Скачать fb2
Бешеная стая

Бешеная стая

Аннотация

    Бывший сотрудник ГРУ, а ныне частный детектив Павел разыскивает убийц Родиона Приказчикова. Этот молодой человек состоял в грозной и неуловимой банде «Бешеные псы», промышлявшей налетами, разбоем и убийствами. Родиона убрали его же дружки. Разрабатывая банду, Павел замечает, что «псы» действуют в высшей степени профессионально. И у него появились догадки, что налетчиками верховодит не простой уголовник, а некий высокопоставленный чиновник…


Михаил Нестеров Бешеная стая

    Все персонажи этой книги – плод авторского воображения. Всякое их сходство с действительными лицами чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они – результат писательского творчества. Взгляды и мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к странам, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.
    «…должно быть, был момент тогда, в самом начале, когда мы смогли сказать – нет. Но мы как-то его упустили».
«Розенкранц и Гильденстерн мертвы», фильм Тома Стоппарда.

Глава 1
Парень с обложки журнала

    Информация на огромном табло обновилась: самолет авиакомпании «Аэрофлот», совершавший рейс Москва – Новоград, прибыл в пункт назначения. До этого на электронном щите светилась строка о задержке этого рейса. Допив томатный сок и выбросив бумажный пакетик в урну, я направился к месту выдачи багажа – теряясь в этой разношерстной толпе туристов, одетый в спортивные брюки, тенниску, с небольшой дорожной сумкой через плечо и цифровым фотоаппаратом на ремешке. Этот новоградский аэропорт не отличался от десятков других, в которых мне удалось побывать. Кто видел один аэропорт, тот видел все, твердо был убежден я, и в этот раз невольно ставший частичкой чьего-то крупного бизнеса; даже купив хот-дог и сок, я бросил в карман авиакомпании мелочь.
    Я ждал пассажира только что прибывшего самолета. А вот и он, отдохнувший за время полуторачасового перелета и тоже особо не выделяющийся среди своего бизнес-класса. Ему тридцать с небольшим. Ему к лицу чуть заметная седина на висках и даже едва приметная залысина, в которой отразился свет аэропортовских светильников. Он одет в деловой костюм – черный, казалось бы, – однако, если вглядеться внимательней, можно заметить синий отлив. Наверное, ткань, из которой пошит в английском ателье этот костюм, сама по себе являла собой настоящее произведение искусства. В руках у него модный портфель с довольно массивной спаренной ручкой. Плащ – как атрибут деловитости – смотрится изящно даже перекинутый через руку.
    Нет, все же этот парень выделялся среди своего класса. Но, скорее всего, если бы объектом моего внимания был хотя бы этот 50-летний бизнесмен, делающий знаки встречающей его группе, именно он выделился бы из бизнес-толпы.
    Мой объект тоже изобразил приветственный жест рукой. Я не повел головой, точно зная, кому он адресован: за моей спиной, в нескольких шагах от застекленной двери терминала, притаилась женщина… В этих стеклянных джунглях она виделась диковинной бабочкой, наслаждающейся своей короткой, но красивой и насыщенной жизнью. В ее облике не было ничего вызывающего – ни накачанных силиконовых губ или груди, ни накладных ресниц; никто не заметил бы в ней фальши. А способна ли она на фальшь вообще? Аудиоматериал – мой кропотливый труд – говорил: нет. Никакой фальши в голосе – это в те минуты, когда она отдавалась этому парню в гостиничном номере, на темной площадке служебной лестницы, на заднем сиденье арендованного автомобиля. Она была безупречным музыкальным инструментом и зазвучала бы даже в неумелых руках.
    Сейчас она была «женщиной в синем» (если бы ее мог увидеть Крис де Бург, он бы перепел свой хит, сменив цвет платья воспетой им женщины на синий). Платье, перчатки, сумочка, лента в коротких иссиня-черных волосах, даже татуировка на плече в стиле Эми Уайнхаус: обнаженная блондинка с поднятой к голове рукой. Исключение – черные туфли, опять же, как мне показалось, с чуть приметной синевой, как будто он и она сговорились, надев на эту встречу в аэропорту что-то, что подходило им больше всего и по-настоящему сближало их: скрытность. В черном таился синий цвет, как проблеск луны посреди грозового ночного неба.
    Надо ли говорить, что я полюбил эту женщину с первого взгляда и был готов любить ее до последнего?.. Это при том, что во мне не было ненависти к тому, кто фактически владел ее телом и душой. Ревность? Да, я ревновал, но только без исступления, как будто смотрел кинофильм с безусловной звездой в главной роли, покорившей всех мужчин; и даже женщины не остались к ее образу равнодушны. Мне трудно было объяснить свои чувства и настроения другому, но это было совсем необязательно – главное, я не кривил душой перед самим собой.
    Мой объект наблюдения, словно сошедший с глянцевой обложки «Форбс», подхватил свой багаж с транспортерной ленты и пошел навстречу женщине. Я знал, что будет дальше: женщина с татуировкой, не дожидаясь парня с обложки, поспешит к выходу из аэровокзала, чувствуя его за спиной и подстраиваясь под его деловую поступь, выдерживая равное десяти шагам расстояние, – я видел это по меньшей мере три раза в трех разных аэропортах. Я пошел следом, делая на ходу снимки. И в этот раз в кадр попали он и она. На парковке она села в арендованную «Ауди». Парень открыл дверцу пассажира, забросил багаж на заднее сиденье, сел, склонился к той, которая встречала его… Тонированные стекла все же позволили разглядеть страстный поцелуй, также зафиксированный моим портативным «Никоном».
    Отлично!
    Отлично? О чем это я? С каких это пор отдельный и незначительный эпизод моей работы стал вызывать у меня восторг?
    – Такси! – Я опередил зазывалу и сел в желтый с шашечками «Шевроле». – Поехали за этой «Ауди». В ней – моя жена. Я слежу за ней.
    Таксист сказал: «Да». Ему было по барабану – как я и моя жена развлекаемся в свободное время. Лично я на его месте посоветовал бы обменять цифровой «Никон» на двуствольный «Дерринджер».
    Я опустил стекло со своей стороны и закурил дешевую крепкую сигарету без фильтра. Впереди – сорок километров пути, можно отдохнуть и заскучать одновременно. Я снова увижу за окном машины унылые, будто лунные, пейзажи…
    Я подумал о том, что для отчета клиентке, на которую я в данное время работал, мне можно было бы и поснимать из окна такси, и снимки стали бы логическим продолжением того трогательного шествия, когда женщина вела своего любовника к выходу… На эти снимки клиентка даже не посмотрит (ее заинтересуют ключевые, с их кульминационными деталями снимки), а если и посмотрит, то мельком, как на шестерки из разбросанной по зеленому сукну карточной колоды.
    «Ауди» остановилась напротив гостиницы «Комфорт Тиффани», расположенной в старой части города. Женщина первой вышла из машины и подождала, когда ее друг заберет багаж. Потом они скрылись за массивными дверями гостиницы.
    – Ты видел это? – спросил я таксиста, как если бы обращался к самому себе, и резонно не рассчитывал на ответ. Но он ответил: «Трогательно», понаблюдав за тем, как я сделал последние снимки и зачехлил фотоаппарат.
    Расплатившись с владельцем желтого «Шевроле», я еще несколько минут провел возле гостиницы – пока служащий не поставил «Ауди» на парковку. Что же, все выглядело пристойно и в то же самое время непристойно, как в смеси американского и российского кино. Заодно я разузнал подноготную про название гостиницы. Витражи этого заведения были выполнены в стиле американского дизайнера Луиса Комфорта Тиффани, даже абажуры в холле и в номерах копировали изделия этого художника. Настоящим украшением стало центральное окно, повторяющее витраж мастера под названием «Древо жизни».
    Нахватавшись высокого, мне предстояло решить – дополнить коллекцию эротических снимков еще одной постельной сценой или нет. Лучше будет, если клиентка увидит это. Насколько я изучил ее, она перебора не боялась. Заодно она получит доказательства моей, по сути, беспрерывной работы.
    Этот номер я проделывал много раз. Ночной портье колебался не больше секунды. Переложив пару сотен долларов к себе в карман, он провел меня к комнате номер 16, который снимали оба объекта моего наблюдения. Чуточку нервничая, портье открыл дверь своим ключом, несколько мгновений вслушивался, затем кивнул мне: «Можешь войти».
    Я вошел внутрь. Мои ноги утонули в пушистом паласе; я не знал, в каждом ли номере этой чуть старомодной гостиницы было такое покрытие. Скорее всего, этот номер – для важных персон.
    Мои тылы были надежно защищены: в крайнем случае портье даст мне зеленый коридор и даже погонится за мной – чтобы не догнать. Такие юнцы, достигшие определенных высот, слупят деньги с родного отца за его измену матери и с матери за ее измену отцу и поимеют двойную выгоду. И такой человек сейчас выступал в качестве моей защиты. Я даже не заметил, как молниеносно поменял мнение о человеке.
    Зеленоватый занавес на окне был изящно подсвечен светильником на подоконнике, и оконный проем в целом казался коконом, внутри которого дремала сама жизнь. Этого света мне хватило, чтобы в деталях рассмотреть спящую на кровати красивую пару.
    Женщина, олицетворяющая безмятежность и удовлетворенность. Она спала на боку, свернувшись калачиком и отпихнув одеяло к краю кровати, и была настолько свежа, что мне показалось, она только что родилась – в шелковой сорочке, сквозь кружево которой отчетливо просматривалась ее атласная кожа.
    Шелк и атлас.
    Боже… Я стал поэтом. И невольно закрыл глаза.
    Парень с обложки лежал на спине. Я только теперь, стоя у него в ногах, как будто пришел проводить его в последний путь, услышал его храп – в одну сторону, а в другую он тяжело, как астматик, испускал воздух. Он неудобно лежал на кровати, и мне стало жаль его. Ему бы перевернуться на бок…
    Я выбрал в видоискатель «Никона» оптимальный, как мне показалось, кадр, просящийся называться «тревога и безмятежность». Ведь как ни крути, сон парня нельзя было назвать спокойным – то давала знать о себе совесть, принявшая во сне облик его жены. А его любовница… Она, как я уже заметил ранее, спала сном младенца. Я вдруг поймал себя на несоответствии: она была почти вдвое моложе своего любовника, но ее я называл женщиной, а его – парнем. У них были имена: ее звали Зоей, его Юрием.
    Они оба попали в кадр. Чуть слышный щелчок, и…
    Я покрылся холодным потом: парень громко всхрапнул, как будто подавился, и закашлялся. Мгновение, и он сядет на кровати, чтобы откашляться и отдышаться, а заодно посмотреть на папарацци у себя в ногах. Что делать?
    Решение пришло молниеносно: я так резко присел, как будто меня снес подсечкой самбист, и скрылся за широкой деревянной спинкой. Над моей головой трассером пронесся острый взгляд парня, – клянусь, я успел заметить след, а если бы посмел повернуть голову, заметил бы отверстие в стене.
    Он действительно сел в кровати и несколько раз, закрывая рот кулаком, кашлянул. Вот он замер, глянув… в приоткрытую дверь. Почему дверь открыта?
    Портье мигом, как будто мы вместе ходили в разведку, пришел мне на выручку. Он нарисовался в проходе, в котором горел дежурный свет, и тихо, чтобы его услышал парень, но так, чтобы не разбудить женщину, сказал:
    – С вами все в порядке? – И продолжил без паузы: – Я проходил мимо и услышал… сдавленный крик.
    Меня отпустило, и я даже назвал этого портье молодцом. Он не ляпнул «стон». Эта пара сняла номер, чтобы стонать: громко, тихо, страстно, протяжно, коротко, томно, сладострастно. А вот «сдавленно кричать» – это умно придумано. И если даже отнести сдавленный крик к области секса, то получится что-то напрочь закомплексованное, мучительное и отчаянное, как в первый и последний раз.
    Юрий несколько секунд моргал глазами, потом кивнул:
    – Да, все в порядке.
    – Извините.
    Портье тихонько закрыл дверь и только потом, наверное, расстался с обликом дежурного ангела.
    С него я переключился на парня. Сейчас этот кретин встанет с кровати и увидит меня. Это не входило в мои планы. И я, чтобы не отвечать на прямые вопросы, воспользовался его очередным приступом кашля: вытянулся в струнку и, проявляя чудеса ловкости автомеханика, протиснулся под кровать. И – оказался точно под ней, под женщиной по имени Зоя, с широко расставленными руками, готовый принять ее в свои объятья, смягчить удар, если вдруг она, как в кошмаре, провалится сквозь матрас.
    Я задрожал от возбуждения, которое было готово выплеснуться реакцией на всеобщее раздражение – как резкий переход от полного покоя к кипучей деятельности.
    Сейчас она проснется. Мне было плевать на собственную безопасность, что меня могли вытащить из-под кровати сильные и бесцеремонные руки сотрудников службы безопасности отеля, – я не исключал варианта, при котором ночной портье мог из пособника мутировать во врага и сдать меня. Больше всего я боялся близости этой пары в непосредственной близости от меня. Глупо в моем положении думать об этом, но так было.
    Она не проснулась – ни от его кашля, ни от его возни (он нащупал на тумбочке бутылку воды, отпил немного, прополоскал горло). И он вскоре успокоился: лег на бок и засопел.
    Господи, взмолился я, избавь меня от очередного сдавленного крика! И я тихонько выполз из своего убежища.
    Прежде чем покинуть гостиничный номер, я при свете ночника за шторой продолжительным взглядом попрощался с женщиной: «Спокойной ночи, Зоя!»
    Портье встретил меня фразой:
    – Чего так долго?
    Настроение мое, мое состояние буквально потеряли вес, и я был готов взлететь. Я сунул руку в карман, и портье обогатился еще на сотню баксов.
    Утром – было начало одиннадцатого – я сидел в баре «Комфорта Тиффани» и потягивал апельсиновый сок. Деятельный бармен, чем-то напомнивший мне ночного портье, сновал по ту сторону стойки, как игрушечный хоккеист в настольной игре, и то и дело перекрывал мне телевизор. Я пересел в конец стойки; отсюда, используя зеркальную, подсвеченную голубыми лампами витрину, было удобнее наблюдать за всеми, кто заходил в этот зал позавтракать или с утра пораньше пропустить стаканчик вина; и тех и других было немало.
    Я плохо выспался. Заснуть мешали мысли и переживания, а когда я провалился в сон, то оказался на лопатках, а сверху давила громадная кровать.
    Мне приходилось попадать и в более сложные ситуации, работая над более сложными делами, и все они были уникальными, ни одного похожего развития событий, и в этом плане мне повезло. Мысленно я уже готовил отчет клиентке – но в этот раз с небольшими отклонениями. Мне хотелось смягчить удар, который непременно обрушится на Юрия и, что вполне вероятно, рикошетом ударит в Зою. Я был готов встать буфером между ней и той, которая занесла руку для удара. Во все времена это называлось жертвой, и я намеренно шел на нее.
    А вот и они – промелькнули в синеватом зеркале витрины. Заняли столик у окна, а их отражение затерялось среди винных бутылок и дорогих сигарет. Парень жестом руки подозвал официанта и, не заглядывая в карту, сделал заказ. Я тоже подозвал бармена и попросил рюмку водки.
    У меня перед этой парой было огромное преимущество: я знал то, чего не знали они. По крайней мере, один из них отвалил бы за мои знания плюс живые материалы кругленькую сумму. Но до сего дня я был честен перед клиентами, хотя соблазн перекинуться на другую сторону приходил не раз.
    Я заказал еще водки, встал, поправил задравшуюся штанину и прошел мимо пары к выходу. Я не мог не бросить взгляд на женщину, зная, что, может быть, вижу ее в последний раз. Зоя тоже подняла глаза – как посмотрела бы на любого, кто прошел мимо, и наши взгляды на миг встретились.
    В туалете я, вымыв руки, оглядел себя в зеркале. Сегодня я выглядел более или менее респектабельно: темно-серый костюм в едва приметную полоску, голубая рубашка; отсутствие галстука – тоже деталь. Глубокая мысль, она вызвала сдержанную улыбку на моем слегка обрюзгшем лице.
    Я отрастил волосы. Они падали на воротник рубашки и прикрывали уши. Это называлось прической – с прицелом на мою нелюбовь к лысым и полулысым головам. Однако короткие прически мне нравились у женщин. У этой женщины была короткая прическа. Вроде бы каре, но Зоя по-мужски, одной рукой поправляла челку на правую сторону, и этот ее характерный жест был особенно запоминающимся.
    Я появился в зале в тот момент, когда Юрий поднимал бокал с вином и глядел поверх него на свою спутницу. Не я один пил с утра, и эта мысль стала чем-то вроде анальгина: облегчения не принесла, но общее состояние успокоила.
    Я прикурил сигарету от зажигалки суетливого и вездесущего бармена, одетого в рубашку навыпуск и с закатанными рукавами. Снова сосредоточил свое внимание на отражении пары в зеркале.
    Она подняла бокал, чуть наклонив его к себе, и янтарная жидкость коснулась ее губ. Она за завтраком составила своему любовнику компанию, не более того: ни есть, ни пить она не хотела. Ей бы для этого подошел более ранний час – когда встает солнце и бабочки пьют росу.
    «Зачем я здесь?» – спросил я себя. Сегодня впервые наши взгляды перекрестились, и это было похоже на настоящее прощанье, не так, как прошлой ночью, когда я в одностороннем порядке смотрел на спящую женщину. В своих чувствах я зашел слишком, слишком далеко.
    Я расплатился и вышел из бара-ресторана.
    Москва
    Утопая в глубоком кожаном кресле, я неотрывно смотрел на стройную, с волевым и красивым лицом женщину. В ее облике прежде всего были заметны резко очерченные скулы и серые выразительные глаза. Этакая скандинавская воительница. Одетая в строгий офисный костюм, она просматривала фотографии, перекладывая их из одной стопки в другую: так мы с ней договорились – никаких электронных форматов, снимки только на бумаге, по старинке. От меня не ускользнуло, что подушечки ее пальцев испачканы синими чернилами. Она пользовалась перьевой ручкой, и об этой ее привязанности я прочитал в ее досье, опубликованном на одном из сайтов. У нее за спиной висит портрет президента страны. Справа от рабочего стола – российский триколор, рядом – корзина для бумаг, то ли наполовину полная, то ли наполовину пустая.
    Ирина Александровна просмотрела все фотографии и словно набросила на себя ходячее выражение «на ней лица нет», но с одним существенным дополнением: лицо у нее порозовело. И с каждой секундой оно все больше наливалось кровью. Если бы она была способна заплакать, из ее глаз хлынули бы кровавые слезы.
    Я постарался разобраться в ее чувствах: стыд, жгучая ненависть, жажда тайной, но лютой мести. Именно тайной. Прямолинейность для этой женщины была неприемлема. Она обладала уникальной гибкостью и на ней построила то, что называется принципом существования – а это прежде всего работа. Сейчас она возглавляла префектуру Восточного административного округа столицы, заняв это место после нескольких лет работы в Сенате. С той поры ее часто называли сенаторшей.
    Она встала из-за стола и подошла к окну, за которым открывался вид на роскошный газон и цветник. Тронув рукой жалюзи, она глуховатым голосом потребовала «комментариев к этой мерзости», следующим жестом указав на стопку фотографий.
    – Вы что, пожимаете плечами?
    Я был похож на вампира: она не могла видеть мое отражение в кристально чистом оконном стекле, а спросила потому, что я не вытянулся в струнку и не ответил мгновенно, что сделал бы любой из ее подчиненных. Но я не подчинялся ей, я работал на нее, а значит, мог пожать плечами, зевнуть, почесать задницу, поковырять в зубах, а потом громко цыкнуть зубом.
    – Почему вы молчите?
    – Вы на взводе, и любой мой неосторожный жест или слово может спровоцировать у вас вспышку бешенства. Вы сорвете на мне злость, а потом снова обернетесь «железной леди». Я при всем желании не смогу решить ваших проблем на личном фронте.
    – Но указать на них сможете?
    Я отбросил застенчивость.
    – Проблемы, связанные с вашей интимной жизнью, у вас начались шесть лет тому назад, когда вы, не разменяв еще пятого десятка, приняли предложение человека, который был моложе вас на шестнадцать лет.
    Она хмыкнула и кивнула головой: «Продолжай». Она походила на царицу, а я на дерзкого фаворита.
    – Собственно, я кончил.
    – Вернемся к вопросу о комментариях к фотографиям.
    – Вам нравятся субтитры в порнографической ленте?
    – Пожалуйста, – стояла она на своем. – Ваши комментарии к снимкам.
    Я почувствовал себя болваном, сказав:
    – Ваши опасения подтвердились: ваш муж встречался с этой женщиной… минимум три раза. Извините – я косноязычный. Все подробности этого дела я изложил на бумаге, найдете их в отчете. Он у вас на столе.
    – Он очень самоуверенный.
    «Этот сукин сын, ваш муж?»
    – Да, ему стоило бы быть поосторожней.
    – У вас есть мнение на этот счет?
    – Да, но я хотел бы оставить его при себе.
    – Я думаю, он полный ублюдок и неблагодарная свинья. Наши мнения совпадают?
    – Как правило, такие вещи я не комментирую.
    – А совет мне можете дать?
    – Конечно. Уравняйте ваши шансы.
    – Что это значит?
    – Сходите на сторону. И поручите мне зафиксировать ваши встречи с любовником на пленку.
    – Хотите выведать все секреты нашей семьи?
    Я не ответил. Встал, застегнул пуговицу на пиджаке. На мне был все тот же темно-серый костюм, в котором я завтракал в новоградском отеле, и свежая темная рубашка. Я был гладко выбрит и благоухал «нейтральным», но удивительно стойким «Богартом», этим символом мужского превосходства и индивидуальности. Из моей головы еще не выветрились воспоминания о ночной выходке в гостиничном номере, где мне в глаза бросилась подсвеченная со стороны окна плотная портьера-кокон.
    – Надеюсь, вы будете немы как рыба.
    – Да, – ответил я, удивленно вскинув бровь: она бросалась из крайности в крайность.
    – Погодите. Я спрошу прямо: как часто они трахались?
    – Не чаще, чем щелкал мой фотоаппарат, – дал я исчерпывающий ответ, кивнув при этом на гору снимков.
    Я чувствовал, что любой мой ответ ее очень интересовал, как если бы она получала от каждого физическое удовлетворение. Я без труда представил ее вздымающуюся грудь, еще более раскрасневшееся лицо, затуманенный взгляд, чувственный язык, которым она проводила по пересохшим губам, неспокойные ноги, соприкасающиеся коленями. Я представил ее в наручниках и черном белье; покорность ей была к лицу так же, как агрессивность. Для меня лично это значило, что она была сексуально привлекательна и многообразна. И она знала об этом. В свои сорок пять она выглядела на сорок: стройная, красивая, отвергающая церемонии. Если бы она позвала меня в заднюю комнату, я бы повиновался. Я изначально был зависим от нее. Ей не нужно было ничего согласовывать со мной, а только управлять. Строгая похотливая учительница, черт бы ее побрал!
    И я спросил себя: обладая в том числе и притягательной силой, как она смогла упустить своего мужа? Тот сорвался с поводка, но как она намеревалась вернуть его? А может быть, ее истинная цель – месть мужу?
    – Погодите, – Ирина Александровна несвойственно для себя замялась. – Эта женщина, его любовница – она действительно так хороша, как на фотографиях?
    – У вашего мужа тонкий вкус.
    – Убирайся вон, – без натуги в голосе она перешла на «ты». – И постарайся не выезжать за пределы города.
    Я не стал спрашивать, за каким чертом я мог ей понадобиться, однако мое ограничение в передвижениях расценил как намек на дальнейшее сотрудничество. И этот факт не мог не обрадовать меня: мне не придется дожидаться клиента в своем кабинете, соседствующем с букмекерской конторой.
    Я не собирался покидать город – тем более сегодня. Мои бывшие коллеги устраивали вечеринку, и я был им благодарен за то, что они меня не забывали.
    – Эй, – окликнула она меня с порога, – запомни следующее: ты лишь эпизод в моей жизни.
    Когда мой телефон в очередной раз ожил коротким сигналом, я узнал точное время – то ли полночь, то ли час ночи. Но ровно секунда в секунду. Мой мобильник был синхронизирован с сервером сотового оператора и подавал сигнал каждый час.
    Зачем я активировал эту редкую и для многих бесполезную опцию часов с боем, я толком объяснить не мог. Но она каждый час напоминала мне, что время не стоит на месте, а порой летит – не догонишь. И если воспроизвести эти короткие звуки за последний год и без паузы, то они вытянутся в одну тоскливую ноту. И эту сонату, два с половиной часа протяженностью, с успехом мог сыграть сердечный регистратор в палате умершего больного.
    На какое-то время я забыл, что я делаю здесь, в этом шумном, напрочь прокуренном помещении на Шаболовке, кто эти люди справа и слева от меня…
    – Который час?
    Полный, розовощекий бармен живо откликнулся на мой вопрос. Он извлек из кармашка пестрой жилетки часы и открыл крышку.
    – Одна минута второго.
    – Ага, – сказал я. И продолжил, поставив его в тупик: – Все-таки второй час, а не первый.
    – Чего?
    – Я потерял еще один час моей жизни – вот чего.
    Я вынул свой мобильник, открыл настройки – полный решимости отключить эту опцию, которая капля за каплей опустошала чашу моей жизни. Я бы наверняка отключил ее, если бы не запутался во множестве вкладок меню.
    К черту, к черту ее! Забыть о ней почти на час! Да это же целая вечность!
    Я очнулся и примкнул к тосту самого старшего из нашей спецгруппы, развалившейся несколько лет тому назад. Слушать сорокалетнего Алексея Мазина было сущее мученье, любой его спич растягивался в скучнейшую тираду.
    – Весь сегодняшний вечер в этом кафе звучали здравицы в честь самого молодого члена команды, в которой я когда-то имел честь состоять. – Алексей расшаркался и покивал на аплодисменты, прозвучавшие в его адрес; кто-то протяжно свистнул, кто-то поддержал его. Он продолжил с места разъединения: – Весь вечер звучали здравицы в честь нашего Виталика Аннинского, тогда как подлинным виновником торжества является его сын, и появился он на свет вчера. За что мы пили, товарищи? За «целкость» Виталика, за его добросовестность и усердие в постели с красавицей женой, что он не допустил брака и родил мужика. Мне доводилось слушать подобные бредни, однако кое-кто из вас назвал меня бракоделом – что я родил «двустволку». Сейчас моя дочь мирно спит в своей кровати, может быть, не одна. Я сделал вид, что бросил вмешиваться в ее жизнь, года два назад, когда ей исполнилось шестнадцать. В ту пору мы с женой разошлись. С того момента, казалось мне, прошла целая вечность, в которой целиком уместилась моя новая, попахивающая рабской свободой жизнь. Что такое рабская свобода? Это когда рабу говорят, что он может катиться на все четыре стороны. Что сделает чернокожий раб в первую очередь? Ну, для начала залечит раны от плетки, а потом изнасилует белую бабу, похожую на его бывшую хозяйку. Что сделал я, белый раб, скинувший ярмо?
    – Трахнул черную? – спросил я со своего места.
    – Не-а. Я начал зализывать душевные рубцы.
    – Зализывать? Звучит сексуально.
    – И все, – не слушал меня Мазин. – Мне никогда не хотелось поиметь негритянку – в этом плане я расист.
    Я склонился к Виталику Аннинскому, «который родил сына», и спросил:
    – Ты не снимаешь на скрытую камеру?
    Самый молодой член некогда грозной структуры (Следственный комитет военной разведки) покачал головой и зевнул. Виталик был всего на год моложе меня, а мне стукнуло тридцать. После «полураспада» Следственного комитета Аннинский пошел работать опером в отдел внутренних дел по Пресненскому району Центрального административного округа Москвы, я открыл свое дело и стал частным сыщиком. Алексей Мазин, чья хвалебная застольная песня затянулась, разменял «трешку», купил однокомнатную квартиру, а на остальные деньги приобрел «Сканию». Теперь он дальнобойщик. В общем, без дела из нашего комитета никто не остался.
    – У меня предложение, – Виталик хмельно улыбнулся мне. – Давай сегодня нажремся, Паша?
    – Давай, – поддержал я его.
    Семь утра. Я едва продрал глаза, проснувшись с адского похмелья и почувствовав себя сатанистом. Вчера я неплохо оторвался и, надо сказать, мог себе это позволить. Я отчитался о проделанной работе, мой счет пополнился кругленькой суммой, и я с оптимизмом смотрел в будущее. С другой стороны, ничего не изменилось. Поцарапанная «Ауди-100» по-прежнему стояла под окном моей двухкомнатной квартиры на улице Поликарпова (совсем близко от ипподрома), в шифоньере на выбор пять или шесть костюмов, на стене в спальне десятка полтора вымпелов и кубков, которые я взял в финальных боксерских поединках в рамках Минобороны.
    Я с минуту лежал с открытыми глазами, боясь, что они склеятся и я больше не увижу белого света. Эти шестьдесят секунд дали мне полное представление о моем состоянии: пора похмеляться не пришла – я все еще был пьян. Мысль догнаться пришла не сразу, но пришла, и я встал, чтобы продолжить «собрание для дружеской встречи» в одиночестве.
    Протопав босыми ногами на крохотную кухню, я достал из холодильника банку пива и, больше утоляя жажду, нежели надираясь, осушил ее в пару глотков. Вторую банку я не осилил и вылил остатки в раковину. Спать. Спать до обеда, иначе я не человек.
    Я проспал до часу дня. Мне приснился сон: я продвигаюсь в очереди в столовой, ставлю на поднос пельмени, компот, тонко нарезанный хлеб, расплачиваюсь на кассе, сажусь за стол, подцепляю вилкой пельмень, кладу его в рот и никак не могу прожевать… Я встал, делая вид, что мне хорошо и меня не выворачивает наизнанку от собственного дыхания. Вынес мусор, пару минут пялился красными глазами на соседа, силясь понять, о чем он мне говорит. Наконец я созрел до решения похмелиться – но только под хорошую закуску. Спустившись в магазин, я купил томатного сока, сосисок, острой приправы, бутылку водки. Поэкспериментировал, добавив в кипящий томатный сок сто граммов «Столичной» и сварив в этом огненном бульоне сосиски. Выпив залпом стограммовую стопку, я запил водку горячим бульоном. Сосиску ел с такой жадностью, как будто неделю голодал напротив бизнес-центра «Москва-Сити», примкнув к всеобщей забастовке «оккупируй Уолл-стрит». Я обожрался, съев восемь сосисок и четыре куска хлеба. Лицо мое покраснело, на лбу выступила испарина, в черепной коробке прозвучало что-то старомодное: впрок пошло. И водка, и закуска. Я не узнавал себя и впервые примерил на себя слово «распущенность» (раньше это была разнузданность). Прошло несколько минут, и меня вывернуло прямо на палас. Я хотел было убрать блевотину, но меня от этого героического поступка отвлек телефонный звонок. На экране мобильника высветился незнакомый мне номер; поколебавшись немного, я все же ответил:
    – Да?
    Мужской голос (возраст звонившего человека я определил в пятьдесят лет) поздоровался со мной, извинился за беспокойство, потом представился.
    – Ваш номер телефона мне дала Ирина Александровна.
    «Знаю такую» – мысленно прокомментировал я вступление звонившего.
    – Собственно, она дала о вас благоприятный отзыв.
    Немудрено. Но видела бы меня сейчас сенаторша… Я смотрел на кроваво-красную рвоту, которой еще можно было и похмелиться, и закусить одновременно, и вел деловой разговор.
    – Слушаю вас.
    – По телефону я смогу разве что назвать вам время и место встречи.
    – Надеюсь, дело у вас не срочное. – Я продолжал глазеть на палас.
    – Завтра, в два часа дня.
    Я облегченно выдохнул:
    – Меня это устраивает. Назовите адрес.
    Я записал его на прилипашке и прилепил ее прямо на экран монитора.
    Дав собеседнику возможность попрощаться первым, я прервал связь.
    Он вышел на меня по рекомендации Ирины Александровны. (Фамилия у нее была Непомнящая, что для ревнивой женщины было оптимальным вариантом.) Что бы это ни означало – слишком мало информации. Я мог только пробить этого человека по базе данных мобильных телефонов, а дальше, располагая начальной информацией, использовать другие базы на компьютере, которые я постоянно обновлял. Через полчаса я располагал привычной информацией для такого, как этот, случая: фамилия, имя, отчество, адрес (судя по номеру квартиры, он жил на втором этаже пятиэтажки, может быть), марка машины, долги по неуплате штрафов за нарушение ПДД…

