Скачать fb2
Тройное Дно

Тройное Дно

Аннотация

    Все газеты страны пестрят сенсационными заголовками. Музыкальная богема в шоке от череды необъяснимых дерзких убийств. Кто-то методично, безжалостно и с невиданной изобретательностью расправляется с эстрадной «попсой». Выводы, к которым приходят сыщики, оказываются невероятнее самых фантастических версий, выдвигавшихся в начале расследования. Следствие, распутывая один загадочный узел этого дела за другим, выходит на грандиозное подполье, созданное из «человеческого полуфабриката» — аутсайдеров, пленников трущоб, бомжей…


Леонид Могилев Тройное дно

Поганый остров

Рассказ бывшего рыбинспектора
    …Когда идет сиг, Фомин по три дня в озере болтается. От Кексгольма до Тулоксы весь его угол, считай, треть озера, а то и половина, поскольку тут главный промысел. По весне, по последнему льду, выползают браконьеры. Раньше и им рыбы хватало. Все вокруг народное, все вокруг мое. Теперь дай Бог рыбхоз на плаву продержать. Дома, понятное дело, у всех в погребах бочка-другая, но одной рыбой сыт не будешь. И меньше ее стало, значительно. Прошли мы точку возврата. Я тут статью читал в газетке ленинградской. Жили в озере раньше осетры, и в Неву входили. Возле Петропавловки брали пудовых. Все правильно. Я это еще в Калининграде, в институте слышал, на лекциях…
    Они и теперь тут есть. Глубоко. В ямах. Царь-рыбы. Мы как-то с Сашкой Нефедовым взяли одного, килограмм в десять, посмотрели друг на друга и… выпустили. Последние из могикан. А такое раз в жизни случается. Могли бы прославиться, а уж капусты бы взяли за него немерено.
    Фомин, понятное дело, не один. Одному такую работу не осилить. Но денег на рыбоохранные мероприятия нет вообще. Он зарплату свою скудную по полгода ждет. Так что с ним Векшин и четверо практикантов. Пацаны меняются каждый год, их каждый раз учить нужно, так как люди они в основном случайные, озера не знают. И хорошо, что хоть таких шлют.
    Две пеллы у него в работе и казанка на отстое, в Видлице.
    Раньше браконьер был умный и совестливый. Ловил в меру, снасть рыбхозовскую не портил. Теперь мужики плачут. Сеть поднять эти суки и выбрать не в силах, лебедка нужна, так они ее режут. Это понятное дело, когда уже ноги делать с озера. А если повезет, то можно и с одного раза план воровской взять. Машина где-то на берегу, дороги боковые известны. В прошлом году жестоко били сучков. Поймали ночью на сетях, сначала макали с лодки, потом отвезли на берег и били. Но вся беда в том, что теперь на озеро пришел бомж. За зиму они иссохнут по подвалам, и те, что понимают в этом деле, тянутся на озеро. Весной и удочкой можно прокормиться, солнышко, строй шалаш или палатку, если есть, и оживай. Бригада примерно человек в десять выходит на сига. Четверо остаются ближе к Питеру. От Петрокрепости их гонят. А по восточному берегу все ништяк. Шестеро идут в наш угол. Из хлама делают полторы лодки, плотики какие-то, есть у них и старые знакомства в Карелии. Можно и мотор получить в прокат, и подельника из местных. Не все же они отпетые. Короче, такова диспозиция. Цивилизованных браконьеров Достаточное количество, потом те, что чуть пониже человека по своему развитию, и совсем дикие. Эти уже не люди…
    Пропал Фомин уже под июнь, вместе с Карповым Васькой, практикантом. Негласное правило было такое. Двое суток им по озеру носиться, а бензин у них припрятан по маршруту, на островах, еще сутки можно ждать. Еще через двенадцать часов отправляться в поиск.
    Искали я с Моховым Петручио, еще одним молодцом, кандидатом в специалисты, — на одной лодке и два мужика с рыбхоза на другой. Петька мужик основательный. Хотя и балаганит, за что его Петручио и прозвали, а дело знает. В этот рейс он и должен был с Фоминым Колькой идти. Но приболел. Застудился.
    Утром, еще затемно, погрузились мы с Петручио в казанку, канистры поставили, взяли еды на два дня, спирта, карабин и топор. Дело обычное. Рыбхозовские из Сальми пошли прямо на Валаам, а оттуда на Путсари, а мы южнее. На Валааме и договорились встретиться к ночи у Бегунова.
    Дни стояли ясные, никаких бурь и волнений. Так что тут Фомину ничего не грозило. Его видели на Воссинансари, сразу после начала последней ходки. И парень с ним в лодке посиживал. Они движок делали. Говорят, в топляк винтом въехали, значит, пацан на руле сидел. Пришлось, значит, шпонку менять. Дело нехитрое и быстрое. Видел их толстый мужик из Назии. Он туда каждую весну в отпуск приезжает. В наш угол редко забирается и ловит плотву с окунем на удочки. Ему бы лучше на Зеленцах мотаться, нет, полюбил здесь ловить. Хорошую рыбу он потом покупает недорого. Вреда от него никакого, инспекторов и мужиков наших знает по именам. Ошибиться не мог. Значит, от него они отправились на север. Зачем — непонятно. Ну, отправились, и ладно. До вечера мы честно «отбомбили» свою зону, никого не нашли, спугнули браконьеров ближе к западу, и, поскольку оставался бензин и время было до темноты, решили въехать в тот угол, что проверяли рыбхозовские. И не зря.
    Петька держал на Путсари. Дно тут мелкое, мы над грядой шли. Солнышко повисло, заходить задумало, и поверхность озера очень хорошо видна была, мельчайшая волнишка. А на самой вершине гряды, там, где всего-то метр или меньше, — пятно голубое под водой. Там мель. Я пересел на руль и аккуратно, сбоку подплыл. Потом мы на веслах подгребли. Точно. Фоминская пелла, номер шестьдесят семь, цифры отчетливо видны сквозь прозрачную воду, движок на месте, борт пробит. Никаких признаков фоминских и Колькиных. Видно, проломили чем-то борт. До мели догребли. Отсюда до ближайшего островка пятьсот метров. Кроме как к нему, им податься некуда. Вначале по пояс, потом по грудь и метров семьдесят плыть. А вода-то холодненькая…
    Фомин пловец изрядный. Колька говорил, что умеет, значит, можно надеяться. Взял я бинокль, на островок смотрю. И точно. Дым. Там они! Я биноклем еще повел вокруг. Где же здесь топляк и откуда он взялся? Дыра в пелле изрядная. Нашел топляк метрах в ста. Торчит из воды кривой обрубок, черный. Решил я прежде до него добраться, чтобы посмотреть, что это за «крокодилы» в озере. Занятие полезное. Петька греб помалу, я движок не включал, пока с гряды не сошли. Только и топляк дрейфовал от нас, и весьма изрядно. А ветра-то не было! Я снова взял бинокль. Обрубок этот стал поворачиваться, и я глазам своим не поверил: блик солнечный, как от оптики. Я стал дергать шнур, движок, как на грех, не заводился, наконец получилось, и уже метрах в двухстах всплыло то, что было не чем иным, как перископом…
    Мало ли какая у нас теперь военно-политическая доктрина. Может быть, мы Карелию к сдаче или продаже готовим, а тем временем в озеро подводные лодки спустили. Только нужно было нам с Петькой делать отсюда ноги. Мы взяли курс на островок, где нашли полузамерзших наших товарищей.
    По рассказу Фомина, борт они пропороли неведомо обо что еще в сумерках. Плавсредств потоплено в озере несметно и в войну, и в другие времена. Еще с Петра Великого тут бились со шведами, в блокаду чего творилось. Кстати, и подлодки были с нашей стороны точно, а у финнов итальянские торпедные катера. А на маяках и островах? Еще толком ничего не описано. А время ушло. Так и не помянут многих. Есть и самолеты на дне.
    У меня сразу сомнения возникли. Там, где Фомин пропорол борт, никаких суденышек-то и не было. Тем более, возле гряды. Я его спрашиваю: «Что, ладожское чудовище завелось?» — «Какое, к черту, чудовище, — отвечает, — врезались во что-то». Ну врезались и врезались. Дали мы им спирта, хлеба, тушенки, покурить. А дело уже к ночи. Фомин торопит идти на Валаам. Ночи-то белые. Я прикинул, что в темные часы, хотя и коротки они, все же придется на воде быть, а после перископа этого, про который и Петручио не ведал, думая, что это топляк, не хотелось мне ночью на воде быть. Мы лодку на берег вытащили, «утопленников» наших в брезент завернули, а сами у костерка продремали. Часов в пять вышли на Валаам. Я все головой вертел, ожидая перископ увидеть, но на этот раз все обошлось. А подводную лодку я все же увидел после. У Поганого острова. Это там, в шхерах, где Лаврентий Павлович Берия радиоактивные отходы схоронил. Заикнулись было в газетках, да смолкли. Как бы и цензуры нет, а лишнего не вякнешь.
    Про этот остров местные все знают. В войну там бункеры финские были и еще многое другое. Потом лаборатория военная. Тайная стройка, как положено. Проплыть туда затруднительно. С точки зрения обороны идеальное место. После войны уже никого туда не пускали. Пост стоял. Пацаны плавали. Там протока одна, и сетью за ночь можно центнера два взять. Небольшой сеткой. Метров двадцать. И рыба обалденная. Только там радиация. Полковник один нам объяснял по «сокровенному делу». Объяснил все про счетчик Гейгера, про более точный военный прибор. Фон очень большой. Рыбу там все же ловили, но потом болели. И пошло от семьи к семье: на остров тот не плавать и к нему не приближаться. Он так стоит, такая там роза ветров и микроклимат, что течение вялое. Так что зараза эта не расплывается, а потихоньку втравливается в камни, в мох, в воздух. Потом приезжали «зеленые», осмотрели, обмерили, но что-то быстро их оттуда сдуло — и все. Тишина.
    Я в шхерах блукал один, без напарника. К острову этому, у него даже и названия не было, здесь таких тыща, вышел случайно, а когда понял, где я, и сообразил, как и куда уходить, увидел подводную лодку. Она стояла около берега, на отмели. Небольшая, выкрашенная в голубой цвет, с желтой полосой по борту. Видно, не бросовая, не ржа. Такую я видел в книгах. Малютка. Метров двенадцать длиной. А потом и команда нашлась. На берегу стояло двое в форменках советских, на меня кивали. Потом один как бы в рацию стал говорить. Я испытывать судьбу не стал, развернулся, движок с первого «дерга» взял и пошел. Повороты и фарватер вспоминал уже, как какой-то механизм. Вышел на чистую воду и только тогда увидал, что катерок за мной выходит. Мне показалось, что и его я никогда здесь не видел. Однако догонять меня не стали. Сами виноваты. Неосторожно они подставились. А может, это и не военные вовсе, а ученые. Только я решил молчать. Нынче времена невеселые. Хуже, чем при ГПУ. Был человек — и нет человека. Ни суда, ни следствия. Только дело открыто, дело подвешено, дело закрыто за отсутствием улик. Потом сочтут за естественную убыль населения.
    Больше я в шхеры не ходил и ни про какие перископы ни от кого не слышал. Тем более, про подводные лодки.
    А бомжей мертвых и раньше находили по берегам. Озеро большое, жизнь тут простая, но тонкая. Ты кормись, только за собой не гадь. Не надо гадить. Будь ты бомж, будь хоть «летучий голландец».

Вечные перья

    Бабетта и Кролик завтракали. Рейс откладывался неотвратимо, и потому завтрак, затянувшийся, когда после кофе опять шампанское и котлета по-киевски для Кролика и грибы соленые для Бабетты, а к ним водка, утомлял, так как не было уже радости от дороги и ожидания облаков и солнца под крыльями надежной и целесообразной машины. Потом Кролик захотел икры, и ее принесли незамедлительно, может быть, из уважения, а скорее оттого, что в зале почти никого не было, только двое мужчин в углу кушали портвейн и еще один, в очень дорогом костюме, пил чай и почитывал газету. Кролик намазал икру на булку, маханул рюмку, но закусить не успел. «Разрешите автограф?» Это мужчина сложил газету, достал из дипломата журнал, где Бабетта с Кроликом на обложке, и протянул ему авторучку. Толстую, с золотым ободком.
    Кролик — маленький, пузатый, с модной небритостью и свиными глазками. Бабетта — большая, манерная, гораздо выше Кролика. Вместе — дуэт-варьете «Профессура». Вполне известные артисты. Кролик протянул руку за пером, соображая, как бы посмешней написать, но в миг тщеславия и импровизации тонкая стрелка, вылетевшая оттуда, где волшебство на острие смысла, воткнулась ему в щеку. От неожиданности и боли Кролик хотел вскрикнуть, но не смог, потому что вокруг стрелки образовалось синее колечко кровоподтека, горло сдавил спазм, рука, дернувшаяся к злой занозе, повисла, и светящийся коридор принял артиста.
    Все это произошло так быстро, что Бабетта едва успела рот раскрыть. Туда-то и влетела вторая стрелка из другой, невесть откуда появившейся авторучки, такой же элегантной и основательной, как и сам хозяин вечных перьев. Он положил их в дипломат, закрыл его, повернулся на каблуках и спокойно пошел к выходу.
    Бабетта лежала, уткнувшись лицом в тарелку с пирожными, а Кролик откинулся в кресле и казался спящим. Вот только лицо его, посиневшее и отечное, разрушало иллюзию праздника жизни.
* * *
    Ефимов не страдал от задержки рейса на Краснодар. Он так давно не был в аэропортах, да и вообще забыл, когда перемещался по небу и даже по земле, что совершенно отвык от вокзалов и аэропортов. Естественно, когда предложили «командировку на вольных хлебах», то есть без суточных и ночных, а дел-то всего — отвезти сертификаты, забрать другие — и обратно, но срочно, от силы на день можно задержаться, он тут же согласился. Начальники у Ефимова были жадноваты.
    Самолеты, судя по сообщениям в новостях, изредка падали в этом году. И именно ТУ-154. Но для Ефимова это была машина из прошлого, безукоризненно надежного. И может быть, бывают самолеты и лучше, но в данный момент весь смысл существования его заключался в возможности дождаться посадки, откинуться в кресле и слушать рев турбин, чтобы затем в Краснодаре найти нужную фирму, обменять служебные бумажки, а после полтора дня болтаться по городу, переночевать в аэропорту и только потом вернуться в Петербург.
    Зимой в аэропортах пустовато. Курортников нет. А летом даже почти неимущие граждане хотят добраться до Крыма. Туда лишь бы долететь, а дальше можно жить сносно. Менее состоятельные едут на поездах. Ефимов ходил вдоль парапета второго этажа аэропорта и смотрел вниз, наблюдая круговращение жизни. Внизу слонялись граждане и покупали мороженое, газеты и прочую чепуху. Не простаивали и «однорукие бандиты» в углу — призрак счастья. На втором этаже совершенно пустой видеосалон ждал посетителей, но, видимо, порноиндустрия «достала» граждан. Невыносимо и сладко пахло шашлыком из бара. Можно было спуститься, заказать, впиться зубами. Только потом, в Краснодаре, будет недобор по части развлечений. А на деньги такие можно в Краснодаре купить гораздо больше еды или иллюзий.
    Курортов осталось нынче всего ничего. По одним танки прошлись, а другие стали кузницей заложников. «Пусты наши пляжи», — вспомнил Ефимов невесть чьи строчки.
    И может быть, в это самое время его посетил дар отчетливого видения ближайшего будущего, потому что к нему приближался некто по фамилии Пуляев, на данный момент времени банальный вор. Ему-то лететь было совершенно необходимо, причем совершенно в любом направлении, а по прибытии в аэропорт назначения — добраться до одноименного города на первом же такси или рейсовом автобусе и лечь на дно. Пусть оно будет застелено бухарскими коврами, пусть газетами, лишь бы на него можно было лечь и упереть взгляд в потолок нового жилища, подразумевая над ним сияние Млечного Пути. Пуляев дефилировал по периметру зала ожидания неспешно, то поднимаясь наверх, то опускаясь на нижний уровень, где роскошные туалеты, зал прибытия и выходы наружу. В правой руке у него дипломат с труднопредставимой суммой в рублях. Миллионов пятьсот, взятых сегодня в кассе одной фирмы, при этом он не стрелял и даже оружия не показывал, так как показывать было нечего. Просто прикрикнул на дуру в окошке, а та на кнопку и не нажала, а может быть, и не было таковой. И людей в ту минуту не оказалось в аппендиксе коридорном — так, как он и рассчитывал, а после Пуляев вышел, сел в троллейбус и уехал. В трех остановках от места преступления он сошел, миновал проходной дворик, скверик, переулок и пересел на автобус. В аэропорту он вдруг сник. В принципе можно было взять билет в любом направлении и улететь. Но его смущала легкость, с которой он все проделал. Деньги брал в маске, которую после выбросил в урну. Одежду переменил в туалете. Под маской — усы клееные и полубородка, в которых он и ехал. В кабинке туалетной разорвал в клочки и выбросил, спустил воду…
    Он решил не лететь. Мало ли что сейчас происходит на нейтральной территории между сыскарями и торговыми. Можно легко и непринужденно начать новую жизнь, но можно и оказаться на помойке с пулей в животе, а деньги уедут назад в служебной машине и успокоятся в надежном сейфе.
    Пуляев решил взять мотор, уехать домой и затаиться на время. Вполне естественное и нормальное желание.
    Грабил Пуляев в первый раз в жизни и, наверное, в последний. А найти его не смогли бы вообще-то никогда. Ни одного привода или задержания, а знакомство с ворами только как с соседями по подъезду. К тому же купюры разного достоинства и в пачках произвольной толщины еще не пересчитаны и недавно приняты. Свободен. Проснись и пой.
    На Пуляеве — майка с серпом и молотом. Были еще туфли на высоком каблуке, это чтобы кассирша назвала рост сантиметров на пять больше.
    Ефимов и Пуляев встретились у дверей зальчика, где меню на стене. Для командированного цена на блинчики с чаем показалась подходящей, а новоиспеченному ловцу удачи нужно было где-то посидеть, расслабиться.
    Их посадили за один столик. Зал обилием посетителей не отличался. В углу вкушала дорогую еду парочка. У дамы были злые и бессмысленные глаза, а ее партнер сидел к ним спиной и пил водку.
    Ефимов с Пуляевым оказались тезками — Павлами — и искренне удивились этому. Так что одному из Павлов платить не пришлось. Пуляев Павел заказал лангеты, солянки сборные и рыбные ассорти, а также портвейн, дорогой и легкий.
    Когда хорошо одетый господин, сидевший недалеко от входа, откушав чая и почитав газетку, прошел мимо Павлов к столику, где дама что-то выговаривала своему господину сердца, а тот все пил и закусывал, Пуляев пришел в благодушное состояние. Он все же решил лететь. Несколько минут страха и отчаяния — и он свободен.
    — Пошли, Паша. Я с тобой лечу. Сейчас билет купим — и лечу.
    — А чего тебе в Краснодаре, Паша?
    — Я там всегда побывать хотел.
    Ефимов искренне позавидовал тезке. Хочу — обедаю, хочу — лечу.
    — Смотри. Нажрались они все-таки. Баба спит. Мужик голову свесил. Быстро как-то.
    — А кто знает, сколько они тут сидят.
    Пуляев сунул деньги официантке, одарил ее серьезными чаевыми, и они вышли. Билета пришлось ждать минут сорок. А рейс вообще отложили до утра.
    — Ну, поехали, — сказал Ефимов, — по домам.
    — А если позовут на посадку?
    — Сказано до утра, значит, до утра. Неприбытие самолета. Только вот ищут кого-то, Паша.
    — Вот эти явно менты.
    — Ты почем знаешь?
    — Чувствую.
    — А мы при чем?
    И действительно. В зале появились кроме дознавателей в штатском человек шесть в форме. И с ними официантка из ресторанного зальчика.
    — Слушай, Паша, зачем тебе в Краснодар? Ты там под чеченскую акцию попадешь. Тебя БТР пьяного задавит.
    — У меня же командировка.
    — Давай поездом поедем. Сегодня.
    — Я поездом не могу. Дело срочное. Бумажки передать. Меня в фирме повесят.
    — А хочешь, я тебя на самолет посажу в ноль четырнадцать? У меня здесь все схвачено. Да и билетов полно. А сейчас уедем отсюда, дружище!
    — Не пойму я тебя, Паша. Мы же и так уезжаем.
    — Иди на стоянку такси и бери машину. Потом отъезжай метров на сто и жди. Я сейчас.
    Пуляев сбежал по ступенькам вниз, в туалет, ожидая захвата сзади. Но ничего не произошло. В кабинке он снял майку, свернул ее и бросил в корзинку, вынул из сумки рубашку, черные очки, кепочку, джинсы… На выходе он едва не столкнулся с милиционером, сержантом, но миновал его легко и непринужденно, как все препятствия, оказывавшиеся на его пути в этот день.
    Ему позарез нужен был сейчас помощник, второй номер, и для роли этой Ефимов подходил идеально, поэтому отпускать его сейчас было нельзя. Видимо, случилось худшее. Фирма оказалась, вероятно, непростой, и деньги ищут. Но то, как мгновенно его отыскали и едва не прихватили в ресторане, поражало…
    Ефимов сделал так, как его просил тезка. Паша Пуляев упал на заднее сиденье.
    — Поехали!
    — В гостиницу «Санкт-Петербург». У меня сегодня день рождения.
    — Да ладно врать-то.
    — Все равно. Я угощаю…
    Они остановились на Троицкой площади, Пуляев расплатился, отпустил такси, тут же взял другое и велел ехать в один маленький и очень дорогой ресторанчик на Лиговке.
    — Вы бы еще в трусах пришли. Тут же иностранцы в прямом и переносном смыслах. Чего ты мне деньги свои суешь? Забери. Глаза какие-то дикие у обоих. Нету мест для вас, господа. В сумке-то что? Сосиски? Или что другое для дома? А в дипломате? Пиво?
    — Ты гляди, Паша, какие еще бывают вышибалы, — отметил Пуляев.
    — На черта нам сюда? Ты что — богатый?
    — А ты сомневаешься?
    — Может, где попроще посидим? Есть же хорошие пивнушки…
    — Это ты в Краснодаре в пивнушке сиди. Я не бедный, но и лишних денег у меня нет. Сейчас мы костюмы приличные пойдем покупать.
    — Мне чужого не надо.
    — А я и не дам тебе своего. Перед отлетом сдашь мне костюм. Костюмы еще ему дарить…
    И они пошли в магазин мужской одежды, благо тот был недалеко.
    — Мы примерно одинаковые. Может быть, я на сантиметр повыше.
    — Это ты пониже, — обиделся Ефимов.
    — Разница невелика, притом оба костюма мои. В одном буду на работу ходить, в другом дома сидеть.
    — А у тебя деньги откуда? Ты не вор?
    — Я не вор. Я машину продал. Теперь вот расслабляюсь. Зачем мне машина, если бензин дороже водки? А воры вон они — в офисах сидят, в мэриях. Ты-то сам где работаешь?
    — Не важно, — отрезал Ефимов, — только мне еще рубашка нужна.
    — И туфли.
    Праздничная эйфория охватила Ефимова. Он уже с радостью и ликованием участвовал в балагане, затеянном Пуляевым. Минует два дня, закончится командировка, вернется самолет из Краснодара — и все…
    — Здорово, товарищ, — приветствовал Пуляев вышибалу, — ну и как?
    Ресторан этот располагался при гостинице, которую несколько затруднительно найти в справочниках и каталогах, как трудно было найти в прошлом некоторые номенклатурные объекты для досуга и необременительного времяпрепровождения.
    Как оказалось, костюмы здесь были вовсе не обязательны. Цербер лукавил. Но должны были соблюдаться правила этикета и должен был соблюдаться антураж. Подошел официант в очках. Подал меню и карточку.
* * *
    — Начнем с водок, — задал тональность Пуляев, — никакого «Абсолюта», никакого «Смирнофф», «Орланофф». Киришская есть?
    — Киришской нет. Ливизовская.
    — А самарская?
    — Ливизовская. Коньяк хороший, дагестанский.
    — Давай ливизовскую. Коньяка не надо. А покушать сам выбери. Легкое и сытное.
    — А деньги у вас есть?
    — Деньги есть.
    — Настоящие?
    Пуляев обхватил голову руками и стал покачиваться.
    — На кого я похож? Скажи, мужик, честно.
    — Я просто так спросил. У нас заведение дорогое. Всякое случается.
    — Вот тебе аванс. — И Пуляев отстегнул пачечку. Официант совершенно спокойно взял ее, потеребил и вернул.
    — Все нормально. Нормально, старики. Водки-то бутылки две?
    — Конечно. И одну немедленно…
    Обедали долго.
    — Я отдохнуть хочу. Ты пойди, освежись пока. Подергай «однорукого», а я похлопочу.
    — Хлопочи. Только деньгами больше не швыряйся. Не краденые же. И это… Забери там, чего не допито.
    — Ты освежайся. Ни о чем не думай.
    Пуляев долго беседовал с официантом. Потом Ефимова позвали во внутренние покои, повели куда-то через захламленный коридор, повезли на лифте.
    …Девок им прислали веселых. И чего потом только не было! Натрудившись, Ефимов уснул. Тогда Пуляев выставил жриц любви, достал из укромного места дипломат, попробовал пересчитать деньги. Ему показалось, что их стало еще больше.
    А что, если деньги не прятать вовсе, а прогулять? Нет денег — нет вещественных доказательств. И кажется, пора будить Ефимова.
    — Тезка! Ты просыпайся. Уж вечер на дворе. Нам пора.
    — У меня голова…
    — У меня, кстати, тоже. И сейчас мы поможем себе. — Пуляев позвонил по телефону, и им тут же принесли полдюжины холодного светлого пива.
    — Я вот хочу деньги свои на храм отдать. Счет узнаю и переведу.
    — Ага! Сознался. Все же краденое.
    — Я не в том смысле, — начал сооружать аргументацию Пуляев. — Вот государство крадет у нас повсеместно. А мы лишь стараемся притырить что-нибудь назад. Я вот машину с пользой продал.
    — А пошлину не уплатил. Значит, украл.
    — Так это чепуха. Ты все остальное учти.
    — Что-то я запутался. На храм нужны другие деньги.
    — Вот-вот. Ты хочешь в Краснодар просто так, из озорства. Так ты не езди, а эту сумму переведи.
    — Что ты заладил: переведи да переведи. Без тебя переведут.
    Пуляеву стало тошно.
    — Ладно. Я музыку хочу. Имею я право на музыку?
    — Имеешь, наверное. Ты какую музыку хочешь?
    — Я хочу музыку трущоб. Духовой оркестр.
    И тогда они поехали в похоронное бюро.
    Музыкантов они застали. Те только что отыграли два «жмурова» подряд и уже собирались по домам. Пришлось заплатить втрое. Потом Пуляев купил на два часа речной трамвайчик, и они двинулись в плавание. Пуляев с Ефимовым и капитаном в рубке.
    Душераздирающий оркестр разместился на верхней палубе. Пока музыканты прилаживались к нужной музыке после похоронных маршей, прошел час. Затем с отрепетированной программой вернулись в город. Но пора было лететь в Краснодар.
    В аэропорт доехали на рейсовом автобусе от центрального агентства. Пуляев сказал, что денег маловато, и Ефимову показалось, что сам он в это поверил.
    — Ты иди на регистрацию, я сейчас, — сказал Пуляев.
    Сам же он вернулся на площадь, взял такси, поставил его недалеко от выхода, там, где маршрутки до метро, вернулся в зал и стал аккуратно наблюдать из-за ларька с газетами за очередью у регистрационной стойки. Ефимов стоял, крутил головой по сторонам и ждал. Потом подал паспорт девочке в униформе…
    Вначале Ефимову дали уйти вместе со всеми в накопитель, затем позвали к стойке вновь, там спросили что-то, и появившиеся невесть откуда молодые люди надели на него наручники.
    Пуляев шел к машине не торопясь, потом все же не выдержал и побежал. Да только это было совершенно бессмысленным. Его взяли прямо в салоне автомашины.
    Ефимова вывели из здания аэровокзала, посадили в милицейский «жигуленок», и тот рванул с места. Следом двинулось такси, где за рулем уже лейтенант, а водитель на заднем сиденье, и рядом сержанты.
    Ни Пуляев, ни Ефимов не знали, естественно, что их разрабатывают по делу об убийстве Бабетты и Кролика.
* * *
    Зверев узнал о происшествии в Пулкове из ночных новостей, и неожиданно услышанное привело его в благодушное настроение. Старший следователь уголовного розыска Юрий Иванович Зверев попсу ненавидел. Точнее, он прошел сложный путь от приязни до нелюбви, которая въехала однажды в ненависть, да там и осталась, что, впрочем, произошло с большинством населения страны, которое он должен был защищать от злоумышленников, воров, убийц и насильников. Но сладкая парочка, пробравшаяся однажды в «ящик» и ставшая неотъемлемой принадлежностью всех больших шоу и маленьких концертов, даже среди своей братии выделялась агрессивной пошлостью. Зверев не знал еще, как их убивали, и потому предположил простой расстрел из хорошего автоматического оружия. Теперь, когда они перестали быть «звездами», а стали просто трупами, лежали на стеллажах с бирками на ногах, он искренне жалел их. В морге лежать — чего уж хуже.
    Случилось в тот день в Пулкове еще одно происшествие — пропал мальчик. В принципе до мальчика этого никому не было дела. Как выяснилось позже, отец его — безработный с Кировского, мать — наборщица в каком-то издательстве. Сын их, как говорится, бесхозный. То есть с виду и по манерам вполне обычный и благопристойный, но уже имеющий свою жизнь: промысел для души и плоти, которая настойчиво пыталась связь с душой своей прервать…
    Он промышлял в Пулкове мелкой коммерцией и сбором пустой тары, а может, еще чем. Работал он там не один, с «подельником», и именно его юный друг обратился к одному из милиционеров, работавших на месте преступления, и заявил, что его товарищ пропал. От него было отмахнулись и посмеялись даже, но потом вспомнили, ибо, когда он рассказывал о пропаже своего друга, ужас стоял в его глазах и не было на нём лица… А пока телефонный звонок, вкрадчивый и настырный, прекратил внутренний монолог Зверева, похожий то ли на диспут, то ли на объявление приговора.
    — Юра, здравствуй. — Это старший товарищ, наставник и вождь решил поговорить с ним, что вообще-то было вещью обыкновенной.
    — Доброй ночи. Вы по поводу дохлых клоунов?
    — Юра, ты где был весь вечер?
    — По делам своим скорбным хлопотал.
    — Юра, мы пейджеры получили. Давай я тебе один на пояс повешу, а другой на шею… Ты сейчас не очень пьяный?
    — Шутите.
    — Юра, ты бы приехал сейчас на службу.
    — Я как бы только что с нее. Часа как два. Что вообще происходит на свете?
    — А просто июль. Дело «Профессуры» тебе отдаем. По приказу вышестоящих товарищей.
    — На меня и так много чего навешано.
    — Там у нас корреспонденты спят в дежурной комнате. Или в КПЗ их пустили. А в аэропорт все каналы телевизионные приезжали. Вакулин на всякий случай всех, кого увидел, арестовал.
    — То есть как всех?
    — Вроде как убийц, официантку, водителя такси. Ты же знаешь его квадратно-гнездовые методы. Может быть, это и хорошо, Юра. Ты разберись там. Нам эстраду не простят. Ну, пока. Так что ты лучше сразу выезжай…
    Нацедить бы сейчас фужер граммов в триста, откусить от горбушки черствой, луковицу почистить. Простая и естественная вещь.
    Утро уже недалеко, тайно проникает в коридоры и комнаты. Зверев выпил граммов семьдесят пять, сосиску бросил в кипяток, потом еще посмотрел ночной канал. Опять дикторша вопрошала и причитала, рассуждая о невозможности найти преступников, как это было всегда и всюду.
    Допросы он начал в полдень. В семнадцать часов посетил морг и никаких положительных эмоций от этого визита не получил. Акты экспертиз еще не были готовы, и часа два он просидел над протоколом осмотра места происшествия.
    Водителя такси он отпустил сразу, взяв подписку о невыезде. С официанткой дело обстояло несколько сложнее. Женщина средних лет и обыкновенной наружности.
Из показаний Лизуновой Тамары Петровны, 36 лет, ранее не судимой.
    «— В то утро посетителей было мало. Их вообще мало сейчас в принципе. Цены высокие, рейсов почти нет, керосина нет, иностранцы кушают в другом месте: на втором же этаже, но с другой стороны. Так как-то повелось. Артистов узнала сразу, посадила за столик в углу зала, обслужила на высшем уровне. Летели они, видно, не на гастроли, не на концерт, иначе бы с ними обслуга была и другие всякие люди.
    Артисты у нас кушают. И спокойней, и чисто. Да и тогда пусто как-то, даже необычно несколько. Вообще-то столиков пять всегда занято.
    Еще двое вошли позже. Один в майке. С серпом и молотом. Хорошо помню, с саквояжем каким-то. Из него и деньги доставал. Вынул пачечку, сто тысяч дал. Потом еще столько же. Не жадный. А с ним по виду командировочный. Портвейн пили крымский, по сорок тысяч бутылка, закусили тысяч на семьдесят. Командировочные скорее всего.
    — Подходили ли они к убитым, разговаривали при вас?
    — Нет. Они на них внимания не обращали или делали вид.
    — А говорили про что?
    — Про билет на Краснодар. Лететь должен был один, а второй билет собирался брать. И рейс откладывался. Потом оказалось, там с самолетом что-то. Не выпускали долго. А у наших борта лишнего не оказалось.
    — Еще-то кто был в зале? Кроме двоих?
    — Еще мужчина. Одет тщательно, чаю попил с лимоном, бутерброд с рыбой взял. Читал газету. Потом вышел.
    — Когда вы обнаружили, что случилось что-то с артистами?
    — Я рассчитаться к „краснодарцам“ этим пошла. Потом они вышли, а я смотрю — вроде как спят артисты. Они часа четыре сидели. Утомились. Им-то куда надо было?
    — Им тоже в Краснодар. Ну, подошли вы?
    — Я подошла. Бабетта, так ее называли, лицом в тарелку, Котик…
    — Кролик…
    — Кролик в кресле откинулся. Только глаза навыкат, открытые, и лицо синее. Язык выпал изо рта. Я присмотрелась, проволочка в щеке торчит. Или иголка. Я Бабетту взяла за плечо — не отзывается, приподняла — она еще синей.
    — А тот, что чай пил?
    — Он деньги на блюдечке оставил. Его уже не было.
    — И что, в зале больше никого? Ни за стойкой, ни у дверей?
    — Никого. У нас штаты сократили. Зато зарплата побольше теперь.
    — А выстрела никакого не слышали? Выстрелов, точней.
    — Нет, ничего.
    — И больше никто в зал не входил?
    — Никто не входил. У нас дверь приоткрыта, все видно. Сами потом посмотрите. Не войдет и не выйдет. Времена нынче такие. Посуду могут со стола взять, скатерть.
    — На столах ничего не было? Трубочек никаких? Зажигалок необычных, ну, шприца?
    — Нет, ничего.
    — И как вы думаете, кто это мог быть?
    — Получается, что те двое. Ведь если бы один колол иголкой артиста, Бабетта бы заверещала, или наоборот. А это яд?
    — Яд, каких еще поискать. Вы домой, наверное, хотите?
    — Естественно.
    — Только я вас еще подержу здесь. Для вашего же спокойствия. Может быть, одним деньком обойдется. Сейчас пойдете с нашим товарищем в просмотровый зал, попробуем вспомнить, как выглядел тот, который чайку попить заходил. Вы хорошо его помните?
    — Так себе. Худой, лет сорок пять, с залысинами…
    — Вот-вот. Потом опять встретимся, Тамара Петровна.
    — А тех двоих — что, не нужно вспоминать?
    — А они здесь уже. Очереди ждут.
    — Поймали?
    — Задержали. Опознать сможете?
    — Конечно.»
* * *
    Ефимов просвечивался легко и не содержал в себе «черного ящика». С его тезкой Пуляевым дело обстояло совсем не просто. Происхождение денег тот объяснить отказался наотрез. Поведение его было кошмарным: попытки скрыться, отказ от дачи показаний, полная прострация, чередовавшаяся с мгновенной эйфорией и нервной болтливостью, путали Зверева, мешали ухватиться за кончик нити, который мелькал то там, то здесь, отлетал вместе с клубком обстоятельств, а после неожиданно появлялся перед глазами. По словам Ефимова, Пуляев от столика не отходил, не вставал даже, расплатился и вышел. Потом повел себя, как настоящий киллер после выполненного заказа. В туалете изменил внешность, переоделся, выбросил майку. Вакулин примчался в Пулково почти сразу и даже мусорные урны распотрошил со своей бригадой, метр за метром отыскивая возможное орудие убийства. Это должен был быть стержень с мощной пружиной или пистолет вроде газового. На стрелках были насечки для стабилизации полета, игла полая, внутри яд, смертельный, проверявшийся сейчас по перечню боевых.
    Майку опознали официантка и продавщица мороженого, что слева от входа в зал ресторана работала. Пуляев мимо нее прошел дважды. Майка приметная. Теперь таких не делают. Что поражало, так это возвращение Пуляева в аэропорт после отдыха в борделе. Там два Павла действительно побывали, что подтвердил осведомитель, которым был сам директор этого акционерного общества.
    Обыскали помещения и там. Под благовидным предлогом. По показаниям Ефимова, останавливались они у Троицкого моста. Для очистки совести проверили все урны, а заодно стали искать обоих таксистов. Ефимов номеров машин не помнил, помнил внешность приблизительно и некоторые малозначительные приметы: надорванная обшивка в салоне, трещина на переднем стекле. Нашли катерок, обыскали его, опросили капитана и машиниста.
    В похоронном бюро побывали. Никаких метательных трубочек не обнаружилось.
    Единственная помощь, которую Пуляев оказал следствию, — совершенно скрупулезно уточнил внешность третьего посетителя ресторана, который, наверное, и нужен-то не был вовсе следствию. Но его фоторобот, показанный нескольким служащим аэропорта, имевшим удовольствие его случайно видеть, попал в точку. Узнали все. Никаких билетов тот не покупал, приехал вроде бы на автобусе, на нем же уехал, выпил чаю, почитал газету. Корреспонденты одолевали первые двое суток. До Зверева не добрался никто. Всех отсеивали в пресс-центре.
    Пуляев мог вернуться в зал после того, как отправил Ефимова на стоянку, убить Бабетту и Кролика, уже переодевшись. Лизунова такую возможность начисто отрицала. По ее словам, она подошла к столику с трупами сразу же после того, как Ефимов с Пуляевым вышли. Деньги же у Пуляева должны были означать одно — аванс за убийство и после — весь гонорар. Учитывая то, что Ефимов был нетрезв после бутылки вина, он мог пропустить момент, когда Пуляев подходил к столу, увлеченный чем-нибудь, например разговором с Лизуновой. А может быть, просто мечтой о будущей прогулке по Краснодару.
    Командировка ему действительно была оформлена. Лететь он должен был на том же самолете, что и «Профессура», которая направлялась в Краснодар по одной им известной причине. Из Москвы они прилетели рано утром, тут же купили билеты на Краснодар и улетели бы, не будь задержки рейса. А вот зачем они так делали? В аэропорту сразу же прошли в ресторан и приступили к своему последнему завтраку, который, однако, несколько затянулся. Зверев с Вакулиным пробыли в Пулкове почти сутки, проигрывая разные ситуации, провели следственный эксперимент, потом другой. Все совпадало до секунд. И получалось, что Пуляев никого не убивал. Как и Ефимов. Проверили остатки блюд и напитков, заказанных «Профессурой». Яд был именно в стрелках.
    Шли уже четвертые сутки с момента убийства. Пуляев, ужаснувшись того, в чем обвиняется, стал давать показания. При желании слишком легко можно было навесить на него дело, что он наконец уяснил. Он назвал фирму, где украл деньги, все обстоятельства. После осторожной проверки выяснилось, что все действительно так. Устроили еще одно опознание. Пуляев получил требуемый грим, одежду, его привезли туда, где все начиналось так блистательно, кассирша дала показания, подписали акты. Единственное — сумма была названа совершенно смешная. Никаких денег тогда, а тем более таких, в кассе якобы быть не могло. Наличка, значит, черная. Можно было хозяевам с легкостью выправить бумажки и списать еще большую сумму. Рисковать не стали, решили с деньгами попрощаться. И дело на Пуляева попросили закрыть.
    — Я тебя, Паша, выпущу, а уж они тебя трудоустроят до конца жизни. Можешь не беспокоиться.
    — Им же деньги отдают!
    — А не берут они их назад. Говорят, ты миллион из кассы взял. Они тебе его прощают. Впрочем, могу тебя за сопротивление сотрудникам милиции при исполнении обязанностей оформить. Посидишь немного. Впрочем, и там тебя достанут. Выпил? Закусил? На кораблике покатался? Сидишь в камере в хорошем костюме. Мне на такой год копить. Соседи-то как, ничего?
    Пуляев посмотрел на Зверева тяжело и неблагодарно. Потом его увели в камеру.
    Получалось, что убийцей был тот любитель чая. Фоторобот пошел в работу.
    Отпечатки пальцев со стакана получились. На обложке журнала нашлись такие же. Вакулин не пропустил ничего и все успел. Если бы он не был при этом совершенно невыносимым человеком, педантом в худшем смысле и занудой, давно бы стал большим начальником.
* * *
    Паша Магазинник, кудрявое чудо в очках-велосипед, певец и сочинитель, получил странное письмо. Набрано на компьютере, на струйном принтере распечатано, подписано просто — «Доброжелатель».
    Доброжелатель этот предлагал Паше прекратить свою концертную деятельность, постараться снять все клипы со всех каналов телевидения, очень постараться попросить начальников на всех радиостанциях не исполнять более Пашиных песен в эфире, для чего выступить публично и объявить о прекращении своей артистической карьеры ввиду творческой несостоятельности. Сроку на это давалась неделя. Естественно, Паша не всевластен, какие-то песенки будут еще некоторое время болтаться в эфире. Но время лечит. А вот если Паша попробует «лечить» доброжелателя или вообще от того прятаться, то его постигнет судьба его хороших знакомых Бабетты и Кролика. Они получили аналогичное письмо, о чем можно справиться у родственников. Но совету доброму не последовали, а потому откушали цианида. Это очень неприятно. Для Паши найдется что-нибудь интереснее. Счетчик включился вчера, в двадцать ноль-ноль.
    Паша счел это неудачной шуткой тусовки. Им что гибель товарищей, что лажа в клипе — все едино. Лишь бы оттянуться. Веселье — лучшее лекарство во время предчувствия чумы. Паша своей кудрявой головой ощущал ее где-то совсем рядом с территорией пиршества. Когда лучшая певица всех времен и народов вывела его на сцену в новогоднюю ночь во всей его непосредственности и приятной наглости, было сладостно. Теперь стало страшно. «Профессуру» закололи недавно какими-то стрелками в буфете. Естественно, никто не пойман.
    Паша все же позвонил в осиротевшее гнездо «профессоров». Письмо действительно нашлось. И хуже всего то, что он должен был лететь туда, где поджидал его, наверное, убийца. В Ленинград. Паша позвонил в милицию. С ним долго говорили, забрали письмо, сказали, что поводов для волнений никаких, преступник почти пойман, загнан и уж никак не решится на новое преступление. Посоветовали Паше нанять охрану и пообещали сами приглядывать. Концерт-то должен был состояться в «Праздничном». Деньги серьезные, и неустойка, если что. Паша несколько успокоился, не полетел, но и билет не сдал. Поехал на «Стреле» втихую, охрану все же взял. Он вообще впал в конспиративное состояние. Номер был ему заказан в «Прибалтийской». Он поселился в «Советской». Из номера почти не выходил, от репетиций отказался, посмотрел только свет и массовку.
    Концерт шел нормально и близился к окончанию. По сценарию появились клубы белого холодного дыма и подсветка снизу. Это погнали вентиляторы испарявшуюся углекислоту. Она поднималась все выше, и вскоре скрыла и — Пашу, и легла мягким покрывалом на первые ряды, а машина все работала. До конца номера оставалось секунд тридцать, когда заглушили подсветку и вырубили вдруг прострелы. Тогда-то он и почувствовал на разгоряченной шее металл голого провода, петля сжалась, Паша упал на колени, мотая головой и пытаясь освободить горло, но легко и аккуратно тек электрический ток. Паша не мог оторвать пальцев от бьющейся на нем удавки и закричать не мог, да что толку, фонограмма все продолжалась, смешная и навязчивая. Потом дали свет…
    Зверев зарекся смотреть телевизор по ночам. После сообщения о Магазиннике он не стал ждать звонка старшего наставника, а вовсе отключил телефон, чтобы никто не позвонил, пока он ест свои сосиски и пьет кофе с сухим молоком, которое насыпал сверху и не давал тому раствориться. Получалась такая пенка, которую он и втягивал, держал на языке. Потом подсыпал еще.
    Для песни «Утренний сеанс» Магазинник переодевался в армейское нижнее белье. Он скакал по сценическому ковру босым вместе с артистами кордебалета, одетыми кто в форму немецких оккупантов, кто просто в одни колготки, а кто в сарафаны с кокошниками. Когда догадались, что с Пашей не все ладно, и Рита Селиванова попробовала ослабить или даже сдернуть провод с его шеи, она получила сильный удар током и закричала. Провод тянулся к ближнему лючку на авансцене, на другом конце заканчивался вилкой, не легкомысленной, бытовой, а основательной промышленной, которая для верности была прихвачена крест-накрест изолентой, а сам провод был захлестнут через крышку лючка, чтобы жертва не смогла выдернуть его, падая. Провод толстый, медный. С другого конца снято примерно два метра изоляции с одной фазы. Если бы Магазинник не скинул перед номером грубые армейские ботинки, в которых куражился обычно, и не скакал по влажному ковру в облаке паров холодного углекислого газа, у него еще оставались бы какие-то шансы, а впрочем, может быть, и нет, так как другой провод, накинутый на лодыжку, вел к разъему заземления в том же лючке.

О пользе собирания грибов и игре на треугольнике

    «Праздничный» оцепили все же не сразу, прошло с полчаса. Охранники попсовые пробовали как-то пресечь передвижение граждан, но без особого успеха. У преступника, очевидно, были хорошие знакомства в среде техсостава дворца культуры. Или он сам сидел сейчас среди допрашиваемых и откровенно глумился над Вакулиным, который уже совершал свой обряд осмотра места происшествия и сбора той информации, которая сейчас была самой горячей.
    Зверев подошел к телу Магазинника. Открытые, готовые лопнуть глаза, запекшийся в невозможности крикнуть рот, синева… Рубашка сдернута врачами реанимации, которые сейчас собирали свои приборы и чемоданчики под причитания и вой тусовки. Везти Магазинника в реанимобиле и совершать колдовские пассы было бессмысленно.
    — Письмо было? — спросил Зверев менеджера Магазинника, длинного парня, похожего на баскетболиста, сутулого, с резкими движениями.
    — А не то вы не знаете? Клялись же, что не допустите.
    — Лично я вам ни в чем не клялся.
    — Вы, не вы… У вас людей на электрический стул сажают прилюдно. Денежки-то из бюджета тянете. А на культуру ни процента.
    Зверев посмотрел на «центрового» снизу вверх.
    — Пойдем…
    — Куда?
    — Туда. На допрос.
    — А потом?
    — А потом в камеру. До выяснения.
    — Иди ты…
    — А вот этого товарища в машину, — попросил Зверев, — и сразу потом ко мне.
    Допрашивать длинного Зверев не стал. Поехал домой, оставив текущую работу на Вакулина. Из машины позвонил на пульт и спросил, нашелся ли мальчик. Нашли одного похожего на чердаке. Но Коли Безухова, двенадцати лет, в кроссовках и коричневой матерчатой куртке, не было.
    Дома он включил телевизор и часа два смотрел музыкальные клипы по круглосуточному каналу. И когда появился Магазинник, одним плечом напиравший на камеру, поглядывавший из-под барашковой завивки озорно и, как показалось Звереву, опасливо, внимательно прослушал все, что тот пропел, выключил телевизор и уснул мгновенно. Спал ровно три часа без сновидений.
    В утренних новостях про последние гастроли Магазинника в город призрачной тщеты сообщили скромно, без подробностей, завываний и сопоставлений. Пошлые клоуны, безголосые и бездарные солдаты массовой культуры, необходимые главным говорунам и заклинателям, погибли постыдно и труднообъяснимо, и оттого, что причитаний и завываний в эфире не раздалось, а про письма с угрозами не сообщил ни один телеканал, ни одна почти радиостанция, во-первых, означало, что где-то на самом верху была промыта информация, а во-вторых, произошло нечто страшное, и даже не произошло, а начинало происходить. Жрущее и кривляющееся чудище — попса — получило черную метку, знак беды.
    Утром Зверев позвонил в отдел и соврал, что просит связи осведомитель, значившийся в списке как Капрал и что-то обещающий сказать по делу.
    На самом деле он никуда не пошел. Потом часа через три вышел из дома, спустился в метро, на «Техноложке» решил не ходить в отдел вовсе и через некоторое время вышел на «Балтийской».
    Проще всего было бы сесть на какую-нибудь электричку, что он и сделал, потом сошел на Володарке и еще проехал на автобусе. Он доехал до конечной, но из автобуса не вышел. Водитель обернулся и заерзал в своем аквариуме. Потом согласно инструкции стал осматривать салон в поисках возможных взрывных устройств, оставленных потенциальными террористами. Так делали все водители общественного транспорта, повинуясь не столько приказу, сколько инстинкту самосохранения. Зверев шагнул на давно не подметавшийся асфальт, а автобус тут же зашипел, закашлял, отъехал, правда недалеко, к месту посадки. Там желтая машина долго еще стояла с раскрытыми дверями, и еще можно было вернуться. А потом автобус ушел, и дело было сделано.
    За остановкой возлежала чахлая лесополоса, а примерно в километре начинался настоящий лес. Нужно было пройти мимо ТЭЦ и какого-то фундамента, брошенного семь лет назад. На фундаменте масляной краской крупно была выведена дата начала стройки, очевидно из озорства.
    Город тогда рос и расползался на все четыре стороны света, и фундаменты, котлованы и траншеи были форпостом — между подминаемым бетонными плитами и арматурой лесом и новыми районами. Теперь же самым фантастическим образом лес собрался с силами и двинулся на брошенные стройки, выпуская впереди себя травы, кусты, какую-то особенную поросль.
    Зверев не был в лесу чрезвычайно давно. Лет так десять или двенадцать. То есть он, конечно, бывал на разнообразных пикниках и коллективных прогулках, но чтобы одному и утром — такого давно не случалось.
    Он вошел было в лес, но как бы испугался, вернулся, постоял между железобетоном и первыми осинами и вообще сел на землю, но сел осторожно, так как брюки были новыми и он возлагал на них большие надежды. И тут-то он и увидел первый гриб. Простую сыроежку, каких было сейчас в избытке. И тогда-то он и вспомнил, что если и любит что-то в жизни, так это собирать грибы. Как будто сладкоголосые свирели пели ему долго и лишали памяти, и вдруг он услышал хриплую дудку и вспомнил, как давным-давно возвращался из леса в дом, которого теперь и нет вовсе, и не сейчас ему продудело из другого мира, времени, измерения, а раньше и еле слышно, так что и внимания можно не обратить, а услышав, перепутать. Но вот он здесь, Бабетта, Кролик, Магазинник в морге, а их палачи и судьи неизвестно где. Может быть, чай пьет в аэропорту неприметный гражданин, может быть, пиво в сквере. Свобода выбора.
    Было ему сорок два года, а по совести — больше, так как за прожитое нынче следовало бы давать по два или даже три за год, и на грядущем подведении итогов, возможно, так и будет, а пока он сидел между новостройкой, которая стала вдруг незавершенкой, и лесом и пересчитывал наличные деньги, которых оказалось сто шесть тысяч восемьдесят пять рублей. Он встал, вернулся на остановку, дождался автобуса, проехал на нем несколько остановок до ближайшего гастронома, так как ларьков здесь не обнаруживалось в пределах прямой видимости, и купил два основательных полиэтиленовых пакета, к счастью оказавшихся в наличии среди всяких мелочей, прижившихся в витрине, перочинный нож за двадцать тысяч со многими лезвиями, штопором, красной рукояткой. То есть приятный во всех отношениях.
    Потом он оказался в том самом автобусе, в котором прибыл сюда несколько ранее. Водитель узнал его и, высунувшись из кабины, долго глядел вслед, запоминал.
    Счастливо на этот раз миновав индустриальный оазис, Зверев вошел в лес, а войдя, понял, что все уже забыл. Он не помнил, где и что растет, какие они, моховики и чернушки. Он совершенно не ощущал леса и не знал, куда нужно идти. Постепенно все же освоился, пошли грибы — сыроежки, козлята, волнушки. Когда обнаружилась опеночная копешка, лес стал ему уже совершенно родным. Только вот было удивительно, что никто не слонялся здесь, не перекликался, не появлялся бесшумно слева или справа. Скоро пакет был полон, раздулся, ручки натянулись — и это было приятно. Тогда он расправил второй пакет и пошел себе дальше, оказался на болоте, промочил ноги и вконец испачкал брюки. Вскоре класть грибы было уже некуда. Тогда он вернулся на бетонку. Через полкилометра попался указатель, и оказалось, что до городской черты семь километров, и тогда он зачем-то пошел в обратную от города сторону.
    Болотная грязь на брюках и летних туфлях с дырочками подсохла, но носки были мокры, и ступни чесались. Тогда он сел на обочине, разулся, снял носки, отжал, вытряхнул иглы и листья, надел опять, обулся и зашагал снова. Добыча его порядком оттягивала руки, и время от времени он останавливался и отдыхал. Пройдя еще километра три, снял галстук, сунул в карман.
    Рядом с автозаправочной станцией процветало кафе-стекляшка с одиозным названием «Эммануэль». Комбинат счастья у дороги. И уже не свирели и дудки, а постылая радиопрограмма, разносившаяся из транзистора на стойке, стала для него музыкой этого мига, но музыкой чужой и натужной. Любопытные обитатели стекляшки слушали последние известия и желали знать новости по делу артистов. Сейчас это был главный предмет разговоров везде и всюду. Зверев выпил фужер водки и съел одну за другой две пиццы, горячие и сочные. Потом вышел на шоссе и стал думать о возвращении. Он проголосовал несколько раз, пока не был подброшен до кольца автобуса попутным «МАЗом».
    Потихоньку накатывал вечер. Хуже всего было то, что Звереву было несколько затруднительно появляться дома в таком виде, с грибами этими несчастными. В доме проживало еще несколько семей сотрудников его конторы.
    Он оставил пакеты на дороге и попробовал уйти, но все же остановился в отдалении. Тогда из мутной зыби небытия материализовался алкаш, такой, каких раньше рисовали на карикатурах, а теперь засовестились. Ханурик огляделся, взял бесхозный товар, пошел. Зверев догнал несуразного и несчастного человека, отобрал свои грибы, вернулся, сел на скамью. Они лежали рядом и исходили тайными соками. Он закрыл глаза. И опять увидел травы, листья, коренья, стволы. Тогда встал, взял свою криминальную ношу и опять пошел абы куда.
* * *
    — Не угостите папироской, товарищ следователь?
    Корреспондентке этой было лет тридцать, но выглядела она гораздо моложе. Года полтора назад она брала у него интервью к празднику. Вроде бы не дура, припомнил он.
    — Можете звать меня Юрой, — разрешил он.
    — Если вы помните, то я Гражина.
    — А по отчеству? Я не припомню.
    — Гражина Никодимовна.
    — Правда, что ли? — искренне удивился Зверев.
    — Про меня в университете один поэт сочинил:
Преступно проступая сквозь исподнее,
Толкует про далекую Японию
Секретное оружие трущоб —
Гражина Никодимовна Стручок.

