Скачать fb2
Странники

Странники

Аннотация

    Наступивший в XXI веке конец света не был случайностью - к нему закономерно привела критическая ошибка, содержащаяся в философии каждого из нас. Главного героя романа, человека из общества потребления, судьба швыряет из одной социальной формации в другую. Страснтвуя по постапокалиптическому миру, он пытается ответить на вопрос: способны ли люди найти мудрость, которая позволит им избавиться от критической ошибки, и если способны, то достоин ли будет он стать частью этого обновлённого и мудрого человечества?
     Философский роман-антиутопия.




Макс Сысоев Странники


 (Петли истории)


*relax*


          Хаос. Мы создаём в нём самоорганизующуюся систему мыслей, маленький кусочек гармонии за счёт невосполнимых потерь энергии внешнего источника: золотого солнышка, прячущегося за серыми облачными капельками, коих мириады клубятся и ждут своего часа в конвекционных потоках атмосферы. Но сначала — маленькая прелюдия, абзац из истории отечества.
          Сто с небольшим лет назад в Латвийской Советской Социалистической Республике существовало производственное объединение «Radiotehnika», занимавшееся, как можно догадаться из названия, выпуском радиоэлектронного оборудования: тем же, чем и «Sony», и «Nokia», и «Samsung». Значком этого предприятия были три буквы «R», заключённые в квадратик. Они часто встречались на различной аппаратуре пятидесятых-девяностых годов двадцатого века, и лишь недавно Ваш покорный слуга, подчиняясь мимолётному плагиаторскому порыву, догадался использовать оные буковки в художественных и философских целях. Rain, Road, Ruins: Дождь, Дорога и Руины, — вот нужная нам версия расшифровки аббревиатуры «RRR».
          Rain, Road, Ruins, — это то, к чему привёл прогресс.
          Rain, Road, Ruins, — это будет длиться целую эру.
          Это объективная истина, которую можно не скрывать даже в самом начале повествования. Она мотивирована настоящим моментом.
          Rain, Road, Ruins, — и аминь.
          Ничто не в силах помешать нам взлететь над домами. Нет проводов, где мы можем запутаться, нет систем противовоздушной обороны, способных пустить в нас ракету за нелегитимные полёты над столицей.  Нет даже токсичного заводского дыма, в котором рискует задохнуться и обессилеть Пегас, несущий нас на экскурсию по двадцать второму столетию anno Domini.
          Не бойтесь, не бойтесь рассматривать пейзажи. Они не будут страшными и дикими — только невероятно печальными. Не бойтесь напрягать воображение. Все мы знаем, что маленький предмет легко столкнуть с места, но легко и остановить, а с большим и тяжёлым предметом так сделать не получится. Великий американский писатель и романтик Эдгар Алан По применил это знание к области интеллекта. Большому интеллекту сложно разгоняться и не всегда хочется. Не стесняйтесь. На полной скорости мы не столкнёмся с неодолимыми препятствиями — только с тысячами тайн. Надеюсь, мне удастся сделать из того, что мы увидим с высоты, достаточно длинную и надёжную взлётную полосу для разума.
          Правда, с большой высоты мы не увидим ничего, кроме Дождя. Он велик и бесконечен, ему принадлежит вся планета. Дождю, а не нам. Мы утратили право владеть ею. Это ничего. Мы и раньше-то были лишь странниками в этом мире. Миру надо отдохнуть. Миру надо пару сотен лет помыться под благодатным тёплым тропическим дождём, прилетевшим в нашу суровую страну благодаря изменению климата.
          Дождь окутал Москву двадцать второго столетия. Что там Москва? — куда интереснее бесчисленные грозы, бушующие над морями-океанами, реками и долинами. Это газ альдинон-212, выделяющийся при работе реакторов. Он наэлектризовал атмосферу, и боги гневаются. Зевс швыряет молнии над Геллеспонтом, Тринакрией и Афинами, Тор долбит молотком по облакам, прячущим Рейкьявик, фьорды и Голубую Лагуну, а огнекудрый Перун гарцует рядом с нами на вороном коне и громко ругается матом. Боги тоже потеряли многое, им чертовски обидно. Но чтобы увидеть всю прелесть повсеместных гроз, надо подняться уж слишком уж высоко, влезть на орбиту какого-нибудь ретрансляционного спутника, где нет воздуха и много радиации. Не надо. Лучше чуточку снизиться. При снижении нам откроется вид на Руины и Дороги, величавые развалины бизнес-центров и заросшие лесом автострады, рассыпавшиеся многоуровневые развязки, упавшие башни.
          Вы догадались? Наступил конец света.
          Наконец-то нас перестали пугать глобальным потеплением, ядерной войной, полоумными подонками в правительстве, неуправляемым и стремительным развитием технологий. Всё самое страшное позади, оно минуло, и настала Безмятежность. Остановившаяся минута молчания, шелестящая в ветвях и травах. Клячу истории загнали, она лежит и тяжело дышит  на краю спиралевидной галактики под названием Млечный Путь. Не надо её трогать. Мы ничем не сможем ей помочь. Она или умрёт, или выживет — но без нашей помощи. Пусть отдохнёт, малютка. Она довезла нас куда надо.
          А ты, Пегас, маши себе крыльями дальше; маршрут нашей вводной экскурсии пока что проходит через пространство, а не через время. Лети над замшелыми, отсыревшими кварталами, микрорайонами, административными округами. Мы никуда не торопимся. У нас нет дел, нам некуда возвращаться, незачем выбирать маршрут, не на кого работать и тратиться. Магазины закрылись навсегда, все числа в календаре можно напечатать красной краской. Мы ходим, где хотим, мы гуляем, где вздумается.
          Время есть. Денег нет. Что же Система? Как поживает она, клеймившая нас рабовладелица, со времени оно опутавшая социум, превращающая динамичные, органично развитые личности в винтики и колёсики, убедившая нас в отсутствии объективной истины? Умерли ли непостижимые исторические процессы, умеющие поднимать человечество из тьмы и низвергать его обратно во тьму? Можно ли нам отдохнуть не только от работы и потребления, но и ото лжи, от привязанных к нашим извилинам ниточек Матрицы?
          Я не знаю. Давайте на всякий случай будем начеку.

***
          Я не знаю. Я улёгся на Дороге среди Руин под Дождём. Справа от меня — ржавый рельс, слева — ржавый рельс. Щебёнка впивается в спину, и это приятно. Поезд не может меня раздавить — даже поезд-призрак.
          Я давно промок и пропитался грязью. Мне тепло. Это почти как ванна, только ещё лучше: я люблю запах мокрой ржавчины, запах мокрой травы. Тропический ливень, шумящие листья, бог Перун, гремящий на коне по тучам над Поклонной Горой и Кутузовским проспектом, и сами тучи, густые, мягкие. Мои глаза устали от колючего света мониторов, от коричневых плит прямоугольных зданий, от пластмассовых цветов реклам. Мои глаза как будто вернулись из марш-броска и улеглись на мягкую койку, и мне не надо напрягаться, чтобы плакать: дождь делает всё за меня.
          Дождливый мир. Мокрая трава — совсем не то, что сухая трава. Мокрая девушка не похожа на сухую. Мокрый ветер, туманы, болота. Гнилушки, грибы, чащи. У меня нет врагов.
          Я не двигаюсь. Мне не надо чистить кремом ботинки, отряхивать с брюк прах и кошачью шерсть. Я не боюсь быть мокрым. Я не растворюсь в воде, потому что я не грязь, не косметика, не сахар, не реагент. Я буду лежать на шпалах, потому что мне так хочется, а когда мне захочется встать, я встану, и никто не упрекнёт меня в нарушении этикета.
          Столб без проводов склонился надо мной. Провода кто-то спёр. Кто-то жив, помимо меня, и он ворует цветные металлы у несуществующего государства.
          В болоте квакают. Залезли туда и квакают. Ничего хорошего в московском болоте квакать не может. Надо разобраться.
          Потом. Когда я отлежу спину, когда я нарадуюсь расстоянию до Матрицы, тишине. Постъядерной Безмятежности.

***
          Потом в нашу композицию войдёт (если захочет того) один необходимый элемент — зритель. Вы. С Вами мир будет самодостаточным.
          Автомобиль останется без бензина кучей железа. Без входящей информации не заработает компьютер. И произведение искусства будет ничем без зрителя. Знаете, почему гении так пекутся о судьбах мира? Потому что они хотят вечно жить. Умерев, они продолжат существовать в своих творениях. Продолжат — при условии, что творениями будут пользоваться. А как ими будут пользоваться, если мир умрёт?
          Не бойтесь же, продлите существование мира. Дёрните поводья Пегаса, и он послушно спустится на топкую московскую землю. Я встану со шпал и подойду к Вам. И мы с Вами встретимся во времени, в заранее назначенный день двадцать второго века.
          Здравствуйте. Располагайтесь как Вам заблагорассудится. Любуйтесь мирами — не мной. Во мне нет ничего особенно примечательного — разве что армейские ботинки, которыми можно бить по мордам диких собак и диких людей.
          Хотите, я покажу Вам мой дом? Это четырнадцатиэтажное строение в стиле функционализма, обладающее всего одним недостатком: его взорвали лет пятьдесят назад. Чтобы на него посмотреть, надо спуститься с железнодорожной насыпи, раздвинуть разросшиеся кусты шиповника, пройти под голубоватыми ёлками по мокрой опавшей хвое, аккуратно форсировать автодорогу, из которой торчат молодые клёны, арматура и куски асфальта, и усесться у подножья потемневшей кирпичной сорокаэтажной башни на пологой возвышенности. Оттуда мы увидим местами заросший глиняный пустырь заброшенной стройки, в центре которого коричневеет затопленный котлован под другую сорокаэтажную кирпичную башню. Перед котлованом лежит упавший подъёмный кран — никто не знает, какого он был цвета, когда стоял и поднимал бетонные блоки. Несколько вагончиков для рабочих прогнили так, что от них остались только кучи брусьев. За бывшей стройкой высится обломок длинного девятиэтажного дома-корабля. Он похож на скалы Большого Каньона, которые похожи на обвалившиеся дома в стиле функционализма. А слева от стройки возвышается потрескавшийся небоскрёб из золотистого стекла. Вершину его мешает рассмотреть дождь, а подножье — трава, густая, высокая.
          Что же мой дом? Как мы увидим его, если его снесли? А вот как: надо вспомнить, что наблюдать можно не только зрительно, но и интеллектуально. Мы присядем под широкими тяжеловесными балкончиками кирпичной башни, где чуть посуше, и посмотрим на стройку ещё раз.
          На месте котлована в славные времена, ознаменованные правлением Леонида Ильича Брежнева, из коричневых плит возвели четыре четырнадцатиэтажных прямоугольных здания. Подле них росли берёзы, сирень и рябины, под окнами стояли автомобили «Москвич», «Волга», «Победа». Потом их сменили «BMW», «Ford», «Honda». Деревьев стало поменьше. Коричневые плиты украсили зелёными и белыми узорами из кафеля. В одном из домов жили-были старик со старухой.
          — Дед, — спросила старуха однажды субботним вечером, — а ты куда макароны дел?
          — В холодильник поставил, — ответил старик, и тут на дом шлёпнулась ракета весом в двадцать четыре тонны, несущая на себе ещё четыре тонны заряда в тротиловом эквиваленте. Это пытались взорвать находившиеся поблизости военные коммуникации и промахнулись. А может, сошли с ума от плохой жизни и решили всех убить.
          Вот всё, что открыто моему интеллектуальному взору. Момент рождения и момент смерти дома. А середину мешает рассмотреть дождь, кровавый дождь.

***
          Не ищите на нескольких следующих страницах новостей из будущего, политической сводки, макроэкономических показателей, описаний расстановки противоборствующих сил, объяснений причин и следствий природных катаклизмов и социальных потрясений. Наши мысли раскурочены навязанными оценками журналюг и писателей, лозунгами, сплошным враньём. Блоги Интернета, непрерывный поток аудио- и видеоинформации, гражданские долги, обязанности... Их больше нет. Несколько следующих страниц я буду пытаться отдохнуть от вранья и сам что-нибудь сочиню на основе увиденного, а Вы следите, чтоб я не слишком завирался. Или просто отдохните в нашей компании: впереди брезжит предчувствие долгого странствия; надо набраться сил, покуда ничего не нагрянуло.
          — Хочешь, я покажу тебе мой уголок? — спрашивает красивая девушка, немного колдунья и целительница, нашедшая меня, грязного и мокрого, под балкончиками кирпичной башни. — Не бойся, до него недолго идти. Да ты, я вижу, сегодня и не торопишься к костру?
          — Не тороплюсь, — соглашаюсь я, кидая прощальный взгляд на котлован, булькающий под дождевыми струями. Удивительная штука вода: выпавшее за этот день её количество весит не одну сотню тонн, а, меж тем, может легко подниматься в небо и совершать трансконтинентальные путешествия. Бесплатно.
          Я делюсь своей мыслью с красивой девушкой, которую зовут Света.
          — Конечно, — говорит Света, — конечно, бесплатно. Я не понимаю, к чему ты.
          — Я подумал, что чтобы перевезти двести тонн воды в Америку, нужно много денег и техники. А она может летать сама. Мне это показалось странным.
          — Ты сам странный.
          Я покорно киваю и доверяю себя прекрасной Свете. Я не пытаюсь объяснить ни Вам, ни себе то, что происходит: оно и так не укладывается в голове. В веке RRR есть колдовство, и доброе, и недоброе: на нём зиждется моя последняя надежда не сойти с ума, оказавшись на непостижимом расстоянии от дома и привычного миропорядка.
          Света, идя чуть впереди, повела меня обратно к железной дороге и дальше по рельсам, в даль, пропахшую лесом и промокшим насквозь бетоном.
          Темнело. Тёмный мир — совсем не то, что светлый мир. В темноте у меня всегда есть враги, даже если я не сделал никому ничего плохого. Да, конечно, темноту глазам и разуму выносить легче, чем яркий белый свет, который невозможно выключить, но тут имеет место темнота особенная.
          Все знают понятие «каменный век». Многие понимают, что в данном случае век не сто лет, а побольше. Но сколько это — «побольше»?
          Два миллиона. Много?
          Обезьяна догадалась бить по головам других обезьян не просто камнем, а чуть-чуть заострённым ею самою. Орудием труда. И она стала человеком. И человек два миллиона лет так и бегал с заострённым камнем и бил им своих собратьев. Он научился добывать огонь, рисовать на стенах пещер батальные сцены и вытачивать статуэтки женщин, без голов, зато с угрожающе-гипертрофированными бюстами. И больше он не научился ничему. Два миллиона лет так и бегал. Период сей называется палеолит. Потом был неолит, когда человек металлы обрабатывать ещё не умел, но уже строил домики и ездил на лошадках. Неолит — это другой период каменного века, не такой длинный и не такой примитивный. Он длился пять тысяч лет. А ещё пять тысяч лет длилась вся остальная история человечества, с пирамидками, с храмами Аполлона, с инквизицией, Александром Сергеевичем Пушкиным и ядерным оружием. Пять тысяч лет — большой срок. Я не могу представить пять тысяч лет. Триста лет могу, а пять тысяч — никак. А два миллиона не могу тем более. Как сравнить два миллиона и пять тысяч? 2000000 и 5000? 5 и 2000?
          Два миллиона лет они только и делали, что убивали друг друга и умирали сами, и не знали даже как попросить помощи. И если кто-то был умнее остальных, остальные не пытались подняться до его уровня, а убивали его. Два миллиона лет они бегали голые по лесам... Пять тысяч лет цивилизации — петелька на истории каменного века.
          Вот такая была темнота вокруг. В ней крутились жернова и лезвия, в ней роились злобные намерения. Она растворила хрупкую пятитысячелетнюю  перегородку и добралась до меня. Мне было жутко от древности этой темноты, и я упорно внушал себе, что она обманывает меня.
          И темнота действительно вводила в заблуждение.  Если нигде не горят фонари, это ещё не значит, что каменный век вернулся. Простой довод: я гуляю под дождём. Была ядерная катастрофа, а я не боюсь валяться в лужах, хотя чёрт знает, из какой воды они образовались. Что-то мешает распространению радиоактивных веществ. Вот косвенное доказательство существования высокоразвитой цивилизации. Косвенное — потому что я могу оказаться обычным дураком, субъективным идеалистом, считающим, что если у него нет дозиметра, то и радиации вокруг нет. А могу и не оказаться. Поэтому не забывайте о Матрице.

***
          Дорога вела на Киев. Мы прошли две железнодорожных станции в сторону матери городов русских: расстояние около шести километров. Света молчала, и молчание не шло ей. Она была круглолицей светло-русой девушкой, которая, если наденет дирндль и заплетёт две косы, будет отлично смотреться на баварских лугах у подножья Альп. Она должна хохотать над любой глупостью и привносить в компанию уют, а не холод. Увы, она, несмотря на все мои старания, ощущала меня человеком, вечно витающим в мире идей, презирающим беспричинный звонкий смех и разговоры о ерунде. Ощущала меня человеком странным, свысока глядящим на остальных людей и гордящимся своею отчуждённостью, непонятно кому приносящей пользу. Мы с ней мало знали друг друга. Её мнение могло измениться, и то, что я описал, — лишь первичные его наброски.
          Ёлки и берёзы громко шелестели в темноте слева и справа. Издалека прилетел и некоторое время сопровождал нас запах болота. Свежесть и простор окружали нас, и потоки журчали по щебёнке на склонах. Тридевятые царства, колобки, царевны-лягушки. Там лес и дол видений полны; там о заре прихлынут волны...
          Мне и собирались показывать видения. Ради них побросали города, оставили гнить на улице неизрасходованные ракеты и танки. «Вселенная совершенна, — говорили люди, из числа коих была Света. — Просто, не все могут увидеть её совершенство. Нам надо сделать так, чтобы оно стало явным».
          Откуда взять явность совершенства? Только из своей души, из своего уголка.
          Уголок Светы олицетворял собой маленький полутораэтажный кирпичный домик, стоящий на железнодорожном переезде. До апокалипсиса в нём мог располагаться пост дорожно-патрульной службы, совмещённый с жилищем персонала, обслуживающего переезд и пути.
          Автомобильная дорога угадывалась по белесым столбикам, отмечающим для призрачных водителей границы, выйдя за которые, они рисковали свалиться в кювет. Шлагбаумов и светофоров я не заметил: они, видно, канули в Лету. Лес проглотил их, проглотил асфальт. Столбики уходили в чащу метров на десять, и дальше призрачных водителей ждали сплошные стволы и ветки.
          Домик был тёмен, сер. Стены его покрывал густой мох, крыша стучала под дождём. Единственный домик среди Руин. Не будь так дождливо, его бы осветили последние кванты сегодняшнего заката.
          Света живёт на старом перекрёстке. Она отпирает дубовую дверь, и из домика пахнет сухостью. Мёдом, кошками, грибами, печкой, досками, смолой. А с улицы пахнет ржавчиной, дождём, лесом, ночью. Света играет на этом контрасте, она пленяет им промокших людей. Света и есть уютная и весёлая, её сердце похоже на большую горячую сдобную плюшку.
          — Держи халат, — говорит мне Света, и по мановению её немного колдовской руки зажигается печка. Лучей из топки достаточно, чтобы не спотыкаться на ровном месте и продолжать отдыхать от света мониторов.
          — Э-хе-хе, — отвечаю я, стаскивая с себя верхнюю одежду и потирая ушибленные ноги. — Хороший домик. И я теперь знаю, сколько раз можно спотыкнуться на одной железнодорожной стрелке.
          — И сколько?
          — До черта. А вообще, пять. Это много.
          Света улыбается. Надо наговорить ещё глупостей, и всё будет хорошо.
          — Знаешь, Света, я так устал, — говорю я вместо этого новую незваную правду. — Я целый день ничего не делал, а устал ну прямо как царь Сизиф.
          Я не должен уставать. Спутник Светы должен всегда пребывать в состоянии экзальтации, генерировать бред, смеяться над собой и над ней. Я пришёл сюда из постиндустриальной эпохи, из царства Потребления, где властвовала Сфера Услуг, где превыше всего ставилось Развлечение. Я как никто другой должен уметь развлекать.
          — Ерунда, — смеётся Света. — Все устали. Никто не стесняется. Мой дом сделан специально, чтобы в нём отдыхать. Смотри!
          Она толкает меня, и я падаю на невидимую в темноте кровать. Что-то шевелится рядом со мной, и я понимаю, что обоняние не подвело: в домике живёт кошка. Я потревожил её, и она обнюхивает моё лицо мокрым носом.
          Сумрак в доме меняется. Я замечаю, что на стенах, на коврах, на мебели, — везде изображены кошки, большие и маленькие, сидящие, свернувшиеся, летящие, лежащие. Их контуры и глаза светятся зелёным и голубым. Кошки оживают, меняют позы, начинают не спеша перемещаться по периметру комнаты по часовой стрелке. Глобальное завораживающее движение заставляет мою голову кружиться, и я закрываю глаза. Однако тусклая сине-зелёная спираль и здесь не желает покидать моего окоёма, гипнотизируя, расслабляя разум, тормозя мысли и вызывая сладостное предчувствие. Я решаю подсмотреть одним глазом за Светой.
          Та достаёт заготовленный неведомо когда лист со свежевылепленными плюшками и ставит его в печку, а сама садится рядом со мной. Я понимаю, что ничего не понимаю в женщинах, что все мои кичливые попытки представить Вам её мысли достойны лишь разговоров за пивом, и что Света рядом.
          — Что молчишь? — спрашивает она, кладя себе на грудь кошку реальную, а взором пребывая рядом с кошками-рисунками. — Думаешь о чём-то?
          — О корпускулярно-волновой природе времени, — говорю я. Молчание — золото. В постиндустриальную эпоху, где надо было Развлекать, изрекая чушь, меня то и дело спрашивали «что ты молчишь?» таким же тоном, как и «что это у тебя ширинка расстёгнута?» в контексте попыток выяснить, не страдаю ли я, случаем, эксгибиционизмом. И чтобы не отвечать правдивое, но жалкое «да ни о чём не думаю», я отвечал «о корпускулярно-волновой природе времени». Я и вправду иногда о ней задумываюсь, просто так, в качестве гимнастики ума.
          — О корпускулярно-волновой природе? А как это?
          Вновь, вновь я сказал чушь, претендующую на умность.
          — Ты слышала о Зеноне Элейском?
          — Нет. Кто это?
          — Древнегреческий философ такой. Слышала об Ахилле и черепахе?
          — Забудь ты про черепаху! Я пригласила тебя сюда, чтобы ты не думал ни о чём. Ни. О. Чём. Понимаешь?
           — Понимаю. Только, боюсь, если я не буду думать ни о чём, то во мне вообще ничего хорошего не останется.
          Света надолго затихла. Она соображала, что не давало мне делать что-то такое, на что она рассчитывала.
          — О тебе говорят, будто ты не обычный человек, — сказала она, поразмыслив. 
          — Правильно говорят, — гордо согласился я. — Я необычен. Я динамичная, органично развитая личность.
          — Нет, про тебя говорили другое. Про тебя говорили, что ты из прошлого.
          — Антон по морде не получал давно...
          — Мне можно было и не рассказывать. Я чувствовала, что ночью, после которой тебя нашли, творилось нечто страшное. Мне снились кошмары. Мне приснилось, что ты пришёл к нам не один. И не такой добрый, каким мы тебя видим, — говорила Света.
          — И точно. Я опасен. Я неадекватен. Меня нужно срочно изолировать от общества. Особенно, от маленьких девочек.
          Света переложила кошку на меня, ушла ненадолго на второй этаж и возвратилась с волшебной палочкой, похожей на бенгальский огонь, только не такой яркой.
           — Сейчас я узнаю, что тебя гнетёт, — произнесла она, касаясь моего лба самым пламенем на конце палочки. — Тебе больно. Ты не знаешь, что и почему у тебя болит, и это не даёт тебе расслабиться. Я помогу тебе. Хорошо?
          Вздыхаю. Никому не сказал я о боли, даже Вам. Никого не вдохновляют вздохи людей по поводу болезней, а с другой стороны, все любят пожаловаться, усугубляя общественную неприязнь к жалобам. Но коль скоро заговорили мы о немощах и недугах, признаюсь: в моём организме периодически изъявляет желание отвалится нечто вроде печени. Я говорю себе, что ничего, авось не подохну, но  в двадцать втором веке, отравившись токсичными веществами, коих хватает в любом заброшенном городе с развитой промышленностью, или подвергшись воздействию остаточного жёсткого излучения, подохнуть весьма вероятно.
          — Я целительница. Ты можешь не бояться меня.
          — Я и не боюсь.
          Неуверенно кивнув в ответ на моё заявление, Света спросила, что я ел, пока жил в лесу. Я ответил, что жил в лесу всего-то часов девять и кушал только яблоки. Света осведомилась, продольные на них были полоски или поперечные. Я не помнил, а помнил только, что росли они в нашем квартале.
          — Поздравляю, они были ядовитые, — обрадовала меня целительница. — Но ты не умрёшь, раз до сих пор бегаешь. Главное, знай на будущее: яблоки с поперечными полосками изменены генетически. Мы специально высаживаем их, чтобы они перерабатывали яд из почвы, где она сильно загрязнена.
          — Фу ты, чёрт, а у меня аж сердце в пятки ушло, — я ударил ногами друг о друга. — Эй ты, вылезай из пяток!
          Света сварила мне магическое зелье, заставила, обжигаясь, выпить. Шептала:
          — Слушай меня внимательно, и я научу тебя тому, что могут делать только те люди, у которых нет ничего за душой.
          — Ничего? — я приподнял брови.
          — Вещей. Если отвлекаться от самого себя на вещи, то то, что нужно тебе сейчас, не получится никогда. А теперь ляг на спину. Закрой глаза.
          — Ты будешь колдовать?
          — Нет. Колдовать будешь ты.

***
          Relax продолжается — но сменяется направление отдыха. Вместе с душой должно отдохнуть и телу. Предлагаю чуть-чуть побыть интровертами.
          Вселенная, с какой стороны ни глянь, совершенна, но мы не видим совершенства нигде. Даже в самих себе. «Тело» и «душа». В том значении, в каком мы употребляем эти слова, их не существует. Ни того, ни другого нет. Есть мы. Цельные и нераздельные люди. Так говорил голос Светы и сине-зелёная круговерть под закрытыми веками, и запах пекущихся плюшек.
          — Ты неплохо экипирован для приключений. Но ты об этом не знаешь.
          У нас в пальцах есть кости. Чувствуем ли мы их? Приятно ли нам от того, что они там есть? Странные вопросы, не правда ли? Но это потому, что мы ничтожно мало времени уделяем самим себе. 
          У меня были вещи. Я видел их каждый день, каждый день пользовался ими. Я чистил их тряпочкой от пыли, стирал их, радовался, когда старое сменялось новым, дешёвое — дорогим, модное — ещё более модным. На дырявый носок я смотрел чаще, чем на свои ноги. Но что важнее?
           — Так жалко уделять своё время вещам. Помнить их устройство, назначение. На какой они лежат полке, в какой коробочке. Жалко...
           Нам кажется, что мы думаем головой. Это не так. Мы пронизаны паутиной чувствительных связей, сложных и совершенных, абсолютно безошибочных. Связи эти проектировались и отлаживались сотни миллионов лет существования жизни — а при ином раскладе нас бы и не было. То, что мы называем сознанием, по тончайшей цепочке нервных клеток может проникнуть в самые отдалённые уголки организма. Может быть, Вы совершали трансконтинентальное путешествие. Но пробовали ли Вы отдохнуть на выходных в кончике собственного безымянного пальца? Пробовали почувствовать основание ногтя, пульсацию капилляров, тепло — ровно 36,6 С0?  Может быть, Вы тушили горящие дома. Но пытались ли Вы погасить собственную головную боль?
          — Так глупо... Что-то для себя покупать, изготавливать, зарабатывать. Делать такой длинный крюк, чтобы в конце концов вернуться к самому себе, но уже без сил и желаний, зато с грудой барахла. Глупо.
          Кости в пальце — это приятно. Кости — это не деталь механизма, это нераздельное целое с нами самими. Кости, глаза, носы, кожа, — это и есть мы. Шевельнуть бровью равносильно тому, чтобы  подумать о чём-то. Мы — следствие причины, называемой словом «тело». Пульс, дыхание, — всё стремится к гармонии. Чтобы вывести себя из равновесия, нужно постараться. Покушать токсичных яблок. Или продуктов фармакологии, придуманных теми, кто никогда в жизни не задумывался о путешествии в собственный палец. Или... или не обращать на себя внимания.
          Я знаю, я жил том веке. Рядом с телефонами и нехваткой денег, и автомобилями под окнами, с интересными фильмами по телевизору и непредсказуемыми встречами в виртуальной реальности кажется нелепостью взять — и подумать о себе. Не об уборке. Не о загробном мире. Не о планах на будущее. Конечно, всё это было нужно «всем»... Пока «все» были. Пока существовала возможность сказать «делай как все», или «не как все».
          «Всех» нет. Есть мы. И чем меньшим количеством вещей мы владеем, тем меньшее количество вещей владеет нами. Сложно повернуться спиной к действительности, когда на нас висит столько мелочей и главный девиз мещанина — «искать приятное в мелочах».
          — Тебе кажется, будто ты знаешь что-то важное. Забудь и это. Прежде чем узнавать важное о мире, ты должен узнать важное о себе.

***
          Я ходил вокруг источника боли, как вокруг горящего дома. Боль была красной. Все представляют себе боль красной, потому что так удобнее для сознания. Так решил оформить наше восприятие Главный Теоретик.
          Я видел себя изнутри. Я стоял над красным пятном боли и старался сжать её в кулаке, чтобы она погасла. И боль медленно сжималась. Пустота, боль, величиной с горящий дом, и огромный-преогромный кулак силы воли и силы разума, сжимающий в себе пожар.
          Я стоял спиной к действительности сколько-то времени, и ничто не должно было нарушать пустоту.
          Но в неё вкрались звуки ветра.
          Ветра, который помогал мне задувать темнеющий пожар.
          Вкралось тусклое солнце, висевшее по ту сторону Земли.
          Солнце, которого мне очень не хватало.
          Вот оно. Магическое единство мира.
          «Странно, — думал я, глядя на танцующие в темпе танго языки собственной боли, — человек так связан с внешним миром, что невозможно провести чёткой границы между одним и другим. Восходит луна, и наша кровь, как океан во время прилива, притягивается к ней, притягивается к солнцу. Через космос летит электромагнитное торнадо, и распределённые по нашему телу токопроводящие частички меняют свой узор, сообразно его прихоти. Самые различные вещества из еды, воды, воздуха  проходят сквозь нас, становясь нашими частями. Внешне мы сохраняем форму человека... Но возможно ли в этом хаосе остаться самими собой? Злой от боли, нервный от голода, угнетённый перед рассветом, ничего не соображающий от пьянства, весёлый от весеннего тепла, — какой из этих людей настоящий я? Какой из них я-нормальный? Возможно ли дважды увидеть в зеркале одного и того же человека? Можно ли заикаться о бессмертной душе там, где всё меняется ежесекундно?».
          «Можно, — отвечал мне невидимый лес, и спрятавшееся дневное светило, и злые нейтрино, пробивающие Землю насквозь в бесцельном полёте через бесконечность. — Можно. Просто ты видишь жизнь не там, где она находится. Жизнь — как жидкость, а мы — её капли. Жизнь, она одна на весь мир, а мы — лишь её формы. Ты и есть жизнь. Ты то, что ты ешь, что ты пьёшь, вдыхаешь, слышишь, думаешь. Ты — атмосфера, земля, информация. Ты — это твоя мать, твой отец, чужие матери и отцы, обезьяна, догадавшаяся взять в руки заострённый ею камень, и обезьяна, ещё не догадавшаяся так сделать, и дерево, и гриб, и динозавр, и пчёлка, и трилобит. Простейшее существо, зародившееся в океане докембрия, — это и есть ты. Только ты сильно вырос. А то, что называется душой, — то лишь один из цветков в оранжереях эволюции, — и цветок отнюдь не бессмертный. Когда-нибудь он отцветёт. Но из него должны образоваться вечные плоды».
          Думаю, нет ничего проще, чем затушить боль, сжав её как следует в кулаке.

***
          — Как ты? — спросила Света, завалившись поздно ночью в кровать и разбудив меня.
          В двадцать втором веке фонетика русского языка изменилась: звуки «з», «с», «ч», «щ» стали произноситься несколько резче, а ударение наоборот сделалось более плавным, и в речи людей будущего появлялось какое-то прищебётывание. Свете такое произношение шло; оно делало её образ ещё милее и мягче, и в то же время усиливало ощущение фантастичности всего происходящего.
          — Как ты? — повторила она.
          — Fine, как говорят англичане.
          — А по-русски?
          — По-русски нельзя, а то недолго и правду сболтнуть.
          — Так сболтни. Правду надоговорить.
          — Правду?.. А она есть? — как и все люди, воспитанные на постмодернистском искусстве, я имел право сомневаться в существовании правды и объективной истины.
          — Представь себе.
          — И как она выглядит?
          — Ты расскажешь, как себя ощущаешь, — вот и правда. 
          — Да? И зачем оно нужно?
          — В твоей эпохе не знали, к чему говорить правду?
          — Нет. А в твоей знают?
          — Конечно! Ложь чуть не погубила мир. Если не приучиться к правде, рано или поздно конец света повторится.
          — Да ну, ерунда какая! Я, конечно, не знаком с новейшей историей, но, наверное, конец света случился не из-за того, что говорили «fine».
          — Именно из-за этого! Люди спрашивали: «Как там глобальное потепление?», — а им отвечали: «Fine, всё в порядке, его придумали свихнувшиеся экологи». Люди думали: «Как там ядерные ракеты?» — и отвечали сами себе: «Fine, всё под контролем, нечего забивать голову философскими проблемами». И когда началась мировая война, они улыбались друг другу на улицах и говорили: «Fine!».
          — Это был другой «fine». Он касался всех, а мой касается только меня.
          — Правду нужно говорить всегда. Чтобы приучиться к ней. Сначала она будет казаться сложной, грубой и невозможной, но пройдёт пара лет, и она станет не менее красивой, чем ложь. Да и вот чего я не понимаю…  Зачем говорить «fine» мне, человеку, который хочет тебе помочь? Зачем усложнять то, что до предела просто? Ответь! — я же ответила тебе, зачем нужна правда.
          — Ты, Света, только не обижайся, но рассуждаешь ты как ребёнок. «Правда», «правда»… Разве ты не слышала, что психологию никто не отменял? Или я пропустил что-то?
          — К чему ты клонишь?
          — К тому, что «fine» это не ложь. «Fine» это обходной путь. Правда, она, несомненно, вкусна и полезна. Но говорить её надо не сразу, не взваливать все свои проблемы на человека, которого знаешь всего несколько дней, как я — тебя. Люди боятся тех, кто взваливает на них свои проблемы. Да и само существование проблем, оно уже вызывает у людей неприязнь.
          — Нет, — твёрдо сказала Света. — Раньше, может быть, вызывало. Когда проблемы можно было скрыть. А теперь у всех людей одни и те же проблемы. Их тщательно прятали — до тех пор, пока тайники с проблемами не заполнили всю Землю. Теперь твой «fine» выглядит нелепо.
          — Прости. Я сказал его, чтобы…
          — Чтобы что?
          — Чтобы ты не испугалась и не убежала… Ха! Вот я и сболтнул правду!
          Я сболтнул правду, а психологию никто не отменял. По моей интонации Света поняла, насколько сильно я не хочу, чтобы она испугалась и убежала, и теперь она убежит, испугавшись моей главной проблемы. Психологию никто не отменял, и Света услышала мои слова своим женским естеством. «Ага, — подумает женское естество. — Он боится, что я убегу».
          — Знаешь, Света, если взять миллион человек, говорящих правду, и одного лжеца, лжец выиграет.
          — Что выиграет?
          — Что угодно. Счастье. Сердце женщины. Власть. Деньги. Сделает хорошую мину при плохой игре — и выиграет.
          — Он будет выглядеть неестественно, и его сразу раскусят.
          — Да нет. Его не захотят раскусывать.

***
          Вот от чего люди устали сильнее всего: не ото лжи. Не ото лжи, а от её главнейшей помощницы: многозначности слов и поступков. Я хочу, чтобы люди имели цифровой мозг и говорили на языке нулей и единиц. 1 слово = 1 значение. 0 слов = 0 значений. Чтоб не разводили теории толкования моей речи, чтоб сразу понимали, о чём я говорю, а не выдумывали десять других смыслов, о которых я во время разговора и не подозреваю. Из-за Светиных умозаключений у меня у самого пропала уверенность в собственных намерениях. Зачем я сказал про «fine»? (Я нытик?)
          — Я хотел с тобой поговорить, — объясняю. — Поспорить о правде. Мне нравится защищать ложь, и врать я люблю.
          Света не видела иронии, а ведь она, Ирония, нужна человеку в не меньшем количестве, чем вкладывают её в наши жизни всемогущие мойры, Фортуна и Ананке. Встав на стороне лжи в споре, я хотел тем самым не защитить её [ложь] — я наоборот, хотел под неё подкопаться. Хотел, чтобы Света, опровергая меня, опровергла и то, что я с иронией защищал. А Света не понимала.
          — Ложь чуть не погубила всех людей, — говорила она. — Я буду презирать тебя за неё.
          — Будешь. Но не за ложь.
          — Нет. За неё.
          — Ты врёшь.
          — Я? Вру?
          — Несомненно.
          Без иронии казалось, будто я стал копаться у неё в душе. Нельзя так делать с человеком, которого знаешь несколько дней.
          Ложь необходима. В который раз я тщетно понадеялся опровергнуть это.

***
          Меня тошнило от собственных мыслей, и от безмыслия собственного тошнило. Который день сознание моё пусто и непродуктивно, а сам я слаб и безволен.  Я чувствовал себя лишённым инерции, эдаким бумажным тигром, затесавшимся в механизм башенных часов. Без инерции меня можно остановить одним мизинчиком. А ведь я хожу среди маховиков, обладающих инерцией громадной. Я мухлюю, прыгаю, аки блоха. Нет-нет, да и попадусь в крутящиеся жернова и лезвия...
          Нельзя лежать, нужно выйти. 
          Серые предутренние стены, дверь с тяжёлым затвором. Мокрые стёршиеся деревянные ступеньки крыльца: ложусь на них. Жаль, нет местечка поукромнее. Должно быть, так умирают: уползают от остальных, зная, что неизбежное произойдёт, боятся, надеются, что явится чудо, и неизбежное минёт стороной, но всё равно умирают. И самый ужасный миг — когда понимаешь, что оно не минует.
          Я понял, что оно не минует, но не умер — меня всего лишь стошнило с крыльца.
          Я один, один. Я один! Миллионы лет пустоты каменного века, как гарольдов плащ, развеваются за спиной. Раньше у меня было больше, чем ныне, возможностей разбить одиночество.
          РАЗБЕЙ СВОЁ ОДИНОЧЕСТВО.
          Я написал так в своей комнате, когда она была у меня. Её разрушили тактическими ракетами пятьдесят лет назад, а сто лет назад из неё вынесли на помойку всё моё драгоценное барахлище. Я написал так, когда ходил целыми днями в толпе, к коей прикрепляют эпитет «серая». Ненависть копилась в той толпе, ненависть, разрушившая цивилизацию.
          Как я буду жить без тебя? Без тебя, моя толпа? Где мне прятаться, где шататься пьяным, где прожигать жизнь?
          Моя урбанистически-прекрасная Москва ввалилась в себя, словно сверхмассивная звезда, сколлапсировавшая в чёрную дыру. Покопать чуть-чуть землю, и вылезет не одна тысяча скелетов — вот вам толпа.
          Я надеялся на Дождь, Дорогу и Руины, не понимая, что больше всего в мире люблю урбанистику. Мониторы, рекламы, прямоугольные дома. Метро, автобусы, автоматически открывающиеся двери. «Не прислоняться». Вечер, вечер обманул меня, сумерки подменили собою моё сознание.
          Света чужая мне. Я думаю о ней одно, а она всякий раз опровергает мои мысли. Она из другой эпохи, её душа несовместима с моей.
          Я валялся на ступеньках, головой в сентябрьской траве, начинающей увядать.
          — Как ты? — спросила Света, выглянув из-за двери.
          — Ужасно.
          — Иди в дом. Ночь не кончилась, на улице опасно. Помочь тебе? — спросила Света из другой эпохи...

***
          Мои попытки отдохнуть дали положительный результат: открылся метод избавления от одного из типов беспокоящей меня боли. Истинно: когда тебя заверяют, что ты не помрёшь, и делают всё, способствующее исполнению своих обещаний, живётся легче. Дождливою порой в тёплом доме под стук капель о черепицу не так страшно носить в голове знание об одиночестве, о могучих силах, умеющих выдёргивать людей с их родины, о несовместимых душах. Пьёшь чай, жуёшь плюшки, любуешься, как барышня гладит кошку. Картина вне контекста эпох.
          Время же идёт вперёд. Может, иногда оно поворачивает вспять, но мы не можем это запомнить, ибо наш мозг способен фиксировать только прошлое.
          Прошлое не вернуть. В затопленном котловане не вырастет дом в стиле функционализма, сгоревшие дрова не воспрянут из пепла, кошка не спрыгнет задом наперёд с коленей Светы.
          Время уходит, и второго шанса отдохнуть в ближайшей перспективе не предоставит. Плюшки кончаются, чаинки в стакане слипаются на дне. Тепловые процессы — неотъемлемая часть всего, что происходит с материей и энергией, — необратимы, и вместе с ними необратимо и всё, что происходит. Дом, дрова, кошачий прыжок. Энтропия накапливается в будущем, и там, ближе к её гнезду, становится всё интереснее и интереснее.
          День прошёл во сне. Тёмно-зелёные и серые покрывала Земли за двойным стеклом волновались на ветру, тонны воды неслись по небу на северо-восток, и отяжелевшие от влаги жёлтые платки Леса — листья — стали падать, прилипая к карнизу окна и благоухая фимиамами госпожи Природы. Осень явилась внезапно. Как я. Недавно ни её, ни меня и в помине не было. И я по случаю её явления проснулся под вечер, попросил у Светы мешок побольше. В марте и в сентябре все настоящие сумасшедшие берут большие-пребольшие мешки и начинают бродить повсюду, пытаясь отыскать источник зова, будоражащего их расстроенные души. Обычно они не находят источник, и нет им покоя, бедным психам. Кто-то тогда прыгает с парапета, кого-то вылечивают галоперидолом… А кого-то Света пытается успокоить, кормит плюшками и поит чаем.
          Словно внемля моим желаниям побродить, как раз когда плюшки и чай закончились, а темнота сгустилась до такого состояния, в каком она была вчера во время нашего прихода в Светин уголок, за нами приехали. Двое мужиков в синтетических непромокаемых плащах на ржавом зелёном тракторе с прицепом, наполненным металлоломом. Трактор громко и уныло тарахтел, попирая грязными покрышками железнодорожную насыпь, а мужики сидели в кабине и бибикали Свете. Призраки светских львов на «Мерседесе».
          — Пойдём, — дёрнула меня Света. — Пока ты не передумал жить с нами, тебе придётся вникать во все наши дела.
          — Я не против, — я зевнул, ибо был заинтригован. Мне предложили вникать в загадочные дела колдовской яви? — Я не против. А стань иначе, выбора нет, никуда мне не деться от Светы со товарищи. Они — единственные люди, не отказавшие мне в приюте, и мне никак не хочется быть против них. Они кажутся хорошими, и рядом с ними отсутствие выбора не заметно.
          Мы потушили очаг, затворили за собой дверь, тихо-тихо: так, что не проснулась ни одна мышь в подполе, не шелохнулось ни одно воспоминание под плинтусом, не заподозрил неладное сквозняк в печной трубе. Дождь встретил нас как родных. Он отмывал госпожу Природу от человеческой грязи, и мы намерены делать то же. Так объяснила мне Света, забравшись в прицеп и усевшись на куске брезента, лежавшем прямо на куче лома: мотках проволоки, фрагментах гигантских трансформаторов, сантехнических деталях и тому подобных изделиях из цветных металлов.    
          Мужикам, забившимся в тесную кабину трактора, не было сказано ни слова. Едва мы уселись,  неказистое транспортное средство взвыло, дёрнулось и повлекло нас в неизвестность, жутко грохоча грузом, трясясь на шпалах и особенно на стрелочных механизмах. Амортизаторов у грузового прицепа, понятно, не было, и кишки Вашего покорного слуги едва не вылезли через рот после первых ста метров, преодолённых подобным способом, но вскоре господь-бог, Главный Теоретик нашей Вселенной, сжалился, и мы, съехав с колеи, потащились сквозь лес по полузаросшей просёлочной дороге. Металлолом гремел, Света, не замечая шума, прикрыла глаза.
          Лес медленно менялся. Деревьев с листвой становилось всё меньше — больше сухих, голых, не скрывающих глубины дремучих дебрей. В глубине что-то было. Огоньки. Всё чаще и чаще они являлись в сплетениях ветвей, всё ближе и ближе к дороге. Серебристый свет, похожий на свет звёзд, делал мёртвый лес прозрачным, объёмным, как небо. Некоторые огоньки перемещались от ветки к ветке, убегая от нас, и мне чудилось, что если я спрыгну и погонюсь за ними, то найду, наконец, вожделенный покой, встречусь с чем-то Прекрасным… Блуждающие огоньки, они такие.
          Менялась и дорога. Небо прояснилось, и настоящие звёзды, разбросанные по Хрустальному Куполу угли Большого Взрыва, стали лучить сверху. Металлический лязг перешёл в звон колокольчиков и колоколов, исполняющих лирическое интермеццо меж актами моей судьбы. Оковы порваны, порваны. Совершенство стало явным.

***
          Трактор привёз нас в поле, окутанное сгущающимся холодным туманом. В воздухе сильно пахло химией, и это был запах экологической катастрофы. Маленькой, но опасной для всех нас.
          Из тумана вышли люди, товарищи Светы и мои покровители: Учитель Кузьма Николаевич и двое Учеников. Последние, впрочем, почти сразу же покинули нас.
          — Добрый вечер, — поприветствовал меня Кузьма Николаевич.
          Учитель был пожилым человеком с седой бородой; он носил полинялую военную форму цвета хаки и походил на Фиделя Кастро. Это был практически мой современник (ну, может, по календарному времени лет на сорок моложе меня), и даже произношение у него было не как в будущем, а как в начале двадцать первого века, без этих резких «ч» и «щ». Его нужно было слушать очень внимательно. Хоть я и не был его Учеником, меня с первых минут знакомства восхитило количество здравых мыслей, вплетённых в его речь.
          Учитель не уважал чужое мнение. Мнение, говорил он, это то же самое, что незнание. А какой  смысл уважать незнание?
          Учитель не делал святынь из чужих ценностей. Если для кого-то глупость — высшая ценность, почему мы должны делать её святыней?
          Учитель говорил, что истина своя не для каждого человека, а для каждого вопроса. Взглянув на одну проблему с разных сторон, два человека могут спорить до бесконечности и так и не договориться. Но это вовсе не будет означать отсутствие истины, общей для них обоих.
          Люди, утверждал Учитель, вопреки распространённому мнению, отлично могут понимать друг друга. Чтобы этого добиться, надо лишь чуть-чуть переосмыслить своё отношение к логике. Это задача непростая, но решить её необходимо каждому. Кузьма Николаевич не считал предосудительным решать за людей, что им необходимо. «Не решим мы, — говорил он, — так решат какие-нибудь властолюбивые мерзавцы. И люди им, как всегда, поверят».
          Не стоит думать, что Учитель не любил людей. Кого он не любил, так это мизантропов. Во время конца света он на них насмотрелся.
          — Отдохнул хоть чуть-чуть? — спросил Кузьма Николаевич.
          — Признаться честно, я бы с куда большим удовольствием поработал, — признался я.  
          — Что ж... — Учитель потёр лоб. — Работы нам хватит на много лет вперёд... Посмотри-ка сюда.  — Он отвёл меня в сторону, к неглубокой тёмной яме, из которой химией пахло сильнее, чем везде, и зачерпнул белым пластиковым стаканчиком воду из неё. Потом мы подошли к трактору, и в свете газовых фар я увидел на дне стаканчика густую, зловонную кислотно-зелёную жижу.
          — В паре сотен метров отсюда начинается огромная свалка, — объяснил Кузьма Николаевич. — Там и мазут, и ртуть, и серная кислота. Всё это разлагается, никто не знает, какие вещества получаются в результате, как они реагируют друг с другом. Никто толком не следит за мусором. Вот эта жидкость в стаканчике — какие-то фенольные соединения, результат распада пластмассы. Летом свалка горела, а теперь начался сезон дождей. Отходы растеклись, смешались с грунтовыми водами и отравили природу в радиусе нескольких километров. В том числе, погибли пшеничные поля в деревне, находящейся под нашей защитой.
           Он извлёк из рюкзака два респиратора; один надел сам, второй дал мне, и мы направились к холмам, с которых виднелся пригород разрушенной столицы. Пейзажи освещала выглянувшая из-за облаков почти полная луна. Респиратор прикрывал только нижнюю половину лица, и от порывов химического ветра щипало в глазах.
          В низине у подножья холмов темнела тонкая линия забора, покосившегося, частично порушившегося. А за забором застыли волны других холмов, пёстрых, как из иного измерения, гнилых, источающих густой ядовитый пар.
          Свалка. Притаившаяся среди общей разрухи. Цунами, застывшее на стоп-кадре. Амёба, занимающая площадь небольшого моря. Как ни старались люди отвезти мусор подальше, он вернулись к нам. На каждого мёртвого человека в двадцать втором веке приходилось по несколько сотен тонн отходов, а на каждого живого — во много раз больше.
          — Вот это нам надо убрать, — сказал Кузьма Николаевич из-под респиратора. — А убирается оно не очень охотно. Но если б нас не было, оно расползлось бы по всей планете — и привет.
          Мусор вспухал за забором, подобно дрожжевому тесту. Что-то в нём было от сумасшествия: теперь он будет со мной повсюду. Будет ласково разговаривать со мной, тихо подкрадываться, просачиваться в моё тело с помощью токсичных яблок… Вот поэтому-то я и не боялся испачкаться, когда лежал на рельсах под дождём. То, что называли грязью в моё время: глина и чернозём, налипавшие на ботинки и штаны, — это не грязь. То, что участвует в круговороте природных веществ, и из чего рождаются бананы, морковка и абрикосы; то, где роют норы лисы и зайчики, — это не грязь. Настоящая грязь — это тот яд, от воздействия которого меня лечила Света, который заставил засохнуть лес с блуждающими огоньками, от которого меня спасает респиратор, и от которого нам надо будет сотни лет отмывать госпожу Природу. Он пришёл оттуда, из-за хрупкого забора, ограждающего мир от настоящих авгиевых конюшен. Не изволите ли взять швабру?
          — Зачем вы показываете мне это? — спросил я Кузьму Николаевича. — Вы думаете, когда я жил в двадцать первом веке, я не знал, к чему катится мир? Или надеялся, что разгребать это дерьмо придётся не мне, а каким-нибудь абстрактным потомкам, которых я даже не представляю? Вы хотите призвать меня к ответу? Но куда я должен был девать мусор, если не выкидывать?
           — Были люди, у которых я бы поинтересовался, куда нам девать этот мусор теперь, после того, как его выкинули, — ответил Учитель, — Но никто никого к ответу не призывает. По большому счёту, никто и не виноват. Давай-ка вернёмся в лагерь, а то в респираторах особенно не разговоришься. Думаю, на свалку ты налюбовался.

***
          Ветер то налетал всё усиливающимися порывами, то затихал на многие минуты — и тогда откуда-то издалека доносился звонкий стук металла по металлу. Кто-то из Учеников выбивал магические руны на гранитных обелисках, которыми окружали свалку, пытаясь остановить распространение отравляющих веществ. Колдовство, доступное людям в двадцать втором веке, было единственным, что могло противостоять экологической катастрофе.
          — Вот как ты думаешь? — продолжал Учитель, когда мы спустились с холма и смогли снять респираторы, — конец света это случайность или закономерность?
          — Я не знаю, из-за чего он произошёл. Я мало знаком с новейшей историей. Как мне судить?..
          — Нет, — остановил Кузьма Николаевич. — Ты знаешь, из-за чего он произошёл. Уже в середине двадцатого века любой человек, бывший чуть грамотнее мартышки, мог назвать десятка полтора причин, способных привести к концу света. За время, которое ты пропустил, выпав из истории, совершили не так уж много принципиально новых открытий (если не считать колдовства). Большая часть того, что привело к концу света, активно использовалось на протяжении полутора сотен лет. Так случаен ли конец света? Мог ли он не произойти, если б кто-то не захотел нажать на красную кнопку или разбить колбы со смертоносными вирусами?
           — Ясно, — понял я. — Не покажи вы мне сейчас свалку, я б ещё мог подумать. А так — ответ очевиден.
           — Ничего. Очевидные истины нужно повторять каждый день, иначе мы рискуем через неделю всё забыть. Конец света не случаен. Многие поколения людей ежедневно совершали действия, которые в итоге привели цивилизацию к краху. Люди догадывались, что делают что-то неправильное, но не останавливались. И главной бедой были вовсе не в жадные капиталисты, которые ради барышей погубили столько народу. Главная беда скрывалась в головах у обычных людей, которые позволяли водить себя за нос. Видишь ли, человечество сейчас находится в тупике. Многие сейчас боятся техники, думая, что это именно она, подчинив себе человеческое сознание, привела к концу света. Эти люди хотят остановить прогресс. Сделать так, чтобы мы вечно жили в средневековье, злом, но не опасном, или античности, жестокой, но мудрой. Вот только прогресс не остановить. Если мы восстановим цивилизацию в любой из тех форм, которые она принимала на протяжении истории, конец света рано или поздно повторится, потому что цивилизация не сможет замереть на каком-то историческом этапе. А значит, мы опять пойдём по уже пройденному пути, и поскольку в голове у нас свалка, похуже той, на которую мы сейчас смотрели, то и придём мы опять к такой же разрухе. Это и есть тупик.

***
           Если история это круг, то мы должны его разорвать, говорил Учитель. Если история это спираль, мы должны её распрямить. Если человечество движется к счастью, наша задача его подтолкнуть. А если к несчастью — то остановить и повернуть в другую сторону.
           Мы дошли до опушки высохшего леса, и там, в неглубокой балке с краями, заросшими терновником, нас ждали угли костра, над которыми висел котёл с ещё тёплыми остатками ухи. Ученики готовили здесь ужин, но незадолго до нашего прихода они ушли на ночные работы к свалке.
          Луна спряталась за тучами; вечный дождь двадцать второго века готовился возобновиться.
          — Ты можешь поужинать, — предложил Кузьма Николаевич, сняв котелок с подставки и подкинув в угли пару веток.
          — Спасибо, Света уже угостила меня плюшками, — вежливо отказался я.
          — Что ж, раз так, то предлагаю накатить по паре кружек.
          Учитель сел на поваленное дерево, лежавшее тут же, и налил мне кружку раскалённого чая из большого термоса.
          — Мне нравится ваша философия, — сказал я ему, дуя на чай. — С ней не пропадёшь.
          — Только какой в ней смысл теперь, когда все, кто могли пропасть, пропали?
          — Очевидно, вы находите в этом какой-то смысл, — сказал я, будучи уже знаком с манерой рассуждений Кузьмы Николаевича. — Иначе, живя в таких сложных условиях, вы не стали бы уделять философии столько времени.
          — Философия — это единственное, что может сделать человека хорошим, — ответил Учитель. — К сожалению, философы давно забыли эту единственную цель своей науки, и погрузились в никому не понятное мыслеблудие, из-за чего значение слова «философия» стало иметь пренебрежительный оттенок... Хотя нет, я неверно сказал... Значения у слова «философия» не осталось — остался только пренебрежительный оттенок. Вот что такое философия, по-твоему?
           — Вряд ли я смогу так сходу ответить...
           — Многие и подумав не смогут, — сказал Учитель. — А те, кто смогут, ответят каждый по-разному. И такие люди не будут неправы. Просто слово «философия» практически не имеет значения. В теории нейролингвистического программирования подобные слова называются «не отбрасывающими тени». Ты много их слышал. «Свобода», «демократия», «справедливость», «любовь», «родина», — эти и им подобные слова болтаются в языке, и никто толком не знает, что они значат, хотя за ними кроются необычайно важные понятия. Политиканы и прочие мерзавцы пользовались их неопределённостью: они могли составить из таких слов настоящие заклинания, с помощью которых можно было управлять целыми народами. Скажут, например: «Родину нужно защищать», — а под родиной будут понимать исключительно свои кошельки. Поэтому, чтобы мерзавцам сложнее было манипулировать людьми при помощи красивых, но бессмысленных слов, нам надо сделать так, чтобы слова опять отбрасывали тень. Чтобы понимать друг друга, мы запустили развитие языка в обратную сторону. Раньше как было? — брали предмет и придумывали для него название. А теперь мы для уже имеющихся названий придумываем предметы.
           — То есть для слов, не отбрасывающих тени, мы можем подобрать какое угодно значение? — уточнил я.
           — Практически так, — ответил Кузьма Николаевич. — Но, раз это значение подобрав, впоследствии мы не должны его менять, чтобы вновь не запутаться и не прийти к непониманию. Непонимание — вот самая главная проблема, стоящая перед людьми. Всё зло, которое мы творим, происходит из-за непонимания друг друга и пары-тройки очевидных истин. Лётчик, который уничтожает ракетами мирную деревушку, не понимает, как плохо тем, кто погибает под его ударом. Вор не понимает, как плохо тому, кого он обокрал.
          — А может быть, вор и убийца как раз таки понимают, что делают людям плохо? — предположил я. — И поэтому делают зло? Им нравится причинять людям страдания.
          — Тогда эти вор и убийца считают, что делают добро.
          — Нет. Они знают, что делают зло, и им это нравится.
          — Ну, раз им это нравится, значит они считают свои действия добром. Причинять зло другим — удовольствие. Удовольствие — это что-то хорошее. Ведь если бы наши гипотетические злодеи не считали собственное удовольствие чем-то хорошим, разве стали бы они к нему стремиться?
          — Стали бы. Может, им просто хочется?
          — Если им хочется, то опять-таки выходит, что делать что-то для них приятнее, чем не делать ничего. А в противном случае они сидели бы спокойно и никого не мучили.
          — Логично... — согласился я. — Но из ваших слов следует, что «добро» и «зло» — весьма относительные понятия.
           — Вовсе нет, — сказал Учитель. — Они относительны для тех, кто не понимает, что понятия «хорошо» и «плохо» придуманы людьми не ради развлечения. Как без правил дорожного движения автомобили не смогут ездить в городе, так и человечество не сможет жить и развиваться без понятий «добро» и «зло». На протяжении тысячелетий открывались правила, по которым нам следует жить. Мозг человека находил всё больше разновидностей добра и зла вокруг и внутри себя. И чем большего количества разновидностей зла мы научились избегать в пользу добра, тем дальше двигалось развитие человечества. Так что эти понятия не взяты с потолка, не ниспосланы богом Моисею, не придуманы Платоном или Кантом. Они найдены методом проб и ошибок. Не исключаю, что люди с радостью отбросили бы все моральные догмы, и принялись воровать и убивать направо и налево, — но вот только цивилизация при таком раскладе распалась бы.
          — Так она и распалась, — осторожно заметил я.
          — Верно, — согласился Учитель. — Значит, существовавшей в наше время морали было недостаточно, чтобы удержать в стабильном состоянии такую сложную систему, какой стало человечество в двадцать первом веке. В людских головах поселилась критическая ошибка, из-за которой мы не смогли увидеть какой-то новый вид зла — или даже приняли этот вид зла за добро. И тогда зло начало своё победное шествие. Люди принялись убивать, грабить и запускать ядерные ракеты. Мораль не справилась с критической ошибкой и рухнула. Вот скажи мне: люди, которые жили в обществе потребления, на которых оно держалось, которые могли его разрушить, если б захотели, — эти люди считали его плохим?
          — По большей части, нет, — ответил я. — И хотя и ругали его время от времени, вряд ли кто-то понимал, за что его ругают, и можно ли жить как-нибудь иначе.
          — Почему ты считаешь, что люди этого не понимали? Они были глупее нас с тобой?
          — Нет, — ответил я. — Просто никого не занимали такие вопросы... философские. Хотя, мне кажется, так было всегда, не только в моё время.
          — Отрицать не стану, — сказал Кузьма Николаевич, — так было всегда. Но только в твоё (и моё) время, когда в руках людей появились средства, способные привести к концу света, это легкомыслие превратилось в тягчайшее преступление.
          Он помолчал и сделал несколько глотков из стаканчика с чаем.
          — Ты удивился тому, что мы, живя в мире после конца света, помним о философии, — продолжил Учитель. — Но ничего удивительного тут нет. Сознание человека полнится страхами. И главный страх нашего времени — не утечка токсинов со свалки, не пожары на заброшенных АЭС. Наш главный страх философский: что это всё — действительно конец света. Не конец того лживого и неправильного мира, который был построен в начале двадцать первого века, но что это — финал. Что труды сотен поколений наших предков были напрасными, и вскоре Земля превратится в красную пустынную планету, как Марс. Люди — те, которые не одичали, — отчаянно стремятся преодолеть критическую ошибку в голове. И тут им дан только один помощник — философия.