Глава 2
Аксакал в генеральской папахе

    Я обернулся и встретился взглядом с человеком моего возраста. Невысокого роста, в строгом костюме, со сломанным носом, он напомнил мне боксера-легковеса.
    – Садитесь в машину, я отвезу вас к хозяину.
    – С каких это пор боксеры водят машину?
    Я проследовал за ним к огромному «Форду», сел на переднее сиденье, пристегнулся ремнем.
    Наш путь лежал на восток, за город, и в середине пути, на пересечении Энтузиастов и Плеханова, парень громко рассмеялся.
    – До меня дошло: сказав «боксер», ты имел в виду собаку.
    – Нет, – серьезно ответил я. – Ты со мной лучше не шути: с юмором у меня беда.
    Вскоре я убедился, что хозяин боксера действительно живет на втором этаже. Домина у него был самым высоким в этом тихом поселке в районе Реутова – на востоке за московской кольцевой. Старикашка стоял у распахнутого окна и смотрел прямо на меня. И пропал из виду, когда я и мой сопровождающий направились к громадной двери.
    Из просторного и прохладного холла, увешанного картинами, мы попали в гостиную. Навстречу мне шагнул сухопарый человек среднего роста, одетый в строгие брюки и тенниску. Он протянул мне руку, сверля меня паучьими глазками.
    – Прошу к столу. Выпьете что-нибудь?
    – Апельсиновый сок, если не трудно, – прикинулся я трезвенником. – В высоком стакане и без соломинки.
    Хозяин хмыкнул и жестом руки отправил боксера за соком. Тот вернулся через минуту и поставил передо мной высокий стакан с апельсиновым напитком. Этой минуты, которая прошла в молчании, мне хватило для беглого осмотра гостиной. В первую очередь мое внимание привлек портрет генерала в полный рост, очень похожий на работу Георгия Шишкина, разработавшего свою технику с методом подготовки основы под пастель. Мой визави позировал ему лет двадцать тому назад, более или менее точно прикинул я, когда художник еще жил и работал в Москве. Мой отец преподавал в художественной школе, я много почерпнул от него, но по его стопам не пошел.
    Отец. Я всегда отвечал на его текстовые сообщения – два или три в неделю, не больше. Он изредка звонил мне, боясь оторвать меня от дел и считая меня занятым человеком. Что же, так и было на самом деле. Разговаривать с родителями по телефону для меня – сущее мученье. Две-три фразы, и я начинал буксовать, подбирать слова и накручивать на палец воображаемый телефонный шнур. Еще я жутко не любил нравоучений, которые следовали за фразой вроде «у тебя голос сонный, ты не выпил?». И начинал психовать: «Нет (мама или папа), я не пил, и я не спал. На звонок сразу не ответил, потому что был в туалете. Да, я ел сегодня…» Нет, телефонные разговоры с родителями – это не для меня, это работа. Мы нечасто виделись – не чаще чем раз в полтора-два месяца, хотя жили в одном городе. Чаще они приезжали ко мне, ставя меня в известность по телефону: «Мы приедем». И называли время. Мне же приходилось подстраиваться под очередной визит, беспокоиться из-за горы грязной посуды в раковине, переполненного мусорного ведра, неубранной постели – что все это не успею убрать к их приезду. Но все приходило в норму, я добрел, становился ребенком, когда встречал их, угощал чем-то из холодильника. Моя жизнь, круто изменившаяся с распадом Следственного комитета, родителям не понравилась: я стал больше закладывать за воротник. А если честно, то просто стал выпивать, потому что на службе не пил вообще.
    В преддверии встречи с родителями я вспоминал былое, как называл это сам мой отец. Я задавался вопросом: он воспитывал меня или нет? Он никогда не говорил мне, что дорогу нужно переходить на зеленый свет: он дожидался, когда погаснет красный, держа меня за руку. Он никогда не указывал на пыль в моей комнате – он каждый выходной затевал генеральную уборку, и, казалось, его не волновал тот факт, что он убирается в одиночестве, а я, к примеру, прилип к монитору. Плюс еще множество важных моментов, которые дошли до меня поздно. И в этом свете я спрашивал себя: а воспитывался ли я своими родителями вообще? А может быть, я был той самой малой частью, которая воспитывала их самих? Они только делали вид, что подавали мне пример – вот в чем соль, – они приучали к порядку себя, без меня у них ничего бы не вышло. Конечно, я рассуждал как птенец, еще не вылетевший из гнезда.
    Когда я в таком вот духе думал о наших взаимоотношениях, я, в общем-то, выписывал мысленную характеристику на себя: я – их продолжение; мои ошибки – их недостатки; мои достоинства – их гордость.
    Я умел держать кисть в руках, знал многое про светотени и светопередачу, и, надо сказать, эти знания, привитые мне отцом, не прошли мимо меня: я стал отличным фотографом. Эти знания не раз выручали меня и в военном училище, в которое я поступил назло или вопреки, не знаю, как правильно. Они помогли мне в работе: я начинал с обычного топтуна: слежка, фиксация на пленку, отчеты… Два года, и я пошел на повышение: оставаясь в аппарате ГРУ, я влился в небольшой коллектив Следственного комитета. Мы расследовали преступления в военной среде и, по возможности, не выносили сор из нашей избы. Мне довелось участвовать в расследовании одного финансового преступления, и следы привели меня в Главное финансово-экономическое управление Минобороны. Вольно или невольно, но я окунулся в историю этого подразделения: оказалось, что предшественником тогдашнего главы управления был генерал-полковник Николай Приказчиков. Он возглавлял его с 1996 по 2000 год. Прошло время, и вот я встретил этого генерала. Ему было около семидесяти, но голос у него оставался молодым; во время телефонного разговора я неверно определил его возраст.
    Мы сидели друг против друга за длинным столом, сервированном фруктами, среди которых особо выделялась гроздь винограда, и минеральной водой. Я глотнул сока, хозяин поддержал меня, плеснув в свой стакан нарзана. И серьезно озадачил меня вопросом:
    – Вы, конечно, слышали о банде «Бешеные псы».
    Я машинально кивнул: да. И многозначительно выпятил губу: а кто не слышал об этой банде налетчиков и убийц? Банда бесчинствовала в Москве и Московской области на протяжении двух лет, на счету бандитов восемь вооруженных ограблений инкассаторов, банков, ювелирных магазинов. На их счету больше тридцати жертв. Общая сумма награбленного порядка тридцати миллионов долларов.
    – Никто их не видел, но все о них говорят, – ответил я клише.
    – Я видел, – сказал генерал. – Одного из них знал очень хорошо.
    – Неужели? – я подался вперед.
    – Я говорю о моем сыне, Родионе, – продолжал Николай Ильич. – Он был членом банды. Он был верен товарищам и подчинялся уставу организации. Он присягал на верность этому преступному союзу людей с упоминанием самого дорогого: он клялся матерью. В случае его предательства она должна была умереть первой, только потом он. Так и случилось на самом деле. Ей на голову надели полиэтиленовый пакет, она задохнулась. Родиона его дружки сожгли заживо.
    Я не представлял, куда приведут откровения генерала Приказчикова. Для нас обоих наилучший вариант – это психическое расстройство старика. И мне, и ему требовалась пауза.
    – Хотите выпить? – повторно настоял он.
    Мне отчего-то захотелось уважить старика – не выпить с ним водки, а отказаться: «На работе не пью». Но это означало согласиться пахать на него, подписывая виртуальную бумагу; в таких случаях, как этот, достаточно было кивка, стандартной фразы: «я берусь за это дело», «обговорим условия», «хорошо», «да». Похоже, генерал знал об этом: он налил водки себе и вопрошал глазами у меня: «Налить?» Это была игра, не более того, но она была частью нашей встречи.
    – Одна рюмка не повредит.
    – Вы не алкоголик, товарищ генерал-полковник?
    Надо было что-то сказать – чтобы уж точно не пить за упокой генеральской семьи, однако мы выпили молча.
    – Вероятно, вам хочется узнать причину, по которой я передаю материалы частному лицу, а не прокурору.
    Я представил, что мы с ним выпили на брудершафт: «Ты еще ничего не передал».
    – Если я скажу «да», а вы назовете причину, пути назад у меня уже не будет: ваш боксер порвет меня со словами: «Ты слишком много знал».
    – Он не заслуживает безразличия. Он никогда не был и не будет объектом для насмешек. Он не денщик при генерале, но офицер…
    – Понимаю, – пришлось покивать мне. – Один момент: он все еще на службе?
    – Уволился из армии шесть лет тому назад. Он занимал должность младшего научного сотрудника спецдачи в Волынках.
    Еще одна цифра шесть. Везло мне на шестерки. Я невольно почесал голову.
    – Мы будем говорить о нем?
    – Если понадобится – да. Он того заслуживает.
    – Заслуживает, – это вы верно заметили.
    – И еще я кое-что заметил: ты оттягиваешь время. Ты уже слишком много узнал, посидев со мной за одним столом. Наплюй на чувства, просто прими мое предложение, и ты заработаешь хорошие деньги.
    – Насколько хорошие? – оживился я.
    – Тебе нравится этот дом?
    Я присвистнул так громко, как будто проверял здесь акустику. И она мне понравилась.
    – На след банды не могут выйти все силовые структуры страны, чего вы ждете от одиночки?
    – Ты знаешь ответ на свой вопрос: не могут – значит, не хотят. Возможно, очень влиятельное лицо жмет на педаль тормоза.
    – Хотите, чтобы я выяснил имя этого человека?
    – По ходу дела ты выяснишь и это тоже. Я хочу узнать имена людей, которые убили моего сына и жену. А потом…
    – Потом вы уедете, оставив ключи от дома на столе. – Для наглядности я постучал по столу ладонью. – А сами поселитесь в той пятиэтажке, около которой меня подобрал Боксер. Вы воспользовались чужим мобильником и направили меня по чужому адресу, зачем?
    Ответ лежал на поверхности. Мы с генералом могли стать перед зеркалом и посмотреть, ху из ху, чисто визуально. Он лично опасался, что я спасую перед его громким именем и откажусь ехать в этот элитный, охраняемый поселок. Но точного ответа на этот вопрос я не дождался.
    – Если я скажу «да», вам придется отвечать на личные, порой неприятные вопросы. Вы готовы тряхнуть грязным бельем при постороннем?
    – Я пойду на это.
    – Ладно. Вы располагаете каким-нибудь материалами, которые помогут мне в расследовании?
    – И да и нет, – Приказчиков пожал плечами. – Ты ознакомишься с материалами. Единственно верное, на что они указывают, это на причастность моего сына к преступлениям – грабежи, изнасилования, убийства, они же бросают тень на меня. Если в банде узнают о существовании этих материалов, мне конец: я разделю участь моих близких.
    – Какого рода материалы?
    – Сын оставил видеозаписи.
    – Хаотичные или в виде дневника?
    – Именно видеодневник, – подтвердил Приказчиков.
    – В сети?
    – Скажем… в домашней сети, – подобрал он определение. – За пределами этих стен о них никто ничего не знает. Время от времени Родион записывал на кассету личное, что так или иначе волновало его, как будто он сам с собой делился воспоминаниями.
    – Зачем он это делал?
    Генерал пожал плечами.
    – Может быть, ты ответишь на этот вопрос, когда изучишь дневник.
    – Разумеется, о нем знаете только вы. – Я указал большим пальцем на дверь гостиной. – А ваш унтер?..
    – У тебя будет время расспросить его об этом.
    – Значит, да. Еще один момент.
    – Выпьешь?
    – Вы пейте. Свою долю я возьму с собой. Я бы закурил, но что скажет моя новая подружка, когда увидит прокуренные потолки?..
    Генерал подошел к камину, снял с полки три вещи и поставил их передо мной на стол.
    В первую очередь меня заинтересовала настольная зажигалка в виде громадной игральной кости. Я прикурил от нее и тут же воспользовался второй вещью – пепельницей из зеленого мрамора. На третью вещь я только посмотрел – причем очень внимательно. Это была фотография в рамке, на которой фотограф запечатлел трех человек: генерала, его жену – лет пятидесяти, полноватую женщину, и сына, возраст которого я определил… в двадцать семь лет. И спросил об этом у генерала:
    – Сколько Родиону на этом снимке, двадцать семь?
    – Да, столько и останется.
    Был бы он рок-музыкантом, подумал я, то попал бы в так называемый «клуб 27», членом которого, в частности, стал Александр Башлачев, выбросившийся из окна, да еще и родившийся 27 мая. Что-то еще было связано с этим названием. И я вспомнил: «Клуб 27» – так назывался роскошный отель, расположенный «в центре культурного и модного района Москвы», на Малой Никитской, 27. Владелец отеля упустил, на мой взгляд, один очень важный момент: ему стоило заказать хит музыкантам легендарной рок-группы «Иглз»… Было бы символично снять номерок в этой гостинице и пораскинуть мозгами над делом генерала хотя бы в стандартном номере и за его счет.
    – Родион похож на мать, – отметил я. – Немного, правда.
    – Да, – глуховатым голосом отозвался генерал-полковник. – Немного похож.
    Я вернулся к вопросу, который так и не задал ему:
    – Меня вам порекомендовала Ирина Александровна. Она…
    – Нет, она ничего не знает о видеодневнике, но уважает мои чувства воздать должное убийцам моей семьи.
    Мне показалось, этот момент генерал отрепетировал: полная драматизма фраза буквально отскочила у него от зубов.
    – В разговорах с Ириной я был осторожен и ни разу не сбился на «Бешеных псов», – продолжал он. – Родион попал под влияние, его затянуло в плохую компанию и так далее. В последнем разговоре с ней прозвучало ваше имя.
    Генерал Приказчиков обращался ко мне когда на «ты», а когда на «вы», машинально, скорее всего; так автоматически выбирает игрок постановку руки на бильярде: высокий мост, классический, игра с борта. Возможно, обсуждая с Ириной Непомнящей мою кандидатуру, генерал называл меня «оно».
    Сейчас «оно» сильно сомневалось: стоит ли ему браться за это опасное, попахивающее смертельной расправой дело, «оно» же лукавило перед самим собой: ему представлялся уникальный случай выйти на банду грабителей и убийц, заполучив, по сути, секретные материалы. И еще «оно» очень хотело поселиться в этом доме. «Оно» еще не видало всех комнат, но ему уже не терпелось затопить камин и приступить к перепланировке.
    Генерал продолжал:
    – Я и сам навел справки о тебе. У тебя связи с полицией, есть и свои собственные агенты, у тебя богатый опыт работы в Следственном комитете ГРУ.
    – Вы наводили обо мне справки – по каким каналам?
    Я на миг забыл, с кем я в данный момент разговариваю. У кого деньги, у того информация, и наоборот. Генерал, видимо, давно замкнул этот круг. Однако с годами круг сужался. Николай Ильич уже лет десять как вышел в отставку, и его влияние в военных и финансовых кругах ослабело, наконец он превратился в уважаемого, но все еще богатого человека. Аксакал в генеральской папахе – ему подошло бы это прозвище.
    Пауза затянулась. Генерал-полковник не прерывал ее, давая мне пораскинуть мозгами.
    – Человек с подмоченной репутацией, как у тебя, находка для меня. – Он сам напомнил мне, где и когда я уронил свой престиж военного разведчика: незадолго до распада Следственного комитета, в одном из ингушских городов. – Не имея доказательств вины подозреваемых, ты облачился в судебную мантию и надел колпак палача. Ты вывез двух ингушских парней за город и пустил их в расход.
    – Если бы я не пустил их в расход, они бы продолжили убивать. Мне нужно добавить «мирных жителей» или так сойдет?.. Ваш источник информации доложил вам о том, что преступную деятельность этих двух отморозков прикрывал начальник местной милиции?
    – Да, мне об этом известно. И после твоей рейдерской поездки в солнечную Ингушетию начальника расстреляли прямо на пороге родного отдела внутренних дел. Не скажу, что с бандой, но с группировкой бесчинствующих налетчиков было покончено.
    – Вы правильно заметили – за одним исключением: я не рейдерствовал там, а находился в служебной командировке – расследовал обстоятельства смерти военнослужащих, проходивших там службу. Там – это в Ингушетии, – я большим пальцем указал себе за спину.
    – Что же, и я сделаю маленькое исключение, – Николай Ильич сблизил пальцы, показывая его малую величину. – Цирк уехал, а клоуны остались. Старший вашей следственной группы остался в Ингушетии – капитан Алексей Мазин, он и сыграл последний аккорд.
    – Считаете, это Мазин расстрелял полковника милиции?
    Приказчиков кивнул:
    – Да, я так считаю.
    – Это частное мнение частного человека.
    – Не кипятись, Павел. Я же не сказал, что твой поступок идет в разрез с моими представлениями о чести и достоинстве офицера – наоборот. Вернемся к началу разговора. На чем мы остановились?
    – Я вам подхожу, – напомнил я, начиная психовать. Я и сам шарил в чужих душах и копался в чужом грязном белье и терпеть не мог, когда кто-то проделывал это со мной. И вообще, я впервые столкнулся с такой ситуацией, и она не пришлась мне по душе. Почему бы мне не развернуть лыжи, пусть даже оставив здесь палки?
    Я более внимательно вгляделся в блеклые глаза финансиста и, клянусь, увидел ответ, который мне не позволил отказаться от его предложения: то, что когда-то я делал бесплатно, я мог сделать за деньги. В глазах «пехотного» генерала я бы увидел только окопную пыль и вывернутый наизнанку пустой кошелек. Правда, «бесплатно» означало – по велению души. А проще это звучало так: мы со старшим лейтенантом Виталием Аннинским вели дело об убийстве военнослужащих и отправили их убийц туда, где им был уготован самый жаркий уголок.
    Может быть, генерала Приказчикова неверно информировали – за город двух ингушских ублюдков, на счету которых было четыре трупа и четыре же искалеченные семьи, мы не вывозили. Один из них – по имени Руслан – жил на окраине города. Располагая оперативной информацией о местонахождении подозреваемых по адресу Руслана, мы с Виталиком вооружились и приехали на место на «уазике»-буханке; его Аннинский увел с условно-штрафной стоянки при штабе УВД; главное, что он не числился в угоне и мы могли вернуть его на место, «как будто ничего не было».
    Мы были в шлемах с длинным, защищающим горло забралом, вооруженные «АК-74» с приборами для беспламенной и бесшумной стрельбы. Стоя плечом к плечу и двигаясь разнонаправлено – он прямо, а я спиной вперед, мы превратились в отличную мишень, зато приобрели круговой обзор и в оперативности могли опередить противника. А если бы мы разделились и координировали действия друг друга по радио, превратились бы в разобранный танк: башня в одном месте, корпус в другом. Улица тонула в темноте. А здесь, во дворе этого богатого дома, хозяева которого не любили собак, а к людям относились как к собакам, горели вполнакала светильники, демаскируя нашу «паучью» пару. Поэтому мы выбирали по возможности затененные участки двора. За машиной гостя (его звали Хасан) – «Мерседесом» G-класса, угнанным по заказу из центральной России, мы с Виталиком сделали остановку, прислушались. Из дома доносилась восточная музыка, перекрываемая мужскими и женскими голосами. Дом был поделен на две части – но не на мужскую и женскую половину, как в большинстве традиционных восточных домов, а на молодежную и «остальную»; в последней, окнами выходящей в сад, жили родители Руслана.
    Следующую остановку мы сделали непосредственно у крыльца, по обе стороны которого стояли, как на страже, высокие, похожие на гигантские рюмки вазоны. Слева от крыльца раскинулся жасминовый участок. На его благоухание Хасану было наплевать. И он вместо того, чтобы смыть пыль с колеса своего «мерса», помочился на жасминовый куст. Я находился в полуметре от него и терпеливо ожидал окончания этой водной феерии. И когда он тряхнул членом и застегнул ширинку, я тихонько спросил у него:
    – Ты кончил? А то нам надо начинать.
    Поймав его взгляд и поместив его в надежное место моей памяти, я придавил спусковой крючок «калаша». Плотная очередь вспорола бандиту бедро, пах, живот, грудь и голову. Я поднимал ствол и прошивал свою жертву так, как будто расстегивал на ней «молнию»: из Хасана только что не полезли внутренности. Этот сукин сын, проливший кровь наших товарищей, оказался таким живучим, что только вмешательство Аннинского положило ему конец: Виталик отстрелялся ему в голову двумя короткими очередями.
    Приборы бесшумной стрельбы, установленные на наших автоматах, бесшумными были условно. Ствольная коробка не могла сдержать лязга блока с затворной рамой. Мы нашумели, и нас услышали. Смолк один голос в доме, другой, кто-то приглушил музыку, и она стала фоном к нашей операции. Аннинский чуть нервно шепнул мне: «Я требую продолжения банкета», и мы покинули временное убежище. Мы входили в дом уже спина к спине, плотно, буквально до скрипа пластин в наших бронежилетах. Нас втянуло в короткий коридор. Прямо – дверь в старшую половину, направо – точно в большую комнату молодежной половины. Виталик повернул направо, я пятился за ним, прикрывая его. Мне не обязательно было видеть то, что видел он, меня в таких случаях не раздирало любопытство. Отморозки, встречавшие нас, поверили в свою безнаказанность, как в бессмертие, и встречали нас с лицами заговоренных от свинца горячего и клинка холодного. Но первая же очередь из автомата сняла с них всю магическую силу и выбила дурь из головы. Руслан успел вытащить пистолет, с которым не расставался даже на горшке. Аннинский отстрелял ему точно в голову. Когда я очередью из своего автомата загнал родителей Руслана обратно в их половину и «оглянулся посмотреть», я не увидел ни капли крови на лице этого 23-летнего урода, только несколько свежих открытых язв – на щеке, под глазом, на лбу. Он моргнул раз, другой и рухнул на пол с прямой спиной, как будто был привязан к шесту. И только тогда из его раны зафонтанировали вверх струи горячей, пенистой крови. Я включился в работу и прострелил ноги двум другим парням, чтобы не дергались. Аннинский уложил на пол размалеванных подруг, дав длинную очередь у них над головой. На обратном пути мне пришлось утихомирить отца Руслана, разбив ему голову. Я ударил его в лицо каской, а когда он отшатнулся от сильного удара, врезал еще и прикладом.
    В общем и целом, мы отработали чисто и тихо, просто, без «спецэффектов», и на «буханке» же вернулись на базу. Утром следующего дня мы покинули эту некогда автономную, сожительствующую с Чечней республику – наша командировка закончилась. Поздно вечером, когда я, валясь с ног от усталости, добрался до дома, по ящику увидел новость, принесшую мне полное удовлетворение: возле своего дома неизвестными был убит начальник местной милиции полковник Магомедов. К его смерти наш Следственный комитет никакого отношения не имел. Но его смерть была вопросом времени: полковник, из высокого дома которого был виден Кремль, нажил врагов и среди «наших», и среди «ихних». Назавтра мы с Виталиком встретились в пивной, нажрались и поругались. Я набил ему морду. Через час мы снова стали друзьями – водой не разольешь. А буквально через месяц наш Следственный комитет прекратил свое существование, и его осколки упали в милиции, в таксомоторном парке, в офисе детективного агентства… И мы стали встречаться все реже и реже.
    Генерал-полковник Приказчиков поднял со дна моей памяти воспоминания, и я даже должен быть благодарен ему за это. Я не представлял, что могу снова так остро пережить дела давно минувших дней.
    А теперь мне предстояло ответить генералу взаимностью – пробить его по своим каналам и нащупать его слабое место. Но прежде – вернуться действительно к началу нашей беседы.
    – Вы говорили о дневнике вашего сына. Где я могу посмотреть видеоматериал? Как я понимаю, это можно сделать, не покидая этих стен.
    – Ты правильно понимаешь, – подтвердил он.
    Генерал встал, подошел к двери, открыл ее и позвал своего боксера. Тот вошел в гостиную и встал, не сводя с меня глаз. Хозяин небрежно боднул в мою сторону:
    – Если он вильнет хвостом – убей его.
    – Так не пойдет, – запротестовал я, помогая себе жестами. – Вилять хвостом можно по-разному. Он радости, например. Скажите ему, чтобы он убил меня только в случае измены.
    – Убьешь его, если он снова начнет валять дурака. Ступай, – отпустил боксера генерал и вернулся за стол. Побарабанив по нему пальцами, он продолжил: – Просмотр дневника займет какое-то время. Не переживай: человек, которого ты называешь боксером, присмотрит за твоими комнатными цветами. Сам-то ты забываешь их поливать.
    – Как зовут вашего унтера?
    – Олегом. Олег Прохоров.
    Генерал лично проводил меня в мою комнату, где для меня главной вещью стала старомодная японская видеодвойка JVC с диагональю 37 сантиметров.
    – Глаза сломаешь, – заметил я генералу. – У вас нет плазменной панели?
    – Скажешь мне, когда будешь готов, – оборвал он меня, – я принесу тебе первую кассету.
    – А всего их – четыре, пять? – попробовал угадать я.
    – Семь.
    Я присвистнул, искусно выражая удивление.
    – Здесь на столе все, что тебе может понадобиться: бумага и ручка для заметок…
    – Негусто.
    – Захочешь есть – спустись в столовую, – продолжал Приказчиков. – Чувствуй себя как дома. – И продолжил: – Твое имя, номер твоей машины я передам на КПП поселка и установлю для тебя безвизовый режим.
    Усмехнувшись над собственной шуткой, он ушел, оставив меня один на один со своими мыслями и настроением. Мне не терпелось приступить к работе, однако я тянул время, предчувствуя лавину переживаний. Мне еще никогда не доводилось смотреть откровения грабителя, насильника и убийцы. Откровения – вот что заранее подкатило ком к горлу. А каково было самому генералу, ведь о преступлениях в деталях он услышал от собственного сына. В деталях – об этом говорили видеотома, целая коллекция сообщений, приоткрывающих тайну «Бешеных псов».
    Слово «пора» я сказал себе по истечении часа, когда ознакомился с частью дома на первом этаже. Столовая поражала не величиной, но чистотой; и я прикинул, что без домработницы здесь не обошлось и убирается она минимум три раза в неделю, а может быть, приходит каждый день. Внутри двухметрового и двухдверного холодильника я нашел свежие продукты; у меня сложилось впечатление, что я выбираю товары в продуктовом отделе супермаркета. Посыпав сосиски тертым сыром, я разогрел их в микроволновке со встроенным грилем. Наскоро поужинав и прихватив с собой упаковку томатного сока, я постучал в кабинет генерала.
    – Разрешите?
    Последовавший ответ огорошил меня:
    – Нет!
    Он не позволил мне перешагнуть порог кабинета – как будто увидел торчащий из моего кармана уголок рецепта из лепрозория. Погремев ключами в углу помещения, Николай Ильич вынул из сейфа кассету и передал ее мне. И захлопнул дверь у меня перед носом. Это оказалось так неожиданно, что я оглянулся. Я бы не удивился, увидев себя на улице.
    Ладно. Я вернулся в комнату, вставил кассету в деку магнитофона. Устроившись в кресле, пультом включил воспроизведение.
    Я представил себе первые кадры видеодневника – и не ошибся, поскольку ситуация казалась мне стандартной. Я увидел крупное, во весь экран, расфокусированное от близости с видеокамерой лицо. Два-три мгновения, и оно стало удаляться – вплоть до точки, в которой получило наилучшую резкость. И точкой этой оказалось кресло, в котором я устроился, как в кинотеатре, для просмотра. Вот дерьмо, выругался я. Такое чувство, что примерил гроб покойника. Я оглянулся и разглядел на двери обложки от сиди-дисков: от традиционного американского рок-н-ролла (Финис Тасби, «Блюз Трэвелер») до тяжелого европейского рока («Расмус», «Раммштайн»). Снова повернулся к телевизору: изображение показало, что Родион сидел точно перед этой дверью; я был уверен, что это кресло не двигали с места со времени последней съемки. Я даже перегнулся через подлокотник и посмотрел на пол. Конечно, я ошибался: паркет вокруг кресла был покрыт характерными бороздами; кресло двигали часто, на дальние и близкие расстояния.
    Черт меня возьми: я смотрел на экран видеодвойки, которая во время съемок превращалась в видеотройку, дополняясь видеокамерой. Сын генерала использовал видеокамеру стандарта видеохоум-систем, и в этом плане одной ногой он стоял в цифровом веке, а другой – в аналоговом. Уже прозвучали его первые слова, и я, занятый натуральной мышиной возней, не разобрал их. И вместо того, чтобы воспользоваться пультом, который я держал в левой руке, я встал с кресла и невольно повторил покойника: потянулся рукой к блоку управления, и мое лицо оказалось чуть выше телевизора, на том уровне, где во время записи стояла видеокамера. Перемотав пленку на начало, я включил воспроизведение. Глядя на экран телевизора, отступил к креслу. Синхронно со мной к этому же креслу отступил «бешеный пес». Я не рассчитывал на психологическое воздействие, вызвавшее у меня приступ тошноты: покойник, повторявший мои действия и следящий за мной из глубины телевизора…
    Я вытянул руку и тотчас сжал подрагивающие пальцы в кулак. В голове прозвучали призывы генерала: «Выпьешь что-нибудь?», «Хотите выпить?», «Выпьешь?», и в этот раз я решил принять все предложения генерала и надраться в дым. Я остановил воспроизведение, нажав «паузу» на пульте, а другой рукой пригрозив «бешеному псу»: больше я к ящику не наклонюсь. Перешагнув порог комнаты, я оглянулся. На экране телевизора застыло изображение парня с полуоткрытым ртом и полузакрытыми глазами. На меня смотрел больной человек; но если промотать пленку вперед на несколько кадров, то на меня вновь взглянет здоровый человек: он успеет моргнуть и завершить слово.
    Через десять минут я снова постучал в дверь генеральского кабинета.
    – Что на этот раз?
    – Где тут у вас водка? В холодильнике на кухне только сок и минералка. Вы что, спиртное от своего боксера прячете?
    – Хочешь выпить?
    Я рассмеялся.
    Прошло еще пять минут, и мы, выпив по стопке, смотрели друг на друга потеплевшими взглядами.
    – Вообще-то я на работе не пью, – объяснил я, наливая по второй. – Но сегодня у меня выходной, и я решил провести дома его. – Я снова окинул взором почти что свою гостиную. Чтобы сделать сказку былью, мне оставалась самая малость: сделать то, чего до меня не смогло сделать Министерство внутренних дел в полном составе. Мне предстояло выслушать покойника и найти людей, которые отправили на тот свет его самого и его мать. Короче говоря, пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю чего. Но банда – это прежде всего организация, поэтому редко когда правоохранительные органы берут верный след после первого ограбления. Та же легендарная «Черная кошка» грабила и убивала на протяжении трех лет. «Бешеные псы» совершили семь или восемь дерзких ограблений.
    Я первый раз пил с генералом. И первый раз видел пьяного генерала – с покрасневшими, слезившимися по-стариковски глазами. Я мог бы его пожалеть, но сам был пьян в стельку. И я сказал ему то, что вертелось у меня на языке:
    – Завтра я вам посочувствую, Николай Ильич.
    – Завтра будет другое настроение, – сказал он мне, и я согласился с ним:
    – Завтра утром я сочиню песню «Трезвость», переплюнув Пола Маккартни с его «Яичницей». Завтра я трезвым взглядом посмотрю в глаза вашего сына…

Глава 3
Зачатие банды

    Пока я не мог оперировать информацией, хотя немало почерпнул из первого тома видеодневника. Мне предстояло разобраться в своих собственных чувствах: как я отношусь к человеку с его чистосердечными признаниями. А человеком он был вполне состоятельным. Но, как говорят, богатые иногда такое вытворяют…
    Меня поразило начало. У меня сложилось стойкое чувство, что человек на экране пользуется телесуфлером. Хорошо поставленным баритоном он как будто работал над аудиокнигой. Вот его первые слова, первые видеострочки: «…должно быть, был момент тогда, в самом начале, когда мы могли сказать – нет. Но мы как-то его упустили». Я сразу понял: это цитата. Но откуда он выдернул ее? Родион снял этот вопрос, легко, надо сказать, выговорив сложное название фильма: «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Кто эта парочка, об имена которых можно было язык сломать? Я включил компьютер, воспользовался поисковиком и узнал вот что. Розенкранц и Гильденстерн – второстепенные персонажи трагедии Шекспира «Гамлет». Они, замечая, что подброшенная монетка снова и снова выпадает орлом, высказывают свои предположения и задаются вопросами. Сюжет этого фильма – «пронизывающий философский вопрос фатализма и свободы воли» (от фатального выпадения монеты до смерти главных героев) звучит из уст готовящегося умереть на виселице Гильденстерна: «…должно быть, был момент тогда, в самом начале, когда мы могли сказать – нет…»
    Мне предстояло составить общее представление об этом, безусловно, грамотном, умном, начитанном, сильном человеке. Собственно, если прибавить к перечисленному смелость Родиона Приказчикова (не каждый решится состряпать такое досье, за которое полагалась мученическая смерть от товарищей или пожизненный срок от прокурора), то вырисовывался вполне конкретный образ. Что для него сбор и возможное обнародование компромата на самого себя? Дополнительная доза адреналина?
    Конечно, я забегал далеко вперед, зная, в каком качестве и когда именно доберется до финала этот человек: насильником, грабителем, убийцей. Мне предстояло до конца выслушать его рассказ и ответить на вопрос, как он докатился… до смерти такой. (И тут я понял, почему генеральский сын привел цитату из «Розенкранца и Гильденстерна». Он и был Гильденстерном: повествование шло от «готовящегося умереть». С ума сойти.) Но, скорее всего, Родион сам расставит все акценты. Я задался вопросом: кому интереснее было бы слушать рассказчика, тому, кто знал финал, или тому, кому он не был знаком? Интрига в его рассказе была заложена и для тех и для других. Передо мной лично Родион предстал отрицательным героем, но был ли он негодяем? Пока ничего отталкивающего в нем я не увидел. Больше того – в нем чувствовалась какая-то притягательная сила. Жаль, очень жаль, что его уже нет в живых. Может быть, даже скорее всего, я поменяю мнение о нем.
    Для меня были важны такие моменты. В работе я часто руководствовался ими. Не всегда помогал психологический портрет того или иного человека, все зависело от характера работы. Слежка за неверными супругами – лишь часть сыскной деятельности вообще, в которой я поднаторел на службе в Следственном комитете.
    Поняв смысл предстоящей работы и проделав ее часть, посчитав ее не такой сложной, я мысленно вернулся в те времена, когда садиться за руль можно было чуточку подшофе. Я решил ограничиться пивом и отправился на поиски боксера. Дом большой, и боксера я мог найти разве что по запаху.
    Я не нашел Олега ни на первом, ни на втором этаже и понял, что предоставлен самому себе. Налички у меня было – кот наплакал. Тем не менее я вышел из дома и направился в центр поселка. Пять минут прогулочным шагом, и я поравнялся с магазином, оформленным в стиле модерновой автозаправки: пирамида из зеркального стекла и стали. Внутри было прохладно; свет соответствовал цвету стекла – голубоватый, слегка напрягающий глаза. Я бросил взгляд на высокую витрину и увидел камеру слежения. И даже попробовал себя в роли Гильденстерна:
    – «Должно быть, был момент тогда, в самом начале, когда мы могли сказать – нет».
    Чтец, надо сказать, из меня был никакой. Я даже не привлек внимание продавца – лет двадцати пяти, небритого и длинноволосого, пялившегося в телевизор: шел какой-то футбольный матч. Командные виды спорта умерли для меня в тот самый день, когда команда моя распалась и я стал пахать на себя. Почти сразу понял одну вещь: одиночка чувствует себя уверенно, если он – профессионал.
    Я пробежал глазами ценники. Цены на товары были бешеными.
    – Упаковку «Хольстена», – мне пришлось повысить голос, чтобы продавец отвлекся от телевизора и обслужил любителя немецкого качества. – Холодного.
    – Холодное на складе, я сейчас принесу.
    Его не было минут пять.
    – Склад у вас через кольцевую дорогу? – спросил я и не дождался ответа: соображалка у продавца была в том же месте. Расплатившись за пиво и открыв одну банку, я ввел торгаша в курс дела: покупаю дом, видеться будем часто. – Ты знал Родиона Приказчикова?
    Мой вопрос поставил его в тупик. Он не сразу ответил, как будто из нескольких вариантов ответов выбирал наиболее безопасный.
    – Я видел его несколько раз.
    Дверь в служебное помещение снова открылась, и в торговый зал шагнул плечистый мачо, как будто телепортировался из пляжного домика, где ему было приятно жить и работать. Черные длинные волосы были перетянуты резинкой, треугольный вырез майки открывал на обозрение волосатую грудь. Надо ли говорить, что он был небрит?
    Он подошел ближе.
    – «Хуго Босс»? – потянул я носом. – «Ин моушн»? У меня такой же.
    – Да, исчерпывающая информация, я запомню, – сказал он. – Но мы никакой информации о наших клиентах не даем.
    – Значит ли это, что мой фирменный запах останется секретом для моих поклонниц?
    – Рады будем снова видеть вас в нашем магазине, – ответил мачо на мой длинный вопрос. – А сейчас – мы закрываемся на обед.
    Я посмотрел на часы, было восемнадцать минут третьего.
    – Вижу, вы выбираете не точное, но лучшее время для обеда.
    – Верно! – фальшиво обрадовался он.
    – Один момент, – остановил я его жестом. – Я тоже куплю кое-что пожрать. Я бы остался и пообедал с вами, но вряд ли вы придете в восторг от моей привычки блевать прямо себе под ноги. – Я вернул сдачу продавцу. – Взвесь-ка мне корейки на все деньги.
    Я зажег злые искры в глазах мачо. Мысленно он рвал меня на куски, поднимал за руки и за ноги и бросал на витрину. Но мой взгляд для него тоже кое-что значил. У меня были глаза Майка Тайсона и живот тренера женской сборной по гандболу. Все удары, которые я когда-то выдержал, были написаны у меня на лице.
    Я возвращался, испытывая на спине неприязненный взгляд администратора магазина. В следующий раз нужно спросить его имя, твердо решил я.
    На пороге дома меня встречал Олег Прохоров.
    – Внутри столько ценностей, – намекнул я. – Один портрет чего стоит. Не боишься оставлять дом без надзора?
    – Нет.
    – Я думал, ответ будет подлинней… Как часто хозяин оставляет дом? Спрашиваю не из праздного любопытства и не в ущерб генералу. Твой ответ поможет мне в расследовании, – поторопил я его. – О нашем разговоре можешь настучать в любое время.
    Боксер сдался.
    – Каждую субботу хозяин уезжает в Апрелевку, возвращается в воскресенье.
    – Не близко, – заметил я. Апрелевка – это городок в Нарофоминском районе, отсюда километров семьдесят будет. – И что он там делает?
    – Встречается с друзьями в клубе.
    – «Клуб 72»?
    – Напрасно зубоскалишь. – Олег выдержал многозначительную паузу.
    Стало быть, подумал я, этот дом пустует в ночь с субботы на воскресенье.
    В комнате генеральского сына я снова занял место в кресле и продолжил просматривать его дневник, еще раз отметив его хорошо поставленный голос.
    «Это событие пришлось на июньский день – не столько жаркий, сколько такой душный, что я невольно выискивал в небе притаившуюся грозовую тучу. Но дождь не пролился ни в этот день, ни в следующий: сухая жаркая погода продержалась до конца месяца.
    В кинотеатре, из которого после сеанса повалил народ, двери во время просмотра были распахнуты настежь, что отвлекало тех, кого фильм откровенно не захватил. Я же не мог оторвать глаз от экрана, и дебютную ленту Квентина Тарантино просмотрел от первого кадра до последнего. Я бы не купился на дебют, если бы не одно но: более поздние работы Квентина Тарантино, и в первую очередь это, конечно, нашумевшая и ставшая культовой лента «Убить Билла». И только спустя время во мне проснулся интерес к его более ранним работам, и так случилось, что дебютную работу американского режиссера я посмотрел в последнюю очередь.
    Фильм, который я только что посмотрел, назывался «Бешеные псы». Однако дословный перевод с английского («Reservoir dogs») – это «Резервуарные собаки», то есть речь шла о собаках-переносчиках, носителях возбудителя инфекции. И в моем сознании укрепился окончательный и, на мой взгляд, точный перевод – «Зараженные псы». Потому что бешеный в моем представлении – это психопат, неуравновешенный человек. А зараженный… В книге «Граф Монте-Кристо» главный герой говорит: «Вина бешеной собаки только в том, что ее укусила другая бешеная собака». И речь там шла именно о заражении через укус, о насыщенном болезнетворными микробами организме.
    Я заразился этим фильмом, в основе которого был заложен принцип «сначала ответы, вопросы потом», и в рамках выбранной структуры истории отдельных персонажей были изложены в виде глав: «Мистер Белый», «Мистер Блондин», «Мистер Оранжевый». Я ставил себя на место мистера Синего, мистера Розового, судьба которого осталась для зрителя неизвестной, и на себе испытал, что вина каждого «пса» в том, что его укусил другой бешеный пес. В общем и целом речь шла об очаге эпидемии, о неизвестном вирусе, передающемся от одного к другому. Этот фильм походил на пресловутую видеокассету из ужастика: кто просмотрел ее, тот был обречен…
    Я просмотрел все фильмы Квентина Тарантино, начав с середины, с его «Убить Билла», и закончил, как я уже говорил, его дебютной кинолентой. И не мог не согласиться с некоторыми критиками, утверждавшими, что в фильмах Тарантино речь идет о других фильмах.
    Я узнал этого сухопарого, аристократично бледноватого и сильного парня лет двадцати восьми. В тот душный июньский же день он выходил из кинотеатра впереди меня, однако никуда не торопясь. Находясь под впечатлением картины, размышляя о судьбе мистера Розового, в которого фактически за кадром стреляли полицейские и кричали ему, чтобы он бросил оружие, я не мог не заметить шеврона на его майке цвета хаки – эмблему спецназа военной разведки в виде летучей мыши. День выдался жаркий, я повторяю, и этот парень, как и многие, был одет легко: шорты, сланцы, майка без рукавов. Он и я – мы были одной крови: я тоже служил в спецназе.
    И в этот раз он выходил впереди меня. Несмотря на другую одежду (джинсы, клетчатая рубашка навыпуск), я узнал его. Поравнявшись с ним, я повернул к нему голову и поздоровался:
    – Привет!
    – Привет, – ответил он, морща лоб и припоминая, где раньше он мог меня видеть.
    – Смотрел картину во второй раз?
    – Точно.
    – Я тоже. Видел тебя здесь неделю тому назад.
    – Я не запомнил число. Но, по-моему, так и было.
    – Оказывается, мы с тобой одной крови, брат.
    Он понял меня с полуслова.
    – Армейский спецназ?
    Я улыбнулся: «Да».
    – Надо же! Ну что, пивка для рывка?
    – Почему бы и нет?
    Мы зашли в ближайший бар под названием «13 стульев». Он располагался на первом этаже девятиэтажки, и вход находился с торца здания. Из шести столиков четыре оказались свободными. Мы подошли к стойке, я расплатился за два стакана фирменного «Жигулевского», мой спутник по-дружески похлопал меня по плечу:
    – Следующий раунд за мной.
    Разумеется, я согласился.
    Мы выпили.
    – Что тебя привлекло в этом фильме?
    Этот вопрос поставил меня в тупик. Может быть, потому, что я настроился на армейскую тему.
    – Конечно, у меня есть своем мнение. Мой отец сказал бы что-нибудь про внутреннюю силу произведения.
    – Он что, педагог?
    – Ты уже во второй раз попадаешь в точку. Твоя армейская специальность – снайпер?
    – Нет. Но стреляю я здорово.
    – Я тоже люблю портить мишени.
    – Так что тебя привлекло в этом фильме? Бесшабашность героев, может быть?
    Я и сам понимал, что назвать их бесшабашными можно было с большим натягом и большой погрешностью. Так назвал бы их тот зритель, который пришел в кинотеатр убить время или потискать подружку, изредка бросая взгляд на экран.
    – Бесшабашные? – я снова пожал плечами. – А сам-то ты что думаешь по этому поводу?
    – Рассудка у них хоть отбавляй. А вообще, над такими вещами я не задумываюсь. Мне либо нравится что-то, либо не нравится. А вот все, что между, – полная фигня. Вот о тебе могу сказать кое-что конкретное. У тебя склад ума, что называется, аналитический. Ты не лидер по натуре, но можешь стать брендом определенного круга людей. Ты фактурный, искренний. Вот сейчас нашей паре ты придаешь общий вид: коммуникабельной и уверенной в себе.
    – Ого! – удивленно присвистнул я, польщенный его точным, в общем-то, отзывом.
    Наша с ним встреча в кинотеатре – знак свыше, был уверен я. О совпадении интересов говорить было рано, но вкусы или пристрастия явно не разнились: разные по восприятию и образованию, мы тем не менее приобрели форму в определенной армейской среде. За кружкой пива нам не пришлось завинчиваться.
    Как и я, он обратил внимание на мою татуировку – когда я обхватил пальцами пивной стакан. Она представляла собой перстень с изображением паука в паутине; белый крест на спине паука означал судимость за грабеж, а также он символизировал насилие.
    – Что означает этот перстень?
    Я поднес руку к глазам, как если бы рассматривал только что изготовленное тату.
    – Грехи молодости.
    Я получил срок до того, как вошел в элиту армейского спецназа. Случай не редкий, а скорее – распространенный. Огромный недобор среди призывников компенсируется с нарушением закона, когда в ряды вооруженных сил набирают людей с судимостями, в том числе и за насилие, и наркоманов. Я знал эту армейскую тему и мог говорить безостановочно.
    – Грехи молодости?..
    Я снова пожал плечами, не торопясь удовлетворить его любопытство.
    Он повторил мой жест:
    – Можешь не отвечать, если не хочешь.
    – У меня нет секретов от близких, – парировал я, – к чему что-то скрывать от незнакомца?
    Он чуть отдалился от меня – об этом сказали его внезапно похолодевшие глаза.
    Я перегнул палку, однако не боясь сломать ее. У меня имелся веский аргумент вернуть его прежнее расположение, пусть оно даже надуманное. И я мысленно, словно репетировал, произнес: «Да брось ты! Мы и в этом плане с тобой одной крови».
    – Ты тоже тянул срок?
    – Никогда. Но знаю достаточно, чтобы поддержать беседу, а в некоторых случаях даже сойти за своего… с уголовником. Если бы, к примеру, выяснилось, что на ближайшей парковке тебя дожидается «наша классика», я бы привел десяток аргументов в пользу «морально устаревших» автовазовских машин. И наоборот – если бы ты был обладателем иномарки…
    Воспользовавшись паузой, я подошел к стойке и купил еще два стакана отличного, надо сказать, пива: терпкое, близкое к идеалу, оно отзывалось в голове приятными хмельными толчками. Вернувшись за стол, я поднял два пальца, как если бы символизировал победу.
    – За тобой уже пара стаканов.
    К нему тотчас вернулось прежнее расположение духа.
    Я хотел было закурить, но официантка с бейджиком «Ольга Губайдуллина» пресекла мою попытку, обращаясь к нам обоим:
    – Парни, курить выходим на улицу.
    Я все же щелкнул зажигалкой и поднес ее к сигарете.
    Девушка за стойкой повысила голос, как если бы звала на помощь, и повторила слово в слово:
    – Парни, курить выходим на улицу!
    Мой товарищ тронул меня за руку:
    – Еще не время.
    Я повторил – вслед за ним, когда мы вышли на улицу и прикурили.
    – Еще не время? Как тебя понимать?
    В моих мстительно заблестевших глазах отражалось множество вопросов, и первый из них адресовался ему: «Откуда ты так много знаешь обо мне?» Он читал меня, как открытую книгу, поднятую с пола библиотеки. Все дело в том, что я сам этого хотел. Я был интересен ему, а мне предстояло пошевелить мозгами – случайна ли эта наша встреча, учитывая первую – неделю тому назад. Вскоре я бросил рассуждать на эту тему, не добившись результата, потому что, скорее всего, мои выводы, как считал я, были ошибочными. Может быть, потому, что я перегрузил свою голову.
    Мы не стали возвращаться в бар, а взяли по паре бутылок пива в киоске и продолжили вечер под его цветастым тентом. Мы говорили на тему армейских подразделений, кто где служил. Я рассказал о том, что проходил службу в ракетных войсках, в подразделении по охране ракетных наступательных систем. Он ответил: «С уверенностью могу сказать, что бойцы таких групп самые подготовленные в армейской среде, поскольку обучены тонкостям антитеррора». Он сказал это убедительно и такими словами, что я не мог ошибиться: он военный, офицер.
    В общем и целом мы хорошо провели время, и домой я вернулся за полночь. На протяжении недели мы еще дважды встречались с ним, он предложил называть его Розовым – то есть «мистером с неизвестной судьбой», что для меня было немного странно, и мне пришлось выбрать кличку себе: Блондин, потому что мне нравился актер, сыгравший этого «бешеного пса»: Майкл Мэдсен. Но ключевая встреча состоялась в ночь с 17 на 18 июня 2009 года… Звонок Розового застал меня врасплох.
    – Ты можешь срочно приехать ко мне?
    Розовый акцентировал середину вопроса, и эта подчеркнутая безотлагательность обязывала меня к выполнению распоряжения в сжатый срок и не оставляла мне выбора. Я выслушал его и принял решение как военный. И автоматически отметил время: 22 часа 43 минуты.
    Я сел в машину, даже не переодевшись: в спортивных штанах, майке-тельнике, как будто торопился на встречу десантников. Выезжая за ворота, я по привычке бросил взгляд в окно на втором этаже – убедиться, что отец смотрит мне вслед. Какого черта он делает это? Я бы хоть что-нибудь понял, если бы он следил за мной: сел в свою машину, отдал приказ своей шестерке: «Садись ему на хвост». Однако сейчас Олег Прохоров не мог сесть мне на хвост – его не было дома. А что касается отца – он своим бездействием действовал мне на нервы. Мать не решалась перечеркнуть его линию поведения, она и он с каждым днем превращались в единое целое. Надо бы поговорить с ним по душам: как долго он будет держать меня за урода, когда он наконец-то поймет, что мы – разные люди, у меня своя жизнь – и пусть даже с отеческим дополнением: «Если ты называешь это жизнью».
    В пути я был чуть больше двадцати минут, когда мой мобильник снова ожил голосом Розового:
    – Ты где?
    – Ты прямо как моя мать! – сорвался я на него, отчетливо представляя своего отца.
    – Ты едешь ко мне домой?
    – Нет, бля, я еду к себе домой!
    – Езжай на Старую дамбу – я встречу тебя там. Я приеду на «четырнадцатой». – Он назвал номер и цвет машины. – Конец связи.
    – Урод! – выругался я, складывая трубку. – Вот урод!
    Мне пришлось вспоминать, где Старая дамба. Вспомнил: за МКАД по шоссе Энтузиастов есть объездное шоссе, которое оставляет слева речку Чернавку и Мазуринское озеро. Короче, мне надо было ехать в Горенский лесопарк.
    Но что случилось с этим идиотом? Нашел приключение на свою жопу? Или представил себя героем из какой-нибудь адвенчурной игры? Он же ни рыба ни мясо!
    Мне Розовый не виделся героем или там лидером. Бесспорно, он мог запудрить мозги кому угодно, и передо мной он во время нашей второй встречи разоткровенничался. Армия, женщины, спиртное, зона, машины, высокие технологии, спорт плюс еще пять-шесть категорий, на тему которых он мог говорить убедительно и часами. Поначалу он отточил до совершенства армейскую тему, в которой варился не один год, за ней последовали другие. Особо его талант проявлялся с попутчиками в поезде, и он, по его собственному признанию, жалел в такие моменты только об одном: что, к примеру, в беседе с узбеком не может стать узбеком. Но он становился танкистом, сидя напротив танкиста; он водил собеседников по лабиринтам современной субмарины; он спускался на дно шахты с баллистической ракетой. «Если бы меня спросили, нравится ли мне дурить людей, – я бы ответил, что это людям нравится, когда им пудрят мозги. Наперсточники, политики, страховщики, коммунальщики, целители, ясновидящие, адвокаты, психологи; родители вешают лапшу на уши детям, дети – родителям. Люди жаждут быть одураченными». И это были его слова, которые я запомнил слово в слово и потом не раз повторял их.
    Розовый был способен составить план спецоперации, подобрать и организовать команду исполнителей, но не был способен воплотить это в жизнь: отдать приказ или взять в руки оружие. Такие, как он, только и делают, что поджидают инициативных, деловых людей, способных реализовать их идеи, нажиться на их таланте, воздействуя на их комплексы. Порой мне его было жаль. Какой он, к черту, Розовый! Он не был способен на поступок. Буквально через двадцать минут я понял, как жестоко я ошибался…
    Рейстайлинговая «девятка» белого цвета стояла вдоль Старой дамбы, подслеповато таращась в темноту габаритными огнями. Я подъехал к ней вплотную, не выключая ближнего света, как будто хотел зажечь в ней искру жизни. Но где же Розовый? Я не обратил внимания, что назвал его так, отбрасывая пренебрежение, как если бы назвал его по имени…
    Розового не было в салоне машины. Во всяком случае – на переднем сиденье. Перебрался на заднее? Так я мог гадать до бесконечности; меня от этого бестолкового занятия отвлек сам Розовый. Он съехал по наклонной стене дамбы и ткнулся ногами в песок. Выходит, он следил за подъездной дорогой, выбрав удачное место. Раньше в общении с Розовым ничего не происходило; он был частью интересной, может быть, книги, части, в которой шло скрупулезное описание внешности скандально неизвестного героя. И вот сейчас он преобразился, сбросив с себя серую шелуху.
    Розовый стряхнул брюки и протянул мне руку. Мы поздоровались.
    – Садись в эту машину.
    Я направил пульт-брелок на свой «Ниссан». Щелкнули блокираторы дверей, икнула сигнализация, моргнули фары, отпуская меня.
    Розовый обернулся, отъезжая от моей машины задним ходом. Я тоже повернул голову, как будто не был уверен в его водительских способностях. Он неожиданно прикрикнул на меня:
    – Вперед смотри! Самое интересное пропустишь.
    – Похоже на похищение, – заметил я, играя желваками.
    – Какой ты проницательный!
    В моей голове нарисовалась картина: конец травянистого берега, костер, разведенный в бочке, группа людей вокруг огня, я выхожу из машины и оказываюсь в их власти. Ерунда. Нет цели, нет смысла, нет мотива, в конце концов, – Розовый не способен был составить таким людям компанию.
    И все же чувство самосохранения, очень похожее на страх, заставило меня раскрыть рот:
    – Если через пятнадцать минут я не позвоню…
    – Если ты не заткнешься… – в неоконченной форме перебил меня Розовый.
    И – застонал. Так тонко и жалобно, что у меня волосы дыбом встали. Я смотрел на него во все глаза, ничего, абсолютно ничего не соображая. Он терпел невыносимую боль… исполненный равнодушия. И – снова стон, леденящий душу.
    Я медленно повернул голову. Чуть подрагивающей рукой включил свет в салоне. На заднем сиденье лежала связанная женщина. Рот ее был заклеен скотчем, и она, в этот раз глядя мне прямо в глаза, застонала носом.
    Розовый выключил свет, и глаза пленницы утонули в темноте. Он вел машину вдоль береговой линии, объезжая кочки и ямки, переключаясь с первой передачи на вторую, медленно, бережно, как будто вез роженицу. Я сел прямо и грубовато ответил на свои мысли:
    – Надеюсь, эта телка не беременная.
    Розовый коротко хохотнул и выставил ладонь. Нехотя и неприязненно я ударил по ней своей.
    – Что происходит? – В этот раз я не назвал его по имени, а кличку его как будто постеснялся произнести при посторонней. – У тебя что, крышу напрочь снесло?
    – Здесь.
    Розовый не слушал меня. Он остановил машину вплотную к густому подлеску. Выключив зажигание и ближний свет, он оставил гореть габаритные огни. Он вышел из машины, обошел ее спереди, рывком открыл мою дверцу и склонился ко мне:
    – Выходи. Чего ты расселся? Поможешь мне. Я один эту тварь в машину затаскивал…
    Я никак не отреагировал на его горячность.
    – Ну как хочешь.
    Он подошел к задней левой дверце, открыл ее и схватил женщину за волосы.
    – Выходи, сука!
    Связанная по рукам и ногам, она не могла выйти. Но оказала сопротивление, удерживаясь ногами за мое сиденье, за подголовник, была готова зацепиться мне за голову. И я отпихнул от себя ее ноги. Розовый воспользовался этим моментом и выволок жертву из машины. Обнажив острый нож, он склонился над женщиной и, роняя на ее лицо слюну, предупредил:
    – Я тебя на куски порежу, сука, если ты надумаешь убежать или закричать!
    Я увидел, что она часто покивала, глядя на Розового снизу вверх, лежа на боку и вывернув голову, – к этому времени я оставил машину и примкнул к Розовому. Лицо этой женщины, одетой в светлую блузку и узкую юбку, показалось мне знакомым, как будто мы встречались совсем недавно. Я наморщил лоб, вспоминая и не отрывая взгляда от ее лица. Отчаянно мешала вспомнить полоска коричневатого скотча – сморщенная, с глубокой складкой между губ, растрепанные волосы, упавшие на глаза, и затравленные глаза. Очень трудно узнать в этой женщине ту, которая… Ну же, подстегнул я себя, давай вспоминай!
    Розовый рассмеялся:
    – Сейчас – самое время. Ты что, никак не вспомнишь ее? – И он вернул меня в день нашего знакомства: – Девятиэтажка, «13 стульев», фирменное пиво за знакомство, курить мы выходим на улицу, – с нажимом закончил он.
    Ну конечно… Я испытал облегчение, как будто все эти дни только и думал о той обидной, мелочной ситуации и строил планы мести. А вот эту острую ситуацию, подготовленную моим новым приятелем Розовым, неожиданно для себя воспринял спокойно, может быть, потому, что выход из нее был только один. Я столкнулся как раз с такой задачей, у которой было только одно решение. И на Розового я посмотрел иначе, уже во второй раз за сегодняшний вечер: он для меня старался. Это он строил планы мщения и осуществил их в одиночку, избавив меня от рискованного процесса охоты. Эта спутанная женщина – его дар мне, человеку, который был сильнее его. Он принес ее в жертву мне, как если бы я был богом. А сам он был ангелом? Нет, нет, нет – он был человеком, неожиданно вспомнившим, что его далекие предки были животными.
    – Она напугана. – Я все же попытался найти второе решение. – Она никогда никому ничего не расскажет.
    Ольга впилась в меня глазами. Я стоял в рассеянном свете габаритных огней, и этого света ей вполне хватало. Мало того, был уверен я, – зрение ее обострилось, равно как и остальные чувства. Особенно – самосохранения: я для нее был последней надеждой. Она даже закивала головой, подтверждая мои слова: она никогда ничего никому не расскажет. Могила. И стала жалкой-жалкой до отвращения. Своей ложью она спасала свою жизнь. Когда она спасет ее, она загубит две наши, позабыв все свои клятвы, потому что она будет далеко от этой страшной для нее ситуации как во времени, так и в пространстве.
    – Какого пальца на руке тебе не жалко? – спросил я, играя желваками и особо не настраиваясь на предстоящую операцию. И потребовал у Розового нож. Он ткнулся мне в ладонь удобной прорезиненной рукояткой. Ногой я перевернул девушку на живот и прижал к земле коленом. Руки у нее были заведены за спину и перемотаны скотчем и успели затечь.
    – Пошевели пальцами, – снова потребовал я.
    Она выполнила приказ.
    – А теперь пошевели пальцем, который тебе не жалко. Если не сделаешь, я отрежу тебе все пальцы!
    Ольга пошевелила мизинцем левой руки. Оптимальный вариант. Не она первая, не она последняя, кто делал выбор в пользу самого маленького и самого бесполезного пальца на «нерабочей» руке. Но боли в нем было столько же, сколько и в любом другом; боль нужно было просто освободить из него.
    Меня подбодрил одобрительный взгляд Розового, и я избавился от последней капли сомнений.
    Под рукой не было ничего, что могло бы заменить разделочную доску, и мне пришлось отрезать палец, крепко ухватившись за него левой рукой. Мне казалось, он поддастся легко, как куриное крылышко. Но не тут-то было. Я искромсал его до кости, пытаясь отсечь его по второй фаланге. Кровь хлестала из ран, как будто я перерезал жертве вену. И сама жертва начала отчаянно мешать мне. Она извивалась подо мной, дергалась всем телом, поскуливала, а для меня уже не была человеком, но жертвенным животным, может быть, скотиной.
    – У тебя есть в машине плоскогубцы?
    – Откуда я знаю, что там есть, – чуть нервно ответил Розовый. – Я угнал ее.
    – Ну так посмотри!
    Он пошарил в багажнике и нашел плоскогубцы. А я нашел другое решение. Зажав истерзанный палец плоскогубцами, я что есть силы сдавил их ручки, раздробив мизинец. Повторил операцию еще раз, принося жертве невероятные страдания; она визжала и мотала головой с таким напряжением, что носом у нее пошла кровь. Я изуродовал ей еще три пальца, и только когда исступление стало сползать с меня старой змеиной шкурой, я увидел, что она лежит подо мной без сознания.
    Вид крови жертвы, ее страдания пробудили в Розовом звериный инстинкт, однако мысли у него по-прежнему были человеческими. Он раздул ноздри и, разрезав окровавленным ножом путы на ногах официантки, бросил мне:
    – Можешь остаться, а можешь погулять.
    Я отошел в сторону, на ходу вытирая руки носовым платком. Розовый привел жертву в сознание быстрее, чем я ожидал. Поставив ее на колени и ударив по голове несколько раз, выкрикивая что-то при этом, он задрал на ней юбку, ножом разрезал трусы. Он вошел в нее глубоко и резко, еще пара движений, и он дернулся в оргазме, громко застонав. И это был неудивительно: он мог кончить только от одного желания, не снимая своих штанов.
    Я несколько раз затянулся сигаретным дымом и подошел к Розовому. Он избегал моего взгляда, как будто это мы с ним вставили друг дружке.
    – Трахнешь ее?
    Я согласился, поскольку был возбужден не меньше Розового. Я занял его место, пачкая колени о траву. Розовый мешал мне кончить, стоя у меня за спиной; он только что не гладил меня по спине, а дай ему волю – трахнул бы и меня. Я провозился с ней не меньше пяти минут, и это был лучший секс в моей жизни. И вдруг я подумал, что в следующий раз…
    От этой странной мысли меня отвлекла сама Ольга. Она вдруг вскочила на ноги… Ей надо было бежать в темную сторону, но она выбрала светлую. В свете габаритных огней машины она на ватных ногах пробежала шесть или семь метров. Я свистнул ей вдогонку. Розовый поднял с земли камень с острыми краями и, не целясь, бросил в нее. Она упала. Розовый подбежал к ней и добил несколькими ударами того же камня по голове.
    Потом мы бросили ее в яму… Вымылись в реке. Яркое пламя подожженной машины освещало нам путь. Я отвез Розового домой. Сочные и острые события этого вечера я помнил до мелочей, а вот что я сказал Розовому на прощанье, вспомнить не мог. Кроме рукопожатия и «до завтра» были еще какие-то слова, потому что в память мне врезалась расцветшая улыбка на лице товарища, с которым нас теперь навеки повязала пролитая нами кровь человека. Потом я вспомнил эти слова Розового: «Было бы странно снова жить прежней жизнью».
    Домой я приехал далеко за полночь обновленным. Однако события этого вечера круто изменили ход моих мыслей. Я был в начале нового пути. Кто знает, может быть, насилия над другим человеком мне и не хватало и объясняло мое смурное настроение, вечное недовольство всем и всеми и стремление к неизвестному. Во всяком случае, убийство стало для меня отдушиной и дало выход новым чувствам и стремлениям. Стремился ли я к очередному убийству? Пока что я переживал первое, и мне этого настроения хватало за глаза.
    Назавтра мы с Розовым встретились у него дома. Мы говорили только на одну тему. Впрочем, косвенно на эту тему говорили многие: к месту пожара в Горенском лесопарке прибыли пожарные. Они залили и затоптали все вокруг объекта, окончательно похоронив следы преступления».

