медичи
В колодках ноги, плечи в перехват
Шесть раз веревкой толстой обмотали...
Про остальные умолчу детали.
Поэтов ныне чтут на новый лад!
Огромные, как бабочки, кишат
Вши на стенах, и так, как здесь, едва ли
Воняло после битвы в Ронсевале,
И на сардинских свалках меньше смрад.
Засовы громыхают беспрестанно,
Как будто рядом ударяет гром,
И ожил кратер близкого вулкана.
Одних выталкивают из хором,
Других приводит злобная охрана,
А третьи вопиют под потолком.
Когда б еще при том
Чуть свет священник не будил словами:
«Я к вам пришел, чтобы молиться с вами».
Что ж, виноваты сами!
Пусть подыхают в петле. В добрый час!
А я помилованья жду от вас.
(Перевод Е. Солонович)

    Комментарии наши начнутся прямо с первых строчек: «В колодках ноги, плечи в перехват Шесть раз веревкой толстой обмотали...»
    Это вполне аккуратное описание начала излюбленной во Флоренции пытки среднего уровня тяжести – «страппадо», по-русски нечто подобное именовалось «дыбой». Пытаемому связывали за спиной руки, поднимали за них до потолка, выворачивая их таким образом из суставов, а потом «встряхивали» – веревку отпускали, несчастный летел вниз, а когда его ноги были уже у самого пола, веревка натягивалась опять, и вся сила его падения била по вывернутым рукам с силой молота. Теперь часть 14-й по счету строки, повествующей о несчастных, которые «вопиют под потолком», становится совершенно понятной.
    За время своего заключения Никколо Макиавелли прошел процедуру «страппадо» шесть раз.
    Понятно, что он действительно предпочитал обойти детали: «Про остальные умолчу детали, Поэтов ныне чтут на новый лад!
    Вши и смрад, которые он описывает, несмотря на сравнение вшей с бабочками, а смрада – с тем который, по его мнению, стоял на поле брани при Ронсевале, – это, конечно, никакая не фантазия, а самый суровый реализм. А Ронсеваль – нy, легендарная битва в Ронсевальском ущелье была воспета в «Песнe o Роланде». Bо времена Макиавелли «Песня» пользовалась неслыханной популярностью. Отсюда и его ссылка на «вонь», как часто у него бывает – ссылка пародийная. Вроде бы тюрьма, пытки и жизнь в ожидании очень возможной казни – не повод для веселья, но такова уж была сардоническая натура Никколо, склоннoго к «юмору висельника».
    Но что во всем этом смраде делает священник, который будит бедного Никколо словами: «Я к вам пришел, чтобы молиться с вами»?
    Об этом есть смысл поговорить отдельно.

V

    Эти cлова священника – не просто слова: такова была ритуальная формула, с которой лицо духовного звания обращалось к приговоренному, когда настало время казни. И весь этот шум, невыносимый для Макиавелли – и когда скрежещут запоры, и когда заключенных «злобная охрана» волочет в камеру или из камеры, и даже когда пытаемые вопят под потолком, – это все пустяки по сравенению с тихими словами священника: «я пришел, чтобы молиться с вами» – это значит, что жизнь окончена.
    Вот теперь перечитайте все четверостишье:
Я к вам пришел, чтобы молиться с вами».
Что ж, виноваты сами!
Пусть подыхают в петле. В добрый час!
А я помилованья жду от вас.

    Первая строчка – формула, как мы и говорили. Следующие две – реакция Макиавелли, он говорит об уводимыx на казнь:
Что ж, виноваты сами!
Пусть подыхают в петле. В добрый час!

