Скачать fb2
Третий пояс мудрости. (Блеск языческой Европы)

Третий пояс мудрости. (Блеск языческой Европы)

Аннотация

    Книга ленинградского историка Александра Снисаренко посвящена происхождению славян, истокам и судьбам их древней культуры. Читатель откроет для себя неведомых ему языческих богов, познакомится с праздниками и легендами руссов.
    В книге рассказывается об интересном, но малоисследованном вопросе о месте славян в ряду других народов Европы, об их происхождении и мифологии, о времени возникновения тех или иных верований, их противоборстве и единстве с христианскими легендами.
    Автор убедительно опровергает измышления о некоем «особом пути развития славян», об их «варварстве», о «загадочной славянской душе». Книга написана популярно, преимущественно на малоизвестном материале, содержит интересные гипотезы.
    Рассчитана на массового читателя, всех, кто интересуется историей европейской культуры.


Об этой книге

    Свет идет с Востока — утверждали сыны Ромула, подразумевая под светом свет знаний. И те же римляне, вслед за греками, называли всех, кто не разговаривал на их языке, варварами, не делая исключения даже для своих учителей. Странная сложилась ситуация. Неужели собственная культура греков и римлян была столь низка, что Восток казался им кладезем мудрости? А почему не Север, где тоже обитали «варвары»?
    До жителей Средиземноморья докатывались иногда глухие слухи о северных народах, искажаемые в меру понимания древнего рассказчика. Страны лысых, длинноухих, козлоногих, собакоголовых — таков Север в сочинениях античных историков и писателей. Это представление проникло со временем и к самим северным народам, являвшим собой некогда целостную общность, а после ее распада уничижительно отзывавшимся о своих соседях. Особенно доставалось славянам. Дошло до того, что их закоснелым «варварством» средневековые казуисты обосновывали истребительные войны против них, бушевавшие на протяжении веков, и тотальное уничтожение их культуры…
    Со школьной скамьи мы знаем, что «история древнего мира» — это Шумер, Вавилон, Индия, Египет, Греция, Рим, еще несколько царств. В этом перечне нет народов Северной Европы, словно их и не существовало, словно это не они сокрушили одряхлевший Рим. Но если внимательнее вглядеться в летопись человечества, то становится ясно, что дело обстоит не совсем так. А вернее — совсем не так.
    На географической карте можно легко выделить как бы три пояса, протянувшихся от Атлантики до Японии. Первый вполне достоин называться «поясом Тота» — по имени египетского бога мудрости. В этом поясе властвовали боги— звери, а государства, охватывавшиеся им, имели много сходных черт в своих культурах и жизненных укладах. Их объединяла и роднила еще одна немаловажная деталь — тайное учение, известное высшему жречеству. Это учение знали и на Крите, где родился Зевс и где ярким светом засияла самая древняя цивилизация Европы. Вот этот-то свет и струился с Востока в Грецию и Рим, образовывавшие второй пояс мудрости — «пояс Гермеса», ибо так называли эллины египетского Тота. Греки полагали даже, что их первопредки прибыли на Балканы из Египта и Финикии, занеся в Европу таинственное учение Востока. Следы этого учения можно отыскать и в мифах, и в сочинениях философов. В этом поясе боги были зверями уже наполовину (Минотавр, Пан), а многие выступали в человеческом обличье. Сходство верований, переплетение имен и мифов обоих поясов поразительно!
    Дальше к северу, где раскинулся холодный и угрюмый «варварский мир» (с чем были согласны и греки и римляне) и откуда совершали дерзкие набеги на Египет «народы моря», все это, казалось бы, исчезает. Ясна и причина: отсутствие письменности в те времена, а в более поздние — гибель языческих культов и культур от рук христиан. Истребив именем Христа славянское прошлое в западных землях и не сумев проникнуть в восточные, сохранявшие свою самобытность еще некоторое время, завоеватели заговорили о «загадочной славянской душе», о некоем «особом пути развития» славян и об их особом «варварстве» (разумеется, не идущем ни в какое сравнение с их собственным).
    Но если реконструировать, например, древние легенды Ирландии, обнаружатся самые настоящие чудеса. Ирландия, отрезанная от материка морем и долго развивавшаяся сама в себе, создала такой эпос, что похожего, пожалуй, не найти во всей Европе. Но это только на первый взгляд. Подобно тому, как греки «выводили» себя из Египта, так первопоселенцы Ирландии подчеркивали, что они прибыли на остров из Греции. И выстраивается цепочка преемственности культур: Египет — Крит — Греция — Рим — Северная Европа. Из Ирландии мифологические мотивы тянутся обратно па континент — к кельтам, германцам, славянам, и причудливые имена персонажей ирландского эпоса постепенно обретают куда более привычное для нас звучание… И наконец, самое главное — оказывается, «северным варварам» тоже ведомо было тайное учение первых двух поясов. А это говорит о многом — прежде всего о том, что североевропейские жрецы на равных состояли в едином братстве высших иерархов «пояса Тота» и «пояса Гермеса». И что те же «загадочные» славяне всегда стояли в единой шеренге европейских и индоевропейских народов как общность с не менее славной культурой и традициями, чем их соседи. «Загадочность» же славян, действительно исстари выделявшая их из общей семьи древних племен, заключается лишь в том, что они никогда не отказывали в праве на естественное развитие своим соседям, -тогда это не было принято, и миролюбие принималось за слабость.
    Пространства, где обитали северные народы, бесспорно заслуживают названия третьего— пояса мудрости — «пояса Луга», по имени центрального персонажа ирландского эпоса, известного славянам как Светобог или Свантевит. Боги и полубоги северного пояса предстают в основном в человеческом облике, хотя некоторые черты животных сохранили и они. Мифы и легенды славян не раз заставят вспомнить Египет и Крит, Грецию и Финикию, Индию и Черную Африку…
    Осколки тайного учения Востока (нашедшие, кстати, отражение и в Библии) помогают проследить духовные связи ушедших поколений во времени и пространстве, они подтверждают былое единство всей Индоевропы и ее народов (в этом смысле показательна история Африки), взаимосвязь всех трех поясов мудрости. Они высвечивают точки соприкосновения этих поясов и заставляют по-новому взглянуть на картину древнего мира в целом. Они выводят на историческую арену народы, неизвестные в «поясе Тота», презиравшиеся в «поясе Гермеса», но заложившие совместно с ними основы того, что мы теперь называем мировой цивилизацией.
    Напрасно читатель стал бы искать где-нибудь сведения о поясах мудрости или предлагаемую трактовку понятий «народы моря», «славяне», «руссы». Одни могут сказать: «Это домысел». Другие скажут: «Гипотеза». Но всякая гипотеза— это эмбрион открытия; иногда он недонашивается, иногда умирает. А бывает — становится теорией. Многие гипотезы, ставшие теориями и даже фактами, объявлялись сперва домыслами: все, что противоречит нашим представлениям, мы называем заблуждениями, а поскольку у всякого свои заблуждения, то, значит, общество состоит из заблуждающихся. Применительно к древнейшей истории этот парадокс представляется неразрешимым: есть разные варианты мифов и имен их персонажей, есть плохо стыкующиеся между собой гипотезы о миграциях народов. Приходится выбирать что-то одно… или предлагать собственные конструкции.
    Пусть же каждый сделает свой выбор.
    Автор
Туда, туда, где Изанаги
Читала «Моногатори» Перуну,
А Эрот сел на колени Шанг—Ти,
И седой хохол на лысой голове
Бога походит на снег,
Где Амур целует Маа—Эму,
А Тиэн беседует с Индрой,
Где Юнона с Цинтекуатлем
Смотрят Корреджио
И восхищены Мурильо,
Где Ункулункулу и Тор
Играют мирно в шашки,
Облокотись на руку,
И Хоккусаем восхищена
Астарта, — туда, туда!

В. Хлебников

ПРЕЛЮДИЯ


   

    Златится мед, играет меч
    с мечом…
    Обряд исполнили священный,
    И, мрачные, воссели пред холмом,
    И внемлют арфе
    вдохновенной.