Глава 4
«Бешеных собак сжигают, не правда ли?»

    Я встретился со своим осведомителем на Красной Пресне, где больше ста лет тому назад в дни Декабрьского восстания шли ожесточенные бои. Я приехал на место встречи на четверть часа раньше, не торопясь и дважды проверившись – не тащу ли за собой хвост. Устроившись на лавочке, я стал изучать функции моего мобильника, как будто другого места и другого времени на это у меня так и не нашлось. Место встречи со своим агентом я выбрал потому, что в отделе внутренних дел по Пресненскому району работал мой товарищ по ГРУ Виталий Аннинский. Он мог меня прикрыть в случае надобности.
    Этого своего осведомителя по имени Антон Привалов я не видел больше трех месяцев. А если в расчет не брать этот, в общем-то, немалый срок, то не виделись мы почти два с половиной года: Привалов торчал в подольской колонии. Реально ему светило шесть лет, и не без моего вмешательства срок его сократился втрое. Когда он освободился, первое, что сделал, – напугал меня. Я возвращался в город с дачи на первой электричке. Была жуткая рань – начало шестого, и я мог если не поспать, то поворочаться в постели еще пару-тройку часов, однако дело было срочное. Густой подлесок у края платформы дрогнул, и мне навстречу шагнула неясная в предрассветной мгле фигура. Я забыл все приемы самообороны, которыми владел, как мне думалось, в совершенстве, и стойка, в которой я встречал незнакомца, называлась «хендэ хох». Когда он поздоровался со мной, а я узнал его по голосу, я понял, что значит проглотить язык. Дар речи вернулся ко мне через минуту, и я ответил на приветствие откинувшегося осведомителя:
    – Я чуть не обделался!
    Вот и на площадь Краснопресненской заставы Привалов шагнул так же неожиданно, как будто упал с неба.
    Сторонний наблюдатель назвал бы меня идиотом – только непроходимый тупица мог выбрать местом встречи с «агентом, добывающим секретные сведения в разведывательных целях» центр района, на площади, которая просматривалась со всех сторон. Именно это ее свойство я использовал – чтобы проверить, нет ли слежки за моим осведомителем. Мне было наплевать на его прошлое, на его отталкивающую внешность, похотливый взгляд, которым он ощупывал малолеток обоих полов – для меня он был ценным информатором, и это ставило крест на чистоте приемов и прочего дерьма.
    Никто не проследовал за ним в темпе человека, испытывающего потребность в малой нужде. А мои глаза сканировали всех, чья скорость приближалась к скорости осведомителя, а все, что ниже или выше, автоматически отпадало.
    Прошло десять контрольных минут, и я отправился на финишное место встречи, покидая своеобразный чек-пойнт.
    Этот исторический район Москвы, расположенный в Центральном административном округе, считался и промышленным тоже. Не знаю, что стало с промышленностью – может, она вышла покурить – подальше от Дома правительства, бизнес-центра «Москва-Сити» и Центра международной торговли, – но дух общепита кое-где сохранился. Я перешагнул порог настоящей советской столовки. И даже ощутил тепло отцовской руки, державшей меня за руку…
    Антон Привалов с бутылкой пива и жирным чебуреком на картонной тарелке устроился за столиком в дальнем углу зала и поглядывал в мою сторону – но без блеска в глазах: я уже давно отпраздновал совершеннолетие и ему был неинтересен.
    Я взял бутерброд с московской копченой и лимонад и подошел к столику Привалова.
    – Не против?
    – Не против чего? Твоей колбасы рядом с моим чебуреком?
    – Нет, блин, моего лимонада против твоего пойла!
    Во мне еще не улеглась волна воспоминаний трехмесячной давности – тот животный испуг, явление Привалова из загаженных кустов, когда я превратился в Алену, сорвавшую аленький цветочек. Я пропустил этот позорный момент и махнул дальше, в вагон электрички с ее запотевшими стеклами, холодными сиденьями и поручнями, кишащими микроорганизмами, и молчаливыми пассажирами. Там я расстался с энной суммой, буквально пожертвовав деньги отмотавшему срок стукачу. И услышал из его уст откровение: я первый, к кому он обратился за помощью. Тогда я заметил ему: «Ты прямо как целка». И перешел на доверительный тон: «А ты у меня последний – которому я ссужаю…» – «Я не прошу в долг», – перебил он меня. И я заткнулся. А с другой стороны, какая разница – в долг, под расчет или авансом? Все равно мне этих денег не видать. В виде компенсации я получу от него ценную информацию.
    – Встал не с той ноги?
    Я невесело глянул на Привалова: «Обнаглевший стукач – что может быть хуже?»
    – Да, я встал не с той ноги, – подтвердил я ровным голосом догадку повзрослевшего ябеды. И приступил к делу: – У меня маловато времени и прорва работы. Только не сочувствуй мне.
    – Не собираюсь этого делать.
    – Подними руки и скажи «хендэ хох».
    – Зачем?
    Я беззвучно рассмеялся.
    – Что говорят в ваших кругах о «Бешеных псах»?
    – Ни хрена себе, куда тебя забросило!.. Ты какой посредник в этом деле – пятый, шестой?
    Привалов бросил в рот остатки чебурека, стряхнул руки прямо над тарелкой, хлебнул пива.
    – Призраки, – наконец сказал он.
    – В каком смысле – призраки?
    Он тоже выложил клише:
    – Никто их не видел, но все о них говорят.
    – Значит, кто они и откуда… – Я глянул на пивную бутылку, потом на того, кто ее допил. – Слушай, я тебя вызвал не для того, чтобы смотреть, как ты качаешь башкой.
    – Ты не понимаешь меня, а я тебя. Мы разговариваем на разных языках.
    – Чтобы понять друг друга, порой достаточно трех букв.
    – Паша, ты за какой налет уцепился? – продолжил Привалов. – О первом я услышал в местах не столь отдаленных. Если услышу что-нибудь, я тебе звякну. Я ж не знал твоего интереса в этом деле.
    «В натуре, какого черта я сорвался?»
    Дальше пришла выматывающая душу мысль: «Ты только в начале пути». И я искренне пожалел марафонцев. Всех, включая самого первого, испустившего дух на последнем километре.
    – Ты действительно ведешь это дело или?..
    – Действительно веду. Хочу примерить лавровый венок.
    – Только запаха его ты не почуешь. – Привалов выразительно замолчал.
    – Может и так статься. Сделай вот что, Антон: пусти слушок – но так, чтобы ты не стал первоисточником, – о местонахождении трупа пропавшей без вести официантки из бара «13 стульев». Ее зовут Ольга Губайдуллина.
    – Слышал об этом деле. Года два назад она пропала, так?
    – Так.
    – Родственники предлагали большую сумму за информацию о ней. Многим хотелось подзаработать.
    – Все так, – подтвердил я. – С этим делом пересекается еще одно: угон и поджог «четырнадцатой». Пожарные выезжали на место происшествия в день исчезновения Губайдуллиной.
    – В каком месте случился пожар?
    – В двухстах метрах от Старой дамбы – слева по дороге на Балашиху. Вот там, где сгорела машина, и спрятан труп.
    – Радиус?
    – Радиус, диаметр, – рассеянно ответил я. – Не знаю, где это место, ни разу не был там, но представляю это так: двое парней привезли жертву на машине, пытали ее, насиловали.
    – Убили, – машинально покивал агент, разглядывая мои руки.
    – Не факт, – тихо ответил я, прислушавшись к шестому чувству. – Не факт. Об убийстве он ничего не сказал.
    – Кто – он?
    Я продолжил, не замечая вопроса Привалова:
    – Машина стояла вплотную к подлеску, может, в подлеске они ее и закопали. Пожарные полили горящую машину и кусты, уничтожив все следы преступления. Думаю, на это убийцы и рассчитывали. В милиции уголовное дело завели по факту угона и уничтожения личного имущества. Менты и подумать не могли, что оно связано с исчезновением официантки.
    – Ты так много знаешь… – многозначительно покивал Привалов, вытягивая из меня ответ.
    – Эту новость мне сорока на хвосте принесла, – удовлетворил я его любопытство. – Об источнике молчи громче, иначе и тебя, и меня возьмут в обработку костоломы из угрозыска. Сочини легенду про бомжатину, которую ты угостил пивком, а та распустила язык. Кто она и откуда – ты не знаешь.
    – Какой возраст назвать?
    – Свой любимый – лет четырнадцать.
    – Я так и сделаю. Но мне эта затея не нравится.
    – Мне тоже не все в этой жизни по душе. Каждое утро я надеюсь проснуться токарем. Даже не проснуться, а вскочить в полседьмого утра по механическому будильнику с кнопочкой, ошарашенно моргать глазами, брызгать на них холодной водичкой, складывать в авоську постиранную робу и обед, слушать новости по «Маяку», приходить с работы уставшим и по-настоящему счастливым.
    – А в чем счастье-то?
    – В независимости. Я отпахал смену, но ни на кого конкретно не отработал. – Дальше я натурально сбился на своего сослуживца Алексея Мазина: – Я хочу стать рабом без хозяина. Я хочу пахать на плантации, но не видеть надсмотрщика с плетью. Я хочу садиться за стол уставшим, а не потому, что пришел час обеда или ужина. Я хочу видеть результат своего труда: как ростки пробиваются из земли, как набухают почки, как наливаются соком плоды, как дурманит их аромат голову, как прекрасны они в корзине, как в груди рождается чувство полноты и осмысленности жизни. Понимаешь?
    – Не понимаю, – покачал головой Привалов.
    – Чего ты не понимаешь?
    – Кем ты хочешь стать – токарем на заводе или рабом на плантации?
    Я тяжело вздохнул. Я смотрел на стукача и видел потолок, которого он касался своей головой; я был чуть ниже его, но до потолка не мог ни допрыгнуть, ни дотянуться рукой. Я мечтал, несмотря ни на что, и наивно верил в то, что мечты мои сбудутся. Я не нашел себя в этой жизни, я нашел похожего на себя человека. Однажды я бесплатно отработал на Лешу Мазина – проследил за его шестнадцатилетней дочерью. И думал: кого она ждет под моросящим дождем – двадцатилетнего развратника или сорокалетнего девственника? Но она ждала. Она была одета несвойственно для себя и наверняка могла удивить подруг: красивое платье, в тон ему сумочка на ремешке, на руке часики, на которые она часто бросала взгляд: прошло полчаса, час, а его все нет. Она покусывала губы и от обиды была готова расплакаться. Ее новый облик – для него, она жертвовала своим несовершеннолетним имиджем и еще много чем ради человека, которого наверняка любила. Когда я в таком вот стиле доложил бывшему однополчанину результаты моей слежки, он рассочувствовался. Еще немного, и он заплатил бы мне.
    Я нахмурился, уловив связь между моими воспоминаниями и воспоминаниями генеральского сына о своем друге Розовом, который принес ему в жертву женщину, избавив его от рискованного процесса охоты.
    В реальность меня вернул мой осведомитель; он как будто подслушал мои мысли, спросив:
    – Эти двое, убившие официантку, они из «Бешеных псов»?
    – Тебе этого лучше не знать. Но раз ты спросил – да.
    Привалов удрученно хмыкнул:
    – Вот теперь я даже не знаю, как мне поступить.
    – Для начала вспомни, что ты у меня в долгу.
    – Я знаю. Я должен тебе…
    – Четыре года, – напомнил я.
    Привалов окликнул меня, когда я выходил из столовой:
    – Вот ты удружил мне, мать твою!..
    Я не терял времени даром и за короткий срок собрал досье на генерал-полковника Приказчикова. Итак, он возглавлял Главное финансово-экономическое управление Минобороны на протяжении четырех лет. Пришел он в это управление из финансовой инспекции, и про него говорили: что может сделать финансовый полицай на благо экономики российской армии, он даже удержаться на своем высоком кресле не сможет. Но он смог. Его заместители слетали со своих постов – кто за хищение квартир, кто за банальную растрату, а Николай Ильич на этом фоне представал высокопоставленной ссылкой на нерадивых замов. Военный прокурор в свое время назвал «групповой неожиданностью» сам факт непринятия мер к самому главе финуправления. Однако ответ был очевиден: глава экономического ведомства всегда на виду, на виду его недостатки, а достоинств на этом черном фоне никто не замечает, но они есть, и их в разы больше. Управление, возглавляемое генерал-полковником Приказчиковым, имело свой герб: меч, скипетр, ангельские крылышки, двуглавый орел, корона, в общем, мешанина в обрамлении венка из дубовых листьев.
    Также я рискнул снова воспользоваться связями еще одного старого знакомого, прозвище которого было его оптимальной характеристикой: Проныра. Собственно, риск заключался в том, что я напомнил ему о своем существовании. У Проныры были обширные связи, хотя он безвылазно торчал в четырех стенах. Его работа заключалась в оповещении своих клиентов о жареных новостях фактически одной строкой (вызов участкового по адресу дебошира, спасателей, выезд оперативно-следственной группы на место преступления и так далее). Проныра «массово рассылал» свежую новость клиентам, и каждый факт фиксировался программным обеспечением на его компьютере, так что он приблизительно знал, сколько монет упадет в его интернет-кошелек. Точность и приблизительность не состыковывались, однако тому было объяснение: не каждого клиента интересовала высланная ему новость или ссылка на новость, и не каждый клиент регулярно платил Проныре. Собственно, он жил на пожертвования, и жил неплохо.
    – О’кей, – дежурно обрадовался он моему звонку, – я снова включу тебя в список. Вижу, номер твоего мобильника не изменился.
    – Я сменил сам аппарат.
    – Поздравляю! Что насчет новостной тематики?
    – Сейчас копаю в прошлом, ищу аналоги убийства одной проститутки. Двое подонков хорошо поработали над ней, труп закопали в лесополосе.
    – Криминал, как обычно, понял. Есть еще какие-то детали, на которые мне стоит обратить внимание?
    – Пожалуй… район. Восточное Измайлово и немного за МКАД.
    – О’кей, понял.
    – Спасибо тебе.
    – Тебе спасибо! Пока!
    Я сложил трубку, обрывая связь. Проныре было за что благодарить меня: я был одним из тех его клиентов, который платил ему регулярно, порой даже тогда, когда нужды в его рассылке не было (иногда он сам хитрил, рассылая заведомо неинтересную информацию).
    Мне предстояло жить как на иголках. Антон Привалов не станет тянуть резину; может быть, он в эту самую минуту рассказывает, как макнул свою сосиску в майонез одной малолетней бомжихе, прикалывается над ее опасениями: не сделает ли он с ней то, что сделали пару лет тому назад два дяденьки с одной тетенькой около Старой дамбы в Горенском лесопарке. Он на отлично знал, как собирать информацию и как распространить ее; в данном случае достоверная информация преподносилась на вымышленном материале – через случайную связь Привалова. Конечно, я подставлял его, но он осознанно шел на риск и был моим должником.
    Привыкший к долгой, методической работе с ее уникальными приемами, я жаждал невероятного результата немедленно. В книге под названием «Бешеные псы» я жаждал прочитать последнюю страницу.
    Услышав старческое покашливание, я обернулся; Николаю Ильичу требовалось еще какое-то время, чтобы подойти к двери гостиной, открыть ее… Что это, думал я, солдафонский такт, нежелание застукать меня в гостиной за неприличными делами? У меня с собой не было даже кислоты, чтобы плеснуть на картину, и водки, чтобы тяпнуть втихаря от хозяина.
    Я решил опередить генерала. Едва он перешагнул порог гостиной, я предложил ему выпить со мной. Он остановился и вперил в меня свой тяжелый взгляд. Пожалуй, я перегнул палку и дал себе слово – не ерничать над стариком, стойко выдержавшим жестокий удар судьбы. Он жил жаждой мести и воспоминаниями о покойной жене и сыне, я же ни разу не видел первую, а со вторым общался в его комнате и копался в его прошлом. Генерала я воспринимал в лучшем случае как одинокого человека без прошлого, этаким чертиком, состарившимся в своей табакерке.
    – Мое задание тебе не кажется невыполнимым? – спросил он меня, усаживаясь за стол и поправляя воротник клетчатой рубашки.
    – После просмотра пары кассет – нет.
    Николай Ильич подался вперед:
    – Потянул ниточку?
    Я покачал головой:
    – Ваше дело заинтересовало меня. Ваш сын взял меня за грудки, бросив вызов.
    – И в чем это заключается?
    – В своих видеооткровениях он не называет имен, даже своего не назвал; исключение – Ольга Губайдуллина и ваш унтер – Олег Прохоров. Но места встреч, происшествий, подробности убийства официантки описаны им точно, и они дополняют милицейские сводки и журналистские статьи об угнанной и сгоревшей недалеко от Старой дамбы машины. Родион развеял все сомнения относительно своего участия в расправе над Губайдуллиной. Кстати, бар, где она работала, действительно находится на первом этаже девятиэтажки на улице Энтузиастов.
    – О месте работы официантки ты узнал в Интернете?
    – Разумеется. Архивных материалов и сохраненных копий в Рунете немерено. Вы наверняка читали архивные отчеты.
    – В них нет ничего про изнасилование, убийство, а это – вещи рядовые в наше время. Почему ты решил, что материалы об исчезновении официантки могли меня заинтересовать?
    – После, – пояснил я. – Вы читали отчеты после просмотра видеодневника. Вы искали информацию о пропавшей официантке и нашли ее.
    – Зачем мне это было нужно?
    Я развел руками: разве нужно объяснять?
    – Затем, чтобы найти совпадения и убедиться, что ваш сын и есть насильник и убийца, а не психопат, взявший на себя вину за то, чего не совершал. В своем домашнем видеоблоге Родион забыл упомянуть о том, что это вы привили ему любовь к черному юмору: видно, мозги в толчке оставил.
    Генерал надул щеки и выпучил покрасневшие глаза, как будто планктон процеживал. Это длилось несколько секунд, и я всерьез забеспокоился за его здоровье. У него была короткая шея, а такая особенность зачастую становилась причиной инсульта.
    – Я и без тебя знаю, что мой сын был подонком, каких поискать! Он сам описал свой путь – от примерного сына и порядочного человека до отцененавистника и последней сволочи! На него подействовали извне, и я хочу знать, кто именно! Но и это не самое главное. Да, я хочу отомстить – но не за того ублюдка, который был моим сыном, а за человека, который был моей частью! Я говорю о моей покойной жене. К концу жизненного пути мы с ней стали близнецами, и тебе никогда не понять, что значит потерять близнеца. Только не вздумай, мать твою, комментировать мои слова!
    На слова хозяина, сорвавшегося на крик, примчался его верный Боксер. Он в любую минуту был готов к первому раунду со мной, но благоразумно отказался от этой рискованной затеи. Олег запустил руку под пиджак, обнажив часть кобуры для скрытого ношения.
    – Ух ты! – подзадорил я его с интонациями отвратного героя из голливудского боевика и даже отстукал барабанную дробь на поверхности стола. – Пушки, пушки! А ты хоть раз стрелял в живого человека? Вижу, что не стрелял даже в мертвого.
    – Я выстрелю, – обнадежил меня Олег. – Если понадобится, я выстрелю.
    Я изменил положение головы и снова встретился с натужными глазами старика.
    – Мы будем говорить о деле при посторонних?
    – Оставь нас, – подсевшим голосом Приказчиков отослал своего молодого помощника. – Ты добился результатов?
    – Пока что я сунул прутик в осиное гнездо, – ответил я на его вопрос. – Разворошить его – не единственный способ выйти на банду. Второй вариант – разместить в сети пятиминутный видеоролик. Он станет хитом и соберет здесь «псов» разных мастей. Может быть, в перестрелке ваш кровник будет убит, а может, его ранят, а потом будут судить. Но принесет ли это вам удовлетворение?
    – Вижу, ты крепко зацепился за это дело.
    – Риск – мое ремесло, – ответил я фразой одного из героев Жана Маре.
    – Лучше скажи, что тебя устраивают условия нашего договора: тебе вершки, мне корешки.
    – Лучше не скажешь.
    Клянусь, в глазах старика промелькнули живые искры: «То-то!»
    Мой тонус тоже поднялся. Я даже вспомнил, что нахожусь в состоянии влюбленности, что важно для каждого человека, как сказал герой еще одного фильма – «Доживем до понедельника». Зоя поднимает глаза, и ее мимолетный взгляд стрелой амура вонзается мне в сердце. Сейчас она, может быть, ждет своего любовника, а его все нет и нет – он объясняется в любви своей жене: «Извини, полюбил другую». Мимолетный роман. Ирина Александровна простит его, потому что больше опекает, чем любит. С годами он для нее превращался в вещь. Когда она станет дряхлой старухой, она вывезет эту дорогую, но никчемную вещь на свалку. Они никогда не станут людьми, имеющими сильное духовное сходство между собой. Такое состояние, мне кажется, для близких людей и есть счастье. Пусть и запоздало, но я мог ответить генералу всего парой слов: сиамские близнецы. Одного из них с кровью оторвали от другого и закопали. Находит ли он утешение в том, что на том свете, говоря современным языком, «нет вовлеченности в происходящее, есть наслаждение каждым моментом сейчас – с восхищением, удивлением и благодарностью». Там тоже жизнь, и она продолжается…
    Я снова вернулся в комнату, в которой витал дух убийцы. Включив видеомагнитофон и мысленно поставив себя на место генеральского сына, я поменял эпиграф-обращение к видеодневнику: «Выключи телевизор сейчас, потом будет поздно». Для кого конкретно вел дневник Родион Приказчиков (если исключить очевидное – для самого себя) – для отца, что ли? Слушай, папа, как я насиловал, грабил и убивал. Дневник для общего пользования? Но тот, кто посвящает что-то свое всем, не посвящает никому конкретно. Может, генеральский сын боялся остаться безызвестным? Его деяния останутся в тайне от всех, а он столько всего наворотил!.. Большинство людей жаждет известности при жизни. Вопрос: «Хотите славы после смерти?» Ответ «хочу» звучит глупо, «не хочу» – еще глупее. «Хочу славы сейчас!» – это откровенный ответ, правда, на чуть перефразированный вопрос. Генеральский сын разрывался между глупостью и откровением. Его немного не хватило, чтобы еще при жизни отхватить себе кусочек славы. Он ступил на смертельно опасный путь и не мог не отдать себе отчета в том, что путь этот короток. Жизнь Родиона Приказчикова оборвется либо в перестрелке, либо во время разборок внутри банды. Жизнь за решеткой для людей, привыкших дергать смерть за усы, – это не жизнь.
    После пяти минут просмотра я выключил видеомагнитофон – Родион раздражал меня, отвлекал от мыслей, витавших над местом погребения Ольги Губайдуллиной. По сути дела, я отлынивал от работы, но знал цену ожиданию, и оно захватило меня целиком.
    Потом я понял одну существенную вещь: меня раздражала моя же последовательность. Я вознамерился просмотреть дневник Родиона кассету за кассетой, пытаясь представить, что будет на последней. Только зачем тянуть? Ведь это не увлекательное чтиво, а работа. Любой другой сыщик сразу просмотрел бы конец, наплевав на последовательность.
    Я в очередной раз подумал о дозированной информации. Я смотрел дневник, выходил из комнаты, иногда сталкивался с генералом случайно, задавал ему вопросы, иногда он по своей инициативе что-то пояснял. И такая тактика была лучше, чем длинный утомительный допрос. Сейчас я постучал к нему, отчего-то надеясь застать его в добром расположении духа, но он встретил меня с настроением уставшего раздавать подарки Деда Мороза:
    – Чего ты хочешь?
    – Хочу все кассеты, – я невольно подыграл ему. – Вам самому не надоело вытягивать их из мешка по одной?
    Он пожал плечами: «Дело твое». А я расшифровал это как «давно пора». Он пошарил в сейфе и вручил мне остальные видеотома. Вернувшись к себе, я вставил в деку… предпоследнюю кассету, чтобы уже совсем не лишать себя интриги.
    «…Шатен стал первым отступником. С головой у него было не все в порядке, и он решил уйти из организации. Шатен думал, что для него это будет так же легко, как уволиться с завода: написать заявление, получить бегунок, бабки. Он и заикнулся о деньгах, хотел получить свою долю из общака. Вот тут надо сказать, что общак у нас накопился порядочный, но жили мы так, как раньше, не привлекая внимания. Розовый дал Шатену сорок восемь часов, чтобы одумался, – но это было лишь предложение, на самом деле судьба Шатена была решена открытым голосованием: «Собаке собачья смерть». Да и сам Шатен понял, что совершил роковую ошибку. Я бы на его месте подался в бега… Он беспрекословно подчинился Синему – тот приехал за ним на своей машине, привез его в цех. Все, что случилось в цеху, было записано на видеорегистратор. Запись подверглась видеомонтажу, лица скрыты под маской; применялся способ пикселирования и анимирование движения маски в зависимости от движения объектов. Я сократил этот фильм до пятнадцати минут: три части по пять минут в каждой… Шатен поклялся в верности организации своим родным братом. Его брат сгорел в огне. Я не видел этого. Я слышал это. Мы облили его соляркой и втолкнули в гараж. Он упал на колени. Но не успел подняться: Розовый щелкнул зажигалкой и поджег его; дверь закрылась. Одежда на нем загорелась медленно, неохотно. Он орал до тех пор, пока огонь не сожрал его горло. Он бился о стены, колотил в них ногами и руками, потеряв ориентацию в пространстве. Шум стих за пару мгновений до взрыва: это рванули канистры с бензином. Металлический гараж расперло, как консервную банку на огне, и во все стороны полетели горящие ошметки. Красиво. В том плане, что все это я видел наяву, а не по ящику, без всяких там спецэффектов. Не хотел бы я оказаться на месте старшего Шатена, который распаренными кусками разлетелся по округе. Интересно, подумал я тогда: когда нас останется двое – я и Розовый (другие варианты: Розовый и Синий, я и Коричневый, и так далее – отпадали), что тогда – как в вестерне, кто быстрее выхватит револьвер и спустит курок? Да, так было бы справедливо. Однако Розовый, был уверен я, уже сплюнул свой яд, а мне оставалось проглотить его. Честно было бы остаться вдвоем – он и я: разбежались? – разбежались. Но кто первым подставит спину, тот и проиграет. Об этом, наверное, думал каждый из нас, но мысли держал при себе, чтобы избежать участи Шатена. Я-то об этом подумал, почему бы не раскинуть мозгами остальным? – они были не глупее меня. Нас накрепко повязал риск, кураж, адреналин, единство – штука редкая и ценная в наше время, – и мы боялись потерять весь этот дефицит. И еще одна вещь: мы мало что понимали в церемониях, которые сами и придумали и в которых принимали участие, нас не пугал страх перед страшным возмездием со стороны братства, – нас пугали насмешки окружающих над явно бессмысленными и глупыми ритуалами. Мы были готовы разорвать любого, заметив ухмылку на его гребаном лице, и продолжали укреплять свою веру и преданность братству и своими делами искоренять насмешки со стороны. Розовый, казалось мне, просчитал все, решив связать членов братства не только кровью, но и особой верой. И мы торопились жить, неоправданно торопя время, мы видели себя в вороненых джипах, мы видели кровь и реальную смерть. Многие заплатили бы за один только налет бешеные бабки, а мы сами брали бабло. И мы уходили от преследования, как уходит вода в сток, не оставляя никаких улик – только трупы. Мы не сеяли ужас среди населения, как террористы, взрывающие мирных людей, как маньяки в своих парках, – мы выходили на охоту и возвращались с добычей. Чтобы объяснить это и чтобы понять нас, нужно побывать в нашей шкуре. Что я и делал на протяжении двух лет. Собственно, дневник, который я начал вести, – он для меня лично и с грифом «после прочтения сжечь»… Возвращаясь к Шатену, который, давая клятву, жертвовал своим братом, скажу про себя: я в жертву отдавал свою мать…»
    Я просмотрел врезку с видеорегистратора один раз, другой – что было непременным условием и диктовалось буквально последним кадром; внизу не было разве что титров: НАЧНИ СНАЧАЛА. Врезка в дневник заканчивалась буквально уходом со сцены всех действующих лиц (одного из них выносили в мешках); Родион Приказчиков выходит предпоследним и поворачивает голову в сторону видеорегистратора…
    Я вижу следующее: они не хотят слушать Шатена – зачем? Любые его слова, любые его доводы для них ничего не значат. Они собрались здесь не на судебный процесс, а для того, чтобы привести приговор в исполнение.
    Помещение, где находятся «Бешеные псы», походит на кузницу. Только я никогда не видел такого громадного газового горна, в котором легко можно было разогреть морской якорь. А может, эта печь для обжига керамических поделок, или в ней плавят и нагревают металл? Стены в этом помещении из силикатного кирпича, выкрашенные белой, дающей блики краской. На стеллажах инструменты, но какие именно – разобрать невозможно. Посередине потолка лампы дневного освещения. Пол бетонный. Поверху стен гофрированные трубы вытяжки.
    «Бешеные псы» одеты в спортивные куртки, головы скрыты под капюшонами, и последняя деталь – больше чем намек на тайную расистскую организацию ку-клукс-клан. Их связывает строгая дисциплина, неукоснительное следование внутреннему уставу. Они друг для друга – товарищи, судьи, палачи.
    Шатен на полголовы выше любого из них, сильнее, но воля его сломлена. Он знает, что его ждет страшная и мучительная смерть. Высокий шатен, он ассоциировался у меня с русским ратником, окруженным легкими немецкими рыцарями, еще и потому, что лицо его было словно под забралом видеоретуши.
    Я смотрел запись, и мне жутко не хватало звукового сопровождения, однако и от «немого кино» у меня ком подкатил к горлу. Человек, который, как мне кажется, был Розовым, выбрасывает руку в сторону жертвы, что-то выкрикивает при этом, и два человека набрасываются на Шатена. Один с ходу ударяет его ногой в живот, и когда Шатен сгибается пополам, второй наносит ему мощный удар в спину сложенными вместе руками. Шатен растягивается на полу. Несколько секунд он лежит неподвижно, встает, держась рукой за живот. Настает черед Родиона. Он наносит Шатену два хлестких удара руками в лицо, и тут же, обхватив голову противника за затылок, ударяет его коленом. Он придерживает его за голову, чтобы удар получился жестче и чтобы Шатен не отлетел к стене. Но как только Блондин отпускает руки, Шатен падает на колени. Еще один удар в голову, и он снова на полу. Снова поднимается, мотая головой, и снова оказывается на полу – это еще двое его товарищей отметились сильными ударами в голову. Последним к избиению подключается Розовый. Он работает руками, ногами, он разнообразен…
    Убийство Шатена напомнило мне расправу над советским актером Талгатом Нигматулиным. «В ночь с 10 на 11 февраля 1985 года в центре Вильнюса, в доме номер 49 по улице Ленина, пятеро сектантов с особой жестокостью избивали руками и ногами не сопротивлявшегося чемпиона по карате до тех пор, пока к полудню 11 февраля не наступила смерть от не совместимых с жизнью повреждений внутренних органов».
    О чем они говорят? Розовый обращается к Шатену, жестикулирует, Шатен не отвечает. Эх, разглядеть бы его лицо – но оно замаскировано. Куда лицо, туда и размытое пятно маски. Вот Розовый поворачивает голову, и тотчас, как солнечный зайчик, на его лицо падает маска.
    На Шатена снова сыплются удары. Он с трудом встает, придерживает руку за локоть. Сломана? Не исключено: Блондин обрушил на него мощнейший лоу-кик, которым мог и убить, но Шатен заслонился рукой.
    Мне стало жаль его до первой усмешки. Как только я хмыкнул, жалость к бандиту испарилась.
    Запись оборвалась. Замелькали кадры второй врезки. На ней Шатен по рукам и ногам связан скотчем, лежит на полу. Кажется, что маска приобрела красноватый оттенок, что разбитое в кровь лицо проступает через маску. Он жив – вот качнулась его голова. Только качнулась – он не смог поднять ее.
    К нему подходят четыре человека, поднимают, подносят его к газовой печи с открытой и глубокой шахтой, кладут на край, и как только его голова и плечи касаются поверхности печи, они перехватываются и проталкивают Шатена дальше. Еще одно усилие, еще – и он целиком в шахте. К печи подходит Розовый, поворачивает вентиль, прикуривает от зажигалки сигарету и, поддерживая огонек, подносит его к газовому фитилю. Тотчас под свод шахты взвивается синее пламя. Розовый поворачивает другой вентиль, и в печи загорается от фитиля жаркий огонь. Тело Шатена извивается, хотя нестерпимый жар к нему еще не подобрался, он чувствует страстное дыхание смерти. На нем дымится одежда, плавится скотч, поднимается пузырями кожа. Его горящая голова касается прокаленного свода. И только теперь ретушь упала с его обезображенного, покрытого волдырями лица; теперь это прокаженный урод. Шатена не узнала бы даже родная мать.
    Неожиданно изо рта у него вырывается дым, и он резко, как будто его дернули из глубины шахты, опрокидывается навзничь. Готов, подвел я итог под мастерством поваров: презентация пирога с мясом окончена. Но нет – еще одна важная деталь, изюминка этого незабываемого вечера: Розовый, глубоко затянувшись, выщелкивает окурок в жерло печки. Блондин нажимает на кнопку блока управления, и толстенная дверь в камеру сгорания закрывается.
    Третья врезка цифры в аналог оказалась самой постной. Несколько мужчин в спортивных куртках с капюшонами покидают это интересное место. Двое несут пакеты с останками запеченного друга. Один из них поворачивает голову, и ретушь-маска с его лица падает. Я узнаю Родиона Приказчикова. И начинаю узнавать его по росту и характерным движениям во время повторного сеанса.
    Жаль, что Блондин не позаботился о видеорегистраторе в своем гараже. Было бы любопытно взглянуть на горячее блюдо под названием «Хот-дог на капоте». Родиона тоже сожгли заживо. По словам генерала и согласно полицейскому протоколу, Блондин метался по гаражу, сбивая все на своем пути. Он был одет в синтетику, и она плавилась, впаивалась в его кожу. Он уже ничего не видел, катаясь по полу, вскакивая, ударяясь в стену, пока наконец, как и Шатен, за которым он затворил дверь в преисподнюю, не рухнул замертво. Собаке собачья смерть. Справедливо.
    Вместе с Блондином сгорела касса банды, общаг, все тридцать миллионов долларов. Он, со слов генеральского сына, хранился в его доме. Тому было несколько причин. Дом находился в охраняемой зоне, что исключало такую банальную и малость курьезную вещь, как ограбление. Генерал Приказчиков имел незапятнанную репутацию, являлся авторитетом в определенных кругах, и визит «казенных людей» к нему исключался. Местом хранения денег и драгоценностей Блондин выбрал сейф в оружейной комнате, сравнив это с телевизионной функцией «картинка в картинке». По сути дела, он был единственным человеком в доме, который интересовался оружием. Николаю Ильичу пошел восьмой десяток, и он предпочитал оздоровительные пешие прогулки с тростью. И своего последнего зайца он застрелил лет десять назад. В этой связи мне пришлось еще раз просмотреть один любопытный фрагмент. Вот он.
    «…В тот день ко мне приехал Розовый, чтобы забрать часть денег – на покупку новой машины, байка, шлемов, амуниции, стволов и прочего дерьма. Плюс бабки для осведомителей, которые по сути были нашими наводчиками. Я проходил с сумкой мимо гостиной. Отец, увидев меня, окликнул. И – завел старую шарманку о своих связях, которые он, в частности, поддерживал в Нарофоминском клубе, о начальном капитале. Я психанул и, расстегнув сумку, бросил ее к ногам отца со словами: «Может, это ты займешь у меня?» Он видел много, очень много денег, воспринимая их как финансовый инструмент, и взгляд его при этом оставался равнодушным. Но эти деньги буквально подпалили его сердце, и он, схватившись за грудь, опустился на стул. Я поднял сумку и вышел, даже не предложив ему воды. Я повидал такого, что разочаровался во всем человеческом… Когда я рассказал об этом Розовому, тот разорался: «Ты выдал себя!» Я ответил: «Посмотрим». Но сердце мое замерло. Через минуту я был готов убить сначала его, а потом добраться до отца, который и толкнул меня на этот дурацкий шаг».
    Я не торопился выключить магнитофон, я только убавил звук. Меня не покидало ощущение, что я слушаю откровения осужденного на пожизненный срок в режиме видеоконференции. Я не ощутил потери Родиона как живого человека – по-другому объяснить я не мог. И вернулся, собственно, к просмотренному только что фрагменту из дневника, который я понял так: Блондин не хотел признаваться самому себе в том, что зарождению конфликта внутри группировки послужила его откровенная несдержанность, то есть вещь рядовая. Он же хотел представить ее более глубокой, драматичной, назревающей… как медленное приближение урагана.
    Я услышал шаги за дверью, затем раздался стук в дверь. На пороге стоял генерал. Весьма кстати – я сам собирался к нему, чтобы разрешить несколько темных моментов. Например, где ценности, о которых в своем дневнике упоминает Родион.
    – Не знаю. Я обыскал весь дом, заглянул в каждый ствол в оружейной комнате, – ответил генерал.
    – На двери в оружейную комнату вы не заметили следов взлома?
    – Нет. Я открыл ее своим ключом после того, как просмотрел видеодневник. Наверное, впервые за последние полтора или два года.
    – Выходит, Родион отдал кассу?
    – Или «псы» сами забрали ее, но уже после того, как разделались с ним.
    – Как они могли проехать на территорию поселка?
    – Легко. Родион мог передать на КПП фамилии и госномера машин.
    – А это идея, – покивал я.
    Николай Ильич составил мне компанию, и мы вместе с ним подъехали к одноэтажному, но широкому, как ангар, дому. Нам навстречу вышел начальник охранного агентства «НАТ», осуществляющего охрану поселка. Поздоровавшись с нами за руку, Алексей Виноградов провел нас в свой дом. Холл здорово напоминал гостиничный, даже имела место такая деталь, как ресепшн. Впрочем, я ошибся: то, что я принял за стойку, оказалось модерновым рабочим местом и хранилищем данных по охране поселка. Узнав, что именно нас интересует, Виноградов прошел за барьер и ввел данные в компьютер. Попутно огорчил нас:
    – Видеоносители мы перезаписываем раз в три месяца. Такова политика агентства, – с важностью магната заявил он. Дальше он вывел на принтер документ и вернулся к нам со свежей распечаткой. – Это данные с электронного журнала на КПП. В тот день, день пожара по адресу Николая Ильича, а это было воскресенье, дежурил Сергей Паршин. Его в 20.00 сменил его тезка – Ильясов. В левой колонке – номера машин и фамилии людей, внесенных клиентом, – Виноградов обозначил взглядом генерала, – на пропуск машин на территорию поселка.
    Приказчиков жестом попросил бумагу и, надев очки, пробежал список глазами.
    – Но здесь упоминаются только те люди, заявку на которых подавал лично я.
    Мне пришлось согласиться с генералом. В этом списке я в первую очередь увидел свою фамилию, также обратил внимание на Непомнящую Ирину Александровну.
    – Если человека нет в списке, но он приехал в поселок…
    – Здесь все просто, – перебил меня Виноградов. – Дневальный связывается с клиентом по телефону и получает «добро» на пропуск.
    – Или не получает.
    – Или не получает. Хотя такие случаи редки.
    – Визиты гостей фиксируются в журнале?
    – Конечно.
    – Тогда я ничего не понимаю. Получается, что до приезда пожарных и полиции визитеров у Приказчиковых не было.
    – А должны были быть?
    – Над этим я сейчас работаю.
    Мы распрощались. На вопрос «что бы это значило?» у меня было несколько вариантов ответов. Я проявил такт и не стал спрашивать у коллеги о дырах в охране объекта; на его месте любой ответил бы: «Мне об этом ничего не известно». Но они могли быть. Мне пришлось делиться с клиентом своими соображениями.
    – Во-первых, дневальный мог пренебречь инструкциями и не сделать запись в электронный журнал. Он мог сделать это намеренно, за плату. Он мог быть в сговоре с бандитами, пропустив их машину на территорию поселка. Во-вторых, в поселок можно попасть и без машины. Пара тренированных парней легко оставит позади двухметровый забор с «колючкой». В-третьих – «Бешеные псы» в тот день, когда пожарные потушили огонь и обнаружили в гараже обгоревший труп, в поселок не приезжали.
    – Что бы это значило?
    – Без понятия, – ответил я, морща лоб. – Просто перебираю все возможные варианты. Кстати, вы на все сто уверены в своем унтере?..
    – Помнится, я уже отвечал на этот вопрос.
    Перекусив на скорую руку, я поднялся к себе в комнату, вставил в деку последнюю кассету, не досмотрев кассету под номером «6».
    «Я слетел с катушек. Я позвонил Розовому и сказал: «Приезжай. Ты должен посмотреть на это. Моя мать знает все. Тебе решать, как поступить». Я точно знал, что Розовый приедет не один, но и всю банду на ноги не поднимет. Оптимальный вариант: он и Синий. Я уже не мог терпеть ни ублюдка Синего, ни подонка Оранжевого. Я обязан был поставить точку, пока ее не поставили они. Я зашел к матери в комнату. Она слушала радио. Эта ее дурацкая привычка слушать радио, когда есть телевизор, бесила меня. Если бы она ослепла, я бы понял ее. Если бы она сошла с ума, я бы понял ее. Она слушала радио на средних волнах и походила на ведьму, пытающуюся вернуть старые времена: «Говорит Москва!», «Утро красит нежным светом…» Она слушала радиопостановки по мотивам произведений Агаты Кристи, Жоржа Сименона. Я однажды попробовал слушать – ахинея полная, ничего не понятно, как будто тебя дурят, закружив с завязанными глазами. Я пришел к матери в комнату с битой и первое, что сделал, – это расколотил проклятый приемник. Мать подпрыгнула в кресле… Она попыталась убежать. Я связал ее и заставил выслушать правду, которая подтолкнула меня к этому шагу. Я отвечал правдой на правду, а значит – мстил. И начал я с самого начала, как я кромсал плоскогубцами пальцы официантки, как насиловал ее под похотливое сопенье Розового у себя за спиной…
    «А вот и они…»
    Это были последние слова Блондина… произнесенные им вслух. В руках у него появился лист бумаги и фломастер; последние его слова появились на бумаге. Все, он написал предсмертную записку, выдавая желаемое за действительное: он хотел убить мать, но не смог, он убил ее игрушку, стилизованную под радиоприемник 50—60-х годов, – и снова приблизился к видеокамере, в очередной раз заставив меня отшатнуться от экрана. И он погас, как будто из Блондина вырвался последний всхлип. Но он будет жить еще какое-то время. Он вынет кассету из видеокамеры, спрячет ее и камеру, наспех заметая следы. Кто-то из его банды на его глазах, может быть, убьет его мать, а его самого бросят в гараж и подожгут. Предсмертная записка осталась в деле, которое закрыли по факту установленного самоубийства главного обвиняемого, но я помнил ее со слов генерала:
    «Я убил мать, потому что ненавидел ее. Я оставил отца одного, потому что ненавидел его. Я убил себя, потому что я ненавидел себя».
    Столько ненависти в трех строчках я еще не встречал. И если бы не видеодневник, ставший для генерала Приказчикова доказательством относительной невиновности сына в смерти родной матери, то одна предсмертная записка и для него, как и для следствия, закрыла бы дело. Но он знал больше и жаждал мести.

