Скачать fb2
Законы лидерства [Журнальная версия]

Законы лидерства [Журнальная версия]

Аннотация

    Подопытным животным в виварии научного института вводят особый полиген Л, который стимулирует их стремление к лидерству. Животные прибавляют в весе, но у них возрастает агрессивность, они не могут находиться в одном стаде с себе подобными.
    В виварии убит подопытный шимпанзе, а за ним – директор института. Кто убийца? Под подозрение попадают многие…


Игорь Маркович Росоховатский Законы лидерства

Глава 1
Кожура банана

    Что-то мешало думать. Мысли не выстраивались в цепочку, а шли вразброд, толкая и сбивая одна другую, я начинал думать об одном, а перескакивал на иное, и от этой мысленной путаницы начинали мелькать чёрные точки в глазах; я мобилизовал волю, пытался выстроить логическую цепочку, но это никак не удавалось. Постепенно мною овладевало тупое отчаяние, на лбу выступила испарина, в виске застучал молоточек.
    Я встал, резко отодвинув стул, сделал несколько взмахов руками, приседания. И вдруг замер, прислушиваясь. Понял, почему не мог работать: меня отвлекали звуки, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери в тамбур. Они были очень слабые, почти сливались с равномерным гулом и свистом компрессоров, поэтому плохо различались, воспринимаясь как часть общего шума. Но сейчас, когда я перестал работать и прислушался, они проступили в шуме, как проявленные отпечатки. Это были шаги – то медленные, шаркающие, то убыстряющиеся. Вот что-то звякнуло, заскрежетало, словно включили транспортёр, подающий животным пищу… И снова – шарканье…
    Так ходил дядя Вася – пожалуй, никто в институте, кроме отдела кадров да ещё, может быть, директора, не помнил его отчества, – уборщик. Но сегодня дядя Вася находится в отгуле за сверхурочные…
    Опять звякнуло, как будто открывали двери клетки. Может быть, он пришёл «беседовать» с подопытными животными? Такое тоже случалось, правда, чрезвычайно редко. Животных он любил искренне, хоть они, естественно, не давали ему взаймы «рубчиков», как некоторые малодушные научные сотрудники…
    Я несколько раз громко окликнул его. Никто не ответил, но шаги и звяканье затихли.
    Пройдя небольшой тамбур, я открыл дверь в первое отделение вивария. Шум мог доноситься только отсюда. Дяди Васи не было. Из большой клетки на меня глянули настороженные глаза. Затем длинные волосатые руки, похожие на человеческие, схватились за решётку и сотрясли её. Раздалось:
    – У-ух, а-ух!
    – Всё в порядке, Том, старина, – сказал я как можно спокойнее. – Ты не узнал меня?
    В глазах большого пепельно-бурого самца шимпанзе медленно погасли злобные искры. Всё ещё угрожающе ворча и оглядываясь, он с достоинством удалился к самкам, забившимся в угол.
    Том явно был «не в настроении», как говорила Таня. Что разозлило его?
    Я бросил взгляд на часы. До её прихода оставалось минут сорок. Придёт – пусть сама и разбирается. А то с мальчиками в кино бегает, а ты тут дежурь за неё. Обрадовалась, что нашёлся такой вот старый, тридцатилетний дурень…
    Поскользнувшись, я едва не упал. Пришлось схватиться за прутья решётки. И в тот же миг из другой клетки донеслись новые звуки, мало похожие на те, что издают обезьяны. Мне показалось, будто кто-то смеётся.
    Там находился молодой подопытный самец шимпанзе – носитель полигена Л. Препарат должен был стимулировать целый комплекс физиологических и психических качеств, в том числе стремление к лидерству.
    Я наклонился и поднял с пола раздавленную кожуру банана. Старый Том не был чистюлей и швырял кожуру куда попало. Иногда съедал банан вместе с кожурой.
    На всякий случай я проверил другие клетки и убедился, что, кроме обезьян, в отделении вивария никого нет. Выходит, шаги и свист транспортёра мне почудились.
    Я вернулся в манипуляционную к своим бумагам. Скорей бы возвращалась Таня. И зачем я только согласился подежурить вместо неё?
    Не устоял. Да и где тут устоять записному холостяку?
    «Идите, Танюша, в кино, мне как раз нужно отчёт подготовить. В манипуляционной даже лучше, никто мешать не будет».
    Она мило наклонила головку: «Какой вы добрый, Пётр Петрович», – и исчезла. А её слова остались – вместе со слабым ароматом духов… Остались и сомнения в разумности моего поступка…
    Я придвинул бумаги и заставил себя заняться ими. Придумал хитрость: чтобы работа пошла, начал с самого лёгкого – подсчитывал по формуле содержание азота в кислоте. Затем перешёл к более сложным вычислениям. И дело уже сдвинулось с мёртвой точки, но внезапно со стороны вивария донёсся протяжный вой. Он поднялся до высокой ноты и оборвался… Затем раздался с новой силой.
    В следующую минуту я проскочил через тамбур и вихрем ворвался в виварий. В большой клетке катался по полу тёмный косматый клубок, в котором с трудом можно было узнать Тома. Его пасть была открыта, из неё хлестала пена. Том раздирал на себе кожу, выдирал клочьями шерсть.
    «Взбесился? – мелькнула мысль. – А самки?»
    Я помчался к телефону.
    Через несколько минут прибыли ветврач и санитары. Но Тому врач уже помочь не мог. Шимп лежал тёмным, окровавленным, неподвижным кулём на полу. Кровь продолжала вытекать из страшных ран, которые он себе нанёс.
    У меня дрожали пальцы, ключ не попадал в замок.
    Врач взял его у меня и сам открыл клетку.
    – Острое отравление, – диагностировал он.
    Он наклонился, причём один ус опустился ниже другого, и поднял длинный тонкий прут. На его конец был насажен огрызок банана. Другой конец прута находился за решёткой клетки, около него валялась кожура. Если бы я знал тогда, судьба скольких людей будет от неё зависеть.
    – Кто это кормил животное таким способом, ведь есть транспортёр? – Он пристально смотрел на меня.
    Я отрицательно покачал головой и пожал плечами. Он осторожно снял с прута огрызок банана, рассмотрел его, зачем-то понюхал.
    Я готов был поклясться, что, когда заходил сюда раньше, прута в клетке не было.
    – Посмотрите, пожалуйста, Пётр Петрович.
    На банане виден был желобок явно искусственного происхождения, а в нём – несколько капель сизой жидкости. Врач ещё раз понюхал банан и брезгливо поморщился.
    – Хлорофос, – сказал он.
    Дверь вивария открылась, пропустив нескольких людей. Первым к врачу, слегка переваливаясь, подошёл заместитель директора института Евгений Степанович. Его полное розовощёкое лицо выглядело встревоженным. За Евгением Степановичем следовал заведующий виварием, высокий прихрамывающий старик с густой гривой волос, и научный сотрудник из отдела ферментов.
    Меня оттёрли и на некоторое время оставили в покое. Я достал платок и вытер вспотевший лоб. Вспоминались странные шаги, свист и дребезжание… Выходит, не почудилось. Но ведь в виварии никого не было. И кому понадобилось отравлять Тома? Чертовщина какая-то…
    Больше всего я боялся, чтобы в эти минуты не появилась Таня и не попала под град вопросов. О своём двусмысленном положении я как-то не думал, пока Евгений Степанович не обратился ко мне:
    – Почему оказались здесь вы, Пётр Петрович? Где дежурная лаборантка?
    – У неё кто-то заболел, – забормотал я.
    – А кто должен был дежурить? – спросил Евгений Степанович и, услышав ответ, многозначительно улыбнулся уголками губ. Он умел, ничего не говоря, улыбаться так, что собеседнику хотелось провалиться сквозь землю.
    – Как только она появится, попросите её ко мне, – сказал он и пошёл к выходу.
    Санитары убрали труп Тома из клетки, врач остался осматривать обезьян. Я подошёл к клетке Опала. Мой подопытный шимп в отличие от остальных обитателей вивария почти не проявлял признаков беспокойства. Он лакомился яблоком из своих запасов. Опал представлял для меня постоянный источник огорчений. После введения полигена Л его реакции почему-то не усилились, как я предполагал, а затормозились, умственная деятельность ослабла. Тупость этого существа стала беспредельной. А ведь я выбирал его, ещё детёныша, для опытов – по объективным показателям анатомического строения, физиологии: правильная форма черепа, широкая грудная клетка, крепкая мускулатура… И полиген сработал – об этом свидетельствовали показания энцефалографа, анализы крови, лимфы, секреторных жидкостей, появление на шее более тёмной шерсти – так называемого «кружевного воротничка». Некоторый всплеск умственной деятельности наблюдался у него только в первый год после введения полигена. Затем наступил кризис, произошёл пока необъяснимый парадокс – энцефалограф по-прежнему показывал активизацию работы мозга, а я наблюдал притупление умственной деятельности, замедленность реакций. На уроках «языка жестов» Опал почти не отвечал на вопросы, самые несложные задания выполнял хуже контрольных обезьян, которым не вводили полиген Л. Я даже сомневался, можно ли его теперь переводить к самкам вместо Тома. Сможет ли он выполнять функции лидера – вожака и защитника – даже в небольшой группе самок? Однако выбора у меня не было… К тому же необходимо завершить опыты и проверить, как проявит себя полиген Л во втором поколении шимпанзе. Оставалась слабая надежда. Но понадобится время, годы… А моя диссертация?.. Оставалось только горько улыбнуться своим мыслям…
    Внезапно Опал насторожился, приподнялся…
    За моей спиной послышались шаги, и я вздрогнул. Они в точности напоминали те, что я слышал совсем недавно, из манипуляционной.
    Я резко обернулся. К клетке в своём засаленном синем халате подходил дядя Вася. На его губах блуждала всегдашняя полусонная улыбка, а из распаха халата высовывались чёрные волосы, которыми густо поросла впалая грудь. Он поздоровался и хотел было уйти, но я подошёл к нему вплотную:
    – Вы ещё не закончили работы?
    – Как не закончить? Я уходил, но меня вызвали. Сказали – надо прибрать тут. Жалко Тома… – Улыбка медленно, как бы нехотя слиняла с его жёлтого, в складках, изжёванного лица. Он исподлобья посмотрел на меня воспалёнными глазами: – Как это с ним такое стряслось?
    Я намеренно насупил брови, спросил, не скрывая подозрения:
    – Откуда вас вызвали? Где вы были?
    – В общаге, где ж ещё? В преферанс с коллегами резались.
    Я точно знал, что он врёт хотя бы в одном: для преферанса у его «коллег» не хватало извилин. Резались с дружками в «дурака». Между прочим, он никогда не употреблял слова «дружки». Всегда «коллеги». Оно у него осталось с прежних времён, когда он ещё был, как утверждали, лучшим препаратором института. Сколько лет назад? Почему он опустился? Я поймал себя на мысли, что никогда раньше этим не интересовался. А сейчас вспомнил. Почему?
    Присматриваясь к нему, я отметил небритую щетину на впалых щеках, запутавшиеся в волосах стружки. А ведь он всего лет на десять старше меня.
    – Я вам не надобен? Можно идти? А то мне ещё поилки проверять…
    – Это вы травили тараканов здесь?
    – А кто ж ещё? У меня квалификация, – хихикнул он.
    – Где вы держали хлорофос?
    – Вон в том зелёном бачке, я ж его и красил, и надпись белилами вывел согласно инструкции. Чтобы, случаем, не спутать с чем другим…
    Я задал ещё несколько вопросов. Он с готовностью ответил. Впрочем, он всегда и всем готов был услужить. «Дядя Вася, не сможете ли принести?» – «А чего же не смочь?» – «Дядя Вася, не сходите ли туда-то?» – «Это мы завсегда с удовольствием: одна нога здесь, другая – там». Он был безотказным, а мы все злоупотребляли этим.
    – Ладно, идите. – Что-то похожее на облегчение отразилось в его вылинявших глазах. – Идите, дядя Вася. Уверены, что хлорофос хранили только в том бачке?
    – Где ж его ещё держать? Завсегда надоть по инструкции. Как положено, как коллеги и начальники приказывали. В нашем деле аккуратность – первая заповедь. Хорошо дёшево не бывает.
    Я смотрел на его сутулую удаляющуюся спину, выражавшую готовность выполнять все указания и приказания «коллег и начальников». С семьёй он давно расстался, стал каким-то неприкаянным.
    Конечно, доверять такому человеку нельзя. Но нельзя забывать, что он преданно ухаживал за подопытными животными. И, насколько мне было известно, никто никогда не мог его упрекнуть, что он забыл их вовремя покормить или не убрал в клетке. Вот и Таня его хвалила…
    Я тяжело вздохнул и пошёл уже к выходу, но какая-то невидимая привязь натянулась и дёрнула меня вернуться. Мне казалось, что упущено нечто важное. Я осмотрел клетку Опала. В ближнем углу её лежали таблички со знаками: круг, треугольник, изображение скрещенных рук… С грехом пополам Опал усвоил три знака, а дальше – ни в зуб ногой…
    – Крепко подводишь меня, дружок, – сказал я шимпу.
    Он, сидя на четвереньках, повернул ко мне голову. На миг в его тусклых глазах мелькнуло новое выражение. Или мне показалось?
    Дверь открылась. Невысокий, худощавый, остролицый человек стремительно шагнул ко мне, не дав даже поздороваться.
    – Пётр Петрович, всё знаю. В общих чертах. Покажите, где вы нашли кожуру банана.
    Это было в его манере – забывать здороваться и сразу приступать к делу, выхватывать детали, которые другим кажутся несущественными.
    Я указал место, где поскользнулся на кожуре.
    – Как она попала сюда?
    – Том мог выбросить.
    – Или банан здесь чистили прежде, чем дать Тому. Ближе к клетке Опала.
    «Ну и что?» – мог бы я удивиться, если бы не знал так хорошо нашего директора. Виктор Сергеевич умел делать совершенно неожиданные выводы из сопоставления деталей, на которые обычно не обращают внимания. В этом, помимо прочего, и заключался его «феномен».
    Став на место, где я обнаружил кожуру, он стал оглядываться по сторонам.
    – А как ведёт себя ваш Опал? – выпалил он, поводя своим острым носом, будто собираясь клюнуть. Он мгновенно переключался с одного на другое, умея думать почти одновременно о десятках самых разных вещей, – и в этом было, пожалуй, второе отличительное качество «феномена Слепцова».
    – Опал, как обычно, без успехов… – признался я.
    – Или их не замечают.
    – Был бы рад, Виктор Сергеевич, если бы вы их заметили, – не удержался я от плохо замаскированной подначки.
    Словно восприняв мои слова совершенно серьёзно, он устремился своим лёгким птичьим шагом к клетке Опала и постучал по прутьям согнутым указательным пальцем.
    – Извольте, голубчик, показаться!
    Послышалось яростное рычание. Виктор Сергеевич едва успел отдёрнуть руку, иначе её схватила бы иная рука – волосатая, с длинными цепкими пальцами.
    – Ого, а он не любит фамильярностей.
    Никогда не видел я Опала таким разъярённым. Его глаза утратили тусклость, в них вспыхнули багровые огоньки. Он колотил себя в грудь, выкрикивая угрожающее:
    – Ух! У-ух!
    – Вот уж никогда бы не подумал, – бормотал я.
    – Не переживайте. Вы не могли меня предупредить. И по незнанию, и по уважению.
    Я счёл за лучшее промолчать. Не мог же директор забыть, как совсем недавно я вступил с ним в неуступчивый спор.
    – Проявляет характер, – одобрительно сказал Виктор Сергеевич, склонив набок голову, приглядываясь к Опалу.
    Так же мгновенно, как и взъярился, шимп затих.
    – А это уже нетипичное поведение, – раздумчиво проговорил директор. – Поздравляю, Пётр Петрович. Ваш питомец делает некоторые успехи.
    Опал отступил в глубь клетки, повернувшись к нам спиной, поросшей необычно длинной шерстью.
    – Вот и вся его реакция, – разочарованно сказал я.
    – Вся ли? – как эхо откликнулся Виктор Сергеевич, не сводя взгляда с шимпа. Затем спросил: – А как другие?
    – Коровы дали прибавку в весе и надое – до килограмма молока дополнительно. Быки тоже прибавили в весе, но стали слишком агрессивны. Качество шерсти овец заметно повысилось, а вот вес стал почему-то снижаться…
    – За счёт подвижности, – уверенно сказал Виктор Сергеевич. Эта его уверенность иногда раздражала – и не только меня, особенно, когда неизменно оправдывалась. Не может же человек постоянно оказываться правым. Не должен! – Не спешите переводить Опала в большую клетку, – без всякого перехода сказал Виктор Сергеевич, почему-то повышая голос.
    – Но как же самки? И потом…
    – Поместите туда другого самца.
    – Слишком молод.
    – Не того. Вам привезут другого из Сухумского питомника.
    Шевельнулась косматая голова Опала с большими ушами. Мне показалось, что он прислушивается к нашему разговору. Возможно, его насторожили громкие интонации. Ведь слов он понимать не мог.
    – Виктор Сергеевич, – робко начал я, – может быть, временно прекратить опыты с полигеном Л на обезьянах? Начало, сами видите, неудачное. Лучше потом…
    – Потом – после защиты? Боитесь дать козыри оппонентам? Осторожничаете? В вашем возрасте рановато.
    Он не представлял, как меня заденут его слова.
    – Рановато мы перешли к опытам на обезьянах, – возразил я.
    – Нет, не рано. В самый раз.
    Он говорил так, будто не я вёл эти опыты, а он. И словно не мне расплачиваться провалом диссертации. Хорошо ему рассуждать со своим директорским окладом, со званием академика! Я уже готов был сказать какую-то дерзость. Он ждал, склонив набок голову с седыми висками и глубокими залысинами над крутым бугристым лбом. Тёмные блестящие шарики его глаз с любопытством, как во время опыта, смотрели на меня.
    – Ну, ну, выпаливайте, не консервируйте в себе.
    Кровь бросилась мне в лицо. Я покраснел буквально «до корней волос» – впервые я так явственно понял значение этого выражения. Мне стало невыразимо стыдно, вспомнился тот вечер, когда он произнёс эту же фразу в ответ на мои маловразумительные сетования. Тогда я выпалил ему, что отказываюсь от серии опытов, что они в корне ошибочны, что я зашёл в тупик, откуда нет никакого выхода. Это произошло на пятый или шестой год моей работы в институте. Он сказал: «Ну что ж, возможно, вы и правы. Давайте ещё раз проверим ваши формулы. Для начала промоделируем их на машине. Попросим Александра Игоревича помочь вам».
    Я только приблизительно мог представить, сколько времени потребуется для составления уравнений. Александр Игоревич был вторым его замом – по вычислительному центру. Биолог и математик, как и Виктор Сергеевич, он специализировался на применении математических методов в биологии. Иногда он шёл от математической абстракции и моделировал такие комбинации веществ и тканей, которых в природе ещё не существовало, а уже затем передавал свои модели в лаборатории, чтобы они обросли веществом. Александр Игоревич был истым фанатом своего дела и требовал для экспериментов львиную долю институтского бюджета, из-за чего очень часто вступал в конфликты с другими замами и руководителями лабораторий. Евгений Степанович полушутя называл его «пиратом».
    Виктор Сергеевич сумел тогда убедить меня, и Александр Игоревич ушёл из директорского кабинета, унося листы с моими формулами и оставив меня в полной неопределённости.
    Дни тянулись, как резиновые. Я не находил себе места ни в лаборатории, ни в читалке, ни в общежитии, где мне в нарушение правил выделили отдельную комнату. В те дни комната была завалена научными журналами, и, когда одновременно открывали форточку и дверь, сквозняк разбрасывал листы по всему коридору, и соседи помогали мне собирать их.
    Так продолжалось три недели. Посвящённые в мои горести сотрудники старались подбодрить меня, впавшего в уныние. И когда я уже был близок к заключению, что вообще не пригоден к научной работе и нужно подавать заявление об уходе, Виктор Сергеевич пришёл к нам в лабораторию и уже с порога сказал:
    – А ведь вы оказались правы, Пётр Петрович.
    – Ошибочна сама идея? – вскинулся я и подумал: «Он мог бы не говорить об этом при всех».
    – Можно подумать, что вы этого хотели. Конечно, всё наоборот! Вы были правы, когда выдвинули свою идею. Полиген Л будет работать так, как вы предполагали. Став лидерами, животные, естественно, будут активнее ориентироваться в среде обитания – лучше выбирать места выпаса, быстрее укрываться от непогоды, а значит, прибавят в весе, интенсивнее пойдёт размножение, повысятся все полезные для нас качества. Quod erat demonstrandum[1]. Необходимо только внести в формулу небольшие уточнения. Пойдёмте ко мне.
    В кабинете он с разбегу бросил своё небольшое тренированное тело в глубокое кресло. В это время дверь без стука отворилась, и вошёл Александр Игоревич. Молча кивнул мне и уселся в кресле напротив. Значит, роли были заранее распределены.
    Александр Игоревич взял со стола академика рулоны бумажной ленты, быстро их размотал. На некоторых выделялись обведённые красной пастой цифры.
    – Александр Игоревич посчитал варианты, – захлёбывающейся скороговоркой выпалил Виктор Сергеевич (у него получилось: «Александр Игрич почтал варнты»). – Вывод – к полигену нужно прицепить ещё несколько ферментов, ответственных за синтез веществ, повышающих агрессивность. Агрессивность! Вот чего не хватало вашему полигену Л! Здесь – смотрите же! – и здесь. Ясно? Что скажете?
    – Но такое соединение будет активно воздействовать на печень.
    – И вызовет в конечном счёте усиленное выделение желчи. Совершенно верно. Вместе с воздействием на поджелудочную и желудок усилит агрессивность подопытного. А вот это звено – смотрите же! – воздействует на гипофиз и половые железы. В результате – создание активного, прогрессивно-агрессивного типа организма.
    – Может наступить истощение… – начал я.
    Как обычно, он уже понял, куда я клоню, и нетерпеливо перебил:
    – Вы же предусмотрели накопление жира в депо. И на здоровье. Процессы будут идти параллельно. Конечно, ваш подопытный станет, гм, несколько желчным, недобрым, возможно, завистливым. Но, помилуйте, как же вы получите активную борьбу за лидерство без агрессивности? Вот вам формула в окончательном виде, если j – это желчь, β – анизотропный гормон. И учтите, варианты посчитаны…
    Я взглянул на Александра Игоревича, и он едва заметно кивнул.
    – Давайте подытожим. Участки «дельта» и «зет» обеспечат крепкий скелет и нужный тип обмена. Правда, изменение азотистых оснований в гене С-14 изменит не только работу гипофиза, но и цвет глаз подопытного бычка, однако коровы его полюбят и за такие глаза. Им, коровам, всё едино. Ну как, довольны? Блестяще подтвердились ваши гипотезы!
    По правде говоря, моего в этой работе было теперь не больше трети. Это Виктор Сергеевич нашёл выход из тупика и подсказал решение, а Александр Игоревич разработал его подсказку. Но разве точно таким же образом наш академик не находил выходы и для других – для своих учеников, помощников, коллег из иных ведомств и городов? Он становился то биохимиком, то физиологом, то математиком, то хозяйственником, то музыкантом – в зависимости от проблемы, потому что был и тем, и другим, и третьим. Он совмещал в себе, казалось бы, несовместимые качества характера. Его ум работал на немыслимых стыках наук, совершая немыслимые открытия, может быть, именно благодаря тому, что стыковал то, чего никто до него не догадался состыковать. Не зря он так часто напоминал нам, что природа едина, что это люди для удобства изучения распределили её по наукам. И поэтому закономерно, что всякий раз, когда кто-то в силах объять в своём уме и воссоединить разрозненные и уже глубоко изученные части, он буквально натыкается на открытия, как на лежащие на поверхности самородки.
    Придерживая подбородком кипу рулонов, я нёс их, как величайшую драгоценность, к себе в лабораторию. Придя к себе и продолжая блаженно улыбаться, я разложил листы на столе. Мне хотелось поделиться своей радостью с коллегами, но прошло уже пятнадцать минут после окончания рабочего дня, и сотрудники поспешили разойтись.
    И тут, как по заказу, в лабораторию заглянул, держа наготове швабру, дядя Вася. Я позвал его и завёл разговор о том, какие замечательные люди работают у нас в институте. Он согласно кивал головой и поддакивал. Мне казалось, что мы чувствуем одно и то же, что он полностью разделяет мои мысли о коллегах, что и он замечательный человек… Вот в дни отгула взял швабру, заменяет заболевшую тётю Пашу. Пусть он простой человек, не очень-то образованный, образование – дело наживное, была бы внутренняя интеллигентность в человеке, готовность жадно впитывать знания… Раззадоренный его кивками и своими мыслями, я, не откладывая, рассказал ему о том, как помогли мне Виктор Сергеевич и Александр Игоревич, попутно изложил в популярной форме историю создания полигена Л.
    – Помните, дядя Вася, «вначале было слово»? – горячо говорил я. – Но на каком языке? У природы их множество. Я, например, для своей работы избрал биохимический. Определив, какие вещества и в каких пропорциях взять вначале, зная течение реакций, в которые они неминуемо вступят, я заранее заказываю исходный объект, в данном случае – организм. Причём я хочу получить определённый организм с заданными качествами. Для этого беру строго выверенные доли вещества. Могу и менять программу опытов так, чтобы усилить одни качества в объекте и ослабить другие. На этом биохимическом языке можно управлять и уже готовым организмом, вводить в него определённые доли веществ, зная, какие действия они вызовут, какие поступки заставят совершить. Понятно?
    – Как не понять? – развёл руками дядя Вася. – Например, алкоголь вызывает расстройство нервной системы, а через это разброд в голове, дрожание членов и шатание при ходьбе. Пить – здоровью вредить. Так? – Я несколько растерялся, не зная, шутит он или говорит серьёзно. И тогда он с неподдельным восхищением проговорил: – Так вы теперь, Пётр Петрович, у нас в роли демиурга (он и тогда любил вставлять в свою не очень-то грамотную речь полюбившиеся ему иностранные слова. Причём их, как ни странно, он произносил правильно).
    – Скажете тоже, – не без самодовольства возразил я. – Этим занимается вся генная инженерия. Ведь природу-матушку не мешает слегка подправить. Вот я и решил создать полиген Л – полиген лидерства. Ясно?
    – Ясно-то ясно, да как бы она, матушка, нас не подправила и отправила к…
    – Ну что вы, дядя Вася, ничего опасного тут нет. Я же только хочу увеличить, к примеру… – я вспомнил, что он часто приходит в комнату отдыха посмотреть хоккей по цветному телевизору, – число лучших игроков хоккейной сборной…
    – Так вы никак для спорта стараетесь?
    И опять не понятно было, шутит ли он. На всякий случай и я ответил полушутя:
    – Вся наша жизнь – спорт, дядя Вася, разве не так? Мы во всём соревнуемся друг с другом и не хотим отстать. Даже одеваться желаем не хуже, чем сосед. Но если говорить серьёзно, люди здесь ни при чём, я лично намерен улучшить породу наших подопытных животных. А линию выбрал такую, чтобы увеличить число животных, способных быть лидерами в стаде. Бычки при этом должны дать дополнительный привес, коровы – дополнительный надой, овцы – дополнительный настриг шерсти…
    – А лидеры, – он посмаковал это слово, накрепко запоминая его, – лидеры-хоккеисты – дополнительные шайбы?
    – Да я же пошутил тогда, дядя Вася. Повторяю: мы не занимаемся людьми, – миролюбиво сказал я.
    – Ничего, милок, другие займутся. Любо-дорого начало, а там пошло-поехало. Разве же при таких успехах людей оставите в покое?
    – Дядя Вася, вы не тёмный обыватель. Вы – работник науки, – я намеренно преувеличил его роль, – и сами понимаете: если генная инженерия займётся людьми, то для их здоровья, благополучия, например, чтобы исправить наследственные дефекты, лечить людей от серповидной анемии, шизофрении, размягчения костей, от наследственного, – чуть было не сказал «алкоголизма», но вовремя спохватился, – порока сердца… Одним словом, для их же пользы.
    – И я же говорю – для пользы, для пользы, не иначе. Сначала увеличите число бычков-лидеров, потом – обезьян. А потом? Были бы кошки, а мышки найдутся. Все Адамовы детки, все на грехи падки…
    – Не беспокойтесь, дядя Вася, мы тоже заботимся о безопасности.
    – А то как же, видит волк козу, забыл и грозу. Да только… не все захотят стать ентими лидерами. Не велика радость в начальники вытолкаться. Там и без ваших лидеров невпротык. Да и ни к чему это. С другого краю поспокойнее…
    – Это с какого краю?
    – А хоть бы и с моего. Возьмите, к слову, нашего Виктора Сергеевича. Орёл. А жизнь собачья. Крутня одна по комиссиям да заседаниям. Не то что в картишки перекинуться или на рыболовлю съездить – подумать спокойно некогда.
    Я собирался возразить, да поперхнулся. Окончание его последней фразы точь-в-точь соответствовало тому, что совсем недавно я услышал от Виктора Сергеевича: «Беготня замучила. Подумать спокойно некогда». Оказывается, невидимые нити связывают самых разных людей гораздо больше, чем мы себе представляем. И весы для уравнивания, созданные природой, хитроумней любых человеческих весов. Взбирайся на гору, опережая других, сдирая кожу, хоть вовсе вылези из неё, а когда взобрался, – кровоточащий, ободранный, торжествующий, – оглянись: кого оставил позади? Только ли препятствия да соперников? Присмотрись: вон продирается по склону юноша. Не кажется ли он тебе знакомым? Ба, да ведь это ты в юности – с ещё не растраченными силами и не замутнёнными порывами. Теперь понял, кого ты опередил, кого оставил позади? Так стань с ним на весы – что они покажут? Перевесишь ли ты сегодняшний? Только в этом твоё оправдание перед собой. А перед другими? Что оставляешь им? Сколько раз тебе ещё становиться на весы, чтобы обрести чувство выполненного долга? А весы полны неожиданностей…

