Скачать fb2
Последняя крепость. Том 2

Последняя крепость. Том 2

Аннотация

    Твари были и будут всегда. Твари Горного Порога, Твари Северного Порога, Твари Болотного Порога… Твари Тайных Чертогов. Где бы ни жил человек, Твари непременно туда доберутся. Сколько стоит мир, столько длится война с ними. Люди учатся уничтожать одних, но приходят другие, новые… еще более сильные. Не следует томиться ожиданиями: когда же они нанесут очередной удар? Важно быть готовым сражаться с ними каждый день, каждое мгновение. Война, начатая на заре времен, никогда не заканчивалась. Война с Тварями идет и сейчас. В Скалистых горах. На побережье Вьюжного Моря. На Туманных Болотах… И в твоем сердце.


Роман Злотников, Антон Корнилов Последняя крепость Том 2

Пролог

    Он почувствовал их присутствие еще до того, как они появились — потому что незваные гости не таились от него. Рывком приподнялся на широкой постели и откинул балдахин. Танцующие огоньки множества напольных светильников, расставленных по всему пространству громадной королевской опочивальни, съежились и словно бы застыли, превратившись в подобия желтых осенних листьев. И со стен, и с потолка сползли к стоящей в центре опочивальни кровати серые тени, похожие на бесшумных громадных кошек. Сползли и замерли.
    «Это должно было когда-нибудь случиться», — подумал он.
    А потом вспыхнул свет. Настолько яркий, что ему не сразу удалось разглядеть его источник. А разглядев, он спрыгнул с постели и накинул на плечи алую мантию. Поднимая мантию с кресла, заметил, как дрогнула рука, инстинктивно потянувшись к рукояти меча, висящего в перевязи на резной спинке кресла.
    Их оказалось пятеро. Это они излучали свет, заливавший опочивальню ровными холодными волнами. Маски невиданного багрового металла поблескивали на их лицах. По лезвиям необычайно длинных и тонких мечей, висящих на поясах этих пятерых, пробегали змеистые золотые искорки… Он — король Гаэлона его величество Эрл Победитель — выпрямился перед своими незваными гостями во весь рост. Но и с высоты своего роста ему приходилось глядеть на них, задрав голову.
    — Приветствую детей Высокого Народа в своем доме, — проговорил Эрл.
    Невозможно было понять, кто из пятерых заговорил с ним. Голос певуче зазвенел в голове у короля, а багровые маски остались неподвижными. Впрочем, к середине фразы Эрл узнал этот голос.
    — Это мой последний разговор с тобой, рыцарь, — не отвечая на приветствие, произнес Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время, — твое предательство убило во мне всякую охоту и дальше дарить тебе и твоим подданным благо мудрости Высокого Народа.
    Лилатирий выдержал паузу. Стукнули запертые на засов ставни за спиною Эрла, и струи ветра, просочившиеся в щели ставен, колыхнули закрывающую окно портьеру, потекли по полу, устланному медвежьими и оленьими шкурами, плеснули по босым ногам короля. Но длинные и легкие до почти совершенной прозрачности плащи эльфов сквозняк не шелохнул.
    — Высокий Народ настолько милостив, что решил дать тебе возможность искупить свою вину, — договорил Хранитель Поющих Книг.
    Для того чтобы сказать то, что он собирался сказать, королю потребовалась вся его воля. Не так-то просто перечить тем, кому просто нельзя перечить. Но, промедлив, Эрл не успел даже раскрыть рта.
    — Ты и вправду считаешь, что Высокий Народ ведет королевства людей к гибели? — прозвучал в его голове голос Лилатирия, Глядящего Сквозь Время. — Ты и вправду веришь в это?
    Мысли людей для Высокого Народа были открытой книгой.
    — Я не хочу в это верить, — признался король.
    — Ты и не веришь, рыцарь, — на этот раз к Эрлу обращался не Лилатирий — Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени. — Вернее, колеблешься, выбирая — верить или нет. Но — оставь сомнения: те, кто принесли тебе эти вести, лгут.
    — Они не могут лгать, — тихо ответил Эрл. — В этом все дело.
    — Разве ты плохо знаешь людей? — усмехнулся Орелий. — Все лгут, рыцарь. А те, которые утверждают, что никогда не солгут, лгут чаще и охотнее других. Прозрей, рыцарь. Именно они, пытавшиеся ввести тебя в опасные заблуждения, и послужили причиной твоего предательства.
    — К чему эти пустые разговоры?! — Голос этот, жестко лязгнувший в голове короля, не принадлежал ни Орелию, ни Лилатирию. Это говорил кто-то из тех троих, что пришли вместе с Танцующим На Языках Агатового Пламени и Глядящим Сквозь Время. — Послушай меня, неблагодарный смертный. Склонись перед могуществом Высокого Народа, явившим тебе и твоим подданным освобождение от жестокой власти называвшего себя Константином. Сделай то, что от тебя требуется. И только тогда обретешь прощение!
    — Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса — прав, — заговорил Лилатирий. — Ты утратил наше доверие, рыцарь. И, чтобы вернуть его, тебе придется постараться. Первое, что ты должен сделать, — уничтожить двоих, нанесших тяжкое оскорбление Высокому Народу. Тебе известны их имена. Кай и Герб. Рыцари Ордена Болотной Крепости Порога.
    Эрл не колебался.
    — Я не сделаю этого, — сказал он.
    В следующее мгновение будто кружка крутого кипятка выплеснулась ему в глаза. Король отшатнулся, хватая ртом воздух. И тут же позвоночный столб его превратился в раскаленный кинжал, буравящий плоть невыносимой болью. Не удержавшись на ногах, он упал на колени.
    Ментальная сила эльфов такова, что низшие существа, оказавшиеся рядом, чувствуют их эмоции на вполне физическом уровне. А гнев, как известно, одно из самых сильных чувств…
    Когда боль начала таять, а кровавая пелена в глазах рассеялась, Эрл снова обрел способность видеть и двигаться. Тяжело дыша, он поднялся на ноги, обвитый медленными нитями черного дыма, — мантия его дымилась, источая сильный запах гари.
    Обстановка в опочивальне изменилась.
    Король не сразу сообразил: то, что он видит, происходит на самом деле или это всего лишь обман обожженного сознания. Эльфы, до того стоявшие неподвижно, будто обряженные статуи древних богов, пришли в движение. Изящно изгибающиеся фигуры плавно закружились в пространстве, словно привидения. Казалось, их ноги вовсе не касаются покрытого звериными шкурами пола. Тонкие клинки мечей сверкали в руках детей Высокого Народа.
    Еще не понимая, что случилось, но нутром чувствуя потрескивающие в воздухе сигналы опасности, король метнулся к креслу и схватил свой меч.

    А потом высокие двустворчатые двери опочивальни распахнулись — с такой силой, что, треснув, отвалилась одна из створок и загудели камни мощных дворцовых стен. Яркий свет, заливавший комнату, хлынул в коридор, как поток воды в трюм ладьи с пробитым бортом. И в дверном проеме возникли две невысокие фигуры. И упали в коридор за их спинами длиннейшие тени.