Глава 5
Старые знакомые

    Мне во что бы то ни стало требовалось докопаться до корней ненависти Родиона к своей матери – это во-первых. Должна была существовать причина, по которой он отдал ее на растерзание «Бешеным псам». Спрашивать об этом в лоб у генерала я не собирался. Хотя бы по той причине, чтобы не работать с материалом, собранным из одного источника. Чтобы получить более полный и честный ответ на свой вопрос, мне нужно было опросить кого-нибудь из генеральского окружения. И таким человеком я наметил префекта Ирину Непомнящую, без труда отыскав предлог для встречи.
    Я набрал ее номер. «Восемь долгих гудков в тумане». Она не взяла трубку – не потому, что не захотела отвечать на мой звонок или забыла, кому принадлежит номер, высветившийся на экране ее дорогого мобильника, – она придержалась модернового чиновничьего такта: перезвонила мне буквально через пару минут, сэкономив мне на исходящем. Я ответил ей, стоя возле окна и обозревая за окном картину во дворе моего дома: припаркованные в два ряда авто (и среди них моя «Ауди-«сотка»); мусорка, топорщившаяся выброшенными оконными рамами; тусующиеся бомжи и безработные с одинаковым выражением лица.
    – Здравствуйте, Ирина Александровна! – приветствовал я ее радостным голосом. – Спасибо, что перезвонили.
    – Да, – ответила она суховатым тоном «не за что».
    – Мне необходимо встретиться с вами.
    – Что, действительно есть такая необходимость?
    – Да. Чтобы передать одну вещь и на этом поставить окончательную точку в вашем деле.
    «Дело гуляющего на сторону мужа», хмыкнул я, представив себя в роли адвоката Перри Мейсона.
    – Пусть так, – сказала она. – передайте эту вещь моему секретарю.
    – О’кей, – согласился я, не спеша разорвать соединение: она точно поинтересуется, что это за вещь. Такова натура всех женщин, особенно тех, на которых поработал частный детектив. Я бы сказал, таковы правила.
    – О какой вещи вы говорите?
    Ну конечно, я оказался прав.
    – Она называется микро-эс-ди.
    – Что это такое?
    – Цифровой накопитель вообще и моей фотокамеры в частности. Аналог негативов – вставляете в слот картридера компьютера и наслаждаетесь качеством фотографий. Я передам его вашему секретарю завтра…
    – Сегодня, – перебила она меня. – Сегодня и лично мне. Сможете подъехать в течение часа?
    – Конечно, – ответил я, усмехнувшись. – Вы не позвоните вниз, чтобы меня пропустили на парковку?
    – Конечно.
    – До встречи.
    Открыв шифоньер, я выбрал твидовый пиджак, брюки, пошитые по лекалу джинсов, брызнулся нестареющим «Богартом», вдохнув целый букет ароматов: розмарин, лимон, мускатный орех, гвоздика и герань. Я оставил этот запах в своей машине, найдя свободное местечко на парковке префектуры, куда меня пропустили беспрепятственно, и в самом не так давно отремонтированном здании.
    Непомнящая встретила меня преисполненным язвительности взглядом:
    – Что еще вы забыли мне передать? Вспоминайте здесь и сейчас, чтобы не принимать у себя моих посыльных.
    Это прозвучало вразумительно и не требовало дополнений. Я вручил ей «микруху с порнухой» в оригинальной упаковке, на которой было написано: «Идеальный выбор для использования в цифровых устройствах малого размера». Порой размер действительно не имеет значения.
    Ирина Александровна не предложила мне стул, и я встал позади него, держась за его спинку.
    – Могу я задать вам пару вопросов?
    Она постучала пальцем холеной руки по картонке с картой:
    – Значит, «негативы» – только предлог к разговору? Вы спланировали все заранее?
    – Ваше дело закрыто. И следующее ваше обращение ко мне откроет рамки нового, – сделал я вступление. И приступил к делу: – По вашей рекомендации ко мне обратился ваш знакомый – Николай Ильич Приказчиков, если, конечно, он меня не обманул.
    – Зачем ему это? – Непомнящая пожала плечами и повернулась в своем кресле ко мне вполоборота, как будто ввинтилась в него своей привлекательной задницей. Я бы не удивился, если бы она положила ноги на стол и продолжила, не сводя с меня своих в меру порочных глаз. Тогда я бы точно сел без приглашения.
    Мои губы тронула улыбка, скрыть которую я не успел. Она заметила это.
    – Чему вы улыбаетесь?
    – Представил невероятное, – пошел я на откровение.
    – Что вы наконец-то посмотрелись в зеркало?
    – Я не люблю смотреться в зеркало. Я похож на кого угодно, думаете вы, только не на частного детектива, на спившегося и оставшегося без работы шпика – да, может быть. В оправдание своей гнусной внешности я могу сказать: это маскировка, не более того. Разнузданный образ жизни не мешает моей работе, а скорее помогает. Так что мой имидж, моя работа, моя жизнь и прочее удачно, можно сказать, сбалансировано.
    – У вас странное представление о балансе. Даже удивительно, что вы стоите прямо. Но хорошо – давайте закроем эту тему. Только раньше скажите: чему вы улыбались?
    – Представил, что мы с вами остались наедине.
    Надо отдать должное Ирине Александровне: она не пустилась в дебри пустых вопросов… Глаза ее чуть расширились, как будто упали на них увеличительные стекла. Она смерила меня глазами, поймав свое отражение в зеркальной пряжке моего брючного ремня.
    – Зачем ему это? – повторила она. – Наоборот, я посоветовала Николаю Ильичу быть с вами предельно открытым, дабы не затягивать и так затянувшееся дело. Так в чем проблема, в замкнутости Николая Ильича?
    – Нет. Он лично со мной, как подметили вы, предельно открыт. Но, понимаете, меня не устраивает однобокая информация: может статься, я пойду по кругу.
    – Давайте я отвечу на кое-какие вопросы.
    – На это я и рассчитывал. Я не готовил эту встречу. Отчитываясь перед вами, я не предполагал, что снова встречусь с вами.
    – Наверное, вы правы. Присаживайтесь, – она глазами указала на стул.
    Я принял предложение, расстегнув пуговицу на пиджаке.
    – Проблема вот в чем. Я не могу найти объяснений жестокости Родиона к его родителям. Он расправился с матерью…
    – Не он расправился с матерью. Выяснить имена убийц – ваша задача.
    – Извините, я оговорился. Вернемся к Николаю Ильичу: его Родион обрек на страдания до гробовой доски. Характер взаимоотношений в этой семье бросался в глаза или хотя бы был заметен?
    – Вы хотите докопаться до причины – но зачем?
    – Я должен составить максимально точное представление о клиенте. Это мой стиль.
    – Во мне вы тоже увидели конкретный образ?
    – Отвлеченный. Точное представление я составил о вашем муже. Помнится, по вашей просьбе, я вам давал на него краткую характеристику.
    – Да, вы правы. – Она помолчала, разглядывая свои руки. – Причина жестокости сына к матери, – повторила она мои слова. – Дело в том… Дело в том, что Родион – приемный сын, и узнал он об этом, только отслужив в армии. Каким бы ни было воспитание – идеальным или, наоборот, бездуховным, – гены всегда дадут о себе знать.
    – Его физические родители были алкоголиками, убийцами? Их фамилия – не Раскольниковы?
    – Никто этого не знает. Его мать подбросила младенца к дверям яслей, оттуда его отправили в дом ребенка. Когда ему исполнился один год, его усыновила пара, которая не могла иметь своих детей.
    – Прошло четверть века. Обеспеченная генеральская чета решается открыть приемному чаду глаза на правду. Это вместо того, чтобы держать рот на замке. Они же имели дело со взрослым уже человеком. Душевной травмы они ему не нанесли, но сломали его психику. Я говорю о разных вещах, понимаете?
    – На мой взгляд, это одно и то же. Родные люди оказались чужими. Родиону казалось, они воспитывали его наугад, как родного.
    – А надо было… как приемного?
    – Надо было по-честному… Родион посчитал, что двадцать пять лет варился во лжи. Он ушел из дома. Правда, вскоре вернулся, попросил прощения. Но вернуть прежние отношения ни по одному, ни все вместе они уже не могли. Что сделал Родион в первую очередь…
    – Сел на шею родителям? – попробовал я угадать.
    – Причем откровенно цинично. Они молчали. Это на родного сына можно прикрикнуть… Он взял на вооружение все прелести положения приемного сына. Родителям приходилось только терпеть. Они спускали ему все его прихоти и издевательства.
    Мне припомнились эпитеты, которыми генерал награждал сына, только в текущий момент осознавая, что пригрел на груди змееныша, и в этом плане ничуть не уступал тому человеку, которому дал воспитание: ублюдок, дерьмо, подонок.
    – Я понял: генерал ненавидел чужого человека, как если бы взял Родиона с улицы накануне убийства своей жены.
    – Да, – подтвердила Непомнящая, – Николай Ильич расплачивался за свою доброту и глупость, которые зачастую ходят рука об руку.
    – И наверняка перебрал все крылатые фразы вроде «ни одно дело не остается безнаказанным», «делая добро другим, мы беспощадны к себе». В общем, добрыми намерениями вымощена дорога в ад, – закончил я.
    – Вы правы. И Николай Ильич был прав: сколько бы ты ни сделал добра человеку, он будет думать, что ты мог сделать больше. С другой стороны, генерал не делал добра подкидышу, поскольку нашел его не у себя под дверью. Принимая малыша в семью, он прикрывал ее физиологическую брешь. Так что жалость и доброта могут отдыхать. Им двигали «армейские» расчет и порядок: нужен наследник, потому что так положено по жизненному уставу.
    – А куда же приткнуть смысл жизни с его передачей генов будущему поколению?
    Ирина Александровна, подхватив мою мысль, пожала плечами:
    – В генном отношении генерал проиграл битву: он воспитал человека, к генам которого не имел никакого отношения. Воспитывая сына, он не видел будущего.
    – Может быть, поэтому он открыл Родиону глаза на правду?
    – Не знаю.
    – Кто из них лучше – отец, которого душила злоба неполноценности, или сын, выросший злодеем? И не по этой ли причине он вырос злодеем?
    Она не знала ответа и на эти мои вопросы. Но на следующий, был уверен я, она ответит.
    – Вы были другом семьи?
    – Я была другом ее сильной половины.
    – Звучит откровенно.
    – Нас связывали деловые отношения. С Николаем Ильичом меня познакомил мой муж, с которым я развелась семь лет тому назад…
    Я знал причину их развода, о ней писала в свое время желтая пресса: ее муж оказался педерастом в прямом и переносном смысле слова.
    – …Генерал разруливал в Минобороны финансовые потоки.
    – Я слышал, что в прошлом году ущерб от коррупционных преступлений в нашей армии перешагнул трехмиллиардный рубеж.
    – Не хочу углубляться в эту тему. И вам будет спокойнее.
    Но на часть вопроса она мне все-таки ответила:
    – Банки грабят потому, что там деньги. Извините. – Она взяла трубку трезвонившего телефона и, глянув на меня, ответила абоненту с едва приметной задержкой: – Освобожусь через четверть часа. Спасибо, что позвонил. Дела, – необязательно объяснила она мне, давая понять, что аудиенция окончена.
    Я поблагодарил ее и откланялся.
    Спускаясь по лестнице, я задумался: что значил обеспокоенный взгляд Непомнящей, когда она отвечала на телефонный звонок? Возможно, ответ я узнаю через четверть часа, даже меньше, если, конечно, абонент пунктуален.
    Я купил в «Бургеркинге» на Преображенской площади лонг-чикен за сотню, попросив продавца накачать булочку с куриной котлетой чем только можно. Он живо и профессионально откликнулся, закачав в нее майонез, кетчуп и горчицу. Я съел половину лонг-чикена, затратив при этом пару бумажных салфеток и испачкав носовой платок, когда увидел знакомое лицо: из припаркованного «Лексуса» рядом с моим «Ауди» вышел парень с обложки собственной персоной! И я рот открыл от удивления. А он увидел перед собой вампира из порнокомедии: зубы в красном, губы в белом, подбородок в коричневом. Его чуть не вывернуло наизнанку. Он поторопился к входу в это восьмиэтажное с зеркальными окнами здание: взбежал по ступенькам, отсчитал несколько шагов по ровной площадке, пропустил впереди себя какую-то женщину, шагнул за порог следом… У меня была отличная зрительная память, и я как наяву увидел чинное шествие «Бешеных псов» по бетонному полу цеха, в печи которого сгорел Шатен. Первым идет Розовый; кажется, он первым и выйдет наружу, однако он пропускает вперед своего товарища… Фотоаппарат в моей правой руке стал свидетелем еще одного похожего шествования. Все это очень и очень странно. Я встретил человека, здорово похожего на главаря «Бешеных псов», добывая информацию по делу о розыске членов этой дерзкой банды. Мало того, я встречался с клиенткой, благодаря которой и заполучил это дело. Слишком много совпадений, слишком роскошно, чтобы поставить объединительный знак между парнем с обложки журнала и бандитом с большой дороги.
    Мне требовалось успокоиться, остудить свои кипевшие мозги: снова потянуть время, обманывая себя.
    У меня накопилась масса вопросов, на которые мне предстояло ответить. А пока мои выводы были, можно сказать, преждевременными. Итак, Ирина Александровна Непомнящая знала о тайной жизни своего мужа, но узнала еще больше, однако измена перевесила его криминальную составляющую. Чтобы отомстить мужу, она рекомендует меня генерал-полковнику Приказчикову с расчетом на то, что, расследуя его дело, я выйду на криминальный след ее мужа. Генералу остается лишь хорошо прицелиться в него из именного пистолета и нажать на спусковой крючок; выстрел – и два дела окончательно и бесповоротно закрыты.
    В моих размышлениях было много сумбура, как если бы я читал скомканную газету, не расправляя ее. Но и логики тоже было не отнять. Плюс тот самый беспокойный взгляд Непомнящей, который она адресовала мне, а не пыталась его замаскировать или спрятать. Что произошло в ее кабинете сразу после моего телефонного звонка из дома? Она соглашается на встречу, чтобы я вручил карту памяти от фотоаппарата ей лично. Кладет одну трубку и снимает другую: «Дорогой, сможешь приехать ко мне через час? Отлично! Да, и предварительно позвони. До встречи». Он и позвонил, а я его встретил на входе в префектуру. Все логично.
    Боясь спугнуть удачу, я поспешил к генералу Приказчикову, а по пути еще и еще раз ставил себя на место префекта в юбке. Сидя в ее роскошном кожаном кресле, я сделал еще больше: положил ноги на стол и раздвинул их.
    От Преображенский площади до генеральского дома я добирался полтора часа. Устроившись напротив генерала, я спросил его:
    – Готовы ли вы тряхнуть на этот раз нижним грязным бельем при постороннем?
    – Да.
    – Ваш сын был судим за грабеж. Вы пытались обойти этот вопрос стороной, хотя о своей судимости Родион упоминает в своем дневнике…
    – Да, я хотел обойти этот вопрос, ты прав, но не скрыть. – Он выдержал паузу. – Родион мог бы получить солидный срок, однако мои связи помогли ему отделаться легким испугом.
    – А что, ваши связи не могли поглубже повлиять на судей?
    Я знал ответ и знал, что не услышу его от этого старого человека. Николай Ильич уже в ту пору пропитался ненавистью к приемышу и, может быть, решил его проучить. По большому счету это он вынес решение, а не судья, и отправил сына за решетку. Эти восемнадцать месяцев стали наказанием для одного и отдыхом для двух других. Но все когда-нибудь кончается. Кончился срок, и Родион вышел на свободу. Его приемные родители только начинали привыкать к спокойной жизни, и возвращение Родиона по сути дела нарушило тишину и спокойствие в их доме. Глава семьи отправляет сына в армию, выбивая еще один семейный отдых. Мою правоту отчасти подтвердил сам Николай Ильич:
    – В общей сложности за решеткой Родион провел полтора года, зато сразу из мест заключения – в армию.
    – Этакая своеобразная закалка? – спросил я. – Почувствуйте разницу?
    – Можно и так сказать. Я выбрал для него войска специального назначения.
    – Да, я узнал об этом из дневника. Он охранял ракетные комплексы. А что потом, когда он пришел из армии?
    – Я дал ему все: деньги как начальный капитал. Он мог открыть свое дело, а я был готов отдать ему свои связи. Почему он отказался от всего этого в пользу насилия и грабежей?..
    Я мог продолжить вместо генерала: потому, что в жилах вашего сына текла другая кровь, может быть, грабителя и убийцы; наследственность во всей своей красе. Я слышал об уникальных случаях, когда больные с пересаженным сердцем вдруг приобретали привычки своего донора: менялись музыкальные вкусы, пристрастия в одежде и еде и так далее.
    – Вы сказали, что хотели дать Родиону деньги как начальный капитал. Почему вы не сказали прямо: вы хотели откупиться от него?
    Видимо, генерала насторожил мой вопрос, и он отрезал:
    – Не пытайся выяснить источник моих доходов. Я состоятельный и все еще влиятельный человек – это все, что тебе нужно знать.
    – Я могу лишь предположить: разруливая финансовые потоки у себя в Минобороны, одним потоком вы посадили Ирину Непомнящую в сенаторское кресло, а дальше замутили совместный бизнес: у вас деньги и связи, у нее – власть. Не провожайте меня. Дорогу в свою комнату я найду сам.
    По дороге я представил жуткую картину: молодой еще Николай Приказчиков с умилением смотрит на годовалого малыша, которого собирается усыновить, и шепчет: «Песик, песик, иди ко мне…»
    На следующий день я встретился с Виталиком Аннинским в тесноватом и прокуренном помещении букмекерской конторы. Здесь круглый год предлагали клиентам для прогноза до десяти популярных событий. Исключение – конец декабря и начало января, когда спортивная жизнь уходила в тень рождественских и новогодних праздников.
    – Ни разу здесь не был, – признался Виталик, озираясь, как в глухом лесу.
    – Но в моей конторе был? – я кивнул на северную стену, за которой располагался мой «гадюшник»: стол и два стула. – Может, сделаешь ставку?
    – Никогда раньше этого не делал…
    – Так я тебе сейчас все объясню, – перебил его я и пустился в рассказ о том, что, как и в любой похожей конторе, здесь букмекер принимает ставку клиента на исход какого-нибудь матча (сам букмекер и многие игроки называли это событием), удерживая процент от суммы. Все ставки на данный тираж складывались, образуя пул – общий призовой фонд, а потом распределялись между победителями, теми, кто сделал верный прогноз. Коэффициент напрямую зависел от количества ставок на текущий результат. Чем ниже число ставок, тем выше коэффициент.
    – Ищу одного человека, – сказал я, из полутора десятков событий выбирая финал между немецкой и французской теннисистками, проходивший в Далласе. Я был из тех, кто ставил на «темную лошадку», но эти спортсменки были равны; я поставил на немку. Букмекер знал меня как облупленного и дежурно улыбнулся. Из других событий я выбрал футбол и понадеялся, что сделал верные прогнозы. Виталик, наблюдая, как я сорю деньгами, спросил:
    – Надеешься на выигрыш?
    – Посмотри вокруг – здесь нет никого, кто надеется проиграть. Если я сделаю неверный прогноз в большинстве матчей, то не получу ничего, а мои средства направятся в счет джек-пота следующего тиража.
    – Деньги на ветер.
    Я так не считал. Просто, играя на тотализаторе, я как бы поддерживал себя в тонусе, был, что называется, на гребне волны. И никуда ехать не надо, только перешагнуть порог.
    – Не хочешь сыграть? – спросил я.
    Он покачал головой.
    – Говорят, эта штука затягивает.
    – Что верно то верно. Однажды я чуть было не сорвал куш! Ошибся всего в одном прогнозе. Но и без этого сорвал немало: общий призовой фонд распределяется по нескольким категориям.
    – Я не шарю в этом вопросе. Ты сказал, что ищешь одного человека, – поторопил меня Аннинский, почесывая небритый подбородок и поглядывая на настенные часы.
    – Да, – приступил я к делу. – В открытых источниках на этого человека я ничего не нашел.
    – А должен был?
    – Ну, когда без вести пропадает молодой, под два метра, пышущий здоровьем человек, а следом за ним и его родной брат, то, согласись, родственники и знакомые используют любую возможность заявить об исчезновении: радио, ТВ, Интернет, пресса.
    – Я сталкивался с ситуациями, когда пропал молодой и здоровый, и хрен с ним. Десятки случаев. С глаз долой.
    – Так мог подумать один человек – или родственник, или знакомый, или сослуживец. Но не все сразу, согласись?
    – Вариант – похищение с целью выкупа. Родственники будут молчать, пока не наскребут нужную сумму. Если заложника увезли на Северный Кавказ, дело может затянуться на месяцы и годы. И счетчик может тикать. А был такой случай. Пропала девушка, родители выступили по телевизору с обращением к пропавшей дочери: «Пожалуйста, доченька, сообщи нам, что ты жива и здорова, что ты счастлива. Потому что, если мы поймаем тебя сами, мы оторвем тебе голову!»
    Я хмыкнул вместо того, чтобы посмеяться, и сказал:
    – Человек, о котором я тебе толкую, был убит.
    – У тебя есть доказательства?
    – Есть.
    – А родственникам жертвы ты об этом сказал?
    – Нет.
    Аннинский развел своими длинными ручищами:
    – Так что тебя удивляет в этой ситуации? Если его убили похитители, родственникам они говорят, что тот жив. Это называется тянуть резину.
    – Меня в этой ситуации удивляет то, что я сам об этом не подумал.
    – Ну и?..
    – Виталик, его не похищали с целью выкупа, его похитили, чтобы казнить. Потом они убили его брата. Первый был в дерьме по уши, родственников могли запугать: откроете рот, и вас не станет. Но ведь эти двое где-то работали.
    – Уволились. Если твой работник уволится, ты станешь интересоваться, куда тот устроился? Станешь заявлять в полицию, когда не дозвонишься до него? Я не отговариваю тебя от поисков, просто перечисляю версии. А вот тебе информация к размышлению. До сих пор в полиции не создана единая база по пропавшим без вести. Их в большинстве случаев находят сами родственники. Многие и вовсе не обращаются в полицию, если уверены в том, что пропажа родственника связана с криминалом.
    – Вернемся к делу.
    – Вернемся, – согласился Аннинский. – Как я понял, ни фамилии, ни адреса своего клиента ты не знаешь.
    – Только кличку – Шатен, – рискнул я назвать одного из «Бешеных псов».
    – Приметы, когда пропал?
    – 24 октября 2010 года его видели в последний раз. Рост – метр девяносто. Широкоплечий, худощавый. Возраст – двадцать пять – тридцать лет.
    – Заметная фигура. Я посмотрю по оперативным базам и свяжусь с тобой.
    – Это срочно, – напомнил я.
    – Ну, тогда я побежал.
    – Один момент. Если натолкнешься на информацию о кузнице с газовым горном…
    Аннинский послал меня в задницу, и мне пришлось взять эту часть работы на себя.

Глава 6
Их первое ограбление

    Сегодня Розовый привел странный пример, который послужил аргументом к расширению нашей группы. Оказывается, главарем банды «Черная кошка» был Иван Митин, мастер смены оборонного завода, награжденный орденом трудового Красного Знамени. Еще несколько членов банды также трудились на оборонном заводе, двое были курсантами военных училищ, один – студент Московского авиационного института: отличник, спортсмен и комсомольский активист. Планировщиком банды был стахановец и член партии. Банда совершила около тридцати разбойных нападений, больше десяти убийств; среди убитых – работники милиции. Материалы уголовного дела заняли четырнадцать томов. Эта документальная хроника контрастировала с плодом «авторского воображения» Розового, она же словно материализовала художественные образы; русские и американские бандиты смешались и получилось то, что получилось. Лично я представил образ уникальной группировки, но все равно отдельные моменты мне не понравились. Розовый на этот счет сказал: «Ты не можешь купить хорошую новость в газете – тебе приходится покупать газету целиком, а значит – все новости, хорошие и плохие, и неважно, читаешь ты их или нет, важно, что ты их приобрел…» По ощущениям, но не по смыслу, я растолковал его слова так: ты заполучил иммунный дефицит, но умрешь не от СПИДа – от воспаления легких, к примеру, потому что твоя иммунная система не в силах бороться с этим заболеванием. В общем и целом мы с Розовым мысленно сошлись на смертельном факторе поднятого им вопроса. Пусть так и будет. Розовый продолжал: «Нам нужно сколотить группировку, а потом заняться ее шлифовкой». Он сам наметил в группировку третьего и четвертого членов, ими стали Синий и Оранжевый. Оранжевый служил в армии, был личным водителем командира части, с любой техникой был на «ты». Синий в чем-то повторял меня: он отслужил в армии после отсидки за грабеж, был лучшим стрелком батальона. Пятым стал Шатен – друг Синего. Потом наша команда пополнилась еще тремя членами. С каждым из них Розовый провел беседу, в которой во всей красе проявился его дар убеждать. Я запомнил его слова, вот они: «Меня вдохновил фильм «Бешеные псы» и книга «Ключ Хирама». Смысл одной фразы доходил до меня постепенно, как будто томился на медленном огне, и я понял, как именно удерживаются под влиянием люди в сектах: это непонимание в церемониях и страх перед насмешками окружающих; страх перед членами секты или организации – он вторичен. Вторичен. Да, вот главный принцип. Плюс кровь». Розовый был откровенен с нами, и это был ключ к нашим сердцам. Много позже, когда мы возьмем свой первый куш, Шатен заикнется: «Слушай, я тут подумал…» Розовый перебьет его: «Ты не думай. Просто наслаждайся моментом. Будешь думать – загубишь чувства. Мы ходим по лезвию ножа, на одном инстинкте. Как только включишь голову – упадешь. Не думай – иначе начнешь переживать. Не думай – иначе начнешь сомневаться. Не забивай голову жалостью и прочим дерьмом. Ты выше любого, на кого только упадет твой взгляд. И ты знаешь истину, а остальные вокруг ничего не знают о тебе, о твоей силе, они жалки, и ты смотришь на них как на червей».
    Четвертый том видеодневника начинался словами: «Наше первое ограбление». Я сплюнул на пол – прямо как «Полицейская академия 2»: город – опасное место, молодые и решительные получают свое первое задание; но готов ли к этому город?.. А дальше Блондин как бы дистанцировался от остальных: гусь свинье не товарищ.
    «Я не мог объяснить, почему обращение «мистер», применительное хотя бы к Белому, у меня вызывало чувство отвращения. Может быть, потому, что Белый был подонком, каких поискать, а «мистер» – это, как ни крути, форма вежливого обращения.
    Таким же отморозком был Синий. Мистер Синий – это издевательство даже для самого Синего. И для Оранжевого. И для Коричневого. Прямо радуга отпетых негодяев.
    В общем, я понял, что к чему. Особо свою голову не напрягая, я разобрался, от чего меня коробило. Хотя… Еще пара минут, и я нашел второе объяснение: тот же Белый был русский, а «мистер» перед его именем – обращение забугорное.
    То же самое относилось и к Оранжевому, в жилах которого текла русская кровь, и к Коричневому.
    Какое обращение подошло бы Синему? Господин Синий? Сударь?.. Сударь Синий?! Бред сивой кобылы.
    Сударыня Синяя – это подруга Синего, гадюка, наступить на которую тяжелым подкованным сапогом я бы лично посчитал смелым поступком. Оторва. Причем образованная: врач. Я представил ее холодные, как у мороженой камбалы, гляделки, как они наливаются кровью, как будто в глазницах у нее поковыряли скальпелем. Сударыня Гадюка – она проглотит это имя и затаит злобу. Будет ежечасно пыхать на меня и строить коварные планы отмщения. В конце концов она перегорит, как старый предохранитель, но в глубине ее глаз останутся шрамы, мешающие нормально смотреть.
    Я уже точно знал, что завтра поздороваюсь с ней: «Салют, сударыня Гадюка!» Она переметнет свой быстрый и всевидящий взгляд на Синего, но тому по барабану, как назвали его подругу: лишь бы не били. Никто не посмел бы назвать его жадным (пользуйтесь, если сможете). И никого из нас. Она все допытывалась, что нас объединяет, а мы не могли ответить ничего конкретного, потому что еще ничего конкретного не сделали – только собирались. К этому часу нас в кафе собрались восемь человек…
    Это кафе нашел Оранжевый. Хотя, как он сам признался, «не чаял найти его здесь», то есть рядом с объектом, на который мы положили глаз. Какое, к черту, кафе на задворках этого вшивого, разворованного сверху и разграбленного снизу подмосковного районишки!
    Шарм – Оранжевый с трудом, как показалось мне, прошамкал это слово. Прошамкал – в прямом смысле этого слова: Оранжевый потерял в одной из бесчисленных потасовок два передних зуба, и он не собирался устранять эту брешь. Надо сказать, мы успели привыкнуть к этому изъяну. Здесь не пахло духом старого города. Эта часть города пришла в «мерзость запустения», и кем бы ни был хозяин этого заведения, он принадлежал к разряду смельчаков. Оранжевый пообедал в той забегаловке. Ему там так понравилось и потому, что из окна открывался вид на бетонную стену, исписанную местными граффитчиками, а он сам любил такие вещи и порой рисовал на стенах. Таких стен в округе было множество, и они с высоты птичьего полета казались лабиринтом, на периферии которого и торчало кафе «У Миши и Кати»; и это название открывало весь его внутренний мир до того, как откроются его двери. А многие их так и не отворили, шарахнувшись от вывески.
    Это заведение походило на спаренный вагон-ресторан: в два раза шире, но со столиками в два ряда. И если смотреть на клиентов в соседнем ряду, повернув к ним голову, то возникает ощущение легкого трепета: как будто рядом несется призрачный поезд, а пассажиры в нем – привидения. В общем, какая-то разобщенность даже между рядами.
    И вот сейчас Синий и Коричневый, занявшие места в соседнем ряду, виделись мне призраками. Они были и с нами, и в то же время в стороне от нас. Когда они разговаривали с нами, то смотрели почему-то друг на друга.
    Я сидел напротив Белого. Напротив Оранжевого устроился Шатен. Мистеры и судари.
    Я хмыкнул. Белый оторвался от тарелки и вопросительно выгнул бровь: «Чего скалишься?» Да, все правильно: больше двух – говори вслух.
    – Я тут Синей подруге новое имя припас.
    – Ну?
    Это спросил у меня сам Синий, уставившись в переносицу Коричневого.
    – Что ну?
    Я не мог объяснить, что выдранное из контекста моих рассуждений имя – Сударыня Гадюка – звучит так же простовато, как «Сударыня речка». А раскрывать ход своих рассуждений я не собирался, хотя бы по той причине, что не любил повторяться.
    И чем больше заострял Синий свое внимание на Коричневом, тем чаще бросал на него взгляд я и запивал его остывшим уже кофе. На мой взгляд, Синий походил на синяка, обитателя помоек и теплотрасс: сальные, доходящие до середины ушей волосы, двухнедельная щетина, не способная прикрыть угрей на его подбородке и шее. И выражение его глаз было подобающим: отчаявшегося, повидавшего всякого человека. Он отличался от нас только одной деталью одежды – черной рубашкой. В остальном же сливался с нашей чернопиджачной компанией.
    Розовый в очередной раз поймал взгляд официантки. В самом начале мы проинформировали ее о том, что у нас незапланированный корпоратив и чтобы она никого в кабак не пускала.
    – Не ссы, – во второй раз успокоил ее Розовый, – внакладе не останешься. Ну-ка уточни, как называется ваша забегаловка?
    – «У Миши и Кати», – ответила она, отчего-то бросая взгляд на спину Синего, под костюмом которого все чесалось, как от блох.
    – В гостях у Миши и Кати. Или им есть что показать?.. – Розовый не дождался ответа и продолжил: – Хозяин сейчас здесь?
    – Я не знаю.
    – Скажи ему, чтобы сменил вывеску на что-нибудь более звучное… – Он замешкался, подбирая название.
    Я пришел ему на помощь:
    – «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».
    – Точно! Отличный фильм, я смотрел его два раза, – для убедительности он показал два указательных пальца, подняв обе руки. – И оба раза надеялся, что главных героев не повесят. Но их вздернули. – Розовый опустил одну руку и, проведя пальцем по горлу, вывалил изо рта язык.
    – «Бешеные псы» – круче, – подал голос Синий.
    – С его достоинствами все понятно, – подхватил Розовый и продолжал в стиле кинокритика, еще и потому, что знал тему. – Ну, во-первых, это манера повествования и непревзойденный актерский состав. А вот к недостаткам чистоплюи причислили «излишне жестокие сцены насилия, воплощенные с детальной реалистичностью на экране». Эй! – Розовый снова привлек внимание официантки, но проигнорировал хозяина кафе, который выглянул из служебной половины. – Ты знаешь сюжет этого фильма?
    – Нет, – покачала головой девушка, поглядывая на нас с откровенной опаской.
    – Сюжет простой. Слушай сюда. Восемь мужчин сидят за столом в кафе. Мистер Белый – его играет Харви Кейтель, мистер Розовый – его сыграл Стив Бушеми, мой любимый актер, и другие. Большинство уже закончили есть и ведут непринужденную беседу о музыкальных хитах. И вот они расплатились за завтрак, время доходит до сбора чаевых. И тут выясняется, что мистер Розовый никогда не платит чаевых – принципиально. Он начинает отстаивать свою точку зрения, сдается лишь после слов другого «бешеного пса», заплатившего за завтрак и потребовавшего, чтобы мистер Розовый вложился наравне с остальными. Ну, а потом «Бешеные псы», одетые в одинаковые черные костюмы – вот как мы сейчас, – совершают вооруженное ограбление ювелирного магазина.
    Розовый в упор посмотрел на официантку и раздельно произнес:
    – Я бы посоветовал тебе посмотреть этот фильм, но ты его не посмотришь. Тебе не понравится его жестокость. Там Оранжевый так натурально истекает кровью… – На этот раз Розовый в упор посмотрел на Оранжевого. – Эта сцена волнует зрителя достоверностью как раз потому, что она не театральная. Знаешь, что сказал по этому поводу сам Тарантино? Почему ты не отвечаешь?
    – Я не знаю. – Она все больше бледнела.
    – Не знаешь, почему ты не отвечаешь?
    – Нет, я не знаю, что сказал Тарантино.
    – А хочешь узнать? Нет?
    – Да.
    – А сказал он вот что: «Насилие чрезвычайно киногенично». Знаешь, что это значит?
    – Нет.
    – Это значит, что оно смотрится. И еще он сказал: «Насилие – часть этого мира. Насилие реальной жизни – это когда вы сидите в ресторане, а неподалеку спорит о чем-то супружеская пара, и вдруг муж настолько распаляется, что хватает вилку и вонзает жене в глаз. Это действительно и ужасно, и отвратительно, и смешно – но так бывает. Вот так – ни с того ни с сего – насилие вторгается в вашу жизнь. Мне интересны его зарождение, развитие, выплеск и последствия. Что мы делаем после этого? Вырубаем парня, который ранил женщину? Растаскиваем их? Звоним в полицию? Требуем обратно деньги за испорченный обед? Мне интересны ответы на все эти вопросы». Вот ты можешь ответить на них?
    – Нет.
    – Мы похожи на «Бешеных псов»?
    – Нет.
    – Нет? Разве нет?
    – Ребята, пожалуйста, я не знаю, что мне ответить. Вы говорили о чаевых. Если вы не хотите…
    Розовый не слушал ее, он начал распаляться.
    – Но мы похожи на людей, которые просто хотят сделать свою работу?
    – Да, наверное.
    Розовый вдруг расслабился и откинулся на спинку стула. И то же самое посоветовал сделать официантке.
    – Расслабься. И вот еще что: я видел так много криминальных фильмов, что меня потянуло на эксперименты. А вообще пора бросать этот балаган, – подвел черту Розовый. И как бы невзначай бросил взгляд в окно, на пару припаркованных машин. «Ленд Крузер» мы угнали накануне вечером, а «Мерседес» – четырехдверная купешка CLS-серии – только сегодня утром поменял своего хозяина. Хозяин пассажирской «Газели», дожидавшейся нас за «железкой», приютил и хозяйку «мерса», и хозяина «круизёра», все трое сгорели в гараже газелиста. Огонь мы избрали нашим помощником, только он был способен уничтожить все следы, включая болтливые языки и острые глаза.
    В иномарках нас дожидалось приличное оружие. Мы не могли достать более дорогое, потому что у нас не было средств, – все средства от первого ограбления пойдут на покупку оружия. Кому-то не нравились тульские ружья; мне же, наоборот, импонировал и «ТОЗ-18»1, и «ТОЗ-194». Семизарядные, 12-го калибра – любое из них было способно остановить быка. Мы опробовали «туляков» ночью на территории пункта приема металла. Как сказал Синий, мы «отшмалялись» в машины, пригнанные сюда на разборку. Выстрел в передок «четверки», и капот ее взлетел в ночное небо, как воздушный змей. Рвущегося с цепи пса двумя выстрелами разорвало пополам. 12-й калибр (он мощнее 16-го и, разумеется, 20-го) – самое оно. Чем меньше калибр в цифровом обозначении, тем больше в миллиметровой системе. Еще мой отец, заядлый охотник, учил меня: «12 – это количество сферических пуль, которые можно отлить из одного английского фунта свинца, а фунт равен 453 граммам. У отца приличная коллекция ружей и хранится она в оружейной комнате с сейфовой дверью – не от меня, конечно: я знаю, где он хранит ключ. И я позаимствовал у него восемь охотничьих ружей, включая эксперименталку Бандаевского, боевое ружье по сути, и несколько коробок патронов, оснащенных дробью и пулями. Шатен запал на «туляка-194» с откидным прикладом, как будто по росту, никто с ним и не спорил.
    Не успел Розовый проговорить про балаган, как к забегаловке подкатила милицейская «семерка», из нее вылез пузатый мент. Бросив взгляд на наши машины, он вошел в кафе. И вместо того, чтобы детально, профессиональным взглядом окинуть незнакомых людей, одетых скорее подозрительно – в одинаковые похоронные костюмы и начищенные до блеска черные ботинки, он сразу же подошел к стойке, поздоровался с официанткой, заказал свой обед. И опять же ни словом не обмолвился с ней о нас, хотя мы пялились на него, как на стриптизера. Может быть, он хотел что-то спросить – кто мы такие, откуда, но у него не хватило духу. Он оробел, как если бы зашел в кавказский ресторан.
    Так долго продолжаться не могло. Розовый отдал кивком головы команду. Белый и Шатен вышли из кафе и через минуту вернулись с ружьями. Белый бросил одно ружье мне, и я, вставая из-за стола, схватил его за цевье на лету. Мент полез наконец-то за своим табельным пистолетом, но Шатен уложил его одним выстрелом. На всякий случай всадил ему в спину еще одну ружейную пулю. Официантка за стойкой подняла руки и отступила к витрине. Она опустила голову, и такая ее поза больше говорила об овечьей покорности, чем о страхе. Я разрядил ружье прямо у нее над головой. Она ахнула и присела; на голову ей посыпались осколки стекла. Шатен перемахнул через стойку и ногой двинул в дверь в служебную половину. В этот узкий рукав словно затянуло Белого, а вслед за ним и меня. Белый прошел дальше, на кухню, а я распахнул дверь управляющего этой забегаловки. В руке у него подрагивал мобильник.
    – Брось! – велел я ему. – Оглох, тварь?
    Он выполнил приказ и попытался встать. Как и Шатен мента, я уложил управляющего одним выстрелом, снеся ему полголовы и забрызгав кровью полкабинета. В это время на кухне прогремел один выстрел, другой. Я ждал третьего, но его не последовало. Значит, на кухне было всего два человека (позже я узнал, что это был повар и посудомойка).
    В кабинет заглянул улыбающийся Белый. Я усмехнулся ему:
    – С почином тебя.
    – Аппаратуры слежения здесь нет?
    – Спишь и видишь себя знаменитостью?
    – Я уже знаменитость.
    Я обследовал помещение управляющего и соседнее тоже, аппаратуры слежения не нашел. Это упрощало нашу задачу.
    Мы вернулись в зал. Там, разложив официантку на стойке, как на операционном столе, с ней работал Розовый. Правую руку он держал на отлете, чтобы девушка не могла видеть, что у него в руке.
    – Лежи и не дергайся, мразь! – брызнул он на нее слюной. – Или я тебя на куски изрежу!
    В руке Розовый сжимал нож. И он стал последним предметом, который она увидела в своей жизни. Розовый, как будто проделывал эту операцию десятки раз, воткнул сверкнувший клинок сначала в один глаз девушки, потом в другой. Кивнул головой Синему и Оранжевому: «Отпускайте ее». И они столкнули ее на пол, прямо на бутылочные осколки, по соседству с мертвым ментом. И она дико заорала только теперь, как будто разбитые о пол колени болели сильнее, чем глаза, которых у нее больше не было. Они сползали у нее по щекам, как улитки, оставляя мерзкий слизистый след. Мы подарили ей жизнь только затем, чтобы она рассказала о нас все, что от нас же услышала. Ей первой выпала честь столкнуться с «Бешеными псами».
    Брюнет перегнулся через стойку и сделал то, о чем никто из нас не догадался: выгреб наличку из кассы. Это было умно. Небольшие – но первые наши деньги. А большой куш поджидал нас впереди. И времени оставалось всего ничего – не больше десяти минут.
    Но так ли сильно нуждались мы в деньгах? Нуждался ли в них мастер и орденоносец Митин? Нуждался ли в деньгах отличник, спортсмен и комсомольский активист, он же член банды «Черная кошка?» А курсантам военных училищ – так ли нужны были деньги? И они, и мы черпали нечто большее, что нельзя описать словами. Чтобы было понятно – взять хотя бы ослепшую официантку. Она видела нас, сумеет описать внешность каждого, но не сможет ответить на очень простой вопрос: «Похож?»
    Я выключил видеозапись. Трудно было слушать полного отморозка, который методично, со вкусом повествовал о том, как убивал он, как убивали его дружки. Конечно, я досмотрю весь дневник до конца и этот фрагмент в частности, а пока что меня воротило от этого, как от сивухи. Мне нужно было сменить источник информации, тем более что об этом дерзком двойном ограблении два года назад трубили все российские СМИ.
    По крайней мере на двух десятках сайтов я нашел полную версию ограбления московского производственного цеха «Спорт-Профит». Хотя это предприятие и считалось подпольным (часто его называли полуподпольным), однако процедура инкассирования выглядела законной. Видеокамеры наружного наблюдения запечатлели полную картину нападения банды «Бешеные псы». Итак, бандиты, расправившись с обслугой и клиентами (Блондин отчего-то не упомянул двух парней и девушку) в кафе «У Миши и Кати», и дальше рассчитали все по минутам. Запись велась с двух видеокамер, установленных над воротами производственного цеха, в котором в промышленных масштабах азиаты-гастарбайтеры штамповали спортивную одежду под марками всемирно известных фирм («Адидас», «Найк», «Фила»), и дала полное представление о налете.
    Вороненый «Ленд Крузер» 200-й серии с непроницаемыми стеклами беспрепятственно въехал на территорию предприятия. Его небольшая скорость, граничащая с вальяжностью, стала своеобразным пропуском на въезд. Ни один из двух охранников в будке, оборудованной шлагбаумом, не воспрепятствовал вторжению этого смоляного вседорожника и белоснежного «Мерседеса» CLS класса с легкой тонировкой. Ни японский джип, ни немецкое купе ни в одной стране мира не засветились в налетах; в России в частности и для крутых разборок – очень может быть. Бандитам словно дали команду, и они приготовились к нападению. Итак, из двери, вмонтированной в одну из створок ворот, один за другим вышли четыре инкассатора; те, что несли сумки с деньгами, были одеты в спортивные куртки; двое других, вооруженные помповыми ружьями – в короткие дубленки, под которыми угадывалась инкассаторская форма. По пути к специализированному микроавтобусу «Фольксваген» они замедлили шаг и переглянулись. Эта странная пара – черный джип и белый «мерс» в середине полупустой площадки – как будто загипнотизировала их и они позабыли все инструкции, что им делать.
    Они находились в двух шагах от автобуса, в котором даже боковые стекла были бронированными, когда вдруг одновременно открылись дверцы «Ленд Крузера» и «Мерседеса» и выпустили наружу шестерых боевиков в строгих костюмах. Водители остались под защитой распахнутых дверей. Водитель «мерса» использовал верхнюю часть двери как упор для ружья, водитель высоченного (под два метра) вседорожника – кромку опущенного до конца стекла. Их лица были скрыты под лыжными, раскатанными до подбородка лыжными шапочками с прорезью для глаз и рта. Инкассаторы опомнились, только когда над ними нависла смертельная угроза. Двое вскинули свои ружья; под их прикрытием двое других метнулись к распахнутой боковой двери «Фольксвагена». Бандиты опередили противника на мгновение, выезжая на кураже: шесть полуавтоматических ружей ахнули одновременно, вспугивая с крыши ангара стаю голубей, и изрешетили вооруженных инкассаторов. Растянувшись цепочкой, они снова спустили курки. Бронированные стекла спецавтобуса не устояли перед ружейными пулями 12-го калибра и осыпались, как обычные каленые. Пока эта шестерка обстреливала автомобиль инкассаторов, прикрывающая их пара водителей держала под контролем ворота ангара и будку с охранниками.
    По команде старшего двое крайних в цепочке оставили товарищей и обошли микроавтобус с двух сторон. Переглянувшись, они разрядили ружья по водительскому месту. Водитель укрылся внутри кабины, отделенной от салона плексигласовой перегородкой, распластавшись на сплошном переднем сиденье. Едва отгремел первый залп по нему, он перевернулся на спину и, лежа ногами в сторону нападавших и упираясь головой в дверцу пассажира, сам отстрелялся в них из пистолета. Он стрелял в самый центр разлетевшегося в пыль оконного стекла, не видя из-за этих мельчайших осколков цели, не видя, что творится у него за спиной. Самый рослый из бандитов вплотную подошел к правой дверце, также оставшейся без стекла, и приставил ствол 194-й модели ТОЗа к голове водителя. Ему пришлось привстать на цыпочки, и ружье он держал неудобно: правое плечо, в которое упирался откидной приклад, поднято вверх, левое опущено вниз. Водитель тотчас разжал пальцы, и служебный пистолет упал ему на грудь. Он не видел человека, приставившего ствол к его голове, но увидел того, в кого мог попасть, стреляя из пистолета вслепую: человек в лыжной шапке наводил на него смертельный страх. Водитель поднял руки для убедительности. Два бандита, стоя каждый у своей двери, обменялись кивками. Рослый спустил курок ружья и отпрянул от машины. Единственное уцелевшее лобовое стекло окрасилось в красный цвет.
    Звуки выстрелов привлекли внимание охраны в цеху. Но прежде по боевикам открыли огонь охранники, пропустившие машины с бандой на территорию предприятия. Пост находился метрах в сорока от цеха, и его вооруженные дробовиками стрелки представляли угрозу пока только одному члену банды: водителю «Мерседеса». Однако тот, по-прежнему укрываясь от пуль за дверцей машины, в одиночку задавил охранников ответным огнем, в пыль разнеся все стекла в будке.
    Через приоткрытую дверь основного здания по бандитам открыли огонь три или четыре человека. Они стреляли через узкую щель – эту вертикальную амбразуру, больше «налегая» на собственную безопасность, чем на точность выстрелов, как если бы начали взрывать шутихи. Пара «Бешеных псов», пользуясь прикрытием товарищей, проникла в автобус. Один из них направил ствол на раненного в живот инкассатора, истекающего кровью, и добил его выстрелом в голову. Второй инкассатор, получивший смертельное ранение в голову во время массированного обстрела автобуса, тоже получил свою долю «контрольного свинца». Бандиты забрали инкассаторские сумки с деньгами и отошли к джипу. Водитель занял место за рулем и, подгазовывая, поджидал остальных. Трое сели в «Ленд Крузер», двое в «Мерседес» и обе машины сорвались с места. «Бешеные псы» не дали охранникам в будке открыть огонь и снова прижали их сумасшедшим огнем на ходу, из окон.
    Согласно оперативным сводкам, бандиты бросили машины всего в полукилометре от «Спорт-Профит», по ту сторону железной дороги, обстреляв пост на переезде и активировав систему «Барьер». Наряд милиции потерял много времени на переезде; а дальше дорогу им преградил огонь: перекрыв дорогу, на ней полыхали две машины – джип и четырехдверное купе.
    Я слышал о тройном убийстве трех непохожих людей. Владелец джипа некогда занимался вымогательством; владелица «Мерседеса» была хозяйкой тюнинговой автомастерской; хозяин «Газели» зарабатывал на жизнь частным извозом. Люди, убившие их, тоже были разными, но их объединила цель и связала клятва.
    Я зашел к генералу до завтрака – помятый, с покрасневшими от бессонной ночи глазами.
    – Мне нужно сделать обыск в вашем доме.
    – Я арестован? – тяжело пошутил Николай Ильич.
    Мне пришлось повторить и добавить:
    – С вашей помощью, само собой.
    – Что ты собираешься найти?
    – Иголку в стогу сена. Карту памяти от видеорегистратора или сам регистратор…
    Приказчиков перебил меня взмахом руки:
    – Ты думаешь, я дурак? Я весь дом перевернул в поисках этой штуковины!
    Значит, и он тоже заметил открытое лицо сына, когда банда с прахом сожженного заживо товарища буквально танцевала от печки.
    Ночь. Еще одна. Я бездействовал. Сидел в темноте, пялясь на подсвеченную уличным фонарем штору, – но уже в своей квартире на Поликарпова, где не было духа генеральского сына. Домой меня привез боксер. Дорогой мы не разговаривали. Олег смотрел на дорогу, а я переключал радиостанции – когда начиналась реклама или когда ведущие теряли контроль и их откровенно несло. Я как будто испытывал терпение боксера, но оно оказалось неисчерпаемым. После угнетенной атмосферы в доме Приказчиковых (как-никак оттуда вынесли двух покойников) у себя дома я отдыхал. Из сейфа, валявшегося на боку в кладовке, я достал служебный пистолет «Иж-71». Я редко брал его с собой. Последний раз, не надеясь, правда, на его помощь, два года тому назад. Но ствол придал мне уверенности.
    Незаметно для себя я уснул на узкой, неудобной кушетке, подобрав под себя ноги и положив под голову руку. Эта кушетка была без спинки и «только для сиденья» – именно так значилось на ценнике, прикрепленном к этой странной с виду мебели. Цена меня устроила, и я купил ее. На ней хорошо думалось, даже мысли в голову лезли спартанские: хотелось взбунтоваться, раскроить кому-нибудь череп, проткнуть насквозь коротким мечом.
    Разбудил меня телефон, дындынкнув принятым сообщением. Я глянул на экран: наконец-то! Это дал знать о себе Проныра, сбросив мне ссылку на оперативную ленту, и я открыл ее в браузере. «В ОВД Восточное Измайлово поступила информация о возможном месте захоронения Ольги Губайдуллиной, пропавшей 17 июня 2009 года. На место выехала оперативно-следственная группа». Меня вполне устроил и такой вариант, хотя я ожидал менее официальный и ажиотажный. А так клонированная на других лентах новость вскоре обрастет подробностями, в том числе и местом «раскопок», и там образуется пробка, так что я не стал терять времени. Оставив пистолет при себе и машинально проверив, на месте ли разрешение на ношение огнестрельного оружия, я положил бумажник в карман джинсов и вышел из дома.
    Было начало девятого, когда я подъехал к Старой дамбе, затерявшейся на огромной территории лесопарка. Сам лесопарк относился к так называемому защитному поясу города, свое название получил по речке Горенке, протекающей на его территории. Если идти дальше на восток, то можно увидеть следы огромного вывала леса – последствия девятибалльного урагана в Балашихе в 2000 году. На дорогу я затратил уйму времени, но не боялся опоздать: следственное действие – длительный процесс. Но начался он незамедлительно, потому что существовал риск «утраты доказательств» в связи с возможной утечкой информации. Операм предстояло найти место возможного преступления, им наверняка понадобятся средства для поисковых работ: шанцевый инструмент в частности. Им предстояло подобрать понятых, организовать охрану и так далее.
    Пара высоченных полицейских-срочников на первом рубеже охраны преградила мне дорогу. Я сунул одному из них в лицо пластиковую карту на скидку в аптеке «36,6» и дополнил словами: «Прокуратура». Меня тут же пропустили. По пути я за руку поздоровался с каким-то штатским, бросив ему, что я, как всегда, опоздал, вплотную подошел к месту раскопок, мысленно и точно определил точку, где два года тому назад стояла машина с двумя убийцами; мой взгляд остановился на ровном травянистом участке, до которого было не больше семи шагов: там настиг Ольгу Губайдуллину первый удар камнем по голове.
    «Ей надо было бежать в темную сторону, но она выбрала светлую. В свете габаритных огней машины она на ватных ногах пробежала шесть или семь метров. Я свистнул ей вдогонку. Розовый поднял с земли камень с острыми краями и, не целясь, бросил в нее. Она упала. Розовый подбежал к ней и добил несколькими ударами того же камня по голове».
    Я услышал чей-то голос, сказавший что-то о бетонных кольцах. «Бетонные кольца», – пронеслось у меня в голове. При чем тут они? А-а, вот оно что. Вот что взяли на вооружение убийцы. Им не пришлось копать яму, заходить в воду и привязывать к ногам жертвы камень… Родион Приказчиков в своем видеоблоге пропустил этот момент, как будто начал готовить сюрприз в день убийства Ольги Губайдуллиной, и как будто заглянул в этот день, направив меня к месту преступления… вместо себя. Жуткая, жуткая сволочь!..
    Я подошел ближе, к самой плите, которой и был закрыт колодец, и увидел край верхнего кольца, услышал голос чернявого оперативника, стоявшего по другую сторону этого железобетонного могильника: «Б…». Других слов у него не нашлось. Он стоял ближе, чем я, и видел больше. Но и я увидел достаточно, чтобы повторять и повторять его… Мое не старое еще, но уже поизношенное сердце забилось гулко и часто, отдавалось в ушах, и мне пришлось несколько раз сглотнуть. Я увидел следы пальцев, оставленных на гладком бетоне шахты. Бетонные кольца лежали в земле под небольшим углом, и погребенная заживо женщина добиралась почти до края и всякий раз сползала вниз. Это бетонное сооружение сохранило человеческие крики, переросшие в вой попавшего в капкан волка. Она сошла с ума или умерла от разрыва сердца до того, как рядом остановилась пожарная машина, иначе она могла быть услышанной. А может быть, сердце ее перестало биться на вторые или третьи сутки заточения, а не докричалась она потому, что сорвала голос, и проклинала себя все эти долгие часы. Подмога рядом, она различает отдельные голоса, но ее хрипа никто не слышит. «Я здесь, здесь, здесь!» Ее взгляд проникает за толщу шахты. «Я здесь, сволочи, ублюдки!» Люди наверху ничуть не лучше тех, которые бросили ее в яму. Она карабкается по наклонной трубе, сбивая в кровь пальцы, локти, колени, но снова оказывается на дне. «Я здесь… здесь…» Она уже с побелевшими волосами и сумасшедшим взглядом. Она хохочет, подняв голову.
    Она не сошла с ума, как не умерла от разрыва сердца. Я увидел скелет, сидевший на дне ямы; он обнимал колени, как будто согревал себя. Ей-богу, мне казалось, он сейчас поднимет голову и выбросит белый флаг: «Наконец-то!»
    Наконец.
    Из меня шипящей змеей вылезла сентиментальность: «Теперь ты свободна…»
    До генеральского дома было рукой подать, но ехал я медленно, как будто следовал за катафалком… Я нашел хозяина во дворе дома – он прохаживался по липовой аллее, заложив руки за спину, и не собирался останавливаться, даже увидев меня. Мне пришлось подстраиваться под его поступь; шел я рядом, только одной ногой попадая на узкую дорожку, занятую генералом.
    – Вы обнаружили дневник до или после смерти Родиона?
    – После, конечно, когда разбирал его вещи, – ответил Приказчиков, не поворачивая головы.
    – В этом была необходимость?
    – В день похорон моего брата я купил новую софу. Когда умерла мать – перемыл в доме всю посуду…
    Я не стал слушать. Мне было наплевать, как развлекался генерал во время похорон своей жены. Его поступки имели аналоги и носили какой-то медицинский термин, что-то вроде посттравматического синдрома, и он просто-напросто снимал стресс, намывая посуду и устраивая шопинги. Я встречал людей, которые совершали еще большие глупости.
    – …в его комнате привлекла внимание видеокамера JVC. Мне казалось, я давно отправил ее в подвал, где хранились в коробках кинопроектор, фотоаппарат «Смена», электробритва, прочие устаревшие модели. Что он мог снимать этим видеомонстром, кофр которого был размером с чемодан?.. Рядом лежали кабели, и я подключил камеру к телевизору, используя ее как видеомагнитофон. В ее деке находилась последняя кассета, последняя глава видеодневника. Позже я обнаружил остальные. Они лежали стопкой в шкафу и даже не были заперты. Он прятал письмо в почтовом ящике – я научил его этому: если хочешь что-то спрятать, оставь на виду. Кассеты были пронумерованы, от первой до седьмой. Я до сих пор живу ими, питаюсь ненавистью к этому ублюдку, оставившему такую память о себе. Надеюсь, в аду ему так же жарко, как в пылающем гараже.
    Генерал замолчал, я же продолжил его мысль. Хоронить заживо – это фирменный стиль «Бешеных псов», и зародился он в районе Старой дамбы, когда изощренный ум Розового уже начал формировать боевое подразделение. Розовый наверняка разведал окрестности Чернавки и там натолкнулся на идеальный подземный склеп, в котором нашла свою смерть Ольга Губайдуллина. Второй задокументированной смертью стала расправа над Шатеном (а может, это был третий, пятый или десятый случай). На пленке показательная казнь выглядела отрепетированной сценой из спектакля. Репетиция означала неоднократное повторение одних и тех же действий. Своего они и казнили играючи, как будто натренировались на чужих. Безжалостные, страшные люди. И еще до этой показательной казни в голову Родиона Приказчикова влезла идея, по свойствам схожая с подстраховкой. Он установил видеорегистратор в помещении, где проходила казнь, и стал обладателем улики, которая прежде всего разоблачала ее обладателя – самого Родиона: только его лицо было отчетливо видно в финальной сцене; остальных убийц идентифицировать было невозможно из-за ретуши, наложенной на их лица. И в этой связи вставал вопрос: если это действительно Родион установил регистратор, то почему против логики ретушь слетела с него? (Его слова: «Я сократил этот фильм до пятнадцати минут: три части по пять минут в каждой» – не доказывали его авторства.) Недоглядел, накладывая эффекты из видеомейкера? Логика подсказывала обратное, оно же невероятное: это члены банды сговорились против генеральского сына.
    – Вы построили гараж на месте старого? – спросил я, когда тропинка вывела нас к гаражу.
    Новый, модерновый – он мне понравился. Из силикатного кирпича, он был облагорожен облицовочным. Над его черепичной крышей высилась труба вытяжки. Его высокие и узкие окна светились изнутри современным голубоватым светом. Его вытяжные ворота могли приманить машину самого желанного класса.
    – Я хотел снести даже фундамент, но прораб отговорил меня. Так что новые стены покоятся на старой основе.
    – В строительстве гаража была какая-то необходимость?
    – Была, – отрезал генерал. – Следуя твоей логике, мне следовало оставить на месте головешки?
    – Я этого не говорил.
    – Ты плохо слушаешь. Я говорил о твоей чертовой логике, а не о том, как открывается и закрывается твой рот!
    Приказчиков чуть поостыл и продолжил:
    – Ты просмотрел все кассеты?
    – Осталась одна.
    Мне не были интересны подробности второго, третьего ограблений бандой «Бешеные псы», меня притягивали размышления Блондина. И я вдруг понял, что на всех кассетах одно и то же – покаяние. Родион исповедовался совершенно незнакомому человеку, как если бы знал, что получит отпущение грехов. Но еще не родился тот священник, который снял бы груз с его души. Чем больше я смотрел на глумливые откровения генеральского сына, тем больше пропитывалось мое сердце ненавистью к нему и тем отморозкам, которые называли себя «бешеными псами». Они тоже поверили в безнаказанность как в бессмертие. Эта вера придавала им сил и толкала на новые, более жестокие преступления. И дело не в том, были ли бандиты мотивированы, дело заключалось в их боевом потенциале. И я все больше проникался трогательными чувствами к генералу: эти ублюдки не заслуживали нашего гуманного суда. Они заслуживали только одного – смерти. Генерал считал себя ответственным за тех, кто стали жертвами «Бешеных псов». На эти мучения его обрек тот, кого он на протяжении четверти века называл сыном.
    Розовый не хотел терять лидерства. Только мне было непонятно – он что, забыл о нашей договоренности: если мы не будем держаться вместе, парой, мы не удержим организацию? Он ждал подвоха с моей стороны, и по той причине, что он засомневался во мне, как в надежном партнере, мне следовало предпринять какие-то шаги. Но если я свалю Розового, организация развалится: в одиночку я не смогу удержать бескомпромиссных и дерзких ее членов. Это значило, что Розовый выше, авторитетнее меня, и это он радел за сохранение банды и ради этого был готов пожертвовать даже мной. Сомнения и подозрительность овладели им – я это видел. Я был опаснее любого, того же Синего или Оранжевого. Они порвут меня, если мы с Розовым покажем друг на друга и одновременно выкрикнем: «Взять его!» Откровенный разговор вскрывал назревавший конфликт, даже если бы я развел руки в стороны и признал: «Ты важнее». Причем – с поддельными чувствами. Значит, дело во мне. Я не часто вспоминал подарок Розового – официантку из «13 стульев». В то время он ценил нашу дружбу, и в его искренности я усомниться не мог: только искренний человек мог пойти на жертву. За два года наша дружба поистаскалась, поистерлась. Наше братство расширилось, и чувства наши разбежались к периферии, как круги на воде от брошенного камешка…»
    Я дважды пересмотрел этот фрагмент и засомневался в искренности Блондина: уж как-то путано, неубедительно говорил он. Скорее его монолог доказывал обратное: он хотел подмять банду под себя, убрав Розового. Он вошел в замкнутый круг. Пожалуй, правда заключалась в его одной-единственной фразе: «Если мы с Розовым покажем друг на друга и одновременно выкрикнем: «Взять его!» – они порвут меня». Это его опасение можно было принять как истину, уже больно сильно она прозвучала.

