Скачать fb2
Сын архидемона

Сын архидемона

Аннотация

    Когда-то в мире было много яцхенов. Теперь остался один-единственный — Олег, сын архидемона Лаларту. Пережив множество приключений, пройдя через смерть, побывав человеком и демоном, он по-прежнему остается самим собой… пытается, во всяком случае.
    Мы оставили Олега на Земле-1691, в Ватикане — именно там он наконец победил кошмарного Пазузу и повстречался с еще более кошмарным Ррогалдроном. Столь многое пережив, Олег надеялся наконец-то осесть в тихой гавани, пожить немного спокойно… Ага, сейчас.


Александр Рудазов СЫН АРХИДЕМОНА

    Объект ЯЦХЕН. Искусственно созданное существо. Степень опасности — красная. Отличается невероятной агрессивностью, атакует всех и каждого в пределах видимости, бьет насмерть. Хорошо сопротивляется большинству известного оружия, но может быть остановлен мощным электрическим разрядом. Адекватно оценить разумность невозможно. В случае освобождения немедленно уничтожить любыми способами вплоть до чрезвычайных.
Выписка из дела № 342-40b
    Хигйджайя кошмарны обликом, крылаты, хвостаты, трехглазы и шестируки, питаются человеческим мясом и никогда не оставляют в покое человека, единожды избранного Ими в качестве добычи. Лишь очень сильная магия способна оградить от Их ужасных когтей и зубов, но даже сильнейшие из кудесников не способны совладать с Прародителем всех хигйджайя Ноденсом, ибо мощь Его безгранична.
Из Книги Червя.

Глава 1

    Я медленно шел по коридору. Когти чуть слышно цокали по полу, все три глаза смотрели в разные стороны, хвост с ядовитой колючкой извивался буквой «S».
    Я ждал. Ждал, когда услышу шорох, увижу движение. Чувство Направления ясно говорило, что тварь где-то совсем рядом — затаилась в тенях и тоже ждет. Этой темной ноябрьской ночью под кровлей старого замка Цератуш друг за другом охотятся два монстра, и один из них — я.
    Замок Цератуш находится на западе Молдавии, на границе с Трансильванией и Малой Валахией. Местечко тут очень живописное — если вам нравятся горы и леса, конечно. Лично я предпочитаю пляж с кокосовыми пальмами, но кого в этом мире волнует мнение яцхена?
    Так вот, о чем это я. Отвлекся, простите. Отвлекся… кхххххх!..
    Тварь вылетела из какой-то темной дыры, врезаясь в меня всем телом. Яцхен — зверь могучий, но весит мало, так что я отлетел в сторону, складываясь пополам, как циркуль. Моего противника боженька тоже силищей не обделил — вон он как раз вздымает над головой булдыган центнера этак в три… йееееее!..
    Я увернулся. В мгновение ока перенесся на восьмереньки и зашкрябал по полу, уклоняясь от тяжеленной каменюки. На бледной роже твари отразилась досада.
    — Моя очередь, — оскалился я, отталкиваясь всеми лапами.
    Теперь уже противник отлетел к стене, а я заработал когтями, перемалывая его в фарш. Крови из этого ушастого уродца не вылилось ни капли — мясо сухое, словно полгода вялилось на солнце.
    Мои когти мелькали с такой частотой, что я сам с трудом их различал. Любой другой на месте этой твари уже давно бы сдох. Но чертов упырь… его раны срастались в доли секунды. С тем же успехом я мог бы шинковать комок геля.
    Так продолжалось секунд десять. Зубы упыря часто клацали, лысая башка с силой колотилась о стену. А потом пара бледных рук взметнулась кверху, хватая меня за верхние запястья… и ломая их на хрен! Черт, какая же все-таки силища!
    Впрочем, моя регенерация оказалась не намного хуже. Упырь только собрался перейти к другой паре рук — а я уже снова заработал всеми шестью.
    Тогда он досадливо рявкнул и просто толкнул меня что есть мочи. Мной вновь как будто выстрелили из пушки — я отлетел и впечатался в стену, сползая по ней раздавленным насекомым.
    — Твою ж мать… — прохрипел я, собирая глаза в кучку.
    — Да что тебе от меня нужно?! — прошипел хозяин замка, с шумом втягивая воздух. Две рваные дыры на месте носа гневно раздувались, из левой ноздри на миг высунулся червяк. — Я же тебя не трогал! В тебе даже крови нет!.. съедобной, я имею в виду.
    — Тут ничего личного, — заверил я, подымаясь на ноги. — Мне просто людей жалко. Ты же их харчишь почем зря.
    — В этом тоже нет ничего личного! — возмутился хозяин замка. — Ты не понимаешь! Я вампир, я не могу без крови! Если я не буду пить человеческую кровь, то умру!
    — Клопы тоже. Но это не значит, что я им сочувствую.
    Мы пару секунд мерили друг друга злыми взглядами. Поганый вампирюга как-то странно выгнулся — не иначе, приготовился взлететь. Я на всякий случай тоже расправил крылья.
    Взлетать упырь не стал. Вместо этого он вдруг раздулся, почернел и расточился жирным дымом. Весь зал заполнился вонючими клубами — запаха я не чувствовал, но догадывался. Газообразный монстр охватил меня тесными объятиями, лишая воздуха, проникая в пасть, пытаясь задушить.
    Это бы сработало, будь на моем месте кто-нибудь, кто дышит. Я же только матюкнулся, размышляя, как мне драться дальше. Даже миллион самых острых когтей бесполезен против дымного облака. Мы с вампиром оказались в патовой ситуации.
    — Эх, пылесос бы сюда… — вздохнул я.
    Пылесоса у меня не было. После прошлого раза я предложил быстренько сгонять за ним в другой мир, но начальство идею не оценило. Они тут по старинке привыкли работать, не дошла еще до них научно-техническая революция.
    Поэтому вместо пылесоса я начал втягивать дым сам — пастью. Много втянуть не смог, но вампиру это все равно не понравилось — кажется, он забоялся, что ко мне в брюхо попадет его палец, язык или еще какая-нибудь мелкая, но важная деталь.
    Так или иначе, он снова обернулся человеком. Если это чудище можно так назвать, конечно. Плюгавый, лысый, с остроконечными ушами, кривыми длинными зубами, отвалившимся носом и жутко слезящимися глазами. Я и не знал, что у нежити они могут слезиться.
    — Что тебе от меня нужно? — устало повторил вампир. — Ты же демон. Зачем тебе-то в это лезть?
    — Во-первых, я не демон, а заботливый мишка, — поправил я. — У меня и сердечко на пузе есть, просто под одеждой не видно. А во-вторых — ви что-то таки имеете против демонов? Это дискриминация, между прочим.
    — Дискриминация?! — прошипел вампир. — Я мог бы многое рассказать тебе о дискриминации! Мой народ подвергается ей с начала времен! Никто и никогда не пытался нас понять — вместо этого нам предпочитали отрубать головы, пронзать нас кольями, нашпиговывать серебром!..
    — Я сейчас прямо зарыдаю, — скривился я, бросаясь в атаку.
    Вампир даже не шелохнулся. Он лишь брезгливо поморщился и процедил:
    — Ты что, до сих пор ничего не понял? Сколько бы ты меня ни кромсал, это бесполезно! Ты не можешь меня убить!
    — А с чего ты взял, что тебя убью я?
    Сказав это, я сомкнул хватку. Все шесть рук сцепились за спиной вампира прочной решеткой, все сорок два когтя вонзились в ледяную плоть мертвеца. И в то же время из темного прохода появились те, кого я ждал — девять человек в белых доминиканских рясах с капюшонами.
    — Держи его! — скомандовал самый главный. — Держи его крепче, тварь!
    Восемь монахов стремглав заняли позиции вокруг нас с вампиром, выхватили четки с крестиками и забормотали молитву. Девятый медленно пошел вперед — и вот при виде него вампир в панике заметался. Он явно не ждал сегодня испанскую инквизицию.
    Кровосос попытался вырваться — но я вцепился в него так, словно хотел никогда не расставаться. Он попытался взлететь вместе со мной — но я вонзил когти ног глубоко в пол. Он попытался снова превратиться в дым — но отовсюду текла молитва, лишающая вампира сверхъестественных сил.
    И тогда он тоскливо завыл.
    Торквемада подошел к нам вплотную. Из левого рукава показалась черная как головешка кисть. Великий инквизитор возложил ее на плешивую бошку вампира, и тот закричал еще страшнее, забился так, что я с трудом его удержал.
    — Когда-то ты был человеком, Кароль Круду, — сурово произнес Торквемада. — Не желаешь ли принять покаяние?
    — Засунь его себе вфффхххххххххх… — просипел вампир, рассыпаясь пеплом.
    Монахи спрятали четки и разомкнули строй. Двое из них собрали оставшийся от вампира пепел, вынесли наружу и развеяли по ветру. Торквемада сухо кивнул мне и неохотно процедил:
    — Ты хорошо потрудился, брат Олег.
    Мы еще на некоторое время задержались в замке Цератуш. Торквемада со своими доминиканцами обыскивал подвалы — искал черную магию и прочую крамолу. Я же, как ничего в этом не понимающий, просто таскался следом, грызя черствую булку.
    Эти восемь монахов — личный отряд Торквемады. Элитные борцы с нечистью и черными колдунами. Брат Харольд, брат Йожеф, брат Леонтьен, брат Пиррос, брат Давид, брат Дорандо, брат Ханс и брат Юхан. Первоклассные охотники и экзорцисты со всех концов Европы, лучшие из лучших. Возглавляемые смиренным братом Томмазо, они могут завалить даже архидемона.
    Особенно теперь, когда к ним присоединился еще и я, брат Олег. Я ведь с некоторых пор тоже монах ордена святого Доминика. Самый, пожалуй, необычный монах в мире — трехглазый, шестирукий, с крыльями и хвостом.
    Звучит невероятно, но я действительно вступил в ряды инквизиции. Пока что, правда, на испытательном сроке — нахожусь в послушничестве у смиренного брата Томмазо. Как бы стажер. Добрый дедушка Торквемада вполне оценил меня в качестве рабочего инструмента. Я полезный. Эффективный. И благочестивый. А что рожей не слишком удался, так это дело десятое. Торквемада и сам страшен, как смертный грех.
    Не могу сказать, что это та работа, о которой я мечтал с детства, но надо же куда-то себя приткнуть. На Девяти Небесах мне больше делать нечего, в Лэнге тем более, а опять прыгать по мирам не хочется. Куда, зачем? Здесь у меня хотя бы друзья есть.
    Прошло четыре с лишним месяца после битвы с шатирами и три с половиной — с тех пор, как дотембрийская делегация покинула Ромецию. Впрочем, от делегации осталось совсем немного — кардинал дю Шевуа и Аурэлиэль.
    Кстати, эльфийка так и не простила мне необдуманных слов. Или просто воспользовалась этим поводом, чтобы разорвать отношения. Не знаю точно, но до самого расставания она старалась меня избегать, а если не удавалось — разговаривала сухо, односложно и только по делу. Печально, но ничего не поделаешь. Незачем себя обманывать — у нас бы с ней все равно ничего не получилось. Она из страны эльфов, а я из страны монстров. Граница на замке, а ключ расплавлен.
    Закончив обыскивать вампирячий замок, Торквемада скомандовал отбой. Когда мы вышли наружу, на востоке уже занималась заря. В этом нежно-розовом свете наш отряд спустился по узенькой тропинке к подножию скалы — здесь разместилась крохотная деревенька Крудуешти, вотчина князя Круду. Почтенный патриарх прожил в своем замке больше тысячи лет и числился кем-то вроде некоронованного царя восточноевропейских вампиров. Его уже раз десять убивали разными способами, но он всегда возвращался. На редкость неугомонный старикашка.
    Как я уже сказал, сейчас мы в Молдавии, на полевых работах. В этой стране последние годы никакого порядка — каждый делает что хочет, всем заправляют мелкопоместные князья. Нынешнему господарю Молдавскому шестнадцать лет, и он грезит созданием Великой Молдавии от Италийского озера до Колхидского. Хочет собрать под своей рукой Венгрию и Трансильванию, Галицию и Буковину, Лигурию и Черногорию, Валахию и Малую Валахию… такая невинная детская мечта. А архиепископу Молдавскому уже восемьдесят семь, он практически оглох и каждое утро на полном серьезе пишет письма в Голюс — упрекает демонов за их ужасные злодеяния и призывает одуматься. Ответа пока что не получал.
    В Крудуешти нас приняли радушно, гостеприимно, но улыбки на лицах были какими-то вымученными. Седоусый батька Лукаш, испокон веку сидящий в этой деревне старостой, выслушал известие о гибели князя без особой радости, даже с некоторым огорчением. Кароль Круду, будучи рачительным хозяином, никогда не охотился возле дома, поэтому деревня при нем жила спокойно, как прилипала на акульем брюхе. Разбойники и нечисть обходили земли князя десятой дорогой, оброками он крестьян не душил, работать на себя не заставлял, девок местных не портил, трапезничать летал куда-то за горизонт… чего б не жить? А теперь на его место придет кто-то другой, и неизвестно, будет ли лучше.
    С куда большим воодушевлением староста отнесся к тому, что мы покинем Крудуешти уже сегодня, сразу после обеда. Мы бы ушли прямо сейчас, но Торквемада решил на всякий случай осмотреть и деревню — мало ли что тут сыщется? Инквизитор везде ересь найдет.
    Монахи, даже не позавтракав, встали на утреннюю молитву. Торквемада же извлек откуда-то из рукава толстую разлинованную тетрадь и принялся делать отметки.
    — Это был девятнадцатый, — сурово произнес он. — Самый могучий и самый последний. План по вампирам мы в этом году выполнили успешно.
    — И ведь ни одна гнида не захотела покаяться! — посочувствовал ему я. — Ни Грошич, ни Кратцер, ни Кристинка Божик… вообще никто!
    — Каждый обладает правом на свободный выбор.
    — А тех, кто выбирает неправильно, мы сжигаем, — поддакнул я.
    — По-моему, отличная система, — недовольно покосился на меня великий инквизитор. — Ты вот можешь предложить что-нибудь лучше костра, тварь?
    — Дихлофос.
    — Это звучит, как имя какого-то демона.
    — Ну извините, что огорчил, Лаврентий Палыч. Что у нас там дальше по списку?
    — Пойдем на север, в Славонию. Мне поступило донесение, что там завелась весьма сильная ведьма.
    — Жечь будете?
    — Буду.
    — А если она добрая?
    — Тогда я оболью дрова маслом, чтобы она сгорела быстро. Мне тоже не чуждо милосердие, тварь.
    — Да вы вообще душа-человек, Лаврентий Палыч.
    Торквемада неодобрительно покачал головой. Его раздражает мое легкомыслие. Мои вечные идиотские шуточки, мое ерничанье по поводу и без повода, всякие странные словечки, которые я постоянно вворачиваю в разговор… Первое время Торквемада меня одергивал, потом смирился и стал просто пропускать все излишнее мимо ушей.
    Допрашивая еретиков, он весьма поднаторел в этом искусстве.
    — До обеда можешь отдыхать, тварь, — неохотно отпустил меня Торквемада. — Но не забывай молиться.
    Разумеется, как же иначе. Поплотнее закутавшись в рясу, я отправился бродить по деревне — искать, кого бы перекусить. Остальные монахи тоже все разбрелись — никого не вижу, только Направлением чувствую.
    Хотя нет, вон под деревом пристроился брат Юхан с клещами. Лечит местному больному зуб. Пациент сидит ни жив ни мертв — наверняка уже жалеет, что попросил о помощи святую инквизицию. Конечно, орден святого Доминика в вырывании зубов толк знает… только обычно они выдирают их все — один за другим, по очереди.
    — Именем Божьим, приступаем к удалению зла, — сурово произнес брат Юхан, налагая клещи на зуб.
    — Ы-ы… святой отец, а больно не будет? — жалостливо простонал крестьянин.
    — Будет, сын мой, будет. Будет очень больно. Через страдания, через мучения, придем мы… к свету!
    — А-а-а-а!!! — взвыл пациент, хватаясь за щеку.
    — Уже все, — продемонстрировал крошечный белый комочек инквизитор. — Дьявол покинул тебя, сын мой. Вот, подержи во рту освященное вино, а потом глотай.
    Кстати, говорили они по-молдавски. Или по-венгерски — я уже запутался в здешних наречиях. Их тут до хрена и больше — в каждой деревеньке свое. Первоначально я вообще не понимал ни слова, но понемногу начал приспосабливаться и теперь суть вполне улавливаю. Через два слова на третье, о половине так вовсе догадываюсь, но все же могу нормально понимать.
    Вообще, самый лучший способ учить языки — побольше болтаться среди их носителей. А мы вот уже почти три месяца без устали мотаемся по Восточной Европе, среди Карпатских гор. Путешествовать в Средневековье оказалось плевым делом. Конечно, в этом мире нет быстрого транспорта — только пешком, верхом или на корабле — зато нет и бессмысленной бюрократии. В большинстве стран не нужны ни визы, ни паспорта, ни вообще документы. Езжай куда хочешь.
    Нет и особых проблем с финансами — на протяжении всего пути можно ночевать просто в гумне или странноприимном доме. Монашеские ордена содержат их целую кучу — особенно вдоль маршрутов паломников. Столоваться можно в многочисленных монастырях — разносолов там не предложат, но миску супа и краюху хлеба дадут всегда.
    В крайнем случае можно просить подаяние. Нищенство тут не считается постыдным — даже благородный рыцарь не погнушается протянуть руку, если в кармане гуляет ветер. А вот я, наверное, все-таки не смогу — смирение смирением, но внутри все протестует при одной мысли. Другой менталитет.
    Впрочем, Торквемаде столь унизительные методы не требуются. Он и его команда — люди непритязательные. Спят на голой земле, питаются подножным кормом, из имущества у каждого только четки да Библия. А если уж совсем жрать нечего, Торквемада подходит к первому встречному толстосуму и просит оказать услугу простому великому инквизитору.
    Пока что никто не отказывал. Добрый здесь народ живет.
    Кстати насчет жрать нечего. Есть уже хочется довольно сильно. Я, в отличие от братьев-монахов, питаюсь не только медом и акридами — меня такая диета живо в могилу сведет. На каждой остановке шарюсь вокруг, охочусь на всякую бегающую и летающую живность, рыбку ловлю. Доминиканцам тоже каждый раз предлагаю, но они обычно отказываются, блюдут… чего-то там.
    В деревнях, конечно, дичи небогато — разве что ворону какую изловишь или крысу. Зато домашний скот — ну буквально на каждом шагу. Я быстренько облюбовал симпатичного жирного поросенка, подозвал настороженно глядящего на меня мужичка, сунул ему пару серебряных талеров и попросил:
    — Зажарь мне этого поросеночка, добрый человек. Очень уж он мне приглянулся.
    — Но как же, святой отец, сегодня же постный день… — растерялся добрый человек.
    Я позыркал вокруг, проверяя, нет ли поблизости Торквемады, потом размашисто перекрестил свинку и возвестил:
    — Именем Божьим, сие порося да обратится в карася. Зажарь мне эту рыбку, добрый человек.
    Мужичок понимающе кивнул, покрепче сжал серебряки и поволок поросенка на задний двор. Я почувствовал, как во рту начинает скапливаться слюна.
    — Перекусим, а, Рабан? — жизнерадостно прохрипел я.
    — Твой уровень голода пока что приемлем, патрон, — заметил мой мозговой паразит. — Ты еще часа три можешь ничего не есть, не испытывая неприятных ощущений.
    — А твой уровень занудства, как всегда, под потолком.
    Да, разумеется, Рабан по-прежнему со мной. Куда ж он денется? По-прежнему дает мне дурацкие советы, рассказывает всякую нудятину, комментирует погоду и перебрасывает меня между мирами… хотя этого он не делал уже почти полгода. После побега из Лэнга и ухода с Девяти Небес я ни разу не покидал Землю-1691. Подумываю о том, чтобы остаться здесь навсегда. А что? Свежий воздух, много хороших знакомых, связи в верхах, интересная работа — что еще нужно для жизни? Девушку бы неплохо, конечно, но я реалист, я понимаю, что таких извращенок на свете не водится.
    А если вдруг и сыщется — нафиг она мне нужна, дура ненормальная? Еще ножиком пырнет.
    Хотя ножиком меня многие пыряют.
    В ожидании жареной сви… рыбы я устроился на небольшом пригорке за деревней. Сейчас бы пивка еще. К рыбе — самое оно.
    За неимением пива я принялся повторять урок. Торквемада заставляет меня каждый день заучивать новую молитву и прочитывать ее вслух ни много ни мало — пятьдесят раз. Просто потому, что я демон. Вначале я протестовал и отлынивал, потом понемногу привык. Все равно заняться больше особо нечем.
    — Господь, пастырь мой… — забормотал я. — Господь, пастырь… блин, забыл, как там дальше.
    Открыв молитвенник на заложенной закладкой странице, я еще два раза прочитал сегодняшний урок и собирался начать в третий, когда во внутреннем кармане что-то заскреблось. Я достал порядком задолбавший меня за эти месяцы ковчежец и устало спросил:
    — Чего тебе, жертва аборта?
    — Эй, шестирукий, ты там? — послышался приглушенный голос Пазузу.
    — Я-то там. А ты здесь. Хули ты меня опять перебиваешь, а? Что за манеру взял постоянно лезть под руку? Не отвлекай от душеспасительной молитвы, демон.
    — Ты тоже демон.
    — Вот я сейчас и пытаюсь что-то с этим сделать. А ты меня отвлекаешь по пустякам.
    — Выпусти, а? — заладил старую песню Пазузу. — Договоримся по-хорошему…
    — По-хорошему у нас с тобой не выйдет. Ты это только сейчас смирный, пока в камере. А на воле опять беспредельщиком станешь.
    — Я клятву дам.
    — Ну тебя нафиг, — отказался я. — Не хочу я с этим связываться. Знаю я вашего брата — обязательно где-нибудь подлянку приготовишь.
    Пазузу недовольно заворчал. Я взвесил на правой средней руке ковчежец и сказал:
    — Кстати, все забываю спросить. За каким хреном у тебя на компьютере та игра была? «Диябла», что ли?..
    — Забавно было поиграть время от времени, — приглушенно усмехнулся Пазузу. — Попробовать себя в роли истребителя демонов. Так смешно было.
    — Дураку все смешно…
    Я подбросил ковчежец в воздух и задумался. Битых четыре месяца таскаю Пазузу в кармане и до сих пор не решил, что с ним делать. Закопать? Выкинуть в океан? Нет, знаю я этих архидемонов. Сам он, конечно, не выберется, зато непременно рано или поздно кого-нибудь к себе подманит. Рыбу какую-нибудь, крота или вообще человека. И освободится. Нескоро — может, через несколько веков или даже тысячелетий, но освободится.
    К ковчежцу теперь крепко пришпилен маленький пузыречек с алой жидкостью. Это кровь Пазузу — я собрал немножко на том месте, где мы дрались. Именно на тот случай, если он вдруг нечаянно освободится. Правда, леди Инанна сказала, что кровь должна быть свежепролитой — но у Пазузу она, как выяснилось, не свертывается, так что может сработать.
    А если не сработает… значит, не сработает.
    Так я просидел в размышлениях минут десять. А потом раздался легкий хлопок и прямо из воздуха появился светловолосый широкоплечий детина с остроконечными ушами и таким лицом, словно его сейчас стошнит. Он бросил на меня недовольный взгляд и сухо спросил:
    — Так ты и есть тот, кто использует Слово Волдреса?

Глава 2

    Вот так в мою жизнь и вошел Джемулан Ройя Атаби айки Кйодолья. Но тогда я еще не знал, как его зовут. Я видел перед собой просто крупного хлыща с эльфийскими ушами и лицом голливудской кинозвезды. Платинового оттенка волосы длинные, смазанные лаком, брови закручены в спирали, по вискам спускаются завитые пряди — что-то среднее между пейсами и бакенбардами. Одет он был в темно-коричневый фрак с высоким бархатным воротником и темный шелковый жилет. На ногах шерстяные панталоны и зеркального блеска сапоги, на руках желтые лайковые перчатки, на шее длинный черный шарф с пестрыми узорами, а на голове высокая шляпа-колпак. В довершение всего гранатовые пуговицы, бриллиантовые застежки, на плечах что-то вроде эполет из перьев, на лбу нарисован узор в виде двойной S — нормальной и в зеркальном отражении… франт, да и только.
    Мне почему-то сразу захотелось разбить ему морду.
    — Ты что, эльф? — спросил я, таращась на остроконечные уши.
    — Я сид, полудурок, — процедил этот холеный красавчик.
    — А это что за зверь?
    — Высший эльф.
    — А чем высшие эльфы отличаются от обычных?
    — Телесной организацией.
    — В смысле?
    — На руку мою посмотри, полудурок. Видел когда-нибудь такие руки у эльфов?
    Да, действительно. У эльфов ручонки всегда тонюсенькие, мускулатуру и под микроскопом не разглядишь. А у этого бицепсы, как у культуриста. И рост под два метра.
    — Мы, сиды, объединяем в себе все лучшие черты эльфа и человека, — наставительно сообщил Джемулан. — Мы почти бессмертны, сильны, выносливы, обладаем высокими магическими способностями. Мы — высшая раса!
    — Высшей расой себя называют только моральные уроды с манией величия, — пробурчал я.
    — Да, мы именно такие, — гордо кивнул Джемулан. — А тебе завидно?
    — Нет.
    — Зря. Я бы на твоем месте завидовал.
    — А я вот не завидую. Чего тебе нужно-то? Ты энгах, я так понимаю?
    — Не просто энгах. Я из ОВР. Гильдия Эсумон.
    — Ой, патрон, а вот это очень плохо… — простонал Рабан. — Помнишь, я тебе рассказывал про ОВР? Они занимаются тем, что отлавливают энгахов-ренегатов, нарушающих правила. Похоже, гильдия нами недовольна…
    — Где твой контракт энгаха? — перешел с места в карьер Джемулан.
    — Тут где-то был… — похлопал себя по карманам я. — Хотя чего это я? Он же в Лэнге остался.
    — Работу ты мне не облегчаешь, да? — вздохнул Джемулан.
    — Какую еще работу? Ты скажешь наконец, чего приперся? — скрестил на груди все шесть рук я.
    — Видишь ли, какое тут дело, странный уродец… — задумчиво поморщился Джемулан. — Я полевой агент — разыскиваю и устраняю нарушения. Вот и тебя разыскал.
    — Зачем это?
    — Не имею ни малейшего понятия. Мне просто приказали разыскать тебя и доставить в штаб-квартиру. Пошли.
    — Как же вы меня задолбали, эльфы хреновы… — вздохнул я.
    — Я сид.
    — Один хрен.
    — Один. Но у сидов он гораздо больше. И не завидуй.
    — Да не завидую я, сказал же! — скрипнул зубами я.
    — Зря. Я бы на твоем месте завидовал. Пошли.
    — А если не пойду? — недобро оскалился я.
    — Пойдешь.
    Сказав это, проклятый сид как-то странно дернул пальцами… и меня скрючило. Все тело словно защемило огромной пружиной… которая еще и начала сжиматься. Боли пока что не было, только сильное неудобство — но что-то мне подсказывало, что за этим тоже не заржавеет.
    — Видишь ли, странный уродец, у каждой гильдии энгахов есть такая вещь, как паралич Слова, — встал надо мной Джемулан. — Ты используешь наше Слово — а значит, ты наш, с потрохами. Я могу заставить тебя ползать на брюхе, могу изуродовать до полной неузнаваемости… а могу убить. Поэтому ты сейчас поднимешься и пойдешь со мной. Или будет еще больнее.
    Я почувствовал злобу. Какого черта этот напыщенный урод является сюда и ведет себя так, словно я ему по жизни задолжал? Какого черта он сплющивает меня своим колдунством, хотя я ему ничего плохого не сделал? Мне все сильнее хотелось вцепиться ему в горло.
    И вот тогда во мне начала подниматься волна бешенства. Дикой, неконтролируемой ярости — той самой, что вырывалась из меня всеразрушающей силой во время битв с Пазузу и эль Кориано. Я тогда испытал страшный, непередаваемый приступ ненависти… и во мне что-то пробудилось. Понятия не имею, что это такое, но мне оно совсем не нравится.
    — Патрон, прекрати… — жалобно бормотал Рабан. — Патрон, прекрати… Патрон, пожалуйста…
    За минувшие четыре месяца эти приступы давали о себе знать несколько раз — всегда, когда я встречался с кем-то, вызывавшим особо сильную неприязнь. Например, с тем огром, которого я застал за обгладыванием детских косточек… или вампиршей, которую я застукал в бассейне, наполненном кровью… Торквемада в этих случаях даже не успевал приступить к работе — я в считаные секунды размазывал наших «клиентов» до состояния жидкости. Вот князь Круду не вызвал у меня особой антипатии — вполне приличный мужик для кровососа — поэтому внутри меня ничего не пробудилось.
    Зато теперь…
    — Беги, идиот… — прохрипел я, с трудом пытаясь сдержаться. Еще немного, и меня прорвет. Из меня выплеснется… не знаю, что именно, но точно ничего хорошего.
    Конечно, Джемулан не понял, что я имею в виду. Его холеная рожа только перекосилась в гримасе недовольства, и он резко повернул пальцы, усиливая нажим. Теперь меня колотило с двух сторон — снаружи чертов энгахский парализатор, изнутри пытающееся вырваться бешенство.
    И тут мне на голову легла сухая морщинистая ладонь.
    — Молись, тварь, — холодно приказал великий инквизитор. — Читай «Отче наш», пока не велю перестать.
    Я принялся повторять зазубренные слова, чувствуя, как понемногу напряжение отступает. Торквемада уже был свидетелем этих моих приступов и без колебаний заявил, что это ищет выхода моя демоническая натура — ей-де не нравится, что я обратился к Богу.
    Не уверен, что он прав, но монотонный речитатив меня действительно успокаивает. Уж не знаю, в самой ли молитве дело или просто действует эффект «расслабляющей музыки».
    Торквемаде я об этих своих мыслях, понятное дело, не говорю.
    Уже через несколько секунд я почувствовал, что снова могу себя контролировать. Разум стал спокойным и холодным, бешеная ярость схлынула.
    — А теперь разберемся с тобой, тварь, — перевел взгляд на Джемулана Торквемада. — Кто ты есть и что тебе нужно от моего послушника? Я не вижу на тебе креста.
    Джемулан так посмотрел на Торквемаду, словно искренне удивлялся — что это такое сюда приползло и каким образом оно научилось говорить. Лицо сида сморщилось, как будто он сожрал целиком здоровенный лимон.
    — Какого еще креста? — наконец процедил он.
    — Хороший будет костер, — удовлетворенно кивнул Торквемада. — Принесите дров!
    Крестьяне моментально забегали, как муравьи. Дрова великому инквизитору принесли поразительно быстро — с готовностью и даже с предвкушением. Что поделаешь — телевизоров в здешних краях еще не придумали, да и футбол пока толком не прижился. Развлечений мало. И если уж Томмазо Торквемада устраивает бесплатное шоу с огненными спецэффектами… чего б не поглазеть?
    Тем более, что сжигают какого-то чужака, на которого всем плевать.
    Джемулан взирал на эти приготовления с невыразимым презрением. Он ничуть не обеспокоился, только оттопырил нижнюю губу и скрестил руки на груди. Поскольку этот тип — агент-оперативник, он наверняка может постоять за себя. Уж не знаю, магией или каким-нибудь оружием… да и неважно. У святых отцов-инквизиторов оружия нет — только божье слово и всеобъемлющая доброта.
    В любом случае, конфликт мне тут нафиг не нужен.
    — Фра Томмазо, можно вас на минуточку? — вежливо попросил я.
    Я отвел Торквемаду в сторонку и как сумел объяснил, что это меня настигла прежняя работа… одна из моих прежних работ. А поскольку энгахские гильдии — это не Йог-Сотхотх, всем будет лучше, если я просто пойду и договорюсь по-хорошему.
    Не знаю, сколько Торквемада понял из моих объяснений. Они были довольно сбивчивыми и бессвязными. Однако немного подумав, великий инквизитор сурово кивнул:
    — Хорошо, тварь, отпускаю тебя. Ступай и искупи свои прегрешения перед этими людьми.
    Похоже, Торквемада все понял навыворот. Но тем лучше.
    — А я отправлюсь с тобой и прослежу, чтобы ты сделал все, как подобает, — неожиданно закончил Торквемада.
    Вот эти его слова привели меня в ужас. Я представил великого инквизитора в каком-нибудь мире, населенном кем-либо, кроме католиков — да хотя бы на нашей Земле — и буквально почуял запах горелого мяса. Торквемада не тот человек, что способен проявлять терпимость. Если ты стоишь перед ним, то должен быть либо крещен, либо сожжен — третьего не дано.
    Мне стоило немалых трудов уговорить Торквемаду отказаться от этих планов. Поначалу он уперся, как баран, не желая ничего слушать. Но понемногу до старика дошло, что в этом вояже он и в самом деле будет пятым колесом.
    — Ступай же тогда с богом, тварь, — проворчал он. — Орден святого Доминика будет ждать твоего возвращения. Благословляю тебя именем Христовым.
    — Это мне пригодится, — согласился я. — До свидания, Феликс Эдмундович. Даст бог, еще свидимся.
    — Пошли, полудурок, — брезгливо взял меня за руку Джемулан. — До Эйкра два прыжка.
    Я приготовился услышать знакомые ллиассы и алаассы, но Джемулан лишь напрягся и что-то неразборчиво замычал. Рабан с легкой завистью сообщил, что самые опытные и талантливые энгахи умеют проговаривать Слово про себя, не открывая рта. Покойному Волдресу подобное и не снилось — это у них считается высшим пилотажем.
    Закончил Джемулан тоже быстрее, чем обычно Рабан. Я не успел даже махнуть рукой дедушке Торквемаде, а изображение вокруг уже раздвоилось, пространства наложились друг на друга… и мы перенеслись в другой мир.
    Блин, а поросенка-то я так и не скушал. Обидно.
    То есть это карась был. Карась.

Глава 3

    Промежуточный мир между Землей-1691 и Эйкром я видел лишь мельком. Ничего интересного — угрюмый осенний пейзаж, опушка леса, на горизонте виднеется неподвижная громада, похожая на полуразрушенного робота-трансформера. В небе два солнца, оранжевые облака, да летают какие-то твари, смахивающие на крылатых утукку. Больше я ничего не рассмотрел — Джемулан уже перевел дыхание и с удивительной скоростью промычал Слово заново.
    Теперь мы оказались на Эйкре. Я уже бывал в этом мире, когда добывал вавилонских рыбок для мистера Креола, но в тот раз я посещал лишь архипелаг Кромаку… а это явно не он. Там я нигде не видел высотных зданий, похожих на ярко-синие обелиски. А здесь они вздымаются повсюду — уходят в небеса на сотни метров, если не на целые километры. Кажется, город немаленький.
    Мы оказались на многолюдной платформе, напоминающей железнодорожный перрон. Вместо рельсов длиннющие ряды совершенно одинаковых круглых возвышений, огражденных перилами и осветительными фонарями. На одном из таких мы и очутились… не на фонаре, конечно, а на возвышении.
    Рабан, который уже бывал здесь вместе с Волдресом, объяснил, что это главный в городе прыжковый вокзал. Именно здесь всегда приземляются энгахи и межмировой транспорт.
    — А что, в другое место приземлиться нельзя? — спросил я.
    — Можно, но за это штрафуют, — сказал Джемулан, решивший, что я говорю с ним.
    — Почему?
    — Потому что запрещено. Пошли.
    Мы спустились на платформу и нас мгновенно затянуло людским потоком. Впрочем, людей здесь было в лучшем случае четверть — вокруг кишели сотни самых разных созданий. На меня в кои-то веки никто не обращал внимания, так что я спокойно откинул капюшон рясы.
    Похоже, большую часть толпы составляли «перемещенцы». То и дело на том или другом возвышении объявлялся энгах или кто-нибудь наподобие. Многих встречали — уж не знаю, как тут узнают, что любимый брат или дедушка приземлится именно на этом возвышении, а не на другом, но ко многим пришельцам тут же устремлялись приветственно машущие люди… эльфы… черти… девятиногие бегемоты… в глазах уже рябит от такого многообразия.
    Был здесь и обслуживающий персонал — одни убирали мусор, другие что-то ремонтировали, третьи ковырялись в фонарях. На Эйкре нет солнца, воздух здесь светится сам благодаря уникальным свойствам тепория, но только половину суток — а вторую половину царит кромешная тьма. Без искусственного освещения никак.
    Джемулан уверенно провел меня к одной из дверей в длинной синей стене, ограждающей платформу. За ней оказалось что-то вроде зала ожидания — киоски, закусочные и огромное количество деревянных лавок с высокими спинками. На всех до единой была выгравирована одна и та же надпись — «Г. П. С.»
    — Что это значит? — спросил я.
    — Горнойские Пассажирские Службы, — коротко ответил Джемулан.
    — Горнойские?..
    — Этот город называется Горноем. Один из крупнейших межмировых центров.
    — Угу. И народу тут до хренищи…
    — Полтора миллиарда. Пошли.
    — Да ты достал уже меня дергать…
    В штаб-квартиру Эсумона мы ехали… точнее, летели на местном варианте маршрутного такси. Ярко-красная хреновина каплевидной формы неслась со скоростью пули, лишь каким-то чудом успевая вписываться в повороты. В пассажирском салоне царило адское столпотворение. Джемулана почему-то никто не трогал, а вот меня то и дело тыкали тростью или зонтом, требуя передать за проезд или сказать водиле, чтобы остановил свою колымагу. Входя или выходя, пассажиры преспокойно наступали мне и друг другу на ноги. Все кругом кашляли, сморкались, чихали, пердели, а в щупальцах у кальмароподобной тетки завывали сиреной два извивающихся младенца. К тому же в салоне, видимо, ужасно воняло — Джемулан брезгливо морщился и закрывал нос платочком. Вот когда я порадовался, что у меня отсутствует обоняние.
    Дилижанс то и дело останавливался, чтобы подобрать попутчиков. Я не замечал, чтобы кто-то поднимал руку или голосовал другим способом, но водила каким-то образом всегда определял — этому господину, даме или бесформенному чудищу нужно сесть именно к нему. Ни разу не ошибся. А поскольку подбирал он всех и каждого, летели мы резкими рывками — фьюиииииить!.. стоп! фьюииииииить!.. стоп! фьюиииииииить!.. стоп! Тормозил и разгонялся этот драндулет мгновенно, что только добавляло кавардака в салоне.
    — Твою мать, урод, не дрова же везешь!.. — прохрипел я, в очередной раз подлетев к потолку.
    — Ты там что-то вякнул про дрова, моська трехглазая?.. — недобро прищурился пассажир напротив, похожий на гигантского Буратино. Вместо ушей из его головы росли веточки.
    Должен сказать, у меня создалось впечатление, что город Горной населен исключительно хамами. Здесь все друг друга толкали, пихали и оскорбляли, а вежливых слов я не слышал в принципе. На улицах стоял гвалт, шум, никто не шел спокойно, каждый прохожий несся так, словно куда-то опаздывал.
    А уж транспорт! Я поначалу полагал нашего шофера лихачом, однако ж нет, здесь все мчались сломя голову, не обращая внимания на правила. Да и есть ли вообще в Горное такая штука, как правила дорожного движения? Во всяком случае, ни светофоров, ни регулировщиков, ни дорожных знаков я ни разу не заметил. Странно даже, что и аварий я тоже ни разу не заметил.
    Кстати, транспорт здесь удивительно разнообразен. Машины всех возможных форм и расцветок едут по земле, парят над землей, летят по небу, совершают дикие прыжки, исчезают в никуда и появляются из ниоткуда — телепортация, видимо. Вторично выражаю удивление тому, что никто ни с кем не сталкивается, никто не попадает под колеса. Может быть, я просто попал в удачный час — ну как Магеллан, с легкой руки которого Тихий океан незаслуженно стал Тихим.
    Зато сам город удивительно красив. Небоскребы-обелиски словно выточены из гигантских сапфиров и увиты живыми лозами с огромными цветами. Вдоль аллей высятся диковинные штуковины, похожие на помесь скал и деревьев. Этакие коралловые рифы, только сухопутные. Вместо рыбок вокруг снуют крохотные яркие птички и бабочки с размахом крыльев на полметра. Лепота.
    Я бы еще полюбовался пейзажами, но тут наш шахидмобиль в очередной раз стопорнул и Джемулан выволок меня наружу. Так я впервые увидел штаб-квартиру гильдии Эсумон.
    Ну что сказать? Здание как здание. Похоже на дореволюционную барскую усадьбу. Размеры довольно скромные — всего два этажа. Окружено стеной из белого мрамора, ворота витые, из чистого золота. Или просто позолоченные, не знаю.
    — Из золота, патрон, из золота, — подтвердил Рабан.
    — Богато живут… — присвистнул я.
    — Существуют миры, в которых золото стоит дешевле грязи, — заметил Рабан. — И не только золото. Помню, однажды мы с Волдресом однажды были на планете-алмазе… представляешь, патрон, целая планета — сплошной алмаз!
    — Угу. Круто.
    Про себя я подумал, что жить на такой планете должно быть ужасно неудобно. Алмазы — они в умеренных дозах хороши. А если кроме них ничего нету… не, оставьте себе такую радость.
    Ворота гильдии меня весьма впечатлили. Но гораздо больше я прифигел, войдя в холл. Такое маленькое снаружи, внутри здание оказалось просто громадным. Потолок теряется где-то в поднебесье, стены тоже исчезают в необозримой дали. Не холл — аэродром.
    Толкотня и здесь царит невообразимая. Джемулан сказал, что появляться положено только на прыжковом вокзале, однако многие энгахи явно не утруждают себя этим правилом. Шагать приходится осмотрительно — дважды я чуть не врезался в типов, возникших прямо перед моим носом. Одни просто появляются ниоткуда, другие словно выходят из невидимых дверей, третьи буквально сваливаются с небольшой высоты. Рабан объяснил, что неопытные энгахи часто боятся напортачить с координатами и оказаться внутри материального объекта, поэтому берут на метр-полтора выше. Ну вот и плюхаются, как идиоты.
    Надо сказать, я раньше и не думал, что энгахов настолько много. Прямо сейчас перед моими глазами их не меньше тысячи. А ведь это только небольшая часть гильдии Эсумон. Да и сам Эсумон — всего лишь одна из множества энгахских гильдий.
    Джемулан двигался в этой кутерьме уверенно, кивая одним энгахам и равнодушно глядя на других. Перед ним все расступались, как трава перед носорогом. Чувствовалось, что этого сида тут знает каждый и авторитет он имеет немаленький. Местный особист, фигли.
    Мы поднялись на второй этаж по огромной лестнице, устланной мягким красным ковром. Наверху оказалось гораздо тише — энгахи из ниоткуда не появлялись, без дела никто не болтался. В холле, такое впечатление, они просто тусуются между заданиями — треплются друг с другом, пиво пьют. А здесь деловая обстановка, вид у всех сосредоточенный.
    — Это канцелярия, — на ходу пояснял Рабан. — Это бухгалтерия. Это зал наблюдения. Это доски объявлений.
    Доски объявлений я уже замечал. В холле их была целая куча, и даже снаружи здания висела одна. Сделаны из стекловидного материала, сплошь усеяны надписями — то и дело новые появляются, а старые исчезают. Глаз на ходу выхватывал слова «разыскать», «доставить», «спасти», «перевезти». И суммы наград, обозначенные непонятным символом, похожим на знак процента.
    Мне стало любопытно, чем здесь расплачиваются — золото с алмазами явно не в цене, за доллары тоже вряд ли что-то купишь… что же это за универсальное сокровище, которое ценится во всех мирах? Навскидку в голову приходят разве что души — но это же энгахи, а не демоны.
    — Бартер, — охотно сообщил Рабан. — Все заказы поступают в гильдию, здешние специалисты оценивают сложность задания и устанавливают ему стоимость в условных единицах. А дальше уже заказчик расплачивается в соответствии со своими возможностями — кто валютой высокоразвитых миров, кто редкими веществами, кто техникой или артефактами, кто произведениями искусства, кто ответными услугами… Договариваются, в общем. Заказчик платит гильдии, а та уже рассчитывается с агентом-исполнителем.
    — А без посредничества никак?
    — Можно и самому, конечно. Волдрес, например, был вольным энгахом — сам искал заказы и сам обо всем договаривался. Хотя посредничеством мы тоже часто пользовались — так надежнее. Меньше вероятность, что тебя кинут или подставят. Услугами энгахов пользуются многие, и далеко не все клиенты заслуживают доверия. Нас вот с Волдресом пару раз пытались использовать втемную…
    — И как, удачно?
    — Давняя история, патрон, чего ее зря ворошить… — уклончиво ответил Рабан.
    Джемулан довел меня до конца коридора и… исчез. Я недоуменно уставился в пустоту, но Рабан тут же шикнул, чтобы я шагал следом. Последовав его совету, я очутился в совсем другом месте — обширном полукруглом зале, похожем на лекционную. Вверх ступенями уходили скамейки, на которых сидели десятки разномастных энгахов.
    А на месте лектора скрючился… Рабан сказал, что это сам глава гильдии, достопочтенный Музкельмун арб Граши. Крохотного роста, седой, мохнатый, коренастый, похожий на замшелый пенек. Вроде бы не человек. Или человек, но на редкость уродливый.
    Мы с Джемуланом пристроились на самом верху. На нас никто не обратил внимания — шеф Эсумона был полностью поглощен распеканием подопечных. Кажется, его что-то не на шутку разгневало — он подпрыгивал, топотал ножонками, брызгал слюной и не переставал вопить.
    — Нервный дяденька, — негромко хмыкнул я.
    — Молчи, полудурок, — облил меня презрением Джемулан. — Граши-хама — величайший из наших старшин. Именно благодаря ему Эсумон стал первой гильдией в таблице.
    — Первой?.. — удивился я. — Вы такие крутые?
    — Мы самые лучшие, — горделиво кивнул Джемулан. — Эсумон уже давно славится тем, что выполняет самые сложные задачи. Те, которые не по силам другим гильдиям.
    — А вы, значит, можете что угодно? — скептически уточнил я.
    — Можем мы все. Но не все делаем.
    — Почему?
    — У нас есть свои законы чести. Эсумон не берется за похищения людей, наемные убийства, объявленные кражи…
    — Объявленные? Это как?
    Я не понял, кто такие жрецы Карнуи и треллахейды, но спрашивать не стал. Главное, что общий смысл понятен — пачкать руки мои коллеги не боятся, но предпочитают все же этого избегать.
    А великий и мудрый старшина гильдии продолжал отчитывать подчиненных. На лекционной доске за его спиной сами собой вспыхивали и гасли какие-то символы, появлялись изображения, видеозаписи… ну, что-то, выглядящее, как видеозаписи. Наверное, это все-таки магия.
    — Увалень! — в очередной раз рявкнул Музкельмун арб Граши. — Ты что опять натворил, идиот?!
    — А что не так? — поднялся с места хлипкого телосложения энгах. — Я же выполнил задание, нет?
    — Задание-то ты выполнил, да… только зачем ты разломал заказчику дом?!
    — Форс-мажор. Иначе было никак.
    — Никак, да?! Штрафы сожрали все твое вознаграждение, идиот! Твою бабку, мы же специалисты по деликатной работе — а где там у тебя была деликатность?! Садись! Сперматозоид!
    — Я! — откликнулся другой энгах, светловолосый, с тоненькими усиками.
    — Да уж вижу, что ты… — вздохнул господин Граши. — Ты, конечно, спас дочку парда Унио от похитителей… но кто тебя просил лишать ее девственности?!
    — Она сама меня соблазнила, — невинно ответил распекаемый.
    — А пард теперь строчит на нас жалобы, идиот! Садись! Кефир! Тысячу раз тебе говорил — на работе не пить! Выполнил задание — хоть залейся, а на работе — ни-ни!
    — На трезвую голову скучно, — пожал плечами краснорожий пузатый энгах.
    — Идиот! Садись! Догада! За каким… за каким ты сдал заказчика полиции?!
    — Пришлось, — невозмутимо ответил тощий лысый энгах. — Он нанял меня, чтобы я нашел вора его драгоценностей. Однако выяснилось, что он сам украл их, чтобы получить страховку — а меня нанял для отвода глаз. Я благополучно раскрыл дело… и сдал заказчика полиции.
    — Это… — явно опешил Музкельмун арб Граши. — Ну это еще ладно, закон мы стараемся чтить… Но все равно идиот! Нельзя так поступать с заказчиком — заказчик для нас священен! Садись! Обкурыш! Ты… ты просто идиот!
    — А я-то что не так сделал? — возмутился рослый энгах с квадратной челюстью.
    — Сам прекрасно знаешь! Я вообще тебя терплю только потому, что ты все-таки талантливый сукин сын! Но так работать нельзя! Садись! Рубака! Где Рубака?! — повысил голос старшина гильдии.
    — Его вы на прошлой неделе выгнали, шеф, — подсказал кто-то из первых рядов.
    — Ах да, забыл… Жаль парня, но правила есть правила… Кстати, его Слово было вычеркнуто?
    — Конечно, шеф.
    Я наклонился к Джемулану и тихо спросил:
    — Слушай, это что — их имена?
    — Нет, конечно, — презрительно посмотрел на меня сид. — У Граши-хама есть привычка — он всем раздает прозвища.
    — А у тебя тоже есть?
    — Конечно.
    — И какое?
    — Бриллиант.
    — Да тебе повезло с кличкой-то…
    — Да. Я начальство пока еще не подводил ни разу. Поэтому мне и поручают самые ответственные дела.
    — Любимчик, блин…
    — Я это заслужил своими удивительными талантами и прекрасной внешностью.
    — И от скромности ты не умрешь.
    — Не умру. От скромности вообще нельзя умереть. Ты что, настолько глуп, что не знаешь таких простых вещей?
    — Да, я дурак, — сокрушенно признался я.
    — По крайней мере, ты умеешь признавать свои недостатки. Это уже неплохо.
    Я кисло покосился на Джемулана. Похоже, сарказм этот тип не воспринимает в принципе. Или наоборот — очень тонко надо мной издевается.
    Врезать ему, что ли?
    Тем временем Музкельмун арб Граши закончил отчитывать последнего из провинившихся и уставился прямо на меня. Кустистые брови медленно поползли вниз, пока полностью не скрыли глаза. Пенькообразный старикашка с полминуты пристально сверлил меня взглядом, а потом раздраженно пробурчал:
    — Пошли все вон. На сегодня закончили.
    Энгахи потянулись к выходу, один за другим исчезая в невидимом проходе. Я тоже поднялся было, но Джемулан дернул меня за правую нижнюю руку и молча покачал головой.
    — Вы двое, — указал на нас лидер гильдии. — В мой кабинет.

Глава 4

    Исследовали меня долго. Музкельмун арб Граши въедливо расспрашивал о каждом пункте моей биографии, ловя на малейших противоречиях. Впрочем, я и не пытался врать — честно рассказал все как есть. В конце концов, мне стыдиться нечего.
    Почти нечего.
    — Итак, подведем итоги, — задумчиво произнес господин Граши. — Ты не энгах, однако ты пользуешься нашим Словом.
    — Ну да, я…
    — Да-да, я понял. Из-за сложной ситуации тебе достался симбионт одного из наших агентов. При этом ты не прошел надлежащего обучения и не знаешь правил работы. Между прочим, ты уже нарушил столько этих правил, что и за час не перечислишь.
    — Каких, например? — удивился я.
    — В одном из миров изменил естественный ход истории, что для нас неприемлемо, — начал загибать пальцы мой визави. — В другом — открыто работал на центральную власть, что еще более неприемлемо. К тому же ты не просто энгах, а энгах-демон, что вообще категорически недопустимо!
    — Да ладно, что я такого сделал-то особенного?
    — А ты вообще когда-нибудь слышал о такой вещи, как баланс миров, идиот? — поднял брови Музкельмун арб Граши. — Ты представляешь, что начнется, если все подряд будут шляться туда-сюда, таскать туда-сюда всякое барахло, творить что в голову взбредет — и безо всяких правил! Это будет хаос, натуральный хаос! Запомни, идиот, в чужих мирах ты должен подражать мотыльку, порхающему над цветами! Быть тише воды ниже травы и никак не выказывать своего присутствия! А ты топочешь как брахтодозер! Если бы все энгахи вели себя так, все давно бы полетело в тартарары!
    — Так уж и в тартарары… — усомнился я.
    — Вот поэтому я и не люблю неофитов… — тяжело вздохнул Музкельмун арб Граши. — Если бы ты прошел надлежащее обучение, то знал бы, что к чему в этой игре…
    — Игре?..
    — Великой игре миров. В ней бесконечное множество игроков самых разных уровней и масштабов — от бессмертных богов до мелких воришек. У всех свои цели и методы, и каждый старается перетянуть одеяло на себя. Бывают конфликты. Бывают схватки. Бывают большие войны. Порой случаются настоящие армагеддоны, в результате которых гибнут целые миры или даже плеяды миров. Но большую часть времени поддерживается определенное равновесие. Колеблющееся, неустойчивое, но все же равновесие.
    Я слушал вяло, без особого интереса. Зато Музкельмун арб Граши говорил все увлеченнее, явно сев на любимого конька.
    — Гильдии энгахов — далеко не самый крупный игрок, — разглагольствовал он. — Мы просто делаем свой маленький бизнес. Одни из нас подряжаются наемниками, другие занимаются торговлей или извозом, третьи ищут сокровища, четвертые подрабатывают контрабандой… Наш главный козырь — легкое и быстрое перемещение между мирами. Такой прыг-прыг-прыг по измерениям. И по сути это все, что у нас есть. Только умение перемещаться и кое-какие полезные мелочи, подобранные по дороге. Поэтому обычно мы и зарабатываем по мелочи — в серьезные заварухи стараемся не влезать. Все наши гильдии имеют постоянный адрес, и если один энгах наступит на ногу крупному игроку, отдуваться будет весь коллектив. У нас уже несколько раз были неприятности из-за шустриков вроде тебя. Вот, помню, один раз, когда я еще был заместителем…
    «Мне все равно», — раздраженно думал я, таращась на густые брови господина Граши. — «Мне наплевать. Да заткнись ты наконец, придурок!»
    Но он все не затыкался и не затыкался. Уже даже Джемулан сморщился, с трудом сдерживая зевок, а его шеф по-прежнему ездил нам по ушам. Чувствовалось, что он это обожает.
    Кабинет шефа гильдии выглядел довольно уютно. Ковры на стенах, деревянная мебель… очень мелкая, правда. Музкельмун арб Граши росточку-то невеликого — раза в два ниже обычного человека. Если он вообще человек — я в этом не особенно уверен, а спросить прямо стесняюсь. Рабан почему-то молчит.
    Что в кабинете выделялось сразу — одна из стен. Вся усеянная мерцающими огоньками, она напоминала звездное небо. Огоньки вспыхивали и гасли, перемещались, образовывали сложные фигуры. Казалось, что они делают это беспорядочно, без всякой системы, но я почему-то сомневался, что шеф гильдии разместил у себя на стене абстрактную живопись. Гораздо больше эта штука напоминала компьютерный дисплей… только создавали этот компьютер явно не на Земле.
    А через несколько минут я узнал, что это за огоньки. Музкельмун арб Граши указал на них и риторически спросил:
    — Видишь счетчики? Вот это у нас ты. Все сделанные тобой прыжки. Смотри, сколько миров ты посетил! И без всякой конспирации, все как попало!
    — Так вы что, все записываете? — удивился я.
    — А как же иначе? — удивился в ответ шеф гильдии. — Это ведь мы обеспечиваем твое перемещение. Система находится прямо здесь, под зданием. Представляешь, какого она размера? Представляешь, сколько она стоит? Представляешь, во что нам обходится каждый твой прыжок? Думаешь, почему энгахи платят гильдии членские взносы?
    — Тьфу, а я-то думал, что магия — это типа халява и все такое… — огорчился я.
    — Я не знаю, что такое «халява», но это не бесплатно, если ты это имеешь в виду. Энергия тратится на любое действие. И ты, между прочим, уже задолжал нам немаленькую сумму. Когда ты последний раз выплачивал членские взносы?
    — Не помню, — признался я.
    — Ну и что мне с тобой делать? Правила нарушаешь. Членские взносы не платишь. И вообще пользуешься чужим Словом.
    Я поежился. Музкельмун арб Граши теперь говорил очень тихо, почти ласково, но звучало это почему-то довольно жутко. Уж лучше бы он по-прежнему орал и ругался.
    Мне даже захотелось велеть Рабану стартовать в другой мир, и побыстрее. Конечно, я не стал этого делать — глупо же. Кто-кто, а родная гильдия найдет меня где угодно. Или даже не станут искать — просто отключат Слово, и пиши письма.
    И потом — если по-честному, я же ни в чем не виноват. С тех пор, как я стал яцхеном, от меня вообще мало что зависело — постоянно был жертвой обстоятельств и плыл по течению. То туда занесет, то сюда. Ну и откуда я мог знать, что нарушаю какие-то правила? Рабан об этом пару раз упоминал, но как о чем-то несущественном. Я и не принимал близко к сердцу.
    А тут вон как все обернулось…
    — Что молчишь-то? — прищурился шеф гильдии.
    — Понимаю, что я напортачил, но… но у меня есть уважительная причина! — заявил я.
    — Какая?
    — Ну… э-э-э… Ну хорошо, у меня нет уважительной причины. Но зато я очень извиняюсь.
    — Неубедительно, — покачал головой этот густобровый пенек.
    Ну вот. Похоже, мне все-таки придется нашинковать их с Джемуланом в мелкую капусту, а потом попробовать затеряться в бесконечности измерений. Они, конечно, не беззащитны, но вряд ли им удастся справиться с яцхеном… хотя стоп, у них же есть контроль моего Слова. Джемулану достаточно шевельнуть пальцем, чтобы меня скрючило.
    И что же мне тогда делать? Просто попробовать убежать? Рабана эти двое не слышат, он может произнести Слово незаметно. Правда, они меня все равно поймают… может, попросить политического убежища у леди Инанны? На Девяти Небесах меня точно не достанут…
    Не знаю, до чего бы я в конце концов так додумался, но тут Музкельмун арб Граши хлопнул по столу ладонью и милостиво сказал:
    — Хорошо, я дам тебе шанс.
    — Правда? — недоверчиво спросил я.
    — Правда. Учитывая твой… нетипичный случай, гильдия сделает снисхождение.
    Радоваться почему-то не захотелось. Я уже привык, что если кто-то проявляет ко мне доброту, надо искать подвох.
    — Тебе придется отработать, — тут же подтвердил мои опасения Музкельмун арб Граши.
    — Никогда не уклонялся от работы, — не стал спорить я. — Могу полы мыть, могу стены красить, могу кирпичи класть. А хлеборез из меня вообще первоклассный. Можете Виктора Петровича спросить, кока нашего.
    — Хлеборез нам не нужен, — проявил недальновидность Музкельмун арб Граши. — Ты займешься расчисткой «мертвых контрактов».
    — Угу. Как скажете, товарищ начальник. А что такое «мертвые контракты»?
    — Контракты, заключенные нашими энгахами, но по той или иной причине так и не выполненные. Чаще всего из-за гибели исполнителя. Такие контракты повисают на нашей гильдии мертвым грузом. У гильдии Эсумон хорошая репутация, и мы этим гордимся, так что стараемся все «мертвые контракты» закрывать. Начнешь с завершения своего собственного — с поручения магистра Йехудина. Ты ведь бросил его невыполненным, верно?
    — Было дело, — сознался я.
    — А он направил в гильдию официальную жалобу, — прищелкнул пальцами Музкельмун арб Граши. В воздухе повисло туманное облачко с гневно искаженным лицом внутри — приглядевшись, я узнал Йехудина, чокнутого ученого из анклава Додекаэдр. — Нехорошо получилось — сначала Волдрес умер, а затем еще и его «наследник» сбежал, ничего не сделав…
    — Я просто забыл… — виновато признался я. — Не до этого как-то все было…
    — Не оправдание. Почему из-за твоей забывчивости должна страдать репутация гильдии? В чем там заключался заказ Йехудина?
    — Раздобыть схему мозга Палача. Это робот такой, — пояснил я.
    — Хорошо, что ты хоть это помнишь, — кивнул Музкельмун арб Граши, вглядываясь в недра облачка. — Закончите с Йехудином, вернетесь за новым контрактом.
    — Вернетесь?.. — не понял я. Чего это он вдруг на «вы» перешел?
    — Первое время тебя будет курировать агент Джемулан, — пояснил глава гильдии.
    Я покосился на вышеозначенного — тот сморщился, будто лимон сожрал. Похоже, ему новое назначение не особо в радость. Однако вслух сид ничего не сказал.
    — И если ты хоть что-нибудь выкинешь, агент Джемулан тебя убьет, — добавил человек-пенек. — Необходимое разрешение ему уже выдано.
    Я даже особо не расстроился. Мне не привыкать.
    — Если мне теперь придется на вас работать, может научите меня собственному Слову? — попросил я.
    — Это можно, — согласился Музкельмун арб Граши. — Бриллиант, отведи стажера… м-м… Растяпу к пээмщикам и распорядись там.
    Уже нисколько мной не интересуясь, глава гильдии отвернулся к стене и принялся менять узоры из огоньков. В воздухе возникло что-то вроде дымного клуба, полностью окутавшего голову Музкельмуна арб Граши. Там вспыхивали крошечные молнии, слышались пищащие звуки, а один раз даже заиграла музыка.
    — Пошли, — мотнул головой Джемулан. — Шеф закончил.
    — Вижу. Деловой мужик. Кстати, он не мог придумать мне прозвище получше?
    — Растяпа — это еще не самое худшее. Твоего предшественника он называл [цензура].
    — Предшественника? У меня были предшественники?
    — Думаешь, ты первый, на кого вешают расчистку «мертвых контрактов»? Это самая непопулярная работа из всех. Ее всегда поручают провинившимся.
    — А что будет, когда я отработаю долги?
    — Думать забудь. Ты теперь до конца жизни будешь бесплатно работать на гильдию. Иначе… — Джемулан многозначительно скрючил палец.
    Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. А я-то раньше, наивная душа, считал энгахов… ну, скажем так, у меня не было на их счет определенного мнения, но ничего плохого я о них не думал. А у них тут вон как сурово все, оказывается. Шаг влево, шаг вправо — придут злые дяденьки из ОВР и будут бить ногами по лицу.
    Рабан мне это не так описывал.
    — Чего я-то, патрон? — обиделся мой мозговой паразит. — Волдрес был просто обычным энгахом. Работал всегда в одиночку, штаб-квартиру посещал всего пару раз, членские взносы платил аккуратно… Мы в политику не лезли.
    — И правильно.
    — Что? — не понял Джемулан.
    — Это я не тебе.
    Загадочные пээмщики разместились в подвале. Или еще где-то — я уже запутался в архитектуре штаб-квартиры Эсумона. Обычный двухэтажный особняк снаружи, изнутри она оказалась громадным зданием-лабиринтом, явно не ограничивающимся тремя измерениями. Сильно подозреваю, что часть помещений вообще расположены в других мирах.
    Меня долго осматривали, измеряли какими-то разноцветными стержнями, что-то сканировали и даже попросили плюнуть в блестящую чашечку. Кисло посмотрев на то, что от нее осталось после моей слюны, лаборант ушел и вернулся с новой чашечкой, прозрачной. Эта яцхенову кислоту выдержала, только немного потускнела.
    — Духовная частота не совпадает, — наконец сообщил старший пээмщик — покрытый шерстью карлик с огромными ушами и длинным хвостом. — Для Эсумона не подходит.
    — То есть? — не понял я.
    — Наши Слова действуют в резонансе с твоей духовной частотой, — пояснил Джемулан. — У каждой гильдии свое Слово, и работает оно на собственной частоте. Поэтому нельзя просто взять и поступить в любую гильдию, какую захочешь — нужно, чтобы еще и совпадали частоты. А у тебя с нашей не совпадает, так что здесь тебе ничего не светит.
    — А у Рабана совпадает?
    — Твоего керанке?..
    — Угу.
    — Он был симбионтом агента Волдреса. Конечно, у него та же частота. Пошли.
    Узнав, что энгахом мне не быть, я не особо расстроился. В любом случае Рабан останется со мной до конца жизни, ибо смерть одного из нас означает и смерть другого. А значит, можно не суетиться.
    — Ладно, Брейн, что мы будем делать дальше? — вежливо спросил я.