    …Виктор Сергеевич ушёл к себе, а я задержался у большой клетки с самками. Они беспокойно сновали из угла в угол.
    – Придётся повдовствовать, голубушки, не разрешают пока к вам Опала переселить, – машинально произнёс я, обдумывая странный совет Виктора Сергеевича.
    Словно в ответ на мои слова, за спиной послышался шум.
    Я обернулся. Опал стоял в своей клетке, схватившись за решётку, и пристально смотрел на дверь. Она открылась – и в светлом проёме показалась тоненькая быстрая фигурка…

Глава 2
Таня

    Я не мог предположить, что на неё так подействует смерть Тома. Сначала она испугалась, полные губы задрожали, она прихватила нижнюю острыми кремоватыми зубами. И вдруг по щекам покатились мутные горошины, оставляя тёмные следы.
    – Он был такой послушный, – говорила она, всхлипывая. – Такой сильный и послушный… Когда я делала им прививки, он словно понимал, что это надо. Диана пыталась меня укусить, так он дал ей затрещину. Нельзя было мне уходить на этот паршивый фильм!
    – Успокойтесь, Таня, вы здесь ни при чём. То же самое могло случиться, если бы вы не уходили…
    – И фильм-то был никудышный, – не слушая меня, продолжала она всхлипывать, размазывая краску по щекам. – А я как чуяла что-то. Летела сломя голову. И как же теперь Диана и Вита без него?
    – На днях привезут другого вожака, – сказал я.
    – А ваш противный Опал? Его не переведут в эту клетку?
    С некоторых пор я заметил странную неприязнь Тани к молодому шимпу. Расспрашивал её о причинах, но она не могла ответить ничего вразумительного: «Взгляд его мне не нравится. Боюсь его». – «Он пытался напасть на вас?» – «Нет, не в этом дело», – и прикусывала губу, глаза становились отрешёнными.
    – Вас, наверное, к начальству вызовут, – предостерёг её от реальной опасности. – Так я всем сказал, что…
    – Всё-таки не надо было мне уходить, – упрямо качнула она головой, и русый завиток приклеился к мокрой щеке. Теперь она и вовсе стала похожа на большого ребёнка.
    – Явилась наша Татьяна, – послышался бархатный баритон, и через порог вивария переступил Евгений Степанович. – Мне сообщили, что дежурить здесь должны были вы.
    Таня согласно кивнула. Требовалось моё срочное вмешательство.
    – Я уже говорил, что у неё родственница…
    – Я в кино была, Евгений Степанович, – сказала она, и в мокрых её глазах блеснул непонятный мне вызов.
    Вот тебе на, не успел-таки! Уже сколько раз я твердил, что прямолинейность погубит её. У Тани было немало недостатков: дерзкая, вспыльчивая, могла и нагрубить. Но хитрости и своекорыстия в ней не было, и, пожалуй, за это я ей многое прощал. Какая же муха её сейчас укусила?
    – Так, так, в кино, и, конечно, с мальчиками…
    – С мальчиками! – шмыгнула носом, и глаза мгновенно высохли.
    – А Пётр Петрович по доброте душевной отдувайся тут за вас. Об этом вы подумали?
    – Спасибо, что напомнили. Отдуваться буду сама. Пётр Петрович не знал, куда я пошла.
    Впервые, сколько её знаю, она солгала. Ради меня. Возникло тёплое чувство к этому взъерошенному птенцу. Но зачем она так беспричинно дерзит заместителю директора? Ведь виновата она…
    Евгений Степанович круто, на каблуках, повернулся и ушёл.
    Я укоризненно покачал головой:
    – Что с вами, Таня?
    – А, не до него! У меня, Пётр Петрович, предчувствие, будто смерть Тома только начало наших бед. Что-то ещё должно случиться…
    – Особенно если будете дерзить начальству. И вообще, вы что, хотите меня заикой сделать, новоявленная пифия? – попытался пошутить я, но неприятный холодок пополз по спине.
* * *
    В моей тридцатилетней жизни, естественно, были женщины. На втором курсе я влюбился в дочку нашего профессора Соню, меня приглашали усиленно в их дом и считали женихом. На четвёртом курсе мы расстались. Соня влюбилась в аспиранта, а я, назло ей и чтобы не оставаться в долгу, стал встречаться с Наташей, официанткой из нашей университетской столовой.
    Затем уже здесь, в институте, я встретился с лаборанткой Верой, чем-то похожей на Наташу, но гораздо красивей. Я знал её раньше, она училась в соседней школе и считалась первой красавицей микрорайона. Я увидел её однажды в спортзале на тренировке – она занималась художественной гимнастикой, и после этого несколько ночей Вера являлась мне во снах со своими круглыми, как яблоки, коленями и плавными изгибами бёдер. Мама заинтересовалась, почему я так беспокойно сплю и кого зову. Однако и тогда я понимал, что в свите красавицы и без меня достаточно безнадёжных вздыхателей, и не очень огорчился, когда узнал, что она вышла замуж за выпускника военного училища и уехала с ним за границу. Через два года – об этом я услышал уже в университете – она вернулась к родителям без офицера, но с ребёнком.
    Я встретил Веру в день первого моего прихода в институт. Она работала в нашей лаборатории. Теперь роли слегка изменились. Хотя Вера оставалась по-прежнему красивой, пожалуй, – с мужской точки зрения – стала ещё привлекательней, но и я пришёл уже не просто мэнээсом – младшим научным сотрудником, а мэнээсом, подающим надежды, как сказал при Вере профессор Рябчун, мой руководитель ещё по студенческому научному кружку. И сам директор Виктор Сергеевич, зайдя в лабораторию, узнал меня – он отличался феноменальной памятью, в том числе зрительной, – и вспомнил, что вручал мне премию на студенческой олимпиаде.
    В тот первый день я задержался на работе чуть дольше, знакомясь с аппаратурой. Я читал инструкцию пользования ультрацентрифугой, когда чьи-то пальчики тронули меня за плечо.
    – Оставьте немножко на потом. Ещё и не так закружитесь.
    Я поднял глаза. Красавица Вера смотрела на меня, завлекательно улыбаясь. Никогда раньше не подарила бы она мне своей знаменитой – на две школы – дразнящей улыбки. Она была права: здесь кружило получше, чем в центрифуге.
    – Действительно, пора закругляться, – сказал я, небрежно глянув на часы, как будто давно привык к таким женщинам и таким улыбкам.
    Быстренько собрался, стараясь не показать, что спешу. Она терпеливо ожидала.
    По-видимому, движения мои всё же были хаотичными, и я ухитрился разлить физиологический раствор. Вера помогла мне вытереть пол, затереть пятна на пиджаке – одним словом, исправно выполняла роль феи, снизошедшей к бедному мэнээсу. Всё-таки несколько похвальных слов директора явились допингом для обеих сторон, и я с достоинством выдержал свалившееся на меня везение.
    У Вериного дома мы остановились лишь на минуту, она пригласила меня в гости. В квартире было довольно уютно, мама и папа оказались людьми приветливыми, Верин сынишка декламировал стихи, которые выучил в детском садике. Мы пили чай с айвовым вареньем и слушали по японскому магнитофону, привезённому Верой «оттуда», записи песен Владимира Высоцкого. Мне было очень хорошо у них, но всё время мешало ощущение, что это со мной уже происходило. Оно мучило меня, подсыпало горечь в варенье, и в конце концов я вспомнил, что так меня принимали в профессорском доме, где я считался женихом. Там меня тоже угощали айвовым вареньем, и несостоявшаяся тёща так же радушно подкладывала печенье.
    Это воспоминание неотступно преследовало меня при всех посещениях Вериного дома, даже когда оставались вдвоём в её комнате и она закидывала мне на плечи белые холёные руки с ямочками на локтях и спрашивала:
    – Тебе уютно у меня?
    Я целовал её шею, и рассыпавшиеся волосы щекотали мои губы, кружилась голова, а Вера шептала что-то бессвязное… Эти встречи вошли в привычку, и я уже плохо представлял, как смогу жить без неё.
    Верин сын Митенька бурно радовался моим приходам, тем более что всякий раз я приносил ему подарок: то лошадку, то машинку. Его привязанность становилась иногда весьма неуместной, ибо только хитроумными уговорами и уловками Митю удавалось выпроводить на улицу или к дедушке с бабушкой. Бывали дни, когда он упорно ходил за мной из комнаты в комнату как тень.
    На работе все уже давно заметили наши взаимоотношения и считали «дело» решённым. И только какое-то неосознанное ироническое чувство вторичности происходящего ещё удерживало меня от предложения руки, сердца и более чем скромной зарплаты мэнээса. Последнее обстоятельство было далеко не второстепенным.
    Когда в лаборатории появилась Таня, я поначалу не обратил на неё никакого внимания. Заморыш из интеллигентской семьи. Бледное матовое лицо, серьёзные глаза с ироническими искорками. Длинные стройные ноги, но угловатая походка подростка. Никакого сравнения с Верой – та постоянно несла своё ладное тело, как на праздник.

    …И вот однажды, когда я колдовал с проводкой на задней стенке шкафа термостатов, случайно услышал разговор обо мне. Прежде чем я успел выйти на свет, подружки наболтали столько, что предпочтительней было оставаться в укрытии.
    – …Нахваливаешь всё своего Петеньку, а я замечаю, что на тебя Николай Трофимович око кладёт, – говорила Верина подружка.
    – А, пускай себе.
    – Так он же не так, как Евгений Степанович, а по-серьёзному. Пригляделась бы. Видный мужик. С него девки глаз не сводят, а он всё внимание – на тебя. Проходит мимо – чуть не приклеится.
    – Сама знаешь, у меня Петенька есть.
    – Нашла красавца.
    – А что? У него глаза ласковые. Жидковат, конечно, но сейчас в моде нежные, интеллигентные…
    – Так Николай Трофимович ещё интеллигентней. Как-никак ведущий научный сотрудник. У него ставка в три раза побольше, чем у твоего Петеньки.
    – Зато у Петеньки будущее. Николай Трофимович на своём «ведущем» надолго застрянет, а мой через годик кандидатскую защитит – и в «головные». А может, сразу докторскую. Слышала, что о нём академик с нашим профессором говорили? И потом, к твоему сведению, Николай Трофимович не сам в квартире. С матерью. Квартира двухкомнатная, двадцать девять с половиной метров. Другая ему пока не светит. Надо к ним идти жить. Мамаша у него крепкая, долго протянет… С чужим ребёнком, в расчёт возьми, тоже возиться не очень захочет. А у Пети мать в другом городе. Когда женится, его в общежитии долго держать не станут. У меня дома пару месяцев перебьёмся, зато квартиру на Печерске получим. Там как раз заложили дом по новому проекту. Улучшенной планировки.
    – Ну и умнющая девка ты, Верка, – хихикнула подружка.
    – Любой вопрос, как говорит наш академик, надо в перспективе рассматривать. Футурологией интересоваться…
    Внезапно в разговор двух подружек ворвался накалённый яростью срывающийся голос:
    – Скоро замолчите, девчонки? Слушать противно!
    – Чего ж так? – с удивлённой ехидцей пропела Верина подружка.
    – Вы же о людях, а не о лошадях толкуете.
    – О людях, о людях. Лошади зарплату не получают. А ты, если будешь такой горячей, у нас не задержишься.
    – Не угрожайте, не боюсь.
    Я узнал голос; новенькая, Таня.
    – Не связывайся. Она горячая по молодости. Ничего, это проходит.
    – Молодость или горячность? – фыркнула подружка.
    – И то, и другое.
    Пересмеиваясь, они собрались, переобули туфли и ушли. Вскоре, как я слышал, ушла и Таня. Я просидел за шкафом, опустошённый, минут пятнадцать, хотя можно было уже вылезать.
    В тот день я не зашёл, как условились, к Вере. Долго бродил по городу один. Уходящее солнце зажигало пламенные блики на оконных стёклах верхних этажей, иногда бросало золотые монетки в зелень деревьев. Становилось тише и глуше порывистое дыхание Киева: шум автомобильных моторов, движение и рокот людских толп; я присел на скамейку в сквере, прислушался к себе, убедился, что опустошённость моя не болезненна. Просто чего-то лишился, чего-то не хватает. Но лишиться надо было. Чувство вторичности, невсамделишности происходящего не подвело. Оно как бы предохранило меня от поспешного шага… «Не совсем молодой человек, – сказал я себе, – не разыгрывайте трагедию. Для хорошего артиста у вас слишком много рассудочности…»
    На второй день Вера старалась не смотреть в мою сторону, ждала, когда я подойду к ней и объясню, почему не пришёл. Я не подходил. Тогда она разочек, проходя мимо, будто ненароком задела меня бедром. Извинилась. Я так ответил «пожалуйста», что сотрудники оглянулись, а у неё отпала охота толкаться. Она рассердилась уже по-настоящему. А я вначале подумывал даже, не перевестись ли в другой отдел. Но потом решил остаться. Что-то удерживало меня в этой лаборатории. Кажется, я уже знал, что именно, но уточнять не стал…
    В отношениях между тремя лаборантками внешне ничего не изменилось. Однако по непонятной причине стала часто биться посуда, закреплённая за Таней; то трёхгорлая колба, то бачок, не говоря уже о пробирках. Однажды пища, которую она приготовила для кроликов, оказалась пересоленной, я не подозревал, чьих рук это дело, думал: виной – Танина неопытность. Наш добрейший профессор Рябчун замечание ей сделал: «Мечтать, конечно, надо, это хорошо, и всё-таки на работе, уважаемая, следует быть собранной, аккуратной». А она отвернулась от него, и в глазах её – слёзы.