    Сэр Кай и сэр Герб, рыцари Ордена Болотной Крепости Порога, облаченные в свои доспехи, изготовленные из панцирей, шкур и костей Тварей Туманных Болот, с обнаженными мечами в руках ворвались в королевскую опочивальню.
    Потом все происходило так быстро, что разум Эрла с трудом успевал фиксировать события.
    Потолок вдруг вспух множеством мутных пузырей, с липким чмоканьем свесившихся вниз на тонких нитях — будто громадные слепые головы на хлипких шеях. И едва Эрл успел увидеть, как разверзаются черные и кривые пасти этих голов, со всхлипами втягивая в себя воздух, Герб, метнувшись вперед, швырнул вверх нечто белое, остро изогнутое, похожее на звериный клык. Клык громко хлопнул, взорвавшись тысячью мельчайших осколков, разлетевшихся во все стороны, — и головы-пузыри исчезли. Только лохмотья призрачной мутно-черной плоти закружились под потолком уродливыми птицами. Трое эльфов, обнажив мечи, бросились наперерез болотникам, двое остались у дальней стены. Тела эльфов сверкнули мимо Эрла белыми молниями, и король снова ослеп на несколько мгновений. Чуть проморгавшись, он услышал металлический звонкий лязг, и в белесом мареве, бултыхающемся в его глазах, вспыхнул сноп искр. Потом еще раз и еще… А потом лязганье стало непрерывным — словно десяток невидимых кузнецов заработали своими молотками. Эльфы, то взлетая, то опускаясь, метались вокруг болотников с такой скоростью, что стремительные тела их превратились в размытые световые пятна. И едва можно было рассмотреть людей за мгновенными просверками этих пятен, за вспышками искр, сопровождаемыми звонким лязгом клинка о клинок. Трудно было рассмотреть людей… Людей? Нет, одного человека… Эрл вдруг понял, что в схватке, кипящей перед ним, участвует только один болотник. Второй куда-то исчез. Погиб?
    И тут за спиною короля, сшибаясь, зазвенели клинки. Он начал разворачиваться. Так молниеносно сменяли друг друга картинки действительности, что собственные движения казались его величеству медленными и неуклюжими. Мимо лица со свистом пролетела багровая маска. Эрл услышал режущее нервы шипение и боковым зрением заметил согнутую в неестественный зигзаг фигуру, а мгновением позже — завершив разворот — сумел увидеть и лицо… Лицо эльфа, корчащегося прямо перед ним и начинающего уже бессильно оседать. Лицо, в котором не осталось ни толики прекрасного. Больше всего оно напоминало теперь оскаленную от боли голую кошачью морду. Хищно сверкнули мелкие и острые выпяченные зубы, полыхнули горящие ненавистью громадные, налитые красным глаза. Шипение переросло в визг, и из оскаленной острозубой пасти вырвался рваный всплеск яркого света. Жизнь покинула тело эльфа, и он упал на пол безвольной тряпичной куклой. Кай (а значит, там, у распахнутых дверей, один против троих сражался Герб) ни секунды не медлил над поверженным врагом. Оттолкнувшись ногами от пола, он прыгнул на второго противника, но тот с невообразимой ловкостью ушел от удара, закрутившись в гудящее веретено желтого пламени.
    От дверей донесся нечеловеческий, истошный, шипящий визг. Эрл, обернувшись на этот визг, вскрикнул, но за шумом битвы не услышал своего голоса. Против Герба сражалось только два противника — голова третьего покатилась по полу. Подпрыгнув раз и другой, голова потеряла маску и, остановившись у ног короля, съежившись, почернела, словно от огня.
    Чувство опасности заставило Эрла снова обернуться. Он только и успевал, что следить за ходом боя. Только и успевал, что крутить головой. Участвовать в бою… Об этом не могло быть и речи. А если бы он мог участвовать в сражении, имел бы для этого силы — вступил бы он в бой? Осмелился бы обнажить клинок против Высокого Народа? Он и сам не знал ответа на этот вопрос…
    Разбрызгивающее огненные капли веретено неслось прямо на короля. Когда он поднял меч, чтобы защититься от неминуемого столкновения… вернее, когда только подумал поднять меч — веретено немыслимым каким-то образом пролетело мимо и замерло в дальнем углу, резко остановив вращение. Огненные гудящие языки опали, явив эльфа в маске багрового металла, с одной стороны покрытой жирной копотью. Меча в руках эльфа не было, а была тонкая изогнутая трубка с неровным черным наростом на конце — будто мертвый цветок на искривленном стебле. Рядом с королем невесть как очутился Кай.
    — Ложитесь на пол, ваше величество, — услышал Эрл голос юного болотника и поразился тому, как спокойно — безо всяких признаков одышки — звучит этот голос. — Ложитесь на пол и постарайтесь не поднимать головы.
    Говоря, Кай перехватил меч левой рукой, на которой был укреплен щит, а правой — сорвал с пояса метательный нож. Король не успел последовать совету болотника. Кай сам сбил его с ног. Падая, Эрл успел увидеть, как пронзил пространство опочивальни короткий нож, как впился он точно в правую глазную прорезь багровой маски — и исчез, погрузившись в голову эльфа с рукоятью.
    Но за мгновение до этого эльф сломал стебель и раздавил черный бутон в кулаке.
    И тут же королевскую опочивальню… а казалось, и всю башню… а возможно, и весь дворец целиком… а может быть, и весь этот мир… сотряс мощнейший удар.
    На некоторое время король словно бы потерял самого себя. Очнулся он лежащим на каменных плитах, обжигающих его обнаженное тело не холодом, а почему-то — жаром. Мысль о том, куда подевались покрывавшие пол шкуры и что сталось с его мантией и с мечом, проплыла в голове. Сквозь пульсирующий грохот крови в ушах к нему прорвался откуда-то сверху перезвон клинков. Эрл моргнул, и действительность закрутилась кувырком. Неведомая сила подбросила его величество… Он с размаху врезался во что-то, с треском под ним развалившееся. И, уже вскочив на ноги посреди разорванных перин и простыней, посреди деревянных обломков — в облаке перьев и пуха, — сообразил, что пару ударов сердца тому назад был приплюснут к потолку…
    А звуки ударов клинков стали реже… и тише…
    Эрл заозирался, разгоняя взмахами рук пух и перья. Он увидел, как сэр Герб, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога, в длинном выпаде вышиб меч из руки сражающегося с ним эльфа. Тот прыгнул в сторону, щупая руками воздух — будто искал дыру в пространстве, куда можно было нырнуть. Но не нашел, не успел. Меч Герба вошел в спину эльфа и показался из середины груди. Страшная сквозная рана полыхнула мощными лучами белого света. Мгновенно обмякшее тело соскользнуло с клинка, мягко шлепнувшись на пол — уже бесформенной грудой каких-то черных струпьев. Эрл увидел, как сэр Кай, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога, отшвырнул от себя щит и левой безоружной рукой хлестнул по воздуху в направлении окна — туда бежал от него, как-то уж очень медленно, сильно прихрамывая, последний из оставшихся в живых эльфов.
    Ладонь левой руки Кая окуталась дымом — дымные струи вытянулись плетью. Но плеть не достигла своей цели. Полуобернувшись, эльф («Кто это? — подумал Эрл. — Орелий, Лилатирий или кто-то еще?..») свирепо сверкнул багровой маской и ловко и безошибочно прочертил в воздухе диковинный знак.
    Пятно непроглядной тьмы упало на эльфа. Дымная плеть отдернулась от этой тьмы, поджалась… и развеялась тонкими, быстро растаявшими струйками. Свистнули через всю опочивальню и бесследно пропали во тьме три ножа, которые один за другим метнул в эльфа Герб.
    Четырежды стукнуло сердце Эрла, и порыв ветра из окна, на котором косо висели полуоторванные ставни, разогнал черное пятно.
    Эльф исчез бесследно.
    И сразу стало очень тихо. Слышно было, как где-то в дворцовых коридорах перекликаются встревоженные стражники, бряцает оружие и стучат по каменным плитам пола подкованные сапоги.
    Король окинул взглядом разгромленную опочивальню. Переломанная мебель, шкуры, сбитые в комья, лохмотья портьер, пятна копоти на обнажившихся плитах… Углядеть в этом кавардаке трупы эльфов было сложно. То, что осталось от детей Высокого Народа, напоминало обугленные чучела, многократно уменьшившиеся, чудовищно скукоженные, полностью лишенные каких-либо индивидуальных примет. Даже маски потеряли первоначальный свой цвет, почернели. Кай, двинувшись через опочивальню, наступил на одну из них — кажется, специально. Она хрустнула под его ногами и рассыпалась в пыль. Эрл вдруг подумал, что, стоит только коснуться какого-нибудь из эльфийских трупов, и он также превратится в труху… Понимание того, что здесь произошло, медленно заполняло его сознание. Он открыл рот, но произнес вовсе не то, что собирался. Бесполезная фраза вырвалась сама собой.
    — Всыпать плетей этим ленивым ублюдкам, — хрипло проговорил король, имея в виду стражников.
    И болотники поняли, о ком он говорит.
    — За что же? — осведомился Герб, подходя ближе к Эрлу и снимая с головы ощетиненный шипами шлем. — Ратники, дежурившие у дверей опочивальни вашего величества, усыплены магией. Как и ваши пажи. Придут в себя они только к вечеру. А ближайший караул поспел сюда так скоро, как смог.
    Словно в подтверждение его слов на пороге опочивальни показалась тройка стражников. Гремя алебардами, они завязли в дверях. И замерли с разинутыми ртами, глядя на Кая и Герба в доспехах и с мечами в руках и на короля, стоявшего рядом с болотниками, — обнаженного, перепачканного копотью, с пухом и перьями, застрявшими в спутанных золотых волосах.
    — Как это — поспел так скоро, как смог? — наморщившись, спросил Эрл у Герба.
    — Бой продолжался чуть более минуты, — просто объяснил болотник. Лицо его было мокрым от пота. Под глазами резко обозначились темные полукружия. Видать, это сражение стоило ему многих сил.
    Эрл изумленно моргнул. Он был убежден, что бой длился никак не менее часа.
    — Один все-таки ушел, — стащив с головы шлем, промолвил Кай, с сожалением цокнув языком, — так досадуют охотники, упустившие часть добычи. — Это скверно.
    Юный болотник выглядел свежее. Но и у него волосы были мокры, точно его только что окатили лоханью воды. Две его налипшие на щеки седые пряди потемнели и среди остальных черных уже почти и не выделялись.
    — От битвы к битве мы учимся, — сказал Герб. — Новые Твари появляются постоянно, и новых Тварей бить всегда труднее, чем тех, с которыми мы сражаемся годами. В следующий раз будет легче.
    Это «в следующий раз» больно ужалило короля. Он отыскал глазами мантию — изорванную и обожженную, поднял ее, накинул на плечи и зябко запахнул полы.
    — Они вернутся, — медленно выговорил Эрл. — Что тогда будет с Гаэлоном?
    Хоть вопрос, кажется, и не предусматривал ответа, Кай сказал:
    — Гаэлону придется нелегко… Но, ваше величество, не следует бояться трудностей.
    — Я ничего не боюсь! — резковато отозвался король. Но тут же умерил тон. — Боюсь, — все-таки признался он. — Боюсь за свое королевство. За своих подданных. За свою будущую жену. И за будущих наших детей.
    Он бросил взгляд в сторону стражников и, нахмурившись, жестом отослал их.
    — Встаньте в конце коридора, — приказал король. — Никого сюда не пускать.
    — Это верное решение, — одобрил Кай. — Останки Тварей могут обладать вредоносными свойствами. Необходимо изучить трупы.
    — Необходимо изучить трупы… — медленно повторил Эрл и содрогнулся при мысли о том, чьи трупы собрались изучать болотники. — Да… Думаю, пока что это происшествие должно держать в строгой тайне. Как бы не было волнений в народе. Пусть никто не знает, что за гости посетили меня этой ночью.
    — А мне кажется, ваше величество, — сказал Кай, — нет причин скрывать от людей истинного лица Тварей, угрожающих им.
    — Нет причин, — снова повторил слова болотника Эрл. — Но… всему свое время.
    — Главное, ваше величество, — проговорил Герб, глядя королю в глаза, — что вы понимаете: Высокий Народ — суть Твари. А Твари подлежат уничтожению.
    — Я понимаю, — глухо произнес Эрл, — но…
    — Но, кажется, не верите, ваше величество, — договорил за него Кай. — Так бывает, — задумчиво добавил он, взглянув на Герба, — когда сложно совместить воедино — понимание чего-либо и веру в это что-либо. Нищий, которого тащат к виселице, прекрасно понимает, что скоро умрет. Но до последнего не верит в это, надеясь на чудо.
    Эрл промолчал. Вряд ли ему понравилось сравнение с нищим. Хотя он и мысли не допускал о том, что Кай, брат его, способен сознательно нанести ему оскорбление.