Глава 7
«Клуб 27»

    Я разогрел подготовленную мною ситуацию до необходимой температуры и не стал терять времени. Мой ход был прост: я не мог сколько-нибудь эффективно и с пользой для дела завести разговор о пропавшей официантке с завсегдатаями «13 стульев». А вот когда труп Ольги Губайдуллиной был обнаружен, то тема ее исчезновения стала такой же актуальной и острой, как и тема ее обнаружения, а все это вместе переименовано в убийство с особой жестокостью. Сейчас в «13 стульях» все разговоры на эту тему. Кто-то наверняка вспомнит какие-то детали, которым раньше не придал значения. И мне нужно было слушать и слушать, задавать вопросы, уточнять детали. Лучшего времени и условий для этого нет и не будет. Я был автором этих обстоятельств, что не могло не радовать меня.
    Все стулья (на самом деле их было на порядок больше) в баре были заняты. Я едва нашел местечко за пошарканной стойкой и заказал водки. Я был абсолютно трезв, чтобы с первого глотка определить, что водка, которую мне подал официант, хорошего качества. Возможно, когда я захмелею, он подсунет мне паленки. Я не сразу обратил внимание на портрет симпатичной, лет двадцати семи, женщины; в траурной рамке, он затерялся среди винных бутылок. Привлекая внимание соседа, я поднял рюмку и, глядя на портрет, только что не пустил слезу…
    Сосед присоединился к моему тосту, перехватив мой взгляд, хлебнул пива из своего стакана.
    – Душевный был человек, – сказал я. – Одна беда: курить в баре не разрешала. Только щелкнешь зажигалкой, она сразу в крик: «Курить выходим на улицу!»
    – Надо же! – сосед удивленно уставился на меня. – Я и забыл про это. Сейчас-то видишь, курить можно, – он кивнул головой в никуда, – вентиляцию поставили. Да, гоняла она нас будь здоров. Вижу, ты частенько тут приземлялся.
    – А то! У меня количество взлетов и приземлений совпадают.
    Я положил перед ним фотографию Блондина.
    – Видел этого человека раньше?
    Он помотал головой, даже не посмотрев на снимок.
    – Я же не просто так спрашиваю. Ответь, если можешь. Нет – дело твое. Ей от этого хуже не станет, понимаешь?
    – А мне? – он покачал головой. – Пойду-ка я лучше отсюда.
    – Что, не взглянешь?
    – Нет.
    Я не стал показывать снимок Блондина официанту: если стаж его работы в баре больше двух лет, в ту смену он не работал: два официанта в крошечном баре для хозяина – непозволительная роскошь. Мне важно было найти свидетеля, который опознал бы Блондина, а потом и Розового, и только потом переключаться на день похищения Ольги Губайдуллиной, когда Розовый действовал в одиночку.
    Я отдавал себе отчет в том, что половина завсегдатаев этого бара откажется взглянуть на снимок Блондина из-за боязни, вызванной жуткими подробностями убийства официантки. Другая половина так или иначе не останется безучастной. А что такое пятьдесят процентов в сыскной деятельности, и ежу понятно. Порой один шанс из тысячи оказывается победным.
    Лет двадцати с небольшим парень, стриженный наголо, услышал наш разговор и подсел ко мне.
    – Дай-ка взглянуть, брат.
    – Смотри.
    Он долго всматривался в снимок, потом покачал головой:
    – Нет, ни разу не видел его здесь. Он не местный, это точно. Он, что, причастен к убийству Ольги?
    – Он – единственная зацепка, – ответил я честно.
    – Дай мне фото. Я покажу его знакомым во-он за тем столиком, – показал он рукой.
    Он вернулся через пару минут: никто из его знакомых Блондина здесь не видел.
    Я поблагодарил его кивком головы.
    Мне пришлось сунуть прутик в осиное гнездо… Кто знает, может быть, среди трех десятков посетителей есть один, которого я ищу. А почему бы сюда не прийти… нет, не Розовому, который нарисовался здесь дважды и его могли опознать, а кому-нибудь из банды, прослышавшей, что кто-то копает под них из этого места? «Пес» коротает время за кружкой пива и прислушивается к разговорам в баре. И буквально в эту минуту меня осенило: а ведь убийство Губайдуллиной могло остаться тайной двоих. Действительно, зачем Розовому и Блондину трубить о своем первом преступлении, ведь каждое преступление – нить, ведущая к банде. За одним признанием потянутся вопросы: что еще вы утаили от нас, какие еще сюрпризы нам ожидать? Не здесь ли кроются корни конфликта между Розовым и Блондином? Эта мысль не была лишена оснований, и мне стоило над ней подумать.
    Мой телефон пискнул принятым сообщением. Проныра сообщал мне, что где-то на западе Москвы произошло вооруженное ограбление двух подростков, грабители забрали у них сотовые телефоны, мелочь… Я хмыкнул. Проныра в одностороннем порядке расширил мой список интересов, и его сообщения стали попросту спамом. Надо бы отписаться от рассылки, подумал я, иначе он наберет обороты и завалит меня криминальной хроникой. Не пройдет и часа, как Проныра сбросит сообщение о том, что на детской площадке голодный бомж отобрал у ребенка бутерброд.
    В баре я просидел до самого закрытия, как будто боялся выходить на вечернюю улицу. Еще несколько человек посмотрели фотографию Блондина, но никто его раньше здесь не видел.
    – Облом?
    Я не сразу сообразил, кто задал мне этот вопрос. Поднял голову и бросил взгляд на официанта. Не сказать, что этот небритый малый, чем-то напомнивший мне Виталика Аннинского, отличался наблюдательностью, это я вел себя открыто. Короче, трудно не заметить подлодку, вылетевшую на берег.
    – Вроде того, – ответил я на его вопрос, в упор не замечая скромности официанта с бейджем «Вадим Зубко»: он остался единственным, кому я не показал снимок убийцы. Почему – на этот вопрос я ответил, когда вошел в этот бар и устроился за стойкой. В очередной раз я вынул из кармана фото. Вадим, протирая салфеткой рюмку, долго смотрел на снимок.
    – Я не вспомнил бы, – вдруг сказал он. И сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди: он видел Блондина, а значит, он видел и Розового! – Я не вспомнил бы, – повторил он, – но меня насторожили твои слова.
    – Какие? – Я был вынужден заполнить паузу.
    – Ты сказал, что Ольга была хорошим человеком.
    – Душевным.
    – Да. Да. Только с курильщиками была нещадной. Я ей сто раз говорил: с клиентами будь помягче. Но она буквально выгоняла их на улицу.
    – Она выполняла распоряжение управляющего или действовала по своей инициативе?
    – Роспотребнадзор затрахал: нет вытяжки, нет того, нет сего; оштрафовали раз, другой… Примерно за неделю или две до ее исчезновения Ольга прикрикнула на двух парней. Я был на складе – меня вызвали из дома принять товар. Как раз в один день привезли пиво, вино, продукты.
    – Смена была не твоя?
    – Я должен был заступить через день.
    – Живешь рядом?
    – Нет, далеко отсюда – в Марьиной Роще.
    «Продолжай», – кивнул я.
    – Ольга прикрикнула на них раз, другой, заодно позвала меня. Я был готов вмешаться, наблюдая из коридора, но не спешил: все конфликты кончались одинаково. И эти два парня чуть позже тоже вышли на улицу. Вот он, – официант постучал пальцем по фотографии и замялся, подбирая слова, – у него было такое выражение лица… Мне казалось, он сейчас бросится на Ольгу и задушит ее голыми руками. Столько злобы в одних глазах я еще не видал. А его друг – чуть пониже ростом, с военной выправкой, как мне показалось, он что-то сказал ему и похлопал по руке. Тот отдернул руку, и они вышли из бара.
    – В бар они больше не возвращались?
    – Насколько я знаю – нет.
    – После исчезновения Ольги тебе эта сцена не приходила в голову?
    – В каком смысле?
    – Не вспоминал ли ты о том конфликте?
    Вадим покачал головой: нет. И дополнил:
    – Месяцем или двумя позже я вспомнил о нем. В тот день снова привезли товар и снова была не моя смена. Бум! Как будто кто-то по голове стукнул. Но мотив показался мне слабоватым. На каждого из нас по несколько раз в день покрикивают: контролеры – если ты в автобусе, пешеходы – если ты в машине, врачи – если ты в больнице. Я хочу сказать…
    – Что тому спору ты не придал особого значения.
    – Точно. Хотя злобный взгляд того парня не могу забыть до сих пор. Может быть, я думаю так, а не иначе, потому что это ты освежил мою память?
    – Можешь отблагодарить меня. Как насчет водочки за счет заведения?
    – Без проблем.
    Я выпил, прикурил от зажигалки официанта. И он живо напомнил мне другого – из «Комфорта Тиффани». Что же, у меня появился шанс разузнать, причастен ли парень с обложки к убийству Ольги Губайдуллиной. Если Вадим опознает его, то, сам того не осознавая, опознает главаря «Бешеных псов». Это случится завтра, когда я распечатаю снимок с изображением парня.
    – А позже ты не видел второго?
    – Нет, – Вадим снова покачал головой. – Только один раз – здесь.
    – Где мы завтра сможем встретиться? Мне нужно показать тебе еще один снимок.
    – Того, второго?
    – Да.
    – В шесть вечера я буду здесь. Попросишь официантку позвать Вадима, – он постучал по бейджику на груди.
    – Договорились.
    Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел на темную улицу, которая, как показалось мне, кишела убийцами. Я остановил частника и назвал свой адрес. По пути домой на завтра я запланировал две встречи, и обе – с женщинами. Одна из них видела меня, другая не увидела бы меня при всем желании.
    Я распечатал снимки Юрия Моисеева и разложил их перед собой в ряд, включил видеомагнитофон и перемотал пленку почти до конца. Вот момент, который интересовал меня: Розовый притормаживает у выхода из «крематория» и пропускает вперед товарища. А вот «покадровое» шествие Моисеева к двери префектуры – разложенные на столе снимки. Можно ли назвать характерным этот его жест рукой, этот поворот головы? Они были похожи, но не идентичны, и сказать, что это один и тот же человек, было нельзя. Мешала сравнивать одежда (на одном спортивная куртка с капюшоном, на другом деловой костюм), один имел лицо, лицо другого было скрыто под слоем маски. Я мог оперировать только манерами этих людей, и только манеры совпадали. Конечно, я склонялся к тому, что и на видео, и на снимках один и тот же человек. И Непомнящая была мотивирована, сдавая мне своего мужа. Скорее всего, Юрий и раньше ей изменял, однако последняя измена стала каплей, переполнившей чашу терпения Ирины Александровны.
    Это была серьезная зацепка, и единственный человек, который мог опознать Розового, работал официантом в «13 стульях».
    Получив заказ на слежку за Юрием Моисеевым, я на ранней стадии заполучил на него усеченное досье: адрес его московской квартиры, центрального офиса страховой компании и нескольких региональных представительств, названия ресторанов и отелей, где он нередко решал деловые вопросы. (Я вдруг пришел к выводу, что генерал Приказчиков гордился бы таким сыном.) И вот сейчас, восстанавливая в памяти положительные (деловые) и отрицательные (порочные) качества Моисеева, я засомневался в его причастности к нескольким вооруженным ограблениям и одном жестоком убийстве в частности. Я не мог не отметить его нежного отношения к Зое, я не увидел фальши, я не увидел грубости… находясь от них на расстоянии своего дыхания. Конечно, моя логическая цепочка рвалась при упоминании одного-единственного слова: любовь. Он был влюблен в Зою. Я завидовал ему, и это чувство досады, вызванное его успехом, стало косвенным подтверждением его искренних чувств к этой женщине. Я бы не стал завидовать неудачнику или фальшивым чувствам.
    У меня было богатое воображение, тем не менее я не мог представить его грубым с женой, подчиненными; он был тактичен во всем, и я стал свидетелем его такта. Одним словом, он был культурным и образованным, пожалуй, даже дотягивал до интеллигента. Но если я найду доказательства его причастности к банде «Бешеные псы», мне его будет искренне жаль. Я не хотел ему помогать, но следующий запланированный мною шаг походил на помощь.
    Я пошарил в своей записной книжке и нашел номер сотового Зои. Один длинный гудок, другой… Ответит ли она незнакомому абоненту? Наверное, нет. Но всегда есть вероятность того, что с чужого мобильника звонит знакомый – может быть, даже попавший в беду.
    Третий, четвертый, пятый гудок.
    Я мысленно представил девушку с телефоном в руке. Она смотрит на экран и не может решиться, как будто положительный результат приведет к кошмару наяву: из трубки высунется язык и пролезет ей в горло.
    Шестой, седьмой…
    – Алло?
    Не молчи, кретин, отвечай.
    – Здравствуйте, Зоя! Спасибо, что ответили на звонок. Он очень важен для нас обоих.
    – Не могли бы вы представиться?
    – Меня зовут Павлом. Вы меня не знаете, но видели один раз: в баре-ресторане «Комфорт Тиффани». Я не шантажист, и мне от вас ничего не нужно. Вы можете помочь человеку, с которым завтракали в тот день. Заметьте мою тактичность: я не сказал, что вы провели с ним ночь.
    – Что с ним? У него неприятности?
    – Его неприятность носит имя его жены. Она же моя клиентка. Она получила от меня веские доказательства его измены. И я боюсь, что в своей мести она может зайти слишком далеко. Я не собираюсь предпринимать какие-либо шаги, скорее это ваше дело. Но раньше вы должны выслушать меня. Вы можете отказаться, но тогда…
    – Нет. Я приму ваше предложение. Кто назначит время и место встречи – вы или я?
    Она деловая женщина, отметил я. С кем поведешься?..
    – Сегодня в восемь вечера. «Клуб 27» – это на Малой Никитской…
    – Я знаю, где он находится. – Пауза. – Она заплатила вам хорошие деньги. До встречи?
    Я улыбнулся ее вопросительному тону.
    – До встречи.
    Она первой оборвала соединение.
    Позвонит ли она своему любовнику? Я понадеялся, что нет. Она не виделась мне авантюристкой, тем не менее каждая встреча с ним была основана на риске плюс капелька безрассудства. Она примет новую игру, правил которой она не знала. Интересно ли ей будет играть с раскрытыми картами? А это я узнаю во время игры.
    Я поспешил на вторую встречу – с Екатериной Смолиной, официанткой из «Миши и Кати»; ее контакт я нашел в Сети. Мне не пришлось ее долго уговаривать по телефону: я не журналист и не блогер – я частный детектив, тщеславный, амбициозный и стойкий, так что слава от поимки банды «Бешеные псы» мне не грозит. Она улыбнулась – я почувствовал это. И вот я у нее дома, на 9-й Парковой улице – район Восточное Измайлово, где и произошло ограбление кафе и «Спорт-Профита». Я у нее в комнате – с рядом шкафов и комодом, софой, заправленной клетчатым пледом. Она сама открыла мне дверь, но в доме, кроме нее, был кто-то еще: из кухни потянуло табачным дымком. Мужчина или женщина?.. Мы договорились обращаться друг к другу на «ты». Катя начала с того, что назвала «этих парней» психами. Она побаивалась, что ли, называть их бандитами или убийцами. И ее опасения, надо сказать, были оправданными. Они запугали эту девушку до смерти, и следы пытки навеки остались у нее на лице. Клинок Розового вошел в ее глаза через плотно сомкнутые веки, разрезая их; на нее было больно смотреть.
    – Они двинутые на кинематографе. Жаль, что фильмы, о которых они говорили, я не видела. С другой стороны, если бы представилась такая возможность, отказалась бы от просмотра.
    – О каких еще фильмах, кроме «Бешеных псов», они говорили?
    – Выпьешь со мной?
    – Почему бы и нет?
    Она встала и направилась на кухню.
    – Тебе помочь?
    – Я и раньше такую работу с закрытыми глазами делала.
    Она вернулась с бутылкой сухого вина и бокалами. Мы выпили. Она разоткровенничалась:
    – Я бы пригласила своего парня, но знаю, что он откажется.
    – Почему?
    – Он этого прямо не говорит, но, я думаю, он немного стесняется мой слепоты. Как видишь, не все от меня отвернулись. Меня даже можно назвать счастливицей.
    – Счастливицей? – переспросил я. Возможно, она давно подобрала это редкое слово – под свое состояние. Я глазами спросил у нее: «И в чем же счастье?» Но спохватился и спросил вслух. Катя ответила:
    – Я повстречала его. Мы вместе уже три месяца, и я счастлива.
    – Рад за тебя, – в некоторой растерянности и чуточку в обиде за того парня прокомментировал я. Он-то что, не очень счастлив?.. И дальше я, не в силах сосредоточиться на «бытовых мелочах» этой девушки, слушал, как они познакомились. В общем-то банальная история: он помог ей перейти улицу, проводил до дома, она пригласила его к себе, он принял предложение и остался.
    – Так о каких еще фильмах они говорили? – вернулся я к теме беседы.
    Катя с минуту настраивалась.
    – Ну, тот главный, которого они называли Розовым, вообще предложил версию смерти актера, сыгравшего Билла в «Убить Билла». Дэвид Кэррадайн, кажется.
    – Да, есть такой. Точнее – был.
    – Короче, сюжет такой. Кто-то из русских фанатов боевика в этом актере видит реального Билла, то есть не отделяет его от персонажа.
    – Я понял. Это интересно.
    – Интересно? Это жопа полная. Слушай дальше. Этот русский фанат преследует актера в Штатах, летит за ним в Таиланд. Настигает его в одной из бангкокских гостиниц, где тот останавливается. Ночью он пробирается к нему в номер и душит нейлоновой веревкой. И вот с этого момента Биллу полный пипец. Этот русский фанатик искусно заметает следы – вторую веревку затягивает на члене Кэррадайна и соединяет ее с другой веревкой, затянутой на его шее, и в таком виде подвешивает. В итоге полиция делает заявление: актер стал одной из жертв аутоэротической смерти, наступившей в результате мастурбации. То есть задушил сам себя для усиления сексуальных ощущений. И знаешь, слушая этих парней, я поверила, что один из них, Розовый, например, мог совершить такое преступление. Ума-то ведь хватило придумать, оставалось исполнить.
    Она помолчала, теребя край старомодной скатерти.
    – Вообще они много говорили о кино. В основном говорил Розовый, я его голос на всю оставшуюся жизнь запомнила. Он заглушил остальные, понимаешь?
    – Да, – необязательно покивал я.
    – Мне кажется, точнее, мне так объяснил следователь, – они воспроизводили сцену из «Бешеных псов», не совсем точно, конечно. Но главное заключается в том, что из нашего кафе они отправились грабить «Спорт-Профит».
    – Знаешь эту фирму?
    – Нам рабочие частенько приносили спортивные костюмы, майки, куртки под «Филу», еще что-то. За небольшие деньги мы получали хорошее качество.
    – Каким остался у тебя в памяти Розовый?
    – Он чуть бледноватый, лицо узкое, взгляд холодный, цвет глаз не запомнила. Он очень сильный, очень. Он одной рукой забросил меня на стойку. Мне показалось, он хочет изнасиловать меня: я видела похоть в его глазах. Но он вот что сотворил со мной… – Катя поднесла руки к лицу. – У него нет сердца. Мозги у него изощренные. То, что от другого прозвучало бы бредом, от него звучало осмысленно. Я не знаю, как точно сказать.
    – У тебя вышло очень точное определение. Сколько ему лет?
    – Около тридцати, думаю.
    – Может быть, он тебе кого-то напомнил? Артиста, может быть, или другого известного человека?
    – Нет, вряд ли. У меня сложился однажды его образ: повзрослевший Кай из «Снежной королевы». Не знаю, поможет тебе это или нет.
    – Хорошее сравнение. Еще кого-нибудь из бандитов можешь описать?
    – Парню, которого они называли Синим или Оранжевым – эти двое сидели спиной ко мне и в разных рядах, и я не могла точно сказать, к кому обращался тот же Розовый, – ему за тридцать, тридцать пять, наверное. Другим – двадцать пять – двадцать семь. Об этом и другом я рассказывала следователям не раз и не два.
    – Но они перестали тебя беспокоить, верно?
    – Ты прав.
    – И дело не двигается с места.
    – Да, дело завели – а что толку? Однажды я сорвалась на следователя: вообще вы работаете? Он спокойно так отвечает: «Бешеные псы» – имитаторы, а имитаторов поймать очень трудно». И дальше пустился в рассуждения, как будто сам был членом банды: «Решения скопировать с «Бешеных псов» у них не было. Их имитация – это заявление о себе в полный голос. Они дали нам возможность назвать их так, как они этого хотели, и у них это получилось. Почему в них столько жестокости? Ну, наверное, потому, что жестокость состыковывалась с названием банды».
    Я дополнил следователя:
    – Устав таких группировок гласит: «Мы вместе до конца, и только смерть разлучит нас».
    – Брак по любви?
    – Можно и так сказать. Брак по любви – друг к другу, к делу, которому они посвятили себя. Они жили только сегодняшним днем, а на завтра они только загадывали.
    Но этим «псам» далеко до тарантиновских «псов» – виртуальных, вымышленных, с четко выписанными характеристиками, подумал я. Придуманные они – личности. Отчасти они и были придуманными, потому что их описал Блондин, остальные черты их проявились во время ограблений. Они могли бы стать личностями, но при одном непременном условии – обрести имена. И список «Бешеных псов» уже пополнился первым именем – Родиона Приказчикова. Было бы неплохо узнать имя второго – Розового. Я невольно присвоил главарю банды второй номер, и он, надо сказать, неплохо смотрелся на его майке… с шевроном спецназа ГРУ. Что там сказал сам Розовый Блондину относительно личностей? «Ты не лидер по натуре, но можешь стать брендом определенного круга людей. Ты фактурный, искренний. Вот сейчас нашей паре ты придаешь общий вид: коммуникабельной и уверенной в себе». И эта расстановка указывала на Розового как на теневого лидера. Все так, если бы не одно но: они сами находились в тени.
    Катя немного помолчала, обдумывая мои слова о браке по любви, что «Бешеные псы» жили только сегодняшним днем, что рано или поздно им придет конец.
    – Конечно, в твоих словах есть резон. С другой стороны, если их поймают, мне легче не станет. Мне никто зрение не вернет.
    – Ты все еще боишься их?
    – Побаиваюсь. Я знаю, что ты хочешь спросить: плачу ли я по своим глазам?
    Я не собирался спрашивать об этом. Просто она очень, очень хотела ответить на этот вопрос. И она ответила:
    – Я больше не умею плакать. Но глаза у меня были красивые.
    Катя вдруг подалась вперед и крепко сжала мне руку.
    – Найди этих подонков. Не знаю почему, но я верю в тебя.
    Двери «Клуба 27» открылись для меня за час до встречи с Зоей. Я снял номер люкс, заплатив за него «немереное бабло» – и все это для нее, и спустился в бар. Заказав розовый мартини с оттенком гвоздики и корицы и пригубив напиток, я, буквально облагородившись, вернулся на ресепшен и предупредил портье, что ко мне должны прийти и что я буду в баре.
    Я не привык к классическому бокалу, в котором мне подавал вино бармен – широкий, как миска, – и можно сказать, что пару порций мартини я вылакал.
    Зоя опоздала всего на пять минут. Я встал ей навстречу. По ее лицу было видно, что она сразу же смирилась с моей внешностью, тем не менее бросила взгляд на бармена: он был моложе и симпатичнее меня.
    – Розовое полусухое? – спросил я, когда мы сели за столик.
    – Вы лучше меня знаете мой вкус.
    – Да, однажды я заметил, что вы отказались от белого мартини.
    – Потому что было раннее утро, а по утрам я привыкла пить кофе. Перейдем сразу к ночи. Как далеко вы зашли в ваших наблюдениях?
    – Недалеко.
    – Конкретнее, пожалуйста, черт вас побери!
    – Моей клиентке я передал снимки эротического содержания. Я ответил на ваш вопрос?
    Если бы столик был накрыт скатертью, она бы мяла ее край, как Катя Смолина, заметил я.
    – Мне бы хотелось узнать больше о вашей профессии.
    – Я зарабатываю на хлеб тяжелым трудом.
    – И не только на хлеб, – она глазами указала на мартини, не подозревая, что я не могу терпеть вермут, а натурально шиканул ради нее. – Вы снимали нас через окно?
    – Спросите прямо: насколько близко я находился от вас.
    – Ну?
    – Накануне «завтрака у Тиффани» я лежал в вашем номере под кроватью. С вашей стороны.
    – Подонок! – прошипела она мне в лицо, раскрасневшись, как помидор.
    – Может, захватим бутылку ко мне в номер? Там вы дадите волю вашим чувствам. Нет? Мы можем перейти в комнату для переговоров. Я заглядывал туда: настоящая овальная комната с картинами и художественной росписью.
    Она осмотрелась. А мне показалось, она прятала глаза и размышляла над моим предложением. «Клуб 27» сам по себе был гарантом безопасности любого клиента, и Зоя в конце концов согласилась, наверняка зная об этом.
    Я пропустил Зою вперед, шагнул в номер следом и закрыл за собой дверь. Поставив вино и бокалы на журнальный столик в гостиной, я снял пиджак и бросил его на диван. Зоя огляделась сначала в гостиной, потом в спальне, в которой прежде всего поражала двухместная кровать королевских размеров. Заглянула в ванную комнату и отдельный туалет для гостей. Когда она убедилась, что в номере больше никого нет, она села в кресло.
    – Покажите снимки – чтобы я вам поверила. – Она усмехнулась, полагая, что поймала меня на лжи. – Начните с тех, которые вы сделали, лежа под кроватью. Кстати, с какого края я лежала?
    – Справа. Он – слева.
    Я сел на диван, положил пиджак на колени и пошарил в кармане, вынул пачку снимков. Я полагал, что ее заинтересуют именно снимки в номере и с близкого расстояния, поэтому и среди прочих эти были козырными картами.
    Фотографии были распечатаны на плотной глянцевой бумаге. Она просмотрела их все и не без интереса… и вернула их мне. Она была одета, и одета очень стильно, тем не менее я заметил стеснение на ее лице, как будто она разделась передо мной.
    Зоя достала из сумочки сигареты, прикурила. Я попытался воздействовать на нее, чтобы снять напряжение, известным методом:
    – Когда вы затягиваетесь дымом, директор табачной фабрики смеется так, что трясется каждая жирная складка его подбородка.
    – Плевать, – отмахнулась она. – Как вы проникли в наш номер?
    – Профессиональная тайна. Гораздо труднее было уйти.
    – Почему?
    – Не мог оторвать взгляд от правой половины кровати. Если бы не вы, я бы наплевал на вашего парня так глубоко, как вы наплевали на свое здоровье, и дал бы ему утонуть.
    С меня она переключилась на его жену.
    – Ирина Александровна – как далеко она может зайти?
    – Вы обеспокоены, потому что знаете, как далеко может зайти оскорбленная женщина?
    – Вы отвечаете на вопросы каким-то баснями. А прямо ответить вы можете?
    – Спрашивайте.
    – Я уже спросила.
    – Отвечаю: она готова сдать его с потрохами – за его прошлые преступления.
    – О каких преступлениях вы говорите? – Зоя нахмурилась, ничего не понимая.
    – Ирина Александровна уверена, что ее муж причастен к ряду ограблений и убийств, а на криминальную дорожку ступил, изнасиловав и убив официантку из «13 стульев».
    Зоя вздрогнула. Это означало, что она слышала об этой истории, обросшей слухами и новыми кровавыми деталями.
    Из другого кармана пиджака я достал пару фотографий, которые снял «Никоном» с экрана телевизора. Постучав пальцем по изображению человека в левом углу снимка, я сказал:
    – Это он.
    – Это не может быть он, – она вернула мне фотографию, качая головой.
    – Почему? Потому что снимок нечеткий, а лицо искусственно размыто? Потому что человек одет так, как не одевается ваш друг?
    – Да, да, да, – ответила она на каждый из моих вопросов.
    – Комментарии ко второму снимку. Готовы? Через несколько мгновений, когда он докурит сигарету, он бросит ее в топку, в которой горит синим пламенем его товарищ. Так в банде расправляются с отступниками.
    Зоя хотела мне возразить, но я перебил ее жестом руки:
    – Я знаю, что вы хотите мне сказать. Ваш друг нежный, любящий, искренний, самоотверженный, умный, культурный, образованный.
    – Именно так.
    – Вы знаете его с этой стороны, но ничего не знаете о его темной стороне.
    – Хорошо. Если он такой, каким вы его описали, насильник и убийца, почему вы спасаете его?
    – В таких делах ста процентов гарантии маловато, – честно ответил я.
    Зоя усмехнулась:
    – Не рассчитывайте на мою помощь. Я не стану выбивать из-под него стул. И мне все равно, кто из вас двоих вяжет петлю, а кто мылит веревку.
    – Вот поэтому мне и нужны дополнительные проценты. Слышали о судебной ошибке?
    – Я поступлю проще: сегодня же спрошу у Юрия о его темной стороне.
    – Не ошибитесь, – предостерег я Зою. – Ведь он живет двойной жизнью, обманывая жену, и почему бы ему не обмануть вас? Он искусный притворщик. И с этой его отнюдь не светлой стороной вы знакомы. Я бы сказал – близки.
    Она резко встала и вышла из номера. Из номера, за который я заплатил одиннадцать штук. И я твердо решил принять ванну, несколько раз сходить в туалет, залапать зеркало, измять простыню, вытереться шторой и украсть полотенце. Но прежде дождаться Зою.
    Она вернулась через минуту. Возможно, к этому ее стимулировал внезапно появившийся портье. Она буквально юркнула в гостиную. Еще минута, и она пригубила розовое вино, стоя у окна. Она изменила свое отношение ко мне; в какой-то мере я не был для нее чужим. Я проник в ее интимную жизнь, и ей с этим придется смириться.
    – Мне действительно стало не по себе. Когда я очутилась одна в коридоре, за спиной почуяла чье-то холодное дыхание. Это вы вселили в меня страх, неуверенность. Я начала сомневаться в том, что минуту назад считала надежным.
    Мне было странно слышать ее голос. Раньше я видел ее издалека, как в немом кино, она что-то говорила, но слов я разобрать не мог, а если честно, то не хотел, потому что ее слова были адресованы другому человеку, моему сопернику.
    – Вы можете дать мне совет: что мне делать? Я плохая актриса и не смогу притвориться. Он вытянет из меня правду.
    За последние несколько дней уже вторая женщина спрашивала у меня совета. Становлюсь знатоком женских душ, хмыкнул я.
    – Не встречайтесь с ним. Раньше вы отказывались от встреч?
    – Да. Последний раз, когда мне нужно было проведать сестру. Она живет в другом городе и прикована к инвалидной коляске.
    – За ней присматривает ваша мать?
    – Сестра замужем, за ней ухаживает ее муж. Может быть, мне действительно уехать к сестре?
    – Мне бы этого не хотелось.
    Она надолго задержала на мне свой взгляд… Мы некоторое время молчали.
    – Мы можем снять часть вопросов, если установим алиби вашего друга. С твоей помощью.
    – Да, мы можем перейти на «ты», – согласилась Зоя.
    – Отлично. Итак, ты можешь вспомнить, встречалась ли ты с ним 21 мая?
    – Ого, как давно… – Она покачала головой и поправила прическу так полюбившимся мне жестом. – Трудно вспомнить. А что произошло в этот день?
    – Двойное убийство. Убили жену и сына моего нового клиента.
    – Какой был день недели?
    – Суббота.
    – По субботам мы точно не встречались. Суббота, шутил он, – семейный день. Выходные он проводил с женой.
    Она подошла к столику, сама себе налила вина.
    Я назвал ей дату, когда «резервуарные псы» зажарили Шатена.
    – 24 октября прошлого года? – она покачала головой. – Не могу вспомнить.
    – Еще одна дата: 17 июня 2009 года. В этот день была убита официантка из «13 стульев» Ольга Губайдуллина. Этот день приходится на среду.
    И снова отрицательный жест: она не помнила.
    Видя ее нерешительность, вызванную бесконечными сомнениями, я сказал:
    – Тебе необязательно сегодня идти домой.
    Она усмехнулась в ответ на мое предложение разделить с ней постель:
    – Я понимаю. Но спать я здесь не буду.
    На следующий день я, вспоминая райскую атмосферу «Клуба 27», опустился в самый ад: тесноватое помещение, приглушенный свет, слабые голоса, острый запах спирта, удушливый – табака. Я сидел в баре, тогда как такая атмосфера подошла бы туберкулезному диспансеру. Мой мобильник пискнул в очередной раз: прошел еще один час. И в общей сложности я просидел в «13 стульях», поджидая Вадима, два часа ровно.
    Я подозвал официантку.
    – Позвони Вадиму. Или дай мне его номер телефона. Или адрес. Дело важное, понимаешь? Я его уже третий час жду.
    – Значит, дело не срочное. Еще пива?
    – Налей себе за мой счет – может, подобреешь.
    Я порыскал глазами в поисках Розового. Я бы помог ему загрузить эту наглую бабу в машину и отвезти на дамбу.
    Да, дело может подождать, эта официантка с бейджем «Светлана» права, и мне нечего дергаться. Но я повторился: Вадим был единственным человеком, кто мог опознать Розового.
    Я не переставал думать о темной стороне Юрия Моисеева; в жизни, в повседневной жизни, которая была богатой, яркой и насыщенной, он был совсем другим человеком, и заподозрить его в преступлениях и причастности к банде означало вызвать шумный протест со стороны его близких, знакомых, коллег. Но тут я столкнулся с одной хрупкой вещью: в своих выводах и оценках я опирался на показания одного человека – Блондина, слова которого никто не мог ни опровергнуть, ни подтвердить. Это он дал характеристику Розовому, как будто сляпал его из пластилина. А что, если Родион ошибся? А что, если он намеренно вводил меня в заблуждение? Или любого другого, кто просмотрел его видеодневник? Ответ на все эти вопросы был лаконичным: самоцель.
    Я был не без глаз и видел, что дневник Блондин сляпал на скорую руку, опасаясь, наверное, что за ним скоро придет разноцветная братва. Об этом я мог судить даже по внешнему виду Блондина: за несколько дней работы над дневником он пару раз побрился и разок помылся, сменил майку на рубашку. Записи о каждодневных делах ведутся изо дня в день, в течение долгих месяцев и лет; теперь об этом знают все, кто читают блоги и кто пишет в них.
    В своем видеодневнике Блондин приоткрыл свой внутренний мир; раскрыть его полностью он предоставил другому лицу. Своему отцу? Но тот привык мыслить прямо, без обиняков, строго, по-военному и не всегда рассуждал разумно. У людей с таким характером и складом ума, как у генерала Приказчикова, всегда куча замов и помощников – они-то и решают все вопросы. А вот его приемный сын своей изворотливостью завел приемного папашу в тупик, и тому понадобилась срочная «юридическая» помощь со стороны. Причем к этому шагу его подтолкнула Ирина Александровна Непомнящая.