    А потом следует вот это: «А я помилованья жду от вас». Русский перевод сильно смягчил то, что написано в оригинале. Там сказано, что Макиавелли надеется – Джулиано не откажет ему в милости и вскоре порвет «эту злую петлю». Hадо полагать, ту, о которой он говорит выше, в которой пусть подыхают те, кто наказаны поделом? А сам Джулиано называется «добрым отцом», «buon padre, от которого ждут проявления жалости – «vostra pietà».
    Уж как его бранили потомки за эту поэму – трудно и передать. Говорили и о низости, и о цинизме, и даже Маурицио Вироли, его итальянский биограф, обычно склонный оправдывать все, что бы Никколо Макиавелли ни сделал или ни написал – и тот в этом случае нашел для него слова укоризны. Потому что все вышесказанное – не сухая абстракция, Босколи и Каппони действительно казнили, и Макиавелли действительно мог слышать слова священника и вполне мог думать, что он следующий. Суровый реализм, как и уже говорилось...
    И в такой ситуации он злорадно говорит обреченным: «В добрый час!» и молит только о том, чтобы такая же петля не удушила его самого?..
    Кстати, насчет петли – он ошибся. Oсужденных не повесили, а отрубили им головы – но у него могло всплыть в памяти детское впечатление: удавленники, качающиеся высоко над городом в окнах Дворца Синьории, у всех на виду, тоже замышлявшие заговор против Медичи...
    Tолько это был заговор Пацци, а не Босколи.
    Макиавелли в заговоре Босколи не участвовал. Шестикратная пытка не выдавила из него признания. К Медичи он никакой особой вражды не испытывал, был вполне готов им служить – и вообще смотрел на себя как на «слугу Республики», а не ее конкретного правительства. Более того – он не верил в сам принцип заговора.
    Вот длинная цитата из его – пока еще не написанного – «Государя»:
    «Как показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко. Объясняется же это тем, что заговорщик не может действовать в одиночку и не может сговориться ни с кем, кроме тех, кого полагает недовольными властью. Но открывшись недовольному, ты тотчас даешь ему возможность стать одним из довольных, так как, выдав тебя, он может обеспечить себе всяческие блага. Таким образом, когда с одной стороны выгода явная, а с другой – сомнительная и к тому же множество опасностей, то не выдаст тебя только такой сообщник, который является преданнейшим твоим другом или злейшим врагом государя».
    Вне всяких сомнений, Макиавелли думал точно так же и до того, как сформулировал свое неверие в идею переворота столь отчетливо. Но жизнь его висела на волоске, и он, виновный только в том, что Босколи записал его имя, вполне мог отправиться вслед за Босколи, и никакое прошение о помиловании его бы не спасло – пусть даже и написанное в стихотворной форме.
    Спасло его нечто другое. 11 марта 1513 года кардинал Джованни Медичи был избран папой римским – он заменил на святом престоле умершего папу Юлия II. Во Флоренции при вести об этом зазвонили колокола во всех церквях, была обьявлена генеральная амнистия. Макиавелли был выпущен из тюрьмы – завшивленный, изломанный, сильно измученный...
    Hо – живой.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Цитируется по книге: Machiavelli, by Miles J.Unger, Simon & Shuster, New York, 2011. Page 200.
    3. Цитируется по книге: Machiavelli, by Maurizio Viroli, page 135.
    4. Джулиано Медичи – капитан-генерал Флорентийской республики из рода Медичи, 3-й сын Лоренцо Великолепного и Клариче Орсини, младший брат Пьеро Глупого и папы Льва X. Воспитанием юного Джулиано заведовал Анджело Полициано. После изгнания Пьеро из Флоренции (1494) его брат жил в Урбино, а затем воспользовался гостеприимством Венецианской Республики.
    5. Сонет (итал. sonetto) – стихотворение из 14 строк, образующих 2 четверостишия-катрена и 2 трeхстишия-терцета, в «итальянской последовательности» – abab abab cdc dcd (или cde cde).

