Скачать fb2
Захват Московии

Захват Московии

Аннотация

    Роман «Захват Московии» Михаила Гиголашвили — необъявленное продолжение нашумевшей книги «Чёртово колесо» трехлетней давности, только вместо криминального Тбилиси конца 1980-х местом действия становится Москва 2009-го.
    Одним прекрасным днем в середине XVI века немец Генрих фон Штаден въехал в пределы страны Московии. Его ждали приключения и интриги, фавор и опала, богатство и нищета. А цель была одна — захват страны.
    Одним прекрасным днем в начале XXI века его далекий потомок Манфред Боммель въехал в пределы страны России. Его ждали интриги и приключения, фавор и опала, тюрьма и сума… Но его целью тоже был захват страны.
    Между двумя немецкими вторжениями — пять веков. Что изменилось за этот срок? Что нашли немцы вместо этой страны, какая судьба ждала их? Что у них получилось? Какая судьба ждет то, что называют Московией и Россией?
    Читайте новый роман Михаила Гиголашвили — учебник по перекраиванию карты мира и пособие по русской жизни с картинками.


Михаил Гиголашвили Захват Московии

    …и многу мятежу и нестроению в те времена быша в нашей христианьской земле, грех ради наших, государю младу сущу, а бояре на мзду уклонишася без возбранения, и много кровопролития промеж собою воздвигоша, в неправду суд держаще, и вся не о Бозе строяше, Богу сиа попущающе, а врагу действующе.
Из русской летописи
    Росия — большая страна на севере. Живут тут христиане греческого исповедания. Тут много царей и свой собственный язык; народ простодушный и очень красивый; мужчины и женщины белы и белокуры.
Марко Поло «Книга о разнообразии мира», XIII век
    Но каково бы ни было происхождение имени «Руссия», народ этот, говорящий на славянском языке, исповедующий веру Христову по греческому обряду, называющий себя на родном своем языке «Russi», столь умножился, что либо изгнал живущие среди него иные племена, либо заставил их жить на его лад, так что все они называются теперь одним и тем же именем «русские».
Сигизмунд фон Герберштейн «Записки о Московии», XVI век
    Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох мне, скверному!.. Чему я, пес смердящий, могу учить и чему наставлять и чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, воровстве и ненависти, во всяком злодействе… Ради Бога, святые и пре-блаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и скверного, плакаться вам о своих грехах среди лютых треволнений этого обманчивого и преходящего мира — и так дел достаточно!
Иван Грозный
Послание в Кирилло-Белозерский монастырь
    Противно твой злобесный собацкий лай слушать. Если ты, раскрыв собачью пасть, захочешь лаять для забавы, — так то твой холопский обычай: тебе это честь, а нам, великим государям, и сноситься с тобой — бесчестие, а лай тебе писать — и того хуже, а перелаиваться с тобой — горше того не бывает на этом свете, а если хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сам холоп, да с ним и перелаивайся. Отныне, сколько ты ни напишешь лая, мы тебе никакого ответа давать не будем.
Иван Грозный
Из письма князю Курбскому

Главному редактору журнала «Пламя»

    Дорогой Андрей Иванович!
    Тому уже лет пять, как мы виделись на конференции (то ли в Тоскане, то ли в Провансе). Эх, давно ли в одной аудитории сидели, а время уже косится с укоризной — не запозднились ли на этом свете, пора и по домовинам!.. Пока, слава богу, живы, чего и другим желаем.
    Пользуясь нашей многолетней дружбой, решил послать тебе этот текст и посоветоваться в некоем щекотливом (но, возможно, интересном для тебя) деле. Ты знаешь, что я уже 30 лет работаю в университетах Германии и всегда прошу моих студентов, которые едут на практику / учебу / стажировку в Россию, вести дневники / записки, что они и делают с похвальной немецкой тщательностью и пунктуальностью. Кто-то пишет по-немецки, кто-то по-русски. Некоторые тексты мы потом обсуждаем на семинарах. Но в данном случае все сложнее.
    Дневниковые записи моего студента Манфреда Боммеля, филолога-русиста, были присланы мне по почте из полиции с припиской, что в данное время этот человек находится в тюрьме г. Мюнхен, а копии обнаруженных у него при обыске бумаг полиция пересылает мне, как их адресату (оригиналы в качестве вещдоков оставлены до суда).
    Я пытаюсь сейчас через своего адвоката добиться с ним свидания. Парень отправился совершенствоваться в языке, а попал в очень опасную историю, которая неизвестно чем может для него закончиться; дневник его не дописан, прерван буквально на полуслове, а сидит он уже около месяца.
    Надо сказать, что этот молодой человек, Манфред, — одаренный, способный, умный, с огоньком, с тягой к эксперименту, любознательный и, как мне кажется, совестливый, наивный и чистый, притом с сильным славянским фоном со стороны бабушки, поэтому русским языком владеет достаточно хорошо, с детства, иногда, правда, из-за отсутствия практики в разговорах не сразу находит нужные слова и путается в формах. Прослушал у меня несколько разных семинаров и в целом хорошо образован и начитан.
    Меня его записи заинтересовали с точки зрения убийства сразу трех зайцев — и твоего читателя потешить, и мне пару грошей перехватить (если дашь за редактуру и перевод), но, главное, — помочь парню: я очень надеюсь, что публикация его дневника в известном российском журнале может быть учтена / взята во внимание немецким судом, как смягчающее обстоятельство и/или аргумент в пользу его благонадежности / благонамеренности (талантливый молодой автор, журналист-лингвист, поехал писать очерки, а оказался по неопытности вовлечен черт знает во что). Кстати, его дневник подтверждает, что любому иностранцу в любой стране в глаза вначале бросается негатив, и только потом, с опытом — позитив.
    Хоть бедный Манфред и пытался кропать свои заметки на русском, много отрывков написано им по-немецки: очевидно, в этих местах он или был не уверен в своих силах, или спешил. Я их перевел как можно ближе к оригиналу (как учил нас милый академик Ганиевский — «к исходному тексту прижиматься нежно, но плотно, как к фемине»). А в написанных по-русски кусках и пассажах навел порядок, выправил орфографию, грамматику, но прямую речь и диалоги не трогал, оставил как есть — не до этого сейчас, надо спасать человека (однако, если возьмешь для печати, по ним тоже надобно пройтись разок).
    В дневнике есть, конечно, разные лексические сбои, огрехи, тики и несуразности с точки зрения школьной грамматики, но этим-то он и интересен, как любой оригинальный текст. Начало можно было бы и сократить — активные действия начинаются, собственно, с 3-й главы, с первого ареста, но я не стал ничего менять, только для удобства разбил заметки на главы и подобрал эпиграфы ко всему тексту.
    Вкратце о вставках. Дело в том, что далекий предок Манфреда по материнской линии, Генрих фон Штаден, был реальной колоритной личностью, искателем приключений, ландскнехтом, толмачом, трактирщиком, купцом, меховым маклером, а в старости даже сделал карьеру дипломата, разъезжая по европейским государям с планом захвата Московии. В числе прочего этот авантюрист служил несколько лет в опричниках у Ивана Грозного, умудрился уцелеть и написал сочинение «Страна и правление московитов», о котором несколько раз упоминает Манфред; оно относительно хорошо известно в ученом мире.
    Я нашел это сочинение в Интернете (в русском переводе 1925 года[1]) и вставил его между главами дневника, настолько интересной и поучительной показалась мне жизнь и судьба этого плута и флибустьера (кому лень или неохота читать, может эти отрывки пропустить). Исходный текст фон Штадена я немного сокращал и стягивал (в частности, убрал детали в «Плане захвата Московии», чтобы ни у кого не возникло бредового желания этим планом воспользоваться), озаглавил отрывки, чтобы было легче ориентироваться в том месиве жизни, которое будто сползло с картин Брейгеля-старшего или даже самого Иеронима Босха.
    А по ходу работы много чего в голову лезло… Ведь мы, как ни крути, дети красной империи, и нам совсем небезразлично, что творится сейчас в ее развалах и отвалах. Ну и что из того, что я треть жизни провел в Германии, а ты редактируешь журнал, не вылезая из Америки?.. Родом-то мы все равно оттуда, из нашей молодости, это просто Интернет уничтожил время и пространство…
    Вот такая история. В общем, смотри и решай сам. Я свое сделал. Если возьмешь для печати — название придумай сам. Не возьмешь — отправлю в журнал «Старый свет», там точно возьмут — они любят такие плутовские романы.
    Обнимаю, твой однокашник, друг и давний подписчик —
доктор филологии N,
профессор славистики,
Германия / 2009

1. 19–20 сентября 2009 г.
Приезд в Петербург. Виталик и Настя. 1-я встреча с граммар-наци. Дело Хорстовича
Начало

    Полет из Мюнхена в Пулково прошел отлично. Под визги младенцев и смех пьющей компании я думал о том, как пройдет (будет проходить) наша встреча с Машей. С этой симпатичной девушкой я познакомился в Интернете — по Вашему совету, что язык лучше всего учится в постели. Но пока пару дней проживу в Петербурге, у знакомого студента Виталика Иванова (помните, он был у нас по обмену, делал доклад по синонимам?). Он согласен меня принять. А потом поеду в Москву. И буду, конечно, стараться всё записывать в дневник, как и обещал Вам на последнем занятии.
    Когда мы сели, было далеко за полдень. В аэропорту треть зала завалена чемоданами, сумками, баулами, ящиками вдоль стен. На каждом — листок с текстом. Слово длинное, трудное… «Не-вос-тре-бо-ван-ный багаж» — и номер рейса.
    Что это? Почему столько забыли? Почему не уносят куда-нибудь? Их же могут украсть? Они мешают ждать багаж… Или «ждать багажа»?.. Ох, эти формы генитива!
    На паспортном контроле я не знал, куда идти, — значка Евросоюза нигде не было. Я отстоял очередь, и, к счастью, всё прошло хорошо: девушка в пилотке выстукала мои данные в компьютере и, прижимая телефонную трубку плечом и говоря вполголоса что-то про рыбку и зайку, щелкнула штемпелем и лукавым взглядом лаконично приказала уходить.
    Когда я вышел наружу, с чемоданом, сумкой и открытым паспортом, один таксист сказал другому вполголоса:
    — Вон лох голландский! Возьмешь?
    — Не голландский, а германский! — бодро отозвался я, как Вы учили («всё обращать в шутку, ибо русские смешливы и непосредственны, как дети; смех — их врач, шутка — медсестра»). Конечно, он шутит — разве я похож на лох-несс-монстра?..
    — Да ты спец! Тебе б на стрёме стоять! — похвалили они меня.
    Я поехал, но был все время начеку, размышляя, что такое «на стрёме». Не из того ли набора, о котором Вы говорили, что в нём — вся эволюция рода человеческого, мы ещё учили его хором наизусть: «Из времени родилось пламя, из пламени — семя, из семени — племя, из племени — имя, имя встало на знамя, всем — на бремя…»Но я на всякий случай был настороже — наобум ничего не говорил (помня из семинара, что «за наобум бывает бум-бум»).
    Пока ехали, шофер долго и фонетически отчетливо ругал правительство, я почти всё понимал, а кое-что даже успевал записывать в мой электронный словарик (простые двухтактные лексемы вроде «моль из подворотни», «сука цветная»), уточнял:
    — Это шутки народа?
    — Да, шутки-прибаутки…
    — Прибаютки? От «баю-баю», спать?
    — Вроде того…
    И я пару раз повторил в уме «прибаютка», потому что очень люблю сразу осваивать и пускать в ход новые лексемы и идиомы, хотя, конечно, иногда делаю ошибки, но тот не ошибается, кто ничего не говорит.
    Когда шофер узнал точнее, где живет Виталик, то сказал:
    — Да это же у чёрта на рогах! Ты вначале один проспект говорил, а теперь совсем другое… Туда стольник баксов тянет! Кризис! — что мне не очень пришлось по душе: и чёрт, и рога — оба слова ругательные, да еще вместе со «столиком» и «тянуть»… Вы же знаете, у нас говорят: «jemanden über den Tisch ziehen» — «перетянуть через стол» в значении «обмануть»… Но я промолчал.
    Потом шофер спросил:
    — Ты откуда, с Прибалтики?.. Хорошо по-русски говоришь… У вас дороги не такие хреновые, небось?
    — Я не боюсь, — ответил я.
    — Чего?.. Хотели было дороги ремонтировать, да кризис пришёл… Вот скажи мне, что у нас за страна такая — всё через задницу делать?.. У вас, небось, под дождем асфальт не кладут?
    — Я не боюсь. Не кладуют, нет.
    — А у нас как дождь — так асфальт класть…
    — Почему?
    — А скажи?.. — Он даже отпустил руки от руля.
    — Что сказать? — опешил я (внутри себя я всё понимаю быстро, но, когда волнуюсь, не сразу могу искать и ловить нужные слова). — У вас дождь часто ходит?
    — Где?.. А… Идёт… Да нет. Тут дело не в дожде. Что плохо сделано — часто чинить надо, правильно?.. А на починку что нужно? Правильно: бабло…
    — Бабло? — на всякий случай переспросил я (в Вашем «Словарике жлобского языка» было слово «бабки» — наверное, то же самое). Ну да, вот он объяснил:
    — Значит — деньги, бабки… капусту из бюджета выписывают, а потом распиливают…
    — От «пилить-распилить»? Капуста? Пилой? — Я уже всерьез забеспокоился, правильно ли понимаю его речь.
    Он засмеялся:
    — Зачем пилой — ручкой! Вот я строитель, должен дорогу отремонтировать, а ты — инспектор, должен меня проверить. Я пишу отчет, что я всё сделал, а ты подписываешь, что да, проверено, всё сделано честь честью. А деньги за всю эту бодягу мы делим пополам, хотя ничего не сделано или сделано тяп-ляп… Вот и всё. Потому это «пилить бабло» называется… А там, наверху, в кабинетах, большой калым от перестроек и ремонтов капает. А если они хорошую дорогу сделают, с-под чего им потом бабки тянуть?..
    Я хотел уточнить, что такое «бодяга», но он стал спрашивать про цены в Германии на битые машины и автобусы. К сожалению, я мало разбираюсь в машинах, тем более в битых, несмотря на то что мой папа Клеменс работает на заводе «BMW». Когда я сообщил об этом шоферу, он очень обрадовался:
    — Да ты чего, в натуре?.. — (Вот и первые слова из Вашей «Памятки»!) — На самом заводе?.. Вот здорово!.. Дай телефон, приеду к вам, будем битую машину закупать, а тут чинить и продавать — у меня шурин автосервис открыл. Тут всё сбагрим, как два пальца… Тебя в долю посажу, ты на месте машины искать будешь… Пятнадцать процентов тебе хватит?.. Посмотри, есть там блокнотик? — Он перегнулся и долго искал бумагу, ведя машину вслепую.
    Я хотел сказать, что я не хочу помогать ему покупать-купить битую машину, но решил не отказывать и написал в блокнотике свой домашний телефон, специально пропустив одну цифру (как Вы советовали поступать в тех случаях, когда лучше не обострять: «не отказывать, но и не соглашаться»). Он оживленно стал прятать блокнотик в карман:
    — Похоже, где-то тут хоромы твоего Виталика. Ну, до встречи в Мюнхене! Удачи! Ладно, полтинника хватит!

    Вот подъезд № 4. У входа сидят бабушки в платках, какие носила русская кормилица моей матери, баба Аня, Бабаня.
    Она была из остарбайтеров, попала служанкой в нашу семью, вырастила и выходила мою больную с детства мать, а после войны осталась, потому что ехать ей было некуда и не к кому. Она была женщина простая и добрая, немцев всегда ругала, но так заботилась о маме, что соседи приводили её всем в пример. Свою родину Россию жалела, вздыхала: «Глупая, всем всё дает, а сама без исподнего… душа нараспашку и карман распорот: сколько туда вечером ни сунь — утром ничего не останется…» С мамой (а потом и со мной) Бабаня говорила только по-русски, меня называла Фредя. Помогала делать уроки русского, который я выбрал в гимназии как второй язык (чему все были рады, особенно безрукий дед Адольф, считавший, что войны между Россией и Германией никогда больше не будет, и не потому, что Россия такая хорошая, а потому, что Германия получила от неё такой урок, который навечно застрял в её генном мозгу). И я давно мечтаю проверить себя на деле, в стране языка, где никогда не был!
    В подъезде под лестницей сидела старушка в платке (похожая на мышку-норушку из сказки, что мы прорабатывали в прошлом семестре). Она отставила кружку, вытерла рот углом платка и строго спросила:
    — К кому? Откудова такой? — и потребовала паспорт.
    Долго сверяла мое лицо со снимком, говоря:
    — Надо же, скажите пожалуйста… Немець… Откуда? Не из-под Нюрнберга, чай?
    — Чай? — не понял я, но на всякий случай подтвердил, что да, хочу пить чай с моим товарищем. Нет, не из Нюрнберга, из Мюнхена. Виталик Иванов меня в гости звал-позвал (я часто употребляю обе формы глагола, потому что не знаю, какая будет правильной).
    — Вас всех и не углядишь, — неприязненно сказала она, вписала что-то в свою тетрадь, неохотно отдала паспорт и вернулась к кружке свинцового цвета. — Можете идти. Свободны.
    Я пошел по лестнице наверх, думая о том, что похожая кружка, только со вмятиной от пули, хранилась у нас в семье. Она — единственная — осталась от дяди Пауля, когда он, наконец, умер в нашем подвале, где просидел после войны десять лет, пока ловили бывших эсэсовцев (а он был офицер дивизии СС «Мёртвая голова»). Моя мать должна была каждое утро опускать на веревке в подвал корзину с хлебом, колбасой и бутылкой шнапса, а взамен поднимать ведро с нечистотами. Пауль в подвале свихнулся и целый день в голос молился, отчего мама иногда в истерике кричала: «Я больше не могу, я схожу с ума — в нашем доме поселилось огромное насекомое! И оно жужжит, жужжит, жужжит!.. Лучше бы он застрелился тогда!» (намекая на тот грузовик, где перед приходом Советской армии застреливались по очереди офицеры СС: один стрелялся, пистолет выпадал из руки, другой брал пистолет, стрелялся, третий брал… А вот дядя Пауль был последним и не застрелился, а явился ночью в наш дом и залез в подвал).
    Сам я этого всего не помню, я поздний ребенок. Моя мать, Клара фон Штаден, с детства была чахлой и слабой, часто болела, поздно вышла замуж и родила меня, когда ей было за сорок, а при родах чуть не умерла вместе со мной. Бабаня рассказывала, что я трудно рождался, не хотел вылезать на этот свет, врачи уже спрашивали отца, кого оставить в живых — мать или плод, оба не выживут, уже хотели резать плод по кускам, но приехал старый врач и выдернул меня щипцами из нирваны, хотя я лично его об этом не просил, о чем и говорил потом не раз моему психотерапевту… Бабаня еще говорила, что я родился такой белый, что меня носили по палатам и говорили: «Посмотрите, какой белый ребенок появился!»
    Если бы не Бабаня, я бы много не знал… что, например, дядя Пауль умер в тот день, когда решил выйти сдаться: она была в кухне и видела, как он вылез, выпрямился, постоял так минуты две, шатаясь и скуля по-собачьи, потерял равновесие и рухнул обратно в подвал, сломав при этом себе спину… И хоронить пришлось ночью, в углу сада, куда никто после этого никогда не ходил. Мама потом объяснила мне, что дядя Пауль был очень грешен перед русскими, за что и лишился рассудка.
    А подвал, сколько ни мыли и ни дезинфицировали, всё равно пропах чем-то противно-горьким, так что я всегда боялся спускаться туда, а мать не раз заводила разговор о продаже дома.

    Виталик встретил меня по-дружески, познакомил с длинноногой, будто складной, по-рыбьи медленной в движениях подругой Настей, пригласил выпить пива.
    Комната была большая, перегорожена шкафами, со старой мебелью. Спать мне было постелено на полу, на тонком матрасе.
    Было еще не поздно, я хотел выйти погулять, но Виталик был занят — ждал важного звонка. Когда я решил прогуляться один, он стал наставлять и предупреждать:
    — Фредя, с едой на улице поосторожней, всякие там пирожки с ливером, шашлыки, гриль, шаверма… чтоб не отравиться. И выпивку в ларьках не покупай — всё палёное.
    — Что это — палёное?
    — Ну, не настоящее, люди сами химичат… — А Настя добавила:
    — И чем больше на бутылке всяких блямб и пломб, тем опаснее…
    Я сказал, что это странно, что у нас в Баварии чем красивее бутылки, тем содержимое лучше.
    — А у нас — наоборот… — объяснила членистоногая девица (руки и ноги у неё были складчатые, как у богомола, которых я ловил летом у деда Людвига в Альпах). — Ну, у нас страна такая, всё наоборот, не как у людей… Тяпландия называется. Страна Шалтай-Болтай… Какни-будия…
    Выпивку я покупать не собирался, но совет принял и попросил Виталика объяснить суть проблемы.
    — Проще пареной репы. Где-нибудь в подвале, гараже или ауле люди разливают по бутылкам спирт пополам с водой, лепят этикетки, всякую мишуру, акцизные марки… Поналепят — и готово, в магазине такая бутылка стоит пятьсот — тысячу рублей, а ему она обошлась в пятьдесят…
    — Если не в пятнадцать. — Волоокая Настя опять подалась вперед. — Магазинщики с ними в сговоре… Некоторые, совсем наглые, чаю в спирт намешают, в бутылки из-под «Хеннесси» разольют и по сто евриков через самые дорогие магазины толкают. И все в доле.
    — А где эти блямбы, пломбы берут-найти?
    Виталик равнодушно пожал плечами:
    — Да где угодно. Воруют. Сами печатают, ксерят. Или вообще покупают прямо там, где их печатают… Короче, кому как удобно.
    Я был удивлён. Если про все эти махинации знают Виталик и Настя — значит, и милиция должна знать?
    — А как же? Милиция всё это дело крышует… — Виталик поднял руки над головой. — Менты сверху всё видят, всё слышат, всё знают, всё покрывают — за бабки, разумеется… Как же без них?
    Я не поверил ему, хотя на наших семинарах Вы неоднократно то ли в шутку, то ли всерьез говорили, что милиция — это наиболее опасный сегмент российского социума, от неё лучше держаться подальше и что сам министр МВД по ТВ недавно говорил, что пусть граждане сами защищаются от милиции, как могут, а еще лучше, если гражданин, завидев милиционеров, сразу, но не ускоряя шага и не привлекая внимания, перейдет на другую сторону улицы, юркнет в подъезд и переждёт с полчаса…
    Виталик еще обронил, что такая история, как с алкоголем, вполне может быть и с другими продуктами — чем они лучше (или хуже):
    — Особенно с икрой и рыбой осторожнее будь. Вот Настя недавно кило осетрины за тысячу двести рублей купила, а когда дома сняли целлофан, рыба развалилась в пыль…
    — Верно! — подтвердила многочленная Настя, вспомнив, что недавно по ящику показывали, как эти нелюди старую рыбу моют в физрастворе, пожилую ветчину покрывают лаком, бывшие свежие фрукты опрыскивают живой водой, вялые овощи обмывают, как покойников, химией, в мясо десятилетней давности шприцами вводят фосфаты, а на продуктах, у которых в прошлом веке срок годности закончился, перебивают бирки-цены и толкают, как свежие. — Типа того, что народ всё схавает и не подавится.
    — У нас при советской власти животы ко всякой дряни привыкли, а вот у тебя желудок точно накроется, ты поосторожнее, — предупредил Виталик.
    — Куда накроется? Чем?
    — К ебене фене, медным тазом…

    Я пошел погулять, но ничего особого не увидел: рабочий район, дома облезлые, трубы дымят. Молодые люди в спортивных штанах и капюшонах сидят на корточках, пьют пиво. И мне пора что-нибудь поесть. У Виталика было неудобно спрашивать. Но что? И где? На улице, он сказал, не надо. Значит, надо войти внутрь.
    Скоро встретилось кафе «Уют». Нет, не ларёк. На сто ле даже хлеб уже лежит, порезан. Несколько человек у окна. Рядом за столиком — мужчина невеселого вида за кружкой пива. Приблизилась официантка.
    — Я слушаю вас. — Она со вздохом вытащила карандаш.
    — Что есть тут? — вежливо спросил я.
    — Кухня уже закрыта, поздно. В меню смотрите закуски… — глядя на меня, как на тяжелобольного, терпеливо ответила она.
    — Так, балык, икра… Ну а есть-поесть что-то?..
    — Поесть? — удивилась она. — Кура гриль. Но я лично вам не советую. Вон, разбираются из-за курей, — прибавила она свистящим шепотом, кивнув в угол зала, где двое мужчин что-то тихо доказывали друг другу.
    Я читал дальше:
    — Бульон с гренками есть?
    — Бульон… Тёплый… Да он из-под тех же курей, так что не переживайте.
    — Вот, еще: ветчина с хреном.
    — Жирная очень. Да уж закрываемся, поздно…
    — Ясно. А что есть поесть? Чай с каким-нибудь?
    — Это можно, — встрепенулась она и занесла карандаш над блокнотом. — Пирожные хорошие.
    — И бутерброд, тут написанный.
    — Хорошо, с сыром.
    Мужчина, не вставая из-за своего столика, спросил у меня негромко:
    — Уважаемый, магнитофон не нужен? Купить не желаете?
    — Я? Что это? Рекордер? Нет, совсем нет, не необходимо. А почему? — удивился я.
    — Разрешите? — И он пересел ко мне. — Обстоятельства. Деньги нужны.
    — Да, нужны, — ответил я (как Вы учили отвечать в неясных моментах — повторять последние слова партнёра по диалогу с улыбкой и кивком) и добавил, на всякий случай, что я немец-турист.
    — Ну ничего… — с некоторой жалостью успокоил он меня.
    Мужчина был лет сорока, вида простого, рубашка мя тая, старая, лицо не очень брито. Он покрутил кружку, я отпил чай, предложил ему бутерброд, он взял, сказав, что знает: слово «бутерброд» вышло из немецких слов «масло» и «хлеб» — только не знает, какое из них «масло», а какое — «хлеб».
    Я всегда рад объяснить, если могу:
    — «Буттер» — масло, а «брот» — хлеб. С «т» на конце.
    — А, ну да, с «т», — понял он. — С «д» — другой коленкор: брод… Не зная броду… Да, вот такой бутерброт… В жизни-то не так всё, как в кино…
    И он, хотя я ни о чем не спрашивал, сообщил, что работает на фабрике, встает в семь утра, возвращается в семь вечера, питается вареной картошкой и колбасой, смотрит что попало по ящику и после программы «Время» засыпает. На мой осторожный вопрос о семье ответил:
    — Родные умерли, с женой в разводе, детей нет… Была и у меня трехкомнатная квартира, и жена, коза мочёная… Когда с женой разошелся, раздербанили хату на две коммуналки. Мать скоро умерла. Жена ушла. Даже бабу привести стыдно: у одного соседа Васи вечный запой, у другого Васи — понос… — Он махнул рукой. — Так-то жизнь крутит. Вот, штаны последние три года ношу, теперь порвались, а что делать — не знаю. Пару бутылок купил — и вся получка.
    Чай и пиво были выпиты. Я не знал, сколько и кому платить, но мужик сказал:
    — Оставь ей на столе, она сейчас занята. — (Официантка сидела широкой спиной к нам и тоже что-то объясняла мужчинам в углу.)
    Я положил 10 долларов. Вышли.
    — Тебе жена надо, смотрит за тобой. — Я не придумал ничего умнее.
    — Да я бы рад… А где взять-то?.. Не знаю.
    — Дискотека. Или компьютер.
    — У меня этих игрушек нету… Ни к чему они мне. Да и девушка даром не нужна. Мне б такую, которая уже все прошла, перебесилась и по хозяйству чтоб… А то эти девушки!.. Одни проблемы с ними, чтоб… Ну и пусть себе гуляет, человеку нужен выход, только пусть комната чтоб в порядке была и на кухне чтоб… Что, она — первая или последняя? А девушкам-то такой, как я, не нужен. Без денег, без квартиры, без ничего — на кой ляд я им такой? И где я этих девушек искать буду, где с ними знакомиться? Для этого ж надо куда-то ходить, где они там… плещутся… а я уж и забыл про всё это… С моей зарплатой не то чтоб ходить куда, а с голоду не подохнуть чтоб… Указов наиздавали прорву, а такого указа, как на 5000 рублей в месяц не подохнуть, нету… А баба, которая перебесилась, всё прошла, такая, может, и пойдет… Ей покой нужен. Бывалые — они понятливые, они то самое, чтоб…
    Не зная, что отвечать, я сказал:
    — Учиться не попробовал?
    — Учиться? — переспросил он. — Как же, хотел в юношестве в геологи пойти, я природу сильно люблю — с палаткой по лесам, рекам… Да жена условие поставила: или я, или геология. Я и пошел на завод. А она меня вскорости бросила: не соответствуешь, говорит, моим требованиям, мозгов у тебя мало… Теперь уж учиться трудно, голова чугунная, не варит совсем, отупел до крайности, да и возраст уже… Как-нибудь уж дотяну, чтоб…
    — Дотяну? Что? Куда? — не понял я.
    — Жизнь… До пенсии, — просто объяснил он. — 20 лет осталось, дотяну уж как-нибудь… Ну, бывай! — И скрылся в своем подъезде, я даже не успел у него спросить, как идти на улицу, где живет Виталик.
    От его рассказа стало тоскливо. И на улице неприятно стемнело, а небо как будто растянулось в красно-розовой злой улыбке.
    Когда я пришёл, в комнате никого не было. Я лег за шкафом и долго записывал, что запомнил. Но такое обилие (или изобилие?) всего!..
    …Скоро в полусне я услышал сильный шум, какие-то вскрики, вдруг из открытых дверей в комнату начинает хлестать вода, несёт куриные ножки, катит их на меня, а женский голос где-то в панике кричит: «Эй, гад-люры, спилятные хайки там швыканите!» — а мужской голос ей спокойно отвечает: «Пурсинный марасул пробит». «Блуйко кукуина юсинит, сил нет!» — надрывается женский голос, а мужчина в ответ резонирует: «Это ма-расул, болтоёбка, ма-ра-сул отсубинивает, а не кукуина!»

    Утром побаливала голова и как-то уныло ныло тело. Виталик и Настя ушли, сказав: «Мы отъедем ненадолго, ты тут сам». А я попытался незаметно пробраться в туалет около кухни, где какая-то особа в халате жарила яичницу. За хлипкой дверью был замшелый унитаз, на полу — пара тараканов, на стенах — старые календари и две бумажные розы, но я не смог там остаться, потому что в кухню вышла другая женщина и они начали громко разговаривать, перекрикивая жгучее шипение яичницы и стук тарелок. Надо перейти в кафе «Уют»… Заодно и кофе выпить.
    Я быстро нашёл кафе. У молодой кельнерши было усталое лицо. И это — в начале рабочего дня!.. У нас бы сразу с работы уволили. Папа рассказывал, у них на работе кто-то попросил начальника за какую-то женщину: «Ей нужен отпуск! У нее дома проблемы!» А начальник отвечает: «Вот-вот, а я что говорю? Кто дома не может наладить дело, тот и на работе имеет проблемы!» И уволил женщину. А тут, видно, не так, люди человечные!.. Недаром Бабаня говорила: «В России люди хорошие, а всё остальное дерьмо, а в Германии всё хорошее, да люди дерьмо»…
    Я спросил, как она себя чувствует. Она несколько раз тяжело вздохнула, сказав что-то вроде «охоху-шеньки» или «охухошеньки», отчего я насторожился (зная из Вашего семинара по русским сакральным словам, что дифтонг «ху» ничего хорошего не предвещает и его лучше в разговорах избегать, как и лексем с корневыми сочленениями «ёб-еб», «жо» и «пи»). Но все-таки уточнил, почему она вздыхает. Она бесхитростно сказала, что много проблем: мать больна, нужны деньги, дочь в детский садик «без лапы» не берут, электричество дорожает, обувь… продукты… муж нервный стал — куда ни глянь, кризис, такая жизнь…
    Что было отвечать-ответить?
    — Надо подумать позитивно, — не нашелся я.
    — Да уж думаю, думаю… Сколько можно?.. Чего-то всё этого позитива не видно, опаздывает… Кому я в сорок нужна?
    Тут целый комплекс проблем, понял я и тактично замолчал.
    И мне было приятно, что кельнерша так запросто рассказала мне свою грустную историю. Что-то очень человеческое проскользнуло между нами. Я запомнил её терпеливые, добрые, усталые глаза. Если бы я мог помогать всем, кому надо!.. Но это утопия, надо рассуждать реально.
    Когда я вернулся, Виталик и Настя были уже дома, лихорадочно куда-то звонили и со мной в Эрмитаж идти не могли. Виталик объяснил, что у них фирма-однодневка, надо сидеть на телефоне, отзваниваться. Внимательно осмотрел меня и вздохнул:
    — Да, выглядишь очень не по-нашему как-то… Эти бачки, волосы как-то глупо лежат, пиджак в клетку… Нет, не пойдет! — И предложил мне свою студенческую робу, чтобы в кассах Эрмитажа меня приняли за местного, а то иностранцев заставляют платить за вход втрое дороже, чем своих. — Почему? А потому, что у нас каждый умник — иностранец, а каждый иностранец — умник… Вот пусть и платит. Ты надень робу, капюшон накинь. Не брейся сегодня, не улыбайся, говори сквозь зубы, смотри волком…
    — Но зачем волк? — удивлялся я.
    — Не зачемкай, так надо. Страна такая… Так лучше понимают…
    Потом Виталик стал предупреждать, что ходить по улицам надо осторожно и ни с кем разговоров не заводить, сейчас много разного мусора шляется — и левые, и правые, и наци, и скины, и милитари, и лимоновцы:
    — Ты, это, на улицах в балабол не вступай… И ни в коем случае не трынди, что из Прибалтики, — сейчас прибалтов больше не любят, лучше уж фашист, чем прибалт… Если что — кричи: я дипломат, дайте позвонить в посольство… Хотя для отморозков что дипломат, что папа римский… А так много всяких экзотов развелось. Готы, месси… Зацеперы… Йоганутые… Кришнаиты… Харадзюки… Сектанты… Нацболы… Просто болваны…
    Настя волнистым движением руки откинула с лица водоросли волос:
    — Даже вампиры есть, сестра рассказывала. Соберутся на квартире, пригласят какого-нибудь здоровяка-спортсмена, за 200–300 долларов спустят у него крови литра полтора и давай её пить!..
    — Зачем? — не поняли мы с Виталиком.
    — А так, организм требует, вроде мела… Выпьют по стаканяке и кто куда разбегаются по своим делам.
    Мы покачали головами. Виталик, шмыгая туда-сюда глазами по столу, сообщил, что недавно в универе познакомился с парнем из новой партии — граммар-наци, это значит: «партия национал-лингвистов», этот парень на экономическом учится, но в философии сильно сечёт. И главный лозунг у них ништяк: «Чем больше убитых безграмотных, тем вольнее дышать».
    — Хвалился, что недавно в прессе заметка была, как их радикальное крыло в Москве акцию сделало, кого-то избило… Сейчас декрет об отмене глаголов готовят…
    Я удивился:
    — Не может… Какая это глупость? Как можно… глаголы?
    — А междометиями заменить: вместо «нырять» — «бултых», вместо купаться — «чупи-чупи», вместо «включить» — «щёлк», вместо «целовать» — «чмок», вместо «трахаться» — «шпок» или «чих-пых»!..
    — А что, клёво! — весело всполошилась Настя. — Давай «чмоки-шпоки» делать! Чихи-пыхи!
    Виталик тоже развеселился:
    — Ну, такие вот черти. Я, кстати, с ними должен встретиться, просили софт им сделать, а у меня брат дока… Если интересно, пошли вместе.
    — Да, хочу. Национал-лингвисты!.. — Отмена русских глаголов! Было бы очень хорошо!
    — Они сейчас деньги собирают, хотят место в Думе купить, чтобы потом там шороху навести, всех депутатов на чистоту языка проверить…

    До Эрмитажа пешком идти было далеко, на метро я не умел. Какой-то старичок повёз меня на злокачественном для экологии «опеле», каких в Германии уже давно нет.
    Но женщина в кассах Эрмитаже тут же поняла, что я иностранец. А когда я не поленился спросить, как она узнала, услышал, что в очереди я не суетился, стоял смирно, и взгляд у меня чересчур спокойный.
    — А у других какой? — спросил я. — Сутулый?.. Сугрюмый?
    — Да уж не такой, как у вас.
    Это меня так удивило, что в музее я смотрел больше на глаза людей, чем на стены. И, скоро устав от картин и жары, вышел наружу, стал ходить по улицам.
    На Невском скорая толпа шелестела мимо. И все говорили по-русски!.. Это была русская река! Она шевелилась и жила, я понимал смысл фраз — вот, пожалуйста: «я ему сказала, что он в корне…», «ну, у них так принято…», «чего в натуре старое полоскать…». И я чувствовал единение с этой рекой!..
    Много кокетливых женских лиц. Молодые милиционеры переминаются с ноги на ногу, помахивают жезлами. У входа в магазины — водовороты, диффузия. Около витрины сидит черный ньюфаундленд, похожий на огромного спаниеля, и смотрит не отрываясь, на хозяина, а хозяин закутан в шарф и громко говорит в никуда:
    — Ничего!.. Напьются на том свете смолы, закусят угольями!.. Для всех уже сковороды приготовлены, котлы начищены!.. Скоро буди сие, скоро, скоро буди!..
    Монах?.. Мормон?..
    Как будто кто-то включил над городом слабый неон — за каждым домом, особняком, дворцом — низкое, плотное, словно на крупнозернистом холсте, отечное, одутловатое небо. Напряженно стоят чугунные львы, недоверчиво щупают лапами ядра земных шаров, проверяя их на прочность. На задворках старушка приличного вида в шляпке украдкой ворошит зонтиком мусор в баке, чёрные джипы аккуратно объезжают её.
    Гуляя по каналам, я думал о том, что заставило царя Петра Большого предпринять такое строительство. Почему на самом углу империи?.. Ведь опасно?.. Почему на болотах?.. Ведь трудно строить, когда нет почвы?.. Через каких-нибудь пятьсот лет город может исчезнуть, как Венеция. Наверно, все тираны лишены здравого смысла, иначе бы не строили городовна воде и пирамид в пустыне, забывая, что люди — не рыбы и не жуки. Но зато потомкам есть чем любоваться.
    Покупая на Невском мороженое, я спросил румяного пожилого продавца:
    — Здравствуйте. Мое имя Манфред, можно Фредя. Я турист. Нравится город. Но почему Петр Большой строил город тут, где сыро, мокро, газы?… Разве сухое не хорошо?..
    Продавец — в колпаке и белом переднике с медвежонком — вопросу не удивился:
    — А на сухом месте воды нет, потому.
    — Ну не надо!
    — Это вам не надо, а ему надо было. Стоит же Амстердам?.. Ну и Петербург будет стоять — мы что, хуже?.. Вот что он думал.
    — Но ведь волнения воды?.. Колдунцы смотрели-посмотрели череп, где змея… Сказали, что плохо, опасно?
    Продавец усмехнулся:
    — Колдунцы!.. Тут одним черепом не обошлось… Кто знает, что этот инквизитор думал… Кому он отчеты давал?.. Может, доказать хотел Европе, что и мы можем, не хуже их… Пломбир? «Магнум»? — уточнил он у девочки, дал ей брикетик. — Вы голландец, немец?
    — Да, зарубежец. — (Язык не повернулся сказать, что немец.)
    Продавец навел порядок на лотке:
    — Вы нашей жизни не знаете. Так повелось, что наш царь был хозяин всей земли, а весь народ эту землю у него как бы арендовал. Царь делал что хотел. Потом Сталин делал что хотел. А куда денешься?.. Всё это из Византии пришло, — заключил продавец, передавая толстому мальчику два пломбира. — Не только двуглавого орла, купола и иконы, а всю систему переняли…
    — Византия? Бизанц? А вы откуда… так хорошо?.. — удивился я (у нас продавцы мороженого не знают, как соседний городок называется).
    — Как же не знать?.. Я учитель истории. На пенсию вышел, вот подрабатываю… — («Работать-подработать-подрабатывать, работать-переработать-перерабатывать», — застучал в голове мотор, который иногда целыми днями не даёт покоя.) — Сыну ремонт нужно делать, а цены кусаются, надо как-то вертеться, — искренне ответил он. — Каждый день всё дорожает. У вас в Европе тоже после кризиса цены так повысились?
    Когда я объяснил, что у нас после кризиса цены по-снизились и не кусают, он не поверил:
    — Как же так?.. Что же это? Всюду дешевеет, а у нас дорожает! Есть кризис — дорожает. Нет кризиса — дорожает еще больше!..
    — А почему говорите про Петра — Инквизитор? Он же хорошее для России делал-сделал? Романов-царь?
    Продавец вытер руки о фартук, достал портсигар, подмигнул мне:
    — Трофейный! Отец с войны привёз, — закурил и объяснил, что назвал он его Инквизитором потому, что Петр с бухты-барахты скинул русский народ с насиженного места, заставил его чему-то подражать, что-то копировать, копошиться не в своей тарелке, а после царя всё окончательно стало плохо, хуже некуда:
    — Верхи оказались в раю, стали жить, есть, пить и говорить по-другому, слушать другую музыку, одеваться по-европейски, а низы попали к ним в полное рабство. И реформы все пошли крахом. Даже флот его хвалёный сгнил, из-за которого он пол-России сгноил… Такая страна… И что вообще осталось от Романовых? Только Петербург. Да и никаких Романовых на самом деле нет, были Захарьины-Юрьевы…
    — Как?
    Он не успел ответить — к лотку подошли туристы, и я, забрав ещё один «Магнум», отправился дальше, думая о том, что все произносят эту магическую формулу — «такая страна»… И как это — нет Романовых?.. А кто есть?.. И кто такие эти Юрьены?..