    Зверев смеялся долго и от души.
    — У вас отгул сегодня?
    — У меня следственный эксперимент.
    — Хотите, погуляем немного?
    — Почему бы и нет? — обрадовался Зверев отсрочке исполнения своего приговора, и совершенно напрасно…
    — Тогда пойдем в путь, мой пилигрим, увидим сады Эдема и оранжевое небо.
    — Я про Магазинника ничего не скажу. И дело у нас забрали, — поспешил объявить Зверев.
    — А уголовная хроника теперь не моя работа. Я теперь другая.
    — Ну вот и славно.
    Она взяла у него половину ноши и повела в эти самые сады. Через некоторое время, миновав какие-то огороды, она гордо взошла на крыльцо нежилого с виду дома и открыла дверь ключом. Потом и вторая дверь, тайная и основательная, открылась. Щелкнул выключатель. В доме ничего не было. Только стены, потолок, окно, печь. Впрочем, все подметено и выбелено. Так как Зверев изрядно устал, то сел прямо на пол. О брюках уже давно и думать не следовало.
    — Это мой дом. Частная собственность. Наследство. Посиди покуда. А вообще растопи-ка печь. Я сейчас, — проболтала Гражина Никодимовна и умчалась. В окно он увидел, как она перемахнула через свой огород об одной сотке, где произрастал минимум хозяйственных культур. Он постоял у окна, не понимая, хорошо ему сейчас или плохо, потом вышел во двор, где нашел щепки, палки, газету, ветошку, два полена березовых, а возвращаясь в дом — удивился, как это все близко от многоэтажек, которые возвышались неподалеку, зажигали потихоньку свои посадочные огни.
    Спички нашлись возле заслонки, как и сплющенный коробок, засунутый в щель.
    Печь растопилась быстро, вскоре уже гудело за дверцей, тогда он принес еще дров. Вернулась корреспондентка, и при ней была сковорода, припасы, чайник, еще что-то. Она отправила Зверева на колонку за водой. Ведерко было помятым, запаянным, но, как и все здесь, чистым. Набрав воды, он вернулся не сразу, еще осмотрелся, а когда все-таки ступил за порог, обнаружил, что Гражина уже чистит хозяйственным ножиком грибы и делает это быстро и хорошо.
    Когда они все рассортировали и очистили от лесного мусора, уже закипала вода в чайнике и сковорода нагрелась…
    Потом они уехали в город и спали у нее в однокомнатной квартире на проспекте Большевиков.
* * *
    Он проснулся, когда солнце было так высоко, что сразу осознавалось фатальное опоздание. Формально он не вернулся со встречи с агентом, дома не ночевал, и сейчас отдел стоял на ушах.
* * *
    Вакулин работал в группе Зверева уже год. После университета мог пойти в хорошую фирму, используя связи родителей, кадровых мидовцев, сразу «сесть» на деньги. Вместо этого стал участковым, через два года — ОБХСС, и, когда восстанавливали разгромленный реформами отдел, перешел туда, уже имея в активе серьезные дела. Был он по природе педант, отказался однажды от огромных денег, которые принесли блатные и на которые мог спокойно дожить до старости не работая, и потом его убивали однажды в собственном парадном, но Бог миловал. Звереву с его склонностью к полетам во сне и наяву, безумным версиям и иррациональным анализам Вакулин был совершенно необходим.
    — Вы, Юрий Иванович, кипятильник напрасно достаете, — вместо приветственного монолога сказал Вакулин. — Нам на Канонерский остров ехать.
    — И что на острове?
    — На острове предположительно — убийца Бабетты и Кролика.
    — И что же он, на конечной остановке ждет автобуса?
    — Почему ждет? Лежит на бетоне, рядом с взорвавшимся автобусом. Среди прочих граждан.
    — Диверсия, что ли?
    — Два килограмма тротилового эквивалента. И зачем столько? Наверное, случайный взрыв. На месте разберемся.
    — Фоторобот?
    — Он самый…
    Среди городских маршрутов этот — один из «толковых». Остров, бывший закрытый район порта, соединен с городом туннелем километра в полтора.
    Для пешеходных путешествий туннель мало предназначен. Узкая дорожка без ограждения, смрадные выхлопы «КамАЗов», день и ночь везущих что-то в обоих направлениях. Раньше ходил паромчик, теперь его нет. Катаются по маршруту рейсовые «колбасы» без особой любви к расписанию и маршрутные такси — большие «икарусы» за три тысячи пятьсот.
    До ближайшей станции метро — «Балтийской» — всего ничего: минуты, но затейливая компания водителей, на беду жителей Канонерки, как раз на полпути между «Балтийской» и островом оттягивается на все сто. Когда наступает время извоза, муниципальный транспорт отправляется в парк. Сразу за туннелем — кольцо трамваев, но почему-то получается, что в пиковое время сорок третий, самый прямой, стоит в тупичке. Раньше люди проскакивали через туннель, никаких талонов, естественно, не пробивали и пересаживались на трамвай. Теперь на кратчайшем перегоне дежурит контролер, ходит по салону и для чего-то предлагает покупать талоны впрок. Пассажиры обложены со всех сторон. Изредка контролеров бьют, как и водителей. В больших теплых машинах водители как на подбор разговорчивые и глумливые. Сунет дяденька тысячу или полторы или старушка попробует прокатиться — произносятся язвительные монологи и публичные предложения дать денег взаймы или безвозмездно, советы пойти поработать на продаже сигарет или сборе пустых бутылок.
    У этого пассажира деньги были, была коробка с бананами и внешность, похожая на ту, что на фотороботе. Водитель Ревякин, на свое несчастье, смотрел криминальные передачи и читал только детективы. Он развивал в себе способность к логическому мышлению, зрительную память и прочие качества, которые больше ему никогда уже не смогут пригодиться. В автобусе было переговорное устройство, рация небольшая, которой пользовались в крайнем случае, вещь для извоза необходимая. Вот по этой-то рации он и сообщил в диспетчерскую, используя иносказания и намеки, что в салоне, возможно, преступник, а сам попытался его задержать до приезда оперативников. Он не сомневался, что они тут же примчатся. На маршруте был пароль, заветное слово, и диспетчер его поняла. Иносказаний не поняла, а пароль был принят к исполнению.
    Из салона вышли все, кроме подозрительного, и тогда Ревякин стал рассматривать пятитысячную купюру на свет, объясняя, что она фальшивая, при этом балагурил и явно тянул время. Тогда гражданин с бананами, которые приятно попахивали, протянул другую купюру и третью. Ревякину все было не так. Потом он сделал вид, что заклинило двери, а когда предполагаемый персонаж из криминальной хроники попробовал покинуть салон с применением силы и отжать дверь, Ревякин решил его заломать. Держа одной рукой коробку, а другой отталкивая Ревякина, тот ударил его ногой в пах и потянулся к кнопке открывания дверей. В это время подъехала машина РОВД. Увидя ее, гражданин с бананами отбежал внутрь салона и стал выбрасывать на пол бананы, пытаясь что-то достать из коробки. Что-то нужное и необходимое. Тогда-то и сработало в ней неустановленное взрывное устройство, покончив с несостоявшимся детективом, бдительным членом общества нарождающегося капитализма, отцом двоих детей Витей Ревякиным, связками бананов, неудачливым перевозчиком взрывного устройства и, что особенно жалко, с совершенно новым автобусом. Милицейскую легковушку подбросило в воздухе, как смешную детскую машинку, потом она легла на крышу за парапетом на песок, а из нее выползли обалделые милиционеры. Из разорванной магистральной трубы хлынула горячая вода.
    Опознавать в принципе было нечего. Все же Вакулин со следователями Адмиралтейского РОВД «просеял» все, что осталось от человека с бананами, документов никаких не нашлось, оружия тоже, только ключи. Один ригельный, другой от английского замка. Ключи потом по акту они со Зверевым забрали.
    Но день выдался совершенно фантастический. Едва они вернулись в кабинет, позвонил осведомитель из «Соломинки». Человек, похожий на разыскиваемого, сейчас стоял в очереди за бесплатным бульоном с булкой в благотворительной столовой.
    Зверев приказал немедленно привезти из камеры Пуляева, обладавшего лучшей зрительной памятью, чем его сотрапезник Ефимов, затем они с Вакулиным уже в машине влезли в бронежилеты. Вакулин накинул сверху легкий широкий плащ, а Зверев телогрейку и помятый кепарик.
    Очередь бомжатская, человек двенадцать, вся уместилась в арке старого дома, и вторым от двери, готовясь войти, уже стоял мужчина, в котором Ефимов сразу опознал человека из ресторана. И тогда Зверев все испортил. Нужно было дать тому откушать пайку, выйти наружу, для верности блокировав черный ход, а Зверев, оставив Вакулина в машине с Ефимовым, вместе с сержантом Фроловым вошел в столовую.
    Бомжи сидели за длинным столом, перед каждым чашка с бульоном, четвертушка батона и кусок пиленого сахара. Бак с чаем здесь же на столе, слева. Подойдя сзади к возможному метателю иголок, Зверев хотел было брать того прямо у окошка раздачи, потом позволил ему взять свою чашку и сесть за стол, с краю, далеко от двери, и только потом положил руку на плечо. Тогда мужчина среднего роста, возраста неопределенного, внешность соответствует фотороботу, резко ударил Зверева локтем в живот, оттолкнул ногами стол, упал вправо, перекатился, и тотчас в столовой погас свет. В это же самое время Фролову выламывали на чистом холодном полу руку, освобождая выход, неустановленные соратники человека из ресторана, решившего зачем-то поесть бесплатного супа.
    Выскочив во внутренний двор, преступник оставался невидимым для Вакулина, так как машина того стояла метрах в тридцати левее, не выпячиваясь, и он просматривал выход на тротуар, не допуская, что Зверев пропустит иглометателя внутрь дома. Тот же спокойно вбежал в первый подъезд слева, распахнул едва прихваченную дверь нежилой квартиры, которых было в доме больше половины, вырвал оконную раму и выпрыгнул на тротуар Лиговки. И исчез.
    — Юра, ты что наделал?
    — Упустил преступника.
    — Почему? А ты что? Куда смотрел, Фролов? Ты же опытный человек! Вы зачем в столовку приперлись?
    — Да не причитай ты, — прервал трагический монолог своего помощника Зверев. Он был явно озабочен, но не растерян. Все, что ни делается, — к лучшему. Это явно не бомж. Здоровый, координированный. Ушел совершенно грамотно. Тем более что у него был помощник. Или тот, к кому он приходил сюда. Кто-то выключил свет. Кто-то отсек Фролова. — Расскажи-ка, как тебя положили.
    — Захват, подсечка, рука за спину, лицом вниз. Потом Юра заорал: «Свет, свет!» Свет загорелся, а около меня уже никого. Бомжи вдоль стен. Повар в окошке, отравитель где-то далеко…
    — А теперь скажи: когда тебе руку ломали, лицо сообщника этого невидимого рядом было. Недолго, но было. Запах был от него? Перегар? Вонь от немытого тела? Ты же помнишь, как в очереди от них пахло…
    — Никакого запаха не было. А ломали меня правильно и умело.
    — Где сейчас бомжи?
    — Как где? Разбрелись. Им теперь и бульон не в радость. На каждом мелочь какая-нибудь да есть.
    — Вот тут мы и оплошали. Не нужно было их выпускать. Выстроить и обнюхать.
    — Тебе, Юра, прогул на пользу не пошел, — подвел итог Вакулин. — Слабо ты сегодня выступаешь. Непрофессионально. Иллюзии поддался. Подумал, что бывшего человека ты легко и непринужденно проводишь в автомобиль.
    — Товарищ старший лейтенант, заткни пасть! Он такой же бомж, как ты артист балета. Хотя про тебя я не могу сказать определенно. Ты ко всему имеешь равновеликие возможности. И вообще, почему мы при подследственном выясняем отношения?
    — Нет, ничего, я и не слушаю вовсе.
    — Ты лучше скажи, тот это человек? Ты уверен?
    — Тот.
    — Уверен?
    — Смотри. Вот водитель в «икарусе» тоже был уверен.
    — В каком «икарусе»?
    — В том, который взорвали сегодня.
    — Что, будем дискутировать или поедем?
    — Поедем, товарищ Фролов. Повезем гражданина Пуляева в морг.
    — Не рано?
    — Вовсе нет. Там от одного человека голова осталась. То есть лицо. С характерными признаками. Пусть его и посмотрит.
    — Я трупов боюсь.
    — Да никакого трупа и нет почти. Так. Останки бренной плоти. Но посмотреть необходимо. Давай, Фролов. А сюда мы еще вернемся. Попозже и в расширенном составе. «Соломинка»… Суп с булкой. Ну-ну.
    Только никакого трупа, никакой головы на месте уже не оказалось.
    — Только что было все! И голова, и кишки, и ручонки… И еще кое-что. Как положено. В мешке с биркой…
    — Ты поищи. Не волнуйся. Может, переложили куда? — с надеждой попросил распорядителя Фролов. — У товарищей спроси.
    — Не было сегодня никаких товарищей.
    — А скольких привозили сегодня?
    — До этого троих. После — никого.
    — Так что же? Укатилась голова, что ли? Упрыгала?
    — Не понимаю ничего.
    — Ты найди нам голову, дружок, найди…
    — Если вам все равно какую, то я сейчас.
    — Ты нам нашу найди. Из автобуса.
    — Нет ее. Как не было.
    — И что ты думаешь по этому поводу?
    — Давайте спирта выпьем. Там, в дежурке.
    — Может, ты ее в дежурку унес?
    — Да не знаю я, где она! Не знаю! Арестуйте меня, что ли.
    — Зачем? Ты нам на свободе нужен. — И Фролов пошел к выходу.
    Кафель белый на стенах, коричневый на полу. Пол чистый, моется часто из шланга, холодно. Святое дело — трупы, а за дверью? Во дворике автомобиль, в нем Пуляев.
    — Поедем, дружок. Поедем, братка.
    — Куда?
    — Пока назад, в камеру. А там видно будет.
    — А опознание?
    — Повременим, — ласково посмотрел на подследственного Зверев, для которого сегодняшний день складывался не очень удачно. — Ты как, на условия содержания жалобы имеешь?
    — Нет жалоб, гражданин начальник.
    — В камере много народу?
    — Достаточное количество.
    — Ну, для начала переведем тебя в одиночку. Есть одна свободная. А потом и делом можно заняться. То есть не можно, а нужно.
    — Не понимаю я вас, гражданин начальник.
    — Его мудрено понять, — подтвердил Вакулин. — Тебя, Пуляев, нужно в спецмашине возить, с конвоем. А ты как свободный человек. В «Жигулях». Чуть ли не в задержаниях участвуешь.
    — А мне зачтется?
    — А все от тебя и зависит. Ладно. Повременим в камеру. Вон скверик хороший. Посидим, пива выпьем.
    — Мне на работу пора, — воспротивился Вакулин.
    — Ну и езжай. Троллейбусом. А мы пива попьем.
    — Кончай придуриваться, Юра. Давай в контору, Фролов.
    — Давать, Юрий Иванович?
    — Ладно. В следующий раз пиво. Когда иглометателя возьмем. Поехали.
Рассказ Пуляева о себе на допросе
    — Вы умеете играть на треугольнике? Я думаю, что нет. Хотя, казалось бы, это так просто. Бей себе палочкой — и тили-тили-бом. Кажется, что это даже легче, чем играть на барабанах и прочей дребедени. И вообще, в треугольник бьет сам барабанщик. А если тот занят? Любой из свободных музыкантов. На то это и симфонический оркестр, что в нем всякой твари по паре, вернее, по дюжине. Совершенно справедливо. И я так думал, как и всякий нормальный человек, получивший в детстве полтора года образования на клавишах. Клавиши, клавиши, это вам не три струны, особенно если речь идет о фортепиано. Потом и струны были мною освоены в объеме тех же полутора лет. Все было — и струны, и руны, и костерок, и вся прочая бестолковка в порядке самосовершенствования. «Клены выкрасили город». Как у всех и везде. В общем, жизнь моя никому не интересна, кроме вас, так как она совершенно обычна. В ней любопытны две вещи, относящиеся к данному повествованию. Можно ведь допрос назвать повествованием? Игра на треугольнике и моя уникальная игра. Как бы это поточней? Знаете, были при большевиках такие настольные игры… Вы вообще в «Детском мире» когда-нибудь бывали? Впрочем, это не важно. Футбол на пружинках, викторины разные. Ну вот. Я достиг величайшего мастерства в хоккее на столе. Это происходило так. Покупалась такая большая коробка, а в ней целое великолепие. Рычаги, табло, шайба, красные, белые. Тут реакция нужна, сметка, воля к победе. Как и во всяком профессиональном спорте. Вы мне головой киваете, а сами думаете: ну что ты плетешь, дядя? Начал с треугольников, с барабанов, а кончил детским садом. Дураков в, уголовке нет. Минуточку терпения. В этот хоккей, а настоящих коньков я в жизни не надевал, так вот, в эту игру я выучился играть в совершенстве в одном учреждении. Работали мы тогда не спеша, восьмерки катились, купоны падали, начальство отчитывалось. Я человек, как вы успели заметить, некурящий. Вместо перекура и в другое подходящее время все за пинг-понг. Вспотеешь. Потом в бюро. Там женщины носами вертят. И вот однажды, в паломничестве по фабрике, я оказался в красном уголке. И обнаружил там целую гору этих коробок, предназначавшихся для пансионата. Там детей было полно. Ну и одну коробку мы взяли взаймы и поставили в тихой комнате у одного мужика. Он там бумажки писал, а мы с товарищем совершенствовались. Дело это азартное, и вскоре мы стали играть вдвоем и втроем, навылет, а через месяц у нас была высшая лига, первая, класс «Б». Ну совершенно вся контора рубилась в шайбу. Понятно, что от такой нагрузки в игре лопались пружинки, болтики отваливались. Но рядом был инструментальный цех, и это дело мы быстро решили. Понятно, и коробок у нас стало намного больше. И у меня оказались уникальные способности к этой игре. За матерные слова удаляли с поля игрока. Снимали пластмассовый аналог. Но я умудрялся и пустым штырьком забивать.
    Эта зараза перешагнула заводскую территорию, и скоро мы стали разыгрывать чемпионат города. А так как больше нигде подобных турниров не проводилось, кроме Швеции, где коробки большие и игроки в локоть ростом, я по телевизору видел, то мы решили устроить международный турнир. Написали письмо шведскому министру спорта и отправили в Стокгольм. А письмо вышло подробное, мы все приложили: список участников, заявочную ведомость, и закономерно спрашивали, где и когда можно встретиться со шведскими товарищами. Мы тогда были в жуткой эйфории и совершенно не задумывались о последствиях. Человек восемь нас было из оборонного учреждения. Естественно, дальше местной власти наше письмо не пошло. И начался шмон. Наш директор нас всех в кабинет вызвал, посмотрел, посмотрел, да как заорет… До сих пор орет, наверное. А что в «почтовом ящике» было, я уж промолчу. Полный разгром. В завершение большая группа спорторганизаторов угодила в трезвяк. А что я? Мне как раз этот городок надоел до смерти. Тем более что все смотрят как на зверя. Как на чудовище. Ведь чемпионом-то многократным и бессменным был я. Явная умственная неполноценность. Ну, устроился я в другом городе в общежитии и стал ждать. Судьба не могла меня бросить вот так просто с алиментами и пачкой грамот. Был там у нас один. Так себе игрочишка. Но он таскал из спорткомитета грамоты и переходящие кубки. Все как надо. Печати, подписи, гравировки. Ну, кубки я вернул на место. Грамоты со мной. Могу показать, если нужно.
    Ну, теперь треугольник. Я по общественно-экономическому состоянию был тогда служащим. Впрочем, как и теперь. Пока кассу не разбомбил. И в вашем городе жил в общежитии при фабрике, я говорил при какой. Уволен по сокращению штатов, значит, общежитие мое. Жди расселения или ордера. Развесил я в комнате грамоты. Там сказано про хоккей. А что на столе — не сказано. Все меня здесь уважают. А играть я отказываюсь. Даже в волейбол на пляже. Чтобы не растаял нимб. Человек я холостой и, естественно, имею потребности. Тогда домики были заводские. В лесу. Платишь два рубля и два дня живешь. На всем готовом. Пайка три раза в день. Буфет был. Речка рядом. Танцы, лабухи. Свои, фабричные. Я на танцплощадке с Вероникой. Обнимаемся, тремся. И тут меня позвала судьба. Она меня всегда зовет в самое неподходящее время. Я подошел к оркестру и говорю: «Дайте, мужики, бубен. Играть хочу». Они дают. А бубен-то инструмент не простой. Умения требует. Но люди вокруг, естественно, ничего не понимают, и большинство лабухов тоже. Но главный по музыке понял. «Возьми лучше вот это». И подает маракасы, ну, шарики такие на палочках, а в них песок или другое что, лишь бы шуршали и побрякивали. И стал я трещать, ритмы разные выводить и так увлекся, что про Веронику забыл. Так и стучал весь вечер. «Хорошо лабал», — сказал потом маэстро, а я когда махал своим инструментом, бил им по левой ладони, ни о чем, кроме музыки, не думал. И вот стою я весь в поту, рука отваливается, ладонь кровоточит. И маэстро говорит:
    «Слушай, мне человек нужен. Ну такой, как ты. Играть не умеешь, а музыку любишь. Я тут у вас подхалтуривал, а на самом деле в симфоническом оркестре работаю. Так вот. Нас сейчас поделили на маленькие оркестрики и послали на заработки. Хозрасчетную модель оправдывать. Я там на ударных, но не справляюсь, не успеваю, потому что еще на клавишах, там, где они есть. И иногда на трубе. А если бы у меня подмастерье был, то все бы тики-таки и тариф оформили».
    «Какой тариф, дядя? Я год с небольшим на зубатом учился, еще струны подергать, да потрещать».
    «Это хорошо, что ты как музыкант грамотен. Ты будешь на треугольнике играть изредка или там бить в литавр, а когда и на клавишах, самое простое. А вот бубен ни-ни. Это инструмент сложный».
    …Понимаете, гражданин начальник, что со мной произошло? Вот оно!
    «А когда я стучать буду, ты будешь придавать шарм оркестру. Когда нужно будет, звякнешь, а еще когда стукнешь. Соглашайся. Едем в Сибирь, по селам. Жить будем — во! Распрекрасно. Только нужно тебя главному показать. Я за тебя поручусь, а ты молчи, не говори ничего. В крайнем случае скажешь, сладенько так, что музыку разумеешь. А он добрый и усталый от нас всех. Он проверять тебя не станет. А я тебя учить буду, и люди у нас хорошие».
    «А как же работа, фабрика?»
    «А это мы уладим. Мы уедем, а райком поможет. Через отдел культуры, а потом все спишется».
    …Ну, я, как это говорится, хлебнул кваску и согласился. Прямо после танцев и уехали.
    …Оркестрик наш был таков: два контрабаса, вторая скрипка — все первые уехали в Самарканд, — потом валторна, гобой, флейта. Только не простая флейта, а пикколо. И мы с мастером. Никогда этого не забуду.
    Вот я сижу в зале, а они настраивают свои инструменты. И цапаются. Они всегда цапались. Два контрабаса, а почему два и зачем, толстячки такие, кругляши и тихие бытовые пьяницы. Скрипка эта вторая, ставшая первой и единственной. Она всех и «грызла». Но слов из песни не выкинешь. Валторна. Милейший и культурный человек. Худой и длинный. Гобой — не понять что. Загадка. Хищная вещь века. Так. И флейта-пикколо… Ну зачем ей была нужна эта музыка? Ее бы во дворец, к королю Артуру. А уж ума-то, ума! И вы уже догадались, что все здесь вокруг флейты и завертелось. И я тоже. У меня же преимущество. Во-первых, я всех моложе. Во-вторых, зачем им огласка? А я постучал, позвенел и через месяц опять на фабрике. А им же опять друг друга грызть и совращать.
    Ну, нужно сказать о том, что слухи о прошлой бедности наших сел и деревень были несколько преувеличены. Кушали от пуза. Это сейчас командармы экономики всех нас под один нож со скотиной пустили. А тогда другого ничего не было, но кушали от пуза. А может, это для нас тут последнее выставляли. Трудно сказать. Хлебного вина без излишеств, но всегда. Это по тем временам было уже кое-что. Так. Ну, пора о треугольнике. Мы с мастером репетировали вдвоем. Он весь репертуар помнил наизусть, и вскоре я уже без помаргиваний и жестов бил в литавры и тарелки, тряс и стучал. И естественно, по треугольнику. Красивый инструмент. Я оказался прирожденным треугольщиком. А к середине гастролей уже и барабаном баловался. Короче, вреда от меня было мало, а польза изрядная. Ну, понятно, была и лажа. Как без этого? А главное, приспособили меня к конферансу. Выдали артистический костюм, и я объявлял: «Танеев. „Канцона“». Или там еще: «Римский-Корсаков. „Каприччио“». Или даже с двумя «р». Не помню сейчас. Голос у меня от природы неплохой, а наглости и вальяжности могу допустить сколько угодно. Вот объявил — и за кулисы. А там потихонечку назад. К мастеру. И по треугольнику. И по литаврам. И слава Богу, что главный никогда не узнает о наших аранжировках.
    Одна беда. Флейточка наша была из хорошей семьи. Вернется с гастролей — и в родовую квартиру. Паркет, окна просторные, папа в кабинете, прочая семья в других комнатах. А за этот месяц наши отношения с флейточкой уже дошли до вопроса вступления в дозволенные законом. Это как? Мне из общежития блевотного на паркет? Здравствуйте. Вот я, игрок на треугольнике, чемпион по хоккею на столе. Флейточке этого было не понять вовсе. А мне и понимать нечего. Не их я поля ягода. Или не с их поля. Как оно культурней, я и не знаю. Можно, конечно, и квартиру снять. Вить гнездышко. Ну, что я за тварь такая? И до того я стал переживать, что погнал лажу сплошняком. Ударю не там, потрещу не так. Вместо «Юморески» Дворжака объявлю «Марш» из «Аиды» Верди. Тут еще гобой стал меня оттирать… Она не хочет. Он злобствует, я лажаю, мастер, глядя на все это, запил. Музыка вразнос. И такой разнос и разнобой, что даже зрители догадались. Это как же надо играть, чтобы зритель фальшь почувствовал?
    Но гастроли, слава Богу, шли к концу. Предстоял последний концерт в районном центре. А там музшкола была. Так что ожидала нас стыдоба. Собрались мы перед концертом и договорились. Потом хоть ножами друг друга резать, но чтобы концерт был на уровне. Ну, договор дороже денег. Отгладили мы костюмы, я треугольник пастой начистил, все блестит, тарелки тоже. Мастер смотрел на все это великолепие, смотрел, махнул рукой, но пить не стал. Уговор. И все шло как надо. Даже валторна не подкачала. А она, по-честному, бездарь. Заливались все, как на Страшном суде. И тут я объявляю: «Шопен — „Прелюдия“».
    Там вообще одно фано. Ну, еще чуть-чуть скрипочки. Но мы из нее конфетку сделали. Мастер на зубатом. Оба контрабаса, гобой, флейточка, а это уже перебор. Так что валторна отдыхала и слушала. Я там ничего на своем железе не должен был делать. Но не утерпел. Флейточка пошла, и я так потихонечку вступил. И так оно забористо получилось, что надо было нам два такта вести, а мы восемь. И случилась полная гармония. Тут занавес, бис, флейточка в углу плачет, мастер плачет: «Ни на какую фабрику не отпущу, будешь, скотина, теперь при филармонии». Ну, потом, понятно, прием в райисполкоме, потом банкет в гостинице.
    А дальше — больше. Ночью гобой, а он по совместительству у нас бухгалтер, проиграл все наши деньги, вернее, все, что остались, а он их частями отсылал в филармонию, но все равно много денег, за треть поездки, проиграл на бильярде. С горя. Ну чего там? Тысячи четыре «зеленых». Эко дело. Только он еще и повеситься решил. И почти преуспел. Вытащили его, однако, из петли. А если бы не вытащили, оплошали, то всем бы освобождение. Сам проиграл, сам себя наказал. А теперь вот жив. Надо выручать. А уже билеты на самолет. Всем домой хочется. Ну что такого? Скинуться можно. Так ведь где гарантия, что он опять в петлю не прыгнет. Или бритвой по горлу. Тоже удачно можно попасть.
    Я всякие уродства видел. Контрабасы пыхтят, на самолет собираются. Все добро наше уже на аэродром уехало, за исключением самых любимых инструментов. Мы навели справки. Бильярдист этот — известная бестия. Денег не вернуть. Ну что тут поделаешь? Мастер говорит: «Он здешний. Пошли к нему домой, объясним, что деньги казенные. А нет, так за горло». Ох. Ну, пошли. Мастер, я и флейточка. «Я его разжалоблю. Это же отчасти из-за меня».
    Ну, пошли мы. Квартира богатая. Один живет. Выслушал, посмеялся. Осмотрел нас. «Ну что у вас попросить? Вы же ребята нищие. Вот если бабу оставите со мной на час, так и быть. Отдам. Это уж сами должны понимать».
    Мастер его сразу душить хотел. Но тут мне повезло, и, видимо, последний раз в жизни.
    «А давай сыграем на все. Если ты выиграешь, баба твоя, — а тут флейточка аж серой стала, а мастер опять взвился, — а если нет, все до копейки назад и три шампанского. Вон тех, что за стеклом стоят».
    «Ты понимаешь, мужик, на треугольнике я с тобой соревноваться не буду. Тут ты гениален. На бильярде — смешно. Я в Подольске второй кий держал по всей державе. А вот не хочешь ли вот в такую игру?» — И снимает со шкафа… Что? Ага…
    Ну конечно, настольный хоккей. Флейточка покраснела, мастер завыл. Я пиджак снимаю. Ну откуда он может знать? Но и опасаюсь. Он ведь должен всякие полеты снаряда спортивного на три хода вперед высчитывать. Профи.
    «А откуда у тебя это?» — невинно спрашиваю.
    «Да вот, вместо выигрыша взял, — смеется, — ну, или играешь, или скатертью дорожка. Только без бабы. Она тут останется. А денежки вот они», — столешницу открыл и показал.
    «Так, — говорю, — играем пять минут и без разминки. Заводи будильник».
    «Зачем будильник? Электронный секундомер в часах. С зуммером». — И он завел. Главное в этой игре — спокойствие и броски крайними нападающими с ходу. Одолел он меня. Почти. Пока я к этой поляне привыкал, получил шесть штук, а забил три. А времени осталось — минута с небольшим. Компания моя сидит, ну смерть и то краше. Мастер нож перочинный в кармане раскрывает. Но у игрока-то наверняка ствол припрятан. Тут я постиг эту коробку, а счет уже десять — шесть. Глянул я еще раз на флейточку, мастеру подмигнул и говорю игроку: «Беру тайм-аут. Останови секундомер». — «Имеешь право», — отвечает. И остановил. Тут я куражиться начал. Приседать, кисти рук разминать. Узнал, сколько секунд до сирены, — и началось. Я мог сразу штук двенадцать забить — и дело кончено, но мне все мало. Секундомер в мозгах тикает, рука не дрожит, довел дело до равного счета, потом специально пропустил, и вместе с сиреной вкатил шайбу, да так, что сбоку подбросил, а центровым головой — и в самую девятку. Мастер привстал, флейточка ополоумела, а игрок говори?: «Я от дополнительного времени отказываюсь, ты чемпион». И деньги, все до рублика, отдает.
    Когда мы уже из дома вышли, он меня в сторону отводит и говорит: «Мужик, ты же цены себе не знаешь. Ты же игрок. Давай я тебе уроки буду давать на бильярде, и мы поедем по державе. Страшные бабки будем иметь. Я же доподлинно знаю». Я вздохнул, крякнул и отказался. Потом он нас догоняет, кричит: «Шампанское забыли!». Да ну его к черту, это шампанское.
    На этом у нас с флейточкой все и закончилось. Вернулся я на фабрику, забрал вещи свои, грамоты, книжку трудовую. Там уже в кадрах благодарственное письмо лежит из отдела культуры. Я и его забрал.
    Я теперь в Астрахань собрался. Говорят, там хорошо. Рыба есть еще и то ли префект, то ли парторг справедливый. Ну отчего бы мне не поехать в Астрахань? А мастер теперь в Питере, на улице лабает. У канала Грибоедова. Надо как-нибудь заглянуть. Заказать песенку.

День рождения

    Зверев вернулся со службы в шестом часу. Поставил в вазу пять роз, полученных вместе с другими пустяками от сослуживцев по случаю дня рождения, и снял костюм. Потом он долго стоял под душем. Горячим, затем холодным, растерся банной рукавицей и потянулся туда, где обычно висело полотенце. Сегодня его на месте не было. Тогда он голым прошел в комнату, нашел махровую простыню, вытерся. Вернулся в ванную, подобрал грязную рубашку, трусы, бросил их в корзину. Причесался перед запотевшим зеркалом. Натянул чистое белье и вернулся в комнату. Комнат было две, и с некоторых пор — обе его. После того как уехала, ушла, испарилась женщина, что жила с ним в этой квартире.
    В спальне он влез во фланелевые домашние брюки, рубашку-тенниску, прошлепал на кухню, вынул из холодильника две бутылки пива, одну об другую открыл, налил в стеклянный тонкий бокал, вышел с ним на балкон и посидел там минут десять. Он позаботился о том, чтобы сегодня никто не приходил к нему, и спешить ему было незачем.
    В гостиной он вытащил на середину обеденный стол, накинул праздничную скатерть, щелкнул клавишей магнитофона.
    Пристрастия его со временем не менялись, он предпочитал музыку черных трущоб Гарлема всякой другой. На всех кассетах было примерно одно и то же. Но одну он все же отложил. Минуту подумал и спрятал в секретер. Потом сделал музыку погромче, опять прошел на кухню, вынул из холодильника сыр чеддер, ветчину, початую банку томатов, майонез. Постояв секунду, достал еще бутылку пива, сдернул крышечку о край стола и перелил пиво в бокал.
    Хлеба и яиц не было. Тогда он накинул на себя куртку, взял пакет, бросил в него кошелек, ключи, вышел и захлопнул дверь. «Универсам» функционировал напротив. Впрочем, теперь он назывался супермаркетом. По пути Зверев попробовал вспомнить, что когда-то было изображено на этом пакете, но краска совсем стерлась, а пакет держался на удивление.
* * *
    Во дворе шла обычная вечерняя жизнь. Хлопотали хозяйственные дамочки, дети, что поменьше, устраивали свои несуразные игры, а те, что постарше, — невинные флирты под надзором недремлющего двора.
    В зале универсама было немноголюдно, что казалось удивительным, нашлись хлеб черный и белый, десяток яиц, кое-что еще, всякие мелочи. Возле стеллажей с бутылками он помедлил. Взял одну коньячную и пару сухого, недорогого. Хозяйственные хлопоты были ему не в тягость. Возвращаясь домой, Зверев подумал, что жара скоро начнет спадать и можно будет опять посидеть на балконе.
    Он вернулся. Времени прошло немного. Кассета еще не кончилась. Уходя ненадолго из дома, он не любил выключать электроприборы и бытовую технику. Пиво все же нагрелось, и он вылил его в раковину, пустил воду, сполоснул бокал, поставил его в сушилку. Налил в кастрюльку воды, положил три яйца. «Именинник…» — сказал он себе и, довольный этим, опять открыл холодильник. Достал баночку кальмаров, открыл, слил жидкость, покрошил на доске, сложил в тарелку. Сверху — несколько ложек майонеза. «Просто и естественно», — продолжил уважаемый милиционер прервавшийся разговор с самим собой. Отнес тарелку на праздничный стол. Тем временем яйца сварились. Он выключил газ, снял кастрюльку, поставил под холодную воду из-под крана…
    Картофельный салат он делал долго и старательно. Выложил его в салатницу, отнес на стол. Нарезал ветчину, сыр, разложил на тарелках, во вторую салатницу выложил томаты. Достал из бара фужер и рюмку. Потом еще один фужер, а вторую рюмку на стол не поставил. Очень долго протирал фужер полой рубашки, посмотрел на свет и еще протер. Поставил на стол, ко второму прибору. Осмотрел все, добавил хлебницу и масло на специальной тарелочке. Переменил воду в вазе с цветами, поставил в середине стола свои розы. Потом ушел в спальню, лег на тахту, стал смотреть в потолок. Потолок был чист, впрочем, как и все в квартире, чистое, свежевыкрашенное, поклеенное, недавно внесенное…
    Когда от него ушла женщина, он вначале не брал это в голову, ходил, как и раньше, на службу, выезжал на задержания и опознания, по разным делам, иногда до полуночи просиживал в кино. Да только однажды утром не встал, как обычно, а провалялся весь день на тахте. Неспешно ворочались в голове однообразные мысли.
    Потом пришла ночь. Нашелся телефон старого товарища по университету. Товарищ приехал, привез водку. Потом, уже под утро, ходили по городу, пели, стучали в чужие окна. Потом было забытье. Потом опять ночь. На следующее утро он снова не пошел на службу. Сказался больным. Дождавшись, когда откроют гастроном, купил несколько бутылок портвейна, пил, засыпал, снова пил… просыпался.
    Потом в квартире появились какие-то люди. Девки. Они спали, ели, уходили, приходили, говорили о чем-то. Они не знали, где работает Зверев, а личное оружие и документы он спрятал надежно. Шкаф с формой летней и зимней заперт намертво. Сапоги на антресолях. Полная конспирация. Однажды он посмотрел на себя в зеркало, недобро усмехнулся, затем выставил свидетелей тоски и печали за дверь. К тому времени уже не хватало, впрочем, кое-каких вещей. Но жалеть о чем-то, тем более о вещах, — дело неблагодарное. Тем более что в день его возвращения к жизни кончилась зима. Он растворил окна и, пока выходил наружу липкий воздух беды и непонимания, собрал все грязное, нестираное, сложил в сумку. Другую набил стеклотарой, вышел вон. Дверь не запирал. Хотел снести белье в прачечную, бутылки сдать, но опустил все в первый же мусорный бак. К тому времени он уже был уволен со службы по статье 33 пункт Г. Сергачев забрал удостоверение и ствол, хлопнув дверью напоследок. Жизнь-нужно было начинать даже не с нуля, а с некоторой отрицательной величины. Зверев отмыл полы, прокипятил посуду, но все же было как-то нечисто. Как будто дурман сидел по углам и выползал время от времени. И тогда он устроил капитальный ремонт. А когда через месяц, вернувшись однажды после прогулки, огляделся, то как-то сразу успокоился. Похудевший, выбритый и спокойный до иронии, он явился в отдел. Люди тогда разбегались по кооперативам. Его взяли с охотой и испытательным сроком, что, впрочем, было излишним. С тех пор и жил вот так. Один. Старые знакомства оборвал, новых не заводил. И даже в день рождения никого не пригласил, сказал, что уезжает на весь вечер. Назвал липовый адрес.
    …Он встал, открыл шкаф, снял с вешалки светлые, хорошо сшитые брюки. Складки, впрочем, были не совсем хороши. Пришлось достать утюг, марлю, гладильную доску, отгладить, дать отвисеться. Тем временем можно было выбрать рубашку…
    Когда она еще не была его женой, то приезжала по вечерам той электричкой, что называют последней.
    И все было, как и миллионы раз, во все времена, когда были электрички, а впрочем, даже и тогда, когда их еще не было. Когда проходили первые восторги, она вспоминала, что принесла с собой груши, или яблоки, или лук. Они ели груши, и яблоки, и лук, и часто все это вместе, не смущаясь. Жила она в пригороде — с садом, огородом и другим незначительным хозяйством. Потом они пили чай и смотрели друг на друга. Идиллия.
    В те дни, когда она оставалась у него надолго, они уходили в город, уезжали на метро куда-нибудь без причины, возвращались поздно. Он всегда таскал с собой «Зенит», но на снимках она получалась неизменно жеманной, «сущей дурой», как говорила сама, и потому он ловил тайные мгновения естества, но эти фотографии ей никогда не показывал. Потом отбирал лучшие и увеличивал их. Таких набралось десятка два. Сейчас эти снимки лежали на полке в бельевом шкафу, в большом сером пакете. Облачившись наконец в брюки, он встал на стул, достал тот пакет. Извлекая на свет запечатленную радость, он развешивал фото на стенах большой комнаты, хотя липкая лента потом, отдираясь, должна была несколько испортить обои. Можно было подумать, что он решил это женское лицо оставить на стенах навечно, а так быть не могло. Да, теперь комната являла собой одно женское лицо.
    Хотелось есть, тем более что стоило только руку протянуть — и получишь все… Но есть он не стал, а зашторил окно, включил торшер, сел в кресло. Выключил магнитофон, включил телевизор. Молчание ягнят закончилось. Транслировались клипы солидарности с убиенными артистами. Раздавались вопли и грозные вопросы к власти. К Звереву. Он вышел на балкон. Двор опустел. Иногда вопреки всякой логике и сложившемуся порядку вещей дворы пустеют во внеурочный час.
    «Куда, петербургские жители, веселой толпою спешите вы?..» — пропел он вслух. Рядом достраивалось, и, видимо, спешно, новое девятиэтажное чудо. Перекатывался по рельсам кран, поводил хоботом. Хлопотали рабочие. «И то дело», — сказал Зверев, но тут к нему во входную дверь позвонили. Он оправил рубашку, вздохнул поглубже и открыл дверь.
    — Поздравляем вас от имени восемнадцатого почтового отделения. Сразу три телеграммы, — сказал весёлый дядя и проглотил слюну, — распишитесь в получении. Двадцать часов тридцать минут. Благодарствуйте.
    — Подожди, друг. — Именинник подошел к столу, сорвал с коньячной бутылки колпачок, подцепил ножом пробку, плеснул в фужер граммов семьдесят пять. — Ну-ка, за мое здоровье.
    — Да что ты! Никак не могу. Видишь, еще сколько, — потряс почтальон телеграммами. — Разве потом, на обратном пути. Ну, бывай, — и пошел вниз, дабы не искушаться. Все телеграммы были поздравительными, и Зверев не стал их даже вскрывать, а бросил на подоконник. Ему это было уже неинтересно.
    Той осенью она заканчивала свое затянувшееся учение. Той осенью она не боялась последствий, и можно было вообще не бояться ничего. Той осенью они были, видимо, счастливы. Но потом что-то случилось, и она стала приезжать все реже и реже, хотя они уже были записаны в книге судеб на одну фамилию, потом перестала приезжать вообще, и они расстались. Какое красивое слово — «Прощай». От него веет мраком и вечностью.
    Он плеснул в фужер еще столько же коньяка, сколько там было, потом еще — и залпом выпил. Затем полежал на полу, глядя в потолок. Потом пошел в другую комнату за гитарой, опять лег на пол, гитару положил на живот и потренькал немного. Даже попел. Пел он вообще-то ничего. Очень даже порядочно пел. Основательно пел. Талантливо. Совершенно феноменально пел. Песни популярных авторов и свои собственные. И свои были в сто, нет, в тысячу раз лучше. Но она все равно уехала и не вернулась. И больше он не хотел знать ничего.
    Он попел, встал, выпил еще, потом снова лег на пол и уснул. Проснулся минут через сорок от дурноты. Едва успел подняться и добежать до туалета. Упал на колени. Уткнулся лбом в раковину унитаза. Его выворачивало долго. Но, кроме коньяка и пива, в желудке ничего не было. Потом, не вставая с колен, смыл воду. Брызги попали на лицо, и ему опять стало противно.
    Очнувшись, он взял щетку, отмыл унитаз, ухмыльнулся, встал наконец и отправился в ванную. Там долго приводил себя в порядок, а затем переменил рубашку. Добрался до кухни, налил в кофейник воды, всыпал три ложки кофе.
    «Поправляться, так поправляться», — сказал он себе, открыл рислинг, выпил залпом два фужера и оглядел стол. Остался неудовлетворенным. Достал из шкафа сардины махачкалинские по четыре тысячи рублей банка — лучшие в мире, — поставил на блюдечко, вскрыл, крышку выбросил в ведро, вытер на кухонном столе. Отнес сардины в гостиную, в это время на кухне зашипел кофе, проливаясь на плиту, Зверев вернулся, перелил кофе в большую чашку и сахар класть не стал. С чашкой опять вернулся в гостиную, сел в кресло. Пил кофе большими глотками, почти не чувствуя, до чего тот горяч. В свете торшера фотографии на стене приблизились, приобрели объем. Зверев допил кофе, на столе ничего не тронул, а отправился опять на кухню, достал из холодильника кастрюльку со вчерашним супом, разогрел и долго ел без хлеба. Разбил на сковороду два яйца, но так и оставил, а потом вскрыл еще одно и выпил его. Вспомнил, что есть минералка, нашел бутылку, открыл о край стола и не отрываясь выпил половину.
    …Все рано или поздно кончается, и однажды она не приехала больше. Он стал уходить из дома, спал по вокзалам, а раз его даже привезли домой в милицейской машине для установления личности, так как при нем не было документов, а признаваться в принадлежности к конторе он не захотел.
    …Тем временем пробило одиннадцать часов. Зверев немного переставил тарелки на столе, немного их сдвинул, принес торт, переложил на блюдо, поставил в центре стола. Рядом зажег две свечи в прекрасном подсвечнике, который невесть каким образом попал к нему. Перемена блюд…
    Он вышел на балкон с радиоприемником и сидел там до полуночи, вертел волшебное колесико. Рядом таинственным образом функционировала стройка, двигался кран, перемигивались на своем языке сварщики. Потом он вернулся в комнату, и комната оглядела его и не пришла, очевидно, к определенному выводу. И вот тогда он решил послушать нечто другое — магнитофонную кассету. Она была записана случайно, ночью.
    …Тогда, когда они отдыхали друг от друга и время растворялось в сонных голосах, словно что-то предчувствуя, он встал, тихо нажал клавишу, потом две других, а первую отпустил. Микрофон был встроенным. Сорок пять минут жизни. Говорила в основном она. Говорила, шептала, дышала, болтала о пустяках…
    Так и сидел он, пока не кончилась запись, а потом взглянул в огромное многоглазое лицо и ужаснулся эффекту присутствия. Тогда он поднялся, принес из кухни мусорное ведро: спокойно одну за другой опрокинул в него все тарелки, стоявшие на столе, а сверху опустил торт. Тот, падая, развалился, и кремовые цветочки прилипли к стенкам ведра. Туда же он отправил все бутылки, отчасти полные, вынул из вазы цветы и воткнул их сверху. Потом вышел на лестничную клетку, открыл пасть мусоропровода и послушал, как все это падает вниз.
    Вернувшись в квартиру, запер дверь на оба замка, потом разделся, хотел лечь, но о чем-то вспомнил, снял со стен фотографии, сложил в пакет, спрятал в бельевой шкаф, открыл окно и проветрил комнату. Затем выключил повсюду свет, лег в постель, укрылся с головой одеялом, попробовал заплакать и не смог.
    И тут в дверь позвонили. Это был разносчик телеграмм и ему хотелось выпить.
* * *
    …Зверев вышел из метро на «Балтийской». Автобус шестьдесят семь. В сумме тринадцать. Вот он стоит, желтый. Банан, колбаса, сосиска. Весь в рекламе и заботах. Отстаивается. Когда рванул экспресс «Икарус» на острове, взяли в разработку автопарк. И неожиданно выкатилась версия. От Балтийского до острова всего ничего. Минут десять. Машин достаточно. Топлива хватило бы на весь день. График вполне терпимый. Но автобусы предпочитают курсировать между парком, что примерно на середине маршрута, и островом. От метро, естественно, нужно проезжать до конца, хотя зимой шоферам фартит. Туннель подтекает, желтый лед, как в пещере сталактитов. Или сталагмитов. Тогда можно кивать на безопасность пассажиров, останавливаться у туннеля. А дальше им пешком полтора километра, без пешеходных дорожек, сквозь чад выхлопов «КамАЗов», идущих как ни в чем не бывало, и тех же самых «икарусов»-экспрессов. Они как ни в чем не бывало везут граждан, могущих уплатить другой тариф. Но «икарусы» эти, «старшие братья», шабашат часов в шесть. Плюс неистребимая привычка водителей шестьдесят седьмого отстаиваться на Балтийском на секунду, соблюдая несуществующий график. Какой бы ни был мороз и ветер. Сразу за туннелем — трамвайное кольцо. Чтобы пресечь бесплатный проезд туннеля, сажают контролера на одну остановку, точнее, на две, одна еще промежуточная. Никто не сомневается, что наличка с «икарусов» идет в один карман с шестьдесят седьмым. Чтобы и деньги отмыть, и материалы списать. Старо как мир. Ненависть в народе островном копилась. Короче, автобус просто взорвали. Версия не выдерживала никакой критики, рушилась почти сразу. Но что-то в ней было такое, что позволяло зацепиться и не отбрасывать совсем. Она укладывалась в ту зыбкую, почти эфемерную конструкцию, которую выстраивал Зверев, становилась то ли балкой, то ли стойкой. И оттого конструкция эта, авангардно-интуитивная композиция, обретала плоть. И мистическое исчезновение трупа, который потом ожил и сбежал из столовой-ночлежки, тоже укладывалось в предназначенный для этого элемента паз. В гнездо…
    В девятнадцать четырнадцать Зверев втиснулся в автобус. Обычная история. Дележ мест, ворчание и ответы на оное. Автобус шел вдоль Обводного, окна запотели. В салоне в основном молодые люди. Старикам с острова по вечерам в Питере делать нечего. Они свои поездки устраивают часов до трех. Наверное, потому, что темнота физическая накладывается и согласуется с той темнотой, что внутри. Времена такие…
    А вот и туннель. Долгая и любопытная для нового человека поездка. А для завсегдатаев — напоминание. Поскрипывают сочленения в машине, скрипит музыка в плейере у здоровенного мужика рядом. Желтый свет, желтый лед или его предчувствие. Длинные лампы неонового освещения, не работающие через одну, и наконец — свет дневной, медленно приходящий в рукотворное и необходимое сооружение, когда машина на подъеме и уже почти наверху, где кольцо, парапет и холодные языки прилива. И тогда смолкают почему-то голоса в салоне. А уж лучше бы на пароме. Когда восемнадцать метров воды не над тобой, а под ногами, и небо, которое хочется увидеть, только голову запрокинь…
    Зверев постоял у парапета. Справа станция аэрации. Слева и прямо дома. Воды земные и воды небесные. Если погода хороша и благоприятствует, виден Кронштадт. Сейчас не виден. За спиной опалина после взрыва. Шестьдесят седьмой забрал островных жителей и пополз вниз, в темноту и чрево туннеля.
    Зверев отправился на прогулку. Дворец культуры или спортзал? Бассейн и тренажеры. Все равно имеет отношение к культуре. Он зашел в холл, осмотрелся. Вахтерша, молодая и веселая. Расписания секций и таблиц соревнований нет. Только аэробика и шейпинг. Хочешь быть здоровым — становись в шеренгу и пляши. Хочешь играть в волейбол — плати тысяч пятьдесят в час. Или сто.
    Зверев спрашивать не стал, вышел. Пошел к каналу. Две мертвые коробки бывших общежитий и еще одна. Впрочем, на первом этаже несколько окон забрано фанерой. Значит, посещают бомжики графские развалины. Летом, наверное, там просто чудно. Много пространства и воздуха. Ему случалось видеть такие пристанища. Люди умудряются делать выгородки из картона и полиэтилена. Из коробок и ящиков. Квартиры в несколько комнат, где при определенной сноровке есть и провод электрический, накинутый на ближайшую доступную фазу, и старенький телевизор, и таз, и ведерко, и скатерть на сундучке. А уж какие здесь бывают гости, какие комедии и драмы!
    Рядом баня. Ларек — «продукты». Магазин остался позади и правее. Разрабатывали и его. Обычная точка. По воскресеньям не работает. В субботу до трех. Начинает с одиннадцати. Заканчивает в пять. Еще три ларька на острове. Они там, правей. Один ближе к каналу, другие — точно в середине острова. Есть еще кафе возле филиала известного банка и буфет в семейном общежитии. Вокруг — порты. Лесной, рыбный, пассажирский… Навигация вообще-то закончилась, но все же прошел по каналу невесть откуда взявшийся лайнер, огромный, пассажирский, светящийся окнами. Буксир его протащил медленно и основательно. Зверев ни разу не бывал на борту такого судна. Прочитывалось светящееся — «BAR». И в нем люди. Туристы.
    Белый и прекрасный лайнер, где нет бомжей и милиционеров. Где только прекрасные женщины и их друзья. Круиз. Слева — два корпуса бывших казарм бывших немецких военнопленных. Там — общежития без шансов на расселение. Вечные пленники острова. Разрабатывать их и вот это, восьмиэтажное, семейное, трудно. Много пришлых людей. Они приходят и уходят. Но и войти в этот круговорот легче, чем при устоявшейся спокойной жизни обитателей. Здесь все чисто. Все просвечено и известно. Пришел сотрудник, ушел сотрудник. По собственному желанию и зову совести. Есть небольшая ТЭЦ, есть проходная судоремонтного завода и озеро. Когда-то собирались делать док для ремонта и испытания подводных лодок. Потом, естественно, всякие стройки прекратились. Вместо дока — озеро глубиной пятнадцать метров. Поросло осокой. Водится совершенно любая рыба, только клевать не хочет. Озеро сообщается с заливом с помощью искусственного трубопровода. Таинственное и необъяснимое сооружение. Говорят, что, когда забрасываешь донку, кол не закрепить. Грунт необыкновенно твердый и скользкий. Есть на острове офис зоны свободного развития. Много всего есть на острове. Зверев вернулся к туннелю. Осмотр места будущей операции закончился. Он подробно знал о каждом доме из пояснительной записки к плану, бегло просмотрел список прописанных и просто проживающих. Потенциально способных на преступление и условно судимых. Знал, кто контролирует ларьки и магазинчик. Знал про беды судоремонтного завода и про то, что и где ловится зимой, по первому льду.
* * *
    — Ну что, лицедей, как живется?
    — Вашими молитвами.
    — Должен сообщить приятное известие. Дело на вас, гражданин Пуляев, можно прекратить.
    — Как, совсем?
    — Совсем. Сейчас мы это дело отметим. Вот у меня чай и чудесные бутерброды. С ветчиной и сыром.
    — У вас кормят хорошо. Я не жалуюсь.
    — Давай, давай. У нас-то хорошо, а на этапе не очень.
    — Каком этапе?
    — На обычном. Неизвестно только, куда отправят.
    — Кого?
    — Вас.
    — Так можно ведь прекратить?
    — А можно и не прекращать. Фирма-то заявление не подает. Не хотят подавать. С чего бы это?
    — Так и было у меня задумано. Им лучше от этих денег вообще отказаться.
    — Правильно. Хорошая у тебя голова. Только вот применяется не по назначению.
    — Это уж мои личные проблемы.
    — Как же личные, когда я на тебя свое дорогое рабочее время трачу.
    — Значит, есть нужда. Мы же по делу клоунов проходили.
    — Вот я и говорю. Редкая у тебя голова, Пуляев. Удачливая.
    — Мне этот разговор не нравится. Есть на меня дело или нет?
    — Дело можно сделать. Например, попросить уважаемую фирму заявление намарать. За определенные гарантии. Тогда ты получишь примерно года два. И по этапу.
    — А если не намарать?
    — Тогда представители фирмы будут ждать тебя у выхода из нашего учреждения. Убивать тебя они не станут. Квартиры у тебя нет. Отработаешь на них годика два-три. Разница с тюрьмой небольшая.
    — Какие еще есть предложения?
    — Браво! Предложение есть. И серьезное. Поработаешь на нас.
    — Как я могу на вас работать? Стукачом?
    — Не совсем. Оперативным работником. Мы тебя в банду внедрим.
    — Вы меня лучше в камеру назад внедрите… Я устал и хочу покоя.
    — Дурачок. Тебе дело предлагают. Банда — это сильно сказано. Хотя, возможно, максимально точно. Пойдешь в одну неформальную организацию. Просто пойдешь. Ничего не будешь выведывать. Никого не станешь закладывать. Будешь рассказывать, что увидел и услышал за день.
    — А чего ж своего не пошлете?
    — Ты же умный человек. Если из Кремля секреты разбегаются по белу свету, то из нашей конторы — со скоростью света. Моих людей не знает никто. Они только со мной выходят на контакт. Но я допускаю, что кто-то где-то как-то засветился. Мне нужен человек свежий, нетронутый. В деле не бывший. У тебя к тому же все строго официально. Вышел из СИЗО, общежитие потеряно. Можно вернуть, да хлопотно. Вот и пьешь ты бульон с бомжами.
    — С бомжами?
    — Да, дорогой. С ними.
    — А среди них убийца клоунов?
    — Ты прирожденный оперативник!
    — И что потом?
    — Тебе никакого убийцы искать не нужно. Тебе нужно информацию собирать и добросовестно передавать мне на конспиративной квартире. Я сам не знаю, что там ищу. Но искать нужно там. Больше негде. Риска никакого. Ты никуда не ввязываешься, никаких погонь, задержаний.
    — Никаких неосторожных шагов и действий.
    — Вот именно.
    — А Ефимов?
    — А Ефимов посидит пока.
    — Да он же вовсе ни при чем.
    — И чудненько. А представь, вдруг ты его встречаешь в городе.
    — Ну и что такого?
    — А ничего хорошего. Ненужные эмоции. Риск лишних слов и выражений лица.
    — А в случае чего вы мне его вышлете на связь!
    — Слушай. Вот вернешься с задания, я тебя в штат возьму. Совершенно серьезно.
    — И надолго это?
    — Да ну, недели на две. В «Соломинку» пойдешь.
    — Ночлежка?
    — Естественно. Одна из ночлежек. Их несколько. Но эта самая интересная. Убийцу видели там.
    — Когда?
    — После того как он взорвался в автобусе.
    — На Канонерском острове?
    — На нем самом. Радио слушал в камере?
    — И телевизор смотрел. Хорошо у вас тут. Только тесновато.
    — На этапе просторней.
    — Скажи честно. Ты бы меня выпустил, если бы я не согласился?
    — Конечно бы выпустил.
    — Так я могу и отказаться?
    — Ты же знаешь, что не откажешься. Закончишь все — денег тебе немного отстегнем. Из тех, что украл в фирме. И езжай куда хотел. В Астрахань?
    — В нее, родимую.
    — Ну вот и поедешь.
    — Подписку надо давать?
    — Нет. Это утечка информации. Дашь подписку лично мне. На словах. Ты артистов-то этих как, любишь?
    — Ненавижу.
    — Ну и порядок. Теперь я передам тебя в надежные руки. Поработаешь со специалистами. Инструкции кое-какие получишь. Специалисты опять же не из нашей конторы. Но мои большие друзья. Можешь с ними быть откровенным. В разумных пределах. Так что пошли.
    — Куда?
    — Вот по этому адресу. Запоминай… Вот ключи. — Зверев отстегнул от связки нужный ключик, потом другой. — Вечером зайду. Пока устраивайся. Спросят, скажешь — не ваше дело. Назовешь Ефима Соломоновича. Будто к нему приехал. Из Тамбова. Паспорт твой у меня побудет пока. — И Юрий Иванович выписал пропуск на выход. И позвонил в охрану. А еще через минуту Пуляев вышел на тротуар и посмотрел вверх. Небо было чистым.
* * *
    …Гарри Карабасов, отец родной, создатель, свет ясный и папочка скверный, попробовал оружие. То есть влепил шарик в бочку из-под соляры, потом в бетонную стенку. Отчетливые красные лепешки в розовом ореоле брызг и тихий, шмякающий какой-то звук привели его в благодушно боевое настроение. Бились Витек, Шкапик, Карась, Дрон и Галактион и длинная Клара. Кларел, Кларетта, совершеннейшая находка, плясунья и жеманница. Каждый за себя, каждый против всех до полной победы. Как и всегда. Шоу-группа «Возьми-возьми» выехала поразмяться на хорошо знакомый полигончик во Всеволожске. Предстояли большие гастроли. Питер, Петрозаводск, Мурманск. Потом Норвегия. Из-за печального события с Пашей Магазинником выступления в городе многих революций и черных ночей, которые взяли верх над белыми на определенное природой время, но все же неопределенно долгое, вообще стояли под вопросом. «Праздничный» разрабатывали менты, допрашивая персонал, слоняясь по помещениям, суя индикаторные отвертки во все розетки, а электриков они привезли с собой чуть ли не с кафедры Технологического института, профессора какого-то и завлаба. Чужих никто в тот день на сцене не видел, впрочем как и накануне. Несчастные повелители ламп и проводов рвали на себе рубахи и плакали настоящими слезами. Комиссии из «Ленэнерго», кабельных сетей, мэрии составляли акты. Завпост и менеджер Магазинника просидели в камерах, каждый в своей, по три дня и после дотошных допросов были засажены в гостиницу, с невыездом на неопределенное время.
    Решили выступать в ДК Горького, а пока оттягивались, поправляясь пивом «Балтика» и пейнтболом. Те, кто не хотел или не мог пулять шары, прятаться и перебегать от окопа до стенки на полигончике, повышали сейчас свой культурный уровень разнообразными и доступными артистам способами. Каждый своим.
    Папочка опустил забрало, спустился в окопчик, стал прикидывать, что к чему.
    Играли не в первый раз. Дрон и Галактион, несомненно, минут через десять выбьют Карася. Эта компания в дальнем углу, недалеко друг от друга. Шкапик, шалун и солист, держит середину поля. Он парень терпеливый. Свалит обоих. Витек проберется к Кларе, они справа. Девка стреляет лихо. Что получится — неизвестно. Тогда папочка двинется в разведку боем. Играли по двадцатке. Сто баков Карабасик, пожалуй, сегодня оттянет. Папочка проучит кодлу. Прошлый раз они его подловили, сговорившись, и положили из трех стволов. Играли без шлемов, озоруя. Потом все мордашки были в краске, как у клоунов. Сегодня ожидался «рафик» «Информ-ТВ». Велено было всем надеть шлемы. Гарик выглянул осторожно. Дрон, скотина, вместо шлема натянул на голову чулок, как омоновец какой-то при задержании бандита. Или это Карась. Шарики пошлепывают, парни движутся. А это вообще-то мысль. Вечером в информашке в черных масках. Потом снимают под веселый смех. Хотя веселиться как бы неприлично.
    Прошло минут восемь. Пора двигаться. Гарри выглянул, потом рывком выбросил крепкое свое тело, с небольшим все же пузцом, наверх, перекатился, упал за поребриком. Успел увидеть, как Шкапик и Витек, не жалея камуфляжа, совершенно талантливо падают на арматурного ежа и остаются на оном висеть, совершенно как каскадеры. «Такие мы, господа артисты. Все делаем классно», — ободрился Гарик. Качнулся влево, проверил пространство, перебежал за бочонки, перекатился к коридору справа. Выглянул. И увидел, как Галактион, словно получив настоящую пулю, остановился на бегу, присел, попробовал снять шлем, не смог, упал на правое бедро, стукнул шлемом о бетон, затих. «Блеск работают парни. Может быть, номер такой ввести — со стрельбой по зрителям? Садим массовку в первый ряд и отстреливаем. Главное — как сделать. Если вот как сегодня. И кордебалет в камуфляже. Актуально и ненавязчиво». Вскрикнула Кларетта где-то недалеко. И все. Тишина. Карабасов аккуратно вышел из-за укрытия. Что сейчас произошло с расстановкой и диспозицией, он примерно догадывался. Кажется, остался все же Карась. Только. А, вот в чем дело! Операторы уже снимают. Подъехали раньше. Блистательно! Тогда нужно показать удаль и мастерство. Нет, Дрон. Идет навстречу. Ружьишко стволом книзу. Гарик снял шлем. Бросил его картинно, поднял изрыгатель шаров, сто штук в резервуаре-обойме. Сейчас влепит в Дрона очередь.
    — Дрона, дружок. Сними страшилку с харьки.
    Дрон так и делает. Стаскивает чулок…
    И никакой это не Дрон. Мужик посторонний. Гарик вертит головой. Охрана же кругом. Дуболомы, всех высеку. А мужик поднимает ствол, и он не для шариков, запоздало успевает сообразить Карабасов, а автомат это с глушителем, короткий и легкий, как и смерть. Такая же легкая и неожиданная. Пуля попала Гарику Карабасову в сердце, не пробила его, а разорвалась внутри, как несколькими мгновениями ранее ее маленькие сестрички сделали это внутри поп-звезд, юных и бесталанных, собиравших полные залы во многих городах бывшего Союза, а также потоптавших тротуары Парижа и совершенно экзотических стран, а теперь вставших в очередь на прием к Богу.
    Посторонний в чулке перестрелял шоу-группу аккуратно, умело, совершенно артистически. Здоровые и красивые мужики, работавшие в службе безопасности артистической бригады и вертевшие еще недавно головами по периметру лесного массива, небольшого и опрятного, теперь лежали на теплой предосенней земле с простреленными головами.
    А девочка из «Информ-ТВ» все снимала, смутно догадываясь о происходившем, операторы ловили в кадр победителя игры, а тот спокойно покинул полигон, не отвечая на вопросы, сел в пикапчик и уехал. В километре от стрельбища и побоища он вышел, сдернул с себя камуфляж, под которым оказались вполне обыкновенная майка и джинсы, перебежал по взгорку к реке, где моторка уже готовая, с работающим движком и товарищ на корме, впрыгнул на скамью, и лодка сорвалась с места.
* * *
    Шторы, как всегда, и прежде, и потом опущены в кабинете большого милицейского начальника. Зверев бывает здесь редко. В последний раз полгода назад, когда завалили директора большого банка. Зверев тогда вел другие дела, не громкие, которые, казалось бы, взять и закрыть и не тратить дорогого времени, которого оставалось все меньше. Попав под «мобилизацию», Зверев дела все же оставил за собой, дожал их, и когда необъяснимым образом они помогли в деле банкира, «на верхних этажах» решили, что Звереву везет. И стали подключать к делам совершенно бесперспективным, требовавшим подхода иррационального, поступков безумных, следственных действий необъяснимых. Зверев «тащил» эти дела, и его стали называть колдуном и прощали такое, за что другие вылетали с работы подобно пробкам.
    Зверев сидел в черном вращающемся кресле уже минут сорок, пересказывая происшедшее в Пулкове, в «Праздничном», во Всеволожске, на Канонерке. Отпечатки пальцев в изобилии, по всем делам, ни одни не идентифицируются, приметы ничего не дают, оружие не найдено, убийца, главный герой сюжета «Информ-ТВ», улыбнувшийся прямо в камеру после того, как превратил в трупы плясунов-клоунов, пришел из ниоткуда и ушел в какое-то иное измерение, оставив следы, гильзы, харю на пленке, а это не фоторобот, составленный со слов энтузиаста-свидетеля, автомобиль, оставив и лодку в пяти километрах от стадиончика, унес с собой автомат, хотя по всем законам обязан был орудие преступления бросить. Участок реки, по которому промчалась казанка с мотором «Вихрь», только что не через марлю просеяли. Сейчас человек двадцать отрабатывали вещдоки, обильные и вызывающие.
    — К нам едет ревизор, Юрий Иванович.
    — Из столицы нашей бывшей Родины?
    — Я не знаю, Юрий Иванович, что вы вкладываете в это понятие. Комиссары едут.
    — В черных кожаных тужурках?
    — В брюках с лампасами.
    — Забирают дело? Которое?
    — Дело, Юрий Иванович, одно.
    — А я к нему каким краем буду прилажен?
    — Ты его вести будешь. Решение принято.
    — Шутите…
    — Это тебе запоздалый подарок ко дню рождения.
    — Спасибо. Только мне роты три народу нужно и чрезвычайные полномочия. Хорошо бы еще дивизию Дзержинского с танками.
    — Напрасно веселишься, Юра. Вот — почитай.
    Из агентурного донесения, совершенно секретного, Зверев узнал о том, что позавчера в городе Твери прошла «стрелка». Москвичи, питерцы, а также многочисленные и предводители, и авторитеты, и бригадиры, и командиры… После многочасового «совещания» компания осталась в недоумении. Убивает, косит попсу кто-то сторонний. Было решено провести свои следственные действия и оказать возможное содействие органам охраны правопорядка в поиске преступников, для чего выйти в ближайшее время на контакты на разных уровнях, отдать нужную информацию и так далее и прочее.
    — Ты все понял?
    — Так точно.
    — С чего думаешь начать? Вернее, как продолжить?
    — Разрешите ещё один день за свой счет?
    — Юра, счетчик нам включили, а ты отгул? Зачем тебе?
    — Для медитации.
    — Пиши заявление. И объяснительную.
    — На что?
    — Как ты отпустил подозреваемого в столовой для бомжей. Вернее — зачем?
    — Он был нужен мне на свободе.
    — А кто он, Юра?
    — Не знаю.
    — Ну иди, отдыхай.
    — Спасибо на добром слове.