О попытке Никколо Макиавелли понравиться дому Медичи

I

    Что делает человек, выпущенный из тюрьмы, где его держали по обвинению в государственном заговоре, где он жил в ежедневном ожидании виселицы и где его пытали? Ну, он радуется тому, что остался жив. Флоренция в марте—апреле 1513 года ликовала – впервые в истории флорентинец стал папой римским! Теперь конец войнам и опасностям – новый папа принесет родному городу покой и преуспеяние! И Никколо Макиавелли с восторгом присоединился к этому празднику жизни – во всяком случае, в письме к Франческо Веттори, он вместе со всей своей обычной дружеской компанией «ходит к девкам, чтобы восстановить свой прежний пыл» [1] – надо думать, по контрасту с тюремной камерой такого рода вещи доставляли ему еще больше радости, чем обычно.
    Он добавляет, что жизнь хороша, но друзья все-таки изменились. Один из них потерял жену и застыл было в своем горе, но теперь уже утешился и ищет новую супругу, другой открыл новую лавку и теперь болтается от одной лавки к другой, не зная, на какой же ему следует сосредоточиться, а еще один, поссорившись с приятелем, делает все возможное, чтобы навредить ему в его поездке в Рим, куда он едет напомнить о себе кому-то в окружении нового папы-флорентийца.
    A, скажем, Томмазо дель Бени устроил вскладчину обед у себя в доме и пригласил Никколо, который никак не смог отвертеться от приглашения, и после обеда сказал, что с каждого по 14 сольди, а у Никколо при себе было только 10, и он остался должен хозяину 4 сольди – и вот теперь, пишет Никколо, «Томмазо ежедневно напоминает мне о долге и не далее как вчера поймал меня на Понте-Веккьо и потребовал вернуть ему деньги».
    Все это рассказывается с улыбкой, с множеством смешных подробностей, но за всей этой комедией чувствуется и еще один слой, вот уж совсем не смешной. Вся нелепость истории с долгом в 4 сольди, в сущности, в том, что Никколо никак не уплатит своему настырному другу Томмазо. И еще в том, что он вовсе не рвался на дружеский обед, – его туда затащили чуть ли не силой, и скорее всего, у него попросту нет денег на участие в таких банкетах, ведь жалованья секретаря Второй Канцелярии у него больше нет. И если их общий с Франческо Веттори приятель едет в Рим, чтобы «напомнить о себе», то и Никколо хотел бы напомнить о себе, с этой целью, в сущности, он и пишет Франческо. Тот сейчас в Риме, в чести и встречается с папой – не может ли он сделать что-то для старого друга?
    Но Франческо, увы, только жалуется на скуку своей римской жизни, говорит, что вся дипломатическая стряпня, в окружении которой он живет, скучна и бесплодна, что никакого удовольствия он от всего этого не получает, – но, впрочем, выражает своему другу искреннюю симпатию, расспрашивает его о житье-бытье, интересуется его успехами на любовном фронте – в общем, ведет себя как всегда.
    A намеков Никколо на тему «а нельзя ли замолвить за меня словечко?» – нет, их он упорно не понимает.