А. Одоевский
    Хорошо, славно было на Британских островах до потопа. Не о них ли тосковал в VIII веке до н. э. греческий поэт Гесиод, упоминавший Острова Блаженных — средоточие вечного счастья и весны где-то в Западном Океане? Позднее, правда, утвердилось мнение, что речь шла о Канарском архипелаге. Но можно ли поручиться, что это действительно так? А римский поэт Августовой эпохи Гораций, призывавший соотечественников переселиться на эти острова, чтобы избежать ужасов гражданской войны, — не слышны ли в его строках отзвуки неведомых легенд о великих волнах миграций, захлестнувших когда-то эти клочки суши в океане? Ведь на «классические» Острова Блаженных попадали лишь праведники— одиночки, и боги, знавшие в этом толк, производили довольно строгий отбор душ. А тут — всем гуртом…
    При чтении строк Горация трудно отделаться от ощущения, что они — скорее порождение фантазии итальянского поэта, нежели свидетельство очевидца: именно такой идиллической Аркадией предстает перед нами Ирландия в гимнах бардов, вплоть до некоторых деталей, которые трудно измыслить эмпирически.
    Дуплистые дубы. Горные водопады. Отсутствие змей. Умеренный климат. Удаленность от исхоженных античными мореходами трасс. Когда на Эрин (Западный остров) — так называли тогда Ирландию — прибыла откуда-то с востока некая Кессаир, или Кесар, с немногочисленными спутниками, они застали там примерно такую картину. Кессаир была единственной дочерью прародителей человечества — Бита и Биррен. Спасаясь от неизвестного нам потопа, она вместе с ними, а также со своим мужем Финтаном, сыном Ларом и невесткой Бальмой села на корабль, и волны принесли ее к острову Инисмор из группы Аран (у западных берегов Эрина), а затем к берегам Мунстера. Предание о Кессаир барды передавали глухими полунамеками. Видимо, им самим мало что было известно о ней. Можно, однако, допустить, что некоторые ее черты перешли постепенно на волшебницу Моргану из цикла легенд о короле Артуре, а остров Аваллон, где он почил последним сном, — один из Островов Блаженных.
    Бардическая традиция сообщает, что Кессаир недолго наслаждалась прелестями Зеленого Эрина: над островом повисла кровавого цвета Луна в пене облаков, облака эти затвердели и просыпались каменным дождем, потом море внезапно захлестнуло Ирландию, и все люди погибли, исчезли, не оставив никакого следа. То было первое, «допотопное» племя иров — народа, получившего свое имя по последнему слогу имени Кессаир. Каким-то чудом спасся один лишь Финтан, успевший превратиться в лосося, а после отступления воды — в ястреба и затем в разных земных животных и насекомых. Он-то и стал впоследствии первым в мире бардом, поведавшим в священной «Книге пчелы» последующим поколениям предысторию Ирландии и Британии.
    После того как морские воды схлынули, обновленной, похорошевшей Ирландией, восставшей из Хаоса, заинтересовались фоморы. Финтан не сообщает, откуда они взялись и кто они такие вообще. Со страниц средневековой «Книги завоеваний Ирландии» фоморы предстают то воинственными и угрюмыми морскими великанами (само море называлось равниной Тетраха по имени их предводителя), однорукими и одноглазыми, то демоническими мизантропами, чинившими ковы всему миру. по-ирландски fomoire означает «нижние демоны», то есть демоны низшего ранга. Но вполне вероятно, что это слово родственно латинскому шаге или готскому marei — море. Однако характер самих фоморов, какими они выведены в древних сказаниях, может навести и на мысль о связи с греческими богинями судьбы Мойрами, тоже личностями достаточно демоническими. Впоследствии Тетрах, ужасный ликом, вошел в фантастические песни бардов как муж богини войны Бадб и бог загробного мира, расположенного на островах, и утвердился в этом качестве в сагах.
    Согласно сказаниям, фоморы явились откуда-то из Африки через Пиренейский полуостров, гоня перед собою стада овец, и обосновались на скалистом островке у северных берегов Ирландии, превратив его в неприступную крепость. С тех самых пор север — несчастливая часть света для ирландцев. Впрочем, фортификационные хлопоты пришельцев выглядят явно излишними, потому что нападать на фоморов было некому, и их природная свирепость и коварство пропадали втуне, но зато это лишний раз свидетельствует об их беспримерном трудолюбии. Они обожали труд ради него самого. По пути к Ирландии везде, где фоморы останавливались на отдых, они проводили досуг весьма своеобразно -либо сооружали каменные башни в пустынных местностях, либо громоздили мегалитические каменные столбы — кромлехи — из тридцатитонных глыб, высекая на них таинственные изображения. Этим «столпотворением» отмечен весь их путь.
    Завершив устройство своего острова— крепости Торинис воздвижением стеклянной башни, фоморы обратили внимание на свежевымытый морем Изумрудный Эрин. И увидели, что он весь был загроможден камнями, кроме одной долины. Фоморы дружно взялись за дело и управились с ним в два счета. Их. стараниями Ирландия получила еще четыре пронзительно— зеленых овечьих пастбища, а усеивавшие их обломки скал и камней превратились в аккуратные кромлехи, расставленные в самых нужных для колдовства местах (к слову заметить, в гаэльском и валлийском innis — не только остров, но и пастбище, заливной луг). Во всех пяти долинах фоморы пасли овец и уже посматривали в сторону соседней земли — Альбиона, где работы для их великаньих рук было невпроворот. Но тут явились новые пришельцы — ровным счетом тысяча мужчин и женщин.
    Их привел некто Партолан. И не исключено, что путь ему указали сами фоморы: партоланяне, как назвали барды спутников Партолана, прибыли тоже через Испанию, возможно, передвигаясь от башни к башне, от кромлеха к кромлеху. По тем временам это был вполне цивилизованный народ, что обеспечило партоланянам быстрый и полный успех в разгоревшейся войне с фоморами — первой в тех краях. Фоморы благоразумно убрались на свой островок и затаились там, наблюдая за дальнейшим развитием событий.
    Партоланяне обосновались в Ирландии, казалось, всерьез и надолго. Численность их увеличилась вчетверо. Они расселились по всему острову, разделив его на четыре области, обзавелись хозяйством и принялись бойко торговать. На острове появились отличные дороги, а ка дорогах — постоялые дворы, где притомившийся путник мог получить добрую порцию жарейрй баранины с пивом или заключить какую-нибудь торговую сделку, если представлял свидетельство солидного поручителя. Они постигли науку врачевания: партоланянин Слане (Здоровье) стал первым лекарем в истории Ирландии (если здесь можно употребить слово история), его имя было впоследствии присвоено одному из целебных источников. Партоланянам иногда приписывают и расчистку четырех долин, произведенную фоморами, ведь они тоже были великанами, судя по тому, что сумели без особого труда справиться с фоморами. Впрочем, здесь, возможно, тот случай, когда ум победил силу…
    Но век их оказался недолог: внезапно партоланяне вымерли все до единого в течение одной недели, не успев оставить потомства, от какой-то загадочной эпидемии, именуемой в некоторых рукописях «моровой язвой». Что ж, звучит вполне правдоподобно: в средние века, когда сочинялись эти рукописи, страшнее чумы ничего не могли себе представить. Очень может быть, что эпидемия совпала с очередным наводнением. Это случалось нередко. О таких бедствиях упоминают, например, греческие сказания. Когда троянский царь Лаомедонт попытался обмануть богов, принявших облик смертных, пишет мифограф Аполлодор, «Аполлон наслал на Трою чуму, а Посейдон — морское чудовище, приносимое приливом и похищавшее всех встречавшихся на равнине людей». В сходном положении, сообщает собиратель мирового фольклора Дж. Фрэзер, оказались и вполне реальные жители Багдада в 1831 году, «когда река опрокинула городские стены и в одну ночь разрушила не менее 7 тысяч домов, в то время как свирепствовавшая кругом чума производила страшное опустошение среди населения». Подобными примерами пестрят городские хроники разных стран на протяжении веков.
    После странной гибели партоланян берега Ирландии, как уверяют предания, никто не тревожил лет тридцать, и все это время оставались под водой ее плодородные обширные равнины… Фоморы вновь было почувствовали себя хозяевами этих земель. Но тут явились греки, — их привел через Скифию сын некоего Агномина Немед (Святой), искусный политик. Полулегендарный хронист IX века Ненний, очевидно, сам не слишком доверяющий своим источникам, заявляет в «Истории бриттов», что Немед «плыл по морю полтора года. Но так как его ладьи были разбиты, он высадился на сушу в Ибернии (Ирландии. — А. С.) и пребывал там многие годы». Его ум, по-видимому, тоже возобладал над первобытной силой фоморов, потому что те вели себя при нем тише тихого, а греки тем временем продолжили расчистку острова, начатую их предшественниками. В результате Ирландия, разделенная теперь уже не на четыре, а на три области, приобрела еще четыре озера и дюжину прекрасных долин.
