Скачать fb2
Монсегюр. В огне инквизиции

Монсегюр. В огне инквизиции

Аннотация

    Студенты-первокурсники Аня, Саша и Ваня случайно становятся обладателями экспериментального устройства «Фаэтон», позволяющего его владельцу путешествовать в свои прошлые жизни. Один из героев решает испытать прибор и включает его. Но вместе с ним в прошлое попадают и друзья, находившиеся в этот момент рядом.
    «Фаэтон» переносит их в 1243 год, в Лангедок. На вершине высокой скалы гордо возвышается замок-крепость Монсегюр, последний оплот таинственной христианской общины катаров. Папа римский объявил их еретиками, и полчища крестоносцев направились на юг Франции, чтобы раз и навсегда уничтожить альбигойскую ересь. Последние катары, укрывшись в неприступной крепости, обороняются от католического воинства, осаждающего замок.
    В Монсегюре находятся бесценные реликвии — Копьё Судьбы и Святой Грааль. В подземельях замка хранятся и уникальные рукописи, раскрывающие тайну ещё одной реликвии — Ковчега Завета. В древних манускриптах говорится и о том, что все эти предметы — части одного механизма, имеющего огромную силу.
    Тайна катаров становится известна инквизиторам, и за сокровищами начинается настоящая охота.
    Друзья оказываются в самом центре событий. Будущее великих реликвий уже во многом зависит от них.


Татьяна Семёнова Монсегюр В огне инквизиции

Глава 1
Тайная миссия


    Декабрь 1241 года. Лангедок. Город Тулуза

   
Через приоткрытую дверь Пьер слышал приглушённые голоса. Один из них принадлежал его отцу, Раулю де Брюи. Другой — таинственному незнакомцу, приехавшему к ним в дом сегодня утром. Пьер не стал бы подслушивать, но то, о чём говорили в каминном зале, вызвало в нём неподдельное любопытство. Голос отца был очень взволнован:
    — …ибо множество людей из любви к власти стремятся постичь эту тайну, и они сделают всё, чтобы заполучить бесценные сокровища.
    — Да, да… Мы не можем допустить, чтобы инквизиторы добрались до сокровищ. В таких обстоятельствах все поступки надлежит тщательно обдумывать. Откуда Арнальди пронюхал о миссии, с которой был отправлен в Святую Землю наш человек? Никто, кроме посвящённых, не знал об этом. Неужели среди нас появился предатель?
    Наступило тягостное молчание. Затем они заговорили очень тихо, и Пьер вынужден был напрячь свой слух.
    — Знает ли Арнальди, кого именно Бертран Мартен отправил в Святую Землю? — спросил Рауль. — Что говорят твои люди?
    — Похоже, инквизитор не осведомлён об этом. Но приложит все усилия, чтобы выяснить обстоятельства дела.
    — Ещё удалось что-то узнать?
    — Содержание письма, отправленного Арнальди в Рим. Оно подтверждает, что ему известно и о сокровищах, и о тайной миссии.
    — Что в письме?
    Незнакомец ещё понизил голос. Теперь Пьер еле разбирал слова.
    — В послании сказано: «Катары знают, где искать часть из трёх. Ту, что хранится в золоте и охраняется стражами из двух ангелов».
    Пьер не понял ничего. Сумбурные мысли теснились в голове, калейдоскопом сменяя друг друга. Что значит «часть из трёх»? И что за ангелы охраняют её? Одно стало очевидно: его отец приобщён к великой тайне катаров, этих еретиков, гонимых католической церковью. Конечно, Пьер догадывался, что отец как-то связан с еретиками. В дом часто приходили подозрительные личности, он дружелюбно принимал их, вёл долгие беседы. Пьер опасался одного: не донёс бы кто на его отца святому следствию. Любая связь с еретиками могла закончиться на плахе. Испуганной птицей забилось сердце юноши. Перед глазами сразу возник образ инквизитора Вильгельма Арнальди, прибывшего недавно в Тулузу, и как набат зазвучал в голове его грозный голос:
    «Именем Господа нашего Иисуса Христа мы устанавливаем судилище к подавлению всего, что противно Богу, Римской Церкви и справедливости, к искоренению ереси, к уничтожению этой язвы зла, посеянной здесь с древних времён…»
    Речь Арнальди была ярка и сурова. Он взывал покаяться всех неверующих и заблуждающихся, дав им месяц на то, чтобы явиться в трибунал добровольно — в этом случае они будут подвергнуты лишь простому церковному покаянию. Если же по окончании этого срока на них последуют доносы, то они будут признаны врагами святой церкви и с ними поступят по всей строгости законов инквизиции.
    Голос отца вывел Пьера из задумчивости.
    — Сдаётся мне, что у Арнальди здесь не только инквизиторская миссия. Он выполняет для Рима какое-то особо секретное поручение. Надо известить об этом Бертрана Мартена. Пусть будет осторожен.
    — Узнать бы, кто тот волк в овечьей шкуре, что предал нас, — зло проговорил незнакомец.
    — Я напишу письмо Бертрану Мартену и пошлю в Монсегюр своего сына.
    Наступила недолгая пауза. Затем незнакомец с сомнением в голосе произнёс:
    — А он сможет выполнить столь серьёзное поручение? Дорога опасная, везде снуют инквизиторы или их прихвостни доминиканцы. По одному их слову парня может ждать погибель. Всё в Лангедоке[1] заражено злобой и местью, — вздохнул он. — Убийство даже подозреваемого в ереси возведено в богоугодное дело. Куда катится страна?
    — Мой сын сумеет постоять за себя в случае чего, — не без гордости ответил Рауль. — Ему восемнадцать, но храбрости и хитрости не занимать. К тому же он благоразумен, никто не заподозрит в нём секретного посланца.
    — Дай-то Бог, — вздохнул незнакомец.
    — А тебе стоит немедленно уехать из города. Если инквизиторы пронюхают…
    Но собеседник не дал Раулю договорить, перебив его:
    — Твоя жизнь в не меньшей опасности.
    Послышались шаги, и они замолчали. Пьер скользнул в соседнюю комнату, раздосадованный, что не смог дослушать разговор до конца. Через приоткрытую дверь он услышал, как мать приглашала незнакомца к обеду. Но тот отказался, и вскоре юноша, выглянув в окно, увидел, как мужчина вскочил на коня и умчался прочь.
    До самого вечера Пьер не видел отца. Только когда стало темнеть, тот позвал сына к себе в комнату.
    Слуга налил в бокал красного вина, подал хозяину и с поклоном удалился, оставив отца и сына наедине. Рауль только пригубил вино. Поставив бокал на столик, он повернулся к сыну. Лицо его было спокойно, однако во взгляде чувствовалось напряжение.
    — Ты должен ехать. Возьми коня и быстрей уезжай из Тулузы! — Рауль де Брюи протянул сыну кожаный мешок. — Мать собрала тебе в дорогу.
    Пьер бросил тревожный взгляд на дверь, из-за которой доносился тихий плач матери.
    — А как же ты, отец? Я не поеду без тебя! — в отчаянии выкрикнул он, вспомнив последние слова незнакомца.
    — Тебе нужно отправиться в замок Монсегюр, — произнёс Рауль голосом, не терпящим возражений. — Передашь вот эту бумагу Бертрану Мартену.
    И он протянул сыну свиток.
    Пьер молча взял послание, даже не спросив отца, что в письме и почему он так поспешно посылает его в Монсегюр. Это насторожило Рауля.
    — Ты слышишь меня? Передашь письмо Бертрану Мартену.
    Пьер понял, что ему следует удивиться.
    — Самому Бертрану Мартену, епископу катаров?
    — Да. Это очень важно. Отправляйся не мешкая!
    — А ты… — Пьер запнулся. Огорчение и досада охватили его. Собравшись с духом, он твёрдо произнёс: — Мы должны ехать вместе. Я знаю. Ты не можешь здесь оставаться. Инквизиторы придут за тобой.
    Отец внимательно смотрел на сына и молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
    Рауль не мог уехать. Его исчезновение вызвало бы подозрение у святого следствия. Инквизиторы стали бы его искать, а значит, могли схватить и Пьера. Этого нельзя было допустить. Пьер должен беспрепятственно добраться до замка.
    — Поедешь один, — сухо произнёс Рауль. — Твоего ухода из города никто не заметит. Это письмо должно попасть в Монсегюр.
    — Но, отец, твоя жизнь в опасности, — упорствовал Пьер. — Инквизиторы только приехали в Тулузу, а уже сколько доносов поступило им на вполне благонадёжных граждан. Что уж говорить о тебе.
    Рауль нахмурился. Лицо его передёрнулось и словно по-темнело. Голос зазвучал глухо и надломлено:
    — Доносы… Как только люди способны на такое. Я не узнаю Тулузу. Трусостью и низостью пропитан этот город. Где былая гордость тулузцев? Где честь? Люди готовы захватить чужое имущество любой ценой, против всякой справедливости, с таким хищничеством, без стыда презрев слова Божьи о любви друг к другу.
    Он замолчал. Комок подступил к его горлу, тяжело заныло сердце.
    Некогда весёлая, беззаботная и гордая Тулуза, столица трубадуров, блиставшая изысканностью нравов и образованностью, Тулуза, которую Рауль так любил и за свободу которой боролся, превратилась в угрюмый, мрачный монастырь, где царствовали подозрительность и страх. Не консулы и не законный владелец этой земли, граф Тулузский, властвовали здесь, а безжалостные инквизиторы, наделённые Римской Церковью почти неограниченной властью.
    С прибытием Вильгельма Арнальди в Тулузе открылся церковный трибунал. Город замер в ожидании чего-то ужасного. Почти сразу в руках инквизиторов оказалось более ста доносов, и с каждым днём доносителей становилось всё больше и больше. Каждый мог оклеветать собрата. Инквизиция стала оружием тех, кто хотел избавиться от личных врагов. Даже самые благочестивые католики не чувствовали себя спокойно, каждого из них могли обвинить в соумышлении ереси. Доносчиков вовсе не пугало, что по законам за клевету грозило наказание. Их обвинения, как правило, носили уклончивый характер — что, мол, подозреваемый, может, и не еретик, но слухи, которые про него ходят, свидетельствуют о его неблагонадёжности, а сами-де они доносят не из злого умысла, а исключительно исполняя повеление святого следствия.
    Рауль не мог забыть сегодняшнюю сцену в церкви, когда инквизиторы прямо на утренней мессе взяли под стражу одного из его друзей. Что уж тогда говорить о нём? Каждый знал, что дом Рауля де Брюи открыт для катаров, этих злейших врагов католической Церкви. Не сегодня так завтра инквизиторы придут за ним. И надо быть готовым к этому.
    Взяв со стола меч в золочёных ножнах, он подошёл к сыну.
    — Возьми, он теперь твой. Употреби все усилия, чтобы быть его достойным.
    Рауль мгновение стоял неподвижно, прощаясь с оружием. Губы его чуть заметно дрогнули. Глубокая морщина пересекла лоб.
    Пьер растерянно смотрел на отца. Он знал: только перед лицом смерти рыцарь мог решиться на такое.
    — Не хочу, чтоб он достался им… — Рауль, не закончив фразы, решительным жестом протянул меч сыну. — Иди, уже темнеет. Господь поможет тебе.