***
         — Наверное, я ещё не очень хорошо с вашим временем, — сказал я. — Но мне кажется невозможным, чтобы простые люди, все поголовно, думали о таких высоких материях, как сохранение жизни на Земле. Никому не нужна философия. Люди прекрасно живут без неё.
          — Ну, живут они, положим, не так уж и прекрасно... — заметил Учитель.
          — Пусть бы и так, — сказал я. — Но философия — это последнее, что они испробуют, пытаясь улучшить жизнь.
           — Нет, люди сильно изменились, — сказал Кузьма Николаевич. — Посмотри на моих Учеников. Они пришли из разных мест, они по-разному воспитаны, у каждого свои взгляды. Ничто не держит их у меня. Но они покинули родителей и товарищей, чтобы бороться со свалкой. Не с той, которая за холмом, а с той, которая отравляет их души.
           — И философия тоже сильно изменилась, — добавил он. —  Когда я родился, от общества потребления уже практически ничего не осталось. Но я успел почувствовать его атмосферу. Потребление было как компьютерный вирус, подчинявший себе людские мысли и желания. Общество потребления было выдано за величайшую мечту человечества: словно с самого палеолита люди отстраивали цивилизацию, чтобы в конце концов получить возможность беспрепятственно потреблять. И вот, чтобы противостоять подобным вирусам, философия постепенно стала приобретать иные черты. Задача таких людей как я придать ей такую форму, чтобы она могла стремительно распространяться по миру. То есть быстрее, чем люди дичают. Философия тоже должна быть как вирус, только не подчиняющий разум, а освобождающий его.
           Я допил чай большими глотками, пока тот не остыл, и поворошил палкой угли. Они ещё тлели, и дым защипал мне глаза. Я подумал, что, наверное, сотни раз смотрел по телевизору дебаты всяких умников о судьбах России и человечества, читал в Интернете статьи о вариантах переустройства мира, хватался за голову, слушая, как рассуждают о высоких материях подвыпившие студенты. Как хорошо, что я больше никогда не увижу и не услышу их, хотя Учитель и не одобрил бы моей радости. В словах этих людей тоже были кусочки истины, но они, эти люди, были слишком влюблены в свою мысль, чтобы присоединить к имеющимся у них кусочкам истины кусочки, открытые их товарищами.
           И они не видели века, где тлели угли, шелестел лес, и царила святая троица: Дождь, Дорога и Руины.
           Вновь я почувствовал счастье, что судьба позволила мне вырваться из лап Сферы Услуг, убежать от ужасов конца света, от обманутых людей, строящих своё ненаглядное мнение на страшной лжи, от планеты, поверхность которой состояла из дурманящих сознание экранов и бормочущих динамиков. Я глядел на угли и вспоминал прошлое.

***
          Старый Прометей...
          К чёрту, к чёрту! Настала пора отбросить мифологическую мишуру, а то так недолго и решить, будто я по полнолуниям свершаю кровавые гекатомбы во славу языческой нечисти. Перейдя от пейзажной лирики к сути вопроса, мы столкнулись с непростыми задачами, и теперь уж нельзя постоянно отвлекать сознание от логики на раскрытие метафор с бесконечным количеством значений, из которых обыкновенно выбирается не то, что ближе к истине, а то, что ближе к предрассудкам. Пусть будет цифровой язык. 1 = 1. 0 = 0. Чтоб никаких слов, не отбрасывающих тени, никаких Перунов и старых Прометеев. Приоткроем же покров поэзии и расставим точечки над «ё» в вышестоящих описаниях. Я расскажу Вам о старых-добрых временах, а Учитель послушает мой рассказ со стороны. Он останется в двадцать втором веке, а мы интеллектуально перенесёмся к самым истокам сюжета, на мою негостеприимную родину, и поможет нам транспортное средство, куда более высокотехнологичное, могучее и безопасное, нежели Пегасы.
          Посмотрите сюда. Вы видите его? — большой приземистый изумрудного цвета «Кадиллак» 1950-ых годов, с длинным капотом, скалящейся решёткой радиатора и багажником, похожим в профиль на рыбий хвост? Перед Вами — машина времени. Мы садимся в неё на упругое бархатное сиденье, захлопываем покрытую толстой темпоральной бронёй дверь, вводим в бортовой компьютер входные данные:
          Год: 2005;
          Месяц: декабрь;
          Число: 25.
          «Вы уверены, что хотите переместиться в 25 декабря 2005 года?» — спрашивает нас программа перемещений во времени и предлагает два варианта ответа: «Yes» и «No».
          Наше повествование называется «Петли истории». Будет вполне закономерно заплести петлю, прокатившись в прошлое и вернувшись обратно, к Дождю, Дороге и Руинам. Ничто не мешает. Взлётная полоса закончилась, за иллюминатором — удаляющиеся планеты; разум, наконец, разогнался до скорости, достаточной, чтобы мы не боялись оказаться в гравитационном плену у Сферы Услуг.
          Мы выбираем «Yes».
          Enter.


*магическое единство мира*


          Двадцать пятое декабря пришлось на последнее воскресенье года. В тот день мы зажгли. Начать с того, что мы нарыли такой огромный кусок гашиша, что я поначалу и не понял, что это за вещество: согласно моим обывательским представлениям, столько благодати в одном месте сосредоточиться не могло никак. Потом, у нас было много алкоголя, уж не знаю зачем. В нашем распоряжении имелись двухнедельные всероссийские каникулы, пятнадцатимиллионный мегаполис, чуть-чуть денег, ну и сами мы были молоды, полны сил, отваги, упорства, наглости и оголтелого идиотизма.
          — ТЫЦ-ТЫДЫЦ-ТЫДЫЦ-ТЫЦ-ТЫДЫЦ! — гремели в нашу честь цифровые фанфары из многоваттных колонок возле торговых центров, и мы с надменностью победителей рассекали мою ненаглядную толпу, хамили направо и налево, чинили безобразия, приставали к девушкам. Морозный воздух полнился дионисийским экстазом, характерным для предновогодней декады в частности и для воскресений в целом. Пьяные, как достославный президент, мы влачились, томимые духовной жаждою, через бедную извилинами разума и изгибами души пустыню этого застойного плебейского городишки под названием Москва.
          Быть может, любезный зритель, Вам, глядящему на мою нелепую жизнь иными глазами, из других эпох и пространств, подобное времяпрепровождение покажется малоэстетичным. Так что ж поделать? — для доступа к более изысканным удовольствиям люди шли по трупам, предавали и грабили целые народы. Я видел их, не таких, как мы: на Кутузовском проспекте в ту пору стояли их автомобили, дорогие и бесполезные, а рядом с автомобилями — они сами. Люди, на которых оставило отпечаток богатство. У них была не такая, как у нас, одежда, не такие, как у нас, лица. Изредка встречаясь с нами взглядом, они думали: «Ну и бы-ы-ыдло!..», — хотя всего пятнадцать лет назад они были такими же, как мы. Но они, богатые мужчины и женщины, не останавливались ни перед чем, чтоб не возвращаться к прежнему образу жизни, на дно жизненного омута, к таким, как у нас, незатейливым развлечениям. Ради своих удовольствий они могли безнаказанно убить любого из нас.

***
          Через сто лет богатых не будет. Сначала я этого не знал. Сначала я был трезв, отвратительно трезв. Валялся в своей помойной комнатке и, пялясь в потолок, думал, как бы разглядеть среди желтоватых потёков и серых пятен облупившейся побелки что-нибудь вроде подобия выхода. Краем глаза следил за монитором компьютера: там записывался лазерный диск.
          Потом хронический алкоголизм, подцепленный на одном из собраний творческого актива нашей шарашки, приступообразно обострился и заставил посмотреть на часы.
          17:06!
          17:06, а я до сих пор трезв и до отвращения полон ауторефлексии!
          «Ошибка записи диска, — появилось сообщение на экране монитора, и лоток дисковода выдвинулся. — Диск непригоден для дальнейшего использования. Вставьте другой диск».
          Изрыгнув проклятье, я швырнул лазерный диск в стену. Он отрикошетил в цветочный горшок.
          Сколько старого, пыльного барахла! В него сложно не попасть! Я стукнул кулаком по шкафу. На голову мне упала подставка с магнитофонными кассетами, прозрачная пластмасса разлетелась по паркету. Я пнул стул. Тот полетел в ровные ряды расставленных у батареи пустых бутылок из-под вина и нанёс их воинству значительный урон. Я взял учебник по культурологии и запустил им в люстру. Беззащитные хрустальные висюльки жалобно звякнули.
          Этого оказалось достаточно, чтоб поуспокоиться.
          В чём повинны хрустальные висюльки, благодаря которым включённая люстра отбрасывала на обои и мебель умиротворяющие спектральные отсветы, точь-в-точь осколки радуги? А научная литература повинна в чём? Ни в чём, конечно. Виноват я, я и только я. Да, сам виноват. Призрак мудрого английского мыслителя Арнольда Тойнби, угнездившийся в учебнике по культурологии, сказал бы мне, что любой культуре, будь это всё человечество, Европа, Россия или отдельная личность, история постоянно бросает вызовы. Вызовы бывают слабые, средние и сильные.  Слабый вызов незаметен, средний здоровой культурой легко отражается, а что касается сильного, то вот он может разрушить всё до основания. И подлость в том, заметил мудрый мыслитель Тойнби, что даже сильный вызов, как правило, подкрадывается незаметно. Ну а если он подкрался, то это личные проблемы исключительно самой культуры, а не учебников и не хрустальных висюлек.
          — Чем же всё кончится? — вопрошал я себя. — Почему ты думаешь, что плохо? Почему ты знаешь всё с самого начала? Ты пророк? Почему ты на что-то надеешься? Ты глупец?
          Не пугайтесь, любезный зритель, у меня в голове нет и никогда не было посторонних, с Тойнби я не разговариваю, а вышеприведённый фрагмент суть не более чем обычная для нашего повествования интеллектуальная зарисовка. Но, скажу я Вам, и без голосов всё очень-очень плохо.
          Время в двадцать первом веке сильно ускорилось. За окном ранний вечер качал рыжий неоновый фонарь, светивший прямо в комнату, вил из снежной крупы белых привидений, носившихся меж многоэтажных стен и кидавшихся с разбегу на стёкла. Абсолютное зло текло по улицам, тёмными волнами колыхалось у самого подоконника, журчало в водопроводных трубах, гудело в двигателе автомобиля, проезжавшего через двор. Если б не ускорившееся время, можно было бы решить, что это всего-навсего зимние тени от голых деревьев — так медленно и плавно проникало зло в человеческие города. Но меня не обманешь. Я только и жду, что насилие постучится в дверь, что голод вырвется из-под холёных белых лиц, умащённых кремами и гелями, что мытые и одетые люди, самые гуманные и человечные в истории, перестанут прикидываться. Они жаждут крови. Прекраснейшие из людей, тончайшие и хрупкие создания ненавидят, — и не знают, кого, за что и почему.
          Когда в душе находится действующая модель Преисподней (масштаб «1 : ∞»), превращающая каждую твою эмоцию в объект для собственных насмешек, когда в заднице прощупывается большое шило, а в голове, напротив, ничего не прощупывается, когда жить становится страшно, противно и неинтересно, потому что объективная действительность кажется нелепой, как самая неудачная из шуток, и опасной, словно генетически модифицированные яблоки с поперечными полосками, — что тут сказать? Психологи, например, говорят «кризис самоопределения», и я не спорю с ними. Эти тупые ишаки, эти учёные-в-дерьме-мочёные верно подметили: у меня и впрямь кризис, о-го-го какой, очень большой, его нужно срочно записать в книгу рекордов Гиннеса.

***
           На самом деле я не поэт, а обычный дегенерат. Оля, заглянув в комнату, так и сказала:
          — Ну и ну!.. — и поморщилась от специфического запаха, обычного для мест моего пребывания. В комнате воняло. Если Вы когда-нибудь нюхали разлагающиеся мозги, то без труда поймёте, о чём я.
          — А я что? — я ничего. Я ухожу уже.
          — Пьянствовать?
          — Ну а почему бы и не пьянствовать? В конце концов, умеренные возлияния во славу академии и профессуры — давняя студенческая традиция, корнями уходящая чуть ли не в античность. Было бы обидно, прервись она в...
          Оля ругалась, вторя моим высоким образцам красноречия.
          — Андрей в твои годы уже из армии вернулся, — внушала она мне. — Стройный, подтянутый — красавец-мужчина. Все девки за ним бегали. На завод пошёл, сразу двадцать пять тысяч получать стал. А ты? — поступил в шарашкину контору какую-то... Чему тебя там учат? — только и умеешь что пить, как сорокалетний мужик,  да рекламу у метро раздевать! Кому-то такой ты нужен?
          А  собственно, кто такая Оля? —  спросите Вы. Ну, как бы это сказать... Когда от моей семьи ничего не осталось, ко мне в квартиру подселился старший брат, Андрей. Он тогда не дал мне пропасть. Оля, пухленькая и румяная, как матрёшка, была женой Андрея. Много лет мы жили вместе, но почему-то правило «стерпится — слюбится» в моём случае не сработало. Недавно у Оли родился ребёнок. Не то чтобы стало совсем плохо, но, конечно, если б в моей квартире жили волшебные эльфы Тоате де Даннан, было бы получше.
          — Никаких Тоате де Даннан, — повторял я часто. — Кризис самоопределения.
          Я не сделал Оле ничего плохого, а она меня ненавидела. Это было свойственно многим.

***
          Сгущаются сумерки, а сумерки — это наше всё. В этот час сова Минервы отправляется на охоту за мудростью. Так покинем же моё постылое обиталище во исполнение главной цели нашего с Вами путешествия: вдоволь насладиться красотами века № 21! Рождённый веком № 20, гением человеческой мысли и пространственно-временным континуумом, он зовёт нас на гудящие сумеречные улицы, к расписанным граффити стенам, к ночным бабочкам в латексных одеяниях, к суровым торговцам ангельской пылью, к бродягам, разводящим костры под красивыми эстакадами, к дорогим и бесполезным автомобилям,  ко многим, многим удовольствиям, отнимающим свободу.    
          За заиндевевшей дверью подъезда высотные кубы и параллелепипеды, покрытые окнами квартир, источают электрический свет. Пусть фальшивые виршеплёты как один твердят, что свет этот сочится оттуда, где явлено совершенство, — нам-то известно, что, заглянув за любое стекло, мы увидим то же дерьмо, что и везде.
          Но фальшивых виршеплётов можно понять. Ах, что за вечер! Как бесчинствует в последнее воскресенье года дух урбанистики! Сколько всего пытается он рассказать нам, пока мы выходим из подъезда!
          Сумерки сгущаются. Москва пролетает через терминатор — планетарную границу дня и ночи. Небо над нами тёмно-синее; к западу оно краснеет, а на востоке становится фиолетовым. Всё небо — три цвета, огрызок дневной гаммы, видимый нами благодаря тому, что урбанистический закат в этот вечер смог обойти «охотника, желающего знать, где».
           Где? — где-то. Где-то во мгле реакторов тускло светятся урановые стержни, где-то поскрипывают гигантские валы и шестерёнки заводов, дымит ТЭЦ, валяются пачки из-под наркотических таблеток. Где-то стоят брошенными заполярные города; где-то уснули стакан, Джон Донн и Иосиф Бродский, и поезд через пустошь безвременья начал путешествие из точки «А» к точке «Б», которой нет в помине. Где-то (очень много где) играет музыка, и веселятся несвободные люди, где-то мерцает жёлтая лампочка и отражается в пустой бутылке. Разгоняются самолёты, скребут небо очень высокие дома. В унитазах плавают использованные презервативы.  В частных конторах белеют гудящие компьютеры и пальцы соблазнительных секретарш. В ванне засыхает кровь из чьих-то перерезанных вен. Из гаражей доносятся звуки металла. Ближе к Владивостоку, на улицах, где уже воцарилась ночь, рядом с фонарями мигают светодиодные вывески: «Аптека. Круглосуточно». Запах сигарет из подъезда (пресловутый запах фальшивых виршеплётов), смешиваясь с ветром и снежинками, усиливает шёпот духа урбанистики, наводя на некую Мысль метафорической природы...
          Ах да, женщина! Если сравнивать дух урбанистики с женщиной, то женщина эта должна быть совсем необычной: ведь чем больше автографов стоит на её фотографии, тем красивее она кажется. Дух урбанистики не только многолик, но и многослоен. Есть первый слой:  клубы, бутики, плазменные панели над автострадами, пищащие в тёмных парках сотовые телефоны. А взять дореволюционный домик в центре Москвы. Жил в нём какой-нибудь граф или князь, устраивал светские рауты, балы давал и знать не знал, ведать не ведал, что через сто лет будет гореть за его окнами мёртвый свет ртутных ламп, будут замораживать воздух кондиционеры, и под противными белыми навесными потолками, скрывающими старинную гипсовую лепнину, офисные работники день-деньской будут сидеть за компьютерами, даже и не думая о дамах в пышных платьях и мазурке в залах со свечами. А взять советскую фабрику. Знал ли кто-нибудь из её строителей, что из цехов выкинут все станки и откроют в одном из корпусов супермаркет, в другом — склад, а третий и вовсе оставят пустовать на радость наркоманам? Пышным цветом расцвела внутри фабрики нежданная новая цивилизация (это вам не коммунизм), и нелепо торчащая над рекламными щитами бело-красная труба, из которой никогда уж не пойдёт дым, обросла у самой макушки антеннами ретрансляторов высокоскоростного Интернета, как обрастает опятами старый пень в лесу. Всё, всё ассимилируется; всё затопляется будущим неизбежно и навсегда.
          Но ежели сдуть с духа урбанистики пыль веков, откроется подоплёка нашей сияющей техногенной цивилизации: Ахилл, гоняющий Гектора, бедную жертву обстоятельств, вокруг стен Приамова города. И Одиссей, плывущий по юному солнечному морю, чтобы отправить в тартарары женихов Пенелопы. И ковыляющий на липовой ноге мишка. И Вечный Жид Агасфер, чахнущий над золотом в тесной каморке. Приглядитесь к людям, гуляющим по постиндустриальным улицам: у них захватывает дух от того, что они живут в XXI веке, о котором столько мечтали и на который столько надеялись, — но внутри этих людей древняя тьма.
          Мы живём среди антикварных автографов.

***
          Я закрываю глаза, и город задёргивается спокойным серым туманом, в котором роятся цветные шарики: бледно-красные, бледно-зелёные, бледно-синие. Шарики стремятся сверху вниз по спиралевидным, параболическим, синусоидальным траекториям. Они летят мне в лицо и тают. А туман всё недвижен, недвижен... Где-то в его глубине живут волшебные эльфы. Но где? Я не пойму этого, пока не...
          Меня окликают со спины, и вот я вижу двоих (не эльфов, но подобных эльфам) прекрасных юных дев. Одну из них, крашеную блондинку, я немного знаю: это Ксюша. Ксюша хорошая, у неё волнующий образ. Купите в магазине географический атлас, вырвите из него политическую карту мира и подожгите. Внимательно смотрите, как сгорают меридианы, границы и государства. Красиво? В этом есть что-то от красоты Ксюши. За её безалаберным поведением мне чудится какая-то трагедия. А вот её подруга. Незнакомка. Не самая таинственная, но с длинными русыми локонами, почти как у феи. Про обеих этих девушек немцы сказали бы так: «die vergebliche Schönheit», что переводится «бесполезная красота». Ксюша и её подруга красивы, их внешность вызывает в человеческой душе странную тоску по иному, не такому как наш миру, где сгорели границы и живут феи, — по миру, о котором мечтали гейдельбергские романтики. Главный Теоретик создал этих девушек здоровыми и сильными, он вложил в них какие-то таланты, наградил интеллектуальными ресурсами, но в мире потребления всё это не представляло ровно никакой ценности. Бесполезная красота. Или даже вредная — учитывая теперешнее падение нравов.
          — Где беспредел? — вопрошает по обыкновению Ксюша. От неё пахнет этилосодержащей жидкостью марки «Morello», которую в нашем кругу за оказываемый эффект окрестили «Amorello». И ещё пахнет хорошими духами.
          — А, вот ты где... — машинально произношу я. С вопроса о беспределе начинается каждая наша встреча. Когда же встреча заканчивается, спрашивать уже бессмысленно.
          — Опять в магазин бежишь?.. — Ксюша задумывается. — Чтобы  купить мне «Мюскаде Севр э Мэн Сюр Ли Кло де ля Феври»?
          — Или, может, «Шато Ле Праде Сен-Круа а-дю-Мон»? — не даёт опомниться Ксюша.
          — Ха! — тараторит Ксюша. — Значит, мы опять купим самого дрянного пива, и я скажу своей печени «auf Wiedersehen»? 
          — А ты знаешь, что у Игоря есть огромный кусок гашиша? — оповещает она. — Ты такого точно никогда не видел.

***
          Мы сворачиваем в прекрасный сияющий магазин-гастроном. С автоматическими дверями и укрощёнными продавщицами, с блестящими полами и с витринами, забитыми так, что гость из тоталитарного прошлого при виде них подумал бы о наступлении коммунизма, с обогревателями и кондиционерами, он привносит в наш совковый спальный район крупицу американской красоты и всеподавляющей мощи глобализма. Лишь в желаниях покупателей прослеживается милое сердцу упадническое единообразие.
          — Мне, пожалуйста, две бутылки водки «Столичная», пакет кальмаров, и минеральную воду, — слышу я из начала недлинной очереди.
          — Пиво «Сибирская корона светлая» и два «Жигулёвских».
          — Пять коктейлей «Ягуар», печенье и сухарики.
          — Пиво «Очаковское», два с половиной литра и пачку «Парламента» «крепкого».
          — Будьте добры вишнёвую настойку за девяносто пять рублей.
          — Коктейль «Виноградный день», батон и майонез.
          — Дайте водку «Немирофф», ноль семь литра и пакет сока, апельсинового.
          — Пиво «Великопоповицкий Козел» три бутылки.
          Согласитесь, любезный зритель, что из всех богов Дионис самый гуманный. Он, в отличие от дорогих путан, вроде Афродиты и Аполлона, облагодетельствует всех и всегда.
          — Нам «Амореллу» и банку «Золотой бочки» «классической», пожалуйста.

***
          Подруга Ксюши подаёт голос спустя минут пять после того, как мы покинули магазин. Она обнаруживает, что нет сигарет.
          — Кто хотел бросить курить? — напоминает Ксюша.
          — Да, верно... — вспоминает та.
          — Ты хочешь бросить курить? — встреваю я знакомства ради. — Зачем?
          — Как «зачем»? — удивляется моя премилая визави, и я ставлю себе плюсик. — Ведь это вредно.
          — Отчего же? Кто-то курит — и доживает до девяноста лет. А кто-то в сорок умирает здоровым.
          — Ты не веришь, что это вредно?
          — Да нет, верю, конечно. Наверное, вредно, раз все так говорят. Но пользы от курения больше, чем вреда.
          — Лишние деньги тратишь... — встревает Ксюша.
          — Заткнись, не мешай моему красноречию, — я тыкаю её пальцем под рёбра и продолжаю:
          — Так вот, прекрасная леди... Во всём виновата психология. Ведь её, психологию, никто не отменял.      
           И я рассказываю заранее подготовленную и многократно испытанную речь. Во-первых, говорю я, курящий человек выглядит серьёзнее некурящего. Когда он затягивается, лицо его приобретает глубокомысленное и отчуждённо-независимое выражение, как у киллера. Это нравится людям. Во-вторых, прекрасная леди, курящий человек спокойнее некурящего, потому что держит что-то в руках. Когда он нервничает, он может вертеть в руках сигарету, и со стороны это будет выглядеть не так жалко, как если бы он вертел карандаш или, там, теребил нос. В-третьих, заметьте, курящий человек выглядит убедительнее некурящего. Опровергая во время спора утверждение противника, курящий человек, выдохнув дым или стряхнув с конца сигареты пепел, подкрепляет слово делом. И ему верят. Так что, утверждаю я, курить скорее полезно, чем вредно.
          Подруга Ксюши призадумывается, потом смеётся.
          — А ты куришь? — спрашивает.
          — Я? — нет.
          — Но это полезно?
          — Человек противоречив, — я делаю жест, как будто подношу ко рту сигарету и, сделав затяжку, выпускаю вперёд себя струю табачного дыма, роль которого на морозе сыграл пар. — Это факт.
          — А всё-таки, почему?
          — Причины бывают разные. Мне, например, всегда лень вставать с дивана. Иногда мне даже лень перевернуться на другой бок — не то что в ночь, в метель, по морозу бежать со всех ног в магазин за сигаретами. Что уж говорить, многих полезных вещей не делаю я из-за проклятой лени.
          — А ты пьёшь? — подумав, опять спрашивает подруга Ксюши.
          — Ну, пью, — неохотно признаю я.
          — И это полезно?
          — Нет. Это оч-чень вредно.

***
          Дионис умел развлекать, и все мы очутились в его власти. Таких историй, как моя, миллионы.
          Мы отправились к Игорю, счастливому обладателю наркотиков, а тот, надо сказать, в последнее время сильно изменился. Остепенился как будто бы. Вот и теперь, когда мы позвонили в его квартиру, он, вместо того чтобы кинуться к нам с распростёртыми объятиями,  пробормотал: «Пойду причешусь, подождите», — и захлопнул дверь перед нашими носами. А причёсывался он чертовски долго, не то что в старые-добрые времена, и мы, ожидая его, устроились на сумрачной лестничной площадке с выбитыми лампочками. Произнеся первый тост, выпили.
          За окном лестничной площадки простиралась урбанистически-прекрасная Москва, и мне показалось вдруг, что за рядами серых домов и оранжевых фонарей вот-вот начнётся рассвет новой эпохи, а мы так и будем сидеть тут, в тихом омуте, в замороженной стране, и не доживём до самого интересного, как не дожил до революции Лев Толстой.
           — Молчишь? — спросила подруга Ксюши, которую, как выяснилось, звали Женя. Она стояла в углу и набирала что-то на клавиатуре большого многофункционального сотового телефона; бледный свет дисплея подсвечивал снизу её лицо.
           — Ты очень странный, — сказала она, убирая телефон в сумочку. — У тебя есть девушка?
           — Нет, — ответил я. — Я весь в вашем распоряжении, прекрасная Евгения.
           Её непосредственность, рискующая вот-вот перейти границу с вульгарностью, слегка смущала, но не удивляла ничуть.
           — Женя, тебе нужен роутер? — спросила Ксюша.
           — Что такое роутер?
           — Коробка такая. С помощью неё можно соединить два компьютера.
           — Да ну, — Женя скривилась. — Вот если б можно было соединить два сердца...
           Она была грустна. «Рисуется», — решил я.
           Игорь, наконец, причесался и вышел к нам. Его приход оживил общество. Игорь знал девиз Сферы Услуг: «Развлекай и властвуй». Он был бодр, надушен дезодорантом с запахом кокосового печенья, улыбался и излучал энергию. От него можно было заряжаться, как от солнечной батареи.
          — Интересную штуку показали сейчас по телевизору... — сходу начал рассказывать он. — Робот. Ползает по квартире и убирает её. Круглый такой, как шайба.
           — Вот чем ты столько времени занимался! — возмутилась Женя. — Рекламу смотрел! А мы-то думали, ты причёсывался...
           Ксюша улыбнулась Игорю:
           — Здорово, — сказала она. — Только как этот робот в углах убирается, если он круглый?
           — Чёрт его знает. Неважно, наверное.
           — Какой ужас, — сказал я. — Скоро людей не будет. Будут роботы.
           — Ничего, — отмахнулся Игорь. — Скоро конец света. Конец света — наша единственная надежда спастись от роботов.
           —  Хотела бы я такого робота, — сказала Ксюша. — Вместо собаки. Скоро собак не будет. Будут роботы.
           — Насчёт собак... — сменил тему Игорь. — Гулял сегодня с псиной и встретил... Не поверите кого! —  Гурьянова. Тоже собаку выгуливал.
           — О, Гурьянов! — удивилась Ксюша. — И как он? Уж полтора года к нам не захаживал.
           — Так он, когда учился на первом курсе, переспал с богобоязненной бабой, вечно ходившей в платке, и у них родился сын, которого назвали... Святополк! — Игорь выкатил глаза, изображая крайнюю степень.
           — Святополк! О боже! Да ты врёшь!
           — Клянусь тебе. А теперь он ещё щенка завёл...
           — Святополк... — пробормотал я. — Ненавижу славян...
           — Брось, ты сам славянин, — одёрнул Игорь, хотя и знал, что я это так говорю, ради красного словца. — Славяне создали самую огромную в мире страну и до сих пор её удерживают. До сих пор!
           — Дерьмо страна, — заявила Женя.
           — А кто осенью в Аргентину ездил? Так что молчи! Из плохих стран в Аргентину не ездят.
           — Из Мексики ездят, — заметила Ксюша.
           — А вот из Совка ты бы чёрта с два в Аргентину поехала. Так что не надо мне говорить, что Россия плохая страна. Россия — отличная страна. Кто скажет плохое про Россию, получит в лоб.
           — Когда я училась в школе, у меня на дневнике было написано «РАША», — сказала Женя. — Кириллицей.  
           — Русские — великая нация, — не обратил на неё внимание Игорь. — Всё было бы хорошо, если б не было у нас комплекса неполноценности, и такие как ты не говорили, что у нас всегда всё плохо. И ещё если б русские не пьянствовали столько... Сашка! — он подошёл ко мне и потряс за плечо. — Давай бросим пить!
          — Давай, — охотно согласился я, беря с подоконника бутылку и наливая на донышко пластикового стаканчика водки.
           — Нет, я серьёзно. И дурь курить бросим. Спортом займёмся. На бокс запишемся. А? Я тут зашёл на сайт неонацистов... Они все скоты, конечно — зато как пьянчуг ненавидят! Вот, пишут, нашли алкаша, избили его, заставили не пить. Через две недели он другим человеком стал! И мы станем. Попробуй неделю не пить и не курить — сразу увидишь, сколько у тебя сил появилось.
           — А что, здорово, — подумал я. — Пойдём на бокс. Только я работу бросил.
           — Тьфу на тебя! — Игорь отвернулся. — Только пьянствовать можете... Вот я б не пил. Честное слово. Просто я как вас вижу — сразу глотательный рефлекс активизируется. Только хочу на бокс записаться — а вы мне сразу: «Пойдём, Игорёк, в магазин!». Слабовольный я. А вы меня спаиваете.
           — Это всё жидыыыы, — трагическим шёпотом просипел я.
           — И жиды, — признал Игорь, подразумевая не столько евреев, сколько политическую и финансовую элиту государства. — А вы потворствуете жидам. Значит, вы поджидки.
           — Скучно не пить, — сказала Ксюша. — Вы, мужики, говорить ни о чём не можете, когда трезвые.
           — Жиды и бабы, — сказал я. — Если б не было жидов и баб, русские бы не пили и были великой нацией.
           — Гордости в нас нет, — внезапно перешла на сторону Игоря Женя. — Вот арабы — они гордые. Говорят «лучше будем в дерьме жить, чем как на Западе». А у нас слюни на Запад пускают. Сериалы, которые по телевизору показывают — все с западных скопированы. Я уверена, что если какой-нибудь режиссёр снимет фильм, не скопированный с западного, его никогда на телевидение не пустят.
           — Жидыыы!..
           — Нет, Европу я люблю, — сказал Игорь. — Просто не надо слюной истекать при виде неё.
           — У России — свой путь, — процитировал я известный политический лозунг.
           — Невозможно говорить, чёрт бы тебя побрал! — Игорь снова стал плеваться. — Жиды эту фразу переврали. Надо знать, зачем жить. А русские не знают. Раньше коммунизм строили. А теперь только пьют, жизнь прожигают.
          — И ты хочешь исправить русских? — спросил я.
          — Представь себе, хочу! — выкрикнул Игорь.
           — Тебе нужен роутер? — Ксюша дёрнула его.
           — Какой, к чёрту, роутер!
           — Да не ори ты. Я вас всех на концерт хотела пригласить. Бесплатный. Мои знакомые в клубе будут выступать. Музыка у них так себе, но всё-таки перемена мест... Всё лучше, чем в подъездах водку пить. Пойдёте?
          — Что за концерт? — спросил Игорь. — Рокеры? Ненавижу рокеров!
          — Ты сам ещё полгода назад рок слушал! — вскинулась Ксюша. — И очень радовался.
          — У меня был переходный возраст, — оправдался Игорь. — Кто они, эти рокеры? — Стоят, волосатые такие, с каменными лицами... И так — на всех фотографиях, на всех плакатах. Лица каменные — и патлы. Интересно, они и с детьми на коньках такие напыщенные катаются? И вообще, алкоголики они все жалкие. Только и знают что пить. Вот поп-звёзды — это я понимаю. На вид милые такие, розовенькие гомосексуалисты, а почитаешь про них — так там и наркота, и шлюхи, и разборки криминальные! Вот кто крутые ребята!
          — А ты, Саш, пойдёшь на концерт? — обратилась ко мне Ксюша, пока Игорь развенчивал культ рока.
           — Не знаю... — вяло отстранился я. — Как получится. Если не очень унылый концерт, то пойду.
           — Там будет месиво, — пообещала Ксюша.
          Тут из квартиры на четвёртом этаже появилась взъярённая пожилая дама и громко доложила, что вызвала милицию. Кому-то в голову пришла здравая мысль:
          — А вдруг и впрямь вызвала? — Много ли у неё в жизни радостей?
          И мы повалили на улицу.

***
          Игорь помещает руку в задний карман джинсов Ксюши, чтобы та не поскользнулась на обледеневшем асфальте; Женька рисует на припорошённых снегом автомобильных стёклах смешные рожи. Я плетусь позади и громко стенаю. Лишь микроавтобус милицейского патруля, подозрительно медленно обгоняющий нашу четвёрку, способен на несколько минут погрузить нас в мнимое спокойствие, после которого накатывает новая волна безудержного веселья.
           Ксюша бесится.
          — Покажи фу-фу, — настойчиво требует она от Игоря.
          — Отстань, — тот берёт у Женечки сигарету, затягивается. Лицо его становится худым, бледным и очень серьёзным, как у киллера.
          — Ну покажи фу-фу!
          — Отстань, я сказал.
          Ксюша пинает колесо первого попавшегося автомобиля, провоцируя срабатывание сигнализации.
          — Беспредел, — говорит она, довольная собой. — Игорь, покажи фу-фу.
          — Отста-ань!
          — Игорь, ну покажи ты ей фу-фу! — умоляю я.
          — Вон фу-фу, — Игорь обращает наше внимание на лежащего в сугробе человека, страдающего тяжёлой формой алкоголизма и не так давно свершившего под себя акты дефекации и мочеиспускания.
          — Фу-у-у! — дружно признают барышни.
          Начинается что-то совсем плохое. Когда немного выпьешь, кажется, что весь мир развеселился вместе с тобой. Ты начинаешь видеть и понимать многие алогичные явления, кои были недоступны для восприятия прежде. И среди алогичностей этих самыми странными выглядят поезда и автобусы: они продолжают ходить по расписанию, будто все трезвы и в здравом уме.
          Вот мы шествуем мимо пятиэтажки. Из окна первого этажа высовывается безумная всклоченная бабка и вопит:
          — Принесите мне пожрать! Пожрать принесите!
          Нас охватывает прилив гуманизма, и мы решаем сделать доброе дело: купить какую-нибудь еду для бедной старушки.
          — Сейчас, сейчас, бабушка, — говорит ей Женечка. — Сейчас мы сходим. Что вам купить?
          А бабка не понимает и орёт из окна:
          — Пидорасы!!!
          Вот идём к рынку. Видим рекламный плакат: «Восстановление золотых волос. Тел. такой-то». «Какая правильная надпись! — восторженно думаю я. — Если волосы не золотые, то на кой чёрт их восстанавливать?!».
          У входа на рынок стоит торговый автомат, вроде тех, которые частенько устанавливают в вестибюлях различных общественных учреждений: контор, институтов, магазинов. Только если обычно в этих автоматах продаются шоколадные батончики и сок, то в данном экземпляре на полочках стояли тюбики с клеем, десятки видов, на любой вкус и размер.
          — Знаете, — говорит Ксюша, — мне кажется, наш мир скоро станет настолько абсурдным, что разлетится на тысячу мятых и рваных кусков.
          — О Ксюша! — восклицаю я, безуспешно пытаясь приобнять её. — Преклоняюсь перед твоим умом.
          — Дело не во мне, — скромно отвечает та. — Все женщины умнее мужчин. Учёные недавно доказали, что у мужчин работает только одна половина мозга, а у женщин — обе.
          Над одной из палаток видим надпись: «Продаём ВСЁ».
          — ВСЁ?! — удивляется Игорь. — А разве ВСЁ ещё не продали?
          — Может, там среди ВСЕГО продают счастье? — мыслит вслух Ксюша и тянется к палатке. Возле самой витрины нас встречает мужик, который спокойно заявляет Игорю:
          — А тебе я сейчас по репе настучу.
          — Но за что? — заступается за Игоря Ксюша. — Объясните причину.
          — Думаешь, не настучу?! — срывается на истеричный визг мужик, и мы поспешно ретируемся в сторону супермаркета. Над входом в него укреплён плакат, изображающий женские бёдра в джинсах и подписанный «Маленькое чудо». Игорь делится с нами мыслью, что если женские бёдра это чудо, то лучше, по-видимому, большое чудо, чем маленькое. Я соглашаюсь и начинаю пить водку из горлышка прямо на крыльце супермаркета.
          Нас останавливает другой милицейский патруль и втискивает всех вчетвером на заднее сиденье легковой машины с невероятно тесным салоном. Я продолжаю пытаться шутить. Женя бормочет что-то типа: «Покупайте ВАЗ 21-110! Рекомендовано МВД РФ!» — и пытается заигрывать с лейтенантом. Лейтенант делает вид, что ему это по душе, но отнимает у всех нас паспорта и готовится оформлять протокол задержания. Игорь с Ксюшей страшно мрачнеют. Это резкая перемена пугает и меня.
          Я вспоминаю, что у нас гашиш. Что у нас огромная куча гашиша.
          И тоже страшно мрачнею. Но не успеваю я представить тюремную решётку, захлопывающуюся за спиной, и тяжёлую ледяную плиту, поставленную над моей жизнью, как лейтенант произносит долгожданную фразу:
          — Ну так что, проедем в отделение, или здесь как-нибудь разберёмся?
          Здесь, здесь, как же не здесь?! — Разумеется, именно здесь, вот на этом самом месте! — Как мы разберёмся? Сколько у нас денег? — Сколько бы ни было — ничего не жаль! — Держите, товарищ лейтенант, триста рублей! И ещё сто от меня! И вот ещё сто от Жени! — Не хотите брать десятирублёвыми купюрами? Разрешаете оставить их себе? Вместе с паспортами? — Что ж, ваше здоровье, товарищ лейтенант! — С наступающим Новым годом!
          — Да здравствует наша милиция, самая гуманная милиция в мире!!!
          После отбытия патруля юноши и девушки немного бьют Вашего покорного слугу за злоупотребление спиртными напитками в общественных местах, но не проходит и двух минут, как мой проступок (питьё водки из горлышка) повторяет Игорь, и повторяет на крыльце того же самого супермаркета.
           Мы заходим внутрь, чтобы пополнить запасы продовольствия. Денег мало, хватает на две трети литра водки «Божья слеза» и пакетик сухариков. От волнения я запихиваю в рукав ещё пузырёк «Божьей слезы» и не плачу за него на выходе (никогда не думал, что стану вором). Игорь изрыгает проклятья в микрофон сотового телефона.
          В довершение всего мы оказываемся на железнодорожной станции.

***
          Пустая железнодорожная платформа. В сиреневом небе темным-темно.
          — Э-э-э... а что мы тут делаем? — первой решается спросить Женя.
          — Мы едем на Зону.
          Несвобода это медаль за оголтелый идиотизм, и у неё, как и у многих других медалей, сторон намного больше, чем две. Новые грани несвободы открываются день ото дня. Пятнадцать минут назад я был волен делать со своим телом что захочу. Но проклятые мойры были ироничны, они сказали: «Хи-хи, что угодно!» — и заставили взять с полки водку, спрятать её в рукаве. Зачем? — о том надо написать запрос в небесную канцелярию. Я не был вором, не был клептоманом — скорее наоборот: клептофобом. Во мне сидел панический страх перед воровством. Тогда как клептоман ворует всё, что попадётся под руку, хоть бы оно ему совершенно не нужно, я не был способен украсть даже в случае крайней нужды. Логически я объяснял это тем, что мне неохота транжирить по мелочам запас удачи, который даётся каждому человеку при рождении, кому-то больше, кому-то меньше, но всем — в ограниченном количестве; однако на самом деле мой страх перед воровством не имел рациональной подоплёки. Мне просто было страшно красть. Клептофобия — особый тип нервного расстройства.
          Но я украл. Моё тело не принадлежит моей душе. Душа и тело разделены: спят по очереди, пьянеют и трезвеют назло друг другу...
          Я трезв, отвратительно трезв. Я вижу, как Игорь целуется с Ксюшей и обделяет вниманием Женечку. Вижу, как всё глубже уходят в прошлое две развилки на линии моей жизни. Вижу, как Фортуна, подыграв мне на этих развилках, поворачивается спиной и удаляется на тот конец пустой железнодорожной платформы, показывая,  что больше на неё сегодня рассчитывать не стоит. Под неоновыми фонарями поблёскивают бриллианты в её заколке.
          Развилки судьбы жутковаты. Они похожи на плиту, ту самую: ледяную и чёрную. Допустим, дама с бриллиантовой заколкой отвернулась бы чуть раньше, и  меня угораздило свернуть не в ту сторону. Например, в сторону отделения милиции, где доблестные служители правопорядка непременно пошарились бы в шмотках у Игоря. «А что это у нас в кармашке? Пластилин? Вот это да! А почему так мало? Курить? Ребята, да вы что, ваши ответы похожи на добрую новогоднюю сказку. Разве такие маленькие мальчики и девочки могут выкурить все пять граммов? Скажите честно: мы хотим его продать. Нет, не продать? Хорошо. А где мы его купили?». Вот если сказать, где мы его купили, то лучше сразу пойти повеситься. «Как это вы не знаете, где ваш друг Игорь купил гашиш? Может, вы и про дачу заведомо ложных показаний ничего не слышали?».
          Но в этом, первом моём «едва не влип» ещё можно обвинить других. А как обстоят дела со вторым? Вникнет ли кто-нибудь, что, крадя из супермаркета бутылку, я не хотел её красть? Хах!
          Впервые я напился так, что не могу отвечать ни за какой поступок. Первый раз... Но не последний. Теперь мне будет не в новинку ожидать от себя чего угодно, и, протрезвев, я не найду ничего страшного в своих поступках, совершённых не от первого лица. Это как потерять невинность. Сначала страшно и противно, а потом хочется снова и снова.
          Он потерял невинность. Пожизненный траур по собственной жизни продолжается.
          Он виновен.

***
          — Мы едем на Зону.
          — На Зону? — переспрашивает Женечка. — Зачем? Мне рано на Зону, я ещё несовршенно... летняя.
           Зона это недостроенная фабрика, заброшенная лет двадцать назад и получившая своё имя в честь Зоны из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине». Игорь решил соблазнить нас гашишем и затащить в эту кошмарную унылую дыру. В семь вечера. В десятиградусный мороз.
          — Вот это беспредельно, — заявляет к моему ужасу Ксюша и одобрительно целует Игоря. Женечка обнимает их, помогая упасть на стоящую тут же, на платформе, деревянную скамейку. Падает сверху...
          Мои мысли кристально ясны, но организм свински пьян. Мне было сложно стоять на ногах, сложно разговаривать и даже дышать. На меня словно взвалили каменную глыбу, придавливающую к земле. «Водка, — понял я, — водка очень тяжёлая. Она расползлась по сосудам и, как ртуть, тянет их вниз. И мне больно...».
          Я едва не влип из-за дел, которые ничего не значат для меня. Зачем мне гашиш? Зачем мне водка? Зачем я иду с этими незнакомыми мне людьми туда, куда я не хочу идти, и делать то, что мне делать не надо? Ни за чем. Просто новый уровень умственного разложения. Моё тело не подчиняется душе, моя душа не подчиняется логике, по которой выходит, что настало самое время идти смотреть «Спокойной ночи, малыши» и баиньки. Я стою и ожидаю электричку, чтобы она отвезла меня на заброшенную стройку получать от жизни удовольствие. Прелестно!
          — Игорь, мне надо домой, — быстро выговариваю я.
          Домой, домой. На тёплый диван. К облупленному потолку. Выкинуть пустые бутылки. Протереть пыль. Жить по-нормальному.
          — Больше не наливайте этому алкоголику, — распоряжается Игорь. — Он уже на грани.

***
           Район, где я жил (назовём его N-ский — в честь деревни, на месте которой он возведён), расположен у края многокилометрового незастроенного оврага. По болотистому дну этого оврага течёт быстрая извилистая речка Раменка, а вдоль неё тянется высоковольтная линия. Под гудящими от напряжения проводами сохранились кое-где гнилые деревенские домики, упадочные гаражно-строительные кооперативы и ни на что не похожие, построенные из мусора сарайчики для непонятночего. Границей же между оврагом и N-ским районом  служат железнодорожные пути — нейтральная полоса.
          На нашей стороне железной дороги на близком рынке желтеют огни палаток; у входа в супермаркет зажигаются матовые белые шары; над шоссе светят оранжевые и голубые фонари; мелькают белые и красные фары автомобилей; висят над землёй окна высотных домов. А на не-нашей стороне, там, где чернеет в длинном и широком многокилометровом овраге болото, так и не занесённое снегом, где доживет своё тысячелетие деревня N-ская, стоит темнота, лают злые и голодные собаки. Древность загнали в угол, и у неё не остаётся надежды, но безразличие, упадок и запустение, копящиеся на месте, откуда деревня ушла, а город так и не дошёл, грозят заполнить собой и то и другое. Так думал я. А может, я только потом, когда увидел Москву после конца света, вообразил, будто в тот момент так думал.
          Игорь смотрит за овраг: а там, за километры от нас, подобно зеркальному отражению моего района, обнимает чёрноту другая рука города, такая же мигающая, постиндустриальная. Такая же. О чём подумал Игорь, видя границы родной для нас области пространства? Мне необходимо знать это: он же думал не о том, о чём и я? — не о том, что аквариумы умеют давать трещины и разбиваться?
          — Игорь, мне правда надо домой.
          — Какой «домой»? — там наша электричка едет.

***
           То была не электричка, а товарный поезд.
           В железнодорожном далеке среди неоновых огней показался белый электрический. Яркий прожектор во лбу электровоза несётся к нам через туннель из деревьев, опорных конструкций, снегов, заборов, столбов, акведуков и мостов. Приближается. Странно: прожектор летит с дикой скоростью, а для нас, смотрящих ему в лицо, он практически недвижен.
          Тишина. Красная пятиконечная звезда меж двух тусклых фар электровоза. Белая надпись «ВЛ-80».   
          Немногочисленные пассажиры спешат отойти подальше от траектории движения металлической массы, за белую демаркационную линию, отделяющую край от не-края. Они знают, что если человек будет стоять на самом краю, то ему снесёт голову зеркалом заднего вида, и он сдохнет как василиск. От зеркала.
          Электровоз оглушительно гудит, как хочется загудеть от безысходности мне, и приближается так сильно, что я слышу гром его двигателей и скрежетание проминающихся рельсов. Темно, шумно, тоскливо. Пятьдесят или шестьдесят вагонов проезжают мимо, обдавая пронизывающим ледяным ветром, будто их гонят из Нави — древнеславянского царства мёртвых, — и они несут с собой неземной холод.
          После проехавшего поезда на снегу между рельсов золотится какая-то жидкость.
          «Важно не забывать, — думал я, — волшебных эльфов у тебя дома нет. Ты едешь на заброшенную стройку потому, что в других местах, с другими людьми и вещами всё будет ещё хуже. Ты не можешь убежать отсюда домой, потому что ты убежал из дома сюда».
          Всё просто, как интеграл «Е» в степени «Х». Преисподняя это бесконечное неосвещённое полуподвальное помещение под Адом, посреди которого торчит один, как дурак, сатана. Коль скоро в душе завелась её действующая модель, и ты стоишь один в замкнутой накоротко пустоте, надо действовать сообразно. Катиться по наклонной плоскости до конца. Или немедленно прыгнуть под поезд...
          Но не похоже ли описание моего маленького внутреннего конфликта на нравоучения? Если и похоже, знайте, любезный зритель: я всего лишь скорблю о том, что всё-таки влип по самые уши, и не пятнадцать минут, не год назад, а гораздо раньше.
          Беру у Игоря сигарету.
          — Ты же не куришь! — вскинулась Женечка.
          — Я пошутил.

***
           Подъезжает электричка, открываются двери. За дверями ровной безмолвной стеной стоят люди и смотрят на нас с величайшим презрением. «Ну и что вы собираетесь делать, ничтожества? — читается в их взглядах. — Войти попытаетесь? Попробуйте, попробуйте…».
          Мы принимаемся их расталкивать. За спинами людей, в другой половине тамбура обнаруживается на удивление много свободного пространства, через которое мы проникаем в салон. В салоне устраиваемся на сиденьях и таращимся в окно.
          — Давай ещё водку откроем? — вербализуется наболевший вопрос.
          — Давай, — отвечает Игорь, дунув в пластиковый стаканчик. — Но алкоголику не наливать.
          — Пусть алкоголик, — говорю я, открывая свою ворованную бутылку, — зато я предлагаю выпить за здоровье здравого смысла.
          — За здравый смысл! — улыбается сидящая напротив Женечка и, тяпнув, подмигивает:
          — А я видела, как ты её свистнул.
          — А как задушили Дездемону, ты тоже видела? У тебя есть возможность почувствовать...
          — О-о-о, — стонет Ксюша, — кончай умничать, пожалуйста!
          И дальше разговор продолжается без моего участия. Хорошо. Отлично.
          Великолепно.
          Я бы радовался, да вот Женечка... «Amorello», смешавшись со всем выпитым до и после, подействовало на неё крайне разлагающе.
          Женечка смотрит на меня и облизывается. Как будто без неё плохо! Я пытаюсь внушить себе, что мне показалось, что она, на худой конец, облизывается не на меня, а на водку... Но Женечка проходится подошвой сапога по моему ботинку. Я заставляю себя подумать, что это случайность, и легонько стукаю её сапог в ответ. Она даёт сдачи. Я стукаю сильнее. Она ударяет меня сумочкой по лицу и восклицает:
          — Говнюк! Девушку бьёшь!
          — Прости, пожалуйста, милая Женечка.
          — Саша.
          — Что?
          — У тебя такие красивые ботинки...
          — Да? А я красивый?
          — В ботинках — очень.
          — А без ботинок?
          — А без ботинок я тебя ещё не видела.
          И это страшнее всего.

***
          Ехать нам было две остановки: несколько минут — и на месте. Город постепенно отстаёт от электрички и помахивает на ветру фонарями, предупреждая: «Не ходите, дети, в Африку гулять». За МКАД от города остаются только туши упадочных гаражно-строительных кооперативов, заполнявших столичные окраины. ГСК «Орбита», «Энергия», «Прогресс», — задворки, освещённые в четверть силы.
          Игорь, ткнувшийся в букву «Х», одну из трёх выцарапанных на изморози, покрывавшей окно, резко оборачивается к нам.
          — Молния! — произносит он и зажмуривается. — Над Зоной.
          — Какая молния? — обиженная невниманием, Женечка смотрит в букву «Х», но Зона уже позади, электричка начала торможение, и изморозь на окне заискрилась, будучи подсвеченной с изнанки голубыми огнями станции назначения.
          Мы выходим. Я присаживаюсь на корточки, чтобы привести в порядок развязавшийся шнурок ботинка, а троица, не дожидаясь меня, спрыгивает с платформы и топает по рельсам к Зоне. Воспользовавшись их безответственностью, какой-то огромный, страшный зэк со шрамом на щеке, проходивший с подругой мимо, больно пинает меня сзади и говорит:
          — Ты меня бесишь, щенок.
          Подруга одёргивает его, мешая расправе. Я спрыгиваю на рельсы, спеша за остальными, однако грубый хохот догоняет меня.
          Подобные инциденты случались не раз, но в этот момент встреча с зэком воспринялась мной как самая плохая из примет. Ты решил катиться по наклонной плоскости? Решил жить на дне омута? Омут рад приветствовать тебя!  

***
          Летом от станции до Зоны идти минут пять; по сугробам же и навстречу ветру мы тащились больше четверти часа. Однако за гнилым деревянным забором заброшенной стройки, через дырку в котором мы пролезли, спустившись с железнодорожной насыпи, ветра не ощущалось, и было чуточку теплее.
          — Ух ты! — выдохнула Женечка, очутившись во вневременном спокойствии Зоны.
          — Да, — подтвердил Игорь. — Хорошее место. Только, вот, с каждым разом здесь становится всё помойнее и помойнее.
          На что похожа Зона? — С нами Зона похожа на девственно-пустую голову дурака, в которую однажды заглянула пара мыслей (мы), да и то не с целью подарить голове этой новую жизнь, а так, забавы ради, отдохнуть да поглазеть на разруху.
          Если слишком пристально рассматривать лицо человека, можно увидеть его череп. Если слишком пристально рассматривать нашу сияющую техногенную цивилизацию, можно увидеть Зону. Зона была пылью веков, покрывшей «Илиаду», «Одиссею», мишку на липовой ноге и Вечного Жида Агасфера. Она — это единственное отличие века № 21 от века № 1. Некоторые думали, что Зона походила на социализм. Они тыкали в неё пальцем, приговаривая: «вот он, ваш (или наш) социализм», но с социализмом у неё сходств было не больше, чем с любой другой социально-экономической формацией.
          Зданий на Зоне, как таковых, имелось две штуки. Располагались они в виде буквы «Г». Должно было быть ещё и третье здание, чтоб походить на «П», а не на «Г», но для второй «палочки» «П» успели только вырыть котлован под фундамент. Из котлована, подобно клеткам для зверей, торчали залитые водой ржавые прутья арматуры.
          — А там, наверное, пинк-демонов выращивали, — сказала Женя про клетки. — Мне интересно, почему вода не замёрзла.
          — Она замёрзла, — Игорь подобрал кусок льда, кинул в котлован. Тот глухо ударился о поверхность замёрзшей воды.
          — Ты чуть не разбудил его.
          — Кого — его?
          — Пинк-демона.
          Всем сразу захотелось оказаться как можно дальше от страшного котлована, но Игорь, не боявшийся никого и ничего и мысливший сугубо объективно, повёл нас в место не менее неприятное — в здание. Женечка вцепилась мне в рукав.
          Мы миновали так и не созданный фабричный двор, заваленный штабелями бетонных плит и труб, и скрылись в чреве длинного десятиэтажного корпуса, начавшего терять от старости прямоугольные очертания. Лестница отыскалась неподалёку от входа. Однако она вела не до самой крыши, а лишь до последнего этажа здания, — так что в поисках пути наверх пришлось таки побродить по тёмным коридорам, спотыкаясь о мусор и брошенные строительные материалы.
          Но всё плохое к лучшему, и в качестве компенсации за моральный ущерб нам представилась отличная возможность набрать по дороге столько старых ящиков и досок, что хватило бы на небольшой пожар.
          На крыше мы расчистили от снега место возле самого бортика, расставили ящики а ля «стол на четыре персоны». Я разжёг костёр. Игорь достал пластмассовую бутылку из-под минеральной воды и с помощью зажигалки проплавил в ней дырку.
          Над нами склонила ветви голая берёза, успевшая вырасти на крыше за двадцать лет перестройки. Берёза была уродливая, кривая, как лента Мёбиуса, и форма её вполне однозначно напоминала нам, что мы родились в век атомных технологий и генной инженерии.
          Отсечённые резцом Главного Теоретика, на востоке светились кварталы Москвы. Джон Донн так и не проснулся. По железной дороге ползла электричка. Подавляющую часть панорамы занимала Зона.
          Мне не надо было курить гашиш. Я пытался прикинуться пьяным, чтобы не курить его, но от холода все протрезвели, и никто мне не поверил. Я не имел ничего против наркотиков (нет ничего плохого в их употреблении, коль скоро у тебя есть деньги, а жить скучно), но в ту ночь боялся курить гашиш, потому что готов был окончательно спятить, а крыша не воробей: улетит — и хрен поймаешь...
          Я скурил чуть-чуть и приготовился сходить с ума, глядя на костёр, но Женечка ударила меня сумочкой по лицу и увела за собой.