    Однако после смерти Немеда и жены его Махи все пошло у греков вкривь и вкось. Начались раздоры между тремя сыновьями — Старном, Иарбонелом и Фергусом — и их сторонниками. Этим воспользовались фоморы и вскоре обложили пришельцев тяжелой данью. Наконец терпение немедян лопнуло, и они отрядили гонцов на родину предков с отчаянным призывом о помощи. Помощь была оказана. В Ирландию явилось многочисленное войско, сопровождаемое жрецами и какими-то невиданными дотоле на севере ядовитыми животными, о коих ничего больше не известно. Грекам удалось изгнать фоморов из Ирландии. Однако «впоследствии, — продолжает Ненний, — они увидели посреди моря стеклянную башню и, разглядев на башне людей, попытались вступить с ними в беседу, но те упорно хранили молчание (так как не принадлежали миру людей. — А. С.). И они поспешили в море на всех циулах (судах. — А. С.) своих… чтобы осадить эту башню…».
    Окрыленные недавним успехом, немедяне бросились на штурм острова— крепости, чтобы обеспечить себе беззаботное существование, раз и навсегда избавившись от опасных соседей, и… Во время битвы море снова ринулось на сушу, и в этой круговерти живые завидовали мертвым. Фергус (его имя переводят по-разному: мужская сила, храбрец, победитель, военачальник) погиб у стен Стеклянного замка. Спаслось лишь три десятка греков — по девять на каждого из сыновей Немеда (священное число) — и столько же гречанок: они остались в Ирландии на циуле, разбитой штормом, и не участвовали в нападении. Совершенно подавленные этой катастрофой и опасаясь судьбы партоланян, о которой поведали фоморы, два уцелевших сына Немеда бежали из Ирландии: Старн со своим отрядом — в Грецию, а Иарбонел — на какие-то «северные острова».
    Ирландия опустела на два столетия. Но на востоке о ней помнили.
    Шли годы. Старн переселился в мир иной. Однако потомки его и девятерых спутников оказались столь плодовитыми, что вскоре стала ощущаться острая нехватка жизненного пространства. Для Греции, особенно островной, это было не в новинку: с подобных проблем началась в VIII веке до н. э. ее Великая колонизация. Каменистая местность, выжигаемая солнцем, давала мало возможностей для идиллического существования, и людям приходилось в поте лица обустраивать свою жизнь: потомки Старна превращали каменные террасы и глиняные пустоши в плодородные поля и луга, неустанно принося на них землю в кожаных мешках. Однако плодами их труда завладевали вожди племен, не знавшие иных радостей, кроме звона оружия, и тогда-то отчаявшиеся земледельцы вспомнили о своей второй родине. Из тех же самых мешков они сшили лодки — карры — и во главе с Делом (Храбрецом, Прославленным) вышли на них в море, ориентируясь по семи известным им навигационным звездам. Как видим, по крайней мере священную семерку они знали хорошо.
    До Ирландии, согласно сагам, греки добрались тоже за семь дней. Здесь они получили имя фир-болг: по одной версии оно означает — люди с кожаными мешками, по другой — неистовые, по третьей — лучники: bolg по-ирландски — колчан. В Ирландию они прибыли 1 августа (по другой версии — 1 мая, в праздник Бельтана, знаменующий начало лета), теплые дни были на исходе или, наоборот, только наступали, и фир-болг незамедлительно принялись за благоустройство острова, превратив лодки снова в мешки. Память о себе они оставили надолго: вся южная Ирландия стала называться Волга.
    Общественное устройство Ирландии быстро приближалось к ахейским образцам. Ее поделили на пять областей — по числу сыновей Дела (вспомним пять долин фоморов). В каждой был свой главный пиршественный зал (бруид) и росло собственное Мировое Дерево — священный дуб. Но для религиозных целей условно сохранили и четыре прежние партоланские области, соприкасающиеся между собой на холме Уснеха. В них возникли четыре религиозных центра — Темра (Холм) или Те— мора (Дом удачи), Таилтиу (или Талтиу — по имени одной из королев), Уснех и Тлахтга. Собственно, территория имела четырехчастное деление по числу сторон света, пятая же, центральная, часть была общей — своеобразной «гостиной», ее правитель — риаг — диктовал договоры и повелевал остальными четырьмя, как завещал еще Финтан: «Знание — на западе, битва — на севере, изобилие — на востоке, музыка — на юге, власть — в центре». Такой «гостиной» и была Темра. В ее дворце, окруженном семью мощными валами, позднее хранился пятиугольный камень Лиа Файл (Светлый, или Камень судьбы) — символ священной власти короля. Громким криком он приветствовал того из садившихся на него, кому было предначертано носить венец. Инис Файл (Светлый остров) стал у поэтов названием всей Ирландии, а камень Лиа Файл был впоследствии перевезен в Англию. Это тот самый Сконский камень (вероятно, от гаэльского sgonn — глыба, масса), что красуется и сегодня в подножии британского трона в Вестминстерском аббатстве, где коронуются властители империи морей. В его форме как в зеркале отражена модель политического деления Ирландии того времени.
    В Уснехе хранилась и другая святыня, тоже пятиугольная, — Лиа Раинн (Камень делений). Около него друид Миде впервые в Ирландии зажег потом священный огонь Бригиты — богини поэзии, мудрости и тайного знания, научившей ирландцев ночному языку свиста. Друиды, утверждает легенда, прибыли в Ирландию вместе с фир-болг, и это дает нам возможность хотя бы приблизительно датировать это переселение: многие исследователи сходятся на том, что культ друидов кельты принесли в Ирландию не раньше чем в конце VI века до н. э.
    На севере и северо-востоке страны возникло самое мощное королевство — Улад (современный Ольстер), а позднее столицей уладов сделался город Эмайн—Маха, чьи следы уводят примерно к 450 году до н. э. (местечко Невен—Форт, километрах в трех западнее города Армага). На юге и юго-западе, в Мунстере, а тогдашнем королевстве Луахар, обосновалась народность эраинов, их столицей была Темра Лохра. Позднее Луахар разделился на Западный и Восточный, а еще позднее — на Северный и Южный. На северо-западе, в теперешнем Коннахте, жили германрады, их столицей был поначалу Ирос Домнан, но после того как улады потеснили их к западу, они выстроили в долине Маг— Ай новую королевскую резиденцию — Круахан— Ай (у нынешнего Раткрогана), просуществовавшую до 648 года. Наконец, на юго-востоке возникло королевство Лейнстер (сегодня графство с тем же названием), где жили лагены. Все эти народности имели жизненный уклад, во многом похожий на ахейский, а их риаги напоминают греческих племенных вождей — басилевсов времен Приама и Нестора. Впоследствии все они были подчинены уладами, ставшими безраздельными хозяевами Ирландии. Но ненадолго.
    Вскоре в Ирландию хлынула новая волна переселенцев — родичей фир-болг. Они именовали себя туата де дананн, то есть Племена Богини Дану. «Племена» — название традиционное. В более точном переводе с ирландского слово «туат» означает — могущественный, сильный народ (в собирательном смысле) и властелин, сильный правитель (применительно к личности). Их привел Нуаду — потомок, второго сына Немеда — Иарбонела — с тех самых «северных островов», где они когда-то укрылись после битвы с фоморами (в гаэльском языке, между прочим, tuathal — север). Туатов связывают также то с их богом Даной, то с кельтской богиней Луны Данаэ (римской Дианой), то с гомеровскими данайцами. Известно также, что грек Данай, основатель пелопоннесского Аргоса, был переселенцем из Египта и что имя Дана носил город в Малой Азии, его упоминал, например, греческий историк IV века до н. э. Ксенофонт. И уже значительно позже прибытия туатов в северные моря их имя оказалось увековеченным в названиях города и реки в Англии — это нынешний Донкастер на реке Дон.