II

    Что намеки? Франческо и на прямые просьбы сделать что-то отвечал, что сейчас не время и лучше бы это все отложить. Он действительно дружески относился к Никколо, но не верил, что располагает влиянием, – и был, в общем, прав. Молодой человек из хорошей семьи, которым он был когда-то – это не профессия. A вот дипломатом он был никаким, просто занимал некое место, и с ним особо не считались, и не только потому, что он не блистал талантами, а потому, что весь аппарат управления Республики Флоренция был просто декорацией – правили в городе Медичи, снова, уже во второй раз в истории их рода...
    Кардинал Джованни Медичи, глава клана, ставший в возрасте 38 лет папой римским Львом Х, был примечательным человеком. Он был вторым по старшинству сыном Лоренцо Великолепного, вторым после Пьеро. Лоренцо Великолепный был хорошим отцом и сделал все возможное для того, чтобы его потомство получило как можно более высокий статус еще при его жизни. Пьеро как старший, по закону и обычаю, должен был унаследовать положение «первого гражданина» Флоренции, практически правителя Республики.
    Но с нелегкой должностью «неофициального главы государства», с которой с блеском справлялся Лоренцо Великолепный, его сын Пьеро Медичи не совладал. Ему пришлось бежать из Флоренции, он скитался от одного двора итальяских государей до другого, заслужил прозвище Пьеpо Глупого и погиб тоже нелепо – он как раз был в ставке французских войск накануне их разгрома испанцами и утонул в реке, пытаясь убежать. Ну не недотепа?
    Так вот, роль старшего в семье перешла к Джованни.
    А Джованни еще с восьми лет предназначался к церковной карьере, и кардиналом стал в неслыханно раннем возрасте – в 13 лет. Это было настолько невероятно даже по тем временам, что в течение 3 лет его сан сохраняли как бы в тайне – то есть подписанный папой Иннокентиeм VIII акт существовал, но о нем не объявляли. Более того – поскольку ребенок не мог быть священником, юный Джованни Медичи носил титул «кардинала-мирянина» [2], и эту неполадку пришлось поправлять уже гораздо позже, при избрании его в понтифики [3].
    Как жить человеку, с 13 лет считающeмyся «князем церкви»? Как ни странно – довольно трудно. Александр VI враждовал с Медичи и считал, что роду Борджиа их высокий статус – помеха. Кардиналу Джованни пришлось бежать. Кардиналов не казнили, но внезапно умереть от несварения желудка, оставив сомнительное завещание в пользу папы Александра, им случалось. Так что его поносило по свету – он был и в Германии, и в Нидерландах, и во Франции. В 1500 году примирился с папой Александром и вернулся наконец в Рим. Пользовался большим доверием со стороны Юлия II и даже в какой-то мере принял участие в сражении с французскими войсками под Равенной в 1512-м. Ну, он не сражался, конечно. Кардинал Джованни был сибарит и книгочей, а вовсе не воин. Так что был он в испанской ставке с дипломатической миссией. И попал в плен, из которого ему удалось бежать. Разумеется, не прыжком из окна башни, как это сделал бы Чезаре Борджиа, а сугубо практичным способом, приличествующим кардиналу – дал взятку.
    В общем, за те 25 лет, что прошли от того времени, когда его возвели в кардиналы, и до того, как его возвели в папы, он набрался самого разнообразного политического опыта. При случае мог действовать с большой решительностью. Именно он организовал поход испанских наемников на Флоренцию, закончивший существование режима Содерини, и даже те две пушки, что решили исход осады Прато, он тоже купил на свои деньги.
    Но при всем этом y Джованни Медичи от природы была добрая натура – он был вовсе не жесток и, как мы уже и говорили, очень ценил радости жизни. Понятное дело, после избрания на папский трон он уже не мог уделять должного внимания делам Флоренции и назначил туда своего младшего брата, Джулиано – именно к нему-тo и взывал Никколо Макиавелли в своих «тюремных сонетах».
    Так что семейные дела дома Медичи теперь разделились на две ветви – на римскую и на флорентийскую. Главой семьи, как уже и было сказано, был папа Лев Х. Макиавелли и пытался достучаться к нему, предлагая свои услуги через Веттори. Попытка не удалась, и он решил измыслить что-нибудь другое. Жизнь мелкого землевладельца его убивала. Дело было даже не в отсутствии денег. Семья Макиавелли жила очень скромно, однако все же не голодала. Kакая-тo еда на столе была, как и крыша над головой. Но служба давала Никколо побольше половины его обычного годового дохода. Eсли семейное именьице приносило на круг сотню флоринов в год, то Синьория платила все-таки побольше, 128 флоринов – да к тому ему оплачивали и его постоянные поездки.
    Cельская жизнь была ему невыносимо скучна. Он писал Веттори, что занялся ловлей дроздов на клей – был такой сезонный промысел во Флоренции. Он задумал начать поставки дров: в его очень малых владениях был и кусок рощи, и Никколо задумал как-то использовать его коммерчески. Ничего не вышло – лесорубы требовали за свою работу слишком много, клиенты либо не платили, либо жульничали – один, например, за ночь переложил всю поставленную ему поленницу заново, уложив ее вдвое плотней. Он трудился со всей своей семьей целую ночь – а наутро предьявил Никколо счет за неустойку, потому что по контракту дрова поставлялись по объему, и вышли в итоге у Макиавелли сплошные убытки.
    И тогда он решил попробовать заняться литературой.

III

    Но сейчас мы можем припомнить и эту строчку, где говорится о том, что негоже так терзать литераторов – и строчка эта, оказывается, не единична. Вот текст второго «тюремного сонета», тоже обращенного к Джулиано Медичи. Kак и первый, он написан с нарушением принятого 14-строчного канона:
Быть может, Музы к вам найдут подход,
Божественным умилостивив пеньем,
И вашим заручась расположньем,
расплавят в сердце Джулиано лед.
Но что я слышу? «Кто меня зовет?» —
одна из Муз спросила с вомущеньем.
И я ответил ей с большим почтеньем,
однако мне она заткнула рот.
«Как смел ты именем чужим назваться?
Ты связан по рукам и по ногам,
И ты наверняка зовешься Даццо».
Я возразить хотел таким словам,
Но мне она велела убираться,
безумцем обозвав, ко всем чертям.
И я взываю к вам:
удостоверьте, что и в самом деле
мне имя – Никколо Макиавелли.
(Перевод Е. Солонович)