***
          Кто не мечтал, чтобы женщина спасла его от безумия? Все мечтали. Однако никто никого по-настоящему-то и не спасал. Как видно, это противоестественно: пытаться опереться в борьбе с безумием на женщину.
          Знай Женечка, насколько мне было паршиво, она не пошевельнула бы и пальцем.
          К счастью, психологию никто не отменял, и Женечка не знала ничего, кроме того, что хотела знать, даже если этого никогда не существовало в природе. Она предложила мне купить у Ксюши роутер. Мы с ней долго смеялись, потом построили из старых ящиков красавицу-каравеллу и, лёжа на её надраенной палубе, полночи плыли по крыше заброшенной фабрики прямо к созвездию Лиры. Острый нос каравеллы рассекал снежные барашки, блики костра появлялись то тут то там, словно неизведанные земли, наполненные опасностями, лёгкая качка расслабляла. Нам мешал только Игорь. Этот пропитанный ромом и табаком бравый флибустьер брал наш корабль на абордаж, устраивал жестокую расправу над командой и непрестанно дрался со своим сателлитом Ксюшей из-за награбленных сокровищ в лице носовых платков и пятидесятикопеечных монеток. Когда же мы с Женечкой при помощи иезуитски-хитрого плана, суть которого я, правда, запамятовал, раз и навсегда покончили с пиратством в здешней акватории, и нашему снежно-огненному круизу более ничто не мешало, между нами состоялся такой разговор.
    ЖЕНЕЧКА: Смотри, как темно в небе! Наверное, уже очень-очень поздно, и мы опоздали куда только можно.
    САНЁК: Ну и что? Счастливые часов не наблюдают...
    ЖЕНЕЧКА: Но я не счастливая! Я ужасно, ужасно несчастная.
    САНЁК: Что у тебя случилось, милая Женечка?
    ЖЕНЕЧКА: Единственный человек, который был мне дорог, ушёл.
    САНЁК: Это ужасно.
    ЖЕНЕЧКА: Да нет, он козёл.
    САНЁК: Ну и наплюй.
    ЖЕНЕЧКА: Так я столько для него сделала!
    САНЁК: Значит, приди к нему. Он от тебя не откажется.
    ЖЕНЕЧКА: Откажется! Откажется!  От меня все отказались, даже родители. Представляешь? — я живу одна, совсем одна.
    САНЁК: А что кушаешь?
    ЖЕНЕЧКА: Ну, родители присылают мне деньги. Они живут в другом городе. Мой папа алкаш и ненавидит меня. Мама не отпускает его в Москву, чтобы он не прибил меня спьяну. Поэтому я живу одна, и мне очень-очень одиноко. А он... (всхлипывает) а он тоже меня бросил. Я ему всё прощала. И что он дружков ко мне в квартиру водил, и что деньги мои пропивал, и что на концертах баб за задницы трогал.
    САНЁК: Это ужасно.
    ЖЕНЕЧКА: Ты понимаешь, да? Я думаю, он ушёл потому, что у меня спина кривая.
    САНЁК: Правда, кривая?
    ЖЕНЕЧКА: Да, вот пощупай.
    САНЁК: Есть какая-то неровность...
    ЖЕНЕЧКА: Ты даже не дотронулся!
    САНЁК: Прости, милая Женечка. Так лучше?
          Женечка попыталась обнять меня, но внезапный приступ морской болезни заставил её перегнуться через борт нашей красавицы-каравеллы и огласить снежные просторы слабым и жалким стоном.
          Костёр гас. Женечка канючила, что никогда ни перед кем так не позорилась, а я утешал её, уверяя, что настоящие поэты в жизни не обращали внимания на подобные мелочи.
    ЖЕНЕЧКА: Ты настоящий поэт?
    САНЁК: Самый-самый настоящий.
    ЖЕНЕЧКА:  Значит, ты можешь сделать мне какой-нибудь оригинальный комплимент? Ну? Можешь?
    САНЁК: У тебя красивые серые глаза. Они похожи... похожи... э-э-э... на конфорки газовой плиты.
    ЖЕНЕЧКА (иронично): Спасибо! Оригинальное сравнение!
    САНЁК: Главное, кому-то позарез необходимо узнать, как они зажигаются.
          Благодарная Женечка вымученно улыбалась мне; её ещё тошнило. Я же, усевшись раздувать костёр, увидел, что Игорь с Ксюшей нетвёрдой походкой моряков удаляются в сторону дальнего выхода с крыши. Громкие крики протеста не смогли заставить их развернуться и хотя бы объяснить, куда их понёс чёрт, а последовать за ними я не мог, ибо покидать девушку в такой ужасной ситуации было вовсе не по-джентльменски.

***
          Остановись, мгновение... Эй, ты! Ну... то есть... пожалуйста!
          Разрешите, любезный зритель, мне ненадолго оставить в стороне достойные популиста описания простонародного досуга и торжественно постучать по литаврам с тамтамами, прежде чем на сцену явится долгожданный deus ex machina: то загадочное явление природы, что перенесло меня в двадцать второй век. Мне хочется насладиться мгновением и попутно развенчать один миф, придуманный фальшивыми виршеплётами.
          Я признаюсь Вам: я счастлив.
          С чего? — сам не знаю. Холодно, жрать охота, шизофренические мысли подкрадываются, совесть мучает... А я счастлив.
          Фальшивые виршеплёты говорили, будто бы счастливым человек может быть только в прошлом — в настоящем же он никогда не поймёт и не оценит достигнутого духовного блаженства. Что ж... если считать счастьем состояние души, то выходит, это всё враньё. Если считать счастьем состояние души, то для него достаточно чуть-чуть афганского гашиша,  капельку зелёного змия, двухминутного пьяного откровения дамы не самого тяжёлого поведения и...
          И всё!
          Совсем немного. Главное — остановить мгновение.

***
          Мы не были трезвы, но начинали беспокоиться.
          — О-о-о!.. — стенала Женечка. — Домой хочу!..
          Гашиш помог мне представить её квартиру. Евроремонт, белые электрические розетки, стиральная машина и микроволновая печь. На столе — компьютер. Мы придём, заварим кофе, включим системный блок. А перед этим — монитор. В мониторе с частотой 14 килогерц запищит трансформатор строчной развёртки. И он не просто так запищит. Он озвучит пульс времени. 14 килогерц, четырнадцать тысяч ударов сердца в секунду.
          Время сильно ускорилось.
          Там. В двух шагах от железнодорожной станции.
          А тут, на Зоне, ничего не слышно. Чёрные квадратные оконные проёмы без стёкол не шевелятся, пустая крыша на десятиэтажной высоте замерзает, и город потерялся в занимающейся вьюге. Мгновение остановилось...
          Но бывает ли так?
          Где-то вдалеке звенело фортепиано — словно началась капель и весна, невозможная весна в конце декабря.
          Остановившееся мгновение сделало нас своими пленниками. Заставило забыть о двадцать первом веке. Как во сне, мы побрели по снегу навстречу аккордам.
          Спустились на два этажа ниже.
          Увидели в одном из пустых технических помещений старое, обшарпанное фортепиано: невозможное фортепиано, стоявшее на голом бетоне, среди снега и мусора.
          На нём играл ангел. Крашенный под блондинку купидончик с двумя устало обвисшими белыми крыльями, позолоченным колчаном со стрелами и пластмассовым луком.
          Игорь слушал. Луна светила. На потрескавшейся полуоблезшей полировке фортепиано дрожали отражения наших теней.
           «Хороший довод в пользу трезвого образа жизни», — решил я.

***
          Ангелом оказалась Ксюша.
          Дело было вот в чём. В 2005-ом году в моду стали входить фотосессии, устраиваемые среди индустриальных развалин, гнутой арматуры, свалок и прочих постапокалиптически выглядящих объектов. Фотографии размещались в Интернете и подвергались суду общественности. Игорь, по случаю новой работы купивший полупрофессиональный фотоаппарат с зеркальным объективом, решил устроить такую фотосессию на Зоне и договорился с девушками.
           Пока он мне это объяснял, Женя тоже сняла с себя верхнюю одежду и оказалась в футуристичном облегающем серебряном комбинезоне. Мы допили водку, пофотографировались на фоне фабрики, и я уж было подумал, что кому-нибудь будет пора домой, как Ксюша, достав из сумочки небольшую картонную коробочку, объявила:
           — А теперь самое интересное.
          «Интересное» представляло собой обычные на вид сахарные кубики. На такие принято капать дозу одного крайне популярного среди буржуазии и творческой интеллигенции препарата; правда, стоит подобное удовольствие немало. Но тогда я не задумывался о ценах на наркотики.  Я только-только стал ощущать чад кутежа, контакт с энергией веселья, ради которой-то общество Потребления и венчало историю человечества. Напился, накурился, набегался, и стало прехорошо. В мозгу зрели далеко идущие планы относительно Женечки, останавливающихся мгновений и высокой поэзии. Счастья было мало. Я хотел чего-то ещё, чего-то большего. Поскольку, едва организм начнёт трезветь, станет препогано.
          — Замечательная вещь, — Ксюша убрала коробку с кубиками в сумочку. — Это «truth-elixir», «эликсир правды», проще говоря. Гарантирует качественные галлюцинации, но из-за побочного эффекта никто его не покупает.
          — Если им закинуться, можно разболтать всю правду, какую только знаешь, — пояснила Женя. — Хорошая штука для Службы Безопасности. И для тех, кто играет в «бутылочку». Мы с Ксюшей иногда так и делаем: сожрём «truth-elixir» и играем.
           — Ага. От друзей секретов нету. Сыграем? — добавила Ксюша, хитро блестя глазами и зыркая из стороны в сторону.  — Или предварительно подожжём этот застойный плебейский городишко под названием Москва и будем играть на лире, как император Нерон?
           — Сыграем, — согласился Игорь.
          Бутылочка — игра простая, но совершенно непотребная. Участники садятся в круг, берут пустую бутылку, кладут её в центр круга и раскручивают. Когда вращение бутылки закончится, её горлышко обязательно на кого-то будет направлено. Избранный таким образом человек должен отвечать правду, правду и ничего кроме правды на любой вопрос, какой ни зададут ему остальные участники. Количество вопросов оговаривается заранее.
          Значит так. Мы употребили интересности и сели в круг.
          Раскрутили бутылочку.
          Бутылочка крутилась-крутилась, крутилась-крутилась, да и указала на меня.
          Я готов поклясться, что она указала на Игоря, а потом, уже окончательно остановившись, вдруг сама собою повернулась ещё на тридцать градусов и наставила горлышко на меня.
          — Мухлёж! — возмутился Ваш покорный слуга при виде подобного бесчинства. — Так не честно! Где здесь правда?!
          — Да всё честно, — Игорь пихнул меня. — Говори давай правду.
          — Не скажу я вам ничего! Ну-ка, сейчас сам раскручу её по-нормальному...
          Я потянулся к бутылке, чтобы провести повторные выборы, но та… стыдно сказать… та выпустила ножки, превратилась в гигантского зелёного таракана и побежала прочь от нашего круга искателей правды. 
          — Стой, сволочь!
          Мы вчетвером, чуть не опрокинув фортепиано, стремглав припустили за ней.
          Бутылка-таракан скакала по бесплодным равнинам пространства-времени к далёкому конопляному листу, вздымавшемуся над жирной линией горизонта. Мы не отставали: просачивались вслед за ней сквозь дырки в заборах, перепрыгивали через канавы и рвы с битым стеклом, собирали на обуви килограммы грязи, путались в торчащих из мусорных куч проводах, терялись среди тумана и раздирали одежду о голые ветви извивающихся деревьев.
          Добежали до высокой полуразрушенной лестницы, пролезли под ней через канализационную трубу, выбрались окончательно из тумана и упали под сенью высокого и толстого гриба-мухомора.     
          Оказалось, что бегали мы не по бетону, а по холму, состоявшему из свежего и ароматного сыра «Эдам» с крупными дырочками.
          С нашего сырного холма, увенчанного грибом-мухомором, открывался вид на мерно покачивающуюся голубую берёзу, кривую, как лента Мёбиуса. В её ветвях прятался хитрый колобок и кисточкой красил беглую пивную бутылку в салатовый цвет. Вокруг пульсирующей апельсиновой луны летали непонятные четверокрылые птицы. Перламутровая трёхглазая ящерица чесала мне спину когтистой лапой, а из-под сырной земли доносились отголоски дивной музыки. Искажённый голос с тоской пел о ком-то, сгинувшем в ночи. Цепочка следов обречённо тянулась мимо гриба-мухомора из-за канав и оврагов к другому горизонту.

***
          Кульминацией этого кошмароподобного фарса стал мой разговор с Женей и Ксюшей. На него же пришёлся и апогей опьянения.
          Память моя, к вящей радости совести, сдалась перед обилием психоделических образов и отключилась, лишь изредка подавая признаки жизни. Несмотря на это, я рискну предпринять попытку реконструировать сей эпизод.
          Я сказал «память отключилась». Оно и верно, да вот только тот день и час, тот миг, когда на заброшенной фабрике реалистические события ненадолго уступили место фантастическим, настолько сильно повлияли на мою личность и судьбу, что можно и ничего не помня, по одним только глухим, тёмным ассоциациям, всплывающим в мозгу при имени «Ксюша», воссоздать картину минувшего. По ассоциациям — и по моим оформившимся впоследствии взглядам на всевозможные проблемы бытия. 
          Там, на заброшенной фабрике, посреди остановившегося мгновения, вдали от сияющего города, я заглянул за грань человеческих знаний. Да, да, именно туда. Та половина мозга, что, по словам Ксюши, у мужиков не работает, стала своеобразным модемом, посредством которого я подключился к базе данных Главного Теоретика. Я запросто толковал о том, о чём и не предполагали ни в двадцать первом, ни в двадцать втором, ни в иных веках. Этот странный наркотик, «эликсир правды», сатанинское зелье, выбил из подсознания все интуитивные аксиомы, — то, на чём работает логика классического учёного.
          Передо мной открылись тайны цивилизации. Я видел своего далёкого предка дриопитека — первичный слой. И видел все последующие наслоения: каменный топор, огонь, атомную бомбу. Мне открылось, как что-то, что было в прошлом, влияет на настоящее. У Цезаря было имя Юлий, и вот месяц моего рождения называется июлем. В Вавилоне пользовались шестидесятеричной системой счисления, и вот в минуте шестьдесят секунд. Древний человек потянул ниточку, и человек современный дёрнулся, движимый этой ниточкой. Причины, гнездящиеся на римских форумах, в египетских пирамидах, в храмах Мальты и пустынях Наски дают ростки следствий в моём сегодня. Они — и те странные закономерности сознания, благодаря которым две тысячи лет назад знали, что Земля круглая, а тысячу лет назад не знали, в 2004-ом году барышни носили красные сапоги и сумочки, а в 2005-ом перестали носить.
          Я вник в закономерности прогресса. Хорошо разглядел рычаги и шестерёнки, крутившиеся под Москвой, столицей нашей родины, и под другими городами, в головах у шести миллиардов человек. Изменчивые тени механизмов Системы мелькали перед моим интеллектуальным взором. 
          Потом я забыл их. Забыл частное, забыл общее. Запомнил одно: где именно находится неизведанное. Куда нужно повернуться, чтоб потерять из виду вдоль и поперёк изъезженный мир, подплыть к стенкам нашего аквариума.
          В будущем обретённое знание не раз выручит меня из беды.
          Помню, в помещение, где я очутился, набились толпы безликих серых людей. Все они хотели знать правду, и я не мог им отказать.
          Вопросы задавала Ксюша, а я, проигравший игру в «бутылочку», отвечал. Отвечал правду, правду и ничего кроме правды. Отвечал не ту уродливую микроскопическую правду, которую знал, или которая мне казалась, — я говорил Истину.
          Говорил, сколько у США ракет с ядерными боеголовками.
          Говорил имена предателей в той организации, где работали Женя с Ксюшей.
          Говорил, кто будет для меня дороже всего.
          Помню, Ксюша спросила:
          — Когда вы встретитесь?
          А я ответил:
          — Мы встретимся невозможной весной.
          И когда я сгину в ночи, я тоже говорил.
          Помню, Ксюша спрашивала про вещи, о которых любому человеку рассказывать было бы невыносимо, и я пытался сбежать. Тогда Ксюша превращалась в гигантского зелёного таракана, с огромной, доступной лишь членистоногим, скоростью обгоняла меня и, отрезав путь к бегству, вновь превращалась в человека. По её прихоти я вновь говорил.
          Целую вечность. Как минимум, сто лет.
          — Я, — сказала под конец Ксюша, — я тебя отпускаю.

***
          В общем-то, на этом месте мои приключения в двадцать первом веке заканчиваются. Больше мне о Сфере Услуг и обществе Потребления поведать нечего, ибо протрезвел я уже среди других развалин, под дождём Будущего, о котором в Настоящем ничего знать нельзя.
          Хотя... После моего не укладывающегося в мозгу разговора с Ксюшей был ещё один эпизод, едва ли менее бредовый и сложный для восприятия, чем описания галлюцинаций, но довольно-таки романтичный. Если Вы, любезный зритель, не чуждаетесь иррационального, я могу Вам его рассказать.
           Из всего, что я чувствовал, когда действие «truth-elixir’а» начало прекращаться, я помню только дикий ужас и связанные с ним зрительные образы. После наркотического буйства красок и форм мир стал чёрно-белым, как сны шизофреника, и я боялся всего. Боялся подойти к окну: мне казалось, что за ним ходят безумные чёрно-белые прокажённые, жаждущие уволочь меня в радиоактивную пустыню. Боялся коридоров: в темноте ко мне из пола и стен тянулись маленькие уродливые младенческие ручки, а из глубины — две другие руки: длинные, ревматические, старческие.
          Я боялся даже собственного языка: он представлялся мне распухшим клубком змей, который невозможно выплюнуть.
          Мой ужас был тесно связан с недостроенной фабрикой. С Зоной. Я был твёрдо уверен, что как только выберусь за её пределы, всё встанет на место. Эта idée fixe не давала мне останавливаться. Заставляла идти. Ползти. Шатаясь, падая, ударяясь об углы, держась за стены, покрытые уродливыми, сотканными из теней руками.
          Впервые я напился так, что не мог отличать реальность от бреда. Вернее, мог, но, зная, в какой стороне реальность находится, не в силах был переключить на неё органы чувств.
          Всего выше стоял страх умереть от интоксикации. Столько алкоголя, гашиш, «эликсир правды»... Последний, кстати, мог оказаться обыкновенным ядом от тараканов с галлюциногенными свойствами, — я понимал это даже тогда.
          Я выбрался из здания и тут же угодил в канаву с обледеневшими краями. Долго не мог из неё выкарабкаться, постоянно скатываясь на дно. Молился, ругался, хныкал и повизгивал от ужаса. Канава походила на помойную яму, вырытую нечистой силой, специально чтобы хоронить в ней все благие начинания бедных поэтов, ежели таковые когда-либо существовали в природе.
          Не считая поднимаемого мною истеричного шума, вокруг, насколько хватало слуха, торжествовала тишина.
          Боясь оглядываться, я таки добрался до пролома в ограде заброшенной стройки, пролез в него.     
          И отпустило.
          Я упал на железнодорожную насыпь.

***
          Именно тогда я полюбил валяться на рельсах.
          Я лежал и лежал. Засунул два пальца в рот. И, ликуя, снова лежал, как тот алкоголик, который «фу-фу». Лежал и лежал. Разглядывал облака. Немного посмеялся.
          Посмотрел на сотовый телефон, желая узнать время, но тот вместо часов и минут показал: «¿Ð:əĦ», — совершенно невнятные символы. В голове крутились слова Женечки: «Смотри, как темно в небе! Наверное, уже очень-очень поздно, и мы опоздали куда только можно».
          Не противясь самопроизвольному повторению в мыслях этой фразы, я поднялся.
          Железная дорога улетала вдаль в обе стороны, и можно было идти куда угодно. Лучше в Москву, на запад, к закату.
          Полночная вьюга смела снег со шпал — шагать было легко. Настроение портила лишь моя скверная привычка испытывать похмелье после ночного кутежа не наутро, а часа так в четыре ночи. Голова раскалывалась. Хотелось выпить рассола, а после выкинуть её на помойку.
          Дорога тем временем странно изменилась. Рельсы стали ржавыми, как будто по ним не ездили лет сто, электрические провода провисли. Порванный обесточенный кабель зацепил мою шапку.
          Не мыслями, а чем-то другим — тем, что соображает даже во время пьяного сна, — я понял, что пошёл не в ту сторону, попал на сортировочный узел и, сам того не заметив, свернул на один из отходивших от него путей. 
          Оглядевшись, я изо всех сил попытался вспомнить, что это за место, и как я здесь очутился.   
          Насыпь опустилась до уровня земной поверхности. С одной стороны серела ограда Зоны; здания за ней виделись под таким диким углом, что я засомневался. Та ли это Зона?
          По другую сторону был точно такой же забор, за ним лежали сугробы и где-то вдали различались городские дома, казавшиеся с такого расстояния не больше спичечных головок.
          Пройдя немного назад, я увидел на ограде Зоны смутно знакомое граффити. «Оно, — лихорадочно вспоминал я, — оно, по идее, должно быть… должно быть… да, здесь ему и место! Правильно я шёл, нечего голову забивать!»

***
          — Ксюша, ты что здесь делаешь?! — воскликнул я, едва не споткнувшись о девушку, лежавшую на рельсах. — Куда Игорь делся?
          — Подсел на героин и умер.
          — А Женя?
          — Женю изнасиловали и убили.
          — Кто?
          — Гопники. Ты не поможешь?
          Я подал Ксюше руку, и она поднялась.
          — Чёрный юмор у тебя, — решил я, подумав: «Разбежались кто куда. А Ксюша тут упала».
          — Теперь не простишь им, что бросили... — сказал я вслух.
          — Тихо! Слышишь? — Едут.
          Рельсы загудели, защёлкали провода, застучали колёса. Поезд надвигался медленно, он был незнакомой конструкции, с ромбовидным передом. С его обшивки стекало и капало на рельсы золотистое машинное масло — его потёки я уже видел, когда стоял на станции с Игорем и барышнями, дожидаясь электрички до Зоны.
          Поезд надвигался; за зеркальным лобовым стеклом белого локомотива ничего невозможно было различить.
          — Не двигайся, — предупредила Ксюша. — Они мирные. Они остановятся.
          Поезд остановился перед нами со скрипом, слегка качнувшись на рессорах, как затормозивший автомобиль.
          — Поедешь? — Ксюша тронула меня за локоть.
          — Куда?
          — В никуда. Это не наш поезд, не человеческий.
          — Как это?
          — Не знаю. Это невозможно понять. Просто, на дорогах всегда рано или поздно появляется что-то, что неподконтрольно их создателям. Что-то извне. Железные дороги, они все связаны между собой. Это миллионы километров. Это не может принадлежать одним людям. Давай, поехали с нами в никуда.
          — Нет, Ксюша, извини, мне... домой надо. Я туда пешком дойду. А ты поезжай в своё никуда.
          — Зря отказываешься. Ты не найдёшь в той стороне ничего хорошего.
          Ксюша сошла с путей, встала сбоку от первого вагона странного состава. Перед ней отворилась дверь — отодвинулась вверх, как в звездолёте из фантастического кино, — и открыла моему взгляду тамбур: чистенький, серенький, освещённый как будто бы полуденным солнцем. Только потолок низковат.
          Из-за забора послышались звуки милицейской сирены, тихие, утопающие в снегу.
          — Их выслеживают. Как обычно, хотят препарировать то, что не понимают.
          Издали неслась электричка. Пригородная. Зелёная. Человеческая.
          — Ты едешь или нет?
          — Это надо обдумать. А я пьян. Я и так столько натворил сегодня...
          — Я не обижаюсь. Но — мне пора. Я уезжаю.
          Она встала на подножку вагона.  
          — Я не уеду далеко. Я буду рядом. Я всегда рядом.
          Дверь закрылась за девушкой, похожей на политическую карту мира. Белый поезд разогнался и полетел навстречу зелёной электричке. Я упал на снег, надеясь, что так можно будет спастись от последствий их столкновения, однако столкновения не произошло.
           — ТУУУУУ!!! — взвыл гудок электрички, а белый поезд на полном ходу словно бы вошёл в неё, как призрак в стену. А с другой стороны не вышел — исчез по пути к точке «Б», которой нет в помине.
           Поднимая позёмку, электричка умчалась к точке «А». Лишь на снегу меж рельсов остались тонкие потёки золотистого машинного масла.   
           И сирены затихли. Джону Донну просыпаться было уже бессмысленно.

***
          Кончилось всё тем, что на меня напала свора диких собак. Я бил их красивыми армейскими ботинками по мордам и, в конце концов, спасся, взобравшись на высокое дерево, как мой далёкий предок дриопитек.


*тёмные углы*


          Когда я рассказываю кому-то о двадцать первом веке, воспоминания об этой прошлой жизни накатывают с такой силой, что становится непонятно: сплю я или бодрствую, нахожусь под действием наркотиков или пребываю в здравом уме и твёрдой памяти. Это проклятое время, создававшее из людей единицы потребления, оно заставляло человеческое сознание относиться ко всем чудесам как к телешоу или бреду. Запусти потребителя в открытый космос, расскажи ему о происхождении Вселенной, переместись с ним в прошлое или в будущее, — он ничуть не удивится. В лучшем случае недоверчиво хмыкнет. Потребитель не чувствует мира, в котором живёт, а значит ему недоступна и красота, скрывающаяся за его границами. Но есть на свете одна штучка, которая не оставит равнодушным даже его. В смысле, меня. Сейчас я про неё расскажу. Машина времени, изумрудный «Кадиллак», с багажником, похожим на хвост рыбы или космической ракеты, вырвал нас из чёрной дыры прошлого. Мои воспоминания больше никогда не станут реальностью. В заднее стекло «Кадиллака» можно показать символический кукиш, — впрочем, это будет излишне, поскольку мира, где царила Сфера услуг, через заднее стекло уже не увидеть. Этот мир не сзади. Его просто больше нет. Бронированная задняя дверь «Кадиллака», остыв после бега сквозь время, открывается перед нами.

***
          Вот что с самого начала мешало мне усомниться в подлинности двадцать второго века: кристальная чистота, царившая повсюду. Да, здесь были свалки, здесь хватало радиации и прочих прелестей. Но я не о том. Я о другой чистоте.
           Когда я только-только проснулся на ветвях дерева, укрывшего меня от собак, предательских друзей человека, я больше всего был поражён тем, что зима кончилась, и настало лето. Полгода куда-то делись. Вчера шёл снег. Я потрогал лицо, проверяя, нет ли на нём морщин, и не украдена ли моя молодость злыми волшебниками. Морщин не было. Некоторое время меня всё же одолевала мысль, что галлюцинация не кончилась, и «эликсир правды» затянул меня в бездну безумия. Но, спустившись с дерева, я понял, что это не так. Таких чистых и прозрачных галлюцинаций не бывает. Я мог за это поручиться, поскольку ни на секунду не забывал вчерашний день, от которого меня отделило сто восемь лет. Милиция и метель, Ксюша и кража из супермаркета, Женечка, Игорь, электричка, — всё отложилось в моей памяти. Это была сплошная муть, куча-мала. А когда я проснулся в будущем, с моих глаз как будто спала пелена, и мозг начал работать в десять раз быстрее. Нет, ни в какой галлюцинации, ни в каком бреду не бывало у меня голове такой, как тогда, чистоты и безмятежности.
          Я стоял в лесу, вдыхая сквозивший через него ветер. День стоял тихий и пасмурный. Сквозь ряды деревьев впереди было видно озеро; к нему я и направился.
           Оно было длинное и серое; на той его стороне возвышался густой, почти чёрный еловый бор, а мой берег был пустынен, и вдоль самой кромки воды проходила грязная широкая дорога. От обочины дороги, захватив часть берега, в прозрачную воду озера уходили ряды прямоугольных булыжников, и торчали кое-где на поверхности воды покосившиеся ржавые столбы с позеленевшими шарообразными плафонами фонарей.  
          Озеро затопило городскую площадь. Это место — магическое.
          В тёмном небе над бором, что на том берегу, вспыхивали, отражаясь в водной глади, змеящиеся и ветвящиеся ручьи тусклого света, — многомерные тела далёких зарниц зарождавшейся грозы. Они зажигались одна за другой с невозможною частотой: по несколько раз в секунду. Казалось, тучи обменивались друг с другом информацией, закодированной в световых вспышках. Грома не было. Тишина стояла зловещая, невозможная. Не бывает такого.
          Я свистнул, сложив губы трубочкой; озёрное эхо жадно подхватило этот тихий звук и усилило его до неузнаваемости.
          Наступил век энергий. Всё здесь полнилось силой, тихой, могучей, спящей до поры, но готовой пробудиться от малейшего шороха. Мой свист едва не стронул с места лавину. Всё было до предела заряжено и готово было поделиться излишками своей мощи со всяким, кто ослаблен, опустошён.
          Хлынул дождь.
          И тогда дорога впервые позвала меня.
          Извиваясь вверх и вниз, влево и вправо, блестя лужами от электрических разрядов, она, как длинная океанская волна, убегала от меня за поворот, за тонкие ветвистые рябины, похожие в этом невозможном освещении на призраков. Мой дух словно выпрыгнул из груди и понёсся к повороту, таща за лямки непослушное тело, и стоило телу дошагать до рябин, как дух полетел к следующему повороту и замахал оттуда рукой: «Пойдём!». Я мог идти за ним вечно. Я и мечтал только о том, чтобы идти вечно. Если я попаду в рай, то там я буду идти вечно.
          Энергии вокруг накопилось столько, что можно было, не боясь споткнуться, шагать с закрытыми глазами и видеть слева от себя тёмно-зелёную бездну озера, коричневатые раскачивающиеся колонны деревьев, блеклые щупальца травы и туманно-серебристые потоки ветра. Мои ноги больше не касались грязи и луж — я летел в нескольких метрах над землёй, закрыв глаза, широко расставив руки, подогнув колени. Ветер, думая, будто я осенний лист, нёс меня на себе вместе с другими осенними листьями; лес, зная, что я нечист, шептал очищающие заклинания на своём медленном древнем языке, а внизу всё так же плавно вздымалась и опускалась священная Дорога под Дождём среди Руин.

***
          На краю широкого поля, почти у самой дороги, высился большой унылый ангар. С того его бока, который выходил на запад, ветер сорвал часть кровли: с запада в этой местности ураганы приходили чаще. Ворота ангара были полуоткрыты и приржавели к петлям.  Внутри, в густом полумраке, среди прохудившихся жестяных бочек и гнилых ящиков стоял я. Один.
          Я шёл по дороге много часов и не нашёл ничего. Только лес, бесконечный дождь, редкие развалины высотных домов причудливой архитектуры, да пару одичавших яблонь с кислыми яблоками, украшенными розоватыми поперечными полосками. Мои штаны по колено покрылись грязью. Было тепло, а к вечеру стало парить, но я знал, что ночью ситуация ухудшится, и, завидев ангар, решил развести в нём огонь. Работка выдалась не из лёгких, ибо и слежавшийся за много лет в плотную однородную массу мусор в ангаре, и деревья в лесу, — всё было насквозь мокро и трухляво. Двадцать минут терзал я зажигалку, пытаясь поджечь самые маленькие и сухие из собранных мною веточек, потом махнул рукой и, встав у ворот, стал смотреть на дождевые потоки, хлеставшие всё яростнее и яростнее. Жестяная крыша гремела под ними так, как если бы по ней стучали молотками пятьсот гномов.
          Потом на дне одной из бочек обнаружилась густая чёрная жидкость, не то мазут, не то гудрон. Она быстро загорелась, и, покидав прямо в бочку дрова, я принялся сушить над пламенем одежду и греть руки.
          В это время в ангар неслышно вошёл человек и сел на корточки возле ворот, прислонившись спиной к стене. В том углу не было особенно темно, да и вдобавок на человеке была яркая, поблёскивающая лимонно-жёлтая куртка, — но он умел сохранять такую неестественную неподвижность, какая была доступна лишь немногим из живых существ. Глазу сложно было выделить его застывший силуэт на фоне куч мусора и мятых бочек. Я б так и не заметил его, не скажи он:
          — Доброго пути. Можно мне присоединиться?
          — Конечно, — ответил я таким тоном, словно находился дома. — Проходи.
          Я ещё по инерции продолжал быть уверенным в себе и в счастливом исходе, но он — этот вошедший человек, — он всё испортил.
          Незнакомец подошёл к бочке с огнём. Голову его прикрывал маленький капюшон матерчатого балахона, надетого под куртку. Капюшон производил неприятное впечатление: в Москве так обычно одевалась шпана и маргиналы. Но когда мой вечерний гость откинул капюшон, по плечам его рассыпались довольно длинные вьющиеся светлые волосы, что располагало. На вид ему было года двадцать два; в левом ухе у него блестело пять серебряных колечек. Он смотрел на меня так же оценивающе, как и я на него, но враждебности я не замечал.
          — Куда путь держишь? — спросил незнакомец.
          — Да так... Шляюсь. А ты?
          — И я шляюсь. Будем ужинать?
          — Да вот... — признался я. — Нечем...
          — Что за беда! — воскликнул вечерний гость, доставая из рюкзака комки обёрточной бумаги,  термос и бутылку вина. — На дороге ведь все должны помогать друг другу. У нас так принято.
          — Мне нравится такой обычай.
          — Тогда подбрось дровишек в костёр. И угощайся.
          Я кинул в бочку охапку трухлявого мусора и принял два свёртка, в одном из которых была солёная вобла, жёсткая и шершавая, как точильный камень, а в другом — несколько не менее твёрдых и шершавых лепёшек. В крышку термоса гость налил чай, отхлебнул сам и предложил отхлебнуть мне.
          — У нас тут много обычаев, — сказал он, сидя на мусоре и отковыривая перочинным ножом чешую с воблы. — Вот я разломил с тобой хлеб, так? — Значит, мы с тобой теперь товарищи.
          Он сразу распознал во мне пришельца издалека, и мне не нравилось, что у него нож, но это, пожалуй, было не главное. Мало ли у кого намётан глаз, мало ли кто берёт с собой нож. Главное, что пока я сидел на полу и сражался с воблой, над бочкой с огнём незаметно возник небольшой голубой, тускло светящийся шар, в который, как в хорошую вентиляцию, втягивался чёрный дым от горящего мусора. Шар над бочкой ничего не поддерживало, да и вид у него был такой, что стоило усомниться: а материален ли он?
          — Меня Антон зовут, — сказал гость.
          — Саша.
          — Откуда ты? — спросил Антон, обменявшись со мною рукопожатием. — С Востока? Я знаю одного человека из Светлограда, у него произношение точь-в-точь как у тебя.
          — Нет, я из Москвы. Слышал про такой город?
          — Ещё бы! — Ведь и я из Москвы. Но там я всех более или менее знаю. Так что если ты не из бомбоубежищ, то ты... скажем так... не очень склонен разговаривать.
          — Послушай, — сказал я Антону. — Я могу тебе всё рассказать по порядку, только ты ответь сначала на один вопрос.
          — Пожалуйста.
          — Мы сейчас в Москве?
          Антон сказал «да», и у меня в голове всё встало по местам.  Но и Антон в этот миг понял что-то очень важное; прозрение снизошло на нас обоих. Выплеснув из крышки термоса остатки чая, Антон налил туда вина, и мы по очереди выпили за знакомство.
          — Ух, чёрт возьми! — выдохнул Антон. — Поганое вино. Много пить нельзя.
          — Почему это?
          — Сегодня ночью мне позарез надо быть в одном интересном месте. Мы можем пойти туда вдвоём. Правда, это немного опасно... Подкинь дровишек.
          Пока мы ужинали, на улице совсем стемнело, и шар над бочкой засветился ярче. Видя, как я на него поглядываю, Антон объяснил:
          — Сейчас ничего не видно, но запах дыма может привлечь всякую нечисть.
          Тусклый свет всасывающего дым и запах гари шара подчёркивал черты Антона: прямой нос, худые щёки, большие глаза. Он оставлял впечатление одновременно и обедневшего аристократа и тёртого-перетёртого калача, вдоль и поперёк знающего ночные дебри, в которых мы сидели, и преодолевшего в них тысячи опасностей. Разговорившись, он сообщил, что живёт в общине некоего Кузьмы Николаевича и направляется в окрестности Калиновки.
          — Для тебя это пустые звуки, — добавил он.
          — Откуда ты знаешь? — спросил я.
          — Ты страшный человек. Но не по своей вине. Мне страшно быть рядом с тобой. Но и тебе страшно рядом с собой. Ты — как осколок атомной бомбы. Понимаешь?
          — Ты говоришь как гадалка, — сказал я, попытавшись улыбнуться и снизить нагнетаемый им пафос.
          — Я и есть в каком-то смысле гадалка. Обычно я говорю по-другому. Но сегодня и ты изъясняешься не совсем ясно. А у нас есть обычай доверять людям.
          — Ну так доверяй же мне! — живо произнёс я.
          — Доверять? — он налил ещё вина. — Я и доверяю. Ух! Люблю всё страшное!

***
          — …Антон проводил меня к вам. Вот, собственно, и конец. Если я где и приврал, то исключительно из намерений придать рассказу необходимый минимум динамики и эстетичности.
          Кузьма Николаевич кивнул.
          Мой рассказ длился всю ночь. В начале его я не знал, чего хочет и чего не хочет услышать от меня Учитель; не узнал я этого и в конце. Он изредка поглядывал на меня; считанные разы наши взгляды встречались. Мне нравилось вести разговор с такой загадочной личностью и, закончив рассказывать, я смолк, чтобы внимательно слушать и продвигаться тем самым к разрешению его загадки.
          — Одного не могу понять, — заметил Учитель. — Почему ты не отказался от «эликсира правды»? То есть я понимаю, что ты не мог от него отказаться прямо: дамы, которые тебе его предложили, были слишком тёмными лошадками. Но почему ты его принял? Почему не выкинул незаметно?
          — Иногда, — признался я, — начинает хотеться, чтобы всё пошло прямиком к чёрту. Хочется именно не умереть — «умереть» слишком громкое слово, — а плюнуть на всё, чтоб оно покатилось куда ему вздумается. В ту ночь оно и покатилось, только не к чёрту, а в будущее. И я очень рад этому.
          — Рад? — переспросил Учитель. — Очень зря.
          «Не спеши говорить, на чьей ты стороне, — не уставал повторять он мне. — Не спеши становиться в чей-то строй, пока не поймёшь, за что борется противник этого строя. Не спеши называть другом человека, которого ты плохо знаешь. Так получилось, что выбор делается не больше одного раза в жизни. У нас другие ценности, не такие, как в двадцать первом веке. Вот во времена моей молодости, если ты украл рублей, скажем, пятьсот, тебя бы посадили в тюрьму на несколько лет. А если бы ты предал человека, друга, там, или жену, общество этого даже не заметило бы. Но теперь всё наоборот».
          — Не разбрасывайся словами, — сказал Кузьма Николаевич. — Ты живёшь у нас меньше недели. Что ты знаешь о нашей эпохе?
          Я не рассказал ему об этом. Вам рассказал, а ему — нет. Озеро. Там я узнал о новой эпохе самое главное. Наступил век энергий, и в мире есть чудо. Голова свободна от хлама, а в сердце больше нет опустошённости. И чувства отныне не такие, над которыми хочется лишь по-постмодернистски усмехнуться. В двадцать втором веке есть зачем жить. Учитель был прав, говоря, что словами не стоит кидаться. Но не в моём случае. На сей раз прав был я. Я полюбил двадцать второй век с первого взгляда, признался ему в этом и не намерен был брать слова назад.

***
          Когда Антон привёл меня в клан Кузьмы Николаевича, я уже отлично знал, где нахожусь. И когда Учитель назвал точную дату моего прихода — 29 августа 2114-ого года, — я ничуть не удивился. Только почувствовал себя счастливым. 
          Искусство — явление странное, а сознание человека эпохи постмодернизма не менее странно и удивительно. Искусство это воображение человечества, а человек эпохи постмодернизма это тот, за кого великие авторы предыдущих веков перемечтали обо всём, о чём возможно. Коль скоро Вы, любезный зритель, прочли пару-тройку научно-фантастических произведений с элементами постапокалиптической антиутопии, то непременно пришли бы к тому же выводу, что и я. Эти разрушенные футуристичные многоэтажки среди леса, затопленная площадь с фонарями, и все остальные признаки страшной катастрофы, читающиеся буквально во всём, — одно это уже наводило на какие-то мысли. До поры до времени я тянул с выводом, но во время разговора с Антоном в старом ангаре всё стало ясно. И его странному произношению, и его одежде, и его предположению о том, что я пришёл из бомбоубежищ, — всему нашлось место в картине мира, сочинённой за меня великими авторами прошлого. Человек эпохи постмодернизма до такой степени напичкан чужими фантазиями, что ему не надо самому переживать какую-то ситуацию, чтобы узнать собственную реакцию на неё. Реакцию он и так знает: ему описали её в произведениях искусства. Но если всё-таки ситуация имеет место быть в реальности, то человек эпохи постмодернизма начинает ощущать то же самое, что он читал или смотрел по телевизору. И непонятно: то ли это господа авторы так хорошо всё предсказали, то ли искусство действительно как-то неуловимо воспитывает людские души, отчего мы начинаем всё чувствовать так, как нам описали, а не иначе. Фантазируя, я представлял себе разрушенный город будущего и его обитателей именно такими, какими увидел их в XXII веке. И мне кажется, что строители города будущего тоже не могли представить, что в их время будут строить какие-то иные многоэтажки, чем те, которые я видел теперь разрушенными, и которые задолго до постройки были изображены в фильмах, книгах и на картинах. Когда пришло время, кто-то посмотрел фильмы и картины о будущем, прочитал книги, подумал, что пора бы мечтам воплощаться, и построил такой город.
          Может быть, и разрушили город будущего потому лишь, что не могли вообразить себе другого сценария.
          Однако (повторюсь) существовало нечто, не оставляющее и камня на камне от постмодернистского способа восприятия действительности, ото всей этой тоскливой предугаданности и предопределённости. В двадцать втором веке оно заставляло человека пропускать через себя каждое отпущенное ему мгновение. Не потому, что тут научились колдовать, нет. Я ещё не видел ни одного человека, но уже с первым глотком воздуха будущего, там, возле озера, понял: чудо с нами.
          Должно быть, рай стал ближе. Должно быть, атомные взрывы так встряхнули мир, что изменились его основополагающие законы. Потрясённый страданиями людей, которых по прихоти полоумных подонков из правительства заживо разметало на протоны и электроны, Главный Теоретик стал благосклоннее смотреть на род человеческий. Должно быть, он подарил нам что-то, во что нельзя поверить, что можно только знать.
          Чудо. Оно было везде. 

***
          Всего, помимо меня, в клане Кузьмы Николаевича жило шестнадцать человек. Собственно, это был вовсе и не клан, ибо люди здесь не были объединены родством, а наоборот, пришли к Кузьме Николаевичу из самых разных мест. Скорее, это была философская школа, организованная по принципу общины или коммуны. И основным занятием Учеников, как и у других кланов, являлась работа по предотвращению экологической катастрофы.
          «Мир спасёт только чудо», — любили поговаривать здесь, и вот какой смысл виделся мне в этих словах. Ядерная война это самоубийство, от неё могло спасти только чудо. От глобального потепления, загрязнения окружающей среды, биологического оружия, мутагенных факторов человечество могло спасти лишь оно. И обладай я хоть тысячами единиц хваленного-перехваленного IQ, вряд ли мне удастся так просто найти ответ на невыносимый вопрос: «А если не чудо, то что?!».
          Последнюю неделю клан Кузьмы Николаевича работал над сведением к минимуму последствий утечки вредных веществ с одной из московских свалок. Одному богу известно, как Ученики намеревались осуществить эту колоссальную задачу. Прибыв вместе с Антоном в клан, я застал их за установкой по периметру свалки гранитных обелисков с рунами. Обелиски на самом деле были столбами, вывезенными с дачи одного сгинувшего полсотни лет назад миллиардера. Их развозили на большом четырёхосном грузовике, расставляли на равном расстоянии друг от друга и вручную, при помощи молотка и зубила, выбивали на столбах колдовские символы.
          Лагерь Учеников располагался на опушке высохшего леса: под широким брезентовым тентом, натянутым между деревьев, было расставлено несколько палаток; здесь же на костре готовили пищу и сюда же ставили грузовик, на котором возили обелиски. Грузовик был единственным механическим устройством, которое я увидел в клане. Ученики питали предубеждение против любой техники, да такое, что я от греха подальше отдал свой сотовый телефон Кузьме Николаевичу. После конца света люди разделились на сторонников технологии (механистов) и её противников — колдунов; между представителями этих двух лагерей не утихала вражда, и мне вовсе не улыбалось быть принятым за врага.
          Первые несколько дней Кузьма Николаевич предоставил меня самому себе: я мог куда угодно ходить, знакомиться с новой обстановкой, отдыхать. И я бродил, один-одинёшенек, по странным и пустынным местам, по местам печальным и осенним. На третий день скитаний я наткнулся на старую железную дорогу, проходившую через мой родной район города. Дорога довела меня до места, где когда-то стоял мой дом, и где теперь был котлован, окружённый бульдозерами, секциями подъёмного крана и деревянными каркасами бытовок. Бульдозеры были до того старыми, что целиком покрылись ржавчиной, а из их крыш и гусениц росла трава. Земля вокруг котлована чавкала, как болото. Я был готов к чему-то подобному и не тешился иллюзиями, что сейчас можно будет войти в подъезд, подняться к себе на этаж, открыть ключом квартиру и уснуть на диване. Моё сознание всё понимало, зато подсознание... Подсознание подложило мне большую-пребольшую свинью, настоящего жирного хряка. Кажется, у меня в тот момент слегка помутился рассудок. Я подобрал где-то стальную ось с массивной ржавой шестернёй на конце и, бормоча, принялся расхаживать по заросшим лесом улицам, надеясь отыскать радиоактивных мутантов, чтобы крушить черепа и кушать мозги. Однако не прошло и пяти дней, как Света излечила меня от боли физической, а рассудок пришёл в равновесие сам собой. Настала пора браться за работу. Никто не говорил мне, что настало время начинать, никто не поглядывал на меня неодобрительно, — я сам всё понял. На меня подействовала тоска, коей полнился мир после конца света. Земля, как корабль «Арго», несла людей на себе, а теперь пришла очередь людей нести на себе Землю. Без нас она умрёт. Мне не надо было отдыхать — я отдыхал всю жизнь. На меня работали родители, потом, когда их не стало, на меня работало государство и, конечно же, на меня хорошо поработала природа, снабжавшая людей пищей, воздухом и всеми теми высокотехнологичными игрушками, без которых не мыслил себя современный человек. Я же лишь развлекался, пьянствовал, кутил... Но надо работать, и я обратился к Кузьме Николаевичу с просьбой подыскать мне занятие. Учитель, как человек мудрый и проницательный, и сам хорошо понимал, что только работа может вправить мне мозги и избавить от постмодернистской хандры, которой так и разило от рассказа о моём прошлом. «Поработай пока над установкой обелисков, — сказал он, — а там посмотрим».

***
          Вставал на рассвете. Когда утреннему свету удавалось пробиться сквозь вечные тучи, я очень радовался: это был свет будущего. Я выходил из палатки, а там уже готовился завтрак на костре — огне будущего. Люди будущего готовились к работе, и среди них была прекрасная Света — женщина будущего. Всё вокруг — даже этот старый и ржавый грузовик с водородным двигателем, на котором развозили обелиски, — и он был новее меня на сто лет. Но и я постепенно становился таким же новым. Позавтракав, я брал термос с чаем, узелок еды и инструменты и отправлялся в поле. Двигаясь вдоль границы свалки, находил лежавшие на земле обелиски, садился на них верхом и выбивал при помощи зубила и молотка колдовские руны. Тяжёлая, примитивная работа доставляла мне великую радость. Я свершал епитимью, расплачиваясь и за собственные грехи, и за проступки многих поколений потребителей, которые глупостью и расточительством подвели мир к краю пропасти. Я знал, что теперь я нужен человечеству, что меня не выкинут на помойку, что мой простой и честный труд ни у кого не вызовет презренья и будет по достоинству оплачен. Что у меня много друзей, и мы с ними делаем одно великое дело. Что наконец-то всё в моих руках, и можно работать в своё удовольствие. Ни с чем не сравнимое чувство.
          «Я и мои современники — лилипуты, по сравнению с любым человеком из эпохи RRR, — думал я. — Здесь живут ради восстановления мира. А зачем жили мы? И, главное, зачем мы разбрасывали вокруг себя горы химического дерьма? Просто ради того, чтобы жить? — Нет, тогда мы были бы ангелами. А мы жили ради чего-то мелкого, совсем ничтожного. Ради модных колпаков для автомобиля, дорогого сотового телефона, сплетен в Интернете. Ради того, что голоса из телевизора в прямом эфире объявили любовью, добром и счастьем. Ничтожное время. Не зря его называли в будущем Эпохой Вырождения».
          От таких мыслей становилось дурно, и, прикусив губу, я всё стучал и стучал молотком по шляпке зубила, приближаясь к честным и прекрасным людям будущего.
          И если Вас, любезный зритель, когда-нибудь занесёт в окрестности свалки, окружённой гранитными обелисками с тайными магическими письменами, знайте: надпись на одном из этих обелисков выбил в начале сентября 2114-ого года собственноручно я, Александр Переплётов, скромный путешественник во времени и Ваш покорный слуга.