    «Им были ведомы и волшебство, и магия, и друидизм, и колдовство, и хитрость… и они превосходили мудрецов-язычников в волшебствах и науках… дьявольских искусствах… во всех видах благородных тонкостей» — так характеризует туатов древняя рукопись. Они знали целебные травы и зелья. «В четырех городах постигали они премудрость, тайное знание и дьявольское ремесло…» — повествует сага. Друид Морфее подарил им камень Лиа Файл -тот самый, что вскрикивал под претендентом на престол (хронология здесь явно хромает, но это ничуть не смущает мифотворцев, с такими противоречиями мы еще встретимся не раз). Его «коллега» Эсрас дал туатам безотказно разящее копье, которым потом владел бог Луг (о нем речь пойдет дальше), поскольку копье (по-кельтски — slga, отсюда русская слега) созвучно имени этого персонажа. Друид Самиас вручил им котел Дагды — своеобразную скатерть— самобранку, а друид Ускиас научил владеть мечом их вождя Нуаду: «Стоило вынуть его из боевых ножен, как никто уже не мог от него уклониться, и был он воистину неотразим». Экипированные таким образом, туаты прибыли в Ирландию и сожгли свои корабли, дабы противостоять искушению возвратиться назад. Это означало, что они пришли в эти места навсегда. «Гарь и дым, исходившие от кораблей, окутали тогда ближние земли и небо. С той поры и повелось считать, что появились Племена Богини из дымных облаков», — указывает легенда. Хотя сказания уверяют, что туаты прибыли на множестве пестро разукрашенных кораблей прямиком из Греции, все же можно предположить, что по крайней мере часть этих низкорослых, но вечно молодых и прекрасных божеств присоединилась к флоту в Стране лета — Кельтике. Некоторые из них входят в пантеоны кельтских племен, например Огма. Среди прочих выделяются своей популярностью Гоибниу, брат Огмы и отец Бригиты Дагда (Хороший, Добрый), Диан Кехт, Нуаду. Но ярче всех блистал, конечно, Луг, сын Киана и внук бога— лскаря Диан Кехта. Если фир-болг выделяли Луга лишь как покровителя и хранителя верховной власти, то для туатов это прежде всего творец— демиург, своего рода Прометей. Как почти во всяком пантеоне, у туатов были свои триады, например бронзовых дел мастер Кредне, бог— кузнец Гоибниу и божественный плотник Лухта (эти имена произошли от названий их профессий). Их так и называли — боги трех ремесел. Возможны и варианты — скажем, братья Бриан, Йухар и Иухарба. Вероятно, эти триады почитались в образе священного дуба, как мы увидим это в Ромове — религиозном центре языческой Пруссии. Однако триады триадами, а Луг один умел псе, и это вызывало особое восхищение. Он разработал календарь и ритуалы многих праздников. Он ввел разнообразные игры и состязания. Он изобрел новые виды оружия — например копье Ассал, возвращающееся наподобие бумеранга.
    Предания гласят, что Луг присоединился к туатам где-то по пути и, прежде чем быть принятым в их компанию, подвергся суровой проверке, дабы доказать, что он и вправду умеет делать все и одинаково хорошо. Быть может, имелся в виду тот комплекс знаний, что зафиксировал в XII веке в своем учебнике стихосложения оркнейский ярл (наместник) Рогнвалд Кали: «…игра в тавлеи, знание рун, кузнечное (ювелирное) мастерство, чтение книг, лыжи, стрельба, гребля, игра на арфе, стихотворство». После окончания экзамена Лугу присвоили эпитет Самилданах — «мастер широкого профиля». Этим сн был приравнен к египетскому богу Тоту и греческому Гермесу — обладателям всей массы явных и тайных знаний, накопленных на Земле…
    Первые, с кем пришлось столкнуться туатам по прибытии на остров, были, естественно, фир-болг. Туаты потребовали у них уступить власть над Ирландией. В противном случае пусть спор решится оружием. фир-болг выбрали второе.
    Но были еще фоморы. Опасаясь войны на два фронта, туаты собрались на совет и постановили первым делом заключить мир с фоморами. Этот вопрос был улажен традиционно — посредством брака: туат Киан, сын Диан Кехта, женился на Этне, дочери одноглазого правителя фоморов Балора. От их брака, как потом стали считать, и родился Луг.
    После этого туаты сочли себя достаточно подготовленными для захвата власти. Битва с фир-болг состоялась при Маг—Туиред (Мойтур). Победа туатов была полной. Сто тысяч фир-болг полегли на поле сечи, среди них был и их правитель Эохайд (Всадник, Конник). Остатки воинства бежали на север к фоморам и осели там на островах.
    Но вот незадача: в этой баталии Нуаду отрубили руку вместе с чудесным мечом. Правда, Диан Кехт и Кредне изготовили ему новую — из серебра, двигавшуюся не хуже прежней. За это он получил прозвище Аргатлам — Серебряная Рука. Но с таким физическим недостатком Нуаду уже не мог оставаться у власти, и королем стал Брее, муж Бригиты.
    Несчастливым было начало его царствования. Короли фоморов Индех, Элата и Тетрах, воспользовавшись тем, что туаты вышли из боя заметно обескровленными, обложили Ирландию тяжелой данью. Умолкли барды и филиды, прекратились празднества, исчезли справедливость и изобилие. Между племенами начались раздоры.
    Наконец терпению туатов пришел конец, и они отправили посланников к королю Бресу с требованием сложить с себя венец. Однако Брее уже вошел во вкус власти. Он уговорил дать ему доцарствовать положенное семилетие, а сам тем временем вступил в сговор с фоморами, дабы с их помощью принудить туатов к повиновению. Брее вместе со своей матерью отправился в Торинис, где «предстала перед ними бескрайняя равнина со множеством людских сборищ». Миссия его увенчалась успехом. Балор и еще один владыка фоморов Индех собрали несметное войско, и «сплошная вереница их кораблей тянулась от Островов Чужеземцев до самой Ирландии. Дотоле не знала Ирландия силы грозней и ужасней, чем войско фоморов». Вместе с фоморами двигались люди из Озерной Скифии — вероятно, Шотландии.
    Измена Бреса вернула престол Нуаду. Он начал подготовку к войне и не силой хотел одолеть, а знаниями. Одного за другим опрашивал Нуаду лекарей, возниц, кузнецов и друидов, кто из них в чем горазд. Разумеется, недостатка в талантах не было. Друид Фигол, например, посулил Нуаду: «Напущу я три огненных ливня на войско фоморов, и отнимутся у них две трети храбрости, силы и доблести». В таком же духе выступали и другие.
    Но заявление Фигола особенно любопытно: точно такие же огненные ливни то и дело низвергаются на страницах «Илиады» Гомера. Случайность? Возможно. А вот и еще одна. В особую заслугу полубогам и героям ставится умение играть в буанбах («длительный бой»), фидхелл («знание дерева») и брандуб («черный ворон»). Все эти три игры, чрезвычайно популярные в Ирландии, приписывались, как уже было сказано, Лугу. Что они собой представляли, неизвестно. С той или иной долей вероятности можно судить лишь о фидхелле: это было нечто среднее между шашками, известными еще в Древнем Египте, и шахматами, тогда еще не изобретенными. Поле доски делилось на пять частей, как сама Ирландия, и задачей каждого из четырех игроков было свергнуть пятого — верховного правителя. Выигрывал тот, кому удавалось, сохраняя собственную безопасность, окружить «правительственную армию», то есть добиться положения, которое мы назвали бы патом, а ирландцы— кро Луга (кольцо Луга). Эта игра имела как сакральное значение, вызывая в памяти каменные кольца кромлехов, так и политическое, поскольку в точности воспроизводила иерархию ирландских правителей. Барды отмечали при этом: «Надо сказать, что хотя игра в фидхелл и была придумана во времена Троянской войны, в ту пору еще не знали ее ирландцы, ибо разрушение Трои и битва при Маг— Туиред случились в одно время». И в обеих битвах фигурируют огненные ливни! Мы, конечно, не можем ручаться, что барды не были знакомы с поэмами Гомера и греческой мифологией. Но кто сможет уверить в обратном?
    Очень многие сюжеты или детали ирландского эпоса воскрешают в памяти нечто знакомое, где-то не раз уже слышанное. Приведу еще один сюжет. Властитель фоморов выступает в роли морского чудовища, требующего человеческих жертв, и герою Кухулину — ирландскому Гераклу — приходится выручать дочь правителя, приготовленную в жертву и дожидающуюся своей участи на берегу моря. Это почти в точности история эфиопской царевны Андромеды, освобожденной Персеем. Но не только. «Мотив помощи заточенному герою, — поясняет знаток русских былин Б. Н. Путилов, — со стороны дочери царя (князя и т. п.) известен в эпосе тюркском, южнославянском и др. Девушка, принадлежащая враждебному лагерю, помогает герою освободиться, бежит вместе с ним, становится его женой и т. д.». Пример тому — критская царевна Ариадна, оказавшая помощь Тесею в поисках выхода из Лабиринта. Как видим, мотив этот существует и в мужском и женском вариантах. Сказки всех народов буквально пестрят ими.