Глава 5

    Покинув пээмщиков, Джемулан вознамерился отправиться по собственным делам. Писать отчеты или что там обычно делают агенты ОВР по выполнении задания. Меня он с собой таскать не пожелал — велел сидеть на попе ровно и ждать. Я вежливо сообщил, что немножечко хочу кушать, поэтому сидеть и ждать не намерен, а намерен пойти заморить червячка. Джемулан попытался меня построить, но я выпустил когти, отчекрыжил кусок деревянной скамьи и демонстративно принялся его грызть.
    — И как это на вкус? — брезгливо спросил Джемулан.
    — Деревяшка — она и есть деревяшка, — сплюнул я. — Кстати, а каковы на вкус сиды?
    — Сиды идеальны во всем, включая вкусовые качества, — невозмутимо ответил Джемулан. — Мы мягкие, нежные, питательные, полезные для здоровья и очень легко усваиваемся. Те из чудовищ, что не чураются пожирания разумных существ, считают нас первосортным деликатесом. Хотя им редко удается нас попробовать.
    — Почему?
    — Потому что мы обычно убиваем их первыми.
    Похоже, не врет. Рабан уже успел мне рассказать, что сиды прославились на многие миры, как великие воины и охотники. Хладнокровные и беспощадные, они обожают убивать и причинять боль, подолгу мучают своих жертв, часто ведут междоусобные войны, глубоко презирают «низших существ» и отличаются редкой мстительностью. Белокурая арийская бестия, только уши остроконечные.
    — Так что, меня будут тут кормить или мне прогрызть дыру в стене? — осведомился я. — А то я могу.
    Джемулану явно не улыбалось объяснять шефу, почему стену штаб-квартиры изгрызли яцхены. Он смерил меня холодным взглядом и неохотно мотнул головой — пошли, мол.
    На многое я не рассчитывал. Дадут бомжпакет или сосиску в тесте — и на том спасибо. Однако Джемулан, видимо, дешевым хавчиком брезговал. Вместо того, чтобы остановиться у ближайшего ларька и купить какой-нибудь шавермы, он привел меня в блистающий разноцветными огнями ресторан. Судя по адмиральского вида швейцару у входа и напыщенным официантам — заведение претенциозное.
    Джемулан перекинулся парой слов с метрдотелем и меня тут же отвели к ближайшему столику. Положенное передо мной меню по толщине могло соперничать с Малой Советской Энциклопедией, и я невольно облизнулся.
    — Насыщайся, — презрительно бросил мне Джемулан.
    — Угу. Спасибо. Только у меня денег нет, — на всякий случай сказал я.
    — Заказывай, что хочешь, — поморщился Джемулан. — У меня здесь неограниченный кредит.
    Когда дело касается еды, меня не нужно упрашивать дважды. И про «что хочешь» он зря сказал — яцхен любой кредит проест на раз-два, даже неограниченный.
    Первым делом я заказал себе крем-суп, омлет с ветчиной, омара под майонезом, жареную утку со спаржей, жареную камбалу, жареную сельдь под горчичным соусом, тушеную говядину с овощами, запеченное седло барашка, коктейль из креветок, миндальные пирожные с вишневой водкой, сандвичи с кресс-салатом, эклеры с кофейным кремом, клубнику со сливками, меренги с яблоками… и попросил не уносить меню. Там была еще целая куча завлекательных названий, большинство из которых непонятно что означали, но звучали соблазнительно. Например, будет просто грехом не попробовать преомутен под соусом ладхьон или парадинговый бульон с бакербзе.
    Мне даже захотелось, чтобы мой куратор не возвращался как можно дольше.
    Но он вернулся довольно быстро. Прошло всего часа полтора — я только-только утолил первый голод, когда Джемулан плюхнулся в кресло напротив, бросив на стол длинный голубой кристалл и туго скрученный пергаментный свиток с ленточками.
    — Это твой новый патент энгаха, — сообщил он, указывая на свиток. — Подпиши вот здесь.
    Я пробежал глазами текст, поставил роспись на указанном месте и потянулся забрать договор, но Джемулан молча свернул его и спрятал во внутренний карман.
    — Начальник, документы верни, — вежливо попросил я.
    — Пока я твой куратор, он будет храниться у меня, — отказал Джемулан. — Сохраннее будет.
    Я хотел было возбухнуть, но потом решил, что так и в самом деле будет надежнее. Доминиканская ряса, которую я ношу сейчас, уже порядком изношена, да и карманами не особенно богата. Хватит и того, что я постоянно боюсь потерять ковчежец с Пазузу.
    — Что у нас дальше на повестке дня? — миролюбиво осведомился я, продолжая закусывать.
    — Из какого ты мира? — резко спросил сид, проводя рукой над столом. Там образовалось полупрозрачное облако, похожее на те, что создавал Музкельмун арб Граши.
    — Эм-м… с Земли.
    — Меня не интересуют туземные названия. Континуумный код знаешь?
    — Понятия не имею.
    — Сколько до него шагов, знаешь?
    — Один, — не задумываясь ответил я.
    — Серьезно? — приподнял брови Джемулан. — Соседний мир? Тогда дело облегчается. Давай-ка посмотрим… Тип мира?
    — Вакуумный.
    — Господствующий биологический вид или виды?
    — Хомо сапиенс. Человек разумный, — добавил я, заметив непонимание на лице Джемулана.
    — Закрытый, открытый или полуоткрытый?
    — В смысле?
    — Контакты с другими мирами там поддерживают?
    — Нет.
    — А о их существовании хотя бы знают?
    — Нет.
    — Значит, закрытый, — подытожил Джемулан. — Тип цивилизации?
    — А какие бывают? — сделал тупое лицо я.
    — Примитивный, техногенный, магикальный, биотический…
    — Техногенный, наверное.
    — Стадия развития?
    — Чего?
    Джемулан тяжело вздохнул и потер лоб ладонью.
    — Да ты что, вообще ничего не знаешь? — устало спросил он. — Даже с зачатками универсиографии не знаком? Энгах нашелся, тля…
    — Ну так просвети меня.
    — А я тебе что, учитель? — высокомерно процедил Джемулан. — Делать мне больше нечего, всяких полудурков просвещать.
    — А ты бесстрашный, — беззлобно сказал я, отрезая кусочек камбалы собственным когтем. — Не боишься, что я тебя на винегрет порежу?
    — Видишь ли, в чем дело, странный уродец… — внимательно посмотрел на меня сид. — Мне довольно скучно быть при тебе куратором. Поэтому я буду искренне рад, если ты на меня нападешь. В этом случае я смогу быстренько тебя убить и со спокойным сердцем заняться чем-нибудь поинтереснее. Ты меня понимаешь?
    — Угу. Предельно ясно.
    Про себя я подумал, что еще неизвестно, кто кого. Теперь-то я знаю, чего ждать от этого остроухого, и буду наготове. Если он опять попытается меня скрючить, то узнает, какие хорошие у яцхена рефлексы и как мало времени ему нужно, чтобы убить человека… или сида. Кровь у них течет одинаково.
    Но пока что не буду лезть на рожон. Яцхен — зверек добрый и миролюбивый, первым ни на кого не нападает. Что Джемулан хамит и обзывается — плевать, я не обидчивый. Дедушка Торквемада меня тоже называл исключительно «тварью» — ничего ж, не помер. Вон, даже в Библии говорится — блаженны кроткие, ибо они унаследуют землю.
    Так что проявим кротость и не будем резать глупого сида на куски.
    — Так что там насчет стадии развития? — дружелюбно поинтересовался я. — Мне так-то все равно, но мы же далеко не уедем, если ты так и будешь от меня нос воротить.
    Джемулан скривился.
    — Или хочешь, я сам тебя доставлю, — предложил я. — Или даже один слетать могу, делов-то.
    — Нет. Пока я твой куратор, перемещением занимаюсь я. А ты даже не думай что-нибудь вякнуть — я замечу, учти.
    Мне показалось это странным. Он что, боится, что я его затащу в какой-нибудь мир, где яцхену ништяк, а сид сразу сдохнет? В открытый космос, например, или еще куда…
    А неплохая мысль, если задуматься…
    — Что у вас там уже изобретено? — продолжил расспрашивать Джемулан, шаря в своем «облаке». — Фабричная промышленность есть?
    — Давно уже.
    — А молекулярный синтез?
    — Вот этого нету.
    — Конвейер?
    — Имеется.
    — Терраформирование?
    — Нету.
    — Вычислительная техника?
    — Есть.
    — Нанотехнологии?
    — Э-э… планируются, — неуверенно ответил я.
    — Но широко не распространены?
    — Широко точно не распространены.
    — Ясно. Роботостроение?
    — Есть… хотя не так чтоб очень много.
    — Киберпространство?
    — Это как в «Матрице», что ли? — не понял я. — Вроде нету пока что… хотя…
    — Телекоммуникации?
    — Целая куча.
    — Биотехнологическая промышленность?
    — А это что такое?
    — Шестая стадия, — подытожил Джемулан, засовывая руки глубоко в «облако». — Шестая стадия техногенной цивилизации. Вакуумный мир такого типа по соседству только один. Наверное, твой. Земля, говоришь?..
    — Земля.
    — Есть Земля, — кивнул Джемулан, поминутно сверяясь со своим «справочником». — Земля-2006, правильно?
    — Угу.
    — Соседние миры: Эйкр, Хорадзима, Лэнг, Похъёла, Лабиринт, Хвитачи, Пустынь, Парифат, Меру, Идавёль, Абзу, Каджети, Девять Небес, Ад, Гугу, Вигинтосферос, Шеол, Тир-Нан-Ог, Йонкрозо, Кальвария, Каф, Кввецоль-Иин, Патала, Ацтлан, Вайкунтха…
    — Угу, все правильно, это наши соседи, — подтвердил я. — Хотя про некоторые я впервые слышу.
    — Это еще только материальные и полуматериальные миры… — вяло ответил Джемулан.
    — А какие еще бывают?
    — Энергетические, астральные, полухаотические, недоступные и не поддающиеся четкой классификации. Мы учитываем только такие миры, в которых могут длительное время находиться материальные объекты. Остальные просто пропускаем — а их, кстати, ничуть не меньше, чем материальных. Некоторые даже считают, что гораздо больше… хотя это спорный вопрос.
    — Угу.
    — Кстати, я где-то уже слышал о твоем мире, — неожиданно заявил Джемулан. — Где же, где же… а, вспомнил. Сестра одно время им интересовалась.
    — У тебя есть сестра? — удивился я.
    — А почему у меня не может быть сестры? У меня даже две сестры — Бьянка и Орденозия.
    — Красивые?
    — Это мои сестры, полудурок. Они идеальны.
    — Познакомишь?
    — Думать забудь. Я всяких уродов к своим сестрам близко не подпускаю.
    — Я не урод.
    — В зеркало посмотрись.
    Надо было обидеться, но чего уж там. Всяким сидам не понять, что истинная красота — в душе. Красота же внешняя хотя и приятна глазу, но ведет к развитию худшего из смертных грехов — гордыни. А значит, стремиться к ней незачем, и коли уж ты уродлив — радуйся этому всем сердцем.
    Это меня Торквемада научил, чтобы я не комплексовал.
    — Твои сестры тоже энгахи? — спросил я.
    — Нет.
    — А кто?
    — Какое тебе до этого дело?
    — Интересно.
    — Бьянка владеет музеем искусств, а Орденозия — вот этим рестораном, — неохотно ответил Джемулан.
    — А, так вот почему у тебя тут неограниченный кредит… Это она интересовалась моим миром?
    — Нет, Бьянка.
    — А зачем ей?
    — Понятия не имею. Наверное, хотела там что-нибудь украсть для своего музея. Она постоянно носится по разным мирам в поисках всякой дряни. Я этого не одобряю. Много раз ей говорил — бросай, вляпаешься однажды.
    — Ты же сказал, что она не энгах.
    — У Бьянки есть орбисальт.
    — Орбисальт?.. Это что такое?
    — Вид континуумохода.
    — А это что такое?
    — Машина для межмировых путешествий, полудурок.
    — Угу. Я это знал, просто забыл.
    — Ты долго еще собираешься есть? — сухо спросил Джемулан.
    Я внимательно посмотрел на заваленный стол, пару секунд подумал и принялся швырять в пасть жареные крылышки какой-то неизвестной птицы. Надо торопиться, пока у моего куратора не кончилось терпение. Когда еще представится случай так набить топку?
    — Ты… — начал выходить из себя Джемулан.
    — Здравствуй, братишка, — перебил его женский голос. — Мог бы и предупредить, что заглянешь.
    Джемулан замолчал, недружелюбно глядя на подошедшую девушку. Я тоже уставился на нее во все глаза — не отрываясь, впрочем, от заглатывания пищи.
    Значит, это и есть Орденозия. Да, действительно очень красивая. С братом у них явное семейное сходство, только сестричка немного ниже ростом, поуже в плечах и с приятными округлостями. Кстати, остроконечных ушей совсем не видно — тщательно спрятаны в прическе.
    Выглядит Орденозия лет на двадцать пять. Но на деле ей запросто может оказаться и пятьсот, и тысяча — это же сидка… или сидиха?.. или сидица?.. Понятия не имею, как называть женщину-сида. Помнится, Аурэлиэль целую лекцию прочла на тему того, что слово «эльф», как и «человек», женского рода не имеет… наверное, и у сидов так же.
    — Как жизнь? — спросила Орденозия, усаживаясь рядом и окидывая меня равнодушным взглядом. — Это кто с тобой?
    — Стажер, — буркнул Джемулан. — Я за ним приглядываю, пока не освоится.
    — А я думала, ты зверушку завел, — усмехнулась Орденозия.
    — Уж лучше бы зверушку.
    Я хотел было сказать этим двоим, кто они такие, но у меня не получилось. Все это время я не переставал кушать — скромно и деликатно кушать… пока не обнаружил, что очередной бутерброд не лезет в рот.
    Там тупо закончилось место. Я полностью заполнил живот, туго набил горло и теперь из пасти у меня текла какая-то жижа. Джемулан с Орденозией взирали на это с нескрываемым отвращением, а я их даже не осуждал — самому противно. Но я все-таки со вчерашнего вечера не жрамши — даже поросенка не дали скушать… то бишь карася, а не поросенка.
    — Я бы на твоем месте выбрала кого-нибудь поприличнее, — облила меня презрением Орденозия. — Это существо перепачкало мою скатерть.
    — А что мне еще делать, если у вас тут салфеток нет? — наконец сумел выговорить я. — Облизывать руки я не привыкши, уж звиняйте.
    Орденозия посмотрела на меня, как на слабоумного, и опустила руку в небольшое углубление в центре стола. То мгновенно наполнилось водой — искрящейся, жемчужно-прозрачной.
    Вот блин. А я-то думал, что это пепельница такая. Курева у меня с собой нет, так что до проверки дело не дошло.
    — И кидать кости под стол тоже не надо, — добавила Орденозия.
    — Я и не кидаю, — удивился я. — Сами поглядите.
    Орденозия недоверчиво приподняла край скатерти и воззрилась на совершенно чистый мраморный пол. Он был настолько чист, что в нем отразилось ее лицо.
    — А куда же ты тогда девае… ты их что, тоже ешь? — приподняла брови сидка.
    — Я всеядный, — спокойно ответил я. — Дайте мне жареный кирпич с хорошим гарниром — я и его сгрызу.
    Судя по выражению лица Орденозии, она не считала, что этим стоит гордиться.
    — Я бы на твоем месте была осторожна с этим существом, — заметила Орденозия, обращаясь к брату. — Оно может оказаться опасным.
    — За меня не беспокойся, — равнодушно ответил Джемулан.
    — Уверен? Его аура похожа на демоническую.
    — Я не боюсь демонов. Моя мать охотилась на них всю жизнь.
    — И один из них ее убил.
    — Не повезло ей, — пожал плечами Джемулан. — Зато отец после этого смог жениться на твоей матери.
    — Не повезло ему, — усмехнулась Орденозия.
    — Почему? — не удержался я.
    — Потому что моя мать убила его отца, — мерзко улыбнулась Орденозия.
    — Он был и твоим отцом тоже, — сухо напомнил Джемулан.
    — Это не значит, что я должна ему сочувствовать. Кстати, вы долго еще собираетесь меня объедать?
    — Как только вот этот полудурок насытится, — с отвращением покосился в мою сторону Джемулан. Орденозия тоже скривилась.
    Все-таки чувствуется, что сиды — одна из рас эльфов. Этот вечный эльфийский снобизм из них так и прет. Смотрят на меня, как на вошь последнюю.
    — Ладно, я наелся, — прохрипел я, ковыряя в зубах кончиком когтя. — Можем прыгать.
    — Куда на этот раз, братишка? — осведомилась Орденозия.
    — Сначала в Вур, — ответил Джемулан. — Потом на Землю-2006.
    — Вур?.. — не понял я. — Что еще за Вур? Земля же с Эйкром по соседству.
    — Вначале мне нужно сделать еще одно дело.
    — Что еще за дело?
    — Приказ шефа. Нам с тобой велено устранить нашего бывшего агента Вихрпул по прозвищу Рубака.
    — За что?
    — Он убил другого энгаха.
    — За что?
    — Случайно, по всей видимости, — пожал плечами Джемулан. — Но это не имеет значения. Убийство или покушение на убийство коллеги у нас всегда карается смертью.
    — Угу. И где мы его будем искать? Как я понимаю, энгах может быть… где угодно.
    — Но тебя же я нашел, верно? А с Рубакой еще проще. Его Слово было вычеркнуто, он больше не может перемещаться. Застрял в Вуре — это мир в двух шагах отсюда. И мы туда сейчас отправляемся.

Глава 6

    В мире между Эйкром и Вуром мы пробыли от силы минут десять, но впечатления я получил незабываемые. Сами представьте — висишь в пустоте, залитой льющимся из ниоткуда светом, и видишь далеко-далеко впереди… самого себя. Свою собственную спину.
    Я повернулся в другую сторону — и там тоже увидел себя, смотрящего в противоположную сторону. Посмотрел наверх — увидел в необозримой дали пару когтистых ступней и хвост со скорпионьим жалом. Посмотрел вниз — уперся взглядом в собственную макушку и заостренный гребень-полумесяц.
    Я видел самого себя везде, куда бы ни глядел — и рядом с каждым из меня стоял… висел Джемулан. Все пространство вокруг усыпано нами двумя.
    Хотя приходилось очень пристально вглядываться, чтобы понять, что это такое. Не обладай я таким острым зрением, не различил бы ничего, кроме микроскопических точек. Очень уж большое расстояние.
    Конечно, мне стало интересно, что же все-таки я вижу. Я пустил в ход Направление и пораженно понял, что смотрю не на какой-то мираж или оптический обман. Я реально вижу самого себя. А значит, мы находимся в очень, ну просто очень мизерном мире.
    Поначалу я подумал, что это анклав. За время шляния по мирам анклавов я повидал немало — и большую их часть вполне реально облететь за считаные дни… ну пусть недели. На этот, судя по всему, достаточно и часа.
    Однако Джемулан весьма меня удивил, сообщив, что это не анклав, а полноценная вселенная. Я попросил разъяснений, и он скороговоркой поведал, что вселенные, как известно, бесконечны — и это действительно так. Однако планеты тоже в определенном смысле бесконечны — или вы можете найти у шара начало и конец? Вселенная классического типа — четырехмерная гиперсфера… или, в случае Эйкра, четырехмерное кольцо Мёбиуса. Если очень-очень долго лететь в одном направлении, в конце концов вернешься на то место, с которого начинал — в этом и заключается бесконечность вселенной.
    Другое дело, что проверить это на практике невероятно трудно, поскольку протяженность этой гиперсферы — миллиарды световых лет… или даже сотни миллиардов. Тем не менее порой встречаются вселенные и поменьше… а изредка бывают и совсем крошечные. Такие, как эта. Обладая острым зрением, здесь можно увидеть собственную спину — очень-очень далеко впереди.
    На этом месте я перебил Джемулана, спросив, чем же в таком случае нормальная вселенная отличается от анклава.
    — Расположением в метапространстве, — ответил сид. — У полноценной вселенной собственная «клетка в таблице», а анклав — это просто замкнутый кусочек пространства, отделенный или отделившийся от какой-нибудь вселенной. Своего рода пузырек между мирами… или даже внутри мира.
    — Надо же. А я думал, что мир от анклава отличается только размером.
    — Распространенная ошибка. Мир, или вселенная — это самостоятельный четырехмерный континуум, а мирок, или анклав — пространственный сегмент, обособленный от родительского континуума, — повторил еще раз Джемулан. — Но поскольку настолько крошечные вселенные — огромная редкость, многие путаются в терминологии и называют анклавами все маленькие миры скопом.
    — Это да, патрон, — подтвердил внимательно слушавший Рабан. — Мы с Волдресом так всю жизнь и делали.
    — Кстати, ты нас видишь? — спросил Джемулан, пристально вглядываясь в даль.
    — Нас — которые здесь, или других нас — которые там?..
    — Которые там.
    — Вижу.
    — А я нет… хотя раньше видел.
    — Зрение ухудшается? — посочувствовал я.
    — Зрение у меня идеальное.
    — Тогда в чем дело?
    — Кажется, мы уже договорились, что я тебе не учитель, — высокомерно ответил сид. — Давай руку, полудурок, прыгаем в Вур. Совершенно незачем тут болтаться.
    — Может, я все-таки сам нас переброшу? — предложил я. — Ну тебе что, жалко?
    — Ты не сможешь.
    — Почему это?
    — Мы ограничили твое Слово стажерскими правами, — неохотно сообщил Джемулан.
    — И что это значит?
    — Ты можешь перемещаться сам, но не сможешь никого взять с собой.
    — То есть…
    — Да. Если ты попытаешься перебросить нас, то перепрыгнешь один — я останусь здесь. Так что пока я твой куратор — перемещением занимаюсь я.
    — И долго это будет продолжаться?
    — Зависит от твоего поведения. Давай руку.
    Я молча сунул Джемулану среднюю левую ладонь, с трудом подавляя желание выпустить когти.
    Перед тем, как переместить нас, сид на миг задумался, крутанул пальцами, создавая крошечное облачко, и достал из кармана что-то вроде пудреницы. Оттуда он извлек пару желтых конусов, которые тут же сунул себе в ноздри, и еще какой-то шарик, который запихал куда-то в горло.
    — Кстати, как у тебя с дыханием? — неохотно спросил меня Джемулан, покончив с этой процедурой.
    — Лучше всех. Вообще не дышу. А что?
    — Ничего. Раз не дышишь, все нормально.
    Через минуту я понял, в чем дело. Безымянная крошка-вселенная, где мы находились до этого, то ли была заполнена нормальным воздухом, то ли ее физические законы попросту не подозревали о такой вещи, как «дыхание». За время своих странствий я встречал миры, в которых вообще невозможно задохнуться. Легкие перестают функционировать, превращаются в бесполезный атавизм.
    Однако этот новый мир, Вур… в нем воздуха было вдосталь, но он явно не подходил ни для человека, ни для сида.
    Очень-очень плотный воздух. Лишь чуть разреженнее воды. Не совсем бесцветный — в целом видимость нормальная, но хуже, чем на родной Земле. Куда ни глянь, везде плавают каменные глыбы, похожие на исполинские пальцы. Метров по пятьсот в высоту, нижняя часть слегка сужена, оканчивается округлым «набалдашником». Между глыбами во множестве снуют ярко-красные рыбоподобные создания. Изредка попадаются и другие — нежно-голубые, похожие на мурен с длинными плавниками.
    Как и в крошечной вселенной до этого, никакой тверди у нас под ногами не было. Правда, не было и невесомости, как там. Мы висели в этом сверхплотном воздухе… или разреженной воде, медленно погружаясь на дно… во всяком случае, я думаю, что где-то там внизу должно быть дно. Пока что я вижу только бесконечную синеву — что наверху, что внизу. Определить силу тяжести в таких условиях трудно — но мне показалось, что она меньше земной.
    Джемулан кратко сообщил, что Вур — газовый гигант. Его ядро безжизненно, зато плотная и густая атмосфера населена разумными существами — ольквари. Мы сейчас находимся не где-нибудь, а в одном из крупнейших их городов — Воруннохе.
    Эти плавающие вокруг каменные глыбы — не что иное, как здания. Огромные здания. Однако жильцов в них относительно мало — в каждом по паре сотен, не больше. Маловато для небоскреба, изначально рассчитанного на десять тысяч.
    Цивилизация ольквари переживает упадок. Эти существа достигли высот прогресса, обеспечили себя всем, что могли пожелать, победили болезни и голод, покончили с войнами и преступностью. Даже деньги, и те были отменены — наступило такое изобилие, что все товары и услуги стали бесплатными. Большая часть работ перешла на плечи машин, а себе ольквари оставили только интересные и приятные занятия.
    Так наступила стагнация. У ольквари было все — и исчез стимул развиваться. Незачем было что-то делать, ни к чему было работать или учиться — зачем, если можно жить без забот на всем готовом? Немногочисленная часть населения занималась наукой, философией, искусством или спортом — остальные не делали даже этого. Планета превратилась в подобие Сибариса — древнего города роскоши и неги.
    Сейчас на всем Вуре едва ли наберется сотня миллионов жителей, тогда как тысячу лет назад их было больше двадцати миллиардов. Большинство семей ольквари ограничивается одним ребенком, а многие и вовсе умирают бездетными. В размножении попросту исчезла необходимость — благо живут ольквари двести лет с гаком. Наверное, пройдет еще несколько веков, и они окончательно вымрут.
    — Да, когда слишком много хорошего — это тоже плохо… — философски произнес я. — А почему этот ваш Рубака…
    — Вихрпул, — поправил Джемулан.
    — Да мне пофиг. Почему он решил осесть здесь?
    — У него не было выбора. Как только его преступление было обнаружено, мы вычеркнули его Слово. Он застрял там, где находился в тот момент.
    — А ольквари умеют путешествовать между мирами?
    — Не умеют. Это техногенная цивилизация одиннадцатой стадии. Они не создали ни континуумоходов, ни межпространственных врат. Зато освоили межзвездные перелеты.
    — Угу. Значит, этот Рубака…
    — Вихрпул.
    — Пофиг. Значит, он может смотаться на другую планету?
    — Может. Но он здесь.
    — Откуда ты знаешь?
    — Чувствую, — раздул ноздри Джемулан. — Я могу найти любого нашего агента — действующего или уволенного. Действующих, вроде тебя, нахожу сразу же. С теми, чье Слово вычеркнуто, возиться приходится дольше, но рано или поздно я их все равно нахожу.
    Угу. Видимо, что-то вроде моего Направления. Фирменная примочка агентов ОВР, надо полагать. Или какая-то хитрая приблуда — техническая, магическая, техномагическая…
    Мне потребовалось немного времени, чтобы приноровиться. Я отлично летаю по воздуху и великолепно плаваю в воде, но здешняя среда — нечто промежуточное. Размахивать крыльями в полную силу не получается, но и совсем ими не пользоваться нельзя — начинаешь медленно погружаться. Некоторое время покутырявшись из стороны в сторону, я свернул крылья, зацепившись кончиками за бедра, однако оставил достаточное количество перепонки, чтобы получился своеобразный плащ-парус. Помогая себе хвостом и загребая всеми шестью ладонями, я приспособился двигаться с довольно приличной скоростью.
    Зато у Джемулана дела шли из рук вон плохо. За неимением крыльев он был вынужден плыть так же, как плыл бы в воде, но вокруг все-таки воздух — очень плотный, и тем не менее воздух. Сид греб с бешеной частотой и болтал ногами так, словно взбивал масло, однако большая часть этих усилий уходила на то, чтобы просто не погружаться. Двигался он не быстрее бабульки на надувном матрасе.
    Поскольку так мы и до Рождества никуда бы не доплыли, я взял Джемулана на буксир. С грузом моя скорость резко снизилась, но все же километров двадцать в час мы делали. Лучше, чем ничего.
    Лавируя между исполинскими глыбами-зданиями, я гадал, каким образом они держатся в воздухе. Судя по внешнему виду, весить эти дуры должны миллионы тонн. Однако висят себе на одном месте, лишь чуть-чуть колеблются вверх-вниз.
    При ближайшем рассмотрении каждое здание оказалось испещрено отверстиями, затянутыми стекловидным веществом. Роль дверей играли мембраны-занавеси снизу и сверху — однако в них никто не входил и никто не выходил. Мы вообще пока что не встретили ни одного ольквари — только рыбо— и муреноподобные создания, явно играющие здесь ту же роль, что воробьи и голуби в земных городах.
    Пару раз приходилось сворачивать с дороги, избегая падающих или всплывающих фиговин. Джемулан объяснил, что это две главные опасности Вура — «жженые пробки» и «жировые пятна».
    «Жженые пробки» — это крохотные метеориты, которые довольно часто падают с местного неба. Они искусственного происхождения — вокруг планеты вращается плотное кольцо космического мусора, накопившегося за последние тысячелетия. Ольквари давно перестали интересоваться космосом. Вся эта дрянь постепенно сходит с орбиты и периодически шмякается вниз. «Жжеными пробками» их назвали за внешнее сходство — они сильно обгорают, пока летят в плотной атмосфере Вура. Скорость падения у них не особенно высокая, но если долбанет по башке — пишите письма родителям.
    Ну а «жировое пятно» — это алая маслянистая субстанция в форме пузыря. Если «жженые пробки» падают сверху, то «жировые пятна» поднимаются снизу — из ядра планеты. Большая часть Вура — плотный газ, но в центре расположена жидкая масса. Когда в нее что-то падает (какой-нибудь мусор или та самая «жженая пробка»), то брызги образуют легкие, почти невесомые пузыри, которые устремляются в верхние слои атмосферы. Для местных живых организмов (да и для человека) эта субстанция смертельна. Насчет яцхена не знаю, но проверять не хочу.
    А немного погодя я наконец увидел и туземцев. Двое ольквари медленно плыли-летели далеко под нами. Я не знал, насколько именно далеко, поэтому не мог оценить размеры. Удивительно красивые создания — ярко раскрашенные, похожие на помесь морского ската и какой-то райской птицы. Большая часть тела — сине-алый плащ, из-под которого тянется длинный извивающийся хвост.
    Голов я не увидел — они скрывались под округлыми «капюшонами». Там же прятались и конечности — Джемулан сказал, что у ольквари нет ног, зато рук целых шесть, совсем как у меня. На каждой четыре крючковатых пальца с коготками, с помощью которых ольквари выполняют тонкую работу и очень ловко лазают по отвесным поверхностям.
    Я удивился, зачем это нужно существам, живущим на газовом гиганте, но Джемулан сообщил, что атмосфера Вура изобилует парящими скалами — именно их ольквари переделывают в здания. А вот ноги им действительно не нужны — встретить на этой планете горизонтальную поверхность удается не часто.
    Мы плыли в этой безбрежной синеве добрых полтора часа, встретив за это время лишь шестерых прохожих… проплывожих… пролетожих… сами решайте, как их называть. Воруннох выглядел спящим, как российские города утром первого января. Везде ощущение запустения, заброшенности.
    Никакого транспорта я не видел вообще. Неужели ольквари передвигаются исключительно своим ходом? Или они до такой степени деградировали, что разучились пользоваться технологиями, превратившись в нечто вроде элоев Уэллса?
    На этот вопрос Джемулан не ответил. Его вообще порядком раздражало мое неуемное любопытство — самому-то ему, чувствовалось, было трижды наплевать на туземцев и на их мир. Он никогда раньше не бывал в Вуре, а всю информацию о нем почерпнул из своего облачка-компьютера… кстати, прикольная штука, тоже такую хочу.
    — А меня тебе уже мало, патрон? — обиделся Рабан.
    — Тобой пользоваться неудобно.
    — А ирбинкобоем ты пользоваться вообще не сможешь. Это же не прибор, а материализованное заклинание, внедренное в плоть и кровь. Чтобы им овладеть, нужно пройти специальные курсы.
    — Длинные?
    — Когда мы с Волдресом проходили обучение, упрощенный пакет состоял из двенадцати занятий, а полный — из тридцати. Но это только чтобы пользоваться готовыми ирбинкобоями, которые уже полностью настроены и запрограммированы. К тому же до начала занятий уже должны иметься базовые навыки по применению внедренных материализованных заклинаний как таковых. Если хочешь…
    — Достаточно, я понял. Эту штуку изучают все энгахи?
    — Нет, это дополнительные курсы. За отдельную плату.
    — Волдрес ее проходил?
    — Зачем? У него же был я. Я же гораздо лучше, патрон.
    — Ты знаешь не все.
    — Эта штука тоже знает не все, а только то, что в нее вложили. Если ты про терминологию — что есть анклав, а что не есть анклав… извини, патрон, но на этот счет есть разные версии. Я вот по-прежнему считаю, что предыдущий мир следует называть анклавом. Проще разделять по размерам, чем по… всякой непонятной ерунде.
    — А Джемулан считает по-другому.
    — А еще он считает тебя кучкой дерьма. Кому ты больше веришь, патрон, мне или ему?
    Я неопределенно мотнул плечами. Джемулан и без того уже начал на меня коситься, слыша, как я что-то бормочу себе под нос. Со стороны мои диалоги с Рабаном выглядят странно — его-то реплик никто не слышит.
    Ну и плевать мне, собственно. Джемулан знает, что у меня есть мозговой полип керанке, так что должен понимать, с кем я разговариваю. А если он об этом забыл… это ведь его проблемы, нес па?
    На нас наползла огромная тень. Я плавно перевернулся на спину и увидел нечто вроде исполинского дирижабля, плывущего в километре над вершинами парящих скал-зданий. Судя по тому, что у «дирижабля» были плавники и хвост, которым он медленно покачивал из стороны в сторону — это живое существо. Какой-то небесный кит.
    Громадный, падла. Наши земные киты рядом с ним — гуппи аквариумные. Интересно, чем он там питается?
    Меня этот вопрос всегда почему-то интересует в первую очередь.
    Я не успел удовлетворить любопытство. Джемулан дернул меня за руку, поворачивая к зданию слева. Похоже, нашел цель.
    Мы проникли внутрь через мембрану-занавесь в самом низу парящей скалы. Она чуть слышно чмокнула, пропуская сначала Джемулана, затем меня, и мы оказались в просторной шахте, стержнем проходящей через все здание. Кое-где виднелось движение — внутри ольквари оказалось несколько больше, чем снаружи.
    Вот, значит, как выглядит подъезд типичного вурского дома. Один вход внизу, один — наверху, а все стены усыпаны дверями-мембранами, ведущими… видимо, в квартиры. Кольцо за кольцом, вдоль шахты-подъезда поднимаются тысячи квартир. Над каждой мембраной виднеется панель с хитрым значком — то ли номером квартиры, то ли именем квартиранта. Некоторые из них ярко светятся, однако большинство темные.
    Никаких лестниц нет и в помине. Зачем нужны лестницы тем, у кого нет ног? Пол вообще не имеет большого значения для ольквари — они ведь даже спят в вертикальном положении, плотно прилепившись к стене.
    Зато здесь есть лифты. Правда, я их сначала не распознал — ничего похожего на наши кабинки. На стенах тут и там висят голубые комковатые штуковины — при необходимости ольквари просто цепляются за одну из них и взмывают ввысь. Или опускаются. Как они ими управляют, я не понял — никаких кнопок, никаких сенсоров. Вслух они тоже ничего не произносят — да и вообще я пока не знаю, как они общаются.
    На нас не обращали особого внимания. Ольквари поглядывали с любопытством, но не более. Джемулан упомянул, что хотя между мирами эти существа путешествовать не умеют, зато межзвездные перелеты освоили давным-давно. Инопланетяне здесь встречаются не чаще, чем негры в современной Москве, но все же этого достаточно, чтобы всякие странные уродцы не вызывали удивления.
    Уж не знаю, за кого нас здесь принимают — за инопланетных туристов, эмигрантов или вообще гастарбайтеров, но местные городовые пока что не докапываются. И слава богу, а то с документами у меня традиционно плохо. Кроме патента энгаха ничего нет, да и тот сейчас у Джемулана.
    А Джемулан тем временем вытянул из нагрудного кармана… меч. Если бы у меня были брови, они бы сейчас полезли на лоб — настолько неожиданным это оказалось. Нет, конечно, за последние полтора года я повидал больше, чем обычный человек видит за тысячу жизней, но это все равно оказалось неожиданным.
    Я уже говорил, что не ожидал увидеть ничего подобного?
    Да, так вот, об этом мече. Я не особенно разбираюсь в холодном оружии — будучи человеком, я его и в руках-то держал всего пару раз, а яцхену более чем достаточно природного арсенала. И все равно я сразу понял, что меч этот стоит бешеных денег. Как же иначе, если у него в рукояти рубин размером с кулак?
    Сам клинок тоже впечатлял. Голубоватого оттенка, с узорчатыми разводами, удивительно тонкий и гибкий. Джемулан взялся за кончик двумя пальцами и без усилий согнул лезвие в кольцо — но стоило его отпустить, как оно мгновенно распрямилось.
    Осмотрев свое оружие со всех сторон и не найдя никаких изъянов, Джемулан засунул его обратно в нагрудный карман. Фокус, достойный Акопяна.
    — Поднимаемся, — скомандовал сид, резко загребая ладонями.
    В здании воздух был таким же плотным и густым, как снаружи. И в нем точно так же можно было плавать. Мы очень медленно, спиралью двинулись наверх — все выше и выше, пока не добрались до сто восемнадцатого этажа. Номер был написан здесь же, на стене.
    — Здесь, — коротко бросил Джемулан, цепляясь рядом с одной из мембран. — Он здесь.
    До этого момента Джемулан двигался открыто, не скрываясь. Теперь же, когда мы оказались перед входной дверью, он резко замедлил темп.
    Первые пять минут сид вообще не шевелился. Он неподвижно висел на стене и пристально смотрел на мембрану рядом. Его остроконечные уши чуть заметно подрагивали.
    Потом Джемулан сделал нечто странное. Он сложил ладонь лодочкой и медленно провел ею рядом с мембраной, напряженно морща лоб. Другой рукой он крепко держался за стену.
    Я его не отвлекал, ни о чем не спрашивал. Направление уже подсказало мне, что перед мембраной присутствует нечто невидимое и неосязаемое… не знаю, что это, но Джемулан его явно тоже чувствует. Или по крайней мере догадывается о присутствии этой… сигнализации?.. ловушки?..
    Сид водил рукой минуты две — а потом словно схватил что-то и дернул на себя. Я невольно вздрогнул — ощущение было такое, словно раздался хлопок… совершенно беззвучный хлопок. Не знаю, как это описать понятными словами. Если у вас есть чувство Направления, сами поймете, что я имею в виду. А если нет… ну это ваши проблемы, угу?
    — Здесь не пройдем, — подытожил Джемулан. — Двойной блок Залкра. Без специального инструмента не взломать.
    Он отцепился от стены и парой мощных гребков подплыл к соседней двери-мембране. Там не было никакого замка — Джемулан просто толкнул головой, и мембрана с легким чавканьем раздвинулась.
    За ней оказался коридор в форме круглой трубы. Налево и направо отходили ответвления, оканчивающиеся небольшими комнатками, но Джемулан плыл все время прямо.
    Добравшись до самого конца, мы очутились в главном помещении — огромном зале каплевидной формы. Пола как такового в нем не было — стены постепенно сужались, пока не сходились в небольшом черном отверстии. Потолок был, но его полностью скрывали переплетения трубок и проводов. Ну а мебель и приборы крепились к стенам.
    Здесь же был и хозяин квартиры. Хрупкого вида ольквари висел в замысловатой сбруе, всеми шестью руками производя какие-то манипуляции над разноцветными голограммами, окружавшими его со всех сторон. От потолка к нему тянулись два провода, воткнутые в область висков, и гибкая трубка, из которой ольквари что-то с причмокиванием высасывал.
    Увидев нас, хозяин даже не подумал удивиться или испугаться. Он лишь слегка поднял голову и зашевелил пальцами. На стенах ожили два манипулятора, оканчивающихся моргающими глазками, — они изогнулись и уставились прямо на нас.
    — Мои пятьсот семьдесят три брата смотрят на вас с интересом, — прострекотал ольквари. — Шестьдесят один из них уже прокомментировал ваше посещение. Среди комментариев семнадцать — позитивные, шестнадцать — негативные, двадцать семь — нейтральные, один — бессмысленный набор символов. Выпьете что-нибудь?
    Я понимал каждое слово. При перемещении мы, как и положено, получили знание местного языка. Однако ответить я при всем желании не мог — у меня не получилось бы издавать подобный стрекот. Ольквари ведь даже не использовал рта — в нем по-прежнему торчала питательная трубка. Звуки доносились откуда-то из области груди.
    Подождав немного и решив, видимо, что молчание — знак согласия, ольквари быстро зашевелил пальцами одной из рук. От стены тут же отделилось устройство, похожее на металлический шар, увенчанный подносом. На нем возник желтый бесформенный комок, который тут же заколебался и превратился в накрытый крышечкой бокал, полный густой бурлящей пены.
    Этот бокал робот поднес мне. Я осторожно поднял крышечку и внимательно посмотрел на содержимое. Выглядело оно не очень аппетитно. Яцхена довольно сложно отравить, но если жрать все подряд на чужих планетах, можно и заразиться чем-нибудь…
    Джемулан не обращал на меня никакого внимания. Он молча подплыл к левой стене, извлек из кармана штуковину, похожую на карманный фонарик, и начал прыскать из нее каким-то спреем. Закончив с этим, он махнул мне рукой и… принялся протискиваться сквозь стену. Твердая поверхность словно превратилась в гель — податливый, свободно пропускающий сквозь себя. Через несколько секунд из стены торчали уже только ступни, и я поспешил следом.
    Пригубить предложенный напиток я так и не рискнул.
    — Число комментариев достигло двухсот двадцати девяти! — прострекотал мне вслед хозяин квартиры. — Семидесяти трем моим братьям вы нравитесь!
    Подсознательно я ожидал, что изгнанный энгах Рубака — человек. Но он оказался в лучшем случае человекоподобным. Полтора метра ростом, скрюченный, весь покрытый серовато-желтой шерстью, он восседал в подобии автомобильного кресла, прикрепленного к стене, как и любая другая вурская мебель. Я успел заметить, что вместо ног у этого существа растет еще одна пара рук — а потом он мигнул… и исчез.
    — Шикуратр аскр кикхчшорр кцкххх ашкшашх эксерцк ции!.. — раздалось откуда-то сверху. — Сарру чшак!
    Джемулан ответил на том же скрипучем языке. Впрочем, беседовали они недолго — пара реплик с обеих сторон, и тут же перед нами мелькнула смутная тень, выплюнувшая два бритвенно-острых лезвия. Одно вонзилось мне в грудь, легко распоров хитиновую броню, второе исчезло в яркой вспышке, возникшей перед лицом Джемулана.
    — Торокши, — холодно произнес тот, делая резкое движение. В его ладони объявился меч с рубином на рукояти, а из воздуха вывалился обезьяноподобный Рубака… пронзенный насквозь.
    Он был еще жив. Медленно погружаясь на дно… на пол, он хрипел и кашлял, сплевывая кровавые сгустки, зажимал ладонями дыру в животе и с ненавистью глядел в лицо Джемулану.
    Тот равнодушно вытер лезвие о шерсть противника и вернул меч в нагрудный карман. Все произошло феноменально быстро. Я не успел ничего сделать — впрочем, и не пытался. Задание было поручено Джемулану — пусть он с ним и разбирается.
    Джемулан не позаботился о том, чтобы добить умирающего. Однако уходить он тоже не торопился. Сид смотрел на агонию Рубаки холодно и отстраненно, но вместе с тем очень внимательно, словно желая запечатлеть в памяти каждое мгновение.
    — Вы с ним были врагами? — поинтересовался я.
    — Я его почти не знал, — с легким удивлением ответил Джемулан. — Почему ты решил, что мы враждовали?
    — Показалось просто. Может, пойдем уже?
    — Еще немного, — продолжал смотреть Джемулан.

Глава 7

    Я посмотрел на заснеженные крыши и почувствовал, что на душе становится теплее. Возвращение на родину — это всегда приятно.
    Вур и Землю разделяет три шага, так что пришлось пройти через два промежуточных мира — Оркаллу и Пустынь. В том и другом мы провели считанные минуты, но Пустынь я узнал. Тот самый мир степей и пустынь, с которого началась моя карьера энгаха. Именно в Пустынь Рабан перенес меня в самый первый раз. Даже ностальгия нахлынула.
    А теперь мы на Земле. В России. В Москве. Мы высадились на крыше одной из многоэтажек — самое надежное место, чтобы не спалиться. Законопослушные граждане редко лазят по крышам, а незаконопослушные сами не хотят спалиться, так что наши интересы совпадают.
    Последний раз я был на Земле… в июне, кажется. Да, точно, в первых числах июня. А сейчас на дворе декабрь… или уже январь? Неужели я пропустил Новый Год? Беда невелика, конечно, но все-таки досадно…
    Я посчитал на пальцах — нет, все-таки декабрь. Хотя точное число не назову.
    Солнце уже близится к закату — еще часок, и станет совсем темно. Надо позаботиться о ночлеге — не знаю, как скоро нам удастся разыскать Палача, но лучше быть готовым ко всему.
    — Это и есть твой мир? — осведомился Джемулан, брезгливо разглядывая панораму заснеженной Москвы.
    — Он самый, — гордо подтвердил я. — Нравится?
    — Убожество, — коротко резюмировал сид. — Впрочем, от людей не стоит ждать многого.
    — Да куда уж нам… — саркастично хмыкнул я, подавляя желание сбросить этого сноба с крыши.
    Интересно, сиды умеют летать?
    Джемулан подошел к парапету, внимательно разглядывая улицу и прохожих. Постояв так немного, он достал из-за пазухи зеркальце с расческой и принялся расчесываться. Пара секунд — и остроконечные уши полностью скрываются под волосами. Теперь его не отличишь от человека… если не считать костюма. Для наших мест фасончик стремноватый.
    Однако Джемулан исправил и это. Он покрутил пуговицу на воротнике, пошевелил губами… и вся его одежда в мгновение ока изменилась. Теперь сида окутывал белый хитон из тонкой ткани, а поверх был наброшен шерстяной плащ, застегнутый пряжкой на правом плече. Вместо сапог на ногах появились ременные сандалии.
    Изменилась даже косметика. Двойное Sсо лба исчезло, волосы утратили лакированный блеск — зато на щеках появились явные признаки румян, а на губах — помада.
    — Неплохо, — оценил я. — Магия?
    — Просто костюм-перевертыш, — ответил Джемулан. — Сам подстраивается под культурную среду.
    — Как-то он хреново подстраивается.
    — Почему? Разве это не земная одежда? — с сомнением спросил Джемулан, ежась от холода.
    — Угу. Земная. Правда, носили ее пару тысяч лет назад… и не здесь, а в Греции, — с удовольствием сообщил я.
    Джемулан поморщился и снова принялся крутить пуговицу. Костюм тут же изменился — теперь сид красовался в длинной шерстяной тунике, штанах и белом плаще, украшенном пурпурным ромбом. Также на нем появился золотой пояс и куча разных блях и застежек. Вместо сандалий вернулись сапоги — на сей раз обтягивающие, расшитые яркими узорами из шелковых нитей.
    — Как теперь? — осведомился Джемулан.
    — Лучше. Где-нибудь в Византии тебя точно приняли бы за своего.
    В третий раз Джемулан крутанул пуговицу. Кстати, она единственная постоянно оставалась на своем месте.
    Результат однозначно улучшился — теперь сид был одет в несомненно русский костюм. Белый атласный зипун, поверх него расшитый золотом кафтан с высоким стоячим воротником, а поверх кафтана — распахнутая меховая шуба до самых пят. На голове появилась высокая шапка из меха чернобурой лисы, а на ногах — алые сапожки.
    — Исполать тебе, боярин, — ехидно хрюкнул я. — Как там царь-батюшка поживает, Казань взял уже?
    По моему тону Джемулан понял, что опять не попал, и принялся терпеливо работать дальше. Шуба на нем осталась, но изменила фасон. Кафтан превратился в сюртук с пуговицами на талии, зипун — в рубашку с загнутым воротником. На шее появился галстук, на пальцах — золотые перстни, из жилетного кармана высунулась цепочка от часов.
    — Почти! — восхитился я. — Еще сотня лет, и мы у цели!
    Только с пятого раза Джемулан наконец добрался до цели. Современный деловой костюм, дубленка на меху, зимние ботинки, шапка, наручные часы. И ни следа косметики.
    — Ну вот это пойдет, — одобрил я. — Что же ты с первого раза так не оделся?
    — Костюму нужно время, чтобы подстроиться под культурную среду.
    Я еще раз осмотрел его и остался доволен. Теперь даже самый внимательный глаз не распознает в Джемулане нелюдя, прибывшего из другого мира.
    Зато меня даже слепой не примет за человека.
    На Земле-1691 я худо-бедно маскировался с помощью монашеской рясы. Надвинул капюшон поглубже, руки спрятал в рукавах — особо и не заметно. Но тут такая маскировка не прокатит — монах-доминиканец на улицах современной Москвы явление нечастое. Даже не припомню, когда я в последний раз видел у нас кого-то подобного.
    — Думаю, нам придется разделиться, — неохотно сказал я.
    — Нет, — отрезал Джемулан. — Пока не докажешь, что тебе можно доверять, я буду тебя сопровождать.
    — Да я уже большой мальчик, мне не нужно помогать.
    — Я и не собираюсь тебе помогать. Задание твое — работаешь ты и только ты. А я буду за тобой присматривать — чтоб ты еще чего не напортачил. Напортачишь — убью.
    — Знаю уже. Как ты меня сопровождать-то собрался? Это тебе ништяк, ты на человека похож. В целом. А я как должен среди людей ходить, такой страшный?
    — Ну, этому горю нетрудно помочь… — протянул Джемулан.
    — Сухарей не хочу, — ответил я.
    — Что?..
    — Да ничего, это я о своем…
    Джемулан смерил меня очень странным взглядом и протянул небольшой кулон с зеленым камушком.
    — Маскировочный амулет, — коротко прокомментировал он.
    А вот это меня обрадовало. Сколько я шлялся по мирам, но почему-то мне даже в голову не пришло обзавестись чем-нибудь подобным. А ведь в том же Миргороде наверняка можно достать…
    — Спасибо, — надел кулон я. На моей голове без шеи он висел кривовато, но ничего, не свалится. — М-м… а как его включить?
    — Крикни изо всех сил: «Властью Огня и Земли! Во имя Луны и Звезд, Кулон Теней и Огней, дай мне Великую Силу Правды и Справедливости!»
    — Обязательно громко кричать?
    — Обязательно. Как можно громче и проникновеннее.
    Я неохотно откашлялся и заорал во все горло:
    — Властью Огня и Земли! Во имя Луны и Звезд, Кулон Теней и Огней, дай мне Великую Силу Правды и Справедливости!!!
    Ничего не произошло.
    — Эй, он по-прежнему не включается! — возмутился я.
    — Просто еще нужно встать на одну ножку и прокукарекать, — доброжелательно сказал Джемулан.
    — Да ты что, издеваешься?! — не выдержал я.
    — Конечно, — совершенно спокойно произнес Джемулан. — Нужно просто повернуть камень в оправе. Мне просто было интересно, достаточно ли ты глуп, чтобы поверить в такую чушь.
    Я почесал головной гребень, размышляя, злиться ли мне или ну его нафиг. Досадно, конечно, что я купился, как маленький… вечно со мной так. Доверчивый я слишком.
    — Знаете, Евгений Ваганович, яцхена каждый обидеть может… — зловеще сказал я, поворачивая камень в оправе. — Но подумайте о том, стоит ли это делать… Те, кто ссорятся с яцхенами, обычно плохо заканчивают…
    Повернув камень в оправе, я внимательно посмотрел на свои руки. По-прежнему шесть. Ничего не изменилось.
    — По-прежнему работает, — кивнул Джемулан, глядя на меня. — Пошли.
    — Где работает-то?
    Вместо ответа Джемулан молча показал мне зеркало. Я зачарованно уставился на свое отражение… на совершенно человеческое лицо. Светлые волосы, всего лишь два глаза, пара ушей, нос с аккуратными ноздрями, пухлые губы, длинные ресницы… какого хрена?!
    — Это что такое?! — прохрипел я, выхватывая зеркало. — Какого хрена я выгляжу, как баба?!
    — Этот кулон принадлежал моей бабушке, — пожал плечами Джемулан. — У него только один образ — вот этот.
    — Но он женский!
    — Другого нет.
    — [цензура], ну ты… кстати, а зачем твоей бабушке понадобилось косить под человека? Вы же и так почти не отличаетесь.
    — Ты не видел мою бабушку… — криво усмехнулся Джемулан.
    Я еще раз осмотрел свое временное лицо и тело. Довольно симпатичное, и фигурка ничего… но я бы все же предпочел мужскую личину.
    — Давай сгоняем, купим другой кулон, — предложил я.
    — Купи, — пожал плечами Джемулан. — У тебя деньги есть?
    — Нету. Но ведь у тебя должны быть.
    — У меня-то есть. Только я тебе не дам.
    — Жлоб.
    — И так перебьешься. Какая тебе разница, как выглядеть?
    — Ну да, сам-то небось под бизнесмена косишь, а не под бомжа… — пробурчал я. — Вон, часы швейцарские нацепил…
    — Я — это другое дело, — спокойно ответил Джемулан. — Я воплощенное совершенство и должен всегда выглядеть идеально. А ты кто такой?
    И действительно — кто я такой в сравнении с ним? Так, дерьма кучка…
    — Кстати, голос у тебя тоже изменился, — сообщил Джемулан. — Твой реальный тембр к этой личине… не очень подходит.
    Дверь на крышу была закрыта изнутри. Джемулан посмотрел на меня с видом строгого экзаменатора — разве что блокнот не достал. Сам он явно не собирался ничего делать.
    Впрочем, запертая дверь — одна из тех проблем, которые я решаю одним движением руки. Полоснул аккуратненько когтем — и замок разваливается надвое. На площадке девятого этажа никого не оказалось, так что нашего появления никто не заметил.
    Выйдя из подъезда, я запоздало сообразил, что одет не по погоде. Нет, мне-яцхену никакая одежда вовсе не нужна — я и в Антарктиде не замерзну. Но вот моя нынешняя личина… девушки обычно не разгуливают по декабрьской Москве в легоньком сарафане и босоножках. Снег идет, сугробы кругом — а я тут в таком виде. Неудивительно, что прохожие сразу начали оглядываться.
    — Мне нужно сменить костюм, — заявил я, ковыряя волшебный кулон. — Эта штука может что-нибудь сделать?
    — Я бы на твоем месте не трогал камень лишний раз, — предупредил Джемулан. — Если превратишься обратно в демона, местные дикари могут неадекватно отреагировать.
    — Сам знаю. И я не демон.
    Я попытался выпросить у жадного сида хотя бы дубленку — ну чисто чтобы не отсвечивать, — но он наотрез отказал. Оказалось, что его костюм-перевертыш — единое целое. Если одна из его частей отдалится от остальных, то просто растворится в воздухе.
    Я уточнил, насколько должна отдалиться часть одежды от целого. Джемулан ответил, что шагов на двадцать. Я пообещал, что так далеко отходить не буду, так что ничто не мешает ему поделиться дубленкой. Однако Джемулан все равно отказал.
    — Но почему?! — не выдержал я.
    — Потому что я не могу допустить, чтобы мою одежду марал кто-то подобный тебе, — высокомерно сказал сид. — Как я потом буду ее надевать, об этом ты не подумал?
    — Так бы и сказал, что брезгуешь. Врать-то зачем было?
    — Я пытался пощадить твои чувства.
    — Как-то хреново у тебя это получилось.
    — Ты слишком много от меня хочешь. Будь благодарен уже за то, что я дружески говорю с тобой несмотря на все то отвращение, которое ты у меня вызываешь.
    — Спасибо тебе, барин, — поблагодарил я, удерживая левой нижней рукой хвост. Он рефлекторно пытался вонзиться Джемулану в шею. — Век твоей доброты не забуду.
    Шагая рядом с этим сидом, я с ностальгией вспоминал Аурэлиэль. У нее я тоже вызывал тошноту, но она хотя бы отворачивалась, когда блевала.
    Джемулану явно не пришлась по душе русская зима. Он держал голову прямо, словно аршин проглотил, недовольно морщил нос и через каждые три шага брезгливо осматривал подошвы ботинок. Сид вынул дыхательные аппараты, которые носил в Вуре, зато прилепил на грудь что-то вроде розового горчичника. Судя по тому, что застегнуть дубленку он не удосужился, эта штука защищает от холода.
    В отличие от Джемулана, я не переставал глазеть по сторонам. Приятно для разнообразия погулять по родному миру. Здесь ничего не изменилось — все те же здания, все те же бомжи, все те же граффити на стенах. Вон плакат на столбе висит: «Виталий Хмельин. Я иду сам!». Наверное, очередные выборы — в Думу или еще куда-нибудь. А вон вывеска: «Маникюр, педикюр». Кто-то, правда, стер в надписи запятую и исправил последний «-юр» на «-ов».
    Все как обычно, совершенно ничего не изменилось.
    В отличие от меня, Джемулан взирал на город пустыми рыбьими глазами. Легкий интерес в них промелькнул только раз — когда мы проходили мимо гурьбы ребят, кидающих друг другу мячик.
    — Морковка! — вопил ведущий. — Свекла! Колбаса жареная! Колбаса вареная! Колбаса… тухлая!
    Какой-то пацан рефлекторно поймал мяч и тут же его отбросил, но все уже громко веселились:
    — А-а-а, тухлую колбасу съел, тухлую колбасу!!!
    — Что они делают? — недоуменно спросил Джемулан, проходя мимо.
    — Это такая детская игра, — с удовольствием объяснил я. — Я тоже в детстве играл.
    — И в чем смысл?
    — Ну как сказать…
    Вот вы никогда не пробовали объяснить эльфу… сиду из другого мира, как играть в «съедобное-несъедобное»? Задачка не самая простая, уж поверьте на слово. Уж не знаю, во что играют эти остроухие, но Джемулан никак не мог ухватить суть. А когда наконец ухватил, заявил, что это полная глупость.
    — Если слышишь что-то съедобное, надо ловить мяч, если несъедобное — отбрасывать? — уточнил он. — И в чем тут веселье?
    — Веселье в том, что иногда игрок ошибается и ловит какую-нибудь дрянь, — устало объяснял я. — Таким образом он ее как бы съедает. Это смешно.
    Повисла пауза. Потом Джемулан недоверчиво спросил:
    — Это у вас считается смешным?
    — Считается, — мрачно подтвердил я.
    Джемулан закатил глаза с видом «чего еще ждать от этих обезьян».
    Мы шли около часа. Я хотел было поймать такси, но вспомнил, что местных денег у меня нет… и вообще денег нет. Не знаю, как с этой проблемой обычно справляются энгахи, но просить помощи у Джемулана не позволяла гордость. Сам он ничего не говорил, только временами косился в мою сторону, словно делая мысленные отметки.
    Наконец мы добрались до места назначения. Старого кладбища. Солнце уже село, зато выползла луна, освещая кресты и мраморные плиты.
    Джемулан по-прежнему ничего не говорил. Я бы на его месте непременно спросил, какого хрена мы тут забыли, но он помалкивал. Спокойно шагал до самой сторожки — небольшого домика с черепичной крышей.
    В окнах горел свет. Я бесшумно поднялся по крыльцу и надавил кнопку звонка, прислушиваясь к происходящему внутри. Там завозились, забормотали и через полминуты дверь распахнулась. На пороге появился плотный краснорожий дядька с выпученными глазами, толстым носом и вислыми усами. Несмотря на мороз, из одежды на нем были только шлепанцы, линялое синее трико, красная майка с портретом Че Гевары и косынка, обтягивающая лысину.
    — За хаз мы в этом месяце уже платили, проклятые капиталисты! — воскликнул он, гневно раздувая щеки. — Убирайтеся отсюда во имя КПСС!