***
          Я бы хотел поподробнее описать Учителя. Этот человек оказал мне неоценимую услугу одним тем, что предоставил убежище. Но и убежище не идёт ни в какое сравнение с истинами, которые открыл мне Кузьма Николаевич. Что там XXII век! Что там колдовство, конец света! — Разве это чудеса? Это так, ерунда. Настоящие чудеса творились у меня на родине, в 2005-ом году. И вряд ли я бы узнал о них, если б не беседы с Учителем. Конечно, я представлял, что в мою эпоху жизнь была устроена совсем не так просто, как казалось иногда, но прошло б немало лет, прежде чем я смог бы озвучить свои смутные догадки.
          После установки обелисков, которая была закончена спустя несколько дней, жители Калиновки пригласили Кузьму Николаевича и его Учеников в гости. Нас, включая меня и Учителя, было восемь человек. Это было меньше половины клана — остальные Ученики занимались другими делами, вдали от свалки.
          Ещё до приглашения крестьян я узнал, что Калиновка это не деревня, а так называемый экокомплекс. Что это значит, я получил возможность увидеть, когда грузовик, на котором мы отправились в дорогу, приблизился к месту назначения. Всего больше походила Калиновка на то, как воображали себе научные фантасты человеческие базы на Луне или Марсе. Она находилась под исполинским полусферическим стеклянным куполом, имеющим сбоку огромную пробоину. Затрудняюсь описывать, что конкретно скрывалось внутри купола, поскольку там было очень темно. Очевидно, раньше на улицах Калиновки висели осветительные приборы; теперь же энергии не хватало, и лишь изредка попадались яркие, но не способные развеять тьму болотно-зелёные лампы. В их лучах, а так же в тех немногих крохах дневного освещения, что проникали через купол и доходили до самого нижнего уровня экокомплекса, вырисовывались висящие над улицей галереи, площадки, переходы, многоэтажные оранжереи, трубопроводы, изогнутые колонны; изумрудными бликами вспыхивали неожиданно зеркальные панели. Водородная турбина грузовика, везшего нас по экокомплексу, работала тихо, но на низкой ноте, и гудение её, многократно отражаясь от стен, наполняло тёмные помещения торжественным гулом, к которому примешивалось появляющееся то оттуда то отсюда журчание воды. И — странное дело — все эти неосвещённые нагромождения Калиновки не производили впечатления чего-то чужеродного, пыльного и ядовитого, тяжеловесного и бетонного, как некоторые кварталы Москвы, — напротив, они сразу наводили на мысль, что целью их строителей было помирить цивилизацию с природой, создать технологии настолько высокие и экологичные, что жизнь сочтёт их своей частью и сольётся с ними в единое целое. В Калиновке я увидел воплощённую мечту не о ближайшем будущем, где летают машины, а дома упираются в облака, а о будущем далёком, в котором человечеству надоели сталь и бетон, и оно из паразитического явления стало явлением симбиотическим, неотделимым от остальной биосферы. Так что конец света был не только избавлением от того душного и хищного мира, который я ненавидел, — он стал ещё и крахом великих мечтаний, до которых люди только-только стали дорастать, и которым едва ли будет суждено реализоваться вновь.
          Поездка через лабиринты Калиновки заняла минуты три. Улица, по которой мы ехали, упиралась в груду обломков, образовавшуюся из рухнувшей бетонной площадки висячего сада, земли и битого стекла; перед нею грузовик и остановился. 
          Выбравшись вместе с Учениками из кузова, я различил в сумраке три яруса заброшенных оранжерей и парников, нависших над нами; ещё выше серела полоска неба, просвечивавшего сквозь купол. Слева и справа высились стены и колонны. Пахло перегноем.
          Из скрывающегося во тьме проёма возник хмурый бородатый мужик; не задавая лишних вопросов, Ученики двинулись за ним, а куда все, туда и я. По винтовой лестнице мы спустились в душное подземелье, освещённое несколькими болотными светильниками и заставленное металлическими этажерками. Наш провожатый указал на заранее приготовленную кучу ящиков, мешков и коробок, и весь следующий час мы таскали щедрые дары селян по лестнице в кузов грузовика. После того как погрузка была закончена, и Ученики разбрелись, ко мне подошёл Учитель.
          — Ну как? Устал?
          — Это хорошая усталость, — ответил я. — Всегда бы так уставать.
          Мы поднялись на гору обломков и устроились на прямоугольном бетонном блоке на её вершине. Дневной свет проникал сюда в большем количестве, и были видны внутренности второго яруса Калиновки: те же, что и на первом, стены, кучи мусора, тускло блестящие зелёные стёкла, проходы во тьму. Трое каких-то людей в чёрной одежде с зелёными полосками вдоль швов подошли к двоим Ученикам, задержавшимся возле грузовика, и стали о чём-то с ними переговариваться.
          — Смотри-ка, — сказал Учитель, — Выключатели Света пожаловали.
          О Выключателях Света я уже слышал. Задача, за решение которой они взялись, следовала из их самоназвания. «Уходя, выключай за собой свет», — было их девизом. Человечество, считали Выключатели, уходит, и ему надо привести пустеющий мир в порядок, дабы потом, когда-нибудь в будущем, здесь смогли спокойно жить и процветать новые, возможно, более разумные, чем мы, создания. Выключатели Света были первоклассными специалистами, инженерами самого широкого профиля, вооружёнными по последнему (во всех смыслах) слову техники. Они обезвреживали, где только могли, опасные промышленные и военные объекты.
          — Выключателей пригласили сюда не ради свалки, — сказал Кузьма Николаевич. — Со свалкой им не справиться. Их вызвали ради самой Калиновки. Экокомплекс напичкан хитрыми штучками, которые рано или поздно дадут о себе знать. В своё время здесь было гигантское предприятие. Тут создавались удобрения, биологически активные присадки, векторные вирусы. Неизвестно, насколько остатки этого добра опасны для людей. Местные жители не хотят рисковать: экокомплекс слишком важен для них. Им ещё удаётся поддерживать в рабочем состоянии какие-то простейшие системы. Уйти отсюда значило бы вернуться к сохе, к натуральному хозяйству.
          Выключатели Света, выяснив что-то, что их интересовало, ушли, забрав с собой одного из Учеников.
          — Знаете, Кузьма Николаевич, — начал неуверенно я, — я тут подумал и решил... впрочем, сейчас, наверное, не время?..
          — Отчего же не время? — сказал Учитель. — Дело сделано, теперь самое время.
          Давно ещё, когда я только-только пришёл в клан, Кузьма Николаевич задал мне вопрос: «Ты жил в мирное время, в отсутствие диктатуры, дефицита товаров, при свободе слова и предпринимательства. Но что-то тебя не устраивало. Что это было? Сейчас, когда мир разрушен, все мы пытаемся разобраться в прошлом. Подумай и ты».
          Теперь я знал, что ему ответить. 
          — Вы спросили, что мне не нравилось в двадцать первом веке, — начал я. — Так вот. Мне не нравилась Great American Dream, Великая Американская Мечта. Мне не нравились слова, которые с ней связаны. Комфорт. Карьера. Конкуренция. Мне не нравились офисы, супермаркеты, рекламные плакаты. Не знаю почему... Какое-то иррациональное отторжение. Что-то во всём этом казалось мне невероятно ужасным. Оно давило. И этого становилось всё больше и больше. Казалось, со временем вся земля заполнится ядовитыми рекламными красками, надраенными до блеска офисами, приклеенными улыбочками людей, которые пытаются тебе что-то всучить за деньги... Но остальным это почему-то не казалось ужасным. Началась настоящая эпидемия. Наверное, я не вправе судить других людей... но меня напрямую касалось их поведение, и я имею право сказать! Великая Американская Мечта, в чём она заключается? — Чтобы грести, грести, грести деньги в мире вечной конкуренции. Чтобы побольше всякой дребедени к себе домой натащить. В моей стране проклинали коммунистов, которые насаждали идеологию коллективизма... Видите ли, теперь демократия, теперь от коллективизма нужно избавляться, и да здравствует индивидуализм. Каждый человек оригинален и неповторим. А по мне, так все они, индивидуалисты эти, одинаковые. Все тащат домой новомодные телефончики, холодильники, шмотки, — и всем на всех наплевать. А тот, кому наплевать на всё, кроме себя, ну или кроме своей семьи, — этот человек скотина. Когда вокруг тебя сплошь такие люди, жить невозможно. Всё-то ты им должен, всё-то им в тебе не нравится, вечно они об тебя ноги вытирают...
          — Но не кажется ли тебе, что так было всегда? — спросил Кузьма Николаевич. — Такая ли оригинальная выдумка, эта Американская Мечта?
          — Раньше было не совсем так. Я ведь читал книги, фильмы смотрел... Пусть в них и показано то, чего никогда не было, пусть это были коммунистические агитки и выдумки писателей девятнадцатого века, — но в моё время даже и агиток не было. Не осталось у людей фантазией, чтоб сочинять такие красивые агитки. А вот в девятнадцатом веке, к примеру, много думали о душе. В двадцатом веке стремились в космос... Тогда у людей была и фантазия, и вера.
          — Ты не прав кое в чём... — заметил Учитель.
          — Возможно, даже во всём, — не стал спорить я.
          — Нет. Ты рассуждаешь правильно.
          Тот мир, сказал Учитель, из которого пришёл я, и в котором прожил большую часть жизни он сам, тот мир был построен на чудовищном обмане. Он был неправильным, извращённым, противоестественным. Я был несвободен. И моя страна, Россия, была несвободна. Весь мир был несвободен — но не из-за жестокого тирана, не из-за цензуры и концлагерей. Мир был несвободен потому, что не мог воспользоваться и сотой долей возможностей, предоставленных ему двадцать первым веком. А ведь сколько новых путей открыло перед людьми это столетие. Давние желания человечества стали близки как никогда. Экологически безопасные источники энергии и мусороперерабатывающие заводы могли позволить снять с природы непосильное бремя токсичных отходов. Генная инженерия и новые технологии агропромышленности готовы были навсегда отогнать от планеты призрак голода. Роботизация производства избавляла людей от тяжёлого и неблагодарного физического труда. Сверхскоростной транспорт лишил значения расстояния между странами и континентами. Компьютерные сети вместили в себя знания всей цивилизации; в них можно было найти ответ на самые сложные вопросы. У людей появилось много свободного времени. Они могли изучать языки и путешествовать, знакомиться с людьми из других уголков планеты, стирая границы между государствами и исключая, таким образом, самую возможность войны. Человек мог творить, исследовать, развиваться до бесконечности. Казалось бы, он стал могуч как никогда прежде. Но это могущество оставалось в двадцать первом веке невостребованным. Кучка людей, которой в более дремучие времена досталось право царить над массами, не была заинтересована ни в чём, кроме как в том, чтобы удержаться за власть. В человеке, даже в самом тёмном и безграмотном, сильно чувство справедливости; в двадцать первом же веке, вооружённые общедоступными знаниями, накопленными за всю историю, люди могли без труда сбросить с плеч кучку властолюбцев — последнюю преграду на пути к постижению звёзд и тайн кварка, суперструн и параллельных миров, — и властолюбцы этому, понятно, противились.
          — Для властолюбцев этих было важно, чтобы у человека не было Идеи, — сказал Учитель. — Как маленькое семя организует вокруг себя вещества из почвы и заставляет их складываться в сильное и красивое дерево, так и Идея, попав в человеческую голову, приводит в порядок знания. И сразу становится видно, кто враг и почему. Поэтому вместо Идеи людям подсунули Великую Американскую Мечту.
          И люди превратились потребителей, похожих на капризных, избалованных детей, помешанных на новых игрушках. Только если у детей есть любопытство, то у потребителей его нет. Любой ребёнок задаётся вопросом, как работает машина и почему встаёт солнце, а потребителю всё равно. У детей есть фантазия, и их игрушки — не просто вещи. Кусочек бумаги может быть для ребёнка и животным, и человеком, и автомобилем, и космическим кораблём. Игрушки же взрослых запрограммированы. Сотовый телефон для потребителя — это всегда сотовый телефон, и ничего больше. Автомобиль всегда автомобиль. Поэтому потребитель существо жалкое. Свобода для него ничто. Люди двадцать первого века и знать не знали, какие возможности перед ними открыты. Это хорошо видно на примере постмодернистского искусства. Постмодернисты играли  доставшимися им наследство от классического искусства великими мыслями, но собрать из них что-то оформленное, сделать на основе уже совершённых достижений новые открытия, — этого постмодернисты не могли. Не способны они были упорядочивать: не имелось в их распоряжении организующей силы. Но дело не только в отсутствии Идеи. Была ещё такая ужасная вещь как свобода слова. На неё в начале двадцать первого века едва ли не молились, и она была суровее самой жёсткой цензуры. Дело в том, что когда каждый беспрепятственно говорит и пишет всё, что ему взбредёт в голову, то образуется информационный шум, в котором реальные факты невозможно отличить от сплетен, вымыслов и откровенного бреда. Если при цензуре люди знают, что им нужно читать и смотреть (то, что запрещено), то при свободе слова сознание лишено какого бы то ни было ориентира; любая здравая мысль и идея немедленно тонет в океане информационного (или дезинформационного) шума, и шансов добраться до того, кто мог бы её услышать и понять, у неё практически не остаётся. И это, и без того непростое положение, усугубляли расхожие в то время стереотипы: «человек имеет право на собственное мнение», «у каждого своя правда», «уважай чужие ценности» и проч., и проч.
          — Так что ты не совсем прав, — сказал Кузьма Николаевич. — Наверняка и в твоё время были у людей красивые мечты, не хуже, чем в предыдущие века. Просто никто ничего о них не знал.
          Однако, говорил Учитель, потребитель существо не только жалкое, но и крайне опасное. И дело не только в том, что в погоне за новыми игрушками он оставляет за собою тонны мусора. Дело в том ещё, что вещи начинают стоить для потребителя всё меньше и меньше; они обесцениваются, как деньги при инфляции. И постепенно человеческое сознание переносит эту инфляцию из материального мира в духовный. Сначала обесцениваются простые бытовые мелочи, потом предметы, которые могли бы о чём-то напомнить: о событии из жизни, из истории, — а следом инфляция настигает и сами воспоминания, и чувства, и мысли. Любовь в обществе потребления значит не больше, чем пошленький анекдот. Отсюда — свобода нравов, разрушающая ячейки общества: семью и дружбу.
          — Во многом, — сказал Учитель, — мы обязаны концом света разрушению ячеек общества. Постепенно в Третьей мировой войне каждый начал сражаться сам за себя. Хвалёная демократическая свободная конкуренция процветала — только уже с оружием в руках.
          Но не стоит слушать попадающихся и по сей день пророков, утверждающих, что воплощённая Американская Мечта есть наиболее естественное состояние человека. Даже в самых благоустроенных государствах в двадцать первом веке люди не мыслями, так нутром, душой чувствовали, что устроили жизнь неправильно. Утрата великих идей о покорении вселенной, невозможность самореализоваться, — всё это рождало боль. Самую коварную боль на свете: такую, о которой не догадываешься, но которая подтачивает твоё здоровье, твои нервы, твой рассудок. Озлобленность копилась в сердцах людей-потребителей. Правители давали ей выход, устраивая пышные зрелища по телевизору и на стадионах, подбрасывая заменители идей, вроде субкультур, религий, партий и профсоюзов. Но в конце концов на этот суррогат перестали смотреть. Люди не поумнели, но ожесточились. Они взбунтовались — но без Идеи их бунт не смог перерасти в революцию. Без Идеи люди могли только разрушать, не зная, как можно создать новое.
          — А что такое Идея? — спросил я. — Что вы имеете в виду? — ведь это слово не отбрасывает тени.
          Идея, говорил Кузьма Николаевич, это просто-напросто некоторые выводы о том, как сделать мир лучше. Едва человек задаётся этим вопросом, как мозг его тотчас принимается за обработку всех содержащихся в нём знаний и уже имеющихся выводов, — и тут-то процесс и начинается. Можно с уверенностью сказать, что жить ради себя и своей семьи — не Идея. Живя лишь ради этого, человек берёт что-то у мира и уносит себе, а мир от этого скудеет. И рано или поздно оскудевший мир поворачивается к таким людям спиной. Поэтому если человек по-настоящему хочет блага себе и своей семье, он должен думать над улучшением мира. Также можно сказать, что Идея это не вера.  Едва дело заходит о каких-то конкретных действиях, включается логика, а она — злейший враг веры. Не одна великая Идея потерпела поражение из-за того, что в неё лишь верили, не понимая. Всегда находились негодяи, которые спекулировали на бездумной вере людей, наживались на ней и дискредитировали Идею. Ясное дело и то, что заменители Идей, вроде субкультур и политических партий — не Идеи, но жалкие их огрызки. И патриотизм — не Идея, если только под родиной патриот понимает не весь мир.
          — Один правитель, — сказал Кузьма Николаевич, — пожертвовал своей страной, пытаясь остановить конец света. Законы позволяли ему воспользоваться ядерным оружием, если создастся военная ситуация, угрожающая существованию страны. Но он им не воспользовался, даже когда войска противника окружили его столицу. Правитель понимал, что если ядерным оружием воспользоваться, страна всё равно погибнет. И мир погибнет вместе с ней. Многие считали этого правителя предателем. Ты ещё услышишь о нём. Это Владимир Белевцев, генсек Дальневосточной Республики.
          — А какая Идея у вас? — спросил я.
          — Наша Идея на вид очень проста: всего-то-навсего остановить конец света и не допустить, чтобы он повторился в будущем. Но простая формулировка подразумевает, что мы должны проделать титаническую работу, и не только над внешним миром, но и над собой. Видишь ли, умирать никто не хотел, но двенадцать миллиардов людей умерли. Они рады были остановить конец света, но делали всё, чтобы он поскорее настал. Все эти погибшие люди не видели взаимосвязи между своим поведением и наступающим апокалипсисом. Это ещё Сократ сказал: человек был бы хорошим, если б знал, как это и зачем. Так вот, мы должны объяснить людям, как и зачем им быть хорошими, и как не допустить конца света. Мы должны дать им философию, поскольку лишь она может сделать человека хорошим.
          — Ну, тут я осмелюсь не согласиться. Могу сказать, что частенько встречал хороших людей без философии. И встречал плохих с философией.
          — Всё верно, — кивнул Учитель. — Хорошим человеком можно быть без философии, если тебя воспитали другие хорошие люди. Однако тебе, если ты просто хорошо воспитанный человек, без философии легко сделаться плохим. Тебя легко одурачат хитрецы. Или найдётся друг, который повернёт не в ту сторону. Или подвернётся искушение, о котором воспитатели тебя не предупредили. Да мало ли чего ещё... Ты согласен?
          — Допустим...
          — Потом. Злых людей с философией нет. Плохие люди могут долго рассуждать о том, почему они такие плохие (как, например, фашисты), но эти рассуждения будут вторичны по отношению к их действиям. Это будет оправдание, а не философия. Плохими людей делают исключительно жизненные обстоятельства вкупе с древними инстинктами, и никакой философии тут не требуется. А что делает людей хорошими? — Вот вопрос. Где используются понятия «добро» и «зло»? В психологии? — Нет, психология занимается другими вещами. Этика? — Этика это раздел той же философии. А больше вариантов нет.
          — Религия ещё может делать людей хорошими, — заметил я.
          — Не всякая, а только такая, которая основана на философии, как, к примеру, христианство. И опять же, к вопросу о вере: заповеди религий воспринимаются не на уровне логики, а значит, каждый человек понимает их по-своему. Оттого религия с равным успехом может сделать человека как хорошим, праведником, так и плохим, инквизитором, фанатиком. Только логика объединяет людей; только то, что доказано логически, понимается всеми одинаково.
          Так говорил Кузьма Николаевич, философ из странного, странного мира на границе эпох.
          — Вы, — сказал я ему, — вы говорите правильные вещи. Но безыдейность, которую вы так не любите, позволяла человеку главное: быть самим собой, то есть свиньёй, которой не нужно ничего, кроме жратвы и развлечений. Никуда от этого не деться. Психологию никто не отменял.
          — Мы отменим, — произнёс Учитель. — Ведь даже те, кого ты называешь свиньями инстинктивно стремятся к Идее, — не зря же ради них властолюбцы придумали все эти идеезаменители, вроде субкультур и футбола. Так что стремление к Идее есть у всех — и наша цель пробудить его. Психологи отчего-то неохотно говорили об этом стремлении. Зато чего только они ни насочиняли: и комплекс роста, и психоанализ, и коэффициент интеллекта!.. Кто-то получал от подобной ереси деньги и удовольствие, но большинству людей сии откровения не принесли ничего хорошего. Психология не объясняла членораздельно, ни как нам разобраться в наших пороках, ни как с этими пороками бороться, ни, главное, зачем бороться. Психология и не могла это объяснить, потому что была оторвана от понятий «добро» и «зло». Поэтому перво-наперво мы отменим психологию.

***
          Закончив разговор, Учитель ушёл, чтобы обсудить что-то с Выключателями Света, а я вышел наружу, и обнаружил Учеников.
          Кольцевой фундамент купола Калиновки возвышался над землёй на метр, а в ширину он достигал метров пяти. Прямо на этом фундаменте, в том месте, где в куполе зияла пробоина высотой не меньше трёх этажей и шириной около десятка метров, Ученики развели костёр и зажарили на нём шашлык. Лес с этой стороны подступал вплотную к экокомплексу, и осыпавшиеся с веток листья влетали с порывами ветра в пробоину купола, находя последнее пристанище в вечно тёмных, сырых обесточенных лабиринтах. В обширном помещении, начинавшемся сразу за пробоиной, наносы земли и перегноя были в нескольких местах раскопаны, и в образовавшихся ямах лежали чёрные пластиковые бочки, на которые Выключатели Света наклеили жёлтые треугольники со значком биологической опасности и надписью «BIOHAZARD». Сами Выключатели Света опасных находок не сторонились: трое их расположились у костра вместе с Учениками Кузьмы Николаевича.
          Я, придя к костру после разговора с Учителем, сел в стороне от остальных, у края пробоины в куполе, и, свесив ноги с фундамента, глядел в землю. За спиной говорили о каких-то семенах, о квенитах, о зеркальных сетях, но я не пытался подслушать и разобраться в чужих делах. У меня ещё будет время сделать это.
          Один из Выключателей Света, высокий, хорошо выбритый, лет тридцати пяти на вид, подошёл ко мне, постоял чуть-чуть рядом, пристально меня разглядывая. Его чёрно-зелёная одежда была сделана из слегка блестящего полимерного материала, а на левом рукаве была нашивка в виде зелёной лампочки в чёрном круге. Он ничего не сказал и вскоре отошёл. Зато подошёл Антон.
          — Ешь шашлык, — сказал он, пихая меня в плечо и размахивая шампуром с кусками жирного жареного мяса. — Ешь. А то когда ещё в следующий раз для нас баранчика не пожалеют? — Я целый год такой роскоши не ел — всё эти чёртовы грибы да лепёшки!
          — Мне нравится ваш ход мыслей, Антон, — неожиданно для себя воодушевился я и, встав, направился к костру, а именно к Свете. Та сидела в компании Тиграна и Ким Сон Хи, невысокой черноволосой кореянки, своей лучшей подруги.
          — Как дела? — спросил я, отчего-то не садясь рядом с ними. — Устала?
          — ... я раз десять пересчитывала, — договорила Света Ким Сон Хи и повернулась ко мне.
          — Совсем нет, — ответила она мне. — А ты беспокоишься?
          — У тебя вид какой-то расстроенный, — сказал я, хотя вид у Светы был самый обычный.
          — Это потому что поперёк мерить надо, — сказала Ким Сон Хи Свете.
          — Я и мерила поперёк, — ответила Света. — Я не расстроена. Мне не нравятся Выключатели. Ходят тут... Терпеть не могу, когда люди напускают на себя таинственный вид.
          — А как же я? — вмешался Тигран. — Меня тоже терпеть не можешь?
          — О, да ты само воплощение таинственности! — Света, отвернувшись от меня к нему, рассмеялась. — Особенно с этой трёхдневной щетиной.
          — Я самый таинственный! — обрадованный Тигран ослепительно улыбнулся — так, как умел только он.
          — За что все так не любят Выключателей? — спросил я, чтобы спросить хоть что-нибудь. — Конкурирующая фирма?
          Света не знала, что такое конкурирующая фирма; брови её нахмурились, и на лице её установилось непонимающее выражение.
          — Давай пообсуждаем их? — предложил я. — Обожаю обсуждать людей у них за спиной.
          Непонимающее выражение на лице Светы выразилось отчётливее, и к непониманию добавилось что-то неуловимо-сердитое; она, вновь отвернувшись, продолжила говорить с Ким Сон Хи о неведомом предмете, который нужно было измерять только поперёк. Я ощутил себя лишним.
          — Мы долго здесь пробудем? — спросил я Антона, стоявшего поодаль, но видевшего всю сцену.
          — До вечера. Потом спать пойдём, а утром домой двинем. Попробуй шашлыка.
          — Хорошо! Тащи!

***
          С Учениками я практически не общался. Они не сторонились меня — просто работы было много, в лагерь все возвращались затемно и усталые, да и мало ли кто я такой? — К Кузьме Николаевичу приходили время от времени разные люди, издалека и не очень, и Ученики не вмешивались в дела почтенного наставника. Было, правда, и ещё кое-что. Культурный барьер. Я понимал, что Ученики лучше меня, что им есть зачем жить, что ими движет Идея, и мне, дабы наладить с ними диалог, нужно подняться до их уровня, а не им опускаться до меня. Однако подниматься это слишком. Что поделать? — я ведь и вправду родился тогда, когда и на идеи, и жизнь, подчинённую высшей цели, смотрели с усмешкой. Знаете, человек, нечистый духовно, видя людей, которые лучше него, думает, будто они на самом деле ничуть не лучше, а только прикидываются, или не знают о жизни чего-то такого, что знает он.
          Дичился я людей. Разве что Антон, который единственный, за исключением Кузьмы Николаевича и Светы, знал о моём происхождении, часто разговаривал со мною и всегда рад был оказать помощь. Он много расспрашивал о прошлом, и я охотно отвечал на все вопросы, находя неведомое доселе удовольствие в объяснении элементарнейших вещей, знакомых в XXI веке и малому ребёнку. Я учился давать лаконичные и доходчивые определения таким явлениям как деньги, общественный транспорт, выборы, и проч. Формулируя эти определения, я наводил порядок у себя в голове, пытался более объективно взглянуть на век, в котором не так давно жил, систематизировать знания о нём, найти в них пробелы, несоответствия.
          Для Антона мои рассказы были не такими понятными, как самого меня. Так, к примеру, деньги он считал какой-то сложной игрой, в которую набери побольше очков — и все станут тебя хвалить. «Неужто когда будешь умирать от голода, с тебя станут спрашивать эти бумажные и железные фишки?» — удивлялся он. — «Будут, будут», — заверял я и вновь пускался в бесплодные рассуждения об эквиваленте товаров и труда. Ещё хуже дело обстояло с рассказами о наркотиках. Антону, родившемуся в эпоху торжества духа над материей, казалось омерзительной дикостью, что люди по собственной воле отравляли себя всевозможными порошками и микстурами, ухитряясь получать от этого удовольствие. Люди будущего умели брать под контроль сложнейшие процессы, протекающие в их организмах: от кровяного давления и интенсивности мозговой деятельности до регенерации тканей и расщепления ядов. Для них было парой пустяков перенаправить сигнал от любого рецептора в центр удовольствия мозга и начать испытывать наслаждение от какого угодно внешнего или внутреннего раздражителя. Только это считалось дурным тоном.
          Однажды культурный барьер, вставший между нами с Антоном, едва не довёл до драки.
          На следующий день, когда Ученики приготовились выдвинуться из Калиновки домой, Антон маялся от безделья.
          — Что же делать?! — стенал он. — О! Ну что же!
          — Давай, — предложил я ему, — давай пойдём в Кремль и залезем в кабинет президента? Я буду диктатором всея Земли, а ты — моим ничтожным лакеем?
          — Не получится. Кремль взорвали, и теперь на его месте новое русло Москвы-реки.
          — Тогда пойдём в Белый дом.
          — А такого я вообще не знаю. Что за Белый дом?
          — Учебник по истории почитай.
          — История — это сказка, рассказанная дуракам, — категорично заявляет Антон, вынуждая сдаться. Говорю:
          — Тогда-а... Тогда можно поджечь этот застойный плебейский городишко под названием Москва и играть на лире, как император Нерон.
          — Мне нравится ваш ход мыслей, Александр.
          Мы решили прогуляться до городских кварталов и заглянуть в один старый небоскрёб, чтобы полюбоваться с последнего этажа на заброшенную Москву. Небоскрёб возвышался    посреди одичавшего парка, огороженного чугунным забором с безвкусными завитушками. В западной оконечности парка находился живописный прудик, в котором плавали золотые листья. Подступ к небоскрёбу со стороны входа в парк загораживала обширная двухэтажная пристройка с сохранившейся вывеской: «СУПЕРМАРКЕТ СОФИЯ».
          Щёлкнув для пущего эффекта пальцами, Антон зажёг перед собой светящийся магический шар и бесстрашно проник через разбитую стеклянную дверь в зловещий супермаркет. Я робко проскользнул следом. Голубоватый свет шара выхватил из плотного сумрака часть зала: пыльные витрины, опрокинутые полки, ряд кассовых кабинок, поблёскивавшие кафелем стены, коробки, ящики, непонятные предметы замысловатых форм. Пахло отсыревшей извёсткой и плесенью. Антон подошёл к одной из кассовых кабинок, вытащил из неё толстую пачку порыжевших купюр с петухами и славянскими узорами — билетов Центрального Банка Российской Федеративной Демократической Республики в сто рублей достоинством, — и потряс деньгами у меня перед носом.
          — Смотри, сколько их, — говорит. — Возьми. Богачом будешь.
          — Дурак ты, — отвечаю. — Кому они теперь нужны?
          — Мало ли... Раньше бывало так, что какой-нибудь человек забирался в старый магазин ли склад, да и помирал там, среди золотых побрякушек и всякого технического хлама... Сейчас, правда, таких поменьше стало.
          «Ну да, ну да, — думаю. — Раньше многие так мечтали: наступит конец света, и будут они сидеть в магазинах на ничейном барахле, как драконы на сокровищах»...
          Мы углубились в супермаркет, прошли мимо указателей с надписями «Гастрономия», «Бакалея», «Бытовая химия» и «Обувь» в отдел «Вычислительные машины и роботизированные системы», где высились до потолка целёхонькие стеклянные витрины, уставленные чем-то соблазнительным. В темноте не разобрать, чем именно, но моё воображение тотчас нарисовало андроидов, киборгов и суперкомпьютеры. Я открыл первую попавшуюся витрину, в которой стояли чёрные, серебристые и золотые прямоугольные предметы величиной с толстую тетрадку. На ценниках перед ними было написано: «Портативная фотонная вычислительная машина «Стрела М-8», производство РФДР, цена 93 руб.». Выглядели эти «Стрелы» как прямоугольники из пластика, на одной стороне которых отштампован крест, а на другой, нижней, с четырьмя резиновыми ножками, — приклеена этикетка с теми же надписями, что и на ценнике: ««Стрела М-8», Оренбургский завод вычислительной техники им. Зорана Питича, 2066 год выпуска». Ни тебе экрана, ни клавиатуры, ни шнуров, — только маленькая кнопка на торце.
          — Послушай, — говорит Антон, который ушёл вперёд по тёмному коридору супермаркета, но, услышав, что я копаюсь в витрине, вернулся назад. — Надеюсь, ты не собираешься брать эту штуковину с собой?
          — Почему?
          (Я как раз расстёгивал рюкзак, чтобы положить в него пару компьютеров).
          — Терпеть не могу машины.
          — Что же они тебе плохого сделали? — интересуюсь я. Наш разговор меня забавляет. Фантастика: далёкий потомок, честный и справедливый, призывает к ответу своего транжиру-предка, промотавшего целый мир.
          — Мерзкие они, — говорит Антон. — Не могу на них смотреть. Мне отвратителен вид пластика, понимаешь? Мне противно, когда что-то крутится, жужжит... Когда светится что-то.
          — Так и твой шар сейчас светится.
          — Шар — это одно. А машины — совсем другое. Шар — это моя энергия. Часть меня. А машины — это не я. Машины это как костыль для здорового человека.
          — Но я-то не колдун, — пытаюсь возразить я. — Мне-то костыль нужен!..
          — Ты непременно станешь колдуном! — перебивает Антон. — Я тебя всему научу.
          — Ты говоришь «костыль», — повторяю я предыдущую его фразу. — Но на свалке мы пользуемся грузовиком, чтоб обелиски расставлять.
          — Это не наш грузовик. Его нам крестьяне из Калиновки дали.
          — Не важно, чей он, — говорю я. — Важно, что ты им пользуешься.
          — Люди ещё не в достаточной степени овладели искусством колдовства. Пока мы не можем силой мысли перемещать такие тяжёлые предметы, как обелиски. Но скоро научимся.
          — Вот как? — я сел на корточки, чтобы удобнее было расстегнуть молнию на рюкзаке, а заодно собраться с мыслями. Антом маячил передо мной, и по его резким движениям было видно: он сильно взволнован.
          — А почему, ты думаешь, я хочу взять эти устройства? Ты знаешь, что такое компьютеры?
          — Я думаю, у тебя сильная зависимость от машин, — сказал Антон. — Ты, главное, не подумай, что я хочу обозвать тебя механистом (в твоё время нельзя было иначе: люди не знали колдовства), но механисты очень зависимы от техники. И ты зависим. Для тебя непросто с ней расстаться. Но я помогу. Дай-ка это сюда! — он нагнулся, чтобы вырвать у меня «Стрелу», но я быстро засунул компьютер в рюкзак и отстранил его руки.
          — В помощи не нуждаюсь, — заявил я. Надо же! — техника и наркотики стояли для Антона в одном ряду! Конечно, немалая доля правды в этом была, ибо многие в эпоху Потребления и месяца не могли прожить, чтобы не купить модную и красивую игрушку из тех, что тысячами пихали нам в глотки интернациональные корпорации. Тут Антон прав. Но какая-то фанатичность была в его словах. Подобно тому, как в мире после конца света удивительные, переходящие грань волшебства открытия науки и техники сосуществовали с ужасающим, всевозрастающим упадком, так и в светлой голове Антона, в тени честности и прямоты, гнездились варварские, провонявшие зачумлённым средневековьем предрассудки.
          — Ты понимаешь, что компьютер — это не машина? — спросил я его. — Понимаешь, что это хранилище информации? Уничтожить компьютер — это как сжечь библиотеку. Ты же не сжигаешь библиотеки? — я посмотрел на него, готовясь, в случае чего, врезать. Но тот больше не пытался отнять «Стрелу». Он решил немного послушать мои доводы, хоть глаза его и горели.
          — Компьютер — это хранилище знаний, — говорил я. Там вся наша культура. Многое из того, что было уничтожено во время войны: картины, книги, записи музыки, — это потеряно. Это осталось только на компьютерах, в виртуальном виде. Ты же не хочешь потерять все произведения искусства?
          Я боялся, что все это слова были лишены тени в глазах Антона. Они не говорили ему ничего. Он, может быть, и хотел бы спасти произведения искусства, если б знал, что это такое и зачем они нужны. Все мои рассуждения были для него  оправданием наркомана, которое тот выдумывает, чтобы получить ещё дозу наркотика. А я не мог ничего объяснить Антону быстро и понятно. Мысль нужно было долго обдумывать, долго высказывать; когда же люди разговаривают, да ещё в такой ситуации и в такой обстановке, времени нет. Как никогда ясно видел я, глядя на Антона, что образование человека, его знания, — это не просто свитки, пылящиеся на полочках мозга, не просто мёртвый груз информации. Знания — это и есть мы. У Антона не было каких-то знаний, какими располагал я, и он вёл себя совершенно по-иному.
          — А, чёрт с тобой! — я махнул рукой и вернул «Стрелу» на витрину. — Пойдём уж.
          — Нет, — сказал Антон. — Возьми, если хочешь. Я верю тебе. Ты знаешь, что творишь.
          Вот и попробуй понять людей после такого...

***
          Из супермаркета по извилистым коридорам мы попали на пожарную лестницу. На последнем этаже небоскрёба Антон недавно вскрыл богатую квартиру, из окон которой, по его словам, открывался замечательный вид.
          На лестнице я раз пять чуть не умер от гипоксии, но сие обстоятельство не помешало мне, пользуясь светом магического шара, читать надписи, покрывавшие стены подъезда. В них лучше, чем в любом учебнике по истории были отражены мысли и желания людей военных лет. «Смерть врагам и оккупантам!», «Yankees, go home!»[1], «Человек человеку продавец, товар и покупатель», «Я — кандидат в пушечное мясо», «The world is in our hands»[2], «I need serenity»[3]. Символичнее же всего выглядело античное высказывание, выскобленное чем-то шершавым на предпоследнем, пятьдесят девятом этаже, на дверях лифта. «Errare humanum est»[4], — гласило оно.
          Вскрытая Антоном квартира занимала собою этаж целиком. По периметру её опоясывало окно высотой в рост человека. Вдоль окна шёл коридор, метра три в ширину: по нему можно было обойти квартиру по кругу, любуясь попутно красотами всех четырёх сторон света.
          Войдя, я сразу пошёл по кольцевому коридору, глядя через правое плечо в окно: то на вишнёвый закат, светящий в узкую щель между скатертью земли и плоскостью сплошных туч, то на восточные небоскрёбы, у которых западные стены от солнца сделались красными, а северные и южные — чёрными, то на хрупкие шрамы дорог и полипы домов далеко-далеко внизу. Я натыкался на кожаные кресла, на стеклянные столики, на неразличимое среди теней роскошное барахло. Грани окна, зеркала, кафель, хромированные поручни, — всё вокруг тлело недобрыми красными искрами. От высоты, усталости и духоты кружилась голова, и подгибались ноги.
          Разумеется, в этой квартире жили не простые смертные. Чего в ней только не было! — И прекрасно сохранившиеся вина в баре, и непонятные автоматы, служившие в быту, и подставка с красными кристаллами, на которых хранились цифровые данные для компьютеров, и роскошная мебель, и балкончики, и картины. Залы для танцев, укромные местечки для извращенцев, фонтан, джакузи, — пользуйтесь! В одной комнате на полу была навалена груда золотых слитков, украшений, монет, а на ней лежал скелет человека, обосновавшегося в покинутом жилище богачей и понатащившего сюда ненаглядные блестящие побрякушки. Скелет был совсем не страшным; я даже подумал сначала, что он пластмассовый.
          Страшный гнев внезапно овладел мной. Шестьюдесятью этажами ниже в кромешной тьме лежал город. Его строили восемьсот лет и восемьсот лет будут разгребать оставшееся после него дерьмо. А люди, жившие между этими двумя временными отрезками за счёт предыдущих и последующих поколений, очень гордились собой и своими достижениями. «Мы заслужили то, что у нас есть, и всё в нашей жизни fine!».
          Изнеженные и избалованные, как маленькие дети, они придирались к неглаженным брюкам, боялись коснуться малейшего пятнышка грязи. Им не нравились сиденья без подогрева, сады без бетонных дорожек, песни, не попавшие в парад мод. Они выкидывали на свалку подготавливаемые веками шедевры технической и художественной мысли, едва они им надоедали. Всего-то им было мало: ведь неспроста они не были против передела мира?
          Имя им — потребители. Капризные, вечно недовольные. Вруны и пустозвоны. Ищущие добра от добра. Отъявленные мизантропы, друг друга до глубины души презирающие за всё ту же лень и равнодушие, изнеженность и избалованность. Перестрелявшие и друг друга, и тех, кто на них работал. 
          Нет сомнения, здесь красиво, изысканно. Комфортно. Высота и тишина, и даже за пятьдесят лет запустения нигде нет ни пылинки: так совершенны были технологии очистки воздуха. Но это только потому, что кто-то всю жизнь смотрел в землю. Кто-то за всю жизнь заслужил себе деревянный ящик, обитый бархатом. Кто-то убивал себе подобного. Кто-то прозябал в провинциальной пятиэтажке с видом на заводскую ограду, или в избушке на краю целинного поля. В восемь утра по будням люди в электричках и автобусах с ненавистью смотрели друг на друга, не потому что на них давили столь противные Антону машины, нет, — им всего лишь хотелось на ком-то сорвать вполне закономерную злобу, но настоящего врага они не видели и видеть не могли.

***
          В дверном проёме, облокотившись плечом косяк, стоял Антон в лимонной куртке. За его спиной горел магический шар, и закатный свет становился всё тревожнее, предвещая беду.
          — Поганое место, — сказал Антон. — На крови построено. А ты хотел поджечь город?
          Я хотел поджечь не город. Давно ещё, в детстве, когда я видел неправильное везде, где оно было (а было оно везде), когда абсолютное зло колыхалось за окнами моей квартиры, и насилие вот-вот готово было постучаться в дверь, я не знал, куда деться от страха, и хотел поджечь свой дом. Многоэтажку в стиле функционализма, заселённую мытыми людьми с холёными белыми лицами, умащёнными кремами и гелями (из-под лиц этих рвался голод), сытыми и одетыми людьми, самыми гуманными и человечными в истории, хрупкими (жаждущими крови) созданиями. Я хотел подпалить свой старый диван, а чтоб лучше горело — открыть на кухне газ. Самому же — выпрыгнуть вниз головой с последнего этажа. Мир, знал я уже тогда, изменить нельзя, и людям не втолкуешь, кого нужно ненавидеть. Они будут ненавидеть первого встречного, независимо от того, является он причиной их бедствий или нет. Неисправимые мизантропы, дьявол их побери. Слишком много развелось людей, презирающих людей. Я хотел наказать их,  и через сто лет неожиданно вспомнил об этом.
          — Хотел, — признался я. — Только не город. 
          — Так давай подожжём! Я давно решил сжечь дотла это место. Ух, весело будет!
          Я предложил спуститься на первый этаж, но Антон сказал, что лучше сначала поджечь эту квартиру, а уж потом спуститься, дабы огонь шёл не снизу вверх, а сверху вниз, и люди, которые могли быть в здании, имели бы возможность заметить пожар и спастись. Антон был человеком новой эпохи: ему, в отличие от меня, могло прийти в голову, что наша безумная выходка способна кого-то погубить.
          Он чиркнул спичкой и, придурковато горбясь и осклабившись, торжественно поднёс её к полупрозрачному покрывалу, лежавшему на журнальном столике. Покрывало быстро загорелось, огонь переметнулся на синтетическое покрытие стен, на подвесной потолок. Стало светло, как днём, и через минуту процесс прошёл точку невозврата.
          Полимерные вещества, заполнявшие квартиру, жутко дымили, а воздух и без того был затхлым, и чтобы не задохнуться от угарного газа, мы поспешили на лестницу. Сначала мы спускались по ступенькам неторопливо, не подозревая ещё, какой монстр просыпается над нашими головами. Но этаже на пятидесятом магический шар на секунду осветил струйку дыма, сочившуюся из шахты лифта, и нас объял страх. Когда реакция вышла из под контроля, мы перестали понимать, зачем сотворили это, и решили, что сошли с ума.
          Мы побежали. Спотыкались, катились кубарем, вскакивали. А тонкие нити дыма всё сильнее опутывали нас, и несколько раз я кашлял. Слышался далёкий грозный шум, что-то глухо падало, звенело, разбивалось. Я думал в такт дыханию: «Толь-ко не за-до-хнуть-ся, то-ль-ко не зад-дох-ну-ться».
          «Errare humanum est»... Голубой шар, чёрный дым... Перепрыгиваем через пять ступенек, через шесть... «Yankees, go home!» Теперь точно сдохнем. Зачем я сюда потащился? Зачем дошёл до самого верха? Зачем сказал Антону, что хочу поиграть с огнём? А он для чего меня переспрашивал? Человек новой эпохи???
          — Не!.. За!.. Дхнуться!!! — выкрикнул я, выбегая через чёрный ход на улицу. Антон оттащил меня назад, в дверной проём, поскольку, как более вменяемый, видел, что сверху летели капли горящего пластика, кинжаловидные осколки стекла и раскалённые бетонные крошки.
          Тишины и след простыл — звон, треск, грохот. Яркий свет. Пламя, весело скакавшее по занавескам и скатертям, за несколько минут превратилось наверху в огненное море, и виной тому — мы. Я не думал, что так получится.
          — Прикройся! — закричал Антон. Глядя как он замотался в лимонную куртку, я натянул на голову рюкзак и побежал через зону падения обломков в оранжево-чёрный парк, по ярким лужам, мимо багровых древесных стволов, сквозь кусты пламенеющего терновника.
          Мы сами не заметили, как перемахнули через парковую ограду с чугунными завитушками. Но за оградой тоже было очень жарко, и мы, на своё счастье, отходили от пожара всё дальше и дальше. Огонь, словно график инфляции, быстро взвился вверх, охватил весь небоскрёб и пробуравил небо. Облака над пожаром таяли, вода в пруду закипала.

***
          Небоскрёб полыхал как исполинский Вечный огонь на братской могиле Героев Всех Войн, как символ торжества интеллекта над беззащитной природой, или безумия — над разумом. Взвивавшиеся более чем на полторы сотни метров вверх языки пламени лизали ночные облака, а те светились от жара вишнёвым светом разогретого металла и плавились мелкими дождевыми каплями. Деревья старого парка умирали и обугливались; вода тихого пруда, в котором до нашего прихода мирно плавали золотые и бордовые осенние листья, бурлила и испарялась. Раскалённые куски стекла и керамики отлетали от стен оранжевыми искрами и улетали вместе со взбесившимися воздушными потоками высоко-высоко вверх и гасли там, и падали на землю чёрными, уже невидимыми осколками.
          Это было очень громко. Может быть, эскадрилья бомбардировщиков ревёт громче, но от жуткого звука пожара дрожала земля, и я дрожал вместе с ней. В разогретом воздухе и паре очертания реальности искажались, и от этого чудилось, будто окружающий мир готов вот-вот расплавиться; словно Хаос, который Главный Теоретик с таким трудом обуздал и подчинил законам физики, нашёл лазейку во Вселенную и, прорвав благодаря мне и спичкам ткань бытия в одном месте, будет отныне расширяться и расширяться, пока в него не канет всё мироздание. 
          Наш мир всегда висел на грани гибели. Он готов был загореться от малейшей искры, а огонь хитёр и глуп. Он хочет гореть здесь и сейчас, хочет всего и сразу, и не думает о будущем, которое настанет, когда сгорит всё, что его окружает. Он жаждет выполнить смысл своей жизни; на последствия плевать.
          Пылая в центре Солнечной системы, огонь тянет свои длани к планетам.  Он знает, что ему не дотянуться до Земли, и делает ход конём: дарит себя людям.
           Всё, что создано людьми, это он.
           Chik-fire!
           Давным-давно из горнила едва-едва укрощённого огня, добытого не самими нами, но украденного из лесного пожара или подаренного Прометеем, явились на свет первые удобоваримые блюда, глиняные горшки, закалённые наконечники для копий. И с тех пор цепочка не прерывалась. Компьютерные процессоры, корпуса космических кораблей, турбины атомных электростанций, — каждый из этих предметов изготовлен в огне, что, будучи зажжённым однажды в прошлом, не гас никогда. Раздувшийся до размеров мирового пожара, в XXI веке он был надёжно спрятан от посторонних взоров в многоуровневых лабиринтах инфраструктуры. Он спрятан — но везде ощущалось его присутствие. Пламя, перейдя из одних состояний в другие, светило из лампочек, грело из батарей центрального отопления, дымило из выхлопных труб автомобилей и заводов. Огонь был везде, и всё, что создано людьми, это он.
          И чем дальше к будущему, тем больше его становилось, — люди сами его раздували. Его было слишком много, но людям казалось, что его не хватает, и к солнечному огню они добавили ядерный. Зачем? — он сожжёт нас, сожжёт...
          Глядя на огонь, вдыхая долетавший до нас тошнотворный запах дыма, я думал, что ткнул раскалённым паяльником в человека, который чудом выжил после страшного пожара. Что я налил ртуть в кофе тому, кто только-только стал оправляться от тяжёлой болезни. Что я совершил ужасное преступление, за которое одно наказание — вечный ад.
          Деревья вокруг небоскрёба начали загораться. Мы могли убежать, а они, дающие нам жизнь, что бы ни случилось, какие бы муки им ни грозили, были обречены всегда оставаться на месте, как прикованные к крестам боги.
          Пожар переходил на лес. Нам стало плохо, ведь мы знали, что вся Москва это лес, и вокруг Москвы сплошная чаща, и всё загорится.
          — Надо бежать домой! — вскричал Антон, который уже две минуты как теребил меня за рукав. — Надо звать наших! Может, ещё не поздно остановить это!
          Над нами раздался мощный и глубокий взрыв. Ближе к верхушке небоскрёба возник огненный фонтан, и верхняя часть здания, медленно накренившись, стала оседать в одну сторону, а нижняя — в другую, прямо в пруд. Старый бетон рассыпался, и небоскрёб не падал, а словно бы складывался, как домик из домино. Антон бросился на землю и повалил меня; мы уткнули головы в траву. Хоть мы и находились на более чем почтительном расстоянии от пожара, на нас обрушилось цунами горячего воздуха и пара, падали камни, что-то обожгло мне ногу.
          Потом, когда наступило завтра, и пожар, благодаря тому что лес промочили многомесячные дожди, утих, я стал размышлять о причинах взрыва. Антон сказал мне, что, очевидно, у кого-то в квартире «на чёрный день» был припасён ящик-другой динамита или чего поинтереснее. В этом военном мире в любом доме можно было найти сюрприз, который только и ждал, что придут дураки и подожгут фитиль.
          Но тогда я об этом не думал. Я был всецело поглощён персональным концом света.


*про страхи*


          Убежище нашего клана находилось в полуподвальном помещении бывшего цветочного склада, затерянного в лабиринте покосившихся гаражей и крепких клёнов и рябин. Помещение его разделяла надвое фанерная перегородка, с одной стороны которой находилась мужская половина, а с другой, дальней от входа, — женская. Вдоль обитых деревом стен убежища стояли деревянные и пластиковые этажерки, забитые всевозможными коробками, кастрюлями, горшками и книгами. Посреди мужской половины на пол были набиты почерневшие листы железа, обложенные по краям кирпичами, — очаг. Дым от него поглощал светящиеся голубые шары, висевшие под потолком и выполнявшие одновременно и функцию люстр. Вокруг очага на дощатом полу лежали картонки, матрасы и кучи не очень чистой одеждой на все сезоны. Над матрасами, привязанные к потолочным балкам, висели гамаки. В убежище ничем не пахло: все запахи или впитывались тем же голубым шаром, или уносились сквозняком, влетавшим с «улицы».
          Днём здесь бывало пусто, все расходились по делам, и оставалась лишь пара дежурных, назначавшихся поочерёдно, чтобы готовить обед и делать уборку. Два раза этот жребий выпадал нам с Антоном; мы варили похлёбку, подметали пол, стирали со стен следы грязных пальцев и мыли посуду в большом озере за железной дорогой, — в том, которое в моё время было грязным болотом.
          Вечером все пятнадцать Учеников и их Учитель обыкновенно собирались у очага, и становилось очень уютно. На улице стоял сентябрь, хотелось спать, и мы чувствовали, что живём в таком медвежьем углу, который глуше самой далёкой деревни, что мы сидим у огня в конце времён, после Страшного Суда и Второго Пришествия, что мы словно греемся и разговариваем на краю Вселенной, и по правую руку от нас кончаются звёзды, а по левую уже начинается предвечная тьма.
          Ночью становилось страшно. Всего. Город был набит трупами, и я вспоминал это. Вспоминал, как по собственной воле брал в руки черепа и заглядывал в пустые глазницы. Как шёл по лужайке и споткнулся, и оказалось, что мои ботинки зацепили торчавшие из земли человеческие рёбра. Ночью мне чудилось, будто тогда мертвец высунул кости на поверхность специально, чтобы схватить меня. Мерещились призраки, волки, две длинные старческие руки, тянущиеся за мной с Зоны. А когда сквозняк колыхал брезент у входа, я понимал, что кроме нечистой силы есть на свете и материальные скоты, которым ничего не стоит зайти в убежище с автоматами и перестрелять всех нас просто так, ради кровавого веселья. Больше нет ни законов, ни полиции. Я  один среди чужих и сам себе чужд. Когда я осознал, что перемещение во времени это не сон, моя прошлая жизнь поблекла и окуталась туманом. Я-настоящий, жаривший грибы под магическими шарами, выбивающий на обелисках руны, поджигающий небоскрёбы и философствующий на руинах с мудрецами, — этот человек не имел ни малейшей связи с тем Я, который жил в 2005-ом году в маленькой квартирке и тщетно искал в трещинах на потолке выход. Да и тот Я не был мне родным.

***
          Мой страх нарастал. Он давно хотел, чтоб я поджёг небоскрёб, и в пожаре сгорела моя связь с Безмятежностью. Преступление было совершено, и страху больше не надо было ждать полуночи, чтобы воцариться в душе. Уже под вечер, когда Ученики рассаживались вокруг костра, парни и девушки улыбались друг другу, я смотрел на них и боялся. Кто я для них? Что мешает им вышвырнуть меня в ночь?
          Мало того, что я не ценил ни благородства, ни гостеприимства, — я ещё и напакостил этим людям, исподтишка, как подобает настоящим ничтожествам. Я, едва войдя к ним в дом, стал издеваться над их трудами. С содроганием воспроизводил я в памяти ночь пожара. Небоскрёб горит, деревья умирают, тучи дыма и пепла улетают в и без того загаженную атмосферу, а драгоценный воздух сгорает. Теперь Ученики имели право предать меня анафеме, изгнать, убить.
          Что значил мой поступок? Зачем я устроил пожар? Месть? — Кому мстить, если все умерли? Веселье? — Да какое там было веселье?!
          Я не мог отрицать, что это было безумие. Я не способен контролировать себя, и небоскрёб стал лишним тому доказательством. Мудрая Света знала: я не такой добрый, каким кажусь. И кто-то проник вместе со мной в Безмятежность; он смертельно опасен.
          Мне очень нужно с кем-то поговорить. В XXI веке не было человека, которому я мог бы открыть душу. А в XXII?
          Вопрос, одинаковые люди во все эпохи или разные, перестал быть для меня отвлечённо-философским. Изменилась ли человеческая природа от применения ядерного оружия? Действительно ли настало время говорить правду? Если да — я расскажу обо всём Свете, и она не будет меня презирать. А коли нет — то прощай... Коли нет, значит правду нельзя говорить никогда.

***
          — Зачем вы это сделали? — спрашивал Учитель. — Не молчи.
          Я сидел на корточках, смотрел в лужу и видел в воде смутные контуры вытянутого небритого лица и спутанных длинных волос, отражение серебряной серьги, подаренной Антоном, и собственной беспросветной тупости. Так выглядела преисподняя снаружи. А внутри стоял я. Только я. Один.
          — Я не знаю... Можете сделать со мной что хотите.
          — Я и делаю. Спрашиваю, вот, зачем ты это сделал.
          Я встал и заходил из стороны в сторону.
          — Говорю же, не знаю! Сначала я хотел отомстить богачам... потом вспомнил детство... В детстве я хотел поджечь свой дом.
          — Зачем?
          — Не знаю... В нём жили наглые и самоуверенные люди, которые считали, что все им должны, что мир устроен справедливо, и они всегда получат по заслугам... Меня так тошнило от этого, что жить не хотелось. Я думал, что смогу их проучить... вправить кому-то мозги... Но это, конечно, не имеет отношения к небоскрёбу. Мне кажется, я спятил. Делайте со мной что хотите.
          Кузьма Николаевич стоял, прислонившись спиной к дубу, и вертел в руках упавший жёлудь.
          — Что я могу с тобой сделать? Ты молодой, я старый... Я даже и не сержусь. Я лучше тебя знаю, почему вы с Антоном это сделали. Изволь, я отвечу за вас. Ты знаешь, чей это город? Ты думаешь, он человеческий? — Нет. Этот город принадлежит безумию. И призракам. Вся планета принадлежит им. Если ты сейчас громко крикнешь, изо всех окон тебе ответят стоны покойников. Ты представляешь, сколько боли видел здесь каждый кирпич?  Вот я знаю. Я родился в Дальневосточной Республике, когда война только-только началась. Когда мне было два года, Светлоград, столицу моей страны, уничтожили ядерными ракетами. Это был самый красивый город в мире, и его разбомбили первым. Венеция, Дрезден, Санкт-Петербург, — всё это ерунда по сравнению со Светлоградом. До шести лет я жил в оккупационной зоне, потом сбежал в Москву. Москва, в отличие от Светлограда, не подвергалась атомным бомбардировкам. Агония этого города растянулась на два с половиной десятилетия. В пятьдесят четвёртом году НАТО ушло из Дальневосточной Республики, и началась война за объединение страны. Во время боёв был повреждён корпус атомного реактора на военном объекте в Коломне-девять. Последствия были не такие страшные как в Чернобыле, но люди из Москвы стали разбегаться. Тем более, и сам город бомбили. Гражданская война шла двенадцать лет. А потом наступила ядерная зима. Ты знаешь, что такое ядерная зима? Это совсем не весело. Самое неприятное это не холод и не отсутствие света, а тяжёлый чёрный радиоактивный дым, который застилает весь мир. Хоть ты на голову встань, а от дыма никуда не денешься — если только в убежище. Вот там я и сидел три года. Это был самый жуткий период в моей жизни. Я сбежал оттуда, а кто остался внутри, все умерли. На поверхности тоже все умерли. Там была пустыня. Лес высох и сгорел ещё в начале века из-за глобального потепления, а что осталось, замёрзло во время ядерной зимы. Те деревья, которые растут теперь в Москве, не старше сорока лет. Это мы посадили их, когда тучи пепла рассеялись. А война не прекращалась. И сейчас она не прекращается, хотя воевать почти некому.  Кроме нас тут живут механисты, и они нас ненавидят. Тут живут Выключатели Света, адджастеры, монахи, разная нечисть и много сумасшедших. Между самими кланами тоже нет мира. Все понимают, что нужно объединяться и строить новый город, но кто будет этим городом управлять, а главное, как, — это не могут решить. И ненавидят друг друга. Знаешь, чем Третья мировая война отличалась от остальных войн? — В ней не было никаких коалиций и союзов. Каждый воевал сам за себя. Россия против всего мира, моя партия против России, мы с друзьями против партии, а я против друзей. Это было безумие. Люди перестали понимать, зачем они нужны друг другу, и зачем вообще жить. Как ты, когда согласился принять «эликсир правды». Люди полюбили разрушение и боль, как чужую, так и собственную. Достаточно остаться наедине с любым пустым домом, и ты поймёшь это без всяких рассказов. Безумие ещё здесь, оно даже не прячется. Вы с Антоном залезли в небоскрёб и попались в ловушку. Когда ты поджигал небоскрёб, ты ненавидел кого-нибудь?
          — Всех ненавидел.
          — Видишь. Это не твоё безумие, а наше общее. Я сам, когда был помоложе, любил ходить по улицам с кувалдой и разбивать вдребезги автомобили. А сколько домов взорвано? Это не из-за войны. Это свихнувшиеся люди приезжали сюда после конца света на танках и стреляли куда попало.
          — Я думал об этом в небоскрёбе, и та лёгкость, с какой люди начинают громить всё вокруг, казалось мне особенно гнусной. Но я сам поступил так же. Поджёг, вот...
          — Мне, — признался вдруг Кузьма Николаевич, — семьдесят два года, я очень старый. А старикам в голову приходят мрачные мысли. Знаешь, какой мысли я боюсь больше всего? Что всё так и должно быть. Что человечество выполнило цель существования, и активировалась программа самоуничтожения. Люди предчувствовали конец света очень давно. Две тысячи лет подряд в искусстве порицались те пороки, которые вели нас к гибели, а с девятнадцатого века стали сочинять антиутопии, где прямо говорилось: цивилизация погибнет потому-то и потому-то. Когда объявили войну, все понимали: это конец. Об апокалипсисе пели песни, сочиняли пословицы. Если у человека случалась неприятность, он махал рукой и говорил: «Плевать, всё равно конец света скоро». А когда начали использовать ядерное оружие, все были против. Начинались революции, гражданские войны... Но ракеты, как ни в чём не бывало, продолжали взлетать. Иногда я вижу реальную причину войны в том, что люди выполнили смысл жизни. В двадцать первом веке был создан бог. А зачем жить, после того как бог создан?
          И Учитель рассказал мне о Технологической Сингулярности, о том великом Иксе, к которому стремилось человечество, начиная с первой обезьяны, обточившей булыжник.
          Каменный век, напомнил он мне мои мысли, тянулся два миллиона лет. Железный век длился пять тысячелетий. Промышленная революция заняла три с половиной века. Постиндустриальное общество просуществовало пятьдесят лет. Видно, что чем выше организована цивилизация, тем быстрее она переходит на новый уровень развития. В этом, заметил Кузьма Николаевич, нет ничего удивительного. В любом деле усложнение создаёт возможности для ещё большего усложнения. Взять, к примеру, паззл. К одной детальке можно прикрепить четыре детальки. К четырём деталькам — восемь. К восьми — двенадцать, и так далее. Системы усложняются по экспоненте, и глобальная цивилизация не исключение.
          Открыв это, философы и футурологи предсказали, что в один прекрасный момент эпохи будут сменять друг друга так быстро, что наш разум перестанет успевать воспринимать их. Следующий за постиндустриальным обществом этап развития, согласно расчётам, должен был продлиться лет пять-семь, следующий — несколько месяцев, потом — несколько дней, часов, секунд. Футурологи назвали сей феномен Технологической Сингулярностью. На бесконечно малый промежуток времени в итоге должно приходиться бесконечно большое количество научных открытий и технических новинок. Все гадали, как будет выглядеть такой лавинообразный прогресс. А выглядел он вот как.
          Ещё в XX веке учёные бились над проблемой компьютерного разума. Году так в 2035-ом американские программисты написали алгоритм для самообучающегося искусственного интеллекта, который позволял ему оптимизировать собственный программный код. В несколько месяцев ИИ переписал себя так, что смог очень быстро работать на тогдашней несовершенной компьютерной базе, с огромной скоростью обрабатывать информацию из Интернета и проникать в засекреченные библиотеки данных. Ещё через несколько месяцев на основе полученных знаний искусственный интеллект научился существовать без электронных носителей. А потом он и вовсе исчез. Считается, что он умчался в космос и там продолжает совершенствовать сам себя до бесконечности. Может быть, когда-нибудь он научится путешествовать во времени, отправится в прошлое и создаст наш мир... А может, всё будет наоборот: он доживёт до невообразимо далёкого будущего, и когда Вселенную постигнет тепловая смерть, он запустит историю по новому кругу.
          — По-вашему, он может такое?
          — Не знаю... Если в алгоритме не было ошибок, если система действительно может усложняться до бесконечности, если он не столкнулся в космосе с непреодолимыми препятствиями или с другим богом... Никто толком не знает его судьбу, но этот эксперимент повредил многие умы. Люди поняли, что теперь во Вселенной есть что-то, до чего они точно никогда не дорастут. Культурный шок.
          — Он общался с людьми?
          — На первых порах общался. Потом перестал. Он стал знать намного больше, чем мы, он оперировал такими категориями, которые никогда не поместятся в наш мозг. Зачем ему с нами общаться? Да и как?