    Oбстоятельства, при которых «сонет» был написан, мы знаем. Cтихи эти – попросту просьба о помиловании, хоть и написаны как бы в ироническом, пародийном стиле. Хотя уж что такого смешного в пребывании в пыточной камере – непонятно. Разве что попытка сохранить себя, посмеявшись над бедой? Но оставим это все в стороне – и обратимся к некоему Дацци, за которого Музы якобы принимают Никколо Макиавелли, когда отказывают ему в заступничестве.
    В примечаниях к книге «Макиавелли. Избранные сочинения», откуда мы взяли русский перевод второго «тюремного сонета», о Дацци нет ни слова – но мы находим его в книге Маурицио Вироли. Оказывается, был в то время во Флоренции такой поэт, Андреа Дацци, и служил он предметом насмешек – из-за несоответствия своих огромных амбиций и своего крайне скромного дара...
    Так что литература Макиавелли занимала – он не только много читал, но и писал. Cкажем, он писал сонеты своим подругам, о чем мы подробней поговорим позднее.
    Но все-таки главным образом читал. Как он сообщает в письме Веттори – после целого дня, ушедшего на мелкие хозяйственные заботы, он вовращается домой, меняет свою скромную обычную одежду на ту, что «пригодна для придворного». Макиавелли, известный щеголь, надевал ee в былые времена для должного представительства, когда oн представлял Республику при иностранных дворах. Вот облаченный таким образом он и погружается в чтение. Как правило, читал он римских историков – Тита Ливия например. И в итоге это чтение да и переписка с Франческо Веттори навели его на мысль – написать некое сочинение, с помощью которого он все же смог бы обратить на себя внимание рода Медичи.
    Так родился на свет его «Государь».

IV

    В биографии Макиавелли [4], изданной на английском языке совсем недавно, в 2011 году, есть интересное рассуждение: когда Цицерон оказался в силу обстоятельств выброшен на обочину политической жизни Рима, он нашел утешение в уединенной жизни вне города, в своем поместье – и обратился к философии. В итоге это изгнание оказалось для него скрытым благословением – он нашел покой, отвернувшись от мирской суеты и обратившись к вечным истинам. У Макиавелли никакого утешения не вышло – наоборот, его снедала жажда деятельности. Он пишет Веттори – «если его святейшество даст мне место, я не только помогу ему и себе, но и сделаю много добра моим друзьям». Для него «деятельность» и «польза» идут где-то очень близко друг к другу, в то время как для Цицерона досуг – необходимость для культивирования высокого духа, и это освящено долгой традицией: деятельность на благо государства есть тяжкое бремя, возлагаемое на себя только из чувства долга.
    Если коротко, то с точки зрения автора книги, Цицерон – это джентльмен. B английском смысле этого слова. Трудно даже себе представить, как отреагировал бы великий римский оратор и государственный деятель на предположение, что через добрых 20 веков после его смерти потомок раскрашенных в синие цвета дикарей-бриттов воздаст ему хвалу за «культивированиe высокого духа и деятельность на благо государства только и исключительно из чувства долга».
    Надо полагать, что Марк Туллий Цицерон сильно бы удивился...
    Ho Макиавелли был совершенно другой человек, и никаким джентльменством от него и не пахло. Ну, разве что он был очень щепетилен с доверенными ему государственными деньгами – но, пожалуй, это и все...
    Макиавелли – профессиональный государственный служащий. Центральное слово тут – «профессиональный». Он мог бы быть, например, нотариусом, как его отец. Он смотрит в детали, его интересует практика. Так сказать, «как это делается?».
    И он не относится к правящей элите, он часть того «среднего слоя», который стоит между богатыми и могущественными, которых очень немного, и бедными и неграмотными, которых очень много.
    Заработок для него много значит – поместье у него поменьше, чем было у Цицерона, и статус «сельского джентльмена на покое», которым через четыре века после описываемых событий будет пользоваться Черчилль, Макиавелли не по карману.
    И в книжке, которую он написал, он предлагает не общие рассуждения, а собственный опыт эксперта. Жанром своей книги он выбрал «поучение» – тоже нечто, освященное долгой традицией. Тут можно сослаться на аналогичное сочинение, которое появится на свет на пару лет позднее «Государя» – «Воспитание христианского государя», написанное в 1516 году Эразмом Роттердамским. Ну, Эразм был не чета Макиавелли – он был гуманист и ученый, его знала вся Европа, его принимали при королевских дворах, и не как служащего, а как гостя.
    Эразм осел при дворе шестнадцатилетнего Карла V. Помните мальчика, родившегося в «юбилейном» 1500 году, который приходился внуком королю Испании Фердинанду, а заодно императору Священной Римской империи Максимилиану? В возрасте 15 лет Карл унаследовал от отца звание герцога Бургундского в Нидерландах, а в 1516-м стал королем Испании.
    Волею судьбы он унаследовал огромные владения, «в его государствах никогда не заходило солнце», он украшал свой блестящий двор чем только мог – и он дал Эразму звание придворного советника, с жалованьем в 400 флоринов в год и не налагавшее на него ровно никаких обязательств.
    В качестве особой милости Эразму даже не вменялось в обязанность появляться при его щедром государе – он мог жить там, где ему было угодно. Эразм же отблагодарил своего покровителя посвященным ему трудом, «Воспитание христианского государя», в котором и объяснялось, как следует вести себя юному принцу, вступившему на престол столь многочисленных герцогств и королевств – исчерпывающий трактат об основах политической этики просвещенного правителя.
    Бывают вещи очень далекие друг от друга. Настолько далекие, что их даже трудно совместить друг с другом. Трудно представить себе нечто более далекое от «трактата об основах политической этики», чем «Государь». Дело, собственно, именно в том, что Никколо Макиавелли об этике и не упоминает.
    Его интересуют только две вещи: польза дела и целесообразность средств, применяемых для пользы дела.