Глава 8

    Я смотрел на Ефима Макаровича с каким-то даже умилением. Он на редкость туп, ограничен, непрошибаем, въедлив, зануден, придирчив и подозрителен — но мне он по-своему симпатичен. Так бывает симпатичен старый толстый кот, который дерет мебель и обои, везде гадит, постоянно царапается и противно орет… но он живет в квартире испокон веку, так что все к нему привыкли и уже не могут без него обойтись.
    — Здрасьте, Никита Сергеевич, — тепло поздоровался я, протягивая руку. — Гляжу, вы за эти полгода ни хрена не изменились. Все такой же… честный и добропорядочный гражданин.
    — Шо таке?.. — раздул ноздри Щученко, сверля мою ладонь подозрительным взглядом. — Хражданочка, а мы с вами шо, хде-то раньше пересекались? Шо-то мне ваша физиономия не очень знакома, а у мене все-таки профессиональная, значить, память на лица!
    — Полковник, да это же я, Олег, — добродушно напомнил я. — Бритва моя фамилия. Помните?
    — Смутно припоминаю похожее ФИО, — неохотно кивнул Щученко. — Только вы, хражданочка, мне мозги-то не пудрите! На товарищу Бритву вы, значить, похожи меньше, чем я, значить, на английскую королёву! Да и голосок у вас, прямо скажем, не тот!
    — А это у меня маскировка такая удачная, — весело ответил я, поворачивая камень в оправе кулона.
    Судя по тому, как выпучились глаза полковника Щученко, он меня узнал. Еще бы. Меня сложно не узнать. Если мы с вами общались хотя бы пару минут — вы узнаете меня даже через десять лет, гарантирую. Некоторые меня потом во сне видят, вскакивают с радостными воплями.
    А все потому, что я незаурядная личность с уникальным характером.
    — Тю! — присвистнул Щученко. — И вправду — товарищ Бритва, як живой! Я вас теперь, значить, сразу узнал — по оригинальному цвету глаз! Хороший у вас грим, товарищ Бритва, мое вам за это всецелое одобрение! Мы, бывало, в разведке тожа…
    — Ефим Макарыч, кто там?.. — выглянул в прихожую второй человек. — Ой-ей… Олег, ты, что ли?!
    — Угу, — оскалился я. — Накрывай поляну, Лева, твой лучший друг в гости пришел!
    Святогневнев обрадовался мне гораздо больше, чем Щученко. Все ж таки мы с ним настоящие друзья. Я трехглазое шестирукое чудовище, он ходячий мертвец — но мы регулярно пьем вместе уксус.
    В других условиях пили бы водку, но наши организмы спиртное не воспринимают.
    Джемулан смотрел на этих двоих с равнодушием каменного столба. Кажется, его ничуть не обрадовало знакомство с такими замечательными людьми. Я спохватился и представил его:
    — Лева, полковник, знакомьтесь. Это Джемулан Ройя Атаби айки Кйодолья, он…
    — Пач-чиму у этого хражданина волосья до плечов, як у стиляги какого?! — тут же перебил меня Щученко.
    — Это Лев Игнатьевич Святогневнев, доктор каких-то там наук…
    — Очень приятно, — кивнул Святогневнев.
    — А это Ефим Макарович Щученко, он…
    — Идиот!.. — выпалил Щученко.
    — Да, точно, — согласился я.
    — Я, значить, кажу, шо вы, товарищ, наверное, идиот, раз волосья такие отрастил! Или это теперь мода такая заграничная? Не одобряю! Как, говорите, его фамилия?
    — Джемулан.
    — Армянин, что ли? Вы, товарищ Джемулян, подстригитесь как можно скорше, это вам совет от всей нашей коммунистической партии и от мене лично.
    Джемулан ему даже не ответил.
    С тех пор, как я последний раз гостил у Святогневнева, здесь мало что изменилось. В прихожей нас встретил черный доберман Дюк — тоже спокойный, как корабельный якорь. Впрочем, для собаки-зомби такое поведение нормально. Снова я порадовался, что не чувствую запахов — Джемулан достал носовые фильтры, а значит пахнет от псинки не ландышами. А Щученко ничего, даже не морщится. Видно, что привыкший.
    Кроме мертвой собаки в прихожей были только старая тумбочка, вешалка для одежды и две пары ботинок. Совершенно одинаковых.
    — Слушайте, а как вы различаете свои ботинки? — полюбопытствовал я. — Они же совершенно одинаковые.
    — Мои — чистые, — ответил Святогневнев, провожая нас в комнату. — Вы к нам надолго?
    — Как получится, — рассеянно сказал я. — На недельку… или на две… Мне, понимаешь, Палача нужно разыскать…
    — Опять? — вздохнул Святогневнев. — Тебе еще не надоело, Олег?
    — Надоело. Была б моя воля — плюнул бы на него слюной. Но тут, понимаешь, такие обстоятельства… не самые простые…
    — Понимаю. Ладно, располагайтесь, я сейчас матрас достану. Этот твой друг как вообще… местный или тоже… ну, понимаешь?.. — вполголоса спросил Святогневнев, косясь на Джемулана.
    — Пришелец, как и полковник, — подтвердил я. — Но ты не волнуйся, этого я тебе на шею не повешу.
    — Да не, Ефим Макарыч мне не мешает, — отмахнулся Святогневнев. — Мы с ним нормально сработались. На кладбище дежурим в две смены — он днем, я ночью. Зверушек моих он не обижает — даже кормить помогает… кстати, а этот как, в курсе, кто я есть?.. — снова покосился на Джемулана Святогневнев.
    — В курсе, не боись, — успокоил его я.
    О том, что Святогневнев — ходячий мертвец, я сообщил своему куратору по дороге сюда. Тот воспринял эти сведения без малейших эмоций. Вот дедушка Торквемада моментально бы встал на дыбки, а Джемулану глубоко наплевать.
    — Есть хотите? — спросил Святогневнев. — У нас сегодня сосиски с картошкой.
    Прошло всего несколько часов с тех пор, как я нажрался до отвала в горнойском ресторане. Но когда это яцхен отказывался от еды? Я еще не сошел с ума.
    Матрас из подвала выволок мертвый Погонщик Рабов. Довольно странно видеть одного из этих низших демонов Лэнга выполняющим приказы моего друга. Одетый в белый халат Святогневнев командовал им, точно негром на плантации — а зомби послушно делал все, что ему скажут. В его пустых глазах не было и тени разума — так выглядят глаза манекена. Спинные рога Святогневнев ему спилил, и теперь Погонщика Рабов можно было даже принять за человека — очень уродливого горбатого человека с зеленой кожей и красными глазами.
    — Знаешь, Олег, это существо по генетическому коду довольно-таки близко к человеку, — задумчиво произнес Святогневнев. — Именно поэтому на него подействовал мой вирус. По-моему, когда-то это и был человек, но потом его каким-то образом… изменили. Не знаю, как, кто и зачем…
    Я что-то неопределенно промычал, не желая вдаваться в подробности. Как и зачем людей превращали в Погонщиков Рабов, я тоже не знаю. А вот кто это делал, догадаться несложно. Древние, кто же еще. Но это дела давно минувших дней — так давно минувших, что даже в Лэнге об этом мало кто может рассказать.
    Ну а Святогневневу про это и вовсе знать не нужно. Существуют на свете такие вещи, о которых чем меньше знаешь, тем лучше для здоровья. Лично я, например, стараюсь вычеркнуть из памяти весь период моей жизни в Лэнге и не вспоминать о том, что у меня в кармане лежит шкатулка с запечатанным архидемоном.
    — А этот твой… лакей как вообще, на людей-то не нападает? — полюбопытствовал я, чтобы сменить тему.
    — Не, смирный, — помотал головой Святогневнев. — Я же вирус усовершенствовал. Теперь можно и патентовать… хотя я лучше не буду — предчувствия дурные…
    — Угу. Кстати, я вот так и не понял, почему зомби с «Урана» на людей нападали.
    — Ну как… — озадачился Святогневнев. — Разум отмирает, остаются только самые примитивные инстинкты — стремление утолить голод, больше ничего…
    — Да, мне это объяснял профессор… эм-м… Зайцев, что ли?..
    — Зайцева у нас на базе не было. Барсуков, может?
    — Угу, точно, — вспомнил я. — Только это лажа какая-то, по-моему.
    — Почему?
    — Потому что человек так-то не хищный зверь. Вон, другие приматы разве на кого-то нападают? Ну и при чем тут самые примитивные инстинкты?
    — Хм, а ведь логично…
    — И даже если б не так — каннибализм тоже в инстинктах особо не заложен. Бывает, конечно, что одна обезьяна другую убьет и сожрет, но это же у них за стремак считается, нет?
    — Я микробиолог, я в обезьянах как-то не очень, — промямлил Святогневнев. — Может, дело не в инстинктах, а в самом вирусе… Может, это он пытается так распространяться…
    — Хочешь сказать, он разумный?
    — Да ничего я не хочу сказать. Не знаю. Этот проект вообще не следовало начинать — он с самого начала мутный был какой-то…
    — А чего ж начали?
    — Так интересно же было, что получится. Мы ведь все-таки ученые.
    — Угу, — согласился я. — Вот с этого часто и начинается апокалипсис — с того, что кто-то чересчур ученый скажет «а интересно, что получится». Ты уж мне поверь, я в других мирах такое видел.
    — Видел и видел, — пожал плечами Святогневнев. — Пошли жрать лучше.
    Если бы этим вечером кто-нибудь забрел в домик кладбищенского сторожа, его взору предстала бы удивительно мирная картина. На стене тикали ходики, в углу тихо бормотал старенький телевизор-видеодвойка, а на пыльном диване и двух колченогих табуретах сидели мы четверо. Шестирукий трехглазый монстр, живой мертвец в докторском халате, крупного телосложения эльф с породистой харей и полковник КГБ из вселенной победившего коммунизма. Мы уютно кушали печеную картошку, смотрели телевизор и беседовали о всяких пустяках.
    — Вы кушайте, кушайте, товарищ Бритва! — потчевал меня Щученко. — Сосиски я, значить, приготовил лично по моему секретному рецепту!
    — Вкусно, — оценил я. — А что за рецепт?
    — Секретный! — гордо прищурился Щученко.
    — А все-таки?
    — Ну ладно, раскрою, значить, военную тайну, — быстро сдался полковник. — Только вы, значить, никому! Даже ежели пытать будут!
    — Зуб даю, — охотно пообещал я.
    — Слушайте внимательно. Сначала вы, значить, жарите сосиски, а потом… едите.
    Я подождал продолжения. Его не было. Зато рожа полковника аж сияла от самодовольства.
    — Это секретный рецепт? — уточнил я.
    — Передается из поколения в поколение, — важно кивнул Щученко. — Нихто больше не знаеть.
    Сам полковник тоже ел с большим аппетитом. Его щеки раскраснелись, а губы лоснились от масла. Он держал в одной руке картофелину, в другой — сосиску, откусывая поочередно от того и другого. Периодически он менял картошку на кусок ржаного хлеба или помидор.
    — Помидора — истинно коммунистический овощ! — чавкая, объявил Щученко. — Красный, як наше знамя!
    Святогневнев ел скромнее, хотя на аппетит тоже не жаловался. По его правую руку стояла большая бутыль с уксусом, откуда мертвяк наливал себе стакан за стаканом.
    А вот Джемулан кушал чинно, как престарелая графиня за ужином в Букингемском дворце. Он сначала насыпал на тарелку маленькую кучку соли, положил около нее кусочек сливочного масла, затем взял самую аккуратную картофелину — выбирал он минут пять, честное слово! — и осторожно разрезал ее пополам. Чтобы не обжечься, он положил ее на салфетку и все время держал в левой руке. Правой же вооружился чайной ложкой, которой отламывал кусочек масла и чуть прикасался к соли, а потом вынимал ею крошечный кусочек картошки. После этого сид очень долго дул, медленно приближая ложку к лицу, и лишь убедившись, что картошка совершенно остыла, съедал этот злосчастный кусочек. Время от времени он откусывал помидор — ну а к сосискам и хлебу не прикасался совершенно.
    — О, Дзержинский!.. то есть Боярский! — оживленно воскликнул Щученко, переключая каналы. — Кстати, товарищ Бритва, вот вы человек бывалый в разных странах, так объясните мне одну сложную вещь. Почему, значить, когда если в заграничной фильме показывають русского, значить, человека, так он обязательно танцуеть «казачок»? И почему в Москве у них завсегда идеть снег? Даже, значить, в июле идеть!
    — Полковник, это одна из неразрешимых загадок природы… — рассеянно ответил я. — Ученые уже много веков ищут ответ…
    — Кстати, об ученых! — поднял палец Щученко. — Вот вы, товарищ Святогневнев, значить, доктор наук, как раз ученый человек, так объясните мне другую научную захадку! Отчего у кошков всегда рождаются котятки, а у собаков щенятки, и никогда, значить, наобороть не бываеть?
    — Ну, это… — ошарашенно заморгал Святогневнев.
    — Так я и думал! — самодовольно ухмыльнулся Щученко. — Этого ваша хваленая наука объяснить не могёть, так-то!
    — Там по телевизору ничего интересного нет? — перебил его я. — Полгода уже ничего путевого не смотрел.
    — Да нету ничего… — поморщился Святогневнев, забирая у Щученко пульт. — С тех пор, как я поставил спутниковую тарелку на девяносто восемь каналов, смотреть стало совсем нечего… Хотя вот, «Последний герой» идет…
    Я швырнул в пасть еще один помидор и с интересом уставился на экран. Там как раз кого-то выгоняли из племени. Джемулан смотрел на это с равнодушием, а Щученко — с возмущением.
    — Название у ентого «Последнего героя» неправильное! — воскликнул полковник. — Надо эту педарачу назвать, значить, «Банка скорпионов»! Це правильно будеть! А то какие это, к едрене фене, герои?! Герой — это тот, который грудью, значить, на амбразуру лег, шоб товарищей от вогню вражеского заслонить! А не тот, который товарищей всех передушил, шоб поганые миллионы захапать! Це не последний герой, це последний подонок, так я вам кажу!
    — Выпьем за это, — предложил я, поднимая майонезную баночку с уксусом.
    — Вздрогнем, товарищи! — поддержал тост Щученко и тут же остограммился.
    После этого его уже слегка мутноватые глаза снова обратились к телевизору. Там началась реклама.
    — …дамы и господа, вы еще не устали торчать на кухне, разминая картофель? Лично я устал…
    — Бездельник!!! — взревел Щученко, гневно потрясая огурцом. — Лоботряс!!! Работать оне, значить, не хотять, а хотять, шоб за них все, значить, роботы делали! У-у, вражье семя!..
    — Господа, я должен открыть вам страшную тайну, — сообщил я, понизив голос и наклоняясь к столу. — Один из нас… дебил!
    — Какие ужасы вы говорите, товарищ Бритва! — перепугался Щученко. — Хто же эта таинственная личность?
    — Этого мы пока не знаем… — тихо ответил я. — Любой под подозрением…
    — А я воть, кажется, догадываюсь… — пристально посмотрел на Джемулана Щученко. Сид единственный за весь ужин не проронил ни слова.
    Джемулану постелили на ночь в комнате Святогневнева. Меня пристроили у полковника. Таким образом в каждой комнате получилось по одному спящему и одному страдающему бессонницей. Я ведь нормально почти не сплю — так, периодически проваливаюсь в полудрему. А у Святогневнева даже кровати нет — к чему она живому мертвецу?
    Всего в этом домике две комнаты, кухня и довольно большой подвал — его Святогневнев приспособил под лабораторию. Одна из комнат общая, а вторая разделена надвое книжным стеллажом, так что получилось две маленькие спальни. И та из них, в которой последние полгода квартирует полковник Щученко, сильно изменилась с моего последнего посещения. Теперь на стене висят рядком портреты — Ленин, Сталин и почему-то Новодворская. Причем с траурной ленточкой. Этому я немного удивился и хотел спросить, что это значит.
    — Полковник, а…
    — Чей портреть мы видим дома, в светлой комнате своей, чье лицо нам всем знакомо, хто, значить, всегда был друг детей? — немелодично запел Щученко, не давая мне вставить слово. — Это Ленин дорогой, это Ленин наш родной!
    — Полковник, я…
    — А ето, товарищ Бритва, наш любимый товарищ Сталин! — ткнул пальцем Щученко. — Запомните это доброе усатое лицо! Именно он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой!
    — Угу. И стоят растерянные крестьяне с бомбой вместо сохи, думают — как же теперь землю пахать? — пробормотал я.
    — Шо вы там говорите, товарищ Бритва? — не расслышал Щученко.
    — Да ничего особенного, не обращайте внимания. Насчет портретов…
    — А портреть товарища Саулова я здесь приобресть не смог! — посетовал Щученко. — Непорядок!
    — Да где ж его тут приобретешь… — посочувствовал я. — Так вот, я спросить хотел — а Новодворская-то тут у вас с какого хрена? Она же вроде как по другую сторону баррикад… или я что-то путаю?
    — Тут хазус, товарищ Бритва, — серьезно объяснил Щученко. — Вот эта самая местная хражданка, она ведь просто вылитая моя мама! Ну просто копия!
    — Ах вот в чем дело…
    — Именно в етом! Я ж маму покойную так любил, так любил… Это ж она из меня человека сделала, воспитала настоящим, значить, коммунистом!
    Я с интересом посмотрел на Ефима Макаровича. Значит, вот как выглядел бы сын Валерии Ильиничны…
    Кроме портретов в комнате был небольшой столик, раскладушка, ночник с зеленым абажуром и подоконник с горой всевозможного хлама — пустые бутылки из-под шампуня, непишущие фломастеры и авторучки, спутанные провода, просроченные лекарства и прочий мусор. Не знаю, где полковник все это берет и зачем хранит у себя. Видимо, синдром Плюшкина.
    Еще здесь был стеллаж с небольшим количеством книг и большим — видеокассет и компакт-дисков. Я принялся разглядывать названия и пришел в недоумение. Почти всю фильмотеку Ефима Макаровича составляла порнография.
    — У, полковник, как вас развратила вся эта капиталистическая роскошь… — пораженно протянул я.
    — Не подумайте дурного, товарищ Бритва! — замахал руками Щученко, выхватывая у меня кассету с двумя пухленькими блондиночками. — Ето я, значить, изучаю разложение вероятного противника, шоб быть в курсе положения дел. Ух, какая же хадость, какая же хадость! Вам ентого смотреть ни в коем случае не рекомендую. Запрещено партией и правительством, карается по законам военного времени.
    — А вам можно?
    — Мне можно, — кивнул Щученко. — Я, значить, старый политработник, закаленный в боях, труде и личной жизне. Я выдержу. Я усе выдержу. Пройду, значить, в одиночку через весь ентот похабный ад и не оплошаю. А воть ваши неокрепшие инопланетянские нервы могуть и дрогнуть при виде такого отвратительного капиталистического разврату.
    — Так значит, посмотреть нельзя? — попытался отнять кассету я. — Ну хоть одним глазком?
    — А зачем вам на енту хадость смотреть? — подозрительно прищурился Щученко. — Зачем, воть скажите? Хотите, значить, подро… бности узнать? Так там вовсе и не на что др… аматизировать, ето я вам гарантировываю! Срам один и похабщина! Отдайте сюды и не берите больше.
    Решив не поднимать бучу, а просто подождать, когда полковник уснет, я перевернулся вниз головой и зацепился ногами за крюк в потолке. По идее, там должна висеть люстра, но люстры у Щученко нет — только ночник. Зато в подвале теперь люстра висит — Святогневнев наконец озаботился сделать себе в лаборатории верхнее освещение. Ему-то хорошо, а вот я лишился привычного места отдыха — раньше-то я всегда в подвале спал, в полном комфорте. А тут попробуй усни, когда внизу храпит товарищ полковник…
    — А вы как тут вообще поживаете, Никита Сергеич? — спросил я ворочающегося Щученко. — Домой-то еще не надумали? Я могу вас переправить обратно, если хотите… хотя нет, сейчас не могу, меня же в правах ограничили. Зато Джемулан может. Попросить его?
    — Нет, спасибочки, — сонно отказался полковник. — Дома и без мене есть кому о всемирной революции подумать, а тута без мене никак не обойдутся. Я, между прочем, недавно в КПЛО вступил!
    — Это что за зверь?
    — Коммунисты Петербурга и Ленинградской Области! — гордо расшифровал аббревиатуру Щученко.
    — А почему Петербурга? — не понял я.
    — Потому что это самая замечательная коммунистическая партия из тех, что еще остались в ентой вашей прогнившей стране Буржуинии! Там состоят самые твердые и ответственные коммунисты! Мне там очень понравилось! И меня там тоже очень ценят! Я для них уже целую кучу статей написал!
    — Даже так? — поразился я. — И их что, где-то напечатали?
    — В поханых интернетах лежать, на станице нашей дорогой партии. Там вы, значить, можете почитать мои статьи — я их под рабочим псевдонимом пишу — или можете вступить в партию. Рекомендую вступить в партию.
    — Обязательно подумаю об этом, — пообещал я.
    — А тут не об чем думать, товарищ Бритва. Вступайте, значить, и никаких гвоздей. Нам инопланетные товарищи усегда пригодятся.
    — Угу. Непременно… — пробормотал я, уже погружаясь в дремотное оцепенение.

Глава 9

    Я проснулся в три часа ночи. Проснулся от тихого дребезжащего звука, доносящегося из прихожей. Телефон. Потянувшись вокруг Направлением, я почувствовал, что Святогневнева нет дома. Видимо, пошел с обходом. Щученко храпит, как паровоз. На Джемулана надеяться и вовсе нечего. Остаюсь только я.
    Бесшумно перевернувшись, я отцепился от крюка и мягко спрыгнул на пол. В темноте я вижу отлично. Выскользнув за дверь, я поднял трубку и хрипло сказал:
    — Слушаю.
    — Это бассейн? — донеслось до меня.
    — Это квартира.
    — А тогда почему вы в трусах? — спросил радостный голос.
    — Мужик, я без трусов, — снисходительно ответил я. — На меня никакие трусы не налезают.
    — Почему?
    — Хвост мешает.
    На той стороне пару секунд молчали, а потом одобрительно сказали:
    — Молодец!
    Я положил трубку на рычаг и хмыкнул. Идиотский розыгрыш. Да еще и древний, как дерьмо мамонта. Мы в училище оригинальней развлекались… хотя где оно теперь, то училище?
    От таких мыслей мне сразу взгрустнулось. Пойти ли еще подремать? Или пошарить в холодильнике на предмет легкого ночного перекуса? Или, может, выбраться наружу, полетать над ночной Москвой?
    На этом последнем я и остановился. Если и есть в жизни яцхена светлые стороны, так это возможность летать. Когда я был человеком, то даже не догадывался, какого счастья лишен, бескрылый.
    Домой я вернулся в семь утра. Меня никто не заметил — много ли людей бродят по улицам декабрьскими ночами? Многие ли из них смотрят в черное небо, затянутое тучами? В новогоднюю ночь — да, многие. Но сегодня еще только двадцатое декабря, так что свидетелей у моей прогулки не оказалось.
    Я тихо проскользнул в кухню. На плите аппетитно шкворчали сосиски, а Святогневнев возился с тостером. Щученко стоял у темного окна, глядя в него, как в зеркало, и брился электробритвой. Усы он старательно обходил стороной, а вот подбородок выскоблил до идеальной гладкости.
    — Здорово, Олег, — кивнул мне Святогневнев.
    — Доброе утро, Лева. А где Джемулан?
    — Мужик тот?.. Да дрыхнет еще. Как сурок.
    — Ну пускай дрыхнет пока… Представляешь, Лева, а мне сегодня сон приснился, — поделился я.
    — Яцхенам снятся сны? — удивился Святогневнев.
    — В том-то и дело, что обычно я без снов дремлю — так, проваливаюсь куда-то и… ну и так далее. А сегодня вот приснился… да еще странный такой. Как будто я снова человек, а за мной гонится… я сам. Только нынешний, шестирукий.
    — Шо значить снова человек? — насторожился Щученко. — Вы ж инопланетянин! Пришелец с ентого… как его… Альдебарана, что ли?.. Запамятовал, шо вы мне там в анкете накалякали.
    — Полковник, я же вам уже говорил — я не инопланетянин.
    — А хто ж тогда?!
    — Демон, — досадливо огрызнулся я.
    — Вы мне это бросьте, товарищ Бритва! — погрозил пальцем Щученко. — Существование инопланетных товарищей я еще в принципе согласен допустить, поскольку это не противоречит советской науке и неоднократно предсказывалось советской научной фантастикой в лице, значить, товарищей Толстого и Солженицына. А демоны и прочая нечисть — это все бесовщина и мракобесие. Такое, значить, только в отсталых буржуйских странах бываеть.
    — Ну и хрен с ним, — отмахнулся я. — Лева, у тебя сонника случайно нет? Охота глянуть, к чему такие сны снятся.
    — Нету у меня сонника, — снял сковороду с плиты Святогневнев. — Мне вообще ничего не снится… да я и не сплю, собственно.
    — Знамо дело. А вам что сегодня снилось, полковник? — полюбопытствовал я.
    — Глупейший, значить, вопрос. Запомните, товарищ Бритва, настоящему, значить, коммунисту могуть сниться только вожди мирового пролетариата или победа мирового коммунизма!
    — А голая женщина не может присниться?
    — Только ежели Надежда Константиновна Крупская!
    — А вам что сегодня снилось, товарищ куратор? — спросил я у Джемулана, как раз вошедшего в кухню.
    Сид окинул нас троих пренебрежительным взглядом. Увиденное ему явно не понравилось. Он вытер совершенно сухие руки совершенно сухим полотенцем и ядовито процедил:
    — Если у вас есть время болтать о таких глупостях, быть может у вас найдется и время объяснить мне, почему из кранов не идет вода?
    — Так отключили еще третьего дня, — пожал плечами Святогневнев. — Ремонтные работы у нас — до конца недели воды не будет. Никакой — ни горячей, ни холодной.
    — Серьезно? — огорчился я.
    — Ну а кого волнует, что кладбищенскому сторожу помыться негде? — посетовал Святогневнев. — А идти в ЖЭУ скандалить мне не с руки — они и так на меня косятся последнее время. Фиг уж знает, почему.
    — Может, они там просто все антисемиты? — предположил я.
    — Так я же не еврей.
    — Да это я так шучу.
    — А… Извини, Олег, я просто не всегда понимаю, когда ты шутишь, а когда тупишь.
    — Я всегда шучу, — обиделся я. — Я вообще по жизни добрый и веселый человек. Просто кое у кого нет чувства юмора, и эти кое-кто не понимают моих шуток. Не буду называть конкретные имена.
    Джемулан все же кое-как ополоснул рожу водой из ведра. Святогневнев с утра сходил на колонку. Однако этого сиду показалось недостаточно — он даже собрался прыгнуть в другой мир чисто для того, чтобы принять ванну.
    — Думаю, Хорадзима подойдет, — задумчиво произнес Джемулан, сверившись с ирбинкобоем. — Среди его достопримечательностей названа знаменитая на сотню миров купальня. Если верить рекламному проспекту, ее посещают даже боги.
    — Правда, что ли? — усомнился я.
    — Реклама обычно сильно преувеличивает. Но даже если там в тысячу раз хуже, чем обещают, это все равно лучше ржавого ведра с ледяной водой.
    — Можно подумать, у нас тут бани плохие, — обиделся за державу я. — А ты вот в Сандунах бывал? Если не бывал, тогда молчи лучше.
    Признаться, в Сандуновских банях я и сам не бывал. В Москву я впервые нагрянул уже будучи яцхеном, а в этом виде достаточно сложно посещать общественные места. Особенно такие, где все голые.
    Ну вот теперь и восполню пробел.
    Услышав о походе в баню, оживился и Щученко. Полковник любил и ценил хорошую парилку.
    — Езжайте на метро до «Кузнецкого Моста», а там дуйте по «Неглинной», пока не дойдете до Звонарского, — проинструктировал нас Святогневнев. — Найдете сами-то?
    — Вы, товарищ Святогневнев, не волновайтесь, значить, по пустякам, — надул щеки Щученко. — Я усю жизнь в столице нашей родины прожил — чать не заблужусь.
    — Только это другая Москва была… — пробормотал я. — Порт пяти морей…
    — Одного моря, — поправил Щученко. — Советского.
    Деньгами на расходы нас снабдил Святогневнев. Полгода назад, когда я исполнял желания пацанов, решивших поиграть в демонологов, мне в руки упала кругленькая сумма — без малого миллион долларов. В Лэнге от этих зеленых бумажек толку чуть, так что я без сожалений отдал их знакомому мертвецу. Святогневнев, будучи довольно скромен в быту, потратил немного на всякие научные прибамбасы, но большую часть просто закопал в подвале. Класть в банк не стал — побоялся, что начнут спрашивать, откуда у кладбищенского сторожа такие деньжищи.
    Я немного тревожился, что Джемулан испугается спускаться в черное жерло подземки. А если все-таки спустится — перетрусит поезда метро. Ну знаете, как старик Хоттабыч шарахался от всякого такого.
    Однако мои страхи были беспочвенны. Джемулан — не какой-то средневековый крестьянин, а матерый энгах с огромным опытом. Он бывал в сотнях миров — от первобытных до сверхразвитых. На такое чудо света, как московское метро, сид взирал с неизменным равнодушием и вел себя так, словно прожил здесь всю жизнь. Ничто в нем не выдавало чужака.
    У меня и то проблем возникло больше — я замешкался с турникетом, не сообразив поначалу, куда прикладывать карточку. Давно не доводилось ездить в метро. А Джемулан проделал это одним машинальным движением — ну точно коренной москвич.
    Немного погодя я заметил, что равнодушие Джемулана — лишь кажущееся. Сид очень цепко и внимательно наблюдал за происходящим вокруг, буквально фотографируя глазами каждого встречного. Машинальность его жеста у турникета не была естественной — он очень искусно скопировал действия проходившего перед ним.
    Наверное, именно таким вещам и учат в академии энгахов. Сливаться с толпой, становиться своим в каждом посещенном мире…
    — Именно так, патрон, — подтвердил Рабан. Он, как всегда, следил за моими мыслями. — Волдреса этому тоже учили.
    — Зато меня не учили, — пробормотал я.
    Было очень приятно в кои-то веки ехать среди нормальных людей в нормальном вагоне метро. Народу вокруг больше, чем в жопе у негра, но никто от меня не шарахается, никто не косится с подозрением, не хватается за оружие и не осеняет себя крестным знамением. Все-таки очень полезный кулончик мне достался.
    Жаль только, что я замаскирован под девицу. Причем довольно-таки симпатичную — уже дважды ловил на себе мужские взгляды. Один паренек студенческого возраста вообще решил побыть джентльменом и настойчиво пытался уступить мне место.
    — Девушка, садитесь, — уже во второй раз предлагал он.
    — Спасибо, я постою, — во второй раз отвечал я.
    — Да садитесь, ладно вам!
    Блин, ну вот как этому пионеру объяснить, что это я только выгляжу девушкой, а на самом деле оживший ночной кошмар?
    Чтобы отвязаться, я все-таки уселся. Зря. Студент сразу же решил, что теперь мы с ним друзья, и двинулся дальше.
    — Девушка, а разрешите с вами познакомиться? — предложил он. — Вот меня Виктором зовут, а вас?
    — А меня нет.
    — Ну девушка, ну как вас зовут?
    — А ты угадай, — огрызнулся я.
    — Интересно, давайте попробуем! — оживился Виктор. — Катя?
    — Нет.
    — Маша?
    — Нет.
    — Марина?
    — Нет.
    — Ира?
    — Нет.
    — Оля?
    — Близко. Но все равно неправильно.
    — Близко, но неправильно… эм-м-м… не знаю, сдаюсь. Так как все-таки?
    — Олегом меня зовут. Знакомиться не передумал?
    Мой незадачливый ухажер крепко задумался. Кажется, он пытался сообразить, шучу ли я или говорю серьезно. И если серьезно — как это понять? В единственное возможное объяснение ему явно не верилось — уж больно женственной личиной меня снабдил волшебный кулон.
    Не знаю, что бы он надумал, но тут как раз объявили «Кузнецкий Мост».
    — Давненько я в баньке не был… — предвкушающе потер руки Щученко, поднимаясь на эскалаторе. — Для вас, товарищи, наша русская баня — дело, значить, новое, незнакомое. Я вам кажу так — самый лучший пар как раз с утра, по первачку. Только подолгу, значить, не парьтесь, если привычки нет — сморить могеть. Шапки-веники-то все взяли?
    Джемулан посмотрел на полковника коровьим взглядом.
    — Да веник там купить можно, наверное… — с сомнением произнес я.
    — А вы, значить, не перенимайте всякие буржуйские замашки, товарищ Бритва! — нахмурился Щученко. — Купять они, бохатые все стали! Свое добро надо иметь! Я воть, значить, с запасцем захватил, поделюсь уж с товарищами. Только шоб потом все вернули! Под распиську выдавать буду.
    И он действительно взял с нас расписки. Еще в фойе полковник плюхнул на пол пухлый портфель, который все это время волок под мышкой, и стал с невероятной скоростью доставать из него разные предметы. Оттуда поочередно появились: широкополая войлочная шляпа, термос, полотенце, полевой бинокль, аптечка, противогаз, гаечный ключ, кожаные рукавицы, бутылка водки «Столичная», мыло, пачка сигарет, еще одно мыло, ножницы, мочалка, пемза, расческа, электробритва, граненый стакан, чалма, силикатный кирпич, вьетнамская мазь «Золотая звезда», баночка липового меда, целлофановый пакет с рафинадом, банка с горчицей, упаковка растворимого кофе, засушенная на бумажном листе ромашка, пачка сливочного масла, женский купальник, резиновые тапки, щетка для одежды, брезентовые рукавицы, стетоскоп, тюбетейка, мегафон, подтаявшая шоколадка и наконец веники — березовый, дубовый и эвкалиптовый. Как столько добра уместилось в одном портфеле — я не знаю.
    — А вы полковник, как я погляжу, все такой же хомяк в душе… — протянул я, разглядывая это богатство.
    — Вы, товарищ Бритва, мне эти поповские штучки бросьте! — строго ответил Щученко, выбирая себе веник. — Никакой души у меня нету!
    — У всех есть, а у вас нет? — удивился я.
    — У всех нету! Душа и всякая прочая чертовщина — это все суеверия, мракобесие и религиозьный дурман!
    — Да ну? — хмыкнул я. — Может, поспорим?
    — Об чем нам с вами спорить, товарищ Бритва? Я же, значить, в академии полный курс прослушал по этому, как его… научному ахтеизьму! Партия уверенно сказала, шо никаких богов, значить, нету!
    — А если найду? — лениво поинтересовался я.
    — И не найдете, и не старайтеся. Сколько наших советских космонавтов туда летало, и ничего, значить, не нашло.
    — А, ну это аргумент, — согласился я. — Если уж космонавты не нашли, тогда конечно…
    — Вот то-то же. Держите, значить, евкалиптовый веник. Вам, как инопланетному товарищу, он полезней всего будеть.
    Джемулану Щученко, подумав, выдал березовый веник, а себе оставил дубовый. Уж не знаю, какими соображениями он при этом руководствовался.
    Кроме того Щученко выдал нам по шапке — мне широкополую войлочную, а Джемулану тюбетейку. Себе он оставил чалму. Опять же не могу сказать, почему полковник распределил их именно так, но явно неспроста — очень уж долго он шевелил губами и о чем-то думал.
    Может, прикидывал, что на ком будет лучше смотреться?
    — Ну, удачно вам попариться, товарищ Бритва, — кивнул Щученко. — Идемте, товарищ Джемулян — нам с вами туды, а товарищу Бритву вон туде.
    — Куде-куде мне? — не понял я. — А чего мне с вами не пойти?
    — Не рекомендую, — покачал головой Щученко. — Из-за вашей удачной маскировки, значить, могуть неправильно понять. Так шо, значить, прямая дорога вам в женское отделение.
    — Я — в женское отделение?! — возмутился я. — Да вы что, охренели?! Хотя минуточку… а почему я, собственно, возмущаюсь?..
    Через три часа я вышел из парной в очень хорошем настроении, задумчивый и расслабленный. Если вдуматься, кулончик мне достался очень даже неплохой…
    Сандуновские бани вполне оправдали свою репутацию. Не знаю, как мужское отделение, а женское напоминало скорее роскошное спа, чем простую купальню. Жаль, что при моей физиологии сложно получить удовольствие от парения или душа Шарко, не говоря уж о солярии. Чтобы я хоть что-то почувствовал, нужна как минимум кислотная ванна.
    И от массажа пришлось отказаться — не уверен, обманывает ли волшебный кулон осязание так же, как зрение и слух. Представляете — дотрагиваетесь вы вот так до симпатичной девушки… а она на ощупь жесткая, шершавая, да еще и с шипами. Так и заикой недолго остаться.
    Щученко и Джемулан вышли вскоре после меня. Мой куратор слегка пошатывался и тяжело дышал. Его глаза налились кровью, а кожа стала красной, как у вареного рака. Похоже, сиды не слишком хорошо переносят пар.
    Зато полковник выглядел счастливым, как в первый день отпуска. Он аж лоснился от удовольствия и довольно мурлыкал:
    — Коммунисты-коммунисты, руки чисты, ноги чисты, а подмышки так душисты…
    — С легким паром, — поприветствовал их я.
    — И вам, значить, не хворать, — икнул Щученко. — А шо, товарищи, не посетить ли нам теперь, значить, буфеть? Культурный отдых ответственных товарищей — он, значить, без буфета быть никак не могёть.
    Буфет в Сандуны не завезли, зато ресторан нашелся — и преотличный. Сводчатый потолок, витражи — лепота, да и только. Даже Джемулан пробурчал что-то одобрительное — а он у нас известный сноб.
    Я сразу чирканул пальцем по доброй половине меню, заказав себе красную икру, салат из курицы, салат из морепродуктов, отварных раков, тройную порцию креветок, хачапури, какую-то китайскую дрянь с гребешками и крабами, жареные пельмени, самсу с бараниной, язычки ягнят, китайский суп с пельмешками, телятину на кости, свиной шашлык, свинину по-деревенски, свинину в кислом соусе, жареную утиную грудку, куриную котлету, стейк из семги, рисовую лапшу, соевые ростки с луком, вареники с вишней и ягодное мороженое. Официантка мило улыбалась, слушая мой заказ, но моргала почему-то все чаще и чаще.
    — Это, значит, мне, — подытожил я, откладывая меню. — Заказывайте, Ефим Макарыч.
    — Так это вам одной?! — не удержалась официантка.
    — Вы, хражданочка, не отвлекайтесь от работы, — попросил Щученко. — Я, значить, буду селедочку, буженину, оливье, солянку, манты и шашлык.
    — Свиной, бараний?
    — А какой, значить, будеть, тот и несите. А вы чего так долго выбираете, товарищ Джемулян?
    Джемулан заказал греческий салат, крем-суп из брокколи, соевые ростки с зеленым луком и свежие ягоды. Как и подавляющее большинство эльфов, он придерживался строгой вегетарианской диеты. Не по каким-то принципам или религиозным заморочкам, а просто потому, что для эльфа мясо — как для человека древесная кора. Неприятно на вкус, трудно разжевать и грозит несварением желудка.
    Еще мы взяли пиво. Много пива. Правда, пили его только мы с Щученко — Джемулан ограничился фруктовым соком. Но вообще неплохо так посидели — жалко, Святогневнев с нами не пошел.
    — Значит, слушайте анекдот, — разгрызая последнюю креветку, произнес я. — Гуляют по глубокому снегу две собаки — овчарка и такса. Овчарка говорит: «Я себе все ноги отморозила». А такса отвечает… отвечает… э-э… твою мать, забыл совсем, что она там отвечает. Ну да и хрен с ним. Давайте лучше в города играть.
    — Начинайте, товарищ Бритва, — кивнул Щученко.
    — Москва.
    — Армавир! — ответил Щученко.
    Мы уставились на Джемулана. Тот уставился на нас, не прекращая есть суп. Кажется, в города ему играть не хотелось.
    — Рязань, — подождав немного, сказал я.
    — Новгород!
    — Днепропетровск.
    — Кызыл-белдеш!
    — А это где такое?
    — В Уйгурской Советской Социалистической Республике. Я там служил.
    — Угу, — задумался я. — Знаете, полковник, что-то неохота мне в города играть. Давайте лучше в шарады.
    — Ну давайте. А как?
    — Задумайте какого-нибудь известного человека, а я буду угадывать.
    — Так их же ж, значить, много — известных. Вы ведь долго угадывать будете.
    — Так я же вам вопросы задавать буду. А вы на них отвечайте — да или нет. Если я за двадцать вопросов не смогу отгадать — значит, проиграл.
    — Да не, вы все равно не отгадаете.
    — Ну а давайте попробуем.
    — Ну давайте, товарищ Бритва, я перший тогда загадываю.
    — Реальный человек или вымышленный? — спросил я.
    — Реальный.
    — Мужчина или женщина?
    — Мужчина.
    — Русский или иностранец?
    — Русский.
    — Молодой или старый?
    — Всегда молодой.
    — Ваш родственник?
    — Неть…
    — Ваш знакомый?
    — Неть…
    — Он еще жив?
    — Неть…
    — Он жил в двадцатом веке?
    — Да.
    — Коммунист?
    — Да.
    — Носил бородку?
    — Да.
    — Лежит в Мавзолее?
    — Да.
    — Ленин?
    — Да! Ловко это вы меня, товарищ Бритва! — восхитился и обрадовался Щученко. — Ху-ху-ху! Ловко! Ху-ху-ху! Инопланетянские технологии по чтению народных мыслей?
    — Угу. Что-то наподобие.
    — Кто такой этот ваш Ленин? — обратил на нас тусклый взгляд Джемулан.
    — Да это гриб один, — отмахнулся я.
    — Гриб?..
    — Угу. Типа подосиновика.
    — Шо таке?! — выпучил глаза Щученко. — Вы шо таке говорите, товарищ Бритва?! Самого Владимира Ильича грибом назвали! Да я его своими глазами видел!
    — Живого?
    — Как живого! Ленин — он и сейчас живее всех живых! Воть вы, товарищ Бритва, в Мавзолее бывали?
    — Не приходилось как-то, — вежливо ответил я.
    — А я бывал! И не един раз, не два, а цельных семь! Пять раз в настоящей Москве, и два раза — в ентой вашей поганой буржуинской!
    — Ну… поздравляю.
    — Только вот не пойму я никак эту заковыку… — задумчиво произнес Щученко. — Как так может быть, что Ленина два? У нас, значить, один, а у вас… еще один! Какой же настоящий?
    — Оба настоящие, — ответил я.
    — Так не бываеть.
    — Я вас уверяю, полковник, они оба настоящие. Просто Ленин — он как Вишну. Со множеством аватар.
    — Шо еще за вишня? — рассердился Щученко. — Вы мне тут не это! Говорите, да не заговаривайтесь! Развели, понимаешь, антисоветчину! Вишни-черешни всякие! Я вас за такие слова и к стенке могу — по законам, значить, военного времени!
    — А у нас что, с кем-то война? — удивился я.
    — У нас завсегда война!
    — С кем?
    — С проклятым капитализьмом и его буржуинскими прихвостнями! Вы, кстати, икорку доедать будете? Если не будете, давайте сюда, я ее раскулачу!
    Икру я хотел съесть сам, но будучи удивительно добрым и щедрым яцхеном, уступил ее полковнику.
    Мне все равно еще много осталось.

Глава 10

    Две следующие недели я занимался розыском Палача. Я и до этого пробовал его отыскать, но раньше в этом не было особой необходимости. А теперь необходимость появилась — чую, проклятые энгахи от меня не отстанут, пока я не закрою контракт. Да и после… ладно, об этом мы подумаем потом.
    Джемулан даже не пытался мне помогать. Он лишь каждый день напоминал, чтобы я не затягивал с работой — сам же не ударял пальцем о палец. Вообще, мне с каждым днем все меньше нравился этот тип. Холеный, напыщенный, высокомерный, считающий себя даже не пупом земли, а стержнем, на котором держится небесный свод. А как он цедит слова при разговоре, с какой брезгливостью на меня смотрит! Так и хочется кирпичом заехать.
    Не был бы я благочестивым монахом, давно бы кишки ему выпустил, да вокруг дерева обмотал… эльфы как раз любят так делать.
    Как я уже сказал, в поисках мне приходилось рассчитывать только на себя. Даже чувство Направления не могло ничем помочь — Палача оно не обнаруживает. Нас с этим биороботом сделали на одном конвейере, и в нем это самое Направление тоже есть — а заодно и умение его блокировать. Так что приходится работать старым добрым дедуктивным методом.
    Хотя Шерлок Холмс из меня тот еще…
    Я начал поиски с вокзалов. Последний раз мы с Палачом виделись в поезде — в поезде, который вез нас обоих в Москву. Разумеется, спустя столько времени я не помнил ни номера поезда, ни номера вагона, ни номера купе. Зато все это помнил Рабан — на то он и мозговой полип, чтобы иметь стопроцентную память.
    Правда, сама по себе эта информация ничем не помогла. Ну нашел я в конечном итоге этот поезд, ну выяснил, что он цел, невредим и по-прежнему курсирует по линии Москва-Кемерово. А дальше-то что? Не думаю, что Палач оставил в том купе записку со своим новым адресом. А даже если бы вдруг и оставил — с тех пор прошло полтора года. Все улики давно простыли.
    Поэтому вместо поиска улик я занялся поиском свидетелей. В поезде были и другие пассажиры, кроме нас с Палачом — кто-то мог что-то видеть. Хотя найти их — задача тоже не самая простая…
    И опять-таки — что мне это даст? Допустим, нашел я кого-то, кто видел, как Палач выходил из вагона — дальше что? Ну в самом деле, не кричал же он на весь вокзал — я пойду туда-то и туда-то, ищите меня там-то и там-то! Глупо.
    Впрочем, где и как искать этих пассажиров, я в любом случае не представлял. Единственный, кого можно найти относительно просто — проводник. И я начал обивать пороги всяких мест присутствия, выясняя, кто восьмого мая 2005 года дежурил в девятом вагоне поезда, ехавшего из Кемерово в Москву.
    Поработать пришлось немало. Я расспрашивал там и сям, тут и здесь, пока наконец не добрался до архивов графиков дежурств. Пришлось сунуть на лапу, чтобы мне позволили там покопаться — увы, Направление не позволяет читать информацию из компьютера. А позволяло бы — ему совсем цены бы не было.
    Итак, Наумова Ольга Михайловна. Ясно. Теперь надо добраться до отдела кадров и узнать теткин адрес…
    Это я тоже сделал без особых проблем. Но здесь меня ожидал сюрприз. Оказалось, что госпожа Наумова на железной дороге больше не работает. По самой прозаичной причине — скончалась.
    После недолгих уговоров и еще одного барашка в бумажке мне позволили взглянуть на копию свидетельства о смерти. Там русским по белому было написано, что Наумова О. М. скоропостижно скончалась десятого мая 2005… ни хрена себе. Это же двумя днями позже нашей с Палачом посадки в вагон. И если я правильно помню, поезд из Кемерово в Москву идет как раз двое суток…
    Никогда не верил в подобные совпадения.
    Расспрашивая сослуживцев покойной проводницы, я окончательно убедился, что напал на след. Выяснилось, что Ольга Михайловна в тот день погибла не одна — из злополучного вагона ногами вперед вынесли аж восемь человек.
    — У нас, милая, ту историю стараются лишний раз не поминать, — поделилась со мной дежурная по станции, работавшая в тот день. — Кошмарный был денек, тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог повторить.
    — А что конкретно случилось-то? — любопытствовал я.
    — Да психопат какой-то в вагоне ехал. Слетел с катушек и зарезал — вот правду говорю! — восьмерых! Восьмерых человек зарезал! Милиции набежало — страсть! Носом землю рыли, меня пять раз допрашивали, да все попусту.
    — И что, поймали этого психопата?
    — Наши-то менты? — презрительно хмыкнула дежурная. — Они поймают, пожалуй… лягушку за хвост. Никого не поймали, конечно.
    Я еще минут десять выслушивал жалобы на российскую милицию и причитания по поводу того, что нынче по улице пройти страшно — не ограбят, так изнасилуют. Про себя я подумал, что грабить или насиловать мою собеседницу — даму гренадерского телосложения в добрый центнер весом — рискнет только очень храбрый человек.
    В конце концов мне удалось вернуть нить беседы к интересующей меня теме. Я начал осторожно расспрашивать, не было ли у тех кровавых событий свидетелей, не видел ли кто-нибудь что-нибудь… или кого-нибудь.
    — Да не было никого, — сварливо ответила дежурная. — Всех, кто того психопата видел, потом от стенок отскребали. Хотя… одна бабка вроде видела кого-то, но у нее с головой непорядок.
    — С головой непорядок?.. Почему?
    — Да она рассказывала, что он прямо в стену ушел. Вот так вот — бульк и нету. А поезд-то ехал на ста двадцати!..
    Я сделал понимающее лицо, но мысленно поздравил себя с успехом. Теперь не осталось никаких сомнений — бойню в поезде устроил именно Палач. Похоже, его электронный мозг недолго продержался в мирном режиме. Даже до Москвы не доехал…
    — Скажите, а поезду еще долго ехать оставалось, когда это произошло? — осведомился я.
    — Да нет, уже к городу подъезжали. Когда милиция приехала, покойники еще теплые были.
    — Угу, спасибо. И последний вопрос — случайно не знаете, как ту бабушку звали?
    — Да мне-то почем знать? — удивилась дежурная. — Я с ней детей не крестила. У ментов спрашивайте, они знать должны.
    Я окинул Москву чувством Направления и почувствовал большое количество милиции. Даже слишком большое, пожалуй. Мне столько не нужно. И никому столько не нужно. Нафига они вообще так расплодились? Всю экосистему загадили.
    Каждому двоечнику же известно — когда в лесу слишком много волков, зайцы удивительно быстро заканчиваются. А после исчезновения зайцев начинают вымирать и волки — от голода.
    У людей все примерно так же.
    Фамилия этой старушки оказалась такая, что с первого раза и не выговоришь — Перерепенко. Я отыскал того следователя, который полтора года назад вел вагонные убийства, и узнал, что показания свидетельницы к делу подшиты не были по причине полной их, показаний, бредовости. Саму же свидетельницу увезла скорая с желтым крестом.
    На следующий день я начал обходить сумасшедшие дома. Даже в многомиллионной Москве их не так уж и много, так что уже через несколько часов я отыскал тот, в который угодила госпожа Перерепенко. Правда, ее саму я там не нашел — давно выписалась и уехала домой, в Кемерово.
    Пришлось мне отправляться в командировку. Со своим новым кулоном я без проблем мог бы и поехать на поезде, и полететь на самолете — но зачем это тому, у кого есть крылья? Летаю я медленнее самолета, зато не нужно тратить время и нервные клетки в аэропорту. Да и вообще мне нравится летать.
    Туда и обратно я обернулся за двое суток. Управился бы и быстрее, если бы не пришлось потратить почти целый день на розыск бабушки Перерепенко. Оказалось, что живет она не в Кемерово, а в поселке Бачатский, вместе с дочерью, зятем и двумя внуками. В Москву ездила погостить у другой своей дочери, переехавшей в столицу двадцать лет назад.
    К сожалению, ничего интересного гражданка Перерепенко мне не рассказала. Мне и дверь-то открыли далеко не сразу. Трудно их за это упрекать — я нагрянул тридцать первого декабря, в девять часов вечера, когда все уже сидели перед телевизором с шампанским и оливье.
    Однако семья Перерепенко не была настолько жестока, чтобы выгнать на мороз хрупкую девушку, в личине которой я появился. Меня впустили, обогрели и даже посадили за стол. Я с грустью подумал, что яцхена бы они черта с два приняли так тепло. Сами представьте реакцию людей, к которым зимней ночью заявляется вот такое когтистое-клыкастое.
    Эти славные люди долго меня жалели. Мол, такая молоденькая девушка, а должна под самый Новый Год ездить к черту на кулички. А когда они узнали, что я только задам несколько вопросов и обратно, то ужаснулись и стали настаивать, чтобы я у них переночевал. Мол, совсем с ума сошла девка — ночь на дворе, метель метет, да и электрички уже не ходят.
    От ночлега я отказался, отбрехавшись тем, что приехал на собственной машине. Хотелось бы, конечно, остаться, послушать бой курантов, обращение президента и заливистый смех Петросяна, но я торопился закончить все побыстрее. Джемулан и без того уже начинает беситься, что я так долго копаюсь.
    К тому же спать в кровати мне неудобно. Предпочитаю вниз головой.
    Так или иначе, полезной информации я получил ноль. Да, бабушка Настя действительно ездила в Москву в мае прошлого года. Да, она присутствовала при жутком побоище, устроенном одним из пассажиров. Да, она может его описать — здоровый такой детина, короткая стрижка, кожаная куртка. Сильно пьющий, сразу видно — рожа синяя вся и глаза точно стеклянные. Не иначе допился до белой горячки, вот и пошел народ крошить. Всех перерезал, кто в том вагоне ехал.
    — Кроме вас, — уточнил я.
    — Дак я там и не ехала, — покачала головой бабушка. — Я в соседнем вагоне ехала. А в этот до ветру ходила — а то у нас очередь шибко длинна была. Вышла из тамбура, увидала того убивца — аж обмерла. А он на меня глянул дак… ой, не приведи господь сызнова встретить. Чтоб он пропал совсем, синяк проклятый.
    Я спросил насчет прохождения сквозь стену. Бабуся сразу подозрительно прищурилась и начала мямлить, что это ей все с испугу почудилось — а на самом деле убийца просто выбил стекло, да и выпрыгнул…
    Что, говорите, все стекла в вагоне были целые? Ну значит еще как-нибудь выбрался, мало ли…
    Я видел по глазам бабушки Насти, что она прекрасно все помнит, но признаваться не хочет. В прошлый раз рассказала как есть — так ее в дурку отправили. Сидеть там старушка не хотела, а потому быстренько согласилась, что проходящий сквозь стену человек ей привиделся из-за шока. Да и возраст уже, сердечко пошаливает, глаза не видят ни дыры. Лечащий врач ей посочувствовал, удостоверился, что пациентка совершенно вменяема, и выписал на свободу.
    Впрочем, мне этого признания не требовалось. И так все понятно. Собственно, я мог бы сюда и не летать — что в вагоне хозяйничал именно Палач, стало очевидно уже давно. Ничего нового я здесь не узнал, только время зря потратил.
    Обратно в Москву я летел уже первого января 2007. Летел сквозь ночь и метель — над сибирской тайгой, над Обью и Волгой. Солнце успело взойти и снова зайти, когда я приземлился на старом кладбище.
    Не дойдя немного до сторожки, я встретил Святогневнева. Он орудовал лопатой, расчищая занесенную дорогу. Очистив небольшой квадратик, возвращался к стоящему на снегу фонарю и переносил его чуть дальше. Работа продвигалась медленно.
    — Бог в помощь, — поздоровался я. — Подсобить?
    Святогневнев пробормотал что-то неразборчивое, продолжая ковыряться в снегу. В этом тусклом освещении его мертвенно-бледное лицо выглядело довольно зловеще. Вдвойне зловеще — если знать, что этот невзрачный сутулый дяденька на самом деле ходячий мертвец.
    Чуть поодаль лопатой махала коренастая горбатая фигура. Зомби Погонщика Рабов работал механически, как заводной человечек. Иногда в нем что-то сбоило, он поднимал лопату выше и начинал ранодушно копать воздух.
    — Тупой он у тебя какой-то, — прокомментировал это я.
    — А что ты хочешь, он же зомби… — вяло ответил Святогневнев. — Как слетал-то?
    — Жить буду.
    — Узнал что-нибудь?
    — Узнал, что в поезде Палач убил восьмерых, а потом ушел сквозь стену.
    — О-о…
    — Угу.
    — А он до Москвы-то хоть доехал?
    — Немного не доехал. Наверное, пешком потом добрел. Только вот куда он потом делся?
    — Ну, массовых убийств в столице вроде как не было… — промямлил Святогневнев. — Хотя я в то время еще в Красноярске был… даже нет, не в Красноярске, а в тайге. Я тебе не рассказывал, как я две недели в Красноярск ковылял?
    — Два раза рассказывал.
    — Да?.. Ладно тогда. Кстати, а почему Палач вдруг опять начал убивать? Ты же говорил, что он… э-э… завязал?
    — Говорил. Он и завязал… вроде бы. Но вот… наверное, опять не в ту сторону замкнуло. Когда мы с ним вместе ехали, он выглядел адекватным… для робота, конечно. Все в Москву хотел попасть…
    — А зачем?
    — Да на «Гею» он хотел. На вашу вторую базу. Говорил, что там его могут… не знаю, перепрограммировать или что-то вроде. Может, он именно на эту базу и двинул… только где ж ее искать-то? Направлением я ее обнаружить не могу, пытался уже.
    — Так меня бы спросил. Я знаю, где она.
    — Откуда? — удивился я. — Ты же раньше не знал.
    — Раньше не знал — а теперь знаю. Я тебе еще не рассказывал? Я пару месяцев назад связался с одним старым приятелем…
    — Что за приятель?
    — Лаборант мой бывший. Он раньше у нас на «Уране» работал, а лет пять назад резко в гору пошел, и его на «Гею» перевели. Головастый черт!.. Лет на пятнадцать моложе меня, собака, а уже профессор!.. Кандидат всех наук!
    — Угу. Ну-ка подробнее…
    Святогневнев рассказал подробнее. По его словам, этот самый профессор несмотря на относительную молодость — тридцать с хвостиком — обладает на «Гее» очень высоким допуском. Вхож чуть ли не во все секретные проекты. Имел некоторое отношение и к проекту «Зомби» — непосредственно не участвовал, но со стороны наблюдал и даже подкинул пару идеек.
    Впрочем, в этом Святогневнев признался неохотно.
    — Позвонить ему? — предложил мой знакомый мертвец.