«Соломинка»

    Внешний вид Пуляеву конструировали три дня. Небритость, помятость, обувь крепкая, но с виду неказистая, припухлость (на ночь приходилось выпивать полтора литра минералки), алкоголя никакого, голова должна была быть светлейшей, учитывая, что он все же не оперативник, а выпускник «краткосрочных курсов молодого бойца».
    В легенде он не нуждался, так как из общежития его благополучно выписали, а прошлая жизнь великолепно укладывалась в рамки ситуации. Байки завиральные он рассказывать умел мастерски, ситуации «прокачивал» не хуже тех, кому это положено по службе.
    Пуляева вначале официально освободили из-под ареста под подписку, потом поселили на служебной квартире, где с ним поочередно занимались по два часа в день три инструктора. Он схватывал все на лету. И наконец был выпущен в свет, вернее, в тьму…
    Он послонялся вокруг «Соломинки», поплакался, нашел тут же компаньонов, расспросил о житье, о том, как встать на учет в фонде, что потом ему полагалось и каким образом. Трущобные люди всякого нового человека встречали внешне радушно-цинично, выкатывали свои прибаутки, и если новый товарищ по порушенному быту обладал наличностью, ее старались отцедить. А дальше по обстоятельствам. Люди приходили, люди уходили.
* * *
    Пуляев поскребся в полуподвал. Однако никто не отвечал и не подходил. Он постучался посильнее, потом ударил кулаком, как бы в сердцах.
    — Ты не бей, братка, — у них обед, не откроют. Но в четырнадцать — как часы.
    Мужик плотный, в пиджаке, а пиджак — это униформа здешняя, и каких только не увидеть. И в жару и в холод. Очень удобно. Во всяком бывшем доме их осталось несколько. От бывшей работы, бывшего торжества, купленные по случаю и полученные в наследство. Такие ценились больше всего. Они были крепче, и подклад не способствовал излишней пропотелости. Рубашка зеленая, офицерская, такой износу нет, но сам не офицер. Нет прошлой гордости и сытости. Взгляд не тот. На ногах полусапожки резиновые, ранее доступные совершенно всем. Теперь стоят тысяч сто. Сапожки совершенно новые, белые, в них мужик этот как клоун. Волосы густые, черные, выбрит, но перегаром разит. Пуляев тут же попробовал уложить его в трафарет для опознания, как учили Зверев и инструктор. После он отправил мысленно листок с приметами в архив, присвоил номер и только тогда ответил:
    — Да и я бы пожрал. Что тут дают?
    — Бульон, булку. Четвертушку черного. Чай.
    — А сколько раз в день?
    — Иди ты… — выругался мужик и отошел.
    — Ты время-то знаешь? — крикнул вслед Пуляев.
    — Примерно час пятнадцать. Вон магазин напротив в час закрывается.
    Пуляев вошел во двор. Огромный расселенный дом на капремонте, с фасада прилепились фирмочки, покрасили парадные, навесили тайные двери, обставились сигнализацией и охраной. «Соломинка» для них и есть соломинка, поплавок. Тысячи бомжей по городу, фондов таких три. Власть на них молится с кривой улыбкой, тронуть не хочет и не может, здесь все эти тысячи как бы под скромным надзором, в списках, в компьютерах, бульон пьют, изредка просят чего-то, консультируются. Не будь этого, разбредутся, будут подыхать по углам и чердакам, у знакомых на кухнях и в летних домиках, завернувшись в январе в тряпки, кидая в прожорливую пасть самопальной печурки топливо. В городе возле труб теперь не разживешься. По весне много трупов залежалых спустят с чердаков, поднимут из подвалов. Даже протоколов составлять не будут: пробегут вдоль рядов со «жмуриками» озабоченные искатели-родственники, сослуживцы бывшие, милицейские чины — и после могила с номером на кладбище особом. Собачьем.
    Справа, под топольком, ящик пустой. На нем газетка, пузырек и хлебушек. Этот «аперитив» принимают перед обедом. «Русскую» за семь тысяч или «Фруктовую композицию». Потом в очередь за бульоном. Это если есть талоны. Можно талоны не проедать. Продать за символическую сумму. Купить чего. Поправиться. Или уехать на метро.
    Пуляев еще пошатался по двору, зашел под другую арку. Там иная компания. Костерок крохотный, банка литровая, в ней варится что-то. Пузырька с вином не видно. Здесь люди посерьезней. Подкладывают сухие щепки понемногу. Не дай Бог, дым поднимется. Тут же жалоба из соседнего дома, мастерицы из ЖЭКа, и вероятность получить по почкам от патруля возрастает. Впрочем, по почкам можно было получить и от персонала «Соломинки», если, к примеру, принести «пищевую композицию» в столовую или напроказить иным способом.
    Он присел на корточки возле «котла» на костерке, ничего не говорил, ждал, когда на него обратят внимание.
    — Извини, парень, пайка наша. Самим едва хватит.
    — Да чего ты, Гришка, пусть нахлебывает. Ложка есть?
    — Нет. В чем был, в том и ушел.
    — От бабы?
    — Бери выше. Почти что от хозяина.
    — Чалился?
    — В КПЗ.
    — По какой?
    — А ни по какой. По наговору.
    — Ну-ну…
    — Котлы есть?
    — Есть лишние. Купи за червонец? Электроника.
    — Таиланд?
    — Минск.
    — Не. Мне лучше пока спрашивать. За вопрос денег не берут. А подкалымить есть где?
    — Если владеешь лопатой, иди.
    — Куда?
    — Говно из колодца доставать.
    — Ну ладно. Пора мне. На учет.
    — Да не обижайся ты. Тут наряды дают на чистку фановых труб и колодцев. Штук по двадцать пять в день можно иметь. Если потом в баню. А можно в демократический душ.
    — А это что?
    — А ты почисти, мы покажем. И мочалку дадим.
    — Ну-ну. Я пошел. А что регистрация?
    — Ты излагать убедительно умеешь? Задвигать?
    — Конечно. Куда же без этого?
    — Там сегодня Петровна. Человек жалостливый, помех не будет. А у других мороки вволю. Один как прокурор с тобой разговаривает. Другой про права человека втюхивает. Впрочем, юрист у них толковый.
    — Ну, я пошел.
    — Ну и иди.
    — Ну и пошел.
    Пуляеву пока все было даже интересно в «Соломинке», и он добросовестно отрабатывал номер. Петровна слушала его долго, внимательно. Но когда он завел историю про игру на треугольнике, прервала, выдала направление к терапевту на обследование, записала в очередь к юристу. Внесла в карточку размер одежды, обуви, головного убора и множество других сведений, которые охотно выдавал Пуляев. Ожидалась на следующей неделе раздача гуманитарной помощи, остатки которой еще бродили по стране, и ему предоставлялась возможность получить модные, бывшие в употреблении шмотки.
    Талоны выдали на неделю. Пуляев заикнулся было о ночлеге, но, оказалось, можно было попасть в гостиницу через неделю-две. Там нары в два яруса, душ, трехразовое питание — черный и белый хлеб, суп, каша, тушенка, сельдь, которой было много, начальники «Соломинки» прихватили где-то контейнер с вышедшим сроком годности. Говорят, целую неделю в столовой давали по куску каждый день. Он успел еще и отобедать. Очередь уже разошлась, подкормилась, и за столом оставались две старые бабы, неопрятные и молчаливые. Они чавкали и давились хлебом. Как видно, оголодали. Он сунул бумажку с синим штампом в окно раздачи, и неопределенного пола личность в фартуке выдала ему жестяную кружку с бульоном, два куска белого хлеба, кубик маргарина.
    — А чай?
    — Лопай. Потом кружку сдай. Получишь чай.
    Бульон, куриный по вкусу и уже теплый, а может быть, он и был таким час назад, Пуляев отпил до половины. Хлеб съел, чая больше просить не стал и вышел. За его спиной обслуга уже сметала крошки со стола, выкатывала тележку с бачком, хлопотала.
    Он вернулся к костерку во внутреннем дворике. Не было и костерка, над грязным бугорком еще парило. Не было и хранителей очага. Пошатавшись по двору, поговорив с бедолагами насчет работы, узнал, что до утра уже искать нечего, Посоветовали часов в девять найти коменданта дома. Те, что отсиживались в фасадных офисах, наняли шустрого парня, понимавшего и в электричестве, и в трубах. Он нанимал, давал работу на день, деньги платил вечером без обмана, жадничал, но в целом был справедливым. Так считали все бомжи. Звали его Кузей. То ли от фамилии, то ли от имени. «Кузя так Кузя», — решил Пуляев. Больше сегодня светиться около фонда было нельзя. Любопытных бьют. Он прошел кварталов пять пешком, спустился в метро, пересел раза три на разные ветки, вышел на «Проспекте Большевиков», через проходной двор проверился, уже спокойно вошел в парадную самого обыкновенного дома, поднялся на лифте, открыл дверь и оказался в той самой служебной квартире. Предосторожности пока были излишними, таких, как он, приходило в ночлежку каждый день по два десятка, внимания он на себя, несомненно, ничем не обратил. Но Зверев велел соблюдать ритуал, и он решил делать так, как велит этот непонятный для него человек. Он верил Звереву.
    …Хоттабыч оказался стариком крепким, даже более того. После трех часов работы в узком колодце, забитом доверху грязью, обломками кирпичей, щепками и просто дерьмом, Пуляев стал понемногу утрачивать свою природную жизнерадостность. Они вычерпывали колодец ведром на веревке. Один внизу, в непомерных сапогах, выданных Кузей, другой сверху. И если до половины уровня работу сделали легко, то теперь, стоя по колено в рукотворном болоте и вдыхая смрад, Пуляев стал подумывать о том, не бросить ли все. Старик же функционировал, как механизм. Ростом он был пониже Пуляева, и потому счастливая обязанность достигнуть дна досталась ему. Во время коротких перекуров почти не разговаривали. Старик действительно был похож на героя популярной сказки в ее кинематографической версии. Когда и кто решил назвать его так, он не помнил. Кажется, кто-то с фасада. Хоттабыч был находкой для Кузи. Работал много и охотно, денег лишних не запрашивал, а после «зарплата» неизменно доставалась товарищам по общежитию для престарелых. Трижды старика решали выселить за неосторожное пьянство, и каждый раз «суд народов» умолял оставить его на нарах. В основном реабилитацию в гостинице проходили еще не добитые жизнью старики. Нары вместо коек соорудили не от хорошей жизни. Существовали планы расширения «номеров», и уже лежали в подсобке старые пружинные кровати. Матрасов и одеял в «Соломинке» оказалось вволю, белье стирали сами бомжи в большой «трофейной» машине, брошенной после закрытия прачечной и доведенной до рабочего состояния умельцами с нар. Здесь можно было найти в основном рабочую породу, многолетних заложников родного цеха. Ближе к концу жизни залог был востребован.
    Получив от Кузи по тридцатке, новые товарищи отправились в демократический душ. В одной из квартир на первом этаже была когда-то финская баня. Съезжая, бывшие хозяева офиса сняли со стен дорогие деревянные панели, вывезли оборудование. Но труба, врезанная перед клинкетом на водомере за отдельную плату и оснащенная приличным вентилем, естественно, осталась. Здесь и был устроен душ. Демократическим он был назван по причине политических симпатий бывших обитателей квартиры. Они частенько мелькали в говорящем «ящике» и призывали к миру в Чечне.
    Душ был устроен по-хозяйски. Из рулона полиэтилена и тонкой арматуры сооружен кокон. Сам душ был настоящий, с гибким шлангом. Как ни странно, никто еще не срезал его. Бывают в природе вещи необъяснимые. Кроме столовой, находящейся рядом с водомером, фасада и гостиницы, воды в доме не было. Стояки заглушены, трубы порваны прошлой зимой, когда полетело и паровое отопление. Фасад доживал последние дни. Зимой, когда осатанелые обитатели фасада дожгут грелками и плитками кабель и дом обесточат окончательно, уйдет и «Соломинка». Все в мире взаимосвязано. Одно событие перетекает в другое, одна тайна нанизывается к другой на нитку времени, как будто бусами играет насмешливый и злой озорник.
    Пуляев постоял под холодными струями, отшоркался мочалкой Хоттабыча, отскребся ногтями. Он не озаботился полотенцем, и ему пришлось вытираться ветошками, которых здесь был целый бак. Ветошки, сухие и разноцветные, вернули Пуляева в мир громадья планов и черных суббот. Он бы отдал сейчас не раздумывая… а что он мог отдать, кроме части жизни или всего оставшегося срока. В коконе засопел Хоттабыч, запел какую-то волшебную песню. Пуляев не рассчитывал на столь элитарную работу сегодня и чистой одежды не захватил. А оно и к лучшему. Вечер сравнительно теплый. Брюки замыл под душем, рубашку вытряс.
    Хоттабыч не стал спрашивать мнения своего нового товарища о том, как им потратить деньги.
    — Пошли.
    — Куда?
    — Котлет хочу. Тут котлеты недалеко.
    — Дорого?
    — По пять четыреста. Добротные котлеты. С булкой.
    В бывшей чебуречной действительно были котлеты.
    — С почином.
    — Естественно.
    Они сели за столик в углу. Хлеб и помидоры принесли с собой. В этом году был хороший урожай, и помидорами не торговали разве что в киосках «Роспечати».
    — У вас «Киришская» есть? — спросил Пуляев у тетки за стойкой.
    — «Вологодская». «Вагрон». «Звезда Севера».
    — «Звезды». Два стакана.
    — По двести?
    — По двести пятьдесят. И два пива. «Мартовского».
    Хоттабыч пил свою дозу долго, помалу, морщился.
    Пуляев втянул в себя водку двумя глотками не отрываясь, выдохнул и толкнул в рот корку хлеба, горячего и мягкого.
* * *
    Для каждого агента у Зверева было несколько вариантов встреч — одно постоянное место и запасные. Выбирал сам осведомитель. Если не было звонка по телефону, встречались где обычно. В недорогом ресторане, кафе, просто возле ларька с хот-догами. Это происходило примерно раз в месяц. Иногда агент вызывал Зверева сам, называя цифру. Юрий Иванович открывал заветный блокнот, который хранил в сейфе, находил страничку с кличкой контактера, убеждался, что по-прежнему помнит все места встреч, все адреса, все маршруты уходов на случай «аварии». Агентуру он начинал ставить лет семь назад, еще при советской власти, или, как теперь говорили, — при большевиках. Деньги по нынешним временам платились мелкие, но все же для кого-то это было подспорьем, некоторые работали «за совесть», были просто романтики. Часть агентов зарабатывала прилично, но эти ходили «по лезвию», и убыль личного состава среди них была наибольшей. Были среди агентуры крупные предприниматели, получавшие за свои сведения режим наибольшего благоприятствования. Имена их знали кроме Зверева несколько человек в РУОПе, а значит, они рисковали больше всего. Основная часть списка замыкалась только на Зверева. Людей он не подставлял никогда, вовремя выводил из дел, давал возможность лечь на дно и вовсе уехать из города. Утром его вызвал на контакт Шалман — осветитель «Праздничного». Встречаться должны были на выходе из станции метро «Горьковская», там, где раньше был ларек с сосисками, а теперь просто стойки для любителей пива и баночной водки, в семнадцать часов. В это время прибывало людей на входе в подземку, можно было на полминуты остановиться с пивом, перекинуться парой фраз, аккуратно получить листок с донесением.
    Шалмана уже опрашивали на секретном объекте после убийства Магазинника. Опрос происходил несколько часов, но ничего внятного тот рассказать не смог. Он надиктовал имена всех ранее работавших во дворце, не проходивших через отдел кадров, предположительные адреса. Проверка шла по сей день, но ничего интересного пока не было. Самое пикантное заключалось в том, что никто, включая Шалмана, не мог понять, как же Магазинник оказался на «электрическом стуле». Посторонний вошел на сцену, накинул провод на клеммы, ушел, и никто этого не заметил.
    Ожидая узнать что-то новое, Зверев поспешил на встречу. Шалман вышел из метро, прошлепал к ларьку, купил баночку «Невского» пива. Бутылочное брать было нельзя. Тут же несколько нищих встанут поодаль, будут собачьими глазами провожать каждый глоток, спрашивать про пустую бутылку. Зверев вынул из дипломата бутерброд в целлофане.
    — Не посмотрите за ужином, товарищ? Пивка возьму…
    Пока Зверев ходил за своей баночкой, Шалман подвинул бутерброд к себе, положил под него писульку.
    — Послезавтра будут валить одного известного педа. А может подвесят.
    — Про что это вы?
    — Педов много развелось. В том числе на эстраде. Говорят, повесить бы некоторых. И ведь найдутся желающие… Ну счастливо, товарищ.
    Допив пиво и складывая целлофан, Зверев сунул донесение в дипломат, постоял потом у книжных лотков, поглазел на завсегдатаев «Горьковской» тусовки, вошел внутрь станции.
    Он доехал до «Сенной», перешел на Четвертую линию, простоял семнадцать минут в переполненном трясущемся вагоне и вместе с толпой поднялся наверх, на «Проспекте Большевиков». Попетляв, проверившись, вышел к парадной дома, в котором сейчас, в квартире на третьем этаже, должен был отмывать трущобную грязь Пуляев. Того дома не оказалось. Вообще-то приходить сюда не следовало в продолжение командировки Пуляева на Дно, но светиться с ним в скверах и кафе кооператоров было сейчас еще более опрометчивым.
    Зверев задернул занавески на кухне, присел возле закипавшего чайника, развернул донесение Шалмана.
    «Послезавтра, на вечернем выступлении, будет ликвидирован артист Иоаннов — „Венец разврата“. Он получил точно такое же письмо, как убитые ранее в Ленинграде поп-звезды. Сам он себя к попсе не относит. Опасностью бравирует. Менеджерам ничего не сказал. О письме знает популярная артистка Конатопская, его соседка по лестничной клетке в Москве. Утечка пошла через нее. Менеджеры Иоаннова втайне троекратно усилили охрану. В правоохранительные органы не обращались. Кроме того, к „Праздничному“ стянуты бригады братвы, на которую „вешают“ все предыдущие убийства и которые хотят реабилитации. Выступление начинается в 21 час вместо 19.30».
    Донесение было крайне интересным. После массового убийства группы Гарри Карабасова сценические площадки города очистились от заезжих звезд, да и местные желания выступать не проявляли. Кто заперся в квартирах и на дачах, охраной, кто улетел в Анталию и подале. Зверев не включал телевизор, чтобы не слушать истерические монологи и зловещие предсказания. Радиоприемник у него дома был настроен на какую-то иностранную станцию, где несколько раз в день, прерывая музыку, набалтывали на чужом языке новости и можно было различить фамилии страдальцев. Но дома Зверев появлялся около полуночи, а в семь часов уже отбывал в отдел. Все три дела были теперь объединены в одно, ему добавили оперов, дали практикантов, от которых толку не было почти никакого, но которых можно было гонять с многочисленными поручениями и этим как-то освобождаться от рутинной текучки. Тем не менее Зверев стал центром внимания не только своих начальников, но и московских, товарищей из прокуратуры и ФСБ, а также прессы, настырные представители которой знали, кто ведет дело, знали Зверева по прошлым делам и не теряли надежды узнать что-то еще.
    Наконец появился Пуляев. Грязный, как свинья, несмотря на демократический душ, и мечтавший о ванне, чае и диване, после того как уйдет Зверев.
    — А нельзя поменьше пить? И что-нибудь получше? Вот что, к примеру, сегодня пили с Хоттабычем?
    — Сегодня приходил его маленький друг. Пили «Русскую» по семь тонн. Я потом пальцы совал в глотку в сортире.
    — А зачем пил?
    — Ты смеешься надо мной, Юра?
    — Ты и фамильярен стал. Ну ладно. Надо было нам тебя объявить подшитым. Докладывать будешь или мыться?
    — Конечно, в ванну. Потом чаю. Закипает уже?
    — Ага.
    Отталкиваться приходилось от того, что нейтрализовать их в ночлежке, дать уйти подозреваемому, запростецкие бомжи не могли. Кто-то отключил свет и синхронно отрубил Фролова. Причем, по словам того, — профессионально, рациональным способом, особо не прилагая сил. Все, кто был в помещении тогда из обслуги, пребывали на своих местах и теперь. Бомжей всех, сидевших в столовой, идентифицировали после и аккуратно проверили. Никто не был ранее ни спортсменом, ни десантником, ни другим кем-то, могущим владеть приемами и способами, входившими в обязательный круг навыков определенных лиц. Искать следовало среди обслуги, и искать осторожно.
    Располагало к некоторым размышлениям и то, что у «Соломинки» не было «крыши». Она существовала уже четыре года и не имела благодетелей. Была проведена сложнейшая комплексная проверка. Бомжи жили сами по себе. Вначале Зверев не поверил ушам своим и глазам. Не было благодетелей. Основатель — бывший журналист. В команду входили педагоги, офицеры-отставники.
    На счет фонда поступали довольно скромные средства от меценатов. Имелась и гуманитарная помощь, работала коммерческая структура по мелкооптовой торговле, существовала сеть ларьков. И чудесным образом ни один из них не платил дани. Можно было предположить, что причина чисто нравственная, братская. Многие из клиентов «Соломинки», кушавших теперь бульон с булкой, вернулись из мест заключения. Они не имели контактов с группировками, вели себя пристойно. То есть если не удавалось зацепиться за работу, потихоньку подыхали, не делая вреда никому. И вообще, вокруг «Соломинки» как бы возникло силовое поле тайного и сильного свойства. Вся информация на «обслугу», начальников, наиболее видных бомжей собиралась у Вакулина. Он педантично переваривал ее, делал выводы и строил предположения, которые впоследствии Зверевым разбивались мгновенно. Зацепиться было не за что.
    — Ну и что за маленький друг Хоттабыча?
    — Чаю дай. Сейчас расскажу.
* * *
    — Печальная история Владимира Кириллова, маленького друга старика Хоттабыча. Жилье Володя терял при большевиках неоднократно, после каждой ходки, коих было шесть. Поножовщина, пьянь, дикие бессмысленные кражи, опять пьянь, драки.
    Маленького роста, очень маленького, гораздо слабее Хоттабыча, законченный алкоголик. Проживал на жилплощади своей сожительницы Хромченко (двое детей семи и девяти лет от прошлых браков) в двухкомнатной квартире в Центре города. После сказок про приватизацию решили продать квартиру, купить другую поскромнее, а на разницу — сарайку с участком в Синявине. Были «кинуты» при сделке, оказались на улице. Агентства, «кинувшего» их, не существует более в помине. История обычная. На оставшиеся деньги (аванс) гудели большой компанией несколько месяцев. Опомнившись, попробовали обратиться к адвокатам. Над ними просто посмеялись. Теперь избранница Вовы живет то у сестры в Колпине, то на чердаке вместе с ним. Пробовали заякориться в одной из бесхозных квартир в доме фонда, но были строго предупреждены Кузей. Затем повторили попытку — и Вова был избит, без последствий, но достаточно больно.
    — Слушай. А что ты заговорил языком милицейских протоколов? Где твоя яркая образная речь?
    — Потаскай мусор с пятого этажа в доме старинной постройки, послушаю, как ты излагать начнешь!
    — А я, по-твоему, груши околачиваю? У тебя есть что еще добавить, пролетарий?
    — Напрасно обижаешься, старик…
    — Старик так старик. Ты не переживай. Излагай потихоньку.
    — Кириллов, видимо, был свидетелем убийства неопознанного бомжа в правом подъезде фасада прошлой осенью. Он спал в помещении квартиры на первом этаже, выбив окно. Квартира тогда была бесхозной. Спал он там вместе со всей семьей. Его счастье, что не высунулся. На погибшего вылили ведро бензина. На момент возгорания он еще, несомненно, дышал. А вообще за год в окрестностях «Соломинки» случается пять-шесть трупов, которые милиция, осмотрев, просто увозит в неопределенном направлении. Некоторые замерзают зимой. Некоторые не делят чего-то с товарищами. Однажды в соседнем дворе нашли труп милиционера из соседнего райотдела. Он недалеко функционирует, и сотрудники, сами того не желая, знают всю «Соломинку» в лицо.
    — Ты думаешь, их в нашем гараже утилизируют?
    — Именно так.
    — С тобой большую разъяснительную работу нужно проводить, Пуляев. Хочешь, я тебя потом на курсы пошлю?
    — Вы бы лучше ко мне бабу прислали…
    — Ты хочешь дожить до следующего купального сезона? В Астрахань хочешь?
    — Пугать будешь?
    — Если ты сюда хоть кого приведешь, тебе до следующего утра не дожить. Ты даже не представляешь, насколько серьезно это дело.
    — Да ладно. Чего уж. От такой работы и времяпровождения у меня и не стоит вовсе.
    — То-то же. Остальное в письменной форме покажешь завтра. Все. Я пошел. На работу не опоздай!
* * *
    История падения Хоттабыча началась перед самыми новогодними праздниками в городе Петербурге, тогда Ленинграде, на сорок третьем году супружеской жизни, при последнем генеральном секретаре, который прямого участия в крушении жизни старика не принимал, оказывая, впрочем, косвенное, распространяя вокруг себя метастазы лжи и лицемерия. Речь Хоттабыча не была достаточно образной, и Пуляев при пересказе Звереву уснащал ее метафорами и реминисценциями, использовал инверсии и оправданные тавтологии, что, впрочем, не мешало оперативнику процеживать текст в надежде найти там если не нужное имя или событие, то их след.
    …Она ушла, забрав свое личное имущество, не потребовав раздела нажитого, не оставив адреса. В записке, краткий смысл которой сводился к тому, что жизнь их была ошибкой и в общем и в частностях, претензий к нему она не имеет и просит ее не искать. Все добро Айболиты уместилось в двух чемоданах, так как ввиду наступления холодов теплую одежду она надела на себя.
    Имущество Хоттабыча было более обильным и тяжеловесным, а о мебели говорить и вовсе не приходилось. Огромный шкаф, необъятный диван, неподъемный круглый стол, стулья, абажуры, слоники.
    Накануне Айболита варила студень, и на подоконнике красовались миски. Хоттабыч встал с дивана, потушил цибарик прямо об пол, подошел к окну и стал разглядывать последнее, что связывало его с супругой. Выбрав миску поинтересней, Хоттабыч залез в нее пальцем, потом палец облизнул. За вечерним окном материализовалось ожидание праздника.
    У Хоттабыча с Айболитой была комната. И холодильник был. Был когда-то и телевизор, но по приговору «военного трибунала» Хоттабыч вынес его на помойку, хотя тот и находился еще в рабочем состоянии. Старик открыл холодильник, а там чего только не было! И селедка, и горчица, и апельсины. А котлет должно было хватить ему на всю оставшуюся жизнь. Их было штук сто. Он ничего не взял из чрева белого аппарата, кроме горчицы и четвертинки хлебного вина. Хлебница стояла на холодильнике, и он не глядя пошарил там и отломил корочку от бородинского. Прежде чем начать первую холостяцкую трапезу — а в том, что Айболита не вернется, он был уверен, — вдруг вспомнил, что ему не хватает того важного и вечного, что присутствовало здесь всегда. Все сорок три года. И он включил репродуктор. Передавали концерт ленинградской эстрады. Хоттабыч выпил полстакана и погрузился в воспоминания — давние и тем не менее явственные.
    — Воспоминания пропустим? — спросил Пуляев.
    — Нет, отчего же. Излагай все.
    …Пал туман на речку Укмерге. И не стало стрельбы, да и куда стрелять, когда вокруг явление божественное и непостижимое. Душа болот, рек и лугов — туман. И теперь, по мнению чинов из штаба, можно было без сучка и задоринки переправиться на другой берег. И плотик от берега оттолкнули.
    Год ему тогда сравнялся малый и никак не призывной, но какие времена, какие судьбы! Любимое дитя полковой разведки, ни при каких иных обстоятельствах он не был бы допущен до такого дела, даже таким отъявленным человечищем, как Иван Крест. Но, знать, очень уж допекло штабных, и, одетого под Ваню-дурачка, его вытолкнули «в пасть зверя», а если не в пасть, то по крайней мере в логово.
    — Закрой рот, Потапыч, пока мы на реке. Совсем закрой, — приказал напоследок Крест, и они погрузились в чрево тумана, в плоть его кромешную. Стояла роскошная весна, и река разлилась и оттого представляла теперь естественную и серьезную преграду, за которой германец ни пяди своей исконной земли решил не отдавать.
    Крест должен был переправить Потапыча, как тогда звали его по доподлинному отчеству, затаиться, оборудовать «ямку» и ждать юного героя, коего после исполнения задания следовало вернуть в расположение части. И на все это давались сутки.
    Невесомо греб Крест. Обстоятельно и скрытно продвигался плотик к середине речки Преголе, и смыкался за ним туман, когда возник и потом повторился всплеск и тут же, чуть подправленный течением, на них вышел другой плот. Германский. И на нем тоже двое.
    …Одновременно захлопотали автоматы, и показалось, что прежде выстрела повалился куда-то вбок, начал съезжать с плотика, а затем медленно стал исчезать то ли в воде, то ли в тумане старший друг и защитник, мертвый и оттого не могущий более помочь. И в себе Потапыч ощутил тупую досадливую неизбежность, а в левой ноге пульку. А германцев как и не было. Срезало, должно быть, обоих. А вокруг уже шили и простыми, и трассирующими, а дальше — больше. Но повезло Потапычу.
    В ленивой речке отыскалось теченьице, лихая струйка, и пронесло его мимо смерти, выкинуло километром ниже, на камышовый островок, что и вовсе рядом с неприятелем. И быть бы ему достреленным, если бы не отвлекающая операция полка. Едва стал таять туман и узрели плотик и те и другие, как двинули товарищи и справа и слева и кинжальным рывком катера сняли Потапыча с островка. Только вот положили при этом несколько бойцов, да чего уж теперь…
    — Простите, товарищи полковые разведчики, и ты прости, Иван Иваныч, ведь у германца два ствола было на плотике, а у нас только твой. И ты обоих срезал. — Помянул Хоттабыч товарищей, и закончилась четвертинка. Зачерпнул студня из зеленой миски с отбитым краем, а хлеб только понюхал.
    …А потом и вовсе повезло Хоттабычу. Вышел он из санбата и вернулся в полк, прихрамывая и гордясь, и получил совсем случайный удар осколком по своей юной голове. Думали — убит. Однако он очнулся, ужасно выругался, заплакал от тщеты и несправедливости. Посмотрел командир полка на это чудо и отправил его в тыл, посодействовав тому, чтобы впредь к линии фронта сей юноша не приближался.
    От военных действий имел Хоттабыч две медали, и одна из них — «За отвагу». Ну а после войны пошли косяком юбилейные. В том числе и за победу над Германией, хотя он и Литвы-то почти не видел, не то что фатерлянда. Айболита раз в году доставала медали и чистила их зубным порошком.
    После дембеля все закрутилось у Хоттабыча и взвилось фейерверком. Молодой военный разведчик с медалями и нашивками за ранения перемещался по послевоенной державе, выбирая себе место проживания и не находя его. Уже и деньги не один раз исчезали, кроме последнего рубля, зашитого в потайном месте, уже и двери милицейских «общежитий» захлопывались за ним не раз под вечер, а утром, получив назад документы, выслушав завистливые напутствия тыловых начальников, он садился с казенным билетом на новый поезд, пока однажды, в третий уже раз покидая Орел, не сел в прямой питерский вагон.
    Вскоре он уже пил пиво с гулящей теткой на Петроградской стороне.
    — Ха-ха-ха! Да какой ты разведчик?
    — Конечно! Какой он разведчик? Сопля он рязанская, — подтвердил завсегдатай и тут же поплатился за это…
    Питерские милиционеры оказались не чета прочим. Да и город понравился. Выйдя из КПЗ, Хоттабыч решил трудоустроиться. Жилья тогда имелось в достатке по причине умерщвления половины жителей, и, как только Хоттабыч «прилепился» к заводу, он мгновенно получил отличную комнату. Даже квартиру предлагали. Но на что ему квартира? Ему нужно было общество. Далее произошло необъяснимое: Хоттабыч навечно остался на заводе, как и в этой комнате. Со временем он стал квалифицированным слесарем-инструментальщиком. Общество в квартире менялось часто, а в цехе еще чаще, но Хоттабыч был вечен. Тогда его называли по фамилии, имени и отчеству и часто помещали на доску почета.
    Альжбету он встретил случайно, слоняясь в воскресенье по Моховой. Привиделось ему знакомое в наружности и повороте головы, и не подвела разведчика память. Именно с ней, молоденькой медсестрой, обрел он на фронте мужское достоинство и ясность. Какова встреча? Альжбета пришла в комнату Хоттабыча и больше ее не покидала, исключая непредвиденные обстоятельства, события и хлопоты, до этого самого декабря, холодного и неживого.
    Альжбета, как и герой повествования, была круглой сиротой и по роковому стечению обстоятельств лишена способности к деторождению, с чем Хоттабыч через некоторое время смирился. Так они и жили, укрепляя свои базисы и надстройки регулярным трудом, ибо воспринимали вялотекущую жизнь индивидуально и независимо. Хоттабыч изредка куролесил. Альжбета же была женщиной доброй до бесконечности. Ей ничего не нужно было от жизни, кроме Хоттабыча, этой комнаты и ощущения того, что страна к ней добра. Она простила его после вынесения приговора телевизору. С тех пор они общались с миром посредством слушания репродуктора, от гимна и до гимна, и даже обнаружили в этом свои преимущества.
    Когда объявились «фашисты» из ПТУ и другие уроды, Хоттабыч сразу разрушил официальную версию.
    — Это никакие не фашисты. Это нас товарищи из агитпропа морочат.
    Ему показывали статьи, вырезки, фотографии. Он мудро отвечал: «Все вы дураки».
    Потом «Саюдис» стал искать справедливых и добрых заступников.
    — Вот это и есть фашисты и полицаи, — сказал, как отрезал, он, — ну и что, что писатели и кинематографисты? Там еще и другие найдутся. Лесное дело им привычное, бункера расконсервируют, граница рядом. Красота!
    Генерального секретаря Хоттабыч слушать не мог, а потому во время его речевок выключал репродуктор.
    Айболитой Альжбета стала со времен антипьяного указа. Хоттабыч слыл человеком запасливым, и спутница его тревог и разочарований не могла тогда противостоять просьбам товарищей Хоттабыча об опохмелке. Хоттабыч Айболиту не укорял, только после не разговаривал с ней ровно сутки.
    Когда Айболита убедилась, что жизнь они с Хоттабычем прожили, коммунизм отменен, а помыться нечем, она решила, отчасти правильно, что жизнь прошла зря. Что это они со стариком во всем виноваты и лучше им этот балаган прекратить сразу и без возврата. Тогда она и уехала абы куда, а это значит, во Владивосток, так как дальше Камчатка, Сахалин и Курильские острова и туда без надобности не пускают. А Хоттабыч, по ее разумению, должен был пропасть сам по себе и не очень при этом мучиться. Студня и котлет она наготовила ему вроде как для поминок.
    …А Хоттабыч, допив четвертинку, достал из холодильника следующую, и было их у него еще три в секретере. И рябина на коньяке была припасена для Айболиты. И польское пиво на 1 января. Целая коробка. Хоттабыч вышел на балкон и поглядел на коробку. Температура по всем прогнозам никак не должна была упасть ниже нуля, а стало быть, не стоило беспокоиться. От такой температуры пиво только слаще. Внизу мимо подъезда протащили елку. Репродуктор в комнате выдал гимн. Хоттабыч вернулся в комнату, мазнул по студню горчицей, сорвал пробку…
    Часа через два он уснул прямо за столом.
    31 декабря был рабочим днем, но на завод он не пошел, хотя чуть раньше решил было встречать Новый год в цехе. Каждый раз требовалось встречать так кому-то. Утром полежал в постели, привстал, поправился четвертью стакана и стал глядеть в потолок. В коридоре стукнула дверь, потом другая. Это ушла соседка.
    В квартире были прописаны Хоттабыч с Айболитой, колдун Телепин без жены и призрачная соседка. Никто ее никогда не видел, даже на кухне. Как-то так получалось, что, когда кто-то выходил в свет, ее уже не было. А когда все возвращались в норы, она хлопотала. С санузлом та же история. Или она уже посетила, или ей еще не хочется.
    — Ты сказал — «колдун», дружок. Почему колдун? — воспрял Зверев.
    — Чернокнижник. Дальше будет понятно.
    Телепин поселился в этой квартире примерно за год до происходивших событий. Хоттабыч вернулся в тот день около восьми вечера. Еще со двора он заметил неладное.
    Бородатые мужики разгружали грузовичок, в коем находились книги, несколько картин, а также кое-что из утвари, и втаскивали все это на его этаж, в их коммунальную квартиру, в пустовавшую с лета комнату, куда поселил нового жильца коммунхоз. Телепин, а это был он, в очередной раз порвал со своей семьей и всей прошлой жизнью. Веривший в приметы искатель философского камня, в то время просто астролог и мракобес, решил привести свою жизнь к очередному знаменателю, не дожидаясь наступления нового года. Затем в его комнате зазвенели стаканы.
    Алхимик оказался невредным. До обеда писал объявления и вывески, чем зарабатывал себе на жизнь, а после занимался опытами и поисками. За год они даже подружились с Хоттабычем. К удивлению последнего, Телепин сочинил на него гороскоп и тот лег на чертеж Хоттабычевой жизни совершенно классно.
    Прошел год. Летом Телепин вернулся к жене, но комнату эту не бросил, хотя и появлялся в ней редко. Сейчас он в ней присутствовал и готовил себе завтрак. Кипятил чай и подогревал венгерский зеленый горошек прямо в большой жестяной банке, из чего Хоттабыч справедливо заключил, что семейная жизнь колдуна на пороге нового года опять порушена.
    — Одолевает баба?
    — Не говори. А твоей чего не видать?
    — Ушла.
    — По магазинам, что ли? На Литейном хурму дают и шпроты. Ты бы ее на Литейный отправил. И народу немного.
    Хоттабыч проварьировал в разных сочетаниях оба продукта, вариации кое-какие произнес и добавил:
    — Совсем ушла. Уехала без остатка.
    — Ты чего брешешь, старик? Вы же тыщу лет живете вместе!
    — А вот на тысяча первом и ушла.
    — Чего же вы не поделили?
    — Коммунизм. Коммунизм, мой юный друг. Слыхал о таком?
    Телепин ничего не ответил, но головой покачал.
    — Значит, мы сегодня остались вдвоем?
    — Мы, да еще эта. Привидение.
    — А ты ее хоть раз видел?
    — Не. А ты?
    — Ну ладно. Не видел так не видел. Как насчет нового эпохального года? Если его, к примеру, встретить? Двое одиноких мужчин желают познакомиться.
    — У меня все есть, — обрадовался Хоттабыч, — и селедка, и котлеты, и пиво. И вообще все…
    — И у меня есть. И горошек, и портвейн. А шампанское у тебя есть, Потапыч?
    — Рябина на коньяке есть. Это лучше.
    — Нет. Без шампанского я не приучен.
    — Да ну его. У меня елка есть. И студень. Знаешь, сколько у меня студня? — При воспоминании о студне он погрустнел. — Ладно. Давай шампанского. И хурму, и шпроты. Денег тебе дам. Подожди…
    — Да я халтуру сделал, дед. Хочешь, я тебе сам денег дам?
    — Нет. Пусть все по-честному. — И Хоттабыч пошел за деньгами.
    Айболита, влекомая роком, взяла из шкатулки ровно половину сбереженного. На оставшееся можно было жить бесконечно. Хоть месяц. Хоттабыч взял из шкатулки пятнадцать рублей, подумал и добавил еще червонец.
    — Ты, это… Бабу, что ли, пригласи какую. Ну пусть сидит просто. Закуски двигает…
    — Ты рассказывай, рассказывай, не смущайся, — кивнул согласно Зверев Пуляеву. Он явно заинтересованно слушал рассказ.
    — Будет тебе баба, дедушка, блондинка с косой, — пошутил Телепин, а говорить этих слов сейчас вовсе не следовало.
    Но едва колдун слетел по лестнице вниз, едва показался с авоськой во дворе, Хоттабыч растворил окно и крикнул:
    — Эй! Не надо бабы.
    — Чего? — воскликнул изумленно остановленный на бегу Телепин.
    — Не надо бабы. Лучше возьми еще бутылочку…
    — Будет тебе бутылочка, старичок!
    Хоттабыч сел за стол, обхватил руками голову и вдруг запел: «Долго нас девчонкам ждать с чужедальней стороны… мы не все вернемся из полета-а-а! Воздушные рабочие войны…»
    …Проснулся Хоттабыч в восьмом часу вечера оттого, что над ним стояли двое. Света в комнате не было, занавеска задернута, и только блик лампочки из коридора отмечался на елочном шаре.
    «Ну вот и конец. Две судьбы моих, лихая да нелегкая. Квартира, несомненно, захвачена врагом, и сейчас вот возьмут меня под белы ручки и потащат к офицеру. А-а-а!» — очнулся Хоттабыч.
    — Ты, что ли, делопут?
    — Новый год проспишь. Вечер.
    — Привиделось мне тут. Двадцать лет, как побоище не снилось. Решил, что вы германцы. Хорошо, что обороняться не начал.
    — Ты, старик, недалек от истины. У нас гость из Литвы. Ларинчукас. Поздоровайся, Йонас. Это художник, старик. Только что из Паневежиса.
    Хоттабыч встал, зажег свет. Оказалось, без десяти восемь…
    — Ты фамилию правильно запомнил? Ларинчукас?
    — Как он назвал, так я и запомнил.
    — Хорошо. Излагай дальше. Включил Хоттабыч свет…
    …Оказалось, без десяти восемь.
    — Давай, дед. Ждем. Посмотришь, как мы там все уготовили. Угораздили всякое.
    Избавленный от одиночества новогодней ночи и еще до конца не осознавший, что случилось или случится, чему быть, а чему миновать, в радости даже какой-то он стал одеваться. Влез в костюм. Потом нашел свои медали и надел их. «Даешь 50 лет победы над фашистской Германией!» — сказал он явственно. Любовно осмотрев запасы студня, он выбрал наилучший из оставшихся, в тарелке слева, сверху положил котлет, прихватил две четвертинки и вышел к Ларинчукасу и колдуну.
    Стол содрогался от великолепия. Ларинчукас привез мясо и ветчину, а также черносмородиновое-крепкое.
    — Неужто еще делают? — не поверил полувдовый старик.
    — Это же наше натуральное вино. Давай попробуем. — И они стали пробовать.
    Ларинчукас был говорлив. Телепин изображал веселость, а Хоттабыч, привыкший на праздники кушать от пуза, брал с тарелок то одно, то другое, и так бы и шло веселье, а было уже двадцать два часа ноль пять минут, но тут Телепин стал просить рассказать Хоттабыча, за что он получил медали.
    — Да что сегодня, День Победы, что ли?
    — О! Победа! — воскликнул Ларинчукас.
    — Расскажи, — настаивал Телепин, желая привести старика в благодушное настроение.
    — О, свобода! — ворковал Ларинчукас.
    — Расскажи, — упорствовал Телепин.
    — О, победа, — шептал Ларинчукас.
    — Отстаньте, — окрысился Хоттабыч.
    — Расскажи, дед, — наседали оба.
    — Расскажи…
    — Ну такие дела, что на речке Преголе…
    — Да это же моя любимая речка, — поддакивал Ларинчукас.
    — Да чего там… За полковую разведку при освобождении Лиетувы от германца. На Кенигсберг мы шли… — И сейчас невероятнейшая байка была бы рассказана Хоттабычем, но тут он совсем не к месту вспомнил про Айболиту и ничего рассказывать не стал, а выпил того, что ближе к нему стояло. А ближе всего стояло черносмородиновое вино.
    — Не бери в голову, папашка. Я тебя награждаю знаком народной памяти. — Ларинчукас поискал в кармане и приколол Хоттабычу рядом с медалью «За отвагу» некий значок. Посмотрел Хоттабыч и насладился. Полноправный орден Красной Звезды, правдоподобно выполненный из жести, а внутри германская свастика. И надпись о пятидесятилетии освобождения Литвы. Хоттабыч выпил рябиновки и огляделся. Ларинчукас веселился. Телепии, трезвый и несчастный от происходящего, ел студень.
    — А ты чего, Йонас, покушай домашнего, — притворно любезно попросил Хоттабыч.
    — OI Холодец! — лицемерно воспрянул духом Ларинчукас и полез к Телепину в тарелку. Тот ударил его по руке.
    «Так. До встречи Нового года полтора часа по московскому времени. Жену ухайдакали. В доме оголтелый фашизм. Литовские шпионы глядят на нас своими строгими и лицемерными глазами. Всему конец. — Хоттабыч прикинул свои шансы. — Так. Чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы и не жег позор, я тебя, мой союзный друг, приговариваю к расстрелу. Так как я твой трибунал, исполнитель приговора и заодно — похоронная команда, выпей покудова. Покури».
    — Ты выпей и покури. А потом я тебя застрелю, — произнес Хоттабыч вслух.
    — Так его, — обрадовался Телепин, потому что не любил, когда Ларинчукас куражился. Хоттабыч отпил еще рябиново-заветной и отправился к себе.
    «Торопись, Потапыч. Спеши, боевой разведчик. Час двадцать до исполнения желаний».
    В комнате Хоттабыч отодвинул шкаф и попробовал вынуть паркетину, но от времени она сидела мертво. Тогда он приспособил для этого дела вилку. Дощечка подалась, и под ней открылся тайник. В нем лежало заветное Хоттабычево добро — трофейный парабеллум, смазанный и готовый к бою. Легко вошла в предназначенное место обойма, невесомо и бесшумно пошел затвор, едва слышный щелчок, как точка в конце длинного и витиеватого предложения, позволяющая перевести дух…
* * *
    — А ты романов никогда не писал? Вот выйдешь из дела, попробуй. Я тебе рекомендацию дам, — пообещал Зверев Пуляеву, — у меня одно издательство прихвачено. Бандит на бандите, но книжки хорошие издают. И платят неплохо.
    — Вы меня вначале из дела выведите. Желательно живого. А то у меня предчувствия. И сны.
    — Ты бы поменьше воровал. А сейчас у тебя спокойная физическая работа. Кузя не обижает? Ну ладно. В рассказе появился ствол. Это уже интересно…
    — Перед делом ни грамма, — учил его Иван Крест.
    — А что толку, — поговорил немного с убитым товарищем Хоттабыч, — ты ведь трезвый был, а пулю получил. А может, выпил бы на берегу — и обошлось, глядишь…
    — Не говори чушь, Потапыч. Против двух стволов и в тумане…
    — А здесь нет тумана и простое исполнение приговора.
    — Гляди, Потапыч, не оплошай, — сказал Крест, и воды речки Преголе опять сомкнулись над ним.
    Хоттабыч решил не проделывать отвлекающих маневров, не разводить азиатчины, а войти в комнату и сразу стрелять из парабеллума. Но Йонас не ждал никакого парабеллума. Он думал, что старик отмочит сейчас какую-нибудь штуку. Ну там выстрелит пробкой от шипучки или из детского пистолета с присосками, а потому спрятался за дверь для полной иллюзии разборки. Хоттабыч вошел и никакого Ларинчукаса не увидел. Но Йонас-то увидел боевое оружие, протрезвел мгновенно и, качнувшись в сторону, ударил по парабеллуму ногой. И попал. Но прежде чем оружие отлетело, вращаясь, к стене, грохнул все же выстрел, и пуля шмякнула в стену под самый потолок, мягко утонув в кирпиче под двумя слоями обоев. Телепин же вначале поразился, а потом зверюгой бросился на парабеллум, накрыл его телом, а Ларинчукас заломил Хоттабычу руку за спиной.
    …Старик медленно приходил в себя в комнате своей, на диване. «Так. Фашисты проникли в Питер. Айболиты больше нет. Боевое оружие потеряно. Что делать, Иван Иваныч?» Но воды речки Преголе неколебимы, и только плыла, переворачиваясь, медленно веточка…
    Он встал, подошел к окну, поглядел. На улице бесновались пьяные жители окрестных домов возле общей елки, не дожидаясь полуночи.
    «Ага», — сказал он, пошарил на антресолях, нашел бельевой шнур, медленно смастерил петельку и стал озираться.
    А в это время Телепин со своим литовским другом, оказавшимся некстати в городе на Неве именно сегодня, понурились за праздничным столом.
    — Вы совсем там со своими фронтами рехнулись. Нашел с кем шутить. Саюдист говняный. Скажи еще: «Разве я знал?»
    — Да разве я знал? Ну давай пойду и извинюсь.
    — Ты пойдешь, а у него там граната. И нам конец.
    — Матка боска! Куда я попал?
    — В Питер-город. Тем более что соседка уже в милицию названивала. О факте стрельбы.
    — А ты откуда знаешь?
    — Двери скрипнули.
    — Да он тихонько так выстрелил.
    — Ты меня достал, литвин. Сейчас вот выпьют в отделении по стопке, Новый год встретят и приедут. На преступность единым фронтом. Ворвется группа захвата. Ладно. Пошли к старику. Вернем ему боевое оружие. Он отходчивый.
    — Не возвращать надо, а выбрасывать. Потом скажем, что гость стрелял и выбежал на улицу. Главное — одно и то же говорить. Скажем: вот здесь стоял и выстрелил. А ты…
    …Старик висел под люстрой и уже не поворачивался вокруг оси. Толстый шнур передавил ему горло.
    — Старый дурак, — заорал Телепин, — а ну вынимай его, дрянь шяуляйская.
    Но по всем приметам было поздно.
    — Значит, так. Ты, Йонас, выходи отсюда. Езжай на Варшавский вокзал. По пути вызови волшебников в белых халатах. Я тут сам объяснюсь со всеми… Проваливай.
    — А свидетели? Я единственный!
    — Я во всем виноват, я и буду свидетельствовать. Иди, иди, иди…
    Когда за Ларинчукасом хлопнула дверь, Телепин машинально посмотрел на часы. Без двенадцати двенадцать…
* * *
    — А дальше слушайте внимательно, гражданин начальник. Дальше Хоттабыч рассказывает следующее.
    — Он же вроде с раздавленным горлом?
    — Горло у него действительно раздавлено. С тех самых пор и сипит при разговоре. Дальше Хоттабыч все видел как бы со стороны. То есть душа его уже приподнялась над местом событий…
* * *
    — Ну ты чего, Потапыч? Ведь хотели Новый год вместе встречать? Как же я один? Я один не могу. А ну вставай, старичина…
    Телепин перетащил Хоттабыча в свою комнату, усадил на стул, так, чтобы не свешивалась голова, налил в рюмку старика водки, включил репродуктор. Потом схватился за голову и стал колдовать.
    — …То есть как колдовать? В каком смысле?
    — В прямом. Снял с полки фолиант, нашел там текст и стал произносить тарабарщину. Затем выключил свет, зажег свечи, сыпанул на них каким-то порошком. Хоттабыч физически ощущал силу, которая исходила от Телепина. Еще он понимал, что тот не настоящий колдун, а так, баловство одно. Но сейчас он собрался, алхимик этот, сконцентрировался и стал просить у сил тьмы, чтобы они вернули старика в жизнь. Именно у сил тьмы, а не света. Он сыпанул еще порошка, тот вспыхнул, потрескивая и смердя. Телепин давно мучился. Проводил какие-то опыты, медитировал, но контакта не получалось. А сейчас, когда обстоятельства пробили брешь в защитных полях, у него получилось. Хоттабыч ощутил присутствие еще кого-то в комнате. Он знал, что кто-то еще здесь есть и уже управляет и колдуном, и трупом его стариковским, и тем сгустком, который и был душой, а самое главное — обстоятельствами. Телепин снова заговорил.
    — Ты смотри, Потапыч. Все у нас есть. И селедка, и студень, и хурма, и шпроты. Ветчина вот. Мясо. Сидим мы с тобой, встречаем Новый год, ты при наградах. — Телепин взял в руки бутылку шампанского, стал открывать ее и проколол палец проволочкой. Ранка была небольшой, но крови натекло изрядно. В тот самый миг, когда Хоттабыч пришел в себя, генеральный секретарь начал поздравлять советский народ с Новым, 1991 годом…
    — А что потом?
    — А потом, как и предполагал Телепин, в отделении выпили по стопке и приехали по вызову. В комнату вошли трое с пистолетами и в бронежилетах под куртками и увидели старика, едва живого, рядом на столе парабеллум — и больше никого.
    — То есть как никого?
    — А вот так. Телепин сидел на своем стуле, уставившись в одну точку. Но он стал невидимым. Эфемерной субстанцией. Сквозь него проходили, проносили вещи, двигали его стул. Старик все это видел, но не вмешивался. Он охотно признал парабеллум своим, где собутыльники — связно ответить не смог, как не смогла это объяснить наконец появившаяся соседка. По ее наблюдениям, Телепин не уходил. Обыскали все, но не нашли его. В комнате старика нашли петлю, прощальную записку Айболиты. Она так и не вернулась. Пропала без вести. Хоттабыча привлекли к суду за незаконное хранение оружия, дали год. Не помогли никакие ходатайства с фабрики. Комната была большой и в хорошем районе. Потом соседку отселили. Вся квартира досталась новому хозяину.
    — А Телепин?
    — Когда все вышли, а комнату опечатали, он материализовался, взял фолиант, еще какие-то порошки, крылышки вороньи, ну в общем самое дорогое, открыл дверь, сорвав печатку, и вышел в первую ночь нового года. Больше он сюда не возвращался. За остальным имуществом потом приехала его немыслимая супруга. Перевезла вещи к себе. Чуть позже Телепин навестил ее и забрал кое-что.
    — А это ты откуда знаешь?
    — А знаю от Хоттабыча. Когда он снова побывал у колдуна, то видел примерно то, что было в его коммуналке.
    — Ну и где же теперь живет колдун?
    — А вот этого мне неведомо… Молчит Хоттабыч.
    — Ну ладно. Отдыхай. Завтра что делать собрались?
    — Чердаки чистить. По полтиннику обещали. Не должны «кинуть».
    — Ну-ну… Отдыхай.