    Я ходил по городу, а стыд грыз меня. Петербург — это молчаливый позорный срамный шрам на лице Германии (которой и помимо этого есть за что стыдиться). Я антифашист, мы объездили все концлагеря. Когда я стоял в Аушвице перед черными печами, мне было до бешенства стыдно, что я принадлежу к этому преступному племени. И я поклялся перед печами, что буду полной противоположностью своих предков… Надо целовать камни этого блокадного города, как это сделал Раскольников, о котором Вы нам рассказывали с такой теплотой…Конечно, не в центре, чтобы не повели в милицию… Лучше всего в садике или на кладбище… Есть, говорят, специальное…
    И что вообще нам было надо в России?.. Неужели ни один генерал не осмелился развернуть перед Гитлером карту и сказать, что да, мой фюрер, до Урала мы еще кое-как доберёмся, людей и бараньих тулупов хватит, но за Уралом открывается сибирская бездна. И воевать в России можно только с мая по октябрь. А зимы?.. А провиант, логистика, подвоз снарядов по бездорожью в тундру?.. А плачевный опыт Наполеона, Чингисхана, Карла и прочих?.. Ничего нельзя сделать со страной, которая сама с собой ничего сделать не может!.. Анархия лежит в сердцевине русской души, её не подавить порядком… Поэтому, мой фюрер, не лучше ли заняться тем, что поблизости, под рукой, и оставить Московию в покое?.. Есть же Польша, Чехия, Прибалтика… Посылал же геноссе граф Шуленбург из Москвы отчаянные телеграммы о том, что вторжение в Россию будет гибельным и губительным для Рейха, приводил четыре пункта доказательств: безграничные просторы, неисчерпаемые ресурсы, мощь Красной армии и стойкость советского народа?.. Говорил же фон Риббентроп, что Кремль лучше держать в сторонниках, нужно только поласковее обращаться с ним, не дразнить, а задабривать уступками и дарами, как других восточных владык?.. Не лучше ли, великий фюрер, начать прополку с нашей картошки, а звезды оставить в покое?.. Ведь Московия — это недосягаемая звезда, смутный мираж, мутный миф без конца и начала… Разве миф можно победить? Разве мираж подвластен разуму?
    И поделом было нам потом, после войны. Отец рассказывал, как в поствоенной Европе, узнав, что немец, — плевали, били газетами, а то и кулаками по лицу, пинками изгоняли из кафе, из отелей, отнимали деньги и кошельки; отец сносил всё, но думал про себя: «Я же ничего не сделал, я, лично… меня за что?..» Обида, унижение, покорность… Заслуженно.
    Кое-как добравшись на такси до Виталика, я застал их на диване — они в четыре мобильных телефона звонили по каким-то фиктивным номерам. Подушки валялись на полу, в комнате крепко пахло потом и чем-то сладковатым. Я открыл окно и угостил их пивом, купленным в ларьке возле дома, о чем и предупредил, но Виталик махнул рукой:
    — Пиво закрытое, баночное, авось не подделано… Или только если у вас в Германии не заёршили… где-нибудь в Карлсруэ… Помнишь, мы смеялись на семинаре, как правильно говорить — Клалсруэ или Сралс-клуэ?.. Ну, как в Эрмитаже было? Узнали, что не наш?.. Ну да, у них глаз-алмаз… Вот покажи, как ты будешь брать билеты на поезд в Москву, — там, кажется, такая же история, для иностранцев дороже! Что будешь говорить?.. Вот подошел к кассе, говори!
    Я сосредоточился:
    — Добрый день, будьте уже добры, пожалуйста, одна карта 2-й класс до Москвы, на одну сторону… — на что Виталик стал смеяться, а Настя проделала волнообразные движения:
    — Нет, дружок, такие сопли не канают. Скажешь без всяких прибамбасов: «Один до столицы». И цыкнешь так… зубом… Как мужики после мяса делают… И хватит.
    Потом мы начали заниматься мелкими делами — Виталик и Настя вернулись к телефонам, а мне надо было зарядить мобильник, переложить кое-что в багаже, записать впечатления, диалоги и новые слова. Да и полежать неплохо — ноги нудели после прогулок…
    Настя не могла куда-то дозвониться, волнообразно, словно под водой, грозила кому-то трубкой, Виталик допил со мной пиво, спрашивая, что я видел и с кем говорил. Я отвечал, что с таксистами: они все говорят про бабло и ругают власти и дороги, и у нас в Германии тоже таксисты всё ругают, на что Виталик заметил, что «вам до нас далеко, тут бабло пилится безжалостно, до крови», и вспомнил притчу, которую мы вместе с ним учили на Вашем семинаре по сакралу о квазиумном мужике, который — вместо того, чтобы убрать огромный камень, который лежал посреди площади и мешал езде по городу, — предложил выкопать рядом с камнем большую яму и свалить камень туда, с глаз (сглаз?) долой, закопать. И все были поражены его смекалкой, кричали: «Знай наших! Можем, если захотим!» Тут же первым делом устроили пир на весь мир, наградились медалями, три дня плясали и пели, мужика посадили на высокое крыльцо, выдали туесок монет, бурдюк водки и фамилию Умнов. Но скоро пошли дожди, земля над похороненным камнем начала мокнуть, мякнуть, мяукать под шагами, проседать и мешать теперь уже не только езде, но и ходьбе по городу. И надо было снова раскапывать землю, вытаскивать камень… А где этот мужик Умнов?.. А он к тому времени свой бурдюк опустошил и в ус не дует — что с него взять?.. Наказали тем, что высекли и переиначили в Тупицына, потом нашли другого умника и начали пилить бабло по новой…
    Потом Виталик сказал, что он должен сегодня встретиться с граммар-наци в 10 часов на Невском и мне при желании можно будет познакомиться с этими людьми, а в 12 часов уехать в Москву на последнем поезде. Так и решили. Виталик с Настей заперлись в ванной, а я уложился на лежачий матрас и затих на пару часов.

    В кафе на ул. Рубинштейна Виталик направился в угол, где сидели два молодых человека. На голове у одного — фуражка, из-под которой вызмеивался конский хвостик, другой — с бритым черепом. На столе — два бокала: один — с желтым соком, другой — с бесцветной жидкостью.
    Пока шли, Виталик коротко пояснил:
    — Этот, в фуражке — у них главный, а другой — писарь или типа того…
    Около стола он дружественно сказал:
    — Хайль! Вот, привел вам еще одного члена, интернационального! Манфред Боммель, германец! — Так я был представлен типу в фуражке, с недвижным холодным лицом в родинках, одет в плащ-накидку без рукавов, но с нашивкой:


    Высунув из прорези плаща руку, он подал влажную длинную ладонь и буркнул, высокомерно приоткрыв векастые глаза:
    — Многим благодарны. Исидор Пещеристый, регионный гауляйтер, прошу покорно садиться.
    Писарь с узкими губами, оставив бумаги, воткнулся в меня глазами:
    — Мы хорошим людям рады, тем более германцам! Читать-писать по-русски умеем?
    Виталик, опередив меня, поспешил заверить:
    — Еще бы! Магистр! Бакалавр! По-русски так шпарит — нам не угнаться.
    Писарь покивал:
    — Грамматик махт фрай!.. Я Фрол Ванюкин, штурмбанн. — У него были белесые глаза и какой-то переплюснутый, слоистый, узкий лоб. Рядом на стуле строго разложены пачки бумаг. — К нам вступать будешь?
    — Это да. Виталик говорил-сказал, вы глаголы… это… ликвидовать… — Я растерялся, вдруг не понимая, всерьез это всё или так, шутка, и хотел для верности еще добавить, что мой предок Генрих фон Штаден служил у Грозного в опричниках, а потом сбежал и написал книгу «Записки о Московии» (о чём я знал со слов мамы, а та — от своей бабушки), но решил воздержаться пока от этого.
    Исидор подергал плечами, поправляя всякие хлястики с железными пуговицами (пальцы у него были длинные, аккуратные), снисходительно спросил:
    — Откуда вам известен наш великий язык?
    — От бабушки… Бабаня… В гимназии учил… Потом еще учил… От ученья светло…
    — Ученье — свет! — поправил Фрол, но Исидор остановил его:
    — Не мешай, боец, тут кадр интересный…
    — А, кадр, вот и сказали!.. «Кадр» — это разве русское слово?.. — довольно заулыбался Фрол, а нам объяснил: — Мы поклялись чужестранные слова не говорить, не то плати подать! — с чем Исидор соизволил согласиться:
    — Ну ладно, виноват, сорвалось… Экземпляр… Хм… Тип?.. Субъект?.. Нет, тоже оттуда… из-за бугра… Черт, куда ни сунься, чужие словеса. — (Фрол с некоторым злорадством следил за начальником.) — А, вот, нашел — «существо»! Или «личность»! Лады, с меня стольник в кассу… А дай-ка нашему магистру письменный испыт, пусть напишет диктовку…
    — Диктат? — уточнил я.
    Исидор внимательно, почти угрожающе посмотрел на меня:
    — Нет, диктант! Диктат — это из другой оперы, этим мы потом займемся… — а Фрол пододвинул мне лист:
    — Ну, мил-человек, бери, пиши… Готов?.. — и стал очень напористо читать: — Ти-шэ… шээ… мы-шы… шыы… кот… кот… на кры… шы…
    Я автоматически начал писать, от волнения вдруг позабыв все правила — так со мной бывает: когда волнуюсь, вдруг оказываюсь в ступоре — ничего не могу вспомнить: белый лист тёмным покрыт… как скатерть-самооборонка… И слова в голове двоятся на слоги, не поймать… Хорошо, что наша учительница фрау Фриш заставляла нас в гимназии писать со слуха, говоря, что это вводит детей в транс… А всё равно правильно говорить «диктат»…
    А Фрол долбил дальше:
    — …а ко-ко… тя-тя…та… ешш…ешшо… вы-ы-шэ-э…
    Я сумел кое-как написать это предложение. И дальше, про объёмистую свинью, которая съела под елью съедобные объёмные объедки съестного, и про жирных ежей и мышей, которые с раннего утра шуршат в тихой глуши, возле межи, где камыши и ужи…
    Исидор, тихо поговорив по делу с Виталиком (краем уха я отметил, что разговор состоял только из запрещенных слов — «плата», «карта», «мемори-диск», «интензо», «корпус»), теперь, брезгливо прикрыв один глаз, следил за мной, тихо напевая:
    — М-м-м… Разряди заряды гнева, заряди наряды ласки… чтобы сразу, без указки… словно в сказке…
    — Гимн для партии сочиняет, — шепотнул мне Виталик.
    Но когда Фрол начал диктовать: «Пачка чёрного чая упала чисто реально нечаянно навзничь» — Исидор, открыв второй глаз, сквозь зубы спросил:
    — А ты уверен в этом предложении, боец? — на что Фрол бодро откликнулся:
    — А чего?.. Эти, как их… наречия проверяем, оптом, скопом!
    — Ну-ну… м-м-м… заряди заряды риска… чтоб потом из списка…

    Когда я закончил, Исидор развернул к себе бумагу, прошёлся по ней взглядом, кое-что исправил, но был в целом доволен:
    — Ничего, сойдёт… Это же надо — немец, а так хорошо пишете! Весьма похвально! Вас надо на акции брать, чтобы ущербные чурки видели пример…
    А Фрол решил проверить меня еще и устно:
    — Ну-ка, разгадай-ка загадку, кто это: «Идёт в баню чёрен, а выходит красен»?
    Я решил, что это — русский мужик: жизнь заела до черноты, идёт в баню, выпьет крепко — и выходит красен. Виталик предположил, что это может быть какой-нибудь депутат: во власть идёт с чёрным налом, а обратно выходит с красным капиталом.
    — Какой же это красный капитал? — ехидно спросил Фрол. — С кровью, что ли?
    — Ну, народное добро, красное…
    — Глубоко копаешь. — Исидор улыбнулся поощрительно, углами губ, как паралитик, и решил мне помочь: — Ну, не угадали?.. Что люди с пивом любят?
    Я растерялся:
    — Что?.. Солёные брецели[2]… то есть пруники… нет, куржики… бубулики…
    — Это у вас там, в Европиях. А у нас?
    — Водка?
    — Это само собой…
    — Ну, такое, с большими лапами, по реке ползает, — подсунулся Фрол, чем привел меня в полный испуг:
    — По воде ползает?.. Только Езус Кристус… Христос… Христоса с пивом любят? Поэтому «дай бог» говорят? — (Я вспомнил какой-то русский фильм, где всё время на берегу реки чокались стаканами и говорили: «дай бог», «не дай бог», «с богом», «под богом», «перед богом» — и дальше, по всей парадигме.)
    Исидор колыхнулся, приподнял фуражку, вытер рукой волосы (черно-золотая кокарда блеснула и погасла), сказал Фролу:
    — Видишь, где недоработки у тебя, боец?.. Надо сказать «по дну реки»… И какие у рака, скажи на милость, лапы?.. А?..
    — Это я так сказал, чтобы иностранцу понятнее было, «клешни» он знать не может…
    — Ага, Фролушка, как раз он понял — зверь с лапами по реке ползает… Ты еще ему Афанасия Никитина процитируй, про землю Ебипет, где в Нильской реке крокобилы злючи, горбаты и зубаты, он сразу поймет…
    «О, Фролушка! Исидорушка!» — умилился я суффиксам и вспомнил:
    — Вот Виталик… Вы декреты, чтобы глаголы… решить?..
    Исидор согласно кивнул:
    — Да, хотим переделать кое-что…
    — Еще можно вот про суффиксы… декрет, чтобы свободу, совсем…
    Исидор почему-то насупился:
    — Это какие же суффиксы имеются в виду?
    — Ну, всякие… стеклянный-оловянный-деревянный… всякие — нька, — онька, — ушка, — юшка… Я их обожаюсь… Я от них млею… или мелею?… омлеты…
    — Так они ж и так свободны, насколько мне известно?
    — Нет — чтобы совсем, до конца! — Я не знал, какой пример привести, но тут осенило: — Ну… Ну, например, нельзя же сказать «Исидорочка»…
    Исидор мрачно усмехнулся, а Фрол льстиво произнес:
    — Сказать-то можно, да вот говорить никому не советую…
    — Вот! Это я хотел! Чтоб свобода! Декрет! Это даст краски… О, я люблю русского языка!.. Такие суффиксов нигде в мире!.. Я специально осмотрел… — разволновался я.
    Исидор что-то записал поверх моего диктанта:
    — А что, можно подумать, идея здравая… Чем больше свободы — тем лучше!
    Я с воодушевлением поддержал его:
    — Да. Полно свободы! Свободище! — и стал доказывать, что всегда должно быть место для импровизации, а то сейчас что выходит: если ты муттершпрахлер[3], тебе всё позволено, у тебя есть право говорить, как ты хочешь, а если ты иностранец, то должен говорить «правильно», «по правилам», а где грань между ошибкой и импровизацией?.. Всё время слышно: «Так нельзя сказать-говорить», — а если мне так больше нравится и если я считаю, что мои когнитивные процессы так будут выражены в полном объеме?..
    — Во чешет! — покачал Фрол уважительно головой. — Молоток! — а Виталик приосанился:
    — Я же говорил, кентяра мой — магистр! Скоро бакалавр!
    — Вот, кентяра, суффикс «ара-яра»! — обрадовался я, а Фрол повторил:
    — А, бычара, котяра… Понятно!
    Чтобы сделать приятное Исидору, я напоследок сообщил, что древнее имя Исидор восходит к богине земледелия Исиде, на что он удовлетворенно поправил фуражку:
    — Конечно, это тот, кто ниву пашет, почву возделывает. Землепашец!
    — Нивопашец! — подтвердил я.
    — А по-нашему Сидор, — некстати вставил Фрол. — Взял сидор — да и пошел!
    Исидор окатил его брызгами неприязненного взгляда:
    — Но-но!.. А что, сильно! Нивопашец! — и стал напевать: — Пашет ниву языка… Видит всё издалека… В плен берет «языка»… Нет, два раза слово «язык» плохо, хоть и с кавычками второй раз… Да, Фролушка, с кавычками, точками с запятой и прочей дребеденью тоже бы разобраться следовало… Кстати, за отсутствие тире наши радикалы в Москве одного так отделали, что три месяца в больнице провалялся…
    — Чурку? — Виталик не удивился. — Чебурека?
    — Да нет, в том-то и дело, что не чурку, а своего, русского нациста, представь себе… Он на стене написал «россия для русских», а наш патруль его застукал и отмутузил за милую душу за то, что «Россия» с маленькой буквы написал, тире в составном сказуемом не поставил и восклицательный знак забыл. Так что эти точки-тире дорогого могут стоить… Нам всё равно, кто безграмотен, — всех на плаху уложить надо!.. Ну да ладно, дел много еще впереди!.. С вами, господин магистр, всё ясно — приняты в ряды граммар-наци! Прошу заплатить сто долларов, годовой взнос, и получить мандат и памятки!
    Сто долларов!.. Я в растерянности посмотрел на Виталика, но он только как-то повёл плечами. Видя мое замешательство, Фрол начал меня успокаивать:
    — Да эти деньги не пропащие, за них будешь корочку путёвую и новые вести от нас иметь, в курсах будешь, что к чему… на наш веб-сайт ходить, вот — www.grammar-nazi.ru, тут пин-код, чтоб тайные страницы смотреть…
    — Вебсайт? Пин-код? — вдруг окрысился на него Исидор.
    Фрол сдал назад:
    — Извини, с языка слетело… страница в Сети… тайное слово… Вот еще листовки, памятки, устав, призывы, списки запрещенных слов… — Он стал брать из пачек по листу и складывать в плотный коричневый конверт. — Вот значки, нашивка на куртку, — он подвинул мне очередного орла со свастичным пауком:


    Делать нечего. Я вытащил из бумажника пятьдесят долларов:
    — Вот, больше с собой нету.
    Фрол схватил купюру:
    — Отлично, остальное потом отдадите. Теперь мы вместе! — а Исидор поинтересовался:
    — Вы куда теперь?
    — Я?.. В Москву.
    — А, в столицу… И мы скоро там будем… там дела завариваются, акции… действа… Где жить будете?..
    Я, помня о Вашем совете никому ничего конкретно не говорить, помялся:
    — Точно не помню… не памятую… — но Виталик счел должным помочь мне:
    — Ты говорил — гостиница «Центральная», — и мне ничего не оставалось, как кивнуть.

    В кафе прибавилось народу, шум нарастал. Исидор с Фролом заспорили: можно ли делать скидки, если ошибки в диктанте допускает иностранец, или все, кто гадит язык, должны быть наказаны. «Все!» — считал Фрол, но Исидор качал головой:
    — Несправедливо! Должны быть скидки… Есть смягчающие и отягчающие обстоятельства… Например, отягчающие — серийность ошибок, упорство в ереси, отказ от признания вины… А смягчающие — признание, раскаяние или если ошибки допущены в сложных словах…
    Через штрафы решать, если словесных шприцрутенов не хватит…
    — Чего? Рутенов? — вылупился на него Фрол.
    Исидор искоса посмотрел на него:
    — Это слово специальное… то есть особое… Такие палки, чем наказывают! Достоевского били… Вот, умные немцы выдумали! Они на такие вещи мастаки!
    Мне было очень неприятно, что немцы опять выходят фашистами, но я всё-таки объяснил, что это слово значит «палочная дорога», от Spieß — копье, и Rute — путь, что раньше в прусской армии солдата, кто виноват, гнали-гоняли, а другие должны его бить-ударять…
    Исидор внимательно выслушал:
    — Это типа «крестный путь» выходит?.. Понятно… В любом случае штрафы для партии лучше… Как же без податей?
    Копаясь с бумагами, я незаметно включил в кармане диктофон, чтобы потом проанализировать их дебаты, которые становились все жарче: Фрол горячился в том плане, что уничтожать надо всех неучей, рубить невежество в зародыше, как учил гроссадмирал Ломоносов, а Исидор надменно водил головой:
    — Не язынь… Рано еще… Не время… Не окрепли мы… Пока маскироваться… До столетия… До 17-го года само созреет… А пока брать на заметку, составлять списки… Зарядить заряды гнева… Потом враз накроем… Пойдём в полный отвяз…
    Нет, настаивал Фрол, надо делать акции, громкие и крепкие — вот после московского погрома около двух сотен новых членов вписалось, — но Исидор был твёрд — сотни и тысячи будут потом, пока рано для большого, пока надо подготовиться, задача стоит шире — надо всю голову отрубить сразу, а не гадить по мелочам, как нацболы, которые не дают людям спокойно жить, а после их идиотских акций менты активничают, хватают всех подряд… нет, надо всё разом, одним ударом поднять на воздух, а пока хачиков чихвостить да азеров трясти — так, для тренировки, это рутина, каждодневка, быт…
    Я шепотом спросил у Виталика:
    — Они что взрывать? Кремль? Мавзолей? — но тот отмахнулся:
    — Да нет… Так, разговоры, базары… чурок прессовать хотят…
    Тут Исидор, закончив беседу («ладно, это всё потом, в рабочем порядке»), обратился ко мне:
    — Скажите, господин магистр, как будет правильно — «die Grammatik macht frei» или просто «Grammatik macht frei», без die… не знаю даже, как по-русски слово «артикль»…
    Я воодушевился — это-то я знаю! И объяснил, что слово «артикль» произошло от латинского «artus», что значит «сустав», где кости вместе сходятся, есть даже болезнь — «артрит».
    — А, знаю, конечно, у моей бабушки… артрит или артроз… Значит, можно употреблять без сустава?.. А то мы спорили вчера, один читака утверждал, что надо обязательно с «die».
    — Читака? Это много читает? Какое хорошее! — понравилось мне. — Видите, продуктивный суффикс «ака»! Можно еще читальщик, читулька…
    Это всех развеселило, стали предлагать версии: «Читайка! Читаец! Читайчонок!» — так что с других столов уже стали посматривать на наш чирикающий стол.
    Стало еще веселее, когда Исидор сказал, что этот его знакомый читака ругался на артикли и говорил, что лично он плевать хотел на все эти «der-die-das», что это просто глупые довески, которые засоряют речь, можно прекрасно обходиться без них, поэтому он положил на артикли с большим прибором.
    — Как глупые подвески? Большой пробор? Артикли — это как по-русски концы слов, они слова свяживают так-так, zusammen[4], — показал я руками, забыв от возмущения русское слово. — У вас сколько их?.. Всегда окончания! Никто помнить не может… В школу, в школе, обо школе, в школой…
    — Ну и ты положи с прибором на эти окончания, не переживай, — успокоил меня Фрол, но я не успокаивался:
    — Без артикля сказать-говорить — это лингвистичное неряхство, да… Если эта читайка так положила свои подвески, то я тоже… ложить-положить-покласть…
    Тут в зале появились ребята с нашивками «GN», подошли к нам, обступили, стали что-то шептать на ухо Исидору, передали мятые деньги, тут же исчезнувшие под плащом. У одного парня рука была обмотана платком в крови, на куртке другого я заметил пару свежих блестящих неприятных пятен. От ребят пахло то ли пылью, то ли асфальтом.
    Подходило время отъезда, надо еще взять билет.
    — Ну, нам пора! До встречи! Удачи! — Мы подняли руки, они ответили короткими косыми взмахами — «хайль!» — что меня испугало, я оглянулся — но никто не обратил внимания.
    — Ребята умные, образованные, перспективные, — не очень уверенно говорил Виталик, провожая меня до вокзала (ему явно было неловко из-за этих долларов). — Скоро в Думе место выкупят, тебя не забудут. У себя в Германии отделение партии откроешь…
    — Какое? У нас такая символика — нет, нельзя!
    — А что такого? Нашивка и нашивка! Видишь, с каким они уважением к тебе… Всю вашу наци-структуру переняли, названия…
    — Чью — вашу? Чью — вашу? — вспылил я (хотя пора бы привыкнуть, что всюду как только увидят немца — так сразу фашизм вспоминают). — Это не мое! Я борюсь с этим!
    Виталик примирительно и как-то даже смирительно обнял меня:
    — Ну, не кипятись! Удачи! Вот тут короткая дорога на вокзал, отсюда иди! До встречи!
    Я пошел между пустыми ларьками и в темноте наткнулся на кого-то у стены. Небритый человек недобро посмотрел из-под шапки:
    — Чего на людей наступаешь?.. Чего зенки выкатил? Сволочуга волосатая! Пошёл на хуй!
    — Укусывай за хую! — вспомнил я правильный ответ из тех, которые мы отрабатывали на Ваших практических занятиях по отводу сомнительных преамбул и посылов, и, пока искал кассы, в голове выскакивали эти вопросы-ответы из нашей «Памятки» («кто? — конь в пальто!», «где? — в Караганде!», «куда? — на кудыкину гору!», «откуда? — от верблюда!», «почему? — по кочану!», «дай? — уехал в Китай!»).
    Около кассы я вспомнил наставления Виталика, но опять промахнулся: не успел подойти к окошечку и сказать «Один билет…» — как кассирша приветливо улыбнулась мне:
    — А, иностранец! — а на мой вопрос, как она узнала, ответила: — Так сразу же видно — подходишь и улыбаешься. И по дороге в урну так аккуратно плюнул. Наши по-другому подходят… И зубы больно ровные, блестящие! — А на мое немое удивление засмеялась: — Шучу! Ну, акцент, конечно, чувствуется, а я в этом деле битая, зять у меня из Баку, всего наслушалась… А ты? Из Риги?.. Но здесь касса для льготников, ты льготник? Нет? Плохо… Ну хорошо, хочешь, выпишу билет, чтоб тебе в кассах не толкаться? Видишь, сколько там народу? По-быстрому, без чека?..
    — Да, хочу, — не понял я. — Сколько заплачивать?
    — Ты какой хочешь? Люкс?
    — Нет, простой…
    — Ну, вот есть за 2790, повышенной комфортности, тебе дам за 1500… Идёт?
    — Ну, можно.
    — Для хороших людей не жалко.
    Получив билет (который она оторвала от связки, вынутой из кармана кофты и спрятанной туда же, а деньги сунула в другой карман), я был доволен тем, что начал как будто понимать, что к чему. Правил много, но их можно нарушить, если дать-давать деньги. Это, очевидно, главное правило, которое тащит за собой все остальные, это надо понимать-понять!
    Около вагона в голову опять начали лезть лексемы из Вашей памятки, типа «не подмажешь — не поедешь», «жалко? — у пчёлки в попке!», «чижик-пыжик, где ты был?», «стой, попалась, птичка, пой!»… И даже такие недозволенные корневые сочленения, как «а ху-ху не хо-хо?» — вставали поперек головы и чуть не выскочили в ответ на вопрос проводницы, не хочу ли я чаю.
    Я боялся, что в купе мне попадется кто-нибудь, кто будет пить водку и петь цыганские песни, как это было с одной моей знакомой ирландкой, которую еле откачали наутро. Но всё было отлично: чай — крепким, а попутчик Олег Васильевич — любезным и молчаливым: строгий молодой человек в хорошем костюме, окончил пединститут, бывал в Европе, занимается бизнесом. У него была бутылка коньяка с разными блямбами, поэтому выпил я совсем мало. Мы поговорили по-немецки обо всем и ни о чем, тары-бары-разбазары и всякие шутки-прибаютки, он интересовался, как после кризиса дела на бирже, я отвечал, что ничего, идут, наверно.
    Он, оказалось, работает в какой-то инспекции, и на мой понимающий вопрос, что такое «распил бабла», о котором все говорят, объяснил на салфетке, что это делается легко и просто — предположим, в реале три таджика врыли за час в землю десять труб, а мастер с ревизором пишут: «затрачена тысяча человеко-часов, уложено сто труб, ушло десять тонн стройматериалов», после чего бабло за виртуальные трубы, человеко-часы и стройматериалы для воздушных замков делятся вполне реально, всем по куску:
    — Даже новое слово для этого выдумали: «освоить средства»…
    — От «свой», моё? Моё сделать?
    — Ну… У всех же один принцип: если трахать — так королеву, воровать — так миллион, вот и осуществляют непреклонно… — Он пристукнул по газете, которую читал: — А чего вы хотите? Вот, — зачитал он, — пишут, что Россия плотно сидит в десятке стран с самыми опасными условиями ведения бизнеса, а по уровню коррупции заняла 154-е место в мире, на двадцать позиций хуже Зимбабве…
    — Почему такое?
    — По-русски читаете? Есть такой журналист-камикадзе, Пионтковский — вот он пишет, прочтите заключение… — И Олег Васильевич развернул ко мне газету, указав на абзац, где я хоть и медленно, но прочитал про себя: — «…отсталая сырьевая экономика, которую и экономикой-то назвать нельзя — одни взятки да откаты, системная коррупция, пылающий Кавказ, вымирающее от алкоголизма и наркомании население, больная и неразвитая политическая система, эклектичная внешняя политика, движимая разными комплексами и бизнес-интересами и т. д. — это Россия сегодня, страна-деградант…»
    Всё это я, к сожалению, понял и затих — сказать было нечего, только спросить:
    — А почему всё такое?
    Он объяснил:
    — А потому, что совок 70 лет в клетке сидел, света божьего не видел. А как выпустили его из клетки — так и кинулся на деньги и роскошь, как голодный волк на мясо… Самые шустрые стали пожирать всё вокруг, ну а народ только ушами хлопал и про демократию сказки слушал… — Он помолчал, стал со вздохом собирать газетные листы: — Поэтому богатеи своих детей и внуков к вам отправляют, а тут только бабло рубят, средства осваивают… Никто ни во что уже не верит, после перестройки был всплеск, а сейчас — опять болото, только теперь уже на много лет вперед… Кстати, вот тут написано, что с будущего года вводятся новые правила для немцев, чтобы въехать в Россию, — читали, нет?
    — Не читали, нет. А что?
    Он зачитал с последней страницы:
    — С 1 ноября 2010 года гражданам Германии для получения визы в Российскую Федерацию надо представить в посольство РФ и Германии выписку с банковского счета — раз, справку о доходах — два, документ о регистрации фирмы — три, если пенсионер — справку о размере пенсии, это четыре, свидетельство о наличии и стоимости собственности — пять… Вот наши мудаки! Вместо того чтобы пошире открывать двери, они их запирают!.. Я немцев знаю: они даже своим папам и мамам не говорят, какая у них зарплата, — что, в посольстве писать будут? Больше им делать нечего! Кто же поедет, когда всю подноготную о тебе выспрашивают?
    На мой вопрос, правильно ли я понимаю слово «подноготная» — это то, что под ногами, на чём стоишь, что имеешь? — Олег Васильевич жёстко ответил:
    — Нет, что под ногтями… куда гвозди загоняли… — и на мое непонимание, при чём тут ногти, гвозди и виза, объяснил, что в русском языке полно таких словечек из старых пыточных времён: — Ну, типа, тянуть жилы, гнуть в три погибели… согнуть в дугу… стоять как вкопанный… Вот говорят — «подлинная правда»… Значит, настоящая, главная, да?.. А от чего это слово идёт, знаете?
    — Нет, не знаете. От «длинная»? Большая правда? Гросс?
    — «Длинники» во времена Грозного — это такие просмоленные кнуты с кусочками свинца, еще от татар остались… И что человек под этими кнутами говорил, то и была главная правда… Чему удивляться? Россия всегда была большим Косово…
    Где-то у него в карманах зазвонил телефон, он устроился на долгий разговор, а я лег на свою полку, хотел записать в дневник новые лексемы, но задремал под нервный тик колёс и сквозь сон слышал, как он тихо, стараясь не шуметь, подключил ноутбук, надел наушники и допоздна вкрадчиво клацал по клавишам, побуркивая в микрофон что-то вроде:
    — Вот сучка… Не идет из-подо льда… Сколько же проектов можно сожрать зараз… а не подавишься ли… если что, у нас с этим строго… никаким кризисом не отговориться…