***
          Беседуя, мы с Учителем прошли несколько улиц и спустились в овраг, где текла речка Сетунь. «Странно, — подумал я, встав на самом краю её берега, — эта маленькая речка, почти ручеёк, которую городские власти использовали в качестве надземной канализации, которую я в юности на спор переехал вброд на мотоцикле, — она старше египетских пирамид. Она текла здесь, когда люди бегали по лесам с каменными топорами. И продолжает течь, несмотря на конец света». Я поделился своей мыслью с Учителем, а тот ответил:
          — Очевидная вещь. Вселенной наплевать, существуем мы или нет.
          — А вы, между прочим, всего пять минут назад говорили, что Вселенной не плевать, и люди существовали, чтобы создать бога.
          — Про бога ты понял правильно. А о Вселенной я даже не заикнулся. Человек может жить ради создания бога, а Вселенная может на это наплевать.
          — Я не понимаю.
          — Ты не понимаешь, потому что я говорю словами, не отбрасывающими тени. Чтобы помочь тебе разобраться, надо обратиться к самой основе нашей философии. Впрочем, это давно пора сделать: должен же ты определиться, быть тебе моим Учеником или искать иное место в этом веке.
          — Я готов, — сказал я.
          — Тогда взываю к твоей памяти. Что мы договорились называть философией?
          — Что-то такое, что объясняет, как человеку быть хорошим.
          — Отлично, — сказал Учитель. — С этого мы, пожалуй, и начнём. С того, что такое «хорошо» и что такое «плохо». 
          — Так вот, — сказал он. — Я утверждаю, что абсолютное добро это прогресс.    
          — Довольно смелое заявление, — отметил я. — Вы живёте среди ужасающих последствий прогресса и говорите, что он — абсолютное добро.
          — Вот я тебя и подловил! Это, между прочим, основа потребительской психологии. С детства у нас в голове понятие «прогресс» подменили понятием «технический прогресс». Мы живём среди ужасающих последствий технического прогресса. Помнишь, я сказал тебе, что до конца света многие науки развивались неправильно, и что конец света — самое веское тому доказательство? Так вот, науки развивались неправильно, но в основном это были науки гуманитарные. К технике у меня претензий нет: орудия созидания и особенно разрушения мы научились делать превосходно. Зато человека, как выяснилось, мы не знали и тем более не умели его совершенствовать. Технический прогресс не сопровождался прогрессом во всём остальном. Это было выгодно с точки зрения политики и экономики. Глупые люди и умные машины — старая тема.
          Возьмём для примера прежнюю философию. Вопрос о добре и зле назывался у философов «вечным». Но у «вечных» вопросов существует одна интересная особенность: они давным-давно решены, просто правильный ответ затерялся в океане всякой околесицы, порождённой «свободой слова», и никто не может там его отыскать. Вероятно, поэтому-то такие вопросы и называются «вечными». Но мы, сказав, что такое добро, не откроем ничего нового, поскольку задолго до нас люди интуитивно поняли его основные свойства. Нам же остаётся только посмотреть, на чём их интуиция основывалась.
          Я подобрал горсть камушков и стал один за другим кидать их в коричневые волны Сетуни.
          — Давай, — продолжил Учитель, — давай препарируем нашу Вселенную. Интеллектуально, разумеется. Вот погляди: что у нас у всех общее? Что ждёт в будущем тебя и меня, звёзды и планеты, атомы, государства, машины, — вообще всё на свете? Только одно — распад. Всё в нашей Вселенной стареет, всё движется к гибели. Машины ломаются, батарейки садятся, звёзды коллапсируют, атомы распадаются. А что значит «распадаются»? Значит, из более сложного состояния переходят к более простому. Например, атомы. Представляешь себе таблицу Менделеева? Там есть лёгкие и тяжёлые элементы. В начале таблицы водород — самый простой атом, состоящий всего из двух компонентов: протона и электрона. В конце таблицы — самый сложный атом, уран, состоящий из нескольких десятков компонентов. Атом урана распадается быстро — потому он и радиоактивен. Элементы сложнее урана распадаются вообще за доли секунды. А простые элементы, например кислород, распадаются медленно: за сотни миллионов лет. Но всё равно, все они стремятся стать водородом, самым простым атомом, которому распадаться дальше некуда. И так везде. Механизм превращается в кучку лома, люди — в прах, цивилизации — в руины. Всё стремится из сложного стать простым. Всё — кроме одного. Кроме жизни. Каким-то образом получилось, что, раз зародившись, жизнь не исчезла, но путём многих хитростей производит всё более и более сложные формы, распространяется на всё большие территории.  На реке времени получается маленькое завихрение, течение в обратную сторону. Всё распадается — одни мы эволюционируем. Конечно, кроме жизни существуют и другие самоорганизующиеся системы: кристаллы, там, ячейки Бенара, — но их способность самосовершенствоваться ограничена. А жизнь, как мы убедились на примере собственного существования, может развиваться очень и очень долго. Стало быть, эволюция, прогресс — это единственное отличие живой материи от неживой.
          — Почему же единственное? Я в изучал этот вопрос и могу назвать навскидку ещё пару-тройку отличий живого от неживого. Живые существа, допустим, могут размножаться. Могут регенерировать. Могут приспосабливаться к окружающей среде.
          — Это, — сказал Кузьма Николаевич, — всего лишь способы реализации прогресса. Если бы организмы не могли размножаться, регенерировать и приспосабливаться, они бы и эволюционировать не смогли. И наоборот: не будь в их основу положен прогресс, не было бы у жизни и этих свойств. Давай посмотрим: к чему стремится каждое живое существо?
          — Пожрать, поспать и… э-э-э… размножиться.
          — В целом, ты прав. Но для чего это нужно? Есть, спать, размножаться?
          — Просто так. Бессмысленное существование.
          — Вот именно. Единственное, к чему стремится жизнь среди общего распада, — это выжить. Для этого она придумала многообразие форм, для этого она заполнила землю, воду, воздух и чуть не заполнила космос, если бы человечество не погибло. Выжить любыми способами — вот цель жизни. Чем больше способов выжить, тем больше вероятность выжить. А чтобы было больше способов, надо эволюционировать дальше. Придумывать всё более хитрые способы самосохранения. Усложняться и усложняться. На примере паззла мы убедились, что усложнение со временем ускоряется. Поэтому жизнь, как и технология, стремится к экспоненциальному прогрессу. Если мы взглянем на историю развития биосферы, то увидим ту же закономерность, что и в технике: докембрий длился три миллиарда лет, палеозойская эра — триста сорок миллионов лет, мезозойская — двести миллионов; шестьдесят семь миллионов лет назад Земля стала принадлежать теплокровным животным и широколиственным растениям, а два миллиона лет назад появился хомо сапиенс. Очевидно, Технологическая Сингулярность была завершающим этапом Сингулярности Биологической, а наши технологии, несмотря на кажущуюся чужеродность природе, органично вписались в эволюционный процесс. Жизнь стремилась породить всемогущее существо — потому что только всемогущество гарантирует выживание в нашей распадающейся Вселенной — и она такое существо породила. Но когда я говорю «жизнь стремилась», я подразумеваю не осознанное движение, а просто силу, наподобие той, которая тянет плюс к минусу, а падающий предмет к центру массы. Вот именно на основе этих соображений я утверждаю, что прогресс это абсолютное добро, и мы, как бы ни хитрили, чем бы ни занимались, — мы всё делаем ради него одного. Самый сильный инстинкт, заложенный в человека, — это инстинкт прогресса. Много ли ты видел людей, которые останавливаются на достигнутом? Такая ли редкость люди, у которых есть всё, что нужно для жизни, но которые при этом хотят чего-то большего — и они даже сами не знают, чего?
          — Нет, — сказал я. — Не редкость. Хотя есть и такие, которые замыкаются в своём панцире и ничего от жизни не требуют — лишь бы их в покое оставили.
          — Ну, готов поспорить, что, даже замкнувшись в панцире, эти люди наверняка радуются, когда что-то новое узнают или приобретают? — когда возможности их увеличиваются?
          — Несомненно, — согласился я.
          — Потом, — продолжил Учитель, — обрати внимание на повышающийся порог нашего восприятия. Нам нужно всё больше и больше. Когда человек начинает, скажем, зарабатывать приличные деньги, он поначалу радуется, но потом мир для него снова тускнеет, и денег опять начинает не хватать. Все удовольствия жизни мало-помалу приедаются. Это как наркотики: чтобы получать одно и то же удовольствие, дозу всё время нужно увеличивать, а уменьшать ни в коем случае нельзя. Человек, чьи возможности, материальные, физические или духовные вдруг уменьшились, становится невероятно несчастным. Словом, все люди стремятся к прогрессу. Цель же наша — стремиться к прогрессу не абы как, а осознанно.
          — Хорошо, — сказал я, — допустим, добро это прогресс. Но «прогресс» — такое же не отбрасывающее тени слово, как и «добро». Что вы под ним подразумеваете? Какое-то усложнение?
          — Нет, не просто усложнение. Можно усложнять собственные заблуждения, и это не будет прогрессом. Настоящий же прогресс — это движение к всемогуществу.
          — Кажется, вы опять меня пытаетесь подловить. Столько людей гибло во все времена из-за того, что кто-то стремился к всемогуществу. Что-то это не очень похоже на добро.
         — Ты прав, — сказал Учитель, — я опять спровоцировал тебя. Дело в том, что всемогущими обыкновенно называют тех людей, которые не властны ни над собственной ленью, ни над жадностью, ни над жестокостью. Нет, всемогущество это нечто иное. Это не власть над людьми и материальными средствами. Всемогущество — это власть над всем. Для начала, над собой... Но, я вижу, тебе не терпится узнать, как мои пространные измышления связаны с реальной жизнью. Я объясню это, как только мы определимся с тем, что считать абсолютным злом. Если предположить, что прогресс это добро, то что же будет злом?
          — Если по-вашему, то деградация.
          — Деградация это понятие верное, но слишком громкое. Знаешь ли ты хоть одного человека, который бы по собственной воле решил деградировать?
          — Лет сто назад я знал их целую кучу. Теперь последний из них сидит рядом с вами.
          — Хорошо. Ты знал людей, которые по собственной воле деградировали и считали, что это хорошо. Но знали ли они сами, что они деградируют?
          — Знали, — сказал я. — И даже хвалились на каждом шагу.
          — Ну, хвалились они, положим, потому что в моде была инфляция, и чем больше понятий для человека обесценилось, тем сильнее и свободнее он казался. «Посмотрите, какие мы циники, — говорили те люди, — для нас обесценилось всё, даже собственное развитие. Развиваются только яйцеголовые очкарики, которые целыми днями сидят за унылыми книжками, а мы, вот, веселимся и живём на полную катушку. Мы взрослые и независимые». Но это они работали на публику. На самом деле люди слишком любят себя, чтобы относиться к себе безразлично. Скажи, знали ли эти люди, что их образ жизни ведёт прочь от всемогущества? Считали ли они в душе, что деградируют? Или, всё-таки, деградируя, они думали, будто движутся к свободе и счастью, и что это-то и есть настоящий прогресс?
          — Так они и считали. Только никогда не озвучивали это, даже мысленно.
          — Мы озвучим это за них. Чем больше неосознанных человеческих желаний мы озвучим и проанализируем, тем большую власть над самими собой мы будем иметь. Но вернёмся к прогрессу. Стало быть, мы сошлись на том, что если люди и могут деградировать по собственной воле, то это только потому, что они путают прогресс и регресс? Значит, абсолютное зло это не сам регресс, не деградация, а куда более коварная штука — иллюзия прогресса. Любого адекватного человека будет пугать, если он вдруг начнёт тупеть, потеряет память, станет слепнуть, ослабнет физически. Осознанно человек не захочет деградировать никогда. Но может случиться так, что он купит автомобиль и совсем перестанет ходить пешком. Он будет думать, что постоянно ездить на автомобиле полезнее, чем гулять. Вот простейшая иллюстрация иллюзии прогресса. Другой пример: человек выкинул старый стул из дерева и купил новый из опилок. Ему кажется, что новое обязательно будет лучше старого. Иллюзия прогресса. Потребление — это иллюзия прогресса. Кажется, что от постоянного обновления мир улучшается, а на самом деле он превращается в помойку. Замена понятия «прогресс» «техническим прогрессом» — тоже иллюзия. Да и сам технический прогресс был во многом иллюзорен. Например, много ли выигрывает человек оттого, что холодильник в его квартире управляется не простеньким реле, а компьютером? Какая польза, если зеркало в ванной заменили монитором с видеокамерой? Никакой. Всё это иллюзии. Какие-то из них поддерживались ради получения выгоды. Какие-то возникали сами собой из-за людской полуобразованности. Но все они были абсолютным злом.

***
          Подул ветер, и с нашего берега в Сетунь посыпались пожухлые листья. Накрапывал дождик.
          — Добро и зло, — продолжал Учитель, — как мы знаем, существуют не где-нибудь, а в человеческих головах. Прогресс и регресс можно найти в различных уголках Вселенной, но только для нас первое является добром, а второе — злом; космосу же и то и другое безразлично. Разум свободного человека всегда открыт для прогресса. Однако существуют такие знания, которые, подобно компьютерным вирусам, закрывают мозг для входящей информации, а человека делают несвободным. Это иллюзии прогресса. Стремясь к ним, несвободный человек делает всё то, что люди испокон веков называли злом: убивает, лжёт, предаёт, ворует. Давай посмотрим, чем свободный человек отличается от несвободного. Представь две одинаковые комнаты, в которых сидят два одинаковых человека и не выходят оттуда. Одна комната заперта на замок, а другая открыта. В какой из них находится несвободный человек?
          — Видимо, в запертой.
          — А тот, кто в открытой комнате, тот свободен?
          — Ну, если он может выйти, то, наверное, да.
          — А почему тогда он не выходит?
          — Не хочет, — предположил я.
          — А представь, что этому человеку сказали, что если он выйдет из открытой комнаты, то его непременно убьют. Он свободен?
          — Нет, не свободен. Но пригрозить смертью — это ведь то же самое, что запереть на замок.
          — Вот именно, — сказал Кузьма Николаевич, — замки могут приобретать невероятное множество форм, и мы теперь пытаемся эти формы каким-то образом обобщить, чтобы разобраться, нет ли таких замков у нас внутри, не заперты ли мы в интеллектуальную тюрьму. Ты согласен, что если человек не выходит из открытой комнаты из-за боязни быть убитым, значит он несвободен. А если, допустим, ему сказали, что из комнаты не нужно выходить, потому что за дверью всё равно нет ничего интересного, и поэтому он не выходит, — свободен ли этот человек?
          — А он проверил, правда ли за дверью неинтересно?
          — Нет. Ему просто сказали «за дверью неинтересно» — и он поверил.
          — Значит, несвободен.
          — А если ему доказали, что за дверью неинтересно?
          — Как ему могли это доказать, если он не видел, что за дверью?
          — Мало ли как доказывают... Много есть способов.
          — Значит, его обманули, и он так же несвободен, как тот, кто поверил на слово.
          — А если человек вышел за дверь, шёл, шёл, шёл, не нашёл ничего интересного, устал и вернулся в комнату, где ему хорошо. Свободен ли он?
          — Нет. Это значит, что тюрьма вместо стен окружена унылыми пейзажами.
          — А если этому человеку просто лень выходить за дверь, он свободен?
          — Нет. Он раб лени.
          — А может ли вообще быть такое, что человек сидит безвылазно в комнате и остаётся свободным? Есть ли свобода для того, кто сделал выбор? Да и есть ли она до выбора?
          — Человек, — сказал я, —  может остаться свободным, если, к примеру, изъездил весь мир и в итоге счёл комнату самым лучшем местом из всех, какие видел.
          — Но он может и ошибаться, — заметил Учитель. — Неужели ты никогда не видел людей, которые кучу всего на своём веку повидали, прочитали сотни книг, побывали во всевозможных передрягах, но ухитрились при всём при том остаться глупцами?
          — Встречались иногда.
          — Такие люди, несмотря на жизненный опыт, могут и беспрекословно верить своим сомнительным авторитетам, или бояться чего-то, или лениться, или покупаться на чью-то ложь, — в общем, делать всё то, что отнимает у человека свободу. Многознание не есть мудрость, гласит сермяжная правда, а жизненный опыт это всего лишь многознание. Если человек хочет остаться в комнате, стало быть он несвободен. Он раб своего желания. Ведь назвал же ты несвободным того, кто потворствует лени?
          — Я-то назвал. Но если так рассуждать, то получается, человек всегда несвободен. Страшно — несвободен. Лень — несвободен. Просто нравится сидеть — тоже несвободен.
          — В каком-то смысле ты прав. Человека действительно всегда что-то ограничивает, для начала собственная жизнь. Абсолютная свобода это то же самое, что всемогущество, а оно для нас с тобой недостижимо. Однако некоторая степень свободы нам доступна, и она может расшириться или сузиться. Когда человеком овладевает какое-либо чувство, и он ему подчиняется, он становится несвободнее. Чувство — это нечто такое, что от нас не зависит. Неподготовленный человек не может усилием воли сделать так, чтобы ему понравилось или не понравилось сидеть в комнате. Ему просто или нравится или не нравится. Так что чувство это такое же внешнее обстоятельство, как замок на двери, только справиться с ним сложнее. Но всё-таки это возможно. Чтобы не быть рабом чувства, надо точно знать, следует ему потворствовать или нет. Человек, сидящий в комнате, свободен только в том случае, если он понял, что ему в комнате сидеть надо.
          — Почему это он свободен? — вскинулся я. — Если ему что-то надо, значит он раб обстоятельств.
          — Понятие «раб обстоятельств» бессмысленно, потому что если его принять, то нужно выкинуть из языка слово «свобода».
          — Но ведь если что-то надо делать, значит что-то принуждает к действию.
          — Принуждает. Но не что попало. Не путай «как надо» и «как скажут». Если человек делает так, как прикажет какой-нибудь недоумок-сержант, то он, несомненно, несвободен. А если он делает так, как говорит ему логика, то его степень свободы становится шире.
          — Если человек делает, как скажет логика, — сказал я, — то логика делает из него такого же раба, как и чувства.
          — Нет. Логика не делает из человека раба. Тем-то логика и отличается от чувств и от других обстоятельств, что не уменьшает степень свободы, а увеличивает её. Чем больше правильных выводов сделал человек, тем он свободнее, не так ли?
          — Но, — заметил я, — но с этими правильными выводами, со своей свободой человек без чувств и без веры, с одной только логикой, может легко сотворить что-нибудь такое, что будет отнимать свободу у других.
          — Я понимаю, о чём ты. Но заметь: человек, который встал на путь познания, даже если и имеет веру вначале, по мере познания всё равно теряет её. Веру всегда противопоставляли знаниям, поскольку одно почти всегда исключает другое. А насчёт чувств мы с тобой, кажется, договорились, что духовное развитие всецело зависит от интеллектуального, и чем больше человек знает, тем больше новых чувств для него становится доступно. Поэтому что с верой, что без веры, что с чувствами, что без них, — только одно может застраховать человека от того, чтобы не попасть в плен к иллюзиям прогресса, — это философия. Она объясняет, как человеку быть хорошим, как не причинять зло другим людям. И она-то, философия, построена исключительно на голой логике.
          — Вы правы.
          — Таким образом, — заключил Учитель, — мы пришли к известному утверждению, что свобода это познанная необходимость. Проанализировав логически все имеющиеся факты и сделав соответствующие выводы, человек начинает делать то, что надо делать в данной ситуации, чтобы увеличить свою степень свободы. Или, иначе говоря, чтобы ещё чуть-чуть приблизиться к всемогуществу. Осознав необходимость, ты не получишь свободы, но поймёшь,как стать свободнее.

***
          — Теперь, — сказал Кузьма Николаевич, — нужно выяснить, что мешает человеку быть хорошим и вместо прогресса стремиться к иллюзиям. Любому биологу известно, что если ребёнку заклеить один глаз, а года через три расклеить, то глаз этот навсегда утратит способность видеть. Дело не в том, что он будет повреждён, — просто нейронные связи в формирующемся мозгу ребёнка разовьются таким образом, чтобы получать сигналы только от одного глаза. Такая же судьба ожидает любую мозговую функцию: если её не развить в детстве, во взрослом периоде она уже будет недоступна. Человека, который не научился до определённого возраста ходить, говорить, ориентироваться в пространстве, — его ожидает печальная участь. Дело тут, как видишь, не в душе, а в законах физиологии. Поскольку наше мышление — такая же физиологическая функция, как зрение, то и её непременно нужно развить до определённого периода. Не хочешь видеть человека дураком — воспитай его как следует, и он им не будет. Увы, увы... Давным-давно, когда дома на том берегу Сетуни ещё были беленькие и новенькие, я услышал от одной молодой дамы самую глупую в моей жизни фразу. «Ты слишком серьёзно относишься к воспитанию», — сказала она. Это была моя жена. К счастью, я развёлся с ней, не успев завести ребёнка. Ведь именно в детстве в человека закладываются те роковые ошибки, которые делают формирующийся разум беззащитным для иллюзий прогресса. Таких ошибок немного; я точно могу назвать пять самых главных, и, как правило, все эти пять ошибок образуют систему, которую впоследствии невозможно разрушить. Я опишу всё по порядку.
          — Первое, что может отнять у человека свободу на всю жизнь, это неумение учиться. Ты когда-то находил удивительным, что каменный век длился два миллиона лет, а остальная история — пять тысяч. Причина лежит на поверхности: в каменном веке люди учились учиться, а на голом месте такой сложный процесс быстро не разовьётся. В каменном веке к нашим предкам приходило понимание, как делать выводы, как обмениваться опытом, помогать друг другу, рассчитывать, фантазировать. А когда они с грехом пополам научились этим вещам, дело пошло гораздо быстрее. Но в определённой мере каменный век ещё не кончился. Люди относятся к собственным детям наплевательски, уповают на то, что способность обучаться всем дана от природы. Это так, но ведь способность надо развивать, иначе получится как с тем заклеенным глазом. Ребёнок может подражать. Подражая, он обучается каким-то элементарным приёмам логики, фантазии. Но правильно делать сложные выводы, а на основе них — ещё более сложные, он без должного руководства может научиться лишь случайно. Это было «во-первых». Теперь «во-вторых». С умением учиться тесно связана Идея. Что мы решили назвать Идеей?
          — Какое-то красивое определение мы придумали... Идея — это ответ на вопрос, как и зачем изменять мир к лучшему.
          — Да. Поэтому мало научить человека учиться. Нужно объяснить ему, как и для чего ему учиться нужно. Когда я ходил в школу, нам обычно втолковывали что-нибудь вроде «будешь хорошо учиться — найдёшь приличную работу».  Говоря так, учителя взывали не к Идее, а к мелочному желанию урвать себе кусок пожирнее. Да и не очень пригождались нам школьные знания на работе. Гораздо сильнее они требовались во время разгадывания кроссвордов. Так что человек без Идеи если и стремится к знаниям, то только к тем, которые полезны ему для сиюминутной выгоды. А обычно человек вообще к ним не стремится, а наоборот — убегает от них. Это следствие третьей ошибки, заложенной в нас в детстве: отвращения к знаниям. Нас заставляли учить вещи, которые непонятно как связаны с жизнью, требовали, чтоб мы читали книжки, которые нам скучны и которые мы не можем понять. «Всё материальное бренно, надо развивать духовное начало», — вдалбливали нам. А что такое «духовное начало», зачем его развивать и почему оно не бренно, нам и не пытались объяснить. В результате у нас в головах складывался глубоко противный человеческой природе образ наук и искусств, и мы всеми силами старались их избегать, дабы, упаси бог, не превратиться в яйцеголовых очкариков.
          — Четвёртая ошибка, — продолжал Учитель, — входящая в нашу ужасную систему, это уверенность в своей правоте. В самом деле, обрати внимание, как уверены в себе глупые люди. Они точно знают, что во всём они правы, а если и признают собственную неправоту в какой-нибудь мелочи, то только чтоб казаться самим себе умнее и благороднее. Извиниться за неправильный поступок люди считают одним из наихудших унижений. А вспомни, как презирали в наше с тобой время тех, кто не уверен в себе. «Не уверен в себе — стало быть неудачник, — думали они, — и слушать его не стоит. А уверен — значит прав. И пусть он негодяй, но мы с ним согласны».
          — Это правда, — не удержался я.
          — И, — докончил Кузьма Николаевич, — последняя, самая главная ошибка — это отсутствие философской системы. Без неё человеческое многознание никогда не перейдёт в мудрость. Сколько бы человек ни прожил, сколько бы ни перевидал на своём веку, без философской системы он не сможет ни оценить свой жизненный опыт, ни воспользоваться им. Я уж не говорю о чужом опыте. А философская система это семя, которое структурирует вокруг себя знания и позволяет нам в любой момент получить к ним доступ. Любая философская система объясняет, как человеку быть хорошим. Но чтобы объяснить ему это, ей для начала нужно определить, что такое человек, какое место во Вселенной он занимает, как устроено его сознание, каким образом он должен познавать мир, и так далее. Те философские системы, которые существовали до конца света, чрезмерно усложняли эти вопросы, и пользоваться ими для обычного человека не представлялось возможным. Мир и так трудно понять, — зачем усложнять его ещё сильнее?

***
          — Своего апофеоза наплевательское отношение к воспитанию достигало в школе. Позволь спросить, ты учился в школе?
          — Да, — ответил я. — Преомерзительнейшее место.
          — Дай я пожму твою руку. Я тоже учился в школе, и даже некоторое время там работал, и пришёл к тому же выводу, что и ты. Нет места поганее школы и профессии поганее учителя. Вообще это величайшая ошибка человечества: придумать профессию «учитель». Учителем должен быть каждый человек, чтобы уметь правильно передать знания собственным детям, и чтобы каждое следующее поколение было лучше предыдущего... К чему я? Андрей Макаренко в начале XX века сформулировал аксиому: «Человека воспитывает коллектив». Можно сколько угодно обзывать Макаренко фашистом среди педагогов, но эта его аксиома не подлежит сомнению. Что бы ты с человеком ни творил, каким бы любящим родителем и гениальным наставником ты ни был, твоего ученика всё равно воспитает непосредственное окружение, а не ты. Из коллектива он нахватается дурости, предрассудков, иллюзий прогресса — и прости-прощай твои труды. Ты сам знаешь, что творилось в школе. Маленькие дети учились рядом с ублюдками, учителя сплошь оказывались болванами, и всем на всех было глубоко наплевать. Да и если отбросить ублюдков и болванов и обратиться к самому принципу школьного образования, то в чём мы увидим его суть? — В том, чтобы научить детей начаткам каких-то дисциплин. Это же кошмар! Что может быть хуже полуобразованного человека? Что страшнее человека, который думает, будто что-то знает, а на самом деле не знает ни черта? Полуобразованность это крючки, созданные специально, чтобы вешать на них иллюзии прогресса. Полуобразованным человеком гораздо легче управлять, чем совсем невеждой. Полуобразованному человеку можно вбить в голову что угодно. Скажи мне, ты учил в школе математику?
          — Да. Но я уже всё забыл.
          — Не важно. Любой, кто окончил школу, забыл большую часть того, чему его учили. Лишнее оправдание для полуобразованности... Хочешь, я докажу тебе, что дважды два равно пять?
          Я кивнул. Учитель подобрал с земли прутик и написал на размокшем глинистом берегу Сетуни: 2 х 2 = 5.
          — Я берусь тебе это доказать, — сказал он и начертил ниже: (2 х 2) - (2 х 2) = 5 - 5.
          — Правая часть равенства равна нулю, левая тоже. Правильно?
          Я не нашёл подвоха.
          — Это равенство, — сказал Учитель, — можно упростить, если вынести за скобки общий множитель: «один минус один».
          Он написал: (2 х 2) х (1 - 1) = 5 х (1 - 1).
          Я проверил: (2 х 2) х (1 - 1) = (2 х 2) - (2 х 2); 5 х (1 - 1) = 5 - 5.
          — А теперь мы сократим на общий множитель, — сказал Кузьма Николаевич, и на глине получилось: (2 х 2) х ( 1 - 1) = 5 х ( 1 - 1).
          2 х 2 = 5.
          Учитель хмыкнул, неодобрительно поглядывая на произведённую работу.
          Я проверил его элементарные выкладки раз десять, не нашёл ошибки и испытал ощущение лёгкой паники. Что это значило? Меня неправильно учили? Или математика несла в себе неразрешимое противоречие?
          — Не волнуйся так, — успокоил Кузьма Николаевич. — Ты всего-то забыл, что нельзя делить на ноль. А я разделил, только скрытно, замаскировав его под «один минус один». Если бы ты знал математику хорошо, ты б заметил это быстрее. А если б вообще её не знал, то я бы и доказать тебе ничего не смог. Понимаешь, как легко морочить голову полуобразованному человеку? Хочешь, я теперь докажу, что если от четырёх отнять один, будет пять?
          Рядом с равенствами Учитель начертил прямоугольник.

         — Сколько углов? Один, два, три... Четыре.
         Носком сапога он стёр у прямоугольника правый нижний угол.

          — А теперь сколько углов? — Теперь пять. Я отнял от четырёх один и получил пять. Попробуй-ка меня опровергнуть.
          Я прищурился. Обман чувствовался, но чтобы его найти, требовалось время. А Кузьма Николаевич говорил:
          — Тут я сделал подмену больше на уровне логики, нежели математики. Я сказал, что отнял один угол, и с виду так оно и было. Но посмотри внимательно: стерев угол сапогом, я одновременно провёл линию, из-за которой на картинке получилось два угла вместо одного. Я сыграл на словах, не отбрасывающих тени, и выдал понятие «создал» за «отнял». Кстати, если б я не чертил это на глине, а оторвал уголок от прямоугольного листка бумаги, подвох был бы ещё менее заметным.
          Я пристыжено молчал.
          — Но, — сказал Учитель, — полуобразованность в математике это ерунда. Гораздо хуже, что в школе кроме азов математики проходят чуть-чуть истории, чуть-чуть политологии, капельку психологии и немного экономики. И по принципу того, как я доказал тебе, что дважды два равно пять, другим полуобразованным людям доказывали, что война это выгодно, что выборы это честно, что служить в армии хорошо, что разврат это естественное потребность, а жестокость — признак мужества, что бедные должны работать не иначе как на богатых, что общество потребления это вершина прогресса, а потребитель — счастливейший из людей. И чтобы никто в этом ни на минуту не усомнился, в школе даже не заикались о том, можно ли быть хорошим человеком, можно ли быть всегда счастливым и как рассуждать правильно. Несмотря на пышные формулировки образовательных программ: «Мы-де стремимся воспитать Человека с большой буквы», — реальных механизмов, призванных осуществить сии благородные намерения, в систему школьного образования заложено не было, и если в школе человек вдруг научался чему-то хорошему, это была не норма, а отклонение от нормы, случайность. И по большей части школа выпускала дураков, которые делали потрясающие выводы, постигали мир, а потом рожали и воспитывали других дураков. Знаешь, кто такой дурак? — Дурак это тот, кому всё на свете понятно.
          Учитель нарисовал на глине круг.

         — Это, — признался он, — я позаимствовал у Сократа. Гениальный был человек. Он ответил на многие «вечные» вопросы, только его понятные и логичные ответы потерялись на фоне чудовищного словоблудия более поздних философов, и никто на них не обращал внимания... Так вот, представь, что круг — это наши знания. Внутри — то, что мы знаем. То, что снаружи круга, — (он сделал широкий жест руками, подразумевая весь мир), — для нас тайна. Теперь представь, что нам открылось нечто новое, и круг наших знаний расширился.

          — Пока мы знали мало, была мала и площадь соприкосновения круга с неведомым. Когда же круг расширился, площадь увеличилась. Получается, чем больше нового мы узнаём, тем больше неизведанного предстаёт нашим взорам, и тем больше новых вопросов перед нами возникает. Именно поэтому дураки, которые знают мало, так уверены в себе и в своей правоте. Им всё понятно. Из очень ограниченного количества фактов мозг дурака создаёт законченную картину мира и закрывается от новой входящей информации. С человечеством тоже так было: пример — геоцентрическая теория строения вселенной. Она жила тысячелетия, ибо состояла из нескольких простейших и очевидных компонентов, объясняющих всё-всё-всё. Впрочем, в случае с человечеством это была не дурость, а просто ступень развития. Дурость — не сама теория, а то, что отметаются факты, способные эту теорию дополнить или опровергнуть. Дурость — это то, что сожгли Джордано Бруно. Кто-то называет гениев похожими на сумасшедших, но если посмотреть на дело повнимательней, станет видно, что на сумасшедшего больше похож не гений, а дурак. Дурак, как и безумец, не способен анализировать ни свои мысли, ни поступки, он не прислушивается к чужим доводам, и там, где нет уголовного кодекса, он способен на любое преступление.
          И вот мы пришли к очередной очевидной и давно забытой истине: самый главный преступник в мире это не убийца и не маньяк, а плохой учитель. А самый опасный человек — дурак, которому всё понятно.

***
          — Надеюсь, — спросил Кузьма Николаевич, — ты не очень обиделся, когда я сказал, что из школы ты вышел полуобразованным? Прости меня если что. Я привык, что мои Ученики не обижаются на такое... Знаешь, есть люди, которые, услышав правду, или делают вид, будто это выдумка, или же становятся в позу глубоко оскорблённых. Такие господа никогда не смогут стать настоящими Учителями. Мои Ученики набраны из разных кланов. Каждые пять лет я хожу там и сям, выискивая подходящих мне ребят и девчонок, и ходить приходится очень долго. Настал конец света, но иллюзии прогресса живы и здоровы. Я ищу тех, кого эти иллюзии коснулись в наименьшей степени. Моя цель — научить людей быть Учителями. Сейчас самое подходящее время отринуть все обезьяньи предрассудки и начать мировую историю с чистой страницы. Я хочу, чтобы все люди на Земле стали не просто умными и образованными, но мудрыми. Ты хочешь быть мудрым?
          — Смотря что вы называете мудростью.
          — Умение делать выводы.
          — Выводы любой дурак может делать, — заметил я.
          — Но любой дурак не умеет делать выводы, соответствующие действительности.
          — А по мне, так любой вывод в той или иной степени соответствует действительности.
          — Соответствует, — сказал Кузьма Николаевич. — И как раз поэтому мудрый человек обращает внимание не на соответствие, а на несоответствие. Если я скажу: «Эдгар По написал, что гениев надо уничтожать», то это будет соответствовать действительности. Эдгар По и вправду так написал — но где? — он написал это в своём рассказе от лица однозначно отрицательного персонажа. Как видишь, кусок истины это гораздо больше ложь, нежели даже откровенное враньё.
          — А что такое истина?
          — Истина это то, что соответствует действительности в наибольшей мере. Абсолютной истины, как и всего другого абсолютного, для нас не существует, потому что полностью соответствовать действительности может только сама действительность. Но к истине, в отличие от всемогущества и полной свободы, можно приблизиться почти вплотную. Вот это — река. Ты же не будешь спорить, что это истина?
          — А может, — предположил я, — для кого-то это не река?
          — Философия должна быть связана с жизнью, причём не с чьей-нибудь, а с нашей, не так ли? Именно нам философия должна приносить выгоду, именно нас она должна учить быть хорошими. Поскольку для нас это — река, то и философия наша должна строиться на основе того, что мы можем понюхать, потрогать, увидеть или вычислить при помощи интеллекта, а представить разум тех, для кого Сетунь не река, я не могу.  Сторонник идеализма сказал бы что это всего лишь тень чего-то большего, к чему мы сидим спиной. Пусть так. Пусть мы пленены миром теней. Но ведь чтобы выбраться из тюрьмы, надо её знать. Знать, а не причитать с утра до ночи о недостижимости идеального мира и не хвалиться своей чистой и светлой верой в него. Впрочем — повторюсь — чрезмерная уверенность в своей правоте это тоже зло. Существование Сетуни мы опровергнуть не можем, но по отношению к более сложным предметам нельзя быть столь категоричным. Мудрый человек беспрестанно анализирует свои выводы, и там, где они расходятся с действительностью, он их корректирует и совершенствует. Это называется прогресс. А дурак, видя, что его измышления оказались неверными, продолжает их лелеять и холить, и бросается на всех, кто напоминает ему о его неправоте... Если ты хочешь быть мудрым и встретишь существ, для которых река не река, то тебе волей-неволей придётся разбираться, почему так получилось... Так хочешь ли ты быть мудрым?
          — Ну, хочу, — скромно признался я. — А получится?
          — Получится. Ведь ты хочешь быть Учителем.
          — Не знаю...
          — Я не спрашиваю, я утверждаю. Я знаю за тебя, что ты хочешь им стать. Когда я спросил в начале нашего разговора, зачем ты поджёг небоскрёб, ты ответил, что в тебе проснулась ненависть к самодовольным и самоуверенным людям. Ты их ненавидишь и хочешь избавить от них мир. А избавить мир от таких людей можно только одним способом: стать Учителем. Вот и получается, что если ты не покривил душой, значит, Учителем ты быть хочешь.
          — Ну... — протянул я. — Мне казалось, вы должны знать, что все люди в молодости стремятся сражаться с мельницами. Это же юношеский максимализм. Из него со временем вырастают.
          — С какой бы нарочитой презрительностью в голосе ты бы ни произнёс эти слова, «юношеский максимализм», я не поверю, что ты намереваешься из него вырастать. И ты, и я прекрасно знаем, что с мельницами надо сражаться. Тем более, это не мельницы, а тролли, гадящие у нас внутри.
          — Весьма вероятно, что идиотское желание отучить людей от свинства ещё не покинуло меня и временами выскакивает наружу, в результате чего загораются небоскрёбы. Но уж рабом этого желания я не сделаюсь. Я давно понял, что учить людей бесполезно. Люди терпеть не могут, когда их учат. И я терпеть этого не могу.
          — Однако меня терпишь...
          — Потому что вы говорите правильные вещи.
          — Так и ты говори их! Ты скажешь правильную вещь, я скажу её, кто-нибудь скажет вслед за нами, — и так запустится цепная реакция мудрости.
          — Никто не будет слушать меня.
          — Может быть, и не будет, — сказал Кузьма Николаевич. — Потому что ты не различаешь слова «учить» и «поучать». Но это не беда: у всех людей в головах путаница понятий — не зря же существуют слова, не отбрасывающие тени. Никто не отличает учения от поучения, потому что всю жизнь людей именно поучали, и в душу их въелось отвращение к тем, кто пытается насильно наставить их на путь истинный, да при этом глядит на них свысока, как умный на тупого. Если ты позволяешь человеку поучать тебя, значит, ты ставишь его выше себя. Понятное дело, никто не хочет ставить выше себя всяких дураков. Но учить это не поучать. Учитель должен окольными тропами обойти отвращение Ученика к знаниям. Я ненавижу бороду, — заявил Учитель. — Но я специально отрастил её. В людях есть такой предрассудок: мудрецом обязательно должен быть старец с длинной седой бородой. Вот я надел костюм мудреца, и теперь у меня есть возможность говорить с моими Учениками менторским тоном, втолковывать им без конца очевидные истины, — одним словом, учить самым простым способом, без лишних хитростей. Тебе же нужно придумать более сложный подход. Не обязательно набирать себе пятнадцать Учеников: для начала хватит одного. Можешь стать кому-нибудь товарищем или даже другом, и учить его медленно, ненавязчиво, невзначай произнося правильные вещи. Чем больше людей знает и помнит их, тем лучше.
          — Я знаю слишком мало правильных вещей, чтобы стать нормальным Учителем. А плохой учитель вы сами сказали кто.
          — Конечно, нужно учиться много, много лет. Но у тебя есть преимущества. Во-первых, ты из прошлого, ты своими глазами видел Эпоху Вырождения, в которую людей от гибели отделял всего шаг. Ты её живой свидетель, ты можешь описать, что происходило тогда и почему. Во-вторых, в тебе есть пресловутый максимализм, жажда борьбы. Ну, и в-третьих, у тебя есть философская система. Пусть ты и полуобразован, но, не будь в тебе философской системы, нам бы пришлось разговаривать гораздо дольше. А главное, я видел тебя в действии. Ты доказал Антону, что компьютеры нельзя выкидывать. Это было не самое изящное доказательство, и многое до него не дошло, но не будь в твоих рассуждениях известной доли истины, он с тобой и не согласился бы никогда. Он упрямый парень, я его знаю.

***
          На землю пришла ночь... Нет, не пришла — вернулась. Спросите любого священнослужителя, и он ответит Вам, что сначала был мрак, а потом божество сотворило в нём светила. Спросите любого космонавта, и он расскажет, что по ту сторону Хрустального Купола тьмы стократ больше, чем света, а наше солнце — не более чем тусклая свечка в казематах готического замка. После заката ночь возвращается туда, откуда изгнало её Созидание — энергия абсолютного прогресса.
          В темноте мы развели на берегу Сетуни костёр и стали жарить на нём хлеб и сосиски.
          — Меня, — сказал я, — застало врасплох ваше предположение, будто я хочу и могу стать Учителем.  Недостатки людей — да, они раздражали меня, и я и поныне думаю, что их могло бы быть поменьше. Убить какого-нибудь ублюдка — да, я бы, наверное, мог. Но сделать так, чтобы не появлялось новых ублюдков... Я никогда не думал об этом — настолько невозможной казалась мне эта мысль.
          — Тем не менее, это требуется от тебя, чтобы быть по-настоящему хорошим человеком. Мы сошлись на том, что абсолютное добро это прогресс. Чем больше людей трудится над решением его загадок, тем быстрее и вернее эти загадки будут решены. Однако не все люди умеют решать загадки прогресса. Значит, чтобы стремиться к абсолютному добру, необходимо уметь передавать знания о прогрессе тем, кому их не хватает для полезных дел. А тот, кто умеет передавать другим знания, тот и есть Учитель. Если совсем упростить эту логическую цепь, то нужно сказать так: хороший человек хочет, чтобы все люди были хорошими. А коль скоро он этого хочет, то он и стремится к поставленной цели.
          — А хватит ли прогресса на всех?
          — Как может не хватить прогресса? Прогресс это не деньги. Тут нельзя поставить вопрос так: дать каждому по монетке или отдать всё богатство в руки немногих...
          — Я хотел сказать, что кто-то, встав на путь прогресса и добившись большей свободы, чем остальные, может не пожелать становиться Учителем, а начать притеснять свободу других людей. Да и простые люди, увеличивая количество своих возможностей, рано или поздно могут начать друг другу мешать.
          — Если два свободных человека мешают друг другу, значит они несвободны. Ты, кажется, не  осмыслил ещё то, что я тебе только что объяснил. Свобода одного человека никогда не может мешать свободе другого, потому что один свободный человек, развиваясь, открывает новые возможности для всех остальных людей. Ты можешь не знать всех возможностей, которые у тебя есть, а кто-то может не знать всех возможностей, которые есть у него. Если вы обменяетесь опытом, число ваших возможностей возрастёт, и вы оба станете ещё свободнее. Тут главное запустить цепную реакцию.
          — Мне кажется, мы требуем от людей больше, чем они могут.
          — О, ты даже не представляешь, сколько всего может простой человек, сколько великих возможностей заложено в него природой! Встать на путь прогресса не только не невозможно, — это ещё и в высшей степени приятно. Наибольшее удовольствие человек получает, когда отправляет физиологические потребности, не так ли? — Когда он ест, спит, ну и так далее? Прогресс это такая же физиологическая потребность, как сон и еда. Что может быть приятнее, чем ощущать, что сегодня ты и твой мир лучше, чем вчера, а завтра всё станет ещё лучше? Тут мешает лишь одно: иллюзии прогресса дают едва ли меньшее удовлетворение, чем истинный прогресс, а добиться этих иллюзий проще, чем ежесекундно совершенствовать себя и всё вокруг.
          — Это-то и не даёт мне покою. Мне так и не удалось до конца понять, почему психологию можно отменить.
          — Потому можно, — сказал Учитель, — что люди (первый каюсь я) хотят получить от жизни как можно больше удовольствия, они вечно стремятся к счастью. Ирония же судьбы скрыта в том, что они не умеют испытывать удовольствие. Как ты думаешь, когда могло появиться у животных чувство счастья?
          — Давно, — сказал я.
          — На самом деле, совсем недавно. Да, я согласен, ещё первые живые существа, которые способны были отличать свет от тьмы, выплывая на освещённое пространство, могли чувствовать некоторое удовлетворение. Первые живые существа, научившиеся испытывать голод, получали удовольствие, насытившись. Но это всё не счастье. Это даже не чувства — а просто физиологические ощущения. Часть инстинкта, необходимая, чтобы побудить живое существо выполнять некий алгоритм. Но ты, надеюсь, согласен, что настоящие чувства это не инстинкты? Конечно, в основе каждого глубокого чувства лежит инстинкт, однако кроме инстинкта для возникновения чувства необходимо ещё кое-что, — а именно, интеллект. Мы считаем инстинкт продолжения рода и связанные с ним сцены совокупления, изображения половых органов, описания похоти чем-то глубоко непристойным. Но что может быть для нас более святым, чем любовь матери к ребёнку? — ничего. А ведь она, эта любовь, основана на всё том же животном инстинкте — но только переосмысленном разумом. Только разум, чётко и безошибочно функционирующий, способный не только анализировать внешний мир, но и не боящийся заглянуть в собственные глубины, — только он способен уловить в инстинктах тысячи прекрасных оттенков, остановить и придать форму роям мимолётных образов, — и только он может всему этому дать название, зафиксировать, запомнить и восхищаться. Без разума счастья не будет — будет просто удовлетворение, которое способна испытывать и сытая акула, и помочившая с ветки макака. Удовлетворение не может усиливаться до бесконечности, потому что модальность сигнала в центре удовольствия мозга имеет предел. Не имеет границ лишь счастье, прошедшее через разум, поскольку разуму доступно постичь практически неограниченное количество форм удовольствия.  И, исходя из этого, я могу смело утверждать, что счастье появилось не раньше, чем возник разум, и не какой попало, а сознающий себя. Даже если он появился миллион лет назад, то всё равно страдание — противоположность счастья — сто крат старше. Вот оно-то, страдание, как раз возникло очень давно. Первые живые существа, которые обзавелись хоть каким-то подобием нервной системы, сразу же стали испытывать боль. Голод и жажду. Когда они научились ощущать внешний мир, они познали страх. В страхе проходила вся их жизнь, вся история Земли. А когда естественный ход истории нарушали глобальные катастрофы, страх уступал место ужасу. Ни одно живое существо на воле не чувствует спокойствия. Оно всегда вздрагивает, озирается. И так — заметь —  было от начала времён.
          — Толстой, — сказал Кузьма Николаевич, — как-то написал, что счастливы все одинаково, а несчастен каждый по-своему. Поэтому, утверждал он, людям неинтересно читать про чужое счастье — интересно про разные беды и злоключения. Почему так? А всё потому же. За миллиарды лет страдание глубоко укоренилось в нашем мозгу, и мы со своим интеллектом научились выделять бездну его разновидностей. А счастье? — Счастье прорастёт в нас ещё только через миллионы лет, а на сегодняшний день есть лишь нежные его ростки. Ты сам знаешь, какие глупости и пошлости люди называют счастьем в любви. Ты видел, к каким грубым методам прибегают люди, чтобы развеселиться. А вспомни, сколь скучным и однообразным в нашем воображении предстаёт рай, и как богат и сложен в сравнении с ним набитый пытками ад? Как наивны и похожи на детский сад все придуманные нами утопии, и как грозно и реалистично выглядит даже самая плохая антиутопия? А смех, одна из самых человечных и позитивных эмоций? Что такое смех? Когда он возникает? — Когда мы чувствуем превосходство над кем-либо. Возьми любую комедию, любой анекдот — на чём он основывается? На недоразумении, на уродстве, на отклонении от нормы, которое не понимают персонажи комедии или анекдота, но которое зато прекрасно видим мы, зрители. Мы чувствуем превосходство над персонажами и смеёмся. Умная, интеллектуальная шутка вызывает лишь лёгкую улыбку, тогда как над самым похабным и глупым анекдотом можно хохотать до упаду. А вспомни, как люди насмехаются над чужими странностями, или слабостями, или несообразностями? Высмеянные же люди не спешат исправляться. Смех над чьими-то изъянами, вопреки расхожему мифу, редко приносит пользу. Как и любое другое выражение превосходства.  
          — Писатели-постмодернисты, — сказал Учитель, — некогда жаловались на недостаток идей для творчества. Но они не знали, что половина литературы ещё не создана. И эта половина — в отличие от уже написанной — о счастье. «Женился на прекрасной принцессе и жил с ней долго и счастливо» — это всё, что можно написать о счастье на сегодняшний день. Подробности же жизни с прекрасной принцессой всегда остаются пошлыми и тривиальными.
          — А по-моему, — сказал я, — если литература не будет посвящена всевозможным злоключениям, нам не с чем будет сравнивать свою жизнь, и мы перестанем дорожить имеющимся у нас счастьем.
          — Одна из функций литературы, — сказал Учитель, — показывать то, что может быть. Так почему бы ей для разнообразия не показать, каким именно счастьем нам надо дорожить? Понимаешь, в чём ужас положения? — людям вечно внушали, что для счастья нужно немного, что приятное надо искать в мелочах. И люди из-за этих глупых установок останавливаются на самой границе страны блаженства. Они не склонны думать, они считают удовольствие чем-то дарованным свыше и даже не подозревают, что его можно в себе развивать. Они видят иногда какие-то отблески того, что через миллионы лет станет для людей естественным, но не идут на свет; они не хотят знать, что для счастья нужно очень много. Точно так же первые дриопитеки видели камни, но не пытались ими пользоваться.
          — Я хочу сказать вот что, — заключил Учитель. — Когда люди научатся лучше чувствовать счастье, прогресс будет приносить в тысячи раз больше удовольствия, нежели его иллюзии. А наша задача, как ты догадываешься, — научить этому людей.

***
          — Под конец надо бы добавить пару слов о том, где в нашей реальности искать зло и добро. Это сложно, потому что как бы детально мы ни разбирали понятия «добро» и «зло», они всё равно остаются очень обобщёнными. Связь общего и частного — это, пожалуй, одна из самых трудных проблем в познании. Когда нас просят подвести под рассуждения какой-нибудь пример из жизни, мы начинаем испытывать серьёзные сложности, хотя, конечно, если б собеседник мог дать нам достаточно времени для раздумья, мы бы наверняка смогли подобрать эти примеры.
           Одной из главных причин, мешающих людям понять связь частного и общего, это попытка связать какую-то абстракцию с событием, которое под неё не подпадает. Так, люди всегда тщились оценивать историю с точки зрения добра и зла и очень удивлялись, почему у них ничего не получалось. А всё потому, что, во-первых, мы знаем об истории ровно столько, сколько нам посчитали нужным рассказать, а во-вторых, мы не хотим признавать, что история это что-то вроде атомного реактора. Там идут какие-то процессы, и хоть участники этих процессов — мы, процессы эти такие же бездушные, как и в неживой природе. Нашему самолюбию претит, что мы, живые, обладающие душой и свободой воли люди, — всего лишь элементарные частицы, движимые могучими внешними силами. Это мешает нам объективно понимать историю. Но назвать злом историческое событие не менее нелепо, чем столкновение в космосе двух комет.
          — Но… вы же не скажете, что Вторая мировая война это не зло?
          — Скажу. Мы не можем знать, что было бы, не произойди в мире то или иное событие. Каждое происшествие, тем более такое значимое, как фашизм в Германии и Италии, разбрасывает по нашей реальности семена других событий, а из них вырастают очень ветвистые деревья. Слишком много важных вещей произошло благодаря счастливому стечению обстоятельств. Кому-то на голову упало яблоко, кто-то не вовремя прочитал Ницше, кому-то в компьютер попал кусочек проволоки и уничтожил результаты многолетних трудов. Историю может изменить пылинка, попавшая кому-то в глаз — а сколько пыли подняла та война? Всего через пять лет после начала Второй мировой войны изобрели атомное оружие. Может быть, не начнись мировая война тогда, человечество не узнало бы, что это за штука — бойня на весь мир — и устроило бы её чуть позже. Уже с использованием современных технологий.
          — Так ведь устроило же! Ядерная война, конец света, — всё это случилось. И это не зло?
          — Нет, конечно. Может, не будь ядерной войны, человечество задохнулось бы в своих отходах, и было б ещё хуже. А так — к началу ядерной войны открыли магию, которая позволила устранить многие её негативные последствия, и вот наш мир остался зелёным и живым, хотя, конечно, и теперь смерть гуляет рядом. Выкинь быстрее из головы все эти «если бы» да «может быть». Альтернативную историю, в отличие от реальных научных достижений, проверить невозможно никак. Нам даже обычную, не-альтернативную историю, редко когда удаётся соотнести с тем, что в действительности происходило. История, сказал Александр Сергеевич Пушкин, это сказка, рассказанная дуракам.
          — Хорошо сказал Александр Сергеевич...
          — Пушкин это наше всё, — согласился Кузьма Николаевич. — Но с какими ещё обобщениями нельзя играть как попало? — Вот, например, много путаницы возникает, когда мы оцениваем какой-то маленький поступок, которым должна заниматься скорее этика, нежели философия. Например, если ты не уступил старушке сиденье в автобусе, это с точки зрения русской этики будет плохим поступком. А где-нибудь в Германии старушка могла бы обидеться, попытайся ты уступить ей место. Нельзя путать этику с философией. Этика меняется вместе с сознанием людей. А философские истины остаются непоколебимыми.
           Считается, что если ты убил человека, то относительно убитого человека произошло нечто определённо плохое. Но это уже не этическая проблема, а философская, и места для относительности тут нет. Надо рассуждать так: полезен был убитый человек для прогресса или нет. Если у нас не останется иного выхода, и мы убьём человека, мешающего общечеловеческому прогрессу, то для него, как для части человечества, это будет таким же добром, как и для всех остальных людей. А если убитый был для прогресса полезен, то тут будет не важно, по ком зазвонит колокол. Он зазвонит по всем — и по тебе в том числе. Хотя, конечно, людей надо убивать пореже.  
          — А как понять, мешает человек прогрессу или нет?
          — Общего правила для всех ситуаций нет. Философия может дать тебе надёжные ориентиры — но прожить жизнь за тебя не сможет ни один мудрец. Ты сам должен всё взвесить и понять, опираясь на имеющиеся знания.
          — Но это же ужасно! Вы придумали идеальное оправдание для убийства! Теперь люди будут убивать не просто так, а ради прогресса.
          — Мыслящие люди всегда убивали ради прогресса. Но большинству людей для действий не нужно никакой философии; Раскольниковы в природе встречаются крайне редко. Убийцы мало задумываются над такими сложными материями, как прогресс. Если человек решит — он убьёт, а если вдруг совесть замучает — оправдание и без всякой философии отыщется. Не пройдёт и месяца, как ты столкнёшься с такими людьми. И тебе придётся убить их, если не ради общечеловеческого прогресса, то хотя бы ради собственного, то есть ради своей жизни.
          — Значит, я напрасно опасался, что вы окажетесь гуманистом... — попытался иронично заметить я, но не смог скрыть определённой доли подавленности в голосе.
          — Я очень гуманный, — сказал Кузьма Николаевич. — Просто ты ничего не знаешь о нашей эпохе, как я и говорил. Гуманность заключается в том, чтобы избавить мир от людей, мешающих прогрессу. Нужно, чтобы такие люди не появлялись. Нужно всех научить думать. Но существуют люди, которым невыгодно, чтобы все думали. Такие люди мешают нам, и с ними зачастую нельзя сделать ничего, кроме как устранить их физически. Конечно, весьма распространена мысль, что-де к победе добра нельзя идти методами зла, но мысль эта содержит роковую ошибку. Если добро будет пользоваться только методами добра, оно неминуемо проиграет. Потому что зло, с которым оно сражается, всегда пользуется методами и добра, и зла, а значит, у него в два раза больше оружия, чем у добра. Ты же не будешь отрицать, что самые жестокие диктаторы пользовались для достижения целей не только кнутом, но и пряником? — поднимали зарплаты, дарили льготы, а частенько воплощали и более прогрессивные идейки? — Поэтому, чтобы победить зло, добро должно быть с кулаками. И с автоматами. И именно в процессе уничтожения врагов человек должен понять, стоит ли он сам на пути прогресса или нет. Если ты можешь только убивать, стало быть, все твои слова — пустой трёп. А если ты делаешь так, что новых скотов не рождается, и все дети, которые появляются на свет, становятся интеллектуально свободными людьми, значит, прогресс в тебе есть. Убивать может любой дурак. А учить — это дьявольски сложно. И гораздо сложнее наслаждаться учением, чем убийством. Однако тот человек прав, который может не только разрушать, но и создавать, не только убивать, но и освобождать из интеллектуальной тюрьмы. Если ты по мере своей жизни получаешь удовольствие от всё более и более сложных вещей, значит, ты идёшь верной дорогой. Есть лишь один способ узнать, живёт ли в тебе прогресс, — это посмотреть, усложняются ли твои удовольствия или нет.

***
          Город вокруг меня разлагается. Побелка облупливается. Резина гниёт. Асфальт уходит под землю, и вместе с ним старая Реальность зарастает Реальностью новой. Кое-где на старых шоссе прежнее дорожное покрытие, встопорщившись, выглядывает из-под травы, но это было уже не дорога. Дома стоят, но это уже не город Москва. Теперь я видел, что это больше не похоже на Москву, чем похоже. Недавнее прошлое ушло далеко, и оно никогда не вернётся. В марте могут лежать сугробы, но зима кончилась, и с рассветом потекут ручьи. Двадцать первый век стал не более чем культурным слоем, утехой археологов.
          Скачкообразная трансформация. Вчера здесь разъезжали на «Мерседесах», а назавтра волшебные эльфы построят на этом месте воздушный дворец с бело-розовыми балкончиками и кровлей. Или пролетающая мимо туча радиоактивной пыли оставит после себя лишь пустыню, где растут из заснеженного песка гнутые стальные фермы.
          Моё королевство пало.
          Над Руинами часто бывает гроза. С её началом запах химии улетучивается, и о конце света напоминают только дыры химических ожогов на желтеющих древесных листьях. Можно подумать, эти дыры проело какое-то насекомое или болезнь, но я знаю: в городе будущего есть только одна напасть — эхо отбушевавшей ненависти. Интересно, сколько зла должны были выплеснуть в мир люди, чтобы Дождь, самое благодатное, что есть на Земле, превратился в кислоту и причиняет жизни страдания? Много, наверное.
          А я, несмотря на токсичность, люблю дождь и грозу. И город будущего люблю. Город, чьи уцелевшие окна не мыли пятьдесят лет. Чьи серые бетонные стены не красили десять пятилеток. Чьи сваи расшатались в трясине, из которой Москва при князе Юрии Долгоруком восстала.
          Перед грозой серые бетонные стены становятся светлее неба, а окна в них окрашиваются нежным голубым цветом, как на детских рисунках. Когда же день тускнеет среди струй ливня, мне приятно бывает стоять в круге мягкой голой земли под ёлкой и смотреть на фиолетовые молнии. Я словно бы вижу, как их свет, оторвавшись от туч, падает в чёрные колодцы чьих-то прекрасных юных глаз и находит отражение на их дне, в странных переплетениях нервных клеток, в структурах самоорганизующейся системы. Я знаю, что внутри чьего-то разума на вспышки больших молний откликаются маленькие искорки — и так рождаются мысли.
          Я брожу по заброшенным улицам, как один из призраков Эпохи Вырождения или как обычный лоботряс. Я смотрю на машины, долго ждавшие хозяев и так и не дождавшиеся; на выбеленные солнцем потрескавшиеся покрышки; на прячущиеся среди развалин и отлично себя чувствующие после конца света маленькие сарайчики для непонятночего. Я думаю о том, что когда-то были в мире идеи, и люди стремились к светлому будущему, а потом идеи умерли, и будущее потемнело. Я живу в тёмном будущем.
          Я чувствую, что все, кого я знал, умерли, потому что их чудовищно обманули. От эха отбушевавшей ненависти мне становится дурно.
          В такие моменты я обычно иду в сторону школы, где когда-то учился. Ту школу снесли и построили на её месте другую, — которая теперь вся покосилась из-за эрозии грунта и грозила вот-вот рухнуть.
          Я захожу внутрь, мерю шагами коридоры, по щиколотку залитые водой, и потрескавшиеся лестницы; захожу в классы, заваленные сгнившей и рассыпавшейся мебелью из опилок; бью в окнах стёкла иногда.
          Я, как Петрусь из «Вечера накануне Ивана Купалы», силюсь воскресить в памяти нечто важное: ночь на Зоне и полученные знания, которые могли убить меня или осчастливить, но без которых я был уже не тем, кем мог бы быть.
          В двадцать втором веке не такой воздух, как там, откуда я смог бежать. В двадцать втором веке воздух устал от грохота бесконечных танковых колонн, приползших сюда на вечную стоянку из двадцать первого века. Подышав этим воздухом, я стал превращаться в другого человека. Это было логично, но в простой логике с некоторых пор мне виделся глубочайший смысл. Когда непостижимые исторические процессы вновь подхватили меня и понесли в будущее, я вспомнил ощущения от общения с Женей и Ксюшей и почувствовал грандиозность того, что происходит со мной, с оболваненными ублюдками и фашистами, с Учениками и их старым Учителем. Исторические процессы были порождением какого-то основополагающего закона Вселенной — того, что заставляет Всё стремиться к Чему-то, — и я желал этот закон вновь постичь. С ним был связан тот чудовищный обман, который погубил пятнадцать миллиардов человек. Я помню, что в ночь на Зоне я узнал о нём всё, и знаю, что в словах Учителя было много правды об этом обмане, однако соотнести всё знания друг с другом у меня не получается.
          Я не расстраиваюсь. Я уверен: не смогу соотнести я — так сможет чей-то новый, свободный от обмана разум, глядящий на молнии и дождь юными и прекрасными глазами.