Очень надежная литовская машина времени

    Трущоба. «Мы побрели неведомо куда»… Ну почему — трущоба? Чистая случайность, небрежность, издержка, бред. Нет там ничего. И Пуляев приносит каждый день художественную прозу. Никакой информации. Колдун Телепин. Хоттабыч. Его маленький друг. Уборка мусора. Очередь в гостиницу. И мальчика нет. Ах, если б мальчик из Пулкова! Он же стоял на оси. Все вертелось около него. И потому его вывезли. Мальчик, Телепин, колдун, Хоттабыч, трущоба. Еще что-то было. Литовец. Новогодняя ночь. При чем здесь литовец? «Саюдис», Телепин, трущоба. Тогда начался путь старика на Дно. Ну и что? Бытовуха, пьянь, парабеллум. Где сейчас Телепин? А зачем мне это знать? А затем, что события перешли в иррациональную плоскость. Исчезающие трупы. Блистательно задуманные убийства, непойманные убийцы, а их уже несколько. Не может один человек выполнить такое трижды. Не может один человек так все задумать и просчитать. Это группа. Что им поп-артисты? Какие-то «зеленые» от нравственности. Диктатура совести. Колоссальные убытки на эстраде. Империя зрелищ. Империя — это когда строят города, дороги, космодромы. Когда есть император. От Бога или случая. А случай тоже от Бога. Судьба. Поэтому-то хитроумные идеологи всемирного безумия и говорят — империя. Подмена понятий. Чужое строение души. Мещане во дворянстве. Сначала дворян в овраг или на пароход. Потом забрать их дома и землю. Недвижимость. Надеть их одежды. Но под одеждой мещанин во дворянстве. Тогда перелезть в костюмы и стать политиками. Ростовщики и процентщики. А чтобы оправдать, чтобы дискомфорта не чувствовать, чтобы за стол не со свиным рылом — империя. Империя игр, зрелищ, чувств. Гладиаторские игры. Смотришь конкурс в Сопоте и глотаешь пыль. Значит, те, кто открыл военные действия, те, кто объявил войну пошлой грудастой девице и педику на экране говорящего «ящика», бьют не просто по штабам, они не по сердцу даже бьют чужому, а по его серому мозгу. По чужому мозгу. По архетипу. Хотя какой архетип у мещанина? Он же на обочине. Дороги и космодромы без него. Он не национален. Он интернационален и вечен. Ну что ты, Зверев, рефераты сочиняешь? Ты думай. Телепин, Хоттабыч, «Соломинка», Ларинчукас, новогодняя ночь, морг, Пулково, мальчик, трущоба. И оружие трущобы. Стоять! Где я слышал это? Оружие трущоб. Нет. Не может быть у нее никакого оружия, кроме «розочки» и бутылки с бензином. Но кто сказал про оружие? К утру он вспомнил…
    В семь часов утра в отделе все же были люди в кабинетах. Все люди у него сейчас находились в разгоне. По всему десятку версий, по адресам и весям. Через дежурного он вызвал резерв, практикантов из училища.
    — Вот что, Саша и Наташа. Сейчас пойдете в Публичную библиотеку. Весь день будете искать и ксерить для меня все публикации в городских газетах журналистки Гражины Никодимовны Стручок за последние два года. В библиотеке всех газет нет. Соберете все что можно во всех редакциях. Я сейчас позвоню начальнику училища, вам дадут еще людей. Естественно, говорить всем, что нужны просто старые номера газет. Любите их газету, или ищете что-то, или подшивка неполная. Никакой фамилии. К восемнадцати часам все ксероксы ко мне в кабинет. Вопросы есть? Вопросов нет.
    Вот так-то. Преступное оружие трущоб. Гражина Никодимовна Стручок.
    К вечеру личное дело гражданки Стручок пополнилось полным собранием ее публикаций. До недавнего времени — ничего о бомжах. А далее только о них. Рождественские сказки и проблемные статьи. Интервью с чиновниками мэрии и содержателями ночлежек. Милицейские рейды и притоны. Зоны и судьба бывших зэков. Проекты законов муниципальных и федеральных. Реабилитационные центры и трупы в парадных.
    Сама Гражина Никодимовна, тридцати пяти лет от роду, окончившая ЛГУ по журфаку, вечернее отделение, отец, бывший директором завода, погиб в автокатастрофе, мать-алкоголичка доживает в коммуналке то, что можно назвать жизнью. Сама Гражина дважды разведена, живет в однокомнатной квартире по адресу… работает в хорошей городской газете. Специализация — отдел новостей. Несудима, один привод за мелкое хулиганство в общественном месте в составе компании лет десять назад. «Чудесно работала наша правоохранительная система», — подумал Зверев удовлетворенно. За границей была недавно, на Кипре, одна неделя. Тур. Детей нет.
    В двадцать часов собрался оперативный штаб в кабинете генерала. Зверев доложил результаты, обрисовал огромную проделанную работу, послушал крики и матерщину, сообщил, что собирается делать дальше. Потом отправился как бы домой. Теперь он носил с собой в сумке портативную рацию с декодером. Говорить между собой могла только его бригада, и еще можно было послушать пожелания начальников в любом месте и в любое время суток. С виду простой сотовый телефон. Технари обещали полную конфиденциальность. То есть утечку информации в терпимой дозе.
* * *
    Из автомата он позвонил Гражине. Она была одна и искренне удивилась желанию Юрия Ивановича встретиться. Он купил бутылку армянского коньяка за пятнадцать тысяч. Недавно в отдел привозили ящики. Шесть сортов — одно и то же. Паленый, но качественный. Будь то «Отборный», будь «Юбилейный». Цветов купил на двадцать тысяч и печень трески за восемь. Полная иллюзия интереса. А интерес действительно появился.
    — Ты, Юра, хозяйственный мужик, я это хорошо помню. Грибов нет, есть сосиски. Счас картошки начистим. Давай свою бутылку, у меня такая же, правда начатая. С которой начнем?
    — В сарайке-то своей наследственной давно была?
    — Давно, Юра. Посиди пока. Хочешь, телевизор смотри, хочешь, пластинки ставь.
    — Я лучше радио. На иностранном языке.
    Пока она на кухне готовилась к торжественной встрече старого, но как бы случайного товарища, он позвонил по своему волшебному телефону на пульт и попросил по пустякам его до утра не беспокоить. Потом прошлепал в ванную и помылся совершенно ледяной водой, потому что так хотел, растерся полотенцем, которое Гражина заткнула за ручку двери с той стороны, повеселел. Немного позже в домашней рубахе Гражины сидел за столом, пил коньяк большими стопками, ел салат, накладывал снова, лил на картофель кетчуп, макал сосиску в горчицу. В четыре часа утра они с подачи Зверева решили прокатиться в Литву. Устроить себе маленький отпуск. В шесть часов он проснулся отчетливо, с трезвой головой и в здравой памяти. В восемь провел совещание и стал оформлять срочный служебный паспорт.
    Зверев уже уходил из дома, когда зазвонил телефон. Он давно решил для себя проблему этого изумительного аппарата, умудрявшегося ломать самые отрадные планы. Он просто не подходил к нему, если до двери оставалось больше пяти шагов, чем приводил в бешенство многочисленных своих начальников, которые доподлинно знали, что именно в эту секунду Зверев находился дома. Но начальники приходили и уходили, а Зверев своих привычек не менял.
    Сейчас же он почувствовал, что трубку взять необходимо. Несмотря на то что уже тридцать минут на лавочке возле станции метро «Чернышевская» его ждала Гражина. Сегодня вечером они уезжали в Литву. А могли бы и не поехать никуда. Зверев оформил себе совершенно нормальную командировку. Поскольку членораздельно объяснить, зачем он направляется туда, Зверев не смог, то поступило предложение никуда его не отпускать. Тогда пришлось нагородить с три короба, составить целую версию с именами и датами, на что последовало язвительное предложение продлить командировку до Рима. Зверев сказал на это: «В Рим так в Рим. Наше дело маленькое».
    — Юрий Иванович, мальчик нашелся.
    Зверев вздохнул глубоко и отчетливо.
    — Да не совсем еще нашелся. Не переживай, — объявил Вакулин, — прошу разрешения на некоторые следственные действия.
    — Что еще за разрешение? Можно подумать, тебе кто-то что-то может запретить…
    — Знаешь, что я порядок люблю. Ордер на обыск уже есть.
    — Какой еще обыск?
    — Кафе одно, на проспекте Большевиков. Там его вроде бы видели, причем совершенно разные люди.
    — Что за люди?
    — Это мои люди. По ночам грузил ящики в фургончик.
    — Какие ящики?
    — Примерно с водкой. Или с чем-то похожим. По приметам он. Только пьяный.
    — Значит, не он. Мальчик Безухов Николай Дмитриевич пьяным быть не может. Мал больно.
    — Нынче вину и любви все возрасты покорны. А также «травке».
    — Ладно. Делай как знаешь. Если все так, потом его домой не отвози. Дальше проблемы начнутся, а нужно узнать все, что можно.
    — И куда везти?
    — Ко мне на квартиру. Ключи у тебя есть.
    Уже не раз квартира Зверева становилась то камерой предварительного заключения, то лечебным профилакторием, то штабом по разработке захвата какой-нибудь сволочи. У Вакулина дом представлял собой крепость. Любая попытка перенести служебные проблемы под его крышу пресекалась его «половиной». Она была неумолима и крепка, как титановый сплав. Поэтому ключи от квартиры Зверева лежали у Вакулина в сейфе и частенько извлекались независимо от того, успевал ли Зверев узнать об этом.
    Зверев положил трубку, направился к двери, и телефон зазвонил опять. Но теперь он уже не повторил нехитрую операцию снятия трубки. Он вышел, запер дверь, спустился вниз.
    С момента убийства Бабетты и Кролика прошло уже три месяца. Лето плавно перешло в осень, все вокруг изменилось неуловимо и безнадежно. Но ничего не изменилось в деле, которое обрастало трупами и становилось тем не менее «глухарем» вселенского масштаба. Зверев ждал от этой поездки многого. Если Ларинчукаса не удастся прокачать, то придется погрузиться в тихое отчаяние.
* * *
    Фургончик обнаружился на Суворовском. Он двигался в сторону Невского и попытался свернуть на улицу Некрасова, где и был заблокирован и остановлен.
    — Что ж ты, дружок, бегаешь от нас? — ласково спросил Вакулин.
    Водитель, молодой парень в спортивном костюме, кепочке и очках в простой оправе, был напуган.
    — Ничего я не бегаю! Опаздываю, вот и все…
    — Так опаздываешь, что полночи по городу кружишь. Документы!
    Варенцов Сергей Ильич, права в порядке, документы на машину имеются, товарно-транспортные накладные на груз — три ящика водки «Сокровенная» производства Санкт-Петербурга имеются, груз соответствует, отправитель фирма «Чиж», получатель АОЗТ «Сабвей», общегражданский паспорт есть, прописка проверена на пульте и соответствует…
    — Так чего же ты бегаешь?
    — Тороплюсь.
    — Куда, если не секрет?
    — Мне запчасти обещали. «Мерседес-Бенц» все-таки. Пойди купи…
    — И где он, продавец этот?
    — Опоздал. Не дождался меня и уехал.
    — Уедешь тут, если клиент полночи круги вертит, умело уходит от милиции…
    — Какие круги? Проверили документы и отпустите! Права не имеете держать.
    Машина была в полном порядке, с иголочки, повода как бы и не было. И все же он был.
    — У тебя очки сколько диоптрий?
    — Почти нисколько. Две с половиной.
    — Две с половиной? — радостно осклабился сержант Хрулев. — А где отметка о коррекции зрения?
    — Какая еще отметка? Там написано что? Что вы мне втюхиваете?
    — Ты еще и невежливо разговариваешь?
    — Товарищ начальник! Какая еще отметка? Отпустите меня, я спать хочу. Мне на работу утром рано.
    — Мне вот кажется, что у вас в техпаспорте подчистка. Поедем в отделение, — сообщил Сергею Ильичу Вакулин, — в нашу машину пересядьте.
    — Хорошо. Позвоню вот только. Вон из того автомата.
    — Ага! — рассмеялись все…
    Теперь следовало подумать, но не очень долго. Существовал риск все испортить, порвать эту не ниточку даже, волосок тончайший. Но других-то ниточек, веревочек, волосков не было. Мальчик пропавший нужен был живым и невредимым, не сошедшим с ума, не отчаявшимся, не ушедшим в раковину отчуждения. О том, что происходило с ним все эти дни, можно было только догадываться. Слишком хорошо знали Вакулин со Зверевым, что могло происходить.
    — Едем в «Чиж». Водилу в камеру. Группу Челышкова с нами. Все, — решил Вакулин.
    Кафе «Чиж» занимало две квартиры на первом этаже девятиэтажки напротив станции метро «Проспект Большевиков». Стенка сломана, перегородки поставлены, стойка, столики, гриль, кофейный автомат, «однорукий бандит». Музыка тихая. Рядом двери лифта с устойчивым запахом аммиака. Между станцией метрополитена и подъездом вокруг и около ларьки и павильоны. Торгуют круглые сутки. Кафе работает с восьми утра до часа ночи. Люди Зверева провели здесь два дня, попарно и поодиночке, сменяясь и приходя снова. И ничего. Только вот фургончик, красивый и иностранный, «мерседес» дизельный, каждую ночь возит коробки и ящики из «Чижа» в «Сабвей». Назад везет другие коробки. Дело обычное, торговое. Не пошел товар — вези обратно. Заменяй на другой. Комбинируй. Бизнес. Святое дело.
    Охрана внутренняя, мужики с голосами сонными и нетрезвыми, открывать отказалась, стали звонить начальству, требовать ордер, покрикивать из-за двери. Челышков заблокировал окна, выставил оцепление. Начальство, общаясь по телефону, открывать категорически отказалось, более того, оперативно прозвонило на пульт, потребовало разобраться, спрашивало, где ордер и по какому поводу.
    — Сноси дверь, — приказал Вакулин.
    После третьего удара кувалдой заверещали охранники, догадались, что все серьезно, попробовали отпереть, но один замок уже заклинило. Дожидаться не стали, и «громовой» Астахов доделал дело. Дверь взломали.
    Кафе как кафе. Стойка, бутылки, девка на диване, два сторожа. На столе колбаса «любительская», томаты в собственном соку, тушенка украинская. Яловичина, стало быть. Хлеб бородинский, водка «Командарм».
    — Советскую еду кушать любите? — вежливо начал Вакулин.
    Охранники, здоровые напуганные мужики, радостно закивали головами. Минут через тридцать примчался «хозяин». Молодой, в костюме и галстуке, несмотря на ночь. А может быть, от дела оторвали. Из клуба.
    — Что, собственно, происходит? — попробовал было понять «хозяин». И тут же лег лицом на пол. Туда, где уже лежали охранники. И тот, кто вошел вместе с ним. И тот, кто оставался за рулем в «девятке». Руки на затылках. Головы в тоске.
    Водки «Сокровенной» в баре не нашлось. О такой водке раньше что-то никто и не слышал. Новая, стало быть. Напитки нашлись другие, на вкус слегка паленые, из одного примерно спирта. Ну и что, что паленые? Обыскали задние комнаты. В одной братва отдыхала, в другой нечто вроде склада. Банки, бутылки, сосиски в холодильнике импортные, другое добро. Окна, естественно, обрешечены надежно. Сигнализации нет. Дорого, да и зачем она, когда по ночам сокровенные поездки.
    — Ну, что за водка такая, хозяин?
    — Какая водка?
    — Ну та… Из фургончика. Новая какая-то.
    — Купил по случаю. — И попытался встать, отряхнуть костюм, но Челышков вдавил сапог «хозяину» в шею. Тот заплакал, заверещал.
    — Как же так? Купил и повез?
    — Вы что — из налоговой? Что случилось-то?
    — Неси из машины водку, — приказал Вакулин.
    Бутылка как бутылка. Этикетка фабричная. Завод-изготовитель. Пробка с винтом. Под ней пробковый кругляшок. Как раньше. Чудеса. Вакулин пробку выбил.
    Взял в баре чистый фужер, плеснул граммов семьдесят, понюхал, выпил.
    — И на вкус приятно. А накладные за последнюю неделю где? — спросил он зареванного «хозяина».
    — В с-с-с-ейфе.
    — А ключ?
    — А ключ у г-г-г-лавбуха.
    — А это мы сейчас проверим. — Из пиджака «хозяина» достал Челышков связку ключей. Два, конечно, подошли и к сейфу. «Хозяин» задергался и стал производить телодвижения подобно червяку.
    В сейфе обычная картина. Баксов пачечка. Рублей миллионов сто. Пистолет «Макаров» со снаряженной обоймой. Никаких накладных, естественно, потому что они существуют только на время поездки, счетов пачка, другая бухгалтерия. И пачка этикеток на водку «Сокровенная». И на другую. Называется «Смольный монастырь». Чудеса, да и только. Не видал никто из стоящих и сидящих в комнате, да и лежащих, видимо, тоже, такой водки. А в выходных данных глубокоуважаемый завод.
    — Вас в камеру или расскажете?
    — Что?
    — Где?
    — Что где?
    — Подпольный цех где?
    Никто, естественно, ничего не рассказал. Перерыли все кафе. Только что половицы не вскрывали. Больше ничего. И к утру заметно повеселели лежавшие на полу ловцы удачи. Особенно их начальник.
    До фени была сейчас Вакулину эта водка, хотя, как ни крути, неожиданное и приятное проникновение в сферу бизнеса. Кое для кого может быть полезным. Или новые сорта готовятся, а этикетки уже «ушли» вместе с остальным антуражем, или дерзкая и тонкая работа с малыми партиями несуществующего в природе продукта. Такое происходит, но редко. Нужны большое умение и свобода маневра. И пути отхода.
    — Где цех? Мастерская где? В какой квартире?
    — Я, пожалуй, вызову своего адвоката… — начал было «хозяин», но Челышков, сидевший к тому времени в кресле удобном и приятном и евший вилкой тушенку из банки охранников, только двинул щекой — и уже двое младших чинов поставили сапоги на шею «хозяина», а остальные лежали смирно.
    Тогда Вакулин взвесил все за и против и спросил про мальчика.
    — Адвоката! — то ли завыл, то ли захрипел «хозяин».
    — А? Не слышу!.. Жарковато? А? Не понял? Где мальчик?
    — Какой?
    — Обыкновенный. Из Пулкова. Скажи, дружок, где? И домой поедешь. Я даже ствол не оприходую. Заберу и все. Как и не было его.
    — Нет тут никакого мальчика, нетути. Пустите. Встать дайте! Думаете, управы на вас нет? Думаете, конторы ваши ментовские не горят?
    — Смотри, как он расхорохорился. Бери, Вася, вон того, крайнего, он среди них самый спокойный. Вези в отдел, снимай показания.
    — А что вообще-то в соседней квартире? — спросил Вакулин.
    — Пенсионеры прописаны. Сейчас в отлучке. Значит, никого.
    — Никого, говоришь? А если дверь вскрыть?
    — На основании чего?
    — А вот убирайте ящики. Выносите все со склада. В спальню вдоль стен. Там не очень много. Выносите.
    — Может, этих поднять?
    — Эти пусть лежат. Выносите.
    Минут через двадцать открылась стена, обклеенная плакатами. Плакатами свежими. Коты, собаки, календари с тетками. Вакулин взял за краешек один, на уровне лица. Тот легко поплыл и отстал. Постучал костяшками. Дверь. Или ниша.
    — Челышков! У тебя автомат? Будь готов. И к окнам передвинь людей. И дверь на площадке отслеживать.
    Плакаты сорвали. Стальная, заподлицо дверь, вход в соседнюю квартиру.
    — Ну что там? Хозяин! Ключи подбирать будем или сам покажешь? Да чего тут. Вот этот ригель, и никакой другой. — Вакулин аккуратно утопил длинный, в пропилах, ключ, значит, в мастерской заказывали, не хватило на всех, повернул, потянул на себя. Потом глубоко вдохнул, выдохнул и резко толкнул дверь. Вначале внутрь ввалился Челышков, качнулся в сторону, за ним еще двое. Вспыхнул свет. И все…
    В углу, на продавленном диване, под тонким одеялом мальчик. Живой, но спящий. Вакулин наклонился к нему, взял на руки. Пахнуло перегаром. Тот был, очевидно, мертвецки пьян и теперь потихоньку просыпался, моргал глазами, дрожали щеки на опухшей рожице. Пахнуло застоялым запахом немытого тела, фекалий, спирта. Звякнула цепочка. За левую лодыжку тот был прикован к батарее. Цепь длинная, чтобы до унитаза хватало…
    Во второй комнате то, что и должно было быть в такой квартире: емкости, шланги, гидравлика простенькая, моечный автомат, бутылки в ящиках, пробки на столе, этикетки, полуавтомат для наклейки. Не цех, но приличная мастерская. На окнах занавески, а за ними мастерски вваренные решетки. Хозяева в отлучке. Вначале получили деньги, должно быть для пенсионеров хорошие. Потом поменьше. Потом по ножу в спину. Или угарный газ в гараже. Или арматурой по черепу. И в канал. Можно на свалку. Таких трупов по службе проходило столько за год, что мозг тут же выбрасывал с десяток вариантов.
    Вакулин вернулся в комнату.
    — Всем лежать. Встать только хозяину.
    — Хозяин здесь ты, начальник.
    — Сидел?
    — А то как же?
    — Теперь не сядешь.
    — Конечно, не сяду.
    — Ты меня не понял. Я тебя к утру расстреляю, сука… Какая сука! Кто знал еще? Все? Конечно, все! Всех перестрелять. Только раньше вы мне все расскажете. Все, что ни попрошу. С подробностями. С мельчайшими. — И Вакулин ударил «хозяина» ногой в пах. Ударил сильно и жестоко. Тот завыл, заскулил, как собачонка, повалился, запрыгал на корточках по полу. Тогда Челышков ударил его ногой по лицу, и молодой человек и вовсе потерял сознание.
    — Всех в кандалы. Мальчика на квартиру лично товарища Зверева и охрану туда же. Родителям пока ничего не сообщать. Врача туда. Я приеду через час, когда протокол оформлю.
    Мероприятие завершилось в пять часов сорок восемь минут утра по московскому времени.
* * *
    Городок этот, между Клайпедой и анклавной границей, не городок вовсе, а поселок, где фильмы снимать про любовь и смерть, сидеть в баре и янтарь собирать после отлива, в мокрых водорослях, а после уезжать на автобусе в Кенигсберг или Палангу, а там аэропорт или другой транспортный узел, чтобы добраться до Питера или Москвы. Все это тысячу раз прокручено. Скромное обаяние молодой буржуазии. То, что предстояло сейчас проделать Звереву, и было похоже на кинофильм, а может быть, потом и снимет ловкий парень сериал. Жизнь и смерть капитана Зверева. Смерть-то вот она, рядом. Может быть, прошла только что, может быть, нужно ждать ее скоро. Смерть приходит по утрам. Она любит это время. По утрам приходит надежда. И тогда смерть из сонной и надоедливой потаскушки становится вдруг стремительной и молодой женщиной, привлекательной и зоркой. Надежда берется за ручку двери, а смерть уже с этой стороны, садится рядом, кладет руку на лоб или на другое место, в зависимости от обстоятельств и обоюдного желания.
    Агентурное сообщение по Ларинчукасу Зверев получил накануне. Помогли старые товарищи по ведомству. Сообщение было конфиденциальным и передано с попутчиком из рук в руки. Йонас — мужик без царя в голове. Как болтался по стране и республике до переворота, так продолжает это непринужденное и вольное занятие и сейчас. На что жил, неизвестно. Немного челночил, немного торговал, писал красивые картинки на продажу, но без особого успеха. В Петербурге появлялся нечасто. Поскольку пару раз «влетал» с коммерцией, за ним в республике приглядывали. В последнее время жил в Вильнюсе на улице Субачаус, в районе Маркучай у своей знакомой. Семья Йонаса, кстати, отец бывший офицер Советской Армии, ныне директор маленькой фирмы, наполовину русский, мать наполовину латышка, наполовину литовка, работает в этой же фирме делопроизводителем. Других детей у Ларинчукасов нет. Дома появляется редко. Когда совсем нет денег или одолевает ностальгия. Зверев подумал: для того, чтобы составить такую ориентировку, нужно было изрядно потрудиться. В свою очередь он в следующий раз вывернется наизнанку, но узнает все, что возможно, для своего коллеги в Вильнюсе, Баку, Львове. Может быть, то, что называлось лукавыми начальниками несчастной страны единым экономическим пространством, все еще не рухнуло потому, что до сих пор существовала ментовская солидарность. От Владивостока до Варшавы. Честных милиционеров и полицейских выбивали пачками и по одному. Но каждый раз цепочка замыкалась, места прорывов перекрывались. И метастазы зла находили свои пределы, останавливали губительную работу, сжимались и замирали, выжидая.
    В поселке Йонас жил по адресу Палангас, 3, а это значит возле шоссе, и по ночам слушал, как в саду падали яблоки. Что-нибудь там обязательно падало. У знакомых жил Ларинчукас. В гостях.
    Они попробовали найти гостиницу, но ее здесь не было. Был мотельчик на четыре домика в пяти километрах к югу. Зверев не знал, сколько времени им придется прожить здесь. Нужно было найти Ларинчукаса и задать ему смешной вопрос: «Где Телепин?»
    Квартира отыскалась вскоре, впрочем не по случаю. Здешние ангелы-хранители приглядывали за Юрием Ивановичем и его подругой. Подыскали местечко. Может быть, и адресок бы узнали телепинский, да вот все неожиданно случилось и некоторая необычность выпирала из просьбы Зверева, хотя внешне все как бы было в рамках производственной ситуации. Милицейский люд чуток на нюансы.
    Время катилось к безмятежному долгому вечеру, за Ларинчукасом была установлена наружка, нашлось и на это время у друзей Зверева.
    — Что будем пить? — спросил он Гражину.
    — Я консерватор. Водку с апельсиновым соком.
    — А я, пожалуй, выпью сухого вина. Бутылку. Или нет. Давай возьмем черносмородинового. Семнадцать градусов, три процента. Помнится, раньше оно было неплохим.
    — А с водкой?
    — Если для начала и немного. Пожалуй, и я так начну.
    Ресторанчик смешной и мирный на три столика, не ресторанчик даже, а кафе, хотя нет, все же ресторанчик, где они коротали вечер единственными почти посетителями, был рад им всем своим чревом. Хозяева, как видно семейная пара, души в них не чаяли. Ели рыбу. Изредка приходили все же люди, выпивали стопку-другую и уходили. Городок проводил время в ресторане мотеля. Здесь был культурный эпицентр, здесь был сейчас цвет нации. Ближе к полуночи хозяин принес и зажег свечи. Немного погодя к столику подошел мужчина в черном вельветовом пиджаке и попросил прикурить. Зверев вышел вслед за ним из зала и узнал о том, что Йонас из дома не выходил и, по-видимому, мирно спит сейчас.
    Уже под утро, когда он проснулся и не нашел Гражины рядом, посмотрел на часы — была половина пятого. Через тридцать две минуты она вернулась. Зверев прикинулся спящим. Утром, выйдя на минуту из дома за газетой и молоком, он узнал от ненароком оказавшегося рядом «случайного» знакомого из вчерашнего ресторанчика, что ночью Гражина посетила телефонную будку на автостанции и позвонила по неустановленному номеру, предположительно Ларинчукасу. После чего тот покинул дом на Палангас и на легковой машине «Жигули» зеленого цвета выехал в направлении Клайпеды.
    Зверев ни единым словом или жестом не дал понять Гражине, зачем он едет в Литву.
    В эти Богом забытые времена случились все же дни…
    Отчего-то о том, что выпадет снег, никто не предупредил. Впрочем, они не включали телевизора, а транзистор был настроен на одну и ту же волну, и, когда прерывалась музыка и начинал частить диктор, Гражина щелкала тумблером. Тогда Зверев сразу ощущал беспокойство.
    Сама эта поездка в Литву была чистейшим безумием, и никакие колдовские раскладки, никакие иррациональные схемы, позволявшие ему ранее благополучно «доплывать до берега», не могли сейчас его оправдать. Дело рассыпалось, попса искоренялась на глазах, страна была в состоянии шока, и только необъяснимое упорство министра внутренних дел оставляло Зверева во главе уже не бригады, а какой-то армии следователей, оперов, стажеров, осведомителей и просто соглядатаев и помощников. Это дело должен был вести не просто генерал, а генерал особенный, нерукотворный. Маршал Жуков во плоти. При явственной ненависти не поддавшейся зомбированию части народа к поп-звездам убийц все же необходимо было найти.
    — Нет, давай все же послушаем, мне интересно.
    — Ты все равно не понимаешь ни на каком языке.
    — Но мне интересно.
    — Ну, Бог с тобой, — уступала она и возвращала звуки необъяснимого мира в комнату.
    А ему казалось, что он понимает все мировые языки. Но это все же было иллюзией. Иллюзия и идиллия — близкие слова.
    Днем они покидали комнату или сидели на кухне, где тщательно и долго завтракали (обед приходился обычно на середину ночи), или отправлялись на пляж, который шелестел и ворочался кромкой прибоя в пяти минутах от дома. Осень не стремилась продлить свое существование и понемногу растворялась в воздухе зыбком и заботливом. Это происходило по ночам.
* * *
    Когда он неделю назад вспомнил про «секретное оружие трущоб» — Гражину, когда зацепился за эти слова, потому что цепляться было более не за что, и отыскал ее, а потом в поисках Ларинчукаса оказался в литовском поселке с вовсе непроизносимым названием и снял комнату, он аккуратно наплевал на остальное. На оперативно-розыскные мероприятия, на версии и тем более на катастрофически увеличивавшееся количество трупов, еще недавно бывших популярными артистами, нюхавших, куривших, коловшихся, трахавшихся и совершавших кощунственные телодвижения и потрясания воздуха. Он не хотел знать ничего, кроме того, что осень исчезает по ночам. О себе же он вспоминал только во время утреннего бритья. Глядя на свой постылый лик в запотевшем зеркале в ванной, он проводил по щекам ладонью и, не желая бриться, все же совершал этот ритуал.
    Закаты, пустой пляж, деревянный бар со свечами, лимонная и тминная и так далее и прочее. Еще две бутылки вина за ночным застольем, после затей и забав. Под утро, совершив вновь то, что уже казалось невозможным совершать, он засыпал, и ему вновь снился лабиринт и его обитатели, а он был то светящейся точкой, то воплощением каких-то других лиц, а его кошмарная подружка маялась в лабиринте и встретиться они не могли никак. А кругом злодеи и внимательные пятнышки лазерных прицелов.
    «Делайте вашу игру, господа», — жалко и несчастливо думал он в последние предутренние мгновения под торопливую музыку и монотонный шум перемещающихся вод.
    Они прибрались в квартире, открыли окна настежь, закрыли их совсем и вышли вон. И в этот миг пошел краткий преждевременный снег. В своей вязаной кофте и плотной синей юбке она все же мерзла, и он обнял ее — так они и шли. У нее сумка на ремне слева, у него справа.
    Визы заканчивались, и ей нужно было в аэропорт, потом в Москву и после на петербургский поезд. Когда-то можно было промахнуть за полсуток все это расстояние на автобусе.
    Он же выбрал себе путь подлиннее, и начинался он именно с автостанции.
    Наконец ЯК-42 с гордой литовской надписью на борту взлетел, и Зверев стал свободен. Если бы не этот снегопад, мелкий и случайный, не от Бога даже, а от кого-то другого, то все бы обошлось. Солнце садилось, свет уходил, автобуса на Шяуляй нужно было ждать еще часа полтора, и он сделал то, что никогда не любил делать ни при каких обстоятельствах, — ждать автобус внутри автостанции. Зверев ненавидел эти помещения.
    Здесь был буфет, молодые люди, тут же обсмеявшие его, что, впрочем, они проделывали с каждым входящим, здесь было расписание движения и карта республики во всю стену. Еще здесь были игровые автоматы. Он проиграл несколько монеток и пересел к другой машине. «Звездный приз» — так называлась игра. По лабиринту убегала точка, а злодеи светящимися лучами испепеляли ее. Укромный тупичок, справа, внизу. Потом вспышка…
* * *
    — Не проскочить тебе лабиринта, московит. Никому его не проскочить. Я в эту игру семь лет играю. С тех пор, как его здесь поставили. Еще при большевиках. Отличные неконвертируемые рублики, вагнорики, талоники и прочая белиберда. Большевики все заперли, — так говорил средних лет житель этого городка, а может быть, и вовсе житель этого автовокзала, этого буфета. — Любишь Литву, парень?
    — Естественно. Какие могут быть сомнения, — поспешил согласиться Зверев, — только вот как быть с большевиками? Как быть с красными литовскими стрелками?
    — Не надо мазать нас рижскими свинскими разборками. Мы не виноваты.
    — А кто виноват? Дядя? Кто виноват?
    — Чушь собачья. Виноваты большевики. Они всюду. Даже в этом железном ящике, присланном из Америки, ты не уйдешь от них. А может быть, и ты оттуда?
    — Из Америки?
    — Из страны большевиков.
    — Такой страны больше нет.
    — Ты оттуда. Ты большевик?
    — Я извиняюсь. Вот поиграть хочу. Поиграю и поеду. А может быть, выпьем?
    — Ты, московит, играй. А если не выиграешь, пеняй на себя. До России далеко. До красных латышских стрелков ближе, но ты не успеешь. Играй! Только я подожду. Не нравишься ты мне, парень. Зачем приезжал к нам?
    Пленник межнациональной розни закрыл глаза. Так что ему снилось в то утро?
    Стены лабиринта были сырыми, капало с потолка, с труб, ржавых, сочащихся, дышащих подобно зверю, обвившему щупальцами из конструкционной стали стены того, что, наверное, было Дном. Где-то там под ним второе, тайное, хранящее еще не одну разгадку многих тайн и роковых совпадений. А еще ниже то, что уже не Дно. Поскольку нельзя на него опереться твердо и оттолкнуться, пытаясь шагнуть наверх. Там то, что ниже Дна…
    — Поиграем в Олдингтона, мастер, — обратился Зверев к своему литовскому другу, но того не было нигде, а за поворотом осторожно звякнули подковки на сапогах. Два литовца в удобной для всех случаев походной жизни одежде вышли навстречу. Один с автоматом ППШ, а другой со шмайсером и полевой сумкой на боку. От них чуть отдавало хорошим самогоном и дымом лесного костра.
    — Не надо было тебе пререкаться, парень. Сидел бы тихо, ставил бы то на красное, то на черное. Нужно слушаться, когда говорят. Литву любишь?
    — Да, — коротко объявил он, но умелые руки его уже обыскивали, рылись в сумке, листали паспорт, удостоверение.
    — А что ты хотел получить вагнорики? Лесные братья мы. Читал, поди? А тебя, сволочь ментовская, сейчас отправим к родителям. Были родители у тебя, сволочь? А может, еще есть? Ты же молод? Трудно быть молодым. Особенно молодым трудно умирать. Никто не хотел умирать…
    — Что вы мне фильмы цитируете?
    — А что бы ты хотел?
    — Адресную книгу. Телефонную. Где Ларинчукас?
    — Ха-ха-ха. По-литовски говоришь?
    — Немного.
    — Сколько слов?
    — Слов сто.
    — Вот видишь! Надо уважать обычаи чужой страны. Сто слов — это мало. Было бы сто с чем-то… А так… Ну, пойдем…
    — Куда?
    — В тупичок.
    — Интересные у вас игры.
    — А нет никаких игр. Молись своему ментовскому богу. Или твой бог товарищ Андропов?
    — Хватит чушь нести, хватит чушь…
    — Курить хочешь?
    — Я не курю.
    — А выпить нет. Извини.
    — Хватит с ним болтать попусту. Вот и пришли уже…
    — Покурим, Йонас. А ты не бойся, это не больно. Вроде как игра.
    Зверев подождал, пока они начнут прикуривать, ударил ногой того, что расстегивал полевую сумку, отложив свой автомат, и, пригибаясь, падая, поднимаясь, сразу же сорвав дыхание и захлебнувшись затхлым воздухом, побежал. Он успевал сворачивать ровно в тот миг, когда совершенно реальные пули только еще покидали горячие стволы. Потом он подвернул ногу, и совершенно уже по-звериному скакал и катился по извивам подвала, и все ближе различался стук подковок, и вот уже новый диск защелкнулся в автомате… И тут луч света мазнул его по лицу. Дверь…
    Он завалился в какую-то подсобку, в комнатку какую-то, захлопнул дверь и, увидев советскую военную форму, сидящего за столом офицера, упал на спину и, прохрипев, махнул на дверь: «Там…» — и стал терять сознание…
    — Ну, ну… Чего вы трясетесь? Все уже позади. Чаю вот выпейте, — хлопотал над Зверевым капитан СМЕРШа. — Как они выглядели? Не помните? Я так и думал.
    — Где я, товарищ капитан? Что это?
    — В огне брода нет, товарищ. Но мы очистим землю от этой сволочи и вырастим сады и прекрасные города. Кстати, документы у вас есть? Вы пейте, пейте. Вот каша осталась от завтрака…
    — Документы тот, что пониже, забрал.
    — Так, — как бы споткнулся капитан, — а живете где?
    — В Питере. Работаю в милиции.
    — Так вы свое удостоверение отдали бандитам?
    — Ничего я не отдавал.
    — Так в чем же дело?
    — Ни в чем. Вот оно. — И Зверев полез во внутренний карман… и не нашел ничего. Он не брал с собой никакого удостоверения. Оно осталось в сейфе, в кабинете…
    — А военный билет? Вы офицер?
    — Мне нужен Ларинчукас…
    — Шутите? Товарищ, вы шутите?
    — Конечно, шучу. Я случайно тут. Виза вот кончается, зашел погреться. А там автоматы…
    — Да ну, — прикинулся глупым капитан, — а живете, говорите, где?
    — Жил в Союзе. Теперь вот в Содружестве преступных государственных образований. СПГО.
    — Я так и думал… Сидоров!
    — Я, товарищ капитан!
    — Выводи его. Нет у нас времени. Того и гляди, остальные подойдут. Он, чай, не один здесь.
    Сидоров был некурящим, и времени действительно оставалось маловато. Так что в трех поворотах от комнаты СМЕРШа снова клацнул затвор и нить времен натянулась, готовая лопнуть, только Сидоров вдруг стал приседать, как бы прятаться, прикрываясь своим под расстрельным, а пригнувшись, маханул в сторону аж метра на три и перекатился за угол. Обернулся Зверев, а за спиной у него мотоцикл с коляской и два немца со шмайсерами в свежей полевой форме. Будто только что со склада. Гогочут и руками машут.
    — Ты есть литовский патриот. Тебя хотел пуф-паф этот солдат из Коминтерна? Йа!
    — Йа! Йа! Я свой! Я из Йоношкиса. У меня там брат в полиции работает.
    — О! Полицай! Хороший немецкий порядок. — Они подрулили к повороту и для порядка немного постреляли. Было слышно, как пули шмякают в мокрые стены, как сыплются мелкие камешки.
    — Далеко ли есть штаб, комиссар, сельсовет?
    — Да хрен его знает, товарищ оккупант.
    — Га-га-га! Товарищ! Га-га-га. Ну иди, не спешай. Мы едет тут, сзади. Шнель…
    — А куда идти?
    — Шагай себе. Наслаждайся свободой. Аусвайс есть?
    — А, паспорт… Да там… У… — замялся он, — в СМЕРШе…
    — Ты должен приводийт нас большевистский комиссар. Ну, шнель!
    И он пошел, поворачивая то направо, то налево, а за одним из поворотов нашелся тупичок, а в нем сумка его собственная, и так обрадовался Зверев, что побежал к ней, а делать этого не следовало, так как немец в коляске тут же выпустил длинную очередь. Зверев распластался на смрадном полу и стал ждать, когда переднее колесо мотоцикла придавит его, а вся машина потихоньку станет наезжать, взбираться основательно по пояснице, по спине, потом съедет машина и весь магазин разрядит добродушный оккупант в смятое тело безумного милиционера, попавшего в реальность, у которой нет названия…
    — Товарищ, товарищ, очнись… Спугнули мы германцев. Вроде говорят по-немецки, а форма чудная и мотоциклет особенный. И пулеметка ручная, маленькая. Так и шпарит, так и мечет. Если дело дальше пойдет таким образом, не удержим мы германцев. Пройдут они и на Ригу, и на Питер.
    Это красные балтийские матросы поднимали его и ставили на ноги.
    — Забоялся, поди? Ну ничего, ничего…
    Их было много. Человек двадцать. Они протягивали Звереву цигарки, кружку со спиртом, корку хлеба.
    — Костюмчик у, тебя интересный. Где брал такой?
    — В Питере городе. Еще при большевиках. Ему сноса нет.
    — То есть как это при большевиках? А сейчас там кто? Ты давно оттуда? Нам же этот змей тамбовский, комиссар наш, ничего не говорит. Не измена ли?
    — Не знаю, как у вас, а у нас там измена. Да еще какая.
    — Эх, патронов маловато… Не устоим…
    «Всем построиться! — раздался зычный голос командира. — В колонну по два! — Моряки нехотя строились. — Шагом марш!» — И отряд стал удаляться. Комиссар — в кожанке и пенсне. Он просверлил воспаленными и значительными глазами Зверева.
    — Ваш? — протянул он Звереву паспорт.
    — Мой. Расстреливать будете?
    — Зачем же расстреливать? Вы мне нужны. Пока нужны. Пойдемте со мной.
    Они шли долго. Иногда встречали отряд матросский, который колонной отмерял свой необъяснимый маршрут по изгибам смрадного игрового пространства. Наконец потолок стал выше, стены расширились, и они вышли в зал: огромный, почти что с Красную площадь. На другой стороне площади стояло нечто под брезентом.
    — Зал заминирован. Как пройти, расскажу после. Вот мимо катка асфальтового, вы не удивляйтесь, тут всяко пробовали, значит, мимо катка прямо на автомобиль. «Жигули» шестой модели, если не ошибаюсь? Потом на два шага левее танка Т-34. Вот этот поржавей — Т-72. Значит, на два шага левей и прямо на вешку. Там и выход. Жетон есть?
    — Какой жетон?
    — Вы сегодня жетон брали на автостанции?
    — Да. Вот есть, кажется.
    — Вы проверьте. Значит, есть. Снимете там брезент, увидите как будто в метро вход. Суйте жетон в монетоприемник — и вперед. А вот это передадите по назначению. А если вскроете, я вас верну в середине пути, и тогда уже не по-игрушечному, а по-настоящему в тупичок. И пульку в голову. Из нагана. Очень надежное оружие.
    — Сумку можно забрать?
    — Заберите.
    Он шел по кошмарной площади, точно следуя инструкциям комиссара. Тот же сидел на чурочке, скрестив ноги, и смотрел.
    Перейдя площадь и заглянув под брезент, он действительно обнаружил там выход из лабиринта.
    А на конверте прочел: «Москва, Кремль, Бурбулису…»
    Он, только отойдя от комиссара, ощутил что-то лишнее в сумке. Она стала тяжеловатой. Но, решив, что ничего не происходит зря, а все уже записанное в книге судеб не отредактировать, Зверев решил не искушать судьбу. Открыв сумку, он обнаружил там четыре гранаты. Как их правильно называть, он не знал, но знал, что они в полном порядке и готовы к применению. Должно быть, кто-то из пленников лабиринта нашел сумку и положил туда кое-что из своего добра.
    — Эй, ты что, сучий потрох, делаешь? Ты что задумал? — запрыгал на одной ноге комиссар, доставая наган из кобуры.
    Он положил на турникет письмо к Большому литовскому брату: сверху припечатал связкой гранат и выдернул на одной кольцо. А потом сел рядом и закрыл глаза. А когда распадался на атомы, когда возносился к потолку подвала, ощутил ликование.
    — Ну что, московит, оттянулся?