    — Высокий Народ — Твари, — повторил Герб. — И, значит, там, где они проникают в мир людей, лежит Порог. И, значит, нужно строить еще одну Крепость, которая навсегда замкнет этот Порог. Четвертую Крепость. Последнюю Крепость.
    Кай кивнул, он прекрасно понимал, о чем идет речь. А вот Эрл, король Гаэлона Эрл Победитель, — не понимал.
    — Как это? — хмурясь, спросил он. — Как это вы так определили: где лежит этот Порог? Ведь эльфы вольны входить в мир людей где угодно и когда угодно. Вы сами говорили мне об этом…
    — Эльфы появляются в мире людей, — сказал Герб, — потому что люди сами дозволяют им это. Люди желают этого. Эльфы приходят, чтобы посулить исполнение желаний… А взамен забирают жизни.
    — Четвертый Порог лежит здесь… — сказав это, Кай коснулся сложенными щепотью пальцами лба, — и здесь. — Он приложил руку к левой стороне груди. — В голове и сердце каждого человека. В душе и разуме человека. В сокровенной его сущности.
    — Говорите яснее, — попросил король. Он выискивал среди обломков кресла свою одежду.
    — Как прикажете, ваше величество, — пожал плечами Кай. Для него-то уж все было яснее ясного. — Люди подвержены страстям. И потому слабы. А слабый человек не способен достичь желаемого своими силами. Он всегда будет искать возможности обходного пути… Как проще и удобней. И когда явится Тварь, он с великой радостью откликнется на посулы Твари. Только ему невдомек, что это он, он сам призвал к себе Тварь.
    Эрл быстро завязал шнурки штанов, влез в сапоги и натянул нательную рубаху.
    — Люди слабы, — согласился он, взявшись за шнурки рубашки, — это каждому известно. Всегда так было и всегда так будет. Даже… — он дернул уголком рта, — даже… не самые худшие из людей иногда бывают вынуждены прибегнуть к чьей-либо помощи. К помощи Тварей… И вовсе не из-за того, что снедаемы страстями. А потому что не видят другого способа исполнить свой Долг.
    Герб покачал головой.
    — Единственный способ исполнить Долг — это следовать Долгу, — сказал он. — Я думал, вы уже поняли это, ваше величество.
    — Не всегда веришь в то, что понимаешь, — невесело усмехнулся Эрл, одергивая на себе камзол. Он уже закончил с одеванием и теперь оглядывался в поисках своего меча. — Только очень сильный человек… истинно сильный человек способен верить в себя и ни в кого больше. Такой сильный… как вы, болотники. Я уже сообразил, о чем вы хотите сказать мне, — если все люди будут сильны, верны себе и своему Долгу, так и Высокому Народу, играющему на человеческих слабостях, путь в мир людей окажется закрыт.
    — Именно так, — кивнул Кай. — Вы все поняли правильно, ваше величество.
    Королевский меч с головой виверны на рукояти, говорящей о принадлежности обладателя меча к Братству Порога, поблескивал под одной из стен опочивальни. Клинок был скрыт скомканной медвежьей шкурой, а поверх шкуры косо торчал напольный светильник с переломленной ножкой.
    — Только все дело в том, — говорил король, шагая к своему мечу, — что не каждый сумеет стать болотником. Далеко не каждый. Ты рассказывал мне, брат Кай, о том, как на Туманных Болотах юнцы становятся рыцарями… Да и брат Оттар много чего поведал о том, как проходит обучение в Северной Крепости. Поверь мне, по доброй воле пройти через такие испытания смогут… из тысячи — один или двое. Да ты и сам это знаешь. Разве все из тех, кто обучался в Укрывище, стали рыцарями Ордена Болотной Крепости Порога? А сколько и вовсе уходили с Болот в Большой мир?
    — В Большой мир уходили немногие, ваше величество, — возразил Кай. — Да и то — половина из ушедших потом возвращалась. А рыцарями становились только те, кто понимал: его путь — это путь воина, верно, ваше величество. А другие охотились в болотных лесах, чтобы снабжать Крепость дичью, выращивали рис и просо, изготавливали одежду, доспехи, оружие и утварь… лечили раненых… И все они — и рыцари, и охотники, и земледельцы, и мастеровые, и лекари — по праву называли себя болотниками. Болотником стать непросто, ваше величество. Но именно каждый может стать болотником. Если очень этого захочет.
    — Если захочет… — усмехнулся король, остановившись над своим мечом. — А люди обычно хотят совершенного иного, брат Кай. Денег и власти, например. Деньги и власть. Да… в конечном итоге все упирается в это… Как ты объяснишь необходимость… стать болотником… ну, скажем… человеку, который сызмальства привык презирать тех, кто сам себе портки надевает или ложку до рта доносит? Все-таки ты еще плохо знаешь людей.
    — Вразумить можно каждого, — уверенно сказал Кай.
    — Для болотников нет ничего невозможного? — произнес король.
    — Для болотников нет ничего невозможного, — спокойно подтвердил рыцарь.
    Эрл наклонился над своим мечом. Взялся за рукоять и потянул меч к себе. Глухо зашуршал по шкуре светильник и клацнул о каменную плиту пола. Соскользнула на пол медвежья шкура. А под ней оказалось и кое-что еще — нечто похожее на обглоданную огнем, скрученную из тряпок куклу. Эрл замер, глядя, как по клинку его меча скользит то, в чем еще совсем недавно кипела жизнь. Тело… Тело одного из тех, перед которыми трепетали и падали ниц короли и князья. Одного из тех, кто вершил судьбы королевств; одного из тех, сокрушить которого казалось немыслимым… Невозможным.
    Некоторое время Эрл стоял неподвижно, пораженный этой мыслью.
    Потом выдернул меч из-под останков эльфа. Черный скукоженный труп с легким шуршанием рассыпался прахом.
    Король обернулся к болотникам.
    — И как же вы намереваетесь начать строить эту Крепость… Сокровенного Порога? — спросил он.
    — Мы еще не все обдумали, — ответил за обоих болотников Герб. — Но в самые ближайшие дни откроем вам, ваше величество, наши замыслы.
    — Сокровенный Порог, — вдруг улыбнулся Кай. — Крепость Сокровенного Порога… Мне нравится это название, ваше величество.
    В конце коридора, который охраняли трое стражников, подоспевших первыми к королевской опочивальне, послышался шум. Спустя три удара сердца на пороге показался полуодетый Оттар. Трое стражников висели на нем, поблескивая кольчугами, как большие рыбины.
    — Они были здесь? — заорал верзила-северянин. — Были, да?
    Он жадно заозирался.
    — И все кончено, — констатировал Оттар, острым глазом различив останки эльфов среди обрывков и обломков. — Почему вы не взяли меня с собой? — обратился он к болотникам.
    — Потому что ты не готов к таким битвам, — ответил Герб.
    Оттар проворчал на это что-то неразборчивое.
    — И как все прошло? — осведомился он.
    — Четыре Твари уничтожены, — сказал Кай. — Одной удалось сбежать.
    — Четы-ыре… — протянул северянин. — Ежели бы я был с вами, от нас не ушла бы ни одна Тварь!
    — Я запретил кому бы то ни было входить в мою опочивальню, — строго проговорил Эрл.
    — А все правильно, — сказал Оттар. — Никто еще и не входил, ваше величество. Эти парни меня задерживали… Задерживают, — поправился он и стряхнул с себя стражников. С металлическим грохотом они обрушились на пол. — Мы просто немного того… переместились по коридору. Позвольте мне войти, ваше величество?
    — Позволяю, — не удержался от улыбки король.
    Когда смущенно потирающие ушибленные места ратники были снова отправлены в конец коридора, Оттар заговорил неожиданно серьезно:
    — Они такие неустрашимые и могущественные бойцы, как принято считать?
    — Они сильные противники, — сказал Кай. — Но сила их вовсе не в воинских навыках и магическом мастерстве. Сила их в том, что люди в них верят. А в бою… Скажем так, на Туманных Болотах я встречал Тварей гораздо более опасных. Но ты, брат Оттар, все равно еще слишком неопытен, чтобы биться с эльфами.
    — Мхм-м… — хрипнул северянин, сжав кулаки.
    — Не печалься, брат Оттар, — успокоил его Герб. — Тебе наверняка еще представится возможность сразиться с детьми Высокого Народа.
    — Вы… — Оттар искоса глянул на Эрла, — вы уже сказали брату Эрлу?.. О том, что… ну…
    — Пока слишком рано, — проговорил Кай. — Мы будем говорить с его величеством тогда, когда у нас все будет готово.
    Эрл ощутил несильный, но все же довольно неприятный укол. Болотники и рыцарь Ордена Северной Крепости Порога обсуждали, как защитить человечество от власти Высокого Народа — без него. Намеревались сообщить ему о своих выкладках только после того, как закончат их разрабатывать. А впрочем… как иначе? Что он смог бы подсказать им?
    Оттар прошелся по опочивальне, подолгу останавливаясь там, где чернели останки эльфов.
    — Как пить дать нарочно подгадали, чтобы явиться под самую свадьбу, — громко поделился своими соображениями он. — Вот гады… Что они хоть говорили тебе, брат Эрл?
    Рыцарям Братства Порога — Оттару, Каю и Гербу было официально даровано право обращаться к королю без должного «ваше величество», именуя действующего монарха — братом и по имени. Но лишь один северянин пользовался этим правом. И то чаще всего, когда при разговоре не присутствовали посторонние. Болотники предпочитали обращаться к Эрлу так, как это было предписано рыцарским этикетом.
    — Говорили… — повторил Эрл, подумав еще о том, что ни Каю, ни Гербу не пришло в голову поинтересоваться, какой разговор состоялся у него с посланниками Высокого Народа. — Они милостиво даровали мне последний шанс сохранить союз. Ценою жизни всего лишь двоих людей.
    — Надо думать, ты отказался, — хмыкнул Оттар.
    — Отказался, — кивнул король.
    — Вы отказались отдать Высокому Народу наши жизни, ваше величество? — вдруг уточнил Кай. — Или отказались от возможности спасти союз с эльфами?
    Эрл снова дернул углом рта. Эта привычка появилась у него не так давно. Да и — привычка ли? Скорее… первое проявление какого-то расстройства, запустившего когти в его разум.
    — Я отказался казнить тебя и брата Герба, — честно ответил Эрл.
    В коридоре снова послышались шаги. Но на этот раз никакого шума не было. Эту особу, направляющуюся в королевскую опочивальню, стража остановить не посмела. Только, очевидно, предупредила о приказе короля.
    Лития влетела в опочивальню с обнаженным мечом в руках. Первым, на кого она бросила тревожный взгляд, был юный рыцарь-болотник Кай, — и это обстоятельство отметили все присутствующие, кроме, кажется, Оттара.
    — Что здесь произошло? — выдохнула она. — Я слышала шум…
    Болотники и Оттар поклонились принцессе. Только тогда она спохватилась и склонила голову перед королем.
    Принцесса после своего возвращение во дворец совсем недолго забавлялась придворными нарядами. Пышные платья, сильно стесняющие движения, она очень скоро сменила на более привычные кожаные куртку и штаны. Правда, тот костюм, который пошили ей по ее специальному заказу портные Дарбионского королевского дворца, по качеству и покрою здорово отличался от того, который она носила во время своего путешествия к Туманным Болотам и обратно, но все равно в дворцовых залах он смотрелся диковато. Но как в ином одеянии Лития могла ежедневно упражняться с болотниками Каем и Гербом в фехтовании на мечах, стрельбе из лука, метании ножей и прочих воинских искусствах? Тренировки занимали большую часть ее времени, и даже подготовка к свадьбе ничего не изменила в обычном распорядке дня ее высочества. Нельзя сказать, чтобы Эрлу все это очень нравилось. Но, по крайней мере, он ни разу не позволил себе сделать своей невесте замечание. Видимо, считал, что после свадьбы все изменится.
    — В коридоре собираются люди, — сообщила Лития. — Шум слышали многие… Итак… Это произошло?
    — Да, ваше высочество, — ответил ей Эрл. — Это произошло.
    — Был бой… Вы не пострадали, ваше величество?
    — Я не пострадал. Брат Кай и брат Герб появились вовремя, — ровно проговорил король.
    — И?.. — Принцесса вопросительно оглядела мужчин.
    — Расколошматили нелюдей, — сказал Оттар. — Один, правда, убег. Вот и я говорю, ежели я поспел бы — всех бы здесь положили.
    Эрл шагнул к Литии и протянул ей руку.
    — Позвольте проводить вас, ваше высочество, к вашим покоям, — предложил он. — Все уже кончено. И не след будущей королеве находиться в такой грязи. А по дороге я расскажу вам подробности случившегося.
    «Она примчалась сюда, чтобы помочь — мне, — сверкнула в его голове неожиданная и такая желанная мысль. — Мне! Или… — Тут же начал угасать огонек радости. — Или… вовсе не мне?..»
    Он решительно оборвал мысленную свою речь.
    Лития приняла его руку. Но, уже уходя, обернулась к болотникам и северянину.
    — Что же теперь будет? — не спросила, просто проговорила она.