    Вторая битва при Маг— Туиред стала ключевым моментом в легендарной истории Ирландии. Продолжалось это побоище несколько дней, от зари до зари. Разумеется, выиграли его туаты. А фоморы были навечно изгнаны из Ирландии. Они ушли в Лохланн, или Лох— лин, — «страну озер». Географически самая близкая к Ирландии «страна озер» — Шотландия, хотя обычно источники указывают на Скандинавию и особенно — Ютландию.
    После этого эпохального побоища было такое пророчество:
Не увижу я света, что мил мне,
Весна без цветов,
Скотина без молока,
Женщины без стыда,
Мужи без отваги,
Пленники без короля,
Леса без желудей,
Море бесплодное,
Лживый суд старцев,
Неправые речи брегонов,
Станет каждый предателем,
Каждый мальчик — грабителем,
Сын возляжет на ложе отца,
Отец возляжет на ложе сына,
Зятем другого тогда станет каждый,
Дурные времена,
Сын обманет отца,
Дочь обманет мать…

    «Новые времена» наступили быстрее, чем могли рисовать в своем воображении туаты. На остров, по остроумному замечанию английского ученого Дж. Хокинса, «явились самые многочисленные и лучше всех организованные из всех легендарных охотников поживиться за чужой счет». Эта новая волна пришельцев связана с именем Миля (Миледа, Милйда, Милезия или Дам— хоктора) и его сыновей. Как и их предшественники, они прибыли из Испании, куда еще раньше переселились из Египта. Согласно легенде, Миль разглядел однажды с крыши своего дворца смутные очертания какой-то северной земли в туманной дали. А может быть, с башни наподобие фоморовой: существует и такой вариант, ибо последний слог имени Дамхоктор означает — вышка, башня.
    Во всяком случае, этот эпизод довольно живо напоминает библейскую картину переселения Авраама из Ура в Ханаан. «…Можно думать, — сообщает Дж. Фрэзер, — что патриарх, покидая родной город в поисках обетованной земли и оглядываясь на исчезающие вдали за пальмовыми рощами дома, бросил свой прощальный взор на знаменитый храм города Ура. Возможно, что в представлении потомков Авраама высокий столп, окутанный туманом времени и пространства, принял гигантские размеры упирающейся в небо башни, откуда в старину различные народы Земли отправились в далекое странствование».
    Снарядив корабли, Миль отплыл к увиденной земле вместе со своими сыновьями. Во время этого плавания им повстречались в море три богини — Банб, Ериу и Фодла. Каждая из них предложила назвать остров своим именем. Поэт и провидец Амарген (или Амарйин), плывший с Милем, принял условие и при этом уверил приглянувшуюся ему Ериу, что главным будет ее имя, а взамен получил предсказание о вечном владычестве над островом потомков Миля — милезян. Действительно, имя Банб в качестве названия Ирландии фигурирует довольно редко. Зато названия Эрин, Эйре, скорее всего, данные обитателями Британии и переосмысленные греками в Иерну (Священную), дошли до наших дней. Самих ирландцев (по крайней мере некоторые их племена) называли ирами: от гаэльского ear или iar — запад, предел, граница, либо от ir — зеленый, свежий по-валлийски, лук — по-ирландски (напомним, что фир-болг по одной из версий тоже означает «лучники»; слова «фир» и «ир» — близнецы). В мифах имя Банб иногда фигурирует как другое имя — Кессаир.
    На пути переселенцев поджидало немало испытаний: и гибель некоего Донна (Черного, Смуглого по-гаэльски), утонувшего у скалистого островка близ юго-западного побережья Ирландии и «основавшего» в том месте Тех Дуинн (Дом Донна) — Царство мертвых, где сам же стал повелителем (правда, в других сказаниях в роли морского бога и владыки островного потустороннего мира выступает Мананнан), и довольно острый конфликт с мужьями трех богинь — покровителями королевской власти, и, наконец, столкновение с туатами, неприятно удивленными очередным нашествием. В битве при Таилтиу Племена Богини Дану капитулировали, милезяне стали хозяевами Ирландии, предками ирландцев — гойделов, или гаэлов, гэлов. Однако хитрость и иные качества, упомянутые выше, сослужили туатам последнюю службу — они сумели отторговать себе ровно полмира. Амарген устроил так, что наземная, видимая часть Ирландии, осталась за милезянами, а нижняя, подземная — стала царством туатов. После этого туаты стали называться жителями холмов — сидов, «тихим народом» и нередко своим искусством магии выручали обитателей светлого мира. Каждое племя богини Дану владело отныне одним определенным сидом, всего таких холмов на территории Ирландии насчитывалось десять. С тех пор слово «туат» стало означать в ирландском языке область, заселенную по клановому принципу. На месте же битвы при Таилтиу, где были приняты столь важные решения, Луг учредил ежегодное празднество самайна (самхейна), совпавшее впоследствии с христианским циклом предзимья (с 12 октября по 1 ноября). Чары в эти дни разрушались, и оба мира вступали в открытое соприкосновение. А затем в ночь на 1 ноября, когда язычники отмечали самайн, а христиане — день всех усопших, наступала зима.
    Ирландия с этого времени стала называться Скотией — по имени жены одного из предков Миля, а ее жители— скотами. Позднее это название, означающее на древнескандинавском — лучник и, следовательно, родственное ирам и фир-болгам, перешло на шотландцев. Оно превратилось у жителей Британии в «скути» (неугомонные скитальцы — так якобы бритты прозвали каледонцев за постоянные набеги), а затем в своем первоначальном виде попало в латинский язык и сделалось общепринятым. Выражаясь словами Дж. Хокинса, милезяне создали в Ирландии «федерацию аристократических республик» и стали проводить «последовательную внешнюю политику». Это может вызвать ассоциации с Египтом, но может напомнить и Грецию, тем более что своим предком милезяне стали считать мудрого Нуаду — грека.

Отступление первое. БОГИ— ЗВЕРИ



Сын старых африканских Лунных
гор,
Дом крокодилов, область
пирамид!
Мы говорим: ты благ и плодовит,
Но лишь одну пустыню видит
взор.

Д. Ките
    Геродот, основываясь на словах египетских жрецов, в свое время ошеломил читателей признанием, что почти вся греческая религия — родная дочь религии египетской. Все греческие боги, полубоги и герои, кроме Геры, Фемиды, Диоскуров, Гестии, Хариг и Нереид, прибыли в Элладу из страны Великого Хапи. От египтян греки получили и один из своих главных и любимых праздников — Пзнафинеи. «По моему мнению, — философски заключает Геродот, — о богах все люди знают одинаково мало».
    А вот в религиозно— философском трактате XVII века «Мысли Спинозы» можно найти противоположное мнение о странствиях богов: «Первыми их придумали греки; от них эти представления через греческие колонии перешли в Азию, Египет и Италию. Именно там с ними познакомились евреи, рассеянные по Александрии и другим городам».
    Мы имеем смутное представление о том, чем была Греция до Гомера, но исходя из всей суммы наших знаний о ней приходится все же отдать предпочтение Геродоту. Заимствование греческой религии от египетской действительно могло произойти, и оно, пожалуй, даже закономерно, если вспомнить, какие древние и прочные связи тянулись от Древнего Египта к Криту, от Крита к Элладе, а позднее — и непосредственно от Египта к Греции.
    Со временем мифы Египта и Эллады настолько тесно переплелись, что сам Сфинкс не разгадает, где кончаются египетские боги и начинаются греческие. В эллинистическое время даже сдваивали их имена, например, Зевс— Амон Впрочем, относительно Амона существует мнение, что это уроженец Ливии, поскольку точно известно» что его культ в Карфагене ввели именно ливийцы. Может, чуть раньше это было сделано и в Египте?
    Мало кто отдает себе отчет в том, почему сама страна называется Египтом, ведь египтяне называли ее Кемт (Черная земля). Оказывается, Египет — это имя сына царя страны Великого Хапи — Бела. Но ведь оно тоже не египетское? Верно, греческое! Более того, греки отождествляли его с Зевсом. И однако, если верить легенде, грек Бел был царем страны Амона. Он умер как раз в то время, когда отпрыски одного его сына (Египтяне) домогались рук своих двоюродных сестер Данаид — дочерей другого сына Бела — Даная. Как видим, египтяне были сыновьями грека. Прямо скажем, непривычное сочетание!