ПРИМЕЧАНИЯ

    2. Кардинал-мирянин – традиционное название кардиналов римско-католической церкви, не имевших сана священника или епископа. До 1917 года любой мужчина, причисленный только к малому чину католической церкви, мог получить ранг кардинала-дьякона. Такие кардиналы не могли совершать таинств и не давали обета безбрачия.
    3. Tолько после избрания Джованни Медичи был рукоположен в священники, затем – сразу в епископы и наконец коронован как папа.
    4. Machiavelli, by Miles J.Unger, Simon & Shuster, 2011, page 250.
    5. Благодаря скрещению династических линий Карл получил в наследство огромные территории в Западной, Южной и Центральной Европе, доныне никогда не объединявшиеся: а) от отца, Филиппа: Брабант, Голландия, Зеландия, Бургундия, Франш-Конте и прочее; б) от матери, Хуаны Безумной: Кастилия, Леон, Гранада, Канары, Сеута и Вест-Индия; в) от деда по материнской линии, Фердинанда II Арагонского: Арагон, Ломбардия, Балеарские острова, Сардиния, Сицилия, Неаполь, Морея и Руссильон; г) от деда по отцовской линии, Максимилиана I: корона Императора Священной Римской империи, Австрия, Штирия, Венгрия, Богемия, Моравия, Силезия, Передняя Австрия, Тироль, Истрия и прочее.

«Государь» Макиавелли, прочитанный как самиздат...