Глава 11

    Четыре следующих дня я без дела просидел в кладбищенской сторожке. Единственной ниточкой к Палачу осталась база «Гея» — а найти ее с помощью Направления у меня не получается. Приходится надеяться на приятеля Святогневнева — а тот пока что молчит. Наверное, Новый Год справляет.
    Но на пятый день Святогневнев сообщил, что назначил встречу. В двух кварталах отсюда нас будет ждать машина — серый Рено Логан, №Н690РК. Святогневнев не говорил своему приятелю, где живет — дружба дружбой, а лишняя предосторожность не помешает. Это от меня у него секретов нет — какие вообще могут быть секреты от такого симпатичного зверька, как яцхен? Я же все равно никому не расскажу.
    На встречу мы отправились вчетвером. Я — потому что это нужно мне, а не кому-нибудь еще. Святогневнев — потому что он посредник, и без него встреча не состоится. Мертвый Погонщик Рабов — потому что Святогневнев обещал показать его своему приятелю. И полковник Щученко — потому что… а хрен его знает, почему он тоже поперся. Еще и вооружился зачем-то — пистолет прихватил, гранату… три гранаты. Я не стал спрашивать, где он их раздобыл.
    Дома остался только Джемулан. Сволочной сид опять заявил, что не собирается делать мою работу, и улегся дрыхнуть. В последнее время он повадился спать днем, а по ночам куда-то исчезать. Причем возвращался неизменно подшофе, а один раз я заметил у него на щеке следы помады. Надеюсь, этот остроухий ловелас не забывает предохраняться, а то появятся в Москве маленькие полуэльфы…
    Единственное, чем Джемулан согласился мне помочь — подарил свой аэрозоль, позволяющий проходить сквозь стены. Невелика помощь, конечно, но и то хлеб.
    Автомобиль ждал нас там, где было указано. Шофер, неразговорчивый мужчина средних лет, молча дождался, пока мы рассядемся, и так же молча завел мотор. По дороге он опять-таки не проронил ни слова.
    Мы выехали за город и еще около часа катили по шоссе. Перевалило за полдень, когда мы подъехали к массивной белой стене и металлическим раздвижным воротам. Здесь нас промариновали минут пятнадцать, прежде чем наконец соизволили впустить.
    За воротами мы миновали стометровую асфальтовую дорожку и очутились в лифте, который спустил нас по склону небольшой горы. У ее подножия, в укромной, закрытой со всех сторон лощине, разместилось небольшое белоснежное здание куполообразной формы.
    Научно-исследовательская станция «Гея».
    Кроме главного здания тут были подсобные помещения, какие-то склады, оранжереи, опоясанный колючей проволокой полигон, вертолетная площадка и даже небольшой стадион. Тем не менее, мне показалось, что станция несколько маловата. Я даже на секунду подумал, что нас привезли куда-то не туда.
    Мои сомнения рассеялись, когда мы вошли внутрь. Оказалось, что белое здание — всего лишь вестибюль. Девяносто процентов базы расположено под землей — и уж охрана здесь такая, что мышь не пролетит, хомяк не проползет.
    На входе нас должны были не только пропустить через металлодетектор, но и обыскать. Этот момент был самым рискованным — у полковника при себе оружие и взрывчатые вещества, Святогневнев на ощупь холодный, ко мне тоже лучше не прикасаться, ну а зомби Погонщика Рабов… на него даже шофер постоянно косился в зеркало. Вон рожа какая — тут никакая маскировка не поможет.
    Да и документов ни у кого из нас нет…
    К счастью, приятель Святогневнева тоже это знал, а поэтому встретил нас в вестибюле. Худощавый, румяный, с длинными растрепанными волосами, он сразу бросился к Святогневневу и затряс его руку.
    — Лелик, привет! — оживленно воскликнул он. — Как жизнь, как сам, почему не пишешь, когда диссертацию закончишь?
    — Здорово, Аря, — сдержаннее, но тоже приветливо кивнул Святогневнев. — Это мои друзья, я тебе про них рассказывал…
    — Ага, как же, помню, помню! А кто из них… э-э?.. — прищурился наш новый знакомый. В его глазах мне почудилась легкая сумасшедшинка.
    — Знакомьтесь, господа, — сказал Святогневнев. — Аристарх Гадюкин, мой старый друг… профессор, между прочим.
    — Здравствуйте, товарищ профессор! — сунул Гадюкину свою клешню Щученко. — Мене звать Ефим Макарыч, полковник нашего, значить, комитета… епта!.. Товарищ Бритва, вы чаво это мене в бок пхаете?!
    — Ага, — снова хитро прищурился Гадюкин, теперь глядя уже только на меня. — Интересненько, очень интересненько. Но что это мы в дверях-то стоим? Предлагаю продолжить разговор в моих, так сказать, хоромах. Прошу, прошу. Жора, эти со мной, им можно без личного досмотра, — обратился он к молодому охраннику.
    — Не положено, Аристарх Митрофаныч, — покачал головой тот, заступая нам путь. — Инструкция. Прошу показать сумки, карманы. Фотоаппараты, видеокамеры, мобильники, другие записывающие устройства оставить здесь. Незапечатанные сосуды, емкости, режущие устройства, ценные вещи предъявить для осмотра.
    — Ну Жора, ну Георгий Максимыч, ну пропусти! — заканючил профессор.
    — Не положено. Режимный объект — без личного досмотра запрещено.
    — Младший лейтенант Никодимов, вы что себе позволяете?! — возмущенно топнул ногой Гадюкин. — Целый профессор перед вами стоит!
    — А я, между прочим, в звании полковника нахожуся! — встрял Щученко.
    — Полковник, заткнитесь немедленно, — шепнул ему на ухо я. — Вы нам всю конспирацию загубите.
    Про конспирацию Щученко понял и важно закивал, надувая щеки так, что стал похож на откормленного хомяка.
    Профессор Гадюкин еще пару минут уговаривал охрану, что мы заслуживаем доверия и нас можно пропустить без обыска, но охрана была непреклонна. В рыбьих глазах лейтенанта Никодимова не отражалось ничего, кроме параграфов инструкции.
    — Товарищ Бритва, а давайте я их всех просто шлепну по законам, значить, военного времени, — потянулся к пистолету Щученко.
    — Фу! Сидеть! Плохой полковник! — шикнул я.
    Взгляд Щученко сразу стал злым, как у бешеной собаки. Не был бы я бронированным когтистым монстром, мог бы даже испугаться.
    Вообще, положение сложилось не самое лучшее. Я даже задумался о том, чтобы последовать совету полковника и вырубить охрану… не из пистолета, конечно. Просто парализовать на часок-другой моим хвостовым жалом. Проблема в том, что здесь ведется видеонаблюдение — если применить силу, на базе мгновенно поднимется тревога. Вон, одна видеокамера прямо на меня таращится. Моргает своим красным глазком, стрекочет чуть слышно. Хорошо, что кулон сидов обманывает не только глаза, но и технику — а то бы я попал.
    Профессора Гадюкина ситуация тоже не устраивала. Он позвонил кому-то по мобильному и принялся недовольно гундеть, что к нему де приехали старые друзья, почти что родственники, а их так подло и гнусно унижают недоверием. Собеседник Гадюкина что-то пытался объяснить, втолковать — мол, порядок для всех одинаковый, ничего личного — но профессор талантливо изображал истеричную барышню и ничего не желал слушать. В конце концов он даже пригрозил, что прямо завтра хлопнет об стол заявлением об уходе, раз с ним тут так обращаются. Уйдет в частный бизнес или вообще пополнит ряды утекших за границу мозгов.
    На другом конце трубки явно забеспокоились. До моего сверхчуткого слуха донеслись просящие нотки, переходящие в плохо скрытую лесть. Собеседник Гадюкина воззвал к его патриотизму, пообещал увеличить зарплату и подарить на день рождения новый синхрофазотрон, но профессор хотел не этого. Он хотел, чтобы нас, его лучших друзей, пропустили к нему в гости в обход металлодетектора и без личного досмотра.
    — Я за них ручаюсь! — выкрикнул Гадюкин. — Понимаете, батенька?! Я лично за них ручаюсь!
    — Хорошо, хорошо… — неохотно пробубнили на том конце трубки. — Если под вашу личную ответственность, то конечно, пусть проходят… но только к вам в кабинет и никуда больше! Вы же все-таки не ребенок, профессор, что у вас вечно за капризы какие-то…
    — Это не капризы, а прихоти, — отрезал Гадюкин, передавая трубку лейтенанту Никодимову.
    Тот с каменным лицом выслушал распоряжение начальства, кивнул и отодвинулся в сторону, пропуская нас к лифту.
    Кнопок в лифте не было. Их заменяла прорезь кардридера — Гадюкин вставил туда карточку, и лифт совершенно бесшумно понесся вниз. Мое чувство Направления подсказывало, что мы мчимся с огромной скоростью, но все остальные чувства искренне верили, что мы стоим на месте. Прошло секунд пять-шесть, и лифт остановился, опустив нас под землю метров на сто или сто пятьдесят.
    — Добро пожаловать в мои пенаты! — весело провозгласил Гадюкин, указывая путь.
    Коридор, по которому мы прошли, был белым, как снег. Белые стены, белый потолок, белый пол. Эту абсолютную белизну нарушал только ярко-красный робот-пылесос, с чуть слышным жужжанием ползущий нам навстречу. Если не считать этого неразличимого для человеческого уха звука, в коридоре стояла полная тишина.
    У двери в кабинет Гадюкина скучали два охранника — молчащие и неподвижные, как стража Букингемского дворца. При виде нас они лишь скосили немного глаза, но не шевельнули ни единым членом. Висящая на стене камера — и та проявила больше внимания.
    — Слева Виктор, а справа Сергей, — небрежно представил их Гадюкин. — Они тут все время стоят. Не знаю, зачем.
    У Сергея чуть заметно дернулась щека, но он ничего не сказал.
    Войдя в кабинет, профессор Гадюкин первым делом запер дверь, а потом прижался к ней ухом. Постояв так с полминуты, он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали крошечные дьяволята.
    — Как вы это сделали? — без обиняков спросил он, тыкая меня пальцем в плечо. — Голограмма?.. Изумительная реалистичность. Но я бы хотел увидеть вас в природном виде, батенька. Во всей натуре, как говорится. Камер у меня тут нет, не волнуйтесь.
    — Олег, ты не мог бы… — виновато попросил Святогневнев.
    Я молча повернул камень в кулоне. Улыбка Гадюкина мгновенно разъехалась до ушей, а дьяволята в глазах достали вилы и развели костры. Он принялся радостно ощупывать меня со всех сторон — так ребенок тормошит подаренного ему щенка.
    — Да-да, теперь вижу! — счастливо взвизгнул Гадюкин, измеряя мой хвост рулеткой. — Яцхен, настоящий, сомнений нет!
    — Эй, — недовольно прохрипел я. — Руки уберите, профессор.
    — Да как скажете, батенька, — убрал руки Гадюкин.
    Теперь он начал просто тыкать меня во все места длинной палочкой. Даже в глаз потыкал — причем с таким видом, словно так и надо.
    — Вы как себя вообще чувствуете, батенька? — заботливо осведомился он. — Кушаете регулярно? Болей в груди нет? А в животе? А в паху? Стул нормальный? Жалобы на самочувствие есть?
    На все вопросы, кроме первого, я ответил отрицательно. Болей и жалоб у меня нет, кушаю крайне нерегулярно, а со стулом по жизни проблемы, но к этому я постепенно приспособился.
    — Надо же, какой здоровенький получился, — как-то даже слегка разочарованно произнес Гадюкин. — Знаете, я ведь всегда очень внимательно следил за проектом «ЯЦХЕН». Лично не участвовал, но следил очень внимательно, очень-очень внимательно, да-с!.. Очень интересно было, к чему все это приведет! Как и ожидал — привело к абсолютному бардаку! У нас, батенька, по-другому не получается — менталитет-с!
    — Ну, если по-честному, весь этот бардак на «Уране» начался не из-за Олега, — неохотно заметил Святогневнев. — Он вылупился, когда все уже закончилось… ну я же тебе рассказывал…
    — Мелочи, Лелик, мелочи! — отмахнулся Гадюкин. — Совершенно несущественные детали! Кстати, подай-ка мне иглу, пробирку и жгут. Вы сегодня уже кушали, батенька?
    — Угу, — подтвердил я. — А что?
    — Да ничего. Не следовало бы. Перед биохимией кушать не рекомендуется… ну да что ж с вами поделать. Согните руку в локте.
    — В каком из?..
    — В любом.
    Даже не поинтересовавшись разрешением, Гадюкин сноровисто взял у меня образцы крови и тканевой жидкости. Ему пришлось изрядно попыхтеть, прежде чем он сумел пробуриться сквозь мой чешуехитин, но это препятствие профессора только обрадовало. Он сломал три иглы и еще две согнул — но с шестой у него наконец-то все получилось. Правда, это была уже не игла, а какое-то хитрое медицинское сверло — по-моему даже с алмазным наконечником.
    Еще Гадюкин попросил нацедить в специальные контейнеры немного хвостового яда и кислотной слюны. Кусочек хитина он тоже отпилил.
    — Вот бы ему еще и аблацию сделать… — мечтательно протянул Гадюкин, пряча добычу в шкаф.
    — Аря, насчет этого мы не договаривались! — встрепенулся Святогневнев.
    — Шучу! — расплылся в улыбке Гадюкин. — Шучу я, Лелик, шучу!
    — А что такое аблация? — полюбопытствовал я.
    — Да ничего особенного, — отмахнулся Гадюкин. — Не обращайте внимания, батенька, это я просто так сказал, гипотетически. Хотя, может, все-таки сделаем?
    — Аристарх!
    — Шучу.
    По-моему, он все-таки не шутит. Знать бы еще, что такое эта аблация. Рабан почему-то молчит, хотя обычно его и кляпом не заткнешь.
    — Теперь давайте осмотрим… это, — задумчиво произнес Гадюкин, поворачиваясь к зомби Погонщика Рабов.
    Честно сказать, я удивляюсь, как нас вообще пропустили с этим лэнговским уродом. Даже без спинных рогов он все-таки демон, мать его так! Точнее, ходячий труп демона! Да, он человекоподобен… но е-мое, монстр Франкенштейна тоже был человекоподобен! Вы только взгляните на эту харю и скажите честно — хотите, чтобы ночью вам приснилось такое?
    Знаю-знаю, у меня у самого бревно в глазу. Поверьте, я в курсе, что на конкурсе страшилищ мне всегда будет доставаться одно из призовых мест. Ну и что с того? Я, по крайней мере, гармонично сложен и для яцхена очень даже симпатичен. А Погонщиков Рабов когда-то сделали из людей — и уж кто-кто, а Древние знали толк во всяких извращениях.
    Ну да пес с ними, сейчас важнее другое. Я на базе «Гея», но по-прежнему не имею понятия, где искать Палача. Профессор Гадюкин мне здесь ничем не помог — он даже удивился, когда услышал, что этот гребаный киборг может быть где-то здесь.
    Зато он знал, где искать доктора Игошина. Его кабинет шестью этажами выше и дальше по коридору.
    — Там табличка с именем, не пропустите, — рассеянно сказал Гадюкин.
    Я снова повернул камень в кулоне и выглянул за дверь. Охранники мгновенно оживились — как и камера на стене.
    — Куда? — едва разжимая губы, спросил Виктор… или Сергей. Не помню уже, кто из них кто.
    — В туалет, — деловито ответил я.
    — Там есть.
    — Да, у меня тут есть! — радостно крикнул Гадюкин. — Вон туда пройдите, в коридорчик, а в конце дверка! Только сиденьице потом поднять не забудьте!
    Я молча закрыл дверь. Ну да, все правильно — в кабинет Гадюкина нас скрепя сердце, но пропустили, однако выйти из него позволят только один раз — когда будем уходить. Тем более, что здесь у профессора есть все, что нужно для жизни — туалет, душевая кабина, небольшая софа, даже холодильник и электроплита.
    А еще здесь есть биде. Почему-то приколоченное к потолку, но все-таки есть.
    — Это люстра такая, патрон, — укоризненно сказал Рабан.
    — А похоже на биде, — возразил я.
    — Шо вы сказали, товарищ Бритва? — не расслышал Щученко.
    — Да это я сам с собой. Профессор, а что расположено над вашим кабинетом?
    — Кабинет доктора Гребенникова, если не ошибаюсь, — добродушно ответил Гадюкин.
    — Он сейчас там?
    — Если никуда не ушел, то там.
    Я обратился туда Направлением — действительно, над головой ходит человек. Значит, отпадает. Слева и справа тоже люди — слева к тому же двое. За дверью охрана. С противоположной стороны людей нет, но и пустого пространства тоже нет — сплошной камень. Остается только…
    — А внизу у вас что? — спросил я.
    — Кажется, складское помещение. А что?
    Вместо ответа я еще пристальнее стал щупать под полом Направлением. Какие-то ящики, коробки, целая батарея бутылок с… ацетон, вроде бы. Но главное — ни единой живой души.
    — Я у вас тут немножко напачкаю, ничего? — сказал я, встряхивая аэрозоль, подаренный Джемуланом.
    Как следует опрыскав пол, я принялся «продавливаться» сквозь него, как тогда в Вуре. Не знаю, временный ли это эффект или постоянный, но надеюсь, что все-таки временный. Вряд ли профессор обрадуется, что у него теперь гель вместо пола.
    Хотя может и обрадуется — он вообще странный тип…
    Так или иначе, я провалился сквозь пол и приземлился на восьмереньки этажом ниже. Потолок надо мной выглядел совершенно обыкновенным — если не знать, что сквозь него можно пройти, ни за что и не догадаешься.
    Я несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь и шаря вокруг Направлением. Вроде бы за дверью никого. Я убедился, что кулон включен, постарался принять как можно более невозмутимый вид и спокойно вышел.
    Камеры, висящие через равные промежутки на стене, поворачивались следом за мной. Я старательно отворачивал от них лицо, надеясь, что никто не сопоставит девушку, час назад вошедшую в кабинет профессора Гадюкина, и девушку, идущую сейчас по коридору этажом ниже. Я ведь не выходил из кабинета Гадюкина, так что никак не мог оказаться здесь, верно?
    — Ходы кривые роет подземный умный крот… — мурлыкал себе под нос я. — Нормальные герои всегда идут в обход…
    Дойдя до конца коридора, я нажал кнопку вызова лифта. Там было две кнопки — я нажал ту, что справа. Профессор Гадюкин сказал, что левая кнопка вызывает первую и вторую кабинки, но их вызывать смысла нет, они активируются электронной карточкой и возят только в вестибюль и из вестибюля — на тот этаж, на котором зарегистрирована твоя карточка. А вот кабинки под номерами с третьего по шестой возят куда угодно, кроме вестибюля, служат для внутрибазового перемещения и управляются обычными кнопками.
    Да, кнопками. Кнопок там действительно было много. Штук пятьдесят. И все совершенно одинаковые. На них не было никаких обозначений — просто два ряда девственно белых круглых пипочек. Это что, такой метод безопасности? Типа кому надо, тот в курсе, что нажимать?
    Должен признать, этот метод действует. Я минуты на две завис, пытаясь сообразить, что здесь к чему. Доктор Игошин работает семью этажами выше, но пусть Пазузу освободится и сожрет меня, если я знаю, какая кнопка туда приведет. Я даже не знаю, на каком вообще этаже нахожусь…
    — На тридцать первом, если считать сверху, патрон, — любезно подсказал Рабан. — Значит, тебе нужен двадцать четвертый.
    — Угу. А какую кнопку тыкать?
    Рабан прикинулся, что его нет на месте. Я понял, что мне опять придется рассчитывать только на себя, и поступил так, как всегда поступаю в таких случаях.
    Ткнул пальцем наугад.
    Лифт поехал. Только вниз, а не вверх. Я поискал кнопку остановки, но — сюрприз! — если она здесь есть, то такая же белая и непримечательная, как все остальные. Кто вообще проектировал этот лифт?
    Не надо считать меня дураком. Разумеется, я первым же делом предположил, что кнопки располагаются по порядку, как во всех нормальных лифтах. Ну знаете, первый этаж — нижняя кнопка слева, а последний — верхняя справа. Или верхняя слева — первый, а нижняя справа — последний.
    Но ведь нет! Ничего подобного! Нижняя кнопка слева привезла меня на пятнадцатый этаж, верхняя слева — на семнадцатый, нижняя справа — на четырнадцатый, а верхняя справа — на двенадцатый. Поскольку все эти этажи располагаются близко друг от друга, я заподозрил, что какая-то закономерность тут все-таки есть.
    Но черт меня раздери, если я знаю, какая! Может, тут используется булева алгебра или геометрия Лобачевского… я не знаю. У меня вообще всегда была тройка по математике.
    Кроме шестого класса — там я вытянул на четверку.
    Так я катался туда-сюда минут пять и перепробовал семь этажей. А когда приехал на восьмой — он оказался тридцать девятым сверху — в лифт вошли еще два пассажира. Пожилой мужчина и женщина средних лет — оба в белых халатах. На меня они взглянули лишь мельком.
    — Этаж?.. — коротко спросил мужчина.
    — Двадцать четвертый, — ответил я.
    Он нажал… шестую кнопку снизу в правом ряду. И я наконец-то поехал на нужный этаж.

Глава 12

    Самое сложное в проникновении на секретный объект — само проникновение. После того, как окажешься внутри, на тебя уже не обращают внимания. Ведь если ты идешь по коридору уверенным шагом и делаешь рожу кирпичом, это означает, что ты имеешь право здесь находиться. Люди обычно рассуждают именно так.
    А если не прокатит, у меня всегда остается план Б.
    Двадцать четвертый этаж оказался куда оживленнее тридцатого и тридцать первого. Если профессор Гадюкин, такое впечатление, работает в гордом одиночестве, а на тридцать первом этаже вообще расположены только склады, то здесь народу полным-полно. Лампы дневного света, множество людей в белых и синих халатах — все куда-то спешат, торопятся, переговариваются на ходу.
    — …Калерия Пална, что там за скандал был в девятой лаборатории?
    — А вы не слышали, Виталий Потапыч? Анисимов-то, оказывается, втайне проводил эксперименты по скрещиванию человека и волка.
    — Очень интересная проблема. И как он подошел к решению?
    — Прямым путем, через оплодотворение. Человеческой спермой волчьей яйцеклетки.
    — И что же, получилось?
    — Он утверждает, что если бы проект не закрыли, то все бы получилось.
    — А почему закрыли-то?
    — Нещадимов сказал, что не потерпит разврата на территории, и приказал вернуть Машку в зоопарк.
    — Какую еще Машку?
    — Да волчицу.
    Дверь с неброской табличкой «Ф. Г. Игошин» разместилась сразу за поворотом, между кладовкой и лекционным залом. Я дождался, пока в мою сторону никто не будет смотреть, и юркнул внутрь.
    Вот я и на месте. Очень просторный, со вкусом обставленный кабинет. Места столько, что хоть танцуй. Кроме входной двери есть еще две — одна приоткрыта, видна соседняя комната, в дальнем конце которой стоит лабораторный стол. На полу мягкий ковер, вдоль стен диванчики, в углу огромный телеэкран, над столом висят портреты Эйнштейна, Циолковского и еще двух каких-то мужиков.
    — Это Сергей Королев и Вернер фон Браун, — тут же подсказал Рабан.
    Доктор Игошин выглядел… обыкновенно. Самый обычный мужчина лет сорока пяти — худощавый, в роговых очках, вьющиеся черные волосы. Он был полностью поглощен экраном компьютера и на меня даже не взглянул. Я подошел к его столу и негромко кашлянул.
    — Почему без стука? — строго спросил Игошин, обращая ко мне левый глаз, а правым по-прежнему глядя на экран. — Вам известно, кто я такой?
    — А вам известно, кто я такой? — вежливо спросил я, поворачивая камень в кулоне.
    Должен отдать этому типу должное — он даже не вздрогнул. Сами представьте себя на его месте — миловидная девушка внезапно превращается в шестирукую тварь с крыльями и хвостом. Сумеете сохранить невозмутимое лицо? Я бы вряд ли сумел — а ведь мне довелось глядеть в глаза Ктулху.
    Точнее, мне довелось плавать рядом с его глазом… но какая разница-то?
    Доктор Игошин секунд пять молча смотрел на меня. Он даже не моргал. Потом его рука медленно потянулась к ящику стола.
    — Очень рад, что вы меня навестили, дорогой… Яков Николаевич? — ровным голосом спросил Игошин.
    — Олег Анатольевич, — поправил я.
    — Как скажете. У меня для вас есть небольшой подарок…
    Сказав это, он резко выхватил из ящика пистолет. И наставил его на меня.
    — Ой, пистолет! — радостно воскликнул я, делая мгновенное движение. — Я всю жизнь мечтал о пистолете, спасибо!
    Теперь, когда эта штука была уже в моей руке, Игошин чуточку побледнел. Интересно, он в самом деле считал, что яцхена можно убить пулей?
    — Кхм… — промямлил доктор, растерянно разглядывая свою пустую ладонь. — Мне рассказывали о скорости реакции яцхенов, но я не думал, что она настолько… быстрая… Так… могу ли я поинтересоваться целью вашего визита?
    — С этого и следовало начинать, — прохрипел я, швыряя пистолет в мусорное ведро.
    А что мне еще с ним делать? Яцхен с пистолетом смотрится довольно глупо. Возвращать владельцу тоже будет опрометчивым — вдруг все-таки решит шмальнуть? Убить не убьет, даже не ранит — но на выстрел сбегутся люди. Вряд ли стены здесь звуконепроницаемые.
    Кстати, надо бы дверь запереть. А то еще войдет кто-нибудь, а тут я стою, как дурак.
    — Так чего же вы от меня хотите, Як… Олег Анатольевич? — спросил Игошин. — Если вы хотите узнать что-то о своем прошлом или о том, кто и зачем вас создал, то вы ошиблись адресом. Я не имел никакого отношения к проекту «ЯЦХЕН». Большая часть тех, кто вами занимался, погибли на «Уране». Оставался профессор Краевский, но… это ведь вы его убили, верно?
    — Мой грех, — не стал отпираться я. — А откуда вы знаете?
    — Ходили слухи… Ну да неважно. Я-то вам зачем? Я с вашим проектом дела не имел, с Краевским был знаком шапочно. С Ямщиком мы дружили, правда… ну, профессором Ямщиковым… но он мне особо про вас не рассказывал. Все, что я о вас знаю — это то, что вы проект номер…
    — Нет, не нужно, — перебил я. — Все это я и так уже знаю. У меня к вам другой вопрос, доктор… немного неожиданный. Вы ведь работали с проектом «Палач»?
    — На базе «Уран» я был главным программистом, — медленно кивнул Игошин. — Да, я работал с мозгом Палача… пока меня не оттеснил Краевский… знаете, интриги, подковерная борьба… Краевский был немного… ну да не будем плохо о мертвых. А почему вас это интересует?
    — Потому что я разыскиваю Палача.
    — Но почему вы решили разыскивать его здесь? Кстати, как вы попали на «Гею»?
    — Не уклоняйтесь от темы, Федор… Геннадьевич?.. Григорьевич?..
    — Гаврилович. И не Федор, а Фома.
    — Никогда бы не догадался. Так что, Палач у вас тут не появлялся?
    — А почему он должен был тут появиться?
    — Не надо все время отвечать вопросом на вопрос, Фома Гаврилович, — попросил я. — Меня это начинает раздражать. А вы же не хотите раздражать яцхена?
    — Никто не хочет раздражать яцхена, — слабо улыбнулся Игошин. — Но Палача здесь нет и никогда не было. Чем еще я могу вам помочь?
    Я замолчал. Мне начало казаться, что мы понапрасну толчем воду в ступе. С чего я вообще взял, что здесь могут отыскаться следы Палача? С того, что он собирался пробраться на «Гею» и найти доктора Игошина? Ну вот — я на «Гее», передо мной доктор Игошин… и он ничего не знает.
    Или все-таки знает?
    Не знаю, почему я решил, что Игошин мне врет. Может быть, его голос звучал не совсем искренне… А может быть, дело в пистолете, который он зачем-то держал в ящике стола… Зачем держать под рукой пистолет, если ты не ждешь нападения? В кого собирался стрелять доктор Игошин, кого он боялся? В общем, у меня зародились смутные подозрения — и я решил пустить в ход угрозы. Они работают лучше уговоров.
    Я выпустил один-единственный коготь и демонстративно отхватил им уголок стола. Потом приставил это тончайшее, почти прозрачное лезвие к горлу Игошина. Тот нервно сглотнул.
    — Я вызову охрану, — пригрозил Игошин.
    — Не успеете, Фома Гаврилович, — мягко сказал я. — Мне очень жаль, но я должен узнать правду. Сами расколетесь, или мне устроить аутодафе?
    — Аутодафе?.. — недоуменно моргнул Игошин.
    — А что? Я прошел обучающий курс. Правда, на права сдать не успел…
    Не думаю, что он воспринял мои слова всерьез. Ну кому вообще может прийти в голову, что последние месяцы я провел на Земле семнадцатого века, стажируясь у великого инквизитора Торквемады?
    Но зато он воспринял всерьез мой коготь. Для пущей убедительности я выпустил и все остальные. Шесть рук медленно изогнулись, заключая голову Игошина в чудовищный бутон. У него на лбу выступил пот, а я надеялся лишь, что жертва не вздумает дергаться. Если Игошин попытается вырваться, то изуродует себе лицо. Я, конечно, смогу его вылечить с помощью моей тканевой жидкости…
    — Хорошо, я скажу, — неожиданно произнес Игошин. — Уберите когти.
    Надо же, сработало.
    — Так что, Палач здесь был? — радостно спросил я.
    — Был… — медленно кивнул Игошин. — И есть… Хотите на него взглянуть?
    — Так он что, здесь?!
    — Понимаете, Палач — очень нестабильная система… Его программа… Он должен находиться под постоянным контролем, понимаете?.. Впрочем, давайте лучше я вам просто покажу.
    Доктор Игошин провел меня в соседнюю комнату, подошел к стене и отчетливо произнес:
    — Иван Сергеевич Тургенев охотится на бекасов.
    — Кодовая фраза принята, — раздался мягкий голос.
    Не успел я удивиться такому странному паролю, как в стене отодвинулась скрытая панель. За ней обнаружилось еще одно помещение — по размерам не больше душевой кабины. И там стоял Палач.
    Он ничуть не изменился с тех пор, как я его видел в последний раз. Разве что сейчас его глаза были закрыты, а из затылка тянулся толстый кабель, подключенный к металлической коробке на стене.
    Итак, все это время Игошин парил мне мозги. Интересно, а его собственное начальство вообще-то знает, что у него тут робот-убийца? В этом шкафчике Палач чем-то напоминает порножурнал, спрятанный под кроватью от родителей.
    Впрочем, такие аспекты меня не касаются. Я просто доставлю Палача Йехудину… или сначала отчитаться перед Джемуланом? Это будет сложнее. Одно дело прыгнуть прямо отсюда в Додекаэдр, и совсем другое — вытаскивать Палача с «Геи». Он весит полтора центнера. А если его включить… хрен знает, что там у него за музыка сейчас играет в башке. Вдруг опять в драку полезет?
    Стоп. О чем я вообще думаю, какой еще Додекаэдр? Опять забыл, что меня ограничили в правах. Сам-то я прыгнуть смогу, но перетащить Палача уже не выйдет. Или выйдет? Палач же не человек, а робот. Фактически неодушевленный предмет. Он считается за пассажира или все-таки за дополнительное багажное место? Кабы знать…
    — Могу ли я еще чем-нибудь вам помочь, Олег Анатольевич? — нервно спросил Игошин.
    — Можете. Помогите мне его отсюда снять.
    — То есть… вы что, собираетесь его забрать?!
    — Угу. Что-то имеете против?
    — Вы… но… — замялся Игошин.
    — Что-то имеете против? — повторил я.
    У Игошина опустились плечи. Он секунд двадцать морщился, пытаясь подобрать слова, а потом вздохнул и попросил меня отойти.
    — Вы сами не сможете его отсоединить, — неохотно начал нажимать кнопки Игошин. — Сначала надо подготовить программу к переходу на автономное функционирование, иначе мы рискуем потерять часть данных… Надо… ага, вот и все…
    Кабель отсоединился от затылка Палача. Человекоподобный робот резко раскрыл глаза, и те засветились изнутри. Палач чуть наклонил голову и медленно вышел из своей кабинки.
    В то же время Игошин отступил на несколько шагов, а затем развернулся и выскочил за дверь. При желании я легко мог его схватить, но мне не было до него дела. Пусть драпает — я получил, что хотел… или нет?!
    Даже не поздоровавшись, Палач метнулся вперед и шарахнул обоими кулаками сразу. Меня отшвырнуло назад с пушечной силой — я врезался в стену, заставив осыпаться штукатурку. А Палач уже прыгнул следом, схватил меня за плечи и шандарахнул лбом в лоб. От такого страшного удара хитин на голове треснул — в мозг словно ввинтили шуруп, настолько было больно.
    — Да ты что, охренел?! — прохрипел я, выбрасывая когти. — Я же тебя всего переломаю! Будешь похож на фашистский крест!
    Конечно, теперь я гораздо лучше владею своим природным арсеналом. Черт, да после того же Пазузу Палач для меня вообще не противник. Но проблема в том, что его нельзя шинковать в клочья. Он ведь мне нужен целым… или хотя бы его мозг.
    Может, еще можно решить дело миром? Мы ведь с Палачом когда-то неплохо потусовали вместе. Недолго, правда…
    Но нет. На этот раз Палач настроен недружелюбно. Он ведет себя точно так же, как при нашей первой встрече — молча пытается меня убить.
    Я начал злиться. Пока что слабо, но Рабан сразу же недовольно заворчал. Однако мне сейчас было не до него — я едва успевал увертываться от ударов Палача, ломая голову, как его остановить, при этом не изуродовав. Кислоту применять нельзя, яд на него не подействует…
    Еще немного, и я выйду из себя. А этого нельзя допустить.
    — Твою мать, придурок, заканчивай! — рявкнул я, на секунду прекращая носиться по стенам. — Ты же Искусственный Интеллект, утырок [цензура]! Какого хрена ты опять тупишь?!
    Вместо ответа Палач вырвал из стены какую-то штуковину, похожую на кондиционер, и швырнул ее в меня. Я в долю секунды переместился метром левее, и штуковина бесславно разбилась на кусочки. Из соседней комнаты донесся возглас досады. Похоже, Игошин видит, что тут происходит… ну правильно, вон камеры по углам.
    Я вскарабкался на потолок и повис там, как пришпиленный. Палач поднял голову и уставился на меня. Поняв, что не сможет дотянуться даже в прыжке, он одним быстрым движением отломил ножку стула и метнул ее на манер дротика.
    На этот раз я не стал даже уворачиваться. Моему чешуехитину нипочем даже пули — что мне какая-то деревяшка? Всей нечеловеческой силы Палача не хватит, чтобы ранить меня столь легковесным снарядом.
    — Вот где у тебя мозги? — прохрипел я, перехватывая ножку в воздухе и двумя быстрыми взмахами шинкуя ее в мелкие кубики. — У тебя что, процессор сгорел или что там у тебя в башке? Ты же мне говорил, что не хочешь работать по программе! Говорил или нет?!
    Палач, собиравшийся швырнуть в меня вторую ножку, неожиданно остановился. Его рука замерла, не закончив броска. На неподвижном, чуть голубоватом лице ничего не отражалось, но он все равно стал выглядеть как-то… неуверенно?
    — Это же я, придурок! Я, твой друг! Добрый яцхен! — терпеливо произнес я. — Давай, вспоминай, как мы магазин одежды вместе грабили, как от ментов драпали, как беляши кушали, как на поезде катались! Вспоминай, скотина! Ты не обязан подчиняться программе!
    — Палач желает… — неожиданно произнес Палач.
    — Ну!.. — подался вперед я.
    — Палач желает…
    — Убить яцхена! — неожиданно раздалось из микрофона в углу. Голос Игошина.
    — Палач желает убить яцхена, — покорно закончил Палач и резко подался назад.
    Он наполовину погрузился в стену. Словно рыба в воду. Его тело взметнулось кверху — он как будто «поплыл» по твердой поверхности. В мгновение ока взлетев к потолку, он изогнулся и «поплыл» уже по горизонтали — прямо на меня.
    Сто пятьдесят килограммов живого веса врезались в меня со скоростью мотоцикла и заключили в стальные объятия. Я клацнул зубами, едва сдерживаясь, чтобы не превратить Палача в груду кровавых потрохов и металлической стружки. Уж не знаю, чего в нем больше.
    Но я все же сдержался. Вместо атаки я хлестнул Палача крыльями, вывернулся, когда он на миг ослабил хватку, и сиганул в сторону. Черт, как же мне, оказывается, сложно сражаться с тем, кого нельзя убивать! Парализовать его хвостом не получится — он же робот, сволота такая. Пытаться оглушить бесполезно по той же причине. Да и вообще физически Палач гораздо сильнее. Пусть рук у меня целых шесть, но для кулачного боя они пригодны плохо — этими пальцами надо резать, а не дубасить.
    — Даю последний шанс, — угрожающе произнес я, выпуская все когти. — Либо прямо сейчас кончаешь дурить и вспоминаешь, кто ты есть, либо я тебе отрежу голову. Тебе какой вариант больше нравится?
    Инстинкт самосохранения у Палача все-таки есть. Он снова замер и в совершенно человеческом жесте склонил голову набок. Все микрофоны снова заорали голосом Игошина, требуя выполнять приказ, и Палач как-то странно задергался. Кажется, в его электронном мозгу шла нешуточная борьба.
    — Палач… желает… действовать…
    — Убей его!
    — …желает… действовать… по воле…
    — Убей его!!!
    — …действовать… по воле… самого…
    — УБЕЙ!!!
    — …по воле… самого… Палача!
    Закончив эту короткую, но эмоциональную речь, Палач стал дергаться еще сильнее, а я на всякий случай приготовился порезать его на кусочки. Я не жестокий, просто предусмотрительный.
    — Па-лач… сво-бо-ден… — проскрежетал Палач и медленно завалился набок. Из его левого уха повалил густой дым.
    Я подошел поближе и потыкал его кончиком хвоста. Он не шевелился. Лежал неподвижно, словно мертвый. Мне показалось, что он улыбается. Скорее всего, просто губы изогнулись в последней судороге.
    — Вот и Спартак так же закончил… — задумчиво произнес я. — Ну и что с этим типом случилось?
    — Короткое замыкание из-за внутреннего конфликта, — сухо произнес вошедший в лабораторию Игошин. — Он был Искусственным Разумом и обладал собственной волей, но кроме того в него была заложена и программа. Когда доминировала программа — Палач действовал согласно ей, когда доминировала собственная воля, он действовал так, как хотел сам. Пока собственные желания Палача не слишком противоречили программе, он работал в целом нормально. Но когда программа и… кхм… душа, если хотите, стали требовать взаимоисключающих действий… сами видите. Процессор перегорел.
    — Не знал, что у роботов есть душа, — заметил я.
    — Ее и нет, — раздраженно ответил Игошин. — Я употребил это выражение в переносном смысле.
    — Да вы много чего употребили в переносном смысле, доктор, — вежливо заметил я. — Меня, например… пытались употребить в переносном смысле. Это хорошо, по-вашему?
    — Но вы же не человек, — возразил Игошин. — Вы даже не животное. Вы искуственно созданное существо. Я не думаю, что по отношению к вам действуют общепринятые моральные нормы.
    — Весьма спорный вопрос. Но даже если так… слушайте, вы что, серьезно надеялись, что Палач сумеет меня убить?
    — Нет, — спокойно сказал Игошин. — Он должен был только отвлечь вас, пока я готовлю фулминатор.
    — А это вкусно? — заинтересовался я, поворачиваясь к Игошину.
    — Не очень, — нажал на кнопку тот.
    В руках доброго доктора была довольно странная фиговина, похожая на… черт знает на что. Какое-то дикое нагромождение деталей. Судя по виду, весила эта дура килограмм пятнадцать — Игошин с явным трудом удерживал ее в руках.
    Больше я ничего не успел заметить, потому что этот гребаный фулминатор… выстрелил в меня страшной силы электроразрядом. Я не успел увернуться — даже яцхен не способен увернуться от молнии. Меня шарахнуло током так, что я упал на восьмереньки и весь затрясся. Невыносимая, мучительная боль… а Игошин уже выстрелил еще, и еще, и еще… эта сволочь не дает мне даже шевельнуться!
    — Этот прибор проходит у нас как проект «Зевс», — любезно оповестил меня Игошин. — Экспериментальная модель, разработанная нашими коллегами из оружейного отдела. Всего лишь прототип, к тому же еще недоработанный, но для вас, полагаю, этого должно хватить. Если мне не изменяет память, электричество — ахиллесова пята яцхенов.
    — Сука… — прохрипел я, скрипя зубами.
    — А вы полагали, я не просмотрел память Палача? — покачал головой Игошин. — Я узнал о вашем с ним знакомстве и опасался, что рано или поздно нам доведется встретиться. Должен вам заметить, я только что выиграл в русской рулетке — сразу после активации фулминатор может попросту взорваться. Шанс неудачи составляет примерно двадцать два с половиной процента.
    — Кхрррррр… — только и смог выдавить я.
    — Но теперь он уже активирован, так что я могу стрелять сколько угодно, — издевательски сообщил Игошин. — Пришлось пойти на смертельный риск, но в данной ситуации это было необходимо. Вы со мной согласны, Олег Анатольевич?
    — Раббб… ан… ра… ст… а… ссс…
    — Кстати, не желаете ли пройти небольшой психологический тест? Вопрос первый — с чем у вас прежде всего ассоциируется слово «киса»? Вариант «A» — небольшое домашнее животное. Вариант «B» — ласковое обращение к женщине. Вариант «C» — старгородский предводитель дворянства. Вариант «D»…
    – [цензура]!!! — взревел я, резко выпрямляясь.
    Когда эта ученая сволота начала надо мной издеваться, она подписала себе смертный приговор. Внутри меня сорвался невидимый клапан, и наружу выплеснулось то, что уже выплескивалось неоднократно — темное, страшное…
    Боль мгновенно исчезла. Окутывающие тело голубоватые молнии теперь лишь легонько меня щекотали. Все окружающее растворилось — остался один сплошной комок ненависти, который когда-то был мной. Только концентрированная демоническая злоба… и то, что ее вызвало.
    Испуганно распахнувший глаза доктор Игошин.
    — …патрон, прекрати!.. — донеслось откуда-то издалека. — …патрон, успокойся!..
    Мне не было дела до этих воплей. Я резал, рвал и кромсал. Вокруг брызгало что-то красное, когти раз за разом погружались в хлюпающую массу… пока перед глазами наконец не прояснилось.
    Придя в себя, я посмотрел на тот бесформенный фарш, что еще минутой назад был живым человеком. Посмотрел на свои окровавленные когти.
    Вот ведь дерьмо.

Глава 13

    Итак, я убил доктора Игошина. Хотя совсем не собирался его убивать. Нет, конечно, он первый начал… но если бы я резал на куски каждого, кто на меня нападает, вокруг меня были бы одни трупы.
    — Патрон, ты как?.. — слабо простонал Рабан. — Слушай, ты хоть немного себя в руках держи… Если ты и дальше будешь такое устраивать, я ж помру… Я же сейчас в лицо смерти заглянул, патрон…
    — Не скули, самому тошно, — огрызнулся я, безуспешно пытаясь очистить хитин от крови. — Что ж со мной творится-то такое?..
    Нет, так дальше не пойдет. Это уже ни в какие ворота не лезет. Во-первых, мне совершенно не улыбается превратиться в серийного убийцу. Во-вторых, если я снова так психану, Рабан может и коньки отбросить… а тогда ведь и мне каюк. Надо срочно в больничку… только еще б найти место, где лечат такие болезни… Тут не врач нужен, а не знаю… экзорцист какой-нибудь. Но что же мне — в Ватикан возвращаться? Или… да, конечно! На Девять Небес! Если кто и поможет с этой хренью, так это леди Инанна!
    Но перед тем, как прыгать в другой миру, нужно вытащить с базы остальных. Нехорошо получится, если я свалю, а Святогневнев с Щученко попадут под раздачу. Полковник-то еще ладно, с него все как с гуся вода. А вот Святогневневу придется несладко — если распознают в нем ходячего мертвяка, то сделают подопытную крысу.
    И Палач еще, конечно. Не знаю, понравится ли он Йехудину в таком виде, но лучше уж это, чем ничего. Нужно закрыть контракт, верно?
    Правда, тащить на себе мертвый труп неохота. Надо что-то придумать по этому поводу…
    Как-то я неправильно выразился — «мертвый труп». Можно подумать, труп бывает живым… хотя бывает, конечно, чего это я. Доводилось общаться…
    Но вернемся к нашему Палачу. Недолго думая, я отчекрыжил ему голову. Крови почти не вылилось — внутренности Палача оказались мешаниной трубок и проводов, переложенных чем-то вроде мягкой серебристой ткани. Хотя были там и пищевод, и гортань, и артерии — в целом почти как человеческие.
    Не знаю, почему, но мне вдруг захотелось увидеть, как выглядит мозг Палача. Странное желание, если задуматься, но легко выполнимое. Я деловито выпустил коготь и одним быстрым движением снял с отрезанной башки скальп.
    Конечно, человеческого мозга внутри не оказалось. Скорее это похоже на толстую пачку микропроцессоров, пропитанных гелеобразной субстанцией и компактно уложенных в черепной коробке. Череп, кстати, не костяной, а металлический. Очень легкий и прочный.
    Полюбовавшись на эту картину, я зачем-то надел срезанный скальп себе на макушку. Не знаю, зачем. Что-то меня последнее время клинит не по-детски.
    — Гы-гы!.. — тупо хохотнул я. — Батхед, Батхед, угадай, что я делаю?
    — Херней страдаешь, как всегда… — укоризненно пробормотал Рабан.
    И в этот момент в дверь постучали. Я чуть было не крикнул «Войдите!», но в последний момент опамятовался.
    — Фома Гаврилович, у вас там все в порядке? — донесся приглушенный голос. — Нам сообщили о странных звуках.
    Я хранил тупое молчание. Что тут можно ответить? Выдать себя за Игошина не получится — мой кошмарный хрип совершенно не похож на человеческий голос. А если включить кулон… скажем так, тембр все равно будет не тот.
    — Фома Гаврилович, вы там? — не унимались за дверью.
    — Заперто изнутри, — произнес еще кто-то. — Должен быть там.
    — Фома Гаврилович?.. — снова позвал первый голос.
    Еще немного, и они начнут ломать дверь. Значит, надо сваливать. Я достал из кармана джинсов баллончик аэрозоля, подаренного Джемуланом, и пшикнул себе под ноги… попытался пшикнуть. Из баллончика вырвалась только струйка воздуха. Я еще дважды нажал на кнопку — и ничего. Аэрозоль закончился. Понятно теперь, почему Джемулан проявил щедрость — а я-то еще удивился, что он дарит такую ценную приблуду… На тебе, боже, что нам негоже, угу…
    Итак, мне все-таки придется прибегнуть к плану Б.
    Охрана стучала и кричала где-то полминуты. Убедившись окончательно, что происходит нечто непредусмотренное протоколом, они выбили дверь и ворвались в кабинет… а потом резко замерли.
    Их взору предстали два изуродованных трупа — один обезглавленный, другой вообще превращенный в кашу. Над ними скорчилась измазанная кровью тварь — кошмарная шестирукая тварь с человеческим скальпом на башке.
    Я.
    Охранники мгновенно схватились за оружие — но в глазах у них плескался ужас. Не могу их за это винить. Четыре выпущенных пули бесславно отскочили от моей хитиновой брони, пятая подбила верхний глаз — и мое тринокулярное зрение сменилось бинокулярным. Но уже через несколько секунд все вернулось к норме.
    — Пропустите меня, — как можно убедительнее сказал я, по-джедайски проводя рукой.
    — И не надейся, — покачал головой рослый мужик в капитанских погонах.
    — Пропустите меня!!! — прохрипел я, проводя по-джедайски всеми шестью руками. — Пропустите, или я вас покромсаю в фарш!
    — Без паники! — рявкнул капитан, не отрывая взгляда от моих когтей. — Он пытается нас запугать!
    — И у него это получается! — вякнул кто-то позади.
    Пользуясь тем, что они на миг отвлеклись, я сиганул что есть мочи, вцепился когтями в потолок, резко оттолкнулся и приземлился уже позади охранников. Вылетев в коридор, я вызвал визги, вопли и крики, панический бег, захлопывающиеся двери — но мне до этого не было дела. Я несся, как ошпаренный, слыша за спиной грохот выстрелов и рев сигнализации.
    — Здесь яцхен!!! — орал в рацию капитан охраны. — Повторяю, здесь яцхен!!! Прошу разрешения на экстренные меры!!!
    Я мчал на восьмереньках, пока не достиг лифта. Шарахнув по кнопке и не дожидаясь, пока кабина подъедет, я разорвал когтями дверь номер шесть, нырнул в шахту и с бешеной скоростью полез по стене.
    По дороге я где-то обронил скальп Палача.
    На мое счастье, кабина оказалась пуста. Я со всего размаху шлепнулся на крышу, быстро, но аккуратно вспорол потолок и прыгнул внутрь, на лету поворачивая камень в кулоне.
    Через несколько секунд двери разъехались, и на меня уставились красные рожи охранников. Я по мере сил попытался изобразить испуг и хрипловато-пискляво ахнул. Получилось не слишком натурально, но Станиславского поблизости не оказалось, да и мозги у охраны были заняты совсем другим. Меня вытолкали из кабины и принялись осматривать дыру в потолке, гадая, куда подевалась шестирукая тварь.
    Когда меня спросили, не видел… не видела ли я чего-нибудь подозрительного, я постарался сделать глупое лицо — и вроде бы получилось неплохо. Само собой разумеется, никому и в голову не пришло, что яцхен оборотился миловидной девушкой — это чересчур даже для видавшей виды «Геи».
    Полезный кулончик все-таки…
    Неожиданно я сообразил, что забыл голову Палача в кабинете Игошина. Незадача. Даже не знаю, как ее теперь доставать — на базе поднята тревога, все бегают туда-сюда, в кабинете полно охраны. Не могу же я просто войти туда и сунуть голову в карман. У меня там и так целый архидемон, больше ничего не поместится.
    Хотя она бы и так не поместилась…
    И торчать на одном месте тоже нельзя. Еще немного, и кто-нибудь обратит на меня внимание, попросит предъявить документы… да и про гостей профессора Гадюкина могут вспомнить…
    Делать нечего, надо линять. Пока на меня никто не глядел, я бочком отодвинулся в сторонку, зашел за угол и юркнул в первую же открытую дверь. За ней оказалась серверная — на мое счастье, пустая. Не дожидаясь, пока кто-нибудь войдет, я повернул камень в кулоне и принялся с бешеной скоростью проделывать в полу колодец. Направление указывало, что в комнате подо мной тоже пусто.
    Оказавшись этажом ниже, я опять включил кулон, как ни в чем не бывало вошел в лифт и поехал на тридцать первый этаж. Вновь пришлось повозиться с дурацкими кнопками без обозначений. Рабан помнил, куда ведут те, которые я уже нажимал, но их все еще оставалось больше сорока — нужная кнопка попалась только с одиннадцатой попытки. И это мне еще повезло.
    Перед кабинетом Гадюкина по-прежнему стояли охранники — Виктор и Сергей. Один из них сейчас тихо разговаривал по рации, и шея у него напрягалась все сильнее. Второй нервозно озирался по сторонам, держа ладонь на пистолетной рукояти. Похоже, ребятам уже сообщили о шаловливом зверьке яцхене и его забавных проделках.
    Прокрадываться мимо них незаметно я не стал. Убивать тоже не стал — не настолько я суров, чтобы мочить людей только за то, что они стоят у меня на дороге. Просто сделал вид, что иду мимо, дождался, пока камера на стене отвернется в другую сторону, и молниеносно выстрелил хвостом. Раз укол, два укол — не успев даже сообразить, что происходит, охранники попадали на пол. Теперь быстренько оттащим их в пустое помещение и положим в уголке. Через часок очухаются.
    Конечно, еще остаются камеры. Если кто-то заметит, что охрана исчезла, нас запалят. Можно сломать камеру, но это тоже заметят. Будем надеяться, что ребята на пункте наблюдения сейчас заняты более важными вещами — выискивают беглого яцхена, например. В конце концов, тут пятьдесят этажей, и на каждом десятки камер — сколько людей нужно, чтобы следить за всеми экранами одновременно?
    В кабинете Гадюкина было уютно и спокойно. На плите закипал чайник, играла тихая музыка — ничто не говорило о том, что на базе поднята тревога. Разве что в углу мигала красная лампочка, да полковник Щученко гневно топорщил усы, стоя напротив двери.
    — Вы, хражданочка, хто будете? — сурово нахмурился он при виде меня. — Пароль назовите!
    — Да это же я, полковник, — повернул камень в кулоне я. — Не узнали?
    — А, это вы, товарищ Бритва… Опять, значить, трасвинтита из себя кривляете? Не одобряю!
    Кроме Щученко, меня никто не встретил. Святогневнев и Гадюкин обнаружились в соседней комнате, где предавались весьма странному занятию — тыкали в спину и бока толстого кота, сидящего рядом со стулом. Тот не трогался с места и лишь недовольно колотил хвостом по полу.
    — Что это вы делаете, профессор? — полюбопытствовал я.
    — Учу кота прыгать через стул, батенька! — весело откликнулся Гадюкин. — Такой, знаете ли, важный кот попался — не хочет прыгать и все тут!
    Я подошел поближе. Кот вальяжно повернул голову и пренебрежительно чихнул. Плевать он хотел на всех яцхенов вместе взятых. А вот Вискас не был таким разборчивым…
    — Не хочет прыгать, — задумчиво повторил Гадюкин. — Ну-ка, батенька, помогите.
    Я попытался сказать, что времени у нас в обрез и надо срочно сваливать, но профессор нетерпеливо замахал руками и приказал не отвлекать его ерундой. Я подумал, что в крайнем случае всегда смогу прыгнуть в другой мир, и послушно помог Гадюкину поднять кота. Тот недовольно замявчил, но все же соизволил оторвать жирный зад от пола.
    — Котенок, котенок, взлети выше солнца!.. — запел Гадюкин. — Давайте, батенька, подбросьте его!
    Не понимая смысла всей этой куклачевщины, я тем не менее подбросил кота вверх. Тот издал поразительно гнусавый звук, выпустил когти и… остался висеть в воздухе. Его глаза изумленно округлились, кот завертелся вокруг своей оси и замахал лапами, пытаясь за что-нибудь уцепиться.
    — Котята учатся летать! — радостно пропел Гадюкин, дирижируя указательными пальцами. — Им салютует шум прибоя, в глазах их небо голубое…
    — Профессор, это как?.. — удивленно спросил я.
    — А это, батенька, проект, над которым я сейчас работаю. Кодовое название — «Зефир». Краткое описание — искусственная невесомость. Видите установку на потолке?
    — Я думал, это биде…
    — А я думал, люстра, — добавил Рабан.
    Его никто не услышал.
    — Пока что мы можем поддерживать только небольшое локальное поле, — свел ладони вместе Гадюкин. — Сфера с диаметром около шестидесяти сантиметров. На человеке испытать не получается — а вот на коте… как видите.
    Кот тем временем понемногу выплыл из поля невесомости и начал снижаться. Гадюкин, заметив это, подтолкнул его обратно и укоризненно пропел:
    — Непросто спорить с высотой, еще труднее быть непримиримым, но жизнь не зря зовут борьбой и рано нам трубить отбой!.. бой, бой, бой!..
    — Правильные песни поете, товарищ! — одобрительно воскликнул Щученко. — Так держать!
    Сняв показания приборов, Гадюкин наконец позволил бедному котейке приземлиться. Тот нервно заурчал и полез к своему мучителю обниматься. Стокгольмский синдром, что ли?..
    — Все, кот нам больше не нужен, — объявил Гадюкин. — Сейчас мы его усыпим.
    — Что?! — поразился я. — Профессор, вы серьезно?!
    — Спи, моя киса, усни, в доме погасли огни… — запел Гадюкин, гладя лежащего на коленях кота.
    — Профессор, что вы делаете?
    — Тс-с-с, батенька, не шумите, я пытаюсь его усыпить! Дверь ни одна не скрипит, мышка за печкою спит…
    Кот уснул уже через пару минут. Утомился, падла пушистая. Гадюкин аккуратно перенес его в ящик письменного стола и умиротворенно вздохнул.
    — Он у вас там что, живет? — полюбопытствовал я.
    — Кот, как и человек, должен где-нибудь жить… — рассеянно ответил Гадюкин. — Вы здесь закончили, батенька? Проводить вас?
    — Куда проводить? — не понял я.
    — На выход, куда же… Я уже позвонил, машина сейчас подъедет.
    — Угу… А там что, выпускают?
    — Бдительность усилили, — хихикнул Гадюкин. — Приказано не пропускать никого, у кого больше двух рук. Но ведь это для вас не проблема, батенька?
    Я почесал головной гребень. Черт, как бы все было просто, если бы гребаные энгахи не ограничили меня в правах… Сейчас бы просто прыгнули с Щученко и Святогневневым в другой мир… в какое-нибудь хорошее место, хоть на те же Девять Небес. А оттуда уже — обратно на Землю, но с небольшим смещением. И вуаля, дело в шляпе.
    Правда, тогда неприятности были бы уже у Гадюкина — ему ведь пришлось бы объяснять, куда подевались его гости. Довольно странно, если четыре человека вошли и ни одного не вышло.
    Ладно, свинтим так. Небось не запалимся.
    И тут заговорила система внутренней связи. Напряженный голос скороговоркой сообщил, что в связи с биологической угрозой на базе объявляется карантин. Всех просят немедленно проследовать в специальные убежища. Код опасности — красный. Повторяем: код опасности — красный. Через три минуты все входы и выходы будут заблокированы. Производится активация защитных систем.
    Меня это немного обидело. Не настолько я опасный, чтобы эвакуировать всех почем зря.
    — Странно, — задумчиво произнес Гадюкин.
    — Что странно?
    — Да так…
    Мы вышли в совершенно пустой коридор. Гробовая тишина и ни души кругом. База словно вымерла.
    — А про нас все забыли, что ли? — задал риторический вопрос Святогневнев.
    Я пощупал вокруг Направлением. Что-то не то. Выше и ниже люди есть, но на этом этаже — хоть шаром покати. Тут и раньше было немноголюдно, но теперь исчезли все до единого. Исчезли даже… погодите! Два оглушенных мною охранника тоже исчезли! Я поискал их Направлением и обнаружил тринадцатью этажами ниже — живыми, здоровыми и в полном сознании. Более того, я обнаружил еще какую-то непонятную хрень — совсем близко, буквально в двух шагах…
    — Вы посидите пока здесь, а я сбегаю на разведку, — попросил я. — Если не вернусь, считайте меня коммунистом.
    — А вы шо, до сих пор не коммунист?! — вскинулся Щученко. — Я разочарован в вас, товарищ Бритва! Глубоко разочарован!
    На разведку я пошел по потолку. Подпрыгнул, зацепился всеми восемью и пополз со скоростью велогонщика. Поначалу все шло неплохо, но заползя за угол, я немножко охренел. Прохода дальше не было. Путь к лифтам перекрывало… нечто. Весь коридор заполняла мерзкого вида блевотно-сизая масса. Она пульсировала, пузырилась и медленно, но неотвратимо увеличивалась в размерах. А поскольку ни вверх, ни вниз, ни вбок это «тесто» расти не могло, оно росло вперед.
    От увиденного мне слегка поплохело. Понятия не имею, что это за дерьмо, но на шоколадное мороженое оно похоже мало. Не ждал я от работников «Геи» такой подляны, совсем не ждал…
    Не дожидаясь, пока эта погань доползет до меня, я спрыгнул и во весь дух помчался обратно.
    — Ко мне, упыри! — позвал я на ходу. — Ко мне, вурдалаки!
    — Шо вы опять вопите, товарищ Бритва? — откликнулся главный вурдалак.
    Я в двух словах обрисовал положение. Щученко и Святогневнев недоуменно переглянулись, а вот Гадюкин ощутимо спал с лица. Он провел рукой по переносице и недоверчиво выдавил:
    — Они там что, рехнулись?.. Они в самом деле решили задействовать проект номер шестнадцать?..
    — Проект номер шестнадцать?.. — переспросил я, пытаясь вспомнить, где я уже про него слышал. — Это что за хрень такая?..
    — Не что, а кто… Проект номер шестнадцать — это клон. Клон загадочного существа. Образцы тканей были найдены на Чернобыльской АЭС… мы так и не выяснили, кому они принадлежали…
    Я повернулся к уже показавшемуся из-за угла «тесту» и наконец-то сообразил, что оно мне напоминает.
    — Итит твою!.. — в ужасе прохрипел я. — Эти гребаные яйцеголовые клонировали Нъярлатхотепа!!!