    С Белом связан и еще один венок легенд, способный примирить мнения Геродота и автора анонимного трактата «Мысли Спинозы». Был в Греции герой по имени Инах (сразу вспоминается библейский Енох). Об Инахе известно, что он прибыл в Грецию после потопа и имел прозвище Египтянин. Нетрудно догадаться, что прозвище отражало его происхождение. И уж совсем не случайно, что дочь Инаха Ио, преследуемая в образе коровы оводом в расплату за грехи Зевса, нашла убежище именно в Египте, на родине своих предков. Египтяне сделали ее богиней под именем Исет (греческая Исида), и она всегда изображалась с рогами. Ио была прабабкой Бела. Ее сыном, дедом Бела, был один из наиболее почитаемых египетских богов — священный бык Хапи (Апис). Правнучка Бела опять возвращает нас в Грецию. Ее звали Данаей. А внучкой Данаи была Алкмена — мать Геракла, относительно египетского происхождения которой у древних интерпретаторов мифов и историков на редкость единое мнение.
    Геракл тоже упоминается Геродотом в числе божественных правителей Египта. Что это — описка? Греческий герой — и вдруг египетский бог. Могло ли такое быть? Оказывается, могло, и не только в Египте. Геракл — египетский Хонсу — был также ликийским богом, а позднее — и кипрским.
    Греческий историк рубежа VI и V веков до н. э. Гекатей Милетский дает понять, что Хонсу был в Египте одним из самых почитаемых, его даже причисляли к сонму двенадцати главных богов (это число было в Египте священным). Но это — потом. А первый визит Геракла на родину предков мало напоминал обычаи эллинов. В Египте царствовал тогда Бусир — персонаж скорее всего мифологический. И когда в стране разразилось очередное бедствие — страшная девятилетняя засуха (опять священное число) — и молитвы египетских жрецов не помогали, Бусир, по совету критского прорицателя Фрасия, решился принести в жертву на алтаре Амона первого же иностранца, чья нога ступит на эту землю. Не полагаясь на случай, сообразительный монарх велел для почина заколоть самого прорицателя.
    История Фрасия живо напоминает легенду о медном быке агригентского тирана VI века до н. э. Фаларида. Эту полую фигуру с дверцей в боку изготовил медник Перилл как орудие казни. В нее клали человека, закрывали быка и разводили под ним костер. Жертва зажаривалась живьем, а ее вопли напоминали мычание быка, услаждая слух тирана. Фаларид опробовал эту новинку на ее изобретателе. Возможно, как отголоски подобных легенд, у многих народов сохранялся обычай, по которому врач на себе пробовал новый препарат, изобретатель брони во время ее испытания становился за мишенью, инженер, соорудивший мост, первым проходил по нему или становился под ним. Этот обычай считался чем-то вроде кодекса чести первооткрывателей. Легенда о Фалариде возродилась много веков спустя в Константинополе при Феодосии II. Бронзовую фигуру быка установили на площади, называемой с тех пор площадью Быка, и сжигали в ней приговоренных к смерти преступников, разводя под быком огонь. Христиане использовали этот сюжет в «пещном действе о трех отроках».
    Не успела высохнуть на алтаре кровь Фрасия, как Бусиру принесли новую весть — прибыл Геракл. А поскольку критянин говорил, что жертва должна быть ежегодной, то Бусир не сомневался, что грека послали ему сами боги. К богам он и повелел отправить гостя. Однако с Гераклом шутки оказались плохи. Тут же, на алтаре, он перебил всех присутствующих, п тем числе и царскую семью, пришедшую полюбоваться редким зрелищем.
    После этой истории Геракл (Хонсу) захотел во что бы то ни стало увидеть того, кому он предназначался в жертву. Как перепуганный Амон ни увиливал от встречи, Хонсу стоял на своем. Тогда изобретательный солнечный бог ободрал овна, отрезал ему голову, напялил на себя руно и, прикрывая рогатой головой свою собственную, показался разочарованному Хонсу. С тех пор Амон изображается с головой барана, а египтяне в рот не берут мяса этого животного. Как тут не вспомнить наблюдение выдающегося английского африканиста Бэзила Дэвидсона о том, что «культ барана и солнца стал религией многих африканских племен». Эти культы египтяне слили в Амоне. Их примеру последовали не менее могущественные соседи — кушиты. Бараноголовые боги были, по словам Дэвидсона, у африканских племен «от Камеруна до внутренних районов Конго». Подобные персонажи не редкость и в религиях гиндукушских племен.
    Египтяне воздвигали Хонсу сразу два храма (впоследствии так же поступали киприоты и греки) — в одном ему приносили жертвы как бессмертному богу, в другом — заупокойные жертвы как герою. Позднее он стал считаться сыном Амон а и богини Мут, образовав вместе с новообретенными родителями главную триаду богов в Фивах (мемфисскую «троицу» составляли Птах, Сохмет и их сын Нефертум). Египтяне не знали единства двух— или трехглавых изображений, каждой «голове» они подыскивали самостоятельное применение. На триады поделен весь их пантеон. Другие боги находились в подчинении у триад, хотя их роль не менее важна, чем роль верховных божеств. Триада рассматривается как нечто единое, непоколебимое, вечное. Четыре триады образовывают «совет богов», определяющий весь уклад жизни. Почему так? Да потому, что эти триады, советы и единичные боги — прямая проекция на небо земных общественных отношений. Триада — это племя или союз племен. Дюжина — род.
    Пантеон египетских богов разрастался. У бога воздуха Шу и богини Тефнут (брата и сестры Хонсу) появились дети — бог земли Хеб и богиня неба Нут. Браки братьев и сестер, пережиток племенных отношений, считавшийся в Египте нормой, «оземляют» миф, делают его близким и доходчивым. Но именно отсюда начинается сложнейшая египетская космография, построение основы основ бытия. Мир возник из воздуха — так считали египтяне. Греки же додумались до этого много сотен лет спустя.
    …Когда Хеб и Нут состарились (египетские боги еще не умирали, но уже старились; только в середине VI века до и. э. фараон Яхмос II пристроил к задней стене сансского храма Нейт символическую гробницу Усира — греческого Осириса), они передали свои должности детям. Богом земли стал Усир, а богиней неба — Исет, будущая христианская Богородица, изображавшаяся с младенцем на руках. Кроме того, Амон назначил Усира богом плодородия и загробного мира, а Исет — богиней плодородия, покровительницей детства и материнства. Совершенно очевидно, что слово «плодородие» имеет здесь разный смысл.
    У Хеба и Нут было еще двое детей — бог пустыни, зла, покровитель путешественников Сет и покровительница усопших Небетхет (впоследствии иудеи переименовали Сета в главного духа пустыни, козла отпущения Азазела, а греки — в Тифона).
    Вскоре братья и сестры переженились между собой, Усир женился на Исет, а Сет стал мужем Небетхет (впоследствии египтяне все свои кровосмесительные браки посвящали Исет — очевидно, как зачинательнице). Злобный рыжий уродец Сет и раньше завидовал Усиру, а когда они с Исет отпраздновали рождество своего красавца— сына Хора Младшего (символа Солнца), ярости Сета не было предела. Он решил погубить брата. Однажды он заманил его к себе, предложил примерить огромный заранее приготовленный саркофаг, заколотил крышку и бросил саркофаг с живым Усиром в реку, предвосхитив этим обряд крещения.
    После многих приключений Исет удалось разыскать и доставить саркофаг мужа в Египет. Но когда она ненадолго отлучилась, оказавшийся поблизости Сет открыл саркофаг, разрубил тело брата на 14 кусков и разбросал их по всему Египту. Необходимо заметить, что в основе многих числовых выкладок египтян лежала священная семерка. Но когда она бывала явно мала для какого-нибудь конкретного случая, ее удваивали (как в данном случае) или увеличивали в большее количество раз. Одним из таких эзотерических (тайных) чисел было 42. Во времена эллинизма, отмечает французский ученый С. Рейнак, в Египте были 42 храма бога плодородия и медицины Сераписа. Загробный суд состоял из 42 богов — по количеству основных грехов. Бог Тот написал 42 священные книги, где изложил «всю мудрость земную». Возможно, что и священная египетская «Книга мертвых» членилась на 42 раздела или писалась на 42 свитках — по количеству загробных судей. Эта числовая традиция дожила до нашей эры.