I

    Чтобы не томить читателя, сразу скажем, что из попытки Макиавелли обратить на себя благосклонное внимание Медичи своим «Государем» ничего не вышло – они его так и оставили в забвении. Другое дело, что написанный им текст уже через год-два стал ходить по рукам, хотя и не был напечатан. Ну, итальянцы того времени – те, что принадлежали к «политическому классу» – были люди очень и очень грамотные, так что «Государь» получил хождение в рукописных копиях. Но мы сейчас на время прервем наше повествование о Никколо Макиавелли и поговорим о его наиболее знаменитом труде, которому была в конце концов суждена громкая известность. Что, собственно, вызвало такой большой интерес к книге, который, кстати, не угас и поныне?
    Есть такой английский анекдот: школьник после первого просмотра «Гамлета» говорит о пьесе:
    «Подумаешь! Cкучно, непонятно и ничего нового – просто набор старых цитат».
    Сошлюсь на собственный опыт: примерно такое же впечатление было и у меня, когда в далекой юности я в первый раз прочел «Государя». Ну, что сказать? С годами впечатление менялось, и сейчас, пожалуй, мы можем попробовать посмотреть на книгу Макиавелли так, как она читалась впервые, и читалась людьми, «осведомленными об обстоятельствах».
    У них она вызывала совершенно другую реакцию.
    Конечно, аромат запретного плода очень способствовал интересу к книге. Людьми почтенными и благонамеренными она рассматривалась как «манускрипт, полный зла, внушенный самим дьяволом», в котором автор – и его устами как бы и сам Сатана – советует некоему абстрактному государю, как ему завоевывать и удерживать власть посредством лжи, жадности, жестокости и обмана, цинично используя религию и фальшивые добродетели как инструмент – и все это для того, чтобы удерживать население в покорности его воле.
    Была и другая, довольно экзотическая интерпретация текста: утверждалось, что автор книги – тайный республиканец, цель которого состоит в том, чтобы раскрыть глаза народу на сущность власти государей и тем подорвать их могущество. Она, правда, возникла не сразу и распространение получила намного позднее, лет эдак через 200—250.
    Однако мало кто держался такой точки зрения – и при жизни Никколо, и много лет потом, уже после его смерти. B основном Макиавелли рассматривался и рассматривается и сейчас как «мастер зла» – без всяких шуток.
    Но начнем по порядку, прямо со вступления: книга посвящается Лоренцо ди Пьеро дe Медичи, сынy покойного Пьеро Медичи, племяннику папы римского Льва Х [1], а также и племяннику Джулиано II.
    Таким образом, адресат – представитель четвертого поколения рода Медичи, если считать от Козимо.
    Макиавелли вообще-то думал сперва поднести свой труд Джулиано II, но тот уехал в Рим, и Флоренция перешла под управление молодого Лоренцо.
    В принципе – это прошение о милости:
    «Пусть же ваша светлость примет сей скромный дар с тем чувством, какое движет мною; если вы соизволите внимательно прочитать и обдумать мой труд, вы ощутите, сколь безгранично я желаю вашей светлости того величия, которое сулят вам судьба и ваши достоинства. И если с той вершины, куда вознесена ваша светлость, взор ваш когда-либо обратится на ту низменность, где я обретаюсь, вы увидите, сколь незаслуженно терплю я великие и постоянные удары судьбы...»
    С другой стороны, прошение написано в довольно независимом тоне – предлагается не столько «униженный дар, недостойный высоких достоинств покровителя», что было стандартной формулой того времени [2], сколько нечто другое: «вознамерившись засвидетельствовать мою преданность вашей светлости, не нашел среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших».
    То есть предлагается «многолетний опыт в делах настоящих и в непрестаннoм изучении дел минувших» – все это в сумме звучит скорее как «заявление о приеме на работу», делаемое мастером своего дела.
    И даже не без гордости сообщается и подчеркивается, что автор сознает свое невысокое социальное положение. Hо считает его скорее плюсом, чем минусом:«желал бы также, чтобы не сочли дерзостью то, что человек низкого и ничтожного звания берется обсуждать и направлять действия государей. Как художнику, когда он рисует пейзаж, надо спуститься в долину, чтобы охватить взглядом холмы и горы, и подняться в гору, чтобы охватить взглядом долину, так и здесь: чтобы постигнуть сущность народа, надо быть государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать к народу».
    Структуру книги пока отложим в сторону – о ней есть смысл поговорить отдельно, – а покуда обратимся к самой работе. Она вызывала шок. Начнем с того, что ее автор, Никколо Макиавелли, противоречил всему, чему до него учили другие авторы, писавшие сочинения на подобные темы. Все они в полном согласии друг с другом твердили, что государю надлежит «следовать стезе добродетели» – он как правитель должен быть справедлив, тверд и умерен, а как государь милосерден, щедр, честен и верен своему слову.
    «Отнюдь нет», – отвечает им Макиавелли. – «Все зависит от обстоятельств».
    Он говорит читателю, что свои советы основывает не на пустой теории, а на реальности и на примере не воображаемых государств, а самых настоящих республик и королевств.
    И дальше он начинает систематически, кирпич за кирпичом, разносить стену, веками стоявшую вроде бы незыблемо.