Часть первая
Гаэлон должен быть уничтожен

ГЛАВА 1
    Эта гора, возвышавшаяся всего в двух сотнях шагов от южных ворот Дарбиона, называлась Бычий Рог. Вершина ее чуть нагибалась к земле, оттого гора и впрямь напоминала рог быка-исполина, в незапамятные времена завязшего в земной тверди. Окрестности Бычьего Рога всегда были безлюдны, разве что пастухи коз из близлежащей деревеньки забредали сюда, чтобы отдохнуть в тени, пока их подопечные щипали травку и обгладывали кустарники. Да вездесущие мальчишки, городские или деревенские, иногда предпринимали вылазки к Бычьему Рогу — полазать по горным кручам, сунуть нос в неглубокие пещеры и поискать среди огромных валунов поросли ежевики. На вершину Рога, где ветер раскачивал кривые ветви чахлых деревьев, вряд ли кто-нибудь когда-нибудь поднимался — разве что те самые мальчишки. Ну а кому, кроме малолетних несмышленышей, придет в голову тратить силы и время на такое совершенно бесполезное занятие?
    Но сегодня подножие Бычьего Рога кишело народом. Городские бедняки и мужики из расположенных рядом деревень, сгрудившись кучками, возбужденно обсуждали что-то между собой, орали кто во что горазд, размахивали руками… Люд побогаче и посолидней — торговцы и мастеровые — вели себя более сдержанно: переговариваясь, неодобрительно поглядывали на распоясавшуюся бедноту. В сторонке, в окружении стреноженных коней, располагались со своими слугами знатные дарбионцы. Благородные мужи неспешно вели беседы и, казалось, вовсе не замечали шумного соседства, видно почитая чернь чем-то вроде необязательной части пейзажа — пасущегося стада, например, или вороньей стаи, рассевшейся на камнях и ветвях кустарников.
    Как обычно бывает при большом стечении народа, шныряли в толпе совсем уж подозрительные типы, на рожах у которых без труда прочитывалась готовность хватать все, что плохо лежит.
    Были здесь и такие, кто в ожидании того, что вот-вот должно произойти, разлеглись на травке с нехитрой закуской и выпивкой. Кое-кто из этих компаний затягивал уже песни, кое-кто затевал перебранки, грозившие перерасти в потасовки.
    Но больше всего среди собравшихся оказалось людей молодых: совсем сопливых мальчишек, юношей, у которых только-только начали пробиваться усишки, и парней того возраста, когда ты уже вполне взрослый для того, чтобы иметь жену и детей, но еще слишком незрел для того, чтобы все свои силы отдавать семье и работе, предпочитая этому забавы с друзьями.
    Мальчишки с головою ушли в свои игры: прыгали по камням подножия Бычьего Рога, гонялись друг за другом, лавируя между группами взрослых, сражались на мечах и копьях, роль которых с успехом исполняли сломанные ветви. Те, кто постарше, затевали поединки посерьезней — на кулачках. Ну а великовозрастные парни держались поближе к мужикам. Впрочем, многие из них поглядывали на веселье своих недавних сверстников с нескрываемой завистью.
    Какой-то заросший бородой мужичонка (судя по изорванной запыленной одежде и испитой багровой физиономии, бродяга, тащившийся в Дарбион в поисках дармового куска хлеба), углядев с дороги толпу у подножия горы, решил, что великий город еще пару часов потерпит и без него, — и свернул к Бычьему Рогу.
    — А чего это, добрые люди, тут такое творится? — осведомился он, остановившись у одной из выпивающих компаний. — Праздник, что ли, какой, а? Шел я мимо, дай, думаю, разузнаю… Любопытно стало.
    — А тебе что за дело, борода? — подозрительно отреагировал один из бражников. — Шел мимо, вот и иди. Праздник ему… Обрадовался. Небось на дармовщинку выпить намереваешься?
    — Что ты сразу гавкаешь, Браим? — раздался куда более добродушный голос. — Ты, добрый человек, сидай сюда… Рядом со мной. Хлебнешь малость?
    — Еще спрашиваешь его, Агай! — хмуро гмыкнул Браим. — А зачем он тогда подходил-то?
    — Тебя как звать? — осведомился Агай у бродяги.
    — Зови Гусем, — отозвался бродяга. — Меня так все зовут.
    — Ну и имечко! — покривился Браим. — Гусь! Гусь Бородатый!
    — Не имя это, наверное, а прозвище, — предположил Агай.
    Бродягу Гуся и вправду дважды упрашивать не пришлось. Он мгновенно приземлился под бок к добродушному Агаю, почтительно принял глиняный осколок с кислым вином.
    — Тут, дружище, вовсе не на праздник мы собрались. — Агаю явно прискучила беседа со своими собутыльниками, и он рад был появлению нового лица. — Тут такое дело… В Училище мы, того… набираться пришли.
    Гусь высосал вино, утер бороду грязной ладонью и только тогда вежливо поинтересовался:
    — В какое Училище?
    — Ты издалека идешь, еще, верно, не слыхал, — ответствовал Агай. — Его величество изволил указ издать. А в том указе сказано, что, мол, будет в Дарбионе такое Училище, где любого, кто только пожелает, учить будут для королевской службы. Понимаешь? Любого — кто только пожелает!
    — Для королевской службы? — вытаращился бродяга. — Любого?!
    — Ну. — Довольный произведенным эффектом, Агай даже захохотал. — Для королевской. И — любого. Хоть вот тебя.
    Подергав себя за бороду, Гусь закашлялся. Толи от изумления, то ли намекая на то, что в горле у него все еще сухо и неплохо было бы глотнуть винца.
    — И кормить тебя будут в этом Училище. И платить ничего за учебу не надо, — продолжал Агай, плеснув вина в подставленный бродягой осколок. — Наоборот, как год отучишься — получаешь сотню золотых гаэлонов и вдобавок назначение на службу его величества. Во дворце ли, в Дарбионе ли, в другом каком городе — про то в указе не говорилось. Это уж как будет, так будет. Только вот, говорили еще, что, как зачнешь в этом Училище учиться, ходу назад тебе не останется. Не отпустят, значит. То есть отпустят, но не раньше, чем через год. Когда все науки постигнешь.
    Бродяга по прозвищу Гусь по очереди оглядел ухмыляющиеся лица бражников. Потом кивнул и состроил серьезную мину. Нисколько он Агаю не поверил, но покинуть компанию тем не менее намерения не изъявлял. Дурачили его, видно, да и пусть. От этого не полиняешь и кусок от тебя не отвалится. Зато — вон тот же Агай опять потянулся за кувшином. А в кувшине-то, как успел определить опытным глазом бродяга, больше половины прохладного кислого вина…
    — Чудно тебе? — спросил Агай. — Вот и нам чудно тоже. Как-то оно… не по-людски получается. Ну, непривычно как-то. Но раз уж его величество так сказал — значит, дело верное…
    — А чему учить будут? — решив подыгрывать мужикам и дальше, поинтересовался бородатый.
    — Про это в указе говорилось, — сказал Агай. — Учить будут многим премудростям. Грамоте, счету, воинским искусствам. И даже… — он выдержал многозначительную паузу, — магии…
    Бородатый Гусь инстинктивно втянул голову в плечи.
    — Так ить… — пробормотал он. — Запретили ж ее. Строго-настрого… Кроме Сферы Жизни-то… А которые не подчинятся — тех на кострах палят… Разогнал магов-то его величество.
    — Это он плохих разогнал, — со снисходительностью столичного жителя пояснил Агай. — Которые его погубить хотели. А хороших не разгонял. И на кострах у нас уже не палят никого. Ты и этого не слыхал? Тот указ вместе с указом об Училище на площадях читали.
    — Ну дела-а… — протянул бродяга. — Вот ведь дела-а… — повторил он, как бы невзначай подвигая пальцем отданный ему в пользование глиняный осколок поближе к кувшину.
    Браим неодобрительно покосился на бродягу, взял кувшин и налил себе полную кружку. Его примеру последовали все остальные. Бродяга с тоской посмотрел на кувшин, почти что опустошенный, и вздохнул.
    — М-да, хорошо! — отпив из кружки, выдохнул Агай и ласково прищурился на солнце. — А помните, братцы, вино, каким потчевали на Поле Плах в день свадьбы его величества Эрла Победителя и ее высочества принцессы Литии? Эх и вкусное было!
    — Главное, что много, а не что — вкусное, — возразил Браим. — Я вот, между прочим, до того, как бочки стали выкатывать, ни капли не пил. Спросите почему? Да потому что, когда бочки выкатили, все к ним рванули да драться начали, как водится. Только уж половина к тому времени едва на ногах держалась, а я — свеженький был. Одному по уху — раз! Второму — в нос! Всех раскидал и первым у бочек оказался.
    Мужики закивали, отдавая должное уму и сообразительности Браима. Только Агай обиженно сморщился.
    — По уху, по носу… — проворчал он. — Ты же мне по ребрам засветил, бычара дурной. Не помнишь? Я ж рядом с тобой стоял в той толпе.
    — Стоял, — хмыкнул Браим. — Стоял он. Ежели б я тебя за шкирняк не поддерживал, стоял бы ты… Скажи спасибо, что не растоптали тебя…
    Агай спасибо никому говорить не стал. Он надулся и замолчал. Тут Браим поглядел на бродягу. Бородатый Гусь сидел, трагически хлопая глазами, ни жив ни мертв.
    — Эй, ты! — позвал Браим. — Слышь, борода? Ты чего скуксился?
    — Неужто опоздал я?.. — простонал бродяга. — Неужто свадьбу уже отпраздновали?
    Дружный хохот стал ему ответом. Даже Агай, забыв про свою обиду, рассмеялся.
    — Шесть дней шел… — стонал бродяга. — И днями, и ночами… Под кустиком приседал отдохнуть на часок — и дальше шел… Ноги в кровь стер… О, Вайар Светозарный! О, лукавый Гарнак! За что же мне муки такие…
    — На-ка хлебни, болезный, — протянул ему свою кружку Агай. — Да не причитай так громко. На твой век вина хватит.
    Гусь окунул в кружку бороду и жадно захлюпал. Когда он поднял лицо, компания с жаром предавалась воспоминаниям о двух счастливейших в их жизни ночах, когда весь Дарбион праздновал королевскую свадьбу. Вздохнув, бродяга тихо отполз в сторону. На его исчезновение никто из бражников не обратил внимания.
    Бородатый бродяга потолкался немного в гудящей толпе и, услышав там подтверждение рассказа Агая об Училище, решил пока что никуда отсюда не отлучаться. Конечно, дикие глупости — все эти разговоры о том, что король вдруг вознамерился задаром обучать кого попало различным премудростям, да еще и кормить, да еще и жилье предоставлять… Да еще и награждать сотней золотых после года такой жизни, да еще и — в придачу к золоту — на службу к себе брать. Но… кто его знает. Столько народу зараз не может просто так собраться. Уж на королевскую свадьбу не попал, так, может быть, здесь что-нибудь обломится…