    Закутанный в чёрный плащ, Пьер медленно шёл по улицам Тулузы. Декабрьский воздух неприятно холодил спину под одеждой. Казалось, всё вокруг было пропитано промозглой сыростью. Даже люди, попадавшиеся на дороге. Его верный конь, понуро опустив голову, шагал рядом. Монотонный цокот копыт немного успокаивал. И всё же Пьеру было не по себе: чудилось, что из-за каждого угла за ним следят злые, подозрительные глаза. Приходилось озираться, опускать взгляд при встрече с прохожими. Будь его воля — вскочил бы на коня, как вихрь, промчался по улицам Тулузы, оставляя позади этот некогда любимый, а теперь унылый и ненавистный город. Но нет, нельзя, надо быть осторожным…
    Пьер свернул на узкую улочку, решив, что так безопаснее. Народу меньше, да и шанс встретить инквизитора — человека в коричневой сутане, перепоясанной верёвкой — не слишком велик. Высматривая и вынюхивая всё подозрительное, эти люди внушали тулузцам неподдельный страх. Казалось, их глаза видят сквозь стены, а уши слышат даже самые потаённые мысли человека. Руководствуясь фанатичной ревностью к своему делу, инквизиторы в каждом видели прежде всего еретика. Прислушиваясь к разговорам, они могли по-своему истолковать услышанную речь. Взгляд, ненароком брошенный прохожим в их сторону, мог быть отнесён к разряду дерзких или презрительных. И тогда подозреваемого хватали прямо на улице.
    «Тулуза — убежище еретиков, — с ненавистью вещали инквизиторы. — Изгнанные из других мест, эти дети Сатаны сосредоточились здесь. И если не уничтожить зачатки дьявольского огня, то выйдет пламя, которое пожрёт всех истинных католиков».
    В сгустившихся сумерках узкая улица казалась погружённой в сон. Темнота будто обволокла Пьера. И вместе с темнотой пришло ощущение спокойствия и безопасности. Пьер прибавил шагу и даже тихо стал насвистывать любимую мелодию. Но быстро спохватился и замолк, опасливо оглянувшись. И, как оказалось, вовремя. Шагах в тридцати от него резко распахнулась дверь. Пьер вжался в стену и схватил коня под уздцы, прячась от человека с факелом в руках, вышедшего на улицу. Свет пламени высветил строгое лицо воина-крестоносца и красный крест на его белом плаще. Рука Пьера судорожно сжала рукоятку меча. Глаза напряжённо следили за движениями воина. Тот услужливо держал дверь открытой, ожидая кого-то. Вскоре появилась фигура в тёмном одеянии. Пьер из тысячи узнал бы в этом человеке инквизитора. Сразу накатил безотчётный страх.
    «Господи, помоги», — одними губами проговорил он.
    Человек в сутане что-то держал в руках. Пьер пригляделся. Это были книги. Остановившись и повернувшись к крестоносцу, инквизитор произнёс:
    — Ты слышал, что сказал этот «праведник»? Будто бы ему неизвестно, что библейские книги запрещено иметь в доме![2] Да ещё на провансальском языке! — Он потряс стопкой книг и выкрикнул в глубину дома: — Денно и нощно нужно Господу молиться, чтоб избавил он землю от такого мерзкого стада! Давай, быстрей собирайся! Предстанешь перед святым следствием. А книги сжечь! Ишь, развели тут своеволие, — уже тише, но в сердцах проговорил он. — Каждый будет читать святое Писание и толковать как вздумается. Иди к епископу, он всё и объяснит, что знать надобно. Слышал я об этих сборищах неверных. Как только не перетолковывают Библию. И ведь надо такое внушать добропорядочным католикам, что хлеб, освящённый в алтаре, вовсе не есть тело Христово. Что не Господь создал человека, а сам дьявол. Тьфу ты, отступники, лицемеры… Жечь вас всех, а пепел бросить свиньям, чтобы памяти не осталось… Ну, скоро ты? Хватит уже прощаться. Лучше о душе позаботься. Иначе гореть тебе в адском пламени.
    Наконец вышел хозяин дома. Пьер узнал его. Это был уважаемый в городе мастер по изготовлению конской сбруи. Добропорядочный католик.
    — Я никогда не был еретиком и жил без всяких уклонений, под властью и наставлением Церкви, — возмущённо проговорил мастер. — Никогда не было суда столь несправедливого и безжалостного.
    Инквизитор погрозил пальцем:
    — Крамольные речи разводишь против святого следствия. Смотри, поплатишься и за это. Учти, хоть ты ещё и не предстал перед судом, но вина твоя уже доказана! — Он снова потряс книгами. — Мы поставлены хранить и защищать церковное спокойствие от всякого неверного сброда. Подумать только, до какого разложения дошла здесь язва ереси! Всякое богослужение поносят и искажают. Чего только не услышишь в этой богом забытой стране. Но, благодаря усилиям нашим, мы откроем глаза страждущих в вере, направим их на путь истинный…
    Голоса постепенно стихли. Пьер выждал немного и двинулся дальше. Ему хотелось быстрее бежать отсюда. До городских ворот оставалось уже недалеко. Самый короткий путь — по главной улице. Какой смысл плутать по переулкам? Ведь оказалось, что и здесь не безопасно.
    Уже почти стемнело. Немногочисленные прохожие спешили по домам. Никто не обращал внимания на юношу, идущего к городским воротам. Пьера теперь беспокоили только стражники, охранявшие вход в город. Выполняя приказ инквизиторов, они допрашивали всех выезжающих из Тулузы и подозрительных сопровождали прямо к святому следствию. Инквизиторы не сомневались, что многие еретики и просто неблагонадёжные попытаются исчезнуть из города, чтобы не быть привлечёнными к суду. Поэтому в первый же день для стражи был составлен список подозрительных, каждый день пополнявшийся новыми людьми. Отец Пьера наверняка был в этом списке.
    Подходя к воротам, Пьер нащупал в кармане письмо, составленное его матерью своему кузену. Это был прекрасный повод выехать из Тулузы без подозрения. В письме говорилось, что она отправляет Пьера к своему родственнику для получения денег от продажи небольшого дома, доставшегося ей в наследство. И это частично было правдой. Кузен матери жил в городе Фуа и действительно занимался продажей дома. Но сделка не так давно была завершена, и деньги семья де Брюи уже получила. Пьер, разумеется, не собирался заезжать в Фуа, хотя город и был по дороге. Ему нужно было спешить в замок Монсегюр.
    Чем ближе приближался момент встречи со стражей, тем сильнее билось у Пьера сердце. Однако всё обошлось. Стражники только бросили на юношу мимолётный взгляд и даже не спросили, кто он и куда держит путь. Всё их внимание было обращено за пределы городских стен.
    Выехав за ворота, Пьер понял, что так заинтересовало воинов. В направлении старого католического кладбища тянулась длинная вереница людей. Впереди ехали крестоносцы с зажженными факелами, за ними маячили фигуры местного епископа, инквизитора Арнальди и нескольких капелланов. Дальше шёл один из членов городского совета. Пьер узнал его по богатой одежде. Затем следовала епископская стража, неся на плечах заступы. И замыкали процессию простые горожане, человек пятьдесят. Зачем все эти люди шли на кладбище, догадаться было нетрудно — разрывать могилы и извлекать из них трупы еретиков. Зрелище неприятное, более того — омерзительное. Но инквизиция не брезговала даже этим неблаговидным занятием.[3]
    Пьер, оглянувшись на городскую стражу, следившую за всем этим действом, прибавил шагу и пристроился в конец процессии, чтобы не вызывать подозрений.
    Подойдя к одной из могил, шествие остановилось. Вперёд вышел инквизитор Вильгельм Арнальди. Этот худой, небольшого роста человек лет тридцати пяти, выглядевший немного нелепо в широкой коричневой сутане, стянутой простой верёвкой, и с маленькой шапочкой на голове, на первый взгляд мог показаться безобидным монахом, однако знавшие, кто он такой, испытывали при виде его неподдельный страх. Когда со всей фанатичностью он обличал неверных, взгляд его становился пугающим, а голос казался громоподобным.