    Сквозь сон начало думаться о встрече с Машей… Я даже не успел ей позвонить… Ничего, завтра. Как это будет?.. Что?.. Где?.. Не опасно ли?.. Вот случилась же неприятность с Хорстовичем, моим приятелем. Хорошо, жив остался…
    Этого парня я знаю с детства — мой папа и его отец, Хорст, вместе работают на заводе, поэтому мы называем его Берндт Хорстович. Раньше он служил в одном турбюро в Мюнхене. Его хобби были русские красавицы: стены увешаны их снимками, все фото строго пронумерованы, а в папках хранились досье — письма красавиц, его ответы, новые послания.
    Это была его картотека, которую он начал вести после того, как один раз был в Москве по льготной турпутевке и дал, по совету знакомых, ради шутки, объявление в «Учительскую газету», куда было дешевле всего: «Немец приятной наружности ищет русскую женщину для серьезного совместного будущего». После того как число писем за неделю дошло до сотни, он начал составлять картотеку.
    Он нумеровал письма, раскладывал по группам, клеил фотографии. В список А попадают те женщины, с которыми он переспал бы с большим удовольствием. Их фото он подолгу рассматривал, а ответы писал длинные и обстоятельные. Русского языка Хорстович не знал, но у него был помощник — казахстанский немец-переселенец из Джезказгана, раньше Евгений-Женя, а сейчас Ойген, который брал по 3 евро за письмо. Хотя многие и утверждают, что русские немцы вобрали в себя худшие черты обоих народов, этот Ойген был милый парень без претензий и притязаний, хоть и весьма ограниченный, если не сказать — туповатый (один раз, например, удумал резать на Пасху барана в детской песочнице в центре Мюнхена при детях, отчего детей в истерике увезли на «скорой помощи», а полицейским он объяснил, что кровь уйдет в песок — и всё путём, они в Казахстане всегда так делали, с чего шум и гам, он не понимает). Список В — для женщин, с которыми Берндт Хорстович переспал бы охотно. Им писалось покороче (один евро за письмо). Самые уродливые попадали в список С, и цена им: стандартный отказ всегда одной и той же фразой: «Я чувствую, что мы не сойдемся характерами».
    Письма претенденток были разные, но все содержали один и тот же мотив: вырваться, бежать! Женщины изо всех сил расписывали свои хобби и плюсы, причем очень красочно, с литературными сравнениями: Катерина, Анна Каренина, Татьяна… Были рассказы о карельских реках и берёзах, о соблазнительных таежных ночевках с ухой и грибами, о сибирской тайге (хотя слова «Tajga» и «Sibirien» для Хорстовича обозначали полный конец света, и он, бывало, смеялся в душе над дурочкой, которая верила, что он может вот так просто взять и поехать жить на край света, где, говорят, вечный лед и снег, а люди от голода едят ягоды, коренья и насекомых). Кто-то пытался заманить на Алтай, когда цветёт женьшень. Какая-то учительница немецкого языка признавалась, что с детства мечтала поцеловать порог дома, где родился Генрих Гейне, другая предлагала все свои знания и силы великой Германии, где покой и порядок в отличие от Кемеровской области, где страшно не только самой по улицам ходить, но и собаку выпускать: поймают и шапку сделают, а мясо корейцам продадут. А какая-то пожилая бухгалтер из Мордовии (сразу непоправимо попавшая в список С) страстно желала только одного: увидеть Париж — и умереть.
    Хорстович не особо вникал во все эти тонкости, брал несколько раз в году отпуск и льготным тарифом летел в Москву, где в гостинице производил осмотр и отсев претенденток. Заранее, из Германии, он извещал группу А и выборочно группу В (про запас) о своем приезде. И женщины ехали к нему из разных городов, заранее зная, что он — очень занятой человек и больше, чем нескольких часов, уделить не сможет.
    Он тщательно брился и спускался в вестибюль. Дальше бывало по-разному: одни скоро уходили (по правде сказать, Хорстович — не красавец, и слова о приятной наружности — больше преувеличение, стандартный фразеологизм, чем реальность), но другие застревали, причем всем без исключения Хорстович читал по бумажке одну и ту же фразу: «Ti mne otschen’ nravischsja, ja shenjus’ na tebe». Иногда ночь делилась между двумя или тремя претендентками. Наутро он аккуратно записывал данные для визы, говорил жестами и междометиями, что надо подумать, но что он уже близок к тому, чтобы жениться именно на ней. Для большинства на этом всё заканчивалось, а он шел принимать ванну и готовиться к завтраку с очередной дамой — день был расписан плотно.
    Пропустив за неделю-другую пару дюжин женщин, он улетал домой, в свой городок под Мюнхеном, где подробно и охотно, обстоятельно сверяясь с дневником и показывая фотографии, рассказывал собутыльникам о русских красавицах, на что молодые смеялись и просили взять с собой в поездку, азартно крича за пивом: «Alle Slaven sind Sklaven!»[5], пожилые качали седыми головами, а Ойген злился и грозился: «Вот был бы жив Сталин, Иосиф Виссарионыч, он бы показал тебе, как русских баб портить!» — других защитников у него не было.
    Всё это длилось до тех пор, пока однажды Хорстовича не опоили каким-то зельем и не обобрали, причем за грабежом последовала пара страшных дней в милиции (пока разобрались, что к чему, немецкий паспорт тоже был украден). Именно эти дни Хорстович вспоминал с самым большим ужасом — в полусне, под каким-то препаратом, он лежал в углу «obesjannikа» вместе с вонючими алкоголиками, которые обшаривали его карманы и заставляли кому-нибудь — «да хоть Гитлеру» — позвонить, чтобы привезли денег. Он просил врача, но слышал в ответ, что в трупохранилище его обязательно осмотрят…
    После этого Хорстович перестал ездить в Москву.
    Я его, честно говоря, не очень понимаю. Как можно за неделю переспать с двумя дюжинами женщин?.. И, главное, — зачем?.. Или я слишком застенчив, как многие немцы?.. Или мне просто не надо такого обилия-изобилия?.. Тошнить же будет!.. Много женщин вместе всегда производят гнетущее впечатление… Это как с собаками: одна молчаливая псина — хорошо, а стая шавок — уже противно…
    …И чудилось под перестук колёс, что лают собаки на ночных станциях, поезд скрипит тормозами, а я, один, давно уже сижу в вагоне-ресторане, где на столы бесстыдно, как подолы у шлюх, задраны скатерти, из-под них выглядывают странные существа, похожие на улыбчивых панд; где-то уныло шлёпают лопасти вентилятора, нудно ссорятся два кельнера: «Куда нести чириш, блин?» — «А где, на хер, врулибное спурильце с алаевой такой черепёлкой?» — а буфетчица их понукает: «Скорее, мозгоклюи, свастовать потом будете, рухинный кретень ждет».
НАЧАЛО
    В этой и последующих частях можно узнать, как я, Генрих фон Штаден, прибыл в Лифляндию, а из Лифляндии в Москву, как я пребывал там у великого князя и как милосердый Бог избавил меня из рук и из-под власти этих нехристей и опять вернул в Германию.
    Я, Генрих Штаден, сын бюргера, родился в Аалене, который лежит в округе Мюнстер, в одной миле от Бекума, в трех милях от Мюнстера, в одной миле от Гамма и в двух — от Варендорфа. В Аалене и других окрестных городах живет много моих родных, из рода фон Штаденов.
    Мой отец был хорошим, благочестивым, честным человеком; звали его — Вальтер Штаден Старый, ибо мой двоюродный брат, теперешний бургомистр в Аалене, носит имя Вальтера Штадена Молодого. Мой отец скончался тихо в мире с бодрой уверенной улыбкой и радостным взором, обращенным ко всемогущему Богу. Имя моей матери Катерина Оссенбах; она умерла во время чумы.
    Родители мои жили около восточных ворот, в первом доме по правую руку, если итти в город; там три дома пристроены один к другому; в них-то и жили мои покойные родители, как и подобает благочестивым супругам-христианам. Теперь в том доме живет моя сестра вместе со своим мужем дворянином Иоганном Галеном. Мой брат, Штаден Бернгард, служит пастором в Уэнтропе и викарием в Аалене.
    Когда в Аалене я настолько выучился, что мог подумать о выборе профессии и намеревался стать пастором, разразилось неожиданное несчастье: меня оклеветали, будто я ранил в школе одного ученика в руку шилом, из-за чего родители наши друг на друга подали в суд.
    Между тем из Лифляндии прибыл мой двоюродный брат Стефан Говенер, бюргер из Риги. «Братец! — сказал он мне. — Поезжай со мной в Лифляндию; тогда тебя никто не тронет!»
    Когда мы выходили с ним за ворота, с нами вместе был мой шурин Франц Баурман. Он взял терновую ветку и сказал: «Дай-ка я взбороню дорогу так, чтобы Генрих Штаден не мог ее опять отыскать».
    В Любеке я попал в дом моего другого двоюродного брата, Ганса Говенера. Этот отправил меня с тачкой возить землю на городской вал. А по вечерам я должен был приносить полученные мною расчетные марки, с тем чтобы все они были налицо, когда он потребует вознаграждения от городской казны.
    Шесть недель спустя, вместе с моим двоюродным братом я отплыл на Ригу, в Лифляндию. Там я поступил на службу к Филиппу Гландорфу — суровому господину, члену городского совета. И я опять должен был работать на городском валу. Здесь пришлось мне совсем горько.
    Ввиду наступления великого князя с постройкой вала очень спешили. А раздатчик марок заболел и поручил мне раздавать марки. Тут я так хорошо снабдил себя марками, что мне не пришлось уже больше работать, и я мог спокойно прогуливаться по валу и осматривать его. Так я изучил, как следует насыпать или сооружать вал. Но мой двоюродный брат Стефан Говенер заметил: «Нехорошо ты это делаешь!» И я сбежал тогда и пришел в замок Вольмар.
    Здесь я поступил на службу к амтману Генриху Мюллеру и принялся за изучение сельских ливонских порядков. Но меня так часто секли, что я сбежал и пришел в мызу Вольгартен.
    Там хозяйка замка спросила меня: «Умеешь ли ты читать и писать?» — «Я умею читать и писать по-латыни и по-немецки», — ответил я. Ее приказчик Георг Юнге обманывал ее, поэтому она, когда мы переспали с ней и ей понравилось, предложила мне: «Я доверю тебе все мое имение; мои фогты научат тебя. Только будь честен, а я тебя не оставлю». «Но мне же только 17 лет», — возразил я. «Ничего, ты парень крепкий».
    Так я стал приказчиком в мызе Вольгартен, Паткуль, Меллупёнен. Но скоро муж хозяйки скончался, взамен его появился Георг Гохрозен, который тут же выгнал меня.
    Я отправился дальшеис одной лошадью пришел в Вольмар к коменданту Александру Полубенскому, стал у него служить. С польскими воинскими людьми мы постоянно производили набеги на дерптский округ и к нам постоянно попадали в плен русские бояре с деньгами и всяким добром. Но добыча делилась нечестно и не поровну, я не хотел доплачивать из того, что получил раньше, и поэтому ушел от них, однако они захватили меня в городе, бросили в тюрьму и грозили повесить, но я сумел откупиться брошью, подаренной мне хозяйкой Вольгартена.
    Вскоре, вдоволь насмотревшись на лифляндские порядки, которыми Лифляндия и была погублена, и видя, как хитро и коварно великий князь Иван Васильевич забирал эту страну, я собрался и ушел на рубеж.
    Здесь опять пришлось мне подумать о виселице. Ибо всякого, кто бежал, изменив великому князю, и кого ловили на границе, того убивали со всей его родней; равно как и тех, кто из Лифляндии хотел бежать тогда к великому князю, также ловили и вешали. А из Лифляндии бегут теперь на Москву великие роды и там поступают на службу к великому князю.
    Придя на границу, я заткнул перо для письма за шнур моей шляпы, за пазуху сунул кусок чистой бумаги и чернильницу, чтобы отговориться толмачом, когда меня схватят.
    Когда я перешел границу — реку Эмбах — и пришел в укромное местечко, я написал знакомому Иоахиму Шрётеру в Дерпт, чтобы тот запросил великого князя; и если великий князь даст мне содержание, то я готов ему служить, а коли нет, то я иду в Швецию; ответ я должен получить тотчас же.
    За мной выслали одного дворянина, Аталыка Квашнина, с восемью всадниками. Он встретил меня приветливо и сказал: «Великий князь даст тебе все, что ты ни попросишь».
    Когда я пришел в Дерпт в крепость к наместнику князю Михаилу Морозову, последний жестами выказывал мне свое расположение и сказал: «От имени великого князя мы дадим тебе здесь поместья, если ты пожелаешь служить великому князю. Ты ведь знаешь лифляндские дела и знаешь язык их». Но я возразил: «Нет! Я хочу видеть самого великого князя!» Тогда наместник расспрашивал меня, где теперь польский король. «В Польше я не бывал», — отвечал я на это.
    Тем временем ямские лошади и с ними один дворянин были уже наготове, и в шесть дней я доехал на ямских от Дерпта до Москвы.
    Там я был доставлен в Посольский приказ, и дьяк Андрей Васильевич расспрашивал меня о разных делах. И все это тотчас же записывалось для великого князя. Тогда же мне разрешили открыть корчму и немедленно выдали «память», или памятную записку, — на основании ее каждый день я мог требовать и получать полтора ведра меда и 4 деньги кормовых денег. Тогда же мне выдали в подарок шелковый кафтан, сукно на платье, а также золотой.
    По возвращении великого князя на Москву я был ему представлен, когда он шел из церкви в палату. Великий князь улыбнулся и сказал: «Хлеба есть», — этими словами приглашая меня к столу. Тогда же мне и дана «память» в Поместный приказ, и я получил село Тесмино со всеми приписными к нему деревнями.
    Итак, я делал большую карьеру: великий князь знал меня, а я его.
    Тогда я принялся за учение; русский язык я знал уже изрядно.
    Из наших при дворе великого князя было только четыре настоящих немца: два лифляндских дворянина: Иоганн Таубе и Еларт Крузе, — я — Генрих Штаден — и Каспар Эльферфельд; этот последний был в Германии в Петерсгагене ланд-дростом и доктором права. Сердца обоих лифляндских дворян лежали к польскому королевству, и в конце концов они ухитрились со всем своим добром, с женами и детьми добраться до короля Сигизмунда Августа.
    Каспар Эльферфельд видел, как я наживал большие деньги корчемством (русским великий князь запрещает держать корчмы), а потому он решил отнять их от меня и устроил следующее. Взял ларь или сундук; снизу в дне прорезал отверстие, положил туда несколько платьев и других вещей, взвалил все это на сани, запряг лошадей и послал с санями на мой двор двух своих слуг. Они остановились у меня в корчме, стали пить. Тем временем Каспар Эльферфельд поехал на Судный двор и бил челом судье, будто бы люди его, выкравши у него несколько тысяч талеров, сбежали со двора. А теперь-де он узнал, где они укрылись. Пусть судьи дадут ему, как полагается, целовальников и приказных, чтобы доказать преступление. В Русской земле все люди имеют к таким делам большую охоту, поэтому тут же и дали, что он просил. Затем Каспар Эльферфельд пришел на мой двор, как-то странно переодетый, а целовальники и приказные нашли, конечно, и его якобы сбежавших слуг, и сани с лошадьми, и сундук. Меня тогда в корчме не было.
    Все были довольны, но Каспар Эльферфельд захотел дать волю своему высокомерию; с досадой он поднялся вверх по лестнице в расчете найти меня в горнице, но мой слуга Альбрехт оглушил его и сбросил вниз. Целовальники и приказные забрали Альбрехта вместе со слугами, санями и лошадьми Эльферфельда и поволокли всё на Судный двор. Перевязанный сундук со всем, что в нем было, был также притащен на суд.
    Тогда Каспар начал свою жалобу: «Государи мои! Эти слуги мои украли у меня 2000 рублей и с ними укрылись во дворе вот этого человека, где я и нашел их в присутствии целовальников. Денег в сундуке нет! Давай мне назад мои деньги!» Но Альбрехт отвечал: «Нет у меня твоих денег!» — «Твой господин, — продолжал Эльферфельд, — держит корчму и много там бывает убийств». — «Позвольте мне, — возразил мой дворецкий, обращаясь к судьям, — прямо отсюда, так, как я здесь стою, пройти на его, Эльферфельда, двор. Я хочу доказать, что у него в подклетях или под полом лежат мертвые тела». Тогда тот струсил, а судьи были очень довольны.
    Узнав об этом, я нисколько не испугался, ибо знал, что Альбрехт действительно докажет сказанное. Я быстро собрался, поехал, сам стал на суд и обратился к боярам: «Вот здесь я сам! Отпустите моего дворецкого». Эльферфельд косо взглянул на меня, я на него — дружелюбно. Бояре же сказали нам обоим: «Договаривайтесь друг с другом». — «Я готов», — отвечал я.
    Итак, мой дворецкий был освобожден, оправдан и отпущен, а я поехал вместе с Эльферфельдом на его двор, где сказал ему: «Любезный земляк! Я прошу вас дружески, возьмите у меня сколько вам угодно и оставайтесь моим приятелем и земляком». — «А сколько же вы готовы дать?» — спросил тот. «Двести рублей», — ответил я. Этим он удовлетворился. «Однако, — продолжал я, — у меня нет сейчас таких денег». — «Так напишите расписку — я готов поверить вам на год». Я написал ему расписку и приветливо передал ее.
    Затем мы оба поехали на Судный двор. Здесь мы поблагодарили бояр, и Эльферфельд сказал им, что он удовлетворен. Я заплатил сколько нужно судебных издержек, после чего разъехались — он на свой двор, а я на свой. Он радовался. Да и я не печалился: он мечтал о том, как получит деньги, а я о том, как бы мне его задушить.
    Но скоро Эльферфельд возвратил мне мою расписку, потому что около меня было много сильных людей, и он видел, как на его глазах я выполняю ответственные поручения великого князя. За одним обедом я встал и сказал ему громким голосом: «Каспар Эльферфельд! Я порешил убить тебя на площади у твоего двора за то, что ты так не по-христиански со мной обошелся». Этого тучного и богатого господина, обучавшегося юриспруденции, я ударил этими словами прямо по сердцу, да так здорово, что он оробел смертельно и, не говоря ни слова, поднялся, ушел и принес мне обратно мою расписку.
    Кончил он плохо. Во время чумы великий князь послал одного дворянина в Москву, чтобы переправить Каспара Эльферфельда в места, не тронутые чумой. Между тем Бог послал на Каспара чуму: он умер и был зарыт во дворе. Тогда я просил одного из начальных бояр, чтобы он разрешил мне вырыть тело и похоронить его в склепе, который покойный заранее приказал выложить из кирпичей вне города в Наливках, где хоронились все христиане, как немцы, так и другие иноземцы. «Когда пройдет чума, — ответили мне, — тогда это можно сделать».
    Великий князь приказал выдать мне грамоту, что русские могут вчинять иск мне и всем моим людям и крестьянам только в день рождества Христова и св. Петра и Павла. Но всякий остерегся бы сделать это. Ведь жил я все больше на Москве и был близок великому князю.
    Вообще если кто-нибудь — безразлично кто, но только не еврей — приходит на русскую границу, его тотчас же опрашивают, зачем он пришел. Все его сообщения и речи тайно записываются и запечатываются. А его самого немедленно отправляют на ямских с дворянином к Москве, куда доставляют его в 6 или 7 дней. В Москве его снова тайно и подробно расспрашивают обо всех обстоятельствах, и, если его показания согласуются с тем, что он говорил на границе, ему дают тем большую веру и жалуют его. Не смотрят ни на лицо, ни на одежду, ни на знатность, но ко всем его речам относятся с большим вниманием. В тот самый день, когда он приходит на границу, ему выдаются еще деньги на корм до Москвы. В Москве также в день приезда выдают ему «кормовую память», т. е. записку о кормовых деньгах.
    В Москве устроен особый двор, где ставят мед вареный и невареный. Здесь все иноземцы ежедневно получают свои кормовые деньги согласно с «памятью» — один больше, другой меньше.
    Ему же выдается «память» в Поместную избу или приказ о том, что великий князь пожаловал ему 100, 200, 300 или 400 четвертей поместья. И уже сам иноземец должен приискивать себе поместье и расспрашивать там и здесь, где какой дворянин умер без наследников или убит на войне. В таких случаях вдовам давалось немного на прожиток. Затем иноземцу отделялось по книгам по его указанию. Озимое он получает в земле, а для покупки семян на яровое ему даются деньги. Еще некая сумма денег жалуется ему на обзаведение. Вместе с тем жалуется ему платье, сукно и шелковая одежда, несколько золотых, кафтаны, подбитые беличьим мехом или соболями. А когда иноземец снимал жатву, с него вычитывали кормовые деньги.
    До пожара Москвы великий князь давал обычно иноземцу двор на Москве; теперь же ему дают дворовое место в 40 саженей длины и ширины на Болвановке за городом, если только он из конных немецких воинских людей: пешие в счет не идут. Это место ему огораживается, и иноземец волен здесь строиться, как ему угодно. Если же он попросит у великого князя на постройку дома, ему по его ходатайству выдается еще кое-что. Во дворе он волен держать и кабак: русским это запрещено, у них это считается большим позором.
    Иноземец имеет еще годовое жалованье и по всей стране освобожден от таможенных пошлин вместе со своими слугами.
    Раньше некоторым иноземцам великий князь нередко выдавал грамоты в том, что они имеют право не являться на суд по искам русских, хотя бы те и обвиняли их, кроме двух сроков в году: дня Рождества Христова и Петра и Павла. В грамоте писалось еще имя особого пристава, который только и мог вызвать на суд иноземца в эти два праздника. А если приходил другой пристав, имени которого не значилось в грамоте, и требовал иноземца на суд, то иноземец был волен на своем дворе пристава этого бить, одним словом, обойтись с ним по своему желанию. Если пристав жаловался на иноземца, то сам же и бывал бит или как-нибудь иначе наказан. Иноземец же имел право хоть каждый день жаловаться на русских. Так великий князь узнаёт все обстоятельства всех окрестных дел.

2. 21 сентября 2009 г.
Переезд в Москву. Обед в кафе. Ветераны. История деда Адольфа. Надо идти в контору
Приказы

    В Москву приехали рано утром. Голова была не свежа — коньяк еще запускал в неё свои коричневые иглы.
    — Гостиница «Центральная»?.. Там же ремонт, кажется? — сказал таксист и справился по связи с диспетчером. — А, понял… Понял… Понял… — а на мой вопрос, в чем дело, объяснил: — Перенесли на время ремонта… Да не сказать, чтоб уж очень близко…
    Пока ехали в гостиницу, я смотрел в окно. Да, в моих гимназических учебниках всё было правильно описано: «Москва — это большой и красивый город с высокими домами и зелеными парками. По широким улицам Москвы бегут трамваи, автомобили, автобусы, а под городом идут поезда метро. На поездах метро тысячи людей утром едут на работу, а вечером — домой, в театры, в кино и клубы»…
    Да, но отчего такие широкие улицы? Неужели раньше, во времена Ивана Грозного и Петра Большого, строили такие широкие улицы?.. Ведь и людей было мало, и машин не было… Не могли же цари предвидеть автобум (пусть Исидор простит мне это слово)?…
    Я решился спросить об этом шофера, светлого крепыша в клетчатой ковбойке нараспашку, с крестом на шее. Он весело ответил:
    — Иван сидел в Кремле и носа из-за стен не высовывал, как и эти сейчас!
    Я возразил ему, что Иван Грозный был кровосос и кровопей, народ притеснял, я много читал про это.
    — Кто ж не притесняет?.. Уж он-то, конечно, кровь пил будь здоров, без вопросов, но и о державе заботился — вон Сибирь прирастил, татарву в Казани усмирил, всякую чухну на место поставил… А эти только растаскивают, от Сибири скоро ничего не останется… Тут такое дело — пока кнутом не врежешь — мужик не чешется. А правда, что в Германии его Иваном Страшным называют — Иван дер Шреклихе?
    — Да, Шреклихе, Страшный. А вы… откуда узнаете? — удивился я.
    Шофер продолжал прикидывать:
    — Наверно, для нас он был Грозный, а для вас — Страшный.
    — Может быть. А как знаете?
    — Да еще со школы в голове застряло. Мы нем-язык учили. Знаешь, бывает, что-то западёт куда-то туда, завалится далеко и лежит там до поры до времени…
    От такого обилия глаголов и наречий голова пошла кругом, но я ответил:
    — Да, понимаю.
    — А Иван мужик суровый был, беспорядка не терпел… А знаешь, почему он своего сына укокошил?
    — Кокоша? Сказка? — вспомнилось что-то смутное про крокодила.
    — Какая сказка — реально убил! Ну, в музее еще не был, картину Репина не видел, нет? Он еще такими дикими глазами смотрит…
    — За изменство? — предположил я.
    — Не, за измену это Петр… и Тарас Бульба… Какое там!.. За бабу!.. Прикинь, ходит как-то царь ночью по Кремлю, не спится ему, бессонница заколебала, и вдруг видит — сноха беременная, босая, по коридору тихо пробирается… Сноха?.. Ну, жена сына… невестка, одним словом… В исподнем, брюхатая, босая, по темным коридорам шастает!.. Ну, Грозный её и оттаскал за волосья — куда, мол, сука, крадешься, людей пугаешь?.. К полюбовнику нешто, блядина эдакая?
    — Эдакая? — уточнил я слово.
    Шофер, заложив крутой поворот, объяснил:
    — Такая, значит… Ну, так говорят: такая-сякая-эдакая… Курвятина, словом. А сын проснулся и за жену вступаться начал, царь и огрел его посохом. А чего, в натуре — отцу перечить?.. Да еще такому?.. Будь мой отец или дядя — Грозный, я бы как мышь в шоколаде катался… Не рассчитал малость владыка — или в темноте не видать было — в висок угодил… А может, и самозащита была — сын с кулаками на него кинулся, а он жезлом неудачно отмахнулся…
    — А не могло быть тут… адьюльтер между царем и этой эдакой снохой?.. А сын их увидел? — предположил я, вспомнив наших Каролингов, сплошь и рядом со своими дочерьми, сестрами и внучками спавшими.
    — Может, и так… Кто царю перечить может?.. Но, по-любому, сам подрубил Рюриковичей… Вот что одна глупая босая баба сделать может! А потом пришли эти… Романовы с улицы… И началась дребедень.
    — А знаете, мой прапрапредок служил у Грозного, опричник был… — сообщил я, чем вызвал его большое удивление:
    — Иди ты! Как это? С какого бодуна?
    — Да, он был бодун…
    И я, не удержавшись, коротко пересказал ему то, что знал от мамы: этот Генрих фон Штаден родился в Мюнстере, учился на пастора, но повздорил с учителем, после чего сбежал к дяде, где научился строить крепостной вал. Оттуда, подравшись с кем-то, сбежал в Ригу (где решили возводить новый вал — на юге шевелились русские войска, было опасно). Там он жил хорошо, делал какие-то темные пушные гешефты с русскими, немного научился их разговору. Потом Ригу осадили войска Ивана Страшного, стало голодно и опасно, но Генрих продолжал ночами выезжать за вал к любовнице, где и был пойман русским дозором, но сумел внушить им, что он — перебежчик, знает чертежи крепости и как раз шел к русскому царю сдаваться. Ему поверили, хоть чертежей он представить не смог, сказав, что они тяжёлые, у него в Риге под койкой спрятаны, он, если надо, по памяти нарисует или, если отпустят, принесёт. Его даже взяли толмачом и представили великому князю, которому он понравился.
    Шофер слушал, открыв рот, и забыл поворот к гостинице. Пришлось ехать назад. За свою ошибку он почему-то начал ругать правительство, но так быстро и дробно, что я ничего не успел расслышать, кроме последней фразы:
    — Бычатина копытом бьет… Дума-Шмума! — отметив эту странную контаминацию («дума-шмума»), и, чтобы поддержать разговор, сообщил ему в шутку, что по-немецки «dumm» означает «глупый», «дурак», так что «дума» выходит — «собрание глупцов», но тут же, чтобы он не обиделся, объяснил, что так бывает в языках: вот, по-польски «урода» — красавица, а по-русски — наоборот. И в шутку добавил:
    — Или по-немецки «херр» — это «господин», а по-русскому вы сам знаете, что…
    Это его развеселило.
    — У нас точно так: сколько ни думай, все один хер глупость выйдет! Даже стишок такой есть: «Как у нас на месте лобном, на народной площади, калачи так славно сдобны, что наешься — и перди»…
    Потом он с политики переключился на богатеев-евреев — вы, немцы, молодцы, правильно Гитлер евреев долбил, захватили весь мир, Россию растащили по кускам, своим шлюхам ненасытным брюлики дарят за народные деньги (я в эти разговоры старался не вникать — нам Конституцией запрещено слушать ругательства в адрес евреев, наговорились в свое время, хватит); он долго перечислял фамилии на «ович» и «ский», а потом вдруг предложил «чистую телочку за полтинничек»:
    — От себя отрываю, только по дружбе! Тихая, дома сидит, учится…
    — Нет, спасибо великое, я свою имею, Машу! — ответил я.
    — Имеешь — ну и имей, — усмехнулся он. — А то смотри — телочка первый сорт, юненькая совсем… Я понимаю: чем баба сучее и блядистее, тем её приятнее жарить, но и в целочках есть свой смак…
    — Не надо жарить, — твердо отказался я.
    — Ну, бывай! Генриху привет!

    В гостинице, в номере за 300 евро (где, однако, не было ни мини-бара, ни халата, ни тапочек, ни расчесок в бумажных футлярах, ни шампуня) я позвонил со своего мобильного Маше, но металлический голос сообщил, что абонент недоступен. Мы никогда не говорили с ней по телефону, только списывались по Интернету, но она ведь знала, что я приезжаю… Надо бы спросить у портье, как тут правильно звонить-позвонить.
    Я долго сидел у окна и смотрел на улицу. И, кажется, начал понимать, почему глаголы движения типа «ехать-ездить» такие непредсказуемые. Возможно, система глаголов просто отражает реальность, такую хаотичную. Да и когда было тут учиться ездить по правилам?.. Ни машин, ни дорог не было… Сам я за рулём с пятнадцати лет, но строго по правилам, а от хаоса прихожу в беспокойство. А все поездки в машинах тут, в России, вызывают у меня выбросы страха: гудят, летят, тормозят, подгоняют…
    Конечно, в русской грамматике итак слишком много белых пятен и черных дыр, но такого произвола, как с глаголами движения, нет ни в одном из разделов. Я помню, как мне было трудно объяснить их систему Хорстовичу, когда тот, во времена своих гаремных походов на Восток, возжелал учить русский язык (слава богу, скоро бросил, сказав: «Nicht machbar», — что можно перевести как «не делаемо», «не подлежит деланию», «невозможно для делания»).
    Муки с Хорстовичем начались с первых текстов. Под одной картинкой была одна стрелка с подписью: «Дети идут в школу», — под другой — пучок стрелок в разные стороны и подпись: «Отец ходит по комнате и носит больного ребенка на руках».
    «А какая разница? Почему разные слова?» — удивился Хорстович.
    «В русском есть 16 пар глаголов движения, одни обозначают движение без цели, туда-сюда, а другие — с целью, временем и другими конкретными данными. Вот, “папа ходит по комнате”, это туда и сюда, из угла в угол, без цели и направления». — Я стал показывать Хорстовичу, как папа ходит, на что он хмыкнул:
    «А углы — разве не направления?»
    Я пропустил это замечание, продолжая изображать хождение:
    «Вот, папа ходит без цели, без смысла, без дела… просто ходит…»
    «Лентяй, значит», — понял он.
    «А “идти” — это когда есть цель, время, что-то конкретное. Например, “мы сегодня вечером идем в театр”… или “дети идут в школу”… — Я показал, как дети целенаправленно идут в школу. — Когда даны время, цель, место. Ясно?»
    Это Хорстовичу было понятно, хотя он тут же нашел картинку с двоехвостой стрелкой с подписью: «Дети каждый день ходят в школу» — и спросил, а школа — это разве не цель и направление? Почему же они не «идут», как нормальные люди, а «ходят»?
    Этого я боялся. Пришлось открывать, что глаголы типа «ходить» имеют еще второе, дополнительное значение: ходить куда-то регулярно, туда и обратно (в принципе, противоречащее первому). Я, например, каждый день хожу в школу или в театр…
    «Но позволь! Ты только что сказал, что папа ходит туда-сюда, хаотично, без направления, как кабан по лесу. А сейчас выясняется, что направление все-таки есть?.. Школа или театр — разве не направления?» — начал бледнеть Хорстович.
    «Имеется в виду: ходил в школу и вернулся обратно, домой!»
    «А что, они там, в России, не уверены, что вернутся домой? — не унимался он. — А если кто-нибудь умрёт в театре? Он тогда “ходил в театр”, туда и обратно, или “шёл”, только туда?..»
    Этот вопрос тоже застал меня врасплох: «Вот если умрёт — то, наверно, пошел… однонаправленное действие… хотя… тут надо быть настороже — может, имеется в виду, что он — его тело — умерло, а душа вернулась домой и ждет, например, когда сорок дней исполнится, чтобы окончательно уйти, как известно из штудий “Верования древних славян”?.. Он пошёл в театр, а душа — ходила?..»
    Тупик был полный. Еще хуже стало, когда Хорстович заметил, что в прошедшем времени надо говорить «идил», «идила», «идило», «идили», а не «шел», «шла», «шло», «шли». Я не мог объяснить, откуда пришли эти шорохи — наверное, от шелеста уходящих ступней — шшшёл, шшшёл, шшшшла… И почему «ходьба» есть, а «идьбы» нет, тоже никто не знает…
    Поэтому, когда Берндт стал приставать с дальнейшими вопросами, я просто (и довольно грубо) оборвал его, сказав, что в языке нельзя спрашивать — «почему». Это так — и всё!.. Надо принять к сведению, а выражать недовольство или раздражение — очень плохой лингвистический тон, и если у твоей женщины на заднице родимое пятно, то не надо её каждый день спрашивать, откуда оно и почему. Откуда?.. От верблюда!.. Вот, например, в русском есть буква (и звук) «ё», но эти точки над ним почему-то не ставятся (никто не знает почему), но требуется, чтобы произносили там, где надо, это проклятое «ё». А я, иностранец, откуда знаю, где надо, если точек нет?.. Но я же не протестую, а просто сам ставлю точки над «ё» там, где могу… С ударением такая же история — ударений нет, а должны быть. Ну и что? Я каждое новое слово записываю в словарик с ударением — и всё! Во французском тоже все слова надо с ударением учить…
    После этого первого и последнего урока упрямый, как всякий баварец, Хорстович заявил: «А все равно я буду говорить “идил”». — «Говори, что хочешь, русским это всё равно!» — ответил я.
    Потом Хорстович начал капризно спрашивать, зачем ему, собственно, учить этот язык, что хорошего есть в России и где можно использовать этот язык, получив от этого пользу и прибыль. Я ему на это возразил, что он уже попользовался в России прибылью, пусть радуется, что жив остался. Но, честно говоря, я не знал, чем его увлечь. И его понять можно: что наш бюргер в Германии слышит о России?.. По ТВ — одни ужасы, кошмары, взрывы, катастрофы, аварии, пожары, трупы, мафия, коррупция, отчего создается впечатление, что эта страна заселена варварами, пьяницами, аферистами, ворами, бандитами и неумелыми идиотами. Из-за этого все боятся. Логично. Кто же будет туда ехать-ездить, если только не к родным, не по большому делу, не из интереса к языку, как я, например, или как Хорстович — по женскому делу?..

    Я не ел по-человечески уже пару дней. Надо выйти. Интересно, что у них в магазинах. О, я наизусть помню свой первый текст о Москве, который мы читали в гимназии на уроках русского у фрау Фриш!.. «Продукты москвичи покупают в магазинах “Гастроном”. В советской столице много таких магазинов. Там можно купить разные продукты: мясо, рыбу, масло, колбасу, сыр, сахар, хлеб, молоко, чай, кофе и т. д. В “Гастрономе” можно также получить фрукты, вино, водку и папиросы. В магазинах всегда чисто. Нельзя курить. Всюду висят маленькие таблички. На этих табличках покупатель может увидеть цены на продукты»…
    Но около гостиницы «Гастронома» не видно. Зато стоит ларёк унылого хлюпкого расхлябного построя. Внутри висят желтые клейкие усатые ленты с мухами. В витрине — несколько колбас, сыра, каких-то молочных продуктов. Из вин — в основном чилийские и австралийские, по десять долларов и выше (у нас такие стоят два-три евро). На других товарах тоже не русские этикетки. Как жаль!.. А я так хотел поупражняться в чтении вывесок и надписей!..
    Я спросил у продавщицы, есть ли в её ларьке продукты из России. Она долго думала, осматривая полки, а потом с улыбкой сказала, ткнув себя в грудь:
    — А я?! Чем плоха?
    Мы посмеялись. Она поворошила макаронные изделия, нашла что-то серое, повертела в руках, но, видимо, не решилась мне показать.
    — Завтра сметану завезут, белорусскую…
    — А разве Белоруссия — это Россия?
    — А что же еще? Америка, что ли? Братский народ, а как же? — удивилась она.
    — Украина?
    — Тоже, конечно. Киев ведь что? Мать городов русских! Русских, а не украинских! А вообще то, что Россия производит, в магазинах не продается! — с таинственной шутливостью сообщила она.
    Я не стал уточнять, что она имеет в виду, и купил бутылку австралийского вина с кенгуру на этикетке — у кенгуру из сумки вывешивались гроздья винограда… Видно, в Австралии кенгуру давят вино прямо у себя в сумках… Дави себе лапами, сливай в бурдюки (из таких же кенгуру сделанных) и посылай в Москву, через весь земной шар (странно, что десять, а не сто долларов стоят). Неужели ближе приличного вина не нашли?
    Глаза у продавщицы были добрые и усталые, я их запомнил. Они были похожи на глаза той официантки, которая все время говорила «охухоюшки» или «охохуюшки». Чтобы ободрить её, я сказал, что мне очень нравится Москва и её окрестности, и она сама тоже.
    — Правда? — загорелась она. — А вы к нам приезжайте, на Вологодчину, там такая красота…
    — Сделаю.
    — А вы сами откуда?.. Из Германии?.. Да, слышала, что хорошо у вас там, чисто, тихо…
    — Сейчас уже не так тихо… границы открыли… Еврозона ширилась…
    — А, ну да, понимаю… наш брат куда придет — там себя и покажет… Ничего больше брать не будете?
    — Еще вас заверните! — осмелел я.
    — Не продаётся! Уже продано… к сожалению… Вот сдача. Удачи вам!
    — И доброго желаю! Сдача-удача-дача-передача, да! — с удовольствием повторил я, принимая мешочек с бутылкой кенгурового вина.
    Потом я решил поесть. Напротив ларька было кафе «Маковка». Внутри уютно играла музыка. За стойкой — высокая и пикантная, но безгрудая барменша (а нам, немцам, грудь важна, Вы сами на практических занятиях указывали на большие размеры грудей валькирий в немецких сагах и сравнивали их с бюстами героинь русских сказок, а студентка Дарья, попавшая к нам по обмену, так на это возмутилась, что даже задрала майку, чтобы доказать первенство русской груди, отчего мы долго не могли прийти в себя и тотчас признали её правду и победу).
    Не зная, должны ли иностранцы в ресторанах платить в два раза дороже, как в музеях, я на всякий случай кивнул не очень приветливо, даже хмуро, ног о коврик не вытер и двери за собой не закрыл.
    Ко мне подбежал кельнер в бабочке:
    — Прошу пожаловать! Куда изволите?
    — Сюда изволю.
    Я сел возле приоткрытого окна. Зал был пуст. Скатерти, приборы, цветы — всё в норме и форме. Барменша ласково полоскала плоские бокалы, они глухо пофыркивали в воде.
    В меню было несколько загадочных блюд русского генезиса, и мне пришлось напрячься, чтобы вспомнить Ваши спецзанятия «Веселие Руси» (которые так любят посещать студенты и где всегда можно попробовать пирожки и блины). Пока читал меню, то слышал (и слушал), как барменша говорит кельнеру:
    — Что-то хандрит наш хачик, того хочу, этого не хочу… это хо-хо, то не хо-хо, время идет, а он всё вокруг да около ходит, крутит-вертит… Вот не выдержит Митюня, разнесет наш кабак за неуплату — чего тогда? Нет, не идет ему такое поведение… как бы ногами вперед не вынесли… Торчи потом где-нибудь на солнцепёке день-деньской, как пень…
    Кельнер бросил через плечо:
    — А ты плюнь… Нам-то чего с этого? Как работали — так и будем работать, — и подошел брать заказ.
    На первое я решил заказать солянку «Поселянку» мясную, на второе — жаркое в горшочке:
    — И один кофе.
    — И один булочка? — кисло улыбнулся кельнер, а я вначале подумал, что он не знает, что «кофе» — мужского рода, но потом вспомнил, что есть такой анекдот, Вы нам его еще рассказывали (вообще Ваши методы обучения через песни, стихи, игры, пироги и блины с водкой мне очень нравятся. Во что превратились бы без этого уроки русской грамматики?).
    В окно вдруг долетел обрывок фразы:
    — …сумрачный суглинок смерти… — и я долго думал, как это понять.
    Вдруг в не закрытую мною дверь вкралась кошка и деловито проследовала под столы.
    — Кыш! — шикнула на неё барменша.
    Но кошка, нагловато прядая ушами, упорно кралась куда-то в глубь зала.
    — Вот шкода ласкавая, хвост завернула трубой и в ус не дует! — Кельнер отправился её выгонять, а у окна остановились прикурить два парня:
    — А я этой пиздоляжке сказал: если ты, крыса текучая, еще раз к Вовану навязываться будешь, несдобровать тебе!
    Что это за слово — «пиздоляжка»?.. Я не успел включить диктофон, но тут же записал его на салфетке. Это очень интересно, я же в первую очередь лингвист, а потом всё остальное. Представить себе это слово в образе я не мог. Соединять два существительных — прерогатива немецкого языка, причем можно соединять что угодно с чем угодно, и смысл каждый раз будет разный, но в русском эти конструкции малоупотребимы. Но вот, оказывается, есть!..
    И я стал спешно вспоминать разные русские ругательства, которым меня учил дед Адольф. Записывал их на салфетке в столбик, разбивал на части и слоги, механически соединял… «Губосиська»… «Задоляжка»… «Сукожопа»…
    О, какой большой спектр импровизации! Я, конечно, к такому разнообразию не привык. Как Вы нам говорили на семинаре по сакральным словам, в Германии есть пять-шесть стандартных ругательств — и всё, а в России брань — это россыпи слов, роскошь фантазии, брань носит не формально-словесный, как в Европе, а эмоционально окрашенный, душевный, даже духовный характер, хотя иногда понять, что именно имел в виду носитель языка с механико-технической точки зрения, очень сложно. Наверно, тут как раз именно такой случай.
    Когда появилась прекрасно пахнущая солянка-поселянка, я был уже взмылен этой игрой, и только первые ложки целебного супа вывели меня из лингвистического экстаза. Ложки-ляжки!..
    Кельнер стал двигать стулья, но кошка ушла в угол и оттуда с презрением наблюдала, как кельнер шарит под скатертями, приговаривая:
    — Я тебя, сучка нырливая, найду, куда ты денешься…
    Барменша тоже включилась в дело: двинулась в зал, обходя стулья плавными уворотами бедер, а я подумал, будет ли фигура моей Маши похожа на её фигуру?.. Как Вы говорили на спецсеминаре «Веселие Руси», славянки всегда высоко ценились в германских племенах, ибо вековые контакты с Востоком сделали их гибкими в ментале, нежными в орале, податливыми в анале, а германские валькирии остались теми же грубыми ведьмами, какими были, и стали еще хуже после тотальной уродо-носной эмансипировки.
    А какая будет моя Маша?.. Машу я представляю себе по тому отрывку «Капитанской дочки», который Вы заставляли нас учить наизусть, я и сейчас его помню: «девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели»… Вы еще обратили наше внимание на эти уши — почему они горели? — и мы долго обсуждали этот вопрос. Может быть, Маша испугалась личного свидания?.. Или врала много? В Баварии говорят: у кого правое ухо горит, тот говорит правду, а у кого левое — лжёт… А тут как, если оба горят?
    Я стал звонить ей, но или мой мобильник в Москве не работал, или я что-то неправильно набирал. Я пробовал и 495, и 499, и 423, и 438, варьировал с 007 — безрезультатно. Теперь голос говорит, что «абонент заблокирован». Это мне уже совсем не нравится. Утром портье объяснил мне, что совсем недавно некоторые коды сменили на новые. А когда я спросил, почему телефонная служба об этом не сообщает при звонках, он ответил: «Потому что всем всё по чесноку».
    Наконец, общими усилиями кошка была изгнана, но удалилась с достоинством, подергивая хвостом, что у хищников означает раздражение, как у женщин — постукивание каблучком по полу (мой папа Клеменс часто указывал маме: «Не стучи, я всё понял»).
    Жаркое в горшочке оказалось еще вкуснее, чем солянка-поселянка, а черный ржаной хлеб был просто фантастика!.. После сытного обеда с бокалом вина, после того, как барменша прогоняла кошку таким понятным человеческим звуком «кыш-кыш», я почувствовал, что перестал нервничать, что мне спокойно.
    Да, русские еще очень добры к нам, немцам… Мы затеяли две войны, разнесли в клочья европейскую цивилизацию, устроили холокост, газовые камеры, завалили мир трупами — а отвечать за всё должна только горстка нацистов, не успевшая сбежать в Южную Америку?.. И права Бабаня, которая говорила, что мало еще Сталин немцам отомстил: «Надо было всех фрицев в Сибирь загнать и заставить там лет 50 города и дороги строить»… А то что же это выходит, в самом деле?.. После разгрома Рейха треть нацистов сбежала, треть — ушла работать в разведки мира, а третья треть — по подвалам отсиделась, как дядя Пауль, а потом вылезла. Нет, ни я, ни мои друзья не хотим иметь с этим ничего общего. «Сын за отца не отвечает» — разве не Вы много раз цитировали эти строчки?.. Вот я и не отвечаю ни за деда Людвига, ни за деда Адольфа. Но всё равно на мне — клеймо, которое я иногда ощущаю физически…
    Я подошел к стойке и, указав на телефон, спросил у барменши, можно ли позвонить, а то мой мобильник не работает. Или я не знаю, как звонить… Она любезно согласилась, взяла бумажку и стала набирать номер Маши. Но безрезультатно.
    — Может, вы что-нибудь напутали?.. — Обволокнув меня взглядом, она положила листок с номером на стойку. Пальцы были безукоризненны.
    Кельнер тоже стал пробовать. А мне стало от этого еще приятнее — я не только не боялся никого, но чувствовал себя очень коллективно, и мы даже что-то обсмеяли вместе. А, наглую кошку!
    Вдруг из кухни я услышал чей-то окрик:
    — Разомни, блин, тунца, чтоб не было катышков!.. Разомни, блин, как полагается, не ленись!
    Внимание раздвоилось между барменшей и грамматикой, голова разрубилась надвое, а я впал в ступор: «разомни»?.. Разомнивать — разомнять?.. Размонивать-размонять?.. На мой смущенный вопрос, что такое «разомни», барменша красивыми руками начала делать какие-то движения:
    — Ну, это так вот, на маленькие кусочки, в массу размять, туда-сюда… так и сяк… Мять… Мнуть… Рыбу размять в салате. «Тунец» знаете?
    — А, давай-давай, — вспомнил я волшебное слово, обозначающее всё на свете. Но мой мозг не успокаивался — раз речь идёт о блюде, еде, то есть о неживом, должен быть винительный падеж — «разомни тунец», как «разомни творог»… Я спросил и об этом.
    Барменша с некоторым интересом проскользила по мне глазами:
    — Я в падежах особо не разбираюсь, другим в те годы голова занята была… но да, «разомни тунец»… звучит как-то не того… Правда, Серый?.. Хотя фигушки ты чего знаешь…
    Тот согласно скривился:
    — Вечно у нас всё не как у людей…
    Да, тут лингвистикой не разживешься. Спрятав бумажку со злосчастным номером, я попрощался. Погулять после обеда?.. Но где и как это сделать?.. Не ходить же по улицам просто так, туда-сюда, как папа с больным ребенком по комнате… Надо куда-то идти. Но куда?.. Да и лень. После вина и такой вкусной и сытной пищи лучше вздремнуть.

    Я взял свою бутылку шато-кенгуру и без происшествий добрел до гостиницы. В пустом вестибюле уборщица звонко щелкает тряпкой, её зад шевелится из-за колонны. Радио говорит где-то бодрым голосом:
    — Вы слушаете радиостанцию «Маяк». Московское время — четырнадцать часов. В начале программы — выпуск новостей…
    В номере после очередной неудачной попытки позвонить Маше я решил записать новые смешные слова и продолжить дневник… «Фигушки» мне понравились… Помню Ваши спецзанятия по уменьшительным суффиксам, таким милым и ласковым в русском… «У маленькой свинюшки — розовые ушки»… Я их обожаю — ими можно играть, как угодно, свобода, креативитет… О, все эти Енька, Онька, Улька, Алька!.. В них столько ласковой упругости, в этих голоногих девочках из дивного леса, где всегда светло и тепло…
    А наш немецкий весь изрезан регламентом, у нас, немцев, ничего подобного нет — есть только два уменьшительных суффикса, «chen» — для мужского рода, «lein» — для женского, причем если слово употреблено с этими суффиксами, то оно автоматически меняет свой род и становится среднего рода, что вообще абсурд — как может предмет менять свой род?..
    Такой же абсурд, как отсутствие в немецком таких нужных букв, как русские Ч или Ж, не говоря уже о Щ… Что, германцы считают ниже своего достоинства употреблять шипящие?.. А единственное наше Ш — SCH — состоит из целых трёх знаков! Что, нельзя было позаимствовать в других языках, если своего знака выдумать не могли?… Значит, звуки есть, а букв к ним — нет! А ведь в нормальном языке для каждого звука должен быть аналог!..
    Или наш счёт. Кто ещё в мире считает так, как мы, наоборот — не тридцать семь, например, а семь и тридцать? Мама и Бабаня всегда считали по-русски, а папа — по-немецки, отчего у меня в голове всё это плохо уложилось, и сейчас, если я нервничаю или возбужден, я считать не могу, цифры перепрыгивают друг через друга, не поймать…
    Кстати, кельнер сказал о кошке «ласкавая», с ударением на втором «а», а я думал — «ласковая»… Ну, он носитель языка, ему всё можно, это другим ничего нельзя…
    На глаза попался объемистый коричневый конверт с круглой печатью «GN», данный мне Фролом. (Кстати, он Фрол или Флор?… Флор Мазюкин, что ли?..) Я хотел рассмотреть содержимое конверта еще вчера в поезде, но попутчик мешал. Высыпал наружу нашивки, наклейки, бумаги… Всюду нацистская символика, буквы под готику. И они хотели, чтобы я это прикрепил на рукав?..
    Так, на этом листке (бумага хорошая, плотная, глянцевая) — заголовок:


    GrammarNazi (Grammatik-Nazi, грамматический нацист, национал-лингвист, лингвофашист, грамотей-опричник) — агрессивный грамотей с врожденной грамотностью и обострённым чувством прекрасного.
    «Вот куда я попал… Лингвофашист… Опричник… Знали бы они, что мой предок служил опричником у Грозного… Не с той, так с этой стороны всё равно выхожу фашист… О, а это что… как понять?.. “ГРАММАТИЧЕСКИЙ ХОЛОКОСТ. Каждый истинный граммар-наци точно знает, кто будет гореть в топках Грамматического холокоста, когда мы придём к власти. Запомни: стоит тебе употребить слово из расстрельного списка, и твое имя уже записано в Большую Черную Книгу”»…
    Глупость какая-то… кто это может проконтролировать… А что здесь?.. Увесистый «УСТАВ» и «МАНИФЕСТ», 27 пунктов, их потом, позже… а, вот… декреты…
ДЕКРЕТЫ
    Для облегчения жизни сограждан разработаны следующие декреты:
    О главенстве русского языка
    Об упразднении всех иностранных слов
    О полном упразднении твердого знака Ъ
    Об обязательных точках над Ё
    О ликвидации всех исключений
    О ликвидации корневых чередований гласных
    О приведении шипящих к фонетической норме
    О слитном написании всех наречий
    О модернизации глаголов
    Надо всё это в Германию взять, в университете показать… Я начал складывать в конверт бумаги и нашивки. Они это всерьез или в шутку?
    Но нашивки были сделаны добротно, буквы и знаки прорисованы чётко, бумага дорогая, кокарда на фуражке Исидора тоже денег стоила… Значит, кто-то тратит на это средства… Виталик говорил, что лингвофашисты своего депутата хотят в Думу… Кому-то это надо… Интересно, кто тут главные?.. Вот список… Гроссадмирал Ломоносов, гроссмайстер Шишков, обергауляйтер Даль. Ну, Ломоносов, Даль — это понятно… Шишкова не слышал… Кто такой Розенталь?.. Дитмар Эльяшевич… Будь Вы здесь, Вы бы объяснили… Имя немецкое, а вот Эльяшевич… О, тут даже портрет!
    А вот еще ксерокопия с какой-то газетной заметки:
    Граммар-наци избили в Москве русского националиста
    Грамматическим нацистам не понравилось, что парень пишет с ошибками.
    Очередное преступление произошло сегодня вечером в Москве возле торгового центра «Европейский».