    Можно поэтому предположить, что либо труп Усира был расчленен на трижды 14 частей (по числу египетских областей того времени — номов), либо Египет на заре своей истории насчитывал только 14 номов, что, в общем, не так уж невероятно, ибо сохранились сведения о том, что когда священный бык Хапи достигал 28 (четырежды семи) лет, его убивали (так как в этом возрасте погиб Усир), разрезали на 14 кусков (поскольку именно так был расчленен Усир) и устраивали ритуальную трапезу. После этого по всему Египту искали нового Быка, руководствуясь 28 внешними признаками, ибо именно через столько лет в точности повторяется картина звездного неба. Усир возрождался. Затем все начиналось сначала и наступал новый двадцативосьмилетний цикл…
    Обратимся снова к мифу. Что дальше предпринимает Исет? Она собирает части Усира, разбросанные по всему Египту, в одно целое, а чтобы обмануть Сета, оставляет вместо них глиняные слепки. Вывод может быть только один — речь идет об объединении Египта. А поскольку страна состояла из номов, то их количество и определяло количество частей Усира. Слепки с тела Усира должны были деликатно напоминать номархам, что их номы — всего лишь частицы единого, сами по себе никакой реальной ценности не представляющие. Кроме того, если границы номов не возникли естественно, а были установлены жрецами, то, во-первых, здесь обязательно должно присутствовать священное число, а во-вторых, это логично объясняет междоусобные войны на протяжении всей известной нам истории Египта, приведшие в конце концов к гибели государства.
    Собрать все части трупа — этого мало. Усира надо оживить. Государственный организм должен действовать. Исет отправляется к богу—бальзамировщику — шакалоголовому Инпу (греческому Анубису). Иногда Инпу изображался с головой собаки, напоминая аналогичные изображения христианского святого Христофора, сделанные тысячелетия спустя. Только функции у Христофора были другие. Само его имя в переводе с греческого означает «носитель Христа» (легенда говорит, что этот гигаитханаанеянин на руках перенес Иисуса через ручей).
    Под громкие ритуальные причитания Исет Инпу приступил к реанимации бессмертного бога. Но Усир не мог ожить, пока был жив Сет, и погрузился в летаргический сон… Тогда наступил черед Хора Младшего. Поклявшись отомстить за отца, он отправился на розыски Сета и после долгих мытарств нашел его. Они сражались десять дней, и наконец Хору удалось связать своего дядю и доставить на суд Усира.
    Борьба Сета и Хора имела серьезные последствия для египтян. Хор в битве потерял глаз, и Сет в ярости разорвал этот глаз на шесть частей. Так египтяне обрели дроби от 1/2 до 1/64. Добрый Усир ожил, простил своего брата, передал сыну права на египетский престол и переселился в свою потустороннюю вотчину — Царство мертвых. Правителем Египта стал Хор Младший, а Сет удалился в пустыню.
    Оживление Усира, собранного по частям, знаменует начало египетской государственности, ибо уже после Хора правителями Египта стали смертные люди, и с этого рубежа страна обретает свою историю. Богиня истории вводится и в пантеон, хотя историков в Египте не было, потому что не было постоянного летосчисления: календарем пользовались только жрецы, а время измерялось по разливам Хапи и годам царствования фараонов. По годам своих правителей — архонтов — отсчитывали время и греки, по годам консулов — римляне.
    Но отправимся вслед за Усиром в загробный мир. Все дела там вершил суд в составе 42 богов. Председателем Усир назначил Тота — своего секретаря и первого заместителя, присвоив ему титул Взвешивателя Сердца, а себе все-таки оставил заботу о живых. Ближайшей помощницей Тота была его жена, покровительница истории Сешат (иногда ее отождествляли с богиней правды и справедливости Маат, вводившей души в «зал взаимной правды», где происходил суд, и изображали со страусовым пером на голове).
    Судебная процедура осуществлялась при помощи «Книги мертвых», где был приведен перечень всех возможных грехов. Руководствуясь этим каталогом, Тот мог вести с усопшим быстрый и оживленный диалог: клиент дотошно перечислял все грехи, какие он мог бы совершить, но не совершил. Тексты из «Книги мертвых» египтяне помещали на стенках саркофагов и гробниц, а также писали на бинтах, которыми пеленали мумии.
    В представлении египтян Тот был личностью выдающейся — мудрецом и предводителем семи египетских мудрецов. Он принес в Египет новые науки, искусства, обычаи. Греческий писатель III века Диоген Лаэртский называет его сыном Нила и первым философом Египта, а жрецов — его учениками и комментаторами. Правда, он делает оговорку, что Тот взял все свои знания у греков, где зачинателем философии был Мусей. Но само время прибытия Тота в Египет откуда-то из-за моря (7256 год до н. э.) уличает Диогена в искажении фактов. Платон дополнил реестр добродетелей Тота тем, что «он первый изобрел число, счет, землемерие, звездочетство, вдобавок игру в шашки и кости, а также письмена». Последнему обстоятельству египтяне придавали такое значение, что изображение символа Тота — священного ибиса — возглавило их алфавит. Свои знания Тот, по совету еще более мудрого Усира, держал в секрете, а поскольку греки отождествляли его с Гермесом, то эти знания получили название герметических, то есть тайных (готское слово «руна» тоже означает— тайна; и египетские письмена, изобретенные Тотом, и руническое письмо северогерманских и скандинавских племен, изобретенное Воданом, вначале были доступны только посвященным — жрецам). В некоторых номах Тота считали даже миротворцем вместо Ра. Любопытно, что он сотворил мир «мыслью и словом». Вначале было слово… Не это ли навело философа Гераклита на мысль о логосе как первопричине всего сущего?
    Еще при жизни готовились люди к встрече с Тотом. Много грехов у смертных, и за все придется держать ответ… А нельзя ли провести бога мудрости?
    Долго думали египтяне, как нм поуютнее устроиться в Царстве мертвых, и наконец выход был найден. По их представлениям, человеческая душа — ба — хоть и покидает свою бренную оболочку, но в любой момент может вернуться в нее, ибо она бессмертна. (Геродот особо подчеркивает, что «египтяне… были первыми, кто стал воздвигать богам алтари, статуи и храмы и высекать изображения на камне» и что «египтяне также первыми стали учить о бессмертии человеческой души».) Значит, оболочку (тело) необходимо сохранить. Отсюда и произошел обряд мумифицирования. «Тело, усохшее и набальзамированное, как бальзамируют в Египте, может сохраняться чуть ли не без конца», — утверждал Сократ в одном из диалогов Платона. Но если ба может вернуться, то кто же предстанет перед Тотом? А вот для этого у каждого египтянина существовал ка — его двойник, его второе «я».
    Ка и ба рождаются вместе с человеком, это две стороны одной сущности и две сущности одного целого: ба — духовная, ка — телесная. Из одного древнего тотема происходят ведь и разные боги — Птах и Усир, Хатхор и Исет. Тотем становится их атрибутом. Известны и противоположные трансформации: божество, заменившее тотем, раздваивается и получает разные атрибуты, хотя сохраняет прежнее имя — например Хор Старший и Хор Младший. Позднее это явление находит отражение в искусстве: ни в одной стране нет такого количества парных статуй, как в Египте, — колоссы Сенусерта и Рамсеса II, Аменемхета III и Аменхотпа II. Объяснение этому можно найти, например, у Геродота: обычай посвящения Хонсу сразу двух храмов связан с тем, что в одном ему поклонялись как богу, а в другом — как герою. Отсюда вытекает целая философская концепция противоположностей— зима и лето, жизнь и смерть. Египтяне и жили в двух зеркальных мирах — земном и загробном. В обоих был свой Нил, и Амон имел для путешествий по ним особые ладьи. Логическим завершением картины должно бы стать учение о боге и дьяволе — властителях двух миров, но египтяне, как и конфуцианцы, не имели представления об Аде, их ждало после смерти только приятное времяпрепровождение. Об этом-то и должен был вечно заботиться ка, покидавший тело после смерти. На ка египтяне возложили все свои надежды. Именно ка брался отвечать перед Тотом за грехи людей, и он же был обязан работать вместо них в Царстве мертвых.