    Вот и сейчас, глядя на Арнальди, все замерли в трепетном волнении. Он объявил:
    — Еретик должен знать, что даже смерть не избавит его от возмездия за грехи! И впредь будет так! Кто посмеет похоронить еретика или заподозренного на католическом кладбище, тот выроет его кости собственными руками. И, сверх того, будет отлучён от Церкви. Запомните все: дети и внуки отступника, независимо от того, умер он или жив, будут лишены всех гражданских прав! Даже если они являются католиками, над ними будет тяготеть проклятие отцов!
    Арнальди взял лопату у сопровождавшего его воина.
    «Неужели сам будет копать?» — пронеслось в голове у Пьера. Он вспомнил, как шесть лет назад тогда ещё только назначенный папским легатом в качестве инквизитора Вильгельм Арнальди прибыл в Тулузу, чтобы вершить праведный суд. Потрясая папской буллой, дававшей ему почти неограниченные полномочия, он сразу принялся за дело. В первые же дни были осуждены двадцать еретиков: кого сожгли на костре, кому предписали пожизненное покаяние. Многих знатных горожан, даже членов капитула, инквизитор вызвал в трибунал, обвинив их в соумышлении с еретиками. Волнение в городе нарастало и достигло предела, когда Арнальди приказал выкопать трупы еретиков и подозреваемых в ереси с католического кладбища и сжечь их на глазах у жителей Тулузы.
    Горожане, прежде не знавшие подобного произвола, пришли в неописуемую ярость. Ещё немного — и в городе поднялся бы мятеж. Консулы, вспомнив былые времена, когда судьбы подданных решали только они, с позором изгнали службу святого следствия из города. Такая же участь ждала и доминиканцев, обосновавшихся в тулузском монастыре и оказывавших всяческое содействие трибуналу. Именно из ордена монахов-доминиканцев выходили непримиримые борцы за веру — инквизиторы.
    Арнальди выдворили из Тулузы. В ответ он разразился проклятиями и отлучил всех членов капитула от Церкви. Злой и оскорблённый, он послал донесение папскому легату, а сам под охраной доминиканцев отправился в Каркассон, чтобы там продолжить своё «святое» дело. Но тогда, шесть лет назад, служба святого следствия только ещё пробовала свои силы. Теперь же, упрочив своё положение папскими буллами, являла собой безжалостную машину по искоренению любого сопротивления. Выдворить инквизитора из города теперь не осмелился бы ни один капитул. Неповиновение святому следствию влекло за собой смертную казнь. Инквизитор был неприкосновенен и подчинялся только представителю папы — легату — или самому папе.
    Арнальди оглядел присутствующих надменным взглядом и остановил свой взор на молодом человеке. Тот был бледнее полотна. Жестом инквизитор приказал вывести его из толпы.
    — Мы проклинаем всякую ересь! — выкрикнул он. — И не позволим, чтобы на христианском кладбище покоились отступники и даже заподозренные. Церковь возложила на меня долг исторгнуть плевелы, павшие на ниву Господню! Твой отец подозревался в ереси. Он пускал себе в дом недостойных, катаров и вальденсов, вёл с ними беседы. Его видели вместе с Бертраном Мартеном, этим исчадием ада, которому после смерти гореть в дьявольском огне!
    Голос Арнальди зловеще разносился по всему кладбищу.
    — Это клевета, — срывающимся голосом попытался возразить обвиняемый. — Мой отец был истинным католиком.
    — Наглая ложь! — жёстко оборвал его Арнальди. — Я сам свидетельствую против него. Шесть лет назад твой отец избежал наказания праведного суда. Теперь же настали другие времена. Никто не уйдёт от возмездия. Ты похоронил отступника, и теперь собственными руками должен вырыть его труп из могилы. Сверх того, именем Бога Всемогущего, Отца и Сына и Святого духа, властью апостольской и нашей, мы, посланные сюда вершить суд, отлучаем тебя от Церкви!
    Арнальди передал стражникам лопату, и те сунули её в руки несчастного.
    — Копай! — Лицо инквизитора было непроницаемо. — И пусть все видят твоё унижение.
    В толпе раздался слабый ропот. Арнальди суровым взглядом обвёл присутствующих.
    — Кто хочет вступиться за еретика?
    Сразу наступила гнетущая тишина. Только всхлипывания какой-то женщины нарушали её.
    — Копай! Чего медлишь? — повторил инквизитор. — А завтра утром мы прилюдно на площади сожжём останки твоего отца.
    Юноша замер на мгновение, затем неожиданно гордо выпрямился и выкрикнул:
    — Вы разбойники! Покрыли кровью и пеплом весь Лангедок! Это вас надо жечь на костре! Это вы еретики и безбожники! О благородная Тулуза! Каким позорным людям Бог предал тебя!
    Арнальди задохнулся от гнева.
    — Схватить его! — закричал он.
    Стража бросилась к юноше, но тот, махнув лопатой, ловко увернулся от воинов и с криком «Будьте вы прокляты!» кинулся в самую гущу народа. Воины, расталкивая локтями людей, рванулись за ним. Кто-то из толпы сбил одного из стражей на землю. Началась неразбериха, толкотня. Арнальди кричал:
    — Задержите мерзавца! Ему не уйти от наказания!
    В руках воинов блеснули мечи. Они попытались расчистить себе дорогу, но в этой сутолоке невозможно было пробиться: люди то ли нарочно, то ли просто в сумятице теснились, не давая солдатам прохода. Юноша тем временем оказался уже позади толпы. Кто-то вслед крикнул: «Беги, Анри! Беги, парень!»
    Пьер, наблюдавший за всем этим, конечно, не мог предположить, что произойдёт дальше. Оказавшись рядом, беглец выхватил из его рук поводья, ловко вскочил на коня и стремительно поскакал вглубь кладбища.
    — Стой! Ты куда! Это мой конь! — отчаянно закричал Пьер и кинулся вдогонку.
    Он бежал изо всех сил, спотыкаясь о камни и кочки, пытаясь настичь удиравшего на его коне наглеца. Следом бежали воины, что-то кричали. Преследование продолжалось долго. Уже кладбище осталось позади, начался лес. Голоса крестоносцев стали еле слышны, а Пьер всё бежал и бежал, ориентируясь на звук. В сгустившейся темноте уже невозможно было разобрать, где всадник. Одежда Пьера промокла, разодранные о ветки руки и лицо неприятно саднили. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Споткнувшись в очередной раз о какую-то корягу, он упал. Подняться уже не было сил. Пьер лежал в тишине на холодной мокрой земле и вслушивался в звуки. Только ветер гудел, шевеля верхушки деревьев. Неприятный озноб пробежал по всему телу. Пьер почувствовал, что продрог до костей.
    — Вот ворюга! — вслух выругался он, медленно поднимаясь с земли. — Как я теперь без коня? И где он теперь, мой верный Ворчун?
    Ему вдруг стало невыносимо жаль, что он не увидит больше своего любимого коня. Забавное имя Ворчун он сам ему придумал: конь всегда, даже когда был ещё жеребёнком, смешно фыркал, если что-то не нравилось. Это веселило Пьера. А вообще конь был покладистый, не пугливый и очень выносливый. И окрас у него был необычный — чубарый.[4] Несколько раз его пытались перекупить, но Пьер не дал: Ворчун был для него не просто конём, а другом, понимающим хозяина с полуслова. Такого обидно терять. Но, может, ещё удастся выйти на след похитителя?
    Пьер огляделся. Вокруг, кроме тёмных силуэтов деревьев, ничего не было видно. Куда его занесло? Он взглянул на небо, затянутое свинцовыми тучами. Свет от луны еле пробивался, а звёзды не проглядывали.
    — Куда идти-то?! — выкрикнул Пьер в темноту.
    Но ему никто не ответил, только сонная птица испуганно перелетела с ветки на ветку или, может, белка шмыгнула выше по сосне, напугавшись неожиданно громкого звука.
    — Надо двигаться, а то замёрзну, — вздохнул Пьер и побрёл наугад, надеясь выйти на дорогу или тропинку.