Глава 8
Вызываю огонь на себя

    Позавтракав и вымыв посуду, я позвонил Антону Привалову и назначил ему встречу в столовой в Столярном переулке. Он чуть помедлил с ответом, удивленный, скорее всего, тем обстоятельством, что я не сменил место встречи. В этот раз я наблюдал за площадью с помощью пятикратного бинокля, купленного мною по пути в центр; меньше десяти сантиметров в длину, это китайское дерьмо весило чуть больше ста пятидесяти граммов. В первую очередь я заострил внимание на скамейке, мимо которой в прошлый раз прошествовал Привалов. Сейчас меня от этого объекта, занятого пожилой парой, отделяло сто метров.
    Я отметил время, когда наконец-то увидел Привалова. Одетый в мятый блейзер с накладными карманами, он повторил свой недавний маршрут, не изменив даже темпа. И в этом плане он походил на человека, который куда-то спешил. Этакая одноразовая модель торопыги. Теперь все внимание на его тылы, на его шлейф. Прошло полминуты, но никто не прошел в его натуральной винно-водочной волокуше. Он был единственным в своем роде. Спасибо, что живой, поблагодарил я бога за моего стукача. Я подождал еще немного, чтобы не подыграть возможному противнику. Выбросив бинокль в урну, срезал путь к столовой: свернул на улицу Пресненский вал. На Столярный переулок нацелились указатели: обмен валюты за углом, аптека.
    Я шел вдоль девятиэтажного кирпичного дома и готовился повернуть за угол, как вдруг мой мобильник завозился и проиграл начало мелодии. И заглох. Сорвался чей-то звонок. Я освободил чехол от телефона и глянул на экран. Сорвавшийся звонок был от Привалова. У него что, деньги на счету кончились? Или случайно выбрал последний входящий звонок? Хотел позвонить кому-то другому, а попал на меня? Надо перезвонить ему, и если будет занято… Я увлекся строительством догадок и едва не сбил с ног девчонку лет тринадцати. Полиэтиленовый пакет выпал у нее из рук, по асфальту покатились яблоки. Я бросился собирать их, приговаривая: «Извини, детка, извини». Я был искренним в этом процессе содействия и не услышал от потерпевшей ни одного бранного слова.
    И снова мобильник, который я положил в карман пиджака, дал о себе знать начальными нотами мелодии. И в ту же секунду я понял, что через мгновение мелодия оборвется, а вместе с ней снова сорвется звонок. У моего осведомителя была возможность самому позвонить мне, но не было возможности дождаться соединения, и дело не в нулевом балансе на его счету: в силу каких-то причин он требует от меня звонка. Это означало, что он может ответить на звонок. Он обнаружил за собой слежку? Или уже находится под контролем? В этом случае он получил четкие указания: «Никому не звонить. Отвечать, если только позвонит клиент». Клиент – это я. Я выбрал из списка номер Привалова и нажал на зеленую клавишу соединения. Он наверняка держит руку в кармане и нажимает горячую клавишу вызова или вслепую выполняет последовательность команд: кнопка вызова, стрелка вверх, кнопка вызова, пауза в пять-шесть секунд, и клавиша сброса. И он мысленно торопит меня: «Соображай, Паша! Позвони мне!» Внутри у него все холодеет – я не отвечаю потому, что он выбрал не ту комбинацию; ах, если бы он раньше мог отрепетировать это…
    Один гудок, другой. Он ответит на четвертый, попробовал угадать я, ускоряя шаг и расстегивая правой рукой кобуру. Но ответит он не сразу, чтобы не вызвать подозрений, – вначале посмотрит на экран – кто с ним на связи. Возможно, он передаст мне информацию закрытым текстом, но так, чтобы я сразу сообразил, чего он от меня добивается.
    Я не угадал. Он ответил, прервав пятый гудок. Он не назвал меня по имени, как делал это каждый раз. Он выкрикнул в трубку:
    – Уходи! Уходи!
    И – наконец-то – выкрикнул мое имя:
    – Уходи, Паша!
    Я услышал звуки выстрелов и в трубке телефона, и со стороны переулка. Я выхватил пистолет и снял его с предохранителя, освобождая курок и затворную раму, передернул затвор. Металлический щелчок совпал с очередными выстрелами. Женский крик, а за ним мужской подстегнули меня, и я повернул за угол.
    Слева и справа Столярного переулка стояли припаркованные машины, оставляя для проезда узкую полосу. Я шел по ней, держа пистолет на уровне глаз. И только поравнявшись с обменником, я увидел их. Они были в гоночных шлемах, закрывающих почти всю голову целиком, с непроницаемым лицевым экраном, сидевших на них как влитые. Они были одеты в кожаные куртки и джинсы. От них шарахнулись во все стороны прохожие; часть из них нашла укрытие за припаркованными автомобилями. Охранник валютника застыл с открытым ртом, в котором подрагивала дымящаяся сигарета. Мотоциклист газанул, поторапливая товарища. Тот направил ствол пистолета на человека, сползающего по стене на тротуар, и дважды выстрелил в него. Садился он на мотоцикл уже на ходу.
    Они мчались прямо на меня. Пригнувшись к рулю двухместной «Ямахи», мотоциклист из грудной мишени превратился в однодольную. Чуть наклонившись вперед, держа «Иж» двумя руками, я опустошил обойму за три секунды, целясь ему в голову. С таким же успехом я мог стрелять в бетонный столб: оболочечные пули отскакивали от твердой преграды, как горох от стены. Последние две пули попали в щиток – продолжение подбородочной дуги, защищающий горло. И «Ямаха» продолжала нестись на меня. Теперь я стал для них отличной мишенью. Стрелок, успевший сменить магазин или вооружиться вторым стволом, дважды выстрелил в меня из-за плеча водителя. Учитывая, что курок он спускал на ходу, стрелял он здорово: пули буквально прочистили мне уши. У меня осталась пара мгновений для того, чтобы переметнуться на противоположную сторону переулка. И худшие мои опасения оправдались. «Бешеные псы» умело просчитали ситуацию – сколько времени мне нужно, чтобы сменить магазин. Водитель резко затормозил, стрелок вскинул вооруженную руку для повторного выстрела и нажал на спусковой крючок. Прежде чем уйти от пули перекатом, я увидел свое отражение в зеркальном щитке его шлема. Он промахнулся. Одна пуля пробила мне полу пиджака, другая чиркнула по штанине. Завершив маневр в нижнем партере, я вскочил на ноги. «Пес» повел стволом и снова поймал меня на мушку. Я дернулся в одну сторону, в другую… Я не умел качать маятник, но я был боксером, и перед моим фирменным танцем замирали, как под гипнозом, опытные рукопашники. Бросив руки к подбородку, я подтанцовывал к вооруженному пистолетом бандиту: в правой – пистолет, в левой – полная обойма. Время для меня замедлилось. Магазин с характерным щелчком встал на место, затвор щелкнул, загоняя патрон в патронник. Если стрелку дорога его жизнь, он поторопит товарища. Да, он был настоящим профи. Ухватившись за водителя одной рукой, он отстрелял в меня. Но на вздыбившемся, набирающем ход мотоцикле попасть в цель было нереально. Я же отстрелял в него, прицелившись, снова опустошив магазин. И – попал в него, по крайней мере дважды. Я успел заметить, как рухнула вниз его вооруженная рука. И все: скоростная «Ямаха» круто повернула направо и выехала на Пресненский вал, едва не сбив пешехода на зебре.
    Тут же, с другой стороны, выскочила серебристая «Шкода Октавия» и перекрыла выезд со Столярного переулка. Раскрылась ее дверца, выпуская вооруженного уже оперативника, выкрикнувшего: «Брось оружие!» Держа служебный «макаров» двумя руками, он бросил их на крышу «Шкоды», используя ее как надежную опору. И в таком положении и с такого расстояния промахнуться в меня он не мог – если бы я тоже остался на месте. По сути дела, опер зафиксировался в одном положении и не мог сопровождать цель; в этом плане он был похож на самоходку. И мне не составило труда уклониться от его выстрела. Я резко присел. Ровно в этот момент прозвучал выстрел, и пуля, просвистев у меня над головой, попала в водосточную трубу.
    – Не стрелять! – выкрикнул я, отбрасывая пистолет на середину дороги, чтобы его было видно оперативнику, и поднял руки над головой. Опер смотрел на меня, чуть склонив голову к табельному оружию. Он смотрел на меня с легкой насмешкой, как будто стрелял не в живого человека, а в мишень «бегущий кабан». Если бы я не расстался с пистолетом, он бы выстрелил. Однако охранник обменника, в губах которого все еще подрагивала сигарета, и еще несколько человек, ставших свидетелями этой сцены, замерли в ожидании кровавой развязки.
    – Не двигайся! – предупредил меня полицейский, огибая свою машину и держа меня на мушке. Сократив расстояние до четырех метров, он отдал очередную команду, играя, как мне показалось, на публику. – Повернись! Два шага вперед. Руки на стену. И расставь ноги, – он чуть сбился на иронию.
    В это время переулок с другой стороны блокировал бело-синий «Форд» с надписью «Полиция», находившийся в непосредственной близости от места перестрелки. Вложив свой пистолет в кобуру, оперативник вынул из нагрудного кармашка удостоверение и, показав его подоспевшему полицейскому, представился:
    – Капитан Болдырев.
    – Я узнал вас, – ответил тот, взяв меня на прицел своего табельного «макарова».
    – Наш человек? – поинтересовался второй полицейский.
    – Был ваш, да весь вышел, – огрызнулся я. – Пошарь-ка у меня в бумажнике, капитан.
    – Посмотрим, – согласился Болдырев. – Можешь повернуться и не нюхать больше стену.
    Оперативник обыскал меня. Обнаружив в моем бумажнике разрешение на ношение огнестрельного оружия, он бросил под нос: «Это справка из дурдома». Изучая водительское удостоверение, посмотрел на Привалова, как будто сличал мое фото с обескровленным лицом трупа.
    Оперативность полицейских не впечатлила меня, тем не менее я посчитал, что она была на хорошем уровне. Прошло четверть часа. Переулок блокировали с двух сторон, не давая вырваться за полицейский кордон, обозначенный желтой лентой, ни одному человеку; свидетелей в этой западне оказалось море. Среди оперативников в штатском я узнал Виталика Аннинского. В его взгляде было столько холода, что он мог выдавить из глаз пару ледышек. Я ответил ему взаимностью и не стал кричать, что мы знакомы. Если понадобится, он скажет кому надо о нашем «братском родстве» и восьмилетней дружбе.
    На выручку мне пришла пенсионерка с плетеной сумой через плечо.
    – Я все видела.
    Я одарил ее благодарной улыбкой.
    Она продолжила, ткнув в меня пальцем:
    – Вот он тут чуть всех не перестрелял.
    Я махнул на нее рукой и подошел к Привалову. В руке Антон сжимал телефон, на экране которого в последний раз отразился мой номер…
    Меня отвезли в отдел внутренних дел по Пресненскому району, расположенному на улице Литвина-Седого, 3А, чуть ли не напротив Ваганьковского кладбища; да и сама перестрелка произошла не так далеко от знаменитого погоста. На допрос вызвали поздно вечером. Допрашивал меня полный, похожий на прокурора Белоногова из «Прокурорской проверки» оперативник; удивительно, но он носил ту же фамилию. Белоногов устроился за письменным столом, полировка которого потускнела от взглядов сотен преступников и свидетелей. Я, бросив ногу на ногу, сел напротив и боком к столу. Около двери, скрестив на груди руки, стоял Виталик Аннинский. По другую сторону двери – Игорь Болдырев, производивший мой арест, одетый в строгий костюм и майку с овальным вырезом, открывающую на обозрение тонкую золотую цепочку. Как я успел выяснить, капитан Болдырев работал в ОВД Якиманки, также относящемся к Центральному автономному округу. Большая крепкая семья, подумал тогда я. По просьбе Белоногова я назвал свои фамилию, имя, отчество. Он выложил на стол два мобильника – мой и Привалова, накрыл их распечаткой наших разговоров.
    – Прослушка сотовых телефонов запрещена законом, – прикинулся я валенком.
    – Но запись сотовым операторам никто не запрещал, – ответил на мой вопрос Белоногов. – Ты крепко кому-то прищемил яйца. – Он прочел распечатку: – «Привет. Встретимся на прежнем месте в 12». – «Годится…» «Уходи! Уходи! Уходи, Паша!»… Похоже этот парень, – опер заглянул в бумаги, – Антон Дмитриевич Привалов, он спас тебе жизнь. Так кому ты прищемил хвост? Не хочешь поделиться радостью?
    – Может, байкерам? Я сам любитель погонять на мотоциклах.
    – И что из того?
    – Может, обогнал того, кого обгонять не положено.
    – Эти байкеры – рядовые исполнители.
    – Правда? Низшее звено, что ли?
    – А что тебя так ошеломило?
    – А ты знаешь, что у «рядового исполнителя» шлем из кевлара и карбона и бронированное забрало? Такому головному убору нипочем винтовочный выстрел, а уж пистолетные пули отскакивали от него, как от танка. Если ты не забыл, стрелял я в него из боевого «ижа», опустошил две обоймы. Из шестнадцати пуль десять попали в цель. И если ты считаешь, что обладатель шлема за пол-«лимона» – рядовой исполнитель, то я тебя поздравляю.
    – Шлем за пол-«лимона»? – встрял Игорь Болдырев. – Милый, ты с какой лестницы бухнулся?
    – Я знаю, о чем говорю. Если у тебя есть возможность, ты выберешь лучшее. Я смотрю – за маникюр ты выложил не сотню. А вот у твоего раскормленного дружка очки не за триста рублей.
    – Еще раз назовешь меня раскормленным – я тебе все ноги переломаю, – индифферентно предупредил меня Белоногов.
    – А вы не держите меня за педика, ясно? Я вам, блин, не милый и не дружок.
    – Ладно, ладно, остынь. Чего ты раскипятился? Продолжи-ка с этого места: очки у меня дороже трехсот рублей. Что дальше?
    – Бросай прикалываться. Я тебе человеческим голосом сказал: если у тебя есть возможность, ты выбираешь лучшее. – Я взял себя в руки. – Вот у меня шлем по цене мотоцикла. У Шумахера – за двенадцать штук евро, – привел я нескромный пример.
    Белоногов сделал то, чего я от него не ожидал: пощелкал на калькуляторе и назвал цену шлема в рублях:
    – 490 штук по сегодняшнему курсу. Почти полмиллиона. Выходит, по улицам Москвы гоняют братья Шумахеры и отстреливают местных бомжей? Типа, немцы в городе?
    – Ты знаешь, о чем говоришь.
    – Расскажи-ка об этих байкерах поподробнее. Вижу, ты наблюдательный малый.
    Я подался вперед.
    – У них была двухместная «Ямаха» черного цвета. Водитель одет в куртку «Беринг» с защитными вставками на плечах и локтях, с мягкими защитными вставками на груди. У стрелка куртка модели «Тринити», не такая броская, как у водилы, классическая, усиленная в уязвимых местах. На рукавах полоски вроде адидасовских, но пошире.
    – Вот это они нарисовались! – стал восторгаться Игорь Болдырев. – Как клоуны на похоронах батюшки.
    – А ты не радуйся. По этим приметам ты их не найдешь. Они знают свое дело. Второе качество их экипировки – рисовка, она же уведет поиски в ложном направлении. Но это серьезная зацепка.
    – И дело-то не смешное, – принял эстафету Белоногов. – И началось оно словами шефа, – толстяк указал глазами в потолок. – В операции участвуют все сотрудники, где бы они ни находились. Ты отвлек на себя массу народа.
    – В таком случае дай-ка я позвоню своему адвокату.
    – Только затянешь время и не выспишься. Я любого твоего адвоката отстраню от допроса. Замечу, что он повел бровью – и истолкую это как намек тебе хорошенько подумать. А после допроса, который может затянуться до утра, вынесу постановление об отстранении твоего защитника. Будешь звонить?
    Он и я – мы начали тянуть время. Этот толковый опер не добьется от меня ничего толкового, а я рассчитывал на сделку. Незаметно от него я сделал знак Аннинскому: «Делай что-нибудь, чего стоишь!» Виталик отреагировал моментально:
    – Что-то душновато и тесновато у нас… Валя, можно я поговорю с ним тет-а-тет?
    – Можно, только осторожно.
    Толстяк вышел из-за стола. Глядя ему вслед, я спросил:
    – Тебя зовут Валей?
    Он обернулся ко мне и громко рассмеялся. Уходил, подыгрывая мне – виляя бедрами. А он ничего, нормальный мужик. Болдырев вышел следом.
    Мы остались одни. Мой друг занял место Валентина Белоногова и спросил:
    – Довыеживался?
    – Довыеживался мой стукач, – возразил я. – Не думаю, что его мобильник прослушивали. Когда мы разговорили с ним, он уже был под колпаком. Ему сказали: иди и не оборачивайся, руками не маши, по телефону не звони. На место встречи выехали киллеры.
    – Чем ты объяснишь преданность агента?
    – Он был хорошим и помнил добро.
    – Ты говоришь о моей собаке.
    – Я тебе вот что скажу, Виталик. Развяжи мне руки, а я сделаю тебя местной знаменитостью. Ты меня знаешь. Если я говорю о крупной рыбе, значит, так оно и есть. Если ты не хочешь славы, я подарю тебе моральное удовлетворение. Обещаю.
    Аннинский долго молчал, катая авторучку по столу и выбивая ногами рваный ритм «бони-эмского» «Распутина».
    – Тебе придется дать показания. Ты устроил стрельбу в центре города.
    – Не я первым спустил курок.
    – Вот об этом и скажешь дознавателю: защищался в установленных законом рамках. Я прослежу, чтобы тебя здесь надолго не задержали. Про свой пистолет забудь. У тебя есть второй ствол?
    Я пожал плечами: то ли есть, то ли нет; то ли нет с собой, то ли нет дома. Я напомнил ему про мобильник. Он своей рукой взял его со стола и отдал мне. В это время телефон пискнул. Проныра. Я даже не стал читать сообщение. Обойдется. Завтра же отпишусь.
    Виталик вышел из-за стола. Но что-то еще удерживало его в этом кабинете.
    – Какого характера поручение выполнял твой стукач?
    – Я только собрался дать ему задание, – ответил я, убирая мобильник в карман. – И назначил встречу.
    – Паша, – Аннинский покачал головой, – не юли. Спрашиваю тебя и потому, что в этом районе я даю тебе «крышу».
    Я решил приоткрыть часть карт, чтобы Виталик мне поверил и дальше играл на моей стороне.
    – Ну хорошо. Привалов с моей подачи подбросил информацию о месте захоронения официантки из «13 стульев».
    – Ты про Ольгу Губайдуллину говоришь?
    – Да.
    – А сам ты откуда об этом узнал?
    – От другого своего информатора. Не смотри на меня так, Виталик. Ты же знаешь правило, по которому я не смогу сдать своего стукача.
    – Я свои источники тоже не сдаю.
    – Вот видишь.
    – Исчезновение Шатена, за которого ты просил, как-то связано с этим делом?
    – Ко всем трем исчезновениям причастны по крайней мере два человека. Сегодня они меня хотели убрать, и это означает, что я на верном пути. Это все, что я могу тебе сказать, Виталик. И ты не трепись. Ты хорошо знаешь Болдырева и Белоногова?
    – Белоногова – да, – с неохотой начал отвечать Аннинский. – Игоря Болдырева – не очень. Он из другого отдела. В милицию пришел из 10-й бригады спецназа в звании старшего лейтенанта. Честно говоря, даже не знаю, где он живет. С ними мне придется поделиться кое-какой информацией. – Виталик выдержал паузу. – Никуда не уезжай из города.
    Где-то я уже это слышал. Также я не мог не заметить прохладного отношения ко мне Аннинского. Что же, я понимал его – он был на работе, а я краем подставлял его.
    Через час – в начале десятого вечера – я был свободен. Правда, проводить меня на место происшествия вызвался Белоногов – он жил неподалеку и подвез меня на своей машине. Полицейский кордон был уже снят, забегаловка (часы работы с 9 до 22.00) все еще открыта. Я не удержался от горькой усмешки: заходите те, кто знали хорошего и доброго, как собака, Антона Привалова, человека, который сполна рассчитался со мной по долгам. Он был маленьким человеком со своими пороками и добродетелями, он был безобиден рядом с заметными фигурами, наделенными такими же качествами. Я не собирался копаться в его достоинствах и недостатках – как он прожил свою жизнь и можно ли назвать это жизнью, – я видел, как он умер, и этого мне было достаточно.
    Привалова могли убить при других обстоятельствах, но его смерть в любом случае стала бы для меня лакмусовой бумажкой: я вывел банду на свой след, что с точки зрения криминалистики (а это наука о приемах и средствах раскрытия преступлений) было полным бредом. И тем не менее. Фактически это доказывало, что по крайней мере один из членов банды работал в правоохранительных органах. Он прозвонил цепь, по которой вышел на источник информации о месте захоронении Ольги Губайдуллиной. Теперь в банде знают то, что знал Привалов: бывший оперативник Следственного комитета военной разведки, а ныне частный детектив, неофициально ведет расследование преступления, совершенного двумя членами банды. Как отозвался бы обо мне сам Привалов – самостоятельная силовая единица со своими методами и амбициями. «Бешеные псы» знают, чего я добился: вышел сразу на верхушку банды или ее организаторов, что было не суть важно. Стало быть, мои выводы относительно скрытности Розового и Блондина оказались несостоятельными. Скорее наоборот: убийство официантки стало первым взносом в банду, точнее – примером организаторов для остальных членов. И пример оказался заразительным.
    Я зашел в столовую. В голове прозвучал голос оперативника, допрашивавшего меня. Со слов свидетелей, Привалов стоял за столиком. Его и пару на японском мотоцикле разделяло только два хрупких слоя окна. Стрелок, не спускающий с него глаз, отреагировал на его крик в телефон моментально, и прозвучал первый выстрел; вдогонку – второй. Одна пуля попала Привалову в грудь, вторая – в плечо. Может, он не понял, что ранен, и рванул к выходу. Почему к выходу – потому что, наверное, за стеной взревел мотоцикл, готовый сорваться с места. Но никуда не сорвался: стрелок встретил жертву на выходе из здания и еще трижды выстрелил в него. Привалов походил на стойкого оловянного солдатика: только очередные две пули, угодившие ему в голову, повалили его на землю. Остальное я видел собственными глазами. Мне оставалось надеяться на то, что Привалов остался последовательным и не назвал бандитам моего имени. Однако надежды рушились о мой телефонный звонок Привалову. Он был под контролем, причем недолго, и получил указание встретиться со мной. Конечно, мой номер телефона украсил адресную книгу «Бешеных псов». Теперь я даже не рискну позвонить со своего телефона, хотя в этом плане натурально дул на воду. Я позвонил Зое из таксофона, распрощавшись с Белоноговым и проверившись, не тащу ли за собой хвост.

Глава 9
Инцидент в цеху

    Девушка узнала меня по голосу, так что я зря валял дурака. Она спросила чересчур холодным голосом:
    – Что случилось, Павел?
    – Я на крючке и мне негде ночевать.
    – Придумай что-нибудь поумнее.
    – Включи телевизор.
    Несколько мгновений тишины, и она спросила:
    – Зачем?
    – Или посмотри в Интернете, – продолжал настаивать я, заранее принюхиваясь к себе: день выдался тяжелый, от меня пахло потом, а освежиться было негде. – Убийство и перестрелка в Столярном переулке.
    – Я видела этот сюжет по ТВ. Не знаю почему, но я сразу подумала о тебе. Странно…
    – Странно для тебя. Я даже когда отстреливался, не мог выбросить твой образ из головы.
    – Значит, стрелял в мой образ?
    – Как амур! – нашелся я. – Как твое сердце, саднит?
    Она повторила за мной:
    – Тебе не обязательно сегодня идти домой.
    Она встретила меня в джинсовых шортах и майке без рукавов. Я с близкого расстояния сумел разглядеть и по достоинству оценить тату у нее на плече: обнаженная блондинка с поднятой к голове рукой. Над ней потрудился настоящий мастер, и на бархатистой коже Зои она выглядела как переводная картинка.
    – Мне нужно в туалет и ванную, – заявил я с порога. И прикинул, что без помощи Зои я заблужусь в ее громадном доме.
    Она жила в одном из выкупленных цехов на Автозаводской (за 3-м транспортным кольцом), и при первой нашей встрече, когда мы коротали ночь в «Клубе 27», рассказала о своем доме-студии подробно. Сегодня я решил узнать цену ее жилища:
    – Сколько стоит такая хибара?
    – Она из-под залога – недорого. Мне даже не пришлось брать кредит. – И задала вопрос по теме: – Юра может прийти в любой момент. Что будешь делать?
    Я вынул телефон и выбрал номер Непомнящей. Дождался ее ответного звонка и черствого «да».
    – Здравствуйте, Ирина Александровна! Извините, что беспокою так поздно. Совершенно случайно узнал, что ваш муж сегодня планирует встретиться с Зоей у нее дома.
    – Вы продолжаете следить за ним?
    – Нет, эту информацию я получил в рамках другого дела, о котором вы знаете. Они соприкасаются, но не пересекаются.
    – Боже, – простонала Ирина Александровна, – как права была Бриджит Бардо, когда сказала: «Мир тесен: в конце концов все мы встретимся в постели…» Наверное, я должна поблагодарить вас.
    – Не за что.
    Я сложил мобильник, подумав о Непомнящей: если моя версия о подставе собственного мужа верна, во время телефонного разговора она мысленно поправила меня: два дела именно пересекаются, и я веду расследование в правильном направлении. Однако для меня вот в эту самую минуту, но с оглядкой на перестрелку в Столярном переулке, где меня могли ухлопать, не было никого важнее Зои. Она рядом, смотрит на меня и взглядом же подтрунивает надо мной, сочувствует мне и, может быть, понимает, что я счастлив.
    – Пойдем, я покажу тебе твою комнату.
    – Мою? Звучит многообещающе.
    – Многообещающе звучит «наша».
    – Я не привык торопить события.
    Мы поднялись по широкой металлической лестнице на второй этаж. Он был «самодельным». От стены до стены первого этажа протянулись балки, на них держался пол второго. Стоя у перил на втором этаже, можно было наблюдать, что происходит на одной трети первого – от входной двери до середины гостиной.
    Ее мастерская находилась наверху, где свободно уживались рабочий стол и кровать, стеллаж с инструментом и бельевой шкаф, ящики с материалом и комод, роскошная звуковая система, к которой не подходило устаревшее определение «стереосистема»: она была из разряда клубных и могла показать себя даже на открытом воздухе. Напротив плазменной панели – стойка с микрофоном. Зоя и ее гости наверняка развлекались под караоке.
    – Ванная комната у меня одна – на первом этаже.
    – Да, я заметил указатели на стенах.
    Она улыбнулась. И это была новая улыбка, немного похожая на ту, которой она радовала своего любовника, но более искренняя, что ли, независимая. И я был близок к истине: ее встречи с Юрием были тайными. Я не говорю о таких вещах, как превосходство (он предпочел ее своей жене), кураж и прочее. Сейчас я был занят поиском истины и искренних чувств. Не знаю, зачем – наверное, мне это было необходимо. Со мной Зоя демонстрировала эмансипе. И, похоже, у нее это получалось.
    Она оставила меня одного, и я как следует осмотрелся в этом натурально заводском помещении. Кирпичные стены не были оштукатурены, а швы кладки – расшиты; каменщик просто соскребал выступивший раствор ребром кельмы – где заподлицо, а где выше уровня. И этот кирпичный массив был просто покрашен. И смотрелся модерново. Даже мне понравилось. И вообще, почему такой стиль не прельстил меня раньше? Даже сейчас я был готов переехать в кирпичный гараж, и соседство кровати со смотровой ямой меня только порадовало бы. В таком полужилом помещении нашел бы себе самое уютное местечко японский чоппер, предмет зависти пацанов с нашего двора, которые последнее время подкалывали меня, видя во мне сходство с рекламным Микки Рурком: «Ты еще головой по байку постучи!» – и предлагали мне «Сникерс»: «Ты просто псих, когда голодный». Они же помогали мне его закатывать по самодельному пандусу в подвал.
    Я присел на кровать с металлическими спинками, потом прилег. И тут же веки мои, дрогнув раз, другой, закрылись. Я провалился в черную яму – сказался напряженный, непохожий ни на один из прожитых мною, день. Я не мог точно сказать, сколько я спал – минуту или двадцать минут. Я смотрел на беленые плиты потолка и что-то силился вспомнить. Что важного я мог заспать в коротком сне? Нет, не вспомнить. Потому что я, переступив порог этого необычного дома, был ослеплен желаниями.
    – Ты живой?
    Она разговаривала со мной как со старым знакомым. Я отказался от эксперимента: дождаться ее, не подавая признаков жизни, а когда она наклонится надо мной, заключить ее в объятия. Рано.
    Она принесла мне кофе.
    – Наверное, чтобы я не спустился за ним на твой первый этаж?
    – Точно.
    – А утку мне принесешь?
    Она снова рассмеялась.
    – Не знаю, почему меня тянет к тебе.
    Я решил приоткрыть ей глаза:
    – Ты не исключение. Многих девушек тянет к парням с подмоченной репутацией.
    – Но не всех.
    Я подумал, что она захочет узнать подробности слежки за собой, с чего это началось, в какую форму облачила «старуха» распоряжение о наблюдении и сборе материала, порочащего прежде всего «старухину» репутацию. Но нет. Когда она была близка с ним, я тоже был рядом. Что она чувствует по этому поводу? Я даже вопрос толком не мог построить. И вообще это навязчивая идея, пора порвать с этой мыслью.
    – У тебя есть выпить? Я просто псих, когда трезвый и голодный.
    – Внизу есть бар.
    Наш путь лежал мимо громадного рабочего стола, не остановиться возле которого я не мог.
    – Можно посмотреть, над чем ты работаешь?
    – Смотри, – разрешила она.
    Зоя монтировала витраж на популярную рождественскую тему: вертеп, на котором разыгрывалась сцена рождения Иисуса – сам Младенец, Дева Мария, отец Иосиф, волхвы и ослик. Собранной была лишь четверть витража, а как будет выглядеть картина целиком, говорил эскиз.
    – Работаешь на заказ? – спросил я, имея в виду этот витраж.
    Она сказала: да.
    И тут меня осенило:
    – Теперь я понял. Ты работаешь в технике Тиффани. И ты выбрала местом встречи с Моисеевым отель «Комфорт Тиффани».
    – Да. Во второй раз. Впервые мы встретились там вскоре после нашего знакомства. Администрация отеля купила у меня витраж.
    – Здорово. Кстати, когда и как вы познакомились? – между прочим поинтересовался я.
    – Как это часто бывает – в кино. В августе 2009 года. Мне он показался забавным парнем. Я подумала, что он заливает про высокую должность, солидный страховой бизнес. В общем, показался любителем пустить пыль в глаза.
    – Какой фильм вы смотрели? – надтреснутым голосом перебил я.
    – В Москве шла ретроспектива фильмов Квентина Тарантино…
    – Тсс! – я приложил палец к губам и весь превратился в слух.
    …Тишина. Звенящая тишина в этом заводском цеху. Неужели я ошибся и стук на первом этаже – лишь плод моего воображения?
    Я огляделся. Мы с Зоей попали в огромную мышеловку. Здесь до соседей не докричишься, а пожарный выход – на первом этаже. На втором нет окон. Тут царил тот свет, который нужен был для Зои: для работы – искусственный дневной, для отдыха – приглушенный зеленый. Деревянные вертикальные колонны, похожие на пиллерсы, вспыхнут в одно мгновение и подожгут перекрытие; минута – и пол на втором этаже превратится в раскаленную сковородку. Нам с Зоей придется либо прыгать вниз, рискуя сломать себе шею, либо сгореть заживо наверху. Огонь – это фирменный стиль банды. Он причиняет невыносимую боль и уничтожает все следы. Из огня и родилась банда, как адская саламандра. Внизу кто-то был, и этот кто-то прислушивался так же чутко, как и я. Отвлечь бы его – но как?
    Решение пришло моментально, и я бросился к звуковой системе с парой сабвуферов по 800 ватт каждый. Нажав на кнопку питания, я повернул ручку громкости до отказа. Я ожидал очень громкого звука, но ошибся. Ахнувший на всю мощь спаренный сабвуфер чуть не отбросил меня к стене, а высокочастотные динамики отработали на манер шумовой гранаты. Погас свет – оба этажа погрузились во мрак – я подумал, что разбились все лампы от мощных басов пульсирующего рейва. Но вот кромешную мглу прорезал сначала один ослепительный луч, потом другой – сверху и снизу. К ним добавилась еще пара, еще. Я закрыл глаза и поймал себя на сумасшествии: цех снова заработал, и ознаменовалось это торжественное событие выступлением группы электросварщиков. Я мог нахвататься зайчиков, но и мои визави оказались в таком же положении. Так что мне нельзя было терять ни секунды. Я взял Зою за плечи и поцеловал ее в губы:
    – Классная у тебя дискотека!
    Норовя сломать ноги на крутой металлической лестнице, безоружный, я бросился вниз. Стробоскоп неистовствовал, и я невольно смаргивал в такт светомузыке. Я оказался внизу, и это был единственный плюс, а так все мы по-прежнему оставались в одинаковом положении: на каждого давила тишина, а потом каждого оглушила и ослепила дискотека.
    Я увидел одного из них в двух шагах от входной двери. Должен быть и второй; а может быть, их трое? А может, захлопнуть за мной мышеловку сюда явилась вся банда? Все отправились на вечеринку, никто не захотел остаться дома.
    Он был одет в черный деловой костюм, а лучше сказать – в похоронный. Я не мог разглядеть его лица, потому что на него наложилась искусственная световая маска; я не мог проморгаться, поскольку световая пушка продолжала обстреливать пол, потолок, стены, живых людей, каждую секунду меняя цвета.
    Высокий, под стать покойному Шатену, широкоплечий противник пошел на меня так решительно, как будто я увяз по колено в гудроне и не мог двинуться с места. Я поднял руки к подбородку, размялся, дернув плечами и головой. Второго я не увидел – я учуял его за спиной, но было уже поздно. Он обхватил меня сзади, прижимая мне руки к туловищу. Он весил рекордно много и был силен как бык; я не смог пошевелиться. Номер первый сблизился со мной и, припадая на обе ноги, с ходу ударил меня в солнечное сплетение. В голове у меня помутилось, и я повис на руках второго. Первый снова приложился ко мне, в этот раз двойкой: левой в печень, правой в голову. Я хорошо держал удар, и от этой торопливой, оттого несильной связки очухался быстро. А дальше пошел на уловку, которая частенько меня выручала. Я уронил голову на грудь, подогнул колени и опять повис на руках номера второго. Но тот и не думал отпускать меня. Первый снова коротко замахнулся. Я не дал ему еще раз проверить на прочность мои ребра и, отталкиваясь, как от стены, от его напарника, ударил его ногами в грудь. Он отлетел к двери, упал, начал вставать, снова упал. Под рейв и слепящий беснующийся свет он походил на брейкдансера.
    Второй еще крепче сжал меня в своих объятиях. Эти двое были неразлучными друзьями, наверное, и понимали друг друга с полнамека. Первый подбежал ко мне и со всей силы бросил руку в прямом убийственном ударе. Мне оставалось только убрать голову, и вся сила его обрушилась на другую. Номер два не устоял. Его хватка наконец-то ослабела, и он опустился за моей спиной на пол. Остальное было делом техники. Своему обидчику я отплатил его же монетой: провел наработанную двойку, от которой валились на ринг тяжеловесы – левой в печень, правой в голову. Он опустился на одно колено, схватившись рукой за бок и судорожно хватая ртом воздух. Повернувшись к нему боком, я поднял ногу для завершающего этот поединок удара. Номер второй, находившийся в нижнем партере, снес меня с ног подсечкой.
    Распахнув на груди пиджак, первый потянул из кобуры пистолет. Я перекатился по полу, увертываясь от выстрела, звук которого потонул в этой адской какофонии. Первая пуля ударилась в пол в метре от меня, вторая – чуть ближе. Стрелок мазал лишь потому, что находился в состоянии грогги. Второй тоже обнажил ствол и направил его в мою сторону. И третий, появившийся в дверном проеме, поднял пистолет для выстрела… Номер два тут же навел на него свой пистолет. Два выстрела слились воедино. Третий номер повторил мой маневр и ушел с линии огня перекатом и снова спустил курок.
    И тут музыка кончилась. В буквальном смысле слова на меня обрушились тишина и темнота. Световая пушка тоже заглохла, как будто я стал солдатом и собрался затянуть песню. У меня разрывалась голова и лопались глаза, однако пауза не была долгой: грохнула очередная композиция, и все началось с начала. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: я один на холодном полу. А со стороны открытой двери ко мне подходил человек, держа пистолет наготове. Я не мог разглядеть его лица, потому что чертова двуствольная пушка била мне в глаза. Он подошел ко мне вплотную и, откинув полу пиджака, убрал пистолет в кобуру. Протянул мне руку и помог встать на ноги.
    – Ты как здесь оказался? – пролаял я ему в лицо.
    – Стреляли! – улыбнулся мне боксер.
    Зоя выключила музыку, как только увидела, что я в безопасности.
    – Эй, внизу! – крикнула она, как будто находилась на корабельном мостике. – Как вы там?
    Я показал ей большой палец:
    – Блеск!
    Она спустилась к нам. Я церемонно познакомил ее с боксером:
    – Зоя – это Олег, Олег – это Зоя, моя невеста. – И продолжил без паузы: – Заметил, на какой машине они приехали?
    – «Форд Эксплорер», как у генерала.
    – Номер машины запомнил?
    – Мое дело – защищать, а не номера списывать.
    – Ты прямо как министр обороны.
    Боксер, и я вместе с ним, упустил шанс вплотную подобраться к банде, хотя ее ликвидация – это вопрос времени. На его месте я бы точнее прицелился и плавнее нажал на спусковой крючок. Я был так раздосадован, что потерял интерес к вопросу: как давно он за мной следит? Пристроился мне в хвост где-то между перестрелкой в Столярном переулке и моим звонком Зое из таксофона? А если бы чуть пораньше – у нас был бы один или два «собачьих» трупа в шлемах плюс мотоцикл.
    – Я могу оставить вас одних?
    Зоя мельком глянула на боксера и пожала плечами: как хочешь. Я поднялся наверх, сел на кровать, закурил сигарету и мысленно просмотрел фрагмент расправы над Шатеном, прослушал отрывок из комментариев Блондина («…Мы жаждали хлопнуть кого-нибудь из команды, чтобы принять натуральное крещение, и это трудно объяснить… Первым Шатена ударил Синий, вторым – Оранжевый»). Да, они вдвоем напали на жертву. Оба низкорослые, ниже всех из банды, как я успел заметить, детально изучая эту запись. Скорее всего, и в жизни они были неразлучной парочкой. И сейчас я с полной уверенностью мог сказать, что в Столярном переулке лицом к лицу столкнулся с Синим и Оранжевым. А кто напал на меня здесь? Среди них не было Розового – это точно. По габаритам подходили Коричневый и Белый.
    И вдруг меня насторожила одна странность: во время встреч Блондина и Розового Блондин обязательно повторял: Олега дома нет. Для меня, равно как и для любого другого, такая информация означала одно: эти три человека никогда не собирались в одно и то же время и в одном и том же месте. Может быть, потому что одного из них не существовало или он был… продублирован? Один в двух лицах? Ведь Блондин четко не говорил, что встреча с Розовым в кинотеатре – первая. Вообще, если посмотреть на проблему со стороны, то станет очевидным тот факт, что встретились два знакомых человека, но открываются они друг перед другом с абсолютно новой стороны.
    И вот несколько минут назад я стал свидетелем нелогичной сцены: боксер промазал там, где другой стрелок не промахнулся бы. Потому что стрелял по своим? Но какую цель он преследовал и чем она отличалась от той, что была поставлена перед бандитами в Столярном переулке? Мне не хватало одного звена, чтобы замкнуть эту цепь. Меня дважды могли убить, и я дважды получал помилование (казнить нельзя, помиловать; возможно, в следующий раз запятая перекочует на одно слово назад). Хотя нет – я упустил из виду Игоря Болдырева, который мог меня продырявить, натурально исполняя долг – служить и защищать; он защищал мирных граждан от вооруженного пистолетом человека, целей которого он знать не мог. Болдырев появился вовремя – лучше не скажешь. Ему в оперативности не уступала еще одна пара полицейских, подоспевшая на «Форде». Вслед за ними место происшествия взяли в кольцо еще два десятка полицейских, включая срочников. Этакая расширенная версия «Бешеных псов».
    Нет, с таким подходом к делу можно заподозрить в причастности к банде любого, с кем я контактировал в последнее время. Зою, например. Подходила ли ей змеиная шкура подруги Синего? Если учесть, что жила она в настоящем цеху, то да. По соседству с ним, может быть, и был сожжен Шатен…
    Олег Прохоров отвез меня к генералу. Как обычно, охранник на КПП лично убедился, что за рулем человек с допуском на проезд в поселок, и поднял шлагбаум. Несмотря на поздний час, Николай Ильич не спал и встречал меня недобрым взглядом. Он повторился:
    – Ты потянул ниточку?
    Как же ему не терпелось поквитаться с врагами!.. Что же, я понимал его: я тоже был военным, а все военные любят повоевать, и любое поражение для них – маленькая смерть. Мне пришлось отговорить себя от грубости: дуракам полработы не показывают. И ответил в тон его вопросу:
    – Я потянул цепь со злой собакой.
    Мне пришлось рассказать ему о двух инцидентах – в Столярном переулке и на Автозаводской.
    – Ты как колобок, – съязвил Приказчиков. – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел.
    – От дедушки я еще не ушел.
    – Не хами. Что собираешься делать дальше? Твоя разрекламированная логика что тебе подсказывает?
    – Только одно: ложись спать. Я смертельно устал, Николай Ильич, – честно признался я. – Посчитайте, сколько стоит одна ночь отдыха, и вычтите ее из суммы, на которой мы сошлись.
    Не раздеваясь, я упал на кровать. У меня не было сил даже натянуть на себя одеяло. Я снял пиджак и укрыл им ноги. В следующую секунду я уже спал.