    Люди стали собираться у подножия Бычьего Рога с рассветом, а сейчас время близилось к полудню. Ожидание затягивалось, и нестройная разрозненная толпа начала организовываться в подобие общества. Кто-то из проголодавшихся аристократов послал слуг в город за провизией, в кругу знати на траве расстилались плащи, мужички из тех, что победнее, помогали слугам наломать веток для костра, за что были вознаграждены ломтями хлеба и остатками вина из фляг. Заверещал пойманный с поличным воришка — пытался срезать сумку с задремавшего деревенского парня. Земляки парня хотели было воришку, как полагается, при поимке немедленно отлупить, раздеть, обвалять в грязи и в таком виде отправить восвояси, но тут вмешались городские, из тех, что побогаче. Дарбионским мастеровым и торговцам подобный вид наказания показался варварским. Посовещавшись между собой, они решили, что воришка заслуживает всего лишь хорошей порки. Тут же появился и кнут, тут же появились и охотники привести приговор в исполнение. Но к доморощенным судьям и палачам явился слуга одного из аристократов и объявил: мол, господа интересуются, почему шум. Воришку поволокли туда, где закусывала и выпивала знать. Вместе с теми, кто тащил несчастного, повалили и все остальные. Благородные мужи, вольготно раскинувшись на плащах, приступили к судилищу, которое вдруг прервалось, когда выяснилось, что воришка умудрился улизнуть из рук мужиков, слушавших разглагольствования господ с раскрытыми ртами. Тогда праведный гнев и жажда наказать хоть кого-нибудь обрушились на тех, кто воришку стерег… Принялись судить незадачливых сторожей.

    На троих мужчин, сидевших на большом камне под горой с самого рассвета, мало кто обращал внимание, хотя они явились к Бычьему Рогу первыми. Одеты мужчины были небогато и неброско. Невысокого роста юноша, в чьих длинных черных волосах белели две седые пряди, был в серой куртке и просторных кожаных штанах, заправленных в низкие сапоги. Мощный торс сидящего рядом с ним светловолосого верзилы обтягивала простая белая рубаха с закатанными рукавами. Штаны у верзилы были короткие, чуть ниже колен, а сапоги — пошитые из толстой воловьей кожи, с мощными подошвами, подбитыми металлическими шипами. Третий мужчина — сухопарый старик с аккуратно подстриженной белой бородой — одет был в белую рубаху и белые штаны, а обут — в кожаные легкие сандалии. Ни у одного из этих троих оружия при себе не имелось.
    Когда слуги аристократов уже начали вязать упустивших воришку мужиков, юноша с седыми прядями в волосах взглянул на белобородого старика.
    — Я думал, что откликнется одна молодежь, брат Герб, — сказал он ему.
    — Предложение чересчур заманчиво, — улыбнулся Герб.
    — Явился кое-кто из знати. Вот это хорошо. Это действительно хорошо. Признаться, я не предполагал, что кого-то из них заинтересует наше Училище. Впрочем… здесь только те, кого никак нельзя назвать богачами. И чье положение при дворе — невысоко.
    — Это ж с ума сойти, сколько народа! — покрутил белобрысой головой верзила. — , Прорва народа! Сотни две точно наберется.
    — Это еще только начало, брат Оттар, — сказал Герб. — Пока глашатаи объявили о наборе в Училище только в одном Дарбионе. Посмотришь, что будет твориться здесь через несколько дней — когда новости прокатятся по окрестным городам и селам. А что будет потом… спустя несколько недель…
    Оттар хмыкнул.
    — Кого только нет… — Он приложил руку козырьком ко лбу. — Гляньте, и сэр Матиан тут. Помните? Тот, кто на свадьбе его величества наблевал в блюдо с жареными куропатками, а потом свалился под стол. Я думал, он тут же и заснет, полез вытаскивать, чтобы его собаки не покусали, — а он сам их кусать начал, защищался… Конечно, помните, еще бы, такое забыть… Хэх… Но не пора ли начинать, брат Кай? — спросил он, потягиваясь.
    Юноша снова взглянул на старика Герба. Герб разрешающе кивнул.
    — Пора, — сказал Кай. И хлопнул Оттара по плечу. — Вот ты и начинай!
    — Это я с радостью! — ответил верзила и с неожиданной для своего дюжего тела легкостью вскочил на ноги — прыгнул на соседний камень, откуда ловко вскарабкался на небольшую площадку: с этой площадки он мог видеть всех собравшихся, а все собравшиеся могли видеть его.
    — Подданные великого королевства Гаэлон! — зычно заревел Оттар с высоты и взмахнул руками. — Эй, все! Ну-ка, посмотрите на меня!
    На него посмотрели. Аристократы оживленно заговорили между собой — многие из них узнали рыцаря Ордена Северной Крепости Порога. А простой люд засвистел и заулюлюкал: кое-кто мог видеть Оттара рядом с королем на свадебной церемонии, но тогда одет северянин был совсем по-другому. Теперь же, в простой рубахе и коротких штанах, рыцарь мало чем отличался от обычного парня, одного из тех, кто пришел сегодня к Бычьему Рогу.
    — Зачем вы явились сюда? — гаркнул северянин.
    — Так знамо зачем, — ответил густым басом за всех здоровенный какой-то мужичина, по виду — кузнец или рабочий с песчаных отвалов, что располагались невдалеке от Дарбиона, — мы в Училище хотим. По указу его величества: каждый может, того… сотню золотых получить и место на королевской службе. Не так разве?
    — Так, — подтвердил Оттар. — Каждый. Любой, кто только пожелает. Хоть хромой, хоть косой, хоть… В общем, каждый.
    — И баба? — под общий гогот уточнил кто-то из гущи толпы.
    — И баба, — неожиданно сказал северянин.
    — А ты-то сам кто такой? — пробасил чернобородый. — Чего туда взгромоздился?
    — А я тот, кто должен помочь вам… получить золото и место, как ты говоришь, — бодро ответил Оттар. — Только, чтобы все это заиметь, нужно год учиться. Про это забыли?
    — Да готовы мы учиться! — раздался из толпы явно нетрезвый голос. — Чего там! За сотню золотых мы на что хошь готовы. Хоть вот прямо сейчас и начинай…
    Послышался смех.
    — И еще хочу всем напомнить — тот, кто поступит в Училище, должен будет пробыть там весь год, никуда не отлучаясь… Ну, разве что по особому позволению.
    — Да хоть два года! — откликнулись из толпы. — Ежели кормят и поят, чего уходить? В таком разе меня вот, например, хоть коромыслом оттедова гони, я не уйду — зубами за землю цепляться буду.
    — Готовы! — под общий смех прокричали сразу несколько глоток. — Готовы мы!
    — А раз готовы, — весело оскалился Оттар в тон весельчакам, — так и правда — сейчас и начнем.
    — Да где ж оно — Училище-то? — окликнул северянина еще кто-то.
    — Отсюда не видать, — ответил верзила-рыцарь. — Но ворота в него — вот эта гора.
    Народ недоуменно примолк. Кое-кто снова засмеялся.
    — Значит, так, — заговорил Оттар серьезно. — Все, кто хочет попасть в Училище, снимают рубахи, куртки или плащи, связывают их в узлы… я покажу как, если кто не сообразит… И набивают узлы камнями — вон их сколько здесь валяется. А потом с этими узлами на плечах… — он очертил рукой в воздухе полукруг и ткнул пальцем вверх, — поднимаются на вершину Рога. И спускаются по ту сторону. Вас встретят. Кто путь этот преодолеет и камней не растеряет, тот, считай, уже и рекрут Училища. Понятно?
    Народ все так же молчал. Но никто уже не смеялся. Такого поворота дела люди не ожидали.
    — А что ж тут непонятного? — удивился Оттар. — Чего ждем-то? Набить узлы камнями — и вперед. Ну? Нет желающих, что ли? А на хрена, спрашивается, вы сюда перлись?
    Понемногу, смущенно оглядываясь друг на друга, люди начали стаскивать с себя рубахи и куртки. И тогда к подножию горы двинулись благородные мужи. Слуги расчищали дорогу своим господам, не скупясь на пинки и затрещины.