Три дня и вся жизнь в Петербурге

    — Когда вы меня отвезете домой?
    — Очень скоро. Пойми меня правильно. Твоих родителей нужно подготовить. С тобой же ведь всякое происходило. Они отчаялись уже. Им позвонили, сказали, что, по всей видимости, они тебя увидят в самое ближайшее время. Отдохни пока немного.
    — Нет. Я хочу домой.
    — Позволь тебе не позволить. В этом заключается моя работа. Разрешать или не разрешать. Я милиционер. Мент. Мне стоило большого труда тебя найти, Коля. И я должен тебя допросить. Снять показания. Это важно. Ты понимаешь?
    — А потом сразу домой?
    — Если я услышу от тебя то, что хочу услышать, — сразу. Но, по всей видимости, только завтра.
    Николай Дмитриевич Безухов заплакал.
    «Безумно жаль парня, но так и должно быть», — подумал он. Николай Дмитриевич хватил лиха в подсобке разливочной на проспекте Большевиков, в тайном цехе, где в бутылки с какими-то фантастическими названиями водок разливали неплохой спирт. Содержимое должно соответствовать.
    — Ты, Николай, теперь человек взрослый. Будешь показания в суде давать, если захочешь. Не захочешь — не будешь. Твоим родителям деньги предложат. Большие деньги. Как думаешь — возьмут?
    — Откуда мне знать? — совершенно по-взрослому ответил Николай Дмитриевич.
    — Ну вот и чудненько. Ты наелся или еще бутербродов сделать? Или пельменей?
    — У вас водка есть?
    — Привык уже?
    — Ага. Голова раскалывается.
    — Сколько же тебе давали?
    — Утром немного, грамм пятьдесят. В обед полстакана. И на ночь.
    — А сам ты не наливал себе?
    — Нальешь, как же. Сразу по хоботу получишь. Или… — Он опять заплакал. — А можно мне ничего не рассказывать? Даже родителям?
    — Коля, мужик! Они же догадаются. Тебя же врач будет осматривать. Ты уж терпи. А мы все тебе поможем.
    — Водки дадите?
    — Ну, давай, по маленькой.
    Зверев сходил на кухню, достал из холодильника бутылку, налил в кастрюльку воды для пельменей, сделал два толстых бутерброда с докторской колбасой, сыром и маслом. Он так с детства любил… Масло, потом сыр, сверху колбаса. Открыл банку маринованных огурцов.
    — Иди сюда, Николай Дмитриевич. Только про это yж никому не рассказывай.
    …В Пулкове Коля работал уже неделю. Собирал пустые бутылки. Бомжам сюда добираться было накладно. Конкуренция небольшая. Поспокойней, чем на вокзалах. С милиционерами у него получилось полное взаимопонимание. Нейтралитет. Из здания его выкинули пока всего раз. Тепло. Частенько помогал при получении товара в ларьках и буфетах. Работал честно и ничего не украл, хотя были возможности. За день выходило тысяч до пятидесяти. Народ летает сейчас богатый. Простой человек — только по крайней нужде. Пива пьется бутылочного много. Только тару нужно успевать отслеживать, потому что и буфетная братия не гнушается.
    В тот день должны были что-то завозить в ресторан на втором этаже. Его позвали, он ждал у входа. Потом должны были провести в подсобку, и там уже он начинал грузить. Здесь его кормили два раза. Мясо давали. Пулково — место не вредное. Если бы не тот день, он бы и сейчас там оставался.
    — Родители-то работают?
    — Мать работает. Триста тысяч получает. Отец на бирже. Столько же… У меня иногда миллион выходил.
    — Правда, что ли? — искренне удивился Зверев.
    — А то… — гордо ответил Николай. Он уже захмелел.
    Зверев решил, что пора и за пельмени приняться.
    — Я с горчицей люблю, — заметил Коля.
    — Нету горчицы. Есть волшебный порошок.
    — Что еще такое? — Мальчик хмелел и становился несколько нагловатым. Он потянулся к бутылке снова.
    — А не хватит тебе?
    — Мне-то? Да я ни в одном глазу.
    — Ты раньше-то пробовал водку?
    — Было дело. Но так, как у кирбабаев, нет.
    — Чего ж ты их так?
    — А чего? Они и есть кирбабаи. Вот оклемаюсь и всех буду мочить.
    — Николай Дмитриевич, пора нам о деле поговорить. Пить мы больше не будем. Сейчас все расскажешь и утром поедешь домой. А может быть, и прямо сейчас. Давай рассказывай.
    — Шалишь, ментяра, на понт взять хочешь?
    — Коля, я тебя вместо дома в распределитель отвезу и личность буду выяснять. Неделю. Ты у меня сейчас договоришься.
    Коля сник.
    — Значит, жду я работы. У ресторана на втором этаже. Там обедают Бабетта с Кроликом.
    — Знаешь их?
    — Посматриваю телевизор, — важно объявил Николай Дмитриевич.
    — И нравились они тебе?
    — Почему нравились?
    — А нету их больше. Они из того ресторана вперед ногами отплыли. Убили их.
    — Ну дела! — весело объявил Коля.
    — Ты, Николай, значит, стоишь у входа и что видишь?
    — Все вижу. Весь зал.
    — И что в зале?
    — Сидят все, обедают.
    — Сколько было людей в зале, может, вспомнишь?
    — Пятеро всего. Двое слева портвейн пили, Кролик с Бабеттой справа сидели.
    — А пятый кто?
    — А пятый мужик. Кофе пил или чай. Не помню. Потом он подошел к Кролику, постоял там у них недолго. Потом пошел на выход.
    — И все?
    — А что еще?
    — Что он у столика делал?
    — Мне не видно было. Он спиной стоял. Потом пошел на выход.
    — Так, пошел. Что дальше?
    — А кто убийца?
    — А ты как думаешь?
    — А мне откуда знать?
    — А он и убил.
    — Во дела.
    — И что дальше, Коля?
    — Он ко мне подошел и стал смотреть на меня внимательно.
    — И дальше?
    — Жвачку вынул из кармана, целую пачку, потом руку мне на голову положил, а потом я ничего не помню…
    — Но как к кирбабаям попал, помнишь?
    — Помню, как у моря сижу. Холмы зеленые — помню.
    — Вы что, в лесу с ним были?
    — Не были мы ни в каком лесу. А может, и были. Он мне память вынул. Потом вложил. И там большого куска не стало.
    — С чего ты взял?
    — Мне сон такой стал сниться.
    — То есть ты все помнишь до того момента, когда он дал тебе жвачку?
    — Да, до момента.
    — А потом что? Ты когда в себя пришел?
    — На Кондратьевском рынке.
    — И как ты там оказался? Делал там что?
    — Как бы сидел на ящике. Там, где удочками торгуют. Червяками.
    — И дальше что?
    — Я даже не знал, сколько времени прошло. Есть страшно хотелось. Тут мужик подошел.
    — Какой?
    — Спиридон. Из кафешки, где меня держали. Работу предложил. Сто штук вечером обещал.
    — И ты поехал?
    — Поехал.
    — Там, в Пулкове, смерть мимо тебя прошла. Жвачку ты от нее получил. А мог и то, что Бабетта с Кроликом. Иголки с цианидом.
    — А нашли его?
    — Вот тут ты и поможешь нам. Ты умаялся сегодня?
    — Домой отвезете?
    — Отвезу, Коля. Только ты поспи покуда, отдохни. А я позвоню, чтобы тебя встречать готовились.
    Зверев вынул из шкафа телефон, подключил его, набрал номер психолога Хорина. Того не оказалось дома. Больше он не рисковал обращаться ни к кому и решил ждать.
    Хорин появился дома через два часа. Мальчик спал. Пиликала на столе рация. Зверев слушал, как переговариваются патрульные машины, что им говорят с пульта, прикидывал примерную ситуацию по городу. Делал он это совершенно автоматически, чтобы не включать телевизор и не слышать заклинаний стервозных дам и глубокомысленных комментаторов о беспомощности правоохранительных органов.
    — У него провал памяти, Хорин. Говорит, что подошел мужик, а это был Телепин, положил руку на голову, и все. Зеленые холмы и море. Очнулся на Кондратьевском. Потом его Спиридонов отвел в подпольный цех, где приковал цепью к паровому. Потом — сам понимаешь, что делалось. В день чуть не по бутылке водки заставляли выпивать.
    — Ты его похмелял, что ли?
    — Пришлось. Сможешь с ним работать?
    — Когда проспится и протрезвеет.
    — Мне каждый час дорог.
    — Я же сказал, что когда придет в себя. Нужно его сейчас в палату.
    — Он домой хочет. Я же обещал.
    — Хочет — поедет.
    — Давай я тебе раскладушку поставлю. Он проснется, и будешь работать.
    — А если сейчас не получится? Он же запрется потом. Будет тяжелей стократ.
    — А если потом родители к нему не подпустят?
    — А кто у него родители?
    — Нормальные советские нищие.
    — Не знаю. Можно попробовать. Ты чего его домой-то притащил?
    — Тут надежнее. Я еще и наряд поставил. Смерть мимо него один раз прошла, второй раз не минует. И меня заодно приберет. Дело какое-то нечистое, Хорин.
    — Ну, черт с тобой.
    — Ну и чудненько. Ты скажи: тебя гипнозу на курсах обучали или ты уже уродом родился?
    — Родился. А потом развился. Хочешь, тебя разовью?
    — Нет, спасибо. Мне и так хорошо.
    …Николай Дмитриевич шел по желтой дороге среди прекрасных зеленых холмов. Он не знал цели своего путешествия, но знал, что ему непременно нужно дойти до конца дороги. Там должно было быть море. Не холодное и осеннее, а теплое, сказочное море. Он никогда не был в столь чудесных краях и потому радовался. Большие белые птицы сопровождали его в этом путешествии. Они как бы говорили: «Не сомневайся, мальчик. Просто иди по дороге. А мы будем лететь рядом, чтобы тебе было не скучно».
    Он шел уже долго, но совершенно не устал. Сил даже как будто прибавлялось с каждым шагом, и он даже побежал. Дорога стала спускаться к особенно красивому холму, и под ним обнаружился вход. Он вошел внутрь и оказался в туннеле. Здесь было прохладно. Желтая дорога закончилась, и он шел теперь по бетонным плитам. Туннель оказался длинным. Он освещался длинными холодными лампами, но птицы тоже влетели внутрь и, почти касаясь этих ламп крыльями, сопровождали его. Но теперь они уже не были белыми и прекрасными. Они менялись на глазах, по мере того как приближался свет в конце пути. Вместе с ним из туннеля вылетела стая черных чаек. Они были совершенно черными, но все же это не были вороны. Это были чайки. Злые и завистливые. Он хотел было повернуться и побежать туда, где холмы, и солнце, и желтая дорога. Но птицы не позволили ему этого сделать. Они выгнали его.
    Николай Дмитриевич увидел трубу ТЭЦ впереди, холодный осенний залив и желтый «икарус»-колбасу на конечной остановке. Он знал, что ему нужно найти какой-то дом. Там-его ждал человек, который вернет его домой. Он знал, что так нужно, но ему было жаль холмов и дороги.
* * *
    От этой двери ключей у Зверева не было, как не было их ни у кого, кроме Валеры Телепина — то ли бомжа, то ли героя пустынных горизонтов. Дверь стальная, двойная, с рожками стопора, так что даже если срезать петли, цель достигнута не будет, а будут плевки, разнообразные слова и путешествие за автогенным аппаратом.
    — Нам здесь жэковская братва совсем ни к чему. Звоните нашим кулибиным, сержант. Пусть везут главный свой аппарат. На прошлой неделе Садчиков такую же дверь за три минуты вскрыл.
    Сержант побежал вниз, к машине, и Зверев подивился тому, как тихо, почти бесшумно спускается он по пролетам, словно бы звук оставался под чудесным каким-то колпаком, который вместе со стокилограммовым опером плавно съезжает вниз.
    Фургон с технарями ждали минут сорок. За это время никто не поднялся по лестнице, никто не прошел сверху.
    Нежилая парадная с мертвыми трубами коммуникаций, сорванными электрощитками, давней пылью и запахами, затхлыми и злыми. Хотя «дупло» располагалось на третьем этаже старого расселенного дома, где недостижимые потолки, огромные коридоры и память чужих свадеб и поминок в нескольких поколениях, адрес жилья этого сейчас был иным. Оно находилось гораздо ниже уровня третьего этажа, ниже уровня земли, ниже уровня Зла. Писать следовало до востребования, а посещать не рекомендовалось. Но уже выкатывали из фургона какой-то аппарат, похожий на сварочный, срывали замок на щитке распределительного шкафа под аркой двора, так как дом был обесточен, тащили наверх кабель.
    — Машина — класс, — захлопотал Садчиков, — такие в Спитаке были. Потом почему-то оказались у братвы. Много квартир ими вскрыто. И электрический импульс, и гидроусиление. Хотя можно было просто домкратами отжать, да так быстрее.
    — Вот выйдешь в отставку, заживешь. И опыт, и знание материальной части.
    — Тебя в бригадиры, Юрий Иванович.
    — Мне до отставки еще дожить надо. Ты вскрыл и ушел. А мне головой потом думать.
    — Ой-ой-ой… Мыслитель. Ну все. Пока не хватайтесь за железо, горячее. Руку просунете немного погодя, откроете замки.
    За стальной преградой простая деревянная дверь с хлипким, хотя и аккуратным запором. Сержант просто внес ее внутрь плечом. Зверев вошел первым, распахнул дверь напротив, как оказалось — туалета, распорол темноту фонарем. Сразу бросился в глаза рулончик на стене, коврик, чистота, насколько можно было определить за секунду. А уже рванули дверь левее — в ванную, вбегали на кухню, в комнаты. Зверев вышел в коридор, прошел на кухню, открыл холодильник, который, как ни странно, работал. Начатый пакет молока, сосиски, масло, большая банка тушенки вскрытая, но едва тронутая. На столе клеенка, старая, но вымытая, и немного посуды в сушилке над раковиной. Он открыл хлебницу. Половинка батона и дарницкий, дня примерно четыре как куплены. Пол чисто вымыт, и оттого следы милицейских сапог и другой обуви явственно отпечатывались на паркете. Электроплитка на столе и кипятильник на гвоздике. Зверев щелкнул выключателем, вспыхнула лампа в розовом абажуре. «Значит, фазу кинули из соседнего дома, а может, от аварийки», — автоматически определил он. Тут же по всей квартире захлопотали коллеги.
    — Ты бы, Юрий Иванович, как поступал бы с расхитителями народного электричества? — спросил Садчиков. — Надеюсь, расстреливал бы? Коммунальщиков? Сантехников да электриков? Домоуправов, надеюсь, на фонари? Возле родного РЭУ?
    — Трудный вопрос. Кое-кого конечно бы расстрелял. Да как бы не ошибиться. Потом войдешь в анналы истории как палач-ликвидатор.
    — Так ты бы их сам потом и переписал. Анналы-то. Наше дело вскрывать, ваше — писать протоколы. Или анналы.
    — Ты работу закончил?
    — Нет еще.
    — Чего тебе еще тут надо?
    — Еще дверка есть…
    — Ну?
    — Сейф…
    Сейф, как в классическом детективе, был вмурован в стену и прикрыт картиной. На картине пейзаж, поля, вдали замок, на переднем плане два пилигрима, завтракают или ужинают, по освещению не понять. Холст темный, не очищавшийся давно. По какой-то добротности, исходившей от него, Зверев для себя решил, что ему лет двести. И уже не важно, подлинник это или копия.
    — Значит, так. Все подобные случаи помните? Все лишние из комнаты.
    В фургоне приехала целая бригада. Мастера на все руки. Как будто нужно было найти бомбу в правительственном учреждении. Сейф прослушали, просветили, прозвонили. По городу «умельцы» распространили «противоугонные» устройства, и несколько раз те, кто пытался вскрыть похожие сундучки, оставались без рук и без глаз.
    Не бери чужого — и не будешь иметь проблем. Наконец дали отмашку, и Садчиков аккуратно взрезал дверцу. Ну и подивились же все…
    В сейфе стояли колбы и пробирки. Но не с героином и не с золотым песком… Волосы, желтые, предположительно собачьи зубы, порошки зеленого цвета со знакомым и вместе с тем чужим запахом трав, настойки какие-то, наверное тоже на травах. Отдельно, в полиэтиленовых пакетиках, шкурки лягушек, змей. По виду — гадюк.
    — Прозвоните квартиру на предмет металла, коммуникационных неожиданностей — и все свободны. Кроме, естественно, Вакулина.
    Непосредственно обыск они начали в двадцать часов одну минуту.
    Телепин жил здесь примерно год, но жил основательно. От прошлого хозяина квартиры ему досталась вся мебель, старая, но сносная. Два раскладных дивана, четыре кресла, книжный стеллаж, раздвижной дубовый стол, красные бархатные портьеры. Шкаф с одеждой в той комнате, где Телепин спал под красным же байковым одеялом. Зверев сдернул одеяло. Простыня была не совсем свежая, но ничто не напоминало о том, что на ней некогда пребывал бомж. В квартире была вода, но только холодная. Одного хозяина подпитать не проблема. Были бы деньги. Значит, он носил белье в прачечную или к доброй барышне. Вельветовые джинсы, две пары брюк, рубашки, куртки летние и зимние. Пять пар носков в шифоньере. Даже носовые платки в выдвижном ящичке. Телепин был аккуратным человеком, что подтверждалось показаниями его товарищей по Дну. И не принимал алкоголя, по крайней мере прилюдно. В бельевой тумбе нашли три нераспечатанные бутылки дагестанского коньяка. Человек идентифицируется по своей библиотеке с точностью почти достоверной. А книжечки-то были те еще. Руководство по практической магии. Магия белая и черная. То, что лежит на книжных лотках, и то, что бережно прячут любители эзотерических знаний, посетители астрологических кружков, читатели индуистской тарабарщины, ловцы неопознанных объектов. Зверев взял в руки толстый репринт с черепом и недобрыми тварями на первом листе, и в квартире тут же погас свет.
    — Ты бы не трогал лучше этих книг, — погрустнел Вадулин, — что нам в них проку?
    — Ну, не скажи. В них-то и весь прок.
    — А в пробирках, думаешь, что?
    — Волосы мертвеца, настой на внутренностях собаки, умершей от бешенства, ногти новорожденного. Весь джентльменский набор. Должны где-то быть реторты.
    — Для чего?
    — Естественно, для возгонки. Иначе как же получить эликсир?
    — Ты что, веришь в эту ахинею?
    — А ты думаешь, отчего погас свет?
    — Провод наверняка от соседнего дома. Электрики уничтожают вещдок. Отключились. Теперь провод обрежут в разумных пределах.
    — Ну, хотелось бы верить.
    — Что еще нас интересует?
    — Письма, конверты, записные книжки, дневники, фотографии.
    — Отсутствуют.
    — Ты думаешь?
    — Я уверен.
    — А как насчет телефона?
    — Думаешь, аппарат куда-то подключается?
    — Не сомневаюсь. Посмотрим разводку с лестничной клетки.
    Телефонные провода в одном пучке с электрическими свисали, казалось бы, безжизненной кистью, но все же один тоненький, черный прокрадывался в квартиру, замысловато путешествовал по плинтусам и заканчивался в розетке во второй, дальней комнате. Зверев подключил аппарат и услышал ровное гудение.
    — Подключает в определенное время. Когда звонит сам или ждет звонка. Нитка левая. В принципе можно обнаружить прибором. Все удобства у мерзавца.
    — Думаешь, мерзавец?
    — А если не мерзавец, то зачем мы тут сидим? Я домой хочу. Телевизор смотреть. Тем более что попсы поубавилось…
    Затем Зверев застелил опять диван, лег поверх, не снимая, впрочем, обуви, положил руки под голову и стал ожидать сумерек. Безумство белых ночей, надсадный полет над гнездом нетопырей, которые выползли из подвалов, спустились с чердаков, освоили и обживали уже дворы и скверы, дома и площади, подобно инею, невесть откуда появившемуся летом, проникали сквозь запертые двери, растекались лужами возле ковриков и оседали на стенах, чтобы затем преодолеть последние преграды и осесть в душах жителей города.
    Вакулин продолжал методичный осмотр квартиры, обходя ее по часовой стрелке, перетряхивая брошюры и фолианты, не пропуская ничего. Зверев знал, что эту работу он любил делать в одиночестве, с помощниками пререкался, и потому не мешал ему. Наконец нашлись и реторты, и спиртовка, и еще какие-то трубки и змеевики. Все это было упаковано в картонную коробку, спрятано в нишу в дальней комнате, укрыто полиэтиленом. Там же в нише нашлись картоны со сферами и окружностями, разбитые на сектора. Телепин был, видимо, специалистом широкого профиля.
    — Когда поймаем его, закажем гороскопы? Посадим в одиночку. Пусть на весь отдел рисует. Времени будет много.
    — Боюсь, он уже и так нас просчитал. Без гороскопов и натальных карт.
    — Ну что, опечатываем дверь и уходим?
    — Шутишь… Нужно сменить замок, заварить дверь. Звони Садчикову. Только не с этого телефона. Чтобы к полуночи все было сделано.
    — А если хозяин вернется?
    — До полуночи или после?
    — Рассмотрим оба варианта.
    — Если после, то не сможет войти. Будет думать, как быть дальше. Тут у него много добра.
    — Ну, волосы мертвеца он найдет легко. С заповедными травами и жабами сложнее. А вот книги — совсем другое дело. Особенно та, под которую свет потух. — И при этих словах Вакулина лампочки вспыхнули вновь по всей квартире.
    — Значит, он придет до полуночи…
    — Вызовем наряд?
    — Лучше попа с набором крестов. Ты человек верующий?
    — Я образование получил в советское время. А верю в разум и целесообразность.
    — Тогда зови роту ОМОНа.
    — А ты что предлагаешь?
    — Мы вторглись в жилище колдуна. Так и запиши в протоколе осмотра. Вызывай Садчикова, а я полежу немного. И свет выключи.
    Простучали каблуки Вакулина по лестнице, пришла краткая тишина, стал уходить свет. Именно сейчас, когда стал гаснуть свет дневной, Зверев остался один.
    Рядом, на табурете лежала рация, в ней шелестели голоса, переговаривались группы. Наконец его вызвал Вакулин.
    — Я снаружи останусь. Смотрю за подъездом.
    — Хорошо. Вызови Анисимова, пусть аккуратно поднимутся на чердак. Впрочем, не надо. Там наверняка полно квартирантов. Нужно отслеживать чердак и окна с обеих сторон.
    — Что он тебе, акробат? Или боец спецназа?
    — Ты делай, что тебе велят. Кстати, где твой НП?
    — В квартире на первом этаже напротив. Вошел с другой стороны дома. Квартира сквозная, окна выбиты.
    — Хорошо.
    — Анисимов уже едет.
    — Слышу, естественно.
    А потом как бы мгновенный сон настиг Зверева, помутнение сознания. Прострация. Странные видения пришли из мира полуночных сфер. Огромный голубь, жирный, с кривым толстым клювом, сел около и стал чистить перья. Он лукаво оглядывал Зверева, словно бы готовился съесть его. Именно так потом казалось ему, когда пытался вспомнить происшедшее. А затем голубь спрыгнул, подобно жирному гусю, на паркет, как-то раскорячившись, некрасиво, и засеменил в соседнюю комнату. Зверев услышал монотонный звук, как будто гудение, и смолкли голоса товарищей в эфире. Затем он встал и отправился вслед за птицей. Но никакой птицы в комнате не было. А за окном висел на белом, должно быть капроновом, шнуре человек и вращался вокруг собственной оси. Когда он повернулся лицом своим трупным к Звереву, тот автоматически стал его определять. Лицо узкое, надбровные дуги прямые, нос прямой, тонкий, ноздри широкие, глаза, кажется, голубые, лобнотеменные залысины, щеки впалые, рот… и больше он не помнил ничего…
    — Иванович, Иванович! Ну, слава Богу! Очнулся. Ты чего, Иванович?
    Он лежал на полу в той комнате, где книги и сейф, над ним хлопотали Вакулин с доктором Горюновым, а комната вновь была полна народа. Он встал, без посторонней помощи подошел к стеллажу, поискал глазами фолиант. Не было больше никакого фолианта, как не было пробирок и колбочек в сейфе, как не было реторт и спиртовки.
    — Кто входил?
    — Никого.
    — А труп?
    — Какой труп?
    — За окном висел труп на шнуре…
    — Не было никакого трупа. Накумарили вас, товарищ капитан. И забрали вещдоки.
    Зверев грустно ухмыльнулся. В квартиру никто не входил. И не выходил, как утверждает наружка. Было несколько минут, пока все вставали по своим местам. Тогда и произошло вторжение. Как и предполагал Зверев, с чердака. Потом по чердаку и ушли. Сам Телепин или его подельники. Про голубя, естественно, пришлось промолчать.
    — Ну что, Вакулин. Начинай все сначала. Только теперь с отпечатками, следами, да и собаку вызывай. А я, естественно, отправляюсь домой. Завтра в десять встретимся в отделе…
    Обескураженный Вакулин снова начал обход квартиры. Перед тем как отправиться домой, Зверев позволил Горюнову проколоть иглой палец, взять на анализ кровь. Возможно, удастся определить, чем его обработали.
* * *
    Он долго стоял дома под душем, растерся полотенцем до изнеможения, потом сменил простыни и наволочку, посмотрел на часы. В половине второго выпил полстакана водки, лег лицом вниз в постель и через пятнадцать минут уснул. Спал спокойно, без сновидений и в десять утра, как и обещал, сидел в кабинете.
* * *
    — Хорошо выглядишь. Аккуратный. И работаешь здорово, — похвалил Пуляева Кузя.
    Подошла очередь, и в гостинице появилось место. Он заслужил свой матрас с подушкой и одеялом на нарах. Но к этому времени это были уже не нары, а кровати с панцирной сеткой, и помещение появилось на втором этаже. Пуляева проверили на вшивость, лишаи и туберкулез. Дело здесь было поставлено серьезно.
    — Распитие спиртных напитков запрещено, «косяки» оставьте за дверью. Курить в простом человеческом понимании в тамбуре. Дежурство по кухне, дежурство по уборке помещения. Есть телевизор. Жить можно месяц. Потом по разрешению и ввиду обстоятельств. Можешь располагаться, только паспорт сдай.
    — Паспорт у меня в норе. Завтра принесу.
    — Ну ладно. Завтра так завтра. В порядке исключения. Можешь располагаться. Хороший ты, судя по всему, человек, невредный.
    — Ты меня полюбил, что ли, Кузя?
    — В каком смысле?
    — Ну что за дифирамбы. Будто в Крым по путевке профсоюза отправляешь.
    — У нас лучше, чем в Крыму. Бомжи потом уходить не хотят. На коленях просят, чтобы оставили.
    — Конечно. В подвал или на верхний розлив. Нора-то не у каждого.
    — У тебя, видать, нора справная.
    — Ну я пошел.
    — Ага.
    Пуляеву вообще везло. Комната на четыре койки, куда его определил бригадир-хозяин, была только что обустроена, и он оказался в ней первым постояльцем, а потому выбрал себе койку у окна, осмотрел тумбочку. Даже бельевой шкаф здесь был. Он умылся в общей ванной, вернулся на свою койку, разделся до трусов, повесил одежду на спинку стула, залез под покрывало и моментально уснул. Сегодня они с Хоттабычем, его маленьким другом и мрачным дядькой, у которого цыгане украли в поезде все документы и деньги, таскали страшно тяжелые ящики с каким-то добром на шестой этаж, в офис новой фирмы. Все буквально валились с ног, один Хоттабыч был бодр и весел. Его давным-давно приказано было не пускать больше в гостиницу ни на каких условиях. Они на скорую руку выпили по половине баночки смородиновой водки и разошлись.
    За все те дни, что провел Пуляев на подхвате, чистке канализации, покраске и наклеивании обоев, и даже плитку кафельную пришлось клеить, он не сделал ни одного неосторожного шага, не проявил излишнего любопытства, не лез с расспросами ни к бомжам, ни к обслуге. Похоже, его уважали. И не только уважали. Он физически чувствовал к себе интерес. Ощущал присутствие кого-то. Он не мог сказать, что его просвечивали, но он и был небезразличен здесь. Общежитие это, или гостиница, как ее называли, была следующим кругом доверия. И если те, кто хотел выйти на контакт с ним, искали подходящее место встречи, то лучшего придумать было нельзя.
    Накануне, на спецквартире, Зверев рассказал ему, что кто-то интересовался его делом. Взяли данные из компьютера, делали запрос о возможном месте жительства, и даже на планерке человек совсем из другой службы как бы невзначай спросил Зверева о нем. Тот просто покачал головой. Проходил, дескать, по делу клоунов свидетелем, по другому делу проходил подозреваемым. Подозрения и обвинения сняты, где сейчас — не знаю. На всякий случай переменили место встреч. На новую квартиру приходить пока было не велено. Телефон и адрес крепко были вбиты в память. А тут и гостиница как бы невзначай подоспела. Зверев подозревал, что дело параллельно ведет другая бригада. В принципе так оно и было. Министерства и управления стояли на ушах. Произошла как бы полная мобилизация. Формально за все три дела, объединенных в одно, отвечал Зверев. Естественно, за ним наблюдали. Но был еще кто-то. Главный наблюдатель.
* * *
    Когда Пуляев проснулся, две койки из трех были заняты, два неопределенно среднего возраста мужика сидели в одних трусах на вожделенных местах временного возлежания и упоенно чесали ступни ног. Проделывали они это настолько синхронно, что он рассмеялся. Оба худые и угловатые. Рядом с койками стояли одинаковые коричневые чемоданчики, из которых они вынимали поочередно то мочалки, то майки-безрукавки, а то и предметы кухонной утвари. Все свое ношу с собой.
    — Колюн!
    — Иван!
    — Пуляев!
    — И на том спасибо.
    Через сорок минут Колюн с Иваном, перемигнувшись и выглянув в коридор, предложили Пуляеву выпить.
    — А закон?
    — Дуракам закон не писан, — объявил Колюн.
    — Глупый лысому не товарищ, — подтвердил Иван.
    — А если выгонят?
    — Смелого пуля боится.
    — Тебе что велели? Не распивать. А если аккуратно: понемногу и перед ужином, а после спрятать в чемоданчик, то можно. Давай, давай, давай…
    — Что это? — осторожно попробовал узнать Пуляев.
    — Водка «Абсолют», — протянул ему майонезную баночку, налитую до половины, Колюн. И не соврал.
    — Закуси, брат, — протянул ему изрядную долю сервелатной нарезки Иван.
* * *
    История двух товарищей и их пути в ночлежку была трогательной и поэтичной, насколько может быть поэтичной бытовая трагикомедия бывшего советского человека, брошенного под каток времени.
    Началась она сравнительно недавно, года четыре назад, когда…
    …В ту зиму произошло невозможное — в город потоком пошла полярная сельдь. Великолепный бочковой посол и по смешной цене. Торговля недоглядела, не успела перетолкнуть кооператорам и вольным торговцам, переправить в другие города. Тогда механизм делания денег, машина по стрижке черного нала, мертворожденная, но основательная и надежная, еще не заработал на полную мощность. Мешал генетический страх перед властью. А у власти проблемы тогда были другие.
    Сельдь была настолько прекрасной и упоительной, что ее жрали прямо в подсобках и кабинетах. Жрали дома. А она шла и шла. Прорвало какой-то сельдепровод. Срочно сплавляли кромешную партию. Пробовали гноить и выбрасывать, чтобы не отдавать за бесценок. Но рыба шла и шла. И наконец на нее махнули рукой.
    Никакой полярной сельди и быть не должно было вовсе. Ее всю давным-давно выловили, подорвали популяцию.
    Иван Великославский переживал не лучшие дни, хотя лучших у «лимиты» не бывает. Мытарить дворницкое дело оставалось около года. И комната его — навсегда. Но этот год еще нужно было прожить, и прожить мудро.
    За годы эти Иван взрастил в себе неустранимую волю к выживанию. Он использовал любое послабление в работе и погоде. Рацион свой мог держать на полном минимуме. Словом, грех было жаловаться. Студни, зельцы, косточки. Не брезговал и притырить мелочь. Пачку супа растворимого, чаю, бублик — и никогда не попадался. Даже в столовках, где мордатые видели посетителей насквозь и поступиться доходом не могли рефлекторно. И если бы Иван знал, что время этих столовок и студней проходит, тает на глазах, но время мордатых становится явственней и ближе, он бы наел такие бока и такую харю, что хватило бы на все время перемен.
    Красть в столовой лучше вдвоем. Товарищ стоит с подносом, на виду у всех и на слуху, и говорит: «Ты салаты возьми, передай мне, заплатишь». — «Ага». И так многое можно передать. Народу рядом прорва. Это сейчас едоков поубавилось. Подходит Иван к кассе. И если кассир спросит, заплатит. А почти всегда не замечали. И все честно. Но тем не менее Иван ситуацию держал под контролем, просчитывал запасные варианты. Он обладал объемным и качественным видением мимолетной и быстротекущей ситуации. Он не должен был голодать. Его ждало великое будущее.
    Три года он учился на инженера-рефрижераторщика, сначала по вечерам, потом заочно. Потом оставил учебу, хотя оставалось всего три семестра. Загадал — как отломает лимит, так и восстановится. Пока же жил тихо, попивал винцо что подешевле. После достопамятного указа Питер не очень пострадал.
    Комната была огромной, высокой, с лепниной. Двадцать два метра площади, что не давало покоя соседям. Но Иван вытерпел и это, проведя мудрую политику разделения и стравливания соседей. Ивану бы в Кремль и международные дела вершить. Но вот не судьба.
    Поначалу Иван сельдь не принимал как пищу, дарованную Создателем. Хлеб в магазинах покамест был, чаю имелось в избытке, а ларьков с ланченмитами нельзя было предположить даже в уродливом сне. Постепенно он вошел во вкус и даже ночью, проснувшись, шел к окну, где между рамами стояла пол-литровая баночка с филеем, который он употреблял регулярно. Съест кусочек с хлебом, глотнет чаю холодного — и опять спать.
    Однажды, решив, что это изобилие когда-нибудь закончится, стал заготавливать селедку впрок. Брал килограмма два, приводил в филейное состояние, укладывал в пол-литровые банки, заливал подсолнечным маслом. Банки ставил между рамами. Холодильника у него не имелось, а соседей провоцировать на малый криминал не хотел. При некотором стечении обстоятельств все запасы могли быть съедены за ночь. Прецеденты случались.
    Иван не являл собой патологический тип жителя Петербурга. Он был поэтом. Большую часть года ходил в пальто до самых пят, пристегивая зимой под него подклад, головного убора не носил почти никогда и в профиль напоминал Николая Васильевича Гоголя.
    Пальто это было совершенно необходимо. В нем имелся клапан, куда можно было опускать украденные пачки супа и плоские банки консервов, и клапан этот, являя собой совершеннейшую конструкцию с приемной камерой и отстойником, был совершенно необнаружим при самом серьезном осмотре.
    Колюн же был земляком Ивана. Когда-то оба они жили в Первоуральске, ходили в школу и мечтали стать начальниками рефрижераторных вагонов, чтобы путешествовать по всей стране, перевозя мясо и ветчину, а также другие полезные народнохозяйственные грузы. Вполне мирное и уважаемое желание. Иван был на пути к его осуществлению, а вот Колюн не смог встать на этот путь. Обстоятельства. Но посетить город на Неве ему хотелось нестерпимо.
    …Поезд пришел вовремя. Истомленный купейным трехсуточным собеседованием и противоестественным ребенком на верхней полке, Колюн сошел на перрон. Дела никакого в Питере у него не было, но была командировка и просьба привезти на всех апельсинов.
    Выйдя на площадь перед вокзалом, он покрутил головой, прошел по Невскому проспекту до станции метро «Маяковская», сел в вагон, поехал к Ивану и застал его дома. Тот очень удачно отработал. Снега не было, лед скололи, можно было расслабиться.
    Накануне ночью он писал стихи. Делал то, ради чего, в сущности, уехал из дома, оставил учебу и из-за чего дважды бросал наследников в чужих питерских квартирах у трясущихся от злобы, а главное, от непонимания, женщин.
    …Сели за стол. Оба изменились за прошедшее время разительно, но были в принципе узнаваемы. Колюн никогда не бывал в питерских коммуналках, естественно, восхитился высотой и основательностью комнаты. Он оглядел интерьер и опять порадовался тому, что здесь не как везде. Мебель с бору по сосенке, а старая даже свидетельствует о вкусе хозяина. Мебель в те времена можно было великолепно подобрать на свалках.
    Иван был несколько смущен, но, несомненно, обрадован.
    — Вот, чайку сейчас треснем. Сельдь отличная. Я тут ничего не успел прикупить, — слукавил он.
    — Что ты, что ты! — И Колюн распахнул чемодан. Пошли припасы: брусника, тушенка, мед, орехи, рыба. В ту зиму венгерской тушенкой Первоуральск завалили. Давали без талонов и паспортов. Ирония судьбы. Еще кульки, еще мешочек.
    — Ну, пошла потеха. А это что? — возмущенно указал Иван на коньяк.
    — А что?
    — Четырнадцать рублей. Семь сухого! На Гороховой сухого нынче море… Ты деньгами, Колюн, не швыряйся. Береги.
    — Так за встречу…
    Иван вначале ел осмотрительно, а после третьей стопки навалился.
    Денег у Колюна было: на обратный билет — это далеко, в паспорте, командировочные на неделю, отчасти уже потраченные, полсотни своих и тридцать — выданных ему на апельсины. Крупные в принципе деньги.
    Закусывал Колюн исключительно сельдью. Подействовала полярная магия.
    — Ты сейчас где? — спрашивал Иван.
    — В школе, учителем физики, — отвечал Колюн. — А ты-то где?
    — А в одном месте. Вот восстановлюсь в институте — и по дорогам. Как и задумывалось. Ты вот завтра поспи, а я утром схожу кое-куда. Дело у меня там есть. А потом в Лавру и к Казанскому. И к крейсеру «Аврора». Хочешь видеть ледокол революции?
    Колюн размяк. Ему было хорошо.
    — Захмелились слегка, — заерзал Иван, — а как у вас там с вином?
    — Какое вино? Водка талонная.
    — А хорошего вина не хочешь?
    — А у тебя есть? Давай.
* * *
    Таких ностальгических рассказов Пуляеву довелось услышать здесь уже с десяток, и он как бы отвлекся, стал думать про свое, раскладывать приметы и индивидуальные особенности новых товарищей по полочкам, запирать ящички в картотеке, которую создавал мысленно, чтобы потом вместе со Зверевым снова выдвигать, отпирать ящички, вынимать карточки, искать. И снова ничего не находить. Текла причудливая вязь рассказа, текли потоки портвейна, опрокидывались стопки, старые и зеленые. В зеленых стеклышках отражался уродливый мир «лимиты» и коммуналок. Одним суждено было пройти свой путь, уцепиться зубами за свою соломинку, выплыть, вернуться в жизнь, получить прописку, однажды ночью выйти во двор, где снег и Млечный Путь над головой, несбыточный и прекрасный, а жизнь-то и прошла… Другие до берега не доплывали и, цепляясь за других, близких и дорогих, тащили их за собой на дно, где то ли бетон, то ли кафельная плитка, а не то плита кладбищенская и хорошо, если не место. На кладбище для бомжей…
* * *
    — Ха. Давай. Идти надо, — продолжал Иван.
    — Так, поди, поздно уже, — отозвался с надеждой Колюн.
    — Для меня не поздно.
    Они оделись. Вышли в каменный колодец.
    — Здорово! Кто тут жил раньше?
    — Господа присяжные заседатели. Федора Михайловича читал?
    — Не всего. И давно уже. И не до конца. Слушай! А зачем вино? Поедем на Невский! Сейчас там огни, наверное. Иллюминация.
    Иван с сожалением посмотрел на друга детства:
    — Неформалы там на гармошках играют. Завтра, Колюн, завтра.
    Пришли на «пьяный угол».
    — Ванек! Сколько лет, сколько весен! Давно не был.
    — Вот, друг приехал. Что у тебя?
    — Портвейн, Вань.
    — Какой? — лицемерно поинтересовался Иван.
    — Вань, армянский. Они там воюют, а портвейн шлют. Вот это и есть интернационализм.
    — Но это же отлично, что армянский, — расцвел Иван, — дай-ка нам троечку. — И Колюну: — Пятнарик отстегни.
    И Колюн отстегнул.
    Возвращались весело. Ночь тепла, будущее безоблачно, встреча радостна, портвейн с собой.
    Дома Колюн отрубился после первой бутылки, видно намаялся с дороги.
    А Иван сидел долго. Допивал. Оставил, как всегда, на три пальца, укрыл Колюна сползшим было одеялом и себе постелил на полу. А через какой-то миг затрепетал будильник.
    Колюн проснулся рано: сказалась разница во времени, которую в поезде не изжил. Долго лежал, смотрел в потолок. Встал, раздвинул шторы. За окном улица, точнее — переулок. Интересно! Люди идут. Ленинградцы. Вот бы переехать сюда совсем. Послонялся по комнате. Осмотрел книжную полку. Иван периодически собирал неплохую библиотеку. Бестселлеры оставались женам, кое-что пропадало после «панельных» визитов. Больше у Ивана красть было нечего. Колюн нашел тоненького Юлиана Тувима. Такого он не знал. Не знал и того, что это есть любимейшая книга Ивана. Лег опять на диван и зачитался. А тут и Иван. Вошел в своем пальтище — шумный и справедливый. Пиво принес. Стрельнул на работе пятерочку.
    — Во! Вижу, еще Польска не сгинела. — Дед Ивана был ссыльным польским дворянином. — А пивко-то там у вас есть?
    — Откуда, Ваня? Искоренили.
    — Тогда навались. — Иван изъял из хранилища еще одну баночку сельди, выпустил ее на тарелку. Колюн сразу потянулся вилкой.
    — Во! И я не могу отвыкнуть. Как семечки.
    Пиво пили до обеда. Беседовали.
    — Ну, сейчас пойдем на Невский?
    — Конечно. Там тоже пиво есть.
    — В гастрономе?
    — В барах. На Староневском, «Маячок», на Владимирском, «Хмель», на Лиговке, «Очки». Там дорого. На Гороховую можно, на Сенную, хотя нет, «Старую заставу» искоренили. А раньше там еще автопоилка была и в столовой бутылочное.
    Колюн ничего этого не понимал, только удивился, как это вокруг так много пива. Он еще не знал, что настанут времена, когда на каждом углу будет ему и «Мартовское», и «Балтийское», только радости никакой от этого он уже больше испытывать не будет, а будут только ностальгия и тлен.
    — Там и пообедаем? — предположил Колюн.
    — Еще чего. Деньгами-то швыряться!
    — Я деньги берегу. Мне апельсинов купить надо.
    — Я все помню. Если забудешь, заставлю взять. А пообедаем здесь. Ты тут посиди, а я сбегаю.
    — Горячего бы. — Колюн хотел супу.
    — Будет тебе горячее.
    Иван был тот еще артист. Так играл, так отчетливо рыскал в столе и по карманам, так натурально доставал бумажник, что Колюн, растаяв от пива, вскочил:
    — Возьми вот! Вдруг не хватит?
    — Ну давай! Это что? Четвертной?
    Он вернулся не так чтобы очень скоро. В левой руке держал связку сосисок, в правой — полиэтиленовый мешок. Там звякало.
    — Счас пообедаем. А потом к ледоколу революции. А потом на Невский. В Лавру опять же.
    — А Зимний? А Русский?
    — Там реставрация сейчас.
    — Ты, видно, часто бываешь в музеях?
    — Ты только посмотри, что я взял! — И явились на белый свет шесть бутылок рислинга, по три рубля бутылка. — Редкая удача. Только подошел — дают. У вас там есть рислинг?
    — Нет. У нас там колбаса. Килограмм вареной или полкило копченой в руки.
    — Вот видишь! Тебе сколько сосисок?
    — Ну три.
    — Ты что! Трижды три! И мне столько же. Будем жить, чтобы жить. А потом на Невский…
    — …Чего ж так голова-то болит, Вань? Прямо ухает в ней…
    — А. Проснулся, Коль? А чего ей не ухать? По три сухого с утречка. Хочешь сосиску? Я сварю!
    — Ой, дяденька музыкант! Заберите меня с собой!.. Времени сколько?
    — Полночь. Спешить надо. А то не успеем.
    — А что, на Невский ночью не пускают?
    — На Невский я тебя не пускаю. С такой головой туда не ходят. Похмеляться пора. А то мне тут в одно место скоро. К пяти утра.
    — А ты чего там пишешь?
    — Я, Коль, о жизни размышляю. Может, селедочки?
    — Нет. Лучше пошли за рислингом. Я сдохну сейчас.
    — Ты, Коль, не можешь сдохнуть. Меня комнаты за твой труп лишат.
    Вышли через окно. Иван часто так ходил. На эту сторону дома выходило только одно окно, и оттого соседи не могли наблюдать круговращение странствующих гостей Ивана.
    — Все. Опоздали! — Иван дернулся туда, сюда, сплюнул. — Конец нам, Колюн. Ушла уже.
    Колюн только застонал в ответ.
    — А! Чу! Вон мелькнуло. Счас!
    Иван сбегал и вернулся.
    — Здесь. Шмон был. Прячется. Ты это… Сам сходи. Чего тебе больше хочется? Выбери. Там разное есть.
* * *
    Колюн вернулся с шампанским.
    — Ты что? Офонарел? Гусаришь? Я тебе что сказал? Деньги беречь. Это ты так бережешь?
    — Я сейчас не могу беречь. Давай…
    — Осторожно, осторожно открывай. Дай, я. — И Иван открыл бутылку с тихим шлепком. Выпили всю в два приема. Колюн охмелел сразу и безвозвратно.
    — Ну, пошли. На Невский, — сказал Колюн и пошел.
    — Стой, на Невский с вином не пускают. И вообще мне на работу скоро. А ты тут с пьянством своим. Там «Прибрежное» было. Представляешь, сколько могли взять?
    — Чего ты, Вань? Я шампанское только на Новый год пью. Рюмочку. Больше не достается. Так что, завтра с утра на Невский?
    — Ну, естественно.
    Ночью выпал снег, и, как оказалось, такого обильного не было уже двести лет. Он совершенно укрыл город многих революций и перевоплощений. Он укрыл дома, площади, набережные, дворцы и трущобы. Легкий туман принудил водителей зажечь желтые фары, а дворников разразиться уму непостижимыми словами.
    Иван, еще с ночи чувствовавший неладное, выглянул в окно и ужаснулся. Потом стал собираться. Он собирался и приговаривал: «Жена аптекаря, вся в папильотках, свежа как роза, полуодета, с утра распевает звонким фальцетом любимый романс „Мне грустно что-то“».
    Он трудился до двух часов дня.
    Колюн очнулся около одиннадцати утра. Сладко спится в Петрограде-городе на Петроградской стороне. Проснувшись, он решил наконец первый раз за время своего приезда умыться. Взял из чемодана все чистое, полотенце, бритву, шампунь, мыло. Вернувшись в комнату, он нашел утюг, навел на брюки стрелки и сделал еще много полезного. Например, собрал со стола всяческие объедки и опитки, не зная, куда все это деть, отнес в угол, за ширму. Там обнаружил он встроенный шкаф, а в шкафу находился костюм Ивана, обе его рубашки и с десяток пустых бутылок после самого разнообразного вина. Тогда Колюн включил громкоговоритель и стал слушать ленинградские новости. Взял с полки книжонку, и тут появился Иван. Совершив невозможную работу, он получил в ЖЭКе пол-литра технического спирта, чуть-чуть попахивающего резиной.
    — Устал. А, читаем? «Вислы замедленный бег, башни и стены…» Люблю такое. Ты хоть помнишь, как мы во Фрунзе, в военном городке, рубль нашли?
    — Конечно. И как тратили, помню.
    — Я вот опять кое-что нашел, — объявил Иван. — Счас пообедаем — и на Невский.
    — Слушай, Вань. А ну его, обед. Пошли сейчас.
    — Офонарел? Я пихлом шесть часов двигал. Я жрать хочу. Что у нас жрать есть? Нет ничего. Дай-ка мне рублика два. У меня аванс завтра, — совершенно раскрыл он свои карты.
    — Я завтра уезжаю уже. В полдень.
    — Это куда тебя несет?
    — Домой.
    — Тебе что, тут плохо?
    — Мне тут, Вань, хорошо, но я не могу не уехать.
    — Так. Ладно. Деньги береги. Я сейчас.
    Иван пошел к соседу. При любой полувоенной ситуации тот обязан был дать червонец, иначе он нарушил бы кодекс. И Иван бы нарушил, если бы не дал. Морды накануне бей до крови, а червонец давай. Иван строго поблагодарил соседа и отправился в гастроном. Но надо же! На Бармалеева давали «Колхети». Тогда Иван украл в универсаме пачку сливочного масла, банку «Славянской трапезы» и еще какую-то мелочь. Вермишель и хлеб просто купил. Большое. Не спрятать.
    — Ну чего, Колюн, загрустил? Ты мне скажи, есть у вас там «Колхети»?
    На «пьяный угол» пошли, едва очнулись. Было где-то около полуночи. Взяли опять шампани — на прощание и долгую разлуку.
    Утром Иван на работу не вышел. Был у него отгул заначен. Проснулись рано. Колюн собрал чемодан, огляделся.
    — Хорошо тут у тебя, — сказал он совершенно искренне, — уезжать жалко.
    — Сейчас на Невский посмотришь. На Зимний. На Казанский. На Адмиралтейство. А чего Невский? Поехали в Петродворец. К фонтанам.
    — Какие зимой фонтаны? — сообразил Колюн. — Да и времени-то час-другой.
    — А я и забыл. Ладно. Потом приезжай. Летом.
    Вышли в белый хладный мир. Двинулись к метро.
    — Матка боска! Ну ты же совсем память потерял! А апельсины?
    — Апельсины, — потупился Колюн, — у меня денег больше нет.
    — Как нет? Я же беречь велел.
    — Шампанское, Вань, дорогое.
    — А зачем брал? Эх, голова садовая. Ладно. Пошли.
    Они миновали один переулок, другой.
    — Здесь. Стой. Я сейчас.
    Иван чувствовал себя виноватым. И потому он ошибся. Взяв в зале две килограммовые сетки апельсинов, помытарился с ними и как бы положил на место. В секцию. А тем временем дернул полусеточку, сунул в клапан, надорвал на ощупь. Апельсины ушли вниз, как по лифту. Огляделся. Народ кругом вроде бы есть, но не очень обильный. Все как бы спокойно. И он положил в карман еще сеточку, и еще одну. Но промедлил. Долго стоял. И перебрал чуток. Внизу пальто потяжелело. Та девочка, что стояла для пригляда, что-то заподозрила, мигнула старшей по залу. Тут как на грех мужики из подсобки. Не вырваться. И ах ты! Милиционер яблоки румынские покупает… Взяли Ивана.
    Составили на него протокол, потом отпустили под подписку о невыезде, а Иван все думал, что это шуточки. Экая мелочь — апельсины. Но магазинские показали на него как на постоянного вора. Сговорились. Составили список. Иван все не верил. Колюн же не уехал из города. Он не мог бросить товарища в беде. А когда на суде Ивану дали год, принес ему передачу. Батон сухой колбасы, буханку хлеба, папиросы «Беломорканал» и теплый шарф. Комнату у Ивана, естественно, отобрали, но Колюн бросил семью, переехал жить в Ленинград, пошел в дворники и получил свою комнату, которую честно отработал. Когда же пришло время перемен, пытался обменять ее на квартиру в отдаленном районе, но был «кинут» при сделке. Бесконечная история продолжалась.