Глава 2
Что наша жизнь? Игра

    Наше время. Город Москва

   
— Какой замечательный день! — сказала Аня, поправив букет цветов в вазе и вдохнув их тонкий аромат. — Как жаль, что день рождения только раз в году.
    Иван Оболенский почесал в затылке, усмехнулся и философски заметил:
    — Нет. Это хорошо, что раз в году. А то бы сейчас тебе стукнуло не семнадцать, а… — Он прищурился, подсчитывая.
    — Семьдесят пять, вот сколько.
    — Ну спаси-ибо, — чуть обиженно протянула Аня. — Только почему именно семьдесят пять? Давал бы уж сразу девяносто. От тебя, Вань, как всегда, одни комплименты.
    — А что, я не прав?.. — начал было Иван, но Саша Ветров, хорошо знавший своих друзей и много раз уже наблюдавший, как такой вот невинный спор превращается в ожесточённую перепалку, поспешил его перебить. С чувством — даже, может быть, излишне пафосно — он произнёс, обращаясь к Ане, но сердито глядя при этом на Оболенского:
    — Анюта, ты сегодня просто великолепна! Вообще праздник удался. И твои однокурсники мне понравились. Весёлые ребята.
    Иван при этих словах сразу сделал ехидное лицо, явно собираясь что-то такое сказать насчёт однокурсников, но Саша незаметно показал ему кулак. На самом-то деле Ветров, конечно, не считал своего приятеля ни злым, ни занудным. Наоборот, характером тот обладал весёлым, общительным, унынию никогда не поддавался, а чувство юмора у него порой зашкаливало через край. Правда, авантюризма в характере было многовато, но на то и рассудительный Ветров рядом, чтобы вовремя вмешаться. Как вот сейчас, например. Поэтому демонстрацию кулака надо было понимать в том смысле, что почти весь вечер Саше пришлось потратить на предотвращение ссоры, которую Иван пытался начать, цепляясь по очереди к каждому из приглашённых Аней однокурсников. И причиной такого агрессивного поведения был отнюдь не тяжёлый характер, а обыкновенная ревность, в чём Оболенский ни за что не признался бы даже самому себе. Но Ветров-то знал, в чём тут дело, и знал давно.
    Аня с Иваном были знакомы с детства: вместе играли в песочнице, вместе катались на ледяной горке, ходили в один детский сад, а затем в школу. Все друзья привыкли, что место около неё прочно занято. Если находились смельчаки, Оболенский расправлялся с ними, как говорится, «без шума и пыли», однако сказать, что он влюблён в Птицыну, было бы преувеличением. Может, не хватало для этого какой-то мелочи, толчка извне: не было достойных соперников, да и сама Аня чётко соблюдала статус-кво. Она привыкла видеть в Оболенском просто хорошего друга. Кстати, таким же хорошим давним другом был для неё и Саша Ветров. Он жил в том же дворе и учился в той же школе, только был старше на год.
    Очевидно, из-за этой разницы в возрасте, смешной для взрослых, но для школьников часто совершенно непреодолимой, Ваня всегда оставался чуть более близким Аниным другом, чем Саша. Когда Ветров это замечал, он завидовал Ивану. Не всегда, конечно. Но бывало. Например, Оболенский с Аней могли сцепиться, поругаться и сохранить отношения прежними, а Саша не решился бы на такое никогда.
    Но была и ещё одна причина, по которой Ветров, во всех отношениях старший в их компании, иногда чувствовал превосходство над собой Ивана. Причиной этой был счастливый характер, которым Оболенский, бесспорно, обладал с самого детства, — характер, не дававший сорваться в уныние и запаниковать в самых трудных и безвыходных ситуациях. Ветров так не мог. Ему приходилось убеждать себя, брать в руки и пытаться не отчаиваться, а Иван, обладавший бесценной способностью видеть положительные стороны в любом конечном результате, даже и не думал ни о чём таком, он просто искал выход и находил его, принимал решения и выполнял их, не тратя ни сил, ни времени на сомнения. Отчаяние и самокопание были не его стихией.
    Жизнь слишком коротка, считал он, чтобы усложнять её ненужными терзаниями. Не сложилось так не сложилось, в другой раз сложится, а приобретённый опыт можно положить в копилку. Только вот часто ли пользовался Иван этой копилкой? Впрочем, это вопрос отдельный. Опыт есть опыт, когда-нибудь да пригодится. «Случайные открытия делают подготовленные умы», сказал однажды великий математик Блёз Паскаль, и Иван был совершенно согласен с этим утверждением. Просто время его открытий, наверно, ещё не пришло.
    Однако вернёмся к нашим героям. Как раз сегодня эта счастливая способность Оболенского — во всём видеть позитив — вдруг изменила ему. Он пребывал в дурном расположении духа. Если бы сейчас на него снизошло поэтическое озарение, а в руках оказались перо и бумага, то непременно написал бы что-то подобное пронзительным строкам обожаемого им Пушкина:
Я пережил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты;
Остались мне одни страдания,
Плоды сердечной пустоты.

    И причиной тому была, как мы уже знаем, именинница, Аня Птицына — очаровательная девушка, с длинными тёмно-русыми волосами, зелёными глазами, жизнерадостная и общительная, везде и всегда притягивающая восхищенные взоры многих ребят.
    Давняя дружба и взаимная симпатия Птицыной и Оболенского с годами только крепла, но могла ли она перерасти в более сильное чувство, зависело только от них самих. А пока все перипетии этих сложных отношений наблюдал исключительно их друг Саша Ветров. Эта троица была практически неразлучна. Они часто ездили на Поклонную гору кататься на роликах, играли в волейбол большой компанией на ближайшей площадке, а то и просто гуляли по городу, болтая обо всём на свете.
    Саша поступил в Московский инженерно-физический институт, когда Иван и Аня ещё учились в одиннадцатом классе. Как они ему тогда завидовали — взрослому, самостоятельному человеку! Но вот прошёл год, и теперь они тоже студенты, ничуть не хуже. Иван — первокурсник МГУ, будущий программист. Аня хотела стать врачом и готовилась поступать в медицинский, но буквально накануне экзаменов один знакомый, который там уже учился, провёл её с собой на занятия в «анатомичку». И это был конец её ещё не начавшейся карьеры врача. Шок от увиденного был настолько велик, что Аня ничего не хотела слушать. Выбрав специальность финансиста и бросив все силы на подготовку, она поступила в Финансовую академию.
    И вот сегодня, 25 сентября, в день своего семнадцатилетия, она собрала у себя дома новых знакомых, тех, с кем ей предстояло учиться пять лет. Разумеется, среди приглашённых были и Саша с Ваней, но присутствие однокурсников нарушило привычное равновесие сил. Для Оболенского праздник стал мучением. Первый раз в жизни он чувствовал себя не то что не в своей тарелке, а попросту обманутым. Сработал принцип «непокорённой вершины». Аня ясно дала ему понять, что дружба дружбой, но сердце её свободно. Она кокетливо принимала ухаживания студентов-однокурсников, чем просто уничтожала Оболенского.
    Саше Ветрову не нужно было объяснять, что происходит с его другом. Он всё понимал. И поэтому в самый разгар вечера, не удержавшись, шепнул Ивану:
    — Оболенский, расслабься. Аня уже выросла из-под твоей опеки. Ты ведь тоже за своими однокурсницами ухлёстываешь. Забыл? Сам рассказывал.
    Иван отмахнулся. Какие однокурсницы? Ерунда это по сравнению с Аней. А её того и гляди могут взять и увести. У него просто руки чесались накостылять по шее всем этим новым знакомым, один только Ветров и мог его удержать. Не устраивать же, в самом деле, на дне рождения бой без правил. Да и какие права на Аню мог предъявить Оболенский? Только давнюю дружбу, а это дело добровольное.
    После ухода гостей Саша снова выручил. Незаметно показав Ивану кулак и предотвратив таким образом выступление насчёт однокурсников, он взял инициативу в свои руки:
    — Анют, давай попьём чаю. Я в холодильнике у тебя видел шикарный торт.
    — Ой, конечно, — всполошилась именинница, — я про торт совсем забыла.
    Друзья отправились на кухню и через несколько минут уже пили горячий крепкий чай. Ваня, нахмурившись, молчал. Саша, стараясь сгладить напряжение, расхваливал торт, однако надолго его не хватило, и он тоже молча уткнулся в чашку.
    — Ванюш, ты чего такой невесёлый? — спросила Аня, пытливо посмотрев на Оболенского.
    Она уже давно поняла причину. Ей даже стало неловко оттого, что невольно испортила Ивану настроение, но, честно говоря, она не ожидала, что невинное кокетство перед однокурсниками так заденет его. Хотя нет, наверное, ожидала. Надо знать женщин. Видно, прав был Ларошфуко, сказав, что ум у большинства из них служит не столько для укрепления благоразумия, сколько для оправдания безрассудств.
    — Со мной всё в порядке, — сухо ответил Иван. — Мне весело. Ха-ха-ха.
    Саша напрягся: вот, опять они за своё. Пока не выскажутся, не успокоятся.
    — Вань, давай начистоту, — примирительно начала девушка. — Мы давно знаем друг друга. Вы с Сашкой мои самые лучшие друзья. Но это не значит, что я должна надеть чадру и сидеть в уголке, когда другие развлекаются.
    Оболенский некоторое время молчал, нервно постукивая пальцами по столу, и на лице его ясно отражалась кипевшая внутри буря. Саше вдруг сделалось смешно. Ему на минуту показалось, что он присутствует на семейных разборках.
    А Иван пошёл в наступление:
    — Тебе нравится этот… индейский абориген с дебильной причёской? Как у дакоты?
    — Кто? А-а… Ты про Костю? Да ну что ты! — Аня махнула рукой и рассмеялась.
    — Тогда почему ты почти весь вечер протанцевала с ним?
    — Потому что он, в отличие от тебя, приглашал танцевать, а не строил планы мести. К тому же Костя обаятельный парень. Приятные комплименты говорит.
    Ваня хмыкнул. Сам он, между прочим, тоже не молчун, уж она-то это знать должна. А какие стихи писал! Ей их посвятил, Аньке. Она что, забыла?
    Будто прочтя его мысли, Аня быстро сказала:
    — Конечно, с тобой Костя не идёт ни в какое сравнение. Это факт. Ты вне конкуренции.
    Саша улыбнулся, вспомнив прочитанные недавно стихи французского поэта Пьера де Ронсара:
Весь мир — театр, мы все — актёры поневоле,
Всесильная Судьба распределяет роли,
И небеса следят за нашею игрой!