    — Сэр Оттар! — позвал северянина идущий первым краснощекий толстячок в камзоле, хоть добротном и опрятном, но лишенном всяческих украшений. — Приветствую вас! Сэр Кай и сэр Герб, приветствую и вас тоже. К глубокому моему сожалению, вы не изволили показаться раньше, по каковой причине и лишили меня и моих друзей удовольствия угостить вас кубком доброго вина, какового только два кувшина доставили мне с виноградников далекой Орабии…
    Кай и Герб, поднявшись на ноги, ответили на приветствие поклоном.
    — A-а, сэр Матиан! И вы здесь, граф! — воскликнул северный рыцарь, будто только что и заметил поздоровавшегося с ним. — Не видал вас со дня свадьбы его величества… Решили стать рекрутом нашего Училища?
    Граф Матиан, владелец небольшого полуразрушенного замка в часе езды от Дарбиона и одной деревеньки в полдесятка дворов, улыбнувшись, развел руками.
    — Увы, сэр Оттар, — учтиво проговорил он. — Мое время прошло. Но вот из моего сына… — он вытолкнул перед собой юнца, в отличие от него самого — щуплого и долговязого, — я уверен, получится отличный вельможа. Вам и учить его почти ничему не придется. Якоб умеет читать и недурно владеет мечом…
    Мужики, услышав, как граф Матиан именует этого здоровенного парня, загомонили. Имена рыцарей Братства Порога в Дарбионе знали хорошо. Те, кто еще колебался — раздеваться им или погодить, — торопливо начали скидывать рубахи. Отношение горожан к болотникам и рыцарю Северной Крепости за последнее время резко изменилось к лучшему. Все-таки сейчас не было особ более приближенных к королю, чем эти трое рыцарей Порога.
    — Отдаю должное вашему уму и смекалке, благородные сэры, — продолжал упражняться в любезностях граф Матиан. — Это испытание, которое вы придумали… — он с преувеличенным восхищением цокнул языком и покрутил головой, — просто великолепно! Среди черни слишком много ни на что не годного пьяного сброда. Надеюсь, в этом испытании отсеется половина из пришедших сюда жадных до наживы скотов… Осмелюсь дать вам совет: проведите и еще одно испытание — на знание грамоты. А? Или опробуйте поступающих в соколиной охоте и верховой езде. Или в бою на мечах. Ручаюсь, мой мальчик окажется первым из первых! Я сам учил его. Что ж… — закончил граф, — не буду вам мешать, благородные сэры. Скажу еще: не забывайте, вы всегда желанные гости в моем замке. Пойдем, Якоб, — сэр Матиан положил руку на плечо сыну, — поглядим, как это отребье будет карабкаться по валунам.
    Оттар почесал в затылке и озадаченно посмотрел вниз — на Кая.
    — Сэр Матиан, — проговорил юный болотник. — Возможно, вы несколько поторопились с выводами. Дело в том, что это испытание — для всех. Только поднявшись на гору с узлом камней на плечах и спустившись по ту сторону, можно стать рекрутом Училища.
    Несколько минут граф переваривал услышанное. Вытянулись физиономии и у прочих аристократов.
    — Не хотите ли вы сказать, сэр Кай… — запинаясь, начал Матиан, но не закончил. Потому что вступил Герб.
    — Я Старший мастер Училища, — проговорил старик вроде бы и не громко, но почему-то его отлично расслышали все, кто находился в тот момент у подножия Бычьего Рога. — И я говорю: мне совершенно безразлично, кто начинает подъем. Но спускаются на землю по ту сторону горы — рекруты Училища. Это все.
    Еще некоторое время аристократы переговаривались друг с другом. Между тем около десятка кандидатов в рекруты из простолюдинов (преимущественно молодые парни и мальчишки) уже успели набить свои рубахи и куртки камнями, укрепить их с помощью связанных вместе рукавов за спиной — на манер сумы. И теперь переминались с ноги на ногу, не смея начать испытание прежде господ.
    — Чего вы ждете? — крикнул вниз Оттар.
    — Так ить… — неуверенно ответили ему, — оно ведь… вот как…
    — Быстрее начнем, быстрее закончим, — подстегнул еще северянин.
    Граф Матиан повернулся и задрал голову. Лицо его было теперь пунцово-красным и лоснилось потом, будто он бежал час, не останавливаясь.
    — Сэр Оттар! — дребезжащим голосом воззвал Матиан. — Не хотите ли вы сказать, что простолюдины начнут испытание первыми?
    — Ты слышал, что сказал брат Герб, сэр Матиан, — ответил Оттар.
    — Но это… это противоречит… противоречит всему! — выкрикнул Матиан. — Какое право имеет чернь лезть вперед благородных мужей?
    Тогда заговорил Кай.
    — Сэр Матиан, — сказал он. — Ваши предки когда-то заслужили право считаться сильнее, умнее и храбрее других. Достойнее других. Это же право вы получили по наследству. Не находите ли вы, что было бы справедливо — сейчас доказать ваше превосходство?
    Граф не нашелся, что ответить. Он только беспомощно оглянулся на равных себе… и всплеснул руками. И дал знак слугам — те бросились разоблачать также растерявшегося юного Якоба.
    Первые из кандидатов в рекруты Училища ринулись на валуны Бычьего Рога.
    Немногим хватило задора, чтобы одолеть даже первую, относительно пологую, треть горы. Люди отчего-то вообразили, что подъем — это гонка, где только пришедшие первыми получат приз. Поэтому больше половины начавших подъем, сумев взобраться на небольшую высоту, второпях сковырнулись с валунов и покатились вниз, едва успев отцепить от себя узлы с камнями. Впрочем, серьезно никто не пострадал — болотники шли следом за кандидатами в рекруты и ловили испуганно вопящих, кувыркающихся по камням мужиков. Спасенные, потирая ушибы, к земной тверди спускались самостоятельно. У подножия ждал их Оттар.
    — Какую ты ногу сломал? — увещевал он заливавшегося слезами парня. — Ну-ка, дай глянуть… И где она сломана? Синяк, и все. Где твоя рубаха? Набивай ее снова камнями, связывай, взваливай на плечи — и вперед… А ты куда полез? Эй, тебе говорю! Стой!
    Мужичок, которого окликнул северный рыцарь, сползал с валуна, бессмысленно улыбаясь. Утвердившись на земле, он покачнулся, оборачиваясь.
    — Узел твой где? — строго вопросил Оттар, подойдя к нему ближе. — Ясно же было говорено, только… Э-э, брат, — шумно потянув носом, прервал сам себя северянин. — Иди-ка проспись сначала.
    Мужичок не протестовал. Он рухнул наземь и немедленно захрапел прямо там, где только что стоял. Оттар отволок его в сторонку и тут же метнулся обратно, чтобы схватить за шкирку давешнего здоровенного чернобородого мужичину.
    — Эт-то что такое? — осведомился рыцарь, отнимая у него раздувшийся узел. — Ах ты… шкура ты, брат…
    Мужичина смущенно покашливал, пока северянин вытряхивал из его узла комья земли, пучки травы и охапки листьев.
    — Кого обмануть хотел? — рычал на него Оттар. — Меня, что ли? Дурья твоя башка, дать бы тебе за этакое хорошенько… А ну, бери камни! Еще раз что-нибудь замечу — пеняй на себя.
    Первая людская волна, захлестнувшая Бычий Рог, быстро отхлынула. Никак не меньше двух десятков неудавшихся скалолазов, постанывая, лежали на травке. Еще столько же, отряхивая запыленную одежду и пиная валяющиеся под ногами узлы, стояли рядом — бросали враждебные взгляды на недостижимую вершину, собирались с духом, чтобы предпринять еще одну попытку. Несколько человек, нагрузив узлы камнями, вместо того чтобы начать штурм горы, занимались тем, что шипели друг на друга, выясняя, кто должен пойти первым, а кто — следом за ним. А кое-кто и вовсе, кажется, не собирался никуда карабкаться. Поглядывал на других.
    Всего шестеро — молодые парни и крепкие мужики — упрямо продолжали ползти вверх по камням, приближаясь к вершине. Болотники сопровождали их.
    — Н-да… — оценил Оттар, посмотрев вверх, — негусто… Эй, народ! — обратился он к собравшимся у подножия. — Чего зря тут толкаться? Давайте: или в гору, или по домам.
    — Да как это по домам-то? — хмуро отозвались из толпы. — Сто золотых — не овечий же хвост… И на королевскую службу попасть хочется.
    — Ну так и вперед, — пожал плечами Оттар. — Чего тогда рассусоливать?
    — Да кости-то небось свои, а не чьи-нибудь, — ответил ему тот же голос. — Кому охота их ломать?
    Северянин только хмыкнул. Возможно, он и сказал бы что-нибудь, но не успел — метнулся к ближайшему валуну, на который тройка слуг пыталась взгромоздить юного Якоба. Отпрыск сэра Матиана сосредоточенно хмурился и пыхтел. Сам граф громкими криками понукал слуг, один из которых тащил на себе предназначенный Якобу узел с камнями. Слуги другого аристократа — барона Тутама — оказались изобретательнее. Обвязав своего господина, малорослого рыжеволосого крепыша, под мышками веревкой, они взобрались на тот самый камень, где сидели, ожидая, пока соберется народ, рыцари Братства Порога, — и втроем тянули туда Тутама. Барон милостиво помогал слугам тащить себя, мелко перебирая ногами.
    Оттар не стал тратить слов. Тычками и затрещинами разогнав слуг, он вручил отобранный у них узел Якобу и молча указал тому вверх. Потом схватил веревку, на конце которой болтался Тутам. Слуги барона, чтобы не сверзиться вниз, вовремя разжали руки — Тутам съехал по валуну на землю и мягко шлепнулся на задницу.
    — Сказано же было! — рявкнул северянин. — Узел за плечи — и на гору! Чего непонятного?
    — Сэр Оттар! — оскорбленно подступил к нему граф Матиан. — Где это видано, чтобы?..
    — Узел на плечи — и на гору! — отрезал Оттар и отвернулся от графа.
    Тот оторопело смолк. Но только на минуту.
    — Чего глазами хлопаешь, болван?! — заорал Матиан на сына, растерянно прижимавшего к груди свой узел. — Оглох, что ли? Доблестный сэр Оттар что сказал? А ну — карабкайся, орясина!
    Один из графских слуг отошел подальше от своих господ, задумчиво глядел вверх, как бы нечаянно крутя шнурки своего камзола и распуская их.
    — Во, — подбодрил его Оттар, — и думать тут нечего. Скидавай камзол, сыпь туда булыжники. Парень ты крепкий, вмиг долетишь до вершины.
    Слуга посмотрел на Оттара, потом оглянулся на графа. Тот ничего не сказал, только поджал пухлые губы. И парень, решившись, принялся развязывать шнурки. Его примеру последовали двое слуг барона Тутама.
    — Ку-уда? — заревел на них Тутам. — А ну назад! Плетей захотели? Только посмейте мне шаг шагнуть к горе! Плетей получите! А вот жалованья — как раз не получите!
    Угрозы эти на слуг не подействовали. Вернее, подействовали, но не так, как хотелось бы барону. Слуги, переглянувшись, стали разоблачаться быстрее.
    Барон Тутам, хрипя проклятия, повесил через плечо узел с камнями и решительно направился к горе. Якоб (отец все-таки помог ему закрепить узел за спиной так, чтобы руки юноши оставались свободными) пошел следом за бароном. А потом к валунам подножия Бычьего Рога двинулись и другие. Вторая людская волна накатила на гору.