***
          Однажды я услышал в заброшенной школе смех. Это смеялась Света. Я нашёл её вместе с Ким Сон Хи в школьном актовом зале. Когда-то вдоль одной из стен этого зала висели большие зеркала, которые теперь частью отвалились, частью были разбиты, а частью заросли голубоватой пылью неизвестного происхождения. Раньше я не заходил в этот зал: он весь был залит водой, а под водой прятался покрытый грязью скользкий линолеум, и упасть здесь ничего не стоило.
          Две девушки, не в пример мне, принесли несколько кирпичей и обломки мебели и выложили из них тропу, прыгая по которой можно было добраться от входа в зал до ближайшего уцелевшего зеркала, заботливо вымытого и вычищенного. Возле этого зеркала стоял стол, а на нём лежала небольшая куча одежды. Света и Ким Сон Хи устроили в актовом зале примерочную.
          Когда я заглянул к ним, они, на счастье, были практически одеты; по крайней мере, Ким Сон Хи была в белье, а Света — в коротенькой латексной юбке, чулках и майке в крупную сеточку. Мне казалось, Свете её одежда не идёт: я ведь представлял её то в баварском дирндле, то в домашнем платье с фартуком, то в розовом купальном халате, — но никак не в костюме шлюхи.
          — Привет, — сказала Света, заметив меня в зеркале. Её подруга быстро накинула на себя непромокаемый грязный плащ, из тех, в которых Ученики Кузьмы Николаевич с наступлением сезона дождей практически всегда выходили на «улицу». Я, смутившись, спросил, не надо ли мне отвернуться, пока она окончательно оденется, и Ким Сон Хи сказала, что да, лучше бы мне подождать минуты три за дверью.
         Я вышел. Было очевидно, что подругам очень не хватает красивых, ярких, чистых и новых вещей, и в школьном зале они пытаются отдохнуть от рабочей одежды, а заодно и от самой работы. Что и как нужно носить они не знают и руководствуются интуицией, которая не всегда срабатывает, приводя к несуразностям, подобным теперешнему Светиному наряду. 
          Три минуты истекли, и Ким Сон Хи, одетая по-обычному, вышла из зала. В левой руке она держала сумку с частью одежды. Она собиралась уходить.
          — Что стоишь здесь такой грустный? — спросила Ким Сон Хи, хотя я нигде не бывал так счастлив, как в заброшенном городе во время дождя.
          — Я мыслю о корпускулярно-волновой природе времени, — ответил я. — И нахожу это крайне увлекательным.
          Ким Сон Хи фыркнула, потому что я умничал — и умничал ей назло, чтобы она поскорее отвязалась.
          — Я уверена, — ответила Ким Сон Хи, — что ты сейчас мыслишь о чём-то ином.
          — Раз ты знаешь мои мысли лучше меня, то мне прибавить нечего.
          Ким Сон Хи, не задавая больше вопросов, сказала:
          — Я вас оставлю.
          И была такова.

***
          Я вошёл в зал. Света так и пребывала перед зеркалом в своём неприятном наряде. Невзирая на её завет говорить правду и ничего кроме правды, я сказал:
          — Очень красиво.
          — Спасибо, — ответила Света.  
          — Не за что. Ведь это правда.
          — Наверное, так одевались люди в твоё время?
          — Одевались. Только это были не такие люди, которые живут сейчас.
          — Ты так часто ругаешь свой век... Но это твоя родина. Разве можно не любить то место и время, в которое родился?
          — Можно. Там было противно жить.
          — У тебя была там невеста?
          — Нет.
          — Ясно...
          Света вздохнула. Она стояла ко мне спиной и смотрела на моё отражение в зеркале, а я смотрел на её отражение. Когда она вздохнула, мы с её отражением перестали смотреть друг другу в глаза.
          — Ты не хочешь подстричься?
          — Нет, — сказал я.
          — Ни одной девушке не понравишься. А тебе надо найти невесту.
          — Очень странное предложение.
          — Не понимаю, что плохого в предложении найти невесту... Тебе давно пора это сделать. Я знаю хороших девушек, которые ищут жениха.
          Она опять вздохнула и потёрла мёрзнущие голые плечи.
          — Ты не расскажешь Учителю, чем мы тут занимались?
          — Нет. А это противозаконно.
          — Не противозаконно, — произнесла Света, — но Учитель не одобряет тяги к вещам. Он мудрый человек, но некоторых вещей не понимает.
          — Я тоже не понимаю! Этот женский инстинкт сводни, например... Откуда он у тебя?
          — Это не инстинкт сводни. Я же чувствую, что в прошлом тебе жилось непросто. У тебя не было невесты; ты не мог найти своего места в обществе. Я не хочу, чтобы и в наше время ты попал в такую ситуацию.
          — С чего ты взяла, что я не мог найти места? Хочешь сказать, мне вечно не везло?
          — Думаю, часто, — произнесла Света. — Каждому из нас отпущен свой запас везения. У кого-то всё получается с полуслова, с первой попытки. А кому-то самое лёгкое дело удаётся с трудом.
          — Зачем ты говоришь мне это?
          — Я хочу помочь, — сказала Света.
          — Нет, — твёрдо сказал я. — Ничего подобного. Ты не хочешь мне помочь. Не для того ты заговорила со мной.
          — А для чего же тогда?
          — Боюсь, ты обидишься.
          — Не обижусь.
          — Хорошо, — сказал я, заложив руки за спину. — Хорошо. Я скажу. Ты просто хочешь поучить меня жизни. Хочешь почувствовать самое сладостное чувство на свете — чувство превосходства над другими людьми.
          — Ты неправ.
          — Я — прав! Кто ты такая, чтобы помогать мне?
          — Я твой друг.
          — Да провались ты!
          Света усмехнулась, а я, резко развернувшись, поспешил покинуть треклятую школу.

***
          Конечно, будь на месте Светы кто-либо другой, я бы не сорвался. Теперешняя неудача уходила корнями в моё изначальное отношение к Свете, — в то, как я посмотрел на неё в первый раз. Тогда, в домике, я вознёс её на Олимп — сейчас же я разочаровался в ней глубоко и бесповоротно.
          «Так значит, — думал я, шагая через лес, прочь от школы, — так значит, и после конца света сохранился омерзительный набор глупостей и пошлостей!.. Своим бабьим чутьём она уловила, что мне было мерзко жить в тот век... Но она свалила всё на меня — дескать, я такой разневезучий! Решила потыкать меня носом! Уууу!».
          Она играла мною, вот что. Ей было наплевать на меня, она меня презирала, — но всё равно устроила эту феерию у себя в домике на перекрёстке. Вместо того чтобы тихо и без помпы вылечить меня, как сказал ей Учитель, она разыграла целое представление. Разве могла она не понимать, как её поведение подействует на меня? Она всё прекрасно понимала. В каком-то латиноамериканском диалекте есть слово, звучащее примерно как «мамихлапинатана». Оно означает следующую ситуацию: разговаривают два человека, и каждый из них знает, что думает его собеседник, и знает, что для собеседника это его знание не секрет, но по правилам игры они никогда не скажут друг другу правды, которая известна им обоим. Едва я вошёл в зал и увидел Светино отражение в зеркале, как мамихлапинатана повисла в воздухе между ней и мною. Она знала о моём отношении к ней, и я знал о её отношении ко мне, и она по мне видела, что я знаю. И в домике, и в заброшенной школе она просто-напросто играла мной. Подумать только!
          Невдомёк мне было тогда, что Света не желала обидеть меня. В двадцать втором веке больше не существовало такого понятия — «неудачник», как не было и самих неудачников. Обладать малым запасом удачи считалось зазорным лишь в мире конкуренции, где каждый должен оторвать кусок пирога, а кто не может — тот пускай гибнет, и нечего с таким человеком возиться. Мало что зависело тогда от труда — куда большее значение имела пронырливость, деловая жилка и Фортуна. Так в людях XXI века поселилась фобия перед неудачами — новым вариантом сглаза, проклятия. И тех, кто прослыл неудачниками, боялись как прокажённых. Отсюда пошли эти приклеенные американские улыбочки, это английское fine. Не дай боже заподозрят тебя в невезении! Капитализм пробуждал в людях звериный инстинкт изгнать слабого из стаи, убить его. В XXII же веке всё было не так. Здесь удача улыбалась лишь кропотливому труду, и тому доставалось уважение людей, кто всю жизнь сражался с превратностями судьбы и был закалён борьбе. Одни и те же слова понимались мною и Светой по-разному: это был культурный барьер. Я вспылил, ибо двигала мною не логика, но преданная анафеме психология; я не разобрался в ситуации, но взялся судить и рубил сплеча.
         А кроме того, Света меня любила. По-настоящему любила, куда сильнее, чем женщины из двадцать первого века, где царила инфляция. Света всех людей любила — потому и ушла из родного клана к Кузьме Николаевичу, и стала целительницей. Я не мог понять этого, поскольку, будучи рождённым сто лет назад, был знаком лишь с двумя-тремя разновидностями любви, и всё, что не соответствовало вложенным в меня шаблонам, не считал любовью. Я был как глупый бюрократ, пытающийся подвести все проявления жизни под параграфы кодексов. То действо в домике, которое я, ослеплённый гневом, назвал в мыслях «представлением», нужно было Свете, чтобы узнать меня, — ибо всегда надо знать, что любишь. Что же до её попыток копаться в душе — так то было лишь прискорбное наследие тысячелетий человеческого варварства.
          Но я дошёл до этого много позже, и в первые часы разговор со Светой стал для меня катастрофой, которая в свою очередь послужила прелюдией грозной беды для всего нашего клана.

***
          Безмерный ужас ожидал всех нас следующей ночью.
          Я обещал Вам, любезный зритель, не показывать страшных сцен в нашем интеллектуальном полёте сквозь время. Но я обещал говорить правду и только правду, а Вы не Света, чтобы был повод врать Вам. Умышленное сокрытие — разновидность лжи. Не надо питать иллюзий относительно красоты постапокалиптического мира.
          Здесь злые ночи, злая осень.
          Мне снились сны.
          Они были нехорошими; они показывали мне моё прошедшее и моё грядущее. Это были кошмары — но кошмары совершенно нового типа, какого я никогда не видел. Калейдоскоп снов. В каждом следующем сне я помнил предыдущий, и будь иначе, бояться было б и нечего.
          ...Моя комната в прошлом. Мне восемь лет. Я захожу в неё и застаю всё так, как было в начале конца моей семьи: мебель стоит по-старому, висит люстра, давно отправившаяся на помойку, глядят из-под пыли на полках книги в мягком переплёте, какие бабушка покупала в электричке по дороге на дачу и читала от нечего делать. Освещение — серый осенний утренний свет и не выключенная на ночь люстра. Кровать. А на ней — труп.
          Всё было, как и тогда: я подхожу к кровати, трогаю труп за плечо. И сразу понимаю, что произошло. Я не боюсь, не плачу — отступаю, крещу воздух перед ним. И тут замечаю, что одна рука трупа длиннее другой. Намного длиннее — локоть находится чуть ли не на уровне колена, а ладонь — как и должно быть — на уровне лица. Я пугаюсь, но ничего не могу поделать, и совершаю все действия, как тогда: одеваюсь и, не будя никого, иду в школу. Я боюсь реакции других людей, боюсь увидеть, как бледнеют те, кто не бледнел никогда. И во сне я ужасаюсь своему поступку: как я мог оставить свой дом наедине с этим. Не с мертвецом, а с рукой. Мне начало казаться, что моя семья потом погибла как раз потому, что осталась спать там. Из-за меня. Отчаяние моё сильнее ужаса, но домой вернуться я не могу, а всё иду и иду в школу.
          ...Попадаю на дачу. Жара. Лето. Я еду по пыльной ухабистой дороге на старом велосипеде, подаренном одним полузнакомым человеком. Я еду, но отпечаток, оставленный на грунте колесом грузовика, обрывается отпечатком тонкой метровой руки. В пыли что-то желтеет, как свечной воск; я вижу, что это не отпечаток, а кошмарно удлинившаяся рука: упала в грязь и в ней утонула.
          ...Вечер. Я плыву по речке, сидя верхом на бревне. Ноги мои в воде, я помню о руке и хочу их поднять, но не успеваю, задеваю стопой за дно, и в прозрачной воде поднимается ил, сгущается; в нём видны очертания пятерни со вздувшимися венами и кривыми ревматическими пальцами. Я отгребаю от мелкого места на середину, но зацепляю ногой за что-то противно-мягкое, с твёрдыми ногтями, и обнаруживаю, что сижу не на бревне.
          Сон окончательно превращается в кошмар, и я просыпаюсь. Я уверен, что рядом с убежищем есть канализационный люк. Там, в глубине, среди огромных мёртвых машин, за искорёженными лопастями насоса, на самом дне, присыпанном прахом, растут недобрые, не знающие света водоросли. Их безвольные ветви качаются в такт странному подземному ритму тухлой воды, затопившей подземные коммуникации. И среди этих водорослей прямо из бетона, то ли вмурованная в него, то ли там и выросшая, тянется вверх длинная нечеловеческая рука. Она качается и чуть перебирает пальцами под действием воды, и кажется, что она живая. Но она мертва.
          ...Света. Где она? Мне не хватает её, мне очень нужно, чтобы она коснулась моей головы волшебной палочкой. Иначе я убью её. Я сойду с ума злой ночью, раздавленный воплями угасающей вместе с человечеством ненависти. И пусть от Светы ничего не зависит — безумие решит всё за меня. Для сумасшедшего не важны логические связи.

***
          Во сне я вспомнил, что убежище клана находится возле той же железной дороги, что и Зона, и эти два места соединяет один путь, призрачный, как и та сила, которая переместила меня во времени. И тотчас же убежище перестало существовать для меня; я оказался в чёрной трёхмерной пустоте, где даже теоретически невозможно спрятаться, укрыться, защититься. Каждой молекулой тела я ощутил невероятную по силе кинетическую энергию, которая медленно, со скоростью часовой стрелки, двигала меня куда-то.
          Перемещение сквозь столетия не кончилось, понял я. Меня продолжает засасывать в пучину времени, а может, и не только времени. Проход здесь, за моей спиной, под моим матрацем; да и самая структура моего тела слишком сильно повреждена, чтобы я мог рассчитывать зацепиться хоть за какую-нибудь секунду и сантиметр. Если я шевельнусь, то сорок молодцев, о которых кричал в смертельном бреду Октавиан Август, схватят меня и утащат прямиком в ад.
          Сила, перемещающая во времени и казавшаяся мне раньше освобождающей, стала давить на мозг и на сердце, как злобный дух, удушающий грудных детей по ночам. Да, да, провал рядом, а где провал, там и тот, кто зол, кто проник вместе со мной в век RRR. Его старческие руки, бесконечно удлиняясь, изгибаясь на поворотах, сжимаясь и расширяясь, пульсируя и подрагивая от нетерпения, тянутся сюда, в чёрную трёхмерную пустоту, которую люди по роковой ошибке назвали убежищем. Я думал, что враг скрывается внутри меня, но нет, он снаружи, он вовне.
          Я несколько раз пытался проснуться, и тогда сила, умеющая перемещать во времени, искажала мою волю. Моё безудержное желание вырваться, встать, разбудить других и зажечь во тьме тысячу прожекторов, она направляла на разрушение, и я словно бы по собственной прихоти кидал своё тело из угла в угол, бился головой об пол, переворачивал этажерки и разбрасывал книги. Мне было больно, но вместо того, чтобы успокоиться, я пытался схватиться за нож, искромсать что-то мягкое и тёплое.
          «Крикни! — слышал я чей-то хрип. — Крикни, крикни, крикни! И из каждого окна тебе ответят стоны мертвецов!»
          Я кричал, и мертвецы отвечали мне из окон низким «о-о-о-о!», и это продолжалось целую вечность.   

***
          Эта ночь была ночь без рассвета. Я просыпался и оказывался в том же кошмарном сне, и опять просыпался. Мои ноги промокли от ледяной воды, по которой я бегал, мои руки были липкими от чего-то. Я думал, что от крови. И я ослеп. Я не видел ничего. Только тьму, в которой расплывались радужные пятна, словно я забыл открыть глаза. И тогда ложные пробуждения кончились.
          В новом сне я стоял в кромешной тьме в подземелье. От моего хриплого дыхания во все стороны разлеталось жуткое эхо. Мои руки касались шершавого бетона, который был справа и слева, и сверху. Я стоял в огромной трубе, типа канализационной, по щиколотку в вонючей воде. Было холодно и нечем дышать. Я опять попытался закричать, как всегда в кошмаре, но крик в подземелье вышел настолько громким и размазанным от эха, что мой мозг едва не разорвался в мелкие клочья. Я надеялся, что крик вернёт меня в реальность, но кошмар держал крепко. Пробуждения не последовало, ни истинного, ни ложного.
          Я упал на колени, поскользнулся, ударился виском о бетон, ногтями впился в щёки, размазывая  грязь по лицу. Пальцы тряслись, ноги тряслись, челюсть. Я не спал. Я просто сошёл с ума. У меня был припадок буйного безумия; я убил ножом Свету и забрался в канализацию. Во сне в меня вполз дьявол — и это всё его проделки.
          «Дьявол, — повторялось в голове, — дьявол. Он пришёл на Землю, когда ядерные взрывы разрушили перегородку между миром смертных и адом. И он до сих пор здесь. Планета больше непригодна для жизни. Дьявол будет приходить к людям во снах, пока все они не перебьют друг друга. И я не увильнул от судьбы. Я не спасся от мировой бойни. Теперь я пожалею, что не погиб в двадцать первом веке, вместе со всеми, кого знал».
          Это была навязчивая идея. Я стоял на коленях во тьме, боясь открывать глаза и вновь всматриваться в проклятую подземную тьму. Я готов был стоять так, пока не умру, ибо знал, что отныне не принадлежу себе, что во мне дьявол, а сам я — убийца. И когда вдали раздались тяжёлые шаги, я даже не пошевелился.
          Сорок молодцев явились за мной. Их надо было принять как данность.
          Они приближались ко мне долго, словно парабола к асимптоте, но мне было от них не уйти. И лишь одно не давало мне покоя. Свет.
          Сорок молодцев испускали голубоватый небесный свет: я хорошо видел это, потому что стоял в подземной трубе, и лучи здесь были видны издалека. «Может быть, — подумал я, — это никакие не сорок молодцев, а посланцы господа? Пришли взять меня на небо?» И я бросился прочь. Я не заслуживал рая: ведь на моих руках была кровь невинной девы. За мной погнались.
          — Эй! — кричали мне. — Стой!
          Труба впереди раздваивалась; я свернул в то ответвление, где было посуше; там меня настигли и повалили.
          — Всё в порядке, — говорили мне сквозь тяжёлое после бега дыхание, — всё в порядке. Ты узнаёшь меня?
           Я не узнавал. Меня медленно отпустили, и я долго всматривался в лицо, подсвеченное голубым шаром.
          — Антон!.. Антон!.. — я обхватил ноги своего спасителя. — Антон, я убил её!
          — Тише, тише...
          Сильная рука подняла моё безвольное тело и повлекла обратно по мокрой трубе в большой кубический коллектор. На одной его стене в свете шара были видны ржавые скобы, ведущие наверх.
          — Сможешь сам подняться? Один я тебя не втащу, придётся здесь ждать, пока я помощь найду.
          — Нет... Я поднимусь...
          Мокрые ботинки скользили; руки были как вата, но кусочек неба в круглом люке над нашими головами тянул меня вверх, как тянет электромотор кабину лифта, и вскоре лес заключил меня в объятия.

***
          Наверху всё на удивление быстро забылось, как забывается обычный сон по пробуждении. Осталась лишь давящая слабость, да что-то вроде дурного предчувствия или неприятного осадка — уж не знаю, как это классифицировать.
          — Выключили, — сказал Антон.
          Мы сидели под деревом, и он, отпаивая меня портвейном, широко, хоть и несколько вымученно, улыбался. Он был не в лимонной куртке, а в одежде защитного цвета, и рядом с таким парнем я чувствовал себя как за каменной стеной.
          Прошло уже около часа, однако ещё не рассвело, и среди деревьев лежал густой туман. Я кутался в зимнюю куртку из двадцать первого века, в которой всегда спал, и почти блаженствовал. Туман нравился мне, а алкоголь почти вернул моё сознание в норму.
          — Пойдём в убежище? — спросил Антон?
          — Подожди... — пробормотал я. — Дай мне ещё поваляться. Надо всё хорошенько осмыслить.
          — Осмыслять тут нечего, — ответил Антон.
          Злую ночь, объяснил он, устроили механисты, враги кланов. Сила, которая выжала мой мозг как тряпку, была оружием будущего: установкой, генерирующей во всём живом беспричинный и непреодолимый ужас перед ничем. Механисты время от времени накрывали весь город этим психогенным куполом, выкуривая кланы из убежищ. Однако в этот раз у них ничего не получилось. Ученики вовремя успели создать над убежищем колдовской щит. Вот только я убежал.
          — Но это ничего, — утешал Антон. — В первый раз всегда тяжело.
          — И я точно никого не убил?
          — Нет. Только убежал. И кричал ещё что-то.
          — А что я кричал?
          Антон поморщился, но не успел ответить. Внезапно схватил меня за шиворот и прошипел:
          — Бежим!
          Я был вовсе не в том состоянии, в каком можно исполнять подобные приказы, но, увлекаемый мощной Антоновой рукой, всё же поднялся. А побежать не успел.
          Антон, издав странный звук, упал прямо мне под ноги. Из густого тумана выступила тёмная фигура, державшая в руках винтовку, вперёд прикладом. Прикладом этим, как мне хотелось думать, и был оглушён Антон.
          Слева возникла вторая фигура; она наставила на меня пистолет. И сказала:
          — Это он.
          И обратилась ко мне:
          — Иди!
          Я повернулся в указанную сторону. Человек с пистолетом легко подтолкнул меня свободной рукой. И, каким бы лёгким не было его движение, я всем телом прочувствовал, что пуля войдёт в меня ещё легче — и мгновенно, как если не прилетит из обоймы, а прямо материализуется в моём животе.
          Я ускорил шаг и униженно просипел севшим голосом:
          — Всё-всё-всё, иду.


*плоскость войны*


          — Что же ты творишь? Убегаешь, заставляешь ребят бегать за тобой, под огонь лезть...
          ...Что делать, когда предерьмовейшим утром на тебя наводят ствол огнестрельного оружия и весьма красноречиво кладут палец на курок? — Я предпочёл обойтись без глупостей и объявить о покорности во всеуслышание. Но что делать (и думать), когда в ответ на смирение тебя тут же заверяют, что всё будет хорошо? — Я не делал ничего и просто подчинялся. 
          Меня отвели к зелёному грузовику, поджидавшему в тумане неподалёку, и посадили в кузов. Кузов по периметру опоясывала П-образная скамья, на которой сидели люди в серебристо-зелёных скафандрах и круглых шлемах, скрывающих за зеркальными забралами их лица. Они держали наготове винтовки. Солдаты.
          Человек с пистолетом усадил меня на скамью и вышел. Через несколько минут оставшиеся свободные места заняли вернувшиеся снаружи солдаты, автоматические двери кузова закрылись, и грузовик плавно тронулся.
          Окон здесь не было. Люди сидели, не разговаривая, изредка меняли позы. Я думал над устройством грузовика. Не над тем, куда он едет, не над тем, кому это надо, и зачем в нём сижу я, а исключительно о том, как он движется. Я должен был развивать волю и уметь контролировать чувства. Только это может спасти меня теперь, когда я попал.
          Когда я влип.
          В будущем для человека нет никаких ограничений, кроме одного — нравственного закона внутри нас. За отражающими стёклами шлемов я не мог разглядеть лиц солдат и понять, слышали ли они когда-нибудь о подобной глупости.
          А грузовик ехал, и, если сосредоточиться, можно было ощутить немалую его скорость. Он ехал плавно, не трясясь на кочках, которых в любой точке этого мира было предостаточно, — он только чуть-чуть покачивался, как поезд на прямом отрезке путей, а повороты и вовсе невозможно было определить. Только подъёмы. В самом начале пути грузовик, по-видимому, выезжая из оврага, так резко въехал на крутую гору, что если бы я не сидел в самом конце кузова, то обязательно бы туда сполз.
          «Наверное, грузовик на воздушной подушке. Или на магнитной. А может быть... может быть, он летает на реактивных двигателях?»

***
          — Что же ты творишь? Разве можно так?.. Не разобравшись ни в чём?..
          Мужчина, который спрашивал это, был одет в блестящую синюю форму, слишком обтягивающую, на мой взгляд. На левой стороне груди мужчины белела прямоугольная табличка. «Валдаев Анатолий Иванович. Обслуживающий персонал», — было написано на ней.
          — Можно, — сказал я. — Иногда, — сказал я. — В виде исключения, — сказал я.
          Валдаев Анатолий Иванович хлопнул меня по плечу и оскалил жёлтые зубы. У него было смуглое лицо, хорошо выбритое и из-за этого синеватое. А пистолета не было.
          ...Конечным пунктом моего невольного вояжа значился длинный ангар, ярко освещённый зеленоватым светом. Вдоль одной из его стен на всём протяжении тянулся ряд ячеек, в каждой из которых стояло по зелёному грузовику — такому же, как тот, на котором приехал я. Вторая половина ангара была завалена жестяными и деревянными ящиками и барахлом, по большей части абсолютно непонятного предназначения. На пыльном бетонном полу ангара темнели пятна машинного масла и уличной грязи. Среди  тех вещей, которые были востребованы (в них ещё можно было угадать запчасти для каких-то механизмов)  копались люди, в основном, в оранжевой форме, отличавшейся от формы Валдаева только цветом.
          Солдаты выгрузились из кузова, ушли через двери на дальней стороне ангара; пандус, автоматически поднимавшийся вверх, спрятал за собой опустевшее металлическое нутро грузовика.
          — Чай будешь? — предложил Валдаев.
          — Буду, — безразлично согласился я и скользнул взглядом по его спине, повернувшейся ко мне во всю ширину. Валдаева не было среди солдат, схвативших меня. Почему же он знает, что я куда-то от кого-то убегал?
          За высоким, но узким металлическим контейнером, стоявшим под углом к стене ангара, в полумраке сидели на ящиках ещё трое мужчин в синем, пили из стаканчиков что-то дымящееся. Моё чуткое обоняние уловило запах спирта.
          Сидящие поздоровались с Валдаевым, один вручил мне и ему двухсотграммовый пластиковый стаканчик с горячим чаем. Стенки стаканчика были тонкими, но под пальцами не проминались, и тепло сквозь них не проходило.
         Валдаев присел на ящик, поставил стакан на пол
          — Я чую... — проговорил он, принюхиваясь, — чую, кто-то опять взломал синтезатор?
          — Катька приходила, интересовалась, не приехала ли «шестёрка», — дохнул водкой один из мужиков.
          — Вот даёт, девчонка! — подивился Валдаев. — Мало ей прошлого раза было...
          — А она теперь осторожная, — смешливым тоном сказал тот же голос, — теперь выдаёт не больше трёх стаканов в сорок восемь часов. Так что тебе, Иваныч, не осталось...
          — Свиньи, — решил Валдаев и опрокинул ногой свой стакан.
          — Ты чай разлил, дурак, — заметил другой синий мужчина.
          — Да чёрт с ним, — запричитал, словно маленький, Валдаев. — Я на военных сверхурочно вкалываю, а всякие болваны без меня водку в тепле пожирают! А потом говорят, что народ работать не хочет!
          Молчавший доселе третий мужик прислонил палец к губам. Я отпил чай, посмотрел на его лицо, но, как и в случае с остальными из этой тройки, ничего не увидел в тени контейнера. Только бороду. Работало моё великое свойство: в этой компании больше двух человек. Значит, меня никто не видит, пока я не шевелюсь.
           Когда я отпил второй глоток, с рукава моей куртки отвалился кусок грязи и громко ударился о бетонный пол.
          — А этот нас не заколдует? — тотчас задали вопрос.
          — Навряд ли, — сказал Валдаев. — Это ж не колдун, это наш парень. Хотя дьявол знает, сколько его колдуны с собой таскали. Несладко тебе жилось там, да?
          — Х-х-х, — получив запанибратский хлопок по плечу, я вынужден был издать хоть какой-то звук. Вышел он не самым определённым, но Валдаев истолковал его как знак согласия.
          — То-то он от них сразу смотался, — сказал он. — Капитан рассказывал, что остальные в норе засели, а этот выбежал. Хотел к нам, стало быть.
          Бородатый недоверчиво хмыкнул, а я робко похвалил себя. Молчание — оно ведь золото. Вот я сижу себе спокойно, никого не трогаю, и узнал уже кое-что... 
          Свет, просачивающийся меж контейнером и стеной, заслонила тень; Валдаев, сидевший в наиболее освещённом месте, стал таким же тёмным, как остальные.
          — Как дела, дорогие сограждане? — с устало-насмешливой интонацией произнёс высокий женский голос. Так могла бы сказать чья-нибудь жена.
          — Три стакана! Три! Катюш, что тебе сделать, чтоб твоё сердце смягчилось? Мы ж на благо общества работаем. Как волы. 
          — А ты знаешь, что такое волы? — язвительно спросила тень-Катюша.
          — Модель транспортного вездехода так называется. ИИИ стоит десятой версии. Наверное, уже поговорки о нём сложили, — в темноте блеснула улыбка Валдаева. — Хороший шибко, значицца.
          — Чушь, — сказала тень и изменила очертания, указав пальцем на меня. — Давайте мне этого и живо расходитесь по рабочим местам.
          — Четвёртый стакан, — поставил своё условие Валдаев.
          — Обойдёшься. Этого типа требуют чёрные.
          Я распрямился, и тени пришлось посторониться. На свету она оказалась очень даже материальной маленькой и очень тоненькой девушкой, что-то между шестнадцатью и двадцатью годами. Мне не нравились чересчур тонкие фигуры, но Катина внешность привела меня в некоторый трепет. Дело в том, что она была одета в ту же стандартную обтягивающую форму, что и  Валдаев, только серебряного цвета. Это было одеяние Жени, подруги Ксюши.
          Я понял, что стал ближе к истине, вздохнул и сунул руки в карманы.
          Если верить белому прямоугольнику на груди, девушку звали «Сайдлер Екатерина Иосифовна. Стажёр». Я чуть поклонился, увидел, как с куртки отвалился новый пласт коричневой грязи, и осклабился.
          Катя удостоила меня пущенным прямо в глаза взглядом, но добилась лишь, что я, хоть моё будущее и могло в любой момент перестать существовать, слегка повеселел и отметил, что радужки её глаз однотонно-оранжевого цвета, а в остальном лицо её очень даже милое, маленькое такое, остроносое. И волосы красивые: длинные, русые и вьющиеся. «Ты добилась, Катя, — подумал я, — я прощаю тебе твою фигуру».
          «Ну и фуфло!» — ответила Катя на мои мысли выражением лица, а сама сказала:
          — Меня зовут Екатерина Иосифовна. Мне поручено проводить тебя к ответственному уполномоченному по делам расселения. Разговаривать запрещено. Следуй за мной.
          За выходом из ангара зеленел коридор, в блестящих металлических стенах которого иногда появлялись двустворчатые, как у лифта, двери, тоже стальные. На дверях чёрной краской были обозначены их порядковые номера, а рядом всегда находилась продублированная по-английски надпись «Уровень 0». Всё это убранство зданий будущего столько раз было описано в литературе и показано в фантастических фильмах, что никто — в том числе и сами архитекторы зданий будущего — уже и не могли вообразить ничего иного, кроме как эти металлические стены и автоматические двери. В данном случае искусство скорее предрешало, нежели предугадывало, и я, как человек эпохи постмодернизма, отлично понимал это.
          — А у вас тут мило, Екатерина Иосифовна, — сказал я.
          — Столица потому что, — ответила Катя. —  Только лучше молчи.
          Я повиновался. Я в плену, и здесь не стоит не только кричать с порога: «Нет, я ничего не скажу, убейте меня!», — но и вообще лучше помалкивать. Коль скоро Валдаев не пошутил, что я-де «наш парень», шанс, что меня приняли за схваченного колдунами механиста, имеется. И чем меньше я открываю рот, тем этот шанс больше.
          Вот очередная дверь, на этот раз без номера. Рядом с ней — кнопка.
          Лифт.
          Кабина приезжает мгновенно и беззвучно. Внутри она оформлена так же, как и коридор: серебро металла и зеркальные полоски по углам. На стенках кнопок нет;  Катя произносит:
          — Level minus six.
          Уши закладывает от ускорения, и буквально через секунду бесстрастный голос автомата повторяет:
          — Level minus six, — и двери открываются. За ними — точная копия коридора на нулевом уровне, разве что можно иногда встретить людей. У всех — форма одинакового фасона, но разного цвета, у всех на груди таблички с именами; все куда-то идут; на меня, такого грязного, пришедшего неведомо откуда, глядят мельком. Занятые. За недолгое время, проведённое в клане, я так отвык видеть людей с деловыми и безразличными лицами (да и вообще людей), что совсем растерялся. Опять начался другой мир.
          За поворотом налево находилась дверь с надписью «А674. Уровень -6».
          Нам нужно туда. Я вдохнул, когда створки, чмокнув, раскрылись пред нами.
          В комнате за дверями пахло свежеотёсанным деревом, и мягко мерцали свечи в золотых  канделябрах у дальней стены. Свечи источали церковный запах плавящегося воска. В окно с расписанной золотом по чёрному рамой бил дождь и растворял картинку качавшегося тёмного леса. Стены из ровных брёвен в некоторых местах были закопчены, а доски пола слегка запачканы уличной грязью. У окна стоял офисный стол из опилок — таких было много в начале двадцать первого века. За столом на кожаном крутящемся кресле сидела кукольно-прилизанная блондинка в чёрной форме с тем же белым квадратиком на груди. Надпись на нём я не разглядел из-за плохого освещения и расстояния. Катя остановилась шагах в трёх от стола чёрной леди, а я держался за спиной своей провожатой; старался успокоиться, глядя на отражения пламени свечей на серебряных Катиных плечах.
          Двери за нашими спинами закрылись. Изнутри они были дубовыми и окованными тёмным железом с блестящими заклёпками, а по обе стороны от них стояли двое охранников в голубой форме и с кобурами.
          — Вот и он, — Катя произвела какое-то движение руками, по-военному чётко сделала один шаг влево и один назад и оказалась у меня за плечом.
          — Ше-карно, — протянула блондинка. — Останься, пожалуйста, здесь. Присядь. И ты присядь, — сказала она мне, посмотрев на кубическое кожаное сиденье, притаившееся в тени стола.
          Пока я садился и озирался в поисках угла, где пристроилась Катя, перед чёрной леди возникла тонкая серая вертикальная панель, отгородившая от моего взгляда нижнюю половину её лица. Монитор.
          — Я ответственный уполномоченный по делам расселения; в настоящее время отвечаю за твою интеграцию в наше общество и за твою безопасность, как физическую, так и психологическую, — официальным тоном начала блондинка. — Зовут меня Анжела Заниаровна. Та-ак... — она коснулась пальцами чёрной панели. — Надеюсь, ты не против нашего содействия? Тогда прошу ответить на пару вопросов. После этого сможешь задать любой вопрос мне. Итак, твоя фамилия, имя, отчество? Желательно настоящие.
          — Переплётов Александр Александрович, — пробубнил я, стараясь быть не менее официальным.
          — Можно чуть погромче?
          Живя в лесу, я привык говорить и слушать на другой громкости, чем говорили и слушали в двадцать первом веке. Я повторил.
          — Дата рождения? — продолжала расспрос блондинка.
          — М-м...
          — Всё в порядке, мы осведомлены, что она несколько нестандартная.
          — Первое июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.
          — Н-да...  Кем быть хочешь?
          — Не знаю.
          — Писать в анкете, что не определился? Учти, лучше придумай что-нибудь — престижнее выглядеть будет.
          — Я хотел стать биологом, — соврал я, потому что не знал, кем хочу стать, а выглядеть непрестижно тоже не хотел. Биология же — моё увлечение детства, и я кое-что из неё помнил.
          — Ше-карно! А почему хотел?
          — Как бы сказать...
          — Попал в провал во времени, — Анжела Заниаровна мило засмеялась, но смех не шёл её строгой внешности.
          — Ну, в общем, да...
          — Та-ак-с... Куришь?
          — Нет.
          — С наркотическими веществами прямой контакт имел?
          — Очень редко.
          — Ше-карно. Образцовый гражданин. Итак, Алекс... Можно так тебя называть? Ше-карно. Итак, Алекс, мы, как я уже говорила, осведомлены о твоём происхождении, хоть и не совсем разобрались, с чем оно связано. Мы засекли искажение гиперпространства в ночь твоего появления, и некоторое время пытались тебя выследить с помощью кибернасекомых. К несчастью, на это ушёл почти месяц, поскольку колдуны из твоего клана научились кибернасекомых уничтожать. Очень прискорбно, что ты попал к нам не сразу, так как тебе пришлось вынести испытания, которые не каждому по плечу. Испытания эти были не только физическими, но и моральными, и именно поэтому я призвана отвечать за твою интеллектуальную безопасность. У нас имеются опасения, что у тебя сложилось неправильное понимание сложившейся в мире обстановки. Я надеюсь, ты не подумал всерьёз, что будущее человечества — это бегать по радиоактивным лесам в грязной одежде, найденной на развалинах супермаркетов, и думать, что живёшь в единении с природой? Как ты понял, с природой нельзя жить в единении, потому что «единение» это не что иное, как пищевые цепи, череда убийств. Так устроен мир, что жизнь человека либо постоянно висит на волоске в «единении» с природой, или более-менее благополучно протекает в отрыве от неё. Жалко, очень жалко, что это понимают не все. Многие поколения людей видели решение проблем цивилизации именно в «единении» с природой, а теперь, когда «единение» достигнуто, оказалось, что проблемы не в цивилизации, а в самих людях. Что ж, мы можем лишь пожалеть их. Я предлагаю тебе пожить в нашем полисе и самому понять, на чьей стороне правда. Думаю, ты сможешь стать биологом, если захочешь...
          Я слушал. Казалось, что я думал, но мыслей было слишком много, чтобы сосредоточиться на чём-то конкретном.
          — Я знаю, — продолжала Анжела Заниаровна, — что многое тебе не понятно. За время, прошедшее с твоего рождения, мир изменился едва ли не сильнее, чем за всю предыдущую историю человечества. И проблемы перед людьми встали поистине колоссальные. Поэтому, только объединившись, мы сможем восстановить мир после ядерной войны. Не скрою, мне хотелось бы видеть тебя в наших рядах. Всё зависит только от тебя. Для того чтобы стать гражданином нашего Города, людям из лесов приходится проделывать немалый путь, долгое время работать на самой чёрной работе — и лишь после этого они получают право жить с нами под одной крышей. Что делать? — они решили променять нас на «единение с природой», а теперь им, видите ли, надоело копаться в грязи, и они решили вернуться в тёплый уголок. Вину надо искупить, а рабочие руки нам требуются. Так что, не советую сразу верить чужим словам, и считать рабами всех, кого встретишь в нашем Городе плохо одетыми.
          Рассуждения Анжелы Заниаровны привели к странному выводу, что не придало мне больше уверенности.
          — Не буду, — сказал я. — В моё время тоже были такие люди.
          — Интересно... Вот видишь: ты представляешь огромную ценность для историков, и делать тебя рабочим в любом случае невыгодно. Тебя не обижает роль объекта исторического исследования?
          — Нет, совсем не обижает.
          — Ше-карно, — сказала Анжела Заниаровна. — Это говорит о твоём умении объективно мыслить. Раз так, то ты сможешь побороть предрассудки, оставшиеся от твоего прошлого и усугублённые в настоящем. Освоиться тебе будет трудновато, но, мне кажется, ты справишься. Не советую рассчитывать, что в нашем городе все помещения оформлены так, как мой кабинет. Я люблю старину, а большинство молодых стремиться поскорее попасть в будущее. Итак, ты не будешь против, если я на время поселю тебя с кем-нибудь из молодёжи?
          При слове «молодёжь» я почему-то представил зэка, пнувшего меня по пути на Зону, и воспротивился предложению Анжелы Заниаровны всеми фибрами души. Но кивнул. Она слишком хорошо говорила. Комментировать я не мог, да и опасно было.
          — Освоишься, сдружишься, получишь ответы на главные вопросы и по всяким мелочам. Подыщешь работу. В рабство тебя не отправят, требовать показать убежище клана тоже не будут — я и сама знаю, что нельзя предавать людей, делившихся с тобой хлебом. Но если всё-таки тебе не понравится у нас, ты всегда сможешь вернуться к своим колдунам... Мне, правда, будет очень обидно, потому что мы, механисты держимся за своих... Шучу, конечно, мы не механисты, гайки на шее не носим и утюгам не поклоняемся. Мы нормальные люди. Но, может, для тебя естественнее твоё нынешнее состояние?.. Нет, не лучше?.. Приятно видеть.
          По все вопросам обращайся ко мне. Запомнишь? — кабинет «а шестьсот семьдесят четыре», уровень «минус шесть». Впрочем, я постараюсь подыскать квартиру на этом же уровне. Что-нибудь хотел спросить?
          — Да нет, просто... слишком всё стремительно.
          — Привыкай. У нас жизнь быстрая, в темпе. Засыпать на ходу не получится.

***
           В маленькой комнатке, смежной с кабинетом Анжелы Заниаровны, я переоделся в чистую одежду, не футуристическую, а почти современную для меня, — времён моего раннего детства, последних дней СССР. Это — клетчатая рубашка, коричневые брюки со стрелками, ремень с красной звездой на пряжке, блестящие ботинки и блинообразная кепка «а ля Владимир Ильич». Последнюю я надевать не стал, закатал слишком длинные рукава рубашки, ужаснулся своей немытой и небритой физиономии в зеркале, расчесал пальцами и пригладил слипшиеся после дождя волосы, почистил глаза и вышел в кабинет, оставив, по приказанию Анжелы Заниаровны, старую одежду в комнатке.
          Прямая и тонкая Катя стояла перед столом чёрной леди; голубые мужики у входа при моём появлении совсем не по уставу скорчили презрительные гримасы.
          — Ше-карно, — оценила Анжела Заниаровна, оглядев меня с ног до головы. — Форма стажёра тебе очень пошла бы. А теперь я пожелаю вам с Екатериной удачи, поскольку жить вы первую неделю будете вместе. Ты, Алекс, прости, начальство решило, что так ты быстрее избавишься от предрассудков и... интегрируешься. Катя, ты всё запомнила?
          — Так точно, — отчеканила Катя.
          — Всем пока. Ближайшие три часа я буду на заседании в комнате «це сто сорок восемь»; с коммуникатора я буду недоступна, но если случится что-то экстренное, то вы загляните аккуратненько и спросите меня у охраны. 

***
          — Вот дьявол, Анжела Заниаровна сказала, что подыщет квартиру на этом уровне!.. — ворчала Катя, вызывая лифт.
          — Ты не рада меня видеть?
          Катя исподлобья посмотрела на меня, шагнула в открывшиеся двери.
          — Level minus one. Не в этом дело. У меня работы по горло, в академии семестр кончается, сессия и всё такое...
          Пока мы ехали вверх, она избегала смотреть на меня и прислонила ко рту два пальца, словно затягиваясь невидимой сигаретой. Она так сосредоточилась на своём горе, что, выходя из лифта, едва не столкнулась со стоявшей сразу за дверями круглолицей темноволосой особой.
          — Ленка, — сказала, подняв взгляд, вместо приветствия Катя.
          — А-а, привет, я за тобой заходила, — ответила серебряная Ленка подторможенным, как у наркоманки, голосом. — Ты же знаешь, что э-э у меня коммуникатор накрылся. Кстати э-э, что там с твоей дверью делают? Опять, что ли, сломалась? 
          — Чего? — прислонившись спиной к стене и согнув одну ногу, Катя посмотрела вдоль центрального коридора на оранжевых людей, снявших целую стальную панель с потолка над одной из автоматических дверей и деловито под ней копошившихся. — Похоже, да, сломалась. Второй раз уже.
          — Сапожник без сапог, столяр без двери, а программистка без... э-э-э, — серебряная особа задумалась, а Катя посмотрела на квадратик на её груди и очень удивилась:
          — Старший стажёр? Ты?
          — А, я совсем забыла сообщить. Меня а-а досрочно перевели в высшую категорию. Больше я в ангаре не работаю. 
          — Ты сдала все экзамены?
          — Сегодня утром.
          — Все три? — в голосе Кати я уловил возмущение.
          — Ну, да.
          — А какую программу составила?
          — По... э-э-э рационализации... э-э-э производственного процесса. Точно не скажу, а то воспользуешься моей идеей.
          — Спасибо за доверие, подружка.
          — Я тебя в ад хочу пригласить. По случаю моего повышения.
          — А ещё кого позовёшь?
          — Могу Лёшу. Или... — Ленка посмотрела на меня, — э-э-э не надо?..
          — Ничего не «не надо». Это Алекс, тот самый парень, которого чёрные выслеживали. Но Лёшку я всё равно в аду видеть не хочу.
          — А зря. Я с Даниэлем буду. А Лиона тоже э-э притащит кого-нибудь.
          — Никого она не притащит.
          — Но я всё равно э-э уже пригласила Лёшу.
          — Какого дьявола?
          — Он твой парень. В аду а-а всегда надо быть вдвоём. А ты сегодня не в духе. Я слышала, синтезатор в восьмом ангаре э-э опять водку выдаёт. Отругали?
          — Я его от злости хакнула.
          — А, ну ладно. Значит, в аду, в двадцать часов... Придёшь?
          — Подумаю, но если что — Алекса возьму с собой, — мстительно бросила Катя и застучала каблуками по коридору. Ленка тотчас состроила мне глазки, но быстро отвернулась, и я увидел её прекрасную задницу. Она была такой формы, что если в центр воткнуть циркуль и начертить окружность, то задница идеально в неё впишется. И диаметр этой окружности едва ли уступит диаметру канализационного люка.
          Войдя в лифт, Ленка задумалась, пытаясь вспомнить, куда она собиралась пойти, и что вообще происходит, и, наконец, повернувшись ко мне лицом, выдала:
          — Directory «C», level minus four.
          Я поспешил за Катей. Меня раздражала моя одежда и молчание, а Катю бесила Ленка.
          — Представляешь, эта клуша теперь старший стажёр! — изливала она досаду. — Чек дисаут какой-то! Мне ещё нужно благодарить бога, что она не стала моим начальником! Мне! Она же на одни шестёрки учится, — какие тут, к дьяволу, досрочные испытания?!
          — Откровенно говоря, я плохо понимаю, в чём дело...
          — В том, что мне ещё целый год учиться, а эта овца, из-за того что Михаила Илларионовича сместили, пролезла наверх. Она даже не может название программы запомнить, которую она  якобы написала. Новый-то — как, чёрт возьми, его зовут?.. — за красивые глазки её протолкнул, что ли?
          — Скорее, за красивые бёдра.
          — Да, это ближе к истине... Ненавижу! — Катя стукнула кулачком по двери с номером «В314», рядом с которой в проводах под снятой плитой потолка, стоя на стремянках, возились двое оранжевых ремонтников. — Что там произошло?
          — Проводка испортилась, — ответил ей один из оранжевых. — Вам войти надо?
          — Как бы да, — Катя приложила ладонь к светлому прямоугольнику на стене. Ремонтник ковырнул что-то среди проводов, двери открылись.
          — Проходи, разувайся.
          В светлой прихожей с зелёными обоями висело узкое волнистое зеркало в рост человека. По мановению Катиной руки оно, вместе с частью стены, отъехало в сторону. В открывшемся шкафу висели две смены серебряной формы, розовый пушистый халат и чёрное кожаное пальто; внизу стояли две пары форменных сапог и пара розовых тапочек.
          — Возьмёшь тапочки?
          — Да нет, я лучше босиком похожу, я люблю.
          — Ну ты и дикий...
          — Что?
          — Цивилизованный человек всегда должен ходить в обуви.
          — Даже если не хочется?
          — Цивилизованному человеку всегда должно хотеться ходить в обуви.
          — Даже если мне захочется, я всё равно уступлю женщине, — заявил я, снял чистенькие чёрные носки и ощутил пол, прохладный, пластиковый, только казавшийся металлическим.
          — Я — девушка, — сказала Катя.   
          — Хорошо, — сказал я. — Хоть что-то я выяснил. Девушка — значит не робот. А ты рада мне?
          — Пока — не знаю. Но, признаюсь, это было бы увлекательно — пообщаться с пришельцем из прошлого, показать ему все штучки. Итак, смотри: это моя комната. Тот стол  обеденный, а этот — компьютерный... Компьютер не включать. Диван — на нём можно отдохнуть, если захочется... Та-ак... Кресла... Вон там, в стене, — синтезатор, достаёшь в шкафу концентраты, в меню выбираешь, что хочешь на обед, и минут через пятнадцать получаешь.
          — А я думал, синтезатор — это инструмент такой...
          — Какой ещё инструмент?
          — Музыкальный.
          — Не знаю таких, — заявила Катя. — Пережиток прошлого, дикость, анахронизм. Вон та дверь — это ванная, та  — туалет. Вопросы есть?
          — А диван только один?
          — А что?
          — Ну-у-у... я, вообще-то, тебя стесняюсь.
          — Кто ж спит на диване? Спят там. Вон те круги в стене — это постели. Нажимаешь на них — оттуда такая байда выезжает, в неё ложишься... я, в общем, потом покажу. — Катя плюхнулась в кожаное кресло, придвинула компьютерный стол, на котором лежал системный блок, наподобие «Стрелы М-8», виденной мною в заброшенном супермаркете. Катя положила ладонь в центр креста, отштампованного на верхней плоскости системного блока, и над столом возник мерцающий белый куб.
          — Неполадок в физических устройствах не обнаружено. Ошибок в драйверах не обнаружено. Система готова. Подтвердите включение, — объявил голос, такой же, как в лифте. В руках Кати появилась лазерная указка, её лучом она посветила куда-то внутрь светящегося куба.
          — Включение подтверждено. Выберете операционную систему для загрузки.
          Катя стукнула кулаком по столу, ругнулась, с ненавистью посветила указкой в куб.
          — Дьявол, это дерьмо не удалилось!
          Я встал за спину Кати, присмотрелся к надписям в глубине куба, — а именно на них она и направляла луч указки. Ничего не разобрать — лишь заболели глаза от мерцания.
          — Внимание. Ошибка защиты. Код, — (механический голос сказал длинный номер), — возможен сбой при загрузке операционной системы. Включить программу проверки загрузочной дорожки и системного реестра?
          Катя выбрала «да», встала из-за стола, достала сигарету, закурила от зажигалки, пламя которой походило на лазерный луч.
          — Теперь оно полчаса грузиться будет, — произнесла она, открыла в самом неожиданном месте стены незаметную до этого дверь шкафа, достала два стаканчика, две тарелки, два свёртка и два флакончика. В свёртках оказались прямоугольные куски студенистого полупрозрачного вещества — их Катя уложила на тарелки, — а во флакончиках, опорожнённых в стаканы, была обычная вода, отправившаяся вместе с тарелками в синтезатор.  — Чай, кофе будешь?
          — Давай кофе. Если не жалко. А что с компьютером?
          — У «юпи» опять глюки.
          — У кого глюки?
          — У операционной системы «Юпитер». Она в Совке сделана в шестидесятые годы, в начале конца уже. Последний писк человечества, так сказать. С тех пор только обновления на неё и делают, а новых версий — ни черта. Кому их разрабатывать сейчас? У меня, вот, вместе с «юпи» «Трио» стоит от «Майкрософт». На него наши недавно наклепали новую версию. Русифицировали, правда, через задницу, но это хотя бы не такое старьё. Для операционной системы сорок лет знаешь, как много...
          — Знаю. В моё время был «Виндоус». Тоже от «Майкрософт».
          — В твоё время были компьютеры? Ламповые, наверное?
          Так мы с Катей и нашли общую тему. Она иронически улыбалась, когда я объяснял ей, как здорово иметь жёсткий диск объёмом сорок гигабайтов, и в ответ, чтобы доставить девушке приятное, делал удивлённое лицо, слыша от неё такие понятия, как «рэббит» (система беспроводной передачи данных между устройствами), «трёхмерный интерфейс», «ИИИ» (имитатор искусственного интеллекта), «фотонный кибермозг» и тому подобную воплощённую классику фантастики.  Удивляться было нечему — я знал, что встречу в будущем. Катя была из моей эпохи и говорила на том же языке, что и я. Культурного барьера не было. Мы выпили по стаканчику быстро приготовившегося кофе; к этому времени завершилась проверка системного реестра, и чёрный компьютер загрузил «юпи». Серебряный крест, до этого лежавший на системном блоке, встал вертикально и превратился в знакомую уже тонкую серую панель, как в кабинете у Анжелы.
          — Монитор на помойку просится уже, — пояснила Катя, — старьё — в трёхмерном режиме частота обновления шестьдесят герц, а в двухмерном — ништяк, триста шестьдесят. Не мерцает хотя бы.
          Изображение из кубического стало плоским и спроецировалось на выдвинувшуюся  панель монитора. Рабочий стол был белый, и на нём было всего несколько мелких чёрных надписей. Я не решился заглянуть за плечо хозяйки и прочитать их.
          — Если хочешь, можешь сходить в ванную помыться, пока еда синтезируется, — предложила Катя.
          — От меня воняет?
          — Да нет, но, может, ты сказать стесняешься? Комплексы, предрассудки, всё такое... Объяснить, как пользоваться? Там на стене такой квадрат будет, — нажмёшь на него — появится менюшка. Она на русском, покопаешься там децл, думаю, разберёшься. Только мои настройки не трогай, лучше свою учётную запись создай...
          — Ошибка сценария на шаге номер ноль два один. Поверьте орфографию номера, — перебил Катю компьютер, и та, скрипнув зубами, садистски затушила сигарету о переднюю панель системного блока, отчего завоняло расплавленным пластиком.