Глава 10
Ссора и примирение

    На скорую руку перекусив гамбургером, разогретым в микроволновке, и кофе с молоком, в котором было больше молока и сахара, я попросил боксера отвезти меня в город.
    Виталик и я оказались единственными посетителями в этом заведении. Одетый в клетчатый пиджак, он сидел за стойкой и даже не обернулся ко мне и не бросил взгляд на мое отражение в витринном зеркале. Плохо дело, подумал я, подсаживаясь к нему.
    Мы обменялись рукопожатиями, и я как следует разглядел его. Аннинский снова был небрит, под глазами, будто нарисованные, недужные круги, рубашка расстегнута на две верхние пуговицы. Несмотря на ранний час, он, судя по всему, уже приложился к бутылке, и рюмка, которую он покручивал на стойке, была второй или третьей. Я выглядел не лучше – несвежая рубашка, запах пота и дезодоранта – пятьдесят на пятьдесят, нечищеные туфли, волосы спутаны. Но я – это я. А он – это он.
    – Как жена, как ребенок? – спросил я.
    И заметил, что лицо Аннинского просветлело. Он улыбнулся мне кончиками губ:
    – Боюсь сглазить, но все вроде бы неплохо. Послезавтра их выписывают из роддома.
    – Все забываю спросить: как назвал мальчишку?
    – Витькой.
    – Виктор Витальевич, – я изобразил руками весы, на чаши которых положил два похожих имени. – Звучит неплохо.
    Мы замолчали. Официант принес мне рюмку водки и отошел к противоположному краю стойки, чтобы обслужить нового клиента. Теперь мы могли говорить вполголоса, не боясь быть услышанными.
    – Ты просил навести справки о пропавшем без вести человеке, которого назвал Шатеном, и дату его исчезновения: 24 октября прошлого года.
    – Все так, – ответил я.
    – Так вот, до конца октября 2010 года «Бешеные псы» насчитывали в своих рядах восемь человек – это было зафиксировано камерами наружного наблюдения, об этом говорят показания очевидцев. Вооруженное ограбление ювелирного магазина 9 ноября, то есть спустя две недели после исчезновения Шатена, бандиты совершили всемером: Розовый, Синий, Оранжевый, Блондин, Коричневый, Белый, Брюнет. Клички бандитов знает каждый бомж, так что нечему здесь удивляться. Ты вышел на след банды, и это «Бешеные псы» убили твоего осведомителя?
    Я развел руками:
    – Когда нечего сказать, скажешь и «да».
    – Тогда какого черта ты прибеднялся?
    – В каком смысле – прибеднялся? – сузил я глаза. И сам же ответил на свой вопрос: – Тебе мало раскрыть глухаря, тебе подавай глухариную стаю!
    Меня задело это аннинское «прибедняться». Вот чего я никогда не делал, так это не прикидывался бедным и несчастным! Это Виталик прикинулся сегодня этаким скитальцем, и весь его облик выражал неприязнь ко мне, как будто я приносил ему одни несчастья.
    – Тебе нужна причина, по которой я что-то скрыл от тебя?
    – Не заводись, Паша. Твои неприятности в Столярном переулке еще не закончились.
    – Чего ты добиваешься?
    – Чтобы все твои дальнейшие ходы были известны мне. Если потребуется, ты распишешь их на бумаге. И так будет длиться до тех пор, пока я не скажу «хватит».
    Я не узнавал в этом человеке своего бывшего сослуживца. Мне не верилось, что он заразился неизлечимым штаммом, результат разрушения которого сводился к поговоркам вроде «хороший мент – мертвый мент», «мента могила исправит», и так далее. Я часто контактировал с операми, следователями, прокурорами и не видел проказы на их лицах; люди как люди, каждый со своими достоинствами и недостатками.
    – Вот что я скажу тебе, Виталик, – я смотрел ему в глаза и видел перед собой завшивевшую овцу. – С этого момента можешь забыть про Ольгу Губайдуллину: ее труп нашли, но может статься, без меня не найдут ее убийц. Вот ты лично на это не надейся. И про банду забудь: она была неуловимой, таковой и останется. Может, их поймают – лет через пять, но ни тебе, ни другому оперу это чести не прибавит: долго ловили.
    – Они грохнут тебя.
    Я покачал головой:
    – Моя смерть принесет им одни неприятности.
    – Разве?
    – А ты пораскинь мозгами. Розовый после двух неудачных попыток убрать меня оставит меня в покое. Я подобрался к «Бешеным псам» через официантку из «13 стульев», убийство которой только предвещало образование банды, и опасен я только как возмутитель спокойствия. «Псы» наплюют на мою следующую провокацию, вот и все. Им останется только смотреть, как бьется об лед рыба. В противном случае они оставят еще один след, и еще, и вот тогда наступит конец банды. На месте Розового я бы припомнил поговорку: «Не тронь говно…»
    – Перестрелка в Столярном… – снова заикнулся было Аннинский. И мне стало больно на него смотреть.
    – Ну, тогда привлеки меня к уголовной ответственности, посади в камеру или помести под домашний арест. Свяжешь меня по рукам и ногам – только подыграешь мне. Ты паршивый опер, Виталик. Я только сейчас понял, что в людях тебя больше интересуют их горбы. Тебе бы поудобнее усесться и понукать. И как я раньше этого не замечал… А ведь мы с тобой прошли огонь и воду…
    Аннинский схватил меня за грудки, повернувшись на стуле. Я продел свою руку между его рук сверху вниз и повернул этот рычаг вверх и в сторону, легко освобождаясь от его хватки. Левой рукой я ударил Аннинского в нос, а правой, обхватив его за голову, припечатал лицом к стойке. Я оказался на ногах быстрее, чем он, и выбил из-под него стул. Аннинский грохнулся на пол и первое, что сделал, – это выхватил свой табельный пистолет. Я цокнул языком:
    – А кто выведет тебя на след «псов»?.. По глазам вижу, что ты не расстался с этой мыслью.
    – Завтра жду твоего звонка, – сказал Аннинский, вытирая рукой кровь из разбитого носа и убирая пистолет в кобуру.
    – Завтра – это завтра, – тихо сказал я. – А сегодня я потерял друга. О тебе, как ты понимаешь, речь не идет: я ходил у тебя в приятелях.
    Я вышел на улицу. Сплюнул раз, другой. Но горечь, скопившаяся во мне, была другого качества, а мои плевки – это реакция на величайшее из всех выпавших на мою долю раздражение. Я был расстроен, как будто даже постарел – ровно на столько лет, сколько знал Виталика Аннинского, на восемь лет. Тридцать плюс восемь… Мое тридцативосьмилетнее сердце саднило.
    Мой телефон зазвонил ровно в ту минуту, когда я садился к боксеру в машину. Я ответил на звонок, даже не глянув на экран. На проводе была Зоя.
    – С тобой все в порядке? – с ходу поинтересовался я. – Жалею о том, что вчера вечером оставил тебя в цеху одну, как уборщицу. – Однако доводы Зои были убедительными: «Бешеные псы» охотились за мной, человеком, который слишком мало знал, Зоя же знала еще меньше. Хичкок отдыхает.
    – Так и есть, – ответила она. – Я времени не теряла и вымыла пол.
    – Это значит, я могу прийти в гости?
    – По этому поводу я и звоню. – Она выдержала паузу. – С тобой хочет поговорить… мой парень.
    Мы с ней как будто сговорились назвать его именно так.
    – Передать ему трубку?
    – Конечно, я поговорю с ним, – согласился я и дал знак боксеру: погоди, не заводи машину.
    Мне показалось, что во время эстафеты передачи телефона я расслышал шепот, как будто Зоя его о чем-то попросила, а он пробурчал что-то невнятное. Я представил их себе как двух заговорщиков… как Розенкранца и Гильденстерна. Почему пришло это сравнение – не знаю. Но в мыслях я пошел еще дальше и буквально увидел, как они подкинули монетку и она снова упала орлом. А я выбрал решку…
    – Да? – спросила трубка голосом парня с обложки.
    – Юрий Михайлович?
    Я вынудил его еще раз дакнуть в трубку. И продолжил:
    – Я приеду через час. Мне сначала нужно будет заглянуть в кабачок «13 стульев».
    – Только не налакайтесь там. Мне можно вешать трубку?
    Я рассмеялся после того, как связь с ним оборвалась. Смех мой был нервный, но я испытал облегчение. До встречи с Юрием Моисеевым мне предстояло получить «официальное опровержение» Вадима из «13 стульев». Теперь у меня не осталось сомнений – официант скажет: «Нет, этого человека я вижу впервые», – и вернет мне снимок Юрия.
    Я назвал боксеру адрес кабака.
    – Я знаю, где это, – ответил он, выезжая на шоссе Энтузиастов.
    – Ты следил за мной?
    – Только чтобы отвезти домой – если ты надерешься в стельку, – пояснил Олег, вливаясь в запруженную дорогу.
    – Вы что сегодня, сговорились?
    Сегодня была смена Вадима Зубко. Я поздоровался с ним кивком головы и, дожидаясь, когда он обслужит двух девушек со следами тяжелой ночи на лице, в очередной раз осмотрелся здесь. Я был готов к любым неожиданностям; уверенности мне придавал боксер, прикрывающий мой тыл.
    Наконец Вадим подошел ко мне и в первую очередь извинился:
    – В тот день не смог вырваться на работу. Ты приходил?
    Я кивнул и дал ему посмотреть на снимок. Вадим очень уверенно сказал:
    – Это не он.
    – Точно?
    – Точно.
    – Посмотри еще раз.
    Вадим покачал головой:
    – Как тебе сказать… Я не запомнил лица того парня, но узнаю его, когда увижу.
    – Да, мне знакомо такое состояние.
    Мы попрощались, и я пожелал ему доброго дня. А когда плюхнулся в машину, боксеру пожелал побыстрее доехать до дома-мастерской Зои.
    – Так бы сразу и сказал, что едем на работу, – съязвил он.
    – Смотри на дорогу, юморист.
    Фасадная часть дома-мастерской служила парковкой не только для автомобиля хозяйки. Напротив «законного» места на стене был нарисован стилизованный знак инвалида в коляске, и автором этого произведения была Зоя. Около десятка автовладельцев из ближайшей пятиэтажки парковали тут свои машины. Из десятка автомобилей я выделил черный «Форд Эксплорер».
    – Тот самый?
    – Тот самый, – подтвердил боксер, на автомате расстегивая пиджак, под которым топорщилась кобура с пистолетом.
    С переднего сиденья на меня хмуро взирал вчерашний мой соперник – амбал под центнер. Судя по широкому пластырю под левым глазом – это он держал меня сзади, а тот, что нокаутировал его, держался в его тени на месте пассажира – как будто вины на нем было больше.
    – Нет, – я покачал головой, заодно отвечая на вопрос боксера: – Нет, это не «Бешеные псы», это здоровые щенята.
    Словно в подтверждение моих слов дверь мастерской открылась, в проходе нарисовался Юрий Михайлович Моисеев. Он ждал меня, стоя за дверью, решил я, вылезая из машины и замечая его жест, адресованный его охранникам, или кто там они, не знаю; они были готовы сорваться со своих золотых цепей на шее и порвать меня в клочья.
    Поравнявшись с «Фордом», я сыграл с огнем:
    – Ты не заразный? Смотри не укуси моего водилу.
    – Не все дороги широкие, – философски заметил амбал с пластырем. – На узкой мы с тобой точно не разойдемся.
    – Денис! – прикрикнул на него Моисеев. – Помолчи сегодня, ладно? – И поздоровался со мной, пропуская меня внутрь. И только когда дверь за мной захлопнулась, он протянул мне руку. Я пожал ее.
    – А где хозяйка?
    – Я здесь, – Зоя махнула мне рукой со второго этажа.
    На ней была свободная юбка, и я снизу увидел край ее трусиков. И не нашел ничего другого, как ответить:
    – Вижу.
    – Зоя рассказала мне все, – сообщил мне парень.
    – Все, что знала, – уточнил я.
    – Мне хватило и этого. Я бы не стал останавливать своих людей, если бы узнал, кто ты, еще вчера. Они бы обломали тебе ребра в любом случае.
    – Но они этого почему-то не сделали. Может, выпьем чего-нибудь из бара хозяйки? Он, кстати, на первом этаже. Здесь же ванная и туалет. Спальня на втором. Кровать очень удобная.
    – Обойдешься без выпивки.
    Он подошел к горке, которая терялась в этом большом помещении, и налил себе коньяка. Мне на помощь спустилась Зоя. Она лично налила мне рюмку, и я выпил ее в один глоток. Я отлично понимал Юрия, поскольку днями раньше столкнулся с точно такими же чувствами: Зоя едва не съездила мне по роже. Чего же ждать от этого парня?
    – Об этой встрече ты тоже доложил моей?
    Мне пришлось уточнить:
    – Твоей старухе?
    Его глаза налились кровью. Броситься на меня ему не дала Зоя, ее молодое, сочное тело и его искренние чувства к этой женщине, – он понял это быстрее, чем я ожидал от него: мне не пришлось давать ему отпор, а потом снова вступать в бой с его гладиаторами. Совсем коротко это звучало так: он много раз ходил на сторону от своей старухи, но услышал об этом впервые. Прямо загадка природы какая-то.
    – Нет, я ей не звонил. Но позвоню, когда мне будет нужно повидаться с Зоей.
    – Подонок! – сорвался он на крик.
    – Подонок обломал бы вам кайф. А мог бы запустить пивной полторашкой, в которую мочился, следя за вами из машины, вам в гостиничный номер. В отличие от тебя, я видел абсолютно все.
    – О чем вы говорите? – прикрикнула на нас Зоя.
    – Откуда мне знать? – пожал я плечами. – Лично я сегодня уяснил одну вещь: этот парень не Розовый. Что-то ближе к Синему.
    Я ушел по-английски, не прощаясь.
    Боксер спросил меня, куда ехать-то, – я покачал головой, вкладывая в этот жест многое: никуда ехать не надо, посиди молча, мне не мешай.
    Я понял и другую вещь: я еще не остыл после ссоры с Виталием Аннинским. Он был неправ в той же степени, что и я. Мы оба погорячились. Он требовал свое, я отстаивал свое. Он смотрел на мир через свои очки морали, я через свои. Мне не стоило распускать руки. Я часто об этом забывал и часто же считал свое умение драться последним аргументом. И все же я не до конца разобрался в этой ситуации. Мне понадобилась еще минута, чтобы понять очевидное: Аннинский охладел ко мне не потому, что я не хотел с ним по-братски поделиться, а потому, что не захотел делить с ним риск. Он действительно беспокоился за меня, как за брата, и скрывал эти чувства за сухими фразами: все мои ходы должны быть доступны ему, мои неприятности в Столярном еще не закончились. Он не хотел помешать мне на официальном уровне. А его слова «они грохнут тебя» прозвучали не без горечи – это я отметил только сейчас. Он всегда был моим напарником и не забыл этого, а моя память оказалась девичьей.
    Я позвонил ему прямо из машины. Аннинский рассмеялся:
    – Я знал, что ты позвонишь. У тебя всегда хватало ума извиниться перед человеком. Как насчет нажраться сегодня вечером?
    – Сегодня нам нужна трезвая голова. Где встретимся?
    – Давай у меня дома.
    – Через десять минут буду у тебя.
    И все же без спиртного не обошлось. Мы не могли не выпить за примирение. И только после первой рюмки я рассказал ему детали, которые утаил во время допроса в отделении полиции. О них не знал ни Валентин Белоногов, ни Игорь Болдырев.
    – Я ранил одного «бешеного пса».
    Аннинский подался вперед:
    – Точно?
    – Точнее не бывает. Я ранил или Синего, или Оранжевого, только они из всей банды небольшого росточка. И ранение у него довольно серьезное: рука у него натурально отвалилась. Думаю, пуля попала ему в правую лопатку. Понимаешь, он уронил руку с оружием, прижался к водителю не только телом, но и головой; их шлемы соприкоснулись. Ты прав, Виталик: это наше – твое и мое дело, в одиночку мне не справиться. Но только ты смотри – не лезь на рожон, вспомни моего стукача. Если тебе нужна слава – я отойду в сторону. Бери это дело, пользуйся всеми моими материалами.
    Я умел прощать и делать подарки. И еще я умел обещать. По лицу Аннинского (и опираясь на собственный опыт) я понял: ранение «бешеного пса» для него – самая желанная и неожиданная новость, и он сумеет обработать ее должным образом. Кроме самих бандитов, только два человека – я и Аннинский – знали, кто получил пулевое ранение в спину, и только мы двое могли выйти на след банды. Я был уверен, что в ближайший час Виталик загрузит своих осведомителей работой. Мне пришлось еще раз предупредить его:
    – Ты видел снимки с места преступления?
    Я настоял на ответе, и Аннинский сказал:
    – Видел.
    – На них мой стукач, здорово похожий на труп.
    – Я не стукач, Паша, я опер. А стукачи работают на меня.
    На этом мы и расстались.

Глава 11
Спасатели…

    – Привет, Паша! – поздоровался он. – Есть что-нибудь от твоих сексотов?
    Мои сексоты сейчас вместе со мной крутились вокруг системы и казались мне никчемными людишками, хотя еще несколько дней тому назад они виделись мне в одном ряду с остальными доносчиками, стукачами и ябедами, которые хотели жрать, бухать и трахаться. Мне они порой напоминали типичных бомжей, которые помимо попрошайничества и воровства собирали посуду и несли ее в приемный пункт стеклотары. За прилавком стоял мужик, один в один похожий на меня, и сортировал посуду: эта бутылка ходовая, эта не очень, а эту – в мусор.
    Я ответил: нет.
    – А что у тебя?
    Аннинский взял паузу.
    Сердце мое екнуло: вот оно! Эти долгие три дня я жил ради этого короткого отрезка тишины. С чем это можно было сравнить? С лучником, например. Он медленно натягивает тетиву, чтобы замереть на мгновение, и после того, как он разожмет пальцы и отпустит стрелу, он не сможет повлиять на ее полет. Вот и мы с Аннинским, похоже, не сможем повлиять на ситуацию.
    – Ты у генерала или у себя дома?
    – У генерала, конечно. Мой адрес знают «Бешеные псы», не забыл?
    – Помню. Я скоро приеду.
    – Один момент: нам нужны «пушки» побольше?
    – Не помешало бы.
    – Предоставь это дело мне.
    Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, как будто пробежал стометровку, я нарушил покой генерала. Он по моим глазам понял, что наступил ключевой момент. И его безжизненные глаза наполнились смыслом. Николай Ильич взял меня за грудки и напомнил мне условия нашего договора:
    – Никаких официальных лиц, мать твою, ты меня понял? Я не хочу видеть этих тварей на скамье подсудимых. Место им на скотомогильнике. Сегодня все и кончится, правильно я тебя понял?
    С любой бандой можно и нужно было кончать в один день, час и минуту. Все подобные операции планируют так, а не иначе, чтобы не отлавливать бандитов по одному и не собирать за ними трупы невинных людей. И как только маховик операции совершит один оборот, остановить его уже невозможно.
    – Насчет официальных лиц, – я решил открыться перед клиентом. – Я работаю не один.
    – Не один? – посерел старик.
    – С одним полицейским.
    – Черт бы тебя побрал, сукин ты сын! Из какого он отдела?
    – Из отдела, который скрывает правду, – ушел я от прямого ответа, заодно успокаивая взвинтившегося генерала. – Вам не о чем волноваться, Николай Ильич. Нам с ним нельзя делиться информацией, чтобы окончательную фазу операции не затянуло в шестеренки бюрократической машины. Его помощь в этом деле неоценима, – сказал я несвойственным для себя языком.
    – Он выходец из ГРУ?
    – Да, мой бывший сослуживец из Следственного комитета.
    – Надежный человек?
    – У нас на двоих полтора десятка командировок на Северный Кавказ.
    – А, так ты говоришь о своем «ингушском напарнике», – окончательно успокоился он. – Его зовут… Виталий Аннинский.
    – Отличная память, – похвалил я генерала и сменил направление разговора: – Нам понадобится оружие.
    – Пойдем со мной, – тотчас отозвался Приказчиков.
    Мы спустились в подвальное помещение, в котором я ни разу не был. Подвал был приспособлен под склад и прачечную. Генерал отпер тяжеленную дверь, включил внутри свет и отошел в сторону: мол, выбор за тобой. Я шагнул в оружейную комнату, арсенал которой впечатлял: от «простых» охотничьих ружей до коллекционных, инкрустированных серебром и золотом; наверное, около ста единиц, купленных им лично и полученных в подарок. Помимо огнестрельного, здесь хранилась уникальная коллекция боевого холодного оружия: охотничьи ножи, шашки, сабли, палаши.
    Мне было не до роскоши. Мне приглянулся дробовик без приклада, возможно, та самая семизарядная «стодевяносточетверка», из которой Блондин расстрелял управляющего кафе. Генерал подтвердил мою догадку:
    – Этот ублюдок взял ружья, которые не были на виду, о существовании которых я забыл. Я бы хватился вот этого винчестера…
    Пока он поглаживал цевье любимого ружья, для Аннинского я выбрал ту же модель, что и себе, но с откидным прикладом. Генерал вручил мне две коробки патронов.
    – Это самодельные патроны с разрывной пулей, – пояснил он. – Каждая пуля весит тридцать граммов. – Он сделал паузу. – Честно говоря, я собирался к тебе.
    – Что-то случилось?
    – Я нашел запись казни Шатена.
    – На флешке? – оживился я.
    Генерал покачал головой:
    – На видеокассете. На ней записаны все те же, как ты их назвал, врезки в дневник Родиона.
    – Где вы нашли кассету?
    – В столе, в своем втором кабинете.
    Я был настроен на другую работу, во мне закипела кровь, и я верил, что сегодня действительно все закончится, но я не мог упустить возможность увидеть лица бандитов. Впрочем, не поторопился ли я?
    – Лица «псов» на них видно? – спросил я, поторапливая генерала.
    – Я разглядел их, как твое сейчас. Кроме одного.
    – Кроме одного?..
    Я прошел к себе в комнату, генерал присоединился ко мне через минуту. Я взял у него кассету с порядковым номером «0», приготовил видеодвойку для воспроизведения.
    – Почему Родион сохранил этот ролик в формате видеопленки?
    И снова отрицательный жест головой: «Не знаю».
    – Может быть, все-таки он хотел включить и его в свой дневник? – спросил я, но больше обращался к себе. – Но в каком именно месте? Открытого содержания, этот сюжет не вписывается в полускрытую концепцию дневника Блондина.
    Я впервые назвал Родиона по его кличке в присутствии генерала. Тот, казалось, этого не заметил. Я нажал на кнопку воспроизведения.
    Если бы эта запись попала ко мне в руки хотя бы три или четыре дня тому назад, совместными усилиями удалось бы арестовать «Бешеных псов» и избежать жертв.
    Первым в цех входит Синий, за ним – Шатен, его жертва, за которой он, по словам Блондина, заехал домой. В моей голове снова прозвучали комментарии автора дневника: «Первым Шатена ударил Синий, вторым – Оранжевый». Вот они, два низкорослых ублюдка, которые едва не угрохали меня в Столярном переулке. А вот и генеральский сын, который натурально свел меня с ними. За ним в цех входят Розовый, Коричневый, Оранжевый, последним – Белый. Лица бандитов отчетливо видны, как будто я подышал на заиндевевшее стекло, – за исключением одного человека, главаря банды. Почему на этой кассете скрыто лицо только одного человека? В поисках ответа на этот вопрос я начал издалека – с истока работы Блондина над записью с видеорегистратора. И начал он эту кропотливую, требующую усидчивости работу с Розового: наложил маску сначала на лицо лидера команды. Но прежде чем довести работу до конца и скрыть лица остальных, он решил проверить, как это будет смотреться на экране телевизора (ведь он собирался сделать врезку в видеодневник), и сделал запись с компьютера на видеомагнитофон, чем напомнил мне его приемную мать с ее морально устаревшим радио. Может быть, ответ был более простым, а может быть – более сложным, но для меня это не имело принципиального значения.
    И вот маски сброшены, господа бандиты! Теперь это были не безликие преступники, а уже узнаваемые, прославившиеся на всю страну грабители и убийцы; с «запятнанным» лицом остался только Розовый, этакий прототип, этакая помесь реального главаря «Черной кошки» и виртуального бандита из современного кинофильма. Вот генеральский сын с открытым забралом – ни рыба ни мясо. Остальные бандиты были клонами этих двух негодяев. Я смотрел на их лица, но исподволь прикрывал их анимированной маской. Мне было неприятно наблюдать, как и с каким выражением лица одна особь уничтожает другую.
    – Я досмотрю кассету позже – когда вернусь, – пообещал я генералу, выключив магнитофон. – Мой напарник с минуты на минуту будет здесь.
    – Удачи тебе, – напутствовал меня хозяин дома, вслед за мной покидая комнату.
    Мне пришлось подождать Аннинского на пороге дома. Проныра не дал мне закиснуть и сбросил пару сообщений… Наконец во двор въехала грязная «тринадцатая» модель «Жигулей» с парнем из отдела, который скрывает правду, за рулем. Обменявшись с ним рукопожатиями, я спросил, откуда тачка.
    – Увел с нашей штрафстоянки, – ответил Аннинский.
    – На КПП проблем не возникло?
    – Показал значок, и меня пропустили. – Он спросил в свою очередь: – Что в свертке, «пушки»?
    – «Пушки», – на полном серьезе ответил я, переложив их на заднее сиденье машины.
    – Кстати, о «пушках». – Виталик вынул из бокового кармана пиджака пистолет и протянул его мне рукояткой вперед.
    – Не мой, – заметил я, немного оттянув затвор и проверяя, заряжен ли он.
    – Своего ты долго не дождешься. Поехали. Дорогой я тебе все расскажу.
    – Куда мы едем?
    – Район Терлецкого лесопарка. Уверен, там залечивает раны наш мальчик.
    Мы ехали на запад – это со стороны Реутова, в районе которого находился дом генерала Приказчикова.
    – Кто его опознал?
    – Мой стукач. Ты скоро его увидишь. Он приторговывает наркотой, я даю ему «крышу», а взамен получаю информацию. По телефону он сообщил, что видел и знает человека, который получил травмы спины и руки.
    – Сотни человек каждый день получают такие травмы, – заметил я.
    – Но редкая птица одета в куртку, похожую на «Тринити», – в тон мне продолжил Аннинский. – Только я не получил ответа на вопрос о его байкерских привязанностях.
    – Он не байкер, он стрелок, пассажир «Ямахи», – уверенно ответил я. – Ему не обязательно иметь мотоцикл – достаточно крепко держаться в седле и стрелять на ходу. Это пули из моего пистолета вытащили его на улицу… Нет, он не мотоциклист, – продолжал я, – у него даже куртка нейтральная. Если в паре с ней нет шлема, это обычная кожаная куртка. Как у меня, – я подергал себя за рукав куртки. – На месте Розового я бы избавился от порченого товара. Почему он не убрал своего боевика?
    – Он не знает, что его боевик засветился дважды. Он считает, что ранения не такие серьезные, как это есть на самом деле, – сказал Аннинский, умело управляя машиной на большой скорости.
    – Ты серьезно думаешь, что они не виделись после перестрелки? Это же из ряда вон выходящий случай.
    – Сложно сказать. Будь я на месте Розового, не сунулся бы на хату к засветившемуся боевику. Напорешься на засаду, и… Кстати, только вчера нашли «Ямаху», точнее – сгоревший остов. Она была угнана полгода тому назад, засветилась только в Столярном переулке.
    Аннинский остановил машину, по его словам, за квартал от дома бандита и точно в том месте, где его должен был поджидать осведомитель.
    – А вот и он, – сказал мне Виталик, кивая головой в мою сторону.
    Стукач Аннинского походил на бомжующего стилиста: крашеный блондин с черными бровями, пронзенными гвоздиками-сережками; губы его были разбитые и припухшие, как будто над ними поработал пластический хирург-садист. Одет он был в галифе, обут в сланцы, через плечо перекинут ремешок стильной сумочки. Пахло от него так, как будто он трахнулся с моим облеванным паласом.
    – Привет, парни! – поздоровался он с нами, забравшись на заднее сиденье. – Что тут у вас?
    – Много будешь пукать, мало будешь какать. Подвинь сверток.
    – Здесь можно курить?
    – Можно, – разрешил Аннинский. – Давай ближе к делу.
    – К делу, так к делу, – сказал стукач, стараясь не показать обиды. Начал он с имени бандита – Игорь Куманин, что тот приходил к нему за наркотой. – Рука у него была на перевязи, но ходил он боком и наклонившись. Мне он сказал: «Спину ушиб».
    – Большую дозу он у тебя взял?
    – Больше, чем обычно. Сказал, что его кумарит и пару дней он проваляется дома. А я смекнул: для обезболивания. Ну и сравнил с твоим запросом: предположительно два ранения – в правую руку и спину. Все сходилось.
    – Ты видел на нем куртку типа «Тринити»?
    – Пару раз. Классная косуха. Мне бы такую.
    – Мотоцикл у него есть? – спросил Аннинский.
    – Нет. Но я видел его в компании байкера.
    – Такого небольшого роста, сухощавого телосложения? – уточнил я.
    – Ну да. У него еще передних зубов не хватает.
    – Ты что, ему в рот давал?
    Мне показалось, стилист мечтательно улыбнулся.
    Мы с Виталиком переглянулись: «Это они». Я во всяком случае мог с уверенностью сказать, что ранение в спину получил Синий, а управлял мотоциклом Оранжевый («Оранжевый потерял в одной из бесчисленных потасовок два передних зуба, и он не собирался устранять эту брешь»).
    – Еще раз уточним детали, которые ты сообщил мне по телефону, – чуть нервно и буквально набирая обороты, приступил к блиц-опросу Аннинский. – Дом Куманина – вон та девятиэтажка?
    – Да.
    – Этаж четвертый?
    – Да.
    – Квартира двадцать?
    – Да.
    – Код замка 138?
    – Точно.
    Аннинский отпустил осведомителя, и мы, выждав пять минут, тоже вышли из машины на ночную улицу. Я плохо ориентировался в этом районе. Мы были где-то между улицей Молостовых, протянувшейся вдоль МКАД (3-й километр), и Свободного проспекта, ближе к железной дороге. С этого места неплохо просматривалась девятиэтажка с хитросплетениями пожарной лестницы, на которой можно было и заблудиться, и попасть в любую квартиру, окнами выходящую на тыльную сторону. Это была старая свечка с единственным подъездом, самое высокое здание в разношерстном ансамбле хрущевок. Квартал, вокруг которого раскинулся целый «неблагополучный» район.
    Я снял куртку. Хотел было завернуть в нее оба ружья, но Аннинский покачал головой и расстегнул свой пиджак. Под мышками у него торчали в кобурах два пистолета. Так что я, вооружившись одним ружьем, второе оставил в машине.
    Мы подошли к подъезду. Виталик, будто житель этой серой свечки, набрал на пульте трехзначный код и потянул за скобу. Дверь открылась. Мы вошли внутрь. В нос ударил запах общественного туалета. Все углы тамбура были уставлены бутылками. На втором этаже дышать стало чуть полегче. Четвертый этаж. Пункт назначения. С площадки Виталик свернул налево, в карман, в котором было три квартиры. Дверь квартиры номер 20 находилась прямо по ходу. Аннинский нашел место справа от двери и прижался к стене. Обнажив оба ствола, он поочередно снял их с предохранителя. Я освободил ружье от куртки и бросил ее на ларь справа от себя. Воспитанные в армейской среде, мы не привыкли тратить время попусту. Мобильность – сейчас это было название нашей маленькой спецгруппы.
    Неожиданно слева от меня скрипнула дверь. Я повернул голову. Из полумрака приоткрытой двери на меня смотрела женщина лет тридцати.
    – Полиция, – бросил я ей. – Закрой дверь и не выходи.
    Она выполнила бы любую команду, даже если бы я представился бандитом с большой дороги.
    Дверь была обычной, деревянной, и нам это сыграло на руку. Я прицелился в район замка и придавил спусковой крючок. Еще не успело отгреметь эхо оглушительного выстрела, а на пол упасть щепки, я с коротким разбегом двинул ногой в дверь. И отступил, давая дорогу напарнику. Подняв пистолеты на уровне плеч, Аннинский шагнул в квартиру. Я – следом, склонив к ружью голову и в любой момент готовый спустить курок. Вразнобой мы выкрикивали: «Полиция! На пол! Бросай оружие!» Прицелившись в светильник на стене, я разнес его и загнал очередной патрон в ствол. Виталик поддержал меня, дважды выстрелив вверх. Налево – туалет, ванная, кухня; беглый взгляд сказал мне, что там никого. Направо – спальня. Прямо по коридору – гостиная. Мы не стали разделяться, чтобы нас не пощелкали по одному: спина к спине, мы прошли в гостиную, не изменяя наработанного ведения боя. И мы снова подтирали за прохудившимся законом.
    – Чисто! – бросил Аннинский, доведя меня до середины этой комнаты и обшаривая взглядом каждый уголок. Теперь настала моя очередь вести его за собой.
    Коридор. Спальня. Неудобный диван-кровать, масса книжных полок, заставленных чем угодно, только не книгами: модели автомобилей, трансформеры, парфюмерия, коробки из-под наушников и телефонов. Компьютерный стол с включенным монитором и гоночным шлемом с краю, платяной шкаф с раскрытой дверцей, а внутри – кожаная куртка «Тринити» со следами крови. Сердце мое застучало сильнее: это он, Синий; я узнаю его, потому что двумя часами раньше видел его на экране телевизора. Но мы его пока не обнаружили.
    – Чисто!
    Аннинский пошел вперед. Я тормознулся около туалета и, распахнув дверь, ушел в сторону. Тотчас изнутри грохнули три выстрела подряд и выбили штукатурку из стены напротив. Мое лицо посекло осколками, и я, всадив в косяк пулю двенадцатого калибра, крикнул:
    – Брось ствол! На пол! – И Аннинскому: – Не стреляй, Виталик! Нам он нужен живым.
    Изнутри снова отработал пистолет. Снова я не успел укрыться от осколков штукатурки и опять разрядил ружье.
    Изнутри раздался еще один пистолетный выстрел. Глуховатый, как мне показалось. Сердце мое замерло. По-прежнему держа дробовик на изготовку, я уже безо всякой надежды заглянул в это тесное помещение. И выругался:
    – Сука! Тварь.
    Я вошел внутрь и, двинув ногой в голову трупа, снес его с унитаза.
    Синий одним выстрелом себе в рот похоронил наши надежды сегодня же покончить с бандой. Я не преувеличивал. С каждой минутой аппетиты наши росли и не могли остановиться.
    Я опустился на колено, за волосы поднял голову бандита и всмотрелся в его лицо. Глаза полузакрыты, и в них я различил жизнь, последний ее обрывок, как кусок магнитной ленты. Облик полуголого, с забинтованной рукой, с пластырем на спине человека не соответствовал нарисованному мною. Я представлял его иным, под стать Блондину: сильным, с отпечатком интеллекта на лице. Я же увидел перед собой ущербного, щуплого человека лет тридцати пяти. В гоночном шлеме с непроницаемым забралом, в модной куртке, на современном байке он и выглядел молодым и мускулистым – лет двадцати пяти. А тут…
    – Разочарован? – спросил у меня за спиной Аннинский, словно подслушав мои мысли.
    – Полный издец. Я не успел передать ему привет от генерала Приказчикова.
    Не смог не припомнить и Катю Смолину: «Парню, которого они называли Синим или Оранжевым, лет тридцать пять, наверное». От нее Синий тоже не дождался привета. Изворотливый ублюдок!
    – Валим отсюда, Паша, пока опера не нагрянули.
    Я прихватил с собой мобильник бандита, лежавший около двери… Но пока не торопился покинуть этот гадюшник. В спальню – этот натуральный филиал «Авито» – я вернулся за гоночным шлемом. Еще стоя у подъезда этого дома, я надеялся здесь его найти, понимая, что такими вещами не разбрасываются. Да, Синий засветился в нем, но не допустил мысли, что у кого-то, кто видел его в этом шлеме, наметанный взгляд на такие вещи. Для большинства людей шлемы различаются по цвету, для меньшинства – по форме, и только избранные, настоящие ценители различат их по классу.
    Я прихватил этот шлем с собой. Как будто отработал по заказу, завалив хозяина, и собирался получить за него бабки.
    – Зачем ты взял шлем? – задал глупый вопрос Аннинский.
    – Это улика. Твой толстяк Белоногов из отдела, услышав, что при обыске в одной из столичных квартир был обнаружен гоночный шлем за пол-«лимона», посмотрит на меня косо. А я на тебя. Он перехватит наши взгляды. Мне дорог этот шлем. – Этот довод показался Виталику более убедительным, чем первый. – На нем следы от моих пуль.
    Мы вышли из подъезда в один из самых отстойных московских уголков. Обернув ружье курткой, я понуро пошел вслед за Аннинским, выводившим меня из этого вмиг притихшего двора другим путем. Едва мы завернули за угол, я остановился как вкопанный, как если бы увидел в ночи всадника без головы. Поблескивая в свете окон гоночным шлемом, мотоциклист поворачивал к нам навстречу. Это был Оранжевый – с шестым чувством не поспоришь. Хотя на нем был другой шлем, а под ним другой байк – «Судзуки Эндуро», пригодный для города и бездорожья, мощный, легкий и маневренный. Мы с Виталиком смотрели на него как завороженные. И байкер тоже повернул голову в нашу сторону. Наши взгляды встретились. Я увидел его лицо, как будто он сорвал с забрала загрязнившуюся защитную пленку. И он узнал меня тоже. Нервы оказались крепче у меня. А Оранжевый дал по газам. Пара секунд, и он свернул к подъезду. Я сунул шлем Синего Аннинскому и рванул с места, отрабатывая ситуацию по интуиции. С этого двора было только два выезда. К этому выезду Оранжевый не вернется, значит, выскочит за следующей хрущевкой; и через высоченные бордюры не попрет: для класса внедорожников просвет у «Эндуро» маленький. Я бежал по прямой, сбрасывая с ружья самопальный чехол; по ту сторону жилой свечки трещал, опережая меня, «Эндуро». Оранжевому придется сбросить скорость перед поворотом, пройти поворот на малой скорости, ускориться на коротком прямом участке, снова притормозить перед новым поворотом, повернуть на главную улицу, – и только после этого гонщик довернет рукоятку газа до упора. Я в несколько раз проигрывал байку в скорости, но передо мной лежала прямая дорога. Если я не упаду и не потеряю скорости, то к углу хрущевки мы с Оранжевым придем в одно и то же время, как по секундомеру.
    На этой улице Сталеваров, натурально прогнувшейся под шумной, мощной и смрадной кольцевой дорогой, я ставил свой личный рекорд, оставляя далеко позади своего более молодого напарника.
    По звуку мотоцикла, трещавшего далеко впереди меня, я определял его местоположение. Сейчас он притормаживал перед поворотом направо – повернул – ускорился – притормозил. Я выжимал из себя последнюю лошадиную силу и надрывал свое двухтактное сердце. Мышцы ног забились, и я ставил ногу прямо, на полную ступню, громко топая и начиная заглушать рев «Судзуки». Лишь бы меня хватило на выстрел!.. И я принял нелогичное, может быть, но рациональное решение. Я начал притормаживать метров за сорок до поворота на Сталеваров, из-за которого должен был появиться байкер, и с каждым шагом я замедлялся еще больше, как если бы выдохся в конце пути. Я припал на колено, не добегая до точки пересечения двадцать метров, и даже успел сделать несколько глубоких вдохов-выдохов, бросив дробовик к плечу. Как раз в этот момент из-за угла появился мотоцикл. Разгон – торможение – поворот. Я нажал на спусковой крючок в момент наименьшей скорости байка, сжимая ружье в твердых руках, и не мог промахнуться. Неизвестно, удался бы мне выстрел с более близкого расстояния, но менее подготовленный, а этот выстрел порадовал меня. В этот раз за спиной байкера не было Синего, и его спина стала для меня отличной мишенью. Я даже сумел выбрать правую половину, чтобы он не умер буквально от разрыва сердца, заодно пометил его так же, как и его друга. Падение Оранжевого оказалось таким же эффектным, как и сам выстрел: наездника выбросило из седла, а байк продолжил вилять по дороге, пока не ткнулся колесом в бордюр и не завалился на бок.
    – Не шевелись, урод! – предупредил я Оранжевого, завозившегося на асфальте.
    Он не слышал меня. Перевернувшись на спину, он вскинул для выстрела левую руку. Я был уже в трех метрах от него и опередил его на мгновение. Из ствола диаметром восемнадцать с половиной миллиметров вылетела тридцатиграммовая разрывная пуля. «Бешеный пес» отбросил пистолет – так мне показалось, на самом деле это отлетела кисть его руки, сжимающая пистолет. Я сблизился с бандитом и наступил ему на изуродованную руку.
    – Если я уберу ногу, ты истечешь кровью.
    Первая пуля пробила ему легкое: Оранжевый плюнул мне под ноги кровью.
    К этому времени ко мне присоединился Аннинский. Мы обменялись многозначительными взглядами. На пути сюда была по крайней мере одна полицейская машина, и нам надо было уходить. Виталик не стал мешать мне, только предупредил: «Время».
    – Назови мне адрес Розового, – потребовал я и сменил ногу: прижал его рану коленом и склонился к нему.
    – Пошел бы ты!.. – прошепелявил Оранжевый.
    Я пожал плечами:
    – Можешь послать меня еще раз и даже после того, как послушаешь меня. Ты, Оранжевый ублюдок, сдохнешь через пять минут. А Розовый будет жить. Он будет корчиться от смеха, представляя, как ты корчился от боли. Он доживет до глубокой старости и с каждым днем все меньше будет вспоминать о твоей глупости.
    Я встал, и кровь с новой силой брызнула из раны «бешеного пса». Оранжевый попытался закрыть ее правой рукой, но сумел только пошевелить пальцами; его правая сторона тела горела огнем и была натурально парализована.
    – Сука! – застонал он. – Паскуда!
    – Уходим, Виталик. – Я ногой подтолкнул к бандиту его кисть с пистолетом. – Парень прямо разрывается на части. Блондин, с которым он грабил банки и магазины, сдал банду. Его кореш – Синий – подох, пустив себе пулю в рот. И этот сдохнет, как бешеная собака. Если, конечно, из него не сляпают Робокопа.
    Оранжевый зарычал, и рык его действительно напомнил собачий. Он не мог терпеть адскую боль; страданий ему придавал насмехающийся над ним облик Розового.
    – Убей меня, – прохрипел Оранжевый. И тише добавил: – Я скажу
    Он просил убить его, но не смерти он хотел, а избавиться от боли. И свинцовая пуля в моем ружье виделась ему обезболивающей пилюлей.
    Я передернул затвор ружья, загоняя патрон в ствол, и навел его прямо в лицо «бешеного пса».
    – Они сейчас на Новогиреевской, у Белого. – Он назвал адрес.
    – Ты тоже там был?
    – Да. Уехал проведать Синего.
    – Особенности квартиры – дверь металлическая?
    – Да.
    – Ты предварительно звонишь по телефону?
    – Да, да!
    Я видел его глаза, разрывающиеся от боли, и они торопили меня: скорее, скорее! И я невольно замедлил темп.
    – Называешь какое-то кодовое слово?
    – Просто говорю, что это я.
    – Произнеси.
    – Это я.
    – Под каким именем у тебя сохранен номер Белого?
    – Тройка. Просто тройка.
    Ему стало намного легче после того, как он снял камень с души; не скажу, что мне стало чуточку тяжелее убивать его. Этот человек грабил и убивал, и место ему было, как сказал генерал, на скотомогильнике.
    – Вспомни, падла, как ты держал Катю Смолину, а Розовый выкалывал ей глаза. Око за око, тварь!
    Оранжевый проследил глазами за стволом, который уперся ему сначала в грудь, в ее левую половину. Но только сначала: я нажал на спусковой крючок, уперев ствол ружья ему в пах. Выстрел, и вслед за ним – душераздирающий вопль «бешеного пса».
    – Ему повезет, если он проживет не пять, а три минуты, – сказал я Аннинскому, поближе подпихнув ногой к «бешеному» его руку с пистолетом. – Пусть попробует разжать свои мертвые пальцы живыми и застрелиться.
    – А это умно придумано, – похвалил меня Аннинский и тут же поторопил. – Уходим.
    И сделал то, чего я от него никак не ожидал: снял с головы дергавшегося в предсмертных судорогах бандита его шлем.
    Мы едва успели сесть в его машину – мимо нас на огромной скорости по дороге пронеслись несколько полицейских машин. С улицы Сталеваров мы выехали на Зеленый проспект, там нас остановил дорожный патруль. Виталик опустил стекло и показал подоспевшему постовому удостоверение сотрудника полиции. Тот взял его в руки, посветил себе фонариком и вернул:
    – Можете ехать.
    Зеленый проспект как раз выводил нас на Новогиреевскую, где, по словам Оранжевого, собрались остальные члены банды. Нам требовалась передышка, но мы не могли позволить себе ни секунды отдыха. Один телефонный звонок кого-то из «Бешеных псов» Оранжевому ставил крест на нашей вылазке. Одно дело – позвонить и сказать стандартную, приевшуюся фразу «это я», голос в которой по сути не идентифицируется и она проскакивает автоматом, другое дело – отвечать, где ты, что с тобой, и отвечать обстоятельно, а значит, выдать себя. Если не ответить на звонок или отключить телефон, это также послужит «Бешеным псам» тревожным сигналом. Потому что Оранжевый поехал навестить засветившегося товарища. И они, услышав, что «абонент находится вне зоны сети», сыграют «атас».
    Мы проехали мимо одного из восьми выходов станции метро «Новогиреево», и я вдруг всполошился: «Новогиреево» – конечная станция Калининской линии, дальше настоящий Говнодрюпинск. Но там жил Синий. А еще дальше – за Московской кольцевой, в районе Реутова, был дом Приказчиковых. И если поставить ножку циркуля на станции «Новогиреево», то расстояние до генеральского дома и дома Белого окажется одинаковое.
    – Они все из одного района, – сказал я Аннинскому.
    – Что? – спросил он, на миг отвлекаясь от дороги.
    – «Бешеные псы» – они живут рядом. И квартира Розового где-то здесь. Адрес «13 стульев» помнишь? Он на Энтузиастов. На той же улице кинотеатр, где и познакомились Розовый и Блондин. Все в одном районе. Даже Старая дамба, где они убили официантку, не выходит за очерченный круг…
    Мы с Аннинским посчитали оставшихся в живых бандитов – по пальцам одной руки: четверо. Они не отличались от тех, что уже были мертвы. Синий был тщедушным, но говнистым. Оранжевый был посильнее, вот и все. Блондин – дристучий гений, он оставил после себя столько эпитетов, что хватило бы на десяток бандитов. Шатен оказался Гулливером в стране лилипутов, которые связали его и казнили. «Все о них говорят, но никто их не видел» – это искусственный ореол таинственности.
    Я заторопился сам и поторопил Виталика, который и так ехал на высокой скорости. Он пошел на этот риск ради нашей дружбы, и я для него стал тем же, кем стал Блондин для Розового. Сравнение было слабоватым, и я придержал его в себе. А пока я пролистал телефонную книжку Оранжевого, нашел в ней номер Белого – имя абонента «3». И еще несколько схожих: 1, 2, 4… Ни фамилий, ни кличек. Осторожные, суки!
    Угол Новогиреевской и Федеративного проспекта; мне этот район был знаком в основном по дворцу спорта «Вымпел» и Спасо-Перовскому госпиталю, в котором я в свое время провалялся с воспалением легких. Аннинский свернул во двор дома номер 21, кирпичной пятиэтажки, не доезжая до светофора, как будто его отпугнул красный свет. Следующая панельная девятиэтажка слева была «наша». Он поставил машину у первого подъезда. Дождавшись, когда в сторону Новогиреевской пройдет группа подвыпивших парней, я набил патроны в опустевший наполовину подствольный магазин, мысленно готовясь бесцеремонно, не меняя тактики, на раз-два-три высадить дверь Белого, однако Виталик предложил другой вариант, нахлобучив себе на голову шлем Оранжевого.
    – Ты понял, да?
    Обычно он обращался с такой полуулыбкой, когда был хорошо навеселе и хотел подколоть меня, обхватывал рукой за затылок, касался лбом моего лба; и часто в такие моменты проявления телячьих нежностей он предлагал мне надраться.
    Мы поднялись на третий этаж, встали у двери Белого. Я набрал его номер на мобильнике Оранжевого и нажал на клавишу соединения. Приподняв шлем и глядя на свое отражение в защитном щитке шлема Аннинского, я ждал ответа. Через пару секунд я впервые услышал голос Белого. И его вопрос прозвучал стандартно, как будто он озвучил эсэмэску:
    – Ты где?
    Ответ «это я» отпал. Родился другой, еще более короткий.
    – Здесь.
    И, чтобы не дополнять, где здесь, и не ввязываться в переговоры, я нажал на кнопку звонка. Тут же вырубил телефон и поправил на голове шлем. Чуть слышно бросил Аннинскому:
    – Их четверо.
    – А нас двое. Или мы, или они. Кто останется жив – будет смеяться.
    Дверной глазок заслонила чья-то тень, чей-то голос сказал: «Оба пришли». И дверь открылась. Аннинский, в этот раз выбравший дробовик, первым разрядил оружие в бандита, открывшего нам дверь. Они не успели даже ответить огнем. Только один, сидевший с краю на диване, вскинул руку с пистолетом в нашу сторону. Я выстрелил в него, целясь в середину груди. Медвежий заряд проделал у него в груди дырку размером с кулак. И тот, что сидел в середине, поднял руки над головой.
    Я подошел к нему вплотную, узнав в нем Белого. Скинув шлем, задал ему вопрос:
    – Где Розовый? Оглох, тварь?
    – Он… ушел. Ч-час или п-полтора назад.
    – Ушел вместе с Оранжевым?
    – Ч-чуть позже.
    – Адрес Розового – быстро!
    – Магнитогорская улица…
    Мы с Аннинским переглянулись: эта улица шла параллельно шоссе Энтузиастов и натурально не могла надышаться смогом от громадной МКАДовской развязки на 1-м километре. Я оказался прав: все эти сволочи жили в одном районе, на востоке столицы.
    – Какая машина у Розового?
    – Сегодня он п-приехал на «Шкоде». Вторая машина – «Кайенн»…
    – А теперь смертельный номер: назови фамилию вашего главаря. Ну же!
    Белый пошевелил губами, как будто тренировался, затем выдавил из себя имя Розового:
    – Болдырев Игорь.
    – Мило! – скрипнул я зубами.
    Теперь все встало на свои места. Капитан Болдырев страховал своих товарищей в Столярном переулке, и только масса свидетелей и мои действия не позволили ему убить меня.
    – Открой рот! – приказал я Белому. – Быстро – или я снесу тебе башку!
    Он повиновался. Нижняя челюсть у него дрожала. Я просунул у него между зубами ствол «туляка».
    – Время! – уже в четвертый раз за сегодняшнюю ночь поторопил меня Аннинский, контролируя коридор и прислушиваясь к звукам в подъезде.
    – Сейчас – только пенал с цветными карандашами открою. – Я не мог отказать себе в удовольствии поиграть и с этим подонком тоже: кивнул на труп справа от него. – Мотнешь башкой, когда я назову его кличку. Белый? Не-ет, – пропел я и тоже покачал головой. – Это не Белый. Коричневый?
    Белый два раза кивнул, пуская слюну по стволу ружья.
    Я указал глазами на другой труп:
    – Брюнет?
    Кивок: да. И еще один – на всякий случай: да.
    – Значит, ты Белый? Один из «Бешеных псов»? Крутой Уокер, блин? А чего же ты обоссался, крутой? – Я выбрал свободный ход спускового крючка. – Тебе передает привет генерал Приказчиков.
    – Уходим! – в пятый раз поторопил меня Аннинский.
    Я был возбужден. Ноздри у меня затрепетали, как у тигра, пролившего кровь, когда я дожал спуск. Выстрел – и Белый лишился задней части головы. С бандой было покончено. Но живым оставался Розовый. Один он – никто. Ноль без палочки. Нолем и останется…
    Мы буквально смотались на Магнитогорскую улицу и остановились за квартал от дома Игоря Болдырева. Мысленно я вышиб дверь в его квартире, на вопрос соседа, что тут, на хрен, происходит, я сверкнул на него забралом шлема: «Спасатели, мать твою!..» И даже если Болдырева дома не окажется, мы раздадим оперативникам ключи (это одинаково открытые квартиры плюс одинаково застреленные люди в одном районе), а по ним они легко установят связь убитых с бандой «Бешеные псы».
    Подойдя ближе к дому, мы остановились. Возле подъезда, где жил Болдырев, стояла полицейская машина с включенными проблесковыми маячками. Я выругался. Розовый остановил нас одним-единственным телефонным звонком в полицию… Он тонул сам и потянул за собой нас. В телефонном звонке он мог назвать только одну фамилию – мою и с обязательной ссылкой на перестрелку в квартире Игоря Куманина. А у меня за последние пять дней это второй рецидив с применением огнестрельного оружия. Это был хороший, черт возьми, ход!
    Мы были вынуждены отступить и сделали остановку, отъехав от дома Болдырева на порядочное расстояние – до проспекта Буденного. Глядя на промчавшийся мимо трамвай, я вдруг различил в его грохоте и треск мотоциклов, и залпы ружей. Ружья… Виталик, глубоко затягиваясь сигаретным дымом, сказал, что о ружьях он позаботится, что машину снова отгонит на штрафстоянку. Я хмыкнул.
    – Ты домой или к генералу?
    – К генералу, – ответил я. – Мне нужно отчитаться перед клиентом. Я поделюсь с тобой – обещаю. Тебе деньги нужны. Ты завтра жену из роддома забираешь?
    Губы Аннинского тронула грустная улыбка. Я понимал Виталика – еще один его коллега оказался оборотнем в погонах. Он здоровался с ним за руку, перебрасывался шутками. Ему это предстояло осмыслить и пережить.
    – Будем прощаться? – предложил я, видя его настроение.
    – Да, прощай, – в тон мне ответил он.
    Мы пожали друг другу руки, и я остановил первое попавшееся такси.