    Граммар-фюрер Дитмар Эльяшевич Розенталь

    Как стало известно, трое неизвестных избили молодого националиста за нарушение правил орфографии и пунктуации.
    «Я написал маркером на стене “Европейского” лозунг “Россия для русских”, — рассказал нашему криминальному корреспонденту потерпевший, 20-летний И. Иванов. — Тут ко мне подбежали три здоровых парня, стали избивать меня и орать: “Почему ‘Россия’ со строчной, где тире и восклицательный знак, имбецил? Ты не русский, что ли?”»
    По словам случайных свидетелей, потерпевший упал на землю и стал кричать, что он свой, русский. После этого хулиганы прекратили избиение и устроили проверку.
    — Какого спряжения глагол «ненавидеть»?
    — Что такое «ланиты»?
    — Разбери по составу слово «русский»!
    И когда Иванов не смог внятно ответить, преступники продолжили избиение, выкрикивая оскорбления по поводу его грамотности и необразованности.
    Как сообщили в УВД Западного округа Москвы, преступников удалось задержать по горячим следам. Ими оказались выпускники филологического факультета МГУ из радикальной группировки «Национал-лингвисты Москвы», которая борется за чистоту русского языка.
    «Мы ненавидим тех, кто родился в России, но по-свински относится к родному языку, неграмотно говорит и пишет, — заявил нашему корреспонденту один из задержанных. — Тот тип, который получил от нас по рогам, заслужил свое. Зачем России такие неучи? Всё, на что они способны, — это блеять всем стадом “расия впирёт”. Он правил пунктуации даже на уровне начальной школы не знает. Словарный запас скудный. Не мог он ямба от хорея отличить, как мы его ни били».
    Руководство УВД ЗАО Москвы отметило, что это уже не первый случай проявления агрессии и насилия со стороны радикально настроенных филологов в отношении неграмотных представителей других группировок.

    Вот это читать уже было неприятно… Значит, это всё не игра. Студенты МГУ!.. Вы нам их представляли как лучшую часть, а тут — нацисты, радикалы, выпускники… Нацисты избили националиста… А как по составу разобрать? Скажешь «рус» — корень, а «ск» — суффикс — изобьют за то, что слово великое не уважаешь, где второе «с»?.. Скажешь, что корень «русс», — опять изобьют, правил не знаешь, где это видано, чтобы в корне удвоенные согласные были?..
    …Постепенно какие-то золотые фигурки в юбочках с оборочками стали мерно прыгать на черном батуте и кричать: «Бувырляк!.. Захурдыш!.. Ложка-Ляжка!.. Тёлочка-Ёлочка!.. Брагое овдо!.. Рупьян!.. Рупьян!..» — а сверху свистом и скрежетом отзывалось эхо…

    …Очнувшись, я пересилил дремоту и решил выйти на воздух, где наверняка есть интернет-кафе, надо Маше написать письмо. Было часов пять вечера.
    На улице опять вспомнились тексты о Москве, которые учительница фрау Фриш, похожая на костлявую рыбу, задавала нам в гимназии учить наизусть. Она родилась где-то в Союзе, её отец преподавал в школе немецкий язык, а во время войны был взят к коменданту переводчиком; когда наша армия бежала, то забрала его с собой в Германию, чтобы красные не расстреляли. Так фрау Фриш стала двуязычной билингвалкой и учила нас по старым учебникам, где всюду сияют гербы, светят серпы, бьют молоты и сверкают колосья, а по широким улицам Москвы едут автобусы и троллейбусы, пешеходы спешат по делам, а тысячи людей каждый день едут на работу, а вечером — в клубы, театры, кино, кружки и спортзалы…
    И слова в этих книгах были неинтересные, скучные, не то что на Ваших занятиях по сакралу. И я считаю очень правильным, что Вы сразу даете студентам «Словарь сленга» и «Словарь русского мата», где всё объяснено. Вы же сами рассказывали, как еще студентом спорили с друзьями, как пишется то или иное запрещенное слово — например, «малафья», «малофья» или «молофья»?.. Согласен, странное слово, по структуре — женского рода с палатализованной j-основой (типа «свинья», «скамья», «эскадрилья»), множественного числа не имеет… А вот посмотрел в словаре — и знаешь. Я этот словарь всегда с собой вожу.
    Я щурился по сторонам. Нигде не видно ни сквера, ни сада. Машины мчатся — подойти страшно. Что делать?.. Я решил сесть в такси и попросить отвезти меня туда, где люди гуляют. Шофер меня сразу понял, усмехнулся:
    — Гуляют всюду. Смотря что вам надо и за какие деньги. А так — не вопрос.
    Но при чем деньги? Хочу просто гулять-погулять.
    — Просто? Как это — просто? — Шофер так удивился, что притормозил. — Без баб, без выпивки? По улице, что ли, прошвырнуться?
    Я объяснил, что баба у меня есть, дозвониться не могу, выпивку я уже выпил, а теперь был бы полезен моцион по широким улицам столицы.
    Шофер разочарованно сделал: «Пф-ф-ф!..»
    — Ну, раз баба есть — тогда свезу тебя на Плешку, ха-ха, там и мальчики найдутся…
    — Каких еще? Не надо совсем.
    — Ну, тогда куда-нибудь на Тверскую, там есть всё. — Таксист почесал под кепкой и повез меня на улицу, которую я часто изучал на плане города, рассматривая его под лупой перед поездкой.
    Ехали долго. По дороге он поглядывал на небо и бормотал что-то про смог и газы (действительно, небо было желтовато-сероватое):
    — После кризиса и бабы подорожали, раньше за полтинник соглашались, а теперь бери выше… А вон на Миуссах — чем не сад?.. Вот там и гуляй, с фронтовиками беседуй — видишь, сидят, в козла режутся?.. — кивнул он в сторону сквера, где были видны седые, беретные и шапочковые головы и слышался стук фишек и костей. Дальше виден памятник каким-то военным… Хорошо бы не против фашистов…
    Фронтовики? Козла режут?.. Что-то не видно дыма…
    Когда я подходил к скверу, некоторое беспокойство бродило во мне, будило холодок — ведь на скамейках сидят те, кто дрался с немцами, убивали их… А вдруг среди них — Павлюша, спасший моего деда Адольфа?.. Хотя нет, вряд ли он дожил до сегодня… Один шанс на миллиард, что он сейчас сидит тут, козла режет… Дед Адольф помнил только голубые глаза и широкий нос.
    Я скромно приблизился к столу, где два старичка играли в шахматы. Один, плотный, с неприятными жировиками на лбу и щеках, обмахивался соломенной шляпой и бубнил что-то так неразборчиво, что я не мог идентифицировать ни одной фонемы. А другой, худой, утлый, но с большими руками, говорил чётко и раздельно, теребя остатки пуховых волос:
    — Сижу, как швед под Полтавой… Что же делать?.. Выхода как будто нет… Но он должен быть… Должен…
    — Ты играй, божий одуванчик, а не философствуй…
    — Здравствуйте. Можно тут играть? — спросил я вежливо.
    Те удивленно влепились в меня глазами, но подвинулись:
    — Пожалте!
    Я присел и стал оценивать позицию.
    Проиграв, божий одуванчик хлопнул в досаде по столу корявой рукой, наверняка державшей автомат, нож и пистолет:
    — Пропал. Два пива за мной.
    — Разрешите угостить пиво? — сказал я, как это делается у нас в Баварии. — Я немец, учу русский язык, хочу напрактиковаться тут.
    — Мы гостям рады, — ответил одуванчик, подозвал парнишку и, почтительно взяв у меня из рук десять долларов, велел сбегать за пивом, да немецкого взять, если будет, а не всякой там помойки, а на возражение ленивого парнишки, что продавщица на доллары не дает, ответил:
    — Не боись, скажи — для нас, она и на доллары даст, и на марки, и на иены. Вот, гость из Германии…
    Ветеран в соломенной шляпе спросил:
    — Как величать вас?
    — Моя фамилия Боммель, мое имя Манфред, можно Фредя.
    — Фредя? Это хорошо!
    — Да, моя бабушка русская. Она так назвала-называла меня, — объяснил я про Бабаню.
    Разговорились. Тот, что с шишками на лице, осанистый и осадистый, говорил очень нечётко, я его плохо понимал, о чемсразу же сообщил партнёрам по диалогу, на что божий одуванчик объяснил, что он лично успел сделать себе зубы, «пока эти мародеры все льготы не прикарманили», а вот Павел Иванович опоздал, а теперь денег на новую челюсть ему уже не дают:
    — А старая разболталась, как тапка. Потому и неразборчиво.
    Павел?.. На всякий случай я спросил:
    — Павлюша?
    — Да какой я ему Павлюша?.. Вам что, гражданин, собственно, надо? — принимая пиво и откупоривая банки, насупился Павел Иванович.
    — А собственно ничего надо. — И я поспешил объяснить, что один русский солдат с таким именем спас моего дедушку во времена войны: — Я антифашист… Вы на лагере в Франции сидели?
    Павел Иванович пошевелил кустистыми бровями:
    — Да ты чего, сынок?.. Какая Франция?.. У нас что, своих лагерей мало было?.. Нет, я не успел. Только призвали — через полгода закончилась вся эта мясомолка. Бог миловал. А ты откуда, не из-под Риги, что ли? Там, говорят, наших ветеранов обижают?
    Но я сказал, что не из Риги, а из Баварии, и что у нас сейчас никого не обижают.
    — А, Бавария!.. «БМВ» хорошие аккумуляторы для танков «леопард» делал! — вспомнил божий одуванчик и стал с уважением хвалить боевые качества немецких танков.
    — И для «тигров» тоже делал… Надо бы выпить за усопших, — пробулькал Павел Иванович, шевеля шишками. — Да не пива бы… Пиво без водки — деньги на ветер.
    Божий одуванчик, не найдя, кого послать, осторожно и деликатно, как собака — сахар, взял у меня из пальцев 10 долларов и сам принес из ларька две бутылки водки, три стаканчика и три «сникерса».
    Водки я (в отличие от других Ваших студентов) не боюсь — у нас в Баварии многие делают сами, мой дед Людвиг хранил в подвале столитровую бочку шнапса, всегда полную.
    Выпили. Старики немного размякли, стали вспоминать разные случаи. Павел Иванович, тряся шишками, всё больше нападал на СМЕРШ и заградотряды, а божий одуванчик вдруг рассказал, как он в конце войны в одном селе в Германии в поисках квартир для офицеров вошел в зажиточный дом и увидел, как вокруг стола на коленях стоит немецкая семья — отец, мать и трое детей, руки связаны сзади, рты открыты, языки вытащены наружу и прибиты толстыми гвоздями к столешнице, а на столе — кастрюля, полная нечистот… Они были еще живы, только младшая девочка умерла и висела недвижно на вытянутом розовом отростке.
    Внутри всё похолодело от жуткого рассказа, а Павел Иванович насупился:
    — Это кто ж такую пакость сделал?
    — Не знаю. Я санитаров вызвал и дальше пошел…
    Павел Иванович покачал головой, предположил:
    — А само гестапо и делало, чтоб народ испугать, — дескать, вот что Красная армия творить будет, если придёт, защищайтесь против них… А, что наш СМЕРШ, что их СС — одно дерьмо. На войне ведь тоже надо уметь обращаться с мирным населением… Недавно вот кого-то присудили за преступления против законов и обычаев войны…
    Божий одуванчик иронически посмотрел на него:
    — Это какие такие обычаи войны?.. Гвозди в черепа вбивать, на вертелах коптить, в кипятке купать?.. На то и война, что нет никаких законов. Победитель всегда прав — вот один закон!
    Скоро водка стала кроить свои узоры, подливать сил, и мне от избытка тепла захотелось рассказать им о деде Адольфе, тоже ветеране, только… как бы сказать… с другой стороны… На меня иногда нападает сильное желание говорить, говорить, говорить, ступор сменяется словесным поносом, но я с этим ничего не могу делать-сделать…
    Старички оживились, закрыли доску. Выпили еще по одной — «за германо-советскую дружбу» — и приготовились слушать.
    Уверен, что его история будет интересна и Вам — она похожа на судьбу того инвалидного капитана, то ли Копилкина, то ли Копайкина, о котором мы так подробно говорили на Вашем семинаре «Домострой — настольная книга росса».

    Отец моей матери фон Штаден был из северных дворян, имел хорошую профессию — строитель мостов и тоннелей. На его вначале счастье, а потом несчастье, звали его, как и фюрера, — Адольф. В армию его не призвали, он был нужен в тылу. Когда нацисты взяли Польшу, сразу же стали строить дороги, чтобы побыстрее освоить эти земли. Для этого решили соединить полезное с нужным: переселить туда из Германии надёжных мастеров, чтобы они там начали наводить железной рукой чугунный порядок.
    Семья деда не особенно жаловала нацистов — а кто их, кроме солдатни и люмпен-пролетариата, жаловал?.. Кому могло понравиться, что в праздники и воскресенья по домам ходит патруль и считает куски мяса в кастрюлях и поросят в хлеву?.. Если кусков больше, чем членов семьи, семья тут же бралась на заметку, следовал настоятельный совет побольше жертвовать в казну НСДАП, не то хуже будет, а поросята конфисковывались и с визгами резались тут же во дворе, по тарифу, под расписку.
    Условия переезда были столь заманчивы, что Адольф с женой и дочерью, моей мамой, решил перебраться в Познань, где сразу получил чью-то огромную квартиру, хорошую зарплату и начал работать в бюро — чертить и делать расчеты.
    После Курской битвы в армию пришлось забирать всех, в том числе и Адольфа, вполне цивильного человека, который ничего, кроме карандашей и циркулей, в руках никогда не держал. «Раз Адольфом зван — должен идти на фронт!» — кисло шутили домашние.
    После месячных сборов, в первую же вахту с Адольфом случился конфуз: стоя на часах, он не узнал генерала и заставил того лезть в карман за удостоверением, чего генерал перенести не мог и на дружеском обеде с командиром части спросил, что это за круглый идиот, который не знает начальства в лицо: «Что, Адольф?.. Такое имя позорит! Болван! Его надо проучить». И Адольф тотчас же из-за стола был послан обучаться на минёра. Уже будучи в учебном взводе под Ганновером, он узнал, что вся его прежняя часть разбомблена в эшелоне, шедшем на Восток. И офицер сказал ему: «Счастливчик! Заново родился! Недаром Адольфом зовут!»
    — Ага, судьба прошлась мимо, плечиком задела, о себе напомнила… — ядовито заметил Павел Иванович, медленно выпивая водку из стаканчика.
    Полгода дед учился на курсах минёров. Как-то курсанты веселились на плацу — от нечего делать надевали каски, клали на них лимонки и взрывали их, чтобы доказать надёжность германской металлургии. Недалеко от Адольфа какой-то молодой лейтенант, демонстрируя противотанковую мину, со словами: «Она взрывается, только если на неё наедет! Не меньше! Смотрите!» — в учительском рвении вскочил на мину — и был разнесен в клочья. Деда спасли тела курсантов, стоявших вокруг. «Адольф-везунчик!» — стали его называть: ведь погибло десять человек, а он не получил ни царапины.
    — Второй раз судьба сигнал подала — я тут, не забывайся и не выебывайся! — Божий одуванчик разлил водку.
    Первым местом службы Адольфа стала Нормандия, где он послушно минировал причалы и исправно шпиговал смертью песок пляжей, чтобы затруднить высадку союзников. Он старался не терять бодрости духа, хотя понимал, как и все, что война проиграна.
    После капитуляции он был взят в плен французами, которые тут же, в Нормандии, соорудили лагерь, согнали туда пленных, под надзором американцев вели себя с пленными сдержанно, но без американцев били и унижали, как могли. Ему перепадало вдвойне — «Адольфу — тройной тариф!»
    Как-то в лагерь приехал французский генерал с приказом разминировать пляжи. Но в огромном лагере было всего несколько человек, которые разбирались в этом деле. Среди этих несчастных счастливчиков был и Адольф, которого генерал назначил главным, посадил на хороший паек, а в ученики дал толпу пленных немцев, понимая, что мало кто останется в живых после этих «учений».
    И вот на одном уроке Адольф вытащил из песка мину, которую когда-то сам и поставил! Ему ли не помнить примет и зарубок, где что было вкопано и зарыто! Он разволновался, стал вывинчивать запал. Но запал успел заржаветь в сыром песке, треснул, и мина взорвалась у Адольфа в руках.
    Какое-то время он лежал один — никто не рисковал по минному полю подходить к груде рваного мяса и белых костей. Да и какой смысл?.. Когтистыми баграми оттащили тело в яму с трупами и припорошили хлоркой — не засыпали только потому, что завтра собирались довалить её доверху трупами пленных немцев, которых французы решили гонять по минному полю, как коз — так разминировка выходила дешевле и продуктивнее. «Адольфу — Адольфова смерть!»
    Под утро дедушка очнулся. Без рук до локтей, без одного глаза и без правой ноги до колена. На его счастье, он был так обильно засыпан хлоркой, что она остановила кровоток. Его заметила похоронная команда из немцев, не поленилась вытащить, хирург обработал раны, произвел ампутации, сказав, что хлорка дезинфицировала раны, и Адольф остался жить — но в виде полуслепого хромого обрубка, с лицом в серых татуировках из жженого пороха.
    — Вишь ты, в третий раз судьба бабахнула, но помиловала, — удивились старички и немного поспорили о том, не лучше ли сразу застрелиться, чем жить в таком виде. «Да как застрелишься, когда рук нет? И чем? И где пистолет? На Большом Каретном?»
    Да, так судьба в третий раз ударила его, в него, по нему, но не переместила в мир иной, оставила в живых, что само по себе было безмерным счастьем по сравнению с полной бедой мертвых.
    Около полугода дед Адольф существовал в лагере, лежа на нарах или сидя на земле около барака. Зрелище было такое жалкое, что даже французские патрули не трогали его, а другие пленные помогали ему пить баланду и спускать штаны. Когда я потом спросил его, о чем он тогда думал, он ответил: «Мысли бегали по кругу, искали выход, хотелось жить — вот и всё».
    — Ну да, а как же, это всегда так, а как по-другому, не выходит никак, ни в какую, только так и не иначе, ничего другого, без никаких… — поддакнули старички цепью нарастающих наречий.
    Потом были подписаны договоры, всех пленных набили в вагоны для скота и отправили в Германию. Не забыли и Адольфа. Но случилась беда — воры ночью на станции умудрились отцепить от эшелона последний вагон с провиантом, так что в Германию поезд в конце третьей недели доехал, забитый трупами.
    Однако судьба в четвёртый раз выдернула Адольфа из влагалища смерти, ему опять повезло — как раненый, он ехал в лазарете, где еда для больных была складирована прямо в вагоне. А есть и пить ему помогал один русский солдат, Павлюша, хорошо знавший немецкий язык и каким-то образом затесавшийся среди пленных немцев. Он дедушку и спас — кормил и поил его.
    — Да, хорошие люди везде есть, — сказал божий одуванчик, разливая остатки водки.
    — И плохих тоже предостаточно… Может, шпион был какой этот Павлюша, власовец-бандеровец?.. Чего русскому было надо среди пленной немчуры? — Павел Иванович возмущенно трясанул желтоватыми жировыми соплодиями, на которые уже было совсем не противно смотреть… Напротив, как хорошо сидеть в Москве и пить водку с ветеранами… И про танки всё знают… И про войну всё понимают… Это еще Хорстович отмечал: если говорить с англичанами, французами, американцами о войне, они обычно рассказывают о том, что было с ними и с их друзьями, а русские — всегда о том, что было с немцами — тактика, вооружение, мортиры, гаубицы, подлодки, — а о себе молчат.
    Я застал дедушку Адольфа бодрым стариком, который отлично управлялся с предметами. К ноге был приспособлен особый костыль. Для еды и всяких мелких дел были специальные вилка, ложка, нож, отвертка, шило, топорик, все — с железными ободами, в которые дед вставлял свои обрубки. Тарелка стояла на высокой подставке, чтобы удобнее отправлять еду в рот. Он приспособил косу к своим культяпкам — и косил траву, следил за растениями, рыхлил землю. Цепочка от часов у него была приспособлена поднимать и опускать змейку на ширинке… А в особом браслете закреплялись кисточки и карандаши, когда дед выходил на природу рисовать пейзажи — он с юности увлекался рисованием. Пейзажи покупали туристы. Другими доходами деда были разные инвалидные пособия и бесплатные услуги, так что дед мог часто ездить с бабушкой на курорты, но в Нормандию ехать-ездить наотрез отказывался. «Я уже там побывал, с меня хватит, — говорил он, ловко закуривая сигарету от специальной зажигалки, — больше судьбу гневить не хочу, хватит».
    — Вот именно, чего судьбу гневить?.. Ты хоть стой, хоть падай, а она свое возьмет, хоть ей, может, и не на до… — подытожил божий одуванчик. — Хикмет, как мусульмане говорят.
    — Не хикмет, а кисмет, — поправил его Павел Иванович. — Да и то сказать, судьба — твоя хозяйка…
    А я, допив из стаканчика, в душе обрадовался — ведь их выводы полностью подтверждали тезисы нашего семинара, где Вы отводили особое место апатичному пассивному оптимизму русских и даже давали список слов, связанных с этим (типа «авось, само собой, как-нибудь, обойдется, сложится, склеится, рассосётся, устроится, уляжется, устаканится»), и объясняли, что фатумность сознания людей, а также их традиционная необязательность произрастают из долгих зим, дальних расстояний и ненадежных дорог, когда никто не уверен, сможет ли он выйти из избы и выехать со двора, не замерзнет ли по пути, не провалится ли в яму на дороге, не попадёт ли под бандитский нож…

    Я тихо сидел, растопленный изнутри водкой. Да, судьба — хозяйка, домохозяйка, человекохозяйка… Решив рассмешить их, я сообщил, что немецкие хозяйки используют словосочетание «Красная армия» — «Rote Armee» — как синоним менструации: «завтра я жду Красную армию,», «Красная армия придёт в конце недели», «неожиданно напала Красная армия», «Красная армия треплет». Да, Красная армия… получили от неё по носу так, что даже на нас, их детях и внуках, синяки не проходят.
    От разговоров о дамах и месячных старички стали облизываться, шутить, что у немок срамное место расположено не как у людей — вертикально, а по-немецки — горизонтально. Божий одуванчик, заметив, что надо бы выпить сто грамм за дам, дорассказал, что они около месяца стояли в том селе, где он нашел прибитую языками к столу семью. И он, тогда молодой парень, влюбился в одну красотку немку, малолетку, но та не давалась, а он не хотел насильничать (да и приказ как раз подоспел об изнасилованиях), тем более что у неё были более податливые подружки, и за пару шоколадок можно было найти, «куда спускать отработанную жидкость». Но нет, он любил её, регулярно напивался и приходил к ней во двор, палил из автомата долгими очередями и кричал на всю округу: «Их либе дих!» Жители села упрашивали девочку отдаться ему, пока он в один день всё село не перестреляет, пастор даже деньги предлагал, уподобляя её Марии Магдалине, которая должна спасти свой народ. Но упрямица — ни в какую…
    Божий одуванчик до сих пор её помнил:
    — Лицо — как порцелан… Такая вся расфарфоренная! Чистый замш!.. Глаза быстрые, груди здоровые, из рубахи наружу пузырятся… они вообще сисястые, немки… ягодицы упругие, увесистые, удроченные такие… Как вспомню — так вздрогну… Так бы и пилил её целый день! Душа не стареет! — Подняв кулак, божий одуванчик блеснул глазами и стал подзывать кого-то из пареньков, вповалку сидевших в детских грибках.
    Я дал еще десять долларов и хотел пошутить, что если душа не стареет, то, значит, все умирают в младенчестве?.. Мне было тепло и хорошо возле них. Не хотелось никуда идти. Им надо рассказать о фон Штадене — может, знают, где можно достать его книгу о Московии?.. Мама этой книги найти нигде не могла, просила посмотреть, может быть, тут в библиотеках есть. Надо у кого-нибудь спросить, как в библиотеку пойти-ходить…
    Но ягодицы навели на мысль еще раз попытаться позвонить Маше. Металлический голос ответил, что связи нет. Как это понять — не знаю.
    — Старики, а тут интернет-кафе? — спросил я.
    — Какие мы тебе старики? — Павел Иванович сурово уставился на меня, а одуванчик поласкал пух на голове:
    — Да кто его знает, у нас свои книги есть… А ты вот лучше скажи, правда ли, что баварцы — совсем другое племя, чем немцы? Вон Павел Иванович утверждал недавно, что баварцы — не немцы. — И божий одуванчик показал лапой на визави.
    — Да, я утверждаю, бавары — другие. — Досасывая пиво из банки, Павел Иванович дерганул всем лицом, указывая подошедшему пареньку бугристым надбровьем на деньги: — Вот, на сколько будет. И тебе банку пива за труды.
    — Пиво — на чай! — пошутил я и согласился, что, конечно, Бавария — это не Германия, а сепаратная, древняя страна: в III веке император Август завоевал эту местность и устроил там провинцию с главным городом Augusta Vin-delicorum, сейчас Аугсбург, а с VIII века у нас — христианское королевство, первым королем был Пипин…
    — Это какой же Пипин? Сын Карла Великого? — переспросил одуванчик, жадно посматривая в сторону ларька, где посланный паренек препирался с продавщицей.
    — Да. Откуда знаете? — опешил я.
    — Да знаем. А это какой Пипин — Пипин Горбун или Пипин Короткий?.. Их там много было, Пипинов-то этих… — продолжал одуванчик.
    — Короткий.
    Я был поражен эрудицией этих людей и сообщил, что германские голоштанные князья еще по пещерам жили, когда в Баварии уже царствовал пышный королевский двор, куда частенько наведывались в гости епископы, короли и сам папа, и никогда не уезжали с пустыми руками и рукавами. Да и говорят в Баварии на шестидесяти диалектах такого особого языка, что не понятен остальным немцам. И экономика у нас самая лучшая. И вся серьезная промышленность у нас… Словом, никто не может тягаться со Freistaat Bayern![6]
    — Антифашист-антифашист, но Бавария — юбер аллес, а? — хитро подмигнул мне божий одуванчик, укладывая пух на голове.
    Павел Иванович насмешливо что-то подквакнул, а мне стало стыдно — не следует так хвалиться, тем более что главный фашистский гнойник был именно у нас, в Баварии, — если бы его удалить вовремя, всё было бы по-другому, но баварцам речи фюрера были очень по душе… «А оттого, — как объяснил мне папа Клеменс, — что Бавария была богата и хотела стать еще богаче, нажиться на войне, как это и бывает. Не бедняки же начинают войны, а богачи и банкиры».

    Обрадовавшись пиву, старички стали хвалить всё немецкое: пиво, сосиски, машины, шницели, танки, мины, аккумуляторы, порядок, дисциплину. Божий одуванчик завел разговор о группе «Аненербе», которая по Крыму искала сокровища:
    — Вот эти ребята, анербы — они все из Баварии были или из разных концов Германии?
    (Откуда этим простым людям известно об особом отделе СС «Аненербе», о котором даже сами немцы мало что знают?.. Мне-то от деда Людвига известно, что это была группа, которая искала по миру реликвии, связанные с теорией расизма Гобино о том, что у истоков человечества стоят две проторасы: высшая, духовная нордическая раса с Севера, и раса Юга, с континента Гондвана — звероподобные существа с низменными инстинктами. Но откуда они всё это знают?)
    Я спросил об этом.
    — А эти анербы в Крыму шарили, мне свояк Осип рассказывал, они его нанимали поклажу на горы тащить. Там гора святая, Басман.
    — Хули им там надо было, на горе-то? — недоверчиво мотнул Павел Иванович своими оплодиями.
    Божий одуванчик расплылся в улыбке от такого грубого вопроса:
    — В свое время, когда турка к Царьграду подкрадывалась, из него все византийские сокровища в Тавриду вывезли и в разных местах попрятали. В Крыму, на Басмане, на Бойке. И чего там только не было!.. И колыбель, где Христос родился, и пеленки — ну, в чем он там бого-младенец лежал, писался… и саваны какие-то… и стакан, из которого он в последнюю вечерю пил…
    — Он не из стакана, он из кружки пил, — поправил Павел Иванович.
    — Да? А ты почем знаешь — там сидел, что ли?
    — Я видел на картинах. Тогда стаканов не было.
    — Плушка, — помирил я их, вспомнив, что Бабаня называла как-то так подобную посуду, на что божий одуванчик искоса взглянул на меня и пригладил возмущенно шевелящийся на голове пух.
    — Ну вот, когда фрицы вошли в Крым, то сразу спецотряд этих анербов послали по пещерам клады искать. Но хрен бы им в глотку!.. Все, кто в отряде был, перемёрли, как мухи: кто со скал сверзился, кто задохся, кто в пещерах исчез, кто заболел. Проклятие, значит, над теми местами было. Только одну палку с бронзовой балдой нашли — говорили, Иоанна какого-то жезл… Ну, свояк Осип этот жезл спёр и сбежал к свиньям собачьим… Хотел в музей сдать, да соседка упросила ей за штоф горилки отдать — больно красивая была палка, удобно бельё в чане мешать… А начальником в отряде был такой малахольный профессор, то ли Каускофер, то ли Хоферхаус…
    Поразительно!.. Как прав был Хорстович — русские знают о Германии всё!.. Казалось, этим двум ветеранам известны главные тайны вермахта!.. Да, профессор Хаусхофер, мюнхенский мистик-профессор (в чьих ассистентах ходил Рудольф Гесс), не уставал повторять, что самой большой катастрофой во всей истории германцев было расовое смешение с примитивными существами из Гондваны, главные из коих — евреи, и необходимо срочно очистить расу: если не мы, то кто?.. — хотя кое-кто осторожный из окружения фюрера и возражал, что евреи отнюдь не звероподобны, а скорее скользки, как рыбы, а уж говорить, что они бессловесны, совсем неправильно: а Библию кто написал?.. А Иисус Христос кто был, в конце концов?..
    — Откуда вам это известно? — искренне удивился я, а на сердце у меня было очень тепло и тянуло выпить пива, водки или чего-нибудь еще.
    — А я в Военной академии преподавал, физподготовку… читать люблю… да и свояк Осип много чего рассказывал… Его потом за этот жезл на три года упекли, чтоб госимущество не тырил, хоть соседка жезл и сдала… кто ж знал, что она с майором НКВД спит, он и увидел, вызнал, — сказал божий одуванчик, а Павел Иванович указал на него глазами:
    — Он — полковник в отставке! С ним не шути!
    Полковник!.. У нас полковники на пенсии живут как короли. А тут на пиво с трудом мелочь собирается…
    Я заикнулся было о льготах для ветеранов, но в ответ послышалось столько ненормативной лексики, что я растерялся. Энергетика ругани оживила, зажгла старичков, они стали как-то моложе и крепче. Морщины разглажены матерщиной, пух на голове божьего одуванчика угрожающе завивается:
    — Во, видал, как немцы своих ветеранов уважают — слепой, безрукий, безногий, а по курортам ездит и в ус не дует. А наш курорт — это конура, аптека и ларёк, в магазине на цены только облизываться можем… Дождались, пока все ветераны перемёрли, сейчас им квартиры дают — очень они им нужны! На том свете свои ЖЭКи имеются, я их в бога душу мать!..
    А Павел Иванович, отругавшись (и между делом сообщив, что вот ты на него так не смотри, он-то полковник, а во время войны разведчиком семь десятков фрицев лично зарезал), стал звать мальчишку, застрявшего с банками возле друзей, где пиво могло быть нагло выпито…
    При упоминании о семидесяти зарезанных немцах меня пробрала дрожь, невольно посмотрелось на его руку — жилистую, корневую, коренную, с грубыми наколками… Не рука, а рубонь… лапонь… рукладь…
    Мальчишка с пивом не хотел подходить, дразнил старичков, показывал им кукиш:
    — Фигушки вам, а не пиво! — (А я с ликованием отметил, как хорошо работает эта новая для меня идиома, и некстати вспомнил нашу любимую притчу об умном вокзальном мальчике, которому некий человек из вагона дал денег и попросил купить два пирожка; мальчик принес один, а про второй сказал, что он съел его. «Как съел?» — удивился человек. «А вот так!» — ответил мальчик и сожрал-слопал второй пирожок. Тут поезд и отъехал.)
    Началась перепалка. Павел Иванович горячился:
    — Быстро, я сказал, принёс сюда пиво! Перестреляю всех!
    Пора. Я спросил:
    — Где ловить такси?
    — Ловить везде можно, а вот где поймать — это вопрос… — засмеялся божий одуванчик. — Вон там, на углу — видишь машины?.. Там эти джихад-такси стоят… Вон там спроси! Спасибо за угощение!
    — «Леопарды» были хороши, но и наши «тридцатьчетверки» не хуже! Удачи! Спасибо за шнапс! За родину, за Сталина! — поддакнул шишками Павел Иванович.
    — Гитлер капут! — подтвердил я и, веселый, начал было вылезать из-за стола, когда Павел Иванович вдруг спросил:
    — Слушай, Фредя, а как, говоришь, твоего деда звали? Слепой был?
    — Адольф. Один глаз не был. Без рук-ног. А что? — Я застыл. — Вы знали его?
    Тот обмахнулся шляпой пару раз:
    — Да был тут один смешной немец… пленный, случайно после войны возле ларька познакомились. Они тогда высотки строили, их отпускали под конвоем пиво пить. Но он полностью слепой был, его вообще не трогали, мы ж после войны добрые были, сразу размякли, разлеглись… Патриком звали. Я ему говорю — почему Патрик, а не Петер? А он объяснил, что мать француженка у него…
    — Вот, и таким Гитлер затылки брил… — вставил божий одуванчик.
    Павел Иванович презрительно воззрился на него:
    — А он что, по паспорту брил, что ли?.. Да у него диких дивизий из поляков, чехов и эстонцев навалом было…
    — Каких диких? — Я ничего об этом не слышал.
    — А вот убийц всяких, чистильщиков, палачей… Немцы брезговали, а эти — нет, свою любовь к русским ножом и пулями показывали… особенно западенцы с Украины…
    — Глупости, не было никаких дивизий! Это я тебе как преподаватель говорю! — возразил одуванчик.
    Павел Иванович сощурился, отчего шишки на лице заколебались:
    — И преподаватели не всё — ох, не всё — знают… Ну да ладно. Этот Патрик потом уезжать не захотел, так ему наш борщ по душе пришелся. Женился на русской бабе, трескал каждый день борщ и свою песенку напевал: «Айн шусс — айн русс, айн штос — айн францоз, айн тритт — айн бритт»[7]… И шустрый был по бабам — слепой-слепой, а дырки нашаривать мастак первый сорт! Бабы от него только ахали…
    — Известно, после войны мужиков не было, бабы на всякое зарились, хоть на слепое, хоть на ползающее, лишь бы корень был, — подтвердил божий одуванчик, прихорашивая своей лапонью легкие волосёнки на черепе.
    Зарились? Заря? Зарево?.. Корневые чередование «зар-зор»?.. В голове уже всё мешалось, морщилось и мялось, с шелестом начали остывать мозги. Приближался ступор. Я успел сказать:
    — Моего деду… тут не было… он там… Франция…
    — А, ну-ну… Франкрайх! А так — завалили мы всё-таки немца! — с удовольствием констатировал Павел Иванович, трясанув утвердительно жировиками.
    — Завалили? Куда? — не понял я (мысли отяжелели, русские и немецкие слова чередовались, как мясная начинка в слоёном пироге, который по праздникам делала Бабаня… Разломни пирога!).
    — Куда? В могилу, — усмехнулся Павел Иванович.
    — А я кто?.. Я живой!
    — Ты? Новый немец. Видно, что хороший парень, добрый, с душой. — Он сощурился, а одуванчик спросил:
    — Вот почему новые немцы такие хорошие вышли, а новые русские — такие падлы все?..
    Павел Иванович объяснил коротко и веско:
    — У нас планида такая… кривая… не успели коммунизм построить — давай опять капитализм строй… То туда, то сюда… — Он веско переложил шляпу со стола на шахматную доску: — Качает нас маятником, из одного тупика в другой… Всё перестраиваемся с великих князей, всё никак не уляжемся, всё велосипед выдумываем, хотя другие давно на машинах шуруют… Страна такая, ничего не попишешь… А знаешь, Фредя, почему Сталин войну выиграл?
    — Нет, Фредя не знает.
    — А потому, что ваш Гитлер хотел хорошее только для немцев — «Дейчланд юбер аллес»! А наш Сталин — для всех народов, «коммунизмус юбер аллес»! Наш лозунг был справедливый, интернациональный, а ваш — эгоистический, узконациональный!
    — Да, это настояще правильно.
    Мне было радостно, что я мог так долго поддерживать разговор. Но голова стала ныть, болеть. Не до интернет-кафе сейчас, лишь бы до постели добраться. Нашел в кармане карту, где была обозначена гостиница.
    — Пора! Значит, такси там? — спросил я, пожимая одуванчику лапонь, которой он зарезал сотню немцев.
    — Такси не знаю, а машины — вон они! Удачи, Фредя! — И одуванчик записал на кромке карты свой номер телефона: — Заходи, гостем будешь, поговорим. Нам с немцем всегда хорошо поговорить, мы как братья после той войны стали!
    — Да… Круто… Я тоже… про дядю… как у Ивана Страшливого послуживал-прослужиловал… нет, заслужёвывал?..
    — Да ты чего?.. У Грозного? Ну, лады. Звони, заходи, мы или здесь, или там. — Одуванчик неопределенно указал куда-то в сторону.
    — Понятно всем. Спасибо. До свидания желаю.
    Дойдя до угла, возле машин я увидел стаю людей. «Джихад-такси», сказали ветераны.
    — Кута, друк? — спросил невысокий худяк с очень узкими глазами и очень широкими скулами. Тюбетейка шита-вышита золотом. Я назвал адрес. — Сатис, етем. — (Он говорил так, как у нас говорят турки, — много спирантов, придыхательных, сонантов.)
    По дороге он, метко оглядев меня, поинтересовался, понимаю ли я по-русски, и тут же, с ходу, начал жаловаться, почему люди такие злые:
    — Вот ти как челафек кафаришь, я как челафек кафарю, а они… Один, слюши, сел и втрук по шея утарил: «Впириёт симотри, чуркан чумаз!» — а сам анаша в сикарет напивает… И чурка я, и чурбан, и места мой — чулан…
    Я в душе возразил, что ему-то, с его раскосыми глазами, надо молчать — ведь, как мне известно из Вашего семинара «Родовая травма великоросса», монголо-татарское иго было той первой генной, системной психотравмой, которая стала причиной всех бед и зол, пока на неё не наложилась вторая — византийщина, после чего дело пошло совсем швах…
    Я не хотел с ним спорить, сказал только, что сам я немец, фашист и поэтому должен вообще молчать в трубочку, и что сейчас я очень душевно беседовал с русскими ветеранами и пил с ними водку, и они очень хорошие люди, хоть и убили много немцев одной рукой.
    — А, немесь… Ваш Гитлер для простой челафек хороши хател, дароки строил, а эти шито?..
    «Да, здесь тоже, видно, как немца увидят — так сразу Гитлера вспоминают, — подумалось мне. — И как-то так по-доброму, по-свойски вспоминают, как своего дядю… Или уважение гостю хотят показать?..»
    А монгол в тюбетейке, крутя плоской мордочкой и увёртываясь от машин, продолжал чесать своё:
    — Пьяны, сятут, бап сзади лапают, мине кричат: «Выполняй, чума!» Ну, чурка телает, а чего телать?.. — Он ловко вырулил ко входу и, давая сдачу, после каждой купюры поднимал на меня свои чёрные прорези, ожидая слов «хватит, остальное — тебе».
    Но я ему оставил мало. Во-первых, мне претит всякая агрессия, в том числе и речевая, во-вторых, я могу себя отождествить с русскими, но с монголо-татарами я себя отождествить не могу, хоть я не расист, а только русист.
    В вестибюле было людно, в вольных позах сидели длинноногие девушки, бритые ребята ходили между колонн. Один целиком бритый овчара — даже брови сбриты, проходя мимо, тихо сказал на таком английском, что я едва понял его:
    — Hello, bundes, how are you? Do you want very beautiful girl? Night — 500 dol lars, hour — 100.[8]
    — Тёлочка?.. — «У телочки — вымя, у бычка — семя», — вспомнилось откуда-то из семинара.
    — О, понимаете по-русски! Часто у нас бываете? — оживился он.
    — Да, чисто часто.
    — Вот и хорошо, мы бундесу всегда рады! Так как насчет девочки?
    — Но спасибо, не сегодня будет, — вежливо закончил я, думая, откуда ему известно, что я «бундес».
    Хотя о чем думать — вон стоит портье, худой, в бриолине, похожий на кистеухую свинку, которую я видел на сафари в Кении — такая симпатичная мордушка, а на ушеньках — маленькие кистяйки. Вот он и сообщил ему, что я «бундес». Наверно, все тут заодно. Лучше идти отдыхать.
    Я уже двинулся в номер, но портье сделал знак, чтобы сообщить, что все иностранцы, которые остаются в столице нашей родины на срок более чем три дня, должны зарегистрироваться, и это надо завтра же сделать, потому что вы уже четвертый день в России, а в участке до сих пор не были, и что без этой печати вас могут из России не выпустить, или «столько бабла с вас срубить, что мало не покажется».
    Оба эти выражения были мне, к сожалению, очень известны из «Жлобского словаря».
    — А точно надо? — без надежды спросил я, хотя и раньше слышал от Хорстовича, несколько раз летавшего-летевшего в Москву и обратно, что эта операция может быть достаточно стрессовой: очереди из китайцев и негров, духота, неразбериха, злые чиновники (если они не на обеде и не на перерыве), каких-то бумаг и печатей всегда не хватает, а в конце всё равно придется платить это самое «бабло» (по-немецки «Schmiergeld», «пачкающие деньги»).
    — Где это надо делать-сделать?
    — Тут, недалеко, два квартала пройти, паспортный стол, бюро по миграции. Они с утра еще на месте, потом уже не поймать, разбегаются, — с явной завистью сказал портье (ему-то тут стоять весь день, как пень-пеньской, а они хвосты завернули — и пошли).
    К нам приблизился бритый коняра, недовольно посмотрел на меня и, ничего не заказывая, вкинул деньги в пустую ячейку для ключей. По нервным бликам фрачной крысы я понял, что тут какой-то гешефт, о котором мне знать не нужно, и развернулся к коридору. Если уже даже коридор зевает, то и Фреде пора в постель.
    В номере скинул ботинки и лег на постель. Этого еще не хватало! С утра идти в бюро! А если там очередь?.. А Большой театр?.. А кремлёвский Мавзолей?.. Мавзолейный Кремль?.. А широкие улицы и большие проспекты?.. Матушка-пушка и Батюшка-колокол?.. А Пинин и Можарский? Театры и музеи? Tretjakowka?.. Но все это я хотел посмотреть с Машей. Надежды найти её я не теряю.
    Как мне советовал психоаналитик (у которого я взял пару сеансов перед поездкой), при первой встрече с Машей надо искать точки соприкосновения, нащупывать общие интересы, отмечать в ней — в виде комплиментов или намёков — всё то хорошее, за что можно уцепиться (улыбка, глаза, фигура) и что не будет звучать явной ложью. Еще он сказал, чтоб я был осторожен: в Ост-Блоке многие женщины хотят выйти замуж за иностранцев, поэтому стали психически латентны, гибки, непритязательны, умеют терпеть, покорны, способны перенимать повадки и манеры и быстро всему учиться, в том числе и языкам, что очень важно для интеграции.
    Потом я стал вспоминать красавиц, которых видел в вестибюле… Да, Хорстовича понять можно… На такой или женись, или много плати, а он хитро устроился — «dewki» сами к нему в номер шли… Как мы пели на Ваших практических «Посиделках»?.. «Не ходите, девки, в сад, ой, берегите пышный зад, ой, попадёте в зоосад, ой, не избегнете засад, будет хуже, чем в Моссад, ой-ой-ой»… И каждому студенту — стопку водки и солёный огурец!.. И каждый должен сказать тост. Первая — колом… Вторая? Как же, человек на двух стопах стоит… Адам с Евой… Потом бог троицу любит-полюбит… Ну, и стол на четырех ногах не качается… За пятое колесо!.. Шесть — круглое число… Семь раз отмерь, налей, выпей… У восьминожки много ног… Девятеро одного не ждут, а водку жрут. Палочка с нулем — уже десять… Потом — две палочки бьют тревогу: пить-пора, пить-пора!.. За двенадцать!.. Апостолы, столы, колы… Тут обычно занятие подходило к концу и мы хором пели нашу любимую печально-величальную песнь «Россияне осиянны»:
То с монголом не поладит,
то князей всех пересадит,
то царя вон скинет с трона,
до последнего патрона…