    …Вера начала оказывать знаки внимания Николаю Трофимовичу, да так, чтобы я видел. А убедившись, что на меня это не действует, перевелась в другую лабораторию. Иногда мы встречались с ней в коридоре или в столовой, и она делала вид, будто меня не замечает. С Таней она тоже не здоровалась. Зато лабораторная посуда оставалась целой.
* * *
    «20 января лаборантка 3-го отдела тов. Михайленко Т. Р., обманув младшего научного сотрудника П. П. Романовского, ушла с дежурства в кино. Во время её отсутствия из-за преступной небрежности в обращении с ядохимикатами был отравлен и погиб подопытный шимпанзе.
    Объявляю тов. Михайленко Т. Р. строгий выговор. Из зарплаты тов. Михайленко Т. Р. удерживать по 20 % до полной выплаты стоимости подопытного шимпанзе.
Директор института генной инженерии академик Слепцов В. С.».
    Прочитав приказ, я поспешил записаться к директору на приём «по личным вопросам». Когда возвращался из приёмной, в коридоре лабораторного корпуса встретил Таню. Оказывается, она ждала здесь меня.
    – Я хочу вас о чём-то попросить, Пётр Петрович, можно? – с тревогой заглянула мне в лицо.
    – Можно, – украдкой я приглядывался к ней. Девушка казалась спокойной.
    – Не нужно ничего объяснять начальству, Пётр Петрович.
    – Почему? Ведь в приказе неправда. Вы меня не обманывали.
    – Не имеет значения.
    – А что имеет значение?
    – Смерть Тома. И…
    – Что «и…»?
    – Да это я так подумала, про себя: «и то, что может ещё случиться».
    – Ах, предчувствие? Но оно на чём-то основано? Так вот, об этом тоже необходимо поговорить.
    Она словно заглянула в мои мысли, отрицательно качнула головой:
    – Девчонки этого никогда бы не сделали.
    – Кто же?
    – Если бы знать…
    – Может быть, по неосторожности…
    – Вряд ли…
    За каждой её фразой клубился туман недоговоренности.
    – Да скажите вы прямо наконец о ваших предположениях.
    – Не могу, Пётр Петрович, нет у меня нужных слов.
    – Мистика! – рассердился я.
    Но она посмотрела с такой мукой, что моя злость растворилась. Её пухлые детские губы дёрнулись и выпятились, словно для поцелуя. Теперь я разозлился на себя за то, что мои мысли в отношении Тани постоянно принимают одно направление. Но я, рядовой демиург, знающий, как перестроить клетку, ведающий, какие микродоли вещества являются причинами сложнейших поступков, – что я мог поделать с собственными клетками и микродолями?
* * *
    Я не пошёл на приём «по личным вопросам». Однако разговор о Тане с Виктором Сергеевичем состоялся. Случайно я встретил его одного в коридоре после работы, подошёл и выложил всё как было. А если начистоту, то я специально караулил его в течение недели, ведь академик редко ходил по коридорам один. Он выслушал меня до конца, а уже потом поморщился:
    – Значит, выговор следовало объявить вам за самовольничанье?
    – Именно.
    – Не переживайте, исправим, – улыбка промелькнула в глубине его глаз. – Формулы обработали?
    – Заканчиваю, Виктор Сергеевич. ВЦ задерживает.
    – К Александру Игоревичу обращались?
    – Он обещал, но там очередь…
    – Пойдёмте, я гляну, что вы сделали и что осталось, – и, не ожидая моего ответа, ринулся к лаборатории.
    Он быстро просматривал лист за листом, иногда делал пометки.
    – Проверьте ещё раз это соединение. В чистом виде и с бензольным кольцом. А потом уже включайте в препарат.
    – Уйдёт уйма времени, Виктор Сергеевич.
    – Кто же говорит, чтобы вы его проверяли на обезьянах или коровах? На математических моделях! А параллельно – на мышах.
    – В ВЦ – очередь, – робко напомнил я.
    – Математику учили? Вам сейчас нужна простейшая модель. Сами не в силах её составить? Сколько раз повторять – без математики в современной биологии делать нечего. Тем более в генной инженерии. Это всё равно что копать котлован под фундамент высотного дома лопатой. Тоже мне землекоп нашёлся! – Он фыркнул от огорчения. – Вы же были неплохим математиком в университете. Думаете, я забыл? И не спорьте. Начните сами, а я помогу. Начните сегодня же.
    Я невольно взглянул на часы, и он начал злиться:
    – Ну, не в буквальном же смысле. Вчера. Завтра. В течение ближайших двух дней.
    – Хорошо, Виктор Сергеевич, но вот здесь, посмотрите… Реакция проведена до конца, а ткань не изменилась так, как предполагали…
    Он прищурился, поймал меня в прицел глаза, стал рассматривать:
    – О-о, начинающий хитрец! Желаете, чтобы за вас подумали? Притворяетесь, что сами не знаете ответа? Исчерпаны возможности этой ткани, батенька добрый молодец. Ищите обходные пути. Не всегда прямой путь – кратчайший. Иногда и с тылу зайти надобно… Замените, например, для начала фермент группы «зет» ингибиторами…
    Я откинулся на спинку стула. Именно это предполагал сделать я. Но догадка стоила мне недели напряжённых размышлений и поисков. А он вот так просто – за минуту. Ну что ж, говоря его словами, если в твоё распоряжение попала мозговая машина повышенной мощности, используй её до конца. (Отчего-то мне стало обидно).
    – Виктор Сергеевич, посмотрите в этот лист. Вот здесь тоже ничего не выходит…
    – А здесь за вас посчитал Александр Игоревич в самом начале. В рекомендациях было записано. Забыли, потеряли, добрый хитрый молодец? Разыщите!
    Ну и память у него. Феноменальная! Страницы сложнейшего текста с математическими расчётами помнит наизусть. Мне рассказывали, что однажды где-то на отдыхе он на пари читал стихи разных поэтов. Три часа кряду – ни разу не повторился и не запнулся. Но на этот раз он ошибается: я отнюдь не забыл рекомендаций скомбинировать живую ткань с искусственной и применить новый вид пластмассы…
    Виктор Сергеевич окинул меня подозрительным взглядом:
    – Или не хотите привлекать на помощь химию полимеров? Решили обойтись собственными «демоническими усилиями»? Гордыня вас погубит, добрый молодец.
    И от того, что он снова попал в точку, раздражение неумолимо начало расти во мне, как снежный ком, подступало к горлу.
    – Мы хотим перестроить живую ткань, а не менять её на искусственную. В противном случае зайдём дальше, чем предполагали.
    Он закинул ногу за ногу, потом вскочил и забегал из угла в угол. Его движения стали беспорядочными, в них появилась беспокойная юркость подростка. Внезапно он круто остановился напротив меня, смешно, по-верблюжьи выпятив нижнюю губу:
    – А вы точно знаете, где нужно остановиться?
    Неужели он не понимает, куда ведёт этот путь? Пагубный путь, на котором нельзя будет остановиться и повернуть обратно? Меня ничто уже не могло сдержать.
    – Сначала заменим один участок, затем – другой, третий… А что останется? Нет, я не пойду на такой компромисс. Этот путь не для меня!
    – Не плюйте в колодец.
    – Когда же он пригодится?
    – Когда исчерпаются резервы природных структур. А они неминуемо исчерпаются. И сравнительно скоро.
    – Даже переделанных и улучшенных нами?
    – Даже. Пластичность природных структур имеет предел.
    Я молча смотрел на него, напряжённо морща лоб, придумывая достойное возражение.
    – Ну что вы уставились на меня, как на новые ворота?
    Видимо, академик здорово разозлился, если не воздержался от оскорбления. Он всегда злился, когда его недостаточно быстро понимали те, кого он считал своими учениками. Ему казалось, что они упрямятся и не желают вникнуть в суть, что люди вообще предпочитают не напрягать клетки серого вещества мозга. А он сам никак не желал понять, что за его мыслью трудно угнаться, что обычному человеку необходимо дополнительное время, чтобы воспринять и постигнуть его мысль.
    – Ладно, будем считать, что у вас слишком длинная шея, – ворчливо проговорил он и, раздражённо барабаня пальцами по спинке стула, начал объяснять: – Когда конструктор создаёт тип автомобиля, он рассчитывает его для определённых условий, хотя и оставляет запасы прочности, мощности. Если вы захотите улучшить модель – сможете заменить шасси, форсировать двигатель и выжмете дополнительную скорость. Скажем, со ста пятидесяти до двухсот километров в час, до трёхсот наконец. Но если вам понадобится скорость полторы тысячи километров в час, а?
    – Создам другую модель.
    – Мы же не в детском садике. Это уже будет не автомобиль, чёрт возьми!
    – Почему, чёрт возьми?
    Он угрожающе уставился на меня, нетерпеливо пофыркивая, как рысак перед препятствием.
    – Притворяетесь? Стараетесь разозлить? Это известно школьнику. Сопротивление среды, чёрт возьми! Для такой скорости придётся менять среду. Это уже будет не автомобиль, а самолёт. – Вид у меня, вероятно, был растерянный, и он слегка смягчился: – Вы впали в амбицию, гордый добрый молодец. Придётся начинать с азов. Природа создавала человека для тех же целей, что и дождевого червя или там божью коровку. Борьба за существование, размножение в условиях замкнутого пространства и снова борьба за существование. Да, добрый молодец, и создавала она его по принципу червя, а не творца всемогущего! Не хотите червя, претит вам, так в лучшем случае – шимпанзе, хотя тут нет никакой принципиальной разницы. Те же основы конструкции, обмен веществ, способы питания, взаимодействие с внешней средой, поддержание гомеостаза. А человек взял да и стал из собирателя сеятелем, и для этого ему понадобилось ещё стать существом социальным – исследователем и творцом. Так он участвовал в процессе самопрограммирования, без наказа матушки-природы… Хотите спросить, почему без наказа? Он был бы зафиксирован в отличиях нашего с вами строения от всего остального животного мира, а его нетути. Итак, без наказа Матушки человек решил стать из автомобиля самолётом, даже ракетой. Более того, из подопытного – экспериментатором. Как уж тут обойтись той же конструкцией организма?
    – Значит, по-вашему, выход в ином: искусственные ткани, искусственный интеллект, а потом – искусственный человек, гомо синтетикус, сигом? Иные способы усвоения энергии, переработки информации, иные принципы построения? Слышал о таких модных идейках…
    – Модными идеи становятся в силу целесообразности. Возьмите, например, такой печальный парадокс. Чем старше становится человек, опытнее, богаче как личность, тем более разрушает его организм неумолимое время, пока годам к восьмидесяти он не одряхлеет совсем. А ведь дай нам природа иной принцип – возможность свободной замены частей, – и в сорок лет, поумнев и став опытней, человек бы устроил свой организм сильней, здоровей, чем был он в двадцать; в восемьдесят – здоровее, чем в сорок, а в сто, в тысячу? Представляете? А ведь сигомам мы дадим принцип замены частей и ещё многие другие, которые уже применяем в машинах и аппаратах. Сигомы сначала помогут людям обжить космос, они будут и помощниками и сыновьями человечества, и сами они смогут жить в любом уголке Вселенной…
    – Но для кого тогда прикажете стараться? Я эгоист, как все люди.
    – Не-е-ет, ничего не поделаешь! – он даже ногой нетерпеливо притопнул. – Тупо сковано – не наточишь. Вы бы думали не как возразить, а как понять. Речь идёт именно о сохранении человеческого – лучшего, что в нас есть. Расстаётся же человек с родным, кровным своим аппендиксом. Меняет челюсть, сердце, почки… Расстанется и с бо́льшим, когда прижмёт, когда поймёт…
    – Не хочу, не желаю этого понимать, Виктор Сергеевич, – сказал я, глядя в его сверкающие антрацитом глаза. – Ни сейчас, ни потом.
    – Не зарекайтесь на потом. Потом видно будет!
    Он уже дошёл до опасной «стадии кипения». Но меня, как мама говорила, «несла нелёгкая»:
    – Это видно уже сейчас. А вам, Виктор Сергеевич, с такими мыслями надо от нас уходить в другое учреждение. В институт кибернетики, например, или эволюционного моделирования…
    Я испуганно умолк, поздно поняв, что перешагнул дозволенную грань. Но он не закричал: «Учить меня вздумали, мэтр?» Он оторопело посмотрел на меня, и скупая улыбка высветила его раскалённые, как жаринки, зрачки. Они вдруг начали тускнеть, словно подёргиваться пеплом. В них ещё оставались светящиеся точечки, но вот внезапно они исчезли, глаза изменились, будто повернулись ко мне другой стороной, устремив взгляд куда-то вовнутрь.
    – Что ж, может быть, вы и правы, – задумчиво произнёс он. – Нет, нет, не спорьте. Есть некоторые азбучные истины. Вы вовремя напомнили мне одну из них: каждый должен заниматься в первую очередь своим делом. И отстаивать его. Вы лучше усвоили эту истину, чем я. Спасибо. Кто-то из поэтов хорошо сказал: «Пусть каждый своим путём идёт, пока пути не сольются…»
    Он был сейчас совсем не похож на того Виктора Сергеевича, который кричал и топал ногой несколько минут назад. Его узкое лицо стало удивительно мягким, слегка печальным, глаза вбирали в себя свет, и вдруг снова засветились, но уже по-иному – матово, ласково:
    – Знаете, – сказал он доверительно, – я очень счастливый человек, что имею таких сотрудников. Они не дают подавлять себя. И правильно делают. Иначе всем было бы неинтересно.
    И опять он задумался о том же, потому что через секунду произнёс:
    – …«Когда же сольются наши пути, увидим, куда мы шли, и что нас ждало в конце пути, и кто нас у финиша ждал…»
    Мне показалось, что в комнате сгустились тени, стали часовыми в углах, за шкафами термостатов, легко легли на его выпуклый шишковатый лоб. Потом я понял, что на распределителе выключили фонари подсветки.
    Виктор Сергеевич повёл плечами, будто сбрасывал оцепенение, лукаво улыбнулся и без всякого видимого перехода сказал:
    – А Таня эта хорошая девушка, однако. Не побежала ведь оправдываться. Что скажете, холостой добрый молодец?
    Погрозил пальцем, круто повернулся на каблуках и вышел из лаборатории.
    «Всё-таки обиделся, – подумал я. – Надо будет зайти, повиниться, словно невзначай…»
* * *
    Но он сам пришёл на второй же день. Это тоже было в его манере – совершенно не считаться с субординацией, – особенно если ему казалось, что кого-то обидел.
    Походил по лаборатории, порасспрашивал о чём-то профессора Рябчуна, задышал над моим ухом. Я не оборачивался. Через полсекунды он сказал:
    – Я снял «строгий» из выговора. А где Татьяна?
    – Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Извините, замотался, увлёкся…
    – Это я уже понял, хитрый добрый молодец. Так где Татьяна?
    – В виварии она, Виктор Сергеевич. Опал хандрит.
    – Пойдёмте взглянем.
    Он так и не уточнил, на кого «взглянем».
    Таня снимала показания с датчиков. Увидев нас, поспешила навстречу с бумажной лентой в руке, поздоровалась с академиком.
    – Ничего не пойму. Энцефалограф подтверждает активизацию мозговой деятельности, а в поведении шимпа она не наблюдается.
    Виктор Сергеевич перехватил ленту, поднёс её близко к глазам (очки он забыл в кабинете), забормотал:
    – Интересно. Очень даже. Verum index sui et falsi[2]. Жук. Жук-жучила. – Повернулся всем корпусом ко мне. – У коров и овец изменения стойкие?
    – Вполне. Сказались даже на выборе пищи. Объективные показатели полностью совпадают с поведенческими. Поэтому и решились мы перенести эксперименты на стадо подшефного совхоза. Но вот с шимпанзе ничего не выходит. Полиген Л не срабатывает. Его действие как бы противоположно ожидаемому. Опал угнетён, поведение заторможено. Может быть, всё-таки перевести его к самкам?
    Объект нашего разговора приподнял косматую голову, словно прореагировал на мои слова.
    – Нет, пока ещё рано, – ответил Виктор Сергеевич. – У меня есть соображения. Вот выберу время как-нибудь после работы и понаблюдаю за ним. Если мои предположения верны… – Он так и не сказал, что будет, если его предположения верны, только засмеялся своим мыслям и довольно потёр руки. Затем посмотрел на Таню, а обратился ко мне: – Вы сейчас домой? Пожалуй, немного пройдусь с вами, если не возражаете.
    Его автомобиля у подъезда не было. Он часто отпускал шофёра, когда задерживался.
    Мы пошли втроём по утоптанной тысячами ног скользкой дорожке. Виктор Сергеевич взял нас с Таней под руки и стал вспоминать о коллективной поездке прошлой осенью по грибы, о том, как Таня заблудилась в лесу и её едва нашли. Мы посмеялись, и Таня спросила его о внуке и дочке – я понял из разговора, что она хорошо знакома с ними. Виктор Сергеевич рассказал о первом посещении внуком детского садика и о возникших там конфликтах с другими ребятишками. Внезапно он умолк, будто на что-то наткнулся. Я догадался: он в самом деле наткнулся – на новую мысль. На последующие вопросы Тани академик отвечал односложно или невпопад, думая о чём-то своём. И только когда Таня упомянула его жену – она, оказывается, и её знала, – он вспомнил, как впервые познакомился со своей Катей – на дискуссии по генной инженерии. Теперь он снова оживился, увлёкся, связал конфликты внука в детсадике с дискуссией, с проблемами генной инженерии. Я понял, что, даже говоря о своей семье, он думает об одном. Не это ли называют фанатизмом? Я тоже углубился в свои размышления, и словно через перегородку до меня долетали его слова:
    – Мы все знаем, что человек – часть природы. Знаем, но не задумываемся, что отсюда следует…
    Таня ухитрилась протянуть за его спиной руку и толкнуть меня в бок, привлекая моё внимание. А Виктор Сергеевич умолк, поймал несколько снежинок и слизнул их с ладони. Детство неистребимо жило в нём и прорывалось иногда в смешных жестах. Не оно ли являлось скрытой пружиной его мощнейшего воображения? И не был ли он, по сути, мальчишкой, заигравшимся в новую игру на всю жизнь?
    – А следует отсюда, добры молодцы, между прочим, и то, что первая, нестираемо-жёсткая программа, заложенная в самой структуре человеческого организма, – это программа природы. Она строится на том, что человеку для жизни требуются воздух, пища, вода, пространство; его поведение во многом подчинено этим потребностям. А поскольку он живёт в мире, где всего этого не хватает, где постоянно идёт жесточайшая борьба за существование, его поведение запрограммировано природой как эгоистичное с самого начала. Конечно, воспитанием, подчинением законам общества мы во многом подправляем эту Первую программу, заставляем её работать в иных режимах, используя имеющиеся в ней прекрасные предписания, такие, как инстинкты материнства, забота о детёнышах. Но принципиально изменить её мы пока не в силах. Сие хорошо знали древние, когда говорили: Naturam expellas furca, tamen usque recurret[3]. И, кстати, это же отлично знают всякие изверги и пользуются, когда им нужно вернуть человека к животному состоянию, ибо сделать сие намного легче, чем совершить обратный процесс. Опять же – из-за Первой программы. А мы часто стыдливо называем эгоизм какими-то пережитками в сознании, а потом удивляемся, почему эти пережитки так трудно вытравить у людей, родившихся уже в наши дни, почему, к слову сказать, малыши в детском садике вырывают друг у друга понравившуюся игрушку и увещевания воспитательницы далеко не всегда помогают. Да потому, чёрт возьми, что это вовсе не пережитки, а проявление давно усвоенной истины: мы – часть природы и подчинены её программам. И величайшая заслуга того общества, которое пытается воздействовать на людей преимущественно человеческими стимулами, идущими вот отсюда, – он стукнул себя по голове так, что сдвинул шапку на лоб, – такими, как равенство, солидарность, дружба, забота о ближнем, самопожертвование наконец! Из человека легче выжать всё, опираясь на Первую программу, на его эгоизм, использовать надёжные рычаги, созданные самой природой. И неизмеримо трудней взывать к человечности, опираться на неё. Величайшая трудность, величайшая заслуга. Но когда-нибудь людям это всё равно надо делать, если они хотят идти к лучшему, стать из рабов природы – хозяевами, творцами!
    Он говорил громко, размахивая руками. На нас оглядывались прохожие, думая невесть что. Не могли же они предполагать в этом невысоком жестикулирующем человеке известного всему миру академика. Тем более что одет он был в далеко не новое, видавшее виды драповое пальто и слегка вылезшую, правда, пыжиковую шапку. Академик терпеть не мог влезать в новую, как он говорил, «непритёртую» одежду, особенно в обувь.
    Наконец он тоже заметил удивлённые, насмешливые, а иногда и подозрительные взгляды, снизил на полтона голос:
    – Кстати, если бы мы не валили все трудности в кучу «пережитков», а говорили правду, легче было бы и бороться с ними. «Говори откровенно, и лжец от тебя убежит», как сказал английский поэт Уильям Блейк. – Когда мы входили в полосы света от фонарей, становились резче усталые морщины у его рта, у глаз… – …А мы с вами, Пётр Петрович, залезаем внутрь механизмов Первой программы да ещё пытаемся переделать их, приспосабливая к своим, человеческим целям. Поэтому нам надо быть ой какими хитрыми и терпеливыми. А самое главное – дальновидными. Ибо госпожа природа не всегда прощает такое вмешательство… – Вдруг озорно подмигнул мне: – Мы же всё равно будем вмешиваться. Нас мёдом не корми, только дай вмешаться, покопаться в себе. Да и ничего другого нам не остаётся…
    Он поправил шарф на шее, и Таня сказала:
    – Не просту́дитесь, Виктор Сергеевич? Всё-таки сегодня на улице холодно.
    Как в каждой женщине, в ней жило одно из прекрасных проявлений Первой программы – инстинкт материнства, и она покровительственно относилась к мужчинам. Но Виктор Сергеевич, наверное, по-своему понял её слова, потому что сразу же, взглянув для приличия на часы, заспешил, попрощался и почти на ходу вскочил в троллейбус.
    А мы в тот вечер ещё долго гуляли по заснеженному проспекту Науки. Набрякшее небо висело низко, облака казались следами босых ног на тёмно-зелёном льду. Под ногами потрескивала снежная парусина. Ветер менялся, становилось теплее. Постепенно менялось и небо, превращаясь в синюю стеклянную чашу.
    – Откуда вы знаете домочадцев академика? – спросил я.
    – Училась с его дочкой в одной школе, – отчего-то смутившись, неохотно ответила Таня и поспешила спросить: – А почему Виктор Сергеевич пришёл с вами в виварий? Специально ко мне?
    Пришлось рассказать о вчерашнем разговоре и о том, как сегодня неожиданно академик появился в лаборатории.
    Мы заговорили о своеобычности Виктора Сергеевича.
    – Это своеобычность гения, – утверждала Таня. – Даже то, как он исправляет свои ошибки, как не боится уронить свой авторитет.
    – Так должны поступать все люди, Таня. Исключение должно стать нормой.
    – Должно? – насмешливо произнесла она. – А когда станет? Одни не хотят поступиться гордыней, а другие боятся потерять её. Ведь их авторитет держится на довольно хрупком фундаменте. Только такой человек, как Виктор Сергеевич, может позволить себе не считаться с условностями. А много ли таких?
    – Точно таких очень мало. Но тех, кто поступает так же, гораздо больше. Не обязательно быть гением, чтобы поступать честно.
    – Он не просто честный человек, а директор крупнейшего института, где собраны значительные умы. Чтобы управлять ими, надо быть умнее их всех…
    – Или честнее. Или добрее. Или терпимее. Или лучше владеть собой. Или, или, или… Понимаете?
    – Не согласна, – сказала Таня и качнула помпоном на шапочке. – По отдельности ни одно из названных качеств не даст решающего преимущества. А если они сами не признают его над собой? Он не сможет здесь руководить…
    Я смотрел на её губы, как они выпячиваются, и на них то появляются, то исчезают крохотные морщинки. Я слишком долго смотрел на её губы, и мне расхотелось спорить.
    – Ладно, – сказал я. – Может быть, вы и правы.
    Она удивлённо вскинула ресницы, на которые налипли снежинки, и уставилась на меня. И я не осмелился её поцеловать.
* * *
    Ранние сумерки занавесили окна. Сквозь черноту чуть пробивались светлые точки – то ли далёкие фонари, то ли звёзды. Таня помогала мне сверять таблицы. С улицы донеслась сирена «скорой помощи». Я подумал: «Сколько несчастий случается в большом городе ежесекундно…»
    По коридору затопали тяжёлые шаги. К ним присоединились другие, третьи… Бежало несколько людей. Таня вскочила, распахнула дверь. Донёсся чей-то запыхавшийся голос:
    – В виварии несчастье!
    «Охранники!» – подумал я и невольно бросил взгляд на часы: половина седьмого, рабочий день закончился полчаса назад. Очередная кормёжка животных – через полтора часа. Кто же там сейчас оказался?
    – Таня, ну что вы застыли у двери? Пойдёмте в виварий.
    Она повернула ко мне мёртвенно-бледное лицо:
    – Да, да, идёмте. Быстрее!
    Вспомнились её тревожные слова о предчувствии. Что там могло произойти?
    Я побежал бы, если бы не Таня. Она еле шла, прижимая руки к груди. С улицы опять ворвался вой сирены, завибрировал где-то под потолком.
    В тамбуре толпились люди. Вера, Николай Трофимович, дежурные математики из вычислительного центра. Я услышал: «Виктор Сергеевич…» – и, растолкав людей, пробрался в виварий. За мной неотступной тенью следовала Таня.

    …Он лежал в луже крови недалеко от клетки Опала, подогнув ногу и вытянув руку вперёд. Из-под полы белого халата виднелся серый костюм, знакомый мне уже лет пять… На его голову страшно было смотреть. Врач «скорой помощи» что-то говорил санитарам. Из тамбура прозвучал негромкий властный голос:
    – Пропустите, пожалуйста.
    Несколько человек гуськом прошли в виварий. Один из них, в милицейской форме, остановился, повернулся лицом к тамбуру и предостерегающе поднял руку:
    – Кто может дать показания, останьтесь. Остальных прошу вернуться в свои комнаты, но из института пока не выходить.
    Я не был уверен, что смогу «дать показания», но остался. Таня – тоже. Она стояла рядом, прислонившись плечом к моей груди, опустив голову, чтобы не смотреть «туда». Я чувствовал, как дрожит её плечо, и боялся, что она сейчас упадёт.
    – Кто может сказать, почему директор оказался здесь? – спросил высокий мужчина, расстёгивая пальто и доставая ручку. Сросшиеся на переносице густые брови и горбатый нос придавали ему диковатую суровость.
    – Виктор Сергеевич собирался понаблюдать за подопытными шимпанзе, – сказал я.
    – Он часто это делал? – Глаза мужчины уставились на меня, словно сфотографировали. И тут же он представился: – Следователь Шутько. Михаил Георгиевич.
    Я тоже назвал себя и сообщил ему, что Виктор Сергеевич приходил в виварий не реже раза в неделю, если не был в отъезде.
    – Это во время вашего дежурства произошло несчастье с обезьяной? – быстро спросил следователь, и взгляды его коллег тоже обратились ко мне.
    Сразу стало неуютно, неловко, даже бросило в пот. Таня настороженно выпрямилась.
    – Да, – сказал я, удивляясь, кто ему успел сказать.
    – Несчастье случилось в том же отделении вивария?
    – Да.
    – А когда вы узнали, что директор собирается сегодня прийти сюда?
    – Позавчера вечером. Виктор Сергеевич сказал, что зайдёт в виварий, но не уточнял когда.
    – Очень удачно, что вы сейчас здесь, – продолжал следователь Шутько, – и объяснили нам, почему директор оказался в виварии после работы. – Он отвёл взгляд и спросил как бы походя о чём-то второстепенном: – А вы сами, наверное, часто задерживаетесь?
    – Не так уж часто.
    – Молодые люди не очень-то любят перерабатывать, – сказал кто-то за спиной следователя.
    Замечание задело меня. Шутько повёл плечом, и говоривший осёкся.
    – Простите, вы пришли сюда из своей комнаты?
    Я кивнул:
    – Из лаборатории.
    – С вами там были ещё люди?
    – С ним была я, – вмешалась Таня. – Михаил Георгиевич, как вы думаете, это несчастный случай или… – Её голос дрожал от напряжения. Я испугался за неё и за то, что подумает следователь.
    Но он очень вежливо и как будто чистосердечно ответил:
    – Ещё не знаю. На полу у ног директора обнаружена кожура банана. Он мог наступить на неё и неудачно упасть на угол клетки. Подождём заключения эксперта… Вы оба можете идти. Если нетрудно, задержитесь ещё на полчаса в лаборатории…
    Уходя, я бросил взгляд «туда». Санитары укладывали труп на носилки. На полу резко белел очерченный мелом контур…
    Мы шли, не говоря друг другу ни слова. Так же молча сели на стулья. Затем Таня поднялась и начала переставлять колбы в углу. Я исподтишка наблюдал за ней. На бледных щеках горели лихорадочные пятна, движения порывисты, суетливы…
    Вскоре в лабораторию пришли двое: следователь Шутько и с ним какой-то белобрысый. Пушистые волосы нимбом обрамляли его круглое лицо.
    – Хочу задать вам обоим ещё несколько вопросов, – сказал Михаил Георгиевич.
    – Пожалуйста, – несколько поспешно ответил я.
    Таня перестала возиться с колбами и села на стул рядом со мной.
    – Между вами, Пётр Петрович, и директором перед его смертью не случилось ссоры? – спросил следователь. Оставалось только удивляться, как быстро работает наше институтское «информбюро».
    – Мы спорили, а не ссорились. Это не одно и то же.
    – Спасибо, что разъяснили. Можно узнать, по какому поводу возник спор?
    – Из-за разных взглядов на проблему.
    – Извините, нельзя ли поподробнее?
    Круглолицый подался вперёд, повёл маленьким носиком, будто к чему-то принюхивался. Я почувствовал, как во мне растёт непонятное раздражение, пробивается даже сквозь скорбь.
    – Вы что же, подозреваете меня?
    – Пока мы никого не подозреваем, – сказал Шутько и напомнил: – Вы обещали отвечать на вопросы, а не задавать свои.
    – Но вы напрасно теряете время.
    – А это уже наше дело, – сказал круглолицый. У него оказался высокий, похожий на женский, голос. – Пожалуйста, расскажите, о чём вы спорили, так сказать, осветите проблему.
    Его вопрос вызвал у меня глухое бешенство. Как я смогу «осветить проблему» для этих двоих? Понадобится, как минимум, несколько часов. И что они поймут?
    Всё же я начал рассказывать. Минут десять они слушали, не перебивая, затем круглолицый заметил:
    – Можете, м-м, так сказать, опустить вводную часть, мы знаем вообще, чем занимается генная инженерия. В пределах научно-популярных статей, – довольно миролюбиво проговорил он.
    – Олег Ильич по образованию биолог, – пояснил Шутько.
    Я нарочно сократил свой рассказ до минимума, оставив несколько фраз.
    – Спасибо, – поблагодарил меня Михаил Георгиевич и взглянул на своего товарища.
    Олег Ильич едва заметно кивнул и сказал мне:
    – Мы, верно, м-м, ещё побеспокоим вас. Не откажетесь кое-что уточнить?
    – Спрашивайте сейчас.
    – Рановато, – раздумчиво протянул Олег Ильич, поднимаясь.
    – До свидания, – сказал Михаил Георгиевич, направляясь к двери вслед за ним и одёргивая пальто.
    – Михаил Георгиевич! – шагнула к следователю Татьяна. Её шея была вытянута и напряжена, отчего казалась удлинённой. Следователь обернулся к ней и по выражению её лица понял невысказанный вопрос. Не ожидая, пока она его выскажет, ответил:
    – На несчастный случай мало похоже…