Чистилище

    Вернувшись в гостиницу вечером, Пуляев в комнате никого не застал. Даже вещичек любителей полярной сельди не оказалось. Последующие поиски подтвердили простейшее предположение — Ивана с Колюном вычистили за нарушение режима. А жаль. Он искренне хотел послушать продолжение фантастической эпопеи двоих товарищей.
    Сегодня он не пошел в демократический душ. Деньги некоторые имелись, и он отправился в сауну на Маяковке. Взял кабинет, долго отдыхал, вышел чистым и звонким. Попив пивка возле бани, отправился на свою лежанку. Наломавшись на чистке чердака и оттянувшись в бане, уснул мгновенно, держа в уме такую мысль: вот поспит полчасика, оклемается и увидит снова Ивана с Колюном. Больно крутые получались здесь законы внутреннего распорядка. Или, точнее, не совсем обычные для таких заведений.
    Проснулся он часов около десяти вечера. Свет в комнате не горел, но все же различался новый постоялец на койке Колюна. Пуляев встал, сходил в туалет, вернулся. Новая персона оказалась мужчиной неприметной внешности, без признаков бытового пьянства и какой-либо степени ожирения. Одет он был в спортивный костюм, хороший, но не новый. Видимо, давно носил его.
    — А где два товарища? — поинтересовался Пуляев у мужика, назвавшегося странно, Охотоведом. — Не вернутся уже?
    — Увы. Шанс не использован. Чаю выпьем?
    — Конечно.
    Охотовед оказался парнем смышленым. Как бы и не расспрашивал ничего, но Пуляев неожиданно заметил, что рассказал про себя все, в рамках дозволенного Зверевым и собственным разумением. Про себя же новенький не сказал почти ничего. Охотовед да Охотовед. В тюрьме не сидел, как сюда попал — сам не понимает.
    Вначале они обсудили проблемы футбола. Охотовед выведал эту слабую струнку Пуляева, и часа полтора они перемывали кости первому составу сборной, потом «Зениту», потом углубились в страны и дебри.
    Затем прошлись по реформаторам. Тема эта была скользкой, и Пуляев раскрывать душу остерегся. Охотовед же проявил завидную эрудицию, так и сыпал персоналиями и событиями. При этом невозможно было понять, на чьей он стороне, и если случатся баррикады, то на какой половине игрового поля он окажется.
    Разговор этот Пуляева разбередил. Он мысленно проделал весь путь от достопамятной даты в Пулкове до договора со Зверевым и сегодняшнего вечера. Ему стало себя жаль. И Охотовед заметил и эту перемену в нем.
    — Я вообще-то здесь с инспекцией.
    — То есть?
    — Моя фамилия Бухтояров. Я директор этого заведения.
    Пуляев рефлекторно поправил одеяло под собой, сел ровнее.
    — Не переживай. Мне утром уходить отсюда. Дел полно. Начальник должен все знать досконально. Так ведь?
    — Естественно. Меня-то тоже вычистите? — спросил Пуляев с надеждой.
    — Тебя-то за что? Ты водку здесь не пьешь, с кухни селедку не воруешь.
    — Какую селедку?
    — Представляешь, они ночью пошли закуску искать. Не хватило им. Вспомнили, что на ужин давали сельдь. Умудрились на кухню пробраться. Взяли только две полуторакилограммовые банки. Больше ничего. Гуманисты.
    — С селедкой связано для них такое слово, как счастье… Вчера излагали.
    — То было вчера.
* * *
    — Так было у тебя счастье в жизни? Хоть несколько дней?
    Пуляев призадумался. Он догадывался, что вопрос этот не праздный и от того, как он сейчас ответит на него, зависит, может быть, дальнейшее продвижение его по Дну. Наслушавшись всякого за время своего внедрения в тонкий и чуткий мир бомжей, он мог бы легко сымпровизировать, сочинить такую историю, что задавший столь простой и вместе с тем печальный вопрос долго бы переваривал байку, просчитывал, что в ней правда, а что присказка. Но он решил говорить правду, и ничего, кроме нее. После того как Колюна с Иваном «интернировали», а уж какова была история, сколько поэзии, слез и ликования, а всего-то распитие, да и Бог с ним, и мелкая кража, а иначе как же назвать несколько банок с селедкой, и только исключительно по прихоти ностальгии, Пуляев чувствовал внимание к себе уже не кожей и шестым чувством, а хребтом.
    — Ну, слушай. Тебе вставать-то завтра раненько?
    — Ну, все относительно. Ты начинай, а я чайку сделаю. Излагай про свое счастье.
    — …Это же и впрямь счастье. В командировку, на юг, летом. Правда, всего на пять дней. Но ведь никто еще не стреляет и не бомбит города. Будущие полевые командиры ходят на службу в потребкооперацию, а то и просто торгуют шашлыками на пляже.
    Полтора дня туда, полтора обратно, два на месте и в пятницу вечером как штык обратно. Красивое слово — штык. Отчетливое. А раз так, значит — придется. Я не страдал от собственной неисполнительности, будучи тогда инженером. Велено — будем. Скажут — сделаем. А билет есть и туда, и обратно, так как сам шеф звонил в Аэрофлот. Чего ж не успеть? От Майкопа до Туапсе три часа автобусом. Но автобус утром. Есть еще один, в час дня, но на нем уже не имеет смысла. Так вот. План был такой: в Майкопе за день управиться, и утром…
    Я купил новые плавки, майку и другое полезное барахло. Дело же в Майкопе было несложным. Поговорить по пустякам, взять чертежи, оставить письма и прийти в штыкообразное состояние.
    В субботу я купил бутылку водки.
    — Ну, начинается. Если и дальше про закуски и вино, ты мне неинтересен.
* * *
    — Дальше и про то, и про это. Но мне кажется, что я как раз интересен тебе, мастер. Закон был полусухим, и кто знает, что там за ситуация? А после дня на пляже, намаявшись, накупавшись, обалдев после длинного дня, около полуночи, в номере… Беседа за жизнь с соседом. Примерно таким, как ты. Все обсудить в галактике. Все оспорить. А вот одному оставаться в номере не хотелось. Не любил я этого никогда. Но вот только чтоб сосед не храпел. Возможны были также всякие варианты. Знакомства… Тогда отдельный номер все же предпочтительней. А номер будет. До меня в Майкоп Трунов ездил много раз, и ситуация находилась под контролем.
    И я полетел. В Краснодар самолет прибыл в четыре часа утра и совершенно благополучно сел, что тогда происходило сплошь и рядом. Ожидая автобуса, я купил кулек черешни за сорок копеек, а потом еще один. И потом при малейшей возможности покупал то клубнику, то яблоки, то груши. Что видел, то и покупал. Дорвался.
    Накануне я бегал по Москве. Сумку сдал в камеру хранения. Но так как камера была не автоматическая, водку свою положил в пакет и забрал с собой, так как случалось, что изымали из сумок лишнее, а хлебное вино чаще всего. Ходить по городу с водкой в пакете нужно было осторожно, чтобы не пристукнуть о парапет или другое препятствие. Это было несколько утомительно. Я два раза сходил в кино, послонялся по ВДНХ, потом оказался в Сокольниках. Уже по инерции, выполняя программу, встал в очередь в «Жигули», но, не успевая, бросил.
    Теперь я был в Краснодаре, водка осталась цела, лежала в сумке, и черешни временно не хотелось. Потом подошел автобус на Майкоп. Через три с половиной часа я был там.
    В столице Советской Адыгеи все пело. Государственные катаклизмы пока ее не коснулись. Люди были, по-видимому, счастливы. Из громкоговорителей, бывших совершенно всюду и работавших на все сто, лились военные марши. Как будто Адыгейское государство готовилось к войне. Так мне тогда подумалось — и я рассмеялся. До гостиницы по прямой главной улице с полкилометра или три четверти. Марши не утихали. Я улыбался всем прохожим. Они не отворачивались.
    В гостинице над моими рекомендательными письмами посмеялись. Случалось и такое. Или Трунов тут в последний раз напакостил. После долгих мытарств и унижений я поселился в небольшой окраинной гостинице, нигде не указанной и не значащейся. Было далеко за полдень. Все постояльцы комнаты находились на месте и недавно закончили пить одеколон, что я безошибочно определил. В комнате находились еще трое, и все смотрели на меня красными глазами. Оставлять в номере свою бутылку было бы самоубийственным поступком. Никакой камеры хранения в гостинице не было в понимании этого смысла. Комнатка за спиной администраторши. Из нее бутылка исчезнет так же блистательно, как и из механической камеры на вокзале. Плановая проверка, поиски левых джинсов для местной фарцы и прочее. За командированными нужен глаз да глаз. И я, прикрывая сумку телом, переложил бутылку в пакет. Красноглазые конечно же отследили манипуляцию, но не решили, как быть дальше.
    На заводе в этот час был обеденный перерыв, и я решил пока послоняться по городу, потом быстренько сделать дело, а уже после пообедать. Меня совершенно поразил магазин с вывеской «Хлеб». Здесь можно было ткнуть пальцем в булку или другой какой лаваш — и получить точно такой же, но горячий, через несколько минут. И не из печи СВЧ, тепло которой мертвое и противоестественное, а из нормальной электропечи, где этот хлеб и выпекался. Я порадовался, купил лепешку и, покусывая ее на ходу, отправился далее. По пути увидел персики, купил полкило за рубль с чем-то и съел, даже не помыв. Единственное, что можно было в те времена получить от такого приключения, — легкое расстройство желудка. Но он у меня еще не был испорчен импортными консервами. И тут я увидел книжный магазин. От мысли, что здесь стоит какой-нибудь нечитаный Саймак, я весь затрясся. Трястись-то следовало не от этого. Сейчас я при виде шизофантазмов на развалах лишь недоуменно улыбаюсь. Тот Саймак был лучше.
    Я вошел в магазин, порадовался обилию полок, приметил что-то наверху и потянулся к переплету. Тогда-то я и услышал характерно скорбный звук, которым завершилось печальное и краткое падение на мраморный пол пакета с заветным и долготерпеливым сосудом.
    Я обмер. Все замолчали вокруг. Тогда я нагнулся и медленно поднял пакет. Сбоку, почти снизу, ударила тонкая упругая струйка, и я попробовал зажать ее пальцами.
    Стакан мне был нужен, тара, банка… До ближайшего гастронома пятьдесят метров. Я зашагал туда широченными шагами. Тем временем осколок прорезал пакет в другом месте, сантиметрах в десяти от первого.
    «У, правительство проклятое», — проговорил я отчетливо, но правительство-то по большому счету было ни при чем, а в гастрономе оказался перерыв. На заводе перерыв, в гастрономе, везде и всюду. Только вот водка истекала на асфальт, сворачиваясь в компактные лужицы. Я озирался, как зверь. И вот оно! Автомат газводы.
    «А вот бросить его. На хрена мне все это? Не ко времени. Но как же бросить, когда вез столько и берег так».
    Я выждал очередь, короткую, но все же невыносимо долгую, получил в руки единственный стакан, поставил его на асфальт и начал медленно сцеживать водку.
    «Ох!» — выдохнули окружающие. Я нацедил полный стакан. Сверху плавали охвостья черешни и хлебные крошки.
    «Да зачем я тебя покупал-то?!» — заорал я на лепешку, еще теплую, но уже напитавшуюся с краю водкой. Я поднял стакан.
    — …Так ты все-таки алкаш!
    — Я сейчас рассказывать перестану. А между тем счастье так близко…
* * *
    Я посмотрел стакан на свет. «А фабрика? Как же я пьяный пойду? А вез сколько! А берег!» И я с отвращением победителя выпил стакан — медленно и тошнотворно. Было жарко. Пот на мгновение перестал выступать на лице, но тут же брызнул изо всех пор. Пожалел, что выбросил лепешку. Сейчас бы откусил с сухого края. Еще, наверное, теплого.
    «Ну, не оплошал», — заговорили окружающие.
    «Такой оплошает. Как же».
    «Стакан давай назад! Тут воды выпить не из чего». — Очередь сглотнула одновременно со мной. И одновременно поморщилась. Я наклонил пакет еще раз и нацедил еще с полстакана, мутных и горьких. Я глубоко вдохнул, выдохнул, зажмурился и теперь уже совершенно через силу, ненавистный сам себе, «дожал». Водка стояла в горле и норовила выплеснуться обратно. Я перетерпел, но тут зааплодировал мужчина, стоящий крайним и, очевидно, завидовавший. Его поддержали. Не часто же случается такое.
    «Героям слава!»
    «Слава героям!»
    «Пойди, мужик, закуси скорей, оплошаешь».
    Плошать не следовало.
    Я свернул за угол, дабы сразу покинуть место происшествия, а свернув, тут же выбросил пакет, который зачем-то все продолжал нести. Тот упал с шелестом и всхлипом, будто живой.
    «Странно, — подумал я, — ни в одном глазу». Но пока брал в столовке суп, утку и еще что-то, в одном глазу появилось нечто, потом в другом. А потом я стал стремительно пьянеть.
    Очнулся я в гостинице от боли в голове, мерзости во рту и членах, но более всего — от ощущения неминуемого несчастья.
    — …А говорил — счастье. А теперь про несчастье.
    — А ты можешь отличить добро от зла? Счастье от его антипода? Ну вот. Слушай дальше… Комната была прокурена. Я спал одетым поверх одеяла, встал и без помех вышел в коридор.
    «Чего, сынок?» — встрепенулась коридорная.
    «Чего, чего. Пить хочется».
    «Там», — махнула она рукой.
    Я побрел. В мужской, как она называлась, комнате все было совмещено и нечисто. Пересилив себя, я наклонился к крану, но тут же проворный таракан пробежал перед носом. Я плюнул и не попал в таракана, пить не стал, спустился вниз. Рядом с гостиницей, кажется, был еще один спасительный автомат.
    «Куда вы ночью? Чего не сидится?»
    «Прогуляться хочу».
    Злобная и заспанная дежурная вышла к двери и отодвинула задвижку.
    «Постучишь потом».
    Я сразу же увидел автомат и так, словно от этого зависело, жить или не жить, поспешил к нему.
    Стаканов было даже три, но вот монеток — ни одной.
    Здесь я оплошал. Были двугривенные, были пятаки и прочая мелочь. Бумажные деньги были. Но ни копеечки, ни троячка. А вокруг — ни души. Только черная адыгейская ночь и предчувствие гражданской войны. Я помыл стакан над хлипкой струйкой, поставил его в стаканоприемник и ударил по автомату кулаком в то место, о котором знал с детства. Не вышло. Тогда подумал немного и ударил в режиме второго варианта — сразу в двух местах и с оттягом. Автомат сработал и выдал то, что требовалось. Без сиропа. Как и нужно, чего и хотелось. Втянул в себя великолепную холодную воду, щекочущую горло. — Уверенно поставил стакан под трубочку и повторил удары. Теперь, выпив уже медленно, пришел в себя. Только теперь посмотрел на часы. Без четверти три. Так долго спал и не помнил себя! Прошелся по улице, вернулся было к «отелю», но это было противоестественно, и остаток ночи я провел на вокзале.
    А с утра началось! Дела на заводе сладились как нельзя лучше. К пятнадцати часам. И вообще все переменилось. В гастрономе за городским парком отыскалось пиво. Я купил три бутылки и одну выпил тут же. Естественно, пляж уже накрылся. «Ну что, попил водочки?» — спросил я себя, ненавистного. Чтобы лишить себя возможности нехороших ассоциаций, забрал из гостиницы сумку. Решив поехать в Краснодар другим путем, чтобы больше в этом мире увидеть, я отправился туда поездом. Самолет, возвратный и надежный, вылетал на следующий день в одиннадцать. Значит, оставалось еще некоторое время. Выбирая поезд, а большого выбора не было, увидел над кассой: «Туапсе 17.05». То есть через семь минут. И, ни о чем более не думая, купил билет.
    Поезд шел по горам и ущельям, туннелям, другим невообразимым ранее местам, диким и прекрасным. Когда поезд остановился, пришел миг превращения дневного бытия в сумерки. Я сошел на перрон, и тут же начался мелкий курортный дождь.
    Чудесное странствие мое по вечернему, а после по ночному городу, сидение на волнорезе, кофе в полуночной забегаловке, морской вокзал, промокшие ноги, опять волнорез… Неожиданно для себя я купил открытку с видом местного пляжа и написал что-то женщине, с которой не виделся уже лет десять. Потом я разулся и шел по кромке прибоя так долго, как смог, потом нашел сухой угол под навесом и долго лежал, закинув руки за голову.
    Я с трудом заставил себя сесть в краснодарский поезд. Подумать только, не приедь я тогда в Туапсе или приедь утром, когда пляж и толпы, а после непременно уехал бы в семнадцать часов, так вот, в этом случае ничего этого не было бы никогда. Поезд тронулся…
* * *
    Охотовед привел их к кирпичной стене мертвого механического завода. Только в конторе еще блуждали тени забытых предков. Десяток служащих, бухгалтер, директор. Оборудование в цехах было большей частью демонтировано и вывезено. После того, как ловцы удачи завершили «демонтаж»: срезали остатки кабеля, унесли посильное, после того, как ночью кто-то попытался с помощью автокрана забрать и вывезти последнее на «КамАЗах», на территории появилась-вооруженная охрана.
    — Я тут бывал раньше. Так что вы у меня в гостях.
    — Что за работа-то? Робу дашь? — поторопился выяснить обстановку рыжий.
    — Все дам, что потребуется. Куда лезешь в дыру? Нам вот туда.
    Охотовед указывал на заводской стадиончик. Трибуна человек на пятьсот, стойки футбольных ворот, невесть как уцелевшие, поземка на гаревой дорожке, уже в отметинах времени. Прошли к подсобке. Раньше здесь переодевались футболисты. Охотовед открыл дверь своим ключом. Вошли.
    — Перед работой, может, нальешь? Хорошо бы. Работа шепчет. То есть погода подсказывает.
    — Переодевайтесь пока. — Охотовед раскрыл свой баул и стал вынимать оттуда спортивную форму. Застиранные майки с номерами во всю спину, трико, разбитые, но все еще живые кроссовки и кеды. Размеры соответствовали, недаром в ночлежке записывали габариты. Даже шерстяные носки дал Охотовед. Тонкие, но настоящие. Как будто целую команду раздел. Команда давно перестала существовать. Как и завод. Форма же осталась.
    — Лихо! Смело! — загоготали бомжи. Из второго баула появились хоккейные свитера.
    — Это чтобы не простудиться. А можно и телогрейки. Кто хочет телогрейку?
    Захотели трое. Затем Охотовед выдал всем спортивные шапочки, тоже тронутые молью и временем, но для работы вполне годные.
    — Пошли на выход.
    Зрелище впечатляло. Бомжи оглядывали друг друга, показывали пальцами, покатывались со смеху.
    — Построиться! — приказал Охотовед.
    Семеро страждущих мужчин построились в шеренгу по одному и даже были рады происходившему. Возвращалось забытое, заворочалось внутри сокровенное и необъяснимое. Каждый вспоминал, как и когда последний раз бил по мячу. Никакого мяча сейчас, однако, не было.
    — Я обещал заплатить за работу. Я заплачу. Работа такая. Сейчас вы пробежите десять километров по гаревой дорожке. Времени на все про все час. Тот, кто уложится в пятьдесят минут, положит в карман приз.
    — Чего? — завопили бомжи. — Бежать? Куда бежать? Чего?
    Охотовед, предполагая и зная, что сейчас должно произойти, вынул и показал пачку денег и ведомость. В ней черным по белому были перечислены фамилии, свою Пуляев нашел под номером пятым, и проставлены суммы. По сто тысяч рублей.
    — Что, просто пробежать? — не верила «команда»…
    — Не просто. Первые три места призовые. За третье еще сто тысяч. За второе плюс двести. За третье четыреста. Вот ведомость на премии. Подпись, печать. Фамилии сейчас проставим. Вернее — через час.
    — А зачем это?
    — Чтоб вы не переживали, это для науки. Я вам измерю давление, пульс, занесу в протокол. Создается реабилитационный центр для вашего брата. Это как бы тест.
    — А что, если мы сейчас тебя свяжем, а потом деньги заберем и гудеть? Тогда как?
    — А вот кто это идет к нам? Вон, от дыры в заборе?
    Это шел хранитель заводской недвижимости с самым настоящим автоматом «Калашников», в сапогах и полувоенной форме.
    — Здорово, бойцы!
    Рот до ушей, с Охотоведом за руку, присел на трибуну, готовится представление смотреть. Потом еще один подошел. Без оружия.
    — Ну как сегодня? Играем? Я вот на того ставлю, хитрого. — И обладатель автомата указал на Пуляева.
    Смех сам собой прекратился. Тем более что такие деньги на дороге не валяются. Многое можно прикупить. Особенно если выиграть.
    И Охотовед дал старт.
    Пропитанные водкой и консервантами, мужики побежали. Пуляев решил не усердствовать вначале. Впрочем, как почти и все. Только рыжий рванул, вышел вперед, засучил ножками. Охотовед отобрал самых непропащих мужиков. Тех, что имели шанс выпутаться. Пуляев знал здесь почти всех. Инженер, сварщик, наладчик оборудования, снабженец, офицер. Когда-то они были маленькими, им дарили подарки на дни рождения, ставили в домах, которых теперь нет, елки к Новому году. Теперь они в неуклюжей списанной форме и плохо подобранных кедах бежали по кругу забытого Богом стадиона за деньги. Круг здесь оказался в четыреста метров, как определил Пуляев после первого же. Значит, оставалось еще двадцать четыре. Он и время прикинул, доводилось раньше бегать. И понял, что темпа этого, кроссово-спокойного, ему не выдержать. Но чтобы продолжить путешествие по этому невозможному полигону, он должен был добежать. И оказаться при этом не последним.
    Через семь кругов остановился снабженец. Встал, тяжело задышал, замахал руками, медленно пошел с дорожки.
    — Я забыл сказать, — объявил в откуда-то взявшийся мегафон Охотовед, — что доля сошедших с дистанции делится на всех. Всем поровну, независимо от занятого места.
    Снабженец дернулся, засуетился, поднял голову. Он отставал уже на круг, но все же вернулся и опять побежал.
    Пуляев вошел в дыхание на пятнадцатом кругу, оглянулся и увидел, что бегут они уже впятером. Пот, едкий и спасительный, заливал глаза. Он бежал третьим. Впереди теперь инженер, за ним рыжий бомж. Немного ускорившись и поравнявшись с ним, Пуляев понял, что никто из них не получит большого приза. Легко и размеренно бежал рыжий, дыхание его, поставленное и глубокое, не вызывало сомнений в том, что это просто-напросто подставка. Охотовед красиво провел их. Оставалась надежда на второй приз. Он оглянулся. Наладчик отставал метров на тридцать. Между ними топотал офицер. Лицо его, совершенно багровое, сочащееся уже не потом, а какой-то сокровенной жижицей, было перекошено. Старший лейтенант, артиллерист, после училища попал на настоящую войну, видел всякое, семью потерял, натворил что-то, из армии вылетел, спился. В «Соломинке» его просвечивали дольше всех, все не верили в такую судьбу. Он был плотным, кривоногим, невысоким. Таким представлял Пуляев себе капитана Тушина. За пять кругов до финиша рыжий вышел вперед, не отрываясь особенно. Он мог бы легко дожать дистанцию, но нужно было соблюдать правила игры. Вторым бежал Пуляев, бежал уже на автопилоте, дыша часто и редко. Вот уже и розовые круги перед глазами показались. Они то утончались, то становились широкими и толстыми, словно бублики. Третьим шел Офицер, но Пуляев не видел этого, так как не мог оглянуться. Вернее, не хотел рисковать. Деньги эти были ему и не нужны вовсе. Ему нужен был ход на Дно. И между этой дверкой и ним оказывался фальшивый бомж, бегун, беглец рыжий и ненавистный. И тут Пуляев услышал тяжелое дыхание Офицера слева. Тот втерся между ним и бровкой, протолкнулся, отвел Пуляева плечом и рванулся вперед. Бедняга. Он, видимо, ошибся в счете. Бежать-то оставалось два с половиной круга. И когда остался всего один, Офицер сошел. Он стоял на карачках и плакал. Воздух с хрипом проникал в его легкие, с посвистом уходил. Офицер плакал. Рыжий начал ускорение слишком поздно. Видимо, заигрался или надеялся на скорость свою. И тогда Пуляев вдруг ощутил надежду. Если бы рыжий вот сейчас побежал в полную силу, ничего бы не произошло. Но он продолжал подыгрывать, держал «шишку». И за сто пятьдесят метров до финиша Пуляев начал свой спурт. Это получилось так неожиданно, что рыжий разрешил ему убежать метров на двадцать и все ждал, когда же Пуляев сломается. У Пуляева не было сил. Но в нем ожила ненависть. Рыжий ускорился по-настоящему, когда до конца оставалось метров сорок, и с недоумением обнаружил, что расстояние между ним и Пуляевым не сокращается. Так они и закончили. Недоуменный бегун на средние дистанции и Пуляев, не видевший уже ничего, кроме красной точки — маяка, на который он бежал, и тот все приближался, пока не раскололся на миллион горячих брызг. Он выиграл.
* * *
    Горячий душ сделал свое дело. Пуляев словно заново родился. Когда лег на чистые простыни на спину — почувствовал позабытую мышечную радость. Он знал, что немного погодя, через час примерно, почувствует голод. Такой, какого давно не чувствовал. Он купил полуторалитровый баллон лимонада и уже выпил почти весь. Следующей покупкой стал радиоприемник «Сони», чуть больше спичечного коробка, с наушниками. Всего сорок восемь тысяч. Теперь он слушал музыку, отходил от неожиданного забега на выживание, ждал возвращения Охотоведа. Колюна и Ивана больше в гостинице не было. Они нарушили закон. Теперь Иван проявляет воровской артистизм где-то в городе.
    Пуляев собрался было выйти за кефиром, тушенкой и чаем, но наконец вернулся Охотовед. И не один. Офицер, сегодняшний неудачливый бегун, был с ним.
    — Чемпионам физкультпривет! — объявил Охотовед.
    — Шутите, господин администратор.
    — А вот этого не нужно. Не господин, а товарищ.
    — Чему был посвящен забег?
    — Какой торжественной дате? Выберите сами.
    — Я вообще-то ужинать собрался. За кефиром пойти.
    — Вот это отлично придумано. Но кефир сам пришел. — Охотовед стал вынимать из сумки бананы, макароны, пакеты с соком, еще какие-то свертки и действительно — кефир. — Садись, старлей. Твоя койка вот та. Он сегодня с нами переночует, не возражаешь, чемпион?
    — А кто четвертым будет?
    — А вот четвертого не нашлось сегодня. На троих разольем. Садись к столу, команда молодости нашей. Эликсир жизни ждет. Белый и животворный.
    Разговор, которого так долго ждал Пуляев, состоялся около полуночи. Охотовед предложил работу и жилье. Работа в области. Деньги каждую пятницу. Работать руками и головой. Жить в отапливаемых коттеджах. Тем, у кого сохранились трудовые книжки, можно сделать запись. Что за работа? Работа серьезная и для массового бомжа не годится. Нужно, чтобы руки не тряслись и голова была светлая. Во время работы сухой закон. Питание трехразовое, горячее. Офицер — Семен Ильич — за предложение ухватился сразу. Пуляев как бы раздумывал.
    — Я город люблю. Меня учил один мужик, три ходки: не люби деревню. Люби город.
    — А ты в город еще вернешься, — пообещал Охотовед.
    — А чего ты себя так зовешь? Ты действительно в зверях разбираешься? Или стеб такой?
    Охотовед смотрел в глаза Пуляеву долго.
    — Позже, позже…
    — Позже — это как? Завтра?
    — Красивое слово — «завтра». Но не совсем точное. Нужно говорить точнее. А вот как — трудно сообразить. Так что завтра утром выезжаем. Койки сдадим — и на Московский. На электричку.
    — А потом куда?
    — А о маршруте объявлю дополнительным образом.
    Пуляев уснул около часа ночи. Только тогда совсем «отстоялся» пульс. Отлегло от сердца.
    В восемь утра Охотовед разбудил их. На столе уже ждал заваренный чай, бутерброды с докторской колбасой, сметана.
    — Сколько мы тебе должны? Это же не от ночлежки? — спросил Пуляев.
    — Это от спортобщества. Входит в условия контракта.
    В метро, когда они с Семеном Ильичом решили было перейти на другую ветку, там, где Московский вокзал, Охотовед придержал их, и они вышли на «Литовской».
    — На Обводный нам. На автостанцию.
    — А говорил про электричку.
    — Будет вам и электричка, будет и паровоз с запасных путей. Немного погодя.
    В автобусе им суждено было ехать недолго, часа полтора. Вышли на шоссе, у поворота. Слева Ладожское озеро, справа нитка электрички, как они смогли сообразить с Ильичом. Подождали недолго попутного автобуса, и действительно, минут через пятнадцать показался «пазик». Доехали до большого поселка. Там Охотовед засуетился, закружил по привокзальной площади. К нему подошел мужик в советской полевой военной форме, но без погон. Пожал всем руки, пригласил в кузов вечного странника дорог — «ГАЗ-53».
    — Может, вернемся, Семен? — толкнул Пуляев старлея в бок.
    — Иди ты. Вернуться всегда сумеем. Посмотрим, куда нас привезут.
    — Ну гляди, Суворов. Не оплошай.
    Дорога, когда-то крепкая, «функциональная», знала, как видно, лучшие времена. Слева и справа возникали забытые Богом домики. Рабочие поселки бывших торфоразработок. Кое-где, поближе к шоссе, еще наблюдался дымок над крышей и призрачное перемещение жителей. Начиная с третьего поселка — полное запустение.
    Остановились в пятом. Десяток бараков, бывших когда-то жилыми. Это скорбное путешествие по местам, когда-то обжитым и веселым, по местам, где жили молодые люди, ходили бодрые парторги и председатели, жила надежда и крутились радиолы на танцах, бегали дети и шли утром мужики с удочками к озерам, привело и Пуляева, и Семена в философское расположение духа. Мертвые города страшны. Мертвые поселки гораздо страшней. Это убитая надежда. Город, пустой и слезоточивый, пережил радость новоселий. Люди уже успели пожить, купить диваны и телевизоры. А те, что жили в поселках, может быть, и входили после в новую квартиру, переступали порог, а чаще разлетались, как пыль на ветру. По городам и весям. И ни один город не стал для них своим. А тот, где они родились, не принимал их.
    Шли еще около часа по лесной дороге.
    — «Собаку Баскервилей» читали? Говорят, воют по ночам. Кругом болотина.
    — Ты куда нас привез, командир? — продолжал недоумевать Пуляев, да и старлей настороженно вертел головой, был недоволен.
    — А мы и пришли — уже. Вот пост.
    — Какой еще пост?
    — Обыкновенный. Часовые с ружьями. Ну ладно, ладно. Ружья не про вас. Акционерное общество «Трансформер». Прошу!
    Они увидели ограду из аккуратной свежей сетки без разрывов, покрашенные в серый цвет стойки, ворота, будку КПП, а в ней мужика в такой же форме, какая была у водителя возле автостанции. Только этот был в шинели офицерской, но также без погон, и в фуражке, где только звездочка пятиконечная и никакого двуглавого орла. А на плече — ремень автомата.
    — А почему оружие? Бутафория?
    — Оружие настоящее. Есть лицензия. Это частное владение. Охрану любезно согласилось взять на себя предприятие «Андрис».
    — Что-то не слыхал о таком, — усомнился Пуляев. — Ты-то что молчишь, Семен? Хочешь ты на частную территорию?
    — Не хочешь — не ходи! — взвился старлей. — Хочешь по кругу бегать — бегай. Я жрать хочу и работать.
    — Ты не жрать должен хотеть, а защищать Родину. А потом уже думать о социальной защите. А если надо — жить в палатке посреди чистого поля и там подохнуть. Вы же, суки, присягу нарушили! У вас же оружие было. Надо было этого, с отметиной, тогда на фонаре повесить. Тогда бы и Наджибулла был сейчас жив, а мы сидели в Исламабаде, дальше бы думали, куда двигаться.
    — Вы чего распалились? Будет вам и Исламабад, и меченый на фонаре. Шучу, конечно…
    Они вошли на территорию «Трансформера». Три чистых, свежевыкрашенных щитовых домика. За ними — котлован, залитый уже бетоном, с торчащими отростками анкерных болтов, арматуры, бетономешалка. Под навесом сложены трубы, ящики, на которых номера комплектации, названия узлов.
    — Компактная котельная, финская. Будем собирать.
    — Зачем? — поинтересовался Пуляев.
    — А чтобы тепло было. Зима-то холодная ожидается.
    — Ты, Семен, котел паровой видел когда?
    — Пошел ты… бегун.
    — Бегун, беглец, искатель славы… Не переживай, Сема. Жрать нам здесь дадут. Только вот выпить не позволят.
    — Ну, пошли, — прервал становящуюся уже традиционной дискуссию двух оппонентов Охотовед. — Дело ждет. Или не может ждать. Как правильно, философ? Чемпион, как правильно?
    — Дело не ждет. Оно мастера боится.
    — Что верно, то верно. Вот в тот домик, крайний.
* * *
    — «Трансформер» — это акционерное общество. Функция — военно-патриотический, вернее, исторический клуб. Изучаем историю, участвуем в играх. Отсюда и форма. У нас всякая есть. Советская, финская, немецкая, американская. Ну, всякая. Та, которой нет, будет сшита в нашей мастерской. Игры, учения, хроники, учебники, праздники. Теперь ни один праздник не обходится без штыковой атаки и водружения знамени. Здесь, в этом бывшем рабочем поселке, а точнее, недалеко от поселка номер пять, находится официально взятый в аренду участок, где мы занимаемся скромным строительством. Здесь будем базироваться, проводить учения, отсюда будем выезжать на праздники.
    — Кто это «мы»? — наконец решил спросить Семен Ильич.
    — Члены клуба. Сейчас подпишите заявления с просьбой о приеме.
* * *
    — А где остальные члены клуба?
    — На одном из праздников. Вернутся на днях. А мы пока начнем котельную ставить. Мастера привезли уже. Спит пока. В домике. Вы с ним вместе поживете. На троих один домик. Две комнаты и предбанник. Да, кстати, деньги можете сдать на сохранение. Положу в сейф. Мой домик командирский. В середине. Пошли, выдам обмундирование. Спецуху. Постельные принадлежности в домике. Мастера звать Ринат. Он татарин. Молиться не молится, но водки не пьет. Поскольку обещал. Питаемся в хозяйственном домике. Есть повариха Феня. Прошу дуэлей не устраивать. Жду вас через два часа на ужин. А потом начнем работать.
    — В темноте? — спросил Пуляев.
    — А на что нам дизель-генератор и цистерна соляры? Посмотри внимательно. Что там виднеется между молодых осин?
    Между молодых осин действительно виднелась цистерна. Кажется, намерения «Трансформера» были серьезными.
* * *
    Пуляев искал полудюймовый сгон. Шестой домик все еще был без тепла, температура съезжала к нулю, а «шестерку» как заколодило. Трижды запитывали обратку и трижды падало давление в котельной. Ринат, вечно молчащий, которого он видел здесь только работавшим и спящим, то есть по двенадцать часов на оба состояния в сутки, ругался и снова перебирал систему. Пуляев постигал премудрости сантехнического ремесла быстро, пререкаясь с товарищами, свободно манипулировал дюймами и номерами стояков. «Сделаем дело — пошли к нам в ЖЭК», — предложил Ринат. Это было уже серьезно. Кого попало он бы не позвал, а работали здесь мужики крепкие. За две недели никто не принял ни стопки, хотя в принципе уйти с территории «Трансформера» было можно. А в поселках водка была. Ведь жили же там люди. Значит, была и водка. Деньги каждый сдал на пороге этого странного мира Охотоведу, и тот положил их в сейф в командирском домике. Но были и заначки, и инструменты, и другое полезное в хозяйстве, годное к натуральному обмену. Так и поступил Витек, бомж, прибывший со второй партией десять дней назад. Охотовед, обнаружив криминал, без слов вернул Витьку имущество, карманную сумму, с которой тот пришел сюда, болоньевую сумку с набором детективов и посадил в машину, отправлявшуюся на «Большую землю». Все вышли его провожать и потом долго стояли у КПП, пока не стих где-то на лесной дороге голос двигателя.
    Они не знали, что ни в какой Питер машина не пойдет, а на Мурманской дороге повернет направо, а в кузове вместе с Витьком будут уже два других мужика, и они попросят его не волноваться. Витька не утопят в болоте и не зароют в землю, там, где старые окопы и тщета времени победителей. Он окажется в отстойнике, где уже настоящая охрана и работа посерьезней, чем в «Трансформере».
    — Почему «Трансформер»? — спрашивали они у Охотоведа.
    — Не верьте буржуазным анекдотам. Товарищ Нетте, человек-пароход, вовсе не первый представитель этого искусства. Первым был Гуинплен. Человек, который смеется. Ничего смешного. Вы трансформируетесь здесь в людей, обретаете достоинство. Поскольку главное для человека — это свобода. Но нет свободы без труда.
    — А работа разве не делает свободным? — спросил Офицер.
    — Есть только одна свобода, свобода полета. И кому, как не тебе, знать это, бывший командир Пусковой установки оперативно-тактических ракет. Свобода поиска, свобода пуска.
    — На «Большую землю» когда?
    — Да когда хотите. Вот только запустите шестой домик. Потом встретим пациентов. И все. На Родину. Хотите — туда, хотите — сюда. А есть еще одна работенка, недалеко отсюда. Кто желает, может подряжаться. Работа с механикой. Я думаю, тебе понравится, офицер Семен Ильич.
    Были опасения, что никаких денег Охотовед не заплатит. Но настал час расчета, и Охотовед достал бланки нарядов, которые он, оказывается, закрывал на все операции, табель, пощелкал машинкой, заполнил ведомость и пригласил всех в командирский домик.
    — Может быть, кто-нибудь хочет остаться? Ринат вот остается. На всю зиму. Ему здесь нравится. Кто-нибудь хочет вторым номером? Хлопот почти никаких, трубы новенькие. Котельная с иголочки.
    Заплатил Охотовед щедро. Более чем щедро. И тогда нашлись желающие остаться.
    Уезжать должны были пятеро.
    — А кто хочет еще работу, поинтересней этой?
    Предлагаемая работа была следующим уровнем, который приближал, по всей видимости, к конечной цели. Пуляев ждал, когда кто-нибудь примет предложение Охотоведа первым. Но не дождался.
    — Я предлагаю тебе и тебе. Вы больше всего соответствуете. Можете отказаться, но не советую, — захохотал бог и повелитель.
    — Я иду, — согласился Офицер. — Только вот с деньгами как?
    — Хочешь гарантий? Это естественно. Заедем в любой населенный пункт на трассе, положишь деньги в сберкассу. Оставишь себе на прожитье. А ты, Пуля?
    — А я тебе доверяю.
    — Слышишь, Офицер? Пуля доверяет.
    — А я лучше положу.
    — На меня?
    — На счет в сберкассе.
    — Дело хозяйское.
    — А для кого мы это все делали, начальник? Кто тут будет жить-то? Богатые люди, чтобы слушать вой собак на болоте и медитировать?
    — Здесь будут жить просто люди. Те, кому нужно выжить. А медитации у них — дело прошлое.
* * *
    Первая машина с «отдыхающими» появилась под вечер. Из кузова спрыгивали на землю, подавая друг другу руки, обитатели дна. Пуляев не раз видел их в городе. Они были все на одно лицо, но ему казалось, что кого-то он встречал, кому-то отдавал пустую бутылку из-под пива. Опасливо озираясь и перешептываясь, они разбредались по указанным помощниками Охотоведа домикам, получали постельное белье, шли в баню и столовую. Мелькнула голова рыжего бегуна.
    — Кто-нибудь что-нибудь понимает?
    — Чего тут понимать. Топка есть. Мыловарню смонтируют. Хороший бизнес. Мыло, удобрения, скелеты можно медикам отдавать. С внутренними органами напряженка, они токсичны, медики не возьмут. Хотя можно просто на фарш.
    — Ценю здоровый юмор, — появился из-за спины говорившего сменщика Охотовед. — Сейчас вторая машина придет, разгрузится, на ней и поедем.
    Первым из второй машины выбрался Ефимов…
    Пуляев было расплылся в улыбке, шагнул навстречу товарищу по празднику жизни, но осекся. Ефимов прошел мимо, не узнавая его, не оборачиваясь, и вскоре скрылся в хозяйственном домике.

Владимир Харламов — постановщик «безопасности»