Глава 14

    Клон Нъярлатхотепа подползал все ближе. Или не подползал, а просто расширялся. Выглядел он не совсем так, как настоящий Нъярлатхотеп — никаких рук, ног, голов, органов. Просто бесформенная склизкая масса, на которой, однако, уже начали проклевываться щупальца. Нечто вроде примитивного, но гигантского шоггота. Судя по тому, каких размеров он уже достиг, голодом его на этой базе не морили.
    Полковник Щученко сразу взял на себя командование. Решительной рукой отстранив меня в сторону, он натянул противогаз и приглушенно заявил:
    — Предлагаю маневр номер одиннадцать!
    — Чего?.. — не понял я.
    — Вы глухой или, значить, дурачок? — рассердился полковник. — Я кажу — маневр номер одиннадцать!
    — А что это за хрень такая?
    — Да подзорвем его к едрене фене и всего делов.
    У полковника Щученко слова с делом никогда не расходились. Похожий в этом противогазе на толстого муравьеда, он извлек из-за пазухи гранату и без лишних сомнений швырнул ее в мерзкое месиво.
    Прогремел взрыв. Профессор Гадюкин вздрогнул, зажимая уши руками. Стены и потолок тоже вздрогнули, покрылись трещинами, но выдержали — базу строили на совесть. Да и клон Нъярлатхотепа выдержал, хотя и обзавелся зияющей дырищей в передней части.
    Сизую массу буквально расплескало по всему коридору. Однако клон, пусть и замерший на несколько секунд, очень быстро оправился и даже принялся собирать ошметки себя, всасывая их десятками тонких щупальцев-хоботков.
    — А чой-то он не весь подзорвался? — озадаченно спросил Щученко.
    — Потому что он охренеть какой здоровенный… — вздохнул я. — Давайте-ка назад — тут работа для яцхена…
    Там, где сражаются чудовища, людям делать нечего. Я с разгону прыгнул прямо в объятия жуткой твари — и сразу же отсек два щупальца. Еще тринадцать мгновенно сомкнулись вокруг меня — и я завертелся волчком, шинкуя все, что попадалось под руку. Из пасти полилась кислота — я харкал и харкал, пока полностью не иссяк. Во все стороны летели сизые клочья, брызгала жирная слизь и шлепались целые ломти зловонной плоти.
    Однако все мои старания пропадали втуне. Да, клон Нъярлатхотепа в подметки не годится оригиналу — у него нет демонических сил, он не способен увеличиваться бесконечно, мгновенно возрождаться из ничего. Тем не менее собственные утраченные части он удивительно сноровисто подбирает и впитывает. С тем же успехом можно резать жидкую грязь — тут рассек, в другом месте рассек… а в первом уже срослось.
    Вообще, эта тварь настолько же слабее Нъярлатхотепа, насколько я слабее Лаларту. Но Нъярлатхотеп круче Лаларту раз этак в несколько. Соответственно и это чудовище раз этак в несколько круче обычного яцхена.
    Минуты три я без особого успеха орудовал когтями. На клоне Нъярлатхотепа это почти не сказалось. Он продолжал увеличиваться, вынуждая нас отступать все дальше по коридору. Дверь в кабинет Гадюкина уже погребена под грудой сизой плоти.
    Впрочем, там бы мы все равно не спрятались — только загнали бы сами себя в тупик. Даже самую крепкую дверь эта тварь рано или поздно выдавит — а потом просто задушит нас в объятиях. Бежать некуда — мы в сотне метров под землей.
    Новые щупальца вырастают с той же скоростью, с которой я их отсекаю. Зрение стало практически бесполезным — я вижу только беспорядочную мешанину. Ориентируюсь с помощью Направления — режу, рублю и кромсаю, надеясь, что клон Нъярлатхотепа выдохнется первым.
    Но он не выдыхается. Зато начинаю выдыхаться я.
    Вот сейчас мне бы как раз здорово пригодился тот всплеск ярости, из-за которого погиб доктор Игошин. Но его что-то не видно и не слышно. Наверное, из-за того, что мне глубоко безразлична эта бурлящая мерзость. Я не злюсь на нее, не ненавижу и даже убивать особо не стремлюсь. Это не Пазузу, не эль Кориано, не вампир-душегуб и даже не бесящий меня сид. Это просто тупая бессловесная зверюга, слепое орудие разрушения. С тем же успехом можно ненавидеть снежную лавину или лесной пожар.
    Так что из меня ничего не исходит. Я пытаюсь себя как-то растормошить, разозлиться, но покамест без толку. Был бы это настоящий Нъярлатхотеп… правда, и здесь я не особо уверен. В отличие от других демонов, с Нъярлатхотепом мы неплохо ладили.
    Хотя на самом деле он, конечно, сволочь та еще…
    Угловым зрением я заметил зомби Погонщика Рабов. Повинуясь приказу Святогневнева, этот урод сорвал с пожарного щита топорик и тоже ввязался в мясорубку.
    Зря он это сделал. Зомби, даже Погонщика Рабов — существа медлительные и тормознутые. Обычно это компенсируется их громадной силой и выносливостью, но не в данном случае. Что проку от мертвецкой силищи, если сражаешься с лавиной плоти? Здесь пригодился бы огнемет, да где ж его взять…
    — Ни у кого нет огнемета?! — крикнул я.
    — У меня есть, но он в кабинете остался! — весело откликнулся Гадюкин.
    Я посмотрел на колышущуюся стену, преграждающую путь к его кабинету. Как-то не круто.
    Огнемета у Щученко не было, зато был пистолет. Не то чтобы пули вредили клону Нъярлатхотепа хоть чуть-чуть, но сидеть без дела полковник явно не собирался.
    И Святогневнев тоже. Хотя зачем этот поперся в гущу событий, я так и не понял. У него даже оружия не было. Не знаю, о чем он вообще думал, но закончилась его атака быстро и бесславно — клон Нъярлатхотепа схватил его пятью щупальцами и принялся мочалить.
    Первой оторвалась правая рука. Святогневнев растерянно уставился на культю, я матюкнулся и ринулся отбивать друга. Порезав щупальца, как колбасу, я вытолкнул Святогневнева из зоны боевых действий. Тот по-прежнему глупо хлопал глазами и держался за изуродованное плечо. Боли он, конечно, не чувствовал, да и крови не выступило ни капли. Изнутри мой лучший друг оказался сухим, как вяленое мясо.
    — Руку мою у него отними!.. — виновато попросил Святогневнев.
    Я и сам уже метнулся обратно, пока чудище не сожрало добычу. К счастью, чужую плоть он поглощал не так быстро, как собственную, да и вообще старая зомбятина плохо усваивается. После ожесточенной схватки я отнял пожеванную руку и швырнул ее хозяину.
    Увы, пока я выручал Святогневнева, клон Нъярлатхотепа полностью сосредоточился на зомби Погонщика Рабов. Без моей поддержки эта тупая скотина продержалась недолго — я и оглянуться не успел, как его разорвали на пять кусков. Голова, туловище и большая часть левой руки моментально исчезли в бурлящей плоти — клон Нъярлатхотепа усвоил урок и больше не собирался так легко отдавать добычу. Ноги и правая рука пока еще виднеются, но и их чудовище стремительно засасывает. Единственное, что уцелело — кисть левой руки. Она отлетела далеко назад, за спину Щученко и Гадюкина.
    Черт. Дела идут все хуже и хуже. Мне не привыкать, конечно, я так-то уже и не помню, когда у меня дела шли хорошо…
    Не успел я об этом подумать, как все стало совсем плохо. Клон Нъярлатхотепа сомкнул вокруг меня сразу два десятка щупальцев и ударил всеми разом. Четыре из них я срезал, еще от семи увернулся, но оставшиеся сдавили меня в органических тисках… и я услышал хруст. Проклятая тварь сломала мне левую ногу и две руки — правую верхнюю и правую нижнюю.
    В следующую секунду в одно из щупальцев вонзилась пуля. Орудуя оставшимися конечностями, я вывернулся из чудовищных объятий и пополз назад, стараясь не обращать внимания на боль.
    — Отступайте, товарищи, я прикрою! — гаркнул Щученко, швыряя вторую гранату.
    Прогремел взрыв. Клон Нъярлатхотепа болезненно задрожал, в нем образовалась здоровенная дыра. Щученко достал из-за пазухи третью гранату и выдвинул вперед плечо, примериваясь для лучшего броска. На его лице не было даже тени страха.
    Должен сказать, полковник Щученко беспредельно туп и даже отчасти безумен, но кем-кем, а трусом его точно не назовешь. С голыми руками на танковую батарею — да запросто!
    А уж если у него есть граната…
    — Вы шо, значить, мене игноруете?! — разозлился Щученко, видя, что клон Нъярлатхотепа по-прежнему ползет вперед. — Не смейте меня игнорувать! Я вас щас усех подзорву на ху… дой конец!!!
    Третья граната и третий взрыв. Враг снова утратил часть себя и отступил на несколько метров. К сожалению, в последний раз.
    — Усе, хранат боле нема! — сокрушенно воскликнул полковник. — Кирдык!
    — Товарищ Щученко, вы же коммунист! — упрекнул его я.
    — Ну да! — надул щеки Щученко, швыряя в тварь кирпич.
    Увы, этот снаряд не произвел таких разрушений, как гранаты. Другого оружия у Щученко не осталось. Я временно небоеспособен. Зомби Погонщика Рабов сдох. На Гадюкина со Святогневневым надежды и вовсе нет. А коридор уже заканчивается — еще немного, и нас загонят в тупик.
    Конечно, я могу прыгнуть в другой мир. Но только в одиночку. Остальных в этом случае неизбежно сожрут — а значит, этот вариант даже не рассматривается.
    И тогда я обратился к своему последнему резерву. К оружию, применять которое мне безумно не хотелось. Но когда все остальные варианты исчерпаны…
    Короче, я открыл ковчежец с Пазузу.
    Помню, в детстве я читал сказку про джинна, запертого в кувшине. В первую сотню лет он поклялся, что подарит своему спасителю все земные сокровища. Во вторую сотню лет — что исполнит ему три желания. В третью — что оставит ему жизнь. Но его так никто и не освободил, и джинн поклялся, что убьет спасителя, но позволит выбрать, какой смертью умереть.
    Конечно, Пазузу сидит взаперти не триста лет, а всего полгода. Но злобы в нем хватит на тысячу джиннов — если он о чем-то и клялся, то разве что уничтожить все и вся.
    Открыв ковчежец, я едва удержал его в руках. Пазузу вырвался на свободу с ревом, воем, криками. Он мгновенно вырос до потолка и ринулся вперед с яростью бешеного торнадо. Сейчас ему было наплевать, кто перед ним — архидемон жаждал выместить на ком-нибудь плохое настроение.
    И он его выместил. Клон Нъярлатхотепа был буквально… сметен. Разъяренный Пазузу не остановился, пока не размазал его тоненьким слоем. Прошли считанные секунды, а вместо огромного чудовища перед нами вяло булькало несколько лужиц. Я даже не успел понять, что стало со всей этой бескрайней лавиной плоти.
    Кажется, большую часть оголодавший Пазузу попросту сожрал.
    Расправившись с клоном Нъярлатхотепа, Пазузу запоздало сообразил, что уничтожил кого-то не того. Уже не обращая внимания на все еще шевелящиеся останки, он резко развернулся — и его совино-черепашья морда озарилась хищной радостью.
    — Ла-ла-ртууууууууу!.. — взревел он, шарахая кулачищем в стену и проламывая ее на хрен. — Теперь ты…
    — На место, Бобик! — скомандовал я, роняя в ковчежец красную капельку.
    Ох, как же страшно завыл Пазузу! Поняв, что его затягивает обратно, он вцепился когтями в пол и завопил-заверещал так истошно, что мне даже стало его жалко. Громогласный рев архидемона мгновенно истончился до комариного писка, а сам он свернулся плотным коконом и с жутким хлюпаньем влетел в крошечный ковчежец.
    Сработало все-таки. Леди Инанна говорила, что кровь должна быть свежепролитой — а капнул я сейчас той, что полгода назад собрал в ромецианской ратуше. Однако она выглядела совершенно свежей, даже не думала свертываться… ну я и решил, что можно попробовать и так.
    И до чего же здорово, что я оказался прав…
    Повернувшись к остальным, я встретил три совершенно охреневших взгляда. Щученко тупо пучил глаза, у Гадюкина на лице застыла неестественная улыбочка, а Святогневнев часто-часто моргал — и это особенно странно, потому что так-то он никогда не моргает.
    — Товарищ Бритва, а це шо таке було? — потребовал объяснений Щученко.
    — Да, Олег, это кто… это что такое сейчас было? — осторожно спросил Святогневнев.
    А Гадюкин ничего не сказал — только сверлил взглядом карман, в который я спрятал ковчежец. Чувствовалось, что ему ужасно хочется заполучить эту штуку в свои лапки.
    Объяснять я ничего, конечно, не стал. Отделался туманной фразой, что это такая особая секретная технология. Типа биооружие. Где я его раздобыл? Где-где… там же, где и все остальное. В секретных лабораториях Шангри-Ла. Потом как-нибудь расскажу подробнее, за чашечкой кофе и кальяном.
    Кстати о кальяне. Одержав блистательную победу, я почувствовал, что до смерти хочу курить. Сейчас бы три сигары разом засмолил, честное слово. Удовольствия, конечно, никакого — у меня ведь даже легких нет — но все лучше, чем тупо пялиться на изгвазданный коридор. Стены и потолок выглядят так, словно здесь взорвалась цистерна с мантами — тесто и фарш вперемешку.
    Переломанные конечности уже начали потихоньку срастаться. Нога все еще зудит, но ступать можно без опаски. И теперь, когда путь свободен, надо быстренько отсюда сваливать. С пустыми руками, зато живые.
    Почти все живые. Нас таки стало на одного меньше, и профессор Гадюкин сейчас как раз подобрал то, что от него осталось — кисть левой руки.
    — Лелик, а можно мне взять эту штучку? — задумчиво попросил он.
    — Зачем? — удивился Святогневнев.
    — Попробую клонировать.
    — Лучше не надо, — нахмурился Святогневнев. — При жизни эта тварь была очень агрессивной и обладала какими-то странными способностями. Не знаю уж, что у тебя получится, но предчувствия нехорошие…
    — А если с человеком скрестить? Или с гориллой, допустим?
    — Да забирай его на доброе здоровье, — отмахнулся Святогневнев. — Если что-нибудь родится, назови в мою честь.
    — Договорились, Лелик! — обрадовался Гадюкин. — Руку на дружбу!
    Святогневнев насмешливо подал ему руку. Ту, которую он до этого держал под мышкой.
    — Лева, тебе помощь не нужна? — спохватился я. — Ты себя как вообще чувствуешь?
    — Как я могу себя чувствовать? — досадливо посмотрел на меня Святогневнев. — Я мертвый. Я никак себя не чувствую. Домой вернусь, как-нибудь пришью… швы наложу… разберусь, в общем. Ты за меня не беспокойся.
    Но я все равно беспокоился. Если ваш лучший друг будет стоять с оторванной рукой, вы тоже забеспокоитесь.
    А если не забеспокоитесь… ну хреновый из вас друг тогда.
    — Кстати, я бы на вашем месте тут не задерживался, — напомнил Гадюкин. — Двигайтесь к выходу, пока свободно. А то сейчас охрана набежит…
    — Давайте и вы с нами, профессор, — предложил я. — Я вам могу политическое убежище обеспечить… вон у полковника на родине, например.
    — Спасибо за предложение, тронут. Но я считаю так — где родился, там и пригодился.
    — Патриотизм — это правильно, — одобрил я. — Я сам горячий патриот. Слава России и все такое. Только у вас ведь проблемы будут, профессор.
    — Да не будет у меня ничего, батенька, — отмахнулся Гадюкин. — Я просто скажу, что вы меня силой заставили.
    — А если не поверят?
    — Тогда под психа закошу. Мне не привыкать. Хотите посмотреть, как я падучую разыгрываю?
    Мы вежливо отказались. Гадюкин обиделся.
    На обратном пути нас никто не потревожил. Ну как никто? Лифты отключили, конечно. Был бы я один, так и по шахте нормально бы влез, но у однорукого мертвеца и толстого полковника КГБ это вряд ли получится.
    А вот интересно, где у них эти самые лифты включаются?
    Короче, ориентируясь через Направление, я влез по шахте, добрался до станции управления, вырубил охрану и врубил электричество. Святогневнев и Щученко, с которыми я заранее все обговорил, тут же поехали наверх, используя карточку Гадюкина. Я же вытащил охрану наружу, аккуратно разложив их у стеночек, запер дверь снаружи и ушел тем же путем — через лифтовую шахту.
    О конспирации я больше не заботился. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.
    Святогневнев и Щученко дожидались меня в вестибюле. Причем Щученко с гордым видом держал в руках штуковину, похожую на кривобокий огнетушитель. Оказалось однако, что это совсем не огнетушитель, а вовсе даже наоборот — огнемет. Тот самый, о котором упоминал Гадюкин. Щученко, как и положено чекисту, ничего мимо ушей не пропустил, все зафиксировал. И я даже не сомневался, что при необходимости он этот огнемет применит без раздумий.
    Да и без необходимости тоже.
    Входную дверь я вырезал. А то она тоже почему-то была заперта. Еще и турель кто-то додумался включить… нет, ну вот это нормально — устанавливать на входе в НИИ пулеметную турель? Хорошо, что там оказался именно я, я пуленепробиваемый. А человека и убить бы могло.
    Потом мы прорвались к вертолетной площадке. Я решил, что лучше так, чем возвращаться прежним путем — там нас всяко ожидают. Хотя у вертолетов нас тоже ожидали — одиннадцать мужиков с автоматами. Я велел Святогневневу держаться за мной, а Щученко — за Святогневневым, сам же пошел вперед, демонстративно сложив руки на груди.
    — Сдавайтесь, пожалуйста, — неуверенно попросил паренек с лейтенантскими погонами. — А то нам велено вас пристрелить…
    — Вы знаете, кто я такой? — прохрипел я. — Я яцхен!
    — Да мы знаем…
    — Не перебивай!!! — взревел я, резко подаваясь вперед. Все остальные сразу подались назад. — Я яцхен! Мои когти режут сталь, как поролон! Моя шкура выдерживает пулеметную очередь! Зная это, подумайте — есть ли у вас шанс хотя бы ранить меня, прежде чем я превращу вас в кучу фрикаделек?!
    В качестве демонстрации я быстрым движением срезал стволы сразу у трех автоматов. А лейтенанту срезал козырек на фуражке. Он аж присел, когда у него перед лицом промелькнула моя семипалая ладошка. Выстрелить никто не успел — когда яцхен движется, он движется быстро.
    Нет, конечно, я никого не убил и даже не ранил. Я так-то не беспредельщик, без крайней необходимости никого когтем не трону. Тем более теперь, когда меня в монахи постригли… фигурально выражаясь, конечно. Дедушка Торквемада наказал мне быть кротким, смиренным и вообще всегда поступать так, как поступил бы он. Ну я так и делаю. Я ведь добрый человек… яцхен.
    Отобрав у охраны автоматы и покидав их в ближайший сугроб, я забрался в вертолет, где уже сидели мои кореша. И вот тут я запоздало сообразил, что в моем плане есть слабое место. Я же вертолет-то водить не умею. Святогневнев умеет — собственно, я на него и рассчитывал — но он сейчас не в форме.
    — Лева, вести сможешь? — без особой надежды спросил я.
    — С одной левой рукой? — вздохнул Святогневнев. — Попытаться можно, но я…
    И тут у вертолета затрещали лопасти. Из пилотского кресла нам показал большой палец Щученко — другой рукой он усиленно дергал какую-то ручку.
    — Полковник, а я и не знал, что вы умеете водить вертолет! — обрадовался я.
    — Дак я и не умею! — радостно ответил Щученко.
    Его честное краснощекое лицо аж светилось от воодушевления. Святогневнев быстренько перелез вперед, уселся рядом с полковником и принялся давать ему указания. Я же высунулся наружу, глядя на удаляющуюся землю и грозящих кулаками автоматчиков. Один из них стремглав несся к базе, другой говорил по рации, третий подобрал автомат и целился в нас… я тут же схватил первое, что попалось под руку, и бросил в него.
    Под руку мне попался всего лишь плюшевый мишка — кстати, откуда он тут взялся?! — но швырнул я его очень сильно и угодил точнехонько в лицо, так что парень не удержал равновесия и свалился на пятую точку. Я погрозил ему четырьмя кулаками и рявкнул, что если он вздумает выстрелить, я спущусь и нашинкую его в капусту.
    Не уверен, что меня услышали на таком расстоянии, но за автомат этот храбрец больше не брался.
    — …педаль нажми!.. — доносилось до меня из кабины пилота. — Да не эту, правую!.. «Шаг-газ» вытяни… что значит где?! Ты ж ее уже… а, дай я сам!..
    Несмотря на все усилия Святогневнева, летели мы ужасно неаккуратно. Вертолет выписывал дикие вензеля, его постоянно вихляло то в одну, то в другую сторону, он регулярно проваливался в какие-то ямы и тут же снова набирал высоту. Хорошо, что у яцхенов крепкий вестибулярный аппарат — я наблюдал за этой центрифугой спокойно, даже отстраненно. Святогневнева тоже не стошнит, это уж точно. А Щученко… ну а что Щученко? Он от души радуется жизни и даже распевает во все горло:
    — Если люди в беде на земле, на воде, и беда все дороги закрыла, мы на помощь с небес и на горы, и в лес к ним придем на своих винтокрылых!.. Кстати, а шо это за лампочка мигает? — неожиданно прервался он.
    — Присоединяюсь к вопросу, — сказал я.
    — Это аварийный сигнал, — объяснил Святогневнев.
    — И шо он, значить, означает? — спросил Щученко.
    — А парашюты на борту есть? — вместо ответа спросил Святогневнев.
    — Нету, — ответил я.
    — Тогда он означает, что сейчас самое время помолиться.
    — Лева, так ты же в Бога не веришь, — напомнил я.
    — Самое время уверовать, — пожал плечами Святогневнев.
    Несмотря на такие слова, Святогневнев выглядит спокойным, как танк. Понятное дело, ему бояться особо нечего. Не думаю, что ему понравится быть зомби с переломанными костями, но во второй раз он все-таки не умрет… наверное. Яцхен — на редкость живучий зверек, так что за себя я тоже спокоен. Вот разве что полковник… но он за штурвалом, так что пусть уж сам разбирается.
    Поразмыслив, я решил не париться из-за пустяков. Даже с мигающей лампочкой вертолет летел, пусть и шарахаясь из стороны в сторону. С грехом пополам мы покинули территорию «Геи» и теперь медленно продвигались обратно к Москве. В саму Москву нам, конечно, нельзя — просто дотянем до ближайшего лесочка, приземлимся на полянке, проберемся к шоссе, а там поймаем попутку. Будет довольно затруднительно объяснить, почему Святогневнев держит под мышкой собственную руку, но эту проблему мы начнем решать, когда подойдем к ней вплотную.
    Больше всего я боялся, что за нами вышлют погоню. На базе остались и другие вертолеты — и пилоты у них куда более профессиональные, чем полковник Щученко, которым кое-как руководит Святогневнев. Уж лучше б я сам за штурвал сел — опыта у меня тоже ноль, зато рук целых шесть и рефлексы сверхчеловеческие.
    Хотя там и штурвала-то нет… Ручки какие-то, рычажки, педали… Ладно, оставлю вождение полковнику, а сам буду играть роль абордажной команды. Если за нами все-таки вышлют вертолеты… ха, посмотрим, какие у них шансы против яцхена.
    Надо думать, командование «Геи» прекрасно знало, какие у них шансы. Во всяком случае, погоню за нами не отправили. Направление сообщало, что все вертолеты по-прежнему остаются на земле, в воздух ни один не поднялся.
    Тоже не дураки — на хрена им понапрасну губить людей и технику? Им бы сейчас разгрести то дерьмо, что оставил на тридцать первом этаже клон Нъярлатхотепа. Вот зачем они его на меня натравили? И как они вообще им командовали? У меня лично создалось впечатление, что эта тварь абсолютно неуправляема — не исключено, что ее просто выпустили, а дальше она уже действовала по собственной инициативе.
    Хотя как раз у нее был неплохой шанс меня одолеть… Если бы не джокер в лице Пазузу, нам с мужиками пришлось бы несладко…
    Я уже начал расслабляться, решив, что «Гея» махнула на нас рукой. Зря. Как раз когда я повернулся к лежащим в кабине ящикам, чтобы взглянуть, нет ли там чего съедобного, в воздухе появилась блистающая точка.
    — Ракета, патрон, ракета! — истошно завопил Рабан.
    Да, это оказалась зенитная ракета «земля-воздух». Самонаводящаяся — она неслась к вертолету, как пьяница к бутылке. И я сразу понял, что ни хрена с этим не сделаю. Вот был бы здесь… э-э… не знаю, кто-нибудь другой! Кто на этом свете умеет отбивать ракеты?!
    Все эти мысли промелькнули у меня в голове за долю секунды. А в следующую секунду я уже рванул к кабине, схватил за шкирки обоих товарищей и метнулся обратно. Щученко заорал благим матом, но было поздно — мы вылетели на вольный воздух и понеслись вниз. Над нашими головами продолжал стрекотать вертолет.
    Но длилось это всего несколько мгновений — а потом ровный, пусть и хрипловатый стрекот сменился разрывающим перепонки «БДЫЩЩЩЩЬ!!!». Вертолет все-таки взорвался. С некоторым запозданием, но взорвался.
    Нас обдало воздушной волной. Вероятно, очень жаркой — я ничего не почувствовал, зато Щученко заорал еще сильнее и завертелся ужом, ища что-то у себя на груди. Кажется, он пытался нашарить парашютное кольцо — которого там конечно же не было.
    Зато Святогневнев падал молча и лишь временами сдавленно покряхтывал. Я схватил его двумя правыми руками, а Щученко тремя левыми и распахнул крылья во всю ширь. Падение резко замедлилось — теперь мы снижались плавно, как на дельтаплане.
    — Олег, мы нормально спустимся? — с легкой тревогой спросил Святогневнев.
    — Если не разобьемся, то спустимся, — философски ответил я. — Надеюсь.
    Вообще, моей подъемной силы маловато для двух пассажиров. Одного еще нормально, а двух уже тяжело. К счастью, мне не нужно лететь с ними за тридевять земель — просто совершим мягкую посадку, а дальше как-нибудь своим ходом.
    Мы парили над заснеженной рощей. Чувство Направления говорило, что до городской черты без малого сорок километров. С востока дул средней силы ветер — я аккуратно планировал, держа всеми шестью живой груз, а вытянутый струной хвост используя вместо руля.
    Через несколько минут мы поравнялись с верхушками деревьев. Еще немного — и я вспахал землю когтями ног, роняя Щученко и Святогневнева в сугробы.
    Посадочка вышла так себе, но главное, что все живы.
    Хотя не мешает убедиться.
    — Лева, ты как, живой? — спросил я, выкапывая Святогневнева из сугроба.
    — Дурацкие вопросы задаешь, Олег, — спокойно ответил Святогневнев, ища в снегу потерянную руку.
    — Ты понял, что я имел в виду.
    — Да нормально все, спасибо, что спросил. Я тебе не рассказывал, как я в пионерлагере ногу сломал?
    — Не-а.
    — У нас там рядом пруд был небольшой — метров пять глубиной. Купаться в нем запрещали, но мы все равно постоянно сбегали с тихого часа и купались. А мы с Эдиком Нахваловым любили с вышки туда сигать. Там с одной стороны склон был крутой — метров десять высота. Каждый день сигали… И вот однажды этот пруд зачем-то осушили. Причем не полностью, сволочи — с полметра воды осталось. Мы с Эдиком, как обычно, с утра сбежали с вышки сигать… ну и сиганули. Даже не заметили, остолопы, что воды в пруду вроде как мало стало. Я-то еще легко отделался — я ногами вперед прыгал, так что только ногу сломал. Левую. А Эдик головой прыгал… ну и сломал себе шею. Тринадцать лет пацану было.
    — Поучительная история, — задумчиво сказал я. — Не знаю, за каким хреном ты мне все это рассказал, но история поучительная. Спасибо, что поделился. Кстати, полковник, а с вами все в порядке?
    Щученко что-то неразборчиво хрюкнул. Пока Святогневнев устраивал нам вечер детских воспоминаний, полковник безуспешно пытался принять устойчивое положение. Сугроб ему достался побольше, чем у Святогнева, так что возился Щученко долго. Выбравшись (с моей помощью) и отыскав потерянный ботинок (без моей помощи), он выплюнул немного снега, перемешанного с землей, и недовольно буркнул:
    — Гвозди бы из вас делать, товарищ Бритва! Цельнометаллические! Вы, значить, ни для чего другого совершенно неприходны!
    Я огляделся по сторонам. Мы сидим в каком-то лесочке по уши в снегу, вокруг ни души, уже смеркается… Надо валить из этой страны.
    В смысле — пора мне заскочить к драгоценнейшей миледи Инанне. Спросить, что за хрень со мной творится, ну и просто чаю попить. Конечно, я давал зарок больше на Девять Небес ни ногой, но… это когда было-то? Полгода с гаком прошло. А я отходчивый, незлобивый и вообще добрый католик. Значит, мне сам Бог велел прощать обиды.
    К тому же мне до смерти хочется снова увидеть божественный лик Инанны. Безответная любовь, ничего не поделаешь.
    Я проводил Святогневнева и Щученко и убедился, что они сели в машину. Надо будет им теперь переезжать, наверное… Вопрос в том, как Гадюкин сумеет разрулить ситуацию — хотя он мужик ушлый, сразу видно. Слегка не в своем уме… но кто из нас в своем уме, если вдуматься? У меня вообще шизофрения — и ничего, живу.
    — Рабан, стартуй, — приказал я.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! — тут же зазвучало у меня в голове. — Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    И я перенесся на Девять Небес.

Глава 15

    Леди Инанна ни словом, ни звуком не напомнила мне о том, что в прошлый раз я ушел со скандалом, буквально хлопнув дверью. Я не увидел в Хрустальных Чертогах ни обиды, ни неприязни, ни даже намека на холодность — меня встретили с той же лаской и радушием, что и всегда. Даже как-то неудобно стало.
    — Выпейте еще чаю, друг мой, — любезно предложила Инанна, самолично наполняя мою чашку.
    Как и всегда, мы беседовали наедине, за столом, уставленным яствами. Других гостей у миледи сегодня не было, невидимые слуги ничем о себе не напоминали — только я, хозяйка дома и цветочная поляна.
    Да, нас окружают стройные молодые березки, а воздух оглашает птичье щебетание. Леди Инанна решила сменить обстановку. Благо ее Третье Небо — это не только Хрустальные Чертоги и блаженный рай Саг-Аш-Саг-Ана, но и огромное количество других мест. Типа вот этого леса… сада… не знаю, что это и где оно расположено, но примерно так обычно представляют Эдем.
    Сама же Инанна сегодня предстала в обличье смуглой красавицы с волнистыми каштановыми волосами и необыкновенно длинными ресницами. Облаченная в нечто вроде индийского сари, она с удовольствием пила чай, изящно отставив в сторону мизинец.
    Богиня выслушала мой рассказ с сочувствием, но ничуть не удивилась. Хотя на какой-то миг в ее прекрасных глазах промелькнула тревога.
    — Это то, чего я больше всего боялась, друг мой… — печально произнесла Инанна. — В вас все-таки проснулась Тьма, полученная в наследство от отца… Да еще и Креол подбавил жару, перелив в вас часть души Лаларту… Я очень надеялась, что подобного не произойдет — но оно в конце концов произошло…
    Я опрокинул в горло еще чашку чая и в рассеянности заел ее блюдечком. Изумительной работы фарфор жалобно захрустел у меня на зубах, тут же оборачиваясь изумительной нежности печеньем.
    Приобретайте посуду божественного производства — и ваши тупые дети никогда ею не подавятся.
    — И что меня ждет?.. — хрипло спросил я.
    — Даже я не могу на это ответить, — покачала головой Инанна. — Одно могу сказать — вы изменитесь. Вы необратимо изменитесь, друг мой. Вы предстали перед поворотным моментом вашей жизни. И теперь только от вас самого зависит, кем вы станете.
    — И кем же я стану?
    — Если ничего не предпринимать — демоном. Настоящим полноценным демоном. Очень похожим на своего отца.
    — Не таким, как остальные… полудемоны? Испронгша, винджен…
    — Не таким. Совсем не таким. Усилиями Креола вы получили часть души Лаларту — и теперь она начинает подавлять вашу человеческую составляющую. Пока что она прорывается лишь в минуты сильнейшего гнева и приносит вам даже пользу, но так будет продолжаться не всегда. Еще несколько раз, и она выйдет из-под контроля…
    — Помогите мне, миледи! — прохрипел я, подаваясь вперед. Меня начало трясти.
    — Я ничем не могу помочь здесь, друг мой, — вздохнула Инанна. — Это та вещь, с которой можно справиться исключительно собственными силами. Простите меня.
    — Но что же мне делать?!
    — Бороться. Не поддаваться. Тьму внутри вас пробуждают темные чувства — ярость, ненависть, злоба. Тьма усиливает вас многократно, но в то же время пожирает вашу душу. Однако пока вы остаетесь спокойным, пока вы держите себя в руках, с вами ничего не произойдет.
    Я плюхнулся на сиденье, едва не прищемив хвост. Из меня словно выпустили воздух. Я просто не знал, что еще сказать.
    — Сколько… сколько я еще выдержу? — наконец спросил я.
    — А сколько уже раз у вас прорывалась… демоническая сила? — задала встречный вопрос Инанна.
    Я начал загибать пальцы. Пазузу. Кардинал эль Кориано. Джованни Томба. Канцлер-старшина Армендижон. Ард ван ден Хугенбанд. Шандор Пушкаш. Комбарат Едок Фрикаделек. Ее светлость маркиза Надя Комэнеч. И последний — доктор Игошин. Плюс еще четыре прорыва, которые худо-бедно, но удалось подавить.
    Это всегда происходило, когда я жаждал кого-то убить.
    — Девять, — с сомнением ответил я. — Или тринадцать. Незавершенные считаются?
    — Трудно сказать, — задумчиво сказала Инанна. — В любом случае я не рассчитывала бы на многое. Исходя из того, что я вижу в вашей ауре, вы выдержите еще три-четыре раза, а потом…
    Она не закончила фразы, но я и без того все прекрасно понял. Как всегда — ничего хорошего. И здесь засада, и там засада.
    Меня снова посетило забытое было желание сунуть когти себе в мозг и как следует повращать. Но я сдержался. Спасибо за это дедушке Торквемаде — вылечил меня от депрессии на собственном примере. Каждый раз, когда я видел его обгорелое лицо, то вспоминал, что он постоянно, непрерывно испытывает такую боль, словно горит заживо. И при этом остается совершенно спокоен!
    После такого уже немного стыдно жаловаться, что тебе хреново.
    Я задумался, что делать дальше. Наверное, вернусь на Землю, к Джемулану, а то он еще жалобу в гильдию накатает. Надо там с ним порешать, что дальше делать. Палач мертв… сломан и даже расчленен, достать хотя бы его обломки теперь будет стократ сложней…
    Хотя, если задуматься… Где находится «Гея», я теперь знаю. Проникнуть туда незаметно тяжеленько даже яцхену, но нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики. На худой конец прорвусь с боем, мне не привыкать. Вернусь я туда один, так что обратно возвращаться не стану — просто прыгну в другой мир. Я бы и в этот раз так сделал, если бы эти жлобы из гильдии не урезали мои энгахские возможности. Только благодаря Пазузу и отмахался…
    — Кстати, миледи, я совсем забыл! — спохватился я, доставая ковчежец. — Вот он, Пазузу, тепленький.
    — Это замечательно, — лучезарно улыбнулась Инанна. — А зачем он вам, друг мой?
    — Мне?.. — опешил я. — Да мне-то он нафиг не нужен, я просто никак не придумаю, куда его деть… Может, вы заберете?
    — А мне он зачем?
    — Ну я не знаю… Поставите на сервант, типа украшения… Или в клетку какую запрете, вместо хомячка…
    — Спасибо за предложение, друг мой, но я все же откажусь, — покачала головой Инанна. — Боюсь, здесь, в Светлом мире, Пазузу начнет грустить, а потом и совсем зачахнет.
    — А это что, плохо?
    — Понимаете, тут есть еще и вопрос политики… — замялась богиня. — Если я буду держать у себя архидемона Лэнга, у Йог-Сотхотха появится повод заявить, что я осуществляю враждебные действия по отношению к его миру, а именно в данный момент это было бы немного некстати…
    Были бы у меня веки, я бы растерянно заморгал. Ну да ладно, не впихивать же мне Пазузу Инанне силком.
    — Никому-то он не нужен, бедолага… — задумчиво сказал я, пряча ковчежец обратно в карман.
    — Может быть, отдадите его Креолу? — предложила Инанна. — Мне кажется, он найдет ему должное применение.
    — Ладно, завезу ему быстренько, — согласился я. — А то он мне уже дырку в кармане протер. Где там сейчас этот вавилонский шарлатан?
    — На Рари. В столице Серой Земли.
    — О как, — удивился я. — А что он там делает?
    — Вот сами у него и спросите.
    — Угу. Ну, я тогда полетел…
    — Может, помочь вам чем-нибудь еще, друг мой? Я могу снова одолжить вам Жезл Молний… или Поющий Меч… Не хотите?
    — Да на что мне эти железяки? — отмахнулся я. — Мне сейчас воевать не с кем — тишь да гладь, врагов нету… Но за предложение спасибо.
    На этом мы с Инанной и распрощались. У меня внутри все пело — несмотря на то, что эта богиня меня крупно подставила, я все равно радовался восстановлению добрых отношений. Как я уже говорил, на нее невозможно злиться.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! — завел Рабан. — Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    Чтобы попасть на Рари, мне пришлось сделать целых три прыжка. Я бы уложился и в два, но для этого пришлось бы пройти через Лэнг. А в последнее время мне почему-то неохота туда заглядывать.
    Первой промежуточной остановкой был мир под названием Лабиринт. Он же Схрон, он же Свартальвхейм. Удивительный, невероятно древний мир, космос которого состоит не из вакуума, а из твердого вещества. Собственно, это вообще не космос. Никаких звезд и планет — только сплошной бесконечный камень, источенный бесчисленными мириадами туннелей. Местами здесь встречаются подземные реки, моря, океаны. Встречаются полости размером с планету.
    Физика Лабиринта сильно отличается от земной. Его бесконечный «космический камень» обладает постоянной температурой (+21 по Цельсию), да к тому же слабо светится — поэтому здесь всегда тепло и светло. Не слишком тепло — бананов не вырастишь. Но и замерзнуть не получится. Светло тоже не слишком — как на закате, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом. Но этого вполне достаточно, чтобы не испытывать нужды в фонаре.
    С гравитацией тоже непорядок. В этом мире нет «верха» и «низа» — можно спокойно ходить по любой плоской поверхности. Вот я сейчас взмахиваю крыльями, неспешно поднимаюсь метров на десять… и чувствую, как верх и низ меняются местами. Я достиг средней точки высоты, стал ближе к потолку, чем к полу — и потолок автоматически стал полом, а пол — потолком. Скорость падения здесь тоже очень небольшая — можно безбоязненно прыгать в любую пропасть, не расшибешься. Собственно, упасть и не получится — шагни за край пропасти, и та моментально превратится в туннель, а туннель, из которого ты пришел, станет пропастью. Такие вот здесь законы природы.
    В Лабиринте я надолго не задержался. Как только Рабан перевел дух, мы прыгнули в следующий мир — Парифат. Тоже довольно интересное местечко.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    Я приземлился посреди небольшого стадиона. Что-то вроде арены для гладиаторских боев… или корриды. Судя по тому, что на меня таращится бычья морда — все-таки корриды.
    Правда, ниже этой бычьей морды — человеческий торс и руки. Блин, да это же минотавр.
    Что интересно, второй боец — тоже минотавр. Они как раз собирались сцепиться рогами, когда между ними плюхнулся я. Увидев такое явление, ребята слегка остолбенели и теперь растерянно смотрят на меня — пока что растерянно, но глаза с каждой секундой все больше алеют…
    Настроения для драки у меня не было. Я резко подпрыгнул, расправил крылья и завис метрах в семи над головами минотавров. Они бешено заревели мне вслед, один даже подпрыгнул — но здесь бы и Бубка не справился. А у этих даже шестов нет.
    — Где это мы? — спросил я внутренний голос в голове.
    — Если верить твоему Направлению, патрон, мы в Таврии, — услужливо ответил Рабан. — Это страна минотавров… хотя это ты уже и сам видишь.
    Да, вижу. Вокруг арены установлены трибуны, а на них восседает три с половиной сотни рогатых амбалов с бычачьими мордами. Сейчас все они гневно мычат и швыряются в меня предметами. Кажется, недовольны, что я прервал состязание. Какой-то безрогий теленок ревмя ревет на коленях у мамаши.
    — А что тут вообще происходит? — полюбопытствовал я.
    — Священные брачные игры, — ответил Рабан. — Старинный обычай минотавров. Молодые самцы сражаются за самую красивую самку — вон она стоит, видишь?
    Я посмотрел — да, на специальном помосте стоит молоденькая разозленная минотавриха в длинной юбке колоколом. Это она здесь королева красоты? Ничего себе у них вкусы. Ростом два метра с четвертью, под кожей слой сала в палец, задница огроменная, грудей аж четыре штуки, да еще и вымя между ног болтается. Корова коровой… хотя да, это же минотавры. У них стройная талия не в чести — чем упитаннее, тем красивее.
    Конечно, было забавно наблюдать за беснующимися человекобыками, но мне не хотелось портить людям праздник. Поэтому я…
    — Они не люди, патрон, — вклинился Рабан.
    — Не буквоедствуй по каждому пустяку, — ответил я. — Ну подумал я что-то не совсем правильно — обязательно надо каждый раз поправлять? Давай лучше прыгать отсюда.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! — послушно произнес Рабан. — Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    Ну вот и Рари. Я не был здесь уже лет пять… вру. Пять лет назад я еще топтал палубу линкора «Новая Россия»… Корабль был никудышный, если честно — ветхий, еле ползающий. По-хорошему его следовало списать еще в восьмидесятых, когда он назывался «Маршал Гречко». Ан нет, доковылял старичок до двадцать первого века… Кто-то на нем сейчас служит?.. Или, может, списали все-таки? Я числюсь мертвым уже почти четыре года, за это время многое могло измениться…
    Меня пару раз посещало желание навестить знакомых по прежней жизни. Родственников, друзей… хотя друзей у меня было не так чтоб много. Да и родственников заметно поубавилось после резни, устроенной Лаларту.
    В любом случае это желание пропадало сразу же, как только я поднимал к глазам руки. Вы бы хотели, чтобы ваши родные увидели вас в виде шестирукого чудовища? Вот и я не хочу. Были бы живы родители, я бы может и рискнул, а так кого мне навещать? Двоюродную тетку на Кубани, которую я видел один раз в жизни? Боцмана Кирюхина, который меня иначе как «позорником» и не называл… кстати, тут спасибо Серому Плащу — никогда не упускал случая выставить меня в дурном свете. Хотя за это леди Инанна уже извинилась.
    Ну да ладно, хватит детских воспоминаний. Надо быстренько забросить Пазузу новому хозяину и возвращаться к куратору. Так, где я сейчас, что там подо мной?
    А подо мной сейчас океан. Я парю в воздухе, вдалеке вижу неспешно летящего альбатроса, внизу — косяк серебристой рыбы и режущий воду заостренный плавник. Акула… нет, не акула. Направление подсказывает, что это вообще не рыба, а какая-то крупная рептилия типа ихтиозавра.
    Что еще подсказывает Направление? Местонахождение… местонахождение… ага, есть. Я в десятке километров от северного побережья Серой Земли. Немножко промахнулся, бывает.
    Ничего, летаю я быстро, спешить мне некуда — разомну крылья. Погода хорошая — на Рари сейчас ноябрь, а в южном полушарии это весенний месяц. На небе ни облачка, тепло… наверное. С моей анатомией нет никакой разницы — что адская жара, что космический холод. Но чисто психологически я все равно больше люблю погожий майский денек, чем всякую экстремальщину.
    Следующие два часа я неутомимо работал крыльями. Пересек влажные джунгли, занимающие большую часть сатрапии Канольеро, почти час парил над Рудными горами, прошел немного восточнее Дженнивинниана — областного центра сатрапии Кастилио, и наконец добрался до залива Бурь и огромного города, раскинувшегося на его побережье — Иххария. Там я и пошел на снижение.
    Есть мне не хотелось — перекусил слегонца у леди Инанны. Мой аппетит она знает, поэтому к чаю всегда выставляет бочку варенья и корзину печенья. Тем не менее, я надеялся, что мистер Креол меня тоже чем-нибудь угостит — когда к тебе в гости залетает яцхен, простая вежливость требует его накормить.
    Вежливость и благоразумие.
    Приземлившись, я первым делом повернул камень в маскирующем кулоне. В принципе его можно включать и в полете — он ведь не превращает в человека, а всего лишь создает магическую иллюзию. Крылья никуда не денутся, просто станут невидимыми. Тем не менее, я стремаюсь так летать — подсознательно кажется, что вот-вот грохнусь.
    Да и в конце концов, кто меня там увидит, в поднебесье? На Земле-1691 хотя бы горгульи были, а здесь кто, вампиры Сумура? Так они даже говорить не умеют. А про нашу Землю-2006… то есть теперь уже 2007 и вовсе говорить не стоит. Помню, однажды я забавы ради приземлился на крыло самолета и даже состроил рожу какому-то мужику в иллюминаторе, но это было всего один раз. Обычно самолеты летают выше и быстрее меня, так что мы с ними редко встречаемся.
    О чем это я? Ах да, я повернул камень в кулоне. Однако здесь меня ожидал неприятный сюрприз — кулон не сработал. Я как был яцхеном, так яцхеном и остался.
    — Попробуй еще раз, патрон, — предложил Рабан.
    Я попробовал еще раз. И еще раз. И ничего. Глухо. Не работает. То ли кулон внезапно сломался, то ли дело в том, что его хозяин сейчас в другом мире… Кто ее знает, эту магию сидов?
    Ладно, хрен с ним. Я все равно буквально на минутку — отдам Пазузу и уйду. Где там этот шумерский архимаг?..
    Ну да, конечно, он невидим для Направления. Заботится о маскировке, как и всякий уважающий себя волшебник. Помню, как я в прошлый раз намучился, пока его разыскал…
    Вы вот когда-нибудь пробовали разыскать в незнакомом мире одного конкретного человека? Добавьте еще к условиям задачи мою нестандартную внешность, весьма затрудняющую работу со свидетелями… Нелегко пришлось, что и говорить.
    На Серой Земле я раньше не бывал, однако сразу понял, что здесь сейчас не все ладно. По городу вовсю разгуливают каабарские паладины, усатые детинушки в военной форме и еще какие-то уроды, которых я даже не знаю, как описать. Вторжение явно в самом разгаре. Этот шумерский архимаг даром времени не теряет…
    Немного подумав, я решил, что в конспирации смысла нет. Как резидент я давно провалился, в Лэнге меня разоблачили, а тут явно стоят дружественные войска. От кого и зачем таиться? Поэтому я подлетел к первой же группе прохожих и вежливо спросил, не знают ли они, где найти шумерского колдуна вот такого роста. У него еще рожа вечно недовольная — смотрит так, словно плюнуть хочет.
    Наивный я человек… яцхен. До сих пор еще иногда надеюсь на хорошее отношение. Разумеется, дорогу мне никто не подсказал — при одном лишь моем появлении все дико заорали и бросились врассыпную.
    — Не бойтесь меня, пейзане! — воззвал к ним я. — Я пришел с миром!
    Мне почему-то не поверили. Только какой-то согбенный старикашка бухнулся на колени и принялся отбивать поклоны, распевая гнусавым голосом… это что, Наг-Сотх? Ну да, точно, поет на Наг-Сотхе. Хвалебная песнь Лаларту.
    Запоздало сообразив, за кого меня здесь принимают, я загрустил. Обойдя завывающего старикашку, я неторопливо двинулся по улице, распространяя вокруг хаос и панику. Большинство прохожих убегали с истошными воплями — и зная Лаларту, я не могу их за это винить. Некоторые, однако, искренне мне радовались — странной какой-то радостью. Они кланялись, падали на колени, возили лицами по мостовой, немелодично гнусавили гимны Древним…
    — Господин наш!.. — слышались разрозненные возгласы. — Владыка Лаларту!.. Йа, йа, Ктулху фхтагн!!!
    Твою мать. Мне аж противно стало. За бога меня однажды уже принимали, но там люди просто заблуждались — а тут… тут тоже заблуждаются, но не так уж и сильно. Я ведь действительно сын Лаларту.
    — Он пришел!!! — завизжал какой-то юродивый, потрясая кулаками. — Лаларту Кровопийца снизошел к нам, дабы покарать отступников! Бойся, трепещи, Креолка-самозванец, ибо дни твои сочтены! Ужо тебе, поганый!..
    — Вот с этого места поподробнее, — схватил паренька за шиворот я. — Где мне разыскать этого… как ты там сказал?.. Самозванца?
    Источник информации оказался поразительно словоохотливым. Пылая очами и брызгая слюной, этот придурок воодушевленно рассказал мне все — как мерзкий Креолишка обманом и подлостью сверг мудрого Бестельглосуда и его благородных соратников, как эти нечестивые твари в доспехах фальшивого блеска разрушили святые храмы, как по всей стране преследовали и бросали в узилища добрых жрецов Древних…
    Слушая этот поток сознания, я рассеянно думал, что настоящий Лаларту на моем месте наверняка бы сожрал собеседника. Или сначала отымел бы, а потом сожрал. Мой покойный папаша ценил в жизни только две вещи — и количество ему всегда было важнее качества. Неважно кого, лишь бы орало и трепыхалось. И Лалассу такой же… был таким же. Из бессвязных речей юродивого я с удивлением узнал, что Креол Разрушитель, оказывается, убил Лалассу. Это что же выходит — я теперь последний в своем роде? Последний из… как там яцхены называются на Наг-Сотхе?..
    — Хигйджайя, патрон, — подсказал Рабан.
    — Угу. Точно. Хрен выговоришь.
    Но по крайней мере я узнал, где искать этого вавилонского шарлатана. У него тут самый понтовый адрес — город Иххарий, главная городская площадь, Промонцери Царука, квартира 1. Не суметь найти в Иххарии Промонцери Царука — все равно что не суметь найти в Москве Кремль.
    — Могу ли я еще чем-то услужить вам, владыка Лаларту? — искательно заглянул мне в глаза юродивый.
    — Можешь. Не называй меня Лаларту.
    — Повинуюсь, владыка… а как же мне тогда вас называть?
    — Восхитительным Благоуханным Кедром Небес. И обязательно добавляй «ваше высокопревосходительство».
    — Повинуюсь, ваше превосходительство Восхитительный Благоуханный Кедр Небес! — счастливо возопил юродивый.
    Нет, над таким просто грешно насмехаться. Больной же человек.
    Промонцери Царука был виден издалека. Или видна?.. Понятия не имею, какого оно рода. Так или иначе, эту штуку мудрено не заметить — громадный серый куб, возвышающийся над прочими зданиями, как сосна над кустарником. Я решил не тратить время на церемонии — просто скогтил первого попавшегося колдуна в синем плаще и спросил, где сейчас их самый главный босс.
    Колдунишка не стал изображать из себя Зою Космодемьянскую и моментально всех сдал. Мне даже показалось, что он делает это с каким-то затаенным удовольствием… хотя может и показалось. Очень уж у него голос дрожал — мужик явно опасался, что я его сожру. А я и не собирался его разубеждать.
    Через несколько минут я уже перелезал через подоконник. В огромной зале, увешанной картинами и гобеленами, находилось двенадцать человек. Из них четверо, закованные в серебристые латы, застыли по углам, точно изваяния. Еще трое, облаченные в лакейские ливреи, стояли со склоненными головами, явно ожидая приказов господ. Четвертый — тоже в ливрее, но огромного роста, одноглазый и однорогий, замер за спиной хозяина. А оставшиеся восседали за столом, тихо что-то обсуждая. На них на всех были серые плащи — на сухопаром длинноусом старике с крюком вместо руки, на рослом негре с блестящей лысиной и без бровей, на изуродованном призраке с белыми светящимися глазами и на смуглом черноволосом типе с мрачным выражением лица.
    — Здрасьте, Креол Креолович! — весело поприветствовал его я. — Наше вам с кисточкой!