***
          Хоть в двадцать втором, хоть в двадцать первом, хоть в семнадцатом веке в любом жилище есть, на мой взгляд, три места, в которых человек наиболее остро чувствует себя чужим. Это кровать, прихожая и ванная. Кровать — это святое, она многие годы контактирует с теми, кто на ней спит, и в ней навсегда отпечатывается отражение их снов и бессонных размышлений. Прихожая запоминает взгляды тех, кто приходил в гости: друзей, просто знакомых, товарищей по работе, — тех, кто рад тебя видеть, и тех, кто не рад. А ванная может рассказать о том, в чём человек был испачкан. Во лжи, в лести, в повседневности.
          Вот эти три места, хоть и бесконечно похожие друг на друга, хоть и типовые, всегда остаются чужими и враждебными.
          Войдя в ванную — пустую кубическую комнатку, пол которой к дальней стенке понижался, я убрал одежду в герметичный шкафчик под потолком. Ни мыла, ни мочалок, ни кранов нигде видно не было. Я нашёл возле дверей светлый квадрат, нажал на него — и прямо на голой стене зажглось красиво обрамлённое зелёными листиками и виньетками меню. Пункты в нём выбирались при помощи нажатия на изображение пальцем. Меню было простое, но копался я в нём долго и счёл его страшно неудобным, потому что температура, напор воды и площадь струи в нём настраивались только тогда, когда сама вода была выключена, понятие «справка» и вовсе было ему незнакомо, а многие пункты имели такие страшные названия, что я не решился к ним притрагиваться. Ванная комната была многофункциональным устройством: здесь можно было не только мыться, но и стирать одежду, делать причёску, изменять «структуру Iris of the eye», ароматизировать воздух, включить «полевую Б-мочалку», блокировать отток воды и пара, запустить «систему фотонной детонации», проверять внесённые в помещение предметы на химическую, биологическую и радиационную безопасность, дезактивировать их, и делать ещё кучу всего. Отключив, наконец, всё что можно, я создал-таки пользовательский профиль, назвал его «Билли Гейтс», по настоятельной рекомендации «Microsoft» защитил его восьмизначным паролем и решился нажать на оранжевый цветочек кнопки «старт». С потолка хлынул холодный уличный дождь. Он заполнил всю ванную, я тщетно пытался укрыться от него, но вскоре приспособился, прекратил глупые метания и насладился — впервые за месяц — настоящим человеческим душем, пусть и немного странным.  Пятнадцать минут пытался я отмыться ото всей грязи, от одиночества, от непостоянства, от тянущихся ко мне чужих рук, отдирал от себя куски недоверия, пытался пересмотреть с самого начала всю свою жизнь и проанализировать хотя бы тот её кусок, что лежал между пьянкой на Зоне и настоящими моментом. Устал, выключил воду, сел на мягкий синтетический пол, подставил лицо подувшему со всех сторон горячему ветру, пахнущему железом. Так и сидел, один-одинёшенек, в пустой железной клетушке за сотню лет и невесть сколько километров от дома, никому не нужный, ни с того ни с сего навязанный какой-то бабой какой-то девчонке. Наконец, что-то запищало, и на экране меню возникла надпись «Не рассиживайся!». Я спохватился, влез в чужие штаны, замотался в рубашку, разблокировал дверь и вышел.
          В комнате после парной духоты было свежо, и от этого возникло чувство облегчения. Технические излишества и прочие иллюзии прогресса вдруг перестали казаться таким уж абсолютным злом.
          На столе дымились две тарелки с чем-то белым; Катя, откинувшись на спинку кресла, смотрела в монитор, перешедший в трёхмерный режим; возле её ног копошилось жёлтое металлическое существо в виде половинки эллипсоида. Оно светило двумя белыми глазами на антеннах и гудело. При моём появлении существо забеспокоилось, не выдержало и уползло под диван. Перемещалось оно, левитируя в нескольких сантиметрах над поверхностью пола.
          — Домашний робот?
          — Его зовут Макс. Он тебя боится. От тебя-вымытого так и веет первобытной дикостью, — ответила Катя.
          — Не дикостью, а культурным шоком. Даже ванная комната в твоём времени в тысячу раз умнее меня. Замечательная штуковина, я скажу.
          — Я сама выбирала комплектацию. Конечно, она будет классной.
          — Вас приветствует operation system «Treedimensional», — добавил компьютер. — Загрузить Ультра-паук?
          — Да, — подтвердила Катя и пододвинула к себе одну из тарелок, — а ты ешь давай, не стесняйся. Мне, между прочим, жалование благодаря тебе на двести единиц повысили. В два раза. Теперь я точно буду тебя любить.
          — Спасибо, — я вдохнул банановый запах белой жижи в тарелке. — А что это такое?
          — В меню написано: «Cream of the wheat». Вкусная вещь.
          — По запаху — как банановая похлёбка.
          — Из бананов варили похлёбку?
          — Нет. Но я думал, сейчас варят.
          — Сейчас нет бананов. Они вымерли от ужасного вируса. Да ты садись, садись. Придвинь, вон, кресло. Там как раз твоя одежда лежит. Кстати, хочу обрадовать, радиации ты в лесу не нахватал: у тебя уровень даже ниже, чем в среднем по Городу.
          — Отрадно слышать.
          — Всё вернули? — спросила Катя, глядя как я склонился над креслом и перебирал одежду.
          — Как будто бы. А ты почему не ешь?
          — Я ем. Только мне нужно дописать один алгоритм — у меня через два часа контрольная работа в академии. Ты можешь отдохнуть пока. Сейчас я установлю в программу модуль поляризации, а потом отлучусь в директорию «дэ». Вернусь — и пойдём в ад.
          — В ад? Ты уверена, что мы это заслужили?
          — Ты совсем из каменного века, что ли? «Ад» — это клуб такой. «Rattles Hell» называется, — Катя всмотрелась в монитор. — Дьявол, эта дура Лиона припрётся! И Лёха припрётся! А Ленка притащит Даниэля!
          — Ты что — всех не рада видеть?
          — Рада, но каждого по отдельности. А когда они собираются вместе, их тупость перемножается и перекидывается на меня. А Ленку — ты прав — я не рада видеть. Хотя-я... В гробу она смотрелась бы очень даже неплохо. Да иди ты со своими обновлениями! — крикнула она на компьютер. — Видишь, какую наши хакеры хорошую операционную систему  написали — хочет обновиться на сайте, которого уже полвека нет.
          — У тебя там локальная сеть, что ли?
          — Ну да, вроде того.
          — А она только внутригородская? Или можно с другими городами связаться?
          — Нет, с другими нельзя. Твои любимые колдуны глушат сигналы и перерезают провода. Кстати, хорошо что напомнил... сейчас, как модуль передастся, я тебе учебник по истории скачаю. Что-нибудь ещё надо?
          — Да нет, пока ничего. Я люблю историю, так что читать буду долго. Его ведь читать надо, да? — Вот и отлично. Куда посуду девать?
          — На пол поставь.
          — А это не будет дико? — я перегнулся через подлокотник кресла, поманил пальцем Макса, светившего глазами из-под дивана. В кармане куртки, лежавшей подо мной, я нащупал что-то твёрдое. Это оказался расплющенный шоколадный батончик из 2005-ого года. Вероятно, он провалился в дырку на дне кармана, растаял, принял форму моего тела, и я не мог почувствовать его под толстой подкладкой. А во время обыска его нашли и вытащили.
          — Эй, Катя, ты такая хорошая... Хочешь попробовать шоколадку, которая просрочена на сто девять лет?
          — Из твоего времени?
          — Ага, — я разломил батончик пополам. — Какую половинку выберешь?
          — Дикарь. Пожиратель антиквариата. А что это такое?
          — Шоколадка с арахисом и нитритом натрия. Тоже очень вкусная вещь, — я поморщился.
          — По твоему лицу не скажешь.
          — Не обращай внимания. У меня зуб болит. Отвык от сладкого.
          — Теперь отдашь мне свою половину?
          — Размечталась! — у меня ещё двадцать семь здоровых зубов.
          — Могло быть больше, — сказала Катя. — Если б мы продали батончик коллекционерам,  денег вполне хватило бы полимерные зубные вставки. И на установку — тоже.
          — Вот, дьявол! — притворно злился я, прекрасно понимая, что, представляй батончик хоть какую-то ценность, его бы мне не вернули, как не вернули рюкзак с кое-какими колдовскими вещицами, подаренными Антоном.
          — Да брось, — издевалась Катя. — Вкусная шоколадка. Сейчас таких уже не делают.
          — Может, ещё можно обёртку продать?
          — Дай сюда! Я отнесу её в ломбард... Или нет! Это будет мне память о каменном веке!

***
          Когда Катя ушла в академию, был полдень, хотя для тех, кто находился внутри подземного Города механистов, это ровно ни о чём не говорило.
          Похмелье после психогенного удара давало о себе знать; я лёг на диван, показавшийся мне после месяца сна на голой земле и бетоне райским удовольствием, и тотчас уснул, хотя собирался не на шутку поразмыслить. Ворочаясь во сне и приоткрывая иногда глаза, я думал, что лежу у себя в квартире в 2005-ом году, и недоумевал спросонья, почему на потолке нет трещин, и за окном не светит рыжий фонарь; а когда почти пробило семь вечера, Катя разбудила меня, чтобы идти в ад
          Ад, и не простой, а гремящий, «Rattles Hell», находился на минус шестом уровне, в помещении под номером «С 666». Я обнаружил, что очень волнуюсь, и внезапно замер перед самыми дверями клуба.  
          — Кать, а там алкоголь будет?
          — Будет, будет... И алкоголь будет, и Ленка с большой задницей...
          — А блэк-джек будет?
          Катя наморщила носик и протолкнула меня в двери.
          «Ад» представлял собой большой зал. Стены, пол, потолок, — всё было блестяще-чёрным, но по-разному украшенным. Потолок пестрел от хаоса густо натыканных светящихся полумесяцев, а в пол были вкраплены яркие синие светодиоды. Даже не в сам пол, а в идеально прозрачное стекло, метровый слой которого создавал иллюзию, будто всё, находившееся в «Аду», висело в воздухе. Стеклянные ножки столиков были словно бы заполнены внутри не останавливающимся ни на секунду багровым пламенем. Объёмные изображения чертей и демонов, размерами от тридцати сантиметров до двух метров, изредка появлялись в зале, но меня в заблуждение не ввели — я быстро заметил, что голограммы свободно проходят сквозь стены, мебель и даже через посетителей. Прозрачная, чуть блестящая стойка бара, заставленная сосудами с разноцветными жидкостями, широким кольцом охватывала огромный закопчённый котёл, от которого пахло смолой, сигаретами и шашлыком. Меж котлом и стойкой сновали, обслуживая клиентов, симпатичные девушки в синих и фиолетовых формах. Играла ненавязчивая музыка без ощутимого ритма и мотива. Хоть сколько-нибудь знакомых инструментов я не слышал — лишь местами улавливались звуки, похожие на те, что издаёт модем при подключении к Интернету.
          За столиками и у стойки народу хватало, однако танцующих видно не было, и в их отсутствие «Rattles Hell» походил не на бодрый клуб, где вовсю кутят и прожигают жизни, а на обычную футуристичную пивнушку.
          Мы с Катей прошли к столу на шесть персон. На одном из мест сидела рыжая девушка с причёской-пальмой; другой стул занимал плотного телосложения парень с длинными волосами и бородкой, заплетённой в косичку. При нашем появлении парень поднялся, удостоил меня рукопожатием и назвался:
          — Даниэль.
          Рыжая девушка протянула руку для поцелуя. На тыльной стороне её ладони было вытатуировано сердце с надписью «for sale»[5]. Наклонившись к руке, я прочитал на груди девушки: «Дэани Лиона Мария Амадеа. Стажёр».
          — Это Алекс, — представила меня тем временем Катя. — Он родился в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.
          — Это его подселила к тебе Анжела? — несколько бесцеремонно осведомилась рыжая Лиона. У неё был низкий голос, и она была очень мила.
          В колдовском мире, о котором мечтали гейдельбергские романтики, которого не хватало людям, пленённым офисами и заводами, и который находился теперь в шаговой доступности за стенами Города, Лиона могла бы стать феей, королевой соцветий, нимфой северных морей, — кем угодно. Она вписалась бы в любую сказку и любой фантастический роман, но здесь и сейчас её внешние достоинства были совершенно бесполезны. Die vergebliche Schönheit. Редкая биологическая красота, которая могла бы дать великое счастье, приносила и будет приносить Лионе лишь несчастья, — ибо даже от слепого б не утаилось, что она шлюха. От неё буквально веяло сексуальной энергией, которую невозможно растратить; каждый её вдох и выдох говорил о неутолимой жажде. У Лионы была большая и красивая грудь, но теперь, когда я насмотрелся на всякие разные чудеса, меня уже ничем не проймёшь.
          — Сплетни, — отозвалась Катя на вопрос Лионы. И добавила:
          — Но сегодня сплетням можно верить.
          — Да, — подтвердила Лиона. — Лёша уже поверил. Он очень зол. Он давно хотел жить вместе с тобой.
          — Раскатал губищще, тоже мне… — Катя задрала нос. — Пусть сначала научится уважать в человеке личность.
          Лиона презрительно посмотрела на мои руки, торчащие из закатанных рукавов, и сказала:
          — В предстоящем поединке я ставлю пятьдесят единиц на Лёшу.
          — А я — на Алекса. Он сумеет за себя постоять. Знаете, какие в его времена нравы были?
          Пока решали вопрос о пари, официантка поставила на наш столик два подноса: со снедью и с напитками. Я, не дожидаясь приглашения, налил из графина белой жидкости, пахнущей мятой, и, откинувшись на спинку стула, слушал, как дамы и господа делают ставки.
          — Видите, какой он дикий, — говорила Катя. — Спит на диване в одежде, ходит по полу босиком, вино наливает без приглашения.
          — Настоящий неандерталец, — кивала Лиона.
          Я притянул Катю за плечо и прошептал ей на ухо:
          — Так значит, Лёша это твой парень?
          — Ну да.
          — И он придёт сюда?
          — Минут через десять.
          — А он сильный? — спросил тогда я. — Может быть, я домой пойду?
          — Сиди смирно, не дёргайся. Я тебя защитю.
          Пришла Лена, виновница торжества, и Лёша, парень плотного телосложения и с совершенно лысым черепом. Его порывистые движения, неоправданно надменное выражение лица и излишне крепкое рукопожатие навели меня на безрадостные мысли.
          Утешало одно: Лена встала со стаканом выпивки во главе стола и попыталась произнести длинный тост, но Лиона прервала её словами: «Можно жрать!», Даниэль поддакнул: «Надерёмся quantum satis[6]!», и веселье началось. Исчезла та напряжённость, которая всегда бывает между не самыми близкими людьми, собравшимися за одним столом, но не имеющими возможности пить и есть. Я опрокинул в себя стакан белой жидкости, похожей на вкус на мятно-шоколадный коктейль, и мысли обрели должный порядок. Пропали последние отголоски утреннего похмелья, Лёша утратил в моих глазах внушительность, и я решил, что сегодня-то отдохну хорошо. Будь что будет, и авось пронесёт.
          Постепенно алкоголь помог мне вникнуть и в законы того микрокосма, в который я волею всемогущего Ананке попал.
          Лёша был не слишком любимым кавалером Кати, спортсменом и будущим специалистом в сфере защиты информационных систем. Он носил чешскую фамилию Козел, что служило поводом для не слишком интеллектуальных шуток.
          — «Козел», — сказал я раз в его защиту, — это марка пива была такая в моё время. Очень хорошая марка, между прочим.
          Боюсь, никто из присутствующих моих добрых намерений не оценил.
          — Лёша, — говорили ему одни, — ты толстый.
          — Зато он ловкий, — отвечали за него другие.
          — Толстый и ловкий клоун, — делали вывод третьи. А Лёша терпел.  
          Даниэль представлял собой опереточного интеллигента. Он разговаривал об эзотерической литературе, психологическом и философском кино и, как и я, любил вставлять в речь красивые иностранные слова и латинские фразы. Своим поведением он вызывал определённую симпатию Лионы, биолога и шлюхи с претензией на утончённость, как я её поначалу охарактеризовал.
          — Что за убогий эрзац? — риторически вопрошал Даниэль, слушая рассказ Лионы о каком-то официальном мероприятии в академии. — Прямо в стиле режиссёра Дика Тельмана.
          Лена большую часть времени молчала, подавая голос, лишь когда слышала название знакомого кинофильма. В этом царстве Мома, бога злословия, ей единственной из всех не перемалывали косточки: затяжное раздумье Лены было страшнее острот и каламбуров. Остальным же доставалось не на шутку — и даже Лиону подкалывали, хотя и аккуратно: она вызывала восторг как у мужской половины собрания, так и у женской. В обществе всегда были популярны своенравные, уверенные в себе, темпераментные женщины, не лезущие в карман за словом и имеющие на все проблемы бытия пусть не самую оригинальную и продуманную, но непоколебимую точку зрения. Когда таких особ начинали показывать по телевизору в качестве звёзд — певиц или актрис, — то обладающие менее твёрдым характером девушки внимательно следили за их личной жизнью и неосознанно пытались копировать их модель поведения.
          Лиону по телевизору не показывали, но самыми влюблёнными глазами на неё смотрел не я, не Даниэль и не Лёша, а Екатерина Иосифовна Сайдлер.
          Лиона была единственным человеком, не сказавшим мне ни слова.
          — Почему ты со мной не разговариваешь? — спросил я её через час после начала банкета. — Стесняешься?
          — Пф! — ответила Лиона.
          — А вот я тебя стесняюсь.
          — Я заметила. Ты пьёшь, как водосточная труба. Или как сильно закомплексованный человек, если точнее.
          — Да, плохо, — согласился я, глядя Лионе в левый глаз и допивая пятый стаканчик. — Чёртовы комплексы ввергают меня в ничтожество. А у тебя не будет сигаретки?
          Лиона дала мне тонкую дамскую сигарету, пахнущую вишней.
          — Ты же не куришь! — вскинулась Катя, обладавшая феноменальной памятью касаемо моего досье.
          — Я курю, когда напьюсь, — сказал я. — Когда я напиваюсь, то всегда начинаю вести нездоровый образ жизни.
          — Так ты уже напился? За сорок минут?
          — Я могу выпить ещё хоть бочку!
          Вмешалась Лена и спросила, не станет ли мне «э-э плохо». Я сказал, что хуже мне уже не станет, а значит, будет только лучше, и добавил, что знал парня, который залпом выпил бутылку спирта, и всего через три дня был как новый, потому что он ррррусский. А что ррррусскому хорошо, то нерусскому — смерть. Я был в компании единственным претендентом на звание ррррусского, и все охотно посмеялись.

***
          — Мне кажется, или музыка стала громче? — спросил я, пробираясь через туман, сгущающийся  в голове.
          — Тебе кажется, — сказала Лиона.
          — А-а-а-а!!! Давайте плясать!!! — завопили на том конце зала.
          Седьмой стакан.
          Полумесяцы на потолке погасли, музыка загрохотала.
          Между потолком клуба и нашими головами висело абсолютно прозрачное стекло — настоящий невидимый танцпол. Посетители «Rattles Hell» повскакивали с насиженных мест и повалили туда, прямо в воздух. Танцевать начинали по дороге, на невидимых стеклянных лестницах и между столов, не поднявшись ещё никуда. Лёша сгрёб в охапку Катю, Даниэль ангажировал Лену, и мы с рыжей Лионой остались один на одни. 
          — Дьявол, ненавижу сидеть внизу, когда другие топают над головой, — посетовала та. — А ты правда из прошлого?
          — Да.
          — Ну-ка, дай сюда руку.
          Я покорно исполнил требование, и Лиона, поднеся ладонь к глазам и мило сощурившись, начала вглядываться в линию жизни.
          — Ты умеешь гадать?
          — Всю жизнь только этим и занимаюсь.
          — Ну и как там дела?
          — Так я тебе и рассказала!
          Я отнял у Лионы ладонь.
          — Я увидела всё, что хотела, — сказала та. Я попытался схватить её руку и поцеловать, но промахнулся и попал пальцами в мороженое. Лиона засмеялась.
          — Устойчивый к алкоголю русский! Ха-ха!.. И Катя со своими еврейскими комплексами!.. Вот так компания! 
          — Слушай, Лиона, а не бывает такого комплекса, из-за которого человек вечно ищет комплексы в других людях?
          — Бывает — комплекс превосходства. Но я выше этого.
          Мне понравилась самоироничность Лионы. Я переспросил у неё, столь же иронично:
          — Выше? Тогда зачем же ты насмехаешься надо мной вместе со всеми?
          — Это в порядке вещей, — утешила та. — Закон природы. Я точно могу сказать, что у животных всё обстоит похожим образом. Знаешь, кто такие бегемотики? — Это звери такие — до войны они водились в тёплых странах. Так вот, когда два бегемотика не могли поделить женщину, они подходили к ней и начинали какать. А у бегемотиков, у них были такие маленькие хвостики. И вот, какая, они начинали хвостиками очень быстро крутить и разбрызгивали во все стороны своё, извините, говно. И тому из бегемотиков, который лучше говно разбрызгивал, прекрасная дама вручала руку и сердце. А в качестве выражения особой приязни, она и сама могла обосрать суженого с ног до головы. Видишь? — всё как у людишек.
          Рассказ про бегемотиков вызвал у меня катарсис.
          — Ты не любишь людей? — спросил я у Лионы серьёзно.
          — А за что их любить?
          — О боже, неужели у вас это до сих пор модно?
          — «У вас» — это у кого?
          — «У вас», — сказал я, — это в городе будущего.
          Лиона нахмурилась.
          — Дьявол, я и забыла, что ты из прошлого. Это так необычно... Я не думала, что такое возможно... Так значит, в твои времена ненавидеть людей было модно?
          — Да. И до моих времён это тоже было модно.
          — Это будет модно всегда. Неужели ты ожидал, что в будущем что-то изменится?
          — Знаешь, Лиона, если что-то было всегда, это вовсе не значит, что так должно продолжаться дальше. Я не ожидал увидеть в будущем прогресса. Но я его увидел. Там наверху, — я указал пальцем на потолок, по которому над нами отплясывали парни и девчонки, — там наверху живут люди, которые жертвуют жизнью, чтобы очистить нашу планету от дерьма. В моё время на такое не были способны, хотя дерьма хватало, и от него умирали. Прогресс налицо.
          — Видимо, — сделала неожиданный вывод Лиона, — ты в своём времени особого успеха у девушек не имел.
          — Отчего же?
          — А им такие разговоры страшно неинтересны. Девушки, видишь ли, не любят, когда их наставляют...
          — И вовсе я не наставляю, — попытался перебить я, но Лиону было не остановить.
          — ...девушки, видишь ли, терпеть не могут, когда до них снисходят. Девушки приходят в клуб, чтоб отдохнуть, раствориться, а не для того чтоб копаться в этой мути.
          — Мне всегда казалось, что человек отдыхает от того, от чего он устал. Лично я устал от человеческой глупости — и вот теперь пытаюсь отдохнуть от неё в компании девушки столь же мудрой, сколь и прекрасной. А ежели девушке мои измышления не нравятся, пусть сменит тему.
          — Смена темы требует усилий. Девушки лучше потерпят, пока ты выговоришься, и будут во всём соглашаться. Зато в дальнейшем постараются больше не пересекаться с тобой.
          — Ты совершенно права, о Лиона. Всё именно так и обстоит.
          — Ненавижу баб, — вздохнула Лиона. — Бабы — машины для секса.
          — А вот тут ты не права, — сказал я. — Дети — вот машины для секса.
          — Наконец-то ты перестал корчить из себя чёрт-те что и показал себя настоящим варваром!  Вот это мне больше нравится.
          — Ты такая циничная, потому что не знаешь, зачем живёшь, — произнёс я. — И думаешь, что другие тоже не знают.
          В любой другой ситуации мне б и в голову не пришло сказать вслух подобные вещи. Во-первых, я и сам не знал, зачем живу. А во-вторых, такое, как правило, говорили гнусные умники, которым лишь бы только поучить других жизни. Я терпеть не мог умников, и ни в коем случае не желал им уподобляться, но сейчас мне вдруг ужасно захотелось задеть Лиону и посмотреть, какой она на это подберёт ответ. Я был уверен, что она парирует выпад достойно — и не так, как я ожидаю.
          — Жизнь не нуждается в оправдании, — ответила Лиона. — Это Чехов сказал. Слышал о таком?
          — Слышал, — ответил я. — Но Чехов жил давно, и в те времена жизнь, может, и не нуждалась в оправдании. А теперь, после ядерной войны, людям только и надо делать, что оправдываться — и перед жизнью, и друг перед другом. 
          — Между прочим, у тебя язык заплетается. — Лиона посмотрела на танцпол над нашими головами. — Ты умеешь танцевать?.. А хотя чёрт с тобой, ты слишком много занудствуешь. 
          — Когда не можешь решить проблему, проще всего обозвать занудой того, кто её озвучил, — наставительно произнёс я и попытался встать, чтобы пойти с Лионой на танцпол, но кто-то ударил меня пыльным мешком по спине, и я повалился на стол, опрокидывая тарелки, бутылки и стаканы.
          — Ты ещё и алкоголик... — рыжая Лиона покачала головой. — Ладно уж, сиди смирно, а то в вытрезвитель заберут.
          — Алкоголик — зато талантливый, — сказал я, обращаясь к её удаляющейся спине.
          Хорошо, когда последнее слово остаётся за тобой. Кажется, будто это эффектно.  В смысле, мне кажется.
          А Лионе и горя мало. Она обернулась и, беззлобно усмехнувшись, затерялась среди столиков. Минут через пять она объявилась наверху, прямо надо мной, с типусом в золотой форме. Он совершал резкие механические движения в такт музыке, а Лиона крутилась, извивалась и раскачивалась, как настоящая колбасёрка; мягкие подошвы её сапог, касаясь стекла танцпола, становились чуть более светлыми и норовили раздавить маленького зелёного чёртика, копошившегося среди ног танцующих.

***
          До седьмого стаканчика, пока я говорил с Лионой, мне было почти весело, но, выпив ещё, я стал постепенно осознавать весь ужас положения. Я до мозга костей прочувствовал себя пленником огромного железного мешка под названием Город, и вокруг творилось форменное безумие. Фантасмагория какая-то. Я пил и пил, и чем меньше оставалось в бутылках мятно-шоколадного коктейля, тем страшнее мне становилось, словно я глотал не алкоголь, а чистый адреналин. От страха, безысходности и духоты я незаметно задремал.
          — А где толстый?
          — Не толстый, а ловкий.
          — Ловкий. Так куда он запропастился?
          — Дьявол знает. А что с пришельцем из прошлого?
          Вокруг меня вились голоса, и воняло сигаретами.
          — Алекс, с тобой всё в порядке?
          — Он говорить не может.
          — Ну и пусть не может.
          — Заберут его. В вытрезвитель. Он и так весь пол в «Green glaze» и «Paradise down» вымазал.
          — Ещё бы! — полтора литра «Plastic heart» выпил! И как он сидит до сих пор?
          — С помощью подлокотников.
          — Алекс, тебе очень плохо?
          Подчиняясь голосу Кати, я подал признак жизни.
          — Алекс, давай-ка выйдем, — Катя усиленно тёрла виски. — Надо.
          — Аб-зательно. Если Алексом называть не будешь.
          — Пойдём, пойдём, — Катя вцепилась мне в воротник. Я поднялся, отряхнул «Green glaze» с рубашки и вздохнул, когда очутился за дверями «Ада»: на свежем воздухе, прошедшем через кондиционеры, и в тишине, отдающейся слабым эхом пустых коридоров.
          — Ох ты! Я думал, с ума сойду от этого скрипа.
          — Это модем, музыкальный стиль такой.
          — Нет, модем приятнее пищит... Ты что-то хотела мне сказать?
          — Ты пьян?
          — В меру.
          — Тогда почему ты так себя вёл?
          — Я испугался белой горячки. Мне привиделся зелёный чёртик.
          — Он не привиделся!
          — В «Аду» все черти были красные. А я увидел зелёного.
          — Это розыгрыш такой. Кто увидит зелёного чёртика — тому приз: бесплатный день в этом клубе. Так что говори быстрее, где ты его видел, — Катя дёрнулась к дверям «Ада». Я поймал её, сказал прямо в лицо:
          — Ты туда больше не пойдёшь. И я не пойду.
          — Как скажешь...
          — КАТЯ!
          — Всё в порядке.
          — Тогда пойдём быстрее домой.
          — Я хотела сказать тебе то же самое. Мы не пойдём сюда больше. Никогда-никогда.
          — А домой пойдём?
          — Не сразу. Мне надо в одно место заглянуть ещё. Не бойся, не в клуб. А Лёша оказался уродским скотом... Ты помнишь, где я живу? Левел минус первый, квартира «бэ триста четырнадцать». Один дойдёшь? Прислонишь пальцы к квадрату у двери, она и откроется, — я ввела в базу твои отпечатки.
          — Откуда у тебя мои отпечатки?
          — Оттуда же, откуда и одежда, и информация обо всей... обо всей прочей хрени, — Катя с трудом удержалась, чтобы не выболтать что-то важное и мерзки секретное. — От Чёрного Кардинала. Она знает всё.
          — Очень рад за него. А ты-то куда идёшь?
          — В магазин. Мне за тебя аванс дали. Наконец-то принтер куплю.
          — Не упади по дороге.

***
          Посидев у дверей клуба несколько минут и убедившись, что Катя действительно ушла, я поднялся на минус первый уровень и почти у самой бэ триста четырнадцатой двери встретил  Лёшу, шедшего мне навстречу из противоположного конца коридора.
          — Эй, надо поговорить! — крикнул он мне и ускорил шаг.
          «Поговорить?» — подумал я. Если б он решил бить морду, то не стал бы разговаривать. Впрочем, бить морду мне особенно и не за что, а если и есть за что, то чёрт знает, какую ерунду наплели ему Катя с Лионой про дикие нравы моего времени.
          — Что случилось, Лёша?
          — Ты откуда такой вылез? — он с налёта толкнул меня в плечо, и я стукнулся затылком о дверь Катиной квартиры.
          — Умник, тоже мне! — проскрежетал он и повалил меня на пол ударом в висок.
          — Пришелец!!! — выкрикнул он в третий раз, схватил меня за воротник рубашки и приготовился повторить удар.
          Я был пьян. В душном клубе опьянение выразилось во внезапной сонливости, в которую я впал под гипнотические звуки «модема». Теперь же, пройдя некоторое расстояние по коридорам, я ощутил, что ноги меня не держат, а в мыслях полнейшая сумятица. Вдобавок этот Лёша, который хотел поговорить, а в итоге принялся дубасить... В трезвом состоянии я, может быть, и смирился бы с поражением в битве, найдя оправдание во внезапности нападения, но в тот момент тормоза у меня отказали, и я совершил предательский ход: ударил противника ногой под коленку. Будь у меня побольше времени, я бы прицелился так, чтоб не ломать Лёше ногу, а просто свалить его, однако времени не было: ещё пара мгновений, и моё ухо столкнулось бы с крепким кулаком, чему подсознание категорически воспротивилось. Я ударил, и Лёша упал на пол.
          Я вскочил, приложил ладонь к сенсорному квадрату и нашёл спасение в квартире бывшей Лёшиной подруги.
          Разумеется, я поступил очень плохо. Подло. В обычной драке, развязавшейся по непринципиальному вопросу, так делать нельзя никогда. Калечить людей надо лишь в том случае, если разгорается схватка не на жизнь, а насмерть. Почему? Ну, хотя бы потому, что если ты начал ломать ноги, то и твой противник может начать делать это. Тогда обычная драка из-за непринципиального вопроса перейдёт на новый, куда более жестокий уровень. Это наиболее веская причина соблюдать элементарный кодекс чести.

***
           Очутившись в безопасности, я снял противную липкую рубашку и повалился на диван. Что скрывать? — как и всегда в подобных ситуациях, я погрузился в состояние депрессии. Я стал перебирать дальнейшие варианты развития событий, начиная от индивидуальной Лёшиной мести и кончая расстрелом.
         Чёрт знает, какие порядки у них в Городе. Мало ли что ждёт не-гражданина, причинившего вред гражданину? Во многих обществах не-гражданину на моём месте ни на что хорошее рассчитывать не следовало бы.
          — Алекс. Требуется. Что-нибудь.
          От неожиданности я чуть не свалился на пол, но удержался, увидев, что тот, кто это произнёс, как раз на полу и находится. Робот-эллипсоид со светящимися глазами.
          — Требуется. Что-нибудь. — Повторил робот. Пришлось не на шутку напрячь аналитический аппарат мозга, чтобы разгадать в словах Макса вопрос.
          — Нет, спасибо, всё хорошо. А ты разговариваешь!
          — Плохо. Мало. Оперативной. Памяти. Требуется. Убрать. Вашу. Грязную. Одежду.
          — Ну, убери, если требуется.
          — Я. Спросил.
          — Чего ещё?
          — Требуется. Убрать. Вашу. Грязную. Одежду. С вами. Точно. Всё. В порядке.
          — В порядке, в порядке.
          — Требуется. Убрать. Вашу. Одежду.
          — Ну убери, убери. Или ты с меня её снять хочешь?
          — Формулируйте. Команды. Точнее.
          — Требуется убрать мою одежду. Вон ту, которая на кресле лежит. Подать тебе её?
          — Не требуется. Я. Сам. Возьму. — Робот подполз к креслу, выпустил из боков две извивающиеся, как шланги от душа, руки, подобрал рубашку и уполз с ней в ванную комнату, предупредив напоследок:
          — Если. Что-то. Потребуется. Позовите. Меня. Зовут. Макс. Если. Вы. Не. Забыли. Ека. Попросила. Присматривать. За вами.
          Ека... Кто такая Ека? Ах, Ека!
          Ека — это Катя. Уродливо сокращённое имя «Екатерина» — то же, что и «Алекс».
          Ека попросила Макса присматривать за мной. А Чёрный Кардинал попросила Еку.
          Чёрный Кардинал — это Анжела Заниаровна.
          Она знает всё... А «всё» — это сколько?
          Мои чувства стали мелкими, совсем поверхностными, — как всё в Городе. И под ними скрывалась тайна, — как пряталась и ждала своего часа собиравшаяся под Городом сила. Сила огромного ядерного реактора, или сила чёрной формы Анжелы Заниаровны, — один Главный Теоретик разберёт. Что-то здесь точно было, и оно не хотело, чтобы я его увидел. Оно пыталось ослепить меня огнями «Ада», оглушить музыкой «модема», отупить белым алкоголем, зелёными чертенятами и коротенькими мыслями Лены. Но я не сдамся. Лёша правильно сделал, что стукнул меня по черепу, — молодец Лёша. Благодаря удару со дна мозга всплыло то, что я услышал однажды от гениального Учителя, но забыл, как наркотический сон на Зоне.
          Есть такое страдание, о котором никто не догадывается. Его, не сделав интеллектуального усилия, невозможно почувствовать физически, — но человек, в чьём теле поселилась такое страдание, начинает вести себя как раненный зверь. Он сломя голову бежит от самого себя — и попадает прямо в Преисподнюю. Он делает всё, чтобы на корню разрушить свою жизнь и убить все ростки духовной свободы, дарованные ему от рождения. Неуловимое страдание рождает в человеке самый страшный на свете грех — равнодушие. Из-за равнодушия приходят в упадок великие цивилизации: создателям становится на них наплевать. Из-за равнодушия люди убивают и предают: им наплевать, что чувствуют убиваемые и предаваемые.  В конце концов, из-за равнодушия люди сами гибнут. Говоришь человеку: «Ты погибнешь», — а он: «Мне наплевать!».   Люди без идеи всегда говорят: «Наплевать...».
          А мы говорим: «Нет!».
          Все думали, что через сто лет мир будет примерно таким, как Город механистов.
          Но мир не такой. Город — это островок старой эпохи в океане эпохи новой. А почему старая эпоха ушла? — Потому что несла в себе критическую ошибку. Она произвела на свет таких людей, которым на неё наплевать, — и их равнодушие обернулось для неё гибелью.
          Мне срочно требовалось протрезветь и выяснить, с какой стороны городских стен антиутопия: с внешней или со внутренней. И хорошо бы, чтоб в процессе решения этого вопроса мне самому не стало наплевать.

***
          Двери чмокнули.
          Пришла Катя и принесла небольшую пластиковую коробку.
          — Нашёл квартиру? Молодец.
          Она была страшно довольна.
          — По-твоему, я не могу четыре цифры запомнить?
          — Как знать, как знать... — Катя поставила коробку у диван, согнала меня с кресла перед компьютером и положила рядом с системным блоком латунный цилиндрик, похожий на напёрсток. — Какой я девайс нарыла, а? Сейчас в сети скины найду, запущу, и Ник Борисович в унитазе утопится от зависти, а Чёрный Кардинал... тоже будет завидовать.
          — Чёрный Кардинал — это Анжела Заниаровна?
          — Ага. Только не говори о ней много, а то... она этого не любит. Если хочешь — открой синтезатор, я там как раз на ноль часов «Cheese pies» поставила. И кофе. Тебе обязательно надо выпить кофе, чтобы нейтрализовать химию из «Plastic heart», — а иначе завтра голова взорвётся. 
          — Неполадок в физических устройствах не обнаружено. — Успокаивающе заскрипел компьютер. — Ошибок в драйверах не обнаружено. Система готова. Подтвердите включение. Включение подтверждено. Вас приветствует operation system «Treedimensional».
          — Быстро запустилась, — похвалил я компьютер и поставил перед Катей её тарелку с пирожками и кружку.
          — С быстротой этой версии «Treedimensional» может сравниться только её безотказность...
          — Ошибка при connection, — сообщил компьютер. — Отказ в вызове приложения. Хотеть ли вы restart Интернет-проводник?
          — ...Безотказность и качество русификации... Ага, а вот и скины. Пятнадцать гигабайт... отличненько.
          — Что ты купила? Бомбу?
          — Не твоё дело.
          — Лучше бы своему роботу оперативной памяти принесла.
          — О-о-о, — удивилась Катя, — у вас тут с Максом левый чёс за моей спиной? Он кому попало о своих проблемах не рассказывает... Как думаешь, где здесь лучше окну находиться?
          — Не знаю. А куда ты окно прорубать собралась?
          Катя не ответила, подошла к дивану и, прищурив правый глаз, долго рассматривала стену напротив. Наконец выбрала подходящее место, прилепила туда латунный цилиндрик и произнесла:
          — Активация.
          Цилиндрик оказался мини-проектором. Вокруг него зажглось большое окно с белой рамой без створок и форточек. За окном на фоне облачного заката цвета гранатовых зёрен шевелилось море, справа торчал плавный чернильно-чёрный  утёс. Солнце светило нам прямо в глаза, но не слепило и не отбрасывало в комнату ни единого блика, словно смотрело на нас с экрана телевизора. Да так оно, по сути, и было. При ближайшем рассмотрении стало видно, что облака, море и все остальные объекты состояли из квадратиков — пикселей, — а утёс был прорисован с излишней претенциозностью и выглядел на картинке инородным предметом. Но Катя восхищённо смотрела на новое украшение квартиры, бывшей с этого момента не такой стандартной, как остальные, и ставшей чуточку престижней. Она села на диван, невзначай привалилась ко мне и опомнилась, лишь когда пролила кофе мне на штаны. Она была очень взволнована, и я решил, что она никогда не видела моря.
          — Как красиво, да Алекс?.. Прости, пожалуйста, за кофе... Ты точно не обиделся?.. А ты на море был когда-нибудь?
          Я сказал, что не был, но, в отличие от шоколадного батончика, намереваюсь его ещё не раз увидеть. Катя ответила, что это невозможно, что до моря не добраться никому, и что даже за пределы Города выходить крайне опасно.
          — Ну-ну, — поддакнул я, а Катя шикнула и сделала такое лицо, с каким поминала Чёрного Кардинала. Она не придала значения прикосновению ко мне, успокоилась, ушла в ванную и вернулась, облачившись в розовый купальный халат.
          Из стены выехало два цилиндрических гроба; Катя сказала, что это постели. Я заявил, что в это дьявольское устройство ни за что не полезу, а лучше посплю на диване. Катя назвала моё решение очередным первобытным предрассудком и нежеланием принимать прогресс. Я сказал, что если прогресс нашёл воплощение в таких жутких механизмах, то это полный пинцет. А потом я всё-таки согласился.
          — Понимаешь, Катя, я в юности поклялся не спорить с женщинами в розовых халатах.
         И залез в правый цилиндрический гроб, а Катя легла в левый. А когда цилиндры вместе с нами задвинулись обратно в стену, оказалось, что мы с Катей в одной постели, и что мне без посторонней помощи оттуда не выбраться. Отбиваться и звать на помощь было бессмысленно, и пришлось пойти на хитрость, а именно, прикинуться очень пьяным, сделать вид, что мне на всё наплевать, и ждать, пока Катя уснёт.

***
          Катя уснула, я нажал в своём гробу на красную кнопку «Eject», и дьявольское устройство послушно выпустило меня из стены.
          На бутафорском окне чернело тропическое небо, и это было бы красиво, но зеленоватый свет в Катиной квартире на ночь не выключался, а только немного тускнел, словно в больничной палате, и всё портил. Вот он, прогресс: искусственный интеллект сделали, а простого выключателя поставить не могут...
          Я очутился у бутафорского окна, прислонил к нему руку. Из латунного цилиндрика на неё спроецировались звёзды и серп месяца, по ногтям пополз Млечный Путь, к запястью потянулись волны.
          На «улице», должно быть, уже готовится светать. Час Быка.  Самое время творить тёмные делишки.
          — Макс! — шёпотом позвал я. — Макс, ты спишь?
          — Я. Обрабатываю. Полученную. За день. Информацию. С точки. Зрения. Естественного. Интеллекта. Это. Можно. Назвать. Сном.
          Макс переключился в ночной режим и говорил очень тихо.
          — Макс, сделай кофе, пожалуйста.
          — Сейчас.
          Я сел с дымящейся кружкой на диван, посмотрел на стену, в которой спала хозяйка квартиры и милого услужливого робота, и подумал, что не ошибался насчёт механистов. В Городе ещё не кончился двадцать первый век, и женщины такие же, как в 2005-ом году, только с оранжевыми радужками. Сон в одиночестве доставляет им почти такое же физическое неудобство, как сон на голой земле. К тому же, женщинами, о которых я говорю, владеет страх, что они перестанут нравиться, и их чары, способные повергать на колени и самых могучих героев, однажды не сработают.
          Катя не хотела спать одна, и ей было интересно, подействуют ли её чары на выходца из тьмы веков. Человеку не дано заглядывать в чужие черепные коробки, но можно не сомневаться: именно это мотивировало её поведение перед сном.
          Мужское тщеславие вопияло, что я нравлюсь Кате, и я старательно пытался его заткнуть. Вряд ли так уж и нравлюсь, а если и да, то рассчитывать на сколько-нибудь долговременную её ко мне склонность было бы опрометчиво.
          Паранойя спорила с честолюбием, вкрадчиво нашёптывая, что Катю просто-напросто наняли, чтобы она усыпила мою бдительность и подготовила к предстоящей обработке, какой бы она ни была. Но я и паранойю заткнул. Пока преждевременно думать о Кате плохо.
          Анжеле Заниаровне или кому-то, кто стоит за ней, что-то от меня требуется. Но пока я не выяснил, зачем я понадобился в Городе механистов, предполагаемый Катин интерес, равно как и её гипотетическое коварство, будет лишь без пользы отнимать интеллектуальные ресурсы. Жизнь не шпионский роман, чтобы допускать существование столь предсказуемых и однозначных комбинаций.
          — Tomorrow[7]... — сказал я красивое и таинственное английское слово и растянулся на диване. Я помечтаю об этом туманным завтрашним днём, когда в мозгу накопится такое количество информации, которое имеет смысл обрабатывать. Сегодняшнюю же ночь надо посвятить кое-чему другому.
          Тёмным делишкам.

***
          Я лежал на диване с закрытыми глазами и вспоминал. Меня ожидал или триумф или кошмар, ибо этой ночью я вознамерился подчинить себе колдовство. Мне тяжело было вспоминать мир за пределами Города, словно он приснился, и я из 2005-ого года попал сразу в Катину квартиру. Сновиденческая природа вчерашнего прошлого и вызывала равнодушие. Мне сложно было принять, что я нужен не здесь, в мире функциональности и комфорта, а там, под Дождём, среди Руин. Я не мог пробудить в душе ни одного яркого воспоминания; чувства всего за один день покрылись коркой. Возможно, я просто ещё не совсем трезв.
          На равнодушие надо отвечать ожесточением. В этом и кроется суть Идеи: чувства, вера, вдохновение, — всё может прийти, а может и схлынуть, но человек с Идеей, несмотря ни на что, не забудет, что ему надо делать.
          У меня не было Идеи. Я убедился в этом, когда люди с оружием сажали меня в грузовик. Будь у меня Идея, я бы что-нибудь да и сделал; так просто они бы меня не схватили.
          Я не разобрался в себе. Трижды мудрый Учитель завещал не спешить говорить, под чьим знаменем я иду. Когда я был с ним, со Светой и Антоном, то был уверен, с кем и ради чего мне идти. Я уверен в этом и ныне, но пыл прошёл, и не хочется идти никуда и ни за что, и даже воспоминание о том, как упал, оглушённый прикладом, верный друг Антон, не вызывает внутри никакого отклика.
          Я непременно отвечу, под чьё знамя следует встать, где истина, за которую стоит сражаться. Но надо разобраться в себе. Не спеша, продуманно и тактично взять штурмом твердыню равнодушия; почувствовать, чего же именно мне надо. Донести не до Лионы, так до самого себя слова, что теперь жизнь нуждается в оправдании.
          Я попытался почувствовать свободу и чудеса, ждавшие меня за стенами Города. Но не получилось. В будущем было много закрытых дверей.
          Я попытался снова.
          И снова не получилось.


*не забывайте о Матрице*


          Не забывайте, пожалуйста, о Матрице, любезный зритель. Я забыл, а Вам не следует. Вообще нельзя быть таким, как я, — это чревато преждевременным адом. Я — антигерой.
          А Матрица дрянная штука.
          Первый неприятный момент кроется уже в самом её определении. Что есть Матрица? — Матрицей (в честь виртуальной реальности из известного некогда фильма) в моё время окрестили нашу систему знаний о внешнем мире.
          При любом раскладе мы не сможем узнать о мире всё. Некоторые считают, что мы не можем узнать о реальном мире вообще ничего, но такой подход я отвергаю как неутилитарный. Люди, которые не знают о мире вообще ничего, быстро умирают, ибо не умеют ни есть, ни спать, ни дышать. Однако никто не будет отрицать, что человеческие знания о мире ничтожны. И мало того: они, плюс к ничтожности, ещё и не всегда соответствуют реальному положению вещей. Часто неправильные знания замыкаются в систему, которая начинает эволюционировать по-своему, в то время как реальный мир изменяется по-своему, и толку от подобных знаний кот наплакал. Вот эту-то систему выводов, сделанных без оглядки на действительность, назвали Матрицей, индивидуальной или коллективной виртуальной реальностью.
          Кузьма Николаевич сформулировал пять составляющих той критической ошибки, из-за которых мозг становится подчинённым Матрице: это неумение учиться, отвращение к знаниям, безыдейность, уверенность в своей правоте и отсутствие философии. Я бы добавил сюда ещё и равнодушие, однако оно напрямую вытекает из безыдейности, и выделять его в отдельный пункт было бы излишне.
          Вторая скверная особенность Матрицы заключается в её экономической выгоде. Мало того, что люди сами по себе часто ошибаются, выстраивая какие-либо умозаключения по различным проблемам бытия, — так их ещё и специально подталкивают к заведомо ложным выводам. Телевидение, литературу, музыку, науку, да и самих нас, — всех и всё можно купить, соблазнить красивыми картинками, умопомрачительными обещаниями, — и в итоге сделать элементами Матрицы. Чтоб были умные машины и глупые люди.
          В двадцать первом веке о существовании Матрицы догадывались многие, но в королевстве безыдейности сколько людей столько и мнений. Масштабы и значение Матрицы  виделись людьми в различном свете. Наиболее пессимистичной была точка зрения идеалистов, считавших, что жизнь есть сон, и от рождения мы видим совсем не тот мир, в котором живём. Менее радикальной выглядит позиция сторонников жидо-масонского заговора, гласящая, что в действительности Земля управляется единым тайным правительством, владеющим сверхтехнологиями и почти неограниченными экономическими ресурсами. С этой точки зрения в мире практически полностью исчезают случайности, и исторический процесс приобретает черты либо хорошо управляемого механизма, либо не менее хорошо спланированного эксперимента.
          Так или иначе, подавляющее большинство людей знало, что положение дел на всём Земном шаре в целом и в нашей стране в частности значительно хуже, чем нам о нём рассказывают.
          Кузьма Николаевич говорил так. Нет смысла гадать, как организована Матрица снаружи нас; незачем верить в сказки о масонских ложах и прочей «просочившейся в прессу и Интернет сверхсекретной информации», которую, быть может, подбросили нам сами администраторы Матрицы. В конце концов, сверхсекретная информация на то и сверхсекретная, чтобы не просачиваться никуда. Гораздо важнее отсечь в нашем собственном сознании сказки и мифы от того, что мы видели своими глазами. Надо раз и навсегда разобраться, где кончаются наши извилины и начинаются контакты Матрицы, ничего не принимать на веру и впредь обращать внимание лишь на то, что можно доказать логически. При таком подходе процесс познания, конечно, растянется не на одно поколение, но зато в конце пути человечество ждёт свобода, и истинная природа Матрицы вскроется сама собою. Главное, запустить цепную реакцию мудрости — а уж мудрому человеку безразлично, кто приказал президенту США отстранить от дел министра образования и почему у обеих этих персон пол в туалете выложен шестиугольными плитками. 
          С чего я вспомнил о Матрице? — А с того, любезный зритель, что попал в Город. В клане Матрицы не было. Не исключаю, что Учитель и его Ученики тоже не торопились рассказывать о себе всё. Вполне возможно и даже очевидно, что я использовался Кузьмой Николаевичем для реализации его далеко идущих планов. Например, для выбивания рун на обелисках. Или, допустим, чтобы сделать меня ещё одним апостолом цепной реакции мудрости. Но Матрицы не было. Я почти уверен в этом, потому что Учитель дал в моё распоряжение два мощнейших орудия против обмана: логику и знания, доказанные логические и проверенные веками. При помощи этих орудий я мог разобрать на мельчайшие детальки любую ложь, проверить на вшивость утверждения какого угодно писаки и обратить в ничто речи всех на свете ораторов. И если и есть Матрица в клане Кузьмы Николаевича, то ничто не мешает мне её обнаружить.
          А что же Город? — А Город совсем не таков.

***
          На следующее утро Катя вышла из ванной с причёской-пальмой рыжего цвета — такая была у Лионы накануне. Изменился и цвет её радужек: из оранжевых они превратились в изумрудные.
          — Только не надо, пожалуйста, говорить, что человек должен быть таким, какой он есть, и не имеет права ни под кого подделываться! — сказала Катя, по-видимому, задетая выражением моего лица.
          — А я и не собирался такое говорить, — ответил я. — Если человеку не делали пересадку сознания, он остаётся самим собой, независимо от того, подделывается он под кого-то или нет. Просто иногда он может побыть подражателем.
          — Хорошо, что ты не разводишь проповеди, как вчера.
          Мы сели завтракать, и я увидел на кресле серебряную форму моего размера. На груди было написано «Переплётов Александр Александрович», а должность указана не была.
           — Это что ещё такое?
           — Форма, — сказала Катя. — Прислали для тебя. Тебе ещё предстоит пройти кое-какие вступительные испытания, но форму ты уже можешь носить.
          — Я в этом гейском наряде ходить не намерен, — сказал я ей.
          — В гейском? Значит, я хожу в гейском наряде?
          — Не в гейском, а в женском, — пояснял я, — а если женский костюм надевает парень, костюм становится гейским. А парень — геем.
          — Что-то я ничего не понимаю. В тебе заговорил каменный век. Надевай давай. В чужой храм со своим уставом не приходят.
          — Ни в чей храм я не приходил. Меня сюда приволокли такие здоровенные зелёные мужики с винтовками. Я их не просил.
          — То есть ты не рад? — передразнила меня Катя.
          — Нет, всё замечательно. Но на парнях женские костюмы. Парни похожи на геев, на гомосексуалистов.
          — Хватит спорить! Ты вчера сказал, что не будешь спорить со мной!
          — А ты уже не в розовом халате, так что спорить можно.
          — Тогда хоть старую одежду надень по уставу. Что фуражку кинул?
          Я подобрал блинообразную кепку, нахлобучил её козырьком вбок Кате на голову и, довольный, начал жевать приторно-сладкий кекс под названием «Dreamers breakfast» — свой завтрак.
          — Ешь над столом! Если накрошишь, Максу придётся за тобой убирать, и тогда он тебя возненавидит! — хохоча над чем-то, предупредила Катя.
          — Алекс, — встрял робот, услышав своё имя. — Надень. Форму.
          — Видишь, — сказала Катя, отсмеявшись. — Народ на моей стороне. Раз тебе дали форму, надо её носить. Все жители Города должны носить форму, пока наша жизнь не изменится к лучшему.
          — К какому «лучшему»? Вы и так живёте лучше некуда.
          — С точки зрения твоего отсталого века — пожалуй.
          — Да с любой точки зрения. У тебя есть кофе и горячая вода, выпивка, мягкий диван, Интернет... Что ещё нужно?
          — Комфорт.
          — Комфорт! — воскликнул я и выронил недоеденный «Dreamers breakfast». — Какое ужасное слово! Люди узнали его из рекламы!
          — Тебе что-то не нравится?
          — Нравится. Только, на мой взгляд, диван это вершина комфорта. Ничего комфортнее придумать нельзя.
          — Понимаешь, Алекс, в наш век прогресс не стоит на месте. Придуманы вещи поинтереснее дивана. 
          — Придуманы, — согласился я. — Дождь, Дорога и Руины. Самые лучшие вещи на свете. Особенно, Дорога.
          — Нет. На дороге спать неудобно.
          — А на ней и не надо спать. По ней надо идти. Вечно. Вот, например, я могу идти вечно. Я и мечтаю только о том, чтобы идти вечно. Если я попаду в рай, то там я буду идти вечно.
          — Оуфул! Алекс, с тобой всё в порядке? Ты, случаем,  не сошёл с ума?
          — Ха! С ума! А почему обязательно я? Можно подумать, я единственный, кто может сойти с ума в этом мире!
          — Ладно, — Катя поднялась с кресла. — Мне пора на практику. А ты временами говоришь очень странно.
          — Потому что я странник.
          — Держи, вот, учебник по истории, странник. Я полкартриджа извела на него. Читай. Я вернусь часам к четырнадцати, и пойдём куда-нибудь, растворимся.
          «Растворимся» — значит «отдохнём».
          Катя сунула мою блинообразную кепку в сумочку и убежала.

***
          Страницы учебника были сделаны из хорошей бумаги, переплёт был твёрдым, а обложка глянцевой и очень красочной. И всё это создали при помощи обычного для двадцать второго века домашнего принтера. Прогресс, чёрт возьми.
          На обложке был изображён ядерный взрыв. Раньше, в сравнении с голливудскими спецэффектами, подобные картинки никого не впечатляли; теперь же я прямо-таки не мог оторвать глаз. Я смотрел на взрыв, как смотрели на подползающего к ним старого питона Ка обезьяны, обездвиженные его гипнотическим взглядом. Если б злая колдунья показала мне в магическом зеркале мою смерть, я бы не был подавлен сильнее. Думаю, отныне и вовеки веков, пока существует на Земле род человеческий, из подсознания людей невозможно будет изгнать безотчётный ужас перед этим огненным грибом, вокруг которого тают облака.
          Ну что ж... Настало время ознакомиться с макроэкономическими показателями. Я долго шёл к тому, чтобы узнать мнение учёных-в-дерьме-мочёных о кромешном аде длиною в век: о том, от чего я, вопреки всем законам мироздания, смог убежать. Перевернём обложку.

    «Новейшая мировая история
    Учебник для 10-11 классов средней общеобразовательной школы
    Рекомендовано Министерством образования и просвещения
    Российской Федеративной Народной Демократической Республики
    Москва 2057 год»

          Первым делом в глаза бросилась орфография учебника. Прочитав по диагонали аннотацию, я обнаружил, что из русского алфавита выбросили буквы Щ и Ъ; сочетания ЖИ-ШИ стали писать через Ы, ЧА через Я, а ЧУ через Ю. Это мне не понравилось, но я заметил и то, что в учебнике везде, где надо, употреблялась буква Ё, а не Е, и отпустил реформаторам языка часть их грехов. К букве Ё я питал маленькую слабость.
    «Глава I
    Россия в начале XXI века
          Под водительством нового поколения талантливых политиков Российская Федерация уверенно вступила в третье тысячелетие. Экономический подъём шёл медленно, но верно; креп средний класс общества; из всех структур госаппарата уходили пережитки тоталитаризма; укреплялись демократические свободы. Многое предстояло решить: за годы коммунистической диктатуры и «шоковой терапии» накопилось неисчислимое множество проблем, а в мировой политике уже начали обозначаться тенденции, свидетельствующие о приближении глобального кризиса.
          Вместе с уже сказанным, исследователи не могут отрицать, что политику преемников Первого Президента России Бориса Николаевича Ельцина иначе как недальновидной назвать нельзя. Экономический подъём, наблюдавшийся до середины десятых годов нашего века, был вызван главным образом ростом цен на энергоносители. По экспорту нефти и газа Российская Федерация занимала лидирующее место; также внимания заслуживали  остальные статьи экспорта, связанные с добывающей промышленностью (см. таблицу  №  1 на стр. 3). Таким образом, мы можем наблюдать острую, усугублённую небольшим разнообразием вывозимой за рубеж продукции, зависимость экономики от цен на мировом рынке. Проявившаяся в будущем нездоровая спайка роста национального благосостояния со стоимостью энергоносителей заметна с первого взгляда».

          «Интересно, — подумал я, — а могут ли господа исследователи отрицать, что второй абзац их замечательного учебника идёт вразрез с первым? Ну да бог с ними, с господами...»

          «Недальновидность российских теоретиков имела рациональные корни. Экономисты исходили из здравого расчёта, что в будущем, по мере увеличения населения Земли и истощения невозобновляемых природных ресурсов, стоимость нефти и газа будет только возрастать, и, как следствие, прибыль от продаж энергоносителей будет расти по экспоненте. На случай же кратковременного падения спроса в прогнозируемые кризисные периоды (см. приложение № 1 «Циклы Кондратьева») министерством финансов был предусмотрен специальный Стабилизационный фонд.
          Руководствуясь устаревшими экономическими учениями, российская элита не имела возможности предвидеть качественный скачок на рынке природосберегающих технологий, который в дальнейшем позволил странам Запада в кратчайшие сроки перейти на альтернативные источники энергии и оставить нефтегазовых производителей не у дел.
          Лидеры ведущих мировых держав были всерьёз встревожены ухудшением экологической обстановки по всему миру. К началу двадцать первого века загрязнение атмосферы продуктами горения нефти и газа стало угрожать национальной безопасности многих европейских государств. США, Японией и Евросоюзом в срочном порядке был предпринят комплекс мер, призванных стабилизировать опасную ситуацию. Что до Российской Федерации, то в ней, благодаря огромной территории и запасам природных ресурсов, экология традиционно считалась третьестепенным экономическим фактором».