    На этот раз небеса должны были быть довольны: игра шла что надо. Оболенский уже немного расслабился. Подумал про себя: «В сущности, ну что такого произошло? Строила глазки однокурсникам. Но ведь осталась-то она с нами. Сидит, улыбается и пьёт чай». Но всё же не удержался от реплики:
    — Ты, Ань, не очень-то им доверяй, своим однокурсникам. Кое-кто из них мне не понравился.
    — Ладно, Ванюш, при выборе новых друзей буду советоваться с тобой, — хихикнула она.
    Оболенский пропустил мимо ушей ироничный тон девушки и упрямо добавил:
    — Я всё это время наблюдал за ними. Поведение у некоторых не светское.
    — А мне так не показалось, — пожала плечами Аня.
    — Весь вечер только и слышно было этого, с дикой причёской. Гогочет как свинопас. Костик этот твой.
    Тут вступил Саша. Его прямо распирало от смеха.
    — Многоуважаемый князь Оболенский, — ехидно начал он, — вы, вероятно, забыли недавние события школьного выпускного вечера. Вернее, то, что случилось после. Вас, сударь, тоже хорошо было слышно, и поведение ваше светским я бы не назвал.
    Аня зажала ладонью рот и прыснула. Ту злополучную ночь она помнила прекрасно. И Саша тоже. Спасибо ему, что принял предложение друзей прогуляться по ночной Москве после выпускного вечера, иначе закончилось бы всё печально. То, что произошло, было в духе Ивана Оболенского.
    Ваня вздохнул, скорчил недовольную гримасу и произнёс:
    — Я так и знал, что вы это мне когда-нибудь припомните.
    — Вот зачем, скажи нам, ты влез на памятник Есенину[5] и громко запел гимн Москвы? — спросила Аня, ловко, как и Саша, уводя разговор с темы однокурсников на тему Ванькиных похождений.
    — Ну и что такого? Я же пел от переполнявшей меня любви к родному городу, — стал оправдываться он.
    — В четыре часа утра, — напомнила Аня.
    — Когда все нормальные люди спят, — подхватил Саша. — Помнишь, какое там было эхо?
    — Ты упивался своим голосом и открывшимся вдруг талантом, — смеялась Аня. — Наверно, представлял, что поёшь в оперном театре, а на тебя жадными глазами смотрит публика. И рукоплещет. А эта публика, между прочим, кричала тебе из окон соседних домов. Но только не «Бис!» и «Браво!», как тебе, наверно, казалось.
    — А зачем же вы тогда подпевали? — задал резонный вопрос Иван.
    — Мы тоже любим свой город, — нашлась Аня. — Но замечу, что все присутствовавшие десять человек пели намного тише, чем ты один.
    — А потом приехала милиция. Ты даже ещё песню допеть не успел, — добавил Саша.
    Иван удивлённо поднял брови:
    — Кстати, кто её вызвал?
    — А ты не догадываешься? Наверно, твои слушатели из близлежащих домов, — усмехнулся Ветров.
    — Да-а, меня тогда это сильно расстроило, — огорчённо кивнул Оболенский. — Что называется, подрезали крылья на лету.
    — А нас расстроило то, что случилось дальше, — не унималась Аня.
    Иван махнул рукой: мол, чего об этом говорить. Но девушка, не сбавляя обороты, продолжила:
    — Ты настолько вошёл в роль, что остановиться уже не мог. Станиславский был бы тобой доволен.
    Все улыбнулись, вспоминая. Когда Ивана привезли в отделение милиции, он зачем-то плюхнулся на колени рядом с «обезьянником» и, прижав руки к груди, с чувством продекламировал:
Но не хочу, о, други, умирать!
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь!..