Глава 16

    Креол повернулся ко мне. В его серых глазах промелькнула ярость, даже желание убить — но потом он, видимо, вспомнил, что я не Лаларту, и лицо разгладилось. Хотя выражение недовольства с него не пропало — архимагу явно не понравилось, что я его отвлек.
    — Я приказал страже не пропускать демонов, — угрюмо сказал Креол. — Как ты вошел?
    — Через окно, — указал за спину я.
    — А тебя не учили, что лазить по чужим окнам некультурно?
    — Не думаю, что ваш дворец развалится, если один маленький яцхен влезет в его окно.
    — А это кто ж такой будет, ваше колдунство? — вмешался однорукий старик. — Из наших кто, али супротивник?
    — Из наших, — неохотно признал Креол. — Это… я забыл его имя. Прекраснейшая его где-то нашла.
    — А, так это тот самый шпион, про которого ты говорил, брат! — ухмыльнулся негр. — Весьма похож, действительно. Хотя аура… аура совсем не та…
    — Я уже не шпион, — равнодушно ответил я. — Уволился. И аура у меня теперь нормальная.
    — Но ты же демон! — прошептал изуродованный призрак, поднимаясь… взмывая со стула.
    — Гениально, Холмс, как вы догадались? — скрестил руки на груди я.
    — Владыка Креол, я желаю узнать подробнее о сем… существе! — вскричал призрак. — Мне видится, что оно порождено Лэнгом, ибо сходство с хигйджайя в нем неоспоримо!
    — Он сын Лаларту, — пожал плечами Креол.
    — Могли бы и не напоминать, — заметил я.
    — Сын Лаларту?! — вскричал призрак. — Что сие означает, владыка Креол?! Он подобен тем полудемонам, что мы упрятали в Банку Скорпионов?.. нет, он не может быть им подобен, я вижу по ауре, что он совсем не полудемон, но полноценный… нет, еще не полноценный, однако уже… я в смятении, владыка Креол!
    — Да, с аурой у тебя что-то странное, — согласился Креол, пристально в меня всматриваясь. — Что-то в тебе изменилось … постой-ка спокойно… Хм. А ты действительно изменился. Что с тобой случилось? И зачем ты вообще сюда явился? Я тебя не звал.
    — Я тоже не люблю, когда демоны являются без приглашения… — прошипел колдун-призрак, глядя на меня с нескрываемой злобой.
    — Тем не менее, это создание — наш гость, — добродушно улыбнулся лысый негр. — Мы должны проявить гостеприимство. Не послать ли нам за угощением и напитками? Кстати, должен заметить, что у меня закончился кофе.
    Вышколенные лакеи развернулись на каблуках и мгновенно исчезли за дверью. Я взглянул на негра с благодарностью — хоть один приличный человек в этом гадюшнике.
    — Рассказывай, — процедил Креол, барабаня по столу пальцами.
    Я рассказал. Рассказал все по порядку — как подрался с Пазузу и поссорился с Йог-Сотхотхом, как выяснил, что Инанна использовала меня втемную — в этом месте на лицо Креола набежала тень, — как у меня начались странные приступы, как… здесь Креол молча вскинул руку и встал со стула. Вслед за ним поднялись и два других колдуна — лишь однорукий старик не тронулся с места.
    — Дослушивать не будете? — спросил я.
    Осталось рассказать только о том, что у меня в кармане лежит запечатанный архидемон, но это им, кажется, было уже неинтересно. Не произнося ни слова, колдуны обступили меня полукольцом. Мне стало как-то не по себе — глядели они недобро. Даже в глазах улыбчивого негра я не увидел ничего хорошего.
    — Эй, чуваки, расслабьтесь, а то я вас порежу, — вежливо попросил я.
    Когда я уже запомню, что моего чувства юмора никто не понимает? Креол среагировал мгновенно — вскинул ладонь и швырнул в меня… черт, как больно! Я даже не успел заметить, чем таким он в меня колданул, но мне было реально больно. Не как от электричества, огня или кислоты — просто острая боль, на мгновение пронзившая все тело.
    — Как ты себя чувствуешь, отрыжка Нергала? — с интересом спросил Креол.
    — Жить буду, но… ощущения неприятные, — медленно ответил я. — Это что сейчас было?
    — Стрела Мардука, — любезно ответил Креол. — Самой малой мощности. Просто проверка… и ты ее не выдержал.
    — Почему?
    — Потому что Стрела Мардука не вредит никому, кроме демонов. Раз ты почувствовал боль — ты уже скорее демон, чем… кем ты себя вообще считаешь?
    — Биологически я яцхен. Но мне нравится думать, что внутри я по-прежнему человек.
    — Человек?.. С такой мерзкой мордой?
    — Угу. Понял вашу точку зрения. Только хамить-то зачем?
    — Хамить?.. — вскинул брови Креол. — Я не хамлю.
    — А по-моему, хамишь.
    — Да ты посмотри на себя и на меня. Я Креол, сын Креола, Верховный Маг Шумера и Первый в Совете Двенадцати Серой Земли. Ты в сравнении со мной — маленькая кучка мусора. Очень маленькая. Никогда не забывай об этом.
    У меня начало портиться настроение. Этот гребаный шумер явно нарывается на драку. Драться я с ним не хочу, но если мы и дальше будем продолжать в том же духе…
    — Пойду я, наверное, — мрачно сказал я. — Было приятно повидаться.
    — Задержись-ка еще на минуточку, — попросил Креол. — Раб, где сейчас моя ученица?
    — Опять улетела куда-то с ревизией, хозяин! — прогудел одноглазый однорогий великан.
    — Прекрасно, — потер руки Креол. — Значит, мешать не будут.
    — Мешать? — не понял я. — Чему мешать?
    — Да я тебя сейчас убью, — скучающе ответил Креол. — А потом мы пойдем обедать.
    Мне показалось, что я ослышался.
    — Убьешь?.. — для верности переспросил я.
    — Да, — подтвердил Креол.
    — Меня?..
    — Я что, невнятно говорю?
    — Но за что?!
    — Да мне всегда хотелось тебя убить, — доверительно поделился Креол. — С первой же встречи. Просто раньше в этом не было особой необходимости, а теперь…
    — А что теперь?
    — А теперь в тебе начал пробуждаться архидемон. Убив тебя, я выиграю дважды. Во-первых, окончательно вырежу род Ноденса. Во-вторых, усилю посох твоей душой…
    — Что-что ты собрался сделать?! — перебил его я.
    — Ты плохо понимаешь по-шумерски? — раздраженно спросил Креол. — Я поглощу твою душу. Посохом.
    — Зачем?!
    — Тогда я наконец-то смогу исполнить Длань Мардука.
    — Длань Мардука?.. Что это за хрень?..
    — Заклинание. Ты не представляешь, как давно я мечтаю его применить! Так что я бы на твоем месте не сопротивлялся.
    Креол начал поднимать посох. А я почувствовал, что к горлу подступает комок. Глядя на эту нагло ухмыляющуюся шумерскую рожу, я испытал такую злобу, такое бешенство… Думаю, Рабану сейчас невыносимо больно, но он благоразумно помалкивает.
    Поднять посох Креол не успел. На это нужна была всего секунда, но я не дал ему этой секунды. Мной словно выстрелили из пушки — с такой скоростью я метнулся вперед, выпуская все когти разом. Налетев на мага, я принялся шинковать его когтями, как картофелечисткой.
    Попусту. Я успел нанести ровно два удара — и оба пришлись не по Креолу, а по… не знаю, чему. Чему-то невидимому. Какая-то волшебная защитная хрень. А в следующий миг меня уже отшвырнуло от жертвы — отшвырнуло со всей дури и впечатало в стену так, что я стал похож на раздавленного скорпиона. На спине треснул хитин, оттуда потекла тканевая жидкость.
    — Держи его, Шамшуддин! — приказал Креол, вздымая посох.
    Лысый негр чуть приподнял бровь — и меня закрутило в воздухе. Невидимые руки обхватили со всех сторон, стреножили крылья и хвост, не позволяя шевельнуть даже пальцем, даже коготком. Вокруг уплотнился сам воздух — чертов телекинетик сдавил меня, точно невидимой подушкой. Я почувствовал себя ужасно слабым, бессильным, беззащитным… и на меня накатило бешенство.
    Я перестал себя контролировать. Руки задвигались сами собой, изо рта вырвалось зеленое мутное облако, трещина на спине мгновенно заросла, а все тело наполнилось какой-то обжигающей энергией. Шамшуддин дернулся, точно ошпаренный — и невидимые ладони разжались.
    Меня больше ничто не держало. Черномазый телекинетик пытался снова схватить меня, сдавить, сплющить — но теперь я удивительно легко отбрасывал эти его атаки. Отбрасывал просто усилием воли.
    А потом я перешел в наступление. Нацелившись прямо на Креола, я разинул пасть и исторг… нечто. Что-то вроде лазерного луча — только мощнее в тысячу раз. Я откуда-то знал, что эта штука способна испепелить, обратить в небытие целую крепость, не говоря уж о каких-то вшивых людишках…
    …но Креол отбил ее просто ладонью.
    — Иш-карра-хан!!! — выкрикнул он, отгораживаясь чем-то круглым, слепящим. — Не на того нарвался, еда для маскимов! Со мной такие штучки не проходят!
    Я не мог смотреть на этот свет. Он жег мне глаза, слепил, вызывал желание повернуться и убежать. В голове странным образом помутилось, зрение затуманилось, в ушах зашумело.
    Однако я приложил усилие, напрягся и стряхнул наваждение. Это всего лишь магия! Мой противник — всего лишь человек! Он всего лишь грязь под моими ногами!
    Я Олег, сын Лаларту, потомок Ноденса!!!
    — Смертная падаль!!! — взревел я, сигая к Креолу.
    На миг в глазах мага промелькнул страх. Кажется, он понял, что сейчас я проломлю на хрен все дурацкие чары, а потом разорву его в клочья и сожру.
    Надеюсь, на вкус этот мудозвон лучше, чем на вид.
    — Тивилдорм!!! — воззвал Креол, закручивая воздух посохом.
    Боковым зрением я увидел яркую вспышку. В меня опять шарахнули каким-то заклинанием. Однако сейчас мне не было до этого дела — пусть колдуют, сколько хотят. Недолго им осталось…
    Мигом спустя я понял, что ошибся. На сей раз это было что-то другое. Заклинание, разумеется, но не убивающее. Оно лишь прокатилось по мне холодной волной, и я почувствовал странное, неестественное спокойствие. Следом и Креол сделал быстрый пасс, выкрикнул короткое слово и я… пришел в себя.
    Это было очень неприятное пробуждение. Я находился в «режиме берсерка» считанные секунды, но они показались вечностью. Вечностью, на протяжении которой я был самым могучим демоном во вселенной — и мне это безумно нравилось.
    А теперь я вновь стал тем, кто я есть — обычным яцхеном. Ужасно усталым и обессиленным яцхеном.
    Обдумать это я уже не успевал. Проклятые колдуны не оставляли меня в покое. Шамшуддин с напряженным лицом взметнул меня в воздух — у меня больше не получалось ему сопротивляться. Тивилдорм вскинул руки со скрюченными пальцами, и с них полились слепящие молнии — они впивались в меня, ужасно жалили, заставляли корчиться от боли. А Креол загнусавил монотонное заклинание на шумерском — и с каждым его словом я будто умирал. Умирал раз за разом, не в силах пошевелиться и агонизируя в электрических разрядах.
    — Ра-бан… — чуть слышно прохрипел я.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла!.. — донеслось откуда-то издали.
    Креол уже заканчивал заклинание. Он поднял посох и мерным шагом двинулся ко мне. Я его почти и не видел — в глазах потемнело, все конечности повисли мертвыми плетями.
    — …Алиии! Эсе! Энке илиалссаа…
    Креол подошел вплотную и замахнулся посохом. Шамшуддин крутанул ладонями, заставляя меня раскинуть руки, словно на распятии. Тивилдорм прекратил поливать меня молниями — вместо этого он вытянул палец, вонзая мне в голову что-то невидимое, буравя мозг призрачным сверлом.
    — …оссса асса эллеасса оссо иииииии!..
    В следующий миг Креол всадил посох мне в грудь. Адамантовый наконечник пробил хитин, как гнилую тряпку. Перед глазами на миг прояснилось, и я увидел смуглое лицо мага — лицо, искаженное жадностью и торжеством.
    — …Эссеееаааааааа!..
    — Твоя душа… — начал Креол.
    — …Алаасса!..
    И я перенесся в другой мир.

Глава 17

    Не знаю, сколько времени я лежал неподвижно, просто разглядывая голубое небо. Долго. По крайней мере минут двадцать, а то и все полчаса. Мне совершенно не хотелось шевелиться.
    Вновь я разминулся со смертью на какой-то волосок. Вновь костлявая уже коснулась меня кончиком косы, но в последний миг все же отдернула ее. Тот, кто никогда не избегал гибели в последнюю секунду, не знает, какое это непередаваемое ощущение.
    Честно говоря, я бы тоже предпочел этого не знать.
    Но как же все хреново прошло! Этот гребаный шумер меня чуть не порешил! Сидел бы я сейчас в его клюшке… нет, ну не сволочь ли?
    А я-то еще хотел ему Пазузу подарить… хрен ему теперь, а не Пазузу!
    И в груди теперь дырка осталась… Правда, уже зарастает — прямо видно, как смыкаются края. Хорошая у меня все-таки регенерация.
    Кстати, а где это я нахожусь? Что за мир?
    — Мы вернулись на Парифат, патрон, — подсказал Рабан.
    Я поднялся на ноги и осмотрелся. Видимо, это действительно Парифат, раз уж Рабан так говорит, но место совершенно другое. Никакой арены, никаких горланящих минотавров. Я на вершине огромного фиолетового холма, медленно… ползущего по земле?! Что за нафиг?
    Присмотревшись, я понял, что этот холм — никакой не холм. На ощупь довольно мягкий, сделан из какого-то губчатого вещества. Что-то вроде шляпки гриба, только громадной — метров сто в высоту, метров двести в диаметре. Тут и там видны поры, из которых периодически вырываются струйки воздуха. Из одной такой поры прямо на моих глазах высунулось тритоноподобное существо размером с человеческую руку. При виде меня оно встревоженно пискнуло и тут же спряталось обратно.
    — Это онко, патрон, — объяснил Рабан. — Их еще называют Живыми Городами.
    — Оно что, живое? — удивился я.
    — Да. Онко — одно из самых крупных животных Парифата. На всей планете их всего штук тридцать.
    — А что это за дрянь из него вылезла? Паразит?
    — Это марсалий. Они живут внутри онко, используют в качестве передвижных цитаделей. Кстати, они не паразиты, а симбионты. Как мы с тобой.
    — И какая этому онко от них польза?
    — Марсалии его кормят. У онко нет конечностей, а рот расположен внутри тела. Питаться самостоятельно он не способен — поэтому и живет в тесном симбиозе с марсалиями.
    Пока мы разговаривали, марсалии еще дважды высовывались из дыхательных пор. Кажется, им не слишком нравилось мое присутствие, но пока что они ничего не предпринимали. И то сказать — что они могут предпринять? Если среди них нет колдунов уровня мистера Креола — нет, ну какая же он сука! — хрен они меня отсюда прогонят.
    Впрочем, мне тут делать особо нечего. Интересно, конечно, покататься на ползучей горе, но я уже вышел из детского возраста. Да и ползает этот онко очень уж медленно — чуть быстрее идущего человека. Я ведь даже не сразу заметил, что мы движемся.
    — Онко могут и быстрее, — сообщил Рабан. — Они способны развивать до десяти километров в час.
    — А как он вообще ползает?
    — Вся нижняя поверхность онко — громадная присоска. В расслабленном состоянии она намертво присасывается к твердой поверхности, в напряженном же — разделяется на миллионы крохотных лапок. Онко поочередно расслабляет и напрягает разные участки брюха и таким образом перемещается по земле. Но вообще они лучше ползают по морскому дну, чем по суше.
    — По дну?.. А эти, которые внутри, не захлебываются?
    — Марсалии — амфибии.
    Я вяло принял информацию к сведению. Сейчас отдохну еще немножечко, и двинем обратно на Землю.
    Однако перед тем, как возвращаться к работе, я решил заскочить в какой-нибудь бар, успокоить нервы. Есть тут поблизости мир, в котором обслужат голодного яцхена… без денег в кармане?
    Рабан задумался. Миров без расовых стереотипов он знал много, но чтоб там еще и наливали бесплатно…
    — Может, Пазузу продадим? — предложил мозговой полип.
    — А может, тебя продадим? — выдвинул встречное предложение я.
    Хотя мысль Рабана не лишена здравости. Интересно, почем сейчас архидемоны на черном рынке? Наверняка где-нибудь найдется богатей, который его купит… ну я не знаю, дом охранять или еще для чего. Пазузу так-то на многое способен. Если его приручить, конечно. За дикого архидемона наверняка заплатят меньше, чем за дрессированного.
    А может, попробовать откупиться им от гильдии? Может, эти жлобы согласятся оставить меня в покое, если я им хорошо заплачу? На худой конец пусть даже лишат меня энгахства — все равно мне давно надоело шататься по мирам. Главное, чтоб вначале позволили выбрать мир по душе — ну вот хоть Землю-1691, я там более-менее прижился. Или тот же Миргород вполне подойдет.
    Онко, на котором я все это время сидел, начал поворачивать — впереди показалось какое-то поселение. Думаю, этому супергиганту ничего не стоит расплющить хоть сотню деревень, но марсалиям, видимо, не хочется конфликтовать с местными. Передвижная крепость — это еще не причина борзеть без нужды.
    — Кстати, а где мы сейчас находимся? — полюбопытствовал я.
    — Материк называется Мирандией, а страна — Мулирия, — сообщил Рабан. — Самое обычное королевство, ничем не примечательное. Населено людьми.
    — А по соседству что? Есть что-нибудь с хорошими барами?
    — С Мулирией граничат Бодасса, Кеззури, Никшерия, Зелия, Скудерче, Пелфу и Скозия, — перечислил Рабан. — Зелия, Скудерче и Пелфу населены людьми, в Кеззури живут болотники, в Никшерии — никши, а в Скозии — вампиры.
    — А разве может быть страна вампиров? — удивился я. — Что они там едят-то?
    — Кровь, конечно. Кроме вампиров в Скозии живут и люди… ну и другие теплокровные. У них там установлена всеобщая кровяная повинность — хошь не хошь, а раз в месяц пожалуйте на донорский пункт. Наиболее отличившихся самих превращают в вампиров.
    — Наиболее отличившихся в… сдаче крови?
    — Ты удивишься, какое рвение некоторые проявляют.
    — Но бары-то там есть?
    — Вампирские есть. Только напитки там довольно специфические.
    — Я тоже довольно специфический. Хотя человеческую кровь мне все-таки пить не хочется.
    — Там не только человеческая. Любых теплокровных существ.
    — Все равно не хочу.
    — А еще там подают кровавое мороженое.
    — Его что, из крови делают?
    — Нет, это обычное мороженое. Просто вместо сиропа его поливают кровью.
    — И как, вкусно?
    — Вампирам нравится. Некоторым людям тоже.
    Я задумался. Мороженого мне не особо хотелось. Да и вообще я всегда недолюбливал вампиров. А после инквизиторского рейда по Восточной Европе они окончательно перестали мне нравиться.
    — Знаешь, в этом мире есть целые города, где ты не будешь выглядеть странно, патрон, — сообщил Рабан. — Кротогарт, Бриароген, Валестра…
    — Они близко?
    — Ну… далековато… До Бриарогена больше двадцати тысяч километров, а до Кротогарта вообще семьдесят пять тысяч. Ближе всех Валестра — всего одиннадцать тысяч.
    — Все равно замаюсь крыльями махать. Отпадает.
    — Тогда я не знаю. Тебе ничем не угодишь, патрон.
    На самом деле я непривередливый. Мне все сойдет. Свинья — тащи ее на стол, да желательно целиком. Баран — отлично, люблю баранину. Шоколадка завалялась — делись, не жмотничай. Я только человечину не ем… ну и вообще разумных существ. Как-то это не комильфо.
    Но несмотря на всю мою любовь к свинине и баранине, лететь ради них за тридевять земель я не собираюсь. Вон вдалеке лесочек синеет — сейчас быстренько спущусь, наловлю кроликов или куропаток, да и устрою пикник на открытом воздухе.
    Так я и сделал. Лес, правда, оказался немного нестандартный — кроме деревьев там во множестве росли гигантские грибы — но на качестве и количестве дичи это не сказалось. В первые же пять минут я скогтил толстозадика — здоровенного голубя почти грушеобразной формы — и детеныша свинооленя — зверушку, похожую на кабана, но с оленьими рогами. Оба блюда оказались чрезвычайно вкусными, особенно толстозадик — нежный, мягкий, жирный. Стоило бы его поджарить, конечно, но и сырьем тоже неплохо.
    Набив брюхо, я устроился в тени гигантского гриба и принялся ковырять в зубах хвостовым жалом. Хорошо. Вот ради таких моментов и стоит жить на свете.
    И тут вдруг прекрасный момент оказался безнадежно испорчен. Прямо передо мной сгустился воздух, раздался легкий хлопок, и я оказался лицом к лицу с рослым сидом.
    Джемулан окинул меня донельзя брезгливым, высокомерным, но и каким-то удовлетворенным взглядом. Так кот смотрит на мышь, которую наконец-то загнал в угол.
    — Э… привет, — слегка озадаченно поздоровался я.
    — Ну что, стажер? — фыркнул Джемулан. — Провалил задание и решил сбежать? Всерьез надеялся, что я тебя не найду?
    Я поискал слова для ответа. Их не находилось.
    — Ты вообще понимаешь, что находишься на испытательном сроке? — навис надо мной Джемулан.
    Настроение начало стремительно портиться. Меня только что чуть не убил гребаный шумерский колдун, а теперь еще и этот докапывается?
    — Что мне с тобой делать, стажер? — сложил руки на груди Джемулан. — Ты никогда не станешь нормальным энгахом. Ты никчемный безответственный полудурок. И я не понимаю, почему Граши-хама вообще дал тебе шанс.
    Я понял, что сейчас сорвусь. Если этот урод вякнет еще хоть одно слово, я выйду из себя и нарежу его на ленточки.
    — Думаю, тебе нужно преподать хороший урок, — сухо сказал Джемулан, сгибая палец.
    Меня пронзило острой болью. Как будто в тело одновременно вогнали сотню гвоздей.
    — Ты себя что, бессмертным считаешь?! — прохрипел я, резко выпуская когти.
    — Мы, сиды, хотя и не являемся в полном смысле бессмертными, живем так долго, что лишь очень немногие из нас умирают от старости, — менторским тоном сказал Джемулан.
    — Ты точно от старости не умрешь! — пообещал я, прыгая на него.
    Нет, я не собирался его убивать. Пока еще не собирался. Я хотел просто припугнуть его, поставить наконец на место — а то он уже окончательно страх потерял. Я бросился на оборзевшего сида… и шлепнулся метром левее. Он почему-то оказался совсем не там, куда я целился.
    — Нападение на куратора, — равнодушно прокомментировал Джемулан. — Замечательно. Теперь я могу с чистой совестью тебя прикончить.
    Вслед за этим меня пронзило новой болью — куда более сильной, куда более мучительной. Я выгнулся и забился о землю. Изо рта брызнула кислотная слюна, перед глазами поплыли круги. Я понял, что еще немного, и этот урод в самом деле меня убьет. И на сей раз убегать бесполезно — в отличие от Креола, Джемулан отыщет меня где угодно.
    И тогда внутри словно лопнула какая-то пружина. Всего меня заполнила страшная, нечеловеческая злоба. Весь мир вокруг исчез — остался только я и объект моей ненависти. Исчезло прошлое, исчезло будущее — есть только здесь и сейчас. Время практически остановилось.
    Шипя и хрипя, я пополз к этой остроухой твари. Кислота брызжет изо рта мелкими каплями, все тело колотится в агонии — но сейчас я как бы вишу над этой болью, разум остается холодным и ясным. Однако двигаюсь я ужасно медленно — как будто прорываюсь сквозь толстый слой ваты.
    Джемулан отступил на шаг — тоже медленно, как под водой. Он сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев — и его холеное лицо недоуменно исказилось. Он явно не понимал, почему я до сих пор не подох.
    А мне сейчас было на все наплевать. Я жаждал только одного — добраться до горла своего мучителя.
    И я к нему приближался.
    Наверное, в реальности все это заняло десятую долю секунды. Но мне она показалась годом. Я догнал пятящегося Джемулана — догнал и вонзил в него когти. Все шесть комплектов — в плечи, в подреберья, в бока. Изо рта сида хлынула кровь, он затрепыхался, как насаженная на гарпун рыбина. Я буквально услышал, как лопается его сердце — и этот звук доставил мне странное наслаждение.
    Все еще корчась от боли и одновременно изгибаясь в каком-то диком экстазе, я нацелился отхватить Джемулану голову… но тут он исчез. Исчез мгновенно, без шума и вспышки, явно переместившись в другой мир.
    Вместе с ним исчезла и пожирающая меня агония. Я грохнулся на землю и принялся сучить всеми восемью конечностями. Как обкуренный таракан.

Глава 18

    Что было потом, я помню смутно. Вроде бы я еще очень долго лежал неподвижно, в каком-то полукоматозном состоянии. Вроде бы в голове что-то бубнил Рабан — кажется о том, что он не железный, постоянно такое терпеть. Вроде бы я предложил ему собирать манатки и проваливать, если он чем-то недоволен.
    Когда я совершенно пришел в себя, вокруг было уже темно. На небо выплыла полная луна, где-то за деревьями насмешливо ухал филин, и только пятно крови на траве говорило о том, что здесь произошло несколько часов назад.
    Кое-как собравшись с мыслями, я понял, что не представляю, куда мне теперь идти и что делать. Раньше у меня всегда была какая-то цель — крупная ли, мелкая, но была. Всю жизнь я только и делал, что выполнял чьи-то приказы, просьбы, рекомендации, указания, советы — и это мне совсем не нравилось.
    А теперь я в кои-то веки оказался предоставлен сам себе — и это мне понравилось еще меньше.
    Сейчас я абсолютно свободен. Джемулан почти наверняка уже помер — с такими ранами долго не живут. Человек бы не выжил точно… насчет сида не уверен, но тоже сомневаюсь.
    А даже если он и жив — что он мне сделает в таком состоянии? Дотащится до гильдии и нажалуется?.. черт, а ведь это он как раз может. После того что я с ним сотворил, в покое меня не оставят. Что энгахи делают в таких случаях, я убедился на примере того ренегата, Рубаки.
    — Что молчишь? — кисло спросил я. — Скажи что-нибудь, шизофрения.
    — Не знаю я ничего, патрон, — так же кисло ответил Рабан. — Ну спрячься у Инанны. Там тебя точно не достанут.
    — Энгахи, может, и не достанут. А я сам?..
    — Что ты сам?
    Я только махнул рукой. Какими словами объяснить, что на эту сраную гильдию мне сейчас наплевать? Гораздо больше тревожит та дрянь, что таится внутри меня самого. За минувшие сутки меня прорывало уже трижды — доктор Игошин, мистер Креол, а теперь вот Джемулан…
    Я совершенно перестал себя контролировать во время приступов. Я вообще куда-то исчезаю во время них — а мое место занимает кто-то другой. Кто-то с моими мыслями, моей памятью, моим сознанием… но совсем другой.
    И этот кто-то пугает меня до усрачки.
    Рабан не понимает, хоть и сидит у меня в мозгу. Для него я — это по-прежнему я, только злющий и неадекватный. Но я-то сам вижу. Во время последнего приступа меня вообще как будто вытолкнули из тела — я словно наблюдал за собой со стороны. Пусть это длилось считанные мгновения — такие ощущения не забываются.
    Немного подумав, я решил не возвращаться ни на Землю-2007, ни на Землю-1691, ни на Девять Небес. Пока не разберусь в самом себе, мне лучше держаться подальше от друзей и знакомых.
    Конечно, пока что я набрасывался только на тех, кто доводил меня до белого каления. Тех, кто пытался меня убить. Тех, кто сам напросился. Но кто поручится, что дальше не станет хуже? Кто поручится, что в следующий раз я не разорву в клочья прохожего, наступившего мне на ногу?
    И я совершенно не хочу в момент следующего приступа оказаться рядом с кем-то, чья жизнь мне небезразлична. Я совершенно не хочу, чтобы моей следующей жертвой стал доктор Святогневнев или полковник Щученко, принцесса Лорена или принц Сигизмунд, кардинал дю Шевуа или великий инквизитор Торквемада…
    А особенно я не хочу оказаться в такой момент рядом с леди Инанной. Конечно, вряд ли я смогу причинить вред богине… но кто может сказать наверняка? И в любом случае я не хочу, чтобы она даже видела меня в таком состоянии. Все нутро переворачивается при одной мысли об этом.
    И тогда я решил пойти куда глаза глядят. Миров бесконечное множество — наверняка в каком-нибудь из них я отыщу решение проблемы. Или попробую справиться с ней сам — еще не знаю как, но попробую.
    Так я и отправился в путь. Все дальше и дальше в глубины метавселенной.
    Направление я выбрал наугад. Просто велел Рабану переместиться в любой соседний мир. Кроме Земли и Рари, конечно.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! — завел Рабан. — Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    Миры привычно раздвоились, наложились друг на друга, и я ступил на землю Довоса. Я уже бывал здесь один раз — проездом, всего минут на двадцать. С тех пор ничего не изменилось — все такая же темень, страшный холод, завывающая пурга. Ночная сторона планеты, ничего не поделаешь.
    Довос еще называют Миром Вековых Суток. Здешняя планета вертится вокруг своей оси ужасно медленно — на один-единственный оборот уходит сто пятнадцать земных лет. Это означает экстремальный климат — на дневной стороне температура достигает +100 °C, а на ночной —120 °C. Оказавшись на дневной стороне, вода моментально превращается в пар, а на ночной замерзает даже этиловый спирт.
    И тем не менее Довос не мертв. Более того — он очень даже богат жизнью. Хотя жизнь здесь в основном концентрируется на терминаторе — границе между светом и тьмой, днем и ночью. В утренней зоне царит весна — земля уже прогрелась, но еще не раскалилась. В вечерней стоит осень — земля уже остыла, но еще не промерзла. Люди, живущие на Довосе, вынуждены постоянно кочевать — одни все время движутся вместе с терминатором, другие раз в несколько лет совершают большой переход.
    Самая почетная профессия у местных жителей — водовоз. Вода на Довосе — величайшая ценность. На дневной стороне она мгновенно испаряется, ее сносит мощными воздушными течениями, бушующими на Довосе из-за огромной разницы температур, и она вновь выпадает на терминаторе. Водяные войны здесь — обычное дело, порой целые племена истребляют друг друга из-за озерца, которое все равно через несколько лет пересохнет или замерзнет.
    Впрочем, люди — далеко не единственные существа, населяющие Довос. Здешняя фауна довольно четко делится на три типа — дневных, ночных и промежуточных. Эти последние населяют терминаторы, остальные, как нетрудно догадаться — дневную и ночную сторону. Среди них встречаются весьма причудливые создания — сами представьте, как должны выглядеть существа, живущие в адском пекле или лютом холоде.
    Как и люди, большинство животных медленно движется на запад, спасаясь от пылающего солнца или морозной ночи. Однако не все. Некоторые зарываются в глубокие убежища и впадают в многолетнюю спячку, дожидаясь, пока почва снова прогреется или же остынет. А есть и такие удивительные создания, что прекрасно себя чувствуют при любой температуре.
    К ним относятся цари Довоса — серки. Это полуразумные гигантские скорпионы — размером с небольшого слона, странствующие как по дневной, так и по ночной стороне. У них нет никаких признаков цивилизации, они ничего не строят и не производят, зато очень долго живут, отличаются уникальной памятью и незаурядным интеллектом — и это в придачу к громадным клешням, смертельному яду и бронированному панцирю.
    Кроме людей и серков на Довосе есть еще два разумных вида — тертенебреки и питермацборги. Первые обитают на дневной стороне, похожи на красно-оранжевых лоснящихся ящеров и не переносят воду. Вторые живут на ночной стороне, покрыты длиннющей шерстью и отлично видят в темноте.
    Всего на Довосе я провел девять с половиной часов. Погулял по заснеженному плато, поймал и съел ледовую верещайку, посетил культурную достопримечательность — храм Жар-Огня и Хлад-Мороза. Это местные боги, изображаемые в виде безликих великанов — огненного и ледяного. Им поклоняются чуть ли не все жители планеты, однако очень по-разному. Тертенебреки считают Жар-Огня добрым и заботливым богом, а Хлад-Мороза — воплощением зла, несущим гибель всему живому. Питермацборги — наоборот. Люди же побаиваются и приносят жертвы обоим, считая, что именно вечная борьба этих братьев обеспечивает нормальную жизнь. Если же один из них победит… люди погибнут. Неважно, кто одержит верх — гореть заживо ничуть не приятнее, чем превращаться в сосульку.
    После Довоса я посетил Никозем — высокотехнологичный мир, уже много веков ведущий пятистороннюю космическую войну. Потом Чешнур — мир, переживший страшную магическую катастрофу и лишь недавно начавший возрождаться из пепла. Следом Алеблон — мир, в котором люди и еще несколько разумных видов ютятся под ногами Хозяев — двухсотметровых кремнийорганических исполинов. Ни в одном из них я не задержался дольше, чем на несколько часов.
    Пятым на моем пути стал Веризметан — мир, из которого я свалил уже через сорок минут. Хотя это весьма интересное местечко с богатейшей флорой и довольно бедной фауной. Всего два вида животных — и оба разумные. Люди и дроссорки. Я подозреваю, что те и другие явились из иного мира, поскольку в местную экосистему они вписываются плохо.
    Дроссорки еще ладно. Эти существа похожи на людей, но очень бледнокожи, красноглазы и полностью лишены волос. Кроме того, они питаются исключительно растениями и не выносят ультрафиолетового излучения. Дроссорку достаточно выйти днем на улицу, чтобы его кожа начала вздуваться пузырями, будто обваренная кипятком. Несколько минут агонии — и смерть. Поэтому днем они спят в своих домах без окон, а ночью идут на работу.
    А вот людям на Веризметане приходится туго. Они ведь не могут есть траву и листья, как дроссорки. Съедобных растений в этом мире практически нет — в основном папоротники, лишайники и хвощи. Поэтому люди здесь крайне немногочисленны и питаются они… дроссорками.
    Да, именно так. Поскольку внешне люди и дроссорки отличаются мало, первые без особого труда маскируются под вторых, живут в их городах, по ночам спят… а днем выходят на охоту. Дроссорки пугают детей сказками о кошмарных плотоядных монстрах, бродящих под смертоносными лучами солнца.
    Хотя большинство здравомыслящих дроссорков считают так называемых «людей» просто выдумкой. Да и кто вообще поверит в подобный бред?
    Возможно, я бы пробыл на Веризметане немного дольше, но мне ужасно хотелось есть, а с этим там напряженка. Поэтому я быстро собрал манатки — в фигуральном смысле, конечно — и двинулся дальше, в мир под названием Сибарбон.
    Тоже примечательное местечко — на сей раз не из-за жителей, а из-за физических законов. В Сибарбоне отсутствует… трение.
    Представьте на одну секунду мир без трения. В таком месте забавно побывать, но жить вы бы в нем не захотели, о нет. Земля под ногами — да не только земля, а вообще любая поверхность! — становится скользкой, как идеальной гладкости лед. Ходить невозможно. Даже просто стоять невозможно. Невозможно ничего никуда положить и надеяться, что оно останется в неподвижности. Малейший толчок — и даже самый тяжелый предмет заскользит вперед и будет катиться, пока не упрется в какую-нибудь преграду.
    В этом мире очень трудно взять что-то в руки. Выскальзывает, зараза. Все выскальзывает — карандаш, лопата, пистолет, что угодно. В стену невозможно вбить гвоздь — он просто не будет держаться. Да и вообще любая работа становится чудовищно сложной.
    А какой чудовищный шум здесь стоит! Любой изданный звук так и остается бродить бесконечным эхом — воздушные колебания просто не затухают. Это же касается ветра, это же касается волн. Страшный кавардак творится, я вам скажу.
    Разумеется, я не мог в этом мире ни ходить, ни летать. Как? Ноги отталкиваются от земли, крылья — от воздуха. Но трения нет — и я могу только бессильно трепыхаться.
    И тем не менее Сибарбон населен живыми существами — пусть и неразумными. О, видели бы вы эти причудливые формы жизни! Словно безумные конькобежцы, они носятся по идеально гладким полям, парят в нестихающих штормах, прокладывают подземные тоннели. Их организмы великолепно приспособлены к отсутствию трения, и в нашем мире они стали бы столь же неуклюжими, как мы — в их.
    После Сибарбона я посетил еще три мира — Червовек, Клутос и Драмхнут. Первый весь покрыт водой, второй затоплен живыми мертвецами, а третий населен крошечными уродцами, бороздящими космические просторы на деревянных звездолетах. Ничего интересного.
    Так продолжалось и дальше. Я перемещался в очередной мир, проводил в нем несколько часов, иногда — дней, и прыгал в следующий. Я не искал ничего конкретного — я вообще ничего не искал. По сути, я просто пытался таким образом сбежать от проблемы.
    Двигался я не по прямой, а выписывая причудливые кривулины. В геометрии межмирового пространства нет такого понятия, как «прямая». Да и вообще в двенадцати измерениях хрен сориентируешься. С первыми тремя все понятно — длина, ширина, высота. С четвертым уже проблема — где, куда, как это выглядит? Поднимешься «выше» по четвертому измерению — попадешь в гиперпространство, спустишься «ниже» — в подпространство. Эти понятия часто путают, но они различаются так же сильно, как инфракрасное и ультрафиолетовое излучения.
    А сдвинешься на шаг по любому из восьми следующих измерений — попадешь в другой мир. Восемь осей, каждая из которых перпендикулярна остальным. Двести пятьдесят шесть направлений движения — двести пятьдесят шесть соседних миров. В теории. На практике их в четыре-пять раз меньше, поскольку большинство направлений ведут в никуда. Эти миры либо еще не существуют, либо в них невозможно попасть. С моей точки зрения, разницы никакой.
    Темных миров я старался по возможности избегать. Хотя пару раз пришлось проходить и через них — через утопающий в пламени кошмарный Турманьен и совершенно сюрреалистичный, населенный безумными страшилищами Летинг. В первом моего появления даже не заметили, зато во втором моментально сожрали — в другой мир я переносился уже из желудка пятикилометрового бородатого червя.
    В Светлых мирах я тоже особо не задерживался. Не то чтобы мне этого не хотелось — просто оттуда меня всегда быстро выдворяли. В Светлых мирах нелегальных эмигрантов не привечают. Я пытался закосить под добрую фею, но меня все равно каким-то образом разоблачали. Видели бы вы, какой скандал подняли в одном из таких миров небожители — ну чисто базарные торговки. Даже пригрозили гневом своего божества.
    Остаться подольше я сумел только в одном Светлом мире — Ойшихумане. Тамошние небожители — большие пофигисты, так что у них хватает сброда типа меня. Однако несмотря на это, Ойшихумана — расчудесное местечко. Там растут деревья с листьями и цветами из драгоценных камней и летают прекрасные птицы, поющие песни на человеческом языке. Нет боли, нет страданий, совершенно невозможно умереть. Местные жители не рождаются, а выходят из цветов белоснежного благоуханного лотоса. Они совершенствуются, пока не достигают идеала, а затем погружаются в нирвану.
    Около двух недель я провел в Тысячемирье — высокоразвитой магической империи, объединяющей девятьсот восемьдесят восемь миров. Там больше пятисот видов разумных существ, в том числе и люди, однако заправляют всем инфалы — бессмертные сволочи, ходящие между мирами так же свободно, как мы — между комнатами. Кроме того они раз в двадцать сильнее людей, могут регенерировать и обучаются магии так же легко, как мы — таблице умножения. Инфалы относительно немногочисленны — их всего тридцать с чем-то миллионов, причем десять из них живут в столице Тысячемирья — Глезуме. Однако они считаются высшей расой, и без их дозволения нельзя даже чихнуть.
    Еще мне довелось погостить на одном из кораблей межмировых кочевников — Наблюдателей. Эти ребята чем-то похожи на энгахов, но между мирами перемещаются не с помощью Слова, а на удивительных летучих машинах — виманах. Не уверен точно, магия ли это или технология — на определенном уровне они становятся практически неразличимы.
    В отличие от тех же инфалов, Наблюдатели приняли меня радушно, даже воодушевленно… немножко чересчур воодушевленно, как мне показалось. Меня непрерывно расспрашивали обо всем подряд, осматривали, ощупывали, подвергали различным тестам и ужасно расстраивались, что у меня нет отверстия для анального зонда. В конце концов я от них просто сбежал.
    Побывал я и на разных вариантах родной Земли. Их в нашем секторе до хрена и больше. Наверное, среди демиургов тоже хватает сачков — ленятся выдумывать новые миры, вот и копируют одно и то же. Наша Земля — это у них, видимо, самая популярная модель.
    В тех из них, что отстают по времени, я даже могу играть роль пророка. Множественность миров позволяет увидеть в одном мире то, что через некоторое время произойдет и в другом. Однако миры никогда не бывают полностью идентичны, поэтому такие предсказания всегда грешат неточностями.
    Например, Земля-1880. Фиг я там что-нибудь предскажу. Ее история разминулась с историей нашего мира еще в шестом веке до нашей эры, когда армяне сумели вырваться из-под владычества Ахеменидов, стать независимой державой, а затем и покорить бывших владык-персов. После этого Великая Армения век от века только усиливалась и расширялась. Сейчас она занимает семьдесят пять процентов Евразии и неустанно несет всяким дикарям свет, мудрость и величие армянской расы. Российской Империи тут нет и никогда не было, а русские — национальное меньшинство, один из множества малых народов, населяющих Великую Армению.
    Еще сильнее отличается Земля-1904. Это мир, в котором Атлантида не затонула. К юго-западу от Пиренейского полуострова здесь по-прежнему находится большой архипелаг — около пятидесяти островов, крупнейший из которых превосходит по величине Великобританию. А поскольку атланты уже плавили бронзу, когда остальные народы еще бегали с каменными топорами, их влияние на жизнь соседей всегда было громадным. По времени этот мир отстает от нашего более чем на сто лет, но технически превосходит на добрую тысячу.
    Или Земля-1913. Точнее, Земля-1331, поскольку летоисчисление здесь ведется по исламскому календарю. В этом мире франки проиграли битву при Пуатье и арабская экспансия не ограничилась Пиренейским полуостровом, как у нас. Уже к середине девятого века вся Европа перешла в мусульманство. Христианство здесь — почти вымершая религия, которую исповедует что-то около пятидесяти тысяч человек.
    Хотя местный ислам к двадцатому веку заметно помягчел. Ежегодный пост сократили с месяца до трех дней. Вместо пяти ежедневных молитв — только одна. Обязательное жертвоприношение во время Курбан-Байрама свели до символического акта — по одному животному на регион, совершается представителем духовных властей.
    А как вам Земля-1950? Гениальный норвежский химик Турлейф Грёттумсбротен в 1941 году, в самый разгар Второй Мировой создал препарат, пробуждающий экстрасенсорные способности. Действовал он, правда, не на всех людей, а лишь на одного из сотни — но и этого было более чем достаточно. Уже через полгода у всех враждующих сторон появились целые отряды экстрасенсов. Способности пробуждались самые разные — кто-то читал мысли, кто-то двигал предметы, кто-то летал или поджигал взглядом. Были такие, что меняли форму тела или исцеляли прикосновением. Убедившись в полной безопасности препарата, мировые лидеры тоже стали принимать его — и после этого начался такой кавардак, что и представить страшно. Прошло всего девять лет, а этот мир уже совершенно не похож на наш. Во что он превратится к концу века, я и вовсе не представляю.
    Впрочем, не все миры так экстравагантны. Вот хотя бы Земля-1998. Здесь тоже расхождение началось где-то во время Второй Мировой, но не изобретением чудо-препарата, а просто… не знаю, что послужило причиной. Главное, что в этом мире война длилась аж до 1948 года и завершилась не чьей-то победой, а по взаимному согласию. Не то чтобы этого кому-то хотелось — просто после создания ядерного оружия воевать стало совсем уж некомфортно. Первыми атомную бомбу сделали немцы, однако очень скоро точно такие же появились и у Японии, и у Штатов, и у СССР. Прогремело несколько ядерных взрывов — в том числе над Берлином и Москвой. И лидеры враждующих держав пришли к выводу, что пора завязывать.
    Конечно, худой мир лучше доброй ссоры. Тем более, что здесь ссора была совсем не добрая. Стороны пришли к определенным соглашениям, пошли на взаимные уступки и… разделили мир на четыре части. На Земле-1998 четыре сверхдержавы: Советский Союз, состоящий из тридцати трех республик (кроме привычных нам туда входят Польская ССР, Румынская ССР, Болгарская ССР, Финская ССР, Монгольская ССР, Иранская ССР, Курдская ССР, Афганская ССР, Белуджийская ССР, Пенджабская ССР, Синдская ССР, Кашмирская ССР, Индийская ССР, Бенгальская ССР, Цейлонская ССР, Бирманская ССР, Карельская ССР и Казачья ССР); Соединенные Штаты Америки, включающие оба американских континента и Гренландию; Восточная Сфера Сопроцветания, включающая Японию, Корею, восточный Китай, Индокитай, Индонезию, Австралию и почти всю Океанию; и Третий Рейх, включающий большую часть Европы, а также Африку и Турцию. Африка стала территорией, на которую согнали порабощенные народы. Европа — только для чистокровных арийцев.
    Кроме того на Земле-1998 есть еще две страны — Свободный Тибет и Арабский Халифат, включающий Ближний Восток и Аравийский полуостров. Нейтральные территории, целостность и независимость которых гарантирована четырьмя сверхдержавами.
    Вот уже пятьдесят лет в этом мире идет четырехсторонняя холодная война. Все границы перекрыты железными занавесками, все постоянно грозят друг другу ракетами. Военные технологии год от года совершенствуются, а вот прочие развиваются значительно медленнее — телевидение, например, до сих пор черно-белое, а компьютеры используют перфокарты.
    Но холодная война — это еще не так плохо. На Земле-2010 бушует горячая. Третья Мировая. Полгода назад в Южно-Китайском море нашли нефть — и из-за нее мгновенно сцепились Китай и Вьетнам. Чтобы показать, кто здесь главный, китайцы вторглись во Вьетнам — и те воззвали о помощи. Американцы моментально подсуетились, ввели против Китая экономические санкции и отправили в Южно-Китайское море авианосцы. Китайцы разозлились и начали бомбить американские корабли. Так все и завертелось.
    Уже через месяц войной была охвачена вся Восточная Азия. Японцы до последнего пытались сохранять нейтралитет, даже запретили американцам использовать их базы на японской территории — но американцы запрет проигнорировали. Так Япония тоже оказалась втянутой в войну.
    Пользуясь ситуацией, Индия вторглась в Пакистан, а арабы атаковали Израиль. Россия, опасаясь угрозы со стороны Китая, начала перебрасывать войска к восточным границам — в ответ Китай оккупировал Владивосток. В Монголии и Восточной Сибири начались затяжные бои.
    Спустя два месяца мусульманские державы во главе с Ираном объявили, что поддерживают китайско-японскую коалицию, и начали снабжать тех нефтью. В свою очередь Америка вступила в союз с Россией и обратилась за помощью к Европе. Однако китайцы разместили в Боснии и Алжире ядерные ракеты, так что европейцы пока колеблются.
    Когда я прибыл в этот мир, объединенная российско-натовская армия шла на штурм Великой Китайской стены. Ядерное оружие еще ни разу не применялось — обе стороны сдерживаются, никто не хочет переходить рубеж первым. Тем не менее, в любой момент может случиться непоправимое.
    В других мирах тоже воюют. Например, на Земле-2039 в США идет кровопролитная гражданская война. Все население разделилось на поклонников «Звездных войн» и фанатов «Звездного пути». Они ненавидят друг друга, они постоянно сражаются друг с другом. Типа религиозных войн, только причина еще более идиотская. Примирить и даже объединить этих заклятых врагов может только ненависть к общему противнику — толкиенистам.
    А на Земле-2044 война закончилась двенадцать лет назад. Но это была воистину страшная война. Я посетил там только государство Калифорния… да, оно называется так. Двенадцать лет назад по здешнему Вашингтону шарахнули ядреной супербомбой невиданной мощи. В результате на пятьсот километров вокруг было уничтожено все напрочь, образовалась гигантская воронка, в которой плещется соленая водичка. Еще на пятьсот — убито все живое, мертвая пустыня. Еще на тысячу — вода, почва и воздух заражены радиацией, без специальной защиты лучше не соваться. И только дальше худо-бедно можно жить. От Америки осталось только западное побережье, переименовавшееся в Калифорнию. Кроме того погибла изрядная часть Канады, кусман Мексики и почти весь Карибский бассейн.
    Не знаю, как обстоят дела по другую сторону океана, в Евразии, но слышал, что там не намного лучше.
    А на Земле-2050 мир и толерантность, никто ни с кем не воюет, зато буйным цветом расцвел сепаратизм. Планета в полном раздрае и депрессии — кругом экономический кризис, нефть подходит к концу, как жить дальше — непонятно. Все бросились отделяться, создавать свои маленькие, но независимые страны. Без ссор, без конфликтов — просто тихо-мирно разбегаются в разные стороны и стараются выжить по отдельности.
    Россия, например, раздробилась на Сахалин, Туву, Дальний Восток, Якутию, Чукотскую Территорию, Татарстан, Черноморье, Закавказье, Беломорье, Байкальскую Республику, Сибирскую Республику, Уральскую Республику, Поволжскую Республику, Московскую Республику и Княжество Святого Петра. Украина разделилась на собственно Украину, независимый Крым, Львовскую Республику и Харьковскую Республику. Италия — на Северную Италию, Неаполитанское Королевство, Сицилию и Сардинию. Испания — на Кастилию, Арагон и Басконию. Великобритания — на Англию, Шотландию, Уэльс и Островное Содружество. Бельгия — на Фландрию и Валлонию. От Франции отделились Корсика и Бретань, от Греции — Крит, от Канады — Квебек, от Дании — Гренландия и Фарерские острова. Германия рассыпалась на одиннадцать маленьких стран, Индия — на тринадцать княжеств, Китай — на Северный Китай, Южный Китай, Тибет, Туркестан, Тайвань и Шанхайское Королевство. США — на ССША, ЮСША, ЗСША, Калифорнию, Техас, две индейских территории, негритянский Блэклэнд, Аляску и Гаваи. От Японии отделилось Хоккайдо — теперь это Айнская Республика, включающая также Курилы. Ирак разделен на шиитский и суннитский, также появился Курдистан — выделился из Турции и Ирака. На границе Ирана и Пакистана вырос Белуджистан. От Саудовской Аравии откололись Независимые Исламские Эмираты на западе. На Кавказе теперь десять крошечных государств — Абхазия, Авария, Азербайджан, Армения, Грузия, Ингушетия, Ичкерия, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия и Осетия. Ну а карта Африки вовсе похожа на лоскутное одеяло — там сейчас сто пятьдесят с чем-то стран, мал-мала меньше. А общее количество держав на планете уже достигло пятисот и продолжает расти. Такие вот пироги с котятами.
    Но что-то меня занесло. Не думаю, что кому-то здесь интересны такие подробности. Следующей на моем пути стала Земля-2071 — вполне обычная версия Земли, если не считать того, что большая часть планеты здесь принадлежит чернокожим. Они — высшая раса, а белые лишены всех прав и вынуждены ютиться в гетто. Господствующей идеологией стал негритюд, изобретенный неким Леопольдом Седаром Сенгором. Согласно ей, колыбелью человечества является Африка, а отсюда следует, что черная раса — изначальная и наиболее гармоничная.
    В качестве культурной программы я заглянул в местный храм — и был немножко удивлен тем, что Христос и все святые на иконах имеют негритянские черты. Белокожи разве что Иуда и Ирод. Каин с Авелем тоже — хоть и родные братья, но первый белее снега, а второй черен, как трубочист.
    Потом я побывал на Земле-2095, но надолго не задержался. В этом мире человечество порабощено злобными инопланетянами, похожими на летающих морских коньков. Ничего интересного.
    Куда больше времени я провел на Земле-2194. Мир победившего капитализма — место государств заняли корпорации неслыханного масштаба. Тридцать одно циклопическое финансовое образование, и каждый житель планеты является акционером одной из них. Сразу после рождения ребенку выдают символическую акцию — чем их у тебя больше, тем выше ты стоишь в пирамиде власти. Все на планете принадлежит этим корпорациям — свой владелец есть у каждого клочка земли, у каждого здания, у каждого дерева и камня.
    Одни корпорации делают деньги на всем подряд, другие специализируются на чем-то определенном. Например, корпорация «Авто» занимается почти исключительно транспортом, корпорация «Пушки» производит оружие, а «Всемогущий Атом» поставляет планете атомную энергию. Некоторые корпорации все еще сохраняют национальный колорит — например, «Саудиды» появились в результате слияния капиталов нефтяных шейхов, а корпорацию «Париж» создали французские олигархи.
    Городов в этом мире очень мало. Зато они воистину колоссальны. Супергигантские мегалополисы с населением от одного до полутора миллиардов жителей. Этих колоссов всего лишь девять — два в Европе, три в Азии, два в Северной Америке и по одному в Африке и Южной Америке. Один из европейских расположен на территории бывшей России — там, где когда-то были Москва и Питер. Он и называется Петромоском.
    Несмотря на бесчеловечный оскал капитализма и всеобщую меркантильность, уровень жизни в этом мире довольно-таки высок. В города я, само собой, не совался — я в них никогда не суюсь, — но местная природа мне понравилась. Почти треть планеты превращена в заповедники — свежий воздух, девственные леса… Я целых шесть дней кайфовал, гоняясь за газелями в саваннах Серенгети. Потом, правда, мне все-таки надоело, и я двинулся дальше.
    Наверное, я так бы и носился по мирам, как пьяный трактор по колдобинам. Но тут произошло нечто непредвиденное…

Глава 19

    Я сидел на крутом утесе, глядя, как волны разбиваются о скалы. Когтем нижней правой руки я выцарапывал на камне авангардистскую картинку, а пальцами верхней левой отрывал лепестки ромашки.
    — Любит… не любит… — вяло бормотал я. — Любит… не любит…
    — Вообще-то, это гадание не имеет никакого смысла, — не упустил случая влезть Рабан. — У ромашки стрелолистной всегда четное количество лепестков, так что результат известен изначально.
    — Не занудствуй, а?.. — попросил я.
    Рабан ненадолго замолчал. Я оторвал последний лепесток и мрачно на него уставился. Разумеется, выпало «не любит».
    — Патрон, а ты на кого вообще гадаешь? — спросил Рабан.
    — Да хрен его знает… Так просто.
    Где-то вдалеке послышался грохот. Из-за горизонта потянулся дымный столб. Одна из скал-клыков, торчащих из воды, прямо на моих глазах треснула и начала раскалываться. Море рядом с ней закружилось водоворотом.
    Ну вот и досюда докатилось. Этого следовало ожидать, конечно.
    Я сейчас на Земле-2228 — мире, переживающем самый натуральный апокалипсис. Две недели назад здесь вспыхнула мировая война — война, которую ее участники, особо не мудрствуя, называют Последней.
    И она уже заканчивается.
    Совсем рядом со мной по земле пробежала трещина. Последствия рукотворного землетрясения. В этом мире люди изобрели тектоническое оружие — а это пострашнее ядерных ракет. Вот уже две недели землетрясения прокатываются по всей планете. Острова трескаются и разваливаются, города рассыпаются в пыль, материки на глазах меняют свои очертания. Сотни, тысячи непрекращающихся землетрясений угрожают попросту расколоть планету на куски. Большая часть населения уже погибла, а немногие выжившие скоро к ним присоединятся. Цивилизации пришел полный и окончательный кирдык. Не исключено даже, что конец пришел самой планете, что пройдет еще немного времени, и на ее месте появится новый пояс астероидов.
    — Что будем делать, патрон? — спросил Рабан.
    — Не знаю, что планируют делать все остальные… но лично я сваливаю из этой вселенной.
    — Куда?
    — Удиви меня.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    Миры наложились друг на друга. Берег холодного моря сменился пышной растительностью, обступившей меня со всех сторон. Похоже на амазонские джунгли. Над головой щебечет какая-то пичуга, кусты неподалеку чуть заметно шевелятся.
    — Опять какой-то вариант Земли? — полюбопытствовал я.
    — Нет, патрон. Это необитаемый мир — у него даже названия нет. Мы с Волдресом тут одно время работали.
    — Вы что, забирались так далеко? — удивился я. — Мы же охренеть на сколько миров ушли.
    — Было один раз… В этом мире есть один уникальный минерал… хорошие деньги можно заработать. И в следующем мире у нас тоже одна работенка была. Не хочешь заглянуть?
    — А что за мир?
    — Называется Сульвао. Интересное место.
    — Кто живет?
    — Их самоназвание я не выговорю. И ты не выговоришь. Но другие существа называют их Золотыми Жуками. Очень древний и мудрый народ. Если нам повезет, они тебе чем-нибудь помогут.
    — Ну так стартуй.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    Миры… не наложились друг на друга. Ничего не изменилось — где я был, там и остался.
    — Этот мир что, выглядит точно так же, как и предыдущий? — уточнил я.
    — Нет, конечно… — растерянно пробормотал Рабан. — Извини, патрон, я, наверное, что-то не так сказал. Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    По-прежнему ничего не произошло. Я потоптался на месте, задумчиво рассматривая шевелящийся куст.
    — Ллиасса аллиасса алла и сссаа алла асссалла! — в отчаянии завопил Рабан. — Алиии! Эсе! Энке илиалссаа оссса асса эллеасса оссо иииииии! Эссеееаааааааа! Алаасса!
    В третий раз ничего. Разве что из кустов выползла толстая зеленая ящерица и удивленно на меня уставилась.
    — Бензин кончился? — саркастично спросил я.
    — Не знаю, патрон… раньше такого не было…
    Впрочем, мы с Рабаном недолго гадали, что произошло. Энгахи, разумеется. Сволочи, взяли и отключили мое Слово.
    Этого следовало ожидать, конечно. Мне еще повезло, что они так долго копались.
    Я особо не расстроился. Мне уже порядком осточертело метаться по мирам без всякой цели и смысла. Теперь у меня эту возможность отняли — и я почувствовал какое-то даже облегчение. Исчезло бесконечное богатство выбора, теперь придется работать с тем немногим, что осталось.
    Жизнь заметно упростилась.
    Для начала я решил разобраться со вселенной, которая мне выпала. Всякому бы на моем месте захотелось узнать, где он проведет остаток жизни.
    Это оказался мир вакуумного типа. Наиболее распространенный тип — наша Земля тоже к нему относится. Бесконечная пустота, в которой кое-где встречаются звезды и планеты. На одной из таких планет я и находился.
    Не самая гостеприимная планета, надо сказать. Ее ось вращения лежит в плоскости орбиты — а это означает отсутствие природных зон. Все точки получают примерно одинаковое количество солнца — что экватор, что полюс. Зато разница между зимой и летом колоссальная, особенно на полюсах. Помните мир под названием Довос? Примерно та же картина: полгода солнца испепеляет все живое, а другие полгода — тьма и лютый холод. В умеренных зонах климат не такой жестокий, но тоже не сладко. Кроме того из-за неравномерного нагрева на планете постоянно бушуют ураганы и шторма.
    Более-менее нормально можно жить только на экваторе. Там восемь времен года — короткая зима во время солнцестояний, короткое лето во время равноденствий. А поскольку планета расположена довольно близко к солнцу, температура даже в самые морозные зимы не падает ниже +25 °C.
    Не самый лучший мир. Но и не самый худший. Если бы энгахи отключили мое Слово хотя бы пятью минутами позже, я попал бы в Сульвао — а это просто расчудесный мир, если верить Рабану. Но если бы энгахи отключили мое Слово хотя бы пятью минутами раньше, я застрял бы на Земле-2228 — и я не уверен, что даже яцхен выживет при гибели всей планеты.
    Так что дела мои вполне неплохи. Здесь много места, красивые пейзажи, полно еды — бегающей, плавающей и летающий. И вдобавок — ни единого разумного существа. В моем положении это тоже плюс — при всем желании не смогу никому навредить. Просто идеальное место, чтобы отдохнуть и разобраться в себе.
    Три четверти территории здесь — суша. Два огромных материка, разделенных длинным океаном, извилистой змеей опоясывающим планету. Я выбрал для проживания большой остров на экваторе, буквально кишащий флорой и фауной, но лишенный крупных хищников и ядовитых змей. Не то чтобы я их боялся, но от их присутствия я ведь ничего не выиграю, верно?
    Определившись с островом, я потратил целый день на его обследование. Честно говоря, не вижу способа покинуть этот мир, так что лучше сразу начать обустраиваться. Не то чтобы я мечтал о карьере робинзона, но это тот случай, когда мое желание или нежелание никого особо не волнуют.
    В конце концов я облюбовал живописную поляну в самом центре острова. Там и выстроил себе дом. Не то чтобы я в нем особенно нуждался, но мне по-прежнему уютнее в четырех стенах, нежели на дереве, словно дикому животному.
    Впрочем, дом — это сильно сказано. Просто землянка. Да и ту бы я ни за что не соорудил без помощи Рабана. Под его руководством я вырыл глубокую яму, утрамбовал дно, выложил пол из плоских камней, установил несколько толстых столбов, возвел перекрытие из длинных жердей и покрыл его дерном.
    В общем счете это заняло у меня четыре с половиной дня — и я управился так быстро лишь благодаря своим несравненным когтям. Именно ими я срезал древесные стволы, как пшеничные колосья. Именно ими я рыл землю быстрее любого крота. Именно ими я придавал нужную форму гальке, поднятой с морского дна.
    Внутри я соорудил примитивные нары, просто положив друг на друга несколько больших досок. Все доски получились разного размера и толщины — мои мономолекулярные царапалки режут гладко, точно лазером, но вот глазомер у меня далеко не идеальный. Да и вообще я никогда не увлекался столярным делом.
    Получившуюся лежанку я устлал листьями и травой — больше просто ничего не было. Собственно, место для сна мне вообще не нужно, но не могу же я сидеть на голом полу.
    Я пытался обставить жилище и другой мебелью — стол, стул, полки, — однако здесь мои строительные навыки окончательно отказали. Рабан пытался научить меня делать мебель без гвоздей, но то убожество, которое я сумел смастерить, было просто стыдно держать дома.
    Так что это дело я пока забросил. Вернусь к нему, когда станет скучно.
    А еще я наконец-то додумался, что мне делать с Пазузу. Надо отвезти его в Миргород и положить в банковский сейф. У меня там уже лежит один ларчик с демоном — будет и еще один.
    Жаль, поздновато я до этого додумался…
    Но в любом случае таскать и дальше Пазузу в кармане мне не хотелось. Тем более, что мои многострадальные штаны за время странствий по мирам превратились даже не в лохмотья — в пару тряпок и кожаный ремень. Я и без того менял их уже дважды. Поэтому я спрятал осточертевший ковчежец в стене своего нового дома. Сунул его между двумя жердями и присыпал землей. В конце-то концов, что с ним может случиться на необитаемой планете?
    — Выпусти меня!!! — бешено орал Пазузу, пока я его прятал. — Выпустииииииии!!!
    — Угу, — пообещал я. — Обязательно. Валенки зашнурую, и сразу выпущу.