    …Потом всплыл злобный монгол в тюбетейке… Я не помню, были ли Вы на том докладе в Мюнхене, где приезжий генетик из Москвы, профессор Барыгин, утверждал, что геномные установки формируются за гораздо меньший срок, чем существовало на Руси татарское иго, а само иго, по его мнению, длилось не 300, а все 500 лет, потому что иго следует делить на «активное», с XIII по XV век, когда татары сидели у власти, и на «пассивное», «окольцовывающее», век до и век после «активного», когда татары делали набеги для устрашения и разбоев. Значит, с XII века и вплоть XVI, до Ивана Грозного, а при нем уже опричнина появилась, на том же набеговом принципе работающая и все татарские навыки перенявшая. Так что народ жил в постоянном подавленном страхе, что хуже всего влияет на подкорку народного менталитета и обычно получает выход во всевозможном негативе — бунтах, погромах и разбое…
    Кстати, согласны ли Вы с такой гипотезой одного германского русиста, Уве фон Клейста, что слово «иго» возникло из звукоподражательного «иго-го» лошадей, на которых являлись татары?.. «Иго-го!» — предупреждали мужики, заслышав ржание татарских коней, крестясь и пряча жен и девок в подпол, чтоб не платить живой ясак. У меня лично подозрение, что междометия «охо-хо» (в значении «плохо, тяжко») и «ого-го» (в значении «много») тоже могут быть протомонгольского происхождения. Хотя Вы, наверно, не будете с этим согласны — ведь Вы утверждали на семинаре, что слово «иго» появилось только в XV веке и впервые употреблено польским хронистом Яном Длугошем — «iugum barbarum».
    Знаю, что Вы не охотно встречаетесь с коллегами, называя их в шутку «преподловательским составом», но Ваше мнение мне всегда интересно.
    Кстати, мне очень интересна Ваша теория, что имя руссов можно вывести из арамейского Resissaia или Res-saia, что обозначает «разбрызгивание» и указывает на «разбросанность» народа по бескрайним просторам. А может, правы те, кто считает, что слово было изначально «Расея» — от «рассеять-рассеивать», и «рассияне» — это те, кто рассеяны среди степей и лесов?..
    На ночь я еще раз просмотрел Ваш «Словарик», кое-что добавил в него. Он мне очень помогает, я его всегда ношу с собой. Вы хоть и предупреждали, что слова эти отвратительны, как грязное белье, но признавали, что они очень полезны в обиходе, ими можно охватить все сферы жизни, поэтому я намереваюсь проверить их на практике.
    СЛОВАРИК ЖЛОБСКОГО ЯЗЫКА
    в натуре отъехать, отойти
    делать бабки пафосный
    жесть по-любому
    жизнь удалась проплачивать-проплатить
    зажигать работаем, работаем
    зацени расслабься
    как тузик грелку реально
    какие люди решить вопрос
    классно состоялся
    круто супер-пупер
    мало не покажется уколбашиваться-уколбаситься
    накрыть поляну успешный
    не напрягай чисто
    не переживай чума
    не проблема шибко умный
    опаньки я тебя урою
    отзвонить
    …Сквозь сон я слышал, как перед гостиницей кто-то не очень отчетливо ругается и стучит железом о железо, а женский голос повторяет одну и ту же лексему: то ли «точно», то ли «тошно». Мне не лень было удивиться. Что это могло быть?.. Надо высунуться, послушать ночную живую речь, но нет сил…
    …Ночью я опять проснулся от шумных движений на улице — кого-то громко то ли высаживали из машины, то ли выталкивали из дверей под женский визг и мужские крики:
    — Вали отсюда, падла, пока охрана не подъехала! Чтоб десятой дорогой обходила, не то худо будет! Пошла вон!
    Рот пересох, голова болела.
    Две занавески под ветром изгибаются, как живые, — поводят боками, шевелят плечами и пышными зыбкими задами, бесстыдно касаются друг друга тюлевыми лапками, припадают друг к другу — и вдруг отлетают… зыбучие зады, тягучие плоды, кипучие лады… А где-то кто-то грубым голосом приказывает:
    — А ну, подляры шарашобные, взяли свои овда и суреньте отсюда, не то отсвастуем по первое число!.. Чего пигуна давишь?.. Не видишь — клутно здесь!..
    «И чего клутного там, в пигунах? — обстоятельно думалось мне. — Овда где? В Караганде! Конь в пальто еще не валялся, но уже отзвонил…»
ПРИКАЗЫ
    В Русской земле на Москве у великого князя было много фюрстов, или князей, у которых были особые, им выделенные области, города, дворы и деревни. А именно: князь Иван Дмитриевич Бельский, князь Михаил Воротынский, князь Никита Одоевский, князь Андрей Курбский, князь Василий Темкин, князь Петр Шуйский и еще много других князей; еще Иван Шереметьев, а также Турунтай, Алексей и его сын Федор Басмановы, Иван Мстиславский и много других таких же начальников высокого чина.
    Как эти начальники, так и другие, им подобные, бывали правителями, воеводами или наместниками в особых областях с городами — «уездах» и сменялись каждые два года. И все их прегрешения, преступления, постыдные дела, всякое людодерство и насилие — все, что причинили они купцам и мужикам да и забыли! — все это выносили наружу те, кто приходил им на смену.
    У них были писаные судебники, по которым они должны были судить. Но это забывалось! Были затем бояре высоких родов, которые судили, сидя в Москве; в своих руках они держали все управление. В каждом судном приказе и во всех других приказах сидел тот или иной князь или боярин, и что приказывал он дьяку писать, тот так и писал. Иван Петрович Челяднин был первым боярином и судьей на Москве в отсутствие великого князя. Он один имел обыкновение судить праведно, почему простой люд был к нему расположен.
    На Казенном дворе сидели Микита Фурников, дьяк Тютин и дьяк Григорий Локуров. Они получали все деньги — доходы страны — из других приказов и опять пускали их из казны, каждый по своему усмотрению. Всячески утягивали они от простонародья третью деньгу и хорошо набили свою мошну. Однако отчеты представляли великому князю в полном порядке.
    Микита Романович сидел в Приказе подклетных сел: это те села, которые служили для содержания дворца. Как он там хозяйничал, о том не толковали. Причина тому — он был шурином великого князя.
    В Поместном приказе сидели Путило Михайлович и Данила Степанович. Оба они хорошо набили свою мошну, ибо им одним была приказана раздача поместий; половину нужно было у них выкупать, а кто не имел, что дать, тот ничего и не получал.
    Иван Григорьевич был в Разряде. Те князья и бояре, которые давали денег в этот приказ, не записывались в воинские смотренные списки, а кто не мог дать денег, тот должен был отправляться в поход, даже если ничего, кроме палки, не мог принести на смотр. В этом приказе ведались и все польские дела.
    Иван Булгаков сидел в Приказе Большой казны. Деньги, поступавшие из других городов и уездов, здесь уплачивались и взвешивались так, что всякий раз пятидесятая часть оказывалась в утечке еще до записки. При выплате же из приказа не хватало уже десятой части.
    В Разбойном приказе сидел Григорий Шапкин. Если где-либо в стране — по уездам, городам, деревням и по большим дорогам — словят убийцу, так тут же его подстрекали, чтобы он оговаривал торговых людей и богатых крестьян, будто и они ему помогали грабить и убивать, а с тех потом сдирали три шкуры батогами до тех пор, пока не приносились деньги или золото. Так эти «великие господа» добывали себе богатства.
    В общей Судной избе сидели Иван Долгоруков и Иван Мятлев. Сюда приводились на суд все те, кого пьяными находили и хватали ночью по улицам. Штраф был в 10 алтын, что составляет 30 мариенгрошей. Если где-нибудь в тайных корчмах находили пиво, мед или вино, все это отбиралось и доставлялось на этот Судный двор. Виновный должен был выплатить тогда штраф в 2 рубля, что составляет 6 талеров, и к тому же бывал бит публично на торгу батогами. Было много приказчиков или чиновников, которые за этим надзирали. И прежде чем приведут они кого-нибудь на Земский двор, еще на улице могут они дело неправое сделать правым, а правое, наоборот, неправым. К кому из купцов или торговых людей эти приказные не были расположены, к тем в дом подсылали они бродягу, который как бы по дружбе приносил стопочку вина. За ним тотчас же являлись приказные с целовальниками и в присутствии целовальников хватали парня вместе с хозяином, хозяйкой и всей челядью. Хозяину приходилось тогда растрясать свою мошну, коли он хотел сохранить свою шкуру.
    Было также много недельщиков, которые всякого высылали на суд за деньги, причем сумма определялась в зависимости от расстояния. Они ставили на суд всякого в стране. Обвиняемому назначался первый срок явки соразмерно с тем, жил ли тот далеко или близко. Недельщик же, придя на место, брал с собой с ближайшей таможни, но не с поместий и не с уездов, двух или трех целовальников и бросал «память» в дом или во двор обвиняемому. Так повторялось до третьего раза. Если обвиняемый давал деньги, то он выигрывал дело, даже если действительно был виноват. Если же он не приходил, то жалобщик мог, словив и связав его, взять и бить на торгу публично до тех пор, пока тот не заплатит. Можно было также, по желанию истца, сделать человека холопом, если только у него не было защиты: нужно было либо уплатить все с процентами, либо всю свою жизнь вертеть ручную мельницу. Иного лихого человека подговаривали, чтобы он оговорил напрасно богатого купца или крестьянина в уезде: кривду все равно делали правдой. Так добывали эти ребята деньги.
    В Ямском приказе обычно, когда приказывали отправлять грамоты, устраивали так: копили ребята все грамоты вместе и отправляли их на ямских все зараз. А затем представляли полный счет — сколько раз и когда лошади будто бы были наняты, и оставляли себе деньги, которые должны бы лежать в казне.
    В приказе, где прочитывались все челобитья, пожалованные и подписанные великим князем, получал свою, подписную челобитную тот, у кого были деньги. А если какой-нибудь посадский или простой человек не имел денег, то не мог он найти и управы прежде, чем не заплатит. Только тогда челобитья подписывались и вычитывались. Рука руку моет.
    В Казанском и Астраханском приказах они изрядно набили себе мошну. В Рязанском приказе они хозяйничали столь же бессовестно. Но теперь им это запрещено. Причина: крымский царь управлялся с этой землей так, как великий князь с Лифляндией.
    Андрей Васильевич сидел в Посольском приказе. Здесь ведались все немецкие и татарские дела и сюда же поступали сборы с Карельской земли. Там повседневно бывали толмачи различных народов. У них были поместья, и они же получали годовое жалованье. Здесь проделывались такие же штуки, как и в других приказах.
    На дворе, где все иноземцы получают изо дня в день свои кормовые деньги, сидел Иван Тарасович Соймонов и один дьяк. Ежели кто из иноземцев не брал своего меда и кормовых денег за 10, 20 или 30 дней, с того постоянно удерживали десятую часть, когда потом он хотел их получить. Каждый иноземец имел на руках «память»: она была так искусно изготовлена, что никто не мог, подделав почерк, незаметно что-либо в ней приписать.
    Из погребов мед приносился теми, кто был к тому приставлен. Они отмеривали мед в погребе по своему желанию и потом уже выносили его наружу и наливали иноземцу в его бочку. Соглашался тот его принять — хорошо, а коли нет, то не получал ничего. Варился хороший и плохой мед, и на этом сберегалась третья часть меда-сырца. А если иноземец одаривал этих ребят, то сам мог идти в погреб и цедить мед на пробу изо всех бочек. Какой мед более других приходился ему по вкусу, того он и приказывал тогда нацедить и получал, конечно, свою полную меру. Если иноземец умирал или его убивали, то эти куманьки целый год все продолжали заносить в отчет полностью все «выдачи»!
    Таковы, коротко говоря, были знатнейшие приказы. В других дело шло тем же порядком.
    Денежные сборы с государства распределялись так, что в каждый приказ поступали деньги; в том же приказе производился и суд соответственной области страны. Из приказа в приказ деньги не передавались; один получал тогда от другого подписную память, которая подписывалась дьяком. «Памяти» склеивались вместе и наматывались в «столпцы».
    В каждом приказе или судных избах были два сторожа. Они открывали двери тем, кто давал деньги, а кому нечего было дать, перед тем двери закрывались. Кто хотел влезть насильно, того сильно били по голове палкой в локоть длиной. Не щадили никого! У кого же не было денег, тот стучался и говорил: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных». В ответ на эти слова сторож открывал ему дверь; тот входил и многократно бил челом князьям, боярам или дьяку. Если он бывал недостаточно смел, то боярин ударял или отталкивал его посохом и говорил: «Недосуг! Подожди!» Многие так и ждали до самой смерти. Все князья, бояре и дьяки и в приказах, и в церкви постоянно имели при себе посох.
    Во всех приказах все дела — малые и большие — записывались в книги. В приказах были еще сливяные и вишневые косточки, при помощи которых производился счет.
    По всем приказам были подьячие — помощники дьяков — в числе 20, 30, 40, 50, то больше, то меньше. Они переписывали грамоты набело. Дьяк брал грамоту в левую руку и под числом писал свое имя мелким шрифтом. Потом он оборачивал грамоту и писал там на всех местах, где приходились сставы, так что половинки букв бывали на обоих концах бумаги. Никто не мог подделать грамоты и не мог приписать в ней что-нибудь еще. Так скреплялась грамота. Потом наверху на обратной стороне, на первой склейке грамоты, дьяк писал от себя титул великого князя крупными буквами так, чтобы каждый мог видеть: «Царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси». Перед дьяком на столе стояла чернильница с перьями. Помощники дьяков, или подьячие, держали свои чернильницы с перьями и бумагой в левой руке и на коленке переписывали грамоту набело.
    Летом по приказам ходит много парней, или «малых», с деревянными чашками и каменными кувшинами; в них лежит лед. Если кто-нибудь пожелает пить, тот дважды или трижды может напиться за один чешский пфенниг. Ходят еще по приказам с продажным питьем, которое называется сладкий морс. Изготовляется он так: берут из ручья свежую проточную воду и можжевеловую ягоду и кладут ее в эту воду; оттого вода становится кислой. Затем берут мед, подмешивают его в воду и процеживают сквозь волосяное сито. Вода делается тогда сладкой. Сколько кто захочет выпить, столько и должен заплатить.
    Если кто-нибудь в стране или по городам Московского государства не найдет управы, то он идет в тот или иной приказ. Когда сойдутся две стороны и правый поцелует крест, то он выигрывает дело и получает деньги. Но виноватый мог, не выплачивая долг, вызвать правого на бой, даже и после присяги. На Москве было много бойцов, которые за деньги бились за каждого. И кто выигрывал дело под присягой, а противная сторона судебным решением была недовольна, тот должен был биться на бою со своим соперником или же нанять за себя бойца. Постоянно так и бывало, что тот, кто был прав и присягал, тот оказывался затем неправым. Если у неправого было больше денег, чем у правого, — и пусть он действительно неправ, — он все же оказывался, благодаря деньгам, правым, а правый неправым. Когда бились бойцы, то тот, который получал большую сумму денег от противника, падал во всем своем вооружении ниц перед своим соперником и говорил: «Виноват, казни!» Вследствие этих слов правый нередко проигрывал и неправый выигрывал, ибо неправый мог дать больше, чем правый.
    Кто получал свою подписную грамоту, должен был идти к Ивану Висковатому, который хранил печать. Человек он гордый, и счастливым мог почитать себя тот, кто получал от него свою грамоту в течение месяца. Висковатый был не прочь, чтобы крымский хан забрал Русскую землю, потому что он был расположен ко всем татарам и помогал им. К христианам же он был очень враждебен.
    Рядом с ними, князьями и боярами высокого чина, были князья и бояре низшего ранга. Они бывали чиновниками в подклетных селах, которые принадлежали Дворцу. Обычно их слушались купцы и крестьяне согласно приговору князей и бояр.
    За тем, кто пожелал бы пожаловаться великому князю, внимательно следили и потом сажали его в тюрьму. Коли были у него деньги, он мог выйти вон, если же нет, он оставался сидеть, пока волосы не вырастали у него от головы до пупка — тогда или выпускали, или приказывали сидеть до тех пор, пока срамные места не будут закрыты волосами.
    Все эти князья, великие бояре-правители, дьяки, подьячие, чиновники и все приказчики были связаны и сплетены один с другим, как звенья одной цепи. И если кто-нибудь из них так тяжело грешил, что заслуживал смерти, то митрополит мошной своей мог освободить его и пустить на все четыре стороны. Если кто разбойничал, убивал и грабил, а потом с добром и деньгами бежал в монастырь, то в монастыре он был свободен от преследования, даже если он покрал казну великого князя или в разбое на большой дороге взял то, что принадлежало казне великого князя.
    Одним словом, все духовные и мирские господа, всяческой неправдой собиравшие добро, говорили, ухмыляясь: «Бог дал!»
    Вообще немцы учили меня, что народ в Москве гораздо хитрее и лукавее всех прочих, и особенно вероломен при исполнении обязательств; московиты и сами прекрасно знают об этом обстоятельстве, а потому всякий раз, когда общаются с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая тем внушить к себе большее доверие, так что надо быть всё время начеку, не то обманут и надуют.
    Женщины русских прекрасны, но положение их весьма плачевно. Московиты не верят в честь женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам. Заключенные дома, они только прядут и сучат нитки, не имея совершенно никакого голоса и участия в хозяйстве; все домашние работы считаются делом рабов и слуг. Всем, что убито руками женщины, будь то курица или другое какое животное, они гнушаются как нечистым. У тех же, кто победнее, жены исполняют домашние работы и стряпают. Если они хотят зарезать курицу, а мужа или рабов случайно нет дома, то они становятся у дверей, держа курицу или другое животное и нож, и усердно просят прохожих мужчин, чтобы те зарезали животное.
    Весьма редко допускают женщин в храмы, еще реже — на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья — совершенные старики и свободны от всякого подозрения. Однако в определенные праздничные дни летом они разрешают женам и дочерям сходиться вместе для развлечения на широком лугу. Здесь, усаживаясь на некое колесо, наподобие колеса Фортуны, они едут то вверх, то вниз; или иначе — привязывают веревку, так что она провисает, и, сидя на ней, они после толчка раскачиваются и движутся туда-сюда, или, наконец, они забавляются определенными песнями, хлопая при этом в ладоши; плясок же они совершенно не устраивают.
    Прелюбодеянием у русских считается только тот случай, когда кто-либо имел общение с чужой женой. Любовь между супругами по большей части умеренна, в особенности у мужей именитых и знатных. Это происходит оттого, что они женятся на девушках, которых раньше никогда не видели, а затем, занятые государевой службой, вынуждены бывают покидать жен и заводить любовниц на стороне.
    Представления о любви у них тоже своеобразные. Есть в Москве один немецкий кузнец из Халле по имени Иордан, который женился на русской. Прожив некоторое время с мужем, она как-то раз ласково обратилась к нему со следующими словами: «Дражайший супруг, почему ты меня не любишь?» Муж ответил: «Да я сильно люблю тебя». — «Но у меня нет еще, — говорит жена, — знаков любви». Муж стал расспрашивать, каких знаков ей надобно, на что жена отвечала: «Ты ни разу меня не ударил». — «Побои, — ответил муж, — разумеется, не казались мне знаками любви, но в этом отношении я не отстану». Таким образом немного спустя он весьма крепко побил ее и признавался мне, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью. В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии сломал ей, наконец, шею и ноги.

3. 22 сентября 2009 г.
Конфликт в конторе. Знакомство с полковником Майсурадзе. В КПЗ, с Алкой и Матвеем Самуилычем
Тяжбы

    С утра я пошел, куда меня послали. Новый портье — пузатый, с двойным подбородком, красная мордашка в цветной рубашке — сказал, что в бюро надо идти направо, а потом налево и еще направо, километра с два.
    — Там щит увидите, где много чего понаписано…
    — Как сказки… Богатыри, камень висит… Дуб-дубной…
    — А на нем Соловей-Разбойник сидит… Вроде того, — ощерился портье.
    — И Змей Горынович, — поддакнул я, желая показать, что и сам не лычкой шит (помню, Вы учили, что у Змея Горыновича — три головы: чревоблудие, рукоугодие и питьевиние, кажется).
    Мордашка сощурился:
    — Вот-вот, Горынович… И Абрамович с Вексельбергом… Вместе сидят, яйца высиживают…
    «Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», — вспоминал я по дороге ответы Бабани на мои детские навязчивые вопросы «куда», «зачем» и «почему». Она же и читала мне сказки по старинной книге с «Θ», «ъ», «i» и часто при этом ругала главного героя Ивана лентяем и говорила, что, если все лежать будут на печи, кто же тогда еду готовить будет, дворцы убирать и золотом одежды вышивать?.. Разве что Золотая Рыбонька? Горе-Злосчастие?.. Конёк-Горбушок?..
    Ну, а потом — Ваши занятия по русской сказке («Сказка — лупа ментала»). Да, я хорошо помню, как Вы были безжалостны к главному герою Ивану-дураку: он беспробудный лодырь, у него много дурной жалостливости и туповатого интереса ко всему встречному-поперечному, целей у него нет, и он, разбуженный, встав с печи, обычно плетётся куда глаза глядят, отвлекаясь на всё, что попадается по пути, но потом — вдруг — достигает чего-то, чего и сам не ожидал, — невесты-царевны, еды, дворца и даже трона. Мораль выводили однозначно: ничего не делай, лежи на боку, положись на бога, душу, мать, властей и бояр — и всё придет само собой и как-нибудь. И поэтому для русских людей советский строй, «путь печи», с его ленью, пьянством, неприхотливостью и дурной уравниловкой, был идеален. И я тогда же возразил Вам, что, несмотря на всё это, герой этот мне очень близок и понятен, потому что и сам я обожаю валяться в постели и ничего не делать.
    Правда, было не очень приятно слышать, как Иван иногда обходится с людьми и даже со своими братьями, — «нарезал из спины ремней», «отрубил пальцы», «утопил в проруби», «выколол глаза»… Но первыми моими сказками были братья Гримм, где убивают, мучают и пытают куда чаще и подробнее, так что не привыкать. Каков народ — таковы и сказки, хотя некоторые фольклористы считают наоборот: вначале — сказки, потом — народ. И братья Гримм должны были сидеть на нюрнбергской скамье вместе с Герингом и другими.
    Но я в любом случае такого мнения, что не может никчемная и ленивая нация порождать гениев во всех областях духа, на что Вы на семинаре сказали, что тут противоречия нет — как раз «путь печи», «лежание» в широком смысле и дает самые поразительные результаты в искусстве, и никто не может отнять у русских их мистицизма, иррационализма, самосозерцательности, самокопания, из чего растет настоящее искусство, причем чем страшнее реал, тем сильнее виртуал, а искусство в России такое сильное и мощное, потому что насквозь трагично, а трагично потому, что творцы видели, что происходит вокруг, сами жили в этой жуткой реальности, страдали и мучились…
    Навстречу шел, приплясывая и жестикулируя, какой-то странный тип в галстуке нараспашку, очень оживленный. Подскочил ко мне с воплем:
    — Мы победим, друг! Мы будем чемпионами, дружок!
    — А как же нет, да, — поспешил полусогласиться я (как Вы учили реагировать в малопонятных речевых ситуациях — как в игре «да и нет не говорите»). — Каких проблем, друг?
    — Никаких! Мы победим! — крикнул он на ходу и, пританцовывая, отправился дальше, вскидывая руки и ноги.
    Хорошо, что обошлось так тихо, — я был уверен, что он будет просить деньги на «выпить». Впрочем, по совету Хорстовича десятидолларовая купюра у меня всегда наготове, я их наменял в Мюнхене в банке, где служащий, узнав, что я еду в Россию, сказал, что мы русских должны холить и лелеять, потому что никто, кроме них, не покупает бриллианты и золото за наличные евро, не кладет такие большие деньги в банки и, если б не русские, многие ювелирные лавки и дорогие автохаусы типа «Феррари» давно прогорели бы… На мое возражение, что радоваться нечему, ведь такой вывоз средств ведет к обеднению страны, он ответил типично по-немецки, что это — не его проблемы, а когда я заметил, что от такого воровства в России опять может случиться революция, он отмахнулся: «Это — их проблемы, а сюда революция не докатится, не те сейчас времена, чтобы казаков до Парижа допустить, есть, Gott sei Dank[9], у Запада средства массовой защиты, всякие ПВО, авиация, ракеты, а Сталина у русских нет»…
    Перед бюро топтался очередной бритый охранник-бетонник в чёрной коже, похожий на слоняру без хобота. Он недобро посторонился, давая мне протиснуться в дверь. В кулуарах обнаружился десяток китай-монголов и пара белых людей длинной светлой наружности.
    — Кто последний? — спросил я, вдруг забыв, как надо правильно говорить — «крайний» или «последний» (оба слова не хороши).
    Очередь не ответила — может, она не понимала-поняла вопроса?.. Только один китаец что-то хрюкнул, глаза его свились в щёлочку. Я встал возле него, около стены, и стал исподтишка оглядываться. Человек десять типовых монголоидов, группой. Они совещались, нервно перекладывая что-то по карманам.
    В коридоре было несколько дверей. Очередь шла резво. Китайцы входили, чтобы скоро выйти. Я вспомнил, как вчерашний портье сказал про это бюро: «Вашего брата европейца они особо не трогают, зато китайцев чехвостят, будь здоров. Китаец вошел, сказал “злас-тву-те”, бабки положит — “по-за-су-ста!” — и вышел, “до-сви-да-ня”».
    Из другой двери показался подтянутый молодой человек в дорогом костюме, с серебряной серьгой в ухе:
    — Граждане Евросоюза есть?
    — Да, есть, — отозвались скандинавы.
    Я тоже сказал:
    — Да, мы есть.
    — Проходите.
    Скандинавы вошли вместе, я остался ждать, но переместился ближе к кабинету. В этот момент китайцы окружили вышедшего сородича, о чем-то заспорили, стали ропотать и топотать. В их щебете я распознал экспрессивную лексику типа «ибиомать» и исподтишка щелкнул кнопкой диктофона, решив зафиксировать, для нашего семинара по сакральным словам, как звучит русская брань в китайском исполнении.
    Ропот и лопот нарастали. Один китаец особенно горячился, глаза его скрутились в ниточку, он тряс мятым конвертом и упорно повторял дифтонг «сюка-сюка-сюка», перемежая его китайской трелью.
    Скандинавы появились из кабинета гуськом, что-то весело обсуждая на ходу. Я постучал, вошел.
    Кабинет был весь сплошь завален бумагами. Кипы и ворохи бумаг — не папок или подшивок, что было бы логично, а просто ворохи печатных листов свисали со шкафов и полок, как шапки снега. Пачками завалены оба подоконника. Бумаги топорщились неровными колоннами в углах кабинета, ими полностью, до подлокотников, было завалено кресло для посетителей. Это был кадр из Кубрика или даже Хичкока.
    На столе от бумаг были свободны только пепельница и пачка сигарет. Около стены черноволосый, с пробором, чисто бритый, с серьгой в ухе, со строгим галстуком на шее молодой человек искал что-то среди бумаг в одном шкафу.
    — Добрый день. Моя проблема — регистрация. — Я протянул ему паспорт.
    — Добрый день. Из Германии?.. Н-да, путёвая страна, был недавно…
    — Путинская, — пошутил я, вспомнив частушки последнего спецкурса.
    — Нет, путинская — это наша, а путёвая — это ваша… Где живем?
    — Бавария.
    — А тут, в Москве?
    — В «Центральной», гостиница.
    Он просмотрел паспорт, хмыкнул:
    — М-да-а… А вы опоздали, между прочим… Вы уже столько в России, а приходите только на четвертые сутки…
    — Приходить?.. — испугался я: что это, каждый день ходить-идти-приходить?.. — Или прийти?
    — Да, прийти — но вовремя. Вовремя! А за просрочку, кстати, штраф, и немалый! Вот, полюбуйтесь! — веско добавил он, указывая на листок в рамочке на стене, где было написано:
    Любой иностранец обязан в течение трех суток уведомить территориальный орган о своем прибытии и зарегистрировать свою визу в России.
    Нарушение правил миграционного учета грозит иностранному гражданину последующим ограничением на въезд в Российскую Федерацию сроком до пяти лет.
    Этого еще не хватало! Пять лет! Слова вдруг слиплись в ком, не хотели расплетаться:
    — Но мне… меня… от мне… я…
    Чиновник повертел паспорт:
    — А почему ваша гостиница сама не проводит регистрацию?
    — Откуда знать? — Я развел руками. — Сказали — надо, я приходил…
    — А где ваш билет? Как вы прибыли? Надолго пожаловали?
    — Нет, никому не пожаловал! — забеспокоился я, чтобы он не подумал, будто я стану писать жалобы.
    Он усмехнулся:
    — Какова цель визита?
    — Я лингвист, учу русского языка… антифашист… еще что-то…
    — Что же еще, например? — Он потрогал серебряную серьгу в ухе.
    — Есть женщина, жена…
    — У вас тут жена?..
    — Нет, еще уже нет… Пока женщина… По Интернету знакомился…
    Он кисло заулыбался:
    — Да уж, разные вещи… Жена — это жена, а женщины — это все остальные… Ну что же с вами делать?
    — Дать регистрации…
    Чиновник мягко покачал головой:
    — Нет, уважаемый, так просто это не делается. Вам надо донести кое-что…
    Донести? Доносчик? Это слово я знал из семинара по сакралу: «Доносчику — первый кнут». Что это — он вербует меня?.. Говорил же Хорстович, что они всех хотят вербовать, даже праздник такой устроили — Вербное воскресенье, кажется… нет, вербовальное… или вербальное?.. Ну да, надо говорить в этот день…
    — Как понять? Донести? Кому?
    — Мне, кому же еще?.. Вот, ознакомьтесь, — и он указал моим раскрытым паспортом, не выпускаемым из руки, на стену, где висела еще одна рамка, а в неё был вставлен лист бумаги:
    Согласно Федеральному закону № 109-ФЗ от 18 июля «О миграционном учёте иностранных граждан и лиц без гражданства в РФ», регистрация визы означает следующее:

    1. Любое физическое лицо, постоянно зарегистрированное в РФ, может стать для иностранца принимающей стороной.
    2. Иностранец предъявляет принимающей стороне:
    2.1. паспорт иностранца;
    2.2. миграционную карту.
    3. Принимающая сторона:
    3.1. делает ксерокопию:
    а) страниц паспорта иностранца (разворота с фотографией и страницы с отметками о пересечении границы);
    б) миграционной карты иностранца;
    в) страниц своего паспорта (разворота с фотографией и страницы с регистрацией по месту жительства);
    3.2. идет в районный отдел УФМС (ОУФМС) того района, в котором постоянно зарегистрирована принимающая сторона;
    3.2.1. в ОУФМС заполняет в одном экземпляре бланк «Уведомления о прибытии иностранца»;
    3.2.2. предъявляет в ОУФМС:
    а) заполненный бланк «Уведомления…»;
    б) свой паспорт (т. е. паспорт принимающей стороны) + ксерокопию соответствующих страниц;
    в) копию страниц паспорта иностранца;
    г) копию миграционной карты иностранца.
    3.2.3. Инспектор ОУФМС всё проверяет. Если всё заполнено правильно, то от «Уведомления…» отрезается нижняя отрывная часть, на которой инспектор проставляет дату приема, ставит подпись, ФИО и заверяет печатью.
    3.2.4. Принимающая сторона передает отрывную часть «Уведомления…» иностранцу.

    Больше ничего до убытия иностранца делать не надо.
    Я сумел прочитать и понять только несколько строк — канцелярит меня сильно удручил и основательно, почти физически, напугал.
    А чиновник был неумолим:
    — Это всё значит, что до регистрации ваша виза недействительна и вы находитесь нелегально на территории нашей родины.
    Этого еще не хватало!.. Я в панике не знал, что делать. Где искать-ловить все эти бумаги?.. Где эта принимающая сторона, я сам её ищу, не могу ловить-поймать. Переписать список задач со стены? Полчаса займет.
    — Могу сделать фото? — спросил я, вытаскивая фотоаппарат.
    — С чего?
    — Ну, этот список… сделать то, другое… В словаре посмотрю… я лингвист, интересно…
    — А, ну-ну… — Он недобро покосился на фотоаппарат.
    Я сделал снимок и сунул аппарат в карман, а он сказал:
    — Кстати, а где ваша миграционная карта?.. Нет?.. Как это — «нет»?.. Её вам должны были выдать при пересечении границы…
    — При границе я спал, — признался я, вспоминая, что, кажется, нам раздавали в самолёте какие-то серые бумажки в четверть листа (соседи по полёту, помню, даже сказали: «Четвертушка, как в туалете! Бумаги им, дьяволам, жаль? Ни хрена не разобрать!»); я оставил этот листок под сиденьем.
    — Спали! Оставили! Видите! А её, эту бумагу, надо иметь с собой! Без неё — никак нельзя. Вот, ознакомьтесь! — он в третий раз строго указал на стену, где в очередной рамке было написано:
    3.2.5. В процессе нахождения иностранца в РФ он при проверках предъявляет:
    а) паспорт;
    б) миграционную карту;
    в) отрывную часть «Уведомления…».
    Я был подавлен. Что за эмиграционная карта?.. Что за уведомление, да еще отрывочная его часть?.. Чтобы всё это перевести, понять, собрать, придется потратить пять-шесть дней… Нет, надо заплатить. Другого выхода нет. Но как, сколько?.. Хорстович говорил, что лучше давать сразу и без задержек. Но мне никогда не приходилось этого делать!..
    Словно читая мои мысли, чиновник стал перебирать стопку листов на столе, приговаривая:
    — Вообще-то все квоты уже исчерпаны, но одна миграционная карта здесь где-то у меня завалялась…
    На это я спросил осторожно:
    — Вот, тут написано — «штраф»… Могу давать… нет, дать штраф и быть свободен?
    — Смотря что имеется в виду под «штрафом»… Вы же лингвист, сами понимаете… — туманно хмыкнул чиновник.
    — Ну скажите-говорите, сколько?
    Чиновник закрыл паспорт и указал им на рамку на стене:
    — Вот почитайте, посчитайте.
    За неуведомление территориального органа о приезде иностранного гражданина действующим законодательством предусмотрены штрафные санкции:
    — на иностранных граждан — от 2000 до 5000 руб. (п. 1 ст. 18.8 КоАП РФ);
    — на граждан РФ, принимающих иностранцев, — от 2000 до 4000 руб. (п. 4 ст. 18.9 КоАП РФ);
    — на должностных лиц — от 40 000 до 50 000 руб. (п. 4 ст. 18.9 КоАП РФ);
    — на юридических лиц — от 400 000 до 500 000 руб. (п. 4 ст. 18.9 КоАП РФ).
    — …С вас — 5000 рублей, и с принимающей стороны — 4000 рублей, итого выходит 9000 рублей, или 300 баксов… Чтобы не терять время на хождение по банкам, заплатить штраф можно тут, у меня… И все бумаги оформить. А то ведь штраф не заменяет регистрации. Штраф — штрафом, а регистрация — регистрацией, всё своим чередом…
    Ничего себе! Триста долларов! Но делать нечего, на до платить.
    Я в волнении начал шарить в набитых карманах, вспоминая, есть ли у меня с собой вся сумма. На стол выскользнул диктофон, в котором крутилась кассета.
    — А это что? — Чиновник схватил диктофон, нажал перемотку, потом «play» — из диктофона зазвучало: «…девять тысяч рублей, или триста баксов… чтобы не терять время… можно тут, у меня…»
    Ах я идиот!.. Забыл его выключить!
    Чиновник побелел, стал перематывать кассету. Другой рукой, не выпуская паспорта, он нажал несколько кнопок на мобильнике, лежащем на столе:
    — Антоша, зайди… Да… Да…
    Услышав стук в дверь, он вырвал кассету из диктофона и сунул её себе в карман. В кабинет ввалился слоняра в черной коже.
    — Вот, гражданин без регистрации… подозрительный тип… снимает на фото, записывает на диктофон… И документы не в порядке… нет регистрации…
    — Типа шпион? — не удивился Антоша.
    — Какое? Я лингвист, записываю разные… эти… его… — Я от волнения не мог найти слов.
    Слоняра оглядел меня с ног до головы:
    — Вот-вот, разные… Милиция разберётся… А ну на выход! — Он куда-то позвонил и тихо сказал: — Ребята, тут одного задержали… Вынюхивает чего-то… Разберитесь! Ага… Ну как всегда… Насчет вчерашнего — не переживай… Не, не вопрос, реально… Я ему сегодня уже отзвонил… Ага, чисто по-дружески… Ну давай…
    Чиновник передал ему мой паспорт:
    — Пусть разберутся. — (Паспорт вместе с диктофоном исчезли за кожаной пазухой Антоши.) — Смотри, чтоб он факты не уничтожил, кассеты…
    — Есть еще кассеты? Сюда положил! — Слоняраткнул в стол огромным пальцем с золотым кольцом поверх татуировки.
    Я не стал препираться, отдал кассеты и фотоаппарат. В конце концов, что запрещенного я делал-сделал?..
    Слоняра слизнул все это за пазуху:
    — Еще факты есть?
    — Какие? Это ошибка! Я учусь по-русски… изучаю русского…
    Слоняра с удивлением посмотрел на меня:
    — Смотри, какой шустрый… Русского он изучает… Ладно, милиция разберётся, что ты там изучаешь. На выход! — подтолкнул он меня бесцеремонно.