    Это были стихи Пушкина, самого любимого поэта Оболенского. Ваня вообще был неравнодушен к поэзии и даже сам пытался сочинять. Если бы не его тяга к программированию и взлому компьютерных игр — конечно, развлечения ради, — наверное, он стал бы поэтом. Или актёром.
    После такого вдохновенного выступления в отделении милиции воцарилась минутная пауза, а затем послышались вялые аплодисменты из «обезьянника», где скучали нарушители порядка. Там Оболенского оценили.
    Но за пределами этого изолятора временного содержания его талант не всем пришёлся по вкусу. И если бы не Саша Ветров, который вовремя примчался в отделение, Оболенский наверняка тоже отправился бы в «обезьянник» и сидел бы там до самого утра. А может, получил бы и все семь суток.
    Ветрову стоило немалых усилий объяснить стражам порядка, что Иван вовсе не злостный нарушитель и дебошир, а будущий артист «больших и малых академических театров», необыкновенно талантлив и поэтому не ведает, что творит. Обычно не склонный к многословию Саша в данной ситуации проявил чудеса красноречия. Но самым весомым аргументом, наверно, явилось то, что Оболенский был трезв. В итоге Ивана отпустили. Сожалела о такой развязке только публика из «обезьянника», у которой отобрали развлечение.
    После воспоминаний о выпускном вечере Саша и Аня уже собирались перейти к теме школьных похождений Оболенского — а там было что вспомнить, — но Ваня взмолился:
    — Ладно вам, хватит!.. Кстати, я приготовил сюрприз. Вернее, ещё один подарок имениннице Ане.
    Девушка с сомнением покосилась на Сашу. Слово «сюрприз» в устах Оболенского звучало крайне подозрительно и сразу наводило на ещё одни воспоминания — и не какие-нибудь, а о праздновании Хэллоуина, на которое их пригласил всё тот же Иван, и которое закончилось большим скандалом.
    Дело было три года назад. Иван учился в девятом классе и, следуя моде, решил отпраздновать Хэллоуин на широкую ногу — он собирался сам организовать шоу, обставив всё в лучших древних традициях кельтов.
    Надо сказать, что корни Хэллоуина уходят в глубокую древность, дохристианскую эпоху, когда земли Ирландии, Северной Франции и Англии населяли племена кельтов. В их календаре было всего два времени года: зима и лето. Традиционный праздник сбора урожая завершал летний период. Это приходилось на 31 октября. А с первого ноября вступала в силу зима. Так вот, по древнему преданию, в ночь на 1 ноября открывалась граница между мирами живых и мёртвых. Язычники с особой торжественностью справляли это праздник, и назывался он Самайн. Чтобы не стать добычей злых духов и привидений, кельты наряжались в устрашающие костюмы. В ход шли звериные головы, шкуры, рога, всевозможные дикие по своему виду маски, потому что только так можно было отпугнуть пришельцев из мира мёртвых. В эту ночь приносили в жертву животных и гадали. Именно в это время можно было узнать своё будущее.
    Позже, когда пришли римляне и запретили язычество на всей территории кельтов, Самайн, как и другие старинные обряды, перестали соблюдать. Однако о древнем празднике не забыли, сохранив его в сказаниях и легендах.
    Уже гораздо позже, в IX веке, праздник Самайн начали праздновать вновь. Но назывался он уже по-другому — All Hallows Even (вечер всех святых), что со временем превратилось в Halloween. А всё потому, что папа римский перенёс с 13 мая на 1 ноября празднование Дня всех святых, конечно, никак не предполагая, что древняя кельтская традиция наложит отпечаток на это торжество. С тех пор Хэллоуин отмечался повсеместно, причём именно в кельтских традициях: с ведьмами, шабашем и переодеванием в устрашающие костюмы.
    Что же касается тыквы со свечками внутри, неизменного атрибута Хэллоуина, то это так называемый праздничный фонарик Jack-o-lanterns. Рассказывают, что некогда жил хитрый кузнец по имени Джек, которому удалось перехитрить самого дьявола и получить от него обещание никогда не покушаться на его душу. После смерти Джек, согласно обещанию, не попал в ад, но и в рай его не пустили, уж слишком много на нём было грехов. Его отпустили на землю до Судного дня. И теперь он ходит по земле, защищённый от дождя и ветра обыкновенной тыквой, освещая свой путь кусочком угля. А в народе фонарик Jack-o-lanterns символизирует неприкаянные грешные души.
    Итак, наступал праздник Хэллоуин. Иван взялся за шоу со всей серьёзностью. Всё должно быть натурально, а главное — страшно! Сначала он хотел нарядиться Дракулой и сделать из своей квартиры замок вампира, но, подумав, отмёл эту мысль. Во-первых, не очень оригинально, во-вторых, трудоёмко, а главное, потребовало бы больших финансовых затрат. Долго размышляя над сценарием праздника, он наконец придумал, как воплотить свои задумки в жизнь. Ведь человеку становится по-настоящему страшно не тогда, когда он видит монстров или чудовищ, которых, как он подсознательно понимает, не существует. Самый страшный страх — это привычная реальность, снабжённая элементами кошмара.
    Иван продумал всё до мелочей. В квартире — темнота, только свечи, много свечей. Музыкальное оформление как в настоящих фильмах ужасов. Это он сделает, «нарезав» звуковые ролики из ужастиков. Ещё возьмёт у своей нижней соседки-портнихи манекен, нарядит его в костюм из фильма «Крик» и поставит в проём между дверями. Теперь самое главное — неожиданный и страшный сюрприз. И это будет… его отрубленная голова в центре праздничного стола. Нет, не какое-нибудь самопальное разрисованное папье-маше, а настоящая его голова. Но увидят её не сразу. Она сначала будет прикрыта фонариком Jack-o-lanterns. Он его сделает из плотного картона и разрисует под тыкву. С помощью лески эта тыква поднимется в нужный момент, и все увидят… О! Это будет настоящий Хэллоуин! Эффект «отрубленной головы» он вычитал в одной книжке фокусов. Это достаточно просто. Иван возьмёт фанеру, в середине вырежет дырку под размер головы, смастерит из фанеры стол и поставит под него четыре стула. Затем задрапирует всё скатертью до самого пола. Стол, разумеется, будет ломиться от яств. Приготовить угощение он попросит маму. Конечно, родители будут не в курсе его приготовлений. Они в этот день вообще уходят в гости и вернутся только утром следующего дня.
    Итак, задумка была проста. Залезть под стол, просунуть голову в дырку и остаться в таком виде до прихода гостей.
    О своей шутке он рассказал Сашке Ветрову, который сначала долго смеялся, но потом, подумав, обозвал Ваньку идиотом и сказал, чтобы тот даже не вздумал этого делать. Гости, особенно девчонки, увидев такое на столе, могут от страха умереть. Однако Оболенский, которому очень хотелось сделать что-то необычное, расценил слова Ветрова как зависть его остроумию и не обратил на них внимания.
    И вот наступило 31 октября. Всё было готово. И свечи, и манекен, и соответствующая музыка. Прежде чем занять нужную позицию под столом, Иван приоткрыл дверь своей квартиры, чтобы гости могли беспрепятственно войти внутрь.
    Ровно в шесть раздалось цоканье женских каблучков и заливистый смех. Этот смех Оболенский узнал бы из тысячи. Это была Аня Птицына. Она о чём-то весело болтала со своей подружкой Маринкой Малаховой. Остановившись на лестничной площадке, девчонки закопошились, надевая маскарадные маски, подкрашиваясь и снимая плащи. Аня была в костюме злой колдуньи Морганы, на лице — яркий макияж с тёмно-фиолетовой помадой на губах. Марина превратилась в забавного чёртика, с хвостом и маленькими рожками. Оглядев друг друга, девчонки остались довольны. Подойдя к квартире, они увидели, что дверь приоткрыта. Поколебавшись немного — как-то неудобно вот так вламываться — решили всё же позвонить. Ждали, ждали, но так никто и не появился. Они вошли в прихожую.
    И сразу же стало как-то жутковато. Кругом темнота. Только мерцание свечей и музыка… Даже не музыка, а непонятные стоны и скрежет под музыкальное оформление.
    — Эй, Вань, ты дома? — дрогнувшим голосом прошептала Аня.
    Никакого ответа.
    — Куда это он делся? — Марина робко прижалась к подруге.
    — Может, за хлебом побежал? — предположила Аня. — Он говорил, что будет праздничный стол. Знаешь, ведь так бывает: вроде, всё приготовил, а хлеб или соль забыл.
    — А почему дверь-то открыта?
    — Гости придут, а никто их в квартиру не пускает, — проявила сообразительность Аня. — Неудобно. Ты же знаешь, Ванька такой щепетильный в вопросах гостеприимства и дружбы.
    — Темнота какая, прямо не по себе, — поёжилась Марина.
    — И ещё какие-то звуки странные.
    Тем временем Оболенский уже сгорал от нетерпения и злился на нерасторопность девчонок.
    — Ну что, пройдём в гостиную и подождём? — предложила Марина.
    Аня согласно кивнула.
    Они вошли. Посреди гостиной стоял накрытый стол со свечами, а в середине — тыква. Всё очень красиво.
    — Вот видишь, точно, за хлебом пошёл, — немного успокоилась Аня.
    Она хотела присесть, и тут…
    Музыка прекратилась. Раздался жуткий лязг и какой-то ещё ужасный звук. Неожиданно тыква стала подниматься вверх, будто паря в воздухе. А под ней… Марина и Аня застыли в оцепенении. На красиво украшенном салатами и фруктами столе, прямо по центру, лежала Ванькина голова. Светлые кудрявые волосы взъерошены, глаза — закрыты. Вокруг головы на белоснежной скатерти — ярко-красные пятна «крови».
    В глазах девчонок застыл ужас. Марина вцепилась в руку подруги. И тут рот у головы приоткрылся и оттуда вывалился синюшный язык (Ванька предварительно обильно намазал его синими чернилами).
    Откуда-то сбоку раздался грохот. Чья-то чёрная фигура упала недалеко от девчонок, от неё отделилась голова и покатилась прямо к ногам Ани и Марины. Музыка усилилась, а вместе с ней пронзил всю квартиру душераздирающий крик. Динамики работали на всю катушку.