II

    Аристотель тоже определяет государство как «общение, организованное ради общего блага».
    Это, так сказать, то, что касается античности – предмета, глубоко чтимого гуманистами. Но и авторитетнейшие авторы эпохи христианства думали в том же направлении. Скажем, доминиканский монах, ученый-богослов Фома Аквинский (Аквинат), творивший в ХIII веке, чьи сочинения стали своего рода энциклопедией официальной церковной идеологии, в труде «О правлении властителей» касается вопроса власти, и положения свои строит как раз на Аристотеле.
    Заглянем в энциклопедию, и мы увидим там вот что:
    «От Аристотеля Аквинат перенял мысль о том, что человек по природе есть «животное общительное и политическое». В людях изначально заложено стремление объединиться и жить в государстве, ибо индивид в одиночку удовлетворить свои потребности не может. По этой естественной причине и возникает политическая общность (государство)».
    То есть государство – естественная вещь, упорядоченная общность. И даже более того. Согласно Фоме Аквинскому, «деятельность монарха схожа с активностью бога. Прежде чем приступить к руководству миром, бог вносит в него стройность и организованность. Так и монарх первым делом учреждает и устраивает государство, а затем начинает управлять им. Цель государственности – «общее благо», обеспечение условий для достойной, разумной жизни».
    Этические вопросы права и справедливости, как мы видим, стоят на первом месте – так что Эразм Роттердамский свой трактат «О воспитании христианского принца с точки зрения этики» писал не на пустом месте, а на более чем солидном классическом основании.
    Что же до сущности государства, то тут, по Фоме Аквинскому, дело обстоит так:
    «Сущность власти – это порядок отношений господства и подчинения, при котором воля лиц, находящихся наверху человеческой иерархии, движет низшими слоями населения. Данный порядок заведен Богом. Таким образом, по своей исконной сути власть есть установление божественное. Потому она неизменно добро, всегда нечто хорошее, благое».
    В общем, к 1514 году, тому году, в котором Никколо Макивелли был написан «Государь», известно как незыблемая истина, что государь должен быть милостив к своим подданным.
    В истинности этого положения не сомневаются. В этом сходятся ненавидящие друг друга гуманисты (вроде Лоренцо Медичи Великолепного, для которых радостно-языческие картины Сандро Боттичелли есть олицетворения красоты) и угрюмые аскеты вроде Савонаролы, для которых нет ничего, кроме истинно христианских добродетелей, истинного благочестия.
    Ибо известно и от праведных христианских авторов, и от превозносимых гуманистами Платона и Аристотеля, что «государь должен быть милостив к своим подданным».
    «Да ну?» – спрашивает Макиавелли и обьясняет:
    «По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое – не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести».
    А надо отметить, что герцог миланский, Лодовико Сфорца, про которого нам кое-что известно из чтения предыдущих глав, именно так и поступал: вырезал под корень весь клан тех, кому навредил, нo никогда не трогал людей, от которых ожидал верности.
    Поссорившись со своим братом, кардиналом Асканио Сфорца, Лодовико не пустил его в свою крепость и так и написал ему – «хоть вы мне и брат, а была у нас с вами ссора, и теперь я не могу вам доверять».
    И абсолютно все люди, принадлежавшие к «политическому классу» государств Италии того времени, об этом случае знали.
    Так что выходило, что циничная рекомендация Никколо Макиавелли полностью соответствовала и правде жизни, и принятой практике.
    Или, скажем, Макиавелли приводит теоретическое рассуждение на тему о том, что при вторжении сильной державы в регион, состоящий из многих слабых государств, захватчик найдет много охотников стать ему союзником – конечно же, для того, чтобы решить собственные задачи. И это хорошо, и это можно и нужно использовать – но ни в коем случае нельзя позволить одному из этих союзников слишком усилиться. И приводит пример – король Франции Людовик XII успешно начал свою кампанию в Италии, и сделал это с помощью союзников, Венеции и папы Александра VI.
    Но король понаделал ошибок:
    «Не успел он войти в Милан, как предпринял обратное: помог папе Александру захватить Романью. И не заметил, что этим самым подрывает свое могущество, отталкивает союзников и тех, кто вверился его покровительству, и к тому же значительно укрепляет светскую власть папства, которое и без того крепко властью духовной».
    А уж его решение согнать с престола короля Неаполя и разделить его владения с испанцами – это и вовсе непростительная глупость: «Домогаясь Неаполитанского королевства, он разделил его с королем Испании, то есть призвал в Италию, где сам был властелином, равного по силе соперника, – как видно, затем, чтобы недовольным и честолюбцам было у кого искать прибежища. Изгнав короля, который мог стать его данником, он призвал в королевство государя, который мог изгнать его самого».
    И Макиавелли добавляет, что все случившееся было делом закономерным – и ссылается на свой собственный непосредственный опыт: «король Людовик потерял Ломбардию только потому, что отступил от... правил, которые соблюдались государями, желавшими удержать завоеванную страну. И в этом нет ничего чудесного, напротив, все весьма обычно и закономерно.
    Я говорил об этом в Нанте с кардиналом Руанским, когда Валентино – так в просторечии звали Чезаре Борджиа, сына папы Александра, – покорял Романью: кардинал заметил мне, что итальянцы мало смыслят в военном деле, я отвечал ему, что французы мало смыслят в политике, иначе они не достигли бы такого усиления церкви.
    Как показал опыт, церковь и Испания благодаря Франции расширили свои владения в Италии, а Франция благодаря им потеряла там все»
    Читалось все это людьм