Глава 20

    Прошло две недели с того дня, как я поселился в этом мире. И пока что мне тут очень даже нравится. С тех пор, как я стал яцхеном, я только и делал, что кому-то служил, на кого-то работал, кому-то помогал, кого-то спасал. Приказы, задания, просьбы так и сыпались со всех сторон. Слетай, разыщи, принеси, убей… Я был странствующим энгахом. Был резидентом в Лэнге. Был монахом на службе инквизиции. Я всегда кому-то подчинялся.
    Зато теперь я в кои-то веки предоставлен сам себе. На всей этой огромной планете нет никого, кроме меня…
    — Патрон, а ты сегодня рыбу ловить будешь?
    А, ну да. Еще и его.
    На самом деле я очень рад, что у меня есть Рабан. Он довольно занудный и частенько раздражает, но совсем без общения и рехнуться можно. Не с Пазузу же мне общаться, верно?
    Сегодня я проснулся с первым лучом солнца. Потянулся, расправил крылья и аккуратно спланировал на землю. Ночую я обычно на деревьях, повиснув вниз головой. В плохую погоду — дома, зацепившись за потолок.
    Денек выдался хороший. Небо наполовину затянуто тучами, но это нормально, здесь всегда так. Грозы в этом мире случаются чуть ли не каждый день — настолько атмосфера насыщена электричеством.
    Встав на обе ноги, я привычно перекрестился и произнес:
    — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
    Немного подождав, я постарался настроиться на нужный лад и прочел утреннюю молитву:
    — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.
    Я встаю на молитву дважды в день — утром и вечером, после сна и перед сном. Вошло в привычку за месяцы послушничества у Торквемады. Я даже сделал четки из зернышек местной ягоды, чтобы отсчитывать с их помощью молитвы.
    — Как думаешь, патрон, а Он в самом деле тебя сейчас слышит? — осторожно спросил Рабан, когда я закончил.
    — А какая разница? Главное, что я сам себя слышу.
    Мне это действительно помогает. Помогает успокоиться, расслабиться, привести в порядок мысли и вообще внутреннее состояние. И между прочим, за те две недели, что я тут живу, приступов демонистости у меня не было ни разу, а это о чем-то да говорит.
    — Это говорит о том, что тебе здесь не на ком сорваться, патрон, — скептически сказал Рабан.
    Тоже верно. Но я предпочитаю думать, что мне просто наконец-то удалось достигнуть просветления. Ну или еще не удалось, но я к этому близок. Надеюсь.
    Позавтракал я остатками вчерашнего дронта. На самом деле это не дронт — просто похожая на него птица. Тоже глупая, жирная и нелетающая. Как она называется по-настоящему, я не знаю… никак, наверное. На этой планете некому придумывать названия животным и растениям.
    Значит, будет дронтом.
    После завтрака я проверил, не прохудилась ли крыша, а потом часа два копал погреб. Вот уже три дня, как я его рою, и сегодня наконец-то закончил. Утрамбовал стены и потолок, сделал несколько глубоких ниш, замостил пол плоскими камнями. Хорошо получилось.
    Погреб — вещь нужная. Продукты впрок хранить и все такое. Холодильника у меня нет, льда в этих широтах тоже не раздобудешь — а кто может поручиться, что охота неизменно будет удачной?
    — Патрон, а может еще и колодец выроешь? — предложил Рабан, когда я вышел из землянки.
    — У меня не сто рук. Потом как-нибудь.
    Хотя предложение здравое. Место для жилья я подобрал удачное, но с одним крупным недостатком — рядом нет воды. До ближайшего родника почти два километра. Для крылатой твари это не расстояние, так что я особо не парюсь, но все-таки не мешает иметь постоянный доступ к воде. Вдруг я когда-нибудь решу сварить суп или попить чайку?
    Правда, для этого придется вначале найти способ развести огонь. У меня ни спичек, ни зажигалки, ни кремня с огнивом.
    Эх, Торквемаду бы сюда…
    Пока не придумаю, как решить эту проблему, питаюсь сырым мясом. Мне не привыкать. Яцхен вообще переваривает все, кроме стекла и кирпичей. Мне что жареное мясо, что тушеное, что сырое, разницы особой нет.
    Кроме того я ловлю рыбу и собираю фрукты. Вчера, например, нашел на морском берегу несколько кокосовых пальм — почти таких же, как на Земле. Жаль, орехи в основном еще зеленые — спелых удалось собрать всего четырнадцать штук. Восемь из них я съел прямо на месте, а еще шесть прихватил с собой. Вон они, в траве валяются.
    Кстати, съем-ка парочку, восстановлю силы. Притомился я что-то погреб копать.
    Кокосовое молоко — вкусная штука. Мякоть мне тоже нравится. Так что я незаметно для себя съел не два ореха, а пять. Съел бы и шестой, но он откатился далеко от остальных и не попал под горячую руку. Повезло ему — останется на завтра.
    А там и другие орехи поспеют.
    Ближе к полудню я отправился в очередную экспедицию. Сегодня исследовал побережье северного материка. Ничего интересного — горы, пустыни. Видел стадо здоровенных зверюг — похожи на двадцатиметровых муми-троллей. Белые, как снег, видны издалека, но им явно и незачем маскироваться. Хищников соответствующих размеров я в этом мире еще не встречал.
    Мне до смерти хотелось прирезать одного такого муми-троллюшку — узнать, каков он на вкус. Но в этих великанах явно тонн двадцать — даже с аппетитом яцхена столько не осилить. Значит, большая часть мяса пропадет зря — а это не очень-то хозяйственно. Надо сначала увеличить погреб, а там уж и устраивать сафари.
    — Так будьте здоровы, живите богато, а мы уезжаем до дому, до хаты… — спел я, провожая взглядом удаляющихся гигантов. — Пока уезжаем, но скоро вернемся, и вот уж тогда-то за вас мы возьмемся…
    Возвращаясь домой, я встретил громадную черную тучу, каждые несколько секунд бьющую по земле молнией. Очередное месторождение кераинита. Это такой минерал — чрезвычайно редкий в других мирах, но очень распространенный в этом. Именно за ним Волдрес с Рабаном сюда и ездили.
    У кераинита есть уникальное свойство — он притягивает молнии. Там, где его жилы выходят на поверхность, постоянно висят тучи и колотят, колотят, колотят электроразрядами… до бесконечности, наверное. В своих полетах я нашел уже шесть таких мест — и стараюсь держаться от них подальше.
    Однажды, помнится, меня занесло в мир, где вся атмосфера состоит из чего-то наподобие. Там молнии ударили в меня двадцать семь раз подряд — и я лишь каким-то чудом не подох. Так что теперь осторожничаю — не приближаюсь ни к грозовым тучам, ни к кераиниту. Особенно к кераиниту.
    — Как вы его добывали-то? — из любопытства спросил я у Рабана. — Туда же все время молнии шарахают.
    — Есть способ, патрон, — охотно ответил мозговой паразит. — Разыскиваешь кусок помельче, дожидаешься паузы между молниями — и быстро накрываешь его чем-нибудь. Мы с Волдресом просто швыряли кусок полотна. Оно кераинит накрывает — и молнии уже не притягиваются. После этого возводишь над месторождением навес, и уже спокойно раскалываешь на куски.
    На обратном пути я заготовил несколько длинных лиан — собираюсь сделать из них веревки. Пока не знаю, зачем они мне, но зачем-нибудь да пригодятся. Веревочную лестницу сделаю или оградку сплету вокруг землянки…
    Конечно, я легко могу без всего этого обойтись. Если на то пошло, я вообще запросто могу вести жизнь дикого зверя. Где устал, там и спи, что поймал, то и ешь. Яцхен идеально приспособлен для выживания в любых условиях.
    Но мне не хочется скатываться до уровня животных, поэтому я всеми силами цепляюсь за культуру и цивилизацию. К примеру, вчера начертил на земле доску, нарезал плоских камешков и деревяшек, и мы с Рабаном часа два играли в шашки. А завтра, может, в домино поиграем — все разнообразие.
    Хотя нет, в домино не получится. В шашки еще ладно, но в карты или домино никак — Рабан же видит моими глазами. Я и в шашки-то все время проигрываю — этот гад наверняка подслушивает мои мысли.
    — Не подслушиваю я ничего, — обиделся Рабан.
    — Тогда почему же я все время проигрываю?
    — Потому что играешь плохо.
    Угу, как же. Будет он мне горбатого лепить. Да я на нашем корабле лучше всех в шашки играл. Меня только старпом обыгрывал, и то не всегда — а тут какой-то мозговой глист?..
    Ничего, вот завтра выберу время, выточу игральные кости — сыграем в покер. Там-то уж мысли читать бесполезно, все от удачи зависит.
    Срезая очередную лиану, я услышал за спиной шорох. Я повернулся и встретился взглядом со здоровенной зверюгой, похожей на шестиногого варана. При виде меня он страшно зарычал и забил по земле хвостом. А у меня при виде него… потекли слюнки.
    Обожаю я этих ящеров. Удивительно нежное и вкусное мясо. А этот еще и жутко агрессивный — значит, самка. Охраняет кладку яиц.
    Пошарив Направлением, я действительно нашел неподалеку нору с пятью крупными желтоватыми яйцами. Значит, обед сегодня будет из двух блюд.
    Яйца я выпил прямо на месте. Примерно половину ящера ухомячил здесь же. Остальное отнес домой и спрятал в погребе. Завтра доем.
    До вечера я копался в саду. Хотя называть этот газончик «садом» будет слишком самонадеянным. Я просто посадил вокруг дома всяких-разных семян. Не знаю, вырастет ли хоть что-нибудь. Я ведь их даже не поливаю — да и как? У меня ни лейки, ни ведра — не в горстях же мне воду таскать.
    Минуточку. А не приспособить ли мне для этого кокосовую скорлупу? Некоторые орехи я расколол пополам — получатся вполне сносные чашки. В других проковырял дырки и выскреб нутро — их можно использовать вместо банок. А позавчера я видел в лесу нечто вроде огромной тыквы — вкус более чем посредственный, но если эту штуку выдолбить, получится отличный бочонок. Типа калебаса.
    Так я и сделал — слетал за тыквой, выковырял все нутро и оставил эту штуку сушиться. А пока она сушится — сгонял к роднику и наполнил водой несколько кокосовых орехов. Теперь не придется каждый раз летать два километра просто чтобы попить. И вообще жизнь понемногу налаживается.
    Вечером я забрался на самое высокое дерево и любовался закатом. Сколь богат ты, Господи, до чего же много красоты у тебя на земле и на небе…
    Хотя местное небо порядком отличается от земного. Например, солнце почти вдвое больше нашего и не желтое, а зеленоватое. На самом деле это просто обман зрения — в здешней атмосфере свет преломляется немного иначе, поэтому на закате солнце кажется зеленым.
    На небо высыпали звезды. Среди них одна необычайно яркая и крупная — это соседняя планета. Если приглядеться, возле нее можно заметить и другую звездочку — спутник. А если очень приглядеться, да желательно еще и обзавестить телескопом, можно различить очертания континентов. Я сначала даже заподозрил, что это наши Земля с Луной, но нет, континенты совершенно другие.
    И созвездия здесь совсем другие. Сколько я ни старался, ни одного знакомого не нашел. Ни ковшей Медведиц, ни песочных часов Ориона, ни Кассиопеи в виде буквы М… Но все равно чертовски красиво — я вот в юности тоже частенько выходил по ночам на палубу, полюбоваться звездным небом.
    Да, было время… Мне стали вспоминаться яркие моменты из моей жизни — особенно их было много после «перерождения». Я вспомнил, как спасал принцессу из лап дракона, как подвизался при дворе императора Всея Земли, как подобрал волшебного кота Вискаса…
    — А помнишь, как ты работал Ангелом Любви, патрон? — тоже вспомнил Рабан.
    Я чуть не фыркнул от смеха. Да уж, историйка была та еще. Это произошло еще до того, как я убил Лаларту и на полгода переселился в Лэнг. В то время я почти безвылазно гостил в Хрустальных Чертогах — и поначалу мне там безумно нравилось. Но потом я стал лезть от скуки на стену и попросил леди Инанну чем-нибудь меня занять. Мол, давайте я вам дров нарублю или воды натаскаю… скучают руки по труду, как говорится. Ну она и предложила мне… работенку.
    Дело в том, что у леди Инанны есть целый мир, населенный исключительно ее адептами — иштарианами. Всего один, но зато безраздельно ее и больше ничей — а это многого стоит. Называется этот мир Каабаром. И на этом Каабаре есть популярная легенда — об Ангеле Любви. Это вольный перевод, конечно — об ангелах каабарцы слыхом не слыхивали. Просто каабарское слово «птхутеваш» буквально означает «небесный гонец»… то есть ангел, если не буквоедствовать.
    Так вот. Согласно поверьям каабарцев, Птхутеваш Бозор или Ангел Любви является к безумно влюбленным, которые по какой-то причине не могут быть вместе, и помогает им соединиться. Просто детская сказка, конечно — из того же списка, что и Дед Мороз с Зубной Феей. Но леди Инанне эта сказка нравится — у нее вообще слабость к соединению сердец.
    Вот она и предложила мне немножко поработать. Благо у этого Ангела Любви есть одно преимущество над тем же Дедом Морозом — его внешность нигде не описывается. Даже пол не упоминается, не говоря уж о внешности. Нет, конечно, его никто не представляет в виде яцхена… как угодно, но только не так. И тем не менее, простор для маневров открыт.
    Мне это показалось забавным, и я решил попробовать. Миледи выдала мне пачку досье и отправила купидонить. И это оказалось совсем не так просто, как казалось.
    Самым трудным неизменно было первое знакомство. Мне каждый раз приходилось сначала убеждать клиента не пугаться, не орать, не убегать, не звать паладинов, а потом еще и битый час доказывать, что я не очередной высер Близнеца, а тот самый сказочный Ангел Любви. Клиенты верили с трудом — и я их за это не осуждаю. Но уж зато потом начиналось самое интересное.
    Проработал я на этой должности примерно месяц и создал в общей сложности одиннадцать любящих пар. До сих пор приятно вспомнить. Был, например, один бедный пастушок, по уши влюбленный в дочку графа — и я, аки Кот в сапогах, раздобыл ему денег, поместье и дворянский перстень. Или та девчонка, которую хотели выдать замуж за богатого старика — я слегка припугнул похотливого дедка, тот решил остаться холостяком, а девушка благополучно вышла замуж за кого хотела. Третий чудак вообще по уши влюбился в портрет девицы, живущей на другом конце света — пришлось мне везти его к суженой на собственном горбу.
    Но самый запоминающийся случай был с одним пареньком, учеником писца. У этого не было никаких преград — его любимая жила по соседству, принадлежала к тому же сословию и была свободна, как ветер. Только вот горда она была без меры, а паренек, наоборот, стеснительный. Он никак не решался признаться ей в любви, а она, наоборот, даже не смотрела в его сторону. И вот здесь я буквально сломал голову, не зная, как ему помочь.
    Помню, первым делом я решил разыграть спектакль «герой-спаситель». Ну типа я притворно нападу на девушку, а мой клиент ее спасет. Дальше, как водится, ахи-вздохи, встретившиеся взгляды… надежный способ. Доблестные рыцари всегда популярны.
    Идея была хорошая, но в жизнь ее так и не воплотили. Мы с клиентом провели дюжину репетиций — и все они были потрясающе неубедительными. Никто в целом мире не поверил бы, что вот этот тощий пацан победил яцхена. Спектакль получался насквозь фальшивым, так что от него пришлось отказаться.
    Короче, так ничего у меня с этими двумя и не вышло. Единственная моя неудача.
    Ну а потом мне и вовсе надоело. Это только поначалу было прикольно и весело, пока в новинку. А когда пошла рутина и стало скучно, я решил, что купидон — не мое призвание. Внешность неподходящая и все такое. Я и завязал.
    А теперь вот вспомнил — взгрустнулось…
    Перед отходом ко сну я встал на вечернюю молитву. За ней я окинул взглядом прошедший день и начал прикидывать, чем займусь завтра. Скорее всего, тем же самым, чем и сегодня — работой, охотой и бесцельными шатаниями по округе. Чем тут еще заниматься-то?
    Скучноватая жизнь, конечно. Зато демоническая ярость пока ни разу не просыпалась. Будем надеяться, что так пойдет и дальше.
    И вообще — какой еще отшельник может похвастаться целой собственной планетой? Здесь есть все, что мне нужно, и я вполне доволен.
    Так, в полном умиротворении и согласии с самим собой, я поднялся с колен и… услышал легкий хлопок. Да не один, а целых три раза.
    Прямо из воздуха выступили три человека. При виде них у меня сразу испортилось настроение.
    — Давно не виделись, полудурок, — процедил Джемулан.

Глава 21

    Некоторое время мы молчали, пристально рассматривая друг друга. Джемулан заявился не один — его сопровождали два человека… хотя нет, только один человек. Тот, что справа. Не исключаю, что он тоже какой-нибудь человекоподобный нелюдь типа сида, но пока что будем считать его человеком. Совершенно обычная внешность — среднего роста, среднего телосложения, лицо невыразительное, запоминающихся черт нет, длинные темные волосы, подбородок чисто выбрит. Одет в слегка мешковатую накидку, такие же штаны и тяжелые тупоносые ботинки.
    А вот слева стоит явный нелюдь. Ростом под два метра, в плечах косая сажень, кожа темно-желтая, закован в шипастый черепаший панцирь. Рук четыре, причем это не руки, а скорее щупальца — гибкие, оканчивающиеся жесткими раздвоенными «вилками». Ноги толстые, короткие. Морда похожа на бульдожью, только вместо носа — пара извивающихся черных «усов». Единственный предмет одежды — колпак-капюшон, прикрывающий голову и шею.
    — Нашли все-таки, — нарушил молчание я.
    — Конечно, нашли, — сухо произнес Джемулан. — Ты же видел наше оборудование — мы можем проследить за каждым членом гильдии. От нас не спрячешься.
    — Не больно-то и хотелось от вас прятаться.
    — Зря. Я бы на твоем месте постарался спрятаться.
    — Так от вас же не спрячешься.
    — Но я бы все-таки постарался.
    — Скажи лучше, почему мое Слово так долго не отключали? — сменил тему я. — Чего тянули-то?
    — Никто ничего не тянул, — зло прищурился Джемулан. — Просто из-за тебя я три с половиной месяца пролежал без сознания. Ты почти убил меня, стажер. Моих сил хватило только на то, чтобы прыгнуть в соседний мир — а это был очень примитивный мир, лишенный как целительной магии, так и высокотехнологичной медицины. Если бы мы, сиды, не обладали таким крепким здоровьем, я бы совершенно точно не выжил.
    — Но ты выжил…
    — К твоему несчастью. Да, я выжил, вернулся в штаб-квартиру Гильдии Эсумон и доложил о произошедшем. После этого твое Слово было немедленно заблокировано, а мне был дан приказ собрать команду и отправляться на захват.
    — Долго же вы шли. Я тут уже две недели.
    — Нам некуда было торопиться. Этот мир необитаем, так что даже ты не смог бы тут ничего натворить.
    — Угу. Понятно. И что теперь со мной будет?
    — Согласно уставу гильдии, нападение на куратора рассматривается высшим трибуналом.
    — То есть меня будут судить?
    — Тебя уже судили.
    — Не помню такого.
    — Твое дело было рассмотрено заочно. Много времени это не заняло — в таких случаях приговор всегда один и тот же.
    — Казнь, да?
    — Совершенно верно.
    — А может, не надо меня убивать? — попросил я. — Я тоже являюсь частью вселенной.
    — Значит, скоро у вселенной будет на одну часть меньше.
    — Между прочим, яцхен — вымирающий вид, — продолжал упрашивать я.
    — Значит, скоро он вымрет окончательно, — равнодушно ответил Джемулан.
    — И как меня казнят? Я бы предпочел повешение.
    — Конкретный способ казни — на усмотрение экзекутора.
    — А последнее желание мне положено? — заинтересовался я.
    — Нет, — отказал Джемулан.
    — Да ладно, я всего-то и хотел, что выкурить последнюю сигарету! — запротестовал я.
    Мужик, стоявший справа от сида, достал портсигар, но поймал холодный взгляд Джемулана и сунул его обратно в карман.
    Эх, а счастье было так близко…
    — Никакого последнего желания, — повторил сид.
    — Ну тогда хотя бы позвольте пожать вам руку, господин куратор, — попросил я. — Больше ведь не увидимся.
    — Я не пожимаю руки таким, как ты.
    — Тогда позвольте пожать вам горло, — ухмыльнулся я.
    Вслед за этим я прыгнул вперед, на лету выпуская когти.
    Я прекрасно помнил, что произошло с тем энгахом-ренегатом, Рубакой, поэтому трепался лишь для проформы. С Джемуланом не договоришься — бесполезно давить на жалость, бесполезно пытаться подкупить, бесполезно взывать к светлым сторонам его натуры… да у него их и нет, по-моему. Он прогнивший насквозь высокомерный ублюдок, считающий себя центром мироздания и ни в грош не ставящий всех остальных.
    Я таких терпеть не могу.
    Но интересно, на что они рассчитывают. Слово мое отключили, так что просто скорчить меня не получится. Рубаку ведь Джемулан не корчил, а зарезал… но неужели он надеется и меня так же завалить? Да я его сейчас просто нашинкую в мелкие кусочки…
    Так я думал ровно одну секунду. А потом я шлепнулся на землю, каким-то образом промахнувшись мимо Джемулана. Опять! Как он это делает?! Он ведь даже не шевельнулся, могу поклясться! Стоит себе на том же месте, руки в карманы, смотрит на меня, как солдат на вошь. Ну правильно, энгах никогда не должен терять лицо…
    — Ах ты, сид пархатый… — прохрипел я, снова взмывая в воздух.
    — Торокши, — спокойно произнес Джемулан.
    В его руке из ниоткуда появился меч. Длинный меч с рубином на рукояти. Я уже не успевал отвернуть и с размаху насадился на него, как бабочка на булавку.
    Любой другой тут же бы и сдох. Но яцхен — чертовски живучая тварь. Я лишь взрычал и принялся насаживаться на лезвие дальше — сейчас я доберусь до рожи гнусного сида…
    Джемулан тоже это понял и резко повел ладонью, одновременно отступая назад. Меч распорол мне грудину и вышел слева, оставив глубокую рану. Мой сверхпрочный хитин он резал, как поролон.
    Я снова бросился на Джемулана, держа в поле зрения колдовской клинок. И снова промахнулся. То ли Джемулан движется быстрее, чем я могу разглядеть, то ли это какая-то иллюзия — отведение глаз или что-то подобное. Склоняюсь к последнему — такие штучки как раз в эльфийском духе.
    Вообще, я недооценивал этого остроухого. Мне следовало догадаться, что охоту на ренегатов всяким слабакам не поручают. Вон — я уже тяжело ранен, а этот даже не запыхался.
    И ведь при нем еще и двое подручных! Они пока что даже не шевелятся, но со счетов их сбрасывать не стоит. Вряд ли Джемулан привел с собой пару зрителей на чисто поржать.
    Только я об этом подумал, как они саданули меня с двух сторон. Энгах-человек выстрелил из какого-то бластера, энгах-монстр — шваркнул электроразрядом. То ли волшебство, то ли он сам по себе типа электрического угря.
    Я завертелся юлой, пытаясь дотянуться хотя бы до одного. Тщетно. Ребятки оказались бойцами высочайшего класса. Человек прыгал и кувыркался с такой скоростью, что мог бы сделать честь и яцхену, а монстр просто не подпускал меня, каждый раз успевая шарахнуть молнией. Он бил с четырех рук сразу, остерегаясь лишь задеть товарищей. А ведь мне еще и постоянно приходилось следить за спиной — не подпускать Джемулана с его чудо-мечом.
    Черт. Черт, черт, черт. По отдельности я одолел бы любого из этих троих. Но в команде… стоит мне прыгнуть на одного, как двое других немедленно меня отшвыривают. Я почти дотянулся хвостом до человека — и только для того, чтобы клинок Джемулана отсек мое жало на хрен. Ох, как же это больно… И рана в груди изрядно затрудняет движение…
    — Вы все козлы!!! — бешено прохрипел я.
    Я недооценил их. Черт, как же сильно я их недооценил…
    Решив на время отступить и залечить раны, я сиганул в сторону, оттолкнулся от земли, резко расправил крылья и начал подниматься в воздух. Вверх, вверх, вверх — подальше от Джемулана с его мечом. Электрический монстр тоже бьет на относительно небольшое расстояние. Остается парень с бластером, но вот как раз его атаки мне почти не страшны. Только хитин кое-где размяк — точно оплавился.
    Но он даже и не думал стрелять. Оба подручных Джемулана отодвинулись в сторону, а тот… размахнулся мечом.
    Вот этого я совсем не ожидал! Лезвие чудо-меча вытянулось метров на сорок — Джемулан легко крутанул его, и этот блистающий смерч со всего размаху обрушился на взлетающего ввысь яцхена. Обрушился — и разрезал пополам.
    Моя нижняя половина бесславно полетела к земле. Верхняя задергалась, затрепыхалась на одном месте, кое-как размахивая крыльями — и тут же получила несколько выстрелов из бластера. Меткий стрелок бил аккурат по крыльям, разрывая на хрен перепонку.
    Я потерял равновесие и начал снижаться… ниже… ниже… и в меня ударила молния. На этот раз — страшной силы, с четырех рук сразу. Правильно, здесь-то этот урод никого не заденет…
    Обливаясь кровью, почти теряя сознание от боли, я со всего размаху шлепнулся на землю. Чуть поодаль валялись мои ноги, изорванные крылья болтались никчемными тряпками, а хитин густо покрылся ранами и ожогами.
    Над лесом взошла луна, заливая поляну мертвенно-белым светом. Джемулан и двое остальных подошли поближе. Они больше не стреляли — только молча таращились, как перед ними корчится изуродованный яцхен. Вот ведь гнусные твари!
    А я тем временем регенерировал. Худо-бедно, но мои ткани потихоньку восстанавливались. Жаль только, что для полного выздоровления понадобится минимум два дня — очень уж жестко меня потрепало. Сейчас я даже пошевелиться толком не могу — только пальцы сами собой дергаются, как ножки сенокосца.
    Энгахи начали проявлять нетерпение. Джемулан по-прежнему смотрел, как зачарованный, но вот человек и монстр — интересно, как их зовут? — отошли в сторону и теперь беседовали о чем-то своем. Время от времени они поглядывали на Джемулана — мол, долго еще?
    — Да добей ты его! — прорычал наконец энгах-монстр. — Что нам здесь, до завтра торчать?
    — Еще минуточку, — попросил Джемулан. — Вы можете идти, если хотите.
    — Нет уж, нам велено убедиться, что дело закончено, — возразил энгах-человек, целясь в меня из бластера. — Если ты не заканчиваешь, я сам закончу.
    — Не надо, — поднял меч Джемулан. — Я хочу сделать это сам.
    — Как скажешь.
    Джемулан размахнулся, собираясь всадить клинок мне в голову. Мы с сидом встретились взглядами — и я не увидел в его глазах ничего. Ни радости, ни самодовольства, ни жажды убийства. Он смотрел с предельным равнодушием — так коллекционер смотрит на очередную бабочку, которую наколол на булавку.
    И вместе с тем двигался он нарочито медленно, явно оттягивая последний момент.
    — Какого хрена ты тянешь?! — прохрипел я, чувствуя, как в груди копится злость.
    — Смерть — это высшее искусство, — неожиданно ответил Джемулан. — Умирая, ты создаешь последнее в жизни произведение, и чем дольше длится агония, тем прекраснее оно получается. Я не люблю это портить.
    У меня аж челюсть отвисла. Я и до этого знал, что Джемулан отморозок, но не думал, что он отморозок эстетствующий.
    И вот тогда меня прорвало. За минувшие месяцы я всеми силами старался привести в лад свою душу — и вроде бы добился неплохих результатов. Во всяком случае, демонистость никак себя не проявляла, пока я дрался с энгахами. Я злился, конечно, но это была обычная, нормальная злость.
    Но теперь выяснилось, что я не уничтожил Тьму в себе, а лишь загнал ее поглубже — и она только и дожидалась, когда сможет вырваться.
    Я полностью утратил контроль над собой. Время остановилось, Джемулан замер с подъятым мечом — и я словно со стороны увидел, как мое искалеченное тело взметается кверху и перехватывает клинок когтями. Я увидел, как на крыльях заживает перепонка, как у меня отрастают новые ноги и хвост — и все за считанные мгновения. Я увидел, как раскрывается моя пасть, и из нее вырывается облако плотного зеленого тумана.
    Клинок рассыпался у Джемулана в руках. Сид остолбенело посмотрел на рукоять с рубином, открыл было рот… и поперхнулся. Ему в живот вошло мое хвостовое жало.
    На сей раз я не промахнулся. Я видел Джемулана там, где он был на самом деле — никаких больше иллюзий, никаких обманок.
    Не дожидаясь, пока сид упадет, я метнулся к энгаху-монстру. Тот уже поднимал руки, но медленно, слишком медленно. Сейчас я двигался раз в десять быстрее обычного — и мне казалось, что все остальные замерли неподвижно.
    Подлетая к жертве, я вновь разинул пасть, исторгая… нет, не кислоту, а пламя. Чудовищной силы пламя, лизнувшее поляну бушующим протуберанцем. Энгах даже не успел дернуться — он просто осыпался пеплом. Пеплом же осыпались и несколько деревьев позади него.
    Следующим стал энгах-человек. У него было больше времени, чтобы среагировать — на одну секунду больше. Он уже вытянул бластер из кобуры и целился… ха!
    К нему я даже не стал приближаться — просто посмотрел в глаза и с силой втянул воздух. А вместе с воздухом — еще что-то невидимое, болезненно вопящее и непередаваемо вкусное. Глаза энгаха сразу утратили выражение, а бездыханное тело упало на траву.
    Кажется, я высосал из него душу.
    Но это меня сейчас не заботило. Я развернулся к последнему оставшемуся в живых — Джемулану. Он лежал там, где я оставил его пять секунд назад. Не мертвый — только парализованный. В его глазах светился ужас — до него наконец-то дошло, что меня следует бояться.
    Я выпотрошил его, как куренка. Вспорол брюхо и выволок наружу связку кишок. Но жизнь в нем все еще теплилась, сознание все еще не угасло. Даже с вывалившимся на траву внутренностями сид продолжал таращиться на меня и — подумать только! — пытался цедить ругательства.
    И тогда я принялся его жрать.
    Восторг! О, какой это восторг! Я и не представлял, что это до такой степени вкусно! Я с наслаждением рвал жертву на куски, набивал пасть сочным, сладким мясом, истошно хохотал… а где-то за гранью сознания кто-то истерично вопил…
    — …патроооооооооооооооооооон!.. — доносился до меня какой-то тоненький писк.
    Я ничего не слышал. Меня полностью охватила эйфория — я кувыркался, разбрызгивал кровь и потроха, перебрасывал с руки на руку отрубленную голову.
    — Сдох ты наконец-то?! — прохрипел я, глядя в мертвые глаза Джемулана. — Сдох?! Кто теперь главный, а, сука?!!
    Эйфория вдруг исчезла, резко сменившись бешенством. Теперь я ненавидел не только проклятого сида — я ненавидел весь мир. Словно обезумевший берсерк, я катался по земле, поливая ее кислотной слюной и взрывая когтями. В глазах почернело, я заорал с такой силой, что с ближайших деревьев осыпалась листва…
    …а потом в голове что-то лопнуло. Слабый писк на самой границе сознания куда-то исчез. А я наконец-то пришел в себя и в ужасе уставился на свои руки и наполовину съеденный труп Джемулана.
    Твою мать, это же я его сожрал!!!
    Никогда еще я не чувствовал себя настолько отвратительно. Да еще и это чувство в голове… больно… черт, как больно… мозг словно погрузили в кислоту…
    — Рабан!.. — взвыл я. — Рабан!..
    Рабан не отвечал. Молчание. Я чувствовал в голове полную пустоту.
    — Рабан!!! — страшно закричал я.
    Гробовая тишина и боль в голове говорили о том, что случилось непоправимое.
    Я убил Рабана.

Глава 22

    Я сидел на траве, прислонившись спиной к толстому дереву, и тупо смотрел на поляну. Изуродованную, обгоревшую, траченную кислотой поляну, на которой все еще валялись полтора трупа. Я неподвижно сидел на одном месте и ждал смерти.
    Я яцхен. Мое тело было создано в биологической лаборатории базы «Уран». Создано несовершенным. Тело яцхена и человеческий мозг не сочетаются друг с другом — кровь одного не подходит другому. Только благодаря Рабану я все это время оставался в живых. А теперь его нет, и мое тело стремительно убивает мой мозг.
    Не знаю, сколько осталось до конца. Несколько минут? Несколько часов? Я совершенно не помню, сколько прожили остальные пять яцхенов, прежде чем сойти с ума, а затем погибнуть. Я бы спросил об этом у Рабана, да не могу.
    Рабана нет. Я это чувствую. Я чувствую, что в мозгу что-то необратимо изменилось. Даже когда Рабан был в отключке из-за шокера Торквемады, такого ощущения в голове не было. Тогда он просто молчал… просто молчал, словно ненадолго уснул или куда-то отлучился. А теперь его нет совсем. И больше не будет.
    И Направление отключилось. Совсем отключилось — сколько ни стараюсь что-нибудь нащупать, ни черта не получается. Видимо, оно тоже было завязано на Рабана. Или он сам его на себя перевел — этот мелкий гаденыш много чего у меня в организме перестраивал.
    Впрочем, мне сейчас не до Направления. На мозг волна за волной накатывает боль. Раскаленные шурупы. Ведро кислоты. Адское пламя. Все это и многие другие идиотские метафоры. Боль постепенно распространяется ниже — все тело уже горит огнем. Руки двигаются как-то неправильно, хвост почему-то дергается… круги перед глазами плывут.
    Наверное, я уже начинаю сходить с ума. Это невозможно определить — ведь каждому сумасшедшему кажется, что он нормален. Были бы здесь другие люди, я бы спросил их — сумасшедший ли я? Может быть, я бы их съел потом. Хочу есть. Не доесть ли мне Джемулана? Все равно я уже начал. Да и тот второй валяется совсем нетронутый.
    Вот ведь какая загогулина — какой-то жалкий мозговой полип, крохотная фигня, которая меня все это время только раздражала… и такая большая потеря. Я бы погрустил о бедном погибшем Рабане, но какой в этом смысл, если я все равно скоро к нему присоединюсь?
    Не начать ли копать могилу, пока я еще что-то соображаю? Сам себя не похоронишь — никто не похоронит. Двигаться, правда, трудновато…
    В глазах совсем потемнело. Уже ничего не вижу.
    Ничего не вижу…
    Так я пролежал несколько часов. Несколько часов я лежал неподвижно, ожидая перехода в лучший из миров. Потом из-за деревьев брызнули солнечные лучи, и я вдруг осознал, что до сих пор жив. Наступило утро, а я все еще жив.
    И не только это. Голова все еще болит, но не так мучительно, как раньше. Тело странным образом пульсирует. Очень, очень необычное ощущение. Может, я все-таки буду жить? Может, мне больше не нужен керанке, чтобы организм нормально функционировал?
    — Да, больше он нам не нужен, — неожиданно услышал я.
    На миг мне показалось, что это Рабан. Но я тут же сообразил, что голос совершенно другой. Другой тембр, другие интонации. Голос Рабана всегда был каким-то бесплотным — ведь он не говорил по-настоящему, а просто передавал вибрации на мое внутреннее ухо. Но этот бесплотным не был. Он был предельно материальным — из него буквально сочилось самодовольство. И кажется, я где-то уже слышал его раньше…
    — Я что-то слышал, или я уже сошел с ума? — осторожно уточнил я.
    — Ты не сходишь с ума. И я тоже. Я наконец-то здесь — там, где и должен был быть с самого начала.
    И тут я вспомнил, где слышал этот голос.
    — Лаларту?! — недоверчиво воскликнул я.
    — Лаларту мертв, глупец. Я — это ты сам. Твоя истинная сущность.
    Я задумался, пытаясь осознать услышанное. Получалось плохо.
    — У меня что — и правда шизофрения? — вздохнул я.
    — Можешь называть это так, — спокойно ответил голос. — Я — это я. Демон в тебе. А ты — это ты. Человек во мне. Мы родились полудемоном, и душа у нас состоит из двух половинок.
    — А что ж ты раньше не показывался?
    — Потому что ты доминировал. До определенного времени меня вообще не существовало — я как бы спал… где-то в глубинах тебя. А потом… потом я вдруг проснулся. Помнишь, как это было в первый раз? Мы еще тогда дрались с Пазузу.
    — Так это был ты?
    — Это всегда был я. Это наша общая сила, но ты ею пользоваться не умеешь. А я… я умею. Я гораздо лучше тебя умею управлять этим телом… телом демона. И я бы давно освободился, если бы не эта мелкая пакость, которую ты называл Рабаном. Он стабилизировал твой разум. Не давал мне вылезать в любой момент. Я прорывался только изредка — когда ты сам открывал мне дверь. Но теперь твой Рабан погиб, и меня больше ничто не сдерживает.
    — Угу. Понятно. И чего тебе от меня надо?
    — Скажу прямо. У нас одно тело на двоих. Делиться я не собираюсь. Лучше всего тебе уступить самому. Тогда я даже позволю тебе продолжать существовать. Будешь жить на задворках сознания… теперь уже моего сознания.
    — Не говори гоп, пока не стряхнул, — процедил я. — Это мое тело. И всегда было моим. Хрен я тебе его отдам.
    — А тебя кто-то спрашивает, что ли? Пшел вон.
    Меня немного расстроила его грубость. Вроде как не чужие мы друг другу, а он хамит на ровном месте…
    Только что мне с ним делать-то, спрашивается? Был бы то противник из плоти и крови, я б его живо расчекрыжил. А с этим как быть? К голосу в голове мне не привыкать, конечно, но одно дело Рабан, и совсем другое — этот говнюк с голосом покойного папаши.
    — Кстати, а почему у тебя голос Лаларту? — полюбопытствовал я.
    — Это твой голос, — хмыкнул альтернативный я. — Наш общий. Тебя же специально готовили к тому, чтобы занять место Лаларту — конечно, у тебя должен быть точно такой же голос.
    — Да нифига! — возмутился я. — У меня совсем другой голос!
    — Так ты ж его слышишь изнутри. Собственный голос всегда звучит не так, как на самом деле. Попробуй вот на магнитофон записать и прокрутить — сразу убедишься.
    — Умный, да?
    — Да уж поумней тебя.
    — Ну и заткнись.
    — Я щас тебя самого заткну.
    Да, это не Рабан. Рабан себя вел гораздо скромнее.
    — Убирайся отсюда, — лениво скомандовало мое альтер-эго.
    — Сам убирайся, — отказался я.
    Так мы пару минут бранились, словно детишки в песочнице, пока мой злой двойник наконец не перешел к тумакам. Я был несказанно поражен, когда моя собственная левая рука вдруг вскинулась и заехала мне в челюсть.
    Очень слабо заехала, надо сказать. Видимо, у альтер-эго еще не получалось нормально контролировать наше общее тело. Да и вообще яцхен плохо приспособлен для кулачных боев — пальцы длинные, в кулак толком не сжимаются. Этими когтистыми рученьками куда лучше получается резать — но какой дурак станет резать самого себя?
    Тем не менее, руку я от лица отдернул и придержал двумя другими руками. Глупо я буду выглядеть, если начну бить самого себя.
    Хотя кто меня здесь увидит-то…
    — Что-то ты какой-то дохлый, — заметил я, удерживая взбунтовавшуюся руку. — Ты больше ни на что не способен, что ли?
    — А вот это ты сейчас зря сказал, — задумчиво произнес альтер-эго.
    И вот тогда-то началось самое идиотское сражение в моей жизни. Как еще можно назвать драку с самим собой?
    Поначалу я думал, что альтер-эго не всерьез. Черт возьми, у нас одно тело на двоих! Калеча меня, он калечит себя, убив меня — убьет и себя. Однако он, кажется, решил наплевать на логику — иначе как понять то, что все мои левые руки разом выпустили когти и вонзили их мне же в грудь?!
    От боли я истошно закричал. Черт, черт, до чего же у меня острые когти! Впервые в жизни об этом жалею! Я заметался, захлопал крыльями, безуспешно пытаясь вернуть контроль над руками — все без толку. Тело совершенно не слушается — правая половина еще так-сяк, а левая совершенно отказала. А тут еще из-за плеча выметнулся хвост. Ядовитое жало влетело в мою разинутую пасть и вонзилось прямо в нёбо.
    — Кхахххххх!.. — выдавил я, со всей силы бросаясь оземь левой половиной. — Брахххххххх!..
    Я схлопотал полную дозу собственного яда. Любой другой тут же бы и сдох, но у меня к этой дряни все-таки иммунитет. Правда, рот перестал закрываться и язык бестолково замотался туда-сюда. Говорить членораздельно больше не получается — издаю только вопли и хрипы.
    А левые руки по-прежнему пытаются вспороть мне брюхо. Я держу их за локти правыми руками, но они усердно сопротивляются.
    Тогда я пошел на крайние меры — резко выпустил проклятые конечности, размахнулся и что есть силы ударил когтями.
    По собственным предплечьям.
    Три моих руки упали на землю, все еще корчась и пытаясь до меня дотянуться. А я закричал еще страшнее, еще мучительнее — хоть левая половина и взбунтовалась, ее боль я по-прежнему чувствовал. И это была воистину страшная боль — глаза заволокло красной пеленой, я пустил кислотную слюну, а потом вгрызся самому себе в локоть, принялся рвать и терзать хитин… твою мать, да как же больно-то!!!
    Мозг, и до того затуманенный, окончательно куда-то уплыл. Я почувствовал, что теряю сознание… но вместе с тем твердо стою на земле. Под ногами извиваются обрубки моих рук. Один из них даже уцепился пальцами за лодыжку, и я его брезгливо пнул.
    Мне вдруг нестерпимо захотелось есть. Я представил сочную жареную курицу, и рот наполнился слюной. А потом жареная курица и правда появилась — возникла прямо из воздуха. Я недоверчиво потянуся за ней — только чтобы схватить пустоту. Курица в последний момент успела увернуться и с возмущенным кудахтаньем убежала в лес. Без перьев, без головы, хорошо прожаренная — но убежала.
    А я этому даже не удивился.
    И курица оказалась только началом. Вокруг меня вырастали и тут же сгорали диковинные деревья. Над головой сгустилась ярко-зеленая туча, из которой посыпалось конфетти и разноцветные мячики для пинг-понга. С неба шлепнулся старинный бронзовый утюг — он оставил в земле глубокую яму, ибо был размером с автобус. Перед глазами заплясало нечто вроде комарика с премилым женским личиком. Из почвы забили фонтаны — белый, красный, зеленый, сиреневый. Воздух стал мягким, теплым и мятно-пурпурным, а трава под ногами заколосилась и тут же сгнила. Сама реальность менялась и корежилась, уподобившись безумному сну.
    Я бы решил, что это и впрямь сон, если бы не страшная боль, из-за которой все плыло перед глазами. Во сне боли не чувствуешь. А у меня болело все — голова, грудь, живот, руки, ноги, пах… это что еще такое?! Между ног у меня что-то проросло — что-то огромное, шишковатое… твою же мать!!!
    Не буду врать, что я не ждал этого момента с нетерпением… но почему именно сейчас?!
    Достижение половой зрелости оказалось чудовищно мучительным. Я-то думал, что уже познал всю пучину боли, однако ж нет — еще не познал. По всему телу прокатывались спазмы, меня трясло, как осинку на ветру, а мозг… бххххххххххх…
    Я снова забился в конвульсиях. Крылья оставались свернутыми, но тем не менее я взмыл к небесам — взмыл ракетой, оставляя за собой огненный след. Пламя охватило меня со всех сторон. Из пасти вырвался настоящий водопад кислоты — подо мной в мгновение ока образовался глубочайший колодец.
    Потом я снова грянулся оземь и принялся уничтожать все вокруг. Отрубленные руки уже выросли заново, я свистал когтями, как безумный. Взмах в сторону леса — и в зеленой стене появляется бесконечная просека. Тысячи деревьев мгновенно обратились в ничто одним лишь моим движением. Земля, трава, воздух — все буквально рассыпалось на молекулы, повинуясь просто моему желанию.
    Хотя моему ли? Даже совершенно спятив, я бы не пожелал ничего подобного. Все это творил мой демонический альтер-эго… или это мы с ним вместе. Возможно, наши побуждения перемешались и исказились, вызвав весь этот сумасшедший хаос.
    — И поэтому остаться должен только один! — рявкнул альтер-эго.
    Вслед за этим мои мозги словно рассекло ножом. В глазах опять потемнело. Охваченный страшными конвульсиями, я принялся слепо махать когтями, потроша, разрывая самое себя на части — вот опять на землю упала рука… вторая… Во все стороны хлещет ядовитая кровь и живительный краевин… Нога тихо хрустнула и сломалась… Ощущение такое, словно я плавлюсь… словно у меня вырывают зуб… огромный зуб… Меня сдавило, перекрутило, сжало и… выплюнуло.
    И в следующую секунду я уставился на себя со стороны. Меня… мою душу действительно выкинули из тела. А из моих прежних глаз насмешливо смотрел альтер-эго.
    — Теперь я могу сказать гоп? — спросил шестирукий демон.
    — Да, теперь можешь… — растерянно ответил я.