    «Не расстреляют же они меня в ГУЛАГе?» — в панике думал я, стоя на крыльце проклятого бюро рядом со слонярой. Ах, жаль, неизвестен номер германского посольства в Москве!.. Говорил же Хорстович — держи телефон наготове, при себе, а я что?..
    Мы стояли на ступеньках, я чувствовал запах нагретой кожи от куртки слоняры, и легкий холодок бегал в мозгах, и некстати настырно лезли Ваши слова (на семинаре «Князева дружина — мать ЧК»), что в России лучше заболеть чумой или угодить в лапы разбойников, чем попасть в поле зрения милиции, ибо поле её зрения куда шире и объемнее нашего, что эти хищники в погонах беспощадно охотятся на своих несчастных собратьев и могут сделать виновным любого, даже самого Иисуса Христа — сочинили же они свой анекдот о том, что «и Христос бы воровал, если б руки не прибили»… Вы еще очень смешно представляли, как бы милиция составляла дело на Христа: «Так, значит, Христос кто у нас — мошенник! Воду в вино превращал, свидетелей — пять тысяч. Левыми рыбами кормил? Кормил… Иоанн это разбавленное вино на базаре толкал, Симон с Андреем отмывали деньги, а подкупленный Пилат делил всё с синедрионом фифти-фифти…»
    Но сейчас эти знания бесполезны — я уже попал в поле их зрения. Особого страха не было, но беспокойство отягощало. Вдобавок я вспомнил, что не последовал совету Хорстовича и не сделал ксерокопии с паспорта и визы и не спрятал их отдельно. Сейчас, предположим, просто ушел бы отсюда, а потом поехал бы с этой копией в германское посольство, а уж оттуда не выдадут так просто…
    Но как уйти?.. Слоняра — тут, настороже, что-то скрипит у него в ушном жучке.
    Нет, надо налаживать вербальный контакт. Даже на серийных маньяков действует.
    — Кого ждем-подождём? — осторожно спросил я.
    — Милицию.
    — Зачем?
    — В участок свезут.
    — Кого?
    — Вас, кого еще.
    «Участок»! — это слово наводило на меня ужас уже при чтении «Преступления и наказания» в гимназии!..
    — Почему? Что там?
    — А там человек разберется.
    — Какой-эдакий?
    Слоняра поправил рацию в нагрудном кармане, покрутил жучок в ухе.
    — А вот такой — полковник Майсурадзе, Гурам Ильич, начальник 3-го отделения.
    — Май-су? Дзе? — удивился я. — Япон?
    — Япон?.. — Слоняра выкатил на меня глаза. — Нет, он грузинец. Как Сталин. Знаете Сталина? Грузия?
    — Конечно, Сталина знаю… Фашизм победил… Джорджия?… Георгиен?
    Как же Сталина не знать, если русский язык учишь?.. И про Георгиен в прошлом году целую неделю по CNN танки и взрывы показывали, какие-то тощие солдатики унитазами ложки-плошки выносили откуда-то.
    — Недавно там что-то… Это что, как Чечениен?
    Слоняра поправил на голове вязаную шапочку:
    — Да не дай бог!.. Нет, грузинцы сами по себе, а мы — сами по себе… Они маленькое государство обидели, а мы вступились… Южная Осетия, слышали?
    — Да, слышал… По ZDF… Очень маленькое…
    — Ничего. Маленькое, да удаленькое… Авось как-нибудь…
    — А, ну да… Авось да небось… Мой профессор в Германии всегда сказал, что коммунисты сперва делали, а потом думают, — не утерпел я, о чем тут же пожалел, но Антоша неожиданно согласился:
    — Это он на сто процентов прав. Постоянно в какую-нибудь фигню влезаем, а как вылезти потом — неизвестно. Так уже с Афганом и Чечней было.
    — Да, фигушки-фигня.
    Я был рад, что слоняра дружественно косится на меня лошадиным глазом. Чтобы смазать и умягчить ситуацию, я решил прочесть стишки, которые мы писали на лабораторных:
    — Вот, мы писали… Прочесть?..
    — Давай, чтоб не скучно стоять.
    — «Авось, Небось да Как-Нибудь решили в гости заглянуть, выпили, съели, поспали, ушли, платить-заплатить позабыли башли…»
    Слоняра одобрительно кивнул:
    — Один к одному.
    — Вот еще: «Халтура и лень — главная хрень, что нас кособочит и мордой вниз волочит…»
    — Ха-ха… Это кто ж такое пишет?
    — Мы на семинаре.
    Постояли еще немного. Я чувствовал себя шатко, хоть и знал, что никакой вины за мной нет. Ну, регистрация… Ну, штраф… Дал бы этому, с серьгой — и всё… А теперь что делать Фреде?..
    Я с детства был застенчив и труслив, как и многие мои товарищи, — например, в бойскаутском лагере в лесу неделю не ходил в мобильный туалет, потому что боялся пчел, роящихся у дыры, а пойти куда-нибудь в кусты — стеснялся. Живот вздулся, окаменел, я не мог спать, есть, ходить, пока не приехала мама и, узнав о моей очень большой нужде, не потащила меня к туалету, выгнав оттуда всех пчел и пообещав отгонять их, пока я буду внутри… Сейчас я чувствовал себя так же неприятно. Думая о том, что меня ожидает («человек разберётся»), я вспомнил странное имя, сказанное Антошей.
    — А почему… откуда этот Мансур-дза тут, в Москве?
    Слоняра усмехнулся, пуская кольца дыма (курил он почему-то дамские длинно-тонкие сигаретки), ответил вопросом:
    — А почему все они сюда бегут, как у себя напакостят?.. Кого откуда взашей не погонят — к нам бегут.
    — Зашей? Что зашей?
    Антоша пробежался рукой по рации, по поясу, по карманам и объяснил, что уже лет двадцать назад, когда в Грузии начались всякие заварушки, этот полковник себе тут местечко присмотрел — пусть, мол, там друг друга режут, там правосудие не нужно, там бардак и анархия, лучше я тут посижу, послужу. Ну, и перевелся сюда, чин чинарём… правда, на чин ниже, но теперь уже опять полковник… Умный мужик, уважают его ребята, ушлый…
    Ушлый — который ушёл?
    — А куда он ушёл?
    — Он? Никуда не ушёл. Наоборот, пришел. Куда ему уходить? Назад ему нельзя, там сейчас, говорят, другие порядки… Ему и здесь хорошо. Вот, дом уже купил под Москвой… Всё как у людей…
    — Но вы говорите «ушлый». Это же тот, кто ушёл? — не унимался я, хотя нервы винтились всё сильнее. А когда глаза упирались в дубинку на поясе кожаного бетонника, то изнутри начинала бодаться слепая паника.
    Слонище рассмеялся:
    — Нет, не так. «Ушлый» говорят, если человек битый, умелый, хитрый… дотошный, дошлый…
    — Дошлый — это который дошёл? Дойти до, доехать до? — Я совсем сник под струёй слов, но слоняра вдруг принял почтительный вид, а мне шепнул:
    — Тсс, милиция… Быстро добрались, больших пробок еще нет…

    Подъехал милицейский пикап. Из него громадным пузом вперед начал выгружаться милиционер. Вылез, встал на ноги, покачнулся. Живот двойным пластом нависал над поясом. Милиционер тучно колыхнулся и пошел, с трудом передвигая ноги в стоптанных кроссовках с выпирающими вразброд пальцами. Одет в форму, но китель расстёгнут (не мог быть застёгнут), узел галстука распущен и едва виден из-под тройного подбородка, нисползавшего сизобритыми мясными слоями на грудь.
    «Вот мордохаря!.. Ряшкорожа!.. Жабоморда!» — начал я невольно находить новые слова.
    — Капитан… — Отдышавшись после пяти шагов, он приложил пухлую лапу к фуражке. — Жирновский!
    — Чей? — не понял я.
    — Я — капитан Жирновский! Зачем, гражданин, нарушаете?
    — Я не гражданин, я товарищ! И тамбовский медведь мне друг! — вспомнил я присказку.
    Но капитан проигнорировал это замечание:
    — До выяснений вы пока что гражданин. Если б не нарушали, нас бы не вызывали.
    — Я не знаю, что я рушил… регистратура… печать… зигель[10]… штемпель…
    — Да уж что-нибудь нарушили… В чем дело, Антоша? — Капитан перевел рачьи глаза на охранника, угодливо дышавшего рядом.
    Антоша вытащил из-за кожаной пазухи поочередно фотоаппарат, кассеты, диктофон:
    — Вот, снимал, выведывал что-то, вынюхивал… Немец, но по-русски чешет круто. Вот его паспорт! — а я успел предупредить (как Вы учили):
    — Паспорт германский. Немецкий. Бундес. Дейтчланд. Джормени.
    Одни пухлые пальцы спрятали мои вещи в карманы, другие пухлые пальцы начали листать паспорт:
    — Так… Это что?.. Батюшки! Кения?..
    — Да, на сафари, — поспешил я ответить, чувствуя себя без паспорта деморализованным.
    — Хм… Денег, наверно, немерено стоит туда поехать? — Капитан уставился на меня, а я осекся, вспомнив Вашу заповедь: «всегда прибедняться — студент, сирота, в Германии ни денег, ни имущества нет и не было» — и ответил:
    — Да, в ресторане… официант…
    — Это что, практика, что ли, типа?
    — Да, практика типа.
    — А это — Австралия… Что, и в Австралии тоже работал?
    — Нет, заграничный семестр. Все студенты… один семестр… быть там, где язык, — заторопился я, не успевая слепить фразу.
    — Ясненько… О, Израиль… А там что?.. Работа или практика? — с язвинкой спросил капитан.
    — Там боже мой рождался-родился.
    — А, ну да… Туризм, значит… И все полгода туристовали? Регион-то опасный, огнеёмкий… — И он скосился на меня (поворачивать шею не мог, стоял как стоял, только глазами крутил).
    Антоша вставил:
    — Он в бюро всё фотковал, на диктофон писал. Выслеживает чего-то. Может, экстремал какой?
    Капитан усмехнулся, похлопывая моим паспортом по своей голубой от сала ладони:
    — Чего у нас выслеживать, окстись!.. — и я с тревогой увидел, как паспорт исчез во внутреннем кармане мятого кителя. — Разберёмся… Сам-то как, Антош? — спросил капитан, пытаясь оглядеться (брюхо поворачивалось за телом, как чужое полушарие, живущее собственной жизнью).
    — Да так… Стоим пока тут… до лучших времён…
    — Доживём ли, Антоша?.. Худшие чтоб не наступили!.. — Похлопывая себя по карманам, капитан зашевелился и сделал рукой вертящий знак в сторону машины — «заводи мотор!» — а мне сказал: — Товарищ прошёл к автотранспорту!
    Я не понял:
    — Какой товарищ прошёл?
    — Вы. Идите. Прошу.
    Антоша нам в спины тихо сказал:
    — У него в карманах еще много чего реально есть, я не уточнял, права не имею, потрогал только…
    — Уточним, мы на всё право имеем, — сказал капитан на ходу и, доковыляв до задней дверцы, открыл её: — Товарищ сел!
    Сам он вгрузился на переднее сиденье, ногами вперед, живот втащен с помощью рук. За рулем угрюмо крючился молодой прыщавый во все щёки милиционер без звёзд на мятых погонах.
    — Заводи, сержант Пьянчужников!
    Сержант злоственно прошипел в ответ:
    — Я Пичужников, товарищ капитан, сколько раз повторять…
    — Нет, ты Пьянчужников. Запойников, Похмелицын. Как ты на Дне милиции генералу китель облевал! Как же ты не мистер Блевайло?.. Тяпунец, Пьянец… Вчера, небось, пил бормотуху с Надькой? Засадил ей в подъезде по самые ушки?
    Сержант нервно завёл мотор:
    — А вот это вас не касается… Ну, пил — право имею в отгул… Куда?
    Капитан безмятежно зевнул:
    — Вот и воняет в машине, как в хлеву… В отдел, куда еще? Наше дело — людишек свозить на правёж. А там пусть разбираются.
    — Может, сразу на Лобовое место? — решил я еще раз попробовать шуткой, но капитан искоса посмотрел через плечо:
    — Смотри ты!.. Лобовое… Никто палачествовать не собирается. Мобильник есть?
    — Да, есть.
    — Дал сюда…
    — Сюда никто не дал. Это моя, я принёс…
    Жирновский с натугой шевельнул корпусом:
    — Принес? Ты что, через леса шёл? Может, из Прибалтики?.. Разведчик?.. Пока вы нелегально находитесь на территории России и официально не опознаны, все ваши личные вещи — это вещдоки и имущество России, ясно? Дал мобильник сюды! — Он протянул через плечо перламутровую от жира руку, куда я вложил мобильник, помня наш семинар по ЧК: органы в России нельзя злить, сердить, нервировать, огорчать или возбуждать, потому что это может плохо кончиться, так как органы правопорядка всегда правы… Даже если собаку пихнуть палкой, то она укусит, а чего удивляться, если волк загрызёт?.. Лучше сразу делать, что они говорят, и пытаться дать кому-нибудь знать, где вы, чтобы вас могли спасти… Но как дать знать?.. Куда звонить?.. Папе Клеменсу в Мюнхен?.. Папа скажет: «Пойди в полицию…» — что еще может сказать честный бюргер?.. В посольство?.. И как звонить — телефон забрали…
    Капитан, чуть поворачивая шеей под тройным оплывшим затылком, разглядывал мой мобильник и, увидев в зеркальце мой расстроенный вид, сказал потеплее:
    — Да вы не переживайте. Правило такое. Ничего вашего не пропадёт. Человек разберётся, слово скажет… Вы ж не преступник, не мафия?
    — Нет, какое там, — встревожился я. — Я лингвист, антифашист, языковедский… нет, не мафиист, не наркотист…
    — Ну ить а я чего говорю?.. А зачем записи пишете? Что фиксируете?
    — Слова, диалектизмы, идиомы…
    — Аха, ебиомы всякие, хе… Ну, Майсурадзе во всём сечёт и волокёт. — Он понятливо мотнул головой и сунул мобильник в другой внутренний карман.
    — Да вы ему человеческим языком объясните, он же инстранец, он вашего воровского жаргона не понимает! Или другой язык забыли? — вдруг раздраженно подал голос сержант, а в мою сторону пояснил: — Капитан говорит, что Майсурадзе всё понимает, во всем разбирается.
    — А, ну да, извиняюсь. — Капитан виновато двинул потным загривком. — Тут с урками мать родную забудешь, не то что язык… Ты, Пьянчужка, к главному входу не сворачивай, там видео-шмидео сейчас понатыкано… нам этого не надо… останови у черного…
    От этой реплики меня обдало холодком: почему не хотят?
    — Почему не видео-шмидео? — решился я спросить, вспоминая «думу-шмуму».
    Капитан хмыкнул:
    — Так же лучше — никто не увидит. А вдруг ты шпион? Завтра все газеты напечатают.
    — Как? Это же тайна?
    — Тайн нет — от бабла всех пучит, что угодно куда угодно продадут… А так — никто не входил, никто не выходил… если всё еще миром уладится…
    — А как еще? — полностью всполошился я.
    — Ну, я не следователь, подробностей не знаю… что там и как… Так, с бухты-барахты, сказать не могу… Давай-давай, Пьянчужка, урежь перед тем шпингалетом, не видит, что ли, что милиция едет? Нет уважения к форме, правильно говорит полковник… Вышли все! — указал он мне плечом на дверцу, а сам начал процесс выволакивания брюха на свет божий (которого оно, кажется, стыдилось и не желало вылезать).
    Сержант запер машину, угрюмо прочапал к зданию и распахнул разболтанную дверь, капитан двумя руками внёс туда свое пузо. За ним, самым последним и крайним, шёл я, думая, что такое барахта бухты?

    Пахнуло табачным дымом и казармой (где я был раз в жизни, когда отказывался от военной службы в пользу цивильной, в госпитале санитаром, за что папа Клеменс называл меня «альтернативный немец», а дедушка Людвиг ругал трусом и саботёром).
    На черной лестнице — людно и оживленно: кого-то куда-то вели, кто-то дробно бежал по ступеням, кого-то звали:
    — Олежка! Олег! Ордера не забудь, захвати, у меня кончились!
    На второй площадке в кружок курили какие-то люди в одежде панков, с красными и зелёными хохлатыми гребешками и гремящими браслетами.
    — Что, перекур? — спросил у них, отдуваясь после каждой ступени, капитан.
    — Отбегались на сегодня. Отчет писанём — и всё… А ты кого поймал? Аль-Капона?
    — Вроде того. — Капитан, переваливаясь, как корабль в бурю, пыхтя и упираясь руками в колени, одолел последние ступеньки и косолапо двинулся по коридору; сержант тащился рядом со мной, я чувствовал спёртый запах алкоголя. — Вон, сам стоять изволит…
    И капитан сбавил темп до почтительного минимума, хотя и так полз, как разлапистая черепаха. Он попытался чуть склониться, но живот не позволял лишних движений: только вперед и по инерции.
    Около кабинета стоял улыбчивый светлоглазый человек лет шестидесяти, седой, подтянутый и ширококостный, в штатском, хорошо сшитом костюме. В руках он держал расчерченные бумаги, похожие на ведомости или анкеты.
    — Кого ведёшь? Куда? — спросил он, а я уловил какой-то странный акцент (реализация «е» как «е»-открытого, слабая палатализация).
    — К вам, Гурам Ильич, куда ж еще? Вот, из бюро цынканули — иностранец, мол, с регистрацией опоздал, листка нет, всё на плёнку снимает, записывает…
    Полковник засмеялся:
    — Что же он может в этом гадюшнике записывать?.. Этих бездельников-лоботрясов?.. Здравия желаю, Егор Павлович, как рыбалка прошла? Успешно? Господь миловал, не было дождя? — Это он перенес свое внимание на бодрого старика в форме, спешившего с папками; тот на ходу ответил:
    — Да как по маслу, вашими молитвами.
    — И слава богу. Ну а дальше что? — Полковник перевёл глаза на Жирновского, меня между делом прорезав взглядом насквозь и наискось.
    — Вот, вещдоков полные штаны, — указал капитан на оттопыренные карманы своего кителя.
    — Главный вещдок — вот он, никуда не спрячешь. — Полковник указал на его брюхо. — В поте живота своего добываю хлеб свой с колбасой… Кстати, говорят, скоро толстяков будут сокращать и увольнять за ненадобностью… по профнепригодности…
    — Да ить ну ерунда ж, половину уволить надо, все брюхатые. — И капитан захлопал воловьими глазами.
    — Нет, не ерунда — вот анкеты, новые, анонимные, прислали. — Полковник потряс бумагами, но, когда капитан потянулся к ним, он не дал ему их, а наставительно продолжил: — Тучных лентяев и жирных лежебок уволят, оборотней в погонах изведут, милицию переименуют в полицию — и всё будет в порядке!.. С меня пример бери, — похлопал он себя по плоскому животу и приветливо спросил у проходящего мимо молодого человека с кобурой под мышкой: — Витя, решил проблему?
    — Как будто вырисовывается…
    — Ну, бог в помощь, я всегда, чем могу…
    — Да я знаю, Гурам Ильич, спасибо…
    Полковник проводил его задумчивым взглядом и вернулся к теме:
    — Диета, Жирновский, диета и еще раз диета, как учил нас товарищ Сталин…
    — Да я уж и так, тоже… на ей сижу… булочек почти не ем, про пельмешки забыл, вкус не помню, от всяких там спагеттей и тортелиней отказался, чего ещё?.. Ни ватрушечек, ни пампушек, ни сдобочек всяких, ни пончика там, ни тортика…
    («Вот они, суффиксы!» — пронеслось ликование, и я, не к месту и времени, не мог не вспомнить Ваши слова о непреодолимой тяге русских обозначать продукты питания исключительно через ласково-уменьшительные формы, что является прямым следствием перманентного голода в этом суровом климате.)
    — Да, и что-то не по форме одеты, товарищ капитан. — Пропуская мимо ушей «сдобочки и пирожки», полковник покосился на капитановы уродливые кроссовки, на вылезшие из-под ремня углы голубой рубахи. — Где сапоги и сухпаек на двое суток?
    — Да ить ведь… Ноги опухают, пухнут, вода…
    — Будут опухать, когда им такой вес носить приходится, — сказал полковник и холодновато-серьезно присовокупил на «вы»: — Как преступника преследовать будете, когда вы по лестнице выше второго подняться не в силах? А? Что? Вон, до сих пор отдышаться не можете…
    Жирновский беспомощно разлапил рот:
    — Так… Куда ж он уйдет? Предупредительный, в воздух…
    — А если нарушитель не остановится?.. Тогда на поражение стрелять? А может, он глухой?.. Или от испуга бежит?.. Или пьяный, не слышит, как с сыном генерала Блюдоплахова случилось… Нет, не годится так… — И, не обращая внимания на испуганное бульканье капитана, улыбчиво приложил руку к виску в полупоклоне, когда вдали прошествовал какой-то, очевидно, большой начальник, не менее объемистый, чем Жирновский, но более вальяжный, задумчивый и спокойный; за ним рьяной рысцой следовала группка людей, как стая гиен — за львом (чему я был свидетель на сафари в Кении). — В общем, бегать надо по утрам, бегать… Положи вещ-доки на стол! — Полковник посторонился, распахнув дверь с табличкой:
    МАЙСУРАДЗЕ
    Гурам Ильич
    Начальник 3-го отделения
    Капитан виновато внёс внутрь свое брюхо. Полковник корректно указал мне ладонью на открытую дверь:
    — Геноссе, битте! Шпрехен зи дейч?
    — О, ja, ja! А вы говорите? — обрадовался я.
    — Нет, в школе учил… мало что помнится… Шпрехен зи дейч, Иван Андрейч? И каждый вечер в этот час он открывает васисдас… у нас немцев уважают…
    А откуда он знает, что я немец? Капитан ему этого, кажется, не говорил…

    В кабинете капитан, со свистом одышливо пыхтя и урча, стал выволакивать из карманов «вещдоки». Я стоял у стола. Полковник не спешил войти и серьезно говорил кому-то, мне из кабинета не видному:
    — Да, не вышло у тебя, не успел, что делать… волка погоны кормят… в следующий раз будешь умнее… нет, если так — оставь себе, мальчишкам на молочишко… хорошо, сдай ведомость в хозчасть, я подпишу потом… Так, ты сейчас куда? — обратился он к капитану, войдя в кабинет.
    Тот, с треском задрав рукав, с трудом нашел часы (на них с двух сторон налезало складчатое сало):
    — Да ить… Полдень… Обедать пора… Ну и сержанту… чего-нибудь горячего, он совсем скис, вчера на дне рождения где-то, сегодня сам не свой…
    — Да вы за себя говорите, товарищ капитан. Я очень даже свой, — подал из коридора голос сержант.
    — Ну, давайте — вы своё дело знаете. — И полковник, пропустив в дверь шумного капитана, закрыл её. Взял со стола паспорт и, взмахнув рукой, открыл его на лету: — Боммель. Манфред. Германия, Мюнхен… Хм… Бавария, значит… Зетцен зи, битте!
    — Да. Бавария, Байерн, — подтвердил я, садясь. — Фредя зовут.
    — Виза на две недели, до 29 сентября… Всё честь честью, всё в порядке. Чего же этим хищникам надо? — Он не отпускал глазами моих глаз, пока усаживался в кресло; с недоумением и раздельно, как на уроке фонетики, спросил: — Что? Им? Надо?
    — Регистрация… зачем, если виза?..
    Полковник жестом подтвердил:
    — Ну скажите на милость, зачем? Зачем нужна еще и регистрация, когда есть уже виза? Зачем так затруднять въезд в страну?.. Чтобы давать набивать карманы этим гадам?.. Даже в Зимбабве нет никакой регистрации, а у нас — пожалуйста, бегай немец по бюро, шнелль, шнелль, партизанен… Правильно говорят: серп и молот — смерть и голод! Совсем обнаглели…
    А я вдруг начал проникаться к нему доверием — он так по-человечески спрашивает, по-доброму смотрит, шутит, такой ничего плохого сделать не может… Или сможет?..
    — Вот да, давай-давай, туда-сюда… Штраф плати…
    Полковник заинтересованно стал вслушиваться:
    — Это он вам говорит — штраф плати? В бюро? Такой высокий, прилизанный, с серьгой? То ли Оболдихин, то ли Облепихин?.. Интересно! — И он что-то пометил в календаре. — Так прямо штраф и плати ему? Не в кассу, а ему в руки? Наличными? Или карточку тоже берёт?
    По этим вопросам я понял, что лучше молчать:
    — Да так… Нет, он не говорит… Да, штраф за нерегистрацию… Я не понял…
    — И сколько?
    — Там правило на стене, написано… Но я не платил, нет.
    — Ах, у него еще и правила написаны на стене? Интересно!.. Ну, об этом потом. Что еще видели-слышали?
    — С ветеранами водку-пиво пил-выпил… Хорошие ребятиши… старичайки… давай-давай… всё про вермахт знают… — Мне вдруг захотелось рассказать ему об этом, так заинтересованно и участливо склонил он голову:
    — Что вы говорите! Отлично! А что вам надо было у фронтовиков? Вы вообще из какой организации? По какому делу приехали, Фредя? Из какого фонда?
    Нет, Фредя не из фонда:
    — Я — турист. Лингвотур делаю… Маша пригласила, но я её искать не могу… найти… Был, смотрел герой-город на Неве, сейчас Московия… Москау… Компьютерный лингвистик, маленький лингвистик, больше никто…
    Участливо качая головой, он закрыл паспорт и оставил его у себя под ладонью:
    — О, трудная профессия, наверно? Вы отлично говорите по-русски, лучше меня, наверно… А как в финансовом плане? Что это дает?
    — Кто где как…
    — А, ну да, ну да… — Он покачал приветливо головой. — Это всюду так… Кто как, кто где, что почём… Да, жизнь своё берёт… — добавил он как-то задумчиво и невзначай указал глазами на кассеты: — Это что?
    — Записываю эдакие слова, фразеологизмы, диалектизмы… еще лекции записаны, можно слушать. — Я поймал себя на том, что за сегодня уже в третий раз оправдываюсь и говорю одно и то же.
    — Зачем, позвольте спросить?
    — Чтобы язык учить, учиться.
    — Какой?
    — Русский.
    — Зачем вам учить — вы и так прекрасно говорите. Где вас обучали?
    — Дома, Бабаня…
    — Бабаня — это что, кличка?
    — Нет, баба Аня.
    — Вот как… А зачем сюда ездить? По книгам учить нельзя разве?
    Я даже удивился этому вопросу:
    — По книгам — это пассив, теория, первый этап, а в стране — актив, практикум, второй этап…
    — С этапами поосторожней… Хотя вы правы — теория и практика едины, как учил нас Сталин, Иосэб Бэссаринович…
    — Иосэб? Почему? Я знаю — Иосиф. Или Йозеф. Или Йожеф.
    Полковник подмигнул:
    — Это по-русски. А по-нашему правильно будет «Иосэб». Можете тоже записать и гонорар прислать, когда статья выйдет… О, я о Сосо много знаю!
    — Сосо? Что это?
    — Имя. Мужское.
    Я сказал ему, что мне это имя кажется очень странным: для женщины еще куда ни шло, но для мужчины?..
    Полковник погрозил пальцем:
    — Вы с этим именем не шутите! Сосо — это сокращенное от «Иосиф»… Это была кличка Сталина… А меня, кстати, отец вообще хотел назвать Ибест…
    Я удивился еще больше (всем известно, что «еб-иб» — опасный корень):
    — А это… От «бест» — лучший?
    — Нет, это от имени Сталина — И-осиф Бе-ссарионо-вич Ст-алин… многие так детей называли… Грузины брали имена прямо в Шумере, у хеттов… Бэс — какой-то бог у них там был… Поэтому Сталин — Бэссарионович, сын бога… А ваш Гитлер, кстати, совсем не Гитлер, а Гидлер.
    — Откуда знаете? — изумился я (да, действительно, чиновник вписал в паспорт ошибочно «Гитлер» вместо правильного «Гидлер» — об этом только единицы знают, а мне рассказал дед Людвиг, который дружил с сестрой Клары Пёльцль, матери Адольфа Гитлера). — Дедушка Людвиг бывал знаком с теткой Гитлера…
    — Хорошие знакомства у вашего дедушки, как я посмотрю. Хотел бы и я с ним познакомиться лично, — удовлетворенно, даже ласково заметил полковник, что меня обрадовало.

    Тут зазвонил телефон. И полковник, послушав в трубку, стал говорить на языке, который я никогда не слышал и не смог идентифицировать — было много абруптивов, гортанно-смычных, щелевых:
    — Сад хар? Харахура сад арис? Каи, мовал![11] — вот что я успел запомнить (у меня сильная звуковая память, Вы еще отмечали этот факт). Странное слово «харахура» напомнило мне «харакири». И эта странное окончание фамилии полковника — «дзе»…
    Раздосадованно бросив и тут же подняв трубку, полковник набрал короткий номер:
    — Жирный, сержант здесь еще?.. Нужен мне. Пусть к черному входу срочно едет… Ничего, потом пообедает, я ему дам бабки на опохмелку… Мне надо по делу отъехать, человеку помочь, кое-куда на «канарейке» подскочить, да… Жду… — Потом вытащил из ящика целлофановый пакет, сложил в него предметы со стола и спросил, почему-то шепотом: — Что еще есть? Дайте сами, не хочу вас унижать обыском. Гебен зи битте!
    Я подал ему электронный переводчик со словарём Ожегова.
    — Бумажник?
    — Зачем?
    — Уверяю вас, так будет лучше… Ничего не пропадёт… Здесь будет надёжнее… Нихт паник махен.
    Я отдал и бумажник. Хоть я был в бессильном волнении, я всё-таки не забыл:
    — На каком языке вы сейчас говорили? Очень красиво так… журжит…
    Полковник мечтательно потянулся:
    — Понравился?.. Это грузинский, язык богов… — и бросил, не глядя, бумажник в пакет: — Всё? Я ознакомлюсь с материалами дела. Прошу простить, срочный вызов, прошу немного подождать, геноссе. Как думаете, встречались Сталин и Гитлер? Говорят, была тайная встреча?
    — Не умею знать такое. — («Опять без Гитлера не обходится…»)
    — Да. Говорят, была встреча, где-то в горах, с немецкой стороны — Гитлер, Дениц, Роммель и Кальтенбрун-нер, а с нашей — Сталин, Молотов, Берия и Каганович. Каганович здоровый был, его для испугу взяли… Не слышали, нет? — Он нащелкал трехзначный номер на белом телефоне без диска, но с кнопками и сказал: — Эй, спите там? Пятая свободна у вас?.. Вы что, всех дворняжек с улицы сажаете?.. А третья?.. А, ничего, они его не обидят… Да, подержите, я скоро буду, — а мне бросил: — Еще раз прошу извинить, майн герр, цайт, цайт!
    И спешно вышел, спрятав мешок.
    А я остался думать, ошарашенный. Материалы дела?.. Свободна?.. Может, я свободен? А паспорт, бумажник, телефон? Что им вообще надо?.. И почему я не попросил этого улыбчивого полковника позвонить в германское посольство?.. Там бы подняли анкеты… Он спрашивал, из какого я фонда… Кажется, кто-то из студентов говорил, что сейчас в России опасаются всяких фондов… Может, милиция думает, что я из фонда Макартура или Сороса?.. Конечно, они Сороса не любят, Сорос говорил, что, когда рушится империя, наступает дележ остатков, и сильные берут себе брутальное брутто, а народу кидают пустое нетто, и кто начал есть, тот не остановится…
    Да, хорошо было шутить на семинаре — а тут сидеть?.. Я Вас не упрекаю, не Вы меня сюда посылали… Вы, наоборот, предупреждали, что в России может случиться что угодно, ибо страна непредсказуема…
    В двери возник белобрысый паренек в синейформе.
    — Задержанный Буммель?
    — Да, Боммель.
    — Ну. Манфред? Год рождения? — Он сверился с бумажкой. — Встал, пошёл со мной.
    — Кто пошёл? — Я с трудом поднялся на затёкшие ноги (тело ломило, я был словно обожжен на солнце, ли хо радило).
    — Кто? Вы, кто ещё? — он посторонился, давая мне пройти. — Вперед и вниз, по ступеням.
    На черной лестнице было пусто, пахло опилками и бензином. В самом низу, в подвале, у поворота в коридор, сидел человек в погонах и ел пирожок. Перед ним на бумаге лежало еще несколько. Выглядели они столь аппетитно, что я, несмотря на стресс, наверно, облизнулся — человек в погонах заметил это и, уточнив:
    — Это тот немец? — указал мне на пирожки и произнёс громко, как глухому, по складам: — У-го-щай-тесь!
    — О, спасибо! — Я взял один.
    — И ты бери, Кроля. После того как мы эту забегаловку потрясли, они поболе мяса класть стали.
    Кроля тоже взял. Жуя, он внимательно смотрел на меня.
    — Что? Что такое? — спросил я (не терплю, как все европейцы, прямых долгих взглядов).
    — Я вот смотрю… ты не родственник ли спортсмену Буммелю?.. Нет?.. Жаль… Ух и сильно с шестом прыгал…
    — Куда в шестом?
    — Ну, через перекладину… У меня брат спортом увлекается — так, для себя качается, у него в комнате плакат с Буммелем висел, так ты на него реально похож… Не родня, нет?
    — Нет, нет, я Боммель, Манфред, Фредя.
    — А, ну да.
    Человек в погонах переложил по бумаге оставшиеся пирожки:
    — Берите!
    — А обед? Заказать? — спросил я.
    — Куда? В камеру?
    — Что за камера? — не понял я.
    — А это что? — Он указал на угол стены, я заглянул — там был ряд дверей за железными решетками…
    — Что это, тюрьма? — Меня обдало жаром изнутри и морозом снаружи. — Зачем? Куда я убегаю? Я не хочу! Это есть обезьянник?
    Кроля, откусывая от пирожка, сказал:
    — Нет, это мартышник… Посидишь немного, подождёшь Гурам Ильича, а потом он решит…
    — Какого Ильича?
    Что они говорят? Что они хотят сделать?
    — Дайте позвонить в посольство! — Я дернулся к лестнице, но Кроля крепко схватил меня скользкой от жира рукой:
    — Куда? Стоять! — и, не отпуская, дыша пирожком и глядя исподлобья, навязчиво повторил: — Сказал, подождал час-полчас, пока Майсурадзе придет и решит… Вот, возьми эти пирожки и иди. Там никого нет. Одна шлюшка и Самуил Матвеич. С ними посиди, побухти, таких у вас в Германии нету небось…
    — Я не боюсь, — по инерции ответил я, хотя очень боялся. Шлюшка — тоже малоприятно — вдруг сифилис? А вот Самуил… Иудей. А они, говорят, иногда на немцев бросаются — после холокоста…
    — А он опасный?
    — Кто? Самуилыч? Не, тихий… Да мы права не имеем тебя выпустить, а то пустили бы — зачем ты нам тут?
    Человек в погонах тоже стал успокаивать:
    — Камеры чистые, новые, только что ремонт сделали… Если что — стучите! — (Эта реплика привела меня в полный ужас — «если что…»!), а Кроля взял со щита блестящий зловещий ключ и подтолкнул меня к коридору, но вдруг остановил:
    — Поясок, шнурики есть?
    — Зачем?
    — Не положено.
    — Куда не положено?
    Но Кроля вместо ответа бесцеремонно задрал на мне свитер, пояса не обнаружил, нагнулся и приподнял штаны — ботинки были на цепких мохнатых цеплялках, без шнурков.
    Разогнувшись, он немного смущенно объяснил:
    — Нельзя, понимаешь, чтоб ремешки или шнурики… Повеситься, задушиться… В карманах есть что? — И, не дожидаясь ответа, полез в карманы, вытащил платок, ключ и нашивку. — Опаньки!.. А это что?.. Фашистский знак, гляди!
    А!.. То была одна из нашивок, которыми меня снабдил Фрол.
    — Это нет… не фашисты… так, игра… Фрол в кафе давал.
    Они рассматривали нашивку.
    — Видите, написано «Grammatik macht frei», «грамматика делает свободным»! Это такая партия… там всякие эдакие…
    — Лимоновцы? Нацболы? — сказал дежурный, а Кроля спросил:
    — Где эта партия? Здесь, что ли? Или у вас, в Фашистии?
    — Нет, они тут, около Мавзолея, избили… чистый язык… борьба…
    — Отдам полковнику — пусть разбирается, — решил Кроля и указал мне рукой: — Так, вперед пошли!
    Он вразвалку повёл меня к камере с номером «3». Покопавшись в двери ключом, толчком открыл её. Оттуда пахнуло запахом свежей краски, что немного успокоило. Ничего не оставалось, как входить-войти.