    Гором, сын деревенского кузнеца, вскарабкавшись на широкую площадку, где могли уместиться человек пять, глянул вниз и довольно усмехнулся. Вона, ползут… Все подножие облепили, как мухи… Ладони парня были сбиты в кровь, спину ломило — скрученная узлом рубашка, укрепленная за плечами с помощью связанных между собой рукавов, трещала от тяжести наполнявших ее камней. Но это было неважно. Он не очень-то и устал, обогнав всех. До вершины оставалось всего-то — пара рывков. А спуститься вниз — это наверняка полегче подъема будет. И все — и он уже рекрут Училища! Самый первый!
    Гором и не сомневался, что так оно и получится. А как же иначе? Ему совсем недавно исполнилось пятнадцать, а сильнее его во всей округе не было. Взрослые мужики — и те не осмеливались по праздникам биться с ним на кулаках после того случая, когда Гором на прошлогодний День Урожая закатал Битюгу Галу по лбу так, что того полночи водой отливали. И с тех пор не находилось для Горома достойного соперника. Даже отец родной парня драть побаивался. А ну как нарвешься, чего доброго, на молодой кулак? А драть сына было за что. Не проходило и дня, чтобы Гором в чем-нибудь не отличился. То своротит соседский забор, то собаку чью-нибудь придушит. То накостыляет кому-нибудь просто так, от скуки. А не далее как неделю тому назад Гором в одиночку разгромил трактир, что стоял на дорожном перекрестке недалеко от его деревни. В тот трактир парень часто наведывался — в надежде схлестнуться с кем-нибудь. Свои-то, деревенские, с ним не связывались, знали, чем дело может кончиться. А проезжающие не знали, не могли знать. В тот раз Гором вроде как случайно опрокинул кружку пива на какого-то купчика. А с купчиком за столом сидели два мордоворота, нанятые, верно, чтобы от лихих людей на дорогах товар охранять. Да еще кучер. Кивнул купец этому кучеру, тот поднял кнут — огреть нахала — и через мгновение полетел с лавки от крепкого удара в ухо. Мордовороты повскакали, взялись за дубинки — и пошло веселье. Когда все закончилось, в зале трактира не осталось ни одной целой лавки, ни одного целого стола. А уж про бутыли, миски, кувшины, кружки, челюсти, носы присутствующих и тому подобные более хрупкие предметы — и говорить нечего… Гором ушел домой довольный, хоть и несколько потрепанный. Наутро к его отцу явился трактирщик с жалобами, но, кроме пары синяков, не добился ничего — к нему из дома вышел не кузнец, а сам Гором… Только спустя пару дней узнал парень, что трактирщик, оказывается, получив от него по шее, отправился к деревенскому старосте. А староста, которому Гором давно уже был как заноза в заднице, обещал трактирщику известить о буйном сыне кузнеца самого его сиятельство барона Патрума… А у его сиятельства разговор короткий. Гончар Базум, года три назад по пьяной лавочке начистивший харю одному из баронских ратников, до сих пор томился в подвале замка Патрума. И сколько еще ему предстояло томиться — неизвестно. Потому что у его сиятельства не только разговор был короткий, но и — память. Законопатил мужика в застенки, да и забыл о нем…
    Отец Горома, наущаемый, к слову сказать, всей деревней, давно уже намекал отпрыску, что пора бы приложить руки к какому-нибудь делу. Например, поступить на службу в городскую стражу Дарбиона. Сам Гором вроде бы и соглашался, но перебираться в город не спешил. Была у парня давняя и тайная мечта. С самого детства грезил он о разгульной и свободной жизни Лесных Братьев. Что там стража! Бродить по грязным улицам, подбирать пьяных и гонять базарных воришек? Подчиняться капитанам, которые — как всем известно — сплошь пьяницы и заядлые игроки в кости?.. Нет уж. Лучше стать разбойником — и непременно атаманом, чтобы никого над тобой не было. Никого! Чтобы делать все, что вздумается, все, что в голову взбредет. Вот это настоящая жизнь для такого удалого молодца, как Гором! Никто ему тогда не будет страшен. Ни барон Патрум, ни какой другой сиятельный господин. Ни… даже сам король!
    Но разбойников поблизости не водилось. Уходить в неизвестность парню, привыкшему сладко есть и мягко спать, не хотелось. Но уходить надо было. Со дня на день должен был барон прислать ратников за Горомом. Собрался уж парень в Дарбион, в стражники наниматься, но тут пронесся слух про Училище. Из своей деревни только он один и отправился к Бычьему Рогу. Прочие деревенские понимали: нечего там делать, в этом Училище, ежели такой волчара, как Гором, туда поступит…
    Парень ненадолго привалился спиной к камню, давая отдых плечам. Он уже собирался вставать и продолжать восхождение, когда на ту же площадку влез незнакомый ему мужик, жилистый, весь обвитый тугими веревками мышц. Узел из грязной и заплатанной кожаной куртки висел на спине мужика, на поясном ремне. Увидев Горома, он весело подмигнул ему — мол, молодцы мы с тобой, всех опередили. И улегся рядом, тяжело дыша, пропыхтел только:
    — А чуть-чуть всего осталось, да, земляк?
    Парень скривился. Не нужны ему были никакие земляки. Плевал он на всех. Все время до того момента, как началось испытание, просидел в сторонке, презрительно поглядывая на окружающих, ни слова никому не сказал. Ясно было, что среди этого пьяного сброда — он самый сильный, самый смелый и самый ловкий. Первый! И ни с кем первенство свое Гором делить не собирался. А этот незнакомец — вон какой, крепкий и ладный. Вдруг да и опередит его, Горома? Ну, конечно, в том случае, ежели Гором ногу подвернет… или еще там чего.
    Мужик приподнялся. Дышал он уже размеренно, хоть все еще глубоко. «Быстро очухался», — с неудовольствием подумал парень. Мужик снова подмигнул ему, и это окончательно взбесило Горома. Он подтянул к себе ногу, готовясь пихнуть незнакомца. Тот, вероятно, уловил угрозу в его глазах — и рванулся, освобождаясь от тяжелого узла. Выругавшись, Гором скинул свой узел и вскочил на ноги. Мужик, уже изготовившийся бить или отвечать на удар, попытался остановить парня словами.
    — Ты чего, земляк? С пьяной козой целовался?
    — Поговори мне, гнида… — выдохнул Гором, сжимая кулаки.

    Теперь они прекрасно были видны тем, кто находился у подножия. Да и карабкающиеся ниже в общем-то могли их увидеть. Завязывать драку при таких условиях Горому расхотелось. Этот мужик явно не промах, драться умеет (парень давно уже привык делить людей по единственному значимому для него самого критерию: стоящий это противник или нет). Драка могла и затянуться. А господа рыцари Порога увидят — как бы неприятностей не было. Он опустил руки. Немного расслабился, отступил на шаг и мужик (но держась при этом спиной к камню, а не к обрыву). И вот в этот-то момент, когда бдительность противника ослабла, Гором не удержался. Пригнувшись, он метнулся на мужика, выбросив вперед — снизу вверх — мощный кулак. Получив сильный удар в грудь, противник взлетел в воздух — и брякнулся о камень за своей собственной спиной. Кулак Горома вышиб из него дыхание. Разинув рот, мужик натужно засипел, силясь втянуть воздух в ушибленные легкие.
    Гором поспешно присел. Теперь оставалось только пихнуть этого торопыгу — и он полетит вниз. Но парень выждал некоторое время, прислушиваясь. Вряд ли кто-то что-то успел заметить, но все же… Не услышав ничего подозрительного, сын кузнеца оскалился и сел так, чтобы было удобнее ударить мужика ногой. Сейчас этот «земляк» грохнется о землю, размозжит себе голову — и никто ничего не узнает. Убивать Горому приходилось и раньше. Полгода назад он пришиб дровосека в лесу. Не за какую-либо обиду и не для развлечения. Захотелось попробовать: а как это — забрать у человека жизнь?.. Тем более что в лесу лишних глаз не было, и ничем он не рисковал. Попробовал, забрал… И ничего особенного не почувствовал. Ну, как драка… С той только разницей, что поверженный противник не поднимется больше никогда.
    Мужик все таращил на парня наполненные болью глаза. Он изо всех сил старался не потерять сознание, но ясно было, что вот-вот лишится чувств. На мгновение в голове Горома мелькнула мысль: «А может, ну его?.. Все равно он теперь не соперник…» Но воспоминание о том, с какой готовностью к схватке мужик вскочил на ноги, снова взметнуло в душе злость. Ведь если б не невольная хитрость парня, мужик не струсил бы вступить с ним в драку и, может быть, навесил бы ему пару ударов… Как такое простить?
    Каким образом за его спиной появился кто-то еще, Гором не понял. Просто ощутил чье-то присутствие, встрепенулся и, перекатившись, поднялся, смутно видя нового противника боковым зрением. Не потрудившись приглядеться получше, он размахнулся, метя этому неизвестному кулаком в голову.
    Но кулак Горома почему-то не достиг цели. Более того, выброшенную вперед руку вдруг пронзил кинжал острой боли, от которой в глазах сына кузнеца полыхнул сноп искр. Гором взвыл и махнул левой рукой уже почти наугад. И на этот раз кулак его проткнул пустоту, а где-то в районе локтя вспыхнул еще один очаг боли. Парень со стоном опустился на колени. Обе руки его попросту не действовали. Сквозь красную пелену перед глазами маячил чей-то тщедушный силуэт. Что этот человек сделал с ним, с могучим Горомом? Никто никогда ничего подобного с сыном кузнеца не делал… Когда пелена немного рассеялась, Гором увидел перед собой седобородого старика в простой одежде… Это же тот самый рыцарь-болотник! Сэр Герб!
    Злость и обида угасли моментально. Из всех чувств остался лишь страх. Он осмелился поднять руку на благородного сэра! На… как он там себя называл?.. На Старшего мастера Училища! На болотника! Говорила же Горому мамаша — доведет его когда-нибудь до беды его буйная натура… Тут уж не баронскими застенками пахнет, а… как бы не виселицей. Убежал, называется, от беды… От дождика в пруд спрятался…
    — Встань, — спокойно и негромко приказал старик. Это его спокойствие казалось Горому зловещим и внушало ужас.
    Парень неловко и торопливо поднялся. Руки его болтались вдоль туловища, чужие и тяжелые, как два полена. Так страшно было парню, что он сказал слова, какие сроду никому не говорил.
    — Про… простите, добрый господин… — пролепетал Гором. — Сэр Герб… простите меня, явите милость…
    — За что же ты прощения просишь? — последовал неожиданный вопрос.
    — За… Ну… Как же… Я ж… не разглядел… И вот… — совсем смешался парень.
    — Ты причинил вред не мне, а тому человеку, — сказал болотник, указав на мужика, который надсадно кашлял, массируя себе грудь. — Следовательно, просить прощения должен у него.
    «Действительно, крепкий оказался, гад, — мельком подумал Гором. — Сейчас жаловаться будет… скотина…» А вслух он сказал, оборотившись к мужику:
    — Прости меня, добрый человек…
    — Ну и дурной ты, парень, — просипел мужик, впрочем, кажется, без особой злобы.
    — В сущности, это заложено в человеческой природе, — говорил между тем сэр Герб. — Оказавшись на вершине, стараться скинуть того, кто претендует на твое место… Простительная человеческая слабость… — задумчиво улыбнувшись и понизив голос, произнес он, словно не для своего собеседника, а для самого себя. — И, прося у меня прошение, ты на самом деле нисколько не испытываешь раскаяния в том, что сделал, — уже обычным голосом заговорил Герб. — Ты просто боишься наказания, потому что убедился: я — сильнее тебя.
    Гором молчал. В голове его была совершеннейшая путаница. Он не понимал, что говорит ему болотник. Более того, он не понимал, зачем тот вообще с ним разговаривает.
    — Наказания боится тот, кто слаб, — продолжал сэр Герб. — Тот, кто не уверен в том, что поступает правильно. Разве, напав на меня, ты поступил правильно?
    Парень вздрогнул и затряс головой.
    — Да нет же! — заторопился он, полагая, что забрезжило ему прощение. — Неправильно, это я знаю! Конечно, неправильно, добрый господин… сэр Герб!
    — Тогда, зная, что ты поступаешь неправильно, почему ты решился на этот поступок?
    Гором жалобно сморщился:
    — А?
    Герб повторил вопрос.
    — А! — сообразил наконец парень. — Так я не знал, что я того… неправильно. Я ж не думал, что это вы… Я думал, это другой кто-то… Ну, из простых людей.
    — Но ты только что просил прощение у одного из этих простых людей. То есть признал, что, напав на него, — поступил дурно.
    Гором совсем запутался. И замолчал, опустив голову.
    — Сейчас ты слаб, как и все другие, пришедшие сегодня к Бычьему Рогу, — сказал болотник.
    Как ни был напуган парень, но при этих словах он вскинул голову. Это он-то слаб? Как и все другие прочие? Да ведь он!.. Взгляд Горома встретился со взглядом болотника.
    — Желаешь снова попытаться проверить истинность моих слов? — спросил сэр Герб.
    — Н-нет… — опустив глаза, промямлил Гором.
    Еще бы он хотел! Этот рыцарь, нисколько не напрягаясь, сумел лишить его руки подвижности. На что же он окажется способен, если станет биться в полную силу? Да еще с оружием в руках?
    — Итак, повторяю — ты слаб, — повторил Герб. — И все другие — тоже слабы. Его величество создал Училище, чтобы мы имели возможность научить людей быть сильными. Истинная сила человека — вовсе не в его мышцах. Не в его оружии и не в его деньгах. А в осознании того, что он поступает правильно. Сейчас постарайся уяснить себе вот это. А углубляться в этот вопрос… пока еще рано. И наказания ты боишься — как и полагается слабым — не напрасно, — договорил болотник. — Оно последует незамедлительно.
    Гором моргнул и втянул голову в плечи.
    А сэр Герб взял свернутую в узел рубаху парня, одним движением развязал ворот и высыпал камни. Один, впрочем, оставил. Затем взмахнул рубахой с камнем, запутавшимся в ней, как пращой — и зашвырнул эту «пращу» далеко-далеко — наверное, шагов за сто от Бычьего Рога.
    — Пошел вниз, — приказал сэр Герб. — И когда снова начнешь подъем — будь осмотрительнее в своих поступках.
    Гором только теперь ощутил, что руки его стало покалывать, чувствительность в них понемногу просыпалась. Он сжал и разжал кулаки. А потом поспешно, каждое мгновение рискуя упасть, принялся спускаться с площадки. Через несколько минут сын кузнеца уже облегченно улыбался. Пронесло! Чудной все-таки старик! На него с кулаками кидаются, а он — разговоры разговаривает… И подумать только — даже не прогнал! Видать, нужны все-таки королю такие сильные парни, как он, Гором.
    Эта мысль, только родившись в голове, тут же столкнулась с другой — старик-болотник назвал его слабым. Ну да, по сравнению с самим-то рыцарем Гором слаб. А по сравнению с другими? То-то! Что-то не то говорил сэр Герб, что-то путал. А может быть, Гором просто не понял. Неважно. Важно то, что в этом Училище его научат, как стать сильным. То есть еще сильнее. Можно задержаться в Училище подольше, благо там и кормить, и поить обещали. А уж потом… Эх, какой атаман Лесного Братства получится из деревенского парня Горома!