Глава 12
Вожак стаи

    Мне предстояло рассказать Николаю Ильичу о многом. Но захочет ли он слушать о том, как нашли свой конец Синий и Оранжевый, в какой позе загнулся Коричневый, что выдавил из себя напоследок Белый, как избежал смерти изворотливый главарь бандитской группировки?.. Мой клиент – военачальник, и ему достаточно будет короткого рапорта: ваше задание выполнено. В моем случае – перевыполнено: с бандой покончено, но одному подонку удалось скрыться, поимка его – вопрос времени. Где там ключи от моего дома?..
    С такой усмешкой я перешагнул порог этой элитной двухэтажки. Здесь все было так, как и в первый мой визит: портрет генерала в гостиной, фотографии в рамках на каминной полке, сервированный минералкой и фруктами стол, широкое – почти во всю стену и забранное вертикальными, колышущимися от ветра жалюзи – окно. Я сел за стол, в надежде, что хозяин вот-вот спустится ко мне и предложит выпить (а я улыбнусь: «Вы не алкоголик случайно?»). Я выпил минералки, тщетно прислушиваясь: в доме воцарилась гробовая тишина. Меня не очень-то прельщала перспектива розыска хозяина для доклада. Хорошо было бы, если бы появился боксер и снял с меня это бремя.
    Выждав «контрольные» четверть часа, я отправился на поиски генерала. Под моими шагами скрипнут пятая и седьмая ступени лестницы, ведущей на второй этаж – так и есть, я давно изучил эти ее особенности. В середине длинного коридора скрипнет половица. В каком именно месте? Как раз вот здесь, в шаге от генеральского кабинета, как если бы она просигналила ему о непрошенном госте.
    Я постучал в дверь раз, другой. Вошел, стукнув уже в открытую дверь. В кабинете царили тишина и темнота. Я включил свет, нащупав на стене выключатель. Мне представилась возможность досконально изучить личные апартаменты хозяина дома. Рабочий стол находился напротив окна, так что свет падал на рабочую поверхность из-за спины. Правую стену занимали книжные шкафы, хранившие за стеклом собрания сочинений Ленина и Майн Рида, Горького и Конан Дойля; особое место занимали две энциклопедии – первое издание Большой Советской и Военная энциклопедия Сытина в 18-ти томах. На левой стене висел персидский ковер, украшенный двумя сверкающими именными шашками. Смежная комната служила генералу спальней, и была она обставлена более чем просто: кровать и два светильника над ней, две тумбочки по бокам и платяной шкаф напротив.
    У генерала был и второй кабинет, расположенный на другой половине. Он никогда не запирался на ключ, и я несколько раз был там без ведома хозяина. Отчего-то в первую очередь я обращал внимание на «неполный» письменный набор: вместо двух перьевых авторучек на пыльной мраморной подставке на своем месте находилась только одна – длинная и тонкая, с острым колпачком (я подумал о том, что письменный прибор ему могла подарить Ирина Непомнящая, сторонница чистописания). Второй вещью, за которую цеплялся мой взгляд, была керамическая кружка.
    Я оставил генеральские апартаменты и, снова выслушав стон половицы, прошел на другую половину дома. Дверь в комнату Блондина была приоткрыта. Может, генерал там? Досматривает кассету? Хорошо бы так. Но внутри никого не оказалось. Я обследовал только три комнаты из двадцати, но был уверен, что в доме никого. Что толку ходить по пустым, «музейным» комнатам, в которых хранилась дорогая для единственного обитателя информация. Я остался в комнате, которая в какой-то мере стала исповедальней. После того как я покинул ее, в ней что-то изменилось. Я быстро нашел причину легкого беспокойства: когда я уходил, кассета номер «0» оставалась в магнитофоне, а сейчас она стояла на ребре на середине стола, и не заметить ее было невозможно. Всего же дневник Блондина состоял из семи кассет. Как первое издание БСЭ насчитывало 65 томов плюс дополнительный том «СССР» без номера, сравнил я. Но какого черта генерал вынул кассету и оставил ее на видном месте? Я просмотрел семь кассет, и эта, начало которой я уже видел, не останется без моего внимания. Он натурально подсунул ее мне именно в эту минуту, когда я пришел доложить об окончании работы. Какое еще откровение хранит эта магнитная лента? Скорее всего, одним сюжетом Блондин не обошелся и оставил в конце сюрприз. А может быть… Следующая мысль стала более убедительной: я был уверен, что стану свидетелем откровений генерала, не решившегося высказаться прямо, глядя мне в глаза. Я понимал его. У каждого человека бывают в жизни такие моменты, когда сказать что-то в глаза – выше человеческих сил. Но на выручку приходит телефон, ручка и лист бумаги, видеомагнитофон, в конце концов.
    Времени у меня было достаточно, и я поудобнее устроился в кресле, перемотал пленку на начало. Собственно, я начал во второй раз просматривать те самые врезки казни Шатена, вмонтированные в видеодневник Блондина, но этих – едва коснулись инструменты видеомейкера.
    Пятнадцать минут пролетели незаметно. Я словно очнулся в конце фильма, на последнем кадре перед титрами. Да, это был интересный материал – но не для меня, для следствия и суда, наверное. Я просмотрел фильм, провалявшийся на полке долгое время натурально из-за цензуры. И по окончании фильма я понял, что он был интересен для меня именно в редакции Блондина, наложившего анимированную маску на лица товарищей. В недоредактированном ролике интрига отсутствовала; и если бы с лица Розового упала маска, все выглядело бы пошло. И мне в этой связи пришлось лишь повторить: «Маски сорваны!»
    Я потянулся было к видеодвойке, чтобы выключить магнитофон, вынуть «нулевую» кассету и отправить ее в стопку к остальным, как вдруг помехи на экране сменились уже до тошноты знакомым сюжетом. Я снова увидел то, что у меня вскоре могло вызвать отторжение: размытое, расфокусированное лицо склонившегося над видеокамерой человека. Секунда – и он отойдет к креслу, примет удобное положение, в сотый раз развяжет язык, прокомментирует оригинальную версию короткометражного фильма под названием «Бешеных собак сжигают, не правда ли?».
    Никогда в жизни мне не было так страшно, как в эту минуту. Даже животный ужас перед выползшим из росистой травы агентом отступил на позорный рубеж. Страх оказался ситом, через которое просочилась кровавая обида: все это время меня водили за нос… Я выхватил пистолет, снял его с предохранителя, передернул затвор. Боже, сколько раз я проделывал это!.. Но этот раз был самым важным в моей жизни. Я буквально представил, как патрон устроился в стволе… И не отрывал взгляд от экрана, поторапливая Блондина: «Ну давай, тварь, скорее!»
    …Родион сфокусировался, переместившись на пару метров от камеры. И я впервые увидел другой фон за ним – не приевшиеся обложки от дисков на двери… а что? Я прильнул к экрану, напряг зрение… Блондин стоял напротив оружейной комнаты. Он как будто специально стал так, чтобы я сразу сообразил, откуда он собрался вести свой репортаж «почти в прямом эфире». Справа и позади него узнаваемая, с матовым стальным покрытием, широкая дверь оружейной комнаты. Я отчетливо разглядел кодовый замок, отличительной деталью которого был электронный блок с цветными, как на детском телефоне, кнопками; ниже – полукруглая накладка на личину механического замка.
    Блондин прикурил, пустил дым в потолок и только потом посмотрел прямо в объектив видеокамеры.
    – Здравствуй, Паша.
    Я как завороженный смотрел на цветной электронный замок, на край двери – когда же она откроется. Перевел взгляд на Родиона: «Ну давай, сволочь, не тяни резину!» И он словно услышал меня: подошел к двери, распахнул ее, шагнул внутрь и наклонился. Подхватив чье-то тело под мышки, он вытащил его наружу. Взявшись поудобнее, Родион развернулся вместе с ним. Я с трудом узнал в этом человеке с заплывшим глазом и рассеченным подбородком капитана Болдырева. Блондин тряхнул его, заставляя смотреть в объектив видеокамеры, прямо мне в глаза.
    – Он пришел сюда за тобой, но нашел здесь меня. Это после трех месяцев поисков! Мой отец часто говорил: «Если хочешь что-то спрятать, оставь это на виду». Ты оказался ближе ко мне, чем он. – Родион снова тряхнул Болдырева. – Ему и в голову не могло прийти, что я скрываюсь у женщины, которой он выколол глаза.
    Блондин замолчал, как никто другой понимая, что пауза мне необходима.
    Этот ублюдок инсценировал свою смерть и заявил об этом так громко, что даже Болдырев не рискнул приехать, засветившись на КПП. Кто сгорел в гараже – для меня было неважно. Может быть, бомж, клюнувший на предложение заработать, прибарахлиться или просто выпить. Но это означало, что в записке, оставленной Блондином, две строчки верны: «Я убил мать, потому что ненавидел ее. Я оставил отца одного, потому что ненавидел его». Он не смог убить себя, потому что любил себя.
    «Ей на голову надели полиэтиленовый пакет, она задохнулась».
    Я знал, что случится дальше: скоро я останусь один на один с тем, кого Игорь Болдырев назвал брендом «определенного круга людей». Не пройдет и минуты, как Болдырев распрощается с жизнью. Я мало знал о нем – но зачем мне знать о нем больше?.. Не с ним, а с Блондином я проводил долгие вечера, то жалея его, то остро ненавидя… Но вот акценты расставлены.
    А Блондин тем не менее продолжал – продолжал вести свой убийственный дневник:
    – Человека, на которого ты работал, уже нет в живых. Ты думаешь, это я убил его? Не-а. Я дождался, когда Розовый воткнет ему нож в спину, а потом – дело техники. Я застал его врасплох, у него челюсть отвисла: «Ты?!» В армии ему не хватало натуральной резни. От аббревиатуры ГРУ он ждал чего-то большего. Можно сказать, он разочаровался в армейском спецназе, который венчали эти три буквы. Он был одним из тех военных, которых манили горячие точки. В 90-х многие нашли себя в Сербии, Хорватии, многие себя там и потеряли. Он не считал себя профессионалом – он хотел им стать, а вот возможности для этого так и не получил. Он уволился из армии, попробовал себя в угрозыске: не цепляет. Его зацепила идея самому создать условия для реализации своих возможностей и заточки амбиций. Все предельно просто. Теперь ты знаешь о нем достаточно.
    Я сморщился, когда Родион просунул свою левую руку под левую руку Болдырева и положил ладонь ему на затылок. Сильно нажимая этой рукой, другой он захватил его за воротник пиджака и потянул к себе через правое плечо. Одновременно он прижимал капитана к себе. И вдруг резко ударил его ногой в подколенный сгиб, заставляя сесть на пол. Продолжая тянуть его за ворот, он коленом, упертым в середину спины противника, отжимал его от себя. Этот удушающий прием длился больше минуты, пока наконец сломленный, не способный к сопротивлению Болдырев не обмяк под своим более сильным противником.
    Все?
    Нет, я был уверен, что конец Розового – начало чего-то еще более отвратительного и ужасного.
    Блондин, только что убивший человека, подошел к камере и выключил ее. Мгновение, и он, как по волшебству, перенесся в свою комнату. Я снова увидел знакомый фон – дверь с обложками дисков. Родион берет с журнального столика лист бумаги, что-то пишет на нем и поворачивает к камере. Крупные цифры – это номер телефона; буквы чуть поменьше – указание: «Позвони».
    Внутри у меня все похолодело – изображение пропало, а я не успел записать десятизначный номер. Эта информация, оставленная Блондином, для меня была жизненно необходима, и я испугался, что не смогу вернуть назад хотя бы несколько кадров и зацепиться за последний, с номером телефона. Я нажал на клавишу быстрой перемотки и вернул изображение Родиона с его номером телефона – в этом я не сомневался. Я по привычке начал считать гудки. Первый, второй… Опершись о подлокотник, я бросил взгляд на исцарапанный ножками пол и увидел уголок белого листа бумаги, торчащего из-под кресла. Я опустил руку и вынул его. С одной стороны он был чистым, с другой – уже знакомые мне цифры и буквы; мне он показался теплым, как будто его только что отпустила рука Родиона.
    Пятый, шестой гудок, и он ответил мне:
    – Нам нужно встретиться.
    Я ответил сразу же:
    – Я лично познакомился с каждым из вашей компании, ублюдок; почему ты должен стать исключением? Кто назовет место и время встречи?
    – Я. Дело срочное. В течение часа приезжай на Автозаводскую. Приезжай один. Нарушишь условие – я уподоблюсь Розовому и выколю глаза твоей подруге. Это для начала.
    Спина у меня тотчас покрылась инеем:
    – Только попробуй тронуть ее, урод!
    – Не опоздай. Время пошло. И захвати кассету, которую ты только что просмотрел.
    Родион оборвал связь.
    – Тварь! – Я выбрал из списка набранных номеров последний и нажал на клавишу соединения.
    Один гудок, другой. Я скоро с ума сойду, если и дальше продолжу считать гудки.
    – Алло?
    Я предчувствовал, что услышу ее голос.
    – Как ты, Зоя?
    – Тридцать минут – полет нормальный.
    – Потерпи, я скоро приеду.
    Я вложил телефон в чехол и снова напрягся. Слух не мог подвести меня: я услышал чьи-то шаги за дверью. Неужели Блондин дурит мне голову? Позвонил якобы от Зои, тогда как сам прятался здесь? А как же сама Зоя? Он что, успел привезти ее сюда? Бред, бред!
    Я распахнул дверь рывком и резко шагнул в сторону. Пистолет, который я забыл сдать Аннинскому, пригодился как нельзя кстати. С поднятым вверх стволом я прижался к стене и услышал, как она дрожит от моего сумасшедшего пульса. Я метнулся к противоположной стороне, мелькнув в дверном проеме. Но и этого мига мне хватило, чтобы чуть-чуть успокоиться: за дверью никого… Если бы за ней стоял Блондин, он бы отстрелялся по промелькнувшей мишени.
    Как и в цеху-мастерской Зои, когда внутрь вошли наперсники ее любовника, я весь превратился в слух. И тотчас услышал чьи-то шаги на лестнице: как бы ни был осторожен этот человек, его выдали две ступеньки – пятая и седьмая. И снова тишина. И снова шаги… Я действовал на опережение: когда, по моим подсчетам, незнакомцу оставалось пройти шаг или два, я, припадая на одно колено, перекрыл дверной проем. Мой палец потянул спусковой крючок, выбрал свободный ход. Но дожать его мне было не суждено. Мне представился случай спросить этого вооруженного пистолетом человека, чему он улыбается, а уже потом согнать улыбку с его лица.
    Передо мной стоял Олег Прохоров собственной персоной. Мой защитник, мой Саид, который появлялся, когда стреляли. Но он не улыбался. Его рот был растянут в жуткой гримасе. Я впервые в жизни увидел такие черные губы и посиневшее лицо, а причиной этого стала удавка, оставившая не менее жуткую борозду на его шее. Я едва успел убрать пистолет и подхватил боксера под мышки.
    – Прости, – прохрипел он мне в ухо. – Родион… сволочь… повесил меня…
    Мне не за что было его прощать. Он не выдержал пыток, которым его подверг «бешеный пес», потому что был человеком, а не машиной. Мне еще предстояло узнать, в какой форме Родион расспросил боксера о моих близких или самом близком мне человеке…
    – Генерал жив? – спросил я без всякой надежды.
    Прохоров покачал головой. Он не смог уберечь своего хозяина. Его противником был человек, который на протяжении двух лет убивал и грабил; был очень, очень сильным человеком.
    – Убью эту тварь!
    – Тебе придется в очереди постоять.
    – Возьми… меня… с собой, – в несколько приемов выговорил боксер, глядя на меня мутноватыми глазами. – Я помогу.
    – Ты даже муху прихлопнуть не сможешь.
    Я уложил его на свою кровать, вынул из кармана ключи от машины и вышел из комнаты.
    – Эй! – снова прохрипел он сломанным горлом. – Родион – конченый психопат.
    – Я знаю.
    В комнате Боксера я надел его короткую кожаную куртку с желтыми полосами поперек груди, обнаружил в холодильнике фляжку с водкой. Сделав глоток, я бросил взгляд в зеркало и вышел из комнаты. Выйти из дома, не попрощавшись с генералом, я не мог. Я нашел его в подвале. Он лежал животом вниз на стиральной машине, из спины у него торчал нож. С балки свисал капроновый шнур, на котором, как мне думалось, Блондин повесил Боксера. Спецназовец расправился с ним, застав сотрудника спецдачи врасплох. Сколько же он провалялся без сознания?..
    Мне пришлось задержаться у тела Болдырева. Он полностью, до последней капли реализовал себя. Этому оборотню самое место в подвале. И я, выходя, потушил свет…
    Во дворе дома стояли две машины. Мой выбор пал на «Форд Эксплорер». Я был на взводе, и дружеское плечо мне, конечно бы, не помешало. Но в этой ситуации я не мог рисковать ни Виталием Аннинским, ни Зоей… ни Катей Смолиной. Я выругался. Блондин сжигал за собой мосты – этим все было сказано.
    Мне пришлось остановиться и копаться в адресной книге. Ну где же номер Кати?.. Вот он. Я нажал на зеленую кнопку и снова тронул машину с места. Давай, давай, бери трубку… Три попытки – и все впустую.
    Я набрал номер Аннинского, и начал с ходу, как только он ответил мне:
    – Виталик, срочно езжай по адресу Кати Смолиной. – Я продиктовал ему адрес.
    – Есть, – тотчас по-военному отозвался Аннинский.
    Я не дал ему «засохнуть» и выложил свежую новость:
    – Блондин жив.
    Казалось, Виталик не удивился. Во всяком случае, он никак не прокомментировал это известие.
    – Все эти три месяца он скрывался у Смолиной.
    – Ты… разобрался с ним?
    – Да, – соврал я. – Но я опоздал и не смог спасти генерала. Встретимся у Зои на Автозаводской.
    Я ехал и перемалывал слова Олега Прохорова: «Родион – конченый психопат». Точнее не скажешь. Убив Ольгу Губайдуллину, он и Розовый обменялись фразой: «Было бы странно снова жить прежней жизнью». У Родиона притупилось чувство опасности. Моими руками он убрал со своего пути банду, но сам не мог остановиться. Трудно ставить себя на его место, но в определенных условиях я поступил бы так же, как он.
    Все правильно. А пока мне приходилось скрежетать зубами, проклиная бандита. Проклинал я и свою память, листавшую видеодневник Блондина: «Лежи и не дергайся, мразь! Или я тебя на куски изрежу!» В руке Розовый сжимал нож. И он стал последним предметом, который увидела девушка в своей жизни… Розовый, как будто проделывал эту операцию десятки раз, воткнул сверкнувший клинок сначала в один глаз девушки, потом в другой…» Блондин видел, как расправился с официанткой его товарищ, и был готов повторить его.
    Я приехал на Автозаводскую раньше, чем рассчитывал: ночные дороги были свободны от «сов», «волков» и прочей «нечисти», все посты ДПС я миновал, как будто генеральский «Форд» был сделан по технологии «стелс». По дороге сюда я гнал прочь мысли о стратегии – я не знал, что делать, был настроен действовать по обстоятельствам.
    Я оставил машину в двадцати метрах от дома-студии Зои. На ходу проверил, легко ли вынимается нож из чехла и пистолет из-за пояса; этих двух вещей я, скорее всего, лишусь через минуту или две. Дверь в цех была гостеприимно приоткрыта, но прежде чем войти внутрь, я обратил внимание на знакомую мне машину Игоря Болдырева – «Шкоду Октавию» черного цвета, припаркованную вплотную к «Ауди» хозяйки дома-мастерской. Родион приехал на ней, наверняка воспользовавшись значком полицейского Болдырева.
    Перешагнув порог дома, я был остановлен окриком:
    – Стой там, где стоишь!
    Я поднял голову. На том месте, где однажды стояла Зоя и приветливо махала мне рукой, сейчас красовался Родион Приказчиков: высокий, статный, красивый, настоящий бренд. В руках у него было ружье, однако в меня он не целился. У него был аргумент покруче – заложница.
    – Разденься до пояса, – последовала очередная команда.
    Я сбросил пиджак на пол, сверху на него пистолет. Настала очередь ножа… Я развел руки в сторону:
    – Все. Больше оружия у меня нет.
    – Где кассета?
    – В кармане пиджака.
    – Знаешь, почему ты здесь?
    – А знаешь, почему грабят банки? Потому что там деньги. Я здесь, потому что ты здесь. Ты бандит, а я…
    – Да, ты лекарство, я слышал это сто раз. Но ты здесь потому, что дал маху с Синим. Он успел набрать номер Болдырева. А у того сохранилась привычка записывать важные звонки. У тебя есть такая функция в телефоне?
    – У меня другая: каждый час звонит колокол. Через десять минут, урод, ты услышишь, по ком он звонит.
    – А ты смешной малый. Посмейся-ка над этим.
    Блондин быстро освоился здесь и успел подготовиться к встрече со мной. Он подошел к фонящему микрофону звуковой системы и поднес к нему мобильник Болдырева. Раздался грохот ружейного выстрела, за ним еще один, потом отгремели два из пистолета, рявкнули голоса:
    «Полиция! На пол! Бросай оружие!»
    «Чисто!»
    «Чисто!»
    Отзвучали три выстрела из пистолета.
    «Брось ствол! На пол! Не стреляй, Виталик! Нам он нужен живым».
    Еще пара выстрелов из пистолета, еще один из ружья и снова одиночный.
    «Сука! Тварь сраная!»
    «Разочарован?»
    «Полный издец. Я не успел передать ему привет от генерала Приказчикова».
    «Валим отсюда, Паша, пока опера не нагрянули».
    Я совершил самую большую глупость в своей жизни: забрал у Синего мобильник, не удосужившись посмотреть, в каком он состоянии. А он еще находился в режиме разговора. И это была последняя точка над «i», последняя подлянка Синего, словно мстящего мне за мой выстрел ему в спину в Столярном переулке, – остальное читалось как с листа. Болдыреву даже не пришлось напрягать свой изощренный мозг – я буквально по телефону сообщил ему, что к Синему вломились не полицейские, а люди генерала Приказчикова. Товарищей он оставил нам с Виталиком, а сам поехал к генералу, чтобы дождаться меня и до конца разобраться с делами. Все это молнией пронеслось у меня в голове.
    – Где Зоя?
    – Важно, не где она, а что с ней.
    Я тут же припомнил его слова: «Ты дал маху с Синим». Они стали отправной точкой для непростой работы. Мне не всегда помогал психологический портрет человека, но сейчас все накопленные, собранные мною по крупицам знания о Блондине стали главным моим оружием.
    – Розовый, – я сделал паузу, назвав кличку покойного главаря банды. – Он любил тебя, резал и убивал ради тебя, а ты его ненавидел. И ты в конце концов сдал его. Потому что не хотел делить первенства. И вот ты добился результата: ты номер один. Ты всегда знал, что Розовый – ноль, стремившийся к бесконечности, но подчинялся ему, а значит, унижался. Он даже официантку убил, чтобы приставить к себе единицу и сделать из тебя бренд группировки. Дерьмо твое кипело, и ты придумал оригинальный ход с видеодневником и подбросил его отцу. Ты не ошибся: генерал начал частное расследование. Но тебя устроило бы и официальное: потому что официально ты был мертв. Только шесть человек, шесть «псов» были уверены в обратном. Они искали тебя, чтобы порвать на куски и вернуть кассу. Но ты спрятался в почтовом ящике, чтобы вылезти потом с тридцатью миллионами и начать новую жизнь с новым именем. Ты скроил свой образ из бандита прошлого века и киношного гангстера. Ты плод больного воображения. Твой Розовый – Франкенштейн, а ты его монстр. И сегодня ты лишился не одного, а двух своих отцов. Ты убил бы и третьего, если бы знал его настоящее имя.
    Я добился своего. Блондину было мало убить меня, он жаждал вкусить моей крови. Отбросив ружье в сторону, он кинулся на меня, нажимая на кнопку выкидного ножа. Он неплохо владел холодным оружием – это было видно по тому, как он держит нож, скрывая от меня лезвие в обратном хвате. Если он не перехватится, то может нанести рассекающий удар в двух вариантах – изнутри наружу и обратно, причем в разных плоскостях: в голову, грудь, ноги. Все удары ножом повторяли удары руками. Я хорошо держал удары, сейчас мне оставалось только не порезаться. Обнаженный до пояса, я встречал разгоряченного противника в свободной стойке. Я даже успел подзадорить его, поманив к себе в стиле Брюса Ли. Я знал свое дело.
    Блондин перехватил нож и выбросил вооруженную руку вперед, совмещая два удара в одном: снаружи внутрь и добавляя плечом – вперед. Я поднырнул под его атакующую руку и коротко ударил его под ребра; выпрямился я уже за его спиной. И, стоя к нему спиной, двинул его локтем по затылку. Он устоял. И провел против меня один из самых подходящих в данной ситуации и красивейших приемов: приседая на одну ногу и вынося в круговом движении другую. Но махнул мимо: я ушел от этого приема, сделав шаг назад.
    Родион оказался на ногах быстрее, чем я встал в стойку. Он был удивительно гибок и силен. Он снова ринулся в атаку, пытаясь достать меня рассекающими ударами снаружи внутрь и обратно. Я отступал, выискивая лазейку для контратаки, однако удары спецназовца были плотными и очень быстрыми, как будто против меня работала машина, не знающая усталости. Потому-то он так легко поменял огнестрельное оружие на холодное: он был уверен в своих силах.
    Неожиданно для меня Родион сменил ритм и, широко подшагивая ко мне, в надежде застать меня врасплох, нанес удар снизу вверх, целясь мне в шею. И этот переход в общей его атаке оказался таким плавным, что я пропустил его. Его нож прошел как по направляющей по моей левой руке, которой я старался держать противника на расстоянии, и едва не распорол мне шею. К счастью, удар пришелся в подбородок. Я не почувствовал боли и не заметил бы, что ранен, если бы не кровь, брызнувшая мне на руку. Это длилось мгновение, и оно дорого могло мне обойтись. Блондин прихватил меня за кисть своей левой рукой и повторил удар – на этот раз с коротким замахом и опять вдоль моей руки. Я отдернул голову, а Родион бросил меня через колено. Я упал на пол, успев втянуть голову в плечи, и все равно ударился затылком. Спецназовец подпрыгнул и, зависнув надо мной, обрушился на меня сверху. Я успел поднять ногу и подставить колено. Удар получился жестким и болезненным для нас обоих. Родион вскрикнул, и его последующий удар мне в шею у него не получился. Воспользовавшись этим моментом, я столкнул с себя противника. Блондин раскинул руки, чтобы смягчить удар при падении, и отпустил нож. Клинок еще не успел отзвенеть, а я уже был на ногах. Мне не стоило затягивать поединок – я не знал, где Зоя, что Родион с ней сделал. И я сам пошел в атаку, чтобы отправить противника на пол и развязать ему язык. Блондин выхватил пистолет и, прицелившись, придавил спусковой крючок. Выстрел, от которого я вздрогнул, – и Блондин, открыв рот, опустился на пол. Я метнул взгляд на дверь и окунулся в тягучие воды дежавю: в проходе стоял Виталий Аннинский, и пистолет в его руке только что не дымился.
    Я бросился к Блондину, капая на него кровью из порезанного подбородка. Ударил его по одной щеке, по другой… Бесполезно.
    – Он труп, – обнадежил меня Виталик, убирая пистолет в кобуру. – Я был лучшим стрелком в нашем подразделении, не забыл?
    – Помню, – пришлось ответить мне. Я снова ударил Блондина по щеке.
    – Перегоняешь пулю из правого полушария в левое?
    Я метнул на лучшего стрелка яростный взгляд. Он спас мне жизнь (хотя я, скорее всего, успевал к Блондину со своим коронным прямым) и в то же время превратился для меня в медведя с его услугой. Я закричал, срывая голосовые связки:
    – Зоя!
    И только что не приставил к ушам ладони, прислушиваясь… Еще раз позвал девушку и снова прислушался, жестом призывая себе в помощники Аннинского: слушай! Но мы услышали только отзвуки ее имени… Я растерянно оглянулся. Где здесь можно спрятать человека? Здесь все открыто, разгорожено надвое – на первый и второй этаж. Ванная и туалет – вот два аппендикса, но там никого не оказалось…
    Я поймал взгляд Виталика. Он делал вид, что готов выполнить любой мой приказ. И его взгляд натолкнул меня на мысль о другом помощнике. Я кинулся за пиджаком, вынул из кармана мобильник и стал пролистывать адресную книгу, нервно подергивая глазом. Ну где же он! Вот – вот он, придурок: Моисеев, по жене – Непомнящий. Какой помощи можно ждать от человека с такими фамилиями?
    Один гудок…
    Нет, он не ответит на звонок в половине четвертого утра. Он не чиновник, как его благоверная, он «честный страховщик». В кругу его знакомых нет такого человека, который мог потерять мобильник и звонить с чужого. Наверное, у него все такие случаи были застрахованы.
    Восьмой, девятый.
    Вот баран!
    Я снова набрал его номер. Должен же он понять, что это не ошибка, что кто-то настойчиво добивается связи с ним.
    Я выскочил на улицу.
    – Зоя! Зоя!
    Припав к земле, как гончая, я кинулся в поисках канализационного люка; слушая длинные гудки, я обзывал парня с обложки самыми последними словами и в то же время просил его не отключать телефон.
    Третья попытка.
    Он все-таки ответил на мой звонок.
    – Да?
    – Это Павел.
    – Какой Павел?
    – Баженов. Не вешай трубку. Если повесишь, я не сумею спасти Зою. Теперь ты понял, какой это Павел?
    Секунда тишины.
    – Что ты с ней сделал, сволочь?!
    – Не я. Это все, что тебе нужно знать. Вокруг ее дома есть канализационные люки? Меня интересуют любые места, где можно спрятать тело. Только не паникуй, мать твою! Думай, думай. Я тоже на месте не сижу.
    – Что случилось?
    – Может, ты слышал, в каком месте и в каком состоянии нашли официантку из «13 стульев»? Камерой смерти для нее стал бетонный мешок. Думай, Юра, думай. Соберись.
    Я обежал цех, обшаривая взглядом полосу в полтора-два метра, и пошел на второй круг и новую дорожку. Блондин не мог, не мог далеко увести Зою или унести ее тело. Он не мог подготовить подходящее место, он мог только натолкнуться на него. Перешагнул порог – и натолкнулся. Хотя не факт. Он мог спланировать похищение по пути к Зое и по пути же отыскал подходящий объект. Был и третий вариант: такой объект он (или он вместе с Розовым, неважно) подготовил давно, ждал только подходящего случая и жертву.
    – Юра, не уснул?
    – Нет, не могу вспомнить. Никогда не обращал внимания на колодцы. Я еду к тебе.
    – А как же Ирина Александр…
    – Плевать! – оборвал он меня на полуслове.
    – Видел фильм «Мобильник»?
    – Нет.
    – Сюжет простой: оборвется связь – человек погибнет.
    – Понял. Остаюсь на связи.
    Я обежал это здание, в котором изредка проводились частные вечеринки и дискотеки, во второй раз. Внутренний голос подсказывал мне, что моя тактика не принесет успеха, но другой я не знал. Я снова позвал девушку и прислушался. Ночная улица, как назло, загудела, как улей. Рокеры, стритрейсеры, трезвые и поддатые выехали на эту заводскую дорогу.
    – Зоя!
    – Ты нашел ее?
    – Нет. Я зову ее и надеюсь услышать ответ.
    – Я еду. Я уже за рулем.
    – Давай, давай, друг, – как можно теплее поторопил я его.
    И только теперь подумал о том, что у Блондина мог быть помощник, один шанс из тысячи, но его не стоило сбрасывать со счетов. Вот тогда дела у Зои действительно швах. И если это так, то мне на мобильник мог поступить звонок.
    Я снова напомнил Юрию о себе:
    – Позвони мне, если что вспомнишь. Я жду звонка. Отбой.
    Этот парень с обложки, в моем представлении, влился в необузданную колонну ночных гонщиков…
    Мне пришлось сменить тактику. Я ворвался в дом-мастерскую и снова вышел наружу, огляделся, как сделал бы это Блондин, мастер прятать женские тела. Слева – ряд припаркованных машин; крайняя в ряду «Шкода» – Игоря Болдырева. Блондин поставил ее вплотную к «Ауди», даже дверцу не открыть. Значит, выходил он со стороны пассажира. Торопился? Не стал перепарковываться?
    Черт! Если бы Юрий Моисеев оказался на моем месте и спросил меня, не заметил ли я колодцев вокруг ее дома… Нет, не заметил. Я под ноги не глядел, я витал в небесах.
    Новая, свежая мысль: может быть, Зоя связанная в багажнике?
    Я открыл багажники обоих автомобилей. Радость и разочарование…
    Но что, что увидел Блондин, когда вышел из дома-мастерской подыскать место для тела?
    Я снова вернулся в помещение, в котором мой друг Аннинский методично простукивал ногами пол. Как и он, я имел смутные представления о производственном цехе; в некоторых пол представлял собой набор чугунных решеток, а под ними – стоки для воды, эмульсии, масла. Если раньше здесь и было что-то похожее, то все пустоты залили бетоном, а сверху положили современное покрытие. Нет, Виталик ничего не найдет. А время уходило.
    Теряя голову, нежели надеясь на чудо, я пнул труп Блондина. Но нет – точный выстрел Аннинского окончательно и бесповоротно превратил его в хорошего бандита. Я потерял несколько секунд, обыскав его. В одном кармане я нашел удостоверение полицейского на имя Игоря Болдырева, в другом – водительские права на имя Романа Одинцова; на фото был изображен Родион Приказчиков. С такими деньгами, как у него, можно было заказать и другое тело.
    Словно извиняясь перед Аннинским, я на ходу поинтересовался:
    – Ты был у Смолиной? Она жива?
    – Был. Она жива.
    – А почему она на звонки не отвечала?
    – Не знаю. Я спросил: «Ты что, оглохла?» Она захлопнула дверь.
    Я оставил «черного юмориста» в помещении и снова вышел наружу, бросил взгляд влево, вправо. Нет, Блондин увидел что-то сразу, он не ходил, как я, кругами, не топал, как Виталик, ногами в пол. Он увидел люк сразу… как только подъехал…
    Эта простая мысль подняла на моей голове волосы. Я начал поиски с конца, когда надо было с начала.
    Ключей в замке зажигания не оказалось. Я снял «Шкоду» с передачи и, выбравшись наружу через пассажирскую дверцу, попытался откатить ее от стены. Бесполезно. Что за черт? Он что, поставил машину на ручник? Мне казалось, я потерял целую вечность, снова открывая дверцу машины. Так и есть. Рычаг ручного тормоза был поднят. Я опустил его, выбрался наружу и, упираясь ногами, сумел откатить машину от стены. Канализационный люк был точно под машиной; когда я толкал ее, я наступил на него.
    – Виталик! – крикнул я в приоткрытую дверь. – Виталик! У тебя есть монтажная лопатка?
    Аннинский кивнул и кинулся к своему «Ниссану». Он действовал согласно моим жестам. Вот он поддел лопаткой крышку люка, а я взялся за его край руками и опрокинул. Чугунная крышка с грохотом упала на асфальт и едва не отдавила Аннинскому ноги.
    – Есть фонарик?
    Он вручил мне брелок с тройкой светодиодов и со словами:
    – Это все, что есть.
    Раздался звонок. Я отвечал на него, спускаясь по металлической лестнице и держа фонарик в зубах.
    – Это Юрий. Что у тебя? Я уже близко. Буду с минуты на минуту.
    – Я нашел колодец, – проговорил я, не разжимая зубов. – Нет, я не открываю его зубами. Просто не мешай мне!
    Он и не мог мне помешать: в колодце связь прервалась.
    Фонарик излучал тонкий луч света. Его едва хватило для того, чтобы разглядеть внизу воду. Внутри коллектора не чувствовалось зловония; казалось, что вода в нем проточная, однако крышка люка была глухой, а не решетчатой, как на ливневых стоках.
    – Зоя!
    Сначала по колено, а потом по грудь я погрузился в воду, нащупал ногой дно. Осветил пространство впереди себя. Вода, вода в этом подземном тоннеле с каменным сводом. Ни журчанья, ни капели. Я шел по грудь в воде, боясь только одного – что натолкнусь на тело девушки. Луч фонарика как будто продлевал тоннель, наращивал его, вырывая из темноты очередной ряд кирпичной кладки. И этому не было конца. Я прошел под землей не меньше сорока метров, с каждым шагом теряя надежду, как вдруг увидел впереди Зою. Обессиленная, готовая потерять сознание, она едва удерживалась рукой за металлическую скобу в стене. Я пощадил и ее, и себя – не стал звать по имени, иначе выдал бы свои чувства дрожащим голосом. Я подошел к ней вплотную, а она вдруг отпустила руку и ушла под воду.
    – Зоя!
    Я нырнул и стал шарить вокруг руками. Я не успел набрать в легкие воздуха, и мне пришлось вынырнуть на поверхность, глубоко вдохнуть и снова погрузиться; заодно я отпустил фонарик, который уже не светил и только мешал мне. Зои нигде не было, как будто ее отнесло течение. Я снова вынырнул и снова погрузился, проплыл пару метров в одну сторону, развернулся, проплыл в другую. Я шарил руками по дну, натыкаясь на мелкие осколки кирпича или щебня, покрытого слоем ила. И поднял такую муть со дна, что почувствовал ее кожей. А дальше мне показалось, что ил забивает мне глотку, что мне не выплыть. Свинцовыми руками я начал загребать воду и вдруг наткнулся на тело девушки. Если бы у меня открылось второе дыхание, я бы скорее захлебнулся. И, сам боясь утонуть, я схватил ее за волосы и потянул наверх. Мне удалось встать на ноги и устоять, и вытолкать Зою на поверхность. Едва ее голова показалась над водой, она с хрипом втянула в себя воздух, закашлялась и судорожно задышала. Я обнял ее. В темноте она забилась в моих руках, отталкивая меня, всхлипывая и протестуя.
    – Это я, Зоя, я. Все кончено. Это я, успокойся. – В эту минуту чудесного спасения девушки я боялся назвать свое «апостольское» имя, чтобы она не испугалась его.
    Я гладил ее волосы, лицо. Мои пальцы нащупали глубокую рану на ее голове, огромную гематому под глазом, рассеченную губу. В эту минуту я проклинал Блондина, отчетливо представляя, как он бьет Зою и уже бесчувственную бросает в колодец.
    Этот путь в сорок метров занял, как мне показалось, много времени, но я был самым счастливым человеком на земле. Я спас любимую и обнимал ее. Я подвел Зою к колодцу и помог ей поставить на ступеньку ногу. Поднял голову, услышав сверху голос Юрия:
    – Зоя!
    Он принял ее в свои объятия, не замечая никого и ничего вокруг. Что же, он был человеком. Может быть, даже неплохим.
    Аннинский помог мне выбраться, и я сделал ему предложение:
    – Обнимемся и мы с тобой?

Вместо эпилога
Слепая любовь

    – Информация на табло обновилась: самолет авиакомпании «Аэрофлот», совершавший рейс «Москва – Новоград», прибыл в пункт назначения. До этого на электронном щите светилась строка о задержке этого рейса. Допив томатный сок и выбросив бумажный пакетик в урну, я направился к месту выдачи багажа. Я терялся в этой разношерстной толпе туристов, одетый в обычные спортивные брюки, тенниску, с небольшой дорожной сумкой через плечо и цифровым фотоаппаратом на ремешке… Я ждал пассажира только что прибывшего из Москвы самолета. Вот он, отдохнувший за время полуторачасового перелета и тоже особо не выделяющийся среди своего бизнес-класса…
    …Я вынул последнюю кассету из видеомагнитофона и несколько минут сидел с закрытыми глазами. Ей-богу, это очень трудно – беседовать с дверным глазком, на который походил объектив видеокамеры.
    Я устал. Особенно трудно далась мне концовка дневника. Игорь Болдырев – этот двойной оборотень в погонах – грязное пятно на эмблемах спецназа и полиции. Но хорошо, что такие пятна выводятся кровью. И я разобрался, наконец, почему Блондин в своем дневнике назвал его «ни рыба ни мясо»: Болдырев не был толковым армейским офицером, не стал и нормальным полицейским. Ну а закончил я свой дневник словами героя Яна Флеминга: «Тот, кто заслуживает смерти, умирает той смертью, которую он заслуживает».
    Все. Конец.
    Но многое осталось за кадром. Меня еще долгое время будет преследовать по ночам расфокусированное лицо Блондина. После жесткого признания генеральской четы он потерял себя или веру в себя, что не суть важно и, как следствие, начал лепить себе имидж. Запутался, конечно, слепил не то, что хотел, потому что не видел четкого образа. Мне до сих пор не дает покоя вопрос: почему Блондин – насильник и убийца, не пожалевший своих приемных родителей, не тронул Катю Смолину? Какие чувства он испытывал к ней? Жалость? Сострадание? А может быть, в ней он нашел то, чего ему никогда не хватало – настоящей любви? Слепой любви? Трудно, трудно сказать.
    Мне требовался отдых. Я вынул из кармана мобильник, выбрал из списка номер Непомнящей и нажал на зеленую кнопку.
    Один гудок, другой…
    Я подумал о том, что пора бросать эту дурацкую привычку. Но как бросить то, что давно въелось в печенки?
    Третий, четвертый…
    Черт, за прошедший месяц я совсем забыл, что глава префектуры – чиновница до мозга костей и обязательно перезвонит и снова сэкономит мне на исходящем.
    Мне пришлось оборвать связь на восьмом гудке. Через минуту раздался ответный звонок, и я услышал недовольный женский голос:
    – Что вам от меня еще нужно?
    – Здравствуйте, Ирина Александровна!
    Сердитая пауза.
    – Здравствуйте. Честное слово, я начинаю жалеть о том, что наняла вас однажды.
    – Речь пойдет как раз об этом. Я случайно узнал, что ваш муж и его любовница сегодня вечером планируют встретиться. Он позвонил ей…
    – Да сколько же это может продолжаться!
    Она бросила трубку. И даже не поблагодарила меня.
    Я тут же набрал номер Зои и бодрым голосом поздоровался с ней.
    – Давно не виделись, Зоя. Встретимся вечерком?
    – Сегодня не могу…
    – Можешь, – перебил я.
    Пауза. Потом она сорвалась на меня:
    – Что?! Ты снова позвонил ей?..
Top.Mail.Ru