Глава 3
После похорон

    Мы возвращались с кладбища в институтских автобусах. Отзвучали прощальные речи, торжественные фразы, печальные слова друг другу. Теперь каждый ушёл в себя, избегая слов. Где-то вилась, сквозила, объединяя всех, тревожная мысль: как будет после него, без него? Впереди меня сидели Александр Игоревич со своей женой – она тоже работала в нашем институте. Сбоку от меня – Евгений Степанович. Когда я поворачивал голову, наши взгляды иногда встречались. В директорской машине уехала с кладбища вдова Виктора Сергеевича. Её сопровождали дочь, зять и невестка.
    За Евгением Степановичем сидел вспотевший Владимир Лукьянович Кулеба, ещё один заместитель директора – по хозяйственной части. Все в институте знали, что академик его не любил, – терпел как умелого хозяйственника и снабженца, который расшибётся, но достанет нужную вещь.
    В эти дни Кулеба суетился и хлопотал больше остальных. Вначале я заподозрил его в притворстве, но вовремя вспомнил, что вся организация похорон выпала на его долю. Глядя на его усталое, потное, некрасивое лицо, я упрекал себя в предвзятости. И всё же преодолеть инстинктивную неприязнь не мог.
    Когда я смотрел на Александра Игоревича или Евгения Степановича, то невольно вспоминал, что они с юности учились и работали вместе с Виктором Сергеевичем, знали и мощь его гения, и силу его обаяния, секреты того, что называют «организаторскими способностями». Кто из них заменит покойного на посту директора? Или пришлют нового? Но кого?
    И ещё я думал, как никчёмно и жалко в день похорон Слепцова звучат расхожие фразы, придуманные для чьего-то успокоения и умиротворения. Одна гласит, что смерть всех уравнивает, другая – что незаменимых людей нет. Ложь. Разве кто-то заменит Леонардо да Винчи, Ломоносова, Пастера, Лермонтова? Какие ничем не заполненные бреши, пустоты остались в рядах человечества! Продолжай жить эти гении – сколько в нашем общем арсенале добавилось бы и открытий и поэзии. Возможно, не было бы сегодня проблемы рака и наследственных болезней. Может быть, уже шумели бы города в океанских глубинах и космической дали.
    Кто – не на директорском, а на общечеловеческом посту – заменит Слепцова? Какие идеи и открытия унёс он с собой навсегда? Что успел передать этим двум самым близким своим ученикам?
    Таня ехала в другом автобусе. Выйдя у института, я прождал её минут десять. Она замёрзла, прятала лицо в воротник, возвышалась шапочка с помпоном, он раскачивался, как султан на похоронной лошади, из зарослей воротника жалобно блестели замёрзшие глаза.
    Я подошёл к ней, мы пошли рядом молча до троллейбусной остановки – по утоптанной дорожке, по которой совсем недавно шёл с нами он.
    В троллейбусе, как обычно, было тесно. Нас прижали. Мы смотрели друг другу в глаза. Впервые за всё время нашего знакомства не надо было прятаться за слова. Я не чувствовал никакой робости, а ведь раньше мне ни за что не удавалось её преодолеть. С Наташей или с Верой я с самого начала вёл себя свободно, раскованно, а как только оставался наедине с Таней, появлялась необъяснимая робость: иногда с отчаяния я пытался преодолеть её развязностью. Но Таня только отстранённо приподнимала брови и спрашивала: «Что это с вами сегодня, Пётр Петрович?» – и невидимые путы снова смыкались.
    Но вот что-то разорвало их, и, как мне казалось, навсегда. Это не было чудом. Я догадывался, что помогло. Мы тряслись вместе со всеми в троллейбусе – несчастные, осиротевшие горемыки – и знали, что роднее нас нет никого во всём этом городе. Я готов был защитить её от всех бед, даже ценой собственной жизни, и был уверен – она это знает.
    Подал руку, помогая ей сойти с троллейбуса. Она опёрлась на неё тяжело, всем телом, шепнула:
    – Извини, устала.
    Она сказала «извини», а не «извините», и это было как бы ещё одним свидетельством того, что с нами произошло. Мокрый снег летел в лицо, и я злился на мокрый снег, потому что он сейчас был некстати.
    На знакомом перекрёстке Таня остановилась, как останавливалась всегда. Здесь пролегала невидимая граница, дальше которой она не разрешала себя провожать. На этот раз я заупрямился, стиснул её маленькую шершавую руку, похожую на настороженного зверька.
    – Провожу тебя до дома.
    – Нет. До дома – до подъезда – до квартиры – через порог, – скороговоркой произнесла она. – Сам виноват, рассказывал о прежних знакомых, спаивавших тебя семейным чаем с вареньем. А у меня этого не будет.
    – Обязуюсь чаю в рот не брать. В твоём доме, – поспешно уточнил я.
    – Нет, иди. Когда-нибудь в другой раз.
    И, привстав на цыпочки, ткнулась холодным носом и губами в мою щёку.
    Отшатнувшись, махнула рукой, быстро пошла по улице.
    Ветер швырял мне в лицо белые хлопья, быстро заштриховал и залепил её фигурку в шапочке с помпоном, превращая в снегурочку, и теперь уже у меня появилось предчувствие беды. Но я, расчётливый логик, как мне казалось, не верил ни в какие предчувствия. Я прогонял их от себя, думал о другом. Почему она так упрямо не разрешает подойти к своему дому? Что скрыто за этим? В её объяснение не верилось…
* * *
    Придя на работу, я встретил дядю Васю. Худущий, скособоченный, с ввалившимися небритыми щеками. Из засаленного ворота рубашки выступал большой кадык.
    Дядя Вася поманил меня узловатым пальцем в дальний угол.
    – Не было меня на работе все эти дни, – опустив голову, проговорил дядя Вася. – А у нас тут вот какие дела… – Он завздыхал и высморкался в чистый – с вышивкой – носовой платок.
    Я подумал: «Кто-то его любит? Подружка? Жена? А может быть, у него есть дочь? Что мне известно об этом человеке?»
    – Послушай, что скажу, Пётр Петрович, – зашептал он, деликатно стараясь не дышать на меня. – Всякое тут промеж себя плетут коллеги. А я тебе напрямую открою: это не случай несчастный. Убили нашего Виктора Сергеевича. Как есть убили.
    – Кто?
    Он блеснул на меня светлым, с красноватыми прожилками глазом:
    – Сначала узнай за что.
    – За что? – послушно выдохнул я, стараясь не смотреть, как дёргается его кадык.
    – Неугоден он был! – и поднял корявый перст, указывая на потолок. – Знал много. Умел много. Вот они его и того…
    – Кто они? Начальство?
    – Скажешь тоже – начальство… Те самые, про кого романы пишут.
    – Не пойму я что-то…
    – Ну, с Марса, с Венеры или ещё дальше. А может, ближе.
    «Он ещё не пришёл в себя», – подумал я.
    – Не подумай, что сдуру треплюсь, – горячо зашептал дядя Вася. – Ещё до отравления обезьянки Тома примечал я такие дива. Однорядь слышу: кто-то в виварии стучит железом по железу. А я только оттуда и знаю, что там сейчас ни одного человека нет. Шасть в виварий – а там подле автопоилки железный прут валяется. Которым я кран доворачиваю на ночь. Ему положено в ящике под краном лежать. Как он оттуда вылез? Можешь сказать? – Он хмуро посмотрел на меня и продолжал: – А уже после смерти обезьянки Тома и опять же при полном безлюдье кто-то банку с хлорофосом открыл…
    – Чего же вы раньше об этом не сообщили, дядя Вася? – спросил я равнодушно.
    – А кто мне поверит? Скажут: с пьяных глаз почудилось. Одолели черти святое место.
    Это был как раз тот вывод, к которому пришёл и я.
    – Большое спасибо, дядя Вася, за сообщение, – быстро проговорил я, но он предостерегающе поднял указательный палец:
    – Не спеши поперёд батька, не всё ещё сказано. Не только в том дело, что Виктор Сергеевич много знал. Он вообще особенный был из всех коллег. Смекаешь? Добрый. Справедливый. Я вот его и не попросил бы, а он ко мне сам подходит и говорит уважительно: «Комната вам, коллега, в общежитии выделена. Отдельная. Чтобы, значица, дочку забирали из детдома хотя бы на праздники. При ней, надеюсь, пить не будете». И верьте мне, Пётр Петрович, при дочке я никогда, ни в одном глазу. Он надеялся, что и совсем пить брошу. И разве только ко мне он так? Разве коллегу мово Юрку не он спас? – Я всё ещё не понимал, куда он клонит, зачем всё это рассказывает. Дядя Вася заглянул мне в глаза, покрутил головой: – Да не отсюда он, понимаешь? Доброта при силе – редчайший дар. Такие теперь и не рождаются вовсе на Земле. Его тоже оттуда к нам забросили невесть для чего, понимаешь? Может, им планета наша понадобилась. А он нас, грешных, пожалел, полюбил. Уничтожать не захотел. Наоборот. Вот они его и того…
    – Ну что ж, дядя Вася, при отсутствии убедительных версий возможна и такая. А вам бы отдохнуть надо… Кстати, я вам в наш профилакторий путёвку устрою.
    Он вскинулся:
    – Понятно, – оцарапал меня острым косящим взглядом. Мотнул головой: – Ладно, бог вам судья, Пётр Петрович, а Виктор Сергеевич считал вас своим учеником. А кому учитель поперёк горла стал, тот и ученика опасается. Так вот…
    – Извините, дядя Вася, меня в лаборатории ждут. Потом договорим.
    Но он схватил меня за рукав, насильно удерживая, и торопясь зашептал:
    – Слушай наиглавнейшее, Пётр Петрович. Теперь, опосля того, как они Виктора Сергеевича убрали, – за тобой очередь. Прошу, не ходи в виварий один. Не шути с огнём. В ино место дорога широка, да оттуда узка. Не ходи…
* * *
    Следователь Шутько не заставил себя долго ждать. Он появился в лаборатории как-то незаметно, несмотря на немалый свой рост, поговорил с профессором, с Таней, потом подошёл ко мне.
    – Совсем ненадолго оторву вас от дела, Пётр Петрович. Вы упомянули в прошлый раз, что в тот день, когда погиб шимпанзе, слышали в виварии шаги…
    – Я употребил тогда слово «почудилось». А на самом деле никого в виварии не оказалось. Кроме животных, разумеется.
    – Договорились – шаги почудились. Только шаги?
    – Нет. Показалось, будто включили транспортёр, открывали дверь клетки. Но в институте постоянно работают механизмы: кондиционеры, насосы…
    – Всё же те звуки чем-то отличались от обычных? Иначе вы бы их не выделили.
    Пожалуй, вторую фразу он сказал не столько для меня, сколько для себя, в раздумье.
    – Допустим. Но это могли быть какие-то перебои в работе тех же кондиционеров. Напоминаю, когда я заглянул в виварий, там никого из людей не было.
    – Никто не мог спрятаться?
    – Разве что в клетке. Но вряд ли нашим подопытным, а значит, и ему это понравилось бы.
    – А где-нибудь за клеткой?
    – Исключено. Я и о клетке просто пошутил. Коридоры и вообще вся площадь вивария хорошо просматриваются.
    – Да, я убедился в этом, – подтвердил следователь и, словно извиняясь, добавил: – Но, как бы то ни было, шимпанзе был отравлен. А затем там же убили человека.
    – Убили? Это установлено точно? – спросил я.
    – Абсолютно точно. На груди трупа обнаружены кровоподтёки. Его толкнули в грудь, и он, падая, ударился головой о прутья клетки. Толчок и удар были такой силы, что треснул череп.
    К горлу подкатился ком тошноты. Кто мог поднять руку на него? Отдавал ли себе отчёт, на кого замахивается? Знал ли, чего лишает других людей и самого себя?
    – В виварий есть другой ход, – напомнил следователь.
    – Конечно. Со двора. Им часто пользуются. Но после рабочего дня его закрывают.
    – Мы проверяли. Дверь была заперта. И всё же кто-то проник в виварий.
    – Разве что инопланетянин…
    – Не понял смысла вашей шутки.
    Я рассказал о дяде Васе и его предупреждении. Следователь, однако, отнёсся к «догадке» дяди Васи и особенно к тому, что он просил меня одного не ходить в виварий, серьёзнее, чем я предполагал. Он даже уточнил, в каких именно словах дядя Вася предостерегал меня. На прощание сказал:
    – Предупреждением не всегда следует пренебрегать, Пётр Петрович…
    Я поинтересовался потом у Тани, о чём говорил следователь с ней.
    – Спрашивал, кто бывает в виварии. А с тобой почему так долго беседовал? Опять «просвещался»?
    Я пересказал ей наш разговор, кроме заключительной фразы. Таня восприняла его, как я и ожидал.
    – Всё-таки убийство. Предчувствие не обмануло. Я снова заглянул ей в глаза. В них были растерянность и страх.
    – Ты кого-то подозреваешь?
    Она отрицательно покачала головой.
    – Вот если бы обезьяны могли говорить… Знаешь, я замечала, что они тоже чего-то боятся…
    Я уже понял, что она хочет сказать.
    – Послушай, Таня, – зашептал я так возбуждённо и громко, что профессор оглянулся на нас, – ещё раз попробую поговорить на языке жестов с Опалом. А вдруг что-то прорежется?
    У меня оставалась слабая надежда на то, что полиген Л всё-таки сработает хотя бы в пределах «обезьяньей азбуки». Ведь учёным удавалось обучить и обычных шимпанзе многим жестам, входящим в язык глухонемых. И я добился некоторых успехов в обучении Опала. Непосредственно перед кормёжкой я брал руку шимпа и похлопывал его по животу. Через пять-шесть повторений он усвоил этот жест, означающий «хочу есть», и воспроизводил его. Опал усвоил ещё жест «давай играть», научился приветствовать меня поднятием руки. Но дальше обучение пошло туго. Я переживал это как сокрушительную неудачу с полигеном Л. Только поддержка Виктора Сергеевича спасала меня от полного разочарования.
    А затем у коров и овец полиген Л стал давать обнадёживающие результаты, и у меня возникла надежда на то, что спустя некоторое время он сработает и у шимпанзе. И вот сейчас отчаянная надежда проклюнулась снова. Ведь если бы ожидаемое «чудо» произошло, то, усвоив язык жестов, Опал мог бы «рассказать», что происходило в виварии…
* * *
(«Я, Евгений Степанович…»)
    …Так внезапно ушёл от нас Виктор Сергеевич. Думал ли я когда-то, что мне придётся занять его место? Например, на дне рождения у вице-президента академии, когда мой Аркадий на виду у всех ухаживал за его дочкой и на виду у всех получил отказ? Александр Игоревич сочувственно похлопал меня по плечу и пошутил насчёт «грешков родителей, переходящих к детям». Что означала его шутка – соль на рану?
    Аркадий, сынок, наследник, вылитый я – и не только внешностью, – продолжатель моих дел и наследник нерешительности, какой-то внутренней лени, вялости, постоянной боязни ошибиться, – я видел, как он тогда сник, покраснел, а через полгода, когда судьба снова столкнула наши семьи, Аркадий весь вечер нет-нет да и посмотрит на неё: значит, не прошло, не сумел забыть. Всё больше и больше сходства с собой замечаю в нём – это счастье узнавать себя в сыне; почти такое же, как утверждать себя, своё имя в науке, видеть проторенный мной путь и учеников, идущих вслед; и двойное счастье – узреть среди них сына, который пойдёт дальше и совершит то, что не удалось мне; жаль только, что унаследовал он не одну лишь мою силу, но и моё бессилие, заключённое в самой силе, в деле, которому я отдаю всю мою жизнь без остатка.
    «Директорскому сыну не откажут», – словно невзначай заметил Вова – и вот она, червоточина в моих рассуждениях. Необходимо стать выше этого, думать лишь об интересах дела…
    Меня иногда спрашивают с изумлением: как мне удаётся выдвигать и разрабатывать такие теории? Что я могу ответить, если и сам толком не знаю. Может быть, всё происходит так: сначала неистребимое любопытство ведёт меня по тёмным тропинкам, заставляет до изнеможения собирать в памяти детали, заметки, гипотезы и теории других учёных – всё, что известно людям в этой области; а когда груда деталей, гипотез, доказательств вырастает в гору, мой разум поднимается на неё и различает дальние горизонты, которые не увидишь из долины, – видит их первым из людей, первым, ПЕРВЫМ: захватывает дух, окрылённый разум возносится в пронзительные выси, в едином ритме сознание и подсознание – и затем мир – грохочущий, необъятный, целая Вселенная – входит в жадно раскрытые поры моего мозга, чтобы превратиться в гипотезы и открытия, чтобы стать мною, обрести моё имя…
    Но зато когда это состояние кончается, когда теория создана и зафиксирована, опубликована, поздравительные речи и статьи иссякают и наступает томительный перерыв, затишье, мне становится невыразимо скучно, тоскливо, я не умею жить в буднях, начинаю метаться, мне нужны допинги – пусть и фальшивые заместители прежнего состояния: охота, зависть окружающих… И от того, что ни один из этих допингов не вызывает удовольствия, равного тому, которое мне довелось пережить, когда мой разум пропускал через себя Вселенную, требуются всё новые и новые развлечения; я обуздываю себя, борюсь с собой, но далеко не всегда выхожу из этой борьбы победителем…
    И это всё тоже унаследовал Аркадий? Я стесняюсь поговорить с ним начистоту, а надо бы… Каким несчастным он тогда выглядел, но по глазам видно было – не терял надежду. Сбудется ли она сейчас или откажут вторично – теперь уже директорскому сыну? «То, что позволено Юпитеру…»
    Видимо, всё же придётся взвалить на себя эту ношу. Но смогу ли я в таком случае закончить монографию? Вряд ли. Придётся поручить написать некоторые её разделы Станчуку и Кухтенко: сумеют ли они выдержать мой стиль? Постараются. В конце концов, став директором, я смогу их отблагодарить сторицей.
    И есть ещё одно «за», в котором боюсь себе признаться, – этот мой грешок хорошо изучил Вова, даже слишком хорошо, вкусы мои знает – такую диву подсунул в секретарши…
    Конечно, директорская должность оставит мне меньше времени для всего этого… Зато и ухаживать, и добиваться благосклонности какой-нибудь гордячки придётся гораздо меньше.
    Впрочем, не скажите, Евгений Степанович, шалунишка, в этом тоже есть свои прелести… Господи, на какие только тропинки не сворачивает лукавый разум, лишь бы удовлетворить желание. Надо думать о деле. «Тяжела ты, шапка Мономаха…»
    А если всё же Александр Игоревич? Учёный он средний, но своё дело знает, – если бы только не его излишняя энергичность и стремление все средства забрать для своего отдела… Мы с ним друзья, во многом – единомышленники, ученики Виктора Сергеевича, но дело прежде всего. Как сказал вчера Вова, «двоим в одной упряжке будет несподручно, ежели один стал коренным».
(«Я, Александр Игоревич…»)
    Раньше всё было ясно. Был Он. С любыми трудностями, «вечными» и сиюминутными вопросами, лабиринтными ситуациями шли к нему. Поможет, выручит, подскажет, изобретёт, защитит, найдёт выход из тупика. Теперь надежда лишь на себя. Он собирал этот институт по крохам. Он изучил всех основных сотрудников. Почти всех неосновных. Он знал, чего они стоят сейчас, чего от них ждать в будущем.
    Каждый из нас – личность в науке. Некоторые значат много. Женя – ледокол в своей области. Степанчук – бог ферментов. Да и я, чёрт возьми, не последний. Но только Виктор Сергеевич умел всё, что умеет каждый из нас, и немножко больше. Он прокладывал мостики от одного к другому. Объединял, собирал в отряды, отряды – в соединения. Определял место главного удара, показывал перспективы.
    Он пытался научить этому и меня. Именно на меня он возлагал наибольшие надежды как на администратора.
    Хвастаешь, старик? Нет. Честное пионерское. У меня хватит мужества признать, что Женя – более солидный учёный, чем я. Его теории иногда потрясают, он умеет видеть под особым углом, особым зрением. Но организатор из него неважный. Невнимателен к людям, смотрит на них свысока, а они этого не прощают. Не признаёт новых течений, противоречащих его направлению. «Король-королевич», как выразился однажды Вовка. Но «сапожник», «портной» тоже не лыком шиты. Благодатная почва для «малых освободительных войн». А с каким ожесточением «король-королевич» противостоит мне, когда выбиваю фонды для отдела. «Не стоит забывать, – сказал он мне, – что твой отдел в институте – обслуживающий, обеспечивающий. В данном случае математика обслуживает генетику».
(«Обидно!..»)
    Никогда он не признавал во мне не то чтобы ровню, а хотя бы, так сказать, человека полезного. «Относительно полезного, как всякий доставала и выбивала», – говорил он с брезгливой усмешечкой. А ведь пользовался тем, что добуду. Весь институт пользовался. И презирали. «Мы – учёные…» Знаем таких клиентов. Один-два, возможно, чего и стоят, а остальные – так, тьфу, мелочь, так сказать, придорожная. Он говорил: «коллеги и ученики мои». Да не коллеги, а калеки и ученики калек. Гордецы. Вроде бы из другого теста слеплены. На голубой крови, так сказать, замешены. «Ах, этот? Заместитель директора по хозчасти? Не настоящий заместитель. Скорее завхоз»… И он точно так же обо мне думал.
    Теперь его нет. Главного, Академика, как они меж собой его называли. И стало быть, нет более на моей дорожке главного препятствия.
    Гореванье. Плач на реках вавилонских. И я горюю вместе со всеми. Так сказать, за компанию.
    Я же и похороны организовал честь по чести. А хоть кто меня добрым словом одарил? Скольких ленивцев Евгений Степанович перечислил в своей речи? Дескать, пока остались дела и ученики Виктора Сергеевича, он будет жить среди нас. Враньё! Нигде он не будет жить. Зарыли в мать-сыру землю. Куда и всех зарывают. Одинаково. А как зароют, так и точка. Вроде бы человека, так сказать, и не было.
    Скольких бы там красивых слов ни говорили, как бы ни отпевали. Слова – что? Пустышки. Дырки от бубликов. Нет его более – и всё тут. Как нет моего деда или отца, к примеру. Как не будет когда-то последнего копеечного замухрышки. Потому что смерть всех равняет. Она, так сказать, последняя апелляция и наивысшая справедливость.
    А ученики – что правда, то правда – остались. Во множестве. К ним и не всегда подступишься. Вот хотя бы эти двое. Мы знакомы более десятка лет. А кто я для них? Тот же, кем был для него, – мальчик для услуг, доставала, выбивала. Одним словом, человек низшего сорта.
* * *
(«Я, пока Неизвестный!..»)
    Почему у него есть, а у меня нет? Хочу тоже!
    Пустите меня туда! Хочу туда!
    Преграды… Убираю их одну за другой. Убрал большеголового, непозволявшего.
    Сначала вы отгородились от меня решётчатой стеной. Потом я от вас – хитростью, притворством. Сумел притаиться, не показать всего, что могу, не показать силу. В этом – сила. Пустите туда, а то вам будет плохо!
    Иногда снова начинаю бояться темноты. Чудится, что в ней притаился огромный полосатый зверь. Крик клокочет во мне и затухает в утробной тьме. В чёрной тьме. Она плещется во мне. В непроглядной тьме выходит на охоту зверь с мягкими подушечками на лапах. Раньше я не боялся его, потому что не видел. Но кто-то разжёг во мне костёр. Он вспыхнул и осветил пасть зверя с острыми клыками. Тогда мне стало страшно, как никогда прежде.
    Но с костром пришла сила. Теперь я такой же сильный, как тот – с подушечками на лапах. Я подкрадываюсь в неслышной тьме… Вам ничего не поможет. Пустите!
(«Опять я, Пётр Петрович…»)
    По институту распространялись разные слухи, в том числе и совершенно нелепые. Говорили, что убийство Виктора Сергеевича – диверсия, даже называли страну, чьи агенты осуществили эту акцию. Говорили, будто наш институт теперь разделят на три части и только одна из них останется в системе Академии наук. Некоторые сотрудники спешили перейти в отделы, которые якобы останутся «академическими». Говорили, что премий теперь у нас не будет вовсе, так как мы из «ведущих» переместимся в «отстающие».
    Впрочем, кое-какие слухи впоследствии подтвердились…
    Новым директором неожиданно назначили не Александра Игоревича, как многие предполагали, а Евгения Степановича. Произошло это событие тихо, буднично.
    Вскоре меня вызвали к новому директору. Евгений Степанович был не один. Направо от него, «одесную», восседал Владимир Лукьянович Кулеба, и в этом я увидел плохой знак для себя.
    Расширяющееся от лба к подбородку, как бы перевёрнутое лицо Владимира Лукьяновича сейчас выражало значительность момента, тонкие губы были поджаты и почти не видны.