    В большой свежеокрашенной зелёным комнате с окнами в решетках стоял стол, по бокам — две скамьи, вделаны в стены. На одной — аппетитная женщина: в яркой помаде, большеротая, с пухлой грудью, в чем-то ярком и коротком, полные коленки изрядно вылезают наружу. Напротив величественно громоздился старик в берете, с синяком под глазом.
    — Здравствуйте, я немец, Манфред, учу русского, стажировка…
    Баба равнодушно скользнула по мне, но заинтересованно остановилась на свёртке:
    — Что там? — а старик отозвался:
    — И не старайтесь! Наш язык не поддается дрессировке, как и наш народ!
    — Во, завёл шарманку… — Женщина досадливо поморщилась, взяла пирожок. Старик тоже потянулся было к пирожку, но она ловко забрала себе и второй: — Тебя сейчас выпустят, а мне сидеть еще до хер знает сколького…
    — Извольте. Вы не женщина, а баба. Правильно говорят — хамунизм мы построили, а до всего остального руки не дошли…
    От старика шёл легкий винный запах. Я решил сесть к бабе, но и от неё тянуло спиртным.
    — Меня зовут Манфред, Фредя. А вас?
    — А меня — Земфира… А вообще — Алка.
    — Не понял, — сказал я.
    Старик злорадостно уточнил:
    — Земфира — это рабочий псевдоним, знаете ли, как у Ульянова — Ленин, у Бронштейна — Троцкий…
    Активно прожевывая кусок — грудь ходила валунами, — Алка махнула на него пирожком:
    — Да замолк, дай спокойно пожрать!
    Они все постоянно употребляют совершенный вид прошедшего времени: «Сделал! Сел! Встал! Принес! Замолк!» Есть в этом что-то очень неприятное, фамильярное, грубое, наглое… И интонации голоса при этом такие… недружественные… грубые… язык — зеркало социума…
    Алка, дожевав пирожок, поинтересовалась:
    — Сигарет, случайно, нет?
    — Нет, не курю.
    — Я слыхала, у вас в Европе никто уже почти не курит?
    — Да, мало кто.
    Она вытерла пальцы о юбку:
    — За что тебя? Драка?
    — Нет, какое!.. Регистрация не была.
    — А, в рейд попал?
    — Нет, в бюро. Там началась всякая, такая… катава-силия… Бухты-барханы…
    — Чего?
    — Шум-шмум. — Я вспомнил шофера. — Разговоры, карточки… Зачем фотоаппарат, кассеты…
    — И всё? Отпустят, — уверенно сказала она. — Проверят и выгонят. У меня тоже прописка просрочена, вот менты и выловили…
    — И что делали?
    Она подкинула снизу груди:
    — Ничего. Сижу, жду, когда бабло подвезут. Сестра должна приехать к вечеру из Холмогор, бабки привезти, чтоб этим проклятым гадам пасть заткнуть… А пока вот с утра посадили… до денег, сказали, будешь сидеть…
    — Разбойный приказ, одним словом, — подал реплику старик и приподнял шляпу: — Самуил Матвеич!
    Он был одет в потертый клетчатый пиджак и тёплую ковбойку, на лице — костяные очки; скрюченно-неподвижными пальцами он трогал синь в подглазье.
    — Чей приказ? — не понял я.
    — Раньше сие заведение называлось Разбойный приказ. А еще раньше — Разбойная изба. Сидка главных разбойников.
    Тут я вспомнил:
    — Да, Пётр Большой, Гроссе, знаю… Приказы… Учили.
    — Нет, батенька, Разбойный приказ был еще при деде Петра… И до него… Заведовал разбоями, грабежами, палачами, тюрьмами… Потом сыск назывался…
    — А вы почему тут? — спросил я, хоть и знал по фильмам, что в тюрьме такие вопросы задавать нельзя. Но это и не казалось настоящей тюрьмой — скорей как в очереди к врачу.
    — Видите ли, обстоятельства…
    Алка поправила лифчик, подбросив снизу руками груди:
    — Он в киоске газетном тут работает, у него иногда пакеты с травой ребята оставляют… Ну и… что-то не срослось с ментами…
    — О нет, нет! — запричитал старик, а баба рявкнула на него:
    — Чего нет-нет? Да-да! Марихуана, а что же? Марь-Иванна!
    — Но они говорили, что это тибетский сбор трав, от кашля… календула… простуда…
    — Ага, тибетский сбор с краснодарских гор…
    — Я не знал.
    — Всё ты знал.
    Значит, это дилер. Алка спросила меня:
    — Слушай, дружок, а ты там, у себя в Германии, по борделям ходишь?
    Я опешил:
    — Я?.. Нет. У меня подруга Элизабет.
    — А… а я думала… — разочарованно протянула она. — А цены не знаешь?
    — Какие?
    — Ну, на эти… на секс.
    — А, — понял я. — Средняя — от 50 до 100 евро.
    Алка удовлетворенно кивнула и восхищенно закатила глаза:
    — Это что же, в день до штуки евро срубить можно?
    — Зависит от вашей выносливости, мадам, — ядовито вставил старик, а я ответил:
    — Нет, оттуда еще платить… комната, свет, отопление, телефон, налоги, профсоюзные сборы… По ZDF показывали.
    — Что, и профсоюз есть?
    Услышав, что да, сейчас открыли, «Гидра» называется, все проститутки платят в медицинскую и пенсионную кассы, она озабоченно посмотрела на меня:
    — Сделаешь визу? Месяца на три?.. Приеду, отработаю и тебя не забуду — приходи хоть каждый день…
    — Конечно, посмотрим… потому что почему нет… — уклончиво ответил я («да и нет не говорите»).
    — Ручка есть, дедуль, бумажка? — спросила она у старика.
    — Вот, прошу — хоть и обыскали, но книжку не забрали… И карандаш, если пишет. — Старик, обдавая меня острым затхлым запахом, малоподвижной рукой выволок из кармана древнюю записную книжку и вырвал из неё желтый листок.
    Алка размашисто рассадила по нему значки.
    — Вот мой телефон. Надо будет — заходи, — дала она мне разнокалиберно нацарапанные цифры. — А твой номер?
    Я написал свой правильный телефон — пусть приедет, почему нет?.. Отведу её на Мариенплац, а там сама разберётся… Наши баварцы такие груди без внимания не оставят, грудь для баварца — важнее пива.
    — Отлично, Фредя! — Она спрятала бумажку куда-то за пояс юбки. — Можешь и ночевать у меня, если чего… Ты где остановился? В гостинице? Там дорого, наверно, я тебе комнату задёшево сдам, в одной ты будешь, в другой — я… Я две комнаты снимаю…
    Старик усмехнулся:
    — Под крики и стоны клиентов не очень-то и уснёшь.
    Алка вспыхнула:
    — Никаких криков! Дом сталинский, стены — во, в пять хуев толщиной, — она показала руками отрезок в метр, — еще твои немцы строили… — а на мой вопрос, какие такие мои немцы и что они строили, старик пояснил:
    — Она имеет в виду — военнопленные, немцы, после войны. Да, что при Сталине построено — до сих пор прочно стоит, спросом пользуется… И мой номер запишите, у меня тоже две комнаты, милости просим. Так, дай бог памяти… Пять… Пять… Потом три двойки… Тридцать девять в конце… улица Нежданова, 58, киоск напротив дома. Я или дома, или в ларьке… Видно, что вы — учтивый и вежливый молодой человек, не то что этот Юрка-быдло… Оставь, говорит, Самуилыч, пакет до вечера, таскать с собой неохота, вот тебе 1000 рублей, вечером — столько же… расплачусь при заборе…
    — На каком заборе? — не понял я.
    — Ну, когда забирать придут. А забрали — меня: явились менты, пакет вскрыли — там пахучий цветок какой-то… весы у них с собой были…
    — Да не заливай! Прекрасно ты знал, что в пакете!.. Первый раз, что ли?
    — Да я… 50 лет в библиотеке проработал… интеллигентный человек… нужда заставляет…
    — Это ты ментам лапшу вешай, мне-то чего заливаешь? — Алка взвилась возмущенной грудью. — Я сама у тебя как-то экстези брала!
    — Это ментоловые таблетки, что ли? — сделал заинтересованное лицо старик.
    — Хрен там ментоловые! Экстези! Ты еще пошутил — мол, меняю на виагру…
    Старик обидчиво подтянул губы:
    — Мне, слава богу, виагра пока не нужна…
    — Как же!.. Барыга старый!
    — Не раздражай меня! Я хоть и незлобивый, но тоже могу укусить…

    А мне под их ласковую перепалку стало думаться вдруг, какие все-таки русские люди — простые и легкие в контактах: угощают пирожками, дают адреса, телефоны, приглашают в гости… А как по-доброму, по-человечески они говорят друг с другом!.. Антоша — с толстым капитаном, капитан — с полковником, с сержантом… По-доброму, по-домашнему, по-родному… Тут нет дистанции, всё запросто, любой может заговорить с тобой, сказать что-нибудь, у нас же все друг с другом — на расстоянии руки…Только официально: «Фрау Шмидт! Герр Мюллер!» Нет человечности — ни в языке, ни в менталитете, а у русских — есть… В немецком даже слова такого — «человечность» — нет, что меня не удивляет… Да, помню, как я обиделся, когда Вы дали нам перевести цитату из Ломоносова, что на немецком языке надо говорить с лошадьми, а сейчас понимаю, что он был очень прав. Гроссадмирал Ломоносов! А сколько оттенков в русском?.. Вот Бабаня часто повторяла «незлобивый народ», а я никак не мог понять, что это значит. В немецком есть «злой» — и всё… В немецком даже нормального слова для понятие «добрый», «доброта», «добро» нет — «gut» — это «хороший», «barmherzig» — «милосердный», а где «добрый»? И этот факт, кажется, многое объясняет в нашем менталитете и в той катастрофе, которую мы учинили и которая произошла с нами… Хотя самые большие чванцы и чопорюги — это всё-таки пруссаки… Мы, баварцы, другие. Ну да мы и старше их на тысячу лет… И не происходит ли само наше название «баварец» — от «боярец», «боярин», Bojarisch?.. Очень может быть… Говорят же, что германские племена произошли от славянских, а не наоборот.
    Я вполуха и вполслуха слушал-слышал, как Алка учит меня, что надо отвечать на допросе — «ничего не знаю, ничего не видел, турист-интурист»:
    — Ничего не говорить, молчать… Скажешь одно словечко — они из тебя сто вытащат… Что, у тебя две головы с ними связываться?
    — Иногда думаю, что у меня не две, а три или четыре головы, — пошутил я, но сам подумал, откуда она знает, что у моего далекого предка с отцовской стороны — Рюдигера — было, согласно семейной легенде, действительно, две головы.
    И мне вдруг захотелось рассказать это хорошим людям. Что-то подгоняло, словно растягивало меня изнутри, давило на мозг, заставляло говорить так быстро, что я слышал свои слова раньше, чем успевал оборачивать в них мысли…
    Это была речевая течь, которая иногда открывалась во мне после ступора.
    Да, мой предок, некий Рюдигер, обладал двумя головами, которые росли из его шеи, как два цветка из одной лунки. Одна голова у Рюдигера была главная, основная, а вторая — поменьше, побочная, но очень живая и бойкая. Она не ела, не говорила, но вздыхала, только охала или блаженно улыбалась, отваливаясь на плечо, как тряпичный Касперле. Рюдигер аккуратно брил и причесывал ее перед зеркалом. Сам двуголовый человек жил припеваючи — гулял по рынкам и трактирам, люди толпами ходили за ним, и стоило малой голове начать кривляться или строить рожи, как деньги дождём сыпались в таз.
    На вопрос, какой головой он думает, спит ли вторая голова, видит ли сны, Рюдигер не мог вразумительно ответить. Напрямую он своего второго лица тоже видеть не мог (только в зеркале) и во время пирушек не знал, что эта хитрая головка корчит сбоку.
    Рюдигер говорил, что разницы между рукой, ногой и этой второй головой он не видит и не знает, известны ли второй голове его мысли. Он подозревал, что известны, потому что при появлении красивых женщин малая головка так оживлялась и начинала так уморительно вздыхать и охать, что все покатывались с хохоту, а бедный Рюдигер пытался руками закрыть бесстыжие глаза и заткнуть нахальный рот малой головы. Женщин у него была масса, ибо, по слухам, членов у него тоже было два — один большой, основной, а второй поменьше, вспомогательный, для которого всегда, впрочем, находилась работа. Некоторые дамы лобызались исключительно со второй головой, утверждая, что она необыкновенно нежна и трепетна, а Рюдигер говорил, что баба и с трехголовым драконом переспит из любопытства, если только пламя не помешает.
    Был он нрава легкого и окончил свою жизнь в довольстве, среди чад и домочадцев. У одного внука было шесть пальцев на левой ноге, и дедушка Рюдигер успокаивал шестипалого малыша: «Это ерунда, ты же видишь — у меня две головы, а ничего, всё в порядке! Это совсем не страшно!» Кстати, никто из детей этой второй головы не боялся — они совали ей пальцы в рот и нос, а если какой-нибудь малыш вдруг начинал плакать от страха, на голову надевали черный колпак — и дело с концом. Когда дедушка Рюдигер умер, были сомнения, не закрыть ли в гробу вторую голову капюшоном, но знающие люди говорили, что этого делать не следует.
    — Какие ужасы! — сказала Земфира-Алка, слушавшая напряженно, до пота на верхней губе.
    А старик, поправив квадратые очки, в ответ сообщил: как раз вчера в ларьке он прочитал, что в Англии лет десять назад родились сиамские близнецы, девочки, тело у них — одно, а головы — две; и до школы жили мирно, проблемы начались потом: сколько их — одна или две? Раз головы отвечали на уроках самостоятельно, в журналах стояло два имени. Но вот когда подошло время брать водительские права, полицейские заартачились: кто ведет машину? На кого права выписывать? Кто сдает, какая голова машиной управляет? А медицинскую страховку платить — одну или две?.. Тело одно, но зубов-то — шестьдесят четыре, не говоря уже о четырёх глазах, четырёх ушах, двух носах и двух ртах!..
    Тут из-за двери послышались топот, движения тел, глухие толчки, вскрики:
    — Ну, падлы, козлы, фашисты ёбаные, вашу мать!..
    — Свою еби, — со смехом отвечали ему, и опять — тупые глухие толчки, топотание сапог по полу, стоны, потом скрипы и грохот двери.
    Мы слушали это с испугом.
    — Повели кого-то… Беспредельники, убийцы, — пробормотал Самуил Матвеич. Алка вздохнула:
    — Меня недавно на субботнике пять оперативников три часа подряд драли… Звери!.. Обопьются, обнюхаются, накурятся, у них же изъятой наркоты полные закрома, вещдоками забиты под тюбетейку — и нагрянут прямо на дом… А не дашь, пискнешь — в тюрьму законопатят или вообще жизни лишат, как вот Вальку из Нижнего… В лесу нашли, всю трактором расквашенную, по куску татуировки брат опознал… Но ты не бойся, тебя они не тронут, они иноземцев боятся…
    — Никого они не боятся, — подавленно сказал Самуил Матвеич.
    — Ну, опасаются, суки ебёные…
    — А как правильно — «ёбаный» или «ебёный»?.. Или «ебатый»?.. Это же всё пассивные причастия? — завертелось в голове, слетело на язык и вылетело изо рта.
    Алка молча вздохнула полными буграми. Отозвался Самуил Матвеич:
    — Не дай вам бог этим причастием причаститься… Скажите лучше, к вам евреи едут?
    — Нет, не едут. Откуда? Куда?
    Старик переложил свои неподвижные крючковые руки:
    — Не к вам лично, а в Германию… Я слышал, много едут…
    — Я тоже слышал, — ответил я неопределенно, хотя и знал по университету, что есть такая еврейская эмиграция, «Kontingent-Flüchtlinge» называется, что само по себе по-немецки звучит довольно глупо: «контингент — беженцы», как понять — вечные беженцы?.. — Слышал. Но не знаю.
    Повздыхали и притихли, замолкли, думая не о приятном.
    После рассказа о двухголовом предке я устал — поток иссяк, наступило болото, мысли превратились в рассыпчатую массу, мозги втянулись в кости. И так всегда — то изо рта слова не выплюнешь, то они без контроля вылезают… Я был так утомлен, что, кажется, вздремнул. Но вскоре всполошился от скрежета ключа в дверях. Это пришли за стариком:
    — Самуилыч, вышел из камеры!
    — Не бзди, дашь им штуку баксов — отпустят, — поддержала его Алка.
    — Да где эти штуки-то?.. На деревьях растут, что ли? — бормотал тот, выбираясь из камеры и придерживая берет. — Всего доброго! Звоните, Фредя!

    Мы остались одни. Алка сразу подвинулась по скамье, начала, жарко трогая меня за колени и руки, рассказывать о сестре, что должна деньги привезти: мучается она с двумя сыновьями и мужем — все беспробудно пьют, младшего недавно замели за драку, дали трёшку, на меньшее денег не хватило, прокурор прожорливый попался; и муж озверел без работы — фабрика, где они при Советах трусы-кальсоны шили, закрылась, перепродалась, потом и вовсе сгорела, а директор с деньгами и страховкой исчез; а недавно один фраер украл у неё из комода деньги, собранные на Турцию, и молодые девки-сучки со всей России едут в Москву проститутствовать, отбивают клиента, и жизнь дорожает, а мужики грубеют….
    Я был забит в угол. Не бежать же от неё?.. И куда?.. Она еще ближе пододвинулась ко мне, положила голову на плечо, стала мечтать, как приедет ко мне в Мюнхен и будет там работать с богатыми надёжными и чистыми бюргерами, что она — специалистка своего дела, от неё никто без удовольствия не уходил, потому что опыт есть.
    — Хочешь, миленький, сделаю тебе сладкое, прям счас, тут? — Она прижалась ко мне, стала тереться грудью, потом сползла на колени, вывалила груди, полезла в штаны, зубами открыла змейку…
    Я, вначале трепыхнувшись, а потом остолбенев, успел прошептать, тыча в круглое окошечко в двери, сейчас как будто тёмное (или темно в глазах?):
    — Здесь… кругленькая… дырушка…
    — Их нет… на обеде… здесь дырочка, здесь… — невнятно бормотала она, роясь пальцами и губами в ширинке.
    Всё мое напряжение собралось в её кулачке: он ходил вверх-вниз, то ласково-напористо, то медленно-тягуче, потом уступал место её услужливо-мягким губам и красным соскам, отчего вихрь носил меня где-то в седьмом небе, на упругих облаках…
    Но мысль, что сейчас могут застать нас в такой нелепости, заставила меня открыть глаза и вернуться на землю в виде белой струйки, которую Алка ловко поймала на лету, тщательно слизав брызги с брюк.
    — О, хорошо… Земфиренька… Алушка… — в блаженстве шептал я с закрытыми глазами, пока она по одной закладывала груди в лифчик, приговаривая:
    — Что, класс?.. То-то… Вот приеду в Баварию, каждое утро-вечер буду тебе делать бесплатно — ты только помоги на ноги встать… в колею лечь…
    — Да, да…
    Только я успел застегнуть змейку на ширинке, а Алка — запихать грудь на место и одернуть блузку, как в двери раздался скрежет ключа и сержант Кроля, поведя носом, буркнул:
    — Вы это чего тут того, а?.. Так, немец на выход!
    — Звони, Фредя! — улыбнулась Алка.
    — Да, будет! — искренне отозвался я, радуясь, что дал ей правильный телефон.
    После такого эмоциона идти было куда легче. На повороте человека в погонах не было, но промасленная бумага от пирожков лежала на столике.
    — Не обижали? — спросил в спину сержант.
    — Нет… наоборот.
    — Как это? Конфетку дали, что ль? — Он выдал какой-то хрюкающий звук, а я исподтишка проверил в кармане листок с телефонами. Надо спрятать в другое место. Прятать-спрятать-спрятывать…
    На изломе первого этажа Кроля остановился поболтать с низкорослым субъектом в пятидневной щетине, нервно ходившим с сигаретой в зубах по лестничной площадке.
    Я стоял в стороне, не мог опомниться. Как это хорошо!.. Да, недаром Хорстович шастал в Россию! Теперь я его хорошо понимаю… Немки тоже умеют это, но делают как роботы, механически, а тут… то так, то сяк, то пересяк… перепады, перелизы, пересосы… «по-французски» с русским акцентом… mit der Seele[12]… до сих пор голова кружится… небось и «по-испански» в её исполнении будет не хуже — вон, груди так и пышатся… нет, пыжатся… выпукливаются из лифчика, как булочки… не знаешь, чего ожидать в следующий момент, что дальше, выдумка, фантазия, а у Элизабет всё известно наперед, механика…
    Скоро мы оказались около двери с фамилией «МАЙ-СУРАДЗЕ».
    «Запомнить, по схеме, — сосредоточился я, ища подобия, как Вы учили: май… месяц… сура… Коран… дзе… дзе… дзе… Ши-га-дзе!.. в Гималаях, где погиб брат Райнхольда Месснера…»
    Кроля постучал:
    — Можно? — и уступил мне дорогу: — Вошёл, пожалуйста.

    Полковник с грохотом отъехал на стуле и подбежал ко мне, взял за локоть, повёл к столу:
    — Прошу извинить, геноссе, пришлось задержаться… таузенд пардон, — а сержанту бросил через плечо: — Браток, скажи там чаю-кофе, печенья… Знаю, что голодны… Эти изверги вам в камеру даже обед не удосужились подать… Только пирожками покормили… Мяса хоть было достаточно?
    — Да… было хорошо… и пирожок… мяса… как прижали, так много класть-положить… — вспомнил я слова человек в погонах.
    — Да, у нас так: не наедешь — не поедешь. Садитесь, битте шён! А вы знаете, отчего я так хорошо говорю по-русски? И пословицы знаю?.. Я в таком районе в Тбилиси вырос, где многие по-русски говорили… соседи у меня были… А вы в каком заведении язык учили?
    — Я с бабушкой, мамой…
    — Ах, ну да, вы говорили… Баба Таня…
    Усадив меня, полковник отправился за свой стол, где были разложены кассеты, диктофон, фотоаппарат.
    Я увидел, что остальные мои вещи — мобильник, листочки, ручки, калькулятор и всякая мелочь лежат в плетёной коробушке, в какой Красная Шапочка бабушке пирожки несла-носила. А коробушка стоит на стуле рядом с креслом полковника.
    — Вы позвонили в посольство? — спросил я.
    — А чего туда звонить?.. У вас всё в порядке, кроме этой глупой регистрации… Тут, знаете ли, чего только не выдумают, чтобы воровать… И так и сяк, а получается всегда себе в карман… Чиновников много развелось, губят страну. А как награбят — тут же к вам на Запад бегут, от своего греха подальше… Вот в газетах писали, что за пару лет вывезено около шестисот миллиардов долларов, сбежало несколько миллионов человек… А, каково? Это кто — я и вы — вывезли?.. Нет, тут большой саботаж!.. Диверсии!.. Все повязаны и по горизонтали, и по вертикали!.. Такая страна, ничего не попишешь… Тут маленький Гитлер не помешал бы, пару тысяч прижать — другие бы попритихли, а то очень уж наглеют… Вот правда, от души говорю… Россия дичает, идёт в третий мир. Она в тупике. Её будут насиловать и обирать до смерти банды подлецов, кто бы ни пришел к власти, а потом бросят умирать… Да чего, скажите на милость, можно ожидать от страны, где председатель Конституционного суда живет в хоромах размером с Кремль, а двести жен высших чиновников дерутся в очередях за «мазератти», «ламборгини» и участки ценой выше десяти лимонов?
    А я, уже почти привыкнув, что все мои собеседники говорят о «такой стране», о Гитлере и воровстве, обратил внимание на руки полковника: они были подвижны и выразительны — пальцы активно двигались, разглаживали бумагу, разминались, похрустывали; полковник часто сгибал фаланги, смотрел на ногти, шевелил пальцами, как будто даже любовался ими…
    Он поговорил еще немного:
    — Да, воры-люди… Даже пословицы оправдательные выдумали, вот, вчера генерал Блюдоплахов говорил: у своего гумна всяка свинья умна… хе-хе, можете записать…
    — О, хорошо. А гумно — это что? От «умно»?
    Полковник усмехнулся:
    — Совсем наоборот… Это… это такое место, где свиньи живут… где им хорошо… гумно, где говно… — Вдруг шевеление пальцев прекратилось, улыбка перешла в гримасу, а полковник раздумчиво произнес, наблюдая за мной: — С визами-то всё в порядке… Да вот с другими делами что-то не совсем ясно… Вы где остановились?
    — В гостинице, тут… Направо пойдешь, налево пойдешь… Соловей… Щит… «Центральная»…
    — А зачем вам в номере немецко-персидский разговорник нужен? С кем вы беседуете с его помощью?
    Это меня удивило.
    — Я недавно купил… начал учить… важный язык… А что, запрещено?
    Руки полковника побегали по кромке стола, побарабанили, поерзали:
    — Да? Важный? Для чего, для кого?
    — Для лингвиста. Мы на семестр-два… разного языка, надо понять структур… Я делал курс японского, шведского. В гимназии — латынь, сейчас персидский начал, английский знаю… французский могу со словарём…
    Полковник удовлетворенно разгладился:
    — О, браво… Сколько языков знаешь — столько раз ты человек… Я разговариваю с многоликим человеком… Эрудит! Ну и немецкий, разумеется?
    — Конечно, Hochdeutsch[13]
    — И баварский? — Полковник заинтересованно сделал руками волнистые движения: — И с жителями… э… региона можете разговаривать?
    — Да, знаю диалект… мои гроссэлтерн… большие родители… бабушка и дедушка в Баварских Альпах живут-поживают…
    — Ах, как звучит заманчиво! Скажите пожалуйста! — И он начал интересоваться, сколько может стоить дом в Баварских Альпах и понимаю ли я юридическую терминологию, а то вот он учился на юрфаке, а теперь всю латынь забыл, потому что всю жизнь пришлось говорить на мате: — К сожалению, этот язык лучше всего понятен был моему контингенту… хотя еще помню, вот: mea culpa… моя вина, vox populi — голос народа… или magnus homo — большой человек.
    Я ответил, что насчет домов не знаю, а в бумагах да, разбираюсь, немецкий канцелярит знаю, отец учил, у нас в Баварии мужчины должны заполнять бесконечные бумаги и уметь понимать этот иезуитский, громоздкий и особый язык, который женщины, как правило, понять не могут.
    Он с искренностью и пониманием подхватил, указав руками на стол:
    — Да-да-да, я вот тут тоже… иногда читаю — и не понимаю… Слова какие-то всё новые, непонятные, длинные…
    В дверь постучали, просунулся молодой человек с кобурой под мышкой, но полковник плавно отвел его:
    — Витя, позже! Вы где сидите?.. Я позвоню туда, закрой дверь. — Потом как-то помрачнел, посерьезнел: — Это всё хорошо, лирика… Но зачем вы вчера так долго в машине с каким-то подозрительным исламистом разговаривали? И о чем?
    Я опешил:
    — Какой? Где? Исламинин?
    — Около гостиницы. В тюбетейке.
    Тут до меня дошло.
    — Это такси, он привозил меня.
    — Нет, это был не таксист, — отрезал он. — На видео всё зафиксировано.
    Ах да! Около гостиницы было видео, я его видел! Забыл!
    — Да, не таксист, вроде того… мне говорили… сказали… ездить лучше на этих… без шушечков…
    — Шашечек?
    — Да… а без них, на частных машинах… такси, водилы-рубилы… Вот там какой-то узбек или монгол…
    Руки полковника выделали несколько па, он посуровел еще больше и могильно-торжественно объявил:
    — Ладно, видео не в счет, суд это не учитывает, мало кто где сидел… А вот это уже — чистые факты. — Он щёлкнул по диктофону и прочел по бумаге: — «Нет, русский — самый злой… только для себя жрут и пьют… как курносый нос вижу — не сажу…»… Это что? — вдруг выкрикнул он, вызвав во мне панический вздрог. — Это же прямое подстрекательство к розни!
    Я остолбенел, окоченел:
    — Это… это… не я, это речь джихад-такси… придыхательные… тюркский акцент… речь реципиента…
    — Какая, мать твою, речь? Это прямой саботаж! Призывы! Это не придыхательные, а издыхательные! Да этого хватит, чтоб вас лет на пять засадить! Уж дело-то открыть и под следствием три месяца в тюрьме продержать — пара пустяков, вот у меня ордера тут, сколько угодно! — Он со стуком открыл ящик и потряс в воздухе какими-то бланками, потом возмущенно швырнул их обратно. — Я еще ваши фото не смотрел, там тоже сто процентов что-нибудь подрывное будет. — (Я облился страхом, в голове всё перевзбаламутилось и не улеглось, обрывки разноязыких мыслей стали разлетаться и пропадать в пропасти). — Кто вас послал? На какую организацию работаете?
    — На себя, — выдавил я. — Никто слал, нихт, никто, сам…
    — Кто этот никто, раз вас то в Израиль, то в Австралию, то в Кению засылает?.. Кто?.. «Эмнисти интер-нейшн»? «Хюмен райт вотч»?
    «Они боятся, что я правозащитник!» — понял я и начал убеждать:
    — Я не защитник… не нападение… кого хотите убивайте, всё равно… я студент… бедный студент… лингвист… лингофон… знакомился с Машей, да, без результата, найти-искать нельзя… телефон капут… не правозащита, нет… какое! мой дедушка в Дахау работал… не проблема…
    моё дело в стороне, я не глобальник, плёвывать на всё хочу! — разволновался я.
    Полковник криво усмехнулся:
    — Вот-вот, в Дахау… Кстати, а это что? — и с большим выражением (и, кажется, удовольствием) прочел по другой бумажке: — Губосиська!.. Задоляжка!.. Сукожопа!.. Это тоже лингвистика? Это что же такое?
    — Конечно, сложные слова… сложность двух корней… продуктивитет 80… легко не дефинируется…
    Полковник хлопнул по столу:
    — Нет, это порнография! В чистом виде! Еще пару лет как минимум! Вы русский народ ругаться хотите учить! Вы подрывник!
    Как ни отчаянно мне было, но тут стало смешно.
    — Народ и так ругатель… профессор говорил…
    — Это у вас что-то там де-фи-ни-ру-ет-ся!.. — с издевкой протянул он. — А тут у нас — по-простому: влепил пять лет — и порядок! Это надо же — ёбасрака!.. Да вы поэт! — Он вдруг как будто подобрел, а я подумал: «Что у него еще может быть?.. Гостиницу обыскали, видео видели, кассеты прослушали… Что еще выдумает?.. Всё это для суда — ничего… Да, но для нормального суда, а не для этого… Разбойная изба… Сидка… Стойка…»
    Но я ошибся — никакой доброты не было. На стол легла нашивка, отобранная Кролей внизу (зловещее «G» свернулось угрюмым квадратным эмбрионом в круге):

    — На это что скажете? Ничего вам не напоминает? Тут не надо туманить… опасно…
    — Меня познакомили… Партия, национал-лингвисты, за чистый язык…
    — Вот как? Кто же вас познакомил?
    — Знакомый в Петербурге. — (Я не хотел называть его.) — Хотят глаголы реобразовать… Взносы, устав есть… В Интернете — страница. Декреты…
    — Декреты? Всё разграбить? — Полковник вертел нашивку.
    — Нет, облегчить, — ответил я, машинально подумав, что, раз он спрашивает, конверта с уставом и бумагами они, очевидно, не нашли — его я сунул в крышку чемодана, куда суют газеты и журналы.
    А полковник примерял нашивку себе на рукав, на пиджачный карман.
    Без стука, щелкнув ручкой (явно открыв дверь локтем), Кроля неумело, задрав плечи и горбясь, внес поднос с чаем и булочками и, потоптавшись, скрылся.
    В этот момент где-то внутри полковника зазвонил мобильный. Он вытащил из глубин пиджака трубку, стал слушать. Лицо его преобразилось, он вскочил и, указав мне глазами на поднос — «берите», — быстро вышел в незаметную дверцу около шкафа (которой я раньше не видел) и продолжал говорить вполголоса, но я его хорошо слышал (у меня слух отличный):
    — Где вы, объясни нормально… Сразу? Так быстро?.. А, по мобильному позвонил, прямо в банк… Столько? Не верю… На венский счёт? Подожди, сейчас посмотрю, проверю, подожди…
    Он вбежал в кабинет, не отпуская плечом трубку от уха, что-то стал набирать на клавиатуре, не забыв мне бросить:
    — Битте, геноссе! Ессен, тринкен! Брот! Буттер!
    Я занялся бутербродом, вспомнив мужчину в Питере, который не знал, какое слово — масло, а какое — хлеб. А полковник, еще пару раз доблестно щелкнув клавишами, убежал в дверцу и сказал сдавленно:
    — Да, есть сумма… И очень хорошая… Очень-очень хорошая! Это какое большое дело мы сделали!.. Сейчас его до дому довезите, извинитесь и скажите, что теперь всё разъяснено и у нас нет претензий.
    Я мало что понимал, но был рад, что он в хорошем настроении, и взял еще одну булочку, о которых так хорошо рассказывал выпученный капитан — ватрушечка, пирожочки, пончички…
    А полковник, вернувшись и запрятав трубку, был в радостном возбуждении: открывал-закрывал ящики, для чего-то ворошил папки в шкафу, танцевал пальцами по столу, качал головой и напевал «сулико… сулико».
    Было что-то знакомое в этом слове, но я не мог вспомнить.
    — Это? Это «Сулико», любимая песня Сталина. Он её напевал ночами, когда сидел у окна и смотрел в темноту. О, вот кто был настоящий magnus homo! А что, вы и такие вещи знаете? — заулыбался полковник. — Кто же этот ваш профессор? Где он, что он? — но я предпочел Вашего имени не открывать, сказал только, что вы большой учёный и давно в Германии, на что он заметил, что все хорошие специалисты уехали, одна бездарная сволочь осталась.
    Потом он замолк, стал что-то обдумывать, глаза его перебегали с предмета на предмет. Пальцы дали пару па, он как бы очнулся:
    — Битте, геноссе! Вы же голодны! На вашу долю только два пирожка и досталось, а?
    — Спасибо. Пирожочки ел уже… Вчера солянка-поселянка… С пампульками… Очень нравится.
    Полковник уточнил:
    — Что нравится — русская кухня?
    — О да, очень, — заверил я, на что он сморщил свое гладко бритое лицо:
    — А по-моему — ничего хорошего… У них только борщ ничего, всё остальное — бурда, они выросли на кашах. У них своего ничего нет, пельмени — китайские, шашлык — наш, что еще у них? — (А я отметил эти частые местоимения 3-го лица: «у них», «они», «от них», — значит, он дистанциирует себя от русских. Говорил же Антоша, что он пришлый, дошлый, дошедший откуда-то.) — Грузинскую кухню пробовали?.. Нет?.. И на Кавказе не были?..
    — Нет, когда?
    — Попробуете еще. Царица!
    — Кто?
    — Кухня, говорю, наша, грузинская — царица. — («Вот теперь понятно — “наша”».) — Она не только вкусная и полезная, но и сытная, на орехах, а орехи — это протеин, мужская сила, энергия…
    Тут загудел другой мобильник, золотым жуком лежавший на столе.
    Полковник, посмотрев на брюхо жука, начал отвечать на своем языке, а я запомнил несколько смешных звукосочетаний — как будто квакали или чмокали: «Ки, ки, гаа-кетес… пули мовида… каи, пури вчамот»[14] — и стал слушать дальше, но, сколько ни вслушивался в эту таинственную речь, европейских корней уловить не смог, зато получил удовольствие от обилия экзотов: гортанных фрикативов, аффрикат, смычно-щелевых, губно-зубных… Сходные фонемы есть и в баварских диалектах…