    Владимир Иванович Харламов «ставил» безопасность очень большим начальникам. Когда-то на официальном уровне, почти кремлевском, работал консультантом. Потом ушел на пенсию, сладких предложений не принял ни с какой стороны, хотя сейчас мог бы, несмотря на почтенный возраст, работать там, где не посчастливилось в прошлом. Но он и излишним тщеславием не страдал. Хобби у него определенного не было. Подавливал рыбу, похаживал по букинистическим магазинам, пописывал в популярные журналы статьи по агрономии. Нормальный отдых. Политических пристрастий не выказывал, из газет покупал только «Труд», включая воскресное приложение. Было бы неправильным считать, что никто не интересовался его нынешними привычками и пристрастиями, а также кругом знакомств. Владимир Иванович почти не пил, семье небольшой не мешал, но и не помогал по большому счету, а все время, свободное от хлопот и бытовых неизбежностей, проводил летом на своей даче в Рассказовке, а зимой в своей, и только своей, однокомнатной квартире на Большой Ордынке, где его и посетил в дни неопределенного времени года генерал одного из управлений Главной безопасности, которое по-прежнему именуется цифрой.
    Дело было утром, проговорили они полдня, о чем — неведомо, а вечером Владимир Иванович уехал в. «Красной стреле» в город Ленинград. И если он согласился «ставить» безопасность артисту Иоаннову, апологету педерастии и распада, «Внучку разврата», как он именовал себя на афишах, значит, на то были важные государственные причины.
    Официально безопасность Иоаннову обеспечивала вся триада полицейско-фискальных служб Питера. Харламов должен был внести в процесс элемент творчества, именно того, чем мастерски владели убийцы, непойманные и жестокие. Это был террор. И острие его, направленное на солдат идеологической армии пока еще шаткой, но уже твердеющей государственной машины, на противоестественных и бесталанных баловней и баловниц судьбы, наносило удары в самое сердце этой машины, в ее пламенный мотор. И тем более страшна была безнаказанность террористов и бессилие власти, о чем уже не надрывалась даже, а хрипела, сорвав голос, четвертая власть.
    Отговорить артиста от выступления оказалось невозможно. О том, что он получил предупреждение, знала вся страна. Аншлаг был полным. Билеты продавались с рук по тысяче долларов. Прямую трансляцию по телевидению удалось запретить, радио собралось присутствовать в полном составе — все каналы, все ведущие, свои и чужие. «Информ-ТВ», так удачно присутствовавшее при кончине плясунов-пейнтболистов во Всеволожске, считалось фаворитом. Предполагалось, что через СМИ в конце концов будет передан манифест, или взята ответственность, или что-то в этом роде. То есть совершенно никто не сомневался, что, несмотря на все меры предосторожности, Иоаннов будет убит, убит талантливо и именно в «Праздничном», как и было обещано в предупреждении.
    На совещании, которое собрал лично начальник УВД города в кабинете директора «Праздничного», Владимир Иванович обнаружил кое-кого из своих старых знакомых, но виду не подал, сел скромно в свое кресло.
    «Праздничный» — дворец для зрелищ и мероприятий, построенный много лет тому назад именно к празднику. Полторы тысячи мест, оснастка и оборудование несколько устаревшие, но надежные. Персонал устоявшийся, зарплаты не большие, но и не маленькие. От звезд кое-что перепадает. Администрация — прожженные эстрадные деятели. Акционеры и учредители. Прокачивались версии их участия в деле. Связи и знакомства. Более того. Всех начальников «Праздничного» генералы шоу-бизнеса и их покровители вывозили на «стрелку». И не один раз. В ФСБ лежали распечатки всех разборок, допросов и переговоров. После чего вопрос и стал, собственно говоря, решаться на правительственном уровне. Видимо, на «политбюро» и было решено «просвечивать» дело, «решать вопросы», но оставить в «бригадирах» Зверева, формально поставив над ним множество наблюдающих и начальников, естественно, давать и выделять все, что он ни попросит. Когда доходит до настоящего дела, то все решают капитаны и лейтенанты, а чаще всего рядовые.
    По списку обслуживающего персонала числилось восемнадцать человек. Почти все — ветераны в своих специальностях. Тотальной проверке подвергли всех, включая старушек билетерш и их знакомых и родственников как на территории России, так и за ее пределами, насколько это было возможно. Какая-то аура преданности делу и культурной чистоты. Редко, но все же случается. В семье не без урода, впрочем, и кое за кем из списка уже в сотни три человек была установлена наружка и почти все телефоны прослушивались. Результата достигнуто не было. Если предположить, что никто из персонала на допросах не врал, убийца проник в день выступления Магазинника со стороны. Проник, впрочем, сказать было бы сильно. Никто Магазинника по большому счету не охранял.
    Следовало также полагать, что убийца знал расположение распределительных щитков, лючков для запитки прожекторов, расположение и принципы работы сценического оборудования. То есть это или бывший электроосветитель, или машинист сцены, или монтировщик декораций, или завпост. Подробный многовариантный список с проверкой потенциального алиби был составлен, и работа велась. Такие мероприятия скрыть было уже невозможно. По городу поползли слухи. Театральные электрики и монтировщики свернули себе мозги, пытаясь вычислить злоумышленника. Потом они запивали насмерть.
    «Праздничный» готовился к поединку со смертью. Прежде всего был введен строгий пропускной режим. Были, впрочем, сторонники варианта открытого. То есть свободно позволить преступнику войти в здание, сосредоточившись на самом моменте покушения, даже допустив, что заслуженного педераста постигнет участь его предшественников. Однако последовал грозный окрик с такого верха, что больше никто и не заикался даже о возможности подобного исхода. Иоаннова приказано было сберечь, преступника взять по возможности живым. Пепел «Возьми-возьми» еще не остыл в урнах. Их кремировали недавно, присутствовало совсем немного народа. Для предотвращения возможных новых массовых убийств было рекомендовано вообще каким бы то ни было артистам не собираться не только в общественных местах, но и на частных квартирах, независимо от того, получили они какое-нибудь предупреждение, ждут его или это им только кажется. Тем более что большинство бывших героев телеэкранов и сценических площадок давно можно было найти только у теплых морей и очень хорошо при этом потрудившись. Но охотников найти и поговорить было достаточно. Находили и говорили.
    Итак, три кольца охраны. Три внешних кольца. Никаких пакетов, сумок, ридикюлей. Никаких бутылок из стекла. Никаких пластиковых баллонов. В буфетах достаточно бумажных тарелочек и стаканчиков. Было предложение вообще закрыть буфеты, но оно не прошло. Все-таки это эстрада, а не тюрьма. Установили турникеты с металлоиндикаторами. Харламов спросил про камеры слежения. В зале их было шесть, в холлах и вестибюле одиннадцать. Сейчас заканчивался монтаж пульта слежения в одном из кабинетов. За кулисами видеокамер решили не ставить. Это было уже бессмысленным, учитывая интенсивное движение артистов, техсостава, администрации. Проверили всю проводку, все лючки и шкафчики выкрасили яркой голубой краской. Бригада электроосветителей четырежды продемонстрировала маршруты передвижения каждого работника в соответствии со световым сценарием. Маршруты движения и действия, производимые при этом, были зафиксированы, а охране, которой за кулисами планировалось восемнадцать человек, предписывалось в случае изменения маршрута или начала действий, не соответствующих определенным в сценарии, пресекать эти действия. То же касалось и монтировщиков декораций, и машинистов сцены, и всех и вся. Накануне представления охрана осталась в помещении, где уже стояли на положенных местах треноги с прожекторами, висели готовые к работе лазеры, стробоскоп, ПРК и прочее и так далее. Один из членов штаба по проведению мероприятия поинтересовался тем, не смогут ли Иоаннова перерезать лазером, как в «Гиперболоиде инженера Гарина». После этого аппаратуру еще раз проверяли на предмет спецнасадок, усиливающих импульсы. Боевых лазеров и иных источников энергии обнаружено не было. Прошла рутинная проверка на наличие взрывчатых веществ. Было бы заманчиво найти под сценой килограмма два тола. Но увы… После занялись механическими устройствами и предметами. Из-за кулис были убраны ломы, молотки, чугунные чушки противовесов. При проверке штанкетов один из них упал, подняв кучу пыли и оставив выбоину на досках сцены. Немедленно были опущены все остальные штанкеты вместе со сценической одеждой. Внутри стальных труб ничего не обнаружилось, черный вельвет одежды проверили на токсичность, избавили от пыли, а заодно смазали все блоки. Укрепили фиксаторы — стальные крюки, и охрана получила новый объект для наблюдения. Никаких манипуляций со штанкетами не предполагалось и не предусматривалось. Единожды поднимался занавес, единожды опускался. Все остальное — свет, фонограммы, танцы, пение и жеманство. Длительность зрелища — два часа двадцать минут.
    К четырнадцати часам «Праздничный» был готов к труду и обороне. Штаб обороны отправился на обед, проходил последний инструктаж на пульте наблюдения. Смысл его сводился к тому, что на экранах мониторов видно абсолютно все и всех. В заключение под расписку коллектив «Праздничного» был ознакомлен с приказом, по которому на время представления внутри всех помещений действовали законы военного времени и в нештатной ситуации охрана, прошедшая все «горячие точки» и войны мирного времени, могла применять оружие без предупреждения…
    Зверев при «постановке» безопасности не присутствовал, как не собирался присутствовать и вечером на самом мероприятии. Не его это была работа. Он должен был найти и обезвредить, искать и не сдаваться. Такой демарш не понравился многочисленному руководству, и если бы оно не было уверено в успехе, Юрию Ивановичу не было бы сделано сие предложено быть. А так он оставался как бы ни при чем. Иоаннов не пострадает. Преступник не решится действовать в мышеловке. А если решится, будет взят. И Зверев как бы ни при чем. Впрочем, его люди в «Праздничном» присутствовали в лице Вакулина. А пока началась работа Харламова. Он знал, что покушение будет, не сомневался в этом. Стрелять удобней всего было из регуляторной, из-за спины зрителей, из амбразуры, где сейчас различались электрики. На случай отключения всего дворца от источника тока должен был быть использован дизель-генератор. Две машины, основная и резервная, стояли во дворе. Кабели уже были заведены в регуляторную, смонтирован ввод. Если мешкал старший осветитель, ближайший оперативник включал рычаг. Полного затемнения на спектакле не предусматривалось. Те несколько секунд возможной темноты, которые могли возникнуть и в которые можно было что-то сделать с Иоанновым, перекрывались также включением аккумуляторных батарей. Одна в тумбочке помрежа справа, другая в ящике с песком слева. Лампы, проводка, выключатель и люди около. В этом случае четыре бойца охраны должны были броситься к Иоаннову, повалить его, прикрыть телами. Тогда начиналась работа в боевом режиме.
    Мощные фонари имелись и в других местах. Владимир Иванович поднялся в регуляторную. Бойцы дежурили по двое. Да, отсюда стрелять будет очень удобно. Только вот не доведется.
    — Дайте-ка мне партитурку, ребята.
    Его интересовало, в каких точках сцены артист будет задерживаться. Искали завпоста группы, но тот отсутствовал. Пошел перекусить. Нашелся осветитель Иоаннова. Работать должны были двое. Как и положено. Местные спецы не знают программ гостей, гости не знают особенностей регуляторов сценических площадок. Где-то к третьему представлению они становятся взаимозаменяемы. Но это-то будет одно в своем роде.
    Обалдевший от обилия генералов и особистов электрик уже на автопилоте прогнал для Харламова весь свет с начала до конца. Стационарных пятен оказывалось три. Главных два. Одно на авансцене, другое в глубине, во чреве. Там будет стоять трон, на котором будет восседать артист. Восседать он будет на троне две минуты двенадцать секунд, пока будет идти номер «Гарем».
    — Ну-ка, направь на место, где будет стоять трон.
    — Что направить?
    — Что-нибудь поточней и потоньше.
    — Вот тот лазер слева подойдет?
    — Конечно. Так. А как ты знаешь, куда направлять?
    — Я ничего направлять не буду. Все зафиксировано. Декорации строго по разметке. Видите, квадраты мелом поставлены, полоски? По ним ставят декорации. Это так удобней. Вообще-то ставят как Бог на душу положит, но у нас так принято. Если промашка, довожу автоматикой. Вправо, влево. Дистанционное управление называется.
    — Платят-то ничего?
    — Внучок-то? Хорошо платит.
    — А ты не…
    — Нет, зачем? У него строго. Работа работой, мальчики мальчиками.
    — Мальчики?
    — Странный он парень. Бисексуал вроде. Добрый в сущности малый. Но если б его щелкнули сегодня, я бы рад был.
    — Не уважаешь сексуальные меньшинства?
    — А кто же их уважает? Пидор. Но платит хорошо.
    — Пьет?
    — Как насос. И жрет что ни попадя. Уже поплыл. Килограмм пять наел.
    — Серьезно?
    — А вы что, не замечаете?
    — Я же на него не смотрю.
    — И то верно.
    — Ну ладно. Кто там на сцене? Покажитесь.
    Показался боец из-за левой кулисы.
    — Сынок! Встань туда, где луч. Не бойся, не обожжешься. Так. Хорошо. Стой покуда. А ты, повелитель коммутационных токов, говори, куда ему отойти, подвинуться, так чтобы он был как бы на троне. Но чтобы точно. Устанавливай его лучом. Так. Все, выключай. Оставайся на месте! — крикнул он бойцу и пошел вон из регуляторной.
    На сцене чиркнул шариковой ручкой вокруг каблуков бойца, метка осталась, и он удовлетворенно обвел ее посильнее. Потом вынул из кармана гвоздик и воткнул его в обведенный след. После лег на сценический ковер и словно снял азимут по риске. Посмотрел, с чем шляпка этого гвоздика совмещается. Остался удовлетворенным. Потом отправился к авансцене и опять чирканул гвоздиком по срезу ковра, черного, выколоченного, вымытого и проверенного на токсичность. Всем мерещились яды, иголки с цианидами и отравленные пули.
    Воздушные шарики, особенно с водородом внутри, естественно, в «Праздничный» быть допущенными не могли.
    Приближался судный час, и Харламов решил попить пивка, для чего требовалось покинуть на некоторое время объект.
* * *
    Кухня у Иоаннова была белой. Плитка импортная мастером клеилась мучительно долго, но получилось совершенно феноменально. Иоаннов часто потом прикладывал щеку к стене и прижимался плотно-плотно. Двигался от двери к окну — и нигде никакого сопротивления и дискомфорта, даже на стыках. Шпатлевку мастер потом подгонял и шкурил. Белый матовый лед, только не жгучий и злой, а прохладный, уютный и домашний. Белый линолеум — это вообще безумие. Но нашли, опять же пол под ним вывели до состояния льда или стекла. Иоаннов и на пол ложился на спину и глядел в белейший потолок, и тогда к нему приходила Соня. Сучила лапками от домика в холле, по коридору, взбиралась ему на голову, перебегала по лицу, по груди, добиралась до паха и там укладывалась, сворачивалась клубком, глядела на него красными глазками. Крысу эту, сокровенную подругу и душеприказчика, ему подарили год назад в Питере. Белая, совершенно компанейская, чистоплотная и ласковая, она стала ему всем. Когда приходила его подруга, соседка по лестничной клетке, известная певица, стареющая, но мужественно держащаяся, меняющая раз в два года мужей, Соня уходила в домик, ревновала. Певица смеялась. Однажды она попробовала Соню вытащить из домика, сунула в него руку, крыса ее укусила.
    Наступило время завтрака. Иоаннов лег спать вчера в восемь вечера, пьяный, обожравшийся в баре клуба креветок, чем поразил оказавшихся там незнакомых почитателей. Огромный таз креветок сожрал Иоаннов. Вначале с десяток маленьких тарелочек, а потом ему принесли эмалированный таз. Крупные, сладкие. Настоящее чудо.
    Проснувшись ночью, он вспомнил, что сегодня в девять утра ему нужно быть в Шереметьеве, лететь в Питер. ФСБ предлагало использовать военный самолет, но потом просчитали и решили, что убивать Иоаннова будут все же в городе на Неве, а не в Москве и тем более не в небе. Но рассматривалась и такая возможность, предпринимались меры. Вся мощь государства была направлена сейчас на защиту Иоаннова. Его охраняли, как президента, а по всей видимости, еще круче. Он знал, что и в клубе вчера было полно людей, покрывавшихся холодным потом от его озорства. И сейчас кто-то был рядом, отслеживал и входную дверь, и подъезд. В шесть тридцать за ним заедут и доставят в аэропорт. А пока настало время варить кашу.
    Он поставил на конфорку кастрюльку, налил воды до половины. Соня завозилась в коридоре, побежала на звук заветный и желанный. Она любила перловую кашу, и Иоаннов ставил Сонину мисочку на стол рядом со своей тарелкой. Варил он ее особенным образом. Когда вода закипала, вливал туда подсолнечного масла. Тогда потом крупинки взрывались явственно и необыкновенно и можно было это слушать. Он положил голову на стол, Соня легла рядом и потерлась об ухо. Он задремал и увидел сон краткий и странный. Но о чем этот сон, понять было невозможно. От неудовольствия Иоаннов проснулся совершенно. Он проспал щелчки и шелестение в кастрюльке, и оттого настроение его испортилось. Часы на руке взвизгнули. Значит, половина шестого. Это время он поставил вчера. Зацепив ложку каши, он вывалил ее в мисочку Сони, чтобы остывала, а на конфорку поставил белый чайник, где воды на донце. Чай он пил особенный, на травах, привезенный из Гонконга. Гонконг был плохим городом, там ему не понравилось.
    Пятнадцатью минутами позже, приняв душ и проделав необходимые, но ненавистные ранним похмельным утром процедуры, принялся за завтрак.
    Соня ела аккуратно, подобрала все крупинки, вылизала мисочку. Потом он посадил ее в походный домик, где окна со стеклышками, решетка, чтобы дышать, подстилка и игрушечная резиновая кошечка, маленькая и вся искусанная. Однажды он попробовал заменить кошечку, положил на место старой, трудно опознаваемой новую, желтую и смеющуюся. Соня возмутилась, заволновалась, глядела на хозяина необъяснимо и жалостливо. Тогда он кошечку вернул, и Соня успокоилась.
    Потом запиликал телефон сотовой связи. Это был начальник «конвоя». Потом позвонили в дверь, Иоаннов взял сумку, домик с Соней, вышел, запер дверь и стал спускаться вниз. Лифтом решили не пользоваться. Двое впереди, двое сзади. Быстро в машину, другая сзади, еще одна впереди. Он оглянулся и посмотрел на свой дом. Свет на кухне выключить он забыл, но страшного ничего в этом не было. Ночью его привезут назад. Ему будет любопытно взглянуть на убийцу, когда тот в наручниках, истоптанный сапогами, будет выводиться из «Праздничного». Иного быть не могло. Письмо с предупреждением, набранное на компьютере и просто положенное в почтовый ящик — а значит, кто-то приезжал из Питера в Москву, а может быть, и существовал здесь постоянно — он передал в ближайшее отделение милиции, где по просьбе какого-то полковника написал заявление. Письмо прошло потом множество экспертиз. Принтер был тот же, что и в предыдущих случаях, и проверялись на индивидуальные особенности все принтеры, каким-то образом имеющие отношение к офисам солдат и генералов шоу-бизнеса.
    Главная версия была все же конкурентно-домашняя. В маньяков никто по большому счету не верил.
    В Пулкове он пожелал посетить тот ресторанчик, где положили отравленными иголками Бабетту с Кроликом. Его узнали, завертели головами — кто глумливо-отвратно, кто сладостно. Потянулись было за автографами, но охрана мягко отстранила всех, а Иоаннов заметил, что его теперь прикрывает еще больше людей, у каждого свой сектор безопасности. Потом его мягко и настойчиво проводили в автомашину, и она отправилась прямо в «Праздничный». Там, в чреве дворца, была целая гостевая квартира, с сауной и тренажерами. Безопасность полная. В квартире этой работали двое суток, водили по ней служебных собак, двух эрделей, поисковиков взрывчатки, просвечивали и прозванивали. Установили скрытые камеры, по одной на каждую комнату.
* * *
    Он страшно вспотел за время перелета и переездов и, заперев входную дверь, выпустив Соню и сбросив тулуп и костюм, остался в нижнем белье. Белье это было особенным, неуловимо женским, сшитым на заказ. Сейчас на пульте наблюдали за ним с бесстрастностью автоматов, и он об этом догадывался.
    После душа Иоаннов прилег на широкую тахту, включил телевизор. На всех каналах он был главной персоной. Выступали артисты, комментаторы, политические деятели, послы и консулы. Они клялись в солидарности с Иоанновым, поражались и завидовали, и никто не сомневался, что на этот раз преступник не решится на акцию. Шансов у него не было. Если только самурай-самоубивец бросится на героя дня и попробует перегрызть ему горло или накинуть удавку, выхваченную из рукава. В «Праздничном» не было сейчас оружия в сомнительных руках и не было динамита. Направленное движение электронов не могло быть нарушено никем и направлено никем не могло быть по недозволенному и роковому куску провода. У корреспондентов отбирались фотовспышки. Камеры телерепортеров, проверенные и запертые в особом помещении, ждали своего часа. Наконец Иоаннов, умиротворенный и расслабленный, ощущая приближение выступления, собираясь потихоньку с силами и прокручивая в голове все, что он должен будет сделать, отправился посмотреть площадку. Он уже выступал здесь не раз. Прежде еще советским артистом в коллективном концерте, потом с сольными программами. На сцене он совершенно успокоился, попросил дать свет по сценарию, переставил выносные прожектора, убрал фильтры на правой подвеске. Попробовал натяжку ковра, остался доволен. Соня была с ним, сидела на плече, поверчивала головой. За одной из кулис он увидел старика. Это был Харламов. Тот стоял строго по оси штанкета, который, по его предположению, должен был сегодня стать орудием убийства. Для этого преступник должен был или убрать груз противовеса на противоположной стороне сцены, или перерубить канат чем-то тяжелым и острым. Например, булатным клинком. Или перекусить его гидравлическими клещами. Или взорвать, нацепив полукольцо динамитного заряда. Все это требовало времени. Штанкет должен был упасть точно на голову Иоаннова и проломить ее в номере с креслом, которое было выставлено аккуратно и убийственно педантично там, где и должно было быть выставлено. Ковер был вначале прибит на десять сантиметров ближе к авансцене, а сегодня перетянут вновь по распоряжению старшего машиниста сцены, а стало быть, тот и был преступником или соучастником. Сейчас он отсутствовал, обедал неподалеку, а после, просвеченный и проверенный, должен был быть допущен к делу. Кажется, все было так.
    Справа от Харламова сидел на табуреточке кинолог. Рядом лежал эрдель. Умная псина, не отреагировавшая даже на крысу на плече артиста. А та спустилась по плечу Иоаннова, подбежала к собаке, понюхала у нее лапу. Все видевшие это изумились, а несчастный пес смотрел на хозяина кошмарными и вопрошающими глазами. Но тот был неумолим. Иоаннов развеселился, поднял крысу, посадил на плечо и, совершенно умиротворенный, пошел к себе в «крепость», уже полностью уверенный в успехе. Артистки его, две дамы и кордебалет, сейчас переодевались, хохотали и дурачились в гримуборных. Им было весело.
    За час до начала программы к Иоаннову зашел певец Соков, сладкий и гуттаперчевый. Говорили, что он не голубой вовсе, а только косит под него, ловя затянувшийся миг удачи, вжившись, впрочем, в роль и не спеша из нее выходить.
    Крыса Соня умудрилась выскользнуть в коридор и опрометью бросилась прочь. Это поразило Иоаннова и привело его в полное замешательство. Он любил свою Соню. На поиски отправились четверо милиционеров из РУОПа с одним из эрделей. Иоаннов был неутешен. Он сидел на тахте и ныл. Выступление отложили на полчаса. Зал был набит битком, публика требовала «Внучка порока». Наконец ему растолковали, что из «Праздничного» не то что крыса, а блоха собачья не выберется. Пообещали не отправлять его в Москву до тех пор, пока не найдут Соню. Он вытер слезы с распухшей, побритой специальной машинкой физиономии и пошел на выход.
    Харламов подготовил группу захвата, зону перед штанкетом освободили: подходи и руби трос. Старший машинист сцены Хохряков Иван Петрович, сорока лет, ранее не судимый, образование среднее, по фотороботам предполагаемого преступника не идентифицируется, прошлый послужной список чист, в сценарии минувших преступлений сейчас лихорадочно вводится, и ситуации на возможные действия просчитываются аналитиками опергруппы в кабинете директора дворца и в нескольких кабинетах на Литейном. Сейчас он, пообедав и поотсутствовав, спокойно занимается своим делом. Что-то перетаскивает, что-то переставляет, инструктирует рабочих.
    Харламов не видел раньше работу Иоаннова. Теперь он имел возможность «насладиться» представлением. Пухлые, почти женские ноги, пикантные трусики, сверху бюстгальтер, плащ красный, раздуваемый вентилятором. Фонтан садов Семирамиды, черные женские сапоги и открытая рубашка, где грудь, то ли от жира, то ли от стеарина вспухшая и болтающаяся. Но представление было классным. Харламов был умнейшим и культурнейшим человеком и понимал, что значит талант. И если в нем, старом мужике, чекисте, видавшем кремлевские виды, шевельнулось то ли любопытство, то ли желание, то что же говорить о тех, кто сидел сейчас в зале. Глаза горели, похоть сгущалась и материализовывалась, и вот-вот астральный двойник Иоаннова должен был появиться, повиснуть в воздухе, сесть на облачке и свесить ножки.
    — Нашли! Нашли!
    Это крыска Соня отыскалась и ее уже несли сюда, за правую кулису, показывали хозяину, и тот, увидев ее, поднял руки, развел в стороны, улыбнулся широко и отчетливо. Зашевелился эрдель, вначале хрюкнул, потом повел носом, встал. Видимо, и он был рад находке. И вдруг Соня рванулась, сорвалась с рук милиционера, завертелась волчком и бросилась на сцену, а эрдель залаял отчетливо и неистово. В зале развеселились и захлопали в ладоши. Соня бежала неуклюже, касаясь сцены отвисшим животом, видно обожралась чего-то во время отлучки, и только тут Харламов вспомнил, что утром собака не реагировала на эту тварь, позволяла обнюхивать себя, застенчиво отворачивалась, и еще Харламов вспомнил, зачем здесь эта собака, что она должна искать и на что реагировать. Крыса была уже в метре от Иоаннова, когда Харламов бросился вслед за ней, пролетел три метра, оттолкнувшись ногами в броске, силясь достать, но артист встал на колено, недовольный происходящим и счастливый от возвращения блудной подруги, и она вскочила ему на плечо.
    — Брось! Брось ее! Отбрось! — заорал он, но уже остановилось время, и Харламов видел, как распухала крыса, как разрывал ее тринитротолуол, а иначе что ей было всунуто внутрь, в капсуле с блошкой радиоуправляемого устройства и стерженьком детонатора? Таких капсул он держал за свою жизнь в руках десятки, и много ли нужно, чтобы снести голову, и вот красный шар, карающая десница Божья, раскрывается упоительным цветком, а голова артиста то ли закинута назад по прихоти, то ли из озорства, но это неумолимая сила взрыва сносит ее, выжигает глаза, палит аккуратную щегольскую щетину и разрывает хрящи и артерии…
* * *
    Харламов, сжавшись, вдавив в пол лицо и прикрыв уши руками, перетерпел взрывную волну, ожог горячего воздуха и вместе с истерическим выдохом зала вскочил уже на ноги. Он глянул автоматически туда, где ждал Хохрякова.
    — Взять его! Хохрякова взять! Всем! — и закашлялся, остановился.
    Только Хохрякова уже в «Праздничном» не было. Нашли сброшенные доски пола в костюмерной, лесенку и, поискав вокруг, тайный лаз в вентиляционный колодец. Там еще одна дверка, лючок, лаз вниз, в подземный коллектор, и метрах в трехстах, в соседнем дворике, сброшенный кругляш люка. А над ним будка дворницкая с лопатами и метлами. На полминуты выпустили Хохрякова из виду, когда отрывалась от постыдного тельца голова артиста, и потеряли. А потом полетели погоны и должности…
* * *
    — Присядем, — сказала Гражина.
    Двор старого дома, основательной пятиэтажки, «сталинской», пуст. Продлись, продлись, предзимнее молчанье. Листья сметены и вывезены. Кое-какие еще необъяснимо держатся на ветвях. Три часа дня. Зверев с Гражиной просто как пара немолодых в принципе людей беседуют мирно и незамысловато о том о сем. Он в плаще, белом и тонком, но под ним свитер, настоящий, в котором можно и без плаща зимой идти по улице и не замерзать. Вот только если не ветер, ветер долгий и сокровенный. На женщине куртка-ветровка с капюшоном и шапочка вязаная. Зверев же в кепке, серой, ношеной.
    — Сюда придет кто-нибудь?
    — Нет, зачем же… Лишний человек, лишние для тебя хлопоты.
    — Со мной никого нет.
    — А за тобой?
    — А кому я нужен?
    — А генералам? Тем, что сейчас охраняют Иоаннова?
    — Они его охраняют. Это их работа. Моя — найти убийц.
    — А ты почему не в очаге культуры?
    — Не считаю нужным. Там мои люди есть.
    — И уверен, что за тобой не следят?
    — Какой от этого толк?
    — Ты со своими нетрадиционно-эффективными расследованиями вызываешь и уважение, и зависть, и злобу.
    — Тогда нас сейчас слушают с дистанции.
    — Не слушают.
    — Почему ты уверена?
    — У меня в сумке генератор помех.
    — Ты шутишь?
    — Отнюдь.
    Зверев глубоко вздохнул, втянул голову в плечи. Рядом действительно стояла машина «скорой помощи». Водитель на месте, никакого движения не наблюдается ни вокруг, ни около.
    — Что будет потом?
    — Место выбрано, естественно, не случайно. Что видишь вокруг?
    — Ничего не вижу.
    — Смотри внимательно. Ты с системой канализации знаком?
    — Постольку поскольку. По одному делу копался.
    — Тогда ищи люки. Естественно, глазами. Один под аркой при входе.
    — Так, другой по оси, в тридцати, скажем, метрах.
    — Правильно. Двор чисто выметен. Совсем недавно, а лючки чуть возвышаются. Продолжай двигаться по оси.
    — Вот еще один. Следующий должен быть вот там у стены. Возле шкафа электроразводки. У «ШР».
    — Он не у шкафа, а под шкафом. Теперь подумай немного.
    — Шкаф этот не на месте.
    — Мудро.
    — И он гораздо мощней, чем нужно. Скорей всего, это просто корпус. Поставили перед производством работ и не убрали.
    — Причем поставили на люк.
    — И под ним канализация.
    — Вся канализация проверена специалистами по безопасности. Сам Харламов здесь.
    — Они схему смотрели и люки. Опускались в колодцы. Стены же не ковыряли.
    — Наверняка ковыряли.
    — Обилие вооруженных людей и приборов создает иллюзию безопасности, Юрий Иванович. Через этот люк можно попасть в «Праздничный».
    — И через него уходили в прошлый раз убийцы? Специалисты по походным электрическим стульям?
    — Может быть, через него, а может быть, и нет. Но через него войдут сейчас. И выйдут.
    — Это безумие.
    — Не хочешь — не верь. Но тебе, чтобы оказаться при деле, нужен успех. Тогда генералы утрутся, а тебя от дела не отстранят.
    — Кому это нужно?
    — Тому, кого ты ищешь.
    — Это они тебя послали?
    — Не они. Есть еще кое-кто, желающий достичь Дна. И не причинить там никому вреда.
    — А почему кто-то решает за меня? Я должен найти преступника.
    — И ты его найдешь.
    — Когда он войдет в будку?
    — Естественно, перед покушением.
    — А каким оно будет?
    — Этого мы не знаем. Он импровизатор. Но он добьется своего.
    — Я обязан помешать. Я должен.
    — Ты никому ничего не должен, Зверев.
    — Что будет потом?
    — Ты получаешь убийцу. Как ты объяснишь про люк, твои проблемы.
    — Положим, я его высчитал.
    — Положим.
    Вышли санитары в халатах из подъезда, сложили чемоданчики. Тот, кто, видимо, был врачом, постоял, покурил. Машина уехала.
    — Что будет потом?
    — Потом будет контакт. Ты только возьми того, кто выйдет из будки.
    — Что будет сейчас?
    — Сейчас мы встанем и уйдем. Дойдем до соседнего дома. Там проходной двор и два выхода. Проверимся.
    — Кто ты? Кто ты, Гражина? Кто тебя послал?
    — Ты возьми его, Зверев.
    — Я попробую. Но не обещаю…
* * *
    Район «Праздничного» был не просто напичкан оперативниками всех служб, он был взят в тройное кольцо. Новинка, маленькие полицейские вертолетики, полученные недавно из Швеции, были отданы для возможного поиска злоумышленника. Это только то, о чем знал Зверев. Но многое и ему было неведомо.
* * *
    Люди Зверева не могли готовить операцию, чтобы не привлекать к себе возможного внимания. Ограничились наблюдением за входом в колодец. С той минуты, как Зверев расстался с Гражиной, будка эта несуразная была взята под наблюдение. Пришлось аварийно искать возможных хозяев, желающих сдать квартиру окнами во двор. Посадили туда трех курсантов с биноклем и рацией. Один из них от окна не отходил постоянно. Смена — четыре часа. Входить в будку и проверять, что там внутри, Зверев не рискнул. Время шло, и ничего не происходило. За три часа до начала выступления сигнал поступил: подошел мужчина в телогрейке, сапогах и дворницком фартуке. Зверев пытался вспомнить, когда последний раз видел фартук на представителе этой профессии, и получалось, что в детстве. «Дворник» снял два висячих замка, а именно четверо ушек было наварено на дверку, открыл и взял из будки метлу и две лопаты. Дверь он оставил открытой и спокойно пошел прочь. В это время с наблюдательного пункта, где к тому времени сменился состав на спецов другой квалификации, делались через телескопический объектив снимки «дворника», и человек из появившейся к тому времени группы захвата на «дворника» «сел». Теперь он вел его где-то на Черной речке, вел уже не один, «дворник» в квартиры не входил, менял транспорт, делая все, чтобы от «хвоста» избавиться, оторваться.
* * *
    Тем временем Иоаннов выходил на сцену. Предполагать, что преступник уже проник в канализацию и трое суток лежит в узкой трубе, уцепившись за какой-нибудь крюк, а море дерьма проносится мимо, было трудно. Все должно быть гораздо проще. От люка до «Праздничного» метров двести. Это основной канал, «фарватер», сделанный по нормам еще старинным, с запасом. Человек там протиснется свободно. Вакулин лично наводил справки, аккуратно, как бы для другого дела. По плану помещения можно было прикинуть примерно, где лаз. Если сдать проход в «Праздничный» генералам, связь с Дном будет потеряна, исполнитель приговора над Иоанновым, по всей видимости, будет уничтожен как бы при сопротивлении, и вовсе не защитниками законности. Дело, которое затеяли люди Дна, было настолько серьезным, что плановые потери и уничтожение своих, попавших в плен, должно было стать жестокой, но необходимой практикой. Следующим, возможно, станет Зверев. Несостоявшийся контактер. Свой среди чужих. Это было проверкой Зверева. Он должен был вывести этого человека из окружения. Вот зачем он понадобился другой стороне. Но почему же выбрали именно его? Судя по всему, у них были деньги. Значит, можно было просто с помощью этих денег пробить брешь в тройном кольце охранения. Самую надежную брешь. Зверев не верил, что со стороны государства на этот раз собрались только неподкупные начальники. И если на Дне обладали технологиями сыска и электроникой, классными боевиками и мудрыми офицерами, продажного начальника найти не составляло труда.
    Пропел зуммер рации. «Дворник» все длил свой затянувшийся побег. Естественно, уже без фартука. Зверев приказал его брать. И тут он несколько удивился. Другой «дворник», такого же роста, с метлой и двумя лопатами в руках, подошел к будке. Уже темнело и отчетливо не было видно лицо двойника, и Зверев вдруг усомнился. А не тот ли это самый? Заморочил «хвостовиков», вернулся, почему нет? И тут приказ «два тире». Это означало, что только что был убит Иоаннов.
    …И тогда «дворник» вошел в будку. Вошел, а не вышел. И закрыл за собой дверь. Через двадцать секунд он показался вновь. Теперь уже без лопат и метлы. И спокойно пошел в арку.
    Зверев сидел в своих «Жигулях» в двадцати метрах от будки. Что? Что не так? «Дворник» поравнялся с Костроминым, лейтенантом из группы захвата. В свете фонаря Зверев увидел облачко пара, поднимавшееся изо рта «дворника». У Костромина никакой пар не появлялся. Похолодало. Что не так? Ну конечно. Если есть пар, значит, дыхание интенсивное, сбитое. Он только что бежал или… полз. Полз быстро, пытаясь успеть, пока оперативники с той стороны не спустились в лаз, который уже нет времени закрывать.
    — Брать… — прошептал он в микрофон, и вот уже валят «ползуна», надевают наручники.
    Зверев рывком выпал из «Жигулей», бросился к будке, доставая из кобуры «Макарова», рванул дверь. Двойник или тройник уже стоял за ней, целясь в Зверева из аналогичного оружия.
    — Брось, дурак! В машину! Свои.
    Секундное замешательство — и уже шум в колодце под будкой…
    — Быстро в машину. Убью дурака! — а сзади автоматы и дверца спасительная в автомобиле…
    Когда «Жигули» вылетели наружу из дворика, свернули раз-другой и выбрались на проспект, Зверев приказал на наблюдательном пункте всем оставаться на местах, молчать. Пообещал расстрелять за попытку любого движения или звука, чем поразил и позабавил группу. Они работали на закрытой частоте. Звереву хотелось верить, что те, кто обеспечивал связь по операции, не услышали, а если услышали, то не смогли понять того, что произошло сейчас.
    Зверев шесть раз показывал удостоверение, пока не выбрался на оперативный простор. Дважды его приглашали на прямую связь с начальством. В машине сейчас были оба «дворника», причем один в багажнике, оглушенный и в наручниках, другой на заднем сиденье, между Костроминым и Вакулиным. Потом они вызвали второй экипаж, Зверев с ним отправился на оперативное совещание в «Праздничный», а Вакулин повез прятать задержанных на спецквартиру. Была и у него такая, о которой не знали в конторе.
* * *
    Зверев проверяться не стал. В обстановке всеобщего безумного перемещения, какого-то броуновского движения начальников и исполнителей, никто сейчас его не отслеживал, да и не было видимого повода. Измена Зверева не предполагалась. Это было непредставимо, и тем не менее это произошло.
    Он позвонил из будки телефона-автомата. Трубку взял Вакулин.
    — Он здесь.
    — Что делает?
    — Чай пьет. С печеньем.
    — Я иду. Наливай еще чашку.
    — Попробую.
    Квартира эта, для экстренного служебного пользования, находилась на улице Салова. Однажды здесь допрашивали деятелей по делу о ремсервисе. Здесь недалеко и станция, и магазин, и «пятаки» со всем набором запчастей жигулевских. Дело тогда не сложилось. Квартира считалась не очень счастливой, но сегодня она была оптимальной для вывоза Хохрякова.
    Зверев поскребся в дверь. Вакулин глянул осторожно в глазок, потом открыл. Хохряков сидел на кухне, наручником пристегнутый к трубе парового отопления, и действительно пил чай.
    — Ну что, электрик шестого разряда? Повеселился?
    Иван Петрович — человек рабочей наружности. Худой, глаза умные и злые. Ни в каком спецназе, ни в каких «горячих точках» не служил, интернационального долга не выполнял. Мест работы поменял немного за свою жизнь, катящуюся к середине. Есть, впрочем, одна отметина. Страстный любитель быстрой езды. Спортивное вождение. Ралли. Сейчас своей машины нет. Пришлось все-таки продать. Есть семья, двое детей. Этому-то зачем участвовать в таких безумных мероприятиях? В «Праздничном» все накормлены и напоены. Это не ларек. Это производственное предприятие. Шоу-бизнес — индустрия будущего.
    — Вы должны меня выпустить.
    — Выы-пуу-стить… Ты слышал, Вакулин? А по какой такой причине?
    — Вы договаривались.
    — И ты поверил? Дурилка картонная. Да я сейчас отвезу тебя в ФСБ. Они тебя давно ждут. Там ты расскажешь даже о том, кем был в прошлой жизни и кем будешь в будущей.
    — Уговор дороже денег, Юрий Иванович. И что, в милиции разучились показания снимать? Так, чтобы про будущую жизнь?
    — Ты про какой такой договор мне втюхиваешь? Ты что, поверил, дурачок?
    — Разговор закончен. Или выпускайте, или везите к палачам.
    — Во как! Про палачей вспомнил. Ты зачем артиста убил?
    — Которого?
    — А которого убил, за того и отвечай. Ну, Магазинник — твоя прямая специализация. А Иоаннов? С Соней ты работал?
    — Соня — это кто?
    — Крыса, конечно.
    — С Соней не я. — Я работал по другому варианту. Со штанкетом.
    — С каким штанкетом?
    — Который особист высчитал.
    — Так и что? Что штанкет?
    — Я декорации точно по линии падения выстроил. Точнее, передвинул немного трон Иоаннова.
    — Неужели попал бы?
    — Я бы и таракана штанкетом убил. Двадцать лет в этом хозяйстве копаюсь.
    — Молодец. А что тебе сделал Иоаннов?
    — Это уже вопрос серьезный. На него однозначно ответить не могу. Это за меня сделают другие.
    — Если я тебя отпущу?
    — Вот именно.
    — А если нет?
    — Тогда для вас закроется дорога к истине.
    — Ты посмотри, какие он слова знает. Какая у него аргументация. Кто начинял крысу?
    — Это мне неведомо. Я только впустил ее во дворец.
    — Когда впустил?
    — В нужное время.
    — И откуда впустил?
    — Из туннеля. По которому ушел.
    — А там кто с ней работал?
    — Специалист.
    — И много вас там, специалистов?
    — Достаточное количество.
    — И что, если я тебя отпущу, я смогу с ними поговорить?
    — Не только поговорить. Можете рассчитывать на их помощь. В деле постижения ситуации.
    — Ситуация — это что? Мое дело?
    — Это дело, как бы точнее выразиться, общественное.
    — Ага. Это уже интересней. А зачем ты это все делал, Хохряков?
    — А вы бы на моем месте сделали то же самое.
    Зверев выпил остывший чай, съел сухарик.
    — Как тебя выводить?
    — Позвоните по телефону. Номер записан у меня на последней странице паспорта. Карандашом и мелко. Подъедет машина. Я выйду.
    — А что потом?
    — А потом вам сделают коридор.
    — Куда коридор?
    — Я же сказал — к истине.
    — Ты хочешь, Вакулин, обрести истинное знание? Постичь неуловимое и чудесное?
    — Отпустишь, что ли, его?
    — Уговор дороже денег.
    — Ну-ну. Тут я тебе не товарищ.
    — Уходишь, что ли?
    — Посижу просто. Вдруг ты позвонишь, а тебя тут задушат.
    — Ага. Ну сиди.
    Зверев набрал номер.
    — Я слушаю, — сказала Гражина…
    Через тридцать минут Хохряков вышел из квартиры, спустился вниз. Мгновенно подъехавший «Москвич» красного цвета с заляпанными грязью номерами забрал его.

Хозяин

    Когда стало известно, что лучшая певица всех времен и народов Емельянова намерена петь в Петербурге, уверенная, что ни один волос не упадет с ее парика, общественность пришла в ужас. Если бы она решила проделать этот смертельный номер одна, существовала вероятность, что народная любовь, оставшаяся в близком прошлом, не заржавела и ни у кого не поднимется рука на Анну Глебовну. Все же те, кто истлевал сейчас в дорогих гробах, были в полной мере попсой — порождением времени. На песнях же Анны Глебовны выросло уже два поколения. Но певица решила вывести под пули, бомбы и отравленные иглы, под электрошок или чего там они придумают в следующий раз, жуткие и бескомпромиссные палачи и судьи, всю семью. Красавца с кошачьей физиономией, дочь свою Сабину, мужа ее с голосом кастрата — Кислякова и его брата, уважаемого саксофониста Васильевича, усатого и благодушного. Емельянова обратилась к стране по телевизору, со страниц газет и модных журналов. Она обратилась к нации, к душам и совести, объявила, что изменить свое решение ее не заставит ничто. Ждали запрета президента. И не дождались. Губернатор города попробовал вмешаться, тогда Емельянова обратилась в суд и встретила там понимание. Никакого чрезвычайного положения не было. Просто стихли голоса в эфире. Будто вырубили музыкальную шарманку с чертиками, приплясывающими на пружинках в такт музыке.
    Выступать она собиралась в проклятом месте. В «Праздничном». Вначале решили было все же перенести концерт в СКК, но администрация комплекса стала проделывать такие телодвижения и маневры, дабы не допустить самоубийственный концерт на свою территорию, что певица дрогнула. Тем более что после исчезновения Хохрякова через туннель слабых мест во дворце не осталось, а мероприятия по безопасности предполагались беспрецедентные. И государство должно было наконец вернуть себе потерянный престиж и ответить за царское слово.
    Сама Емельянова никаких подметных писем не получала, но вся ее семья была осчастливлена манифестом. Теперь безопасностью семьи занималось Главное разведывательное управление и сводная группа безопасности из таких структур, о существовании которых обычно узнают после успешных переворотов или по прошествии десятилетий после произошедших событий.
    Анна Глебовна и породила в принципе всю эту бесталанную и шумную компанию плясунов и горлопанов. Они прожили сыто и ненатужно последний десяток лет, повидали мир, обросли жирком и вальяжностью. Счастливый котоподобный муж Емельяновой, неплохой, наверное, мужик, по слухам, сломался и уговаривал супругу бежать из страны. Она была непреклонна.
* * *
    — Юра, зайди.
    Зверев знал, зачем его вызывают наверх. Он давно готовился к этому разговору, ждал его и страшился. Зверев Юрий Иванович являлся сейчас преступником, спасшим с места преступления убийцу, вошедшим в сговор с подпольной организацией, имеющей целью, кажется, изменение общественно-политического строя, и оказал ей немалое содействие. Такие вот образовывались пироги.
    — Заходи, Юра. Чаю хочешь?
    — Хочу, — просто ответил Зверев.
    — С сухариками будешь?
    — С горчичными?
    — Лучше, Юра! Лучше! Ванильные с изюмом. Не ожидал?
    — Не мог предполагать и во сне.
    — Тебе с сахаром?
    — Нет. Без сахара и покрепче…
    Зверев пил чай, рассматривал кабинет начальника, кушал сухарики. Потом отряхнул крошки с рук.
    — Ну, рассказывай, Юра. Как личная жизнь? Не женился опять?
    — Нет. Зарплата не позволяет.
    — Ладно тебе.
    — Нет. Я серьезно.
    — Ну и я серьезно. А что дамочка твоя, корреспондентка?
    — Отследили?
    — Юра. Это же секрет полишинеля.
    — Я и слова-то такого не знаю.
    — Я тебя предостеречь, Юра, хочу. Не пара она тебе.
    — Я ее досье смотрел. Ничего предосудительного.
    — Я не о том, Юра. Ты человек государственный. Тебе другая нужна. Соратница. Хочешь, приказом назначу?
    — Вы зачем вызвали-то?
    — Да вот за этим самым. Ты место для свиданий как-то неудачно выбираешь. Аккурат возле туннеля для террористов.
    — Совпадение. А кто же нас видел?
    — Юра, нашлись люди. Видели. Вот только воркование ваше не услышали. Аппаратура оказалась неисправной. Или помехи какие-то. Шум в эфире. Что скажешь?
    — ФСБ?
    — Какая тебе, Юра, разница? То «Б» или другое.
    — И что теперь?
    — Да ничего. Вот только зачем ты торчал возле этой будки в момент преступления? И почему так быстро уехал? И главное дело, с кем?
    Зверев смотрел мимо генерала. Окно было плотно занавешено тяжелыми бархатными портьерами бордового цвета. Они чуть колыхались от потока воздуха. Значит, плохо окно заклеено. Поддувает.
    — Я вывез Хохрякова.
    — Ты отдаешь себе отчет в том, что сейчас только что сказал?
    — Отдаю.
    — Так. Во-первых, откуда ты узнал о туннеле? Во-вторых, где сейчас Хохряков?
    — О туннеле я узнал из оперативной проработки от Гражины Никодимовны Стручок. Где сейчас Хохряков, сказать не могу. Я его отпустил.
    — Юра, может быть, ты сухариков переел?
    — Я его отпустил.
    — Зачем?
    — Чтобы выйти на контакт с преступниками. Таким было условие.
    — Так. И что же? Вышел?
    — Вышел. Мой человек сейчас у них.
    — Что за человек?
    — Проходивший по делу об ограблении одного акционерного общества, а также свидетелем по пулковскому убийству.
    — Так. Как его?
    — Пуляев.
    — И что же? Он так и пошел?
    — Естественно, не так. Я его готовил на конспиративной квартире. Курс молодого бойца.
    — Нет. Пошел-то он зачем? Там же смерть над ним висит и клювом помахивает.
    — Я его пообещал сдать фирме, у которой он украл деньги. Они от денег отказались. Черная наличка.
    — Так. И где они? Деньги.
    — Вещдоки. Где и должны быть. Если парень вернется живым, дадим ему на жизнь и пусть едет.
    — Куда?
    — В Астрахань.
    — А почему туда?
    — Он там не был никогда. Посмотреть хочет.
    — И дальше что?
    — Дальше, если не арестуете, пойду туда, откуда пришел Хохряков.
    — А откуда он пришел?
    — А вот это я не очень хорошо знаю. Схожу, а там посмотрим.
    — Что я отвечу по этому поводу? Я тебя действительно звал, чтобы допросить и арестовать. У тебя с головой-то все в порядке?
    — Не все, наверное. По делу проходит колдун. Однажды он заколдовал меня. Я уснул и не видел, как колдун Телепин пришел за своими книгами.
    — Какими книгами?
    — Волшебными.
    Генерал был заслуженным боевым работником. Он знал, что Зверев говорит правду, правду, и одну только правду. Он даже в колдуна поверил. Он не знал только, как ему выпустить Зверева из кабинета. Его ареста и передачи сегодня же следователям Генпрокуратуры требовали из Москвы. Министр сменился после кончины Иоаннова. И более того. Он подозревал, что Зверев в конце концов дело раскрутит. Только вот как быть с лучшей певицей всех времен и народов? Генерал знал отчетливо и наверняка, что ее уничтожат вместе с семьей, и сделают это опять блистательно. Тогда и ему не сидеть в этом кабинете. Оставалось или бежать вместе со Зверевым в сопредельную страну, или застрелиться.
    — Что тебе нужно, Юра, для победы?
    — Прежде всего выйти отсюда.
    — Допустим. А потом?
    — Вы уверены, что нас никто не слушал?
    — Абсолютно.
    — Нет ничего абсолютного.
    — Нас никто не слушал, Юра. Я перед твоим приходом делал проверку. «Жучков» нет. Шторы у меня специальные. Экранируют снятие звука со стекла. Что делать-то будем? Передадим все это туда, наверх?
    — Они ничего сделать не смогут. Только дров наломают. И дверки закроются. Я тогда не жилец. Я слово дал.
    — Что за колдун?
    — Настоящий. Не шарлатан.
    — Потусторонние силы, что ли?
    — Получается, что так.
    — И что он?
    — От него очень многое зависит. Без него мне туда не войти.
    — Так. Что будет с Емельяновой?
    — Я попробую их уговорить.
    — А для этого я должен тебя отпустить.
    — Естественно.
    — Вот что. Я тебе времени даю одни сутки.
    — Одних мне мало. А потом что?
    — А потом арестую.
    — А я не дамся.
    — Сейчас выйдешь из кабинета. Я официально установлю за тобой наружку. Это нормально. Вроде бы ты после разговора должен задергаться. Допустить ошибку. Вывести нас на твоих подельников.
    — А я от наружки уйду.
    — Тогда меня снимут.
    — И что же делать?
    — А вот ты уж постарайся. Будь под колпаком. Да и не одним. Дело сделай. Живым останься. А потом получи звезду на погоны и оклад сверху. Или ты что-нибудь другое предлагаешь?
* * *
    Снег, теплый и милосердный, нашел Зверева, опустился к нему, обласкал. Это был не тот снег, преждевременный и зыбкий, что приходил к нему в Литве. Тот был липким и чужим. Снег этого мига просветленного, мига падения ниц, опускался с неба, словно маленький Бог, без колесниц, без соглядатаев и одежд. Снег этот будет падать, знал Зверев, три дня на крыши, сочащиеся холодом, пока в них не зашевелится тайное тепло, ведь все-таки это не листы железа и брусья. Это скорлупа жилищ. Будь благословенна, крыша, и будь ты проклята. Потом снег идти перестанет, немного устав, и тогда те, кто еще может слышать музыку иных сфер, поймут, что посвист ветра в вентиляционных окошках, лязг плохо закрепленной жести и прочая музыка небесных полусфер — это блистательная фуга с листа, которую играют для них сиятельные артисты. И в постылые комнаты, в которых любили и ненавидели, пили и протрезвлялись, из которых выносили на полотенцах гробы и где праздновали свадьбы, на время возвратятся печаль и тепло. И тогда услышавшие эту музыку поймут, что когда-то они были красивыми не в меру, что время то не вернется, да и это-то уже кончается. И тогда услышавшие придут в белые скверы, где вожделенные пальцы черных дерев подняты к небу, и вспомнится, что когда-то, может быть даже не в этой жизни, они уже здесь были и где-то недалеко прячется прошлая и ясная вера вместе с невознесенными душами, пересиленными грехом и гордыней. В этот тронный и робкий миг русского снегопада вокруг бело так, что смотреть на это больно. Снег пал на жилые коробки и уже не сможет взлететь. Он станет мутной и грязной водой. Иначе зачем существует круговорот воды в природе? Самый божественный и светлый закон. Но прежде придет черед дороги в ад канализационных труб и черных туннелей. И только потом очищенные и познавшие в очередной раз истину воды воспарят…
    Зверев уже три часа слонялся как бы без цели. Он давно не был на Невском просто так. И теперь, выйдя из метро у Лавры, решил достичь Адмиралтейства, время от времени заходя в маленькие кафе, строго на одной стороне проспекта. Таких остановок получилось уже три. В первый раз он выпил две чашки неплохого кофе недалеко от Суворовского, помедлил, но водку брать не стал, затем все же попросил сто граммов в дорогой забегаловке, недалеко от Литейного, и неожиданно для себя сменил маршрут и свернул направо. Испытывая желание съесть тарелку супа, заглянул в грузинский подвальчик на Белинского и, недовольный собравшейся там публикой, вышел. Уже на самой Моховой, пропутешествовав по ней в обоих направлениях, нашел бар, где заказал пельмени, и, пока они то ли варились, то ли разогревались, выпил еще две стопки, глотнул томатного сока, затем долго ел. Пельмени, слепленные вручную были хороши, и он попросил еще порцию.
    В баре, когда он вошел, не было никого. Четыре банкетки. Стойка, место, где можно просто постоять. Наконец вошли две девицы, раскрашенные и, судя по обрывкам разговора, студентки. Выпив по кофе и по сто граммов шампанского, ушли. Затем мрачный командированный высосал свой стакан и закусил сосиской. Потом приходили и выходили еще разнообразные люди. Зверев заказал кофе, вышел, как бы покурить, хотя в жизни сигареты во рту не держал, но ради такого дела купил пачку подешевле, прикурил и вышел. Родная контора присутствовала. Он даже номер автомашины знал, не то что тех, кто был внутри. Неприметная «четверочка», кофе с молоком, и Женя Карпов за рулем. Позади, наверное, новенький. Стажер. Зверев вернулся внутрь, сел на свою банкетку. Тот, кого он ждал, появился вскоре.
    — Ну что, Юрий Иванович? Проблемы?
    Очень сильный мужчина среднего возраста. Зверев знал цену этой худобе и чуть затуманенного, как бы нездешнего взгляда. Кисти рук лежат на стойке свободно, пальцы жесткие, бывшие в специальной работе. Эти пальцы свободно могли порвать одежду, распороть кожу и ткани, вырвать сердце…
    — Какие проблемы? Все хорошо.
    — Шутите.
    — Какие шутки? Отдыхаю. Отгул взял. Можно сказать, отпуск. А мы где-то встречались?
    — Никогда и нигде.
    — А откуда же такая уверенность?
    — Не лукавьте, Юрий Иванович. Я пришел по просьбе одного очень хорошего человека. Он хочет с вами встретиться.
    — Да ну? И кто же это?
    — Визитки у меня с собой нет. Но поверьте, очень интересный и влиятельный человек.
    — И причина?
    — У вас затруднения по службе.
    — Вы хоть знаете, где я служу?
    — Юрий Иванович, не лукавьте. Вы милиционер. И не из последних. Дело ведете интересное. От дела этого вас отстранили сегодня утром. А может, и нет. Ведь нет?
    — Вы сами-то как думаете?
    Трудно сказать. Я думаю, только вы сами себя отстранить можете. Но проблемы-то останутся. Из этого дела ведь так просто не выйти. Домой возврата нет.
    — Вы производите впечатление культурного человека.
    — А вы не очень вежливы.
    — Да. Я временами груб. Водки хотите?
    — Я бы, пожалуй, выпил, а вам, пожалуй, хватит.
    — Как это хватит?
    — А вот так.
    — А я хочу.
    — Хотеть не вредно.
    — Вы мне помешать, может, собираетесь?
    — Нет, зачем же. Позвольте я вам поставлю.
    — Ну уж нет. С утра сухарики, вечером сударики.
    — Кто, простите?
    Зверев заказал еще двести граммов «Смирновской». Получил фужер, наполовину наполненный, собрался выпить, но чьи-то стальные пальцы сжали ему запястье. Интим разрушился. В баре они были уже не вдвоем с вежливым знатоком восточных единоборств. Уже некто небольшого роста, в пуховике и шапочке вязаной, почти такой же, как у Гражины, и такой же отчетливый и сильный стоял от него справа. Любитель культурного диалога аккуратно ударил Зверева в солнечное сплетение, и, пока возвращалось сознание, пока перестал качаться пол, он видел, как рванулся Женя Карпов из автомашины, как потянул ствол из-под пиджака, но остановился вдруг, споткнулся, стал валиться на бок, а в это время полетели стекла в «четверочке», что цвета кофе с молоком, в которую уложили целый рожок — и конец стажерству. А потом услышал, как расстреливают за спиной тетку за кофейным автоматом, проходят внутрь в подсобку. И там выстрелы. Оглушительные и точные…
    А после — парение светил и звездное небо в размывах сна.
    …Зверева вывезли куда-то в пригород. Когда он очнулся на заднем сиденье БМВ, стиснутый боевиками, и скосил глаза, за окном проносилась отличная лесная дорога. Попробовал оглянуться, но ему не позволили. Примерно минут через сорок остановились. Впереди решетка ворот, возле нее пост с неизбежным «телефонистом», далее просторный двор, обманчиво простецкий дом, двухэтажный, крепкий. Определили Зверева в комнату на втором этаже. В ней диван, стол, кресло, портрет Хемингуэя на стене.
    Через полчаса отвели в подвал, в сауну. Одного не оставили, вместе с ним парились те же двое, что сидели в машине. Так что ничего страшного пока не происходило. После бани, попив кваса из трех литровой банки, не вступая ни в какие переговоры со своими товарищами по ритуалу, вернулся в комнату, причем его уже не провожали до дверей. Ближе к ночи принесли ужин — холодное мясо, хлеб, некрепкий чай. Стало быть, сегодня аудиенции не предполагалось.
    На новом месте засыпать трудно.
    Зверев заставил себя спать ровно шесть часов и без сновидений. Он просыпался каждый раз, когда в коридоре, за дверью, неслышно проходила охрана, но едва шаги затихали, снова погружался в чуткое, но спасительное состояние. В восемь утра ему принесли завтрак: два яйца всмятку, майонез, сосиски, горчицу, блинчики с джемом и кофе. Невидимый повар знал свое дело. Яйца сварены «в мешочек», крупные, не из магазина. Сосиски отличные, не разваренные, а только опущенные в крутой кипяток на полминуты, как и положено. Блинчики гречневые, тонкие. Мастерство проверяется на самых простых вещах. Здешний повар был совсем не простым. Зверев получил после сауны халат и чистое нижнее белье. Теперь его вещи, приведенные в полный порядок, висели на разных вешалках в шкафу. Обувь сияла первозданным блеском.
    «Интересно, а пистолет они тоже вычистят?» — подумал он несвоевременно. Табельного оружия и удостоверения пока не наблюдалось.
    Тот, ради кого и для кого находился здесь Зверев, появился около полудня. Обычная черная «Волга» с затемненными, наверняка пуленепробиваемыми стеклами, за ней «рафик» с охраной, еще «мерседес» голубой с тремя пассажирами. «Волга» въехала прямо во двор, в гараж. Там пассажир вышел. Во дворе не появился, а значит, прямо из гаража попал в дом.
    «Хорошо они тут живут, основательно».
    Внизу хлопотали, видимо встречали гостя. Судя по всему, он от бани отказался. Наконец приказано было явиться пред светлые очи.
    За хорошо накрытым столом сидел тот, кого Зверев видел сотни раз по телевизору, кого временами ненавидел. Временами казалось ему, что он ошибается, и тогда Зверев с опаской и надеждой смотрел ка этого государственного деятеля. Сейчас он разглядывал его с недоумением и непостижимым воодушевлением идиота.
    Хозяин и гость были в просторной комнате одни. Все, что было необходимо для беседы, стояло на столе.
    — Прошу, — пригласил Юрия Ивановича хозяин застолья.
    — Я вообще-то плотно позавтракал.
    — В наши времена излишне плотных завтраков не бывает. Прежде чем мы поговорим о делах, предлагаю закусить. Что предпочитаете?
    — Когда меня брали на Моховой, не дали допить водку. Двести грамм. А между тем было уплачено.
    Хозяин откровенно и непосредственно рассмеялся тем самым знакомым смехом, который не раз раздавался с экрана телевизора. Чем хуже шли дела в стране, тем непосредственней и сокровенней был смех.
    — Вот хорошая водка. Не паленая!
    Здесь усмехнулся уже Зверев. Застолье началось.
    Такой водки он не пил в жизни. Закусил рыбой, тонкой и золотистой, стал намазывать икру на горячий калач.
    — Хорошая мысль, — отметил хозяин и последовал примеру Зверева…
    — А не убивать милиционеров было нельзя? Они свое откушали.
    — Юрий Иванович, постарайтесь меня понять правильно. То, что я уже здесь, — риск просто редчайший. То, что мы вот сидим с вами и закусываем, — событие экстраординарное. Вы-то сами как думаете?
    — Я ничего не думаю. Я жду объяснений.
    — Вот. Правильно. Логично. Вы, как мне докладывали, не курите. А я подымлю слегка. Приятственно после завтрака.
    Хозяин закурил душистую и тонкую папироску. Потом встал, пригласил Зверева к креслам, что стояли у широкого окна. Зимний лес в покрывале первого снега открывался за этим окном. Подождав, пока за спиной служки приберут на столе и поставят кофейник на спиртовке, а потом покинут место уединенной беседы, продолжил:
    — Вы, Юрий Иванович, естественно, понимаете, что столь неординарные события связаны с тем, что вы вели одно интересное дело, которое теперь разрослось и приняло масштабы общенациональной трагедии. Вы вели его как бы ненавязчиво, но вместе с тем, как и все дела ранее, талантливо. В результате ряды господ артистов поредели, министры сняты, прокурор расстанется с должностью вот-вот, а воз и ныне там. Вы следите за моей мыслью?
    — Естественно. Слежу, и довольно пристально.
    — Ни одна спецслужба, включая ГРУ, не может продвинуться в деле ни на шаг. Военная разведка ничего не может найти. Страшенные даже для меня деньги пошли в оборот. И ничего! Пустота! Тупик. А между тем вы-то что-то знаете. Метод ваш дедуктивный или интуитивный дал какой-то результат. Только вы молчите. Вас ведь должны были не сюда привезти, а в другое место. Деньги потеряны такие, какие и не снились господину министру финансов. Шоу-бизнес — это очень большие деньги. Ну вы же и сами все понимаете. Ведь понимаете? Вот и чудненько. Но дело-то не в деньгах. Хотя из-за них, родимых, из вас наделали бы ремней. Вы бы все рассказали. Ну нет сейчас никаких секретов. Все с подкорки снимается. Точнее — почти все. Если бы номера счетов из вас вытягивать в пикантных банках, или адреса какие, или даты… Нет проблем. Но речь-то идет о тонкой сфере, что-то на уровне интуиции, фантазии какие-то… Ведь так?
    Хозяин смотрел на Зверева внимательно и нетерпеливо.
    — Все так. Фантазии.
    — Вот вы как-то про ход в «Праздничный» узнали, вы или друзья ваши, подруги, но не важно это сейчас. Дело-то не в деньгах. Вы все правильно сделали. Поймали бы Хохрякова этого, допросили, вывернули наизнанку и не узнали бы ничего. Ведь так? И то, что Иоаннову вы не сочувствуете и даже отчасти рады его такому вот концу, я понимаю… Но ведь дура эта Емельянова ляжками своими старыми будет трясти, семья ее бесталанная будет скакать и гадить от страха за кулисами, а потом их «определят»! Причем в этом уверены все. Вся страна. Весь мир. Значит, мы не сможем защитить каких-то паяцев. Мы бессильны. Не мы, а какое-то подполье и есть настоящее правительство. Ну не может быть так, чтобы все силовые министерства работали по одному делу — и ничего. Тут нечисто. Это или всеобщий заговор, или локальный апокалипсис. Мы это на коллегиях говорим каждый день. И не может быть, чтобы от одного какого-то милиционера зависели судьбы государства. Мы искать будем как прежде. Но вас, Юрий Иванович, в дело возвращаем. Я мог бы сам сюда не приезжать. Это чтобы вы прониклись ощущением момента, хотя вы и сами понимаете, что к чему. В случае успешного исхода дела, а оно может быть только таким, я уверен, вы получите все. Вы не знаете, чего просить. Но уверяю вас — все. В противном же случае я вас лично в соляной кислоте растворю. Поставлю аквариум в кабинете и растворю. А теперь желаю успеха. Сейчас с вами поговорят о мелочах.
    Хозяин встал, не подавая руки вышел из комнаты, и через пару минут рванула из гаража «Волга», следом вся кавалькада, «рафик» повис сзади, и «мерседес» вышел вперед, проверяя путь.
* * *
    — Мы повторили ваши следственные действия… Вы все делали правильно. Но к сожалению, кроме нас вашу схему разрабатывало еще одно ведомство. И не совсем удачно.
    Зверев сидел в салоне той самой автомашины, на которой его привезли сюда. Он получил назад и удостоверение, и табельное оружие, и деньги на служебные расходы. Он не считал их. Точнее — не раскрывал изящного бумажника, который ему передал не оборачиваясь сидевший за рулем «инструктор».
    — Наш человек в «Соломинке» почти дошел до сути.
    — А мой человек?
    — А ваш уже покинул ее. Надеюсь, он теперь чувствует себя хорошо. Впрочем, его не очень удачливые последователи наверняка чувствуют себя неплохо. Не знаю, есть ли там что-то на небесах, но там наверняка хоть чуть-чуть лучше, чем здесь. Вы-то верующий человек?
    Зверев не ответил. Он пытался представить себе, что произошло за эти несколько суток его вынужденного отсутствия на поле боя.
    — Никакой «Соломинки» больше нет. Оперативные работники, большие мастера перевоплощения, и мир повидавшие, и крови на себя взявшие немало, словом, специалисты, скажем так, хорошего класса, были устранены при попытке проникнуть в эти трущобные тайны. Не слабо, да?
    На этот раз никого в машине, кроме Зверева и его наставника, не было. Они остановились километрах в пяти от дачи Хозяина, от его тайного странноприимного дома. Сам дом уже не был виден, он скрылся за поворотом. Только сосны, снег, мирная беседа о бренности.
    — Их отравили. Мирное застолье, суп, водка.
    — Что за яд?
    — Это вот вы в самую точку. Яд интересный. Он не идентифицируется.
    — А почему тогда яд?
    — Внешние признаки цианида. Примерно как у Бабетты с Кроликом. Внутренние поражения от яда совершенно нетипичные. Аналог, конечно, нашли. Это боевой яд спецслужб, скажем так, чтобы не ошибиться, шестнадцатого примерно века. Мы подняли все архивы. Целый институт работал на нас в аварийном режиме. Яд очень сложен для приготовления, и получается его очень ограниченное количество. Так что все чисто. Смотрели фильмы про перстни с капельницами? Примерно тот случай. Страшного ничего бы не произошло. Наоборот. Раз убрали сотрудников, значит, у них была информация. Они на нее вышли. Но их ведомство рассвирепело и решило топнуть ножкой, пропустить через конвейер всю ночлежку. В результате силовой акции, попытки арестовать всех находившихся в помещениях, невесть откуда появилось оружие, администрация приняла бой.
    — То есть какой еще бой?
    — Обыкновенный. Перебиты почти все производившие арест. Погибли и многие из «Соломинки». Компьютеры с адресной базой взорваны. Винчестеры восстановить не удалось, даже фрагментарно. Дискеты пропали. Папки архивные сожжены.
    — А гостиница?
    — Резонный вопрос. Ваш человек в тот день отсутствовал. Куда-то выезжал на работу. Естественно, не вернулся. За ним пытались проследить. Группа из четырех человек села в кузов «ЗИЛа» на Выборгской. И все. Они ушли. Машину нашли. Угнанная. Красиво, да?
    — Что же это одни проколы?
    — А никто не ждал от потерянного поколения такой прыти. Кроме вас, Юрий Иванович.
    — А из ночлежки что же, все ушли, прорвались с боем?
    — Ну, как вы знаете, их там немного было. Это какой-то фильтрационный пункт был. Дверка в преисподнюю. Теперь она закрылась. В городе еще три таких конторы. Они ничего общего не имеют с тем, о чем мы с вами не договариваем.
    — Кто ведет дело вместо меня?
    — Естественно, Вакулин. При нем комиссары. Ждут, когда вы с ним выйдете на контакт.
    Зверев попросил разрешения выйти по естественной надобности.
    — Отчего же нет? Прогуляемся.
    Они прошли метров сто по дороге, узкой, но хорошо вычищенной. Идти было легко. Легкий мороз. Приятное покалывание на щеках.
    — Вам должно быть интересно, что произошло с другими действующими лицами. Корреспондентка ваша жива, не убита, не в бегах. Сидит дома. Окружающие ждут, когда она качнет совершать необдуманные легкомысленные поступки, проявлять женскую сущность. Не проявляет, никому не звонит, набрала консервов, хлеба. На улицу не высовывается.
    — Что с моими квартирами, осведомителями?
    — Выявлены не все. Но советую не рисковать.
    — Что нашли на квартирах, кого?
    — Никого не нашли. Ваше счастье. Вот вам список других квартир. Три адреса. Там будете чувствовать себя в безопасности. Вот вам оперативная связь. Одна волна. Устройство нужное. Это выход на меня. Красная кнопка — вызов. И все. Говорим в прямом эфире. Расшифровка кода исключена. Действует в радиусе пятнадцати километров. Разумеется, в черте города. Вот вам номера обычных телефонов. Их два. Работают круглосуточно. Надеюсь, париков и бород не требуется? Вы светиться в городе не очень будете? Как внешность менять резко, надеюсь, знаете. Ну что — вернемся в машину?
    Через тридцать минут наставник предложил Звереву надеть на голову легкий черный колпак, причем завязки на шее пришлось затянуть и лечь на заднее сиденье. Значит, «правительственный» отрезок дороги закончился и появились дорожные знаки. Еще через час разрешено было вернуться к лицезрению родного города. Зверева привезли на площадь Восстания.
* * *
    Зверев решил начать с того, от чего его оторвали в прошлый раз. Выпить. Путь на Моховую был заказан, да и из центра города нужно было исчезнуть по возможности мгновенно. Несмотря на то что на даче Хозяина принимали его на дипломатическом уровне, кусок в горле все же застрял, а иначе и быть не могло.
    Зверев спустился в метро. Хочешь — езжай туда, хочешь — сюда. И, куда бы ты ни поехал, Хозяин будет знать, где ты. Видеть светящуюся точку на плане города. Несмотря на все научно-шпионские изыски, генератор сигнала, маячок, не мог быть величиной с булавочную иглу или маковое зернышко. Это могло быть пуговицей, пластинкой, зашитой в одежду или вставленной в каблук. Несомненно, дублер этот пуговичный находился в универсальном переговорном устройстве, с которым жаль было в принципе расставаться, да и не следовало. Хозяин еще понадобится ему. И потому следовало продемонстрировать лояльность и надежность. А что может быть надежней хорошего банка?
    — Я хотел бы стать владельцем индивидуальной ячейки в вашем хранилище.
    Девочка, само благодушие и миролюбие, ноги от ушей, головка умная, ушки на макушке, в сережках, где серебряные капельки, не фальшивые, ведь серебро по нашим временам — это недорого, зовет управляющего, и появляется молодой человек, совершенно идеальный, и вот уже коридор и подвал, сзади два мордоворота, но человекоподобные, в костюмах с иголочки, пистолеты под полами пиджаков, сзади, да и зачем они, когда глазки камер сопровождают всю компанию до той самой комнаты, где хранятся тайны.
    Открывается тяжелая дверь, мягко плывет на грузных и массивных петлях. Первым приглашают войти Зверева. Затем входит управляющий.
    — Загадаете число?
    — Нет. Положусь на вас.
    — Тогда вот эта. Девяносто семь.
    — Что, столько желающих отдать вам свои маленькие тайны на сохранение?
    — Что вы, гораздо больше. Просто эта ячейка свободна.
    — Хорошо. Пусть девяносто восемь.
    — Девяносто семь. Мы дадим вам нечто вроде бирки. Но без вас, естественно, никто не сможет ничего взять из вашего сейфа.
    — А если я, скажем, украл бриллиантовое колье жены президента?
    — Вы не похожи на грабителя. Поверьте, мы различаем людей с первого взгляда.
    — Вы физиономист, психолог?
    — Я банкир. А это слово заключает в себе все.
    — Но ведь банки иногда…
    — Но вы же выбрали именно наш банк. Стало быть, мы делим ответственность, не так ли?
    — Вы совершенно правы.
    По иронии судьбы денег у Зверева хватило на аренду ровно одной банковской ячейки.
    Зверев остался с чревом ячейки один на один. Молодой повелитель судеб отвернулся, позвякивая ключиками, и Зверев положил то, что хотел, внутрь, набрал код, захлопнул дверцу, вставил элегантный ключик в скважину замка, повернул против часовой стрелки. Против…
    Снег не думал пока таять, а может быть, это уже надолго, до весны.
* * *
    Дома ему появляться было нельзя. Коллеги по борьбе с организованной преступностью тут же захотят если не поговорить, то просто пообщаться и обменяться знаками внимания. На выражение глаз поглядеть. Но вот в общественный туалет ему никто не мог запретить зайти. Не так давно это было одно из главных достижений демократии, сладкая сказка, поначалу так поражавшая обывателя, где цветы и едва ли не павлины в клетках, чистота и дезодоранты. Теперь это просто туалеты с рулончиком, кассой, за которой или женщина цветущего возраста, или мужик под два метра. А в остальном все как и прежде, во времена КПСС и «холодной войны». Иллюзион закончился.
    Зверев заплатил тысячу рублей, измятых почти до непристойности, и получил доступ к индивидуальной кабинке.
    Он снял куртку, сел на потешный трон и стал прощупывать швы и полости. Пуховик, надежный и пристойный на ощупь, не содержал никаких инородных тел. Зверев повесил его на обломанный крюк на двери, снял пиджак. То, что он принял за предмет своих поисков, оказалось старым, еще советским рублем, круглым и массивным, провалившимся под рваную подкладку и потом зашитым. Зверев сжал монетку так, что она врезалась в подушечки пальцев, проникла внутрь, растворилась, исчезла. Когда он разжал пальцы, красный, почти кровавый след долго не проходил. Он и обувь снял, просмотрел на предмет свежих швов и вторжений. Все как бы чисто. Рубашка и трусы проверялись легко. Оставались пистолет и служебное удостоверение.
    С первым проблем не было никаких, но все же, действуя по принципу «дурака», он вынул обойму, отщелкал на ладонь патроны, вложил их назад, вернул обойму на положенное место, утопил, защелкнул.
    Удостоверение в прозрачном пластике, недавно выписанное взамен старого, подержал на ладони, взвесил, положил снова в карман. Потом вынул вновь, осмотрел. На обороте, с тыльной стороны, должна была быть царапина, и сроку ей было девять месяцев. Именно тогда, думая обо всем понемногу, и в частности о том, не бросить ли эту дурную работу, которая забрала у него все и ничего не сулила теперь, кроме пули в обозримом будущем, он положил на «корочки» картечину, вещдок, подарок доброжелателей, подушечкой большого пальца вдавил ее, перекатил сантиметра на полтора. При определенном стечении обстоятельств она прошила бы и пластик, и картон, и бумагу, и одежду, и то, что под ней. На этот раз не получилось.
    Зверев не продавался. Таких, как он, было много. Но не у всех была такая голова. И не у всех имелось шестое чувство. Чувство это из простой интуиции, из зачатка, из чревовещательной железы для баловства и трактовки сновидений развилось до нового органа, который совсем не у многих имеет место быть. Про это знали друзья, знали враги и начальники. И потому Зверева до последнего мига не снимали с безнадежно-безумного дела, и потому Хозяин вывозил его в логово. И потому он сидел сейчас в сортире и мял свою одежду.
    Он надорвал прозрачную облатку. Удостоверение было как бы тем же самым. За исключением одной мелочи. Конфигурация царапины на пластике была такой же. Но все же они ошиблись. Он вдавливал картечину всерьез, в сердцах. А здесь просто повторена конфигурация царапины. Где же им было взять точно такую же картечину? Только в сейфе его, Юрия Ивановича Зверева. Но это уже совершенно невозможно. Делали на совесть. Не учли только того, что он тогда долго рассматривал вмятину, представлял, как будет входить в его сердце точно такой же кусочек стали. Он запомнил его предметно, объемно и надолго. А значит, ничего не делается в этом мире напрасно.
    Ручку двери дергали уже два раза. Возможно, просто страждущие, возможно, те, кто отвечал перед Хозяином за него. Подождут.
    Толстая корочка удостоверения разошлась по торцу надвое, раскрылась. Вот она, платка, батарейка аккумуляторная, мощная и тяжелая, почти такая же, как в наручных часах, только потоньше, таблетка генератора сигналов. Он подержал на ладони устройство, покачал головой, порадовался за мудрецов от спецтехники. Хотел выбросить в унитаз, но передумал, так как ощутил кураж и озорство.
    Катушечку скотча он купил после двадцати минут поиска. Забегаловку ближайшую нашел вскоре.
    — Мне водки. Самый большой фужер.
    — Вот только такие. Триста пятьдесят грамм. Если осилите, дадим еще. Кушать что?
    — Сосиски есть?
    — Сколько?
    — Шесть штук. И горчицы.
    — Горчицы нет. Кетчуп хотите?
    — Хотим. И хлеба побольше. Хлеб подогрейте.
    Топтун с ним работал высокого класса. Он в помещение не вошел. Зверев ждал его долго, почти час. Снаружи не было видно, что происходит внутри, и, естественно, на улице уже давно нарастало беспокойство и даже некоторая истерия. Наконец он вошел, замерзший и озабоченный. Не такой, как все остальные «ходоки». Зашел, выпил, закусил. Свобода выбора и передвижения. Тот, кого ждал Зверев, с завистью посмотрел на его трапезу, заказал кофе и пирожок с капустой.
    — Послушай, друг!
    — Что, простите?
    — Не выпьешь со мной?
    — Извините, не могу. Много работы.
    — Друг. Я лишнего взял. Мне не осилить. Выпей, согрейся.
    Тоскливо-озабоченный взгляд, часы, потолок, опять часы.
    — Нет, не могу, а впрочем…
    Водку Зверева он пить не решился. Взял пятьдесят граммов, встал рядом.
    — Друг. Сосиску. Я вижу, у тебя с финансами не все в порядке.
    — Нет. Все в порядке. Давно сидите?
    — А вот недавно. Еще фужера три махану и пойду.
    — Куда, если не секрет?
    Зверев наклонился к собеседнику:
    — Хозяину позвонить…
    — Ваше дело. Хотите — хозяину, хотите — хозяйке.
    Пастух и охотник чувствовал себя неуютно. Зверев явно не вписывался в общепринятые рамки поведения.
    — Вы не брезгуйте. Выпейте из моего бокала.
    — Да мне нельзя больше. Мне дело делать.
    — В офисе или на свежем воздухе, по зову сердца или по потребности?
    — Всяко. Смотря с какой стороны. Возьму, пожалуй, еще полтинничек.
    — И то дело.
    Они стояли рядом у стойки, плечом к плечу. Он прилепил платку скотчем под мышку пальто своего озабоченного доброжелателя, так что и снаружи не сразу увидишь и сам не заметишь.
    Пришлось вернуться все же в центр города, почти на Невский. Проходные дворы одного из домов он знал по недавней операции. Брали бригаду братков, готовились педантично, и Зверев сам выезжал. А уж синька с планом квартала сидела у него в голове мертво. Там он и оставил своего «нового товарища» и его друга. В скверике у ЖЭКа, через который проскочил на Лиговку и тут же удачно поймал частника. После долго петлял по городу, садился в метро и выходил. Проверялся в других дворах. Чисто. Теперь можно было подумать, как жить дальше.