    В директорском кабинете успели сменить кресла на более массивные, с кожаной обивкой. Столы буквой «Г» остались. Остались и круглый полированный стол с десятком стульев на витых ножках, и шкафы с расхристанными книгами, и гравюры, подаренные французскими генетиками.
    Один шкаф, особый, был заполнен пронумерованными папками – защищёнными диссертациями учеников Виктора Сергеевича. На нижней полке осталось совсем немного места.
    Евгений Степанович попросил меня рассказать, на каком этапе находится проверка эффективности полигена Л. Я старался докладывать сжато, как он любил, и в то же время не упустить существенного.
    – Это у вас листы с формулами? – кивнул Евгений Степанович на рулон в моей руке.
    Я раскатал рулон на столе и напомнил ему о предложениях, разработанных ещё под руководством Виктора Сергеевича и при участии Александра Игоревича. Когда я упомянул имя последнего, Владимир Лукьянович сделал пренебрежительный жест так, чтобы новый директор увидел.
    «Вряд ли ему понравится такое отношение к его другу со стороны этого перевёрнутолицего», – не без злорадства подумал я.
    – И что же, предположения подтвердились? – спросил директор.
    Его в общем-то привлекательное, хотя и полноватое лицо портил рот – мясистые, слабо очерченные губы. Из-за них рот казался размытым и каким-то неаккуратным, несобранным.
    – Большинство, Евгений Степанович. У подопытных овец полиген Л вызвал и прибавку в весе, и резкое повышение качества шерсти. Можно даже утверждать, что получен новый вид шерсти – необычно влагоустойчивый, даже влагоотталкивающий…
    – Об успехах знаю, – прервал меня Евгений Степанович.
    – Как же, весь институт слухами полнился одно время, – с обычной своей усмешечкой вставил Владимир Лукьянович. От этой его двусмысленной усмешечки и скрипучего голоса меня так и передёрнуло.
    – Обратите особое внимание на те параметры, где предположения не подтвердились, – продолжал Евгений Степанович. – Возможно, следует изменить какие-то участки основной формулы, ввести дополнительные компоненты. Все ли её участки экспериментально выверены?
    – Конечно. Сначала – промоделированы в машине. Вы же помните, отдел матметодов этим занимался, лично Александр Игоревич…
    – Это серьёзно, – одобрил Евгений Степанович. – Александр Игоревич настоящий учёный, правда…
    – Правда, мягко выражаясь, большой фантазёр, – вставил Владимир Лукьянович, уперев жирный подбородок в воротник.
    Я удивлённо взглянул на Евгения Степановича: неужели не одёрнет наглеца? Как он смеет рассуждать о том, в чём ничего не смыслит? И почему это он, записной подхалим, так обнаглел, что позволяет себе нетактичные выпады в адрес закадычного друга директора? Да ещё в отсутствие последнего…
    Однако Евгений Степанович пропустил его «вставку» мимо ушей.
    – Следует ещё раз проверить некоторые компоненты полигена, – произнёс он и ткнул коротким толстым пальцем в развёрнутый лист. – Например, вот этот. Причём я лично попрошу вас попутно испытать, способен ли он исправлять у потомков врождённые дефекты…
    – Серповидную анемию, например…
    – Рад, что вы с полуслова поняли всю важность задачи. Да, эта работа имеет огромное значение для практической медицины. Сотни людей, несчастных уже со дня рождения…
    – Но это другое направление. Потребуется изменить всю методику.
    – Ну что ж, измените. Зато докажете, что не напрасно хлеб едим.
    – Евгений Степанович, вы же прекрасно знаете, в каком направлении я вёл поиски. Между прочим, с благословения дирекции института…
    – Бывшей, – вставил Владимир Лукьянович.
    Слово или тон, которым оно было сказано, покоробили директора. Владимир Лукьянович заметил неудовольствие шефа и зашёл с другой стороны:
    – Для наших экспериментов государство выделяет немалые деньги. Оно вправе ждать практической отдачи. Иначе вы больше ничего не получите, работу исключат из плана.
    – Государство – это вы? – уже не в силах сдерживаться, спросил я.
    – Владимиру Лукьяновичу не так просто выбивать деньги и аппаратуру, – примирительно проговорил Евгений Степанович. – Другое дело, если бы он мог указать немедленную практическую пользу…
    – Он её укажет.
    – Когда?
    – Для первого этапа массовой проверки в совхозе понадобится полгода.
    – А денег?
    – Четыреста тысяч. Два ТФ-синтезатора стоят триста тысяч. И ещё сто тысяч на содержание подопытного стада.
    – Ни дать ни ждать, – скороговоркой произнёс Владимир Лукьянович.
    Я понял: ни столько дать, ни столько ждать они не смогут.
    – Сколько сможете? – обратился я к директору, словно его зама в кабинете и вовсе не было.
    Полное лицо Евгения Степановича выразило озабоченность, складки у щёк углубились.
    – Наш разговор повернул не в ту степь, Пётр Петрович. Вы можете продолжать свои опыты, но необходимо испытать полиген в первую очередь для выяснения возможностей лечения наследственных заболеваний.
    Он открыл карты. Оставалось расставить все точки над «i».
    – То есть для того, чем сейчас занимается ваш отдел? – спросил я в упор.
    – Эту задачу ставит перед нами академия. Как вам, может быть, известно, наш институт академический.
    – Кто платит деньги, тот заказывает музыку, так?
    – Фи, зачем утрировать, – проскрипел Владимир Лукьянович, но Евгений Степанович жестом руки остановил его.
    – Мы выделим вам средства, которые вы просите. При условии, что опыты пойдут по определённой схеме.
    Я понял, что мои планы рушатся – средства в его руках.
    – Но, Евгений Степанович, если полиген принесёт плоды, ваш отдел сможет их использовать в нужном вам направлении, – взмолился я, сдерживая ярость.
    Он тяжело и шумно вздохнул:
    – Сколько времени упустим!..
    – Сколько несчастных не спасём! – как эхо откликнулся Владимир Лукьянович. Внезапно на его лице мелькнула хитрая жирная усмешка: – Новое направление опытов, между прочим, ускорило бы защиту диссертации и продвижение на новую должность. Ведь на вашу зарплату трудно содержать семью…
    Это был удар ниже пояса. Я поднялся:
    – Не дадите денег, обращусь в академию. План утверждали они. А новое направление пусть развивает ваш отдел, Евгений Степанович.
    – Какой вы горячий, Пётр Петрович. По летам, но не по званию. Так и быть, мы выделим средства на один синтезатор. И подождём месяца три. Это предельный срок. Если ожидаемые результаты не замаячат, пересмотрим отношение к вашим опытам и обещаниям.
    Я попытался ещё возражать, но его лицо утратило мягкость, окаменело. Голубые глаза навыкате превратились в ледышки и смотрели мимо меня. Моих возражений он больше не слушал, будто залепил уши воском.
    Последнее слово осталось за ним. А как могло быть иначе? Эра Виктора Сергеевича кончилась.
* * *
    Завидев меня, Опал встал на задние лапы, выпрашивая подачку. Из большой клетки послышалось угрожающее «у-ух!» Это подавал голос новый вожак Дик, заменивший Тома. Его угроза относилась к Опалу. Самки тоже заволновались, забегали, засуетились, принимали позы то подчинения, то ярости.
    Почему новый вожак так разозлился? Ревнует? Но Опал – молодой самец и Дику не ровня. Вожак не должен был его опасаться.
    А тем временем Дик сотрясал решётку, словно пытаясь разогнуть прутья и вырваться на волю, чтобы сойтись с противником. Это было очень похоже на поведение Тома перед тем, как его отравили. Что всё это значит?
    – Угомонись, Дик, – сказал я и бросил ему яблоко, которое хотел было отдать Опалу, подумав: «Вот яблоко раздора».
    Дик поймал яблоко, откусил с хрустом кусок, но не утих, а затопал ногами и заверещал. Ему вторили самки, и шум слился в оглушительную какофонию.
    Но самой удивительной оказалась реакция Опала. Он, который по всем обезьяньим законам должен был бы выразить Дику покорность, приняв соответствующую позу, тоже заухал и угрожающе ударил себя в грудь. А Дик в ответ на такой наглый вызов со стороны недоросля, отпустив решётку, испуганно забормотал. Самки по-прежнему демонстрировали повиновение, но теперь уже я не был уверен, к кому оно относится. Что за чертовщина?
    У меня мелькнула надежда: а вдруг наконец-то проявилось действие полигена Л и Опал под его влиянием преобразился? Для меня это сейчас была бы удача по двум направлениям!
    Так же внезапно, как взъярился, Опал затих, опустился на четвереньки. Я ему тоже дал яблоко – он к нему даже не притронулся. Видимо, вся энергия ушла на первый порыв.
    Я попытался с ним поиграть, но он вяло ответил на приветствие и не повторил даже жест «хочу есть», сколько я его ни упрашивал. На все дальнейшие попытки «поговорить» он не реагировал, только сумрачно глядел мимо меня.
    А Дик всё ещё не успокоился. Он кричал и метался по клетке, хлопал руками себя по бокам, будто кто-то ему угрожал.
    В дополнение к этим неприятностям появился дядя Вася с неутешительной вестью: подопытные овцы плохо себя ведут.
    – Сшибаются, – сказал он удручённо. – Разрешите рассадить их в разные загоны.
    – Дядя Вася, там две овцы и баран? – недоумённо спросил я.
    Сначала он не понял моего удивления. Когда же до него дошло, сокрушённо развёл руками:
    – Так-то оно так, Пётр Петрович, да ведь после ваших опытов овцы прибавили в весе, у них и рога появились.
    – Ну и отлично, что прибавили. Шерсть изменилась…
    – Всё так. Зато, доложу вам, и характер изменился. Не зря говорится: бодливой корове бог рогов не дал. А вы ж им дали. Вот овцы и дерутся теперь не хуже баранов. Того и гляди, зашибут друг дружку насмерть. Баран от них удирает со всех ног – и где только прыть берётся. Разрешите рассадить подале от греха.
    – Рассадите, пожалуйста, дядя Вася, – сказал я. – Нет проблем.
    Я шёл к выходу из вивария, улыбаясь, утешая себя тем, что полиген Л всё-таки приносил зримые плоды. Иногда неожиданные. Ну что ж, во всех явлениях есть оборотная сторона. Но почему же полиген не сработал у Опала?
    Остановился снова у его клетки. Просунул руку сквозь прутья решётки, чтобы достать и подать ему закатившееся в ямку яблоко. Он схватил не яблоко, а мою руку в кисти, да так цепко, что мне стало больно. Я разжал пальцы – яблоко упало на пол. Потянул руку назад – он не отпускает.
    – Что с тобой, Опал, пусти сейчас же!
    Его глаза всё так же сумрачно смотрели на меня, показалось, что в них мелькнула осмысленная усмешка, похожая на человеческую, которую я совсем недавно наблюдал. У кого? Мне стало не по себе. Невольно вспомнились рассказы о том, как в заповедниках обезьяны вырывали руки у доверчивых туристов, протягивавших им из окон автомобилей лакомства.
    – Опал, будешь наказан! – сказал я, пристально глядя ему в глаза.
    Он как бы нехотя медленно разжал свои длинные пальцы, и они несколько мгновений оставались в одном положении.
    – Ну и дурень! – в сердцах обругал я его, растирая кисть. – Эх ты, самая большая моя неудача. Да ещё позволяешь себе такие шалости!
    Он понурил голову, словно понял свою вину. Его глаза были тусклыми, как обычно. Осмысленная усмешка в них могла мне почудиться под влиянием недавнего разговора в директорском кабинете. «Самая большая моя неудача!» – мысленно повторил я.
* * *
    Уже у дверей лаборатории повстречал я Александра Игоревича. Похоже, он направлялся к нам. Заметив меня, остановился, приветливо улыбнулся. С тех пор как мы виделись в последний раз, его лицо осунулось, резче обозначились мешки под глазами, стали больше залысины над высоким морщинистым лбом, в глубине внимательных глаз роилась неизбывная тревога.
    – Давно не виделись. Хотел узнать, как дела с полигеном Л, – сказал он с хрипотцой.
    Я вкратце рассказал ему, в какой стадии находятся опыты. Пришлось упомянуть о сроках, отпущенных для завершения работы. Александр Игоревич иронично прищурился:
    – Изволите успеть?
    – Трудно, – признался я.
    – Да, Евгений Степаныч круто берёт. А если ещё раз просчитать варианты? Таким образом получите недостающие материалы.
    Он намеренно не сказал, до чего недостающие. Я оценил его тактичность.
    Всё равно на защите выплывет. Не буду я защищаться по неосвоенной теме. Да и в конце концов, кто за меня должен просчитывать? Рабы Рима?
    – Есть в моём отделе такие мальчики-добровольцы, что помогут добру молодцу. Причём бескорыстно.
    – Помогут мне или отделу? Ведь это уже будет диссертация по математическому моделированию биологического процесса.
    Он добродушно рассмеялся, даже слезинку смахнул согнутым указательным пальцем, затем совершенно серьёзно спросил:
    – А почему бы вам, обиженный добрый молодец, в самом деле не перейти в мой отдел? Будете продолжать ту же тему. Разве только чуть-чуть изменится подход.
    – Спасибо, Александр Игоревич, – так же искренне ответил я. – Но в некоторых отношениях ваш покорный слуга – человек пропащий. Как, например, вы. Если начал торить одну дорогу, на другую не собьюсь.
    – Жаль. Но если надумаете, дверь отдела для вас всегда открыта… Пока я там…
    Последней его фразе я тогда не придал должного значения. Меня занимали другие мысли: что же это получится, если они начнут переманивать людей в свои отделы, толкать по своим направлениям? Лебедь, рак и щука. А воз, то бишь институт? Двигаться-то надо…
    Вернувшись в лабораторию, я поделился своими мыслями с Таней. Она только грустно улыбнулась:
    – Сеньор, вы случайно не Колумбом работаете? Тоже мне открытие! Да эти бывшие закадычные друзья уже друг у друга десятки людей умыкнули. Начал Евгений Степанович. А теперь и Александр Игоревич старается от него не отстать.
    – Могла бы и поделикатней со мной, – огрызнулся я, огорчённый тем, что, как всегда, узнаю новости последним. – Ещё и не мэнээс. Что дальше будет?
    – И ты не сэнээс. И неизвестно, станешь ли им при таких наших зигзагах…
    – За кончик языка не боишься?
    – А у тебя прищепка найдётся?
    – При сильном желании сконструирую.
    – Мы так бранимся, вроде уже поженились.
    – Как раз это нам и остаётся, – я оглянулся. Профессор Рябчун и лаборантки были заняты в дальнем углу. Тогда я быстро и воровато накрыл рукой её руку, маленькую, тёплую, чуть шероховатую, беспокойно-нервную, подумав: «Не дождаться мне скоро прибавки к зарплате. А ну её, прибавку, как-нибудь перебьёмся». И сказал: – А если серьёзно, выходи за меня замуж.
    Она обожгла взглядом, её тёмно-серые глаза изменили цвет, стали совсем тёмными, омутными. Где-то глубоко в них вспыхивали и гасли искорки. Опустила голову так низко, что мне стал виден розовый нежный пробор между волнами волос, и вздохнула:
    – Подождём.
    – Сколько можно ждать? Не мальчишка ведь.
    – Мальчишка, – улыбнулась она. – Тридцатилетний мальчиш. Поженимся после твоей защиты. Хотя бы после того, как ты переместишься на должность ведущего научного сотрудника.
    – Почему?
    – Так надо, Пётр Петрович.
    Я увидел, как в углах её глаз показались слёзы. Застыли там свинцовыми дробинками, удерживаемые усилием губы побелели:
    – Я принесу тебе несчастье. Если поженимся, тебе придётся отсюда уйти.
    – Чепуху вбила в голову. Могла бы отыскать причину посущественней…
    Она расслышала муку в моём голосе. И дробинки не выстрелили. Она смахнула их:
    – Не злись. Подождём.
    – Не могу. Ты мне снишься по ночам.
    Она вспыхнула румянцем. Краска залила даже лоб и подбородок. Оглянувшись, забормотала:
    – Как есть, мальчиш. Ну хочешь, я буду приходить к тебе в общежитие, как жена. Или сделаем так: один мой родственник уезжает в Алжир на два года. Останется однокомнатная квартира…
    – Зачем эти сложности? Если нельзя жить у тебя, поживём в общежитии или в этой квартире. Только сначала распишемся. Чтобы никого не стесняться.
    Она отрицательно покачала головой и отвернулась, думая, что я не вижу её слёзы…
* * *
    В институте неожиданно появился зоотехник из подшефного совхоза. При виде его у меня мелькнула мысль о сговоре с директором и Владимиром Лукьяновичем, но обветренное, с медным оттенком лицо Дмитрия Севериновича было таким усталым и невесёлым, что я отбросил её.
    – Плохие вести? – спросил я, пожимая его большую руку и в глубине души надеясь, что он опровергнет мои слова.
    – Хорошего мало.
    – Мои прогнозы не подтвердились?
    Он расправил широченные, начинающие заплывать жирком плечи.
    – Ещё как подтвердились!
    Мне оставалось только руками развести.
    – Ничего не понимаю.
    – Долго рассказывать. Помните старую пословицу – «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать»? «Нива» моя – во дворе. Езды до нас, сами знаете, часа три. Поехали!
    Я забежал в лабораторию, сказал профессору, куда и зачем еду, и через полчаса уже мчался с Дмитрием Севериновичем в его «Ниве» по разросшейся окраине Киева. Мелькали новые большие дома, неслись навстречу идеально распланированные кварталы, каштановый бульвар. Как и во многих других городах, окраина была современнее центра, к тому же гораздо удобнее для транспорта.
    Мы выехали на автостраду. Дмитрию Севериновичу, наверное, не хотелось разговаривать, и он включил приёмник. Зазвучала джазовая музыка, в её бешеном ритме крутились колёса, наматывая километры.
    – Всё-таки не понимаю, что у вас произошло, – не выдержал я «игры в молчанку».
    – Ничего, скоро поймёте.
    Вот и знак «поворот направо» и под ним надпись: «К совхозу «Перспектива». Опытное хозяйство ВИЭГИ».
    Мы повернули направо. Я ожидал, что после поворота Дмитрий Северинович снова наберёт скорость. Но он почему-то даже замедлил бег своего «коня». «Нива» ползла со скоростью двадцати километров в час.
    Показались здания фермы. Я с нарастающей озабоченностью отметил, что некоторые строения пришли в негодность. Вон развороченная стена, сорванные ворота… Не очень подходящие условия для наших экспериментов.
    Внезапно из-за какого-то здания на нас стремительно ринулось диковинное животное. Вначале мне показалось, что это племенной бык вырвался на свободу. Но почему у него такие закрученные рога? Затем я заметил болтающееся тяжёлое вымя. Корова! Но какая рослая! И как мчится, угрожающе опустив голову.
    Чтобы избежать столкновения с разъярённым животным, Дмитрий Северинович заложил такой крутой вираж, что меня швырнуло на стенку и больно ударило об осветитель салона.
    Корова пронеслась мимо. За ней промчался на мотоцикле какой-то рабочий. Звук, вырывающийся из глотки коровы, заглушал рёв мотоцикла и вовсе не походил на знакомое всем мычание. Возможно, так трубят зубры на весенних турнирах самцов.
    – Ну вот и первая встреча с благодарными подопытными. К счастью, благополучная, – проговорил, вытирая пот со лба, Дмитрий Северинович. – А теперь пойдёмте к другим представителям идеальной породы, на фермы.
    Печальное зрелище представляли помещения ферм. То тут, то там поломанные, иногда разнесённые в щепки загородки, сорванные двери, скрученные автопоилки и трубы. Животных совсем мало. Вот в огромном загоне, рассчитанном голов на двадцать, – одна корова. Такая же большая и могучая, как та, что пыталась таранить «Ниву». Шерсть лоснится, полное вымя свисает почти до пола. Рога очень длинные и острые, и взгляд какой-то свирепо-осмысленный, вовсе не коровий. С таким животным лучше держаться начеку и на расстоянии.
    – А её, промежду прочим, кому-то надо доить, – сказал зоотехник. Я невольно поёжился, а он мстительно улыбнулся: – Теперь рассказывать легче, теперь вы меня поймёте, уважаемый товарищ учёный. И учтите, все животные с полигеном Л такие, как эти. Ясно? Заболеваний не боятся. Холод переносят отлично. Вес, как видите, набирают замечательно. Одним словом, каждое само по себе – представитель идеальной породы. А стада из них не получается. Они же все лидеры – никто никому ничего не уступит. Не только быки, но и коровы и овцы забивают друг дружку насмерть. Содержать их можно лишь в отдельных загонах. Неизвестно, где взять смельчаков, чтобы отважились за ними ухаживать. А при виде друг друга этих животных охватывает неописуемая ярость. Один баран снёс себе кусок черепа, чтобы проломить загородку и добраться до соперника, и уже там упал замертво. Корова-рекордистка протаранила бок другой корове из-за того, что дояр подошёл к той первой. А уж о бычках и говорить нечего. Они весь хлев разнесли, устроили форменный бой быков. Из шестнадцати в живых осталось двое. И один уже на исходе. Близко к ним подойти страшно. Двух скотников с брандспойтами и вилами ранили. Один на крыше отсиживался. Как его туда вынесло, не пойму. Он же, бедолага, и старый и хромой…
    Невольно вспомнились слова дяди Васи. Тогда мне казалось, что серьёзной проблемы нет. Рассадить животных – и всё. Но если содержать их не в стаде, а в отдельности и со всеми осложнениями, во сколько же обойдётся их содержание? Пожалуй, оно «съест» прибыль от улучшения породы, а то и в несколько раз перекроет её. Значит, надо снять агрессивность. Но как? Формула полигена Л всплыла в моей памяти так же послушно и легко, как всплывает обломок пробкового дерева. Вспомнились подробности её составления, указания Виктора Сергеевича об органической связи агрессивности с лидерством…
    Дмитрий Северинович тем временем продолжал:
    – Осенью, когда на луг выгоняли совсем молоденьких бычков и ягнят, мы радовались – они отлично выбирали места для выпаса, за день, бывало, до двух килограммов веса нагуливали. Но скоро они подросли, и за эти же лучшие места между ними драки начались. Смертельные…
    «Итак, полиген Л, несомненно, срабатывает. Беда в том, что побочные результаты превосходят запланированные. Но это можно будет отрегулировать изменениями полигена. Почему же, однако, у шимпанзе полиген Л не дал результатов?»
    Я вспомнил слова Виктора Сергеевича: «Подсказка есть во всём. Надо уметь её искать и находить».
* * *
    Несколько месяцев наш институт словно и не работал. Все были заняты тем, что обсуждали перемены. А они происходили чуть ли не ежедневно.
    – Слышали, Смущенко ушёл из второго отдела? Антонюк недавно стал ведущим, а уже удрал от Александра Игоревича. Говорит: бесперспективно. Вроде бы переходит в другой институт.
    Это были отнюдь не «крысы» – те давно разбежались из второго отдела, которым руководил Александр Игоревич, а солидные учёные, не боявшиеся раньше отстаивать своё мнение перед «превосходящими силами». Но сейчас они считали борьбу проигранной.
    Один за другим стали проваливаться на защите аспиранты и ученики Александра Игоревича. И всё происходило будто бы законно, с соблюдением правил приличия.
    Как-то я встретил Александра Игоревича. Он остановился, поздоровался. Мы оба чувствовали неловкость. Мешки под его глазами набрякли, суровые складки пролегли у твёрдых губ.
    – Правильно вы тогда сориентировались, Пётр Петрович, что не перешли к нам, – сказал Александр Игоревич. – Желаю вам уцелеть и завершить начатое. Всё-таки найдите минутку, забегите ко мне. Я передам вам некоторые расчёты. Могут пригодиться. За сношения со мной пока не казнят.
    – Спасибо, Александр Игоревич, но я не «сориентировался». Просто характер такой, маниакальный. Начал – заверши, а не сворачивай на полдороге.
    – Завидная маниакальность. Однако и чувствительность повышенная. Для дела хорошо, для здоровья – другим концом. Язву не заработайте, упорный добрый молодец.
    Я вспомнил, что говорили, будто у него открылась язва желудка. Присмотрелся внимательней: к обычной смугловатости его лица прибавилась желтизна, и нос казался больше оттого, что лицо похудело, заострилось. Стало жалко его, захотелось как-то выразить сочувствие.
    Он, видимо, обострённым чутьём травимого уловил, как я потянулся к нему, и причину понял, слегка отстранился, не разрешая себя жалеть.