    Продолжая напевать, он стал перебирать стопку бумаг, вытащил чистый бланк и стал в него что-то вписывать, одновременно объясняя мне:
    — Давайте, геноссе Фредя, сделаем так. Я выпишу вам справку, что ваша регистрационная карточка утеряна, о чем вами и заявлено в милицию. На границе покажете, если что. Но они, как правило, этого не проверяют, им не до этого, у них свои дела-делишки…
    — А зачем же… муки, пытки?
    Полковник хитро посмотрел на меня:
    — Пытки, говорите?.. Вы устали, вам нужен покой… Нихт, Иван Андрейч?.. Сержант отвезет вас в гостиницу, а послезавтра, часиков в двенадцать-час, заходите за вещами…
    — Почему не сейчас? — Я завороженно смотрел на его руки, вертящие бумажку.
    Но руки бумажку не отдали, а голос подтвердил:
    — Сейчас не могу — секретарши нет, печать ударить, больна. И знаете… — Он сделал паузу и проникновенно посмотрел мне в глаза. — Вы мне принесли удачу, да-да, большую, жирную, увесистую, как задница сорокалетней дамы, удачу, я хочу вас отблагодарить…
    — Я принес удачу? — уточнил я, помня, как Вы подчёркивали, что слова «удача» нет в немецком языке, как нет и многих других слов типа «удаль», «приволье», «хохот», «маета», что является прямым следствием менталитета: немец на удачу не рассчитывает и удалью не страдает, и маета ему малоизвестна.
    — Да, удачу. Даже счастье, если хотите. Поэтому приглашаю вас со мной пообедать…
    — Где обедать, здесь, пирожки?
    Он рассмеялся:
    — Нет, конечно. Послезавтра, в городе, в грузинском ресторане, чтобы вы поняли, что такое настоящая кухня, а не эти пресные похлёбки. Недаром Джуга, Иосэб Бессарионович, ставил нашу кухню выше всего. А, геноссе, как вам план? Дранг нах ресторан? Я же должен исправить свою ошибку, что заставил вас сидеть в камере… Кстати, Алка к вам не приставала?
    — Нет, а что? — всполошился я.
    Полковник неопределенно пошевелил открытой пятернёй:
    — Ну, так-то она всегда с резинкой работает, но когда имеешь дело с шалавами… Алка-давалка… И так бабы — это клоаки, куда всякая мразь сливает свою вонючую слизь, а эти оторвы… — Он махнул рукой, заулыбался: — Надеюсь, вы не очень пострадали от орального секса?..
    Я был как градом бит и убит.
    — Как? Откуда? Орал?
    — Хе-хе, от верблюда! — развеселился полковник. — А «волчок» зачем? — И он сложил из пальцев кружок, покрутил им перед глазом. — «Глазок» всё видит, всё знает, как наша кремлёвская ОПГ…
    — Но он был… есть… закрыт… — покраснев, пробормотал я (значит, и Кроля видел, недаром про конфетку сказал, а я, идиот, не понял!), но полковник доверительно успокоил меня:
    — Не вы первый, не вы последний… Она мастер своего дела, по себе знаю… Мастерица!.. Там, кстати, даже когда-то микрокамера стояла в вентиляции, с микрофоном, сержанты шутили, но её бандюги выковыряли… А у нас глазок такой хитрый, заграничный — из камеры кажется, что он закрыт, а из коридора всё видно… Это у нас начальник старается, с коррупцией борется, деньги только тратит, видеокамер всюду понатыкали, а толку?.. Все по черной лестнице ходить стали — и всё… Зо ист эс, герр геноссе[15]!..
    Он позвонил по трехкнопочному телефону, приказал сержанту явиться в кабинет, вынул из коробушки мой бумажник, ключ от номера, передал мне:
    — Остальное — потом! — И вдруг замер, что-то вспомнив: — Да, вы говорили, что ищете какую-то Машу? Зачем она вам, кто это? Чем занимается? Где служит?
    Пряча бумажник, я вкратце сказал ему, что познакомился по Интернету, хочу увидеть лично, но не могу дозвониться.
    — Дайте её номер, я позвоню… Тут должен быть?.. Желтая бумажка?.. Да, я где-то видел её… Вот она. Это? — Он издали показал телефон Маши. — Я поручу её найти, так что послезавтра вас ожидает двойной — нет, даже тройной — сюрприз: грузинская кухня, интересная, очень интересная беседа со мной, ну и Маша, если она существует на свете… Довольны?
    — Очень довольны… — Я уже еле ворочал мозгами и не стал уточнять, что за «очень интересная беседа» меня ожидает — сегодня уже набеседовался, язык во рту не проворачивается. И был рад, когда сержант Пьянчулькин всунул в кабинет свою висло-кислую физию:
    — Вызывали, товарищ полковник? — на что полковник, размашисто расписавшись на бланке и с удовольствием, с треском, шлёпнув печатью, поднял бланк за уголок:
    — Тамбовский волк тебе товарищ! Господин полковник! Скоро станем полицией, и тогда всех коммунистов дорежем, и нашего начальника — в первую очередь… Обратная революция! Кто был никем — никем и останется! А то думают, что все сразу олигархами станут, поголовно… Вот ты, Сашок, станешь китайским императором! И никакой Юрий Цезарь не поможет! Страна разрушена, народ безалаберный, ленивый, вороватый, а они и в ус не дуют…
    Я решил подлебезить (пока не получу бумажку) и сообщил, что к нам в университет приезжал профессор Барыгин из Москвы, лекции читал, и на вопрос, почему в России криминал не убывает, а прибывает, отвечал в том смысле, что чего можно ожидать от народа, у которого слова «работа» и «рабство», «страда» и «страдание» — одного корня:
    — Потому в Германии говорят — «Russische Arbeit», значит «плохая работа»…
    Полковник, смеясь, подхватил:
    — Да, русская работа без Сталина — кирдык!..
    — Кирдык?
    — Ну, каюк, капут, конец… Так. Прошу, геноссе, карета подана, лошадь вот стоит, ждет, — указал он на сержанта. — Кстати, лошадь, ты поела?
    — Да, товарищ полковник, солянку рубанул за углом, спасибо…
    — И тут солянка! Всюду солянка! А вы какую солянку предпочитаете — мясную сборную или рыбную отборную? — обратился он ко мне, когда я вставал из-за стола.
    — Рыбная? Не знаю… — ответил я, как собака следя за справкой в его руке.
    — Тут солянка и рыбная, и мясная, и всякая… даже человеческая, хе-хе, самая вкусная… шучу, шучу, завтра осетрину с баже попробуете. Осетрину знаем?
    «Осетрину с “боже”? Это уже слишком даже для религиозного народа!» — успел подумать я, но не подал вида:
    — Да, слышал, профессор говорил… в Волге тихо поживает, без косточек…
    Он протянул мне бумагу. Я взял.
    Так, «ПОВЕСТКА»…
    В пустую графу вписаны по-русски и по-немецки моя фамилия, явиться 24.09.2009 (дата), 13:00 (время)… И красивая подпись с печатью…
    Что это? Я ожидал, что будет «СПРАВКА» про регистрацию, а получил какую-то весть опять идти-ходить.
    — Что это?
    Полковник засмеялся:
    — Видите, ваш профессор вам главного русского слова не объяснил! Это промах! Повестка — это приказ. Без повестки — никуда, ничего. Вор-народ только повестки и понимает… Но в вашем случае она нужна только для того, чтоб вы послезавтра без проблем вошли в участок… Завтра я занят, а вы погуляйте… Послезавтра, цайт, айне штунде, нуль-нуль, хир[16]… Мы все формальности утрясем и поедем в ресторан, вот Сашок нас повезет, правда?.. А если он откажется, то пешком пройдемся, тут недалеко…
    Сашок от двери кисловато отозвался:
    — Слушаюсь, господин Майсурадзе! — а мне вдруг смутно, но явно привиделась майская роза на открытой суре… Наверно, войти в этот участок куда легче, чем выйти из него… Или в моем случае уже «входить», повтор действия?.. Папа ходит по комнате… старик живёт в избе…
    Мы с Пьянчужниковым плелись кое-как по знакомым уже коридорам. Вот мелькнул Витя с кобурой под мышкой… В открытую дверь видно — какие-то крепкие мужики совещаются над столом. Дальше двое в форме ведут двоих на полусогнутых ногах, руки заломаны за спины, тела скрючены.
    — Можем с центра выйти, камеру уже отключили, — сказал глухо сержант (видно, похмелье было не до конца одолено солянкой).
    — Нет, зачем?.. Лучше ничто, никто, нигде… — начал я осваиваться в неудобных наречиях.
    Ему было всё равно.
    — Можно и так.
    Лестница под вечер тиха. На улице стемнело, горели фонари.
    — Сели, открыто.
    — Спасибо.
    Мы дорогой перекинулись парой реплик о том, сколько стоят в Мюнхене подержанные автомобили. Он спросил, есть ли в Германии Иностранный легион, где, говорят, много платят и делать мало чего надо — мочить черных или жёлтых, кого скажут, а то ему надоело тут «на побегушках у боссов бегать».
    — Бегушки? Боссы? — не понял я (я ассоциирую слово «босс» со средних лет седоватым итальянцем в банном халате среди полуголых девушек на кромке овального бассейна с небесно-голубой водой). — Начальники?
    — Как хочешь назови, всё одно получается — хозяева, шефы, мистеры — однохуйственно… У которых главные корочки… Вон, эти! — указал он рукой на проезжающую вереницу чёрных джипов: — Начальники! Важняки! Могли бы — так в собольих шапках с каменьями ездили бы! И чего я буду для них хуем угли ворошить?
    Насчет углей и камней я ничего сказать не мог, но о подержанных машинах ответил, что есть и за 300 евро, но у нас в Баварии советуют машину дешевле чем за 2000 евро не покупать — нерентабельно, чинить дороже станет. А в Легионе не только убивать, но и умирать приходится — я там, конечно, не был, но видел по «ARTE» фильм об этих «псах войны»:
    — Никогда не советую. Я пацифист.
    — А, так вас за это к полковнику тягают? — понял сержант.
    — Нет, за другое… Но зачем профессию… убить? Есть другое.
    Сержант ответил тоскливым взглядом:
    — Это у кого котелок варит, образование есть. А у кого в башке пусто, тот или в ментуру, или в бандюру — куда еще податься? Не станет же нормальный человек за 300 долларов у станка задницу протирать или мешки таскать, когда один свет-газ-вода больше садятся, чем вся твоя хуиная зарплата? Цены растут, аж дрожь берёт…
    Дрожать… дрожжи — вожжи…
    — Тут налево! — Я увидел поворот, где ко мне подбежал человек с криком «Мы победим!». Ну и что, правильно кричал! Не в тюрьме, не в больнице, не на кладбище и даже уже не в милиции — значит, победил!..
    Я так устал, что почти перестал понимать все языки. Сержант еще что-то говорил о проблемах со здоровьем — подозревают туберкулёз, а страховка только на свой карман хорошо работает, всюду обдирают как липку, бардак и беспредел.
    Около гостиницы я поискал взглядом тупые рыльца видеокамер. Да, тут, на месте… Сержант, не попрощавшись, уехал. Недалеко от входа маячили две фигуры охранного типа. Я предпочёл юркнуть в гостиницу — если у меня еще и эти попросят паспорт, будет трудно объяснить им, где он… И что — опять ночь в тюрьме?
    К счастью, в вестибюле было спокойно, а дородный портье, мордашка в пёстрой рубашке, пыхтел по телефону.
    — Ну как, нашли бюро? — спросил он у меня.
    — Как же. А вы всё дежуривший?
    — Да, сутки, как и положено.
    Как будто не знает, где я был… А кто милиции ключ от моего номера давал, где немецко-персидский словарь нашли?.. И кто видеозаписи предоставил, если не ты, конь в бордо!..
    В номере всё было так, как я оставил, даже немецко-персидский словарь лежал там, где и был. Хотя словарь, конечно, как раз и должен лежать на самом том месте, где лежал. А!.. Отпустили — и хорошо!.. Как же в России на авось не рассчитывать?.. Шёл в бюро, а вернулся из милиции… Такая страна… Но я был горд тем, что этот, пока что самый страшный день моей жизни я пережил достойно.
    Зато сколько разных нарраторов было со мной в диалогах?.. Разных возрастных групп и полов! Очень интересно. Настоящая практика языка на базе жизни. А Аллочка-булочка?.. Такого приключения у меня тоже никогда не было. Мы с Элизабет встречаемся уже десять лет, с гимназии, за это время, исключая мелочь вроде пары дискотечных… нет, скоротечных… в общем, каких-то течных девок на Майорке у меня ничего ни с кем не было. И вдруг такое! В таком месте! И так хорошо!..
    «А может, они на камеру снимали и завтра мне покажут?.. Выкуп захотят?» Я сел в панике на кровати.
    Конечно! Полковник же обещал — помимо обеда и Маши — еще и очень интересную для меня беседу?.. Да, теперь я уверен — это так! Они специально подсадили эту бабу, засняли всё на плёнку и теперь будут меня шантажировать… Да, но у меня ничего нет! И что я делал-сделал, в конце концов, нелегального?.. Секс с проституткой в общественном месте? Штраф 100 евро. В конце концов, я не Клинтон, а бедный студент. Пусть шлют куда хотят! И, кстати, на семинаре по сакралу мы узнали от Вас, что минет — прерогатива исключительно человека: ни одно живое существо до этого не дошло в процессе эволюции, и что слова «мина» и «минет» — однокоренные, что логично: ведь «Miene» по-немецки — «шахта», то есть что-то глубокое, как глотка Алки…
    Нет, тут что-то другое.
    На ум пришли Хорстовичевы утверждения, что они всех вербуют. Вот это — более вероятно. Если они думают, что я из правозащиты, то захотят меня перевербовать. Нет, это слишком сложно, да и зачем?.. У них тут правозащиты — ноль, по «Euronews» показывали — три старика без зубов и уродливая женщина с необъятной грудью… Да и какую пользу я могу принести?.. Я студент, к чему у меня есть доступ?.. К какой информации?.. К каким сведениям или технологиям?..
    «А отец, папа Клеменс?» — вдруг вынырнула мысль. Он же на «BMW» работает, а это — объект всех разведок мира…
    Да, но что им надо на «BMW»?.. Помнится, папа Клеменс говорил, что совьетс до сих пор «жигули» выпускают, что у них ничего нет: ни фабрик, ни оборудования, ни технологий, ни опыта. Впрочем, это не аргумент. Раз ничего нет — вдруг захотят сразу все секреты купить, производство наладить?.. Хотели же недавно всю нанотехнологию под контроль взять? Наши модераторы по ТВ еще смеялись — какая там нанотехнология, когда качественно гвоздь сделать не могут?..
    Чтобы успокоиться, я, протолкнув зубной щеткой пробку в бутылку, налил австралийского вина и залпом выпил стакан. Потом ещё… Успел выключить свет и скинуть ботинки. Мысли стали мешаться, забредать за языки и выглядывать оттуда…
    …река с пирожными берегами… скатерть-самооборонка, меч-положинец… сапоги-спороходы… парохо ды… шапка-невидалка… сберегите девки зад… кто-то ходит по избе… носит маму на себе… русый рысак попал впросак… ясак… молодец как огурец… молодца как огурца… молодцу как огурцу… не понять… всякая ляжкоблядь… дай уехал в Китай… никому ничего не делай-далай…
ТЯЖБЫ
    Каждый день я бывал во дворе у великого князя. Однако я не согласился на предложение, сделанное мне через дьяка Осипа Ильина, все время безотлучно состоять при великом князе. Я был тогда юн и не знал достаточно Германии. Если бы кто-либо из больших господ спросил о чем-нибудь меня и получил неправильный ответ, то легко себе представить, как разгневался бы он и как осрамился бы я! Кто был близок к великому князю, тот легко ожигался, а кто оставался вдали, тот замерзал.
    Скоро великий князь уравнял меня со служилыми людьми четвертой степени и к прежнему селу дали мне Меньшик и Рудак, все вотчины и поместья князей Депленских: села Красное и Новое были даны мне в вотчину, а с ними шесть деревень — в поместье. Вместе с тем я получал по уговору, по окладу поместий, и мое годовое жалованье. На Москве великий князь пожаловал мне двор; в нем жил прежде один католический священник, который был приведен пленником из Полоцка во Владимир. Этот двор был выключен из городовых книг и был «обелен», то есть освобожден от государевой службы и податей.
    Рядом с этим двором был другой дом; в нем жил некий немец по имени Иоганн Зёге, бывший слуга покойного магистра Вильгельма Фюрстенберга. Ему я одолжил мое годовое жалованье, чтобы на него он купил себе двор рядом с моим. У него была жена, уроженка города Дерпта, она была выведена на Москву. Она тоже занялась торговлей вином. Несколько раз в мое отсутствие, в особенности когда я разъезжал с великим князем, случалось так, что иноземцам запрещалось корчемство. И когда приказчики с Земского двора приходили к этой женщине во двор, опечатывали погреб и забирали тех, кто в нем бражничал, тогда она говорила всегда, что приказные должны пойти и на мой двор, и спрашивала — почему же они этого не делают и не идут на двор к ее соседу. Однако приказные твердо знали, что ко мне им лучше не идти.
    Во время чумы этот мой сосед умер, а жена его собралась выехать из Москвы вместе с женой мастера-цирульника Лоренцо — в крытой повозке. Это был дурацкий поступок, ибо все окрестные слободы были подожжены со всех сторон по приказанию татарского царя. Как только повозка въехала в ворота, огонь охватил ее со всех сторон, и повозка сгорела вместе с лошадьми, вместе со всеми драгоценностями, золотом и серебром и другими ценностями. После пожара от нее нашли только железные ее части.
    Ворота были заложены камнями против этого двора в Лубянском переулке; на большой Сретенской улице был еще один двор прямо против этого моего двора; он был также обелен. В нем жил раньше один полоцкий поляк, который был переведен в другое место. Этот двор я получил от одного господина, Семена Курцова, который был сокольничим великого князя. В мое время великий князь не обижал ни того ни другого. Двор этот я дал немцу Гансу Купфершмидту. По его словам, он знал немного оружейное дело. И так как он видел, что корчемство приносило мне большой доход, то он решил, что мое ремесло выгоднее, чем его, и тоже занялся вином. И когда кто-нибудь хотел проехать на мой двор с ведрами, кружками и т. д. с тем, чтобы купить меда, пива или вина, то Купфершмидт, сидя у окна на своем дворе, перезывал и переманивал к себе всякого. Он их обслуживал лучше, нежели я, и это причиняло мне большой убыток.
    Тогда я разобрал мой двор и перенес его на другое дворовое место, у речки Неглинной, где у меня было два пустых смежных двора, еще неогороженных. Здесь я опять начал шинковать пивом, медом и вином. Простолюдины жаловались на меня на Земском дворе, что я устроил у себя громкую и неспокойную корчму. На Земском дворе начальником и судьей был тогда Григорий Грязной. Ему я полюбился точно сын родной, как он говаривал. Вот что делали деньги, перстни, жемчуга и другое! Он ездил осматривать решетки и заставы и сказал всему миру: «Двор этот принадлежит немцу. Он — иноземец, и нет у него друзей-покровителей. Коли не будет у него корчмы, как же ему жить? Его забор должен идти до самой решетки». Так все и осталось по-прежнему.
    Я продолжал действовать так: на имя великого князя написал челобитье, где просил еще один двор, будто я сам намеревался в нем устроиться. Так как я постоянно бывал у первого боярина Ивана Петровича Челяднина (для него помогал одному поляку переводить на русский язык немецкий «Травник» — к этому у него была большая охота и любовь), то этот боярин пошел со мной в Поместный приказ и приказал дьяку Василию Степановичу дать мне тот двор, о котором я бил челом. В приказе он оставался до тех пор, пока не была подписана грамота.
    Был еще некий дворянин, прибывший из Вирландии, по имени Эверт Бремен. Его-то я и послал в мое поместье управлять крестьянами согласно наказу, который я ему дал на немецком и русском языках. Он, однако, не обращал внимания на мои писания и управлял крестьянами по лифляндскому обычаю. Оттого-то и запустело мое поместье. Тогда я попросил боярина Семена Курцова, ведавшего охотничьих птиц, соколов и орлов: «Поедем вместе со мной и с этим Эвертом в Разрядный приказ, разберемся». — «Не надо ехать, моей бумаги хватит!» — ответил Семен Курцов и тотчас же приказал написать «память», как обычно, она была написана так: сначала на их языке «Лета», т. е. anno, и так как по русскому обычаю счет ведется от сотворения мира, то они пишут «лета 7000» и несколько сотен. Потом идет изложение дела, например: «Никита Фуников, уравняй этого нововыезжего немца с теми, кто ему в версту». Или:
    «Путило Михаилович и ты, Василий Степанович. По указу великого князя дайте этому нововыезжему немцу поместья 150 четвертей в московских городах или уездах, чтобы не было пусто». Потом стоит число месяца «того же лета», потом день. Возле, совсем рядом с числом, дьяк пишет свое имя. Эта память остается на Казенном дворе. Все памяти подклеиваются одна к другой и наматываются в столпики. Столпики остаются в Поместном приказе.
    Когда отравили великую княгиню Анастасию Романовну, великий князь послал в Лифляндию, в Дерпт за некоей вдовой Катериной Шиллинг. Ее везли на Москву в золоченой карете; великий князь надеялся, что она поможет великой княгине. Он щедро одарил платьем эту женщину и сказал ей: «Если ты поможешь моей царице, мы пожалуем тебя на всю твою жизнь половиной доходов с Юрьевского уезда в Лифляндии». И великая княгиня просила: «Ты же можешь помочь мне. Помоги же!» Но великая княгиня умерла, и женщина эта была обратно отвезена в Лифляндию. Уезжая, она подарила мне свой двор со всем своим хозяйством, так как я был дружком ее дочери. Теперь она с дочерью живет в Риге.
    На этом дворе я посадил своего слугу Альбрехта, который шинковал исполу. Я выдал ему купчую, как будто бы я продал ему этот двор. И ошибся. Этот Альбрехт рассудил так: «У меня на руках купчая; с ней я могу принудить моего господина и оттягать от него двор». У меня же был верный друг Адриан Кальп, лифляндский дворянин. У нас с ним был уговор: в случае смерти кого-либо из нас один должен наследовать другому. Альбрехт противу моей воли и без моего ведома поехал во двор, схватил Адриана Кальпа за горло и отнял от него завещание; самого его выкинул за ворота и вопреки моей воле остался жить во дворе Адриана Кальпа. Но Адриан Кальп не стал разбираться. Ибо давно думал о побеге. Он собрал золото и бежал, но по дороге скончался от чумы и был при дороге похоронен. Альбрехт же был скоро убит, купчая на дом и мое завещание пропали, а завещание Кальпа нашлось, и дом таким образом перешел ко мне, где я поставил еще один шинок.
    А Фромгольд Ган, который вышел со мною из Лифляндии в Москву и был со мною дружен, начал действовать по другому плану. Он написал челобитье, передал его на Казенный двор Григорию Локурову; в этом челобитье он просил разрешения креститься по русскому обряду. Для московских господ великая радость, когда иноземец крестится и принимает русскую веру: обычно они старательно ему в этом помогают, считая, что они правовернейшие христиане на земле. Обыкновенно они же бывают и крестными отцами и из казны выдают новокрещеным крестильный подарок и злотые, а также всячески помогают ему в дальнейшем.
    Когда Фромгольд Ган пребывал, как полагается, шесть недель в монастыре, где его поучали и наставляли в русской вере, он прислал ко мне из монастыря с просьбой доставить ему лютеранскую Библию. В этом я, конечно, не мог ему отказать. Но когда он вышел из монастыря и крестился, он получил крайне незначительный крестильный подарок, потому что не догадался попросить в крестные отцы настоящих бояр. А позже он был отчаянно побит в своем собственном имении своими же соседями — служилыми людьми, с которыми он затеял неразумное дело.
    Он жил постоянно на своем дворе в имении; а когда запустошил поместье, то рассчитывал получить другое. Но это ему не удалось, ибо, кто хочет иметь поместье, тот должен иметь деньги. Надо смазать сковороду маслом, коли хочешь испечь себе пирог, не то пирог прилипнет и подгорит. Если уже нет денег, можно использовать и другие средства, но для того надо иметь неплохую смекалку!
    Фромгольд Ган, крестившись по русскому обряду, не мог уже бывать в нашем обществе. Так как нигде ему не было места — он, раздосадованный, собрал своих людей и, пользуясь моим отсутствием, пришел на один мой двор и силой забрал все, что там было, — все яровое и весь хлеб. Известие о том я получил и тотчас же совсем налегке, с одним только слугой, я пустился в путь и пришел к нему на двор так неожиданно, что он не успел надеть кольчугу. И прежде, чем он стал к ответу, я уже порешил дело: выгнал его с моего двора и взял у него некую сумму денег на некоторое время. Так я вернул свое, а он должен был брать в долг хлеб на моем дворе, когда во время голода нуждался в нем.
    В конце концов село, ранее Фромгольду принадлежавшее, я отнял и променял Иоганну Таубе на деревню Спицино, расположенную в одной миле от Москвы. Эта деревня была приписана к подклетному селу великого князя Воробьева и была продана Иоганну Таубе с согласия шурина великого князя Никиты Романовича. Это место служило «для прохлады». Здесь я держал лошадей, чтобы иметь их под рукой, когда будет нужно.
    В одном дворе у меня была служанка Анна: татарами она была уведена в плен из Лифляндии. Ей я доверил все свое имущество. Но мне часто доносили, что она меня обворовывает. Тогда вместо нее я препоручил свой двор татарину по имени Рудак. В мое отсутствие он управлялся так, что безо всякой пользы перевел все мое имущество. Я приказал его наказать: его выволокли обнаженным и побили плетьми. А я снова все поручил моей служанке. Узнав об этом, Рудак изготовил для себя другой ключ по образцу моего. У меня был еще один человек, лифляндец Яков; он должен был сторожить арестованного татарина. Однако татарин сумел его уговорить выпустить его ночью. Татарин взял ключ, выкрал у меня золото, жемчуг, драгоценные камни и другие ценности и вместе с лифляндцем убежал прочь. Когда через некоторое время я хотел сделать подарок моей возлюбленной, все было пустым-пусто!
    Немного спустя я узнал, что эти мои люди сидят в Переяславле в тюрьме; они рассчитывали укрыться с деньгами в какой-нибудь монастырь! Я бил челом великому князю и просил суда. Когда с грамотой на руках я явился к городовому приказчику, то их обоих вместе с торговыми людьми и золотых дел мастерами, которые у них покупали вещи, отвезли в Москву. Их так строго охраняли, что я не мог видеть их для переговоров. На Москве я выступил на суде. Себя я не забывал и сумму округлил изрядно, ибо вещи были на суде, опечатанные, но жемчуг и камни, что были в золотой оправе, исчезли, золото и серебро весьма усохли, печати же на вещах были целы, а посему золотых дел мастерам никто не мог помочь! Да и князья и бояре не могли принять от них никакого дара: если те предлагали сотню, то я давал тысячу. Так-то научили мастеров покупать краденые драгоценности и жемчуг! А лифляндец Яков и татарин Рудак оба были брошены в тюрьму.
    Но татарин написал челобитье с изветом, будто я хотел бежать за рубеж от великого князя. Он говорил: «да», — а я: «нет», — но нас не ставили с очей на очи. Ему предложили доказать свои слова, и он решил сослаться на мою служанку Анну и ее мужа Ивана, которые будто бы знали об этом. Их тотчас схватили в земщине и поставили на суд. Бояре и дьяки в опричнине уже насмехались надо мной, и один из них сказал другому: «Не хочешь ли съесть мясца?» Дело было в пятницу, и они думали, что мне будет зарез. Но, когда моя служанка была поставлена на суд, она говорила по правде, по чести. Начальник боярин и князь Василий Темкин спросили ее: «Собирался ли твой господин бежать от великого князя?» Та, как и следует, сотворила крестное знамение и ответила: «Ей-богу, нет!» Так были посрамлены все дьяки и бояре, которые только и думали о моих деньгах. Благодаря моей служанке я выиграл дело. Татарин хотел получить мое поместье, но из-за ответа служанки он проиграл дело, а я был оправдан.
    А если бы служанка сказала, что она ничего не знает, то прибегли бы к пыткам, и тогда — я проиграл бы.
    Татарин Рудак был брошен в тюрьму, а я поехал к себе во двор и, взяв с собой мужа служанки, поставил его перед высокими господами. Он был также допрошен и также отвечал: «Нет». Был уже вечер. Бояре велели привести из тюрьмы татарина и сказали ему, чтоб он говорил всю правду. Когда татарин увидел, что деньги сделали свое дело, он признался в том, что это — неправда и что он оговорил меня, так как я приказал жестоко наказать его плетьми. Между тем во дворе были наготове все приказные, на лошадях, кто пешие — с фонарями. Если бы татарин остался при своем, то меня тотчас же ночью схватили бы на моем дворе и увели бы в тюрьму. А так — увели татарина.
    Поутру я опять пришел на опричный двор и стал перед высокими господами. Дьяк Осип Ильин сказал: «Вот твой слуга, татарин Рудак!» И в моей власти было взять его и убить. Я же ответил дьяку Осипу Ильину: «В таком слуге я не нуждаюсь». Но, так как люди мои просили меня, чтобы я помиловал его, я так и сделал и опять взял его к себе. Иначе он должен бы сидеть в тюрьме, а бояре не смели бы его отпустить без моего повеления.
    Когда этот татарин опять попал ко мне во двор и понял, что я не хочу доверять ему ничего, он снова задумал донос и как-то проговорился, что он собирался жаловаться великому князю, будто бояре получили от меня деньги и за то отпустили меня. При мне постоянно были два сына боярских — Невежа и Тешата: они-то и открыли мне это. Я быстро все сообразил и приказал вытолкать татарина за ворота. Немного спустя он был пойман на воровстве и насмерть забит кистенем, а затем брошен в реку. Его сотоварищ Яков бежал из тюрьмы.
    Мне донесли опять, что служанка Анна таскает многое из моего добра. У меня был слуга, лифляндец Андрей; он пришел в Москву с одним поляком. Его-то я и поставил на ее место. Но, заметив, что и он ведет себя не так, как следует, я опять поставил служанку вместо него. Тогда Андрей устроил такую штуку. Он раздобыл мою печать и написал грамотку моему приказчику Надею: «Надей! Ты должен отпустить с этим самым Андреем шесть лучших лошадей. Я должен спешно выехать в одно место». Приказчик плохо рассмотрел грамотку, ибо мною она не была подписана, и отпустил Андрею шесть лошадей вместе с конюхом. Андрей взял их и привел к поляку в его поместье. А поляк, получив лошадей, велел Андрея прогнать. Узнав об этом, я спросил через посредство Иоганна Таубе у поляка, что он думает делать дальше. Видя, что я и Иоганн Таубе действуем заодно, тот возвратил мне столько своих лошадей, что я получил полное удовлетворение.
    Этот мой слуга Андрей умер потом от чумы на пустом дворе, и тело его было съедено собаками.
    А еще один сосед все пытался выманить у меня деньги с тем, чтобы привезти мне из заволжских степей некое чудо. Его отец якобы некогда был послан московским государем к заволжскому царю; во время этого посольства он видел на одном острове некое семя, как семя дыни, только немного крупнее и круглее. Если его зарыть в землю, то из него вырастает нечто, весьма походящее на ягненка, в пять пядей высотой; на их языке это называется «баранец», что значит «ягненочек», ибо у него голова, глаза, уши и все прочее как у новорожденного ягненка, а, кроме того, еще нежнейшая шкурка, которую очень часто в тех краях употребляют на подкладки для шапок; он рассказывал также, что у этого растения, если только можно назвать его растением, есть и кровь, но мяса нет, а вместо мяса — какое-то вещество, весьма напоминающее мясо раков. Далее, копыта у него не из рога, как у ягненка, а покрыты чем-то вроде волос и похожи на роговые. Корень находится у него около пупка, т. е. посредине живота. Живет оно до тех пор, пока не съест вокруг себя траву, после чего корень засыхает от недостатка корма. Это растение на удивление сладко, почему за ним охотятся волки и прочие хищные звери.
    Но я денег не дал — зачем мне этот баранец? — хоть и похвалил соседа за ретивость и услужливость.

4. 23 сентября 2009 г.
2-я встреча с граммар-наци. Головоногое. Пропажа карты. Пьянка с Самуилычем
Опричнина

    С утра голова болела очень сильно, но я всё равно первым делом начал искать билет. Вот он, в кармане пиджака, в шкафу. Потом осмотрел бумажник. Все карточки целы, даже мелкие долларовые купюры не тронуты. Впрочем, мелочь не тронута, а со счета снять смогут, для них пин-код найти, счет вскрыть — не проблема: говорил же Хорстович, что тут целые отделы заняты компьютерными взломами и вирусами…
    Лёжа в ванной, я думал о Ваших словах, что в СССР была добрая традиция — кто что охранял, тот то и воровал, и сейчас мало что изменилось: к примеру, отдел по наркотикам сам торгует ими (говорила же Алка, что «вещ-доков под тюбетейку»), а в отделе по убийствам эти же убийства и производятся, потому что удобно — сам себя ловить никто не будет, поймать не сможет… Покажут свои корочки-подкорочки — и всё, пусть конь в пальто не валяется, князева дружина едет… Помните ту картину, которую Вы задали нам письменно описать? Впереди — князь, весь в золоте, на шлеме перья трещат и трепещут, а вокруг — крепкая дружина с копьями и топорами… Потом Грозный опричнину создал и на бояр насобачивал, своего любимца фон Штадена посылал людей усмирять…
    Мама говорила, что в Москве фон Штаден стал толмачом при дворе великого князя, получил подворье убитого им лично боярина, заодно выпросил у царя право варить и продавать пиво и мёд. Но этого было мало, вскоре он вступил в опричнину, был поставлен во главе отряда и так хорошо вёл его, куда надо, и так истово исполнял приказы, что Грозный принародно целовал его и ставил другим в пример — вот немец, а служит лучше вашего!.. Вместе с царём фон Штаден ходил усмирять Новгород, вернулся с мешками добычи, разоряя по дороге церкви и монастыри, так что жители боялись его поминать даже шепотом, а опричники сторонились, особенно после того, как на обеде у Грозного, желая заслужить одобрение царя, фон Штаден набросился на опального боярина, стянул с него исподнее и откусил мошонку, чем царь был весьма доволен, велел уложить яйца в серебряный ларец и послать жене изувеченного дьяка, а фон Штадена тут же пожаловал именем Андрей Володимирович (его отца звали Вальтер), увеличил его владения под Москвой и пообещал не обращать внимания на его несколько жён, чего никакому христианину не пристало…
    Вылезая из воды, я подумал, не позвонить ли папе Клеменсу, чтоб он на всякий случай посмотрел онлайн мой счёт — евро восемьсот там должны быть, зарплата за август… Да, место научного вспомогателя на кафедре много не дает — около 800 евро. Хорошо, что жить я пока могу с родителями, как у нас говорят — в отеле «У мамы», на всем готовом-приготовом, хотя папа и предупредил, что этот рай будет продолжаться только до моего диплома, а потом я должен жить самостоятельно, как все молодые люди…
    Интересно, а чем этот полковник занимается?.. Наверно, у них в отделе кого поймали, тем и занимаются… Вот, Алка без прописки, Самуилыч с пакетом, я вообще… сбоку тренога… тю-тю, воркутю…
    Да, вместо мавзолейного Кремля и балета одни синие формы и вижу… Но как хорошо, по-человечески они говорят, по-дружески общаются… с шуткой-прибаюткой…
    Правда, вчера в камерах кто-то кричал: «ебатые фашисты»… К сожалению, слово «фашисты» стало нарицательным, и этот проклятый ярлык нам еще долго таскать на себе… Сейчас хоть в Европе на улицах не плюют, а раньше плевали… Говорил же папа, что еще в 60-е годы во Франции, если слышали немецкую речь, подходили и плевали в лицо… Или били по шее кулаком… Просто за то, что ты — или сам фашист, или сын, или брат, или внук фашиста!..
    А что, у нас не было дяди Пауля?.. А дедушка Людвиг?.. Про него ходили слухи, что он служил в Дахау хаус майстером[От Hausmeister (нем.) — в Германии лицо, отвечающее за дом или ряд домов, мастер на все руки.] хотя на мой прямой вопрос, так ли это, дедушка Людвиг отмахнулся: «Ach, Quatsch! Nur drei Monate war ich da als Hausmeister, dort war damals alles noch leer»[17], — и объяснил, что он ничего не знал, пришёл наниматься, ему сказали: казармы строим, хаусмайстер нужен — ну, он и подписал контракт… Про работу дедушки в Дахау в семье никогда не говорили (как и о дяде Пауле), но мне было от Бабани точно известно, что после войны он прятался в горах, пока ловили нацистов, а потом тихо-тихо достал себе новые документы, переоформил на бабушку дом в Альпах, где и притих.
    Или вот папа был раз на машине по делам в Голландии, искал дорогу к складу запчастей «BMW», ему очень подробно и вежливо объяснили, на литературном немецком, как ему ехать, а когда он поехал, куда указывали, то и попал прямиком на мусорную свалку…
    А здесь нет, народ добрый. Даже и к Гитлеру как-то по-домашнему, снисходительно относятся, в разговорах не забывают упомянуть, хотя, казалось, ругать и ненавидеть должны бы. Нет, даже как будто с пониманием относятся. Вот полковник даже о «маленьком Гитлере» что-то говорил, хотя маленький у них уже, кажется, есть…
    Вытираясь, я думал с некоторой гордостью, что теперь я — битый-варёный тип: побывал в милиции и живым вышел наружу. И я представил себе, как буду рассказывать всё это дома и как мама будет волноваться, а папа иронически вставлять: «Ja, fein… na, schön… das glaubt man doch nicht… unglaublich»[18]
    Вдруг зазвонил телефон. Кто это? Может, Маша? Номер от полковника узнала? Я схватил трубку. Это был портье, сказавший:
    — Тут к вам пришли. Вы кого-нибудь ждёте?
    — Нет, жду никого, — ответил я, с тоской подумав: «Началось! Опять милиция?..»
    — Если не трудно, спуститесь в вестибюль.
    Очень трудно, но спускаться надо, а то сами поднимутся. Я почему-то был уверен, что это опять милиция. Хуже будет. Их нельзя злить и сердиться, надо торопиться. Или, может быть, полковник прислал мои вещи с сержантом? Вот это было бы круто! Реально!
    Я кое-как оделся, спустился на лифте.
    Портье, похожий на кистеухую свинку, указал мне на кресло, где спокойно и прямо, обхватив ступнями сумку, восседал Исидор в плаще-накидке, с золотой кокардой на фуражке, из-под которой сзади вился конский хвостик. Рядом Фрол что-то перекладывал из рюкзака в карманы черной куртки. На левом рукаве — нашивка:


    На правом — другая:


    — Вот, эти говорят, что к вам, — неодобрительно дёрнул подбородком портье, на что Исидор громко и отчетливо, на весь зал, произнёс:
    — Твое дело сторона — стоять у стойки по стойке смирно! — А Фрол сердито добавил, по-волчьи глядя на портье из-под вязаной шапочки:
    — Ты грызло-то своё не корчи — кипятком чтоб не ошпарило!..
    — Я — что? — скукожился, обтянулся портье. — Люди, говорю, пришли…
    — Вот так и говори — люди. А не эти вместоимения — «эти»! Правильно? — Фрол заглянул в лицо Исидору (который в знак согласия прикрыл свои большие ячеистые веки), а потом обратился ко мне: — Желаю здравствовать, господин бакалавр! Как доехали?
    — А, спасибо, хорошо… А вы?
    Я не знал, что делать, — в номер их вести не хотелось, но и тут разговаривать не очень приятно — портье, уборщица, за колоннами какие-то мурзики на диване сидят. Чтоб охрану не вызвали!
    — А мы с дороги… Зашли посмотреть, как наш новый боец устроился, что делает… — сказал Фрол, выразительно глядя на меня, и мне подумалось, что они хотят остаток денег. «А, взнос! Хорошо… Дам им, и они уйдут…» Я сделал рукой жест:
    — Прошу в номер!
    Исидор молча ногами выдвинул вперед сумку, поднялся — был выше меня на голову; Фрол взял весь багаж на оба плеча, и мы пошли.

    В номере они очень по-деловому начали раскладываться. Исидор, спросив, не против ли я, если он примет душ с дороги, отправился в ванную без моего ответа, Фрол стал вытаскивать из рюкзака какие-то ведомости, что-то перекладывать. Вид у него был ожидающий.
    Я взял из бумажника пятьдесят долларов (осталась одна десятидолларовая купюра) и протянул ему:
    — Вот. Мой долг, взнос!
    — Ай, спасибо! — Фрол спрятал деньги.
    Я ждал расписки, но он хозяйственно отгреб локтем мои вещи на столе, разложил листы, объясняя:
    — Обход московских членов делаем. Начали с тебя.
    — Почему так?
    — А около вокзала живешь.
    Да? А мне казалось, что до вокзала довольно далеко… Я сказал об этом Фролу, но тот высчитывал что-то и не отвечал.
    — И как дела? — чтобы прервать паузу, спросил я.
    — Дела идут — контора пишет.
    — Какая контора?
    — А всякая… Контора — место поганое… Тебя, случаем, менты не цепляли?
    — Меня?.. Нет, не цепляли… Не цепляка… А что? — Я решил ничего не говорить про свое горе.
    — Да ничего, с нашивками и наклейками осторожнее…
    — А у вас? Всюду? — указал я на его руку.
    Он уставился на свой рукав, как будто первый раз его видел:
    — Эти?.. А, нам всё равно! Реально засвечены! Может, и следят за нами… Цветные сейчас волю получили, шныряют и людей шнуруют только так… Хваталово идет, будь здоров!
    Хваталова еще не хватало мне!.. И так вчера уже схватали!
    Он не успел объяснить мне, кто эти цветастые и кого-что они шнуруют, — из ванной появился Исидор. Он был в каком-то странном френче с карманами, в какой был одет на фотографиях Сталин в учебнике фрау Фриш. Приглаживая темные волосы и выжимая косичку, он огляделся.
    — Что? Чайку? — Фрол замер, но в номере не было ни чайника, ни посуды, кроме двух стаканов, один из которых — в темных размывах от вчерашнего вина.
    — Пили? — кивнул на стакан Исидор. — Портвейн?
    — Нет, австралийское вино… из кенгуру… Кенгуровина…
    — Кенгурятина, — поправил меня Фрол, с чем я согласился и сказал, что стараюсь алкоголь не пить.
    Исидор понимающе кивнул, заплетая косичку:
    — Мы тоже стараемся, но избежать нельзя. Вот Фролушка иногда чудит, но ему можно — он в народном крыле секретарем, а там без этого — никак…
    — Крылья есть?
    — А как же. Одно крыло — народное, другое — радикальное, третье — либеральное. Знаю, знаю, этих слов по-русски нету… — Он покосился на Фрола. — Думали еще дворянское крыло сделать, но решили, что не надо народ дразнить… Да и партии аристократов нигде нет, даже в Англии…
    — А вот опять слово — аристократ! — заметил Фрол.
    Исидор на секунды две воззрился на него с вызывающим презрением:
    — А вот и нет! Это сложное слово, боец: ария — сто — крат! Стократный ария, значит, самый что ни на есть чистый ариец…
    Я был удивлен этим объяснением и хотел даже возразить, что латинский суффикс «krathie» обозначает собирательное понятие, но Фрол пристыженно замолк:
    — Ну, если так… — (И я тоже промолчал, решив их не задерживать.)
    — А если так, то с тебя пять долларов за неверное замечание! — процедил Исидор и обратился ко мне: — Мы, собственно, по делу. Даже по делам…
    — Знаю, членов считаете, Фролочка сказал… Фро-лушко сказало…
    — Это само собой. К вам личное дело.
    — Я взносы уже заплачивал…
    Фрол подтвердил это сжиманием и так смятого в слои лба.
    — Ну и хорошо. Значит, полноправный член нашей партии. Я, собственно, хочу предложить вам стать оберляйтером группы, ну… за три тысячи долларов…
    — Нет, спасибо, не надо совсем!
    Исидор немного обиженно покосился по сторонам:
    — Почему же так категори… отрубно?… Это честь… Впрочем, как хотите. Нас интересует выход на Европу. Могли бы вы помочь нам наладить контакты с коллегами… то есть касания с содругами?..
    — Как, такие партии разве есть в Европе?
    — Как же нету? А пуристы?.. Слышали про пуристов? Мы им кинули послание, но они слишком высокомерны, пафосны… а пафос по-нашему — это отстой… В общем, не ответили…
    Пуристы? Это, кажется, в Англии… Борцы за чистоту языка.
    — Да, слышал, есть такие… Но контакты нету…
    — Жаль, жаль…
    Исидор закурил сигару, её твёрдый, как корка, дым стал ползать по номеру. Я открыл окно, однако Фрол, что-то писавший, буркнул, что в поясницу тянет, и ногой прихлопнул его, потом перебрал какие-то бумаги:
    — Босс, баб тоже сегодня навещать будем? — на что Исидор, не отвечая ему, сделал две затяжки и потушил сигару:
    — Вижу, что вам неприятно. Так вот, в Европе… Связи нужны… Контакты…
    — Если что — я сейчас… Мне вообще уходить… идти…
    Исидор это замечание проигнорировал:
    — Если совьете в Германии ячейку, назначим вас гауляйтером.
    — Это не хватало! У нас запрещено! — Я испугался окончательно, но Исидор остановил меня длинной ладонью:
    — Не обязательно символику носить и на митинги… то есть на гульбища ходить… Можно делом помочь… Вот мне рассказывали, у вас там в Германии сейчас развелось много русских немцев, что отсюда дезертировали и там на какой-то дикой смеси немецкого и русского говорят… Вот их бы к рукам прибрать, штрафы дать… списки составить… а?..
    — Да, есть такие… Но штрафы трудно… Они сами штрафы берут… Героин, кокаин… На дискотеках водку… шумят, дераются…
    — Ага, ну люмпены, босяки… Ладно, ими тогда другие бригады займутся… А ваш совет, кстати, — ну, насчет свободы суффиксов — мы на бюро обсудили, всем понравилось. Взяли в доработку. Да. Есть еще одно частное дельце… — («Опять! У всех какие-то дела ко мне!») — Видите ли, я в душе поэт… прозаик… люблю писать… — Исидор подался вперед, дотянулся до своей сумки и вытащил рукопись. — Вот хотел бы предложить вам для перевода на немецкий… несколько своих эссе… то есть кратких баснеписей… Баснепись люблю с детства. Может быть, кто-нибудь заинтересуется в Германии?.. Или вы сами?
    Это было другое дело.
    — Давайте! Я сам пишу короткие Kurzgeschichten[19]. Мне интересно. Я и переводы делал… — И я сообщил, что сам когда-то написал небольшой рассказ (про стрелочника, который всегда в 5 вечера слышал поезд, а в тот день, когда не услышал, — пошёл и утопился); и один раз даже пытался Чехова переводить, но там было столько разных названий еды и питья, что я не смог это перевести, у нас нету таких слов. На это Исидор чуть оживился:
    — Ну, Чехов — это да, это далеко… Надеюсь, у меня таких слов нет… А гонорар… то есть добычу пополам разделим. Как вам? Отлично, вот тут оставляю… Я, кстати, и лирику пишу. Хотите, прочту?
    — Давай-давай, — вспомнил я волшебное слово, пригодное во всех случаях.
    Исидор встал у окна, вытянул руку:
Свёртыш сыворотки света,
Раскардаш дремотной тьмы.
Сочень солнца,
Комья мрака,
Слепых глаз немые сны.
Силы плещут, тельце бухнет,
Шкурки шкварки роговеют,
Жар земли уже докучен.
Новый цепень цепенеет.

    О! Тут я понял, как плохо знаю русский язык — всего несколько слов были мною поняты, но я не стал спрашивать, потому что Исидор стал читать дальше, возвысив голос и тряся кулаком:
    — «Каркас баркаса ржав, костяк хребтины шаток, труха нутра гниет с утра…»
    — Это такое… анти, да? — уловил я.
    Исидор довольно кивнул, стал похож на большого ребёнка, потоптался возле занавески:
    — «Супостат и остолоп доедали эскалоп, съели ножку, съели две — зашумело в голове»… Есть еще динамичное, даже можно в оперетту переделать, — и, выставив ногу, Исидор нараспев стал говорить:
    — «Отведайте чуть-чуть сей лакомый обед, тут собран весь сюжет!.. Стилет — в букете. Букет — в пакете. Пакет — в карете. Лестница, дверь, шпингалет. Пакет — на паркет. Брюки, жилет. Дуплетом минет. Рюмка-буфет. Из шкафа — скелет, в кимоно разодет. Где пистолет? Где стилет? Где двойка, семерка, валет? Выстрела кровь, туалет. Парапет. Кончен крикет. Какой браслет? Возвращаю билет! Ах, приглашенье на обед? Привет, привет. Где тут буфет? И да и нет!»
    Хоть эти стихи мне показались не совсем в норме, я всё-таки похвалил их, надеясь, что граммар-наци оставят меня в покое и уйдут:
    — Да, очень, очень, креативно… — (Сам думая, как понять слово «зубостат» — «зубная статистика», что ли?)
    Эта похвала Исидору понравилась, и, когда я ещё раз сказал про «надо уходить-уйти», он тут же согласился:
    — Ну, у вас дела и у нас дела, мы пойдем… Когда будет акция — предупредим…
    — Да-да, много рад…
    На это Исидор сказал, что было бы желательно — для партии — оставить у меня до вечера рюкзак с листовками — таскать трудно. Я был на всё согласен: пусть оставляют, лишь бы ушли!
    — До встречи. Так Фрол завтра заберёт?
    «При заборе!» — вспомнил вдруг я старика в камере:
    — А там… ничего? Опасное, запретившее?
    — Разве печатное слово может быть опасным в нашей стране? — улыбнулся Исидор. — У нас только деньги опасны, всё остальное — ерунда. Вы не согласны, что не может быть светлого завтра у страны, чей президент употребляет такую вот, например, лексику: какая-то идея его «заводит», его «что-то торкнуло», «надо разрулить ситуацию», «долбануло по всем», «безработица попёрла наверх», «всяких структур у нас завались», «голимый пиар»?.. Если язык верхов таков, чего требовать с низов?.. Впрочем, можете проверить. — Исидор обернулся к Фролу: — Боец! Подай рюкзак, заплечную сумку то бишь!.. Вот, никаких взрывчатых веществ, бомб и динамита! Одна макулатура!
    — А вот опять ихнее слово сказали! — Фрол съежил слоистый лоб, ногой выдвигая мне рюкзак. — Ма-ку-ла-ту-ра! Разве русское?
    — Ну, сказал и сказал, что теперь?.. Писаная бумага для отходов.
    — Отходная бумага, — сказал я, думая этим словом напомнить им об уходе.
    Фрол спрятал рюкзак обратно под стол, они не спеша оделись, одернули друг на друге плащи и куртку, отсалютовали мне большим «хайлем» и пошли по коридору, распевая по-русски проклятого «Хорста Весселя», от которого меня передёрнуло (но спутать я не мог):
    — Коричневым дорогу батальонам, и нет преграды для штурмовика, сегодня свастика — надежда миллионов, подарит хлеб и волю на века!..

    Проследив из-за занавески, как они перешли улицу и деловым шагом удалились, я стал перебирать бумаги на столе… Нет, вначале рюкзак посмотреть!.. Так, понятно — плотные стопки листовок с любимыми гербом… Вот глянцевая плотная бумага:
ПРИЗЫВЫ
    Убей неуча!
    Смерть безграмотным!
    Лучше мёртвый, чем необразованный!
    К чёрту логорею, даешь чистый язык!
    Поросячья латынь — поросятам!
    За слова-гибриды головы рвать небритым!
    Грязный язык — грязная душа!
    За ошибки — сквозь строй!
    Превратим невежд в дым!
    Сегодня агнонимы, завтра — шпионы!
    Понятно… А это что такое?.. Опять пособие?.. Нет, памятка:
ПАМЯТКА
    Чтобы вызвать расовую ненависть и этническую рознь, следует:
    1. Начать кампанию по оболваниванию и осмеянию намеченных жертв. Включаются средства массовой информации, общественность, запускаются слухи, сплетни, рассказы «очевидцев».
    2. Тотализировать, систематизировать и узаконить гонения, от слов переходить к делам: снять с работы, не принять на работу, ограбить, поджечь, избить, унизить, привлекая при этом, по возможности, милицию, отчего люди начнут чуждаться жертв, а жертвы — паниковать и бояться.
    3. Оставить жертв в одиночестве, без помощи, чтобы они изнемогли от страха и предательств. Надо ждать, когда они вконец ослабеют, морально сломаются, перестанут сопротивляться, а потом делать с ними что угодно.
    4. Исправимых жертв надлежит исправлять, неисправимых, закоренелых и строптивых следует истреблять всеми доступными способами.
    5. Двигаться так: от национального самосознания — к национальному самодовольству: от национального самодовольства — к национальному самообожанию: от национального самообожания — к н