    У Марины и Ани подкосились ноги. Из рук выпал торт. Они готовы были упасть в обморок, но в этот момент сзади послышался скрип открываемой двери. Не сговариваясь, девчонки с криком бросились к выходу, чуть не сбив с ног Серёгу Гаврилова, ещё одного приглашённого, осторожно входившего в квартиру.
    Иван, сидя под столом, не ожидал такого потрясающего эффекта. Совсем кстати упал этот манекен, видно, от сквозняка. И отвалившаяся от него голова отлично завершила всю постановку. Оболенский был доволен не только представлением, но и подготовленными звуковыми эффектами. Получилось даже лучше, чем он планировал.
    Несясь по лестнице и голося: «Спасите! Милиция!», девчонки вылетели на улицу и сразу наскочили на Сашку Ветрова. Тот шёл к Ваньке. Одет он был в костюм пирата. Не очень-то оригинально, но Сашка на этом не зацикливался. Из сумки торчала ручка теннисной ракетки — прямиком с тренировки, даже не заходил домой.
    — Сашка, Сашка, — запричитала Аня, — не ходи туда! Там такое! В нашем районе маньяк-убийца! Господи! Это же ужас какой! Надо срочно в милицию! И скорую помощь! Срочно! Быстрее!
    И она, зарыдав, схватила Ветрова за руки и вместе с Маринкой потащила его прочь от дома. Следом выскочил Серёга Гаврилов. Бледный как полотно. Он уже набирал на своём мобильном номер «скорой помощи».
    Ветрову не потребовалось много времени, чтобы сообразить, откуда весь этот сыр-бор. Он резко остановился и выхватил у Серёги телефон.
    — Дай сюда! Не надо звонить! Вы испугались Ванькиной отрубленной головы? Ерунда это всё!
    Марина, Аня и Сергей дикими глазами уставились на Ветрова. А тот со злостью процедил сквозь зубы:
    — Ну, козёл! Сейчас его голова получит по первое число! — Ветров угрожающе погрозил кулаком в сторону дома Оболенского.
    Малахова перевела взгляд на ручку теннисной ракетки, торчащей из Сашкиной сумки. Ей почему-то показалось, что это холодное оружие, может быть, даже меч. Она дико закричала и бросилась от Ветрова прочь, вопя на ходу: «Убийца! Спасайтесь!»
    Сашка хладнокровно изрёк:
    — Серёга! Быстро догони Малахову и веди её к Ваньке домой.
    Сергей даже не шелохнулся. Его будто парализовало. Аня смотрела на Ветрова и испуганно моргала глазами.
    — Гаврилов, быстро! Чего уставился? А то Малахова уйдёт далеко и шум поднимет не по делу.
    Гаврилов медленно попятился от Сашки.
    И тут наконец до Ветрова дошло. Он захохотал. Ане показалось, что даже как-то зловеще. У неё подкосились ноги, и она мягко осела на землю. Саша подхватил её.
    — Ань, ты чего? Эй, вы… это… совсем уже что ли? — И он покрутил пальцем у виска. — Вы серьёзно подумали, что это я Ваньке отрезал голову?
    Аня в голос заплакала. Если бы у неё были силы, она бы убежала прочь от этого монстра в овечьей шкуре. Так спокойно говорить об отрезанной голове друга! Пусть даже не он это сделал.
    Ветров поспешил объясниться:
    — Ребята, вы всё не так поняли. Это Ванька, придурок, шутку такую придумал с отрубленной головой.
    — Как это? — еле слышно одними губами пробормотал Гаврилов. — Он сам себе, что ли, её отрубил?
    — Да живой он! Живой! — закричал Сашка, выходя из себя. — Дырку вырезал в столе и голову просунул. Серёга! Беги, догоняй Малахову.
    — Дырку в столе? — У Гаврилова отвисла челюсть.
    — Да! Да!
    — А кровь на скатерти? — простонала Аня, всё ещё не веря Ветрову.
    — Да это малиновый сироп. Ну что ты стоишь, Серёга, беги за Маринкой. И всё ей объясни.
    Малахова в это время выглядывала из-за угла соседнего дома. Рядом с ней были два парня из школы, тоже приглашённые на праздник, но пока ещё не видевшие Ванькин сюрприз. Они размышляли о том, не сошла ли Малахова с ума — как-то не верилось, что Ветров вдруг оказался маньяком-убийцей, — но и подойти поближе не решались.
    Гаврилов выступил в качестве парламентария. Вскоре все шестеро направились к подъезду дома Ивана.
    Малахова предпочла остаться на улице. А Аня, вцепившись в руку Гаврилова, последовала за ребятами. Они даже не подозревали, что в это время в квартире Оболенского появился ещё один человек, которого на вечеринку вовсе не приглашали.
    Когда Аня и Марина с радостным настроением шли в гости к своему другу, сосед Ивана по лестничной площадке Пётр Михайлович, солидный гражданин, отставной военный, спокойно смотрел телевизор в халате и тапочках. Показывали футбол, «Спартак» — ЦСКА. Шла двадцатая минута первого тайма. Армейцы атаковали, напряжение на поле возрастало. Пётр Михайлович налил себе пива и только поднёс стакан к губам, как вдруг услышал истошный девичий крик. От неожиданности он вздрогнул, чуть не облившись. Затем, в унисон первому голосу, прибавился второй, тоже женский и такой же истеричный. Пётр Михайлович встал, тихо выругался и пошёл наводить порядок в доме. Со словами «до чего молодёжь дошла, уже орут, не стесняясь, в общественных местах», он открыл дверь своей квартиры и вышел на лестничную площадку. Не обнаружив там никого, он перегнулся через перила, но лишь услышал хлопанье парадной двери. Это Аня с Мариной, а следом за ними Серёга Гаврилов выскочили на улицу. Покачав головой, Пётр Михайлович хотел было вернуться в кресло и наслаждаться футболом, как вдруг увидел настежь открытую дверь в квартиру Оболенских.
    Постояв некоторое время в нерешительности, он всё же поддался любопытству и решил заглянуть. Что произошло дальше, было уже не комедией, а настоящим сумасшедшим домом.
    Оболенский, всё ещё сидя под столом и не подозревая о новом госте, ради развлечения попытался дотянуться ртом до ближайшей тарелки с помидорами, украшенными петрушкой. Ему как раз удалось ухватить ветку зелени, и именно в это время появился сосед-полковник. Увидев живописный натюрморт с салатами, фруктами и головой парнишки, он так и застыл на месте, издав нечленораздельный хриплый звук, похожий на мычание. А веточка петрушки, зажатая в Ваниных губах, вообще добила его.
    «Свечи, музыка… Это же ритуальное убийство», — пронеслось в голове полковника.
    Сосед облокотился о косяк и схватился за сердце.
    В это время в квартиру ввалились ребята, одетые в странные костюмы и разукрашенные как пугала. Впереди был Ветров. Вежливо поздоровавшись с Петром Михайловичем, он достал из сумки аккуратно запакованные теннисные мячи. Сосед в немом изумлении наблюдал за Сашей. Этого парня он знал давно и был о нём хорошего мнения, но сейчас, видя его хладнокровное лицо, да ещё вымазанное под какого-то оборванца, уже сомневался в своих прежних выводах. Тем временем Ветров открыл коробку, извлёк оттуда теннисный мяч и, покрутив его в руке и прицелившись, запустил в «отрубленную» голову, аккурат попав ей прямо в лоб. Ванька только охнул и открыл рот. Вывалившийся синий язык дополнил общую картину.
    А Ветров, довольный, произнёс:
    — Вот тебе Оболенский второй закон Пушкина: тот, кто забывает сказку о попе, получает по балде.
    Сзади раздался истеричный смех. Это гоготали ребята.
    Пётр Михайлович онемел от ужаса, глядя на Ветрова, достающего второй теннисный мяч, и вдруг, словно очнувшись, заорал:
    — Вандалы! Сатанисты! Мать вашу!
    Он с силой отпихнул Ветрова и кинулся прочь из квартиры, попутно выкрикнув, что всех юных фашистов упечёт за решётку.
    Что было потом — рассказывать нет смысла.
    Родителей Оболенского и Ветрова вызывали в школу, Ивана даже хотели исключить. Ветрову же за хулиганское поведение в присутствии полковника в отставке объявили строгий выговор.
    Короче говоря, Ветров и Оболенский должны были теперь ходить тише воды, ниже травы. Ещё одно нарушение дисциплины — и вон из школы.
    Но, конечно, самым мучительным стало объяснение с родителями. Ветров отделался простым внушением, а вот Иван целую неделю вручную отстирывал скатерть от малинового сиропа и месяц не выходил на улицу гулять, кроме как за хлебом Петру Михайловичу. И ещё последовал самый главный запрет: справлять праздники теперь строго под надзором родителей. А это значит, лучше вообще не справлять.
    Вот такая история произошла несколько лет назад с Иваном Оболенским, любителем сюрпризов. С тех пор он, конечно, изменился, стал более серьёзным. Но тяга ко всякого рода хохмам осталась, только придумывать их он стал более аккуратно, чтобы не доводить людей до инфарктов. Например, как-то на спор проехал пять остановок в переполненном автобусе в ластах. Как он садился в общественный транспорт, как объяснялся в этой давке с пассажирами и как потом в этих же ластах вылезал на улицу — отдельная история. Быть может, потом, когда Оболенский станет солидным мужчиной и напишет очень весёлую книжку мемуаров о своём детстве и юности, он всё это в ней объяснит. «Что наша жизнь? Игра!» — эта строка из либретто оперы Чайковского по повести Пушкина «Пиковая дама» как нельзя лучше отражает истинную суть этого баламута и авантюриста.
    Итак, сегодня, ко дню рождения Ани Птицыной, он тоже приготовил сюрприз, о чём и заявил, вызвав в памяти друзей массу воспоминаний. Правда, этот новый сюрприз был безобидным и достаточно предсказуемым.
    — Ещё один подарок для именинницы! — возвестил Оболенский.
    Аня многозначительно посмотрела на Ветрова.
    — Надеюсь, он не опасен для жизни? — насторожился Саша.
    — Естественно, нет.
    — Значит, это неестественный для тебя сюрприз.
    Ваня махнул рукой и продолжил:
    — Аня! Ты так сокрушалась, что твой день рождения закончился. Но нет! Праздник продолжается!
    Сделав это торжественное объявление, он показал рукой на окно и всё так же театрально произнёс:
    — Там, в прохладной тиши осенней ночи, под куполом мерцающих звёзд и полной таинственности ночного неба… Как там у Пушкина?
    Иван наморщил лоб и процитировал любимого поэта:
…Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звёзды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой церковью сияет…