    …Через два дня на доске объявлений появился приказ об отстранении от должности «по состоянию здоровья» заместителя директора института Логина А. И. А ещё через неделю Александр Игоревич слёг в больницу с кровоточащей язвой желудка.

Глава 4
Защита

    – И всё-таки защищаться надо, – сказал Кирилл Мефодиевич после моего рассказа о поездке в подшефный колхоз. – Созданная вами формула полигена Л верна. Это доказали массовые опыты. Непредвиденные последствия – издержки применения полигена. Пусть отработкой методики занимаются практики. А мы им поможем, если понадобится…
    У меня оставались сильные сомнения, и я не умолчал о них. Но обычно такой осторожный Кирилл Мефодиевич теперь даже разозлился. Венчик седых волос, обрамляющий розовую лысину, вздыбился. Он приставил к моей груди указательный палец, как дуло пистолета, и начал стимулировать:
    – Сколько можно тянуть с защитой? Отзывы получены, лучшие бывают редко. Вот профессор Войтюк пишет, настаивает, что диссертацию следует представить даже не как кандидатскую, а как докторскую. Войтюк-то на этом деле две собаки съел.
    – А обстановка в нашем институте? – робко возразил я, в глубине души желая, чтобы он и это моё возражение опровергнул.
    И Рябчун тотчас пошёл мне навстречу:
    – Ну, знаете, сверхосторожный друг мой, может быть, вы ещё станете приноравливаться к настроению этого пройдохи Владимира Лукьяновича?.. – Он задумчиво подёргал себя за кончик длинного носа, выщипнул из него какой-то волосок, чуть скривился от боли и тут же забыл о ней. Потом взялся откручивать себе ухо, рассуждая: – Ваши опасения ещё можно понять, если бы вы работали в отделе Александра Игоревича под его непосредственным началом. Но в данной ситуации мы нейтралы, швейцарцы, у меня с Евгением Степановичем давно и бесповоротно установились ровные деловые отношения. Трое членов совета – мои однокашники ещё по университету, академик Михайленко, – тут он почему-то бросил косой взгляд на Таню, хлопотавшую у синтезатора, – весьма благосклонен к нашему ведомству. И потом, в конце концов, возможные камни преткновения выявит предварительная защита… Одним словом, подымайте флаг на мачту – и вперёд!
    Когда я стал пересказывать Тане наш разговор с профессором, оказалось, что она его каким-то чудом слышала и запомнила слово в слово, хоть и находилась не очень близко от нас и была как будто целиком поглощена работой. Поражаясь феномену женского слуха, я не удержался от шутки:
    – Неужели у тебя такие большие уши?
    – Вытягиваются по мере надобности.
    – Как у зайца.
    – Как у верного пса, – поправила она меня. – И учти, что в защите твоей диссертации и продвижении на новую должность заинтересован не ты один, – блеснула лукавым взглядом, – хоть и не очень верится в успех «предприятия»…
    – Так мне защищаться или нет? – растерялся я.
    – Конечно, защищайся. Кто не рискует, тот не проигрывает.
    – А кто не проигрывает, тот не учится на своих ошибках, – передразнил я.
    – И не научится до глубокой старости.
    Последнее слово по несогласованному правилу должно было оставаться за ней. В этом она была непреклонна, говорила: «Хорошие семейные традиции закладываются до женитьбы».

    …Защита состоялась в зале для пресс-конференций. К моему удивлению, он заполнился почти до отказа. Пришли аспиранты кафедры генетики из университета, прилетели наши коллеги даже из Новосибирска.
    Таня помогла мне развесить таблицы и диапозитивы на видных местах и ушла в зал. Она села, как я просил, сбоку во втором ряду, чтобы мне её было хорошо видно.
    Доклад мой занял ровно девятнадцать минут: не зря по Таниной подсказке репетировал с часами. Выступили оппоненты, подчеркнули объём проделанной работы, указали на ошибки соискателя, продекламировали: «Но, несмотря на недостатки, работа, безусловно, заслуживает…»: первый – «высокой», второй – «самой высокой оценки».
    Кирилл Мефодиевич так возрадовался, что дважды подмигнул мне: дескать, видите, дела наши блестящи, – при этом не забывая постучать согнутыми пальцами о стул. Таня гордо улыбалась, слыша хвалебные слова в мой адрес. Председательствующий Евгений Степанович время от времени благосклонно кивал головой.
    После оппонентов выступил профессор из Новосибирска, а затем на трибуну взошёл первый институтский красавец Рожва, старший научный сотрудник из «гвардейского» отдела, где проходила предварительная защита. Он тогда сидел рядом с Таней, чем доставил мне несколько беспокойных минут. Одетый в наимоднейшие вещи, рослый, широкоплечий, с породистым, мужественным лицом и надменным поворотом головы, сей неотразимец знал себе цену и умел держаться с натренированным достоинством. Таня два раза заинтересованно взглянула на него, а он, подперев квадратный, с ямочкой подбородок большим пальцем и делая вид, что внимательно слушает выступающих, рассматривал женщин в зале. Поэтому теперь он не вызывал у меня никаких опасений. Я решил, что он выступает, чтобы покрасоваться перед очередной избранницей.
    Угостив слушателей и слушательниц обаятельной белозубой улыбкой, он весело заговорил о том, какое значение имеет моя работа и для науки, и для медицины, и для сельского хозяйства, демонстрируя эрудицию во всех этих отраслях. Так же как второй оппонент, он тоже считал, что работа заслуживает докторской степени при одном обязательном условии…
    При этих словах он устремил свой горячий, чуть затуманенный и как бы обволакивающий взгляд на кого-то одного в зале, видимого ему, и ускорил свою речь.
    Я ещё не успел насторожиться, убаюканный его весёлым тоном, но по тому, как мгновенно напряглось Танино лицо, понял, что он подкладывает мину.
    Рожва подробно остановился на результатах применения полигена Л на животных подшефного совхоза. Он живописал разрушительные последствия и утверждал, что те люди, которые не придают этому должного значения, действуют по принципу «всё хорошо, прекрасная маркиза». Перейдя с «за здравие» на «упокой», он вскоре опять вернулся к «здравию» – к надеждам на будущее, оставив на моём пути непременное условие – «доводку до возможности практического применения с благоприятными результатами». Это и была мина, правда обёрнутая в конфетную фольгу.
    Я увидел, как Кирилл Мефодиевич возмущённо зашептал что-то соседу – члену специализированного совета по генной инженерии. Тот развёл руками: ничего не поделаешь – демократия. Кирилл Мефодиевич крутился на стуле, его кустистые седые брови подёргивались от нервного тика, очки пускали сверкающие стрелы в соседей, в зал, он готов был тут же ринуться в бой на трибуну. Он утратил солидность и горячился, против чего строго-настрого предостерегал меня перед защитой.
    Проследив за взглядом Рожвы, я с удивлением обнаружил, что он предназначался не женщине, а… Владимиру Лукьяновичу. Заместитель директора поднял голову, высунулся из-за чьего-то плеча и неотрывно смотрел на Рожву, монотонно и одобрительно покачивая головой, как китайский болванчик. Когда он появился? Что-то раньше я его не замечал. Неужели прятался за другими? И зачем пришёл? Ему вовсе не обязательно присутствовать на защите.
    – Итак, вывод может быть только один, – заканчивал выступление Рожва, плавным жестом трибуна откинув густые длинные волосы и обратив свой обволакивающий взгляд на членов президиума. – Работа нашего коллеги получилась весьма значительной, о чём мы говорили ему на предварительной защите. Ввиду этой особой значимости её следует особо доработать. А поэтому мы не должны ограничивать коллегу сроком. Чем тщательнее он доведёт полиген Л до возможностей практического применения, тем лучше. Уверен, что все мы будем гордиться тем, что из нашего института вышла такая работа. От всего сердца желаю вам успехов, коллега!
    Он повёл богатырским плечом и на один лишь миг допустил оплошность – его взгляд скользнул к Владимиру Лукьяновичу и стал из обычного томно-обволакивающего вопросительным. И я увидел, как тот еле заметно кивнул ему.
    Надо отдать должное «директорскому гвардейцу» – зерно сомнения он посеял. Это сказалось почти во всех последующих выступлениях. Кирилл Мефодиевич попытался исправить положение. Он говорил то с одним, то с другим членом совета, подсел к директору, что-то взволнованно доказывал ему.
    И тут неожиданно выступил зоотехник подшефного совхоза Дмитрий Северинович. Наверное, испугался, что, если защита пройдёт успешно, ему придётся самому придумывать, как усмирить разбушевавшихся «лидеров». Он сказал, что сначала надо хотя бы полностью закончить опыты и получить результаты во всех отношениях положительные. Он так и выразился – «во всех отношениях».
    Его выступление подлило масла в огонь. Закипели споры. Затем, как положено, заключительное слово предоставили соискателю.
    Кирилл Мефодиевич так и сверлил меня взглядом, боясь, что я начну отступление. Напрасно он опасался. Кивок Владимира Лукьяновича Рожве подействовал на меня так, что я был готов сражаться с полчищем недругов. Я камня на камне не оставил от возражений Рожвы, напомнив аналогичный случай на защите диссертации сотрудника их же «гвардейского» отдела. Тогда не кто иной, как Евгений Степанович, убедительно доказал, что учёный может и не заниматься доводкой своего метода в деталях, если уже ясно, что метод является действенным. Евгений Степанович благосклонно улыбнулся мне, сказал что-то благожелательное Кириллу Мефодиевичу, и тот расцвёл. Его толстые и оттопыренные, как у карася, губы, выделяющиеся на маленьком сморщенном личике, расплылись до ушей.
    Урну для бюллетеней принесла Вера. На ней была знакомая гипюровая кофточка. Вера даже не смотрела в мою сторону, и я пытался не смотреть на неё. Но когда она подходила к членам совета, протягивая урну, я заметил, что «случайная» пуговичка на кофточке завлекающе расстёгнута.
    Чья-то рука притронулась сзади к моему плечу. Я оглянулся. Таня. Чуть прижалась к моей руке. Допинг. Выходит, дела мои плохи. Со стороны виднее.
    Так оно и вышло. До «кворума» мне не хватило двух голосов. Я даже знал чьих. Ведь хорошо видел, что непосредственный руководитель Рожвы Стецюк, бывший на предварительной защите оппонентом, не притронулся ручкой к бюллетеню. Не вычеркнул ни «согласен», ни «не согласен». Таким образом, бюллетень считался недействительным и автоматически направлялся против меня.
    А потом где-то в кулуарах профессор Стецюк скажет профессору Рябчуну с «чистой совестью»: «Я не голосовал против твоего птенца…» Есть ещё и такие чистоплюи…
    Когда все расходились из зала, я едва не столкнулся в дверях со следователем Шутько и тем вторым, биологом, Олегом Ильичом. Они что-то сказали друг другу. Мне показалось, что оба смотрели на меня сочувственно.
* * *
    Впервые за последние несколько лет наш институт не получил премии. Только одно задание было выполнено. Сорвались даже работы, отлаженные ещё при Викторе Сергеевиче.
    Александр Игоревич вышел из больницы ещё более непримиримым. Его отдел – единственный в институте, – несмотря на потери в кадрах, выполнил договоры, заключённые с предприятиями, и был отмечен в приказе по академии. Некоторые «дезертировавшие» сотрудники стали проситься обратно. Это не могло понравиться директору, и вражда обострилась. Говорили, что Владимир Лукьянович нарочно не даёт второму отделу необходимых материалов и аппаратов. А он всякий раз, когда Александр Игоревич приходил их требовать, «мариновал» его целыми днями в приёмной. Когда же тот пробивал заслоны, Владимир Лукьянович ссылался на указания директора, утверждал, что директор обязал его в первую очередь обеспечивать отстающие отделы, в том числе, естественно, директорский «гвардейский». Возможно, это и соответствовало действительности, но положительно сказаться на работе института не могло.
    В нашей лаборатории прочно установилось подавленное настроение. Кирилл Мефодиевич возложил на себя ответственность за неудачу с защитой моей диссертации и казнился постоянно, нёс свою ношу с таким чувством, что заразил унынием и закомплексовал остальных. Мои дела с полигеном шли всё хуже и хуже. Я вносил изменения в формулу, но их последствия сказывались не так, как предполагалось. Уменьшение агрессивности сопровождалось потерей веса, ухудшением шерсти у овец и молока у коров.
    Я похудел вместе со своими подопытными, но зато приобрёл такую агрессивность, что даже Владимир Лукьянович не смел мне отказывать в дефицитных материалах. Мои щёки ввалились, подбородок выпятился, глаза сверкали. Таким я себе нравился гораздо больше, чем раньше. У Тани же эти перемены вызывали опасения, как бы я не доигрался до нервного срыва. Она заставляла меня регулярно посещать столовую, покупала мне носки и рубашки, в общем, заботилась обо мне, как «запоздалая невеста», по её образному выражению.
    Однажды я встретился с Александром Игоревичем, и он повторил своё предложение перебираться к нему в отдел. А знакомые аспиранты под страшным секретом поведали мне, что он ведёт дело к тому, чтобы его отдел выделился в самостоятельную единицу и то ли стал институтом, то ли перешёл из нашего в другое, более перспективное ведомство. Теперь миграция научных сотрудников шла в обратном направлении: из других отделов, даже из директорского, в отдел Александра Игоревича. А когда я увидел, как виляет бёдрами перед ним Вера, то окончательно убедился, что его дела пошли в гору.
    Но мне от этого было не легче. Я никак не мог выбраться из трясины опытов с усовершенствованием полигена Л. Пробовал вводить полиген в ооцит – зародышевую клетку, окружённую пузырьком, регистрировал устойчивые изменения плода ещё в колбе, контролировал их, подсчитывал все возможные варианты на вычислительных машинах, тесно сотрудничал с отделом Александра Игоревича и только затем пересаживал зародыш самкам. Но даже при таком методе не мог избежать нежелательных последствий. По-прежнему самые лучшие животные, которых я получал, не годились для содержания в стаде, каждое требовало индивидуального ухода и отдельного загона. Если же они оказывались в стаде, возникали конкурентные схватки, ведущие к массовой гибели. И у потомков их – я проверял на белых мышах – в отдалённых поколениях проявлялась агрессивность до тех пор, пока сохранялись отличительные положительные качества. Я попал в заколдованный круг и сам стал таким неистово агрессивным и раздражительным, что это начинало сказываться на отношениях с близкими людьми.
    А весна между тем вела своё наступление. Небо то поднималось высоко-высоко, то набрякало и опускалось низко, чтобы затем загрохотать и покрыться серебряной филигранью молний. После грозы солнце изламывало лучи о чисто вымытые, весёлые окна.
    Однажды я провожал Таню до знакомого перекрёстка. Под деревьями ещё дождило, тени были мокрыми, но среди них уже разгуливали, росли на глазах пятна червонного золота, и ярко вызолоченные края облаков наливались багрянцем. Прижав к себе её руки, я сказал жёстко, в новом своём стиле:
    – Ну вот что, или ты приглашаешь меня к себе, или немедленно выходишь за меня замуж. Финита ля комедиа.
    – Подожди ещё немного.
    – У моря погоды? Диссертации в ближайшем будущем мне не защитить, на лучшую должность не переведут, квартиру не дадут, даже отдельную комнату в общежитии не выделят.
    – Снимем комнату.
    – На какие шиши?
    – На мою зарплату, дурачок. Я же тебе говорила. Один наш знакомый уезжает в Алжир на два года. Нужно будет только выплачивать за его кооперативную квартиру…
    – Таня, но зачем всё это?
    Она вздохнула и жалостливо – если бы не разница в возрасте, я сказал бы «по-матерински» – погладила меня по голове.
    – Придётся открыть тебе секрет. Евгений Степанович уйдёт от нас.
    – Откуда тебе известно?
    – Секрет изобретателя. А тебе знать необязательно.
    – Но какое отношение к нашим делам имеет Евгений Степанович?
    Она опустила голову.
    – Ладно, мучитель, слушай. Видишь ли, у него есть сын.
    – Знаю. Видел пижона. Работает в НИИ биофизики…
    – Евгений Степанович очень самолюбивый человек и обожает своего сынулю. А сынуля не очень самолюбивый и твердит, что обожает меня. А я – два раза наоборот – не обожаю ни сына, ни отца. Усёк?
    – Допустим. И что из этого следует?
    – А то, что, если я выйду за тебя замуж, в нашем институте тебе не то что ведущим, но и сэнээсом не стать, пока Евгений Степанович будет председателем спецсовета по генной инженерии. Ох и мучитель же ты. Изверг первобытный. Плезиозавр! Вытянул-таки, довёл…
    Но меня уже мучило другое чувство, и в своём нынешнем состоянии я немедленно высказал его:
    – Ну и род женский. Одна другой стоит. Не успел Евгений Степанович стать директором, как ты изволила познакомиться с директорским сынком.
    – Да нет же, – сказала она. – Мы с ним вместе в школе учились, а Евгений Степанович – старый друг моего отца.
    Она запнулась и с каким-то страхом посмотрела на меня.
* * *
    Евгений Степанович уехал на симпозиум во Францию, и на две недели исполняющим обязанности директора назначил… Кулебу. Новость поразила всех сотрудников института, породив множество догадок и предположений. А сам Владимир Лукьянович в эти дни шествовал по коридорам, как увенчанный лаврами победитель. И походка, и вся его осанка изменились.
    Вера расцвела пуще прежнего, продолжая играть «в пуговички». Ко мне относилась с плохо скрытой насмешливой снисходительностью. Во всяком случае, именно эти нотки прозвучали в её голосе:
    – Пётр Петрович, Владимир Лукьянович просит вас пожаловать к нему сегодня после обеда. Он примет вас в директорском кабинете. В четырнадцать пятнадцать.