Человек-невидимка

    Зверев поднял доску, под которой Гражина прятала ключи. Ключей там больше не было. Другие доски сидели крепко, не отрывались. Поискав в традиционных местах, употребляемых обычно для этих целей, не обнаружил ключей и там. Можно было, конечно, просто сорвать несерьезный замок, но, поразмыслив немного, Зверев решил этого не делать, тем более что, как он помнил, далее была дверь с врезным замком. Обойдя вокруг дома, попробовал на прочность окна, но не нашел лазейки и там. Плотно пригнано, крепко сделано. Стоило попытаться проникнуть в дом через чердак… Наверняка соседи Гражины уже положили на него глаз и сейчас осторожно прикидывали, что он намерен предпринять. И тогда он спокойно и уверенно прошел к ближайшему дому, постучал. Послышались шаги за дверью, она осторожно приоткрылась. Женщина лет шестидесяти, опрятно одетая, различалась за дверью, завозился у нее в ногах, заворчал толстый незлобный пес.
    — Я знакомый Гражины Никодимовны…
    — Была недавно. Посидела часа два, упорхнула.
    — Ключ она мне должна была передать.
    — Ключ… Не говорила ничего. Ключи у меня есть. Но не говорила.
    — Я ее хороший знакомый. Вы не сомневайтесь. — Он достал свое милицейское удостоверение. Женщина протянула руку. — Вообще-то в чужие руки не положено. Но случай такой.
    Через минуту дверь открылась совсем, женщина накинула пальто, вышла.
    — Все одно у нее там нет ничего. Потолок да стены. Пойдемте.
    Она отперла дом, прошла внутрь вместе со Зверевым. Действительно, с прошлого раза ничего не прибавилось. Только кусок поролона на полу.
    — Вы мне чайник не дадите? Я тут подожду ее немного.
    — Чайник дам. И заварки, что ли?
    — Да уж выручите.
    — Выручу.
    Она ушла и вернулась с чайником, четвертушкой пачки индийского чая, растопкой, спичками, кружкой, жестяной, эмалированной.
    — Да вы меня прямо спасли.
    — Мало ли что. Будет знакомый милиционер. Звание-то солидное. Так уж не забудьте при случае. А Гражина девка путаная, без царя в голове. Или вы действительно по делу?
    — Засаду тут устраиваю. Секретное мероприятие.
    — Ну-ну.
    Зверев растопил печь, принес щепок со двора, даже пару полешек отыскал, пропутешествовал с чайником к колонке.
    Он растянулся на поролоне, положил руки под голову, даже задремал. Когда закипела вода, высыпал в чайник все, что оставалось в пачке, снял с плиты. Долго смотрел на огонь, сидя на корточках.
    Подняв крышку подвального лаза, поглядел вниз. В доме он не нашел ничего. Ни клочка бумаги, ни пачки из-под сигарет, ни корочки сухой. Стерильно и чисто. Полы вымыты, будто бы даже выскоблены.
    Осторожно опускаясь в погреб, освещал себе путь спичками. Крепкие пустые полки, гладкий бетонированный пол, стены из силикатного кирпича. И ни банки варенья или огурцов, ни полумешка картошки, ничего. Идеальная чистота и порядок пустоты. Он поднялся наверх, налил кружку коричневого чая, отхлебнул. В доме, мертвом и нежилом, все же что-то должно было быть, какая-то вещь, дающая хотя бы отдаленное представление о хозяине. Здесь же не находилось ровным счетом ничего.
    Зверев опять лег на поролон. Гражина во всей этой истории была человеком не последним, и о доме этом должны были знать все заинтересованные стороны, должны были, учитывая совсем не смешную ситуацию, взять его на наружку, отследить, ждать, кто придет к нему или куда он отсюда отправится. Он подставлялся, вызывал на себя огонь, как бы глумился этой выходкой над Хозяином, заставлял своих пастухов и поводырей лихорадочно перебирать варианты и мотивации, недоумевать и торопиться.
    …Гражина появилась в двадцать часов сорок минут, когда уже давно сгорело в печи все, что отыскал в зоне прямой видимости Зверев. Он сидел на своем коврике, опершись затылком в стену, пистолет справа, предохранитель снят. Шаги во дворе, потом на крыльце, потом поплыла первая дверь, вторая.
    Она вошла и, как показалось Звереву, укоризненно оглядела его лежбище, сняла с плеча большую сумку, стала вынимать полезные и неожиданные вещи: например, портативный телевизор, который сейчас же включила в сеть. Зверев света не зажигал, радуясь живому огню, дверке, колоснику, вытяжке. Печь прекрасно проглатывала щепки и дощечки. Да и дом-то был уже как бы протоплен, обжит.
    Потом появился сверток с едой, банка кофе, бутылка армянского коньяка.
    — Паленый, но качественный, — сообщила она.
    Зверев знал этот коньяк. Пить его можно было безбоязненно, но вот было ли нужно? Он же не на пикник сюда явился, да и голова требовалась светлая на неопределенно продолжительное время.
    — У нас чуть больше двух часов. За это время никто нас не потревожит. Не сомневайся.
    — Откуда такая уверенность?
    — Скоро узнаешь.
    Далее она достала из сумки десяток торфобрикетов.
    — Откуда ты узнала, что я здесь? Я не рассчитывал на встречу. Вернее, предполагал встретиться с другим человеком.
    — Тебе предстоит еще немало удивительных встреч и событий. Если не передумаешь.
    — А что я должен передумать или о чем?
    — Ты же ищешь ход на Дно?
    — Ты уже однажды обещала мне эту дверку. Я вывел для вас Хохрякова. Потом вы бросили меня. Теперь я между небом и землей. Без вести пропавший, уклонившийся и исчезнувший. Конечно, если однажды стать предателем, ничего не остается другого, как плыть в этом направлении. Я знал много предателей за свою службу. Некоторым помогал ими стать.
    — Не переживай. Ты не предатель, Зверев. Ты скорей победитель.
    — Что нужно сделать теперь? Кого сдать? А может, устранить?
    — Что тебе сказал Хозяин?
    — Откуда ты знаешь про Хозяина?
    — Ты нас за дураков держишь? Тогда тебе лучше на Дно не ходить. Оно тебя не примет.
    — Емельянову будут убивать?
    — А ты бы не хотел?
    — Я хочу дело свое сделать. Найти убийц, вернуться. Получить почетную грамоту и оклад.
    — Хотеть не вредно…
    Зверев грустно подумал, что, наверное, они больше не увидятся никогда.
    — Поскольку мы с тобой сегодня видимся в последний раз, давай выпьем, — колдовски подтвердила Гражина его мысли.
    Он сорвал крышечку с бутылки, вынул пробку, налил себе с полстакана, граммов пятьдесят Гражине. Она взяла бутылку и долила стаканы до краев. Старые добрые граненые стаканы.
    — Все нужно делать по-настоящему, Зверев. Ты пойдешь туда, куда хочешь, сделаешь свое дело, никого при этом не предашь и после окажешься на лугах счастливейшей охоты.
    — Ты можешь говорить нормально и конкретно?
    — Нормально и конкретно у вас в отделе. Или в управлении. Нормально и конкретно ты можешь только перейти в состояние трупа. А здесь, мой ласковый, только безумные и нелогичные поступки. В них высшая логика.
    Зверев выпил свой стакан в четыре глотка. Гражине потребовалось на один меньше.
    — Поешь, Юра, — предложила она ему, а сама продолжила хлопоты и приготовления к проводам друга сердца в путь.
    Пришли в рабочее состояние запоры на дверях, появилась из неисчерпаемой сумки простыня, загорелась свеча в баночке из-под майонеза.
    Гражина сняла с себя все и, обхватив лодыжки руками, уткнув лицо в колени, села рядом. И тогда Зверев сдался…
    По каналу ОРТ шел фильм о ветеранах вьетнамской войны, от слабого тока воздуха плавало пламя наполовину сожранной временем свечи. Он постигал вновь то вечное и могущее быть прекрасным, то, что держит мир в равновесии и противостоянии, — зло.
    Ровно в двадцать три часа заиграла шарманка жестокой музыки, музыки власти над душами тех, кто ежевечерне утапливает бугорок кнопки на пульте дистанционного управления, или красную пуговку на панели телевизора, или просто щелкает переключателем каналов, — и скачут кони, и мерцает некто неуловимо знакомый на втором плане, тот, кто держит вожжи и знает, куда летит эта тройка. И как бы не тройка уже, а вольные животные, то ли орловские рысаки, то ли мустанги.
    Третьей информацией было сообщение о Звереве.
    Озорная дикторша с пафосом патологоанатома объявила: «Сегодня в одной из квартир Гатчины был убит следователь по особо важным делам Петербургского РУОПа Юрий Зверев. Он вел самое громкое дело последнего времени. Вы, конечно, догадались, что речь идет о массовом „отстреле“ звезд российской эстрады. Последней жертвой неизвестных и очень изобретательных убийц стал Глеб Иоаннов, которого взорвали на сцене петербургского дворца „Праздничный“. Зверев был найден висящим в петле на кухне квартиры его знакомых. Следствие взяла на себя прокуратура. Генеральный прокурор России от встречи с нашими корреспондентами отказался. По мнению компетентного источника в Петербургском РУОПе, пожелавшего остаться неизвестным, Зверев вышел на след убийц и был устранен… „Партия войны“, поднявшая свои головы, сравнимые с головами былинного чудовища, „заказала“ Зверева. Дестабилизация политической ситуации в стране, раскачивание лодки, подготовка нового государственного переворота — вот цель этого убийства. Кто станет новой жертвой таинственных киллеров? Анна Емельянова готовится к выступлению в „Праздничном“.»
    — Лихо! — только и мог сказать Зверев.
    — А ты думал.
    — И кого же там вынули из петли?
    — Тебя, Юра.
    — А кто здесь сидит?
    — Ты.
    — Вариант исчезающих из морга трупов? Как это делается?
    — Скоро узнаешь.
    Гражина тем временем оделась, уложила в сумку телевизор, посуду, пакет с остатками трапезы и подмела пол.
    — Нам пора?
    — Сейчас придут гости. Нужно навести порядок.
    Зверев подошел к окну.
    — Не надо. Не вводи в соблазн выстрелить по силуэту.
    — Насколько я понимаю, скоро возникнет соблазн выстрелить в упор. И наверное, в затылок.
    — Не нужно много думать об этом. Ну вот и все. Я ухожу.
    — А я?
    — А ты сиди на коврике и жди. Больше мы не увидимся, Юрий Иванович. Обними меня крепче. И ничего не бойся. Сейчас тебе будет страшно. А я пошла.
    — Когда мы встретимся?
    — Если повезет, то на Млечном Пути. Мы будем идти по нему, по щиколотку утопая в звездах. Мы будем идти, держась за руки, и я буду просить тебя молчать. Но ты не послушаешься. Ты закричишь. Мы расплетем руки и расстанемся уже навечно. И только яблоко, брошенное мной, зависнет над бездной.
    Зверев лежал на своем коврике и глядел в потолок, на котором покачивались тени от пламени, засыпающего за печной заслонкой, дышащего в щели, от расплывшейся совершенно свечи, и ждал. Вечер любви, сопровождавшейся мелодекламацией, подходил к концу. Медленно растекалась осенняя ночь в чужом пустом доме.
    Немного погодя раздались шаги. Мягкие шаги во дворе, на крыльце, за первой дверью. Он поднял оружие двумя руками, прикинув уровень сердца входившего. Он должен быть высокого роста, широкий в плечах, в бронежилете. Выстрел должен остановить его, слегка отбросить, и потом уже нужно стрелять в лицо.
    — Не стреляй, Зверев, — попросил Телепин. Мужичок роста небольшого, в легкомысленной курточке, под которой никакого бронежилета не было и в помине.
    Были флаконы, которые он достал из сундучка-баула.
    — Ты искал меня, Зверев?
    — Однажды я нашел тебя, скверный ты человечек.
    — А я и не отказываюсь. Скверен.
    — Была толстая неопрятная птица, был висельник.
    — Ты же не сразу узнал его?
    — Я разложил его по категориям и характеристикам. Я пытался его идентифицировать. Я долго вспоминал, кто это, потому что видел его где-то.
    — Висельники быстро меняются в лице. Оно распухает и деформируется. Вываливается отвратительный синий язык. Щеки отвисают, и глаза становятся…
    — Хватит.
    — Кого ты узнал в том трупе за окном? В трупе, который вращался на незримом, но абсолютно крепком тросе?
    — Себя…
    — И что же ты решил после?
    — Что это судьба.
    — То есть что тебе суждено быть повешенным?
    — Да.
    — И множество людей увидят твой отвратительный и застывший труп.
    — Именно застывший. Заиндевелый. Это будет сейчас?
    — Это уже произошло. Разве ты не смотрел «Вести» в одиннадцать?
    — В одиннадцать не смотрел. Смотрел в двадцать три. Я люблю точность.
    — Тебя больше нет. Поэтому ты больше не должен бояться.
    — Я уже слышал это сегодня. Скажите, господин колдун, а старик Хоттабыч — это тоже ваша номенклатура?
    — Хоттабыч — это знак. Конец нити в лабиринте. Сам по себе он ценности не представляет. Ты помнишь, что было в Литве, помнишь лабиринт?
    — Это твоя работа?
    — Без ответа.
    — Кто за тобой? Колдовская кодла? Народные мстители?
    — Без ответа.
    — Что будет сегодня?
    — Это зависит от тебя.
    — Я, между прочим, сотрудник правоохранительных органов. Вы обязаны отвечать на мои вопросы. Куда делся труп вашего двойника из морга? Где вы храните взрывчатку? Фамилия вашего начальника? Пароли, явки, адреса?
    — Ты, Зверев, перегрелся. Отдохни. Тебе предстоит работа.
    — Сейчас сюда войдут люди Хозяина и кончат нас обоих. Что во флаконах? Водка? Спирт? Куда ушла Гражина? Отвечать, сволочь!
    — Юрий Иванович, хотите, я превращу вас в пса позорного? В жабу или в того самого голубя?
    — Телепин, ты мракобес. Нет никакого колдовства. Порча есть. Бородавки. А больше ничего. Ни гороскопов, ни книги судеб, ни колеса времени. Есть закон, и я на страже его.
    — Раздевайся, стражник.
    — Еще чего?
    — Раздевайся. Сейчас я натру тебя эликсиром, и ты станешь невидимым. Потом выйдешь отсюда, пройдешь сквозь все засады и посты. Тут же все окружено смертоподобно. Ровно в полночь тебя пойдут убивать. Потом труп твой с биркой на ноге окажется в морге. Потом тебя кремируют. И все. Раздевайся.
    — А чем докажешь, что колдун?
    — Следственного эксперимента хочешь?
    — Давай. Наяривай. Покажи класс.
    — Коньяк, который ты пил с Гражиной, не коньяк вовсе. Это эликсир. Компонент для того, чтобы получить нужную эфемерность. Теперь вот возьми флакон и разотри между ладонями.
    Зверев вынул пробку из флакона, и на него пахнуло гнилью и смрадом болотным.
    — Только немного, должно хватить на все тело. Я работал над этим эликсиром восемь лет. И ничего не получалось. Пришлось ехать на поклон к одному деду. В Рубцовск.
    — И много вас таких?
    — Таких, как мы, — нет. Других навалом.
    Жидкость, жгучая и освежающая, несмотря на смрадный запах, потекла на ладони Зверева.
    — Сразу втирай. Сразу!
    …Кожа на руках его утончилась, стала прозрачной, и капилляры, красные и живые, явили свое тайное местонахождение, потом расступились, и кость, почему-то зеленая, показалась и стала таять. Только ногти на пальцах еще несколько мгновений висели в воздухе. Погасла свеча. Она просто догорела, и лишь теплые угли за печной заслонкой предлагали горсть света. Горсть праха.
    — Скоро штурм. Раздевайся. Втирай. У тебя шесть минут.
    Зверев сбрасывал с себя все, как личинка, освобождался от лишнего, чтобы стать прекрасным, крылатым и недоступным.
    Он исчезал по частям, успевая увидеть свои внутренности и ужасаться.
    — Второй флакон нужен мне. Все. Иди. Ты выдержал второй экзамен. Иди и снова найди мальчика. Иди. Они сдуру будут стрелять по стенам. Выходи же… Ты будешь невидимым один час. Запомни…
    На этот раз никаких шагов расслышать не удалось. Просто посыпались оконные стекла, распахнулась дверь, кувыркаясь и перекатываясь по полу, в дом ворвались люди в черных чулках на харях. Едва не столкнувшись на крыльце со вторым эшелоном наступавших, он ступил на холодную землю…
    Зверев отошел уже метров на пятьдесят, осознавая свое новое состояние и предназначение, когда услышал беспорядочные и многочисленные выстрелы. Он обернулся и увидел огромную птицу, вылетевшую из разбитого окна дома. По всей вероятности, это был Телепин. От мысли, что и он сейчас мог быть рукокрылой мохнатой тварью, пришло изумление.
    Через сорок минут он добрался до универмага, прошел в какую-то подсобку, затаился. Подумав, перебрался туда, где выключали уже свет, запирали дверь.
    Ощущение плоти возвращалось вместе с кошмаром сосудов и вен. Наклонив голову, он видел свое сердце, обраставшее постепенно кожей и мышцами.
    Ночью он нашел и открыл изнутри дверь, осторожно вышел в торговый зал, взял себе только самое необходимое — одежду, обувь, немного мелких денег, оставленных в ящиках столов. Утром, спрятавшись за прилавком, недалеко от входных дверей, улучил мгновение и вышел наружу.
    Прежняя одежда, табельное оружие, документы и ключи от квартиры остались там, в колдовском доме.
    Теперь нужно было подумать о том, где переждать хотя бы один день. Он ощущал состояние сильного похмелья и холод иных глубин. Хотелось горячего супа и ледяного пива. И как бы по волшебству отыскалась грузинская харчевня.
    — Суп-харчо, бутылку цинандали и хлеб.
    Когда вернулось тепло и ощущение себя, забрел в церковку, поставил свечи за здравие, за упокой, во благо и просто так, не понимая, зачем и кого он просит. Он то ли плакал, то ли каялся, то ли просил прощения.
* * *
    Внезапно Зверев обнаружил, что идет снова по Моховой, мимо того самого кафе, где недавно его брали люди Хозяина. Он оглянулся: следом никто не шел, не тормозили машины, не бежали к нему скотоподобные мужики с чулками на головах.
    Его больше не было. Горсть праха. Табельное оружие и корочки на столе у генерала. Страх и ужас. Оборотень Телепин. Крот Зверев. «Как же он покинул дом? — Наверное, по подземному ходу. — Вы спускались в погреб, в подвал или что там у него? — Конечно. Тишь да гладь да божья благодать. — А может, он превратился в божью коровку и взлетел на небо? — А может, и так. — Вы вообще-то в своем уме? — А вы?»
    Теперь, пожалуй, можно спокойно и не таясь посетить мальчика. «Ничего страшного, вы не пугайтесь. Это оперативный ход. Дезинформация. А я вот он, живой и здоровый. Давай еще поговорим о той желтой дороге, о туннеле, о птицах и автобусе на конечной остановке. Вы не разрешите поговорить мне с мальчиком? — А почему бы и нет. Мы так вам благодарны за все. Пойди поговори с дядей Юрой».
    Он позвонил по телефону связи с Вакулиным. Сказал условленную фразу. Она означала, что он просит связи завтра, в девятнадцать часов вечера, на «Горьковской». От добра добра не ищут. Затем отправился на Черную речку и сел в кронштадтский автобус.
    В этом баре все было по-прежнему, только радость посещения Юрием Ивановичем заведения не была столь непосредственной, как в прошлый раз.
    — Юрий Иванович? Снова к нам? Есть котлетка по-киевски. А я как услышал, что тебе карачун, так не поверил. Не может того быть!
    — Конечно, не может. Для хороших друзей я вернусь даже в виде зомби.
    Зверев оскалил зубы.
    — Ты мне ключи дай от твоей хаты. Мне отдохнуть нужно до завтра.
    — Нет проблем. Ключи и только?
    — И полное молчание. Я выполняю важное правительственное задание.
    В квартире бармена он принял ванну, протопал к холодильнику, заглянул в бар и уснул прямо в кресле, при включенном телевизоре.
    Проснулся рефлекторно, когда бармен только вкладывал ключ в скважину.
    Зверев перешел на диван, уснул и не просыпался более до утра. Весь день он провел у телевизора, просмотрел все информационные передачи, раз двадцать услышал свою фамилию. Поиск злоумышленников шел полным ходом, его старая знакомая давала путаные показания, ее муж хлопал глазами, а труп Юрия Ивановича должен был сейчас находиться в морге. Он провел длительную беседу с барменом и втолковал ему, что если тот хоть кому-то попытается объяснить, что Зверев, живой и бодрый, сидит у него в квартире, то время пребывания на этом свете смело может отсчитывать в часах. Если же кто-то объявит, что видел все же Зверева в Кронштадте не далее как вчера, то следует его мягко в этом разуверить.
    В шестнадцать часов он выехал из Кронштадта. Ровно в восемнадцать был на «Горьковской», автоматически дважды проверился и в девятнадцать ноль-ноль стоял рядом с Вакулиным на втором этаже в подъезде одного из домов.
    — Что говорят в родном департаменте?
    — Нечто несуразное.
    — Что случилось на Моховой? — спросил Вакулин.
    — Меня взяли. Наших перестреляли, когда они бежали ко мне из машины. Потом я был на аудиенции у очень большого человека. Ты даже не догадываешься, насколько большого. Потом я ушел от них. Они хотят, чтобы я вывел их на знатоков человеческих душ, которые готовят сейчас расправу над семьей Емельяновой.
    — Думаешь, расправятся?
    — Понимаешь, я знаю, что это невозможно. Это все равно что подготовить акцию по ликвидации президента.
    — А ты думаешь, они не могут приготовить?
    — Вот тут-то собака и зарыта. Они не понимают, с чем столкнулись, но понимают, что это угрожает им всем. Ведь петь и кривляться-то перестали. Гонят еще кое-какие клипы. Они думают, что это идет сверху. То есть кто-то валит столпы режима.
    — А ты думаешь — откуда идет?
    — Да черт его знает, Вакулин. Я внедрил человека в ночлежку. Где он теперь, я не знаю. Как его найти? «Соломинка» разгромлена.
    — Этот человек — Пуляев. Есть еще Ефимов.
    — Вот, в точку. Что с ним?
    — Пора выпускать. Все сроки вышли.
    — Он пойдет вслед за Пуляевым.
    — Он не захочет.
    — Говори ему все что хочешь, объясняй, укоряй, взывай к патриотизму или чему хочешь. Бомжи не могут ничего не знать. Люди из «Соломинки» уходили куда-то — и не сами по себе, а организованно. Их выводили оттуда. И не всех подряд, а не совсем конченых. У кого еще оставался царь в голове и здоровье. У них там внутренний распорядок строже, чем на отсидке. Ни тебе выпить, ни тебе «косяк» забить. Пусть повертится. Есть еще три таких же фонда в городе. Земля слухами полнится. Что-то там есть. На Дне. И еще нужно проработать Канонерский остров. Мальчика снова достать. Отвезти туда. Пусть вспоминает номер дома. Пусть психолог этот хренов рядом будет. Хотя нет… Какие теперь психологи. Он со мной должен туда поехать.
    — Ты думаешь, это Канонерка?
    — А что же еще?
    — А что?
    — Кто-то глумится над нами. Трупы исчезающие, бомбы. В голову ребенка вложили информацию не просто так. Это нам послание. Точнее — мне. Меня зовут туда. Путь показывают. А я понять не могу.
    — Дом мальчика могут тоже взять под колпак?
    — Чего ради? Он у нас по делу не показан. Меня еще начальники укорили: зачем, мол, это? К делу не относится, а время трачу. Я ведь не сразу понял, что он из Пулкова. Что стоял там. А искать начал. Людей посылал.
    — А Гражина?
    — Вот Гражина-то действительно под колпаком. Но колпаков бояться — на кухню не ходить. Где в чудесном горшке варится нечто. Волшебный суп. Мне ведь тогда у Телепина видение было. Огромный жирный голубь. И труп за окном.
    — Чего ты мне в своих галлюцинациях исповедуешься? Найдем мы их. Возьмем и обезвредим.
    — Короче, ты разрабатываешь Ефимова. Где-нибудь в сквере ему все объясняешь. Там ведь и ГРУ, и родное ЧК, и вся остальная рать. За что же наказание такое?
    — Видно, грешил…
    — Ну и как мы с тобой теперь встречаться будем?
    — Есть блестящий вариант. У меня есть контрольный телефон. Последнее прибежище негодяя. Звони смело. Естественно, работаем только с чистых аппаратов. Звонить будешь в основном ты. Я буду слушать и выполнять. Давай, метафизик. Отрабатывай репутацию.
    Они разработали наскоро систему паролей и таблицу соответствий времени звонка и сообщения. Потом вышли по одному. Вначале Зверев, после он еще дважды проверялся на Петроградской, затем Вакулин. Он просто отправился в метро и уехал. Их действительно никто не отслеживал.
    Зверев поехал теперь в Гатчину. Там жила женщина, про которую никакое ГРУ знать не могло ничего, так давно они встретились и расстались. Там на раскладушке, поставленной для него на кухне, под хмурыми взглядами нового хозяина территории, которому он был представлен как школьный товарищ, Зверев скоротал остаток дня и ночь без сновидений и полетов в виртуальной реальности.
* * *
    Некоторое время спустя Зверев встретился с мальчиком на привокзальной площади.
    — Бывал когда здесь, Николай Дмитриевич?
    — Кто ж не бывал на Балтийском вокзале?
    — А ты вроде бы в другом углу проживаешь?
    — Так что мне теперь, на вокзалах не бывать?
    — Ты просто тут бывал или бизнес свой двигал?
    — Всяко было.
    — А дальше куда-то пробовал продвигаться?
    — Нет. По Лермонтовскому только. Там нет ничего.
    — Как это нет? Там дома, люди. Вон гостиница какая красивая.
    — Там торговать нечем. Мое дело торговое.
    — А сейчас ты тоже торгуешь?
    — Сейчас я на всем готовом. Дядья понаехали из Сибири. Навели порядок. Папаше харьку подначистили.
    — А еще что они сделали?
    — Иное нам неведомо.
    Иное было ведомо Звереву. Дядья нашли обидчиков юного племянника и расстреляли их из охотничьих ружей. Потом эвакуировали семью Безуховых в один из областных городков. До поры до времени. Их знали в милиции поименно, но никто пальцем о палец не ударил, чтобы искать исполнителей семейного приговора. Списали на корпоративную разборку и дело закрыли.
    — Садись, Коля, поехали. Мотор подан.
    — Шестьдесят седьмой экспресс. А что, на простом нельзя? Денег бы пожалели.
    — Деньги — не твоя забота. Ты о чем-нибудь другом можешь?
    — Могу, конечно. Только вон муниципальная колбаса подъехала.
    Зверев рассмеялся:
    — Ты сам это придумал или слышал где?
    — А что, я на дурака похож?
    — Зачем же. Ты вот внимательно на дорогу смотри. Видел что-нибудь похожее в своих видениях?
    — А нужно это?
    — Ты вспомни. Желтая дорога, туннель…
    — Птицы там еще были.
    — Рад за тебя.
    Они подъехали к трамвайному кольцу и подобрали еще одного пассажира.
    — Смотри. За три минуты дороги три штуки. Мне бы их заботы, — пробурчал Коля.
    — А почем ты знаешь, что три?
    — А слушать надо лучше. Сзади сказали. Через три минуты будем у кольца. А еще милиционер.
    — Ты смотри внимательно. Сейчас будем въезжать. Тот это туннель или нет?
    По тому, как вжался юный Безухов в кресло, по тому, как впились его пальцы в подлокотники, он понял: туннель тот самый.
    Им обоим было сейчас одинаково стыдно. Мальчику, окунувшемуся в начале своего долгого путешествия в подсобку на проспекте Большевиков, Звереву, побывавшему на другой стороне добра и зла. Два флакона, холод в паху, бутылочное стекло в пятке. Как будто совершенно голым вышел на сцену «Праздничного». Это естественно было для покойного Иоаннова. Это было бесчестием для Зверева.
    Они вынырнули на белый свет, автобус остановился на своей площадке, возле трубы теплотрассы и спуска к заливу по лесенке из арматуры. Зверев шел чуть позади мальчика и наблюдал за ним. Тот как бы растерялся вначале, поозирался и, наконец, уверенно пошел вперед, мимо бассейна и гастронома.
    — Вот этот дом. Номер сорок четыре.
    — А ты раньше здесь бывал когда?
    — Откуда? Только во сне.
    — Поклянись.
    — А чего мне клясться? Вам в дом зачем? Шпионить? Наркотики? Контрабанда?
    — Я тебе не могу сказать. Дело секретное.
    — А меня в шпионы возьмете? Я по телевизору видел. Одни из любви к искусству, другие за бабки.
    — Бабки, детки. Пойдем-ка лучше к каналу.
    — К какому каналу?
    — К Канонерскому. А на что бы ты деньги потратил?
    — У меня мечта есть.
    — Ну, изрекай.
    — Я «Смирновскую» хочу попробовать.
    — Чего?
    — Ничего. Я «Ливиз» не могу больше пить. Он у меня в горле стоит.
    — Ты что? Пить продолжаешь?
    — Да ну. Изредка. Грамм по сто.
    — Коля, дружок! Ты что, хочешь «Смирновской» водки? Ни жвачки, ни мороженого?
    — Жвачку оставьте для телков.
    Они спустились к воде по надкушенному временем бетону. И чугунное литье ограды. Тополя сверху. Набережная. Когда-то остров знавал лучшие времена, а теперь — видал виды. Паромчик, пограничники. Моряки без тоски в глазах и девки…
    Безухов Коля, жертва колдовства и черного нала, лени и тупости, вдруг схватился за голову, присел, завыл.
    — Паром. Паром…
    — Какой еще паром, Коля? Что за паром?
    — Видел тогда. Когда до сорок четвертого дома дошел, был я у канала. Потом забыл. А забыл — потому что страшно.
    — Что страшно, Коля? Ты не бойся! Мы сейчас усиленный наряд с автоматами…
    — Что ты несешь про наряды, Зверев. Тебя же нет. Ты труп.
    — Коля, это же для маскировки. Чтобы враг не догадался…
    Коля сидел теперь на бетоне, смотрел на канал. Напротив краны подъемные, складские дела, вон буксирчик продымил. А из залива, из-за поворота, буксирчик «Громовой» вытаскивал чудо чудное, паром «NIPER». Зверев простоял у канала много часов, вживаясь в островные дела, наблюдая за рыбаками со спиннинговыми закидушками, слушая местные новости.
    Парома такого никогда здесь прежде не бывало, совсем недавно появился он в этих краях под флагом банановой республики, чтобы поработать на линии Петербург — Хельсинки. Обычный паром. Стандартный. Огромный и белый. Туристы на прогулочной палубе. Музыка. Скоро конец навигации.
    — Я видел, как он взрывается и горит.
    — Как он может гореть, если вот он, живой и здоровый. Плывет себе.
    — Во сне он горел. Или в охмуреже том, в торчке. Тебе лучше знать. Ты взрослый и умный.
    — Мне кажется, Коля, что ты временами умнее меня.
    — То-то же.
    — Потом я опять очнулся на этом самом месте. И пошел к туннелю.
    — Так что, он прямо здесь горел, в канале?
    — Я когда опять приторчал, был как бы в лодке, в море. Море такое теплое, солнце. Даже лучше желтой дороги. А потом я увидел «NIPER». Я обрадовался. Никогда не видел такого большого корабля. А потом он взорвался и сгорел.
    — Что, сразу?
    — В том-то и дело, что сразу. Потом еще плавали на воде дощечки и трупы. Зверев, пойдем отсюда. Я все, что знал, рассказал.
    — Тогда пошли. А что в сорок четвертом доме?
    — Ничего. Общежитие. Отвези меня домой. Я устал.
    Опять экспресс и туннель, опять минута недоумения и свет белого дня.
* * *
    Зверев пытался не заснуть. Прошлую ночь он провел в садовом домике в Синявине. Когда-то он был здесь у Крайнего в гостях, ловили рыбу на Зеленцах, потом пили водку у него дома, потом ходили ночью на огород за закуской. Теперь никакого Крайнего не было, он спал сном праведника на Волковом кладбище уже с год, жена его в Синявине не появлялась, а на участке копались соседи. Сейчас урожай был собран, никто больше консервов на дачах не хранил, так как, несмотря на сторожей, выносили за зиму все. Домики запирались на символические замки и часто становились местом ночлега бездомных. Сторож де-факто присутствовал, но из сторожки не вылазил, только громко брехала собачонка и пела Анна Емельянова в радиоприемнике.
    Нашлись какие-то тряпки, одеяло ватное, нечистое, которое он скатал и положил под голову. Случился заморозок, и к утру Зверев совершенно продрог. Никакой печки топить было нельзя. В этом случае сторож бы несомненно наведался, а может быть, и не один.
    Утром через «китайский телефон» вышел на Вакулина, вечером они встретились на квартире, про которую никто не знал в их конторе, Вакулин «сделал» ее только что. Можно было остаться здесь и отоспаться, тем более что температура тела под тридцать восемь не благоприятствовала собачьему образу жизни. Но во-первых, все меньше времени оставалось до концерта семьи Емельяновой, а во-вторых, Вакулина крепко прокачивали теперь на контакт со Зверевым, и то, что он «проверялся» и «отмывался» дочиста три дня подряд, не повышало шансы Зверева на выживание.
    — Как бы мне на труп свой посмотреть?
    — А нет никакого трупа.
    — Что, ушел своими ногами?
    — Да нет. Никого не допустили к нему, вывезли люди Хозяина, кремировали, захоронили с почестями.
    — Я рад.
    — Чему ты рад?
    — Тому, что не лежал долго в морге. И что селезенку не вырезали.
    — Ладно. Хватит о бренном. Есть человек из сорок четвертого дома. Женщина.
    — Что за женщина?
    — Проститутка.
    — Спасибо. Только у меня сейчас не встанет.
    — Мы ее давно зацепили. Дело долго пересказывать. Потом она работала на нас с полгода. Потом отказалась. Сейчас мы ей даем квартиру. Сорок четвертый на расселение идет. Будет очередь примерно на год. Она получит квартиру в первых рядах и поближе к центру.
    — Ну и что она нам расскажет?
    — Все, что знает. Там пятьдесят комнат. Первый этаж — администрация, почта, аптека, кафе, еще — какой-то офис. Второй этаж и третий — женское общежитие. В прошлом. Сейчас они все замуж повыходили. Живут семьями. Вахта все же существует. Старушки. Круглосуточно, зачем — никто не понимает. Пойдешь жить к Белкиной Зинаиде Ивановне, пятьдесят восьмого года рождения.
    — А чего ты раскомандовался?
    — А тебя не только в органах нет. Тебя нет вообще. Ты кремирован. И потому слушайся меня. Я тебе плохого не пожелаю.
    — А Белкина твоя — твердый человек, не проболтается?
    — Тогда она не расселится никогда. Тогда ее вообще выселят, а может, и дело возбудят какое. Найдем причину.
    — Жестокий ты, Вакулин, человек.
    — Дело надо делать. Не век же тебе в трупах ходить. Вот паспорт тебе. Ревякин Виктор Абрамыч.
    — Другого не нашел?
    — Тебе нужно — ты сам ищи.
    — Водка есть?
    — Тебе не водку, а аспирин и под бок к Зинаиде Ивановне. Чай с медом хорошо.
    — Ты почему ведешь себя, как совершеннейшая свинья? Вернусь в отдел — я тебя в бараний рог сверну. Разболтались там без меня.
    — С Зинаидой Ивановной встретишься в комнате семьдесят семь. Их всего пятьдесят, но на эту однажды озорники прибили табличку. Так и осталось. Она тебя ждет. Легенду придумаете сами. Да и не нужна она. Там все личности легендарные.
    — Мне приступать?
    — А про Ефимова ничего не хочешь узнать?
    — Внедрил?
    — Послал на внедреж. И что ты думаешь? Провели его, уже в другой ночлежке, «Дом» называется, через оздоровительный труд, присматривались. Потом отправили на стадион.
    — Куда?
    — На стадион одного завода. Там у них тесты какие-то, заставили бежать десять километров. Он сломался, не добежал. Отсеяли.
    — А те, кто добежал?
    — А те, кто бежал особенно хорошо и проявлял силу воли, больше в городе не появились. Их увел какой-то мужик. Его зовут Охотоведом.
    — И где сейчас Ефимов?
    — Там, где и должен быть. Чердаки чистит. С другими бомжами.
    — И что ты думаешь про Пуляева?
    — А Пуляев добежал. У него второй разряд по легкой атлетике. Правда, в далеком прошлом.
    — И куда он добежал?
    — Ефимов сейчас крутится вокруг тех, кто бегал. Им еще и деньги за это платили. Говорили, что для медицины.
    — Чушь какая-то…
    — На Охотоведа этого есть что?
    — Я не могу засвечивать нашу версию. Ищу. Идентифицирую.
    — А как ты думаешь, откуда у них деньги? На все эти фокусы с гостиницами, стадионами? Деньги чьи?
    — А вот это нам неведомо.
    — Я пойду, пожалуй.
    — Иди. Вокруг «Праздничного» баррикады строят. На кону престиж державы.
    — Суки гнойные. Это педики престиж? Кастраты-плясуны?
    — Ты просил, я ответил.
* * *
    Зверев доехал до Канонерки на такси. Автобус-призрак был ему сегодня непосилен.
    Дом сорок четыре светился окнами, похлопывал дверью, принимая и выпуская обитателей. Попросив остановить такси у гастронома, Зверев прошел последние пятьдесят метров и потянул на себя ручку двери.
    — Вы к кому? — встрепенулась бабулька. Рядом с ней в комнатке два на три, где телевизор старый, едва живой, столик с телефоном и цветок в кадке, сидели две девицы, одна в халате, другая в трико.
    — В семьдесят седьмую.
    — И к кому же? — кричала хранительница нравственности через полкоридора, так как Зверев не останавливался.
    — К гражданке одной.
    — К какой? — не унималась бабка, а Зверев уже поднимался на второй этаж, на третий. Он знал, как идти. Вакулин нарисовал план здания на листке в клетку и показал все двери, ходы и выходы. Голос бабульки стих.
    Когда Зверев стучался в дверь, слева по коридору третья по левой стороне, голова бабульки показалась вновь, потом, убедившись, что Зверева впускают, убралась, что он отметил с удовлетворением.
    Зинаида Ивановна, женщина, несомненно интересная, но несколько великоватая, предложила ему раздеться.
    — Я немного приболел. Мне бы в душ, чаю, аспирину и поспать. А делами завтра займемся.
    — Как скажете.
    — Душ где у вас?
    — Н