Глава 23

    Странное ощущение — видеть самого себя со стороны. Ужасно странное. Видеть не в зеркале, не на видеозаписи, а именно со стороны — как совершенно другое существо. Не скажу ничего нового, но смотрюсь я редкой страхолюдиной — неудивительно, что при виде меня все писались.
    Надеюсь, хотя бы взгляд у меня был подобрее. Сейчас эта яцхенская морда буквально дышит злобой.
    А вот у меня со зрением какая-то байда. Такое чувство, будто резко наступили сумерки — все покрылось густым туманом, солнце превратилось в черный круг на сером небе, предметы утратили четкие очертания… И звуки стали какими-то приглушенными…
    — Твою мать… — с трудом выдавил я. — Это что за?.. Это как это?..
    — Ты так и не понял, насколько мы сильны… — снисходительно прохрипел яцхен. — Это и есть могущество Древнего! Ты оказался слишком упрямым и не хотел уйти добровольно — и я тебя… стряхнул. Стряхнул ничтожную человеческую душонку, которая мне только мешала.
    Слова он выговаривал с трудом. Мое бывшее тело сейчас выглядит не очень-то — израненное, изуродованное, без двух рук, со сломанной ногой, перемазано кровью.
    Впрочем, я выгляжу еще хуже. У меня и тела-то теперь нет. Вообще не могу себя увидеть — ни рук, ни ног, ничего. Я стал невидимкой. Призраком. Бестелесным духом.
    Необычное ощущение.
    — На хрена ты это сделал? — укоризненно промолвил я.
    — Не расстраивайся, — ласково ответил яцхен, прикладывая руки к груди. — Хотя мы и разделились, но ты все равно навсегда останешься здесь.
    — В твоем сердце, что ли? — не понял я.
    — Это скорее желудок… — рассеянно сказал яцхен. — Интересно, какова на вкус моя душа?..
    Он с силой втянул в себя воздух… я тщетно попытался зажмуриться… но тут же понял, что ничего не происходит. Яцхен озадаченно попробовал еще раз — опять ничего. Он явно пытался сделать со мной то же самое, что я сам недавно сделал с бедным энгахом — но у него что-то не получалось. Видимо, он еще не освоился со способностями…
    И тут меня словно что-то подтолкнуло. Я понесся в центр поляны, где все еще лежали два трупа — человеческий и эльфийский. Джемулан выглядел ужасно — безголовый, выпотрошенный, изгрызенный, да к тому же еще и голый. После смерти его хваленый костюм-перевертыш превратился в нечто вроде длинной белой тоги и свалился с плеч. Никаких вещей я тоже не заметил — только расплавленный мною меч валяется неподалеку.
    Так что я выбрал другой труп — человеческий. Повинуясь какому-то подсознательному импульсу, я буквально… нырнул в него. Нырнул со всего размаху, перед глазами все померкло… а потом я увидел синее небо. В мир вернулись краски и очертания, я снова почувствовал себя живым… только что-то не так. Какое-то неприятное ощущение… сдавленность в груди… я… я… я задыхаюсь!
    Страшно захрипев, я раскрыл рот… с силой втянул воздух… и сделал вдох! Вдох… выдох… вдох… выдох… о, и носом тоже получается! Твою же мать, я едва не сдох в третий раз просто из-за того, что забыл, как надо дышать! Ну правильно, яцхен в воздухе не нуждается, и я совершенно отвык от этой привычки…
    Впервые за два года я снова дышу полной грудью, наполняю легкие свежим лесным воздухом, напоенным чудесными ароматами… слушайте, а тут реально воняет. И трава колется. Я раньше не замечал, какая она колючая. Обоняние и осязание так неожиданно набросились с обеих сторон…
    Сегодня просто какой-то день новых ощущений. Я уже и не думал, что когда-нибудь буду стоять вот так — бескрылый, всего с двумя руками, с двумя глазами… кстати, вот это как раз хуже всего. Зрение снова стало плоским, как у всех людей. Знали бы вы, насколько рельефным этот мир видят яцхены…
    Управляться с новым телом оказалось не так-то легко. Даже просто встать мне удалось далеко не сразу. А когда все-таки удалось, то первые секунд сорок я лишь дергался из стороны в сторону, как марионетка со спутанными ниточками. Потом понемногу повел ногу в нужном направлении… сделал шаг… второй… двинул рукой… повернул голову… дернул плечами… начинает получаться!
    На мое счастье, яцхен в это время был полностью поглощен собственными проблемами. Кажется, он изо всех сил силился понять, куда делась его супер-пупер архидемонская мощь. У него даже залечить раны не получалось. Нет, конечно, он регенерировал, и поразительно быстро — но не быстрее, чем положено обычному яцхену. Нога по-прежнему сломана, вместо двух рук по-прежнему обрубки. Понадобится несколько часов, чтобы восстановиться — а во время приступов демонистости требовались секунды.
    Еще меня сильно беспокоило, не в подпорченное ли тело я влез. Прошло почти полдня с тех пор, как этот парень умер — а климат здесь жаркий. Теперь-то я хорошо чувствую, насколько здесь жарко. Не начал ли он уже разлагаться? Быть ходячим трупом как-то неохота.
    Но нет. Сердце бьется, как ему положено. Дыхание в порядке… ох, как же давно я не дышал полной грудью! Окоченения не заметно, все нормально гнется и сгибается. Кожа тоже чистая, никаких трупных пятен. Я в этом плохо разбираюсь, конечно… через сколько времени появляются трупные пятна?
    Рабан бы наверняка ответил.
    Не будем праздновать раньше времени, но по первым наблюдениям я выгляжу вполне живым. Наверное, дело в том, что этот энгах не умер в полном смысле слова, а… потерял душу. Что происходит с телом, если лишить его души? Умрет и начнет разлагаться, как все нормальные люди? Или впадет в коматозное состояние, превратится в бессмысленный овощ? Вот уж чего не знаю, того не знаю. Я в этих тонких материях — полный ноль.
    Рабан бы наверняка ответил.
    Впрочем, самое главное сейчас то, что я все еще жив. Остальное второстепенно.
    — Это ничего не изменит, — злобно прохрипел яцхен, наконец оторвавшись от внутренних проблем. — Я тебя все равно убью и поглощу.
    — Да ладно тебе, давай миром разойдемся! — воскликнул я. — Ты получил, что хотел — я тоже, в принципе, человеком быть больше люблю… ну и все!
    — Ты не понимаешь… — с сожалением фыркнул яцхен, кое-как ковыляя ко мне. — Я б тебя, может, и не стал убивать… ну так, по старой памяти… но мне придется!
    — Почему?
    — Да потому что мы по-прежнему две половинки одной души. Я — демоническая, ты — человеческая. И чтобы я смог стать настоящим архидемоном, мне придется тебя… поглотить.
    — О… ну, это уважительная причина.
    — Рад, что ты все понимаешь. Просто стой спокойно — я постараюсь сделать все быстро.
    Где-то я это уже слышал.
    Я попятился, не отрывая взгляда от бредущего ко мне яцхена. Он все еще не мог нормально ступать на сломанную ногу и с каждым шагом шипел от боли. Но его раны затягивались на глазах, хитин срастался, он двигался все увереннее и увереннее. А у меня начали подкашиваться ноги.
    Блин нагад… Он ведь меня вправду сейчас убьет. Убьет и сожрет. Кто-кто, а я прекрасно знаю, насколько это страшная тварь — яцхен. Пусть он сейчас здорово поуродован — безоружного человека он все равно замочит с полпинка.
    Хотя погодите-ка! Я ведь не совсем безоружен! Вот же в траве валяется бластер… или как там называется эта стрелялка. Мне она особого вреда не причинила, но все лучше, чем стоять овцой на бойне.
    Я схватил бластер плохо гнущимися пальцами и выстрелил… попытался выстрелить. У этой гребаной штуки не оказалось спускового крючка. Я лихорадочно ощупал ее со всех сторон в поисках какой-нибудь кнопки, рычажка, сенсора… хоть чего-нибудь! Нигде ничего не было. Словно не оружие у меня в руках, а театральный реквизит, макет, лишь внешне похожий на оружие. Не исключено, что эта штука активируется каким-нибудь особым сигналом или даже мысленной командой… но я понятия не имею, что и как нужно делать!
    Похоже, даже посопротивляться толком не получится. Недолго я пробыл в новом теле. Ни Ктулху, ни Йог-Сотхотх, ни Пазузу не сумели меня убить, а теперь вот мое собственное альтер-эго…
    Минуточку…
    — Стой спокойно! — рявкнул яхцен, подволакивая ногу.
    — А вот хрен тебе, шестирукий! — показал обидный жест я и задал стрекача.
    Конечно, удрать все равно не получится — как только этот урод залечит раненую ножку, он снова станет молниеносным, как понос. На худой конец просто взлетит.
    Но я и не пытался удрать. Я лишь добежал до своей землянки, поспешно нашел на стене место, отмеченное случайной казалось бы царапиной, сунул руку между жердями и выхватил… ковчежец с Пазузу. Резко развернувшись к хромающему ко мне яцхену, я выставил ковчежец вперед и приготовился его распахнуть.
    Яцхен резко замер. В его красных бессмысленных буркалах не было никакого выражения, но он явно оторопел.
    — Стой-погоди, ты что это делаешь? — медленно спросил он, не отрывая взгляда от ковчежца.
    — Сам не видишь? — пожал плечами я. — Собираюсь выпустить Пазузу.
    — Ты что, сдурел?! Он же нас обоих грохнет!
    — Угу. Только мне-то уже терять нечего — ты ведь меня так и так убьешь. Так уж лучше я тебя за собой утяну.
    Яцхен что-то сдавленно прохрипел, явно не находя слов. Из четырех оставшихся рук выскочили когти, из-за плеча высунулось хвостовое жало, пасть медленно приоткрылась. Я взялся за крышку ковчежца, держа его на весу. Даже если эта тварь прыгнет на меня или харкнет кислотой, Пазузу я выпустить успею. Достаточно просто разжать пальцы.
    Кажется, яцхен тоже это понял — во всяком случае, нападать он пока что не нападал.
    — Или надеешься объяснить ему, что ты — это уже не я? — ехидно спросил я.
    Яцхен продолжал тупо таращиться то на меня, то на ковчежец.
    — Ну что, сдохнем оба? — жизнерадостно предложил я.
    А он ведь не хочет драться с Пазузу. Совсем не хочет. У него просто нет шансов. Даже если забыть о том, что сейчас эта тварь не в лучшей форме, без силы архидемона ему с Пазузу не тягаться. Я как-то раз попробовал — и у меня даже получилось, но исключительно благодаря наглому блефу. Второй раз такое не прокатит.
    — Будь ты проклят! — озлобленно прохрипел яцхен, отходя назад.
    Я выдохнул. Похоже, сработало. Однако ковчежец я по-прежнему держу наготове — мне ли не знать, насколько быстро может двигаться мое прежнее тело? Чуть расслаблюсь — и в шею вонзится ядовитое жало.
    Яцхен немного потоптался в центре поляны, дважды сплюнул кислотой, а потом ухватил за ногу полусъеденный труп Джемулана и потащил его в сторону.
    — Эй, эй, ты куда это его понес?! — возмутился я.
    — А тебе жалко? — огрызнулся яцхен. — Я есть хочу.
    К горлу подкатил комок, и я почувствовал тошноту. Уже и забыл, каково это. Сейчас главное — не сблевать.
    Нехорошо, конечно, отдавать Джемулана на съедение этой твари. Хоть и гад он был, а все одно такой участи не заслужил. Но с другой стороны — я его и так уже частично съел… бррм… опять мутит… Его все равно кто-нибудь съест — если не шестирукая тварь, то какие-нибудь местные падальщики. Или попросту черви. Круговорот дерьма в природе — из земли мы восстали, и в землю вернемся.
    Да и вообще мне сейчас не до защиты всяких эльфийских трупов и прочих африканских пингвинов. Я за свою шкуру трясусь. Пусть яцхен забирает его на здоровье, не хочу из-за этого скандалить.
    К тому же если Джемулан останется здесь, мне придется его хоронить. А у меня даже лопаты нет. Задолбаюсь яму копать.
    — Приятного аппетита, — мрачно пожелал я.
    Яцхен только злобно зашипел, ухватил труп нижними руками, придерживая правой средней, и замахал крыльями. Взлететь ему удалось далеко не с первой попытки. Крылья, хоть и вполне здоровые на вид, толком его не слушались — он махал ими неуверенно, как птенец, выброшенный из гнезда. У меня тоже поначалу корявенько получалось — сколько я дубов собрал, пока учился летать, просто ой…
    Но в конце концов шестирукая тварь таки набрала высоту и скрылась за деревьями. Держа Пазузу наготове, я несколько минут стоял неподвижно и глядел яцхену вслед. Он не возвращался. Улетел? В самом деле улетел? Если так, это очень хорошо.
    — Выпусти меня!!! — неожиданно раздался приглушенный голос. Я аж вздрогнул. — Выпусти!!!
    — Нет уж, — повертел ковчежец я. — Ты мне еще пригодишься.
    — Для чего?! — взревел Пазузу.
    — А вдруг мне скучно станет? У меня теперь ни одного собеседника не осталось — так хоть с тобой поболтаю.
    Человеку ведь нужно время от времени с кем-то общаться, верно?
    Хотя Пазузу мне действительно жизненно необходим. Мое прежнее тело все еще где-то поблизости. У него больше нет Рабана с энгахским Словом и нет способностей архидемона — он не может перемещаться между мирами. И я не могу. Так что мы с ним заперты на одной планете — и для того, чтобы свалить отсюда, ему нужно меня сожрать…
    Почему-то у меня такое чувство, что он еще вернется.
    Я сунул Пазузу в карман… и рука замерла. Не веря своему счастью, я извлек на свет портсигар и зажигалку. Ну, не совсем зажигалку, но какую-то финтифлюшку наподобие — нажимаешь кнопочку, горит огонек.
    Сигареты. Твою мать, у меня есть сигареты! У меня есть сигареты… и у меня есть легкие! Я сейчас буду курить!
    Вернувшись в землянку, я улегся на устланные травой нары, зажег первую сигарету и с наслаждением затянулся. Ох, какой же кайф… Вот чего мне не хватало все это время.
    — Слушай, Рабан… — машинально произнес я.
    Произнес — и запнулся. Совсем забыл, что Рабана со мной больше нет. Жаль.
    А с другой стороны — моя голова теперь только моя. Мои мысли теперь только мои. Эти тридцать три сигареты принадлежат только мне одному. И у меня впереди целая вечность, чтобы лежать, курить и наслаждаться тишиной.

Глава 24

    Лежал, курил и наслаждался я не слишком долго. Мне тупо захотелось жрать. В животе заворчало так, словно там поселился наш боцман Семен Макарыч. Ну правильно — это тело ничего не ело как минимум со вчерашнего вечера. А может быть и дольше — кто его знает, поужинали энгахи перед визитом ко мне или заявились натощак.
    Докурив сигарету, я уселся на нарах и задумался. Если разложить все по полочкам, положеньице у меня не самое лучшее. Я снова человек, да. Это плюс… немного спорный, но все-таки плюс. К тому же тело этого энгаха гораздо лучше, чем мое старое человеческое — вполне приятная внешность, неплохая мускулатура. Нормальное тело.
    Увы, это единственный плюс. Зато минусов хоть отбавляй. Я в дикой местности без еды, без сменной одежды и даже без ножа. Я проверил карманы нового тела — кроме портсигара, зажигалки, каких-то бумажек и странной штукенции, похожей на бинокль без стекол, ничего нет. Не исключено, что этот парень все ценное хранил там же, где и Джемулан — в пространственной складке… или как это называется, когда в карман можно запихать целый сундук вещей? Джемулан явно что-то такое умел.
    Но даже если так — я понятия не имею, как этим воспользоваться. Может быть, нужно сказать волшебное слово… только откуда ж я его узнаю? Проблемка.
    И это еще далеко не все минусы. У меня нет ни малейших шансов отсюда выбраться. Я прикончил Джемулана и сильно сомневаюсь, что здесь в ближайшее время появятся другие энгахи. Они ведь отслеживали меня по своему Слову, а оно было у Рабана. А Рабан… правильно. Даже если энгахи что-то и сумеют отследить, то найдут не меня, а поганую шестирукую тварь, которая заняла мое место.
    А даже если они меня каким-то чудом отыщут, то ведь спасать не станут. Они меня просто грохнут. Как я грохнул Джемулана и двух его товарищей… подождите минуточку… А ведь я сейчас как раз в теле одного из этих товарищей. Значит, формально я по-прежнему энгах. Не исключено, что в этом теле я могу воспользоваться Словом… мог бы, если бы помнил его.
    Твою мать. Я слышал это чертово Слово раз триста, не меньше, но повторить в точности не смогу даже под угрозой расстрела.
    — Асса… Лиасса… Иуасса… Эсе… Алаасса… — неуверенно забормотал я.
    Нет, дохлый номер. Были бы это стихи или хоть какой-то осмысленный текст, я мог бы попробовать воссоздать его по тому немногому, что удержалось в памяти. Но это совершенно бессмысленный набор звуков. Тональность и интонации тоже играют важную роль. Можно даже не пытаться, бесполезно.
    Тем не менее, если энгахи снарядят спасательную экспедицию, я могу попробовать выдать себя за их товарища. Совру чего-нибудь — например, что двух моих корешей убили, а я от пережитого шока малость повредился в уме и забыл Слово. Частичная амнезия… или даже полная. Лучше полная — а то ведь я даже не знаю, как «меня» зовут. Не удосужились они мне представиться — сразу в драку полезли…
    Хотя будет ли эта экспедиция? Насколько я понял, энгахам по большому счету наплевать на судьбу товарищей по гильдии. Того же Волдреса в свое время убили у нас на Земле — и ничего, гильдия даже не почесалась. Профессора Краевского никто пальцем не тронул — не являлись к нему каратели из других миров, не расспрашивали о судьбе невинно убиенного агнца Волдреса. Видимо, этот их хваленый ОВР слишком занят истреблением своих, на чужих времени не остается.
    А есть хочется все сильнее. И еды никакой нет.
    Ну как нет? У меня есть мясо шестиногого варана. Правда, сырое. Когда я был яцхеном, то без всяких комплексов кушал сырое мясо, но теперь-то я снова человек.
    Я немного пожевал для очистки совести, но быстро понял, что оголодал еще не до такой степени. Вероятно, если подождать пару деньков, то и сырое мясо покажется вполне съедобным и даже вкусным, но мне почему-то неохота столько ждать. А огонь разжечь нече… хотя стоп. У меня же теперь есть зажигалка. Живем!
    Развести костер удалось далеко не сразу. Сначала я очень долго готовил костровище — снимал дерн, очищал землю от травы. Мне тут лесной пожар совершенно не нужен.
    Потом я собирал дрова. Осторожно, поминутно озираясь, держа руку на ковчежце с Пазузу, я приблизился к деревьям и минут пять стоял неподвижно, присматриваясь и прислушиваясь. Вроде бы никого нет.
    Ни топора, ни пилы у меня не было. У меня вообще ничего не было, кроме собственных рук. Поэтому я очень долго выбирал подходящее дерево, двигаясь вокруг поляны. Идти в глубь джунглей было ссыкотно.
    В конце концов я выбрал для заготовки дров место, где в краткий момент архидемонства сделал просеку. Там рядом до сих пор лежит громадный утюг и рассыпано конфетти. Мячики для пинг-понга куда-то исчезли.
    Длиннющая просека, надо сказать. Конца-края не видно. Небось до самого океана тянется. Деревья, что были на пути этого… удара, просто испарились, а те, что задело краешком — переломались, образовав непроходимые буераки. Как раз на дрова.
    Работать было чертовски неудобно. Я буквально заплетался в неуклюжих человеческих ногах, постоянно забывал, что у меня только две руки, да и те сгибаются всего в одном месте и всего в одну сторону. Неудобно! Хилое, хрупкое, медлительное тельце. У меня вновь появились осязание и обоняние, но зато зрение и слух ослабли в разы. После грандиозных возможностей яцхена я-человек казался себе ослепшим и оглохшим паралитиком-инвалидом.
    Несмотря на такие тяжелые условия, работу я сделал. Хотя пришлось целый час корячиться, собирая валежник и ломая ветки с рухнувших деревьев. Я старался выбирать самые сухие, но их попадалось удивительно мало. Ладно, нищим выбирать не приходится.
    Еще я набрал целую кучу растопки — вот уж в этом здесь недостатка не было. Мелкие веточки, щепки, мох, смола… всего хватало.
    К счастью, разводить костер мне уже доводилось. Я аккуратно сложил растопку, аккуратно ее поджег, а пока она разгоралась — аккуратно подкладывал веточки. Поскольку ни нормальных поленьев, ни бревен у меня не было, дрова я уложил «шалашиком». В пионерском лагере мы разводили костры именно так. Шашлыков, правда, не жарили — просто пели песни и играли на гитаре. Эх, детство…
    Впрочем, здесь у меня тоже шашлыков не получится. Шампуров нет, маринада нет… Даже соли нет. Придется просто жарить мясо на углях и надеяться, что оно получится съедобным.
    Пока мясо жарилось, я вспомнил о своем последнем кокосовом орехе. Хорошо, что я его вчера не съел — теперь он как раз кстати. Сок и мякоть кокосового ореха — очень мощный биостимулятор. Это мне Рабан рассказывал… эх, Рабан, бедолага… Интересно, существует ли загробная жизнь для мозговых паразитов? И как, интересно, такая жизнь может выглядеть? При всем желании не могу представить рай для слепоглухонемого существа, сидящего глубоко в человеческом мозгу.
    Я битый час вскрывал этот чертов орех. Поначалу пытался просто разбить — не получилось. Твердый он, зараза, как булыжник. Ковырять ногтями или зубами тоже бесполезно. Только во рту появился мерзкий привкус, всех достижений.
    В конце концов я нашел небольшой камень, немножко его обточил о другой камень и долгими старательными усилиями проковырял в скорлупе дырочку. Хлынувшее в рот молоко сразу настроило меня на благодушный лад.
    Да уж, Робинзону Крузо на моем месте было легче. Намного легче. У него был целый корабль с припасами и инструментами. А я… у меня пусто.
    Особенно не хватает именно инструментов. Лезвий всяких — ножа, топора… Раньше у меня были мономолекулярные когти, которые все это прекрасно заменяли. Когтями я бы этот гребаный орех просверлил в мгновение ока. Но теперь…
    Мясо тоже поджарилось плохо. С одной стороны сырое, с другой обугленное. И без соли. Будучи яцхеном, я совершенно не обращал внимания на отсутствие соли.
    Тем не менее, даже такое мясо показалось мне удивительно вкусным. Наверное, дело в том, что у меня наконец-то появились нормальные вкусовые рецепторы. Это яцхену нет никакой разницы — фуа гра в винном соусе или тухлая привокзальная сосиска. А человек… о, какая богатая палитра, какое богатство ощущений содержатся в одном лишь скверно приготовленном кусочке ящерятины! Мы совершенно не ценим того, что имеем.
    Ну вот, я поел, я попил… сейчас бы мне еще чего-нибудь сладкого и покурить.
    Хотя покурить я могу.
    До самого заката я неотлучно сидел возле землянки, боясь лишний раз выйти за порог и каждую минуту ожидая нападения. Спать улегся в погребе — как же хорошо, что я его выкопал, когда еще был яцхеном! Двери, правда, нет… но даже если бы она и была — какой смысл ее запирать? Деревянная или даже стальная дверь для моих бывших когтей вообще не преграда.
    Когда я был яцхеном, сны мне почти не снились. Так, привидится иногда что-нибудь, словно в бреду. А сегодня вот я сон увидел — длинный, подробный.
    Приснилось мне, что лежу я в больнице с пищевым отравлением. Кроме меня в палате лежат Святогневнев, Щученко и еще один дядя — ростом до потолка. На кровати он не умещался, поэтому просто стоял в уголке и никому не мешал. Святогневнев тоже никому не мешал — он лежал носом к стенке и вроде бы спал. В жизни-то он никогда не спит, но это же сон, в нем что угодно может быть.
    Зато Щученко все время нудил, что я еще недостаточно сознательная личность, но он обязательно выкует из меня настоящего коммуниста. Потом он достал три соленые воблы и по-братски разделил их между всеми обитателями палаты — по три четверти на рыло. Я в свою очередь достал пакет булочек с повидлом и предложил всем угощаться. Щученко цапанул сразу пять булочек, но поскольку все сразу они не пролезали, пакет разорвался и булочки рассыпались по грязному полу. Тут же откуда-то появилась горбатая нищенка с лицом Торквемады и хрипло сказала: «Не выбрасывай бутылочку, тварь».
    Я хотел спросить, какую бутылочку, но тут уже и сам увидел, что вся моя кровать заставлена бутылками — стеклянными, пластиковыми, керамическими. Места они занимали столько, что мне самому уже было не поместиться, поэтому я стал переставлять их под кровать. Несмотря на то, что во сне я был человеком, кроме двух обычных рук у меня было еще и четыре невидимых, так что управился я быстро. Но когда управился — обнаружил, что у меня исчезла тумбочка. А я помнил, что в тумбочке у меня лежит кошелек и ковчежец с Пазузу — причем Пазузу через час будут ставить капельницу.
    «Верните тумбочку, суки!» — вежливо попросил я.
    Сразу после этого дверь распахнулась и в палату ворвалась медсестра — толстая-претолстая, с огромной бородавкой на щеке и презлющими глазами. Она уперла руки в бока и заревела пароходной сиреной:
    «НЕ СМЕЙ ОРАТЬ, ЛИШЕНЕЦ!!! ТУТ ЛЮДИ СПЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯТ!!!!!»
    И тут я проснулся от треска и грома. Сообразив, что это, я молниеносно схватил стоящий у изголовья ковчежец, приготовился его распахнуть и рявкнул:
    — Сейчас открою!
    Шум затих. Во тьме погреба я увидел три зловеще светящихся кружка — это яцхен пялился на меня из люка. Несколько ужасно долгих секунд он не шевелился, но потом все-таки процедил невнятную угрозу и бесшумно растворился во тьме. А я вздохнул с облегчением, чувствуя, как по телу струится пот.
    Перед тем, как ложиться спать, я поставил на люк сигнализацию. Попросту сплел из лиан «кошкину колыбель» и перегородил ею вход. К ней привязал камни, скорлупу кокосовых орехов и все остальное, что сумел найти.
    Как я и ожидал, яцхен явился по мою душу в первую же ночь. Чтобы войти, ему нужно было перерезать лианы — и как только он это сделал, вся привязанная к ним хрень попадала на каменный пол. Шум был не таким уж и сильным, но вполне отчетливым на фоне абсолютной тишины. Да и спал я вполглаза и вполуха — проснулся мгновенно.
    Конечно, яцхен мог вломиться и не через люк, а прорыть подкоп, например… но зачем это делать, если есть открытая дверь?
    Весь следующий день я тоже сидел возле дома и мастерил новую сигнализацию. Понавешал везде всякой хрени, натянул кучу растяжек, поставил петли-ловушки. Конечно, я не надеюсь поймать или хотя бы задержать яцхена такими примитивными методами — просто хочу, чтобы он не мог подобраться ко мне бесшумно. Единственная моя серьезная защита — Пазузу.
    В новом теле я тоже понемногу освоился. Тело оказалось весьма неплохим — физически развитое, натренированное, с хорошими рефлексами. Видно, что хорошо питалось и занималось спортом. Далеко не яцхен, конечно, но для человека — очень даже ничего. К тому же я понемногу начал замечать одну интересную штуку… не уверен пока стопроцентно, надо проверить, в самом ли деле это то, что я думаю.
    На вторую ночь яцхен не приходил. Я поминутно вскакивал, мне все время что-то мерещилось в темноте, но это было только мое воображение. Никаких шестируких тварей на этот раз. Слава богу.
    Утром я снова жарил мясо и чинил землянку. Но к полудню понял, что вечно сидеть на поляне не получится. Нет, я бы с удовольствием, но у меня почти закончилась вода. А без воды жить обычно не получается. Так что я взял просохшую тыкву-калебас и отправился к роднику.
    Все-таки по сравнению с яцхеном человек — жутко неприспособленное существо. Джунгли из приятного местечка для прогулок обернулись враждебно-безразличным адом. Поваленные деревья, свисающие лианы, выпирающие в самых внезапных местах корни. Пробираясь через эти буреломы, я двигался раза в два медленнее, чем мог бы в нашем русском лесу.
    Лишившись чувства Направления, я тоже потерял очень многое. Идти приходилось по памяти — а я ни хрена не помню, где что. Ориентироваться крайне сложно, неба почти не видно, вокруг полумрак. Солнце почти не пробивается через все эти ветви, лианы и листья.
    Я шагал предельно осторожно, стараясь не задеть острый сучок или колючку. Как же их много оказалось теперь, когда бронебойный хитин сменился нежной человеческой кожей! Даже некоторые листья оказались острыми, как моя фамилия.
    В довершение всего я еще и потел, как свинья. Невыносимая духота. Все окутано туманом, вонь стоит страшная, под ноги постоянно попадается какое-то гнилье.
    Чтобы спастись хотя бы от жары, я решил попробовать закутаться в простыню, как те же арабы. Конечно, простыней у меня нет, зато есть «тога», в которую превратился костюм-перевертыш Джемулана. С грехом пополам я соорудил из нее подобие бедуинского халата и что-то вроде арафатки. Так и пошел.
    Однако уже через несколько минут я начал задыхаться и насквозь пропотел. Какое-то время я терпел, ожидая, пока наступит релаксация, но так и не дождался. Волей-неволей пришлось раздеться почти догола.
    Видимо, этот способ годится только для сухого климата. В здешних влажных джунглях от него становится только хуже. Так что буду ходить, как всякие папуасы — в чем мать родила. Тоже не сахар, но все же легче, чем в одежде.
    Хорошо хоть, крупных хищников и ядовитых змей на этом острове нет. Вот когда я похвалил себя за предусмотрительность.
    Однако выяснилось, что змеи и хищники — далеко не единственные животные, которых стоит опасаться. Например, на этом острове кишмя кишат сухопутные пиявки. Они буквально полчищами сидят на кустарниках вдоль троп — дожидаются, пока мимо пройдет какой-нибудь ящер, нелетающая птица… или единственный в этом мире человек.
    Первую пиявку я подцепил в самом начале пути. Но обнаружил я ее гораздо позже — эти твари кусаются совершенно безболезненно, так что неладное я заметил только когда пиявка раздулась до размеров теннисного мяча. И меня еще спрашивают, почему я ненавижу кровососов!
    Избавиться от чертовой бестии было нелегко. Я слышал, что пиявок нельзя просто так отрывать — рана загноится. Надо посыпать ее солью или намазать йодом… только нет у меня ни соли, ни йода. Еще можно прижечь сигаретой — но зажигалку я оставил дома. Пришлось перебороть отвращение и использовать собственную мочу — гадко, противно, но все лучше, чем таскать на себе такую погань.
    Надо было все-таки остаться в одежде. Пиявки — это еще хуже жары.
    А потом начались кровососы летающие. Их здесь было не так уж и много — в сибирской тайге гнуса больше на порядок. Тем не менее, мне постоянно приходилось отмахиваться от комаров, москитов или как называются эти местные бестии. Это яцхену хорошо — его комары не трогают, мухи не кусают… ай!..
    Укусили. Какая-то особенно крупная муха ужалила меня в шею. Я ее тут же прихлопнул, но боль никуда не исчезла. Надеюсь, эта гадина не ядовитая, а то ведь загнусь я здесь.
    Чтобы хоть как-то защититься, я намазался грязью. Негигиенично, но от комаров защищает неплохо.
    Добравшись до знакомого родника, я первым делом напился. Пить хотелось мучительно. При этом я старательно отгонял мысли о том, что местная вода должна просто кишеть микробами. Единственная надежда, что местная микрофауна для человека не опасна. Приматов-то в этом мире нет, да и вообще с млекопитающими не густо.
    Шанс, конечно, невелик, но что мне еще делать, спрашивается? Умирать от жажды? Я слышал, что в джунглях воду можно добывать из растений-водоносов, но черт меня возьми, если я знаю, как они выглядят. Тут вообще большая часть флоры незнакомая — пока что я узнал только кокосовую пальму.
    Напившись, я внимательно изучил свое отражение в воде. Ничего лицо. Прекрасно помню, как я выглядел до гибели и превращения в яцхена. Совершенно иначе выглядел. Тогда я был весь каким-то… каким-то… в общем, не красавец. Огромный подбородок, заячья губа, залысины. Теперь же у меня нормальное человеческое лицо.
    Наполнив калебас этой подозрительной водой, я двинулся в обратный путь. По дороге набрал фруктов, которые заприметил еще в бытность яцхеном. Мелкие зеленые зернышки, похожие на фундук без скорлупы, но очень сладкие и сочные. Крупные фиолетовые плоды, похожие на сливу, но вкусом скорее напоминающие яблоки. Темно-розовая грушеподобная фигня, растущая на некоторых кустах — совершенно безвкусная, но неплохо утоляющая голод. Желтые дыньки размером с два кулака — удивительно нежные и удивительно скоропортящиеся. Их я съедал сразу же — они начинали пованивать уже через пару часов.
    Я опять-таки отгонял от себя мысль о том, что какие-то из этих плодов могут оказаться вредными или вовсе ядовитыми. Дегустаторов и химических лабораторий у меня нет, а есть хочется. Конечно, я пробовал их по чуть-чуть, проверяя, нет ли неприятных ощущений. Один орех, довольно аппетитный на вид, я есть не рискнул — у него был какой-то едкий привкус, и это показалось мне подозрительным.
    Не дойдя пары сотен метров до своей поляны, я поставил калебас на землю, достал из трусов ковчежец с Пазузу и выставил его перед собой. В кустах что-то зашуршало.
    — Уйди, а?.. — устало попросил я.
    — Как ты узнал? — злобно проворчало что-то в кустах.
    — Догадался.
    Яцхен выбрался наружу и плюнул на землю. Там, куда попала кислота, трава сразу начала растворяться. Я невольно вздрогнул, представив, как он плюет в меня.
    Выглядел яцхен гораздо лучше, чем позавчера. Руки все на месте, ножка целенькая, нигде ни единой царапины. Здоровенький, как баклажан. На меня смотрит с явным вожделением и разве только не облизывается.
    Интересная штука, которую я обнаружил в своем новом теле — чувство Направления. Конечно, не то же самое, которое было раньше. Просто нечто вроде компаса, настроенное персонально на яцхена — теперь я чувствую, в каком он направлении и на каком расстоянии. Нетрудно догадаться, что это досталось мне в наследство от энгаха, чье тело я занял. Точно так же Джемулан в свое время разыскал покойного Рубаку.
    Не знаю, сохранилось ли Направление у яцхена. Вполне возможно, что без Рабана он уже не может его нормально использовать. На это указывает то, что он не напал на меня в джунглях, а подстерег здесь, на пути обратно.
    — Чего пялишься? — спросил я у яцхена.
    — Съесть я тебя хочу, — честно ответил тот.
    — Думаешь, получится?
    Яцхен молча шагнул вперед. Я так же молча отступил назад. Я прекрасно помню, на какой дистанции яцхен может убить человека быстрее, чем тот успеет моргнуть. Девять с половиной метров. Подпущу его ближе — и я стопроцентный труп.
    — Еще один шаг — натравлю Пазузу, — предупредил я. — Уйди с дороги.
    Ему ведь не хочется погибать. Совсем не хочется. Он теряет гораздо больше, чем я. Я теряю всего лишь одну человеческую жизнь — не слишком долгую, не слишком роскошную… черт, я живу в необитаемом мире! Не такая уж большая потеря. А вот он… он теперь демон. А если поглотит меня — станет архидемоном. Бессмертным, всесильным архидемоном. Понятное дело, что ему не хочется рисковать всей этой радостью.
    Немного подумав, яцхен взмахнул крыльями и взлетел. Я проводил его взглядом, сунул Пазузу обратно в трусы, взвалил на плечо калебас и поплелся домой.

Глава 25

    Прошла неделя. Я понемногу начал приспосабливаться к новым условиям. Человек ко всему может приспособиться, дайте срок.
    Добывать пищу мне теперь сложно. Это яцхену легко — нашел дичь, тут же моментально догнал, расчекрыжил и сожрал. А человеку без оружия, без капканов приходится куда как труднее. Поэтому, когда закончилось мясо, я перешел на фруктовую диету — к счастью, съедобных плодов в здешних джунглях хватает.
    Еще я начал ловить рыбу. Удочку сделал сам, из подручных материалов. Удилище — из тонкой жерди. Леску сплел из собственных волос. В качестве крючков использовал колючки одного местного растения — изгиб как раз подходящий. На наживку пошли комары и мухи. Жаль, ходить за рыбой далеко — ближайшая речка отсюда в трех километрах с гаком. До моря и вовсе не доплюхать.
    Пробую и охотиться. Даже сделал оружие — рогатку. Пришлось немало потрудиться, прежде чем я отыскал подходящую рогульку. Вот с резинкой было проще — ее я вынул из трусов (чтобы не спадали, подвязал их тонкой лианой). Ну и камней набрал. Теперь тренируюсь стрелять по мелким птицам — результаты пока что нулевые, но Рим тоже не сразу строился.
    Голым по джунглям я больше не хожу. Уж лучше изнывать от жары, чем кормить своей кровью пиявок и гнус. Неделю назад меня ужалила какая-то муха — до сих пор мучаюсь. Ранка на шее воспалилась, опухла и немилосердно болит. То ли эта тварь была ядовитой, то ли я подхватил какую-то заразу. Надеюсь, это не слишком серьезно — до ближайшей больнички отсюда топать и топать.
    Интересно, насколько у этого тела хороший иммунитет?
    Последние полчаса я занимаюсь изготовлением новых башмаков. Вчера нашел в джунглях дерево, похожее на бразильскую гевею — с латексным соком. Жидкий и текучий, на солнце он очень быстро застывает, превращаясь в натуральный каучук. Вчера вечером я сделал несколько надрезов, подставил под них половинки кокосовых орехов, а сегодня принес добычу сюда. Теперь обмазываю латексом ступни — первый слой, второй, третий… Если все пройдет нормально, у меня получатся отличные водонепроницаемые ботинки. А что — голь на выдумки хитра.
    Вороша веткой угли, в которых запекались собранные утром улитки, я лениво размышлял о смысле жизни. По всему получалось, что смысла у моей жизни нет, и это меня огорчало.
    А тут еще и яцхен в очередной раз появился. Я почувствовал его высоко-высоко в небе и торопливо скрылся в землянке. Через несколько секунд на землю шлепнулся тяжелый камень.
    Опять он пытается убить меня сверху. Уже третий день эта шестирукая гадина швыряет в меня тяжелые предметы. Помнится, я таким образом прикончил Готфрида Бульонского. Однако я, в отличие от Готфрида, чувствую местонахождение врага, поэтому всегда успеваю спрятаться под крышей. Но меня это все равно раздражает. Сиди вот теперь здесь, жди, пока у него кончатся снаряды или терпение.
    А чувства Направления у яцхена точно больше нет. Иначе он достал бы меня даже сквозь крышу — крыша-то у землянки ветхая, пробить ее ничего не стоит. Швырни камень посильнее, и всего делов. Но для этого нужно точно знать, где я нахожусь… а он, судя по всему, не знает. Это хорошо.
    Хотя рано или поздно он все равно меня достанет. Я не смогу бегать от него вечно. И меня уже достало постоянно озираться. Я ведь теперь даже в туалет хожу по принципу: писай быстро — яцхен близко.
    Спрашивается, какой тогда смысл трепыхаться, оттягивать неизбежное?
    Но прочь пораженческие мысли. Хрен я дам этой падле меня сожрать. Уж лучше устроить акт самосожжения, чем стать завтраком поганой твари.
    Кстати, мысль не лишена смысла. Если я самоубьюсь, яцхен уж точно не станет архидемоном. Только надо устроить это так, чтобы от тела ничего не осталось… ну да, самосожжение как раз подойдет. Хотя кости все равно останутся — у меня же тут не крематорий, чтобы испепелить тело с костями…
    Впрочем, этот план мы прибережем на самый крайний случай. Перед тем, как совершать самоубийство, надо обдумать и взвесить все как следует — передумать уже не получится.
    — Что там у тебя происходит? — послышалось из ковчежца. — Опять камнями швыряется?
    — Опять, — рассеянно ответил я.
    — Он ведь тебя все равно убьет, — злорадно фыркнул Пазузу. — Не сегодня, так завтра.
    — Может быть. Чего сказать-то хочешь?
    — У меня к тебе предложение. Сделка. Выпусти меня — а я убью того, второго.
    — Угу. А потом меня, — хмыкнул я.
    — Я дам клятву, что не трону тебя даже пальцем. Ты полгода жил в Лэнге — должен знать, как составить клятву, которую я не смогу нарушить. Если хочешь, я сам ее составлю, а ты проверишь.
    Я невольно задумался. Черт, а ведь предложение-то соблазнительное.
    Только вот я прекрасно помню, что сделки с демонами заканчиваются скверно в девяноста девяти случаях из ста. Пазузу хоть и прикидывается заботливым мишкой, но наверняка замышляет западло. Да и нехорошо это будет, если он опять окажется на свободе. Не для того я его ловил так долго.
    — Не-а, — отказался я. — Что-то не тянет.
    — Ты не торопись, обдумай все как следует, — настаивал Пазузу. — Мы же оба от этого только выиграем.
    — Нет, не хочу.
    — Тогда в следующий раз, когда Лаларту здесь появится, я крикну, что не причиню ему вреда.
    — Нет, не крикнешь, — лениво ответил я.
    — Почему это?
    — Потому что тогда он меня убьет. Но тебя он не выпустит, даже не надейся. Ты бы на его месте себя выпустил?
    — Да ни за что! — хохотнул Пазузу. — Ты прав, конечно, Лаларту меня не выпустит…
    — Кстати, он не Лаларту.
    — Я знаю. Но мне же надо его как-то называть. Ты вот как его называешь?
    — Просто яцхеном.
    — А что такое «яцхен»?
    — Это я… ну, название моего вида. Мне подобные.
    — Тебе подобные называются хигйджайя, — поправил Пазузу.
    — А я называю их яцхенами.
    — Почему?
    — Долгая история.
    — Я никуда не тороплюсь.
    Я задумался. Мне не особенно хотелось изливать душу, тем более Пазузу… но почему бы и нет? Теперь мне нечего от него скрывать — кому он расскажет в таком виде? А даже если он каким-то чудом выберется, то ни за что не вернется в Лэнг. А даже если каким-то невероятным образом вернется и настучит Йог-Сотхотху… тот и так уже все знает. Не о чем беспокоиться.
    И я рассказал ему все с самого начала. Кто я такой, откуда взялся, как появился на свет, как стал яцхеном, как заменил Лаларту…
    Выслушав всю эту историю, Пазузу надолго замолчал. В крышу землянки со свистом врезался очередной булыжник — он легко проломил непрочный настил и грохнулся в полуметре от моих ступней. Я посмотрел в дыру в потолке и увидел высоко в синем небе крохотную точку.
    Очень обозленную точку.
    По-видимому, снаряды у яцхена закончились. Он еще немного повисел неподвижно, а потом улетел куда-то на юг. Проголодался, наверное.
    — Теперь все встало на свои места, — заговорил Пазузу, когда я вернулся к костру. — А я-то никак не мог понять, что ты вообще такое. Ты не был Лаларту, но ты был удивительно на него похож и даже совпадал по ауре. Ты явно был хигйджайя, но ты не мог быть хигйджайя, потому что все они давно погибли…
    — А почему они все погибли, кстати? — полюбопытствовал я.
    — А ты не знаешь?
    — Не знаю. Я спрашивал — никто не знает.
    — Архидемоны знают, — ехидно ответил Пазузу. — У архидемонов ты спрашивал?
    — Нет. Как-то к слову не пришлось.
    — Ну тогда слушай. Эм-м… С чего бы начать… Как становятся архидемонами, ты знаешь?
    — Как?
    — Что, и этого не знаешь?
    — Ну простите, я в ваших гимназиях не обучался, — пожал плечами я.
    — Все завязано на ба-хионь, — наставительно сказал Пазузу.
    О ба-хионь я знаю. Божественная энергия. Но при чем она здесь?
    — Ба-хионь — это очищенный эфир, — объяснил Пазузу. — Его высшее состояние. Ба-хионь одинаково важна и для богов, и для демонов. Одинаково… но по-разному. Для богов ба-хионь — воздух. А для нас — пища.
    — И в чем разница?
    — Воздух либо есть, либо его нет. Ты не сможешь украсть чужой воздух и не сможешь его никому отдать. Пища же… ее можно купить и продать, отнять и подарить. Боги довольствуются тем, что им уделяют презренные смертные. Мы же не ждем милости от людишек — мы забираем все сами!
    — Так что, можно просто обожраться душ и стать архидемоном? — не понял я.
    — Если бы все было так просто… — мечтательно произнес Пазузу. — Ба-хионь — это наша пища. Если ты будешь очень много есть, ты станешь не сильнее, а жирнее. Мы, архидемоны, черпаем силы из такульту.
    — Кого?..
    — Такульту. Не знаешь такого слова?
    — Никогда не слышал.
    — Пф-ф… — презрительно фыркнул Пазузу. — Ну, на твоем языке это будет… э-э… общая еда?.. пиршество?.. Как-то так.
    — Общак, что ли?
    — Что-то вроде того. Такульту — это души. Те души, которые полностью принадлежат Лэнгу — купленные, украденные, пожертвованные… Именно благодаря такульту существуют архидемоны.
    — Это только в Лэнге так или во всех Темных мирах?
    — В разных по-разному. Где-то никакого такульту нет — каждый сам за себя. Где-то весь такульту принадлежит верховному владыке, а он, может быть, уделяет какие-то крохи другим. Где-то есть несколько кланов и несколько такульту. Вот в Хвитачи, например, тринадцать Домов, тринадцать такульту и сто двадцать один лорд-демон. А в Лэнге такульту один, общий. Но Лэнг сейчас — слабый мир, так что нашего такульту хватает всего на десяток архидемонов.
    — Но архидемонов же вроде больше.
    — Больше. Только некоторые слабее других. Лаларту, Лалассу, Кутулу, Акхкхару, Гелал, Абхот… я. Мы намного слабее, чем Нъярлатхотеп или Шаб-Ниггурат. А все потому, что такульту делится не поровну.
    — И как же его делят?
    — Архидемоны бессмертны. Но иногда мы все же погибаем. В войне с Мардуком, например, нас погибло довольно много. И после гибели архидемона в такульту образуется свободное место — освободившаяся ба-хионь никого не питает. Чтобы занять свободные места, появляются новые архидемоны.
    — А почему другие архидемоны просто не делят эту ба-хионь между собой?
    — Потому что нельзя налить в сосуд больше, чем он способен вместить. Если бы Йог-Сотхотх мог все забрать себе, он бы забрал, не сомневайся. Любой из нас забрал бы. Но это невозможно — и поэтому свободные места заполняют новые архидемоны.
    — Так откуда они берутся-то?
    — Иногда ими рождаются. Так Ктулху породил Кутулу — и поскольку в такульту в то время было свободное место, Кутулу стал архидемоном. А Акхкхару породил Гелала и Лилит — и поскольку в такульту в то время было свободное место, Гелал и Лилит стали архидемонами. А вот когда Шаб-Ниггурат порождал свою тысячу Двурогих, свободных мест в такульту не было — и все Двурогие остались обычными демонами, хотя и очень сильными.
    — А другие способы?
    — Иногда архидемонами становятся. Так было с Шаб-Ниггуратом — сильнейший среди Генералов Легионов, он был так яростен, так жаждал крови и битв, что сумел пробурить головой небосвод, занять свободное место в такульту и стать архидемоном. Так же было и с некоторыми другими.
    — Но не со всеми?
    — Не со всеми. Есть и третий способ. Долю в такульту может даровать кто-то из высших владык. Йог-Сотхотх, Азаг-Тот, С’ньяк… Так было с Нъярлатхотепом — когда-то он был всего лишь Тварью на побегушках Йог-Сотхотха, но он был столь предан, умен, надежен и исполнителен, что Йог-Сотхотх даровал ему благословение Когтя — и Нъярлатхотеп стал архидемоном.
    — Угу. Я понял. К яцхенам-то вся эта байда как относится?
    — Все дело в С’ньяке.
    — А что с ним?
    Пазузу колко рассмеялся.
    — Что? — не понял я.
    — Да ничего. Просто забавная история. Как известно, Фиолетовый Газ С’ньяк никогда никому не отказывает в просьбах. Просите — и дано будет вам. Ты вот слышал, что произошло с дьяволицами, когда они попросили для себя равных прав с мужчинами?
    — Слышал краем уха.
    — А про маскимов слышал?
    — Нет. А с ними что было?
    — Это случилось сразу после вторжения Мардука, когда выжженный дотла Лэнг переживал особо тяжелые времена, — охотно ответил Пазузу. — Не хватало рабов, не хватало мяса… Везде царил страшный голод — и сильнее всего от него страдали мелкие демоны. Маскимы тогда были слабее всех и питались только зерном и овощами.
    — Демоны-вегетарианцы?.. — моргнул я.
    — На свете бывает и не такое, — хохотнул Пазузу. — Они пришли к С’ньяку и пожаловались, что голодают, что у них нет даже хлеба.
    — А С’ньяк?
    — А С’ньяк ответил — если у вас нет хлеба, ешьте говно. И стало по слову Его.
    Я медленно кивнул, пораженный великодушием С’ньяка.
    — Подобное произошло и с хигйджайя, когда погиб Ноденс, — продолжил Пазузу.
    — Как он погиб? — перебил я.
    — Адамантовая секира Мардука. Она многих из нас отправила на Кровавый Пляж — в том числе и Ноденса. А после его гибели народ хигйджайя остался без предводителя. Они явились к С’ньяку и попросили сделать одного из них архидемоном взамен покойного Ноденса. И С’ньяк отдал освободившееся место в такульту… всему народу хигйджайя. Каждый из них получил маленькую частицу архидемона. C’ньяк сказал, что сила Ноденса отныне будет принадлежать всему его племени. Всему, целиком. Представляешь?
    — А это что, плохо? — не понял я.
    — Дело в том, что хигйджайя очень быстро сообразили, что чем меньше их останется, тем больше им достанется, — объяснил Пазузу. — И долина Анот утонула в их ядовитой крови. Они резали друг друга, пока в живых не осталось только два брата, два родных внука Ноденса — Лаларту и Лалассу. Эти двое стали уже настолько могучими, что каждый из них мог претендовать на титул архидемона — пусть и второсортного.
    — И они больше не пытались убить друг друга?
    — Пытались, но всего несколько тысяч раз. А так они жили мирно — братья все-таки.
    Я снова медленно кивнул, переваривая услышанное.
    — Странно, что победили не самки, — немного подумав, сказал я. — Они же гораздо сильнее самцов, нет?
    — Просто за дарами С’ньяка пришли только самцы — вот он и одарил только самцов, — ответил Пазузу.
    — Тогда почему же самок тоже истребили?
    — А ты разве не слышал, что самки твоего народа пожирают самцов после соития?
    — Об этом слышал. Лалассу рассказывал.
    — Это верно для обоих полов. Самцы хигйджайя тоже всегда пытались сожрать самок — но они были мельче и слабее, так что у них это никогда не получалось. А теперь они стали сильнее…
    — Почему же тогда Лаларту не сожрал мою мать?
    — Ты что, думаешь, что Лаларту спаривался с твоей матерью во плоти? Да ни одна человеческая женщина не выдержала бы такого! Это было… искусственное оплодотворение.
    — Это как?
    — Я не знаю подробностей, меня в этот проект не взяли. Хотя я просился! — с явной обидой воскликнул Пазузу.
    Некоторое время я сидел молча и думал. Рассказанное Пазузу открыло мне глаза на многое… очень многое. Теперь стало понятным, что послужило толчком к пробуждению моего внутреннего демона — гибель Лалассу. Я стал последним из народа хигйджайя — пусть искусственного происхождения, но вполне законным, родным сыном Лаларту и носителем части его души. И демон, став вдвое сильнее, чем прежде, начал вылезать наружу…
    — Вдвое?! — хохотнул Пазузу, когда я поделился с ним этими мыслями. — Лучше скажи — вчетверо! Впятеро! Вдесятеро! Мощь архидемонов возрастает в геометрической прогрессии!
    — То есть… Ноденс был в десять раз сильнее Лаларту?..
    — Лаларту и Лалассу по сравнению с Ноденсом — безобидные котята! И твоя вторая половина тоже станет такой, если сумеет тебя сожрать! А после этого он легко расправится и со мной! Теперь понимаешь, почему нам надо действовать сообща?!
    Я понимал. Я очень хорошо понимал.
    — Ну, что ты выбираешь?! — нетерпеливо выкрикнул Пазузу. — Выпустишь меня или умрешь?!
    — Пожалуй… умру.
    — Что?! — взревел Пазузу. — Почему?!
    — Лучше умереть львом, чем жить шакалом.
    — Ты что, идиот?!
    — Да, наверное, я редкостный идиот, — пожал плечами я. — Но это мой путь яцхена. Мое дао. Я его не выбирал, но раз уж оно мне досталось — буду идти до конца.
    — Смрадная плоть Червя, да Лалар… тот, второй этому только обрадуется!
    — Почему это?
    — Да потому что ему не тело твое нужно! Если ты умрешь, он просто поглотит твою душу!
    — Вот дерьмо.
    Ну и что мне в таком случае делать?
    Я ломал голову очень долго. Мне не хотелось освобождать Пазузу, совсем не хотелось, но я не мог придумать ничего другого. Если яцхен меня съест — неважно, вместе с телом или одну душу — он станет архидемоном. Причем куда более сильным архидемоном, чем Лаларту или Пазузу. Каких бед может натворить подобная тварь?
    Неизвестно, правда, сможет ли этот будущий архидемон прыгнуть в другой мир. От печатей Лэнга он, конечно, зависеть не будет. А вот перемещаться между мирами… с этим пока неясно.
    Впрочем, я не горю желанием это узнать. Единственное, что сейчас важно — убить яцхена.
    Вот только как?
    Выходить с этой тварью на честный бой — верное самоубийство. С себе подобным я сражался всего один раз — когда мистер Креол призвал батьку Лаларту. На Девяти Небесах тот утратил большую часть демонической силы и стал просто очень опасным чудищем — точно таким же, каким раньше был я. Мы с ним дрались на равных, шансы были пятьдесят на пятьдесят… и я победил. Добро ведь всегда побеждает зло.
    Не уверен, можно ли считать меня добром, но кто-кто, а Лаларту им точно не был.
    Однако то был бой двух яцхенов. А вот драка яцхена с человеком всегда заканчивается победой яцхена. Очень быстрой и кровавой победой. Возможно, у какого-нибудь легендарного богатыря и был бы шанс — но я, к сожалению, не Геракл, не Илья Муромец и не Чак Норрис. Я самый обычный человек. У меня нет никакого оружия. Я не владею магией. У меня вообще ничего нет.
    Хотя нет, вру. У меня есть бластер. Но я понятия не имею, как заставить его работать. Такое впечатление, что энгахи все мало-мальски ценное замыкают на себе. Энгах погиб — все его имущество либо исчезло, либо разрушилось, либо стало бесполезным. Видимо, это часть их кодекса — чтобы в руки дикарей не попадали иномирные артефакты и технологии.
    Конечно, у меня есть и некоторые преимущества. Например, я всегда в курсе, где яцхен находится и куда держит путь — уже немало. Кроме того, раньше его тело было моим, так что я прекрасно знаю все его способности… его слабости… Хотя какие у него слабости?
    Первая слабость — должен постоянно много есть. Слабость, конечно, но непонятно, как ей воспользоваться. Чтобы уморить яцхена голодом, мне придется выжечь всю планету — а как я это сделаю без хорошего запаса ядерных ракет?
    Низкий интеллект. Лаларту и Лалассу были редкостными тупарями. Можно предположить, что для этого шестирукого народца подобное естественно. Сила есть — ума не надо, фигли. На этом можно сыграть — если яцхен так же туп, как его предшественники, я его сделаю… надеюсь. Я и сам далеко не Эйнштейн, уж не будем лукавить…
    Еще яцхен боится электричества… но где я тут электричество-то возьму? Надо было одолжить у леди Инанны Жезл Молний, надо было… Но кто же мог знать?
    Хотя… я посмотрел в небо, на фиолетовые тучи и сверкающие вдали зарницы. Если подумать, в данном мире хорошую молнию можно устроить и без всякого жезла… сложно, но можно… а ведь действительно стоит попробовать…
    Ладно, сдюжим с божьей помощью. Мои предки мамонтов побеждали — неужто я их опозорю, на яцхена выйти побоюсь?
    — Просто выпусти меня, и все закончится, — раздраженно проворчал Пазузу.
    — Демонов не спрашивали.
    До поздней ночи я ходил вокруг костра и придумывал план. А наутро принялся за работу. Сделать предстояло многое.

Глава 26

    Прошло еще несколько дней. Несколько дней, заполненных тяжелым трудом.
    Начал я с того, что сделал себе резиновые перчатки. Тем же способом, что и башмаки — набрал жидкого латекса, намазал им руки, дал застыть. Потом еще раз, и еще, пока перчатки не стали достаточно толстыми и прочными. Было бы очень хорошо сделать целый костюм из резины… но где ж я столько каучука наберу? Тут все-таки джунгли, а не плантация.
    Еще я сделал инструменты. Громко сказано, конечно. Я просто взял парочку камней подходящей формы и три дня обтачивал их со всех сторон, пока у меня не получился примитивный нож, такое же зубило и совсем уж никудышный молоток. Хорошо, что еще в бытность яцхеном я выстлал пол землянки и погреба галькой — есть из чего выбирать. А то по окрестностям можно бродить часами, да так и не найти ни единого булыжника. Это на морском дне их полно, но до моря отсюда километров пятнадцать. Пятнадцать километров по местным джунглям — это двое суток пути.
    Ну да неважно. Нож, зубило и молоток у меня теперь есть — хреновые, но сойдут. Есть и иглы, сделанные из рыбьих костей. И нитки, скрученные из собственных волос. Дрянь материал, но мне же не выходной костюм шить.
    Вот с тканью хуже. Единственное, что у меня есть — тога Джемулана, которую я временно переделал в мешок. В крайнем случае использую накидку, штаны, рубаху и трусы, принадлежавшие энгаху, чье тело я занял. Хотя этого не хотелось бы — не те здесь условия, чтобы каждый день без одежды ходить, совсем не те. Вчера вон дождь шел — настоящий тропический ливень. Всего пару часов, но я продрог до костей.
    Однако сегодня погода хорошая, и я отправляюсь в долгий поход. На три, а то и на четыре дня — уж не знаю, как получится. С собой беру рогатку, удочку, инструменты, запас провизии… ну и Пазузу, конечно, куда ж я без него.
    — Просто выпусти меня, — злобно проворчал Пазузу. — Мы же с тобой практически друзья.
    — Иди ты в жопу, лэнгише швайн, — беззлобно ответил я.
    В поход я отправляюсь за тем самым минералом, который добывал в этом мире Волдрес — кераинитом. Веществом, способным притягивать молнии. Я помню, что в десяти-двенадцати километрах на восток-северо-востоке есть одно небольшое месторождение — там всегда гроза, ни на минуту не прекращается. Мимо не пройдешь.
    Да, это и есть мой план. Добыть кераинит и посадить яцхена на электрический стул. Не уверен, что получится, но попробовать стоит.
    Шел я долго. Очень долго. Ориентироваться в джунглях трудно даже на коротких расстояниях, а на длинных — совсем пропадай. К счастью, у меня есть два верных ориентира. Первый — черная туча, постоянно висящая над местом назначения. Периодически я залезаю на дерево и проверяю, в ту ли сторону иду. Пока что видно плохо — так, пятнышко над горизонтом, — но понемногу я приближаюсь.
    Вторым ориентиром я избрал яцхена. Сейчас он находится аккурат на западе и сидит неподвижно — наверное, дрыхнет. Вот я и использую его в качестве этакой Полярной звезды. Когда он проснется и начнет двигаться, станет сложнее, но к тому времени я надеюсь подойти к месторождению кераинита поближе.
    А идти реально тяжело. Стараюсь придерживаться звериных троп, но их мало и они не намного проходимее полного бездорожья. Страшно не хватает мачете, чтобы прорубать путь. Вьющиеся стебли цепляются за ноги, за одежду, за мешок с припасами. За час я прохожу меньше километра. С земли поднимается удушающий жар, а ветер почти не пробивается через эти заросли.
    К середине пути стало еще хуже. Началась болотистая местность — чтобы не провалиться в трясину, я вооружился длинной палкой и стал проверять почву. Скорость движения упала вдвое — а она и была-то ужасающе низкой. Я надеялся добраться к месторождению кераинита до заката, но вряд ли у меня это получится. Придется ночевать в джунглях.
    Ненавижу джунгли.
    Костра я разводить не стал. С одной стороны — найти в этой грязи хоть сколько-нибудь сухих дров мне так и не удалось. С другой — я ужасно боюсь лесного пожара. Такие вот взаимоисключающие причины. Я просто съел кусок холодной рыбы и несколько фруктов, выбрал местечко посуше, подложил под голову мешок с припасами, покрепче стиснул ковчежец с Пазузу, свернулся клубочком и задремал.
    Спал я плохо. Мне снились кошмары, я ворочался с боку на бок, а под утро проснулся из-за того, что моего живота коснулось что-то холодное и липкое. Это оказалась здоровенная сороконожка, которая приняла меня за уютную теплую гостиницу. Я с омерзением отбросил ее подальше и неохотно начал подыматься. Выспаться толком не удалось, но вряд ли я теперь смогу уснуть снова.
    Под мешком я тоже обнаружил всякую живность — двух унылого вида пауков и еще какую-то бяку, похожую на жирного клеща. Не знаю, может они просто устроили тут романтическое свидание на троих, но мне это почему-то не понравилось. На всякий случай я снял одежду и осмотрел себя целиком — не притаились ли еще где насекомые?
    Завтракал я через силу, буквально впихивая в себя холодную рыбу. Вообще в последнее время я как-то хреново себя чувствую. То вялый, как сонная муха, а то бодрый, словно после ведра черного кофе. Невпопад проваливаюсь в сон, кошмары постоянно снятся. Подозреваю, что это все из-за укуса той проклятой мухи — болит, зараза, немилосердно болит.
    Понятия не имею, чем я заболел и как лечиться. И Рабана больше нет, спросить совета не у кого. Не с Пазузу же консультироваться? Из него тот еще санитар…
    Надеюсь, пройдет само.
    Добравшись наконец до месторождения кераинита, я сначала долго стоял и смотрел на это удивительное зрелище. Огромная черная туча, нависшая так низко, что казалось, будто до нее можно добросить камнем. Молнии шарахают каждые две-три секунды — и все в одну и ту же точку, в один и тот же бесформенный черный валун. Без грома, вообще без звуков — стоит гробовая тишина, и от этого становится жутко. Вокруг на добрую сотню метров ничего не растет — ни травинки, ни былинки. Голая мертвая земля, наэлектризованная так, что страшно ступать. Если бы не мои резиновые башмаки, я бы не сумел даже подойти близко.
    Теперь самое сложное. Подобраться вплотную, улучить момент между молниями и накрыть валун плотной материей. Рабан, упокой господи его душу, уверял, что это сработает.
    Надеюсь, не врал.
    Для работы я вооружился длинной жердью. Очень длинной жердью. На конце закрепил тогу Джемулана, сделав некое подобие сачка. А потом стал медленно… медленно… очень-очень медленно…
    Блин, у меня духу не хватает. Я же теперь снова человек. Слабый, хлипкий, легко убиваемый человек. Один неверный шаг — и г