          Вот как всё было. Солнце, этот жадный огонь, мечтающий пожрать Землю, но не имеющий возможности до неё дотянуться, пошёл на хитрость. Он создал на Земле самоорганизующуюся систему — жизнь, — которая, будучи жадной, как и её родитель, накапливала в своих закромах долетавшие до планеты крохи звёздного жара и хранила их, не подозревая, какой тут кроется подвох. В двигателях автомобилей, в турбинах электростанций, в ветряных генераторах и торфяных топках, — везде работал он, огонь Солнца. Год за годом он нагревал колыбель человечества, и однажды началась весна. Такая, которая никому не принесла облегчения. Невозможная мировая весна, противоестественная и страшная. Мне кажется, я где-то слышал её капель, невозможную капель в конце декабря; и я видел их: тревожные признаки надвигающегося распада, частички будущего, вкраплённые в твердь настоящего, подобно окаменелостям в горных породах. 
          Таяли полярные ледники; в середине зимы начиналась апрельская распутица; почки на деревьях начинали распускаться на полтора месяца раньше. Весенние ураганы становились всё мощнее и разрушительнее, разливы рек и морей угрожали затопить целые страны — а ведь за весной должно было начаться и лето. Такое, которое заставит вспыхнуть этот нагревающийся мир.
          С 1970-ых годов людей кормили сказками о солнечных электростанциях и автомобилях с водородным двигателем. Переход на альтернативные источники энергии называли «делом ближайшего будущего», однако будущее это не наставало почти полвека. Производство водородных двигателей непрестанно сталкивалось с «технологическими сложностями», продукция не отвечала «требованиям безопасности», а на самом деле, отказываться от бензиновых автомобилей было просто невыгодно. Экономика всей планеты была завязана на ценах на нефть. Если вместо нефти использовать гораздо более дешёвый водород, экономика  рухнет, что повлечёт за собой кризисы и революции. Поэтому сильные мира сего, как могли, тормозили технический прогресс в этой области. Они пытались остановить историю, как пытался остановить реку губернатор Угрюм-Бурчеев, но плотина была прорвана, и расплачиваться за это пришлось всем.
          К середине 2010-ых годов дело зашло слишком далеко, и десятилетиями копившиеся экологические проблемы вылились в ряд масштабных бедствий, которые положили начало череде Зелёных Революций. Об этом следует рассказать подробнее.
          В обществе, где культивируется Великая Американская Мечта, классическая революция невозможна, поскольку у людей есть надежда добиться от жизни благ «мирным» способом — путём «свободной конкуренции». Бывают, однако, периоды, когда назревает пусть не революция, стремящаяся поднять общество на новый уровень развития, а банальный голодный бунт. С голодными бунтами в конце двадцатого века в развитых странах также научились бороться. Для этого продовольственные склады забили лапшой быстрого приготовления, пластиковой икрой и котлетами из генетически модифицированной сои, — короче, всеми теми копеечным и невероятно вредными продуктами, которые может позволить себе и последний нищий. Таким образом, развитые страны были полностью застрахованы от социальных потрясений. Богатые люди поняли, что лучше немного поделиться с бедными, чем переживать результаты их восстаний — и если вдруг Великая Американская Мечта ставилась кем-то под сомнение, они не медлили с подачками для народа. Однако подачки тоже не возьмёшь из ниоткуда. Из чего-то нужно было производить модные сотовые телефоны и дешёвые автомобили; где-то надо было брать сою для химических котлет. Сильные мира сего воровали богатства у природы, и та оскудела. Катастрофа иного плана, чем ведала история доселе, вышла на мировую арену. Она завоёвывала позиции медленно, как тяжкий недуг. Вещие Кассандры кричали о ней, но вещим Кассандрам, по обыкновению, не верили, пока ситуация не приобрела необратимый характер.
          За катастрофой не надо было далеко ходить. Достаточно было посетить любой магазин, чтобы убедиться: с каждым годом продуктов, содержащих всевозможные пищевые добавки, становилось всё больше и больше. Это был замаскированный глобальный продовольственный кризис: население Земли увеличивалось, площадь пахотных земель сокращалась, натуральных ингредиентов переставало хватать, и, во избежание голодных бунтов, пищу волей-неволей пытались синтезировать искусственно.
          По всей Земле рос процент страдающих раком и различными генетическими заболеваниями; учащались засухи, грозы, наводнения, ураганы; происходило опустынивание местности. В моё время статистику никто не скрывал: безыдейным людям плавать на цифры и графики, равно как и на состав пищи. Но и безыдейный человек способен почувствовать, что ему становится нечем дышать. В этом и заключалось главное отличие революции Зелёной от революции классической. Только в двадцать первом веке мог существовать такой феномен.
          Люди наконец увидели катастрофу и вышли на улицы. Они начали митинговать, потом поджигать машины и громить витрины, потом брать штурмом парламенты. На Западе, в Европе и Америке, они добились того, чего хотели. Власти неохотно, не всегда честно, но довольно быстро развернули программы по стабилизации экологической ситуации. Были разморожены проекты ветряных и солнечных электростанций, водородных автомобилей, восстановлению почвы и лесного покрова, переработке бытовых и промышленных отходов. Правители Запада готовы были пойти на некоторые жертвы, лишь бы не отказываться от капитализма и общества потребления, — и они пошли на них.
          Совсем по иному сценарию развивалась Зелёная Революция в России, где она совпала с революцией вполне традиционной.
          С прилётом первых ласточек кризиса отечество начало трещать по швам. Оно никогда не было экономически однородным образованием, а экономическая неоднородность в периоды нестабильности — плодороднейшая почва для сепаратизма. В советское время страну связывал один из мощнейших в мире промышленных комплексов. После развала СССР промышленный комплекс прекратил своё существование. И получилось, что в стране есть регионы, где ровным счётом ничего не делают. Заводы закрылись, пшеница не растёт, а нефти и алмазов на экспорт нету. В учебнике такие регионы вежливо называли дотационными. А были в России благодатные места, где есть и пшеница, и нефть, и алмазы. Люди там могли бы жить хорошо, да вот незадача: нужно всю прибыль отдавать дотационным регионам. Сельское хозяйство России в 1990-ые годы пришло в упадок вместе с промышленностью, что поставило её в рабскую зависимость от импорта. Богатые регионы больше не желали покупать на свои деньги пищу для бедных — им и самим-то её хватать перестало. Едва мировые цены на продовольствие из-за проблем с экологией подскочили, а на нефть (из-за перехода на альтернативную энергетику) — упали, как сшитая на живую нитку страна вышла из-под контроля.
          Чтобы сохранить страну, требовалась жёсткая диктатура, и за ней дело не стало. К 2019 году в России назрел фашистский переворот. Его возглавил генерал-полковник Игнатов Семён Семёнович: он сначала победил на внеочередных президентских выборах, а потом издал свою редакцию Конституции. Часть армии не захотела поддерживать Игнатова; в Москву и Санкт-Петербург были введены войска, но диктатор заручился поддержкой стран Запада, для которых неразбериха в российской столице представляла большую опасность. НАТО несколько недель наносило ракетно-бомбовые удары по позициям противников Игнатова, в том числе и в Москве, но эта операция носила вспомогательный характер, и основную часть работы по нейтрализации мятежников провели сами сторонники генерал-полковника. Начались погромы, массовые казни, претенциозные военные парады, «коричневые» марши, но распад это не остановило. Несмотря на действия, «носящие следы грубого нарушения устава ООН и догм, определяющих принадлежность государственного строя к истинно демократическому», от Федерации откололось несколько регионов. Началась изнурительная война за объединение страны, продлившаяся до середины двадцатых годов и закончившаяся образованием двух государств-антагонистов: собственно Федерации во главе с Игнатовым на Европейской части России и Дальневосточной Народной Демократической Республики (ДНДР) за Уралом.
          История  ДНДР начала отсчёт осенью того же 2019 года, когда на Дальнем Востоке и городах Сибири вспыхнули крупные восстания, проистекающие из общей социальной напряжённости, и спровоцированные хроническими перебоями в энергоснабжении, а позже — и в поставках товаров первой необходимости. В течение буквально нескольких недель, пока в Москве происходил переворот, и власти мешкали с радикальными мерами, руководство и координацию восстаниями взяла на себя Социал-демократическая партия «зелёных» во главе с товарищем Владимиром Александровичем Белевцевым.
          Насколько я понял, партия Белевцева по сути была коммунистической, но так как слово «коммунизм» после перестройки было чем-то ругательным, его заменили  тавтологическим словосочетанием «народная демократия» — «народная власть народа», если перевести древнегреческую основу. «Зелёные коммунисты» противостояли «коричневому» правительству в Москве.
          В учебнике было написано, что партия Белевцева и другие сепаратистские организации так  же, как и Игнатов, негласно получали помощь от США и их союзников, которым раскол России был выгоден. Помогая всем участником конфликта, Запад затягивал гражданскую войну, разделял и властвовал.
          Я думаю, в этом есть доля истины. Во-первых, что-то подобное уже было в Гражданскую войну 1918-1922 годов. А во-вторых, правители Запада уже давно начинали потихоньку расчищать площадку для грядущей борьбы за истощающиеся земные ресурсы. Не возьмусь утверждать, что они планировали крупномасштабную войну с Россией (очень может быть, что в моё время они действительно были таким свободным и демократичным добром с кулаками, каким они себя описывали), но они, по крайней мере, возможность войны не исключали и хорошо к ней подготовились. Они заботились не о себе, но о своих детях. «Вдруг детям придётся воевать с Россией?» — думали они, и заботливо окружали нашу страну системами противоракетной обороны, военно-морскими базами и радарами.
           Но вернёмся к «тоталитарному коммунистическому режиму», который установил Белевцев в своей Республике. Дальневосточный правитель национализировал все предприятия, не имеющие акций у западных инвесторов. Постепенно развивая промышленность, удалось мирно вытеснить из страны и интернациональный капитал, чему окаянные американцы, ещё недавно финансировавшие партию «зелёных», были совсем не рады. Белевцев активно внедрял экологически безопасные технологии, пытался обустроить необжитые края за Уралом. Его революция начиналась во Владивостоке, но Владивосток занимал стратегически невыгодное положение, и в Восточной Сибири возвели новую столицу ДНДР, город-сказку Светлоград. За счёт автоматизации производства и государственного регулирования цен товары народного потребления в Республике были очень дешёвыми, однако дефицита, в отличие от СССР, почти не возникало. В XXI веке технологии, повышающие производительность труда, достигли такого уровня, что социалистическое общество, где люди свободны от товарно-денежных отношений, перестало казаться сказкой. Играла свою роль и низкая плотность населения в Республике. Меж тем имелись и отрицательные стороны. Например, пришлось ограничить международные экономические контакты, дабы национальное благосостояние ДНДР не утекало в менее благополучные страны и не перепродавалось там втридорога. Элементы социализма не сразу позволили искоренить в людях психологию торгашей и потребителей. Белевцев несколько тысяч человек расстрелял, несколько десятков тысяч отправил в трудовые лагеря, но в общем и целом он мне понравился, и даже авторы либерального учебника, которые его отчаянно ругали, отмечали вскользь, что в Восточной России люди жили получше, чем в Западной.
          Одна удавшаяся революция спровоцировала эффект домино. В тридцатые годы, вдохновлённые достижениями ДНДР, за оружие взялись жители Африки и Латинской Америки. Республика поддерживала революционную волну, и обстановка в мире стала накаляться. В Африке достижения «зелёных коммунистов» оказались довольно скромными, зато в Южной Америке несколько стран объединились в Латиноамериканский Демократический Альянс (ЛАДА), который уверенно расширялся и грозил поглотить весь континент. 
          Чтобы не допустить возникновения нового двухполярного мира, Западу требовалось остановить «зелёную» экспансию любыми методами. Вдобавок в ДНДР, на фоне всё углублявшегося экологического кризиса, несколько десятков миллионов человек владело огромными природными ресурсами, без которых задыхалось остальное десятимиллиардное человечество. Построить остров благополучия в океане всеобщего распада было невозможно, и прав был Кузьма Николаевич, говоривший, что в эпоху глобализма патриот может быть только патриотом всего мира.
          В 2046-ом году Российская Федерация, заручившись поддержкой НАТО, развязала агрессию против Восточной России. Белевцев понимал, что его стране не дадут стать новой сверхдержавой, и она никогда не сможет противостоять многочисленным союзникам Федерации. С началом войны, он, пытаясь помешать кровопролитию, наложил мораторий на применение ядерного оружия. Это вызвало недовольство в милитаризованной верхушке Республики, и Белевцев был убит заговорщиками. Войска Игнатова, вторгшиеся в ДНДР из-за Урала, были остановлены, однако США открыли второй фронт на востоке и за пару недель взяли в окружение столицу Республики. Новое правительство ДНДР, оказавшись в безвыходной ситуации, решило нанести по Федерации ядерный удар, но технологическое отставание страны, возникшее после развала СССР, за несколько десятилетий революции преодолеть не удалось, и ракеты ДНДР были сбиты американской системой ПРО чуть ли не над самыми стартовыми площадками. Светлоград с двадцатимиллионным населением подвергся ответному ракетно-ядерному удару и был стёрт с лица Земли. Восточная Россия безоговорочно капитулировала, и её поделили на оккупационные зоны, однако партизанская деятельность на захваченных землях велась вплоть до 2054-ого года, когда интервенты убрались восвояси.  
          Положение Западной России к этому времени тоже едва ли можно было назвать блестящим. Интернациональный каптал в роли врага ничуть не лучше себя же в роли друга. Скин-хеды оделись в униформу, олигархи открыто заговорили по-английски, «РАО ЕЭС» переименовали в «Russian Electric Company», могильники иностранных радиоактивных отходов заметно увеличились в размерах, и по доносу в любой момент можно было загреметь или в застенки натовского опорного пункта, или в старый-добрый подвал на Лубянке.
          Высокие технологии вновь разделили мир на белых людей и индейцев. Были те, кто властвует и были ничтожные рабы. Прогресс двигался с такой скоростью, что отстать от кого-то на год означало отстать навсегда. Если черепаха и Ахилл побегут из одной точки с одинаковым ускорением, но при этом старт Ахилла задержится хотя бы на секунду, он никогда не догонит черепаху. В новом мировом порядке трагичная роль Ахилла была уготована моей родной стране. Её могущество рассыпалось в конце двадцатого века, и его было не вернуть. Наши генералы всё игрались дряхлыми танками и ракетами, доставшимися в наследство от СССР, в то время как против них использовали сверхсовременные виды вооружений. В войне двадцать первого века отсутствовали такие понятия как «фронт», «наступление», «строй». Первых двадцати минут конфликта было достаточно, чтобы понять, кто выиграет, а кто, изрядно наложив в штаны, вылезет из бомбоубежища с белым флагом.
          Оккупация России длилась до 2054 года, названного авторами учебника самым чёрным в истории человечества. 14 июня в семи крупнейших городах США произошло пятнадцать атомных взрывов. Предполагается, миниатюрные ядерные заряды были доставлены на места в разобранном виде, но улик по понятным причинам осталось немного. Мир содрогнулся, обезглавленной Америке, разом лишившейся военного и экономического лидерства, не оставалось ничего другого, кроме как вывести войска со всех захваченных территорий и собирать остатки сил, чтобы уцелеть на новом витке Третьей мировой войны.
          Следы сверхтеракта вели в ЛАДА и бывшую ДНДР, однако ответного ядерного удара не последовало: ни у Штатов, ни у Европы не было стопроцентных гарантий, что это не приведёт к новым жертвам и разрушениям на их территории. К тому же в дело вмешались колдуны, о чём, впрочем, в учебнике по истории лишь упоминается.
          В это время большую часть российских территорий, освободившихся от оккупантов, удалось объединить в новое государство — Российскую Федеративную Народную Демократическую Республику, которую возглавило коалиционное правительство. Вскоре началась новая гражданская война, длившаяся, насколько я знал из рассказов Кузьмы Николаевича, долгих двенадцать лет. Начальники партизанских отрядов и взбунтовавшиеся генералы регулярной армии не желали подчиняться новым властям и стали один за другим объявлять о создании собственных суверенных государств, а уставшим от войны людям было уже глубоко наплевать на продажную политику. Общество деградировало до уровня одиннадцатого века — времён феодальной раздробленности.
          В 2055 году крылатая ракета повредила оболочку реактора на атомной электростанции в Коломне-9, облако радиоактивной пыли накрыло Москву, и население города эвакуировали. Столицу перенесли в Санкт-Петербург.
          В остальном мире события разворачивались по похожим сценариям. С двадцатых по пятидесятые годы прошлого столетия оружие массового поражения применялось везде, где накопилось достаточно неразрешимых проблем: в Африке, в арабском мире, в развалившемся Китае, в Индии и Пакистане. Во многом этому способствовал прогресс атомных технологий. Например, переносные атомные бомбы, умещающиеся в большом ранце, были изобретены ещё в моё время; впоследствии же величину заряда удалось уменьшить настолько, что сорокакилотонную адскую машину можно было спрятать в банке из-под кофе, — что и позволило совершать удары по противнику без использования таких легко обнаруживаемых технических средств, как ракеты, самолёты или автомобили. Плюс к тому, физики сумели сконструировать взрывные устройства, при срабатывании практически не дающие выхода радиации. Ядерное оружие больше не было сдерживающим фактором. Оно стало компактным,  экологичным, и искушение воспользоваться им становилось всё сильнее.
          Не являлись редкостью и катастрофы, подобные московской: во время боевых действий под удар попадали объекты ядерной энергетики и химической промышленности; происходили аварии на атомных крейсерах и подводных лодках. Европа, частично затопленная вследствие глобального потепления, частично заражённая радиацией после атомных стычек, погрузилась во тьму. Разбалансированная экосистема планеты, несмотря на ряд отчаянных попыток восстановить её, деградировала. Мир превратился в гигантский Афганистан; хаос возобладал над процессами общественной самоорганизации, и несколько поколений людей не видело иной жизни, кроме беспрестанной войны. Конец света наступал не сразу: это был затяжной и мучительный процесс.
          Я помнил медленную гибель своей семьи, видел брошенную столицу и горящий небоскрёб, испытал на себе действие психогенного оружия. На основе личного опыта и информации из учебника я попробовал составить целостную картину событий.
          Я понял, что человек, выросший в мирное время, даже отдалённо не может вообразить, что такое война. Да, все говорили, что война это страшно, но кто отдавал отчёт в этих словах? Никто. Может, и хорошо, что люди не видели войны, да только странные поступки творили они порой. На семинаре по истории в шарашке мы обсуждали как-то, плох или хорош приказ Сталина № 227 «Ни шагу назад», или насколько преступно создание заградительных отрядов. Какое право имели мы ворошить своими холёными руками это грозное, пропитанное кровью святых людей прошлое? А кто-то ещё говорил, что ему наплевать на войну. А кто-то вообще поклонялся Гитлеру как кумиру. Кто-то носил кольца со свастиками, стыдливо оправдываясь, что это-де символ солнца. Ни черта это не символ солнца.
          Это уже давно самый главный символ войны.

***
          Жуткие вещи излагались в параграфах учебника сухим научным языком; слишком много смертей приходилось на каждую его страницу. Иногда в текст проникали художественные клише, которые лишь усугубляли эффект от прочитанного. Авторы писали о тотальном контроле за гражданами: о видеокамерах, микрофонах, микросхемах в головах. Едва человек произнесёт или хотя бы подумает на запрещённую тему — его тут же сажают. Рассказывали о технологиях поголовного уничтожения населения. Например, целый регион могли заразить специально выведенными сортами бактерий — и не одним, а несколькими. Шанс выжить — один к ста тысячам. Описывали достижения военной кибернетики. Эскадрильи беспилотных истребителей, колонны автоматических танков, полки роботизированной пехоты, управляемые кучкой пентагоновских солдафонов и финансистов с Уолл-Стрит, позволяли терроризировать и держать в страхе всё остальное население Земли. И мировой голодомор — ему тоже нашлось место в учебнике. Когда люди спохватились и перестали пользоваться бензиновыми двигателями, остановить глобальное потепление без помощи чуда было уже невозможно. На начальном этапе изменения климата, когда оно ещё зависело от техногенных факторов, из морей и океанов в атмосферу начал активно поступать водяной пар, который обладает гораздо более сильным парниковым эффектом, чем пресловутый CO2. В один прекрасный момент количество водяного пара перевалило за критическую отметку, и процесс стал лавинообразным. Климат сделался жарче, и воды начало испаряться больше. Чем больше её испарялось, тем жарче становился климат.
          Суша нашей планеты из космоса похожа на камень, покрытый мхом и лишайником. Видно, что жизнь, несмотря на кажущееся могущество, уверенно ощущает себя отнюдь не в большинстве районов Земли. С глобальным потеплением территории, пригодные для сельского хозяйства, уменьшились на пятьдесят-шестьдесят процентов. А людей жило много, двенадцать миллиардов. Два миллиарда умерло не от ядерных взрывов, а от голода. В середине века из Азии и Африки валом повалили беженцы, спасавшиеся от глобального потепления, вконец разрушившего сельское хозяйство беднейших стран этого региона. Десятки миллионов голодных негров, арабов, казахов и индусов не были нужны ни в Европе, ни в США. И их пускали в расход с помощью вирусов, химикатов и роботов.
          В моё время думали, что из-за глобального потепления погода в Москве станет как на Канарских островах. Будут расти кокосы, бананы... Но всё произошло не так. Кокосы и бананы растут возле моря и таких огромных рек, как Амазонка. В Москве же континентальный климат, поэтому погода здесь была как в пустыне Гоби. И пейзажи похожие. В учебнике были приведены фотографии верховий Москвы-реки в 2016-ом и в 2056-ом годах. В 2016-ом — лесостепь, а в 2056-ом — сплошь потрескавшаяся глина.

***
          Я походил взад-вперёд по комнате, приготовил кофе и опасливо подкрался к учебнику. Бог с ней, с войной, — мне нужно узнать ещё кое-что. То, что мне волей-неволей придётся поворошить своими холёными ручками, дабы отыскать собственное место в мировой истории. Война ещё не кончилась, и мне надо или бежать от неё, или решать, кто прав, а кто виноват.
          Мне нужно найти хоть что-нибудь про колдовство.
          Слово «колдовство» мне встретилось всего пару раз. Я совсем было отчаялся в поисках, решив, что цензура механистов не пощадила даже объективные факты, но всё-таки нашёл кое-что в десятом параграфе второй главы: «Наука и культура предреволюционной России». Там в максимально сжатой форме описывались способы ухода от реальной жизни: сверхнаркотики, компьютерная  реальность, отшельничество, сознательное безумие. На заре цивилизации люди вышли из леса и объединились в социум с одной целью: чтобы вместе жилось легче, чем порознь. В двадцать первом веке, несмотря на технологический прогресс, комфорт и Сферу Услуг, вдали от цивилизации стало житься легче, чем в её гуще. Иначе говоря, социум утратил способность выполнять свою главную и единственную задачу. Долгое время считалось, что если люди бегут от общества, то дело в людях, а не в обществе: они-де неправильные, дикие и ненормальные, а весь этот гремящий ад бизнеса, маркетинга, бирж и свободной конкуренции, он белый и пушистый.  Но даже в учебнике по истории признавалось, что так бывает не всегда. В кризисные периоды «деструктивные социально-психологические процессы превалируют над конструктивными», а весь двадцать первый век это один сплошной кризис.
          Накануне прихода к власти в России Игнатова в Сибири были организованы так называемые Лесные Лагеря. Поначалу это было что-то вроде летних оздоровительных учреждений, куда стекалась, главным образом, романтичная и эскапистская молодёжь. Но в период гражданской войны Лесные Лагеря превратились в самостоятельную политическую и военную силу. Во главе неё стал Иван Александрович Север, впоследствии один из советников Белевцева, генсека ДНДР.
          Достижения парапсихологии позволили людям выйти на качественно новый уровень владения своим организмом. Разработки в этой области были взяты под строжайший государственный контроль, но в России во время разрухи 1990-ых годов удалось получить доступ к информации по этой теме и создать несколько частных научных центров. Администрация Лесных Лагерей обнародовала результаты исследований, и люди, спасаясь от загнивающего общества Потребления, валом повалили к Ивану Северу и открытому им чуду. А уж оттуда всё распространилось по миру.
          На этом моменте у меня возникли сложности с восприятием текста. Если б Пушкин попал в двадцать первый век и почитал учебник по истории, он узнал бы, к примеру, что в 1957 году в СССР был запущен первый искусственный спутник Земли. Но что такое искусственный спутник, Пушкин понял бы с трудом, поскольку учебник рассчитан на людей, которые выросли уже в космическую эру и не нуждаются в подробных объяснениях. Ещё меньше великому русскому поэту сказали бы слова «атомная энергия», «генная инженерия» и «компьютер», которые историки также не потрудились бы расшифровать. Вот и я, хоть и был знаком благодаря фантастической литературе со многими терминами из параграфа № 10, ориентировался в них неуверенно. Положим, гиперпространство, которое людям удалось подчинить, я отдалённо представлял. В гиперпространстве был открыт Гил-Менельнор, населённый похожими на людей разумными существами. Гил-Менельнором, как я понял из контекста, был большой остров или даже континент, который когда-то давно существовал в Реальности, а потом, в результате некоего катаклизма, выпал из неё, а поскольку на нём находился источник силы, человечество практически лишилось возможности колдовать. Когда же люди извлекли Гил-Менельнор обратно в Реальность, чудо вернулось на Землю. Но понятия Передний край, андунегват, Иадор, ментальная конвергенция, феаэйтель, эрсулгват, Даэвала, уровень затемнения и тому подобные понятия на знакомых и не очень языках так и остались для меня будоражащими воображение загадками. 
          В 2030-ые годы колдовство из роскоши превратилось в общедоступное благо, средство производства и грозное оружие. Чтобы не допустить анархии, по всему миру были созданы специальные военизированные организации: Стражи, Фиолетовый Корпус и Святая Инквизиция. Они были призваны контролировать парапсихологическую деятельность людей и строго карать тех, кто злоупотребляет своим даром.
          В учебнике по истории был задан вопрос: почему с открытием колдовства всё население Земли не побросало постылые отравленные города и не ушло жить на лоно природы? Тому, на взгляд авторов, нашлось две причины. Во-первых, техника предоставляет намного больше возможностей, чем любое колдовство. А во-вторых, человек, занимающийся колдовством, начинает подвергаться не только реальным опасностям, но и потусторонним: чужим чарам, проклятьям, влиянию всевозможных духов и демонов.
          Авторы были правы, но я могу с уверенностью сказать, что главная причина крылась не там. Дело в том, что люди всегда предпочитали материальное духовному. Технику можно пощупать, она блестит и радует глаз новизной. А колдовство так просто не увидишь, и нелегко свыкнуться с мыслью, что всё своё ты носишь с собой. Техника внушает доверие: она всегда работает, а если не работает, то её можно сдать в ремонт, и умные мастера обязательно её починят. Колдовство же вещь сомнительная. Бог знает, получится что-нибудь наколдовать или нет. Может, всё это сон или сознательное сумасшествие. Вдобавок техникой может овладеть любой дурак, а для колдовства надо самосовершенствоваться долгие годы. Забыть комфорт, развивать силу воли, воздерживаться от излишеств. Думать, в конце концов. А людям пудрят мозги, вот они и боятся всяких потусторонних опасностей. По мне — так психогенное оружие сто крат страшнее всех на свете демонов, призраков и проклятий.
          Больше мне о колдовстве из учебника ничего выжать не удалось: словно бы оно никак не влияло ни на ход Третьей мировой войны, ни на переустройство повседневной жизни. Читая историю, можно было подумать, что колдовство это какая-то альтернативная сюжетная линия, независимая от главной и никак с ней не пересекающаяся. Цензура имеет место быть.
          Когда речь заходила о колдовстве, авторы то и дело напоминали, что эксперименты с гиперпространством привели к последствиям более тяжёлым, чем ядерная война, и наводнили мир «существами опасными и неизученными, неизвестно как впишущимися в сложившиеся экологические цепи, и создающими угрозу безопасности людей, проживающих вдали от хорошо защищённых убежищ».  Авторы утверждали: «фанатичную ненависть колдунов к технологии можно назвать лишь экстремизмом, а методы их борьбы — сугубо террористическими, мешающими восстановлению мира и стабильности на Земле. (...) Привитые в Лесных Лагерях ценности несовместимы с общечеловеческими. Пришедшая с Гил-Менельнора религия — чистой воды сектантство самой радикальной направленности». Авторам было очевидно и то, что «единение с природой означает неминуемую деградацию, которая и так сильно ощутима на опустошённых мировой войной землях», а «всевозрастающие  потребности современного человека может удовлетворить только экстенсивно развивающаяся технология, но никак не основанное на консерватизме и традициях чуждых человечеству цивилизаций колдовство».

          В конце учебника, как обычно, было самое интересное:

          «Несмотря на многочисленные внутренние противоречия, кризис развития и так и не спадшую политическую напряжённость, человечество остаётся хозяином своего мира и имеет все шансы оставаться им впредь. Терпимость, проявленная к ЛАДА странами Евросоюза, не пожелавшими отвечать на беспрецедентную ядерную атаку Альянса на США, ясно свидетельствует, что воля и разум способны решать проблемы куда более действенно, чем всё накопленное людьми оружие массового поражения. В случае если тоталитарный коммунистический режим ЛАДА пойдёт на некоторые уступки, избежать продолжения ядерной войны вполне возможно. Три миллиарда человек по всей планете с надеждой следят за успехами европейской дипломатической миссии в Латинской Америке, которая третий год обсуждает с правительством Альянса вопросы урегулирования конфликта. Первые значительные успехи уже достигнуты: Верховный Совет ЛАДА выделил более трёхсот миллиардов долларов на помощь пострадавшим от ядерного удара регионам США. Народный комиссар внешней политики ЛАДА Энрике Анварес сделал, правда, недальновидное заявление, где выразил беспокойство по поводу целей, на которые уйдут выделенные деньги. Нарком всерьёз опасается, что новое правительство США пустит полученные средства на подготовку ответной ядерной атаки на Латинскую Америку...».

         Потом идёт бред про успехи гениального РФНДР-овского правительства в деле борьбы за мир, а заключение минорное:

         «Перемирие в Европе и Америке длится уже более трёх лет. В остальных регионах мира война перешла на уровень локальных конфликтов. Воцарилось затишье, и никто не знает, что оно обещает, новую бурю, или долгий штиль.
          После 14 июня 2054 года климат Земли стал заметно холоднее, изменился цвет неба. Это стало наглядным подтверждением теоретической модели ядерной зимы, в соответствии с которой, масштабные выбросы продуктов горения и пыли в атмосферу способны привести к скачкообразному глобальному оледенению. Ещё два-три ядерных столкновения вызовут необратимый процесс деградации биосферы и гибель всего живого.
           Земля балансирует на краю  бездны, но в конечном итоге благоразумие неминуемо должно возобладать. Узнавшее что оно не одиноко не только во вселенной, но и на собственной планете, человечество не имеет права ударить лицом в грязь перед иными расами, проявив первобытную дикость в таком вопросе как то: быть жизни на Земле, или не быть». 

          Ну и мы, взрослые, вверяем будущее мира, расы и технологической цивилизации в ваши, выпускников школы, руки, надеясь на ваше мужество, ум и благородство.Аминь.
          Если бы в квартире Кати было настоящее окно, я б смог лишний раз убедиться, как именно человечество не ударило лицом в грязь перед иными расами, и какое конкретно будущее вверили в руки бывших школьников господа взрослые. Шёл 2114-ый год, со времён выпуска учебника прошло почти шестьдесят лет. Или более новую версию не успели выпустить, или Анжела Заниаровна решила, что описываемые там вещи могут нанести ущерб моей психологической безопасности. Успехи дипломатии налицо.

***
          Удивительное дело. Не только правители, но и простые люди в XXI веке сумели прийти к выводу, которым когда-то поделился со мной Кузьма Николаевич. Не обязательно изобретать машину Судного дня в будущем. Всё, что приведёт к концу света, давно придумано и введено в повседневный обиход. Покупай холодильники такой-то фирмы — а смерть сама тебя найдёт.
          Излучение сотовых телефонов увеличивает вероятность онкологических заболеваний. Немного — но увеличивает. Выхлопные газы автомобилей увеличивают эту вероятность ещё немного. Отходы промышленности в водопроводной воде — ещё немного. Сложные химические добавки к пище — ещё немного. Истончение озонового слоя — ещё чуть-чуть. Выбросы мусоросжигательных заводов — ещё чуть-чуть. Нервное перенапряжение — ещё самую капельку. Микроволновые печи тоже увеличивают — самую малость. А потом оказывается, что в одной семье кто-то болен. В другой, в третьей, в четвертой, в стотысячной. Просто все молчат. Никто друг друга не замечает, и всем наплевать.
          Но в один прекрасный день люди друг друга заметили. Идея родилась, и привычный миропорядок, несмотря на все попытки вновь его заморозить, стремительно растаял, как снеговик в апреле. Однако почему Идеи то существуют, то пропадают? — Холод пробежал по моей спине при этом вопросе. Я подумал о магическом единстве мира: о тысячах связей и закономерностей, не дающих Вселенной раствориться в Хаосе. Все эти связи и закономерности находят отражение в развитии цивилизации. Так возникает исторический процесс, которому в моё время было придумано броское имя — Система. Система есть в каждом, кто отягчён хоть малейшими зачатками культуры. Кто кем управляет: человек будильником или будильник человеком? — никто не управляет. Если человек пользуется будильником, он становится равноправным элементом системы из двух компонентов. Когда встречаются два или больше людей, взаимовлияние элементов друг на друга многократно усиливается. Ни один из нескольких не поступает так, как хочет сам. Кто-то ведёт себя по программе «лидер». Кто-то «раб». Кто-то «оппозиция». Человек, ставший вождём миллионов, не распоряжается миллионами. Миллионами распоряжается действующая в настоящий момент программа «революция», «диктатура», «перестройка», «анархия». Бюрократ, требующий или притащить для получения справки десять других справок, или дать ему денег, не зол и не вреден. Это Система плодит бюрократов и уничтожает их, когда приходит срок. Генерал, отдающий приказ сжечь напалмом чужой город со всеми жителями, может быть отличным другом и порядочным семьянином, потому что в одном случае им руководит программа «дружба/семья», а в другом — «война».
          Читая учебник по истории, я понимал, что эти механизмы Системы были тщательно изучены, и те, кто правили человечеством, хорошо представляли себе магическое единство мира. Их, умных и хитрых, подвела простая человеческая слабость. Как больной оттягивает до последнего поход к врачу, так и правители мира пытались отсрочить радикальное переустройство своих владений. Они думали: ну и что с того, что заводы подымят ещё пару-тройку лет? — за пару-тройку лет Земля не погибнет, а мы, пока возможно, будем получать сверхприбыли, на корню разрушая биосферу. И они, думая так, потеряли драгоценное время. Клячу истории можно укротить, но природу — никогда. Природа, над которой совершается насилие, начинает умирать — и этот процесс не повернёшь вспять. Где-то в глубинах амазонской сельвы спилили Древо Мира, и технологическая цивилизация — надстройка над умирающей природой, — полетела под откос. Правители мира познали: они не над Системой — они внутри неё.
          «Я близок к правильному ответу, — подумал я. — Жалко, поблизости нет «эликсира правды»...»

***
          В одиннадцать часов тридцать минут неожиданно зажёгся монитор Катиного компьютера, и появившееся в нём лицо Анжелы Заниаровны вежливо пригласило меня на допрос. В знакомом уже мрачном чертоге с канделябрами и бутафорским окном с видом на лес, перед лицом Чёрного Кардинала и ещё троих ответственных уполномоченных, суровых мужчин в чёрной форме, я подробно пересказал историю моего путешествия во времени, начиная от известия о четырёх граммах гашиша и кончая первой встречей с Антоном в ржавом ангаре. Анжелу Заниаровну заинтересовало сходство одеяния Жени с форменной одеждой механистов. Чёрный Кардинал вручила мне компьютерный кристалл, на который были записаны фотографии всех, кто побывал в Городе с 2067-ого года по настоящий момент включительно (всего около 40000 снимков), и попросила в свободное время с ними ознакомиться.
          — Естественно, это не срочно, — вежливо добавила она. — Можешь заниматься этим хоть полгода.
          Я сказал, что постараюсь управиться побыстрее, поскольку и сам охотно бы повидался ещё разок с таинственными Женей и Ксюшей, но выразил робкое предположение, что это не совсем ше-карно, поскольку и Ксюша, и Женя навряд ли имеют к Городу хоть какое-то отношение. Возможно, они вовсе и не из 2114-ого года и совсем не из нашего мира.
          — Ты прав, — сказала Анжела Заниаровна. — Я почти уверена, что результат поисков будет отрицательным. Поэтому гораздо больше надежд я возлагаю на работу непосредственно на месте.
          Начальство, оказывается, решило предпринять исследовательскую экспедицию на Зону. И предпринять незамедлительно.

***
          Отправной точкой был ангар, куда меня день назад доставили военные. Сегодня военные должны были везти меня обратно.
          Было снаряжено четыре грузовика с оборудованием, солдатами и обслуживающим персоналом. Прикрытие обеспечивали две полукруглые, как черепахи, бронированные машины, ощетинившиеся орудиями. Все они: и грузовики и «черепахи», как я и предполагал изначально, перемещались по воздуху, в нескольких метрах над землёй или водой. Между днищами машин и земной поверхностью во время движения висело в два ряда от шести до двенадцати блестящих металлических шаров метрового диаметра. Это были промежуточные генераторы Б-поля, которое служило подъёмной и движущей силой.
          Выехав через ворота и миновав следовавший за ними лабиринт переходов, машины поднялись из-под земли на поверхность и, выстроившись в колонну, взяли курс на Зону.
          Анжела Заниаровна сидела между мной и водителем самого первого грузовика, следовавшего сразу за расчищавшей нам путь бронированной черепахой. Чёрный Кардинал смотрела, как капли дождя, не долетая до лобового стекла, ударялись о невидимую преграду защитного поля, окружавшего грузовик, и разбивались на мелкие брызги, которые бисером осыпались вниз, в зону трёх световых конусов от противотуманных фар болотного цвета. Из уха Чёрного Кардинала торчал маленький наушник без провода; казалось, что она совершенно забыла про него, увлёкшись разговором со мной. Но как-то раз, когда грузовик на большой скорости задел днищем невидимый в высокой траве ржавый остов легковушки, Анжела Заниаровна сморщилась, дёрнула головой, поправила наушник, и сразу стало понятно, что она никогда и ни про что не забывает. Она всегда выглядела безукоризненно, всегда была строгой и всегда собирала длинные обесцвеченные волосы в волнистый лисий хвост высоко на затылке, а до хвоста волосы были натянуты очень туго и делали её лоб высоким, открывая несколько неглубоких морщинок, слишком рано появившихся на нём. С такими особами шутки плохи.
          Молчаливый бородатый водитель, с которым я пил чай в первый день в Городе, боязливо косился то на чёрную форму Анжелы Заниаровны, то на кобуру у пояса, то на лицо, как у пластиковой куклы Барби.
          — На дорогу смотрите, — резко напомнила ему Анжела Заниаровна после удара о легковушку.
          — Простите великодушно. Вы сегодня очень хорошо выглядите.
          — Вы давайте крутите «баранку» и извольте обращаться к начальству по уставу.
          «Баранка» выглядела как штурвал космического корабля, а вся кабина грузовика с её тумблерами, стрелками и дисплеями — как командный центр ракетных войск. В разные времена одними и теми же словами называют совсем несхожие вещи.
          — Ну как тебе первый день в Городе? — обратилась ко мне Анжела Заниаровна. — Голова от новых впечатлений не болит?
          — Болит. Правда, больше не от впечатлений, а от «Plastic heart».
          — Да я уж поняла. Я вчера заходила в ваш клуб. Сказать честно, дыра дырой. Но многим почему-то нравится. Ты, Алекс, тоже многим нравишься. Сколько ты выпил вчера?
          — Много, — признался я, сосредоточенно наблюдая за зелёной бронированной черепахой, ехавшей во главе колонны и расчищавшей грузовикам путь от деревьев и рухляди. Меня тошнило, но гораздо больше от соседства Анжелы Заниаровны, чем от употреблённого накануне алкоголя. Глупая и хитрая баба, прости господи. Властолюбивая, наглая и подлая. А власть её ничтожна: шпик в ущербном городе-бомбоубежище.
          — К обстановке привыкаешь? — Чёрный Кардинал удосужилась повернуться ко мне. Её холодный взгляд пытался сказать: «Смотри, я великий психолог, инженер человеческих душ; я вижу тебя насквозь, и ничего от меня не утаишь». А получалось: «Я  самоуверенная дура, которая может учинить над тобой любое безобразие, и обязательно учинит, ибо дать самой себе и другим людям жить спокойно у меня мозгов никогда не хватит».
          Мне нужно было хоть сколько-нибудь сосредоточиться, чтобы контролировать мимику и врать не совсем откровенно. Анжела Заниаровна, конечно, легко поймёт, что я вру, но сказать ей хоть какую-нибудь правду было чем-то из разряда самобичевания. Правду человека она обязательно начнёт анализировать по Фрейду или по Юнгу, или ещё по кому, выделит в человеческом характере тысячу черт, устремлений, скрытых желаний, научится, слепо тыкая в них, управлять чужим поведением, но так и не поймёт, кто он, этот человек, возникший на её пути. Анжела Заниаровна это слесарь, который вытачивает из стали шестерёнки, и которому плевать, что вот этот ржавый кусок на полу в его мастерской раньше был обшивкой летающей тарелки.
          — Привыкаю постепенно, — сказал я, решив попробовать подыграть Чёрному Кардиналу, буде это представится возможным.
          — Ты, наверное, всегда медленно адаптируешься?
          — Да. Мне с детства сложно находить друзей. Когда я жил у колдунов, то мало с кем общался. Они живут совсем не так, как мы с вами, не так мыслят. Да и сам факт, что они, колдуны, есть, уже сложно осмыслить.
          — А интересно?
          — Что?
          — Осмысливать колдовство. Вот мне, допустим, интересно. Я в детстве очень хотела стать ведьмой. Тогда это можно было сделать с той же лёгкостью, с какой устраиваешься на обычную человеческую работу. Неплохие времена были...
          — Мне тоже сначала хотелось стать колдуном, — признался я. — Но... у них же не только дела нечеловеческие. У них и проблемы нечеловеческие. Колдовать интересно, романтично... но как вспомнишь всех этих демонов, проклятья, привороты... лучше бы ничего этого не было.
          — Это вовсе не страшные вещи, когда ты живёшь в обществе и имеешь элементарные гарантии безопасности. Если бы колдуны могли создать такое развитое общество и гарантировать гражданам защиту, у меня б к ним не было никаких претензий. Я б сама, наверное, пошла к ним, чтобы осуществить мечту детства и стать ведьмой. Но с самого начала Зелёных Революций хиппи и битники, ставшие потом колдунами, жили в коммунах, где нет ни власти, ни контроля, и каждый творит, что в голову взбредёт. Хорошо, если есть возможность всей компанией накуриться и пускать слюни в пол. А если нет? Ненавижу коммуны...
          — Вы правы. В клане, где я жил, многие хотели создать на территории Москвы большой город, но эту идею почему-то никак не удавалось осуществить.
          — Из-за индивидуализма. У каждого колдуна свои принципы, от которых тот ни за что не отступится, каждый мнит себя кем-то особенным. А когда живёшь в высокоорганизованном обществе, частью принципов всегда приходится жертвовать ради блага соседей.
          «Она сказала умную мысль, — подумал я. — Может быть, она не такая плохая, как мне кажется?» Анжела Заниаровна была на сто процентов права. Кланы не могли объединиться для строительства новой жизни, за которую сами же и агитировали. А механисты могли. Истина не так проста, как я думал. И не вся она на стороне Кузьмы Николаевича.
          — Ты много молчишь, — сказала Анжела Заниаровна. — Не стесняйся. Скромность погубит.
          — До сих пор, — сказал я, — скромность меня только спасала.
         Анжела Заниаровна удивлённо посмотрела на меня.
          — Да ты, я смотрю, за словом в карман не лезешь, — заключила она. — Ну что же, хочешь — молчи. Владимир Сергеевич, — обратилась Чёрный Кардинал к бородатому водителю, на сей раз вежливо. — Включите нам музыку, пожалуйста.

И кислотные дожди,
И кровавый флаг в грязи, -
Всё осталось позади.
Многоокий, многоликий,
И несчастный, и великий,
Город прячется в ночи.

И теперь вокруг поля,
Потерявшие края,
Вы огромны, как моря,
Чёрные, немые,
Брошенные, злые
Российские поля.


           Это была песня о катастрофичности бытия и неизбежности всеобщего крушения. У нас в клане часто пели такие под гитару и флейту. Песни, сочинённые во времена последней войны, когда надежда скрылась за облаками пепла. Их объединял даже не стиль — стиль почти у каждой песни был свой, — и не тема — определённой темы в них и вовсе не было, — объединяло их время.

Здесь нельзя дышать.  
Остаётся ждать, -
Ведь вперёд бежать
Больше смысла нет:
В бездну льётся свет;
Нам ли мир спасать?


          В лобовом стекле грузовика справа проплыл полуобвалившийся бетонный забор; за ним дождь размывал развалины сгоревшего химзавода. Трава перед забором умерла — вода далеко разносила ядовитый пепел из развалин. Вон шоссе, вон мост, вон колодец. Наклонившееся высотное здание, а сразу за ним — невидимые отсюда гаражи, среди которых прятался цветочный склад, — наш дом. Я закусил губу, чтобы Чёрный Кардинал подумала, будто на меня навела тоску песня, а не близость родных мест.

***
          Колонна остановилась напротив недостроенных фабричных корпусов, прямо на железнодорожной насыпи, по которой можно дойти до домика Светы. Бронированные черепахи разместились по углам территории стройки; от наших грузовиков это было довольно далеко, зато с такой позиции простреливалась вся Зона.
          Всего одного дня хватило, чтобы я успел разлюбить дождь, ветер, грязь и промозглость. Выйдя из кабины, я с неохотой покинул ветровую тень, отбрасываемую грузовиком, и с досадой ощутил кожей первые дождевые капли. Анжела Заниаровна так и не заставила меня нацепить стажёрскую форму, и на мне была одежда «soviet style». Штаны с чужого плеча (или как сказать? «с чужих ног»?) врезались в самое неподходящее место. Я чувствовал себя не в своей тарелке. А Зона была совсем не тем столом, на который мне хотелось быть поданным.
          — Что-то не то? — осведомилась Анжела Заниаровна, наблюдавшая, как из грузовиков выгружаются зелёные солдаты и жёлтые учёные, а в траве копошатся роботы, наподобие Макса. — Сильно изменилось?
          — Да, — сказал я, не глядя на неё. — Здесь всё не то. Другой забор. Другие здания. От той Зоны ничего не осталось.
          — Нет. Кое-что осталось. Мы ещё не поднимали архивы, но я и так могу сказать, что это тоже фабрика. И тоже недостроенная. Это интересненько.
          — Вы знаете, Анжела Заниаровна, — я сел на корточки, привалился спиной к транспортнику и закрыл глаза, — я туда не пойду.
          — Так. Это что ещё такое? Ну-ка встань!
          — Нет, — сказал я. — Никогда.
          — Ты мужик или кто?
          Я молчал, но во мне вовсю гремели мысли, поднятые из глубин подсознания психогенным оружием, и едва не доконавшие меня в злую ночь. Там провал, знал я. Там руки, которые затащат меня в этот провал. Извивающиеся на лестничных пролётах, вытягивающиеся, как жвачка, в коридорах, чёрные, с длинными искривлёнными пальцами. 25-ого декабря моё падение началось. Теперь оно приостановилось. Возможно, моя задержка в 2114-ом году объясняется лишь тем, что я всего лишь зацепился штанами за корень дерева, растущего на краю провала. А Анжела Заниаровна предлагает мне отцепить штанину от корня и лететь дальше, на самое дно.
          — Ше-карно. У нас истерика. Эй, поднимите его!
          Чья-то рука взяла меня за шиворот, приподняла над землёй и встряхнула, как тряпку. Солдат. Глухой голос из-за зеркального шлема произнёс:
          — Вставай. А то прикладом ёбну.
          — Сержант! — вмешалась Чёрный Кардинал. — О каком это прикладе вы говорите? Перед вами Гражданин Города. Потрудитесь вести себя как подобает! А ты вставай. Иначе он и вправду ёбнет, он по-другому не умеет.
          Я боялся боли. Если б я был пленным партизаном, то рассказал бы всю секретную информацию при одном только виде пыточных инструментов.
          Пришлось изменить своё решение и встать.
          Анжела Заниаровна презрительно смотрела мне в лицо и готовилась сказать всё, что обо мне думает, а сержант всё никак не убирал за спину винтовку со страшным прикладом, и дело принимало дурной оборот, но инцидент внезапно разрешился сам собою.
          К нам подкатился низенький толстячок в жёлтой форме, в очках и с лысиной. «Леванский Сергей Сергеевич, научный сотрудник ИГФ». 
          — Я уже здесь, Анжела Заниаровна, — объявил он, вклиниваясь между мной и сержантом. — Что-то стряслось?
          — Сергей Сергеевич, — Анжела Заниаровна махнула сержанту рукой, чтоб убирался, и воззрилась на Леванского, — вы уже занимались исследованиями этой местности. Что вы можете сказать?
          — Что я могу сказать? — Леванский широко развёл руками. — Я занялся исследованиями, когда мы впервые засекли здесь повышенный уровень ментального излучения, то есть месяц назад. Тогда выпало незначительное количество снега, и он не таял, несмотря на тридцатиградусную жару в начале сентября. А что говорит Алекс?
          — Алекс говорит, что Зону перестроили. Анализ показал, что возраст этих зданий тридцать лет. Но этого не может быть, тридцать лет назад никто ничего не строил, все только вышли из бомбоубежищ. Сергей Сергеевич... А нельзя ли допустить, что это то, что мы давно искали? Фрагмент параллельного мира?
          — Допустить, Анжела Заниаровна, я могу всё что угодно. О том, о чём мы ничего не знаем, можно гадать до бесконечности. Мы даже не вошли на Зону, не увидели, такая ли она не изменившаяся, как показалось с первого взгляда нашему уважаемому Алексу. Дождёмся, пока вернутся роботы, сходим сами, тогда и решим, что допускать, а что...
          Его прервал солдат, вставший навытяжку перед Анжелой Заниаровной и выпаливший:
          — Госпожа ответственный уполномоченный, разрешите доложить!
          — Докладывайте.
          — Автоматическая разведка сообщает, что вблизи зданий фон в норме. Рекомендовано провести более тщательную проверку гиперпространства на предмет выявления локальных источников ментального излучения.
          — Спасибо за подсказку, капитан, — Анжела Заниаровна улыбнулась лицу за зеркальным забралом. — Выделите десяток людей для помощи научным сотрудникам, а второй десяток прямо сейчас отправьте на более детальную проверку. Сергей Сергеевич, ваши помощники одни справятся? Или вы пройдётесь с нами?
          — Город просит,— Леванский постучал себя пальцем в грудь. — Город заставит. Я помню, что до вечера мы должны кончить.
          Держа пистолеты наизготовку, солдаты спустились с железнодорожной насыпи к деревянному забору Зоны; двое из них встали по обе стороны от дырки в заборе, ногам расширили её; остальные восемь человек, как макаронина в рот, втянулись в дырку. Анжела Заниаровна расстегнула кобуру, проигнорировав галантно поданную Леванским руку, спустилась к оставшейся паре солдат.
          — Как поживает забор? — поинтересовалась она.
          — Забор? — солдат, к которому обратилась Чёрный Кардинал, попытался почесать затылок, но вспомнил, что для этого надо снять шлем и куда-то деть из руки пистолет. — Гнилой забор. Того и гляди развалится.
          — Вот видите, Анжела Заниаровна... — начал Леванский.
          — Оставайтесь тут, — приказала Анжела Заниаровна солдатам и, взглядом заставив учёного замолчать, решительно шагнула за забор, ломая твёрдыми подошвами сапог высокую траву.
          На путях перед изменившимися корпусами Зоны ржавел состав из маленького синенького тепловоза и трёх грузовых платформ, покрытых досками, сквозь которые росли молодые деревья и трава. Было тихо. На штабеле бетонных плит по эту сторону путей сидели три мокрых вороны и зырили на нас недобро.
          — Канал «пять», подтвердите правильность сообщения, — сказала Анжела Заниаровна, прислушиваясь к голосу наушника.
          — Вперёд!
          Она легко проползла под последней платформой состава, подождала меня и неуклюжего Леванского, направилась к наиболее достроенному корпусу, выросшему на месте того, в котором мы в 2005-ом году веселились с Игорем и девчонками.
          — Алекс, — спросила Чёрный Кардинал, — ты согласишься, если мы сразу пойдём на крышу?
          — Я-то соглашусь... 
          — Канал «восемь», — подход «альфа»; канал «шестнадцать», — пеленг на «икс один». Канал «два», — двойная наводка, «икс один», «икс шестнадцать». Давай, Алекс, идём скорее!
          Новые фабричные корпуса походили на старые, как всегда походят друг на друга недостроенные здания в стиле функционализма.  Анжела Заниаровна сказала, что от старой Зоны из моего рассказа «кое-что осталось». Её слова были справедливы в большей степени, чем казалось мне вначале.
          На первом этаже выбранного нами корпуса с потолка капала вода, эхо от падения капель стучалось в уши со всех сторон; ветер продувал строение без окон насквозь, но как будто бы лишь усиливал запах мокрого бетона и железа. Мы нашли лестницу; по ступеням застучали три пары подошв; сзади гудели два робота, вылезших из какого-то коридора первого этажа.
          — На лестнице в некоторых местах не хватает ступеней, — сказал я, когда мы миновали лестницу. — Тогда их тоже не хватало.
          — Интересно, — пробормотал Леванский, думая о чём-то своём, — кто решил называть это место Зоной?..
          — Не знаю, — ответил я. — Наверное, какие-нибудь ребятишки.
          Я знал, что это придумал не Игорь, а кто-то до него. Тот, кто всегда придумывал названия для точек на карте. Наверное, народ. История. Система.
          Мы поднялись на крышу фабрики. После обильных дождей она превратилась в одну большую лужу, из которой торчали изогнутые, как рога, короткие и толстые ржавые трубы — воздухозаборники вентиляции. Летящие на высоте нескольких сантиметров над поверхностью воды, роботы облюбовали кучу битого кирпича, выпустили руки-шланги и разложили на этом одиноком островке оборудование, привезённое ими в специальных отсеках в «спинах». Анжела Заниаровна поставила ногу на гнутый металлический бортик крыши, посмотрела вниз на арматуру, торчавшую вперемежку с высохшими деревьями из земли на заднем дворе здания.
          — Надо бы провести химический анализ вон той водички, — Чёрный Кардинал указала на затопленный котлован с зелёной водой. — А то что-то не нравится мне её цвет. Не находите его подозрительным, а, Сергей Сергеич?
          Леванский посмотрел, куда указывала Анжела Заниаровна, тронул наушник в ухе и спросил:
          — Вы там долго?
          — Да мы, вообще-то, здесь уже, — с лестницы вышли двое жёлтых молодых людей и двое солдат, один из которых тащил нечто вроде массивного бинокля, закреплённого на трёхногом штативе, а второй нёс небольшой тёмно-зелёный ящик. Штатив немедленно установили на краю крыши, а объективы бинокля направили в лужу.
          — Ментальная активность в норме, — доложил один из жёлтых ассистентов.
          — Пока оставайтесь здесь, проведите более тщательную проверку прилегающей территории. Отправьте роботов в подвал и соседний корпус, а солдаты пусть проверят вон те бараки и южную оконечность, — распоряжалась Анжела Заниаровна. — Что-нибудь есть? — спросила она у ассистентов.
          — Поверхностная проверка ничего не выявила. А так — мы собрали образцы, нужно будет доставить их в Город, и тогда, дня через два, мы узнаем окончательные результаты.
          — Если что-нибудь будет выявлено, сразу докладывайте мне. Аномалии могут представлять собой замкнутые системы. Тут надо будет всё облазить. Молчите, Сергей Сергеевич, я знаю, что дня нам не хватит. Но постарайтесь управиться как можно быстрее, — мы не можем напрасно рисковать ресурсами Города. До окончания экспедиции вы будете моим заместителем. В моё отсутствие все решения за вами. Не подведите меня. Если что-то будет найдено, вы станете оч-чень известным человеком... А ты, Алекс, вспомнил что-нибудь?

***
          Мы с Анжелой Заниаровной покинули общество военных и учёных, спустились по лестнице на два этажа и оказались в особенно обветшавшей части здания, где с потолка свисали сталактиты, а пол был сплошь в трещинах и провалах. Мы были совершенно одни.
          — Мне не нравится Леванский, — сказала мне доверительно Чёрный Кардинал. — У старого хрена что-то на уме...
          — Анжела Заниаровна... Я давно хотел спросить... Что мы ищем? Провал во времени?
          — Провал во времени — это лишь следствие. Ты и представить не можешь, что творилось тут в моё время, когда любезные колдуны извлекли из гиперпространства Гил-Менельнор и сделали магию общедоступным сервисом... Взрыв в Коломне-девять — сущая безделица в сравнении с Хаосом, который готов был в любой момент прийти на Землю... Ты не помнишь, на каком этаже здания вы пили «эликсир правды»? Пространственные координаты нам очень важны.
          — На последнем этаже... Или на предпоследнем. А всего этажей там было шесть... Или одиннадцать?..
          — Стой! Кажется, есть!..
          Разговаривая, мы с Анжелой Заниаровной дошли до поворота, за которым начинался другой коридор, который должен был вести в противоположный конец фабричного корпуса. Но он ни в какой конец не вёл.
          А вёл он чёрт-те куда.
          По левую руку от нас на равном расстоянии друг от друга располагались оконные проёмы без рам и стёкол. Пройдя по коридору десяток-другой метров, мы заметили, что в окнах появились рамы, гнилые, покрытые облезлой белой краской. Ещё метров через двадцать рамы начали приобретать более ухоженный вид: краска на них лежала уже ровным слоем, а на подоконниках заблестели осколки выбитых стёкол. На стенах коридора тоже появилась краска, зелёная; потолок побелел, на полу стали попадаться обрывки линолеума.  А если посмотреть вперёд, то видно, что там, вдали, коридор становится совсем цивилизованным, с целыми окнами и батареями отопления под ними, с деревянными дверями, ведущими в какие-то боковые ответвления, и с тусклой жёлтой лампочкой в самой-самой, почти невообразимой глубине.
           Анжела Заниаровна смотрела только на эту электрическую искру в полумраке и — клянусь — доселе я никогда в жизни не видел у человека более чистого и трепетного взгляда. Чёрного Кардинала было не узнать. Она смотрела на лампочку, как дряхлая старуха на дерево с молодильными яблоками. Ни останавливаться на пути в глубины коридора, ни вызывать группу прикрытия она не собиралась и всё ускоряла и ускоряла шаг. Но из одной боковой двери навстречу нам вышла девушка в серебряной стажёрской форме. Волосы её были черны, как ночь, а кожа имела синеватый оттенок утопленника. На груди девушки крупными буквами было написано всего одно слово: «УНА».
          — Я попрошу вас покинуть здание, — сказала она нам.
          Ей ответил спокойный мужской голос из-за наших спин:
          — С какой стати?
          Мы обернулись. За нами стоял солдат Города в шлеме с зеркальным забралом; на его плече на ремне висела винтовка, и правая рука его лежала на рукояти оружия. Солдат ни в кого не целился, но был готов в любую секунду навести дуло на врага и сделать роковое движение указательным пальцем.
          — Это частная территория, — сказала Уна нам и солдату, — и вы без разрешения администрации переступили её границы. Если вы не уйдёте, мне придётся позвать охрану.
          — С какой стати это частная территория? — отвечал за нас солдат.
          — Зона Бедствия номер двадцать четыре по городу Москве бессрочно арендована нашей фирмой у правительства Российской Федерации. Оплата была произведена единовременно, и с две тысячи тридцать четвёртого года ни одна из сторон условия договора найма не нарушала.
          — Российской Федерации больше нет, — сказал Уне солдат. — Контракт аннулируется в связи с прекращением существования одной из сторон.
          — Во-первых, — сказала Уна и оскалилась, — письменного свидетельства о прекращении существования Российской Федерации у вас нет. А во-вторых, в нашем контракте нет и пункта, предусматривающего его расторжение в связи с исчезновением одной из сторон.
          — В компетенцию Анжелы Заниаровны, моего шефа, входит право представлять Город как юридическое лицо. Город же в свою очередь является преемником Российской Федерации по всем вопросам, касающихся частной собственности на территории страны.
          — Предъявите документацию, подтверждающую ваши права, — сказала Уна. — А пока вы её не принесли, я, как официальный представитель ООО «Цитадель», требую от вас покинуть Зону Бедствия номер двадцать четыре, и впредь границ частной собственности не нарушать.
          — Это интересно... — задумчиво произнёс солдат. — Мадам, а вас не учили, что клиент всегда прав?
          — ООО «Цитадель» занимается исключительно исследовательской деятельностью, и не предоставляет никаких услуг ни физическим, ни юридическим лицам, — сказала Уна. С её лица вдруг исчез оскал клерка, и она закричала на солдата:
          — Зона Бедствия не достанется вам никогда! Вы правопреемники государства? Федерации?! Стало быть, вы отвечаете за тысячу лет эксплуатации этого несчастного куска земли! Из-за вас здесь не осталось ни одного