    — Чего это ты про украинскую ночь? Мы в России, вообще-то. В Москве, — хмыкнул Саша.
    — Да-да. Что-то на ум не то пришло. Вот. Может, это?
Глубокой ночи на полях
Давно лежали покрывала,
И слабо в бледных облаках
Звезда пустынная сияла.

    И Иван мечтательно посмотрел на яркую звезду в ночном небе за окном.
    — Так. Ты нам зубы не заговаривай, — Аня подошла к окну и загородила обзор. — Ночь, звёзды, облака… Это, конечно, красиво. Но давай ближе к теме. К чему такой пафос? Что за сюрприз под ночным небом? Я ведь правильно тебя поняла?
    Иван, любивший покрасоваться (особенно ему это нужно было сейчас, чтобы про этого нахального однокурсника с индейской причёской уже не вспоминали), решил, что друзья достаточно заинтригованы. Но, не в силах сразу перейти к существу дела, повторил:
    — Это будет настоящим триумфом сегодняшнего дня!
    Ветров и Птицына уже сгорали от нетерпения. А Иван всё тянул. Довольный, что оказался в центре внимания, он злорадно испытывал своих друзей на выносливость:
    — Итак, подумайте, чего ещё не хватает для полного счастья имениннице?
    Саша и Аня растерянно переглянулись.
    — Хорошо, — снисходительно произнёс Ваня. — Упрощу задачу. Спрошу так: чем всегда заканчиваются праздники?
    Ветров подумал пару секунд и, усмехнувшись, ответил:
    — Пьяной дракой.
    Аня хихикнула, а Ваня разочарованно развёл руками.
    — Ну и фантазия у тебя, Ветров.
    — Так это жизнь, — философски заметил Саша.
    — Ладно. Даю вторую попытку. Ну? Думайте.
    Ветров тут же предложил другой вариант, не сильно отличающийся от первого:
    — Песни, что ли, орут на улице?
    Аня засмеялась, потому что снова вспомнила о Ванькином выпускном школьном вечере.
    — Нет, — недовольно произнёс Оболенский. — Ну, давайте, шевелите мозгами. Ведь это так просто!
    Аня покачала головой.
    — Просто? Зная тебя и твои фокусы, могу утверждать, что это не просто. Нет такой глупости, до которой ты не смог бы додуматься. Так что лучше говори, не тяни. Всё равно не угадаем.
    — Эх вы! Это же просто-напросто фейерверк!
    Саша развёл руками и восхищённо произнёс:
    — Вань, один-ноль в твою пользу.
    Через несколько минут все трое были уже на улице и оглядывались в поисках подходящего места. У Вани на плече висела увесистая сумка с петардами.
    — Да-а, тут, вроде, негде, — задумчиво произнёс Саша. — На пустыре собачники гуляют. А там, в скверике, какие-то мужики выпивают.
    — И что же нам остаётся? — спросил Оболенский.
    Они дружно переглянулись и перевели взгляд в сторону забора, за которым виднелось полуразрушенное пятиэтажное здание, предназначенное под снос.
    — Пойдёмте туда, — предложил Ветров. — Там и мешать никому не будем, и есть где развернуться. Вчера экскаватор разгребал строительный мусор, получилась небольшая площадка. Я из окна видел.
    — Что-то мне не хочется туда, — засомневалась Аня.
    — Привидений боишься? — усмехнулся Оболенский.
    — Ну, вроде того… Темноты.
    — Там фонарь горит, — успокоил Саша. — И мы же с тобой.
    — Ладно, пойдём, — без особого энтузиазма согласилась Аня.
    Ребята быстро нашли в заборе слабо прибитую доску (забор без лазейки — не забор) и пролезли на строительную площадку. Место это выглядело при свете луны даже жутковато. От старой пятиэтажки осталось полстены, и эти руины одиноко возвышались над грудой строительного мусора. Как-то не к месту смотрелся на этом фоне высокий тополь, украшенный золотой осенней листвой и совсем уж жалко и обречённо — куст акации, наполовину заваленный битыми кирпичами.
    Пробравшись среди обломков, они оказались на расчищенной площадке достаточно большого размера. Иван расстегнул сумку и аккуратно разложил петарды на большом бетонном блоке, некогда служившим фундаментом. Рядом положил мобильный телефон. Хотел включить на нём подходящую музыку в качестве звукового оформления продолжающегося праздника, но потом передумал. Всё равно не слышно будет. Выбрал петарду и радостно сказал:
    — Ну что, начнём?
    — Поджигай! — скомандовал Саша.
    Оболенский отошёл чуть в сторону, установил петарду и поднёс спичку…
    Тысячи разноцветных искр рассыпались в полумраке неба. Это было похоже на северное сияние или на извержение вулкана. Ребята в восторге закричали «ура».
    — Вань, давай ещё! — Аня прыгала от радости. Оболенский взял следующую петарду. Все заворожённо наблюдали за фантастическим зрелищем. Вдруг Ветров замолчал и, дёрнув Ивана за руку, указал на стену. Там, в нише, что-то подозрительно блестело.

Глава 3
Невероятная находка

    Наше время. Москва

   
То, что лежало в углублении стены, не могло не привлечь внимания. Среди пыльных обломков этот предмет выглядел слишком чистым и блестящим. Похоже, во время сноса дома открылся тайник в стене, устроенный кем-то из бывших жителей. Саша и Ваня разобрали кирпичи и в образовавшейся нише обнаружили металлический предмет, завёрнутый в прозрачный полиэтилен. На вид он походил на ноутбук. Аня протянула было руку к находке, но тут же отдёрнула, напуганная Сашиным криком:
    — Не трогай! Вдруг это бомба!
    — Так. Всем отойти, быстро, — скомандовал Оболенский.
    Ребята по инерции отскочили, а Иван, воспользовавшись их замешательством, быстро поднял предмет и вынул его из полиэтилена.
    — Положи на место, — сказал Саша, придя в себя.
    — Ага, спешу и падаю, — Оболенский был в своём репертуаре. — Никакая это не бомба. Чего, не видно разве? Обычный ноутбук.
    И он попытался его открыть.
    — Что-то никак.
    — Ваня, может не стоит? — нерешительно спросила Аня. — Мало ли что там внутри. Может, ампулы с каким-нибудь вирусом. Сибирской язвой.
    Иван только хмыкнул.
    — Каждый о своём. Ты, Анют, и впрямь лучше бы в медицинский поступала.
    — Подождите, — произнёс вдруг Саша, рассматривавший отброшенную Иваном полиэтиленовую упаковку. — Там ещё что-то есть.
    Он вытащил небольшой предмет, также аккуратно завёрнутый в пакет. Начисто забыв о мерах предосторожности, о которых сам только что напоминал, достал из него обычную толстую тетрадь.
    — Не открывай! — закричала Аня, единственная, у кого инстинкт самосохранения снова оказался сильнее любопытства. — А вдруг страницы пропитаны ядом цикуты? Между прочим, кого-то из французский королей так отравили.
    — Это ты у Александра Дюма вычитала? — усмехнулся Ваня. — Так то был мышьяк. Им страницы книги пропитали. А цикутой отравили Сократа. Вернее, он сам принял этот яд, когда его приговорил к смерти афинский суд. И, кстати, знаешь, в чём его обвинили? В нарушении благочестия, в отрицании признаваемых афинянами богов и введении новых, и даже в том, что он состоит на службе у бесов и во всём полагается на бесовские знамения…
    Пока Оболенский заговаривал зубы Ане, Ветров, примостившись под единственным на площадке фонарём, наскоро пролистывал найденную тетрадь.
    — Это дневник, — сказал он наконец. — Дневник учёного. Тут какие-то формулы. Похоже, молекулярная биология. Вот, смотрите, здесь он пишет о хромосомах, о спирали ДНК… Этот учёный, скорее всего, генетик.
    Ребята подсели к Саше. Теперь и у Ани любопытство взяло верх над осторожностью.
    — Вот, послушайте.
    Ветров зачитал отрывок:
    «Мы наконец-то расшифровали эти странные генные области. Они несут в двести раз больше информации, чем другие гены, и отвечают за жизненный опыт…»
    — Чего-чего? — не понял Ваня. — Какой ещё жизненный опыт?
    — Подожди, — отмахнулся Ветров, углубившись в текст. — Так… тут какие-то малопонятные научные термины, описания… Вот. Кажется, это интересно.
    «Расшифрованные нами гены не активные, попросту говоря, „спящие“. И если их запустить, то человек вспомнит свои прошлые жизни».
    — Так-так, — хмыкнул Ваня. — Похоже, этот учёный-генетик сумасшедший. Можешь дальше не читать.
    Он взял из рук Саши дневник и, демонстративно скрутив его трубочкой, стал постукивать по колену.
    — Не делай поспешных выводов, — серьёзно сказал Ветров.
    — Когда-то давно люди не верили, что Земля вращается вокруг Солнца. Как ты помнишь, Джордано Бруно за это утверждение сожгли на костре. И потом, генетика — наука очень своеобразная. Можно сказать, высокая материя. Мы практически влезаем в замыслы Творца.
    Оболенский с усмешкой произнёс:
    — Интересно, предвидел ли Бог, создавая человека, какими путями пойдёт его творение?
    Ветров пропустил это замечание мимо ушей и продолжил:
    — Знаешь, сколько сюрпризов может нам преподнести генетика? Правда, Ань?
    — Правда. В генетике открытия делаются на каждом шагу. Подумай только, если учёные будут точно знать, как и зачем работает каждый ген, за что он отвечает, какие механизмы в организме человека он включает и выключает, тогда мы сможем многое.
    — Ну как ты не понимаешь! — возмутилась Аня. — При чём тут овечка, а тем более голем. Можно будет лечить болезни, заменяя больной ген на здоровый, увеличить продолжительность жизни или вообще сделать человека бессмертным.
    — Слишком много обещает ваша генетика, — ехидно вставил Ваня. — Прожекты, прожекты… Хоть что-нибудь дельное сделали? Одни только генно-модифицированные продукты. Хотя бы одну болезнь ликвидировали? А ты говоришь о бессмертии.
    — Знаешь, Вань, спешка, как известно, нужна в двух случаях. Помнишь, в каких? — Аня даже обиделась за столь пренебрежительное отношение к генетике. — А здесь главное — тщательное исследование и осторожность. Правильно Сашка сказал. Генетика — это высокая материя.
    Оболенский развёл руками.
    — Как говорил Остап Бендер, «я бы взял частями, но мне нужно сразу». Вот когда изобретут ваши генетики эликсир бессмертия, или, на худой конец, избавят человечество от СПИДа, тогда я и начну ими восхищаться. И признаю эту науку действительно полезной для человека. А так — вред один.
    Аня махнула рукой.
    — Ты просто не следишь за новыми открытиями. Генетика — это прорыв для человечества. Вот, например, учёные выяснили, что мушки-дрозофилы имеют очень короткую память, где-то в пределах одного дня. Тогда взяли у мыши ген, который отвечает за долгую память, и вставили его мухе.
    — Ну и что это за гибрид получился? Мухомышь? Монстр с крыльями, зубами и хвостом?
    — Дурак ты, Ванька, — даже обиделась Аня. — Никакой не гибрид. Этот ген отвечает не за строение клеток, а только за память. Плохо ты изучал биологию в школе. Вот, например, в человеческом организме только полтора процента занимает белковая часть генов, которые отвечают за строительство клетки. Остальные выполняют совсем другие функции. Их расшифровкой и занимаются учёные. Так вот, мушка стала проходить лабиринт двухдневной давности, и помнила о каждой ловушке, о чём остальные мухи забыли. И это только начало. Так сказать, проба пера. Представляешь, какие возможности открываются для человека?
    — Ну хорошо, — примирительно произнёс Оболенский. — Получается, что можно внедрять гены от другой особи, чтобы улучшить вид?
    — В общем, да, — кивнула Аня.