    Представление о ка породило совершенно особенный, чисто египетский вид искусства. Почему? во-первых, мумификация не всегда бывала удачной, и тело разрушалось. Значит, нужно было на всякий случай продублировать его еще при жизни, — и египтяне стали высекать из камня, гранита или песчаника портретные статуи. во-вторых, сам ка должен принять материальную форму: человек по природе своей материалист, и его боги всегда существовали не в виде абстрактной умозрительной идеи, а в земных привычных образах. Поэтому фигурки ка вырезают из дерева, лепят из глины, высекают из камня, изготавливают из фаянса. Материализованный ка получает название «ушебти», что означает — «ответчик» (перед Тотом). Ушебти готовят в дальнюю дорогу так же, как самого человека'. Собственно, это даже не фигурка, а запеленутая мумия, со скрещенными на груди руками, с открытым лицом, имеющим нередко, как и статуи, портретное сходство со своим патроном.
    Египетское Царство мертвых не уравнивало всех подряд подобно христианскому Раю, оно было точным подобием земного царства, в нем сохранялись классы, и люди после смерти должны были выполнять привычные им, но в то же время приятные и необременительные обязанности при полном пансионе на блаженных полях Иалу, как они называли загробный мир. Поэтому классовыми чертами наделен и ушебти. Если в его руки вложена мотыга — значит, это земледелец, и им он останется после смерти, если бич — это надсмотрщик, если знаки царской власти — это фараон, если за спиной ушебти корзина для переноски мусора — это строитель. Египтяне так скрупулезно воссоздавали даже самые мелкие атрибуты, что можно смело предположить — весь интерьер гробниц с его обстановкой, росписями и даже планировкой копировал земные жилища.
    Ушебти укладывали в специальный гробик в погребальной камере рядом с саркофагом. На стенке этого гробика рисовали портрет умершего, иногда вместе с семьей, чтобы они смогли найти друг друга в Царстве мертвых, и черными иероглифами, похожими на орнамент, делали приличествующую случаю надпись: «О ушебти, когда позовут усопшего Нахта исполнять его обязанности в Царстве мертвых — орошать поля, укреплять берега рек или переносить песок от запада к востоку, ты скажи: я здесь!» И где уж тут было премудрому Тоту разобраться в потемках, кто перед ним — оригинал или копия. Так люди обманули богов…
    Ушебти пришли на смену древним изображениям священных животных, покровителей целых племен или родов — крокодилов, гиппопотамов, скорпионов: так уж устроен человек — в покровители он выбирает того, кого боится.
    Однако новые верования не дали отставку. старым богам. Египет навсегда остался страной тотального анимизма. «Кто не знает обычаев египтян? — восклицает Цицерон. — Они так пропитаны предрассудками, что египтянин скорее отдастся палачу, чем обидит ибиса, аспида, кошку, пса или крокодила; даже если он их задел нечаянно, он готов принять любую кару». по-прежнему Амон и Хнум изображались в виде барана, Хонсу и Хор Старший — сокола, Тефнуг и Сохмет — львицы, Инпу — шакала, Хатхор — коровы, Бает — кошки. Иногда богов изображали в человеческом облике, но с головой или каким-то атрибутом священного животного, например, Менд (прообраз греческого Пана) имел козлиные рога. У каждого антропоморфного бога было свое священное животное, в которое он мог воплощаться, — скажем, корова у Исет, бык Хапи у. Птаха и Усира (у христиан он стал символом евангелиста Луки). Только Сет почитался в виде страшного фантастического животного, якобы обитающего в пустыне. А мудрый Тот имел сразу два символа — ибиса и павиана. С развитием астрономии почти все эти животные оказались на небе — в виде созвездий.
    Присвоение одинаковых символов разным богам порой приводило к курьезам. У Геродота можно прочесть забавную историю о мытарствах фараона Менкаура. Боги в виде предупреждения этому бездельнику— монарху, не желающему строить пирамиду, отняли у него дочь. Безутешный фараон приказал изготовить из дерева пустотелую фигуру лежащей коровы — символ Исет, пышно украсить ее, положить в нее дочь и поместить в своем саисском дворце — в той комнате, где он устраивал оргии и где стояли статуи двадцати его наложниц в тесно облегающих одеждах. Однако боги не поняли заботливого фараона, ведь корова — символ не только Исет, но и Хагхор, а последняя, как известно, — покровительница любви, танцев, музыки и веселья. Впоследствии Менкаура жестоко поплатился за недогадливость богов. Эта легенда интересна тем, что в ней просматриваются истоки двух других, греческих, — о быке Фаларида и о Пасифае.
    Священных животных тоже хоронили с подобающими почестями в специально отведенных местах, с соблюдением особого ритуала. В брюхо мумий крокодилов зашивали папирусы со священными текстами. Быкам воздвигали храмы и при них устраивали кладбища. С XII века до н. э. их мумии укладывали в гранитные саркофаги, а в драмах устанавливали золотые статуи (отсюда и библейское «поклонение золотому тельцу»).
    Со временем стали замечать, что ушебти не исчезают из гробниц, а значит, не предстают перед Тотом, и тогда появились первые в истории еретики. Надписи некоторых папирусов призывают наслаждаться жизнью о этом мире, а не в том, который еще неизвестно, существует ли. Неведомые нам авторы философски переосмысливают мифы и сказания, задолго до Эпикура подвергают сомнению существование самого Царства мертвых: «Никто еще не приходил оттуда, чтобы рассказать, что там, чтоб поведать, чего им нужно, и наши сердца успокоить, пока мы сами не достигнем места, куда они удалились», — поется в «Песне арфиста». С таких же мыслей потом начинались христианские ереси, но египетская «Песнь арфиста» появилась за много веков до них, и этим она особенно ценна.
    Бесконечные набеги врагов и притеснения со стороны высших каст привели философов к размышлениям о несправедливости и жестокости жизни. «Мне смерть представляется ныне исцеленьем больного, исходом из плена страданья», — читаем мы в папирусе «Беседа разочарованного со своей душой». Повышение общего уровня знаний я культуры, размышления о смысле жизни привели к возникновению зачатков материализма. В египетских мифах о сотворении мира, тексты которых обнаружены в гробницах Сети I и Рамсеса III, говорится, что раньше всего было водное божество, всемирный и вечный океан Нун. Из него концентрированным усилием воли родил сам себя бог Ра (впоследствии Амон). Затем он сотворил Землю и Небо. (Точно так же объясняли жизнь греки, а рождение Ра и греческой Геи заставляет вспомнить христианский миф о непорочном зачатии.) Представил Ра образы богов — родились боги, плюнул — родились его дети: бог воздуха Шу и любимая дочь Тефнут. И только после этого из слез Ра родились люди, и он заселил ими Землю.
    И вот египтяне — еще робко — пытаются обойтись без богов. Человек, считают они, родился непосредственно из предвечного океана Нун (или из bov духа), то есть по существу на место бога они поставили природу и человека. Много веков спустя греческий писатель и дельфийский жрец Плутарх сообщил, что именно это верование египтян дало толчок мысли греческого философа рубежа и VI веков до н. э. Фалеса о воде как первопричине всего сущего, а отсюда уже один шаг до атомов Демокрита.
    Подобные мысли жестоко преследовались жрецами. Они все еще заставляли верить в то, что земля и небо подобны кастрюле с крышкой, что Хапи вытекает из ноги Усира, что днем Амон плавает по земному Хапи в ладье «Манджет», а ночью — по подземному в ладье «Месексет». Модели обеих «солнечных ладей», а иногда и подлинные ладьи египтяне нередко клали в гробницы.
    Познание мира еще долго будет в Египте под запретом. «Я -то, что было, есть и будет; никто из смертных не приподнимал моего покрывала», — написано на покрывале сансской статуи Исет. Позднее на базальтовой скале Абу— Симбела неизвестным скептиком будет высечен еще более устрашающий афоризм: «Когда человек узнает, что движет звездами, Сфинкс засмеется, и жизнь на Земле иссякнет».
    И все-таки шаг вперед был сделан. Второй шаг сделал Эхнатон, провозгласивший единственным и истинным богом египтян Атона — преемника Амона. Атон был канонизирован в виде солнечного диска с лучами, каждый из которых оканчивался кистью человеческой руки (этот знак надолго пережил религию Аменхотпа IV, он стал символом карфагенского владыки богов — Ваал-Камона). Эхнатон впервые в мировой истории, за тысячу лет до вавилонян, учредил культ единственного бога всех людей (а не только египтян) и посредством широкого распространения монотеизма вынашивал планы объединения под своей эгидой других государств, как это делали мусульманские пророки, а позднее, по их примеру, христианская церковь.
    Но для того времени такой шаг оказался преждевременным…

ТРИ ПОЯСА МУДРОСТИ