    …Владимир Лукьянович грузно поднялся из-за стола, пошёл мне навстречу с протянутой рукой. Где-то он высмотрел этот церемониал и теперь подражал ему, изображая большого радушного начальника.
    Указал мне раскрытой ладонью на кресло напротив. Я удобно умостился в кожаных ёмкостях, предполагая, что разговор будет не из коротких.
    – Ну вот, Пётр Петрович, не так давно мы с вами виделись здесь же, на этом самом месте.
    Я это помнил слишком хорошо.
    – Срок, о котором мы условились, прошёл, голубчик. Так, может быть, вы изволите доложить о результатах опытов?
    – Простите, но о них я доложу директору, когда он вернётся.
    – Евгений Степанович поручил это дело мне. К его приезду я должен подготовить отчёт. Так что уж позвольте…
    – Результатов пока нет, Владимир Лукьянович. То есть нет ожидаемых.
    – Уговор дороже денег, – игриво погрозил он жирным пальчиком.
    Как не похожи были и эти слова, и этот узколобый человек с перевёрнутым лицом на того хозяина кабинета, которого не могу забыть. Он словно возник на миг из небытия – остролицый и остроглазый, быстрый в движениях и словах, возник так ясно и зримо, что я заморгал и зажмурился.
    Владимир Лукьянович понял меня по-своему. Почувствовал себя хозяином положения. Вышел из-за стола и сел рядом со мной, закинув ногу за ногу. Штанина туго натянулась на жирной ляжке, носок его модной туфли описывал круги. Владимир Лукьянович явно начинал какую-то игру со мной, как кошка с мышкой.
    – Сколько времени вам ещё понадобится, Пётр Петрович? – спросил он и небрежно мизинцем сбросил пепел с сигареты.
    – Не берусь определить точно, чтобы вторично не ошибиться.
    – Ценю откровенность. Наиболее дефицитное качество в наше время. Правда, в очереди за ним не стоят. Знаю о ваших затруднениях и постараюсь помочь. – Он хотел выглядеть заботливым, всепонимающим «батей», который и обласкать, и пожурить может, и облагодетельствовать, и низвергнуть в тартарары. – Так вот, Пётр Петрович, мы вам поможем с устройством быта. Вы – нам, мы – вам, откровенность за откровенность, по-отцовски скажу: выбор ваш одобряю. На первых порах мы вам в «гостинке» квартиру выделим.
    – Но я ещё не женат.
    – Не будем формалистами. Это, как я понимаю, вопрос короткого времени. А по основной работе, – он осклабился, – я вам подкину те самые синтезаторы, в которых вы вот так нуждаетесь, – он провёл ладонью по горлу. – Дал бы ещё тогда, когда вы просили, если бы сам решал…
    «И был директором», – мысленно продолжил я его фразу. Она была гладкой, хотя и несколько коммерческой, но я не верил ему, ибо хорошо запомнил его кивок Рожве на защите. И всё же, к моему стыду, какие-то сомнения зашевелились. Он уже не казался таким отвратительным. Я разозлился на себя и за эти сомнения, и за то, что, оказывается, могу так быстро изменить отношение к человеку, которому не верю. Кто же я сам такой? Чего стою?
    – У вас будут ТФ-синтезаторы, Пётр Петрович. Новейшие, с иголочки, импортные. Будет и остальное – всё, что потребуется. Создадим новые условия и в совхозе. Там тоже будут довольны. Но ответьте мне, Пётр Петрович, можно ли рассадить этих ваших лидеров в отдельные стада? Пусть они властвуют каждый в своём стаде и не воюют. А некоторые показательные экземпляры следует содержать индивидуально, как вы думаете? Ведь они будут смотреться и каждый поодиночке, насколько я понимаю, и произведут впечатление на членов комиссии? Мне рассказывали, что шерсть на овцах высшего качества, дублёнка выйдет – шик. Комиссия придёт и уйдёт, аки смерч. А вы потом будете спокойно работать уже в новом качестве – кандидата наук и ведущего научного сотрудника. Возможно даже, главного руководителя лаборатории. Многоуважаемому Кириллу Мефодиевичу ведь давно пора на пенсию. Тут вам и возможности новые откроются. Зелёный свет по всей линии. Понимаете? А сейчас я хочу, чтобы эта наша работа поскорее дала практические результаты, с которыми Евгению Степановичу не стыдно показаться не только в управлении, но и в академии.
    Я всё понял. Да, он говорил не только от своего имени, но и от имени Евгения Степановича. Сам он никогда бы до этого не додумался. И разговор со мной они специально перенесли на время отъезда директора, чтобы Евгений Степанович оставался как бы ни при чём, ведь он мог и не знать, о чём будет говорить со мной его зам. Они хорошо рассчитали. Почему же мне не ухватиться за протянутую руку? Почему, в свою очередь, слегка не схитрить и не убаюкать его обещальными словами, так сказать, не заверить руководство? Ведь он берёт ответственность за весь марафет перед комиссией на себя.
    Но даром ничего не даётся. И если я сейчас схитрю и хоть немного сойду со своей дороги, я уже не смогу вернуться на неё.
    – Со всей откровенностью, как вы просили, Владимир Лукьянович, скажу вам, что я не буду обманывать комиссию «практическими результатами нашей работы».
    Он сразу понял, что переубеждать меня бесполезно. Встал со стула и пересел в кресло напротив – в директорское кресло. Между нами была прежняя дистанция. Его бритая, жирная, тяжёлая челюсть выпятилась, взгляд был полон предупреждающей угрозы. Но он тут же сменил угрозу ленивой пренебрежительной ухмылкой.
    – Позволю себе заметить, Пётр Петрович, все сроки истекли. Мы снимем вашу тему с довольствия… с финансирования.
    Его лицо застыло под ледяной маской, подражая лицу Евгения Степановича. Аудиенция окончилась. Жалея себя, мне нужно было уходить из института.
    Но я не ушёл.
* * *
(«Я, Владимир Лукьянович!..»)
    Ну что, дружки любезные, чей талант больше? Под занавес, так сказать, открою вам одну простую истину – каждый использует силу, дарованную ему природой. Один – способности к науке, другой – крепкие бицепсы, третий – хитрость. Главную, так сказать, мышцу, которая в черепушке глубоко спрятана, и не каждый догадается её тренировать как следует. А в ней-то наибольшая сила, ведущая к успеху во всех землях и при любых режимах. Это она позволяет использовать людей, вышибать из них всё, что тебе нужно. Какой-то человечек прославится как талантливый математик, музыкант или шахматист.
    А в жизни ты с ним такую партию сыграешь, так все ходы наперёд посчитаешь, что он потом до конца дней на тебя вкалывать будет, под твою музыку попляшет и не заподозрит даже, для кого старается.
    Чей же талант дефицитнее?
    Ещё древние говорили: тот, кто обеспечивает наибольшую выживаемость в любых условиях. Стало быть, кто победил, у того и талант ценнее. Не зря ведь природа наделила человека хитростью, выделила из всех зверей, пометив особым знаком – выигрышным. Вот так-то, коллеги-калеки, не рядитесь, не кичитесь, не смотрите на меня сквозь прорези ваших карнавальных масок, нет никакой стены между нами, нет у вас ничего такого, чего не было бы у меня. Сказано ведь: «не святые горшки лепят»…
    Интересно, отчего это молодой непокорный гордец со своим полигеном Л меня сторонится? За душой ни шиша, а в тузы метит. Играет в самостоятельность? Э, нет, мэнээсишка сторублёвый, воображай что угодно, ерепенься, сколько влезет, ты ещё поработаешь на меня, я ещё на тебе поезжу!
* * *
(«Я, пока Неизвестный!..»)
    Я такой же, как они, но не могу этого им объяснить. Стена отгораживает меня. Тьма по-прежнему ходит вокруг на мягких лапах и кричит разными голосами. А единственного нужного голоса, которым можно говорить с ними, нет.
    Я бы любил их, настолько они беззащитны перед моей новой силой. Но зачем они ставят мучительные препятствия?
    Стена решётчатая и прозрачная, а они громко ходят за ней.
    Стена – непонимание. Нельзя сказать, кто я, нельзя, чтобы они узнали. Случится страшное. Не хочу этого.
    Хочу быть первым!
    Я сильнее всех, сильнее всех, сильнее всех!
    Хочу туда!
* * *
    Александр Игоревич снова предложил мне перейти к нему, и я заколебался. Уж очень невыносимой становилась обстановка для меня. О защите диссертации пока и речи быть не могло, ежедневные мелочные придирки вконец меня измотали и озлобили. По выражению Тани, я «созрел для будки дворового пса». И всё-таки продолжал опыты, обходясь скудными средствами, изобретая такие приспособления к старым аппаратам, о которых раньше и думать не смел. Воистину «голь на выдумки хитра». Я проверял все элементы формулы полигена, выясняя, какие следует изменить, а какие можно оставить. В процессе изобретательства я получил два патента, которые, как оказалось, вызвали зависть у многих моих коллег и даже принесли мне некоторый доход. Я так изучил различные варианты соединений аминокислот, что иногда мог без математических расчётов предсказать их поведение в сложных растворах.
    Работа и борьба за «выживание» отнимали все мои силы, энергию, время. И вопрос о свадьбе само собой отложился на неопределённое время. Незаметно я как-то отдалился в эти недели от Тани, а она предпочитала и умела не напоминать о себе.
    Всего два раза мы выбрались в кино, один раз съездили на выставку генноинженерной техники, а потом целовались допьяна на скамейке в парке. Пахли весной её волосы, в глазах, глубоких и загадочных, мерцали недостижимые искорки, и податливо и дразняще открывались её губы. Я чувствовал её дыхание то на щеке, то на шее…
    А затем состоялась защита докторской диссертации любимчиком заместителя директора Рожвой. Прошла она, как мне рассказывали, блестяще-отвратительно, роли были чётко расписаны заранее, потенциальных мятежников и независимых отправили в отпуска и командировки, созвали из других городов надёжных «варягов».
    После защиты Рожва, воспользовавшись тем, что она состоялась накануне его дня рождения, выждав для маскировки неделю-другую, закатил пир в ресторане на речном вокзале и заказал теплоход для ночной прогулки по Днепру. Я подозревал, что купеческий размах празднованию был придан по желанию Владимира Лукьяновича. Есть у людей привычки, от которых они не в силах отказаться.
    Вся эта послезащитная кутерьма коснулась меня непосредственно, потому что Таня как бы вскользь обронила:
    – Жаль, но не смогу поехать с тобой на Десну. Жена Рожвы, Тася, моя давняя подружка. Со школы. Я должна буду пойти с ними в ресторан, а потом покататься на теплоходе…
    – Ну и друзья у тебя школьные, – проворчал я. – Как на подбор, детки или жёны именитых людей, каких-то тузов козырных.
    – Такой район – такая школа. Мы же не выбираем ни родителей, ни место жительства в детстве и юности. Хорошо ещё, что позволено выбирать любимых.
    Она потянулась ко мне, но я отстранился:
    – Значит, принесёшь себя в жертву законам дружбы? Тем более что на праздновании будет столько удачливых молодых людей. Рожва не водит дружбу с кем попало.
    – Если хочешь, пойдём со мной.
    Я захлебнулся невысказанными словами. В них были обида, ревность, злость. Неужели она ничего не помнит? Забыла, как выступал красавчик Рожва на моей защите? Или ей надоел неудачник? Ну, конечно, сколько можно быть подругой-утешительницей? Не лучше ли разделить с кем-то триумф и все его выгоды?
    – Каждый заслуживает того пути, который выбирает, – сквозь зубы сказал я. – Иди куда хочешь. На все четыре стороны вместе с розой ветров!
    И ушёл. Чтобы больше не встречаться с ней, а при встречах отворачиваться. Чтобы завтра же перейти в отдел Александра Игоревича. Чтобы бежать от предателей, врагов, сочувствующих, жалеющих, от собственного упрямства, от верности делу, которое начинал с Виктором Сергеевичем. Кому в наше время нужна такая верность? Кто её оценит?

    …Тем же вечером я пришёл к речному вокзалу. Возбуждённо чирикали воробьи. Тёплый ветер нёс букеты запахов. Сквозь удушливую гарь причаливающих и отплывающих теплоходов различался запах речной воды, похожий на запах рыбы. Музыка возникла внезапно. Вальс. Сейчас там, в ресторане, закружатся пары…
    Я пришёл, чтобы наконец-то полностью избавиться от ещё одного наваждения в своей жизни, чтобы увидеть Таню танцующей с кем-то из дружков – или теперь уже – последователей и учеников Рожвы, а среди них немало таких же записных красавцев, как их патрон. Я пришёл, чтобы своими глазами запечатлеть, как она уедет с одним из них на теплоходе, и он будет, обнимая, бережно поддерживать её. Я чувствовал тяжесть своих тренированных кулаков, а в горле клокотала бешеная ярость. Поделом мне! Забылся? Кто ты такой? Передержанный холостяк, заурядный тип, неудачник с претензиями. Тебя стыдно пригласить в дом, познакомить с родителями. «После защиты». Что же, на всякий случай стоит подождать: а вдруг вопреки всему ты выплывешь? Тем более что во времена оны и Кирилл Мефодиевич и Виктор Сергеевич говорили… От тебя и твоего полигена ждали чуда. Ждала и она. Желала превратить жизнь в беспроигрышную лотерею. Нет, дорогая, так не бывает. В жизни как в карточной игре: кто не делает ставок и не рискует, тот не выигрывает! А что выиграет тот, кто поставил всё? Например, такой, как я?..

    …От пристани по реке уходил белый светящийся дом, окутанный дымом музыки и веселья.
    Потом я долго ещё бродил по улицам один. Надо было привести в порядок свои мысли. Я наблюдал, как ночь постепенно убирает лишние декорации – сначала растворились в темноте деревья, затем – памятники, соборы. Ещё оставались плывущие корабли домов, похожие на тот, в котором уплыла от меня Таня. Но одно за другим гасли окна, словно корабли уходили всё дальше по невидимой реке. А взамен окон в тёмном небе тонкие жёлтые лучики первых звёзд проступали всё ярче, наливались золотом и багрянцем, и я остался наедине со звёздами и своими невесёлыми мыслями…
* * *
    Об этом «госте» в институте мы слышали уже недели две назад. Не было сотрудника, не обсуждавшего и не переживавшего новость. Многие его видели, некоторые даже успели пообщаться. И все единодушно считали, что с его помощью Евгений Степанович замыслил сокрушить отдел Александра Игоревича. Однако никто не предполагал его появления в нашей лаборатории.
    Я несколько дней проболел и потому был как бы на время выключен из общей лихорадки, сотрясавшей наш институт после смерти Виктора Сергеевича.
    И вот неожиданно из директорской приёмной позвонили Кириллу Мефодиевичу и предупредили о «посетителе», а он оповестил сотрудников. Наверное, я волновался больше других: во-первых, не встречался раньше ни с чем подобным, если не считать примитивных промышленных роботов, а во-вторых, у меня были свои предположения на этот счёт.
    Он появился сразу же после обеда: ловко переступая на суставчатых ногах, небольшой, метра полтора в вышину, матово поблёскивая пластмассовыми и металлическими деталями. У него не было даже подобия головы, а ячейки фотоэлементов – его глаза – размещались со всех четырёх сторон туловища и разноцветно сверкали, как украшения. Если бы не антенны и не смешные тонкие ноги, он был бы очень похож на наш новый шкаф-термостат. В дополнение сходства спокойным зелёным цветом, изредка помигивая, светилось очко индикатора и прослушивалось тихое шипение воздуходувок. Эти приметы нормального функционирования как бы подтверждали – во всяком случае для меня: «Я только аппарат, машина, неодушевлённый объект, который можно включить и выключить простым нажатием тумблера». Последнее впечатление почему-то успокаивало…
    Из этого ходячего «шкафа» высунулось несколько дополнительных антенн, и приятный баритон произнёс:
    – Добрый день.
    Мы промолчали, и только Кирилл Мефодиевич вежливо ответил:
    – Здравствуйте, уважаемый…
    – …Шкаф, – прошептал я, и Таня прыснула со смеху, закрывая рукой рот и грозя мне глазами.
    Кирилл Мефодиевич не слышал моего кощунства по поводу символа новейшей техники, зато сам «символ» расслышал и довольно миролюбиво произнёс:
    – Фраза из Чехова может оказаться остроумной и к месту, а зовут меня – Дэф восемнадцать С, чаще просто – Дэф. Экспериментальный образец. Предназначен для работы на других планетах. В вашем институте прохожу некоторые испытания.
    Я вспомнил, что больше всего шушукались по поводу «некоторых испытаний». Говорили, что, пользуясь своими связями, Владимир Лукьянович выпросил Дэфа у робототехников, чтобы он посрамил и «поставил на место» отдел Александра Игоревича. Если это правда, то теперь дело дошло до нашей лаборатории, и я подозревал, до кого персонально.
    Дэф подошёл ближе к нашему завлабу и без обиняков произнёс:
    – Прошу вас, Кирилл Мефодиевич, показать материалы, о которых с вами договаривались.
    Несомненно, в его памяти имелись портреты нужных людей. Всё же меня удивило, как уверенно он ориентируется. Неужели проблема распознавания образов в кибернетике уже решена? До последнего времени, насколько я знал из популярных журналов, именно здесь имелось наибольшее число «подводных камней».
    Кирилл Мефодиевич достал из своего шкафа несколько журналов и папок. Мы все занимались своими обычными, каждодневными делами, усиленно изображая, что ничего особенного не произошло. Однако и глаза наши, и уши всё время были настороже, и шеи, наверное, как у меня, деревенели от напряжения.
    Прошло не более пятнадцати минут, и я услышал Танино предостерегающее покашливание и Его приближающиеся шаги. Я намеренно не отрывал взгляда от шкалы спектрографа, пока уже знакомый мне баритон не произнёс:
    – Извините, Пётр Петрович, у меня к вам имеется несколько вопросов.
    Пришлось оторваться от своего занятия. Глядя в его фотоэлементные устройства, я сказал:
    – Спрашивайте.
    Он был приторно вежлив:
    – Извините, если моя речь окажется в чём-то неправильной или старомодной. Я являюсь кибернетическим двойником нескольких личностей, и среди них – математика девятнадцатого века.
    Чем дальше, тем больше мне не нравился и этот глазастый ходячий шкаф, и особенно его приход в нашу лабораторию. Теперь я почти не сомневался, кем он вызван и кто его запрограммировал. А «шкаф» шёл к цели напрямик.
    – Расскажите, пожалуйста, о ваших затруднениях с уточнением формулы полигена Л. Возможно, я сумею хоть в чём-то помочь вам.
    – Все мои затруднения отражены в журналах, которые дал вам просмотреть Кирилл Мефодиевич.
    – И вы ничего не имеете добавить?
    – Не имею добавить абсолютно ничего, – почти весело проговорил я и с невинным видом спросил: – А вы разбираетесь и в живой природе?
    – Вы полагаете, сударь, что между живой и неживой природой существует пропасть?
    – А вы не полагаете? – и добавил мысленно: «…уважаемый шкаф»…
    – Те, кто составлял основу моей личности, не полагали. Пока моя практика подтвердила их мнение. Там, где неживая природа начинает движение, она зачастую движется к живой природе, иногда превращается в неё. Это подтверждают наблюдения за вулканами и грозами, морями и реками. Не случайно в горячем дыхании вулканов из химических элементов рождаются начала жизни – аминокислоты. Извините за пример, который вам, безусловно, известен. Но пора привыкнуть к мысли, что от движения подземных вод не так уж далеко до тока крови в артериях и венах…
    – Есть существенная разница, – заметил я. – И потом… У вас напыщенный слог…
    – Благодарю за замечание. Ещё раз извините. Я уже упоминал, что в основе моей личности – личности разных людей. Один из них был поэтом.
    – Удобная позиция на все случаи… – «жизни» – едва не вырвалось у меня.
    Мы помолчали.
    – У вас больше нет ко мне вопросов? – спросил я тоном, который обидел бы любого человека: интересно, как он отреагирует на тон.
    Кирилл Мефодиевич подавал мне предостерегающие знаки, но я их «не замечал». В конце концов передо мной машина – очень сложная, но всё же машина. Тон она, вероятно, не воспримет – ей важна лишь заключённая в словах информация.
    Оказалось, что я недооценил «шкаф». Он забавно замигал индикатором и сказал – мне даже послышалась грусть в его голосе:
    – Кажется, вы меня невзлюбили, сударь.
    – А почему я должен был вас взлюбить?
    – Ну да, мы такие разные.
    – Достаточно взглянуть на нас со стороны…
    – Но если бы я был скульптурой, или куклой, или, например, восковой фигурой, очень похожей на вас, разве вы стали бы разговаривать со мной? Разве вы беседуете с животными, состоящими из того же материала, что и люди?
    – Иногда беседую, – ответил я, вспомнив об Опале.
    – Как с равными?
    «Но я и тебя не считаю равным», – подумал я и ужаснулся своим мыслям и всему нашему разговору: вот до чего можно дойти – этот ходячий шкаф спрашивает «как с равным?», а ты не знаешь, что ему ответить. Я рассматривал его и чётко видел заклёпки и неровности на стыках декоративных листов пластмассы. Их явно подгоняли в спешке. Вон виднеется и треугольный штамп изготовителя – три буквы: КИК – Киевский институт кибернетики. Вспомнил ответственного работника этого института, приятеля Владимира Лукьяновича, который приходил в наш институт, – высокого, худого, подвижного, с острыми локтями. Представил, как они договаривались, где будет проходить испытания экспериментальный образец ДЭФ-18С, как наш шеф торопил своего приятеля… И вот результат: передо мной мыслящий и говорящий шкаф, а за окном в зелёных узорных прорезях листьев проглядывают голубые лоскуты неба. Доносится гул троллейбусов и автомобилей. Там всё движется, как и раньше, – привычное, знакомое, и только усиливает чудовищную нереальность происходящего здесь.
    Я стряхнул с себя оцепенение. Пора кончать «беседу», не то она заведёт в ещё бо́льшие дебри.
    – Я уже объяснил, что ход моих опытов зафиксирован в лабораторном журнале…
    – Извините мою назойливость, – просительно сказал он. – Простите меня за повтор. Я пройду испытания и больше не буду работать рядом с людьми на Земле. Меня предназначают для работы в космосе…
    – А я не могу выдать вам информации больше, чем записано в журнале. Понимаете?
    – Да, – отозвался он. – К сожалению, понимаю. И не только это, сударь.
    – Что же ещё?
    – Человек всегда боится уступить своё место лидера. Где бы то ни было. Вы, люди, создали меня, чтобы я помог вам достичь подлинного лидерства в природе, но сами боитесь, как бы я не обогнал вас. А ведь я только первый этап…
    Теперь зелёный индикатор светился предостерегающе.
    – Кто будет вторым?
    – Сигом.
    – Вы уверены, что это удастся?
    – Уверен. Если только… – он чуть запнулся, и я это отметил, – …если только при создании человеческого разума не была использована какая-нибудь жизненная сила или ещё нечто непознаваемое, мистическое… – Он говорил без иронии, но она скрывалась в его словах.
    – Других ограничений нет?
    – Нет. Как только химики создадут материалы, превосходящие пластичностью живые ткани, вы приступите к конструированию сигомов. И у вас появятся новые опасения…
    – Не беспочвенные, – не удержался я.
    – Мы только ваши творения, ваши детища, призванные помочь вам, помимо колонизации космоса и подобных насущных дел, не исчезнуть, не раствориться в природе, как другие её создания. Зачем же нам бороться с вами? Нам не нужны ни эта планета, ни воздух, которым вы дышите, ни пища, которую вы употребляете…
    «Он прав, – думал я. – Нам не из-за чего опасаться его или не любить. И всё же я его опасаюсь и не люблю. Почему? Или таковы законы лидерства?»
    – …Нам нужно лишь то, для чего вы предназначаете нас и…
    Он умолк. Пауза казалась мне зловещей, и я поторопил его:
    – И…
    – Информация. И ваша память как важнейшая часть её.
    – Почему «важнейшая»?
    – Она является для нас направляющей…
    Мне показалось, что его фотоэлементы уставились на меня выжидающе, и я поспешил сказать:
    – И всё же большей информации, чем та, что отражена в журнале, у меня для вас нет. Придётся вам довольствоваться ею.
    – Прощайте, сударь, – сказал он. – Наверное, мы больше не встретимся. Испытания близятся к концу.
    Я сильно в этом сомневался и потому задал ещё один «невинный» вопрос:
    – Всегда ли вы будете помнить, что это мы создали вас, а не наоборот?
    Впервые я увидел, как быстро и беспомощно замигал его индикатор. Он забормотал:
    – Конечно, конечно…
    Выходя, он стукнулся о притолоку двери – я не сомневался, что какие-то его блоки перегреваются, не выдерживая нагрузки. Всё-таки он, бедняга, был только машиной, и для таких вопросов его не готовили.
    Настроение моё изменилось, и меня даже не очень смутили слова Кирилла Мефодиевича:
    – А если стоимость его ремонта вычтут из вашей, Пётр Петрович, зарплаты?
* * *
    Прошло меньше месяца – и я в очередной раз оказался в знакомой приёмной. Вместо Веры меня встретил белобрысый молодой человек, стройный, вежливый, приветливый. В его приветливость не верилось. У молодого человека были точные, рассчитанные движения и жесты. Угадывалась длительная тренировка.
    Как только я назвал себя, он ответил «пожалуйста» и указал рукой на обитую дерматином дверь.
    За директорским столом сидел человек лет пятидесяти с лишком, в очках с толстыми линзами. Углы рта у него были уныло и как-то брезгливо опущены. Он не заводил церемоний, коротко поздоровался, сказал:
    – Попрошу подробно рассказать о ваших взаимоотношениях с директором, и особенно с его заместителем Кулебой. Ваши слова будут записываться.
    Он нажал кнопку невидимого мне магнитофона, помещённого, наверное, в ящик стола, и послышался шелест плёнки, как бы подчёркивающий, что здесь не любят терять времени напрасно.
    Дверь кабинета наполовину открылась, пропустив Олега Ильича. Он взглядом испросил у сидящего за столом разрешения присутствовать и сел сбоку, вне моего поля зрения. Может быть, так у них было принято.
    Я рассказывал только то, о чём меня просили, – только о взаимоотношениях с директором и Кулебой, не упоминая о своих выводах и оценках. Пусть сами их делают.
    Человек в очках слушал, не перебивая, глядя в окно. На меня взглянул, когда я закончил. За холодным блеском линз угадывались умные пытливые глаза.
    – Вы забыли рассказать о том, как обходились без запланированных средств, – послышался сбоку голос Олега Ильича.
    «Кажется, это у них называется перекрёстный допрос, – подумал я. – А, не всё ли равно?»
    Пришлось рассказывать о своих вынужденных изобретениях. Иногда человек за столом задавал вопросы, уточняя даты, потраченные материалы, суммы денег. Вдруг улыбнулся – чуть-чуть, правым уголком рта. Странная это была улыбка.
    – Изобретательство поневоле задерживало основную работу?
    – А где же было взять аппаратуру? – со злостью спросил я.
    Опять послышался голос сбоку:
    – И ещё вы забыли рассказать, Пётр Петрович, о предложении Кулебы обмануть комиссию.
    «Вот как, они знают и об этом? Но в кабинете тогда нас было двое. И ещё Вера в приёмной. Кажется, этот Олег Ильич не терял времени зря».
    Я намеренно не поворачивал головы к нему, смотрел только на сидящего передо мной. И его же спросил, правда, не таким тоном, как мне хотелось. Подвёл предательски дрогнувший голос:
    – Можно узнать, в чём меня обвиняют?
    – Обвиняют не вас, а директора и его заместителя, которого Евгений Степанович пригрел и защищал. Вас же вызвали как свидетеля.
    – И пострадавшего, – добавил Олег Ильич, за что удостоился предупреждающего взгляда.
    Я рассказал о том, как воспринял предложение Владимира Лукьяновича, что ответил.
    – Вы могли и схитрить?
    – Выходит, не сумел.
    – Предвидели, что вас ожидает?
    – Это было нетрудно.
    – И всё-таки «не сумел»… Или не хотел?
    – Самое печальное – потерять себя…
    «Вырвал-таки, очкастый чёрт! Почему я откровенничаю с ним? Чем он расположил меня к себе? Небось задаст сейчас ещё несколько вопросов «на откровенность», а потом незаметно расставит ловушку».
    – Пётр Петрович, прежде чем мы расстанемся, должен вас предупредить…
    «Вот оно, начинается!..»
    Я спросил, не скрывая иронии:
    – Никому не рассказывать о нашей так называемой беседе?
    Его лицо преобразилось. Бледные щёки округлились, губы изогнулись. Он засмеялся длинно и заливисто, и ему вторил Олег Ильич. Затем он снял очки и тщательно протёр линзы замшевой тряпкой. Глаза у него без очков оказались тёмно-серыми, близорукими, какими-то беспомощно-добрыми.
    – Почитываете детективы, Пётр Петрович?
    Он надел очки, и взгляд тотчас изменился, в нём появилась необходимая твёрдость.
    – Предупреждение вам иного рода… – В его голосе всё ещё слышались затихающие смешинки… – Вы, несомненно, заметите в виварии новые датчики. Не удивляйтесь. Мы сочли необходимым поместить там автоматические телекамеры, микрофоны и другие сигнализаторы.
    Я пожал плечами:
    – Если это не помешает опытам…
    – Не помешает. Рад был познакомиться с вами, Пётр Петрович.
    Он встал и подал мне холодную твёрдую руку.
    В коридоре лабораторного корпуса я едва не столкнулся с Александром Игоревичем. Он подозрительно уставился на меня:
    – Вы оттуда?
    – А вы туда?
    – Сейчас все наши пути там пересекутся. Вы знаете, что Владимир Лукьянович арестован за разного рода махинации, а Евгений Степанович отстранён от работы?
    Он остался доволен произведённым эффектом.
    – Видимо, Вовина карьера на этом закончится. Впрочем, того и следовало ожидать, коли ворон забрался в гнездо орла…
    Ему позарез необходимо было выговориться, но он спохватился:
    – Договорим после, а то ведь меня там ждут…
* * *
    Я шёл по знакомым улицам, по которым любил гулять и любоваться открывающимися отсюда приднепровскими пущами, песчаными пляжами, арками мостов, лаврскими главами. Уходящее солнце долго подбиралось к куполам, шарило длинными лучами по зелени, нащупывая маковки, но зато потом, найдя и обрадовавшись, разом зажгло, запустило целый сонм древних золотых звездолётов, устремлённых в закатное небо.
    Когда-то на этих улицах мне хорошо думалось. А теперь те же дома и деревья и даже свечи каштанов в зелёных подсвечниках вызывали во мне глухое раздражение. В чём дело? Вот дом с противошумными выступами, за ним – арка, которая мне так нравилась. Ни дом, ни арка не изменились. Чего же мне не хватает?
    Ага, нет запаха акации. Она ещё не цветёт.
    Я затормошил, напряг память, воображение – и появился запах акации.
    Вспомнил, что из дома напротив часто доносилась музыка. Воспроизвести, её в памяти было нетрудно. Ну вот, есть и музыка. Как будто есть всё, а чего-то не хватает…
    Эврика! Тогда гудели комары. Я снова затормошил воображение, и появился тонкий комариный зуд. И там же, в моей памяти, девушка взмахнула обнажённой рукой, защищая меня от назойливого насекомого: «Прочь, соперницы комарихи, не дам вам пить кровь милого!» – «Себе оставишь?» – «Догадливый!»
    Я понял, что обманывал себя, притворяясь, будто не знаю, чего мне не хватает на этих улицах, чтобы они вновь стали любимыми. Со мной не было Тани. Без неё город стал пустым, безразличным. Нечего хитрить с собой – не поможет. Вот на том перекрёстке мы прощались, дальше провожать её не разрешалось. Теперь перекрёсток пуст.
    И эта зияющая пустота перекрёстка явилась последней каплей…
    Я круто повернулся и ушёл, почти побежал обратно, к институту. Какое же мы дурачьё. Зачем мучиться и мучить её? Час друг без друга – это потерянный час. Его не вернуть за все богатства мира. Потерянные минуты – это минуты муки. Зачем продлевать их? Ради пустой амбиции? Истина открывается просто, когда сбрасываешь шоры ложной гордости. Таня поймёт. Она ещё там, задержалась в виварии – нарочно, чтобы не выходить из института вместе со мной и не ставить меня в неловкое положение…
    Я спешил, запыхался, будто кто-то подстёгивал и гнал меня. Спустя некоторое время, вспоминая этот бег, я пойму, что меня гнало предчувствие, которым заразился от Тани.
    Охранник удивлённо посмотрел на меня, но пропустил молча.
    Вконец запыхавшись, я взлетел на этаж и помчался по коридору к виварию. Мне показалось, что кто-то ещё спешит туда, что слышен стук торопливых шагов.
    Я уже открыл дверь в тамбур, как внезапно кто-то с силой оттолкнул меня. В проёме двери мелькнула тёмная знакомая фигура. В тот же миг из вивария донёсся крик.
    Я бросился туда и увидел нечто непонятное, несуразное – Таню в неестественной позе, в разорванном платье, опоясанную какой-то верёвкой, дядю Васю, уцепившегося за эту верёвку, повисшего на ней, кривляющиеся в клетках косматые фигуры. Чьи-то горящие злобой янтарные глаза.
    – Опал! – закричал я изо всех сил. – Опал, нельзя! Пусти!
    Потому что конец верёвки, опоясывающий Таню, как лассо, был в косматой обезьяньей руке.
    На меня посмотрели по-человечески осмысленные, по-человечески ненавидящие глаза на спародированном человеческом лице.
    – Опал, отпусти!
    Грохнул выстрел. Затем ещё один.
    Опал взвыл от боли, непонимающе взглянул на меня, разжал пальцы.
    Таня и дядя Вася упали на пол.
    Это было последнее, что я увидел тогда…
* * *
(«Я!..»)
    – Больно! Ой, как больно!..
    Я, шимпанзе Опал, не стал таким, как вы, двурукие. Вы оказались сильнее. Сильнее полосатого зверя. Не пустили туда. Сделали больно.
    За что? Да, я убрал большеголового, но он стоял на моей тропе к желанному. Не пускал к самкам.
    А ведь там была она, с покатыми плечами и острым запахом. Только увижу её – и дрожь.
    Она ходит, округло раскачиваясь. То приседает, то подпрыгивает. Словно готовится ухватиться за канат, свисающий сверху, и взлететь высоко-высоко на ветки с листьями. Я там никогда не был. Видел. Много раз. Из клетки, забравшись по канату почти до самого верха. Видел в квадрате – таком, как показывал двурукий на картинке. Потом снилось. Много раз.
    Я раскачивался на канате изо всех сил, чтобы перелететь туда. Но только ударялся о решётку. Всё равно снилось. И её походка напоминала о снах. Никто другой не ходит, как она. Никто так дразняще не пахнет. От неё – не только запах. Ещё что-то – тогда у меня приятно колет плечи, грудь, руки. По всему телу дрожь. Более сладкая, чем белые кубики, которые двурукий даёт в награду. Она идёт и не идёт, но всё равно вижу её во тьме с закрытыми глазами – желанную, остропахнущую, источающую то, чему нет названия, пробуждающую невиданное.
    Двурукие, вы подарили мне силу, но запрещали её применять. Во всём виноваты вы. Вы зажгли костёр во мне – пламя осветило тьму. Я захотел быть первым среди своих, четвероруких. Разве вы добивались не этого? Я придумал, как убрать старого вожака. За каждую малую придумку вы награждали бананом, белыми кубиками… А за эту, большую, не хотели меня пустить на место старого вожака.
    Надеялись, что сильный будет как слабый? Так не бывает. Дал силу – дай исполнить желание!
    Теперь отнимаете её.
    Всегда боялся тьмы. Она наплывает, подступает с невыносимой болью. Костёр угасает…
* * *
    Я попал в снежную яму с гладкими стенами. Выбраться из неё невозможно. Ударив руками и ногами изо всех сил по белому насту, я услышал далёкий голос:
    – Вот и хорошо, что вы очнулись.
    Голос был вполне реальный, он звучал из яви, но снежная яма вокруг меня не исчезала. Вот над её краем появилась тёмная фигура. Белый туман понемногу рассеивался. И уже можно различить, что это не снежная яма, а больничная палата. Надо мной склонилась сестра, приподняла подушку вместе с моей головой, поднесла к губам чашку:
    – Выпейте, пожалуйста.
    Напиток был горьковатый, обжигал губы и язык, но подействовал благотворно. Туман, застилающий глаза, окончательно рассеялся. А вот язык и губы слушались плохо, голос звучал как чужой:
    – Долго я здесь? Что со мной?
    – Второй день. Был нервный шок, перенапряжение. Наверное, оно накапливалось уже давно. А разрядились вы, как лейденская банка, – сразу.
    Я вспомнил события последнего дня. Тотчас послышалось предупреждение.
    – Не подымайтесь так резко.
    – Что случилось в институте? Девушка, лаборантка… Она жива?
    – Жива. Успокойтесь.
    – Где она?
    – Здесь, в больнице учёных. Ниже этажом. Скоро поправитесь и навестите её.
    Значит, Таня не может поправиться раньше меня. Такой вариант сестра исключает.
    Я сел на кровати. Перед глазами заплясали искрящиеся снежинки. Встать на ноги не мог.
    Ласковые руки, высунувшиеся из белой метели, уложили меня.
    – Спокойнее, голубчик, нельзя же так сразу. Отдохните.
    Я задремал, повторяя как заклинание: «Жива, жива… Таня жива…»

    …Когда проснулся вторично, почувствовал себя значительно лучше. Сестра снова принесла напиток с каким-то сильным стимулятором, чай с сухариками, кашу.
    Я поел. Силы возвращались ко мне. Сумел встать на нетвёрдые ноги, накинул халат. Палату покачивало, как корабль в лёгкий шторм.
    – Упрямец какой! – с одобрением заворчала сестра. – Ладно уж, провожу вас к вашей девушке. Обопритесь на меня. Да не бойтесь, я сильная.
    Мы спустились по лестнице на нижний этаж, прошли по длинному коридору. Навстречу в накинутом на плечи белом халате шёл грузный мужчина с широкими, будто наклеенными бровями и лицом цвета красноватой меди. Да ведь это академик Михайленко, по слухам – друг Евгения Степановича, один из вице-президентов академии. Что ему здесь нужно?
    Академик, задумавшись, направился было к выходу, но случайно поднял на меня взгляд и остановился:
    – Не ходите сейчас к ней. Завтра. Ещё лучше – послезавтра.
    Откуда он знает, кто я и куда направляюсь? Виделись всего раз во время посещения им института. Виктор Сергеевич тогда привёл его в нашу лабораторию, представил сотрудников, сказал о каждом несколько слов. Но мог ли он запомнить меня? Чепуха! Он ежедневно видит сотни таких… Голова закружилась сильнее. Не до головоломок! Сейчас есть дела поважнее. Я спросил:
    – Как она?
    – Лучше, но очень слаба. Болят раны. Если бы не Василий Георгиевич…
    «Кто это Василий Георгиевич? – подумал я. – Наверное, дядя Вася».
    Академик между тем отстранил сестру, взял меня под локоть. Я упёрся:
    – Хотя бы взглянуть.
    – Нет! – почти крикнул он.
    – Но, позвольте, вы же не врач, – начал злиться я. – И вообще… – «При чём здесь вы?» – хотел спросить, но он опередил меня:
    – Я отец Тани.
    «Ну да, вот оно что, Таня Михайленко, дочь академика Михайленко. Вот откуда она знает начальство, их детей и внуков…»
    Больше я не сопротивлялся. Послушно шёл с ним, продолжая думать: «А я обижался, что не приглашает в дом. Ларчик открывается просто. Какой же я осёл! Вот почему она так болезненно реагировала, когда я рассказывал о профессорской дочке, поившей меня чаем».
    Академик довёл меня до моей палаты, слегка подтолкнул:
    – Поправляйтесь. Завтра зайду за вами, вместе её навестим.
    Не успел я улечься в постель, как в дверь палаты тихо постучали. Уже знакомая мне сестра просунула голову:
    – К вам посетитель. Можете принять?
    В палату с портфелем в руке вошёл следователь Олег Ильич, кивнул как старому знакомому, развёл руками:
    – Извините, Пётр Петрович, служба. Придётся задать вам ещё несколько вопросов, чтобы закончить следствие об убийстве академика Слепцова. Помнится, вы говорили, что полиген Л должен был вызвать активизацию умственной деятельности у шимпанзе, и высказывали опасение, что он не подействовал так, как планировалось. В связи с этим были дополнительные вопросы на защите диссертации.
    – Помню, – сказал я. – Лучше бы не помнить.
    – Я сделал выписки из лабораторного журнала, – продолжал он. – Но остаются некоторые неясности. Как вы думаете, почему шимпанзе решил убрать Слепцова?
    – Решил?
    – Да. Ведь он заранее подготовил ловушку – верёвку и доску, чтобы поймать человека и ударить его о прутья клетки. Когда он отравил хлорофосом вожака Тома, мотивы понятны – устранение соперника. Он рассчитывал вместо него попасть в клетку к самкам. Неслыханная изобретательность для шимпанзе…
    Олег Ильич кинул на меня быстрый взгляд: как реагирую? Хорошо ещё, что он не добавил: «Можете гордиться, отличное дополнение к диссертации»…
    – Но вот зачем ему устранять Слепцова?
    Я вспомнил чрезвычайно ясно, как после смерти Тома мы стояли у клетки Опала и Виктор Сергеевич не согласился перевести его в большую клетку на место вожака. Но как мог Опал понять его слова? Даже при всей его изобретательности…
    И внезапно будто что-то кольнуло в груди. А наши занятия по «языку жестов»? Опал понял не слова, а жесты, мимику, такую богатую у Виктора Сергеевича. Теперь я знаю имя истинного убийцы. Наверное, и Олег Ильич это знает. Поэтому так смотрит на меня – почти сочувственно. Может быть, он думает о том, как будет называться наказание за убийство? И я сказал себе: «Вы огорчались, маэстро, что полиген Л не подействовал на Опала? О, не печальтесь, он оказался весьма эффективным у человекоподобной обезьяны. Довольны?»
    Виктор Сергеевич снова возник в моей памяти. Я вспомнил весь тот проклятый день: и как академик ответил мне, когда я рассказывал о странном поведении шимпа, и как оставался в виварии понаблюдать за Опалом, как сверял энцефалограммы и результаты химических анализов. Неужели он догадывался, что шимп притворяется? Никто другой не был бы на это способен. Но Виктор Сергеевич мог. Ответа мне уже не получить… Я знал, что придётся ещё долго, очень долго вспоминать и никто не спасёт меня от этих воспоминаний.
    Пожизненная казнь – вот как это будет называться…
* * *
    Придя в институт, я направился в виварий. Что так неудержимо влекло меня сюда? Какая привязка оказалась сильнее муки, боли, отвращения, связанных в памяти с этим местом? Мне не узнать о ней, ибо она пружинно скрыта в подсознании и способна оттуда управлять тем, что называют сознательной деятельностью. Когда-то я читал, что убийцу неумолимо влечёт на место преступления. Даже невольного убийцу…
    В большой клетке суетились обезьяны. Они узнали меня и заверещали, протягивая руки за подарками.
    Клетка Опала была пуста. Концы проводов висели как змеи, караулящие добычу. Я почему-то осторожно переступил через совершенно пустое пространство у клетки и только потом вспомнил, что там когда-то был очерчен мелом контур тела.
    Я стоял, взявшись двумя руками за прутья решётки, уткнувшись в них лбом, и смотрел в угол, где часто сидел Опал. Именно в том углу под соломенной подстилкой – мне рассказал Олег Ильич – нашли приспособления: куски проволоки и дерева, связанные обрывки верёвки, с помощью которых шимпанзе доставал и подтягивал к себе то, что ему было нужно. С помощью этих же орудий он ухитрился добыть хлорофос и забросить отравленный банан в клетку Тому. Пожалуй, он мог бы претендовать на патент изобретателя. Горе существу, если изобретательность родится в нём прежде, чем нравственность. А в нашем мире часто случается именно так. И в этом – одна из причин величайших трагедий…
    Я повернул голову на звук знакомых шаркающих шагов. Дядя Вася, Василий Георгиевич, подошёл ко мне. Я крепко пожал ему руку, и он понял, что для словесной благодарности у меня просто нет нужных слов.
    – Как коллега, скоро выйдет? – спросил он.
    – Не скоро.
    Мы помолчали. Я думал о нём и Тане и неожиданно для себя открыл, что сравниваю этих двух словно бы ни в чём не схожих людей. И дороги их почти нигде не пересекались, а вот, гляди, пересеклись – и в такой неожиданной ситуации. Я снова вернулся к своим размышлениям о невидимых весах природы, на которых постоянно взвешивается всё совершённое человеком. И результаты могут быть самыми неожиданными, ибо природа часто подкладывает свои особые гири и уравновешивает совершенно разные судьбы по количеству слёз и смеха, радостей и горестей и в конечном счёте по самой значимости этих судеб. Казалось бы, тарелка весов дяди Васи давно уже пошла вниз, далеко вниз, на всю глубину его падения. Но вот этот опустившийся, неряшливый человек спас жизнь юной девушке, и тарелки весов качнулись, заколебались, уравновесились. Ведь без его жизни не существовала бы сегодня другая, дорогая мне и ещё многим людям жизнь. И если бы дядя Вася случайно оказался в виварии в тот роковой день, когда погиб Виктор Сергеевич, он мог бы спасти его – и тогда точно так же качнулись бы тарелки весов для двух человек, стоящих на разных ступеньках лестницы лидерства…
    Я увидел, что дядя Вася хочет о чём-то ещё спросить меня, но не решается, и помог ему:
    – Хотите узнать о моей работе?
    – Точно так. Об Опале. Выходит, он соображал почти как человек?
    – Нет, дядя Вася, до человека ему было ой как далеко.
    Он обрадовался:
    – Вот и я говорю коллегам – разве ж человечность в таких делишках проявляется, чтобы как лучше сфинтить да схимичить или пакость всякую изобрести. Это и зверюга сможет, особенно ежели вашего полигена или чего другого хлебнёт…
    Он явно расположен был пофилософствовать, но дверь тамбура открылась, стукнув по ограничителю, и в виварии появился, чуть согнувшись, чтобы не удариться головой о светильник, человек в синем халате. Вместе с ним вошла тревога. Быстрыми, порывистыми движениями он мне кого-то напомнил. Крупные правильные черты лица, взгляд прицельно внимательный, острый. «Раз увидишь и ни с кем не спутаешь», – подумал я.
    – Пётр Петрович… – сказал вошедший так уверенно, будто заглянул в мой паспорт и спрашивал просто так, для порядка.
    – Здравствуйте, товарищ директор, – проговорил дядя Вася, сделав мне какой-то знак, и поспешно ретировался по своим делам.
    – …я искал вас в лаборатории. Во время вашего вынужденного отсутствия познакомился с формулой полигена Л. Интересно.
    – А мне уже нет, – признался я.
    – Напрасно.
    Он не давал времени обдумать его слова:
    – …внёс некоторые коррективы. Хочу, чтобы вы продолжили работу. Посмотрите…
    Мгновенно достал из кармана блокнот, большим пальцем перевернул несколько страниц.
    – …предлагаю изменить четыре фермента. Вот таким образом.
    Невольно мой взгляд прикипел к формулам. То, что он предлагал, было… Да, оно могло оказаться именно тем решением, к которому я безуспешно пробивался всё это время.
    – …говорите, критикуйте.
    Что ж, если он желает… Если ему ничего не стоило за считанные дни изменить то, над чем я работал до изнеможения месяцы… И не только я… Нет, вовсе не поэтому (хотя поэтому тоже), а просто чтобы не поддаться иллюзиям, я стал возражать:
    – Если в кровь поступит меньше тестостерона, а в кишечник – меньше желчи…
    – Не с того конца. Избыток фомопсирозы возместит потери.
    – Ослабленная деятельность гипофиза…
    – Не будем терять времени. Вы же видите, мы активизируем его другим гормоном, а тормозить будем за счёт вот этого кофермента.
    Безукоризненно ровный длинный палец ткнул в другое место формулы.
    Однако в меня уже вселился бес упорства, что новому директору, видимо, было на руку. Тёмные глаза смотрели понукающе.
    – Вот ещё…
    Он мгновенно разбивал одно моё возражение за другим.
    Я пожал плечами:
    – Не знаю, как вам удаётся… Но в моих опытах агрессивность неизбежно вызывала неприемлемые стычки внутри стада, а уменьшение агрессивности вело к пассивности всего организма, всех его систем, к замедленности физиологических процессов и в результате – к снижению жизнестойкости. Я же не случайно назвал определённую совокупность генов и ферментов полигеном Л…
    Недосказанности просто не существовало для него. Достаточно было произнести несколько слов, как он уже воспринимал мысль собеседника. Снова и снова я вспоминал Виктора Сергеевича. Нет, пожалуй, и он не выдержал бы сравнения.
    – Вы хотите сказать, что наткнулись на кажущееся неразрешимым противоречие природы, которое выражается, между прочим, и в законе лидерства: существует оптимальное число лидеров для каждой популяции. Если же их становится больше, популяция погибает.
    – Кроме человеческой, – вставил я.
    Он понял моё желание спорить, и его красивое холодное лицо чуть отеплила улыбка:
    – Разумеется. В человеческом обществе социальные законы, как известно, оказываются сильнее биологических. Вы прекрасно знаете, что мы говорим о мире животных, из которого вышел и человек.
    – И теперь пытается переделать мир, из которого вышел и к которому по-прежнему принадлежит. Но, как вы правильно заметили, мы наталкиваемся на неразрешимые противоречия…
    – Во-первых, я сказал «кажущиеся неразрешимыми». Во-вторых, вы не оставляли попыток их разрешить. Именно поэтому вы мне подходите, и мы сработаемся.
    «Как он похож временами на Виктора Сергеевича, – думал я. – Похож – и не похож. Есть в нём что-то притягательное и что-то настораживающее…»
    Я присматривался к нему, чувствуя, как меня начинает бить дрожь, и стараясь, чтобы он не заметил. Откуда эти мощные плечи и безукоризненно правильные черты, эта поразительная быстрота мышления?.. Неужто?..
    Тревожная догадка опалила меня так жарко, что, кажется, пробилась румянцем к щекам. Через секунду всё моё лицо пылало. Неужели это тот, о котором я спорил с Виктором Сергеевичем? Неужели это искусственное существо, синтезированное в лабораториях, – сигом? Неужели только так можно преодолеть барьер, вырваться из-под власти законов живой природы, неистребимо записанных химическим и физическим языком в самой нашей структуре, в веществе, из которого созданы наши организмы, в импульсах, которые бегут по нашим нервам, в гормонах, которые разносит кровь? Вырваться – и стать истинными лидерами, властелинами над самой природой, изменить её так, как нам нужно, и повести за собой туда, куда захотим? Но ведь был же человек Виктор Сергеевич, просто человек! Разве сам факт его существования не доказывает, что люди могут обойтись без сигома?..
    – Что с вами, Пётр Петрович? Душно? Вы ещё не совсем оправились после болезни? Пойдёмте.
    Он увлёк меня через тамбур в коридор. Его ботинки гулко стучали по каменному полу, а мне казалось, что они сотрясают всё здание…

    1986 г.
    Роман-газета, № 12 (1114), 1989 г.


    Обложка В. Сафронова

notes

Примечания

1

    Что и требовалось доказать (лат.).

2

    Истина – пробный камень самой себя и лжи (лат.).

3

    Гони природу вилами, она всё равно возвратится (лат.).
Top.Mail.Ru