    Уже смеркалось, когда испытание подошло к концу. Пятьдесят шесть человек преодолели гору (в их числе оказался и Гором). Сэр Герб выстроил новоиспеченных рекрутов Училища в две равные шеренги и повел их в Дарбион. Оттар и Кай остались с теми, кому не по силам оказалось преодолеть кручи Бычьего Рога, — хотя некоторые из этих людей штурмовали гору не по одному разу. Люди сидели на траве, растирая ноющие мышцы, негромко переговаривались, вымотанные, покрытые пылью и ссадинами, в изорванной одежде — последнего нищего трудно было отличить от знатного господина. Какой-то Худосочный парень вдруг разрыдался, совсем как ребенок, уткнувшись носом в колени.
    — Чего это он? — зашевелились вокруг.
    — А он дом свой продал со всем добром, — вполголоса пояснил сидящий рядом с парнем. — Думал, раз уж Училище его содержать будет, так зачем теперь ему дом? Про испытание-то глашатаи не говорили…
    Кай и Оттар стояли поодаль, наблюдая за происходящим.
    — Да, брат Кай, — проговорил северянин. — Тухло как-то оно все выходит. Казалось бы, чего такого — по валунам попрыгать. Взобраться на гору и спуститься. А вон — больше половины даже на это не способны. Трудненько нам придется рекрутов-то набирать.
    — Начинать всегда трудно, — отозвался Кай.
    Оттар перевел взгляд на гору, безмолвной громадой нависавшую над ним. На одном из склонов темнела одинокая человеческая фигура.
    — Пора этого настырного типчика снимать, — сказал он. — Целый день на камнях колупается, а даже середины пути до вершины пройти не может… На каждом валуне по часу висит…
    — Почему бы тебе не называть этого человека по имени? — спросил вдруг Кай.
    Северянин хмыкнул.
    — Что ж, — сказал он, подбоченясь, — можно и по имени. Пора, говорю, Ажа Полторы Ноги с горы снимать. Не хватало еще бедолаге шею себе свернуть. А то мало несчастий на его голову свалилось. Надо, я думаю, ему прозвище менять. Что это такое — Полторы Ноги? И так видно, что он хромой. Прозвище должно больше о человеке говорить. Вот бы его назвать… скажем… Сорок Мучеников. А?
    Кай молча смотрел на Оттара — ожидая чего-то. Тот пожал плечами.
    — Ладно, — начал северный рыцарь говорить серьезно. — Через пару недель после того, как мы из его деревни ушли, крестьяне и вправду избрали его старостой. Жизнь в деревне и впрямь начала налаживаться, потому как Аж не под себя греб, а за общее дело радел. Только все это недолго продолжалось. Полыхнул в деревне пожар, и почти все дома — дотла… Дом Ажа первым сгорел — с него-то пожар и начался. Тушили, конечно, но в ту ночь ветер был сильный. Сам знаешь, брат Кай, эти хижины деревенские — только искре попасть в застреху… Кое-кто поговаривал, что тот пожар — дело рук бывшего старосты Барбака, да как докажешь? Барбак-то к родне съехал куда-то, с тех пор его и не видели. В общем, родители Ажа и жена с ребятами сгорели. А тут еще и деревенские начали против него роптать: мол, он виноват. Как-никак его хижина первой занялась… Быстро верную службу его земляки забыли. И сместили Ажа. Назначили старостой… — Оттар напрягся, припоминая, — Вака Бешеного, вот. А наш Полторы Ноги после этого родную деревню и покинул. В Дарбион подался в поисках лучше доли. Чуть не дошел — в трактире придорожном весть услышал о том, что его величество Училище открывает. Ну, как, освоил я науку видеть и слышать, а, брат Кай?
    Не дожидаясь ответа, Оттар захохотал, вполне довольный собой. Кай кивнул:
    — Ажа узнать нетрудно. К тому же пересказанную тобой историю он повторял несколько раз, изливая душу разным людям, пока не началось испытание. А как насчет того человека? — Он указал на валявшегося под кустом невзрачного мужичонку, который не участвовал в испытании по той причине, что, ожидая начала оного, нарезался до полумертвого состояния.
    Северянин потер виски.
    — Зовут его Шавал, — медленно проговорил рыцарь. — Лет ему… четвертый десяток пошел. Семьи нет. Выпить любит. Судя по цвету лица и неровному храпу — эта привычка вскоре его в могилу сведет. Судя по одежде и обувке — редко в его карманах даже медяки водятся. Ну… вот и все.
    — Шавал — левша, — заговорил Кай, — поскольку левая его рука длиннее правой. Характерные мозоли на руках и привычный наклон головы говорят о том, что он привык работать с рубанком. На пальцах — вокруг ногтей — заметные потемнения. Это — следы въевшейся под кожу краски, которой покрывают мебель. Шавал — мебельщик. Вернее, был им — об этом можно судить по тому, что мозоли его застарелые, движения лишены четкости, присущей хорошим мастерам… и еще по тому, о чем он рассказывал своим собутыльникам. Девять лет назад он слыл прекрасным мастером. Половина аристократов Дарбиона заказывала у него мебель. Но — чуть только денег стало немного больше, чем он мог потратить — начал Шавал куролесить. Уже не сам шкафы и кровати мастерил, а на подмастерий всю работу свалил. Так понемногу растерял всех своих заказчиков, потом подмастерья от него разбежались, а потом и мастерскую пришлось отдать за долги, потому что аппетиты свои к вину и женщинам Шавал умерить не хотел. Не так давно он оказался на улице. И с тех пор занимается только тем, что шляется из кабака в кабак да пробавляется попрошайничеством. Впрочем, одно то, что он пришел сюда — значит, что не все для него потеряно.
    Оттар скривился.
    — Прийти-то пришел, — сказал он, — а что толку? Наугощался и свалился. На кой хрен нам такие рекруты нужны?
    — У Шавала, как и у всех прочих, есть шанс изменить свою жизнь, — сказал Кай. — Стоит только постараться.
    — Не шибко он старается.
    — Ему нужна наша помощь. И он ее получит. Так ты спрашивал меня, освоил ли науку слышать и видеть? Я скажу тебе: нет. Тебе еще надобно учиться. Как и мне. Постичь эту науку очень трудно, потому что это требует постоянного совершенствования. О скольких из присутствующих здесь ты сможешь рассказать так же подробно, как об Аже?
    Северянин задумался.
    — Человек десять наберется, — сказал он. — Те, кто больше и громче всех болтали. И те, кого лучше можно было рассмотреть.
    — Я смогу — о половине подробно и об остальных — кое-что, — сказал Кай. — Понимаешь теперь?
    — Ага, — кивнул Оттар. И вздохнул.
    — Снимай с горы Ажа. Пора заканчивать сегодняшний день.
    Несколько минут ушло у Оттара на то, чтобы снести на своих плечах к подножию Бычьего Рога Ажа Полторы Ноги, измученного до такой степени, что он едва мог разговаривать. Оказавшись рядом с Каем, парень поклонился — и чуть не упал. Оттар поддержал его под руку.
    — Приветствую вас, сэр Кай, — пробормотал Аж. — Простите… я не осмелился подойти к вам раньше.
    — Сядь, — ответил ему болотник. — Тебе нужно отдохнуть.
    Запыленное и осунувшееся лицо Ажа потемнело еще больше.
    — Я не устал! — воскликнул он. — Вернее, не очень устал. Молю вас, сэр Кай, позвольте мне… немного отдышаться и попробовать пройти испытание еще раз!
    — Куда тебе! — хмыкнул Оттар. — Ты теперь на ногах еле стоишь!
    — У меня еще есть силы! Если б вы меня не сняли с горы, сэр Оттар, я собрался бы с духом и — сумел бы вскарабкаться на вершину! А потом спуститься. Мне всего-то и надо было — найти опору, чтобы прислониться, передохнуть и передвинуть поудобнее узел с камнями.
    — Если б я тебя не снял, ты бы грохнулся вниз, — отреагировал на это заявление Оттар.
    — Позвольте мне пройти испытание!
    — Испытание закончено, — громко произнес Кай.
    Слыша этот разговор, люди стали подтягиваться к рыцарям. Аж замолчал, опустил голову. Совершенно обессиленный, он почти что упал на траву.
    — Попробуй-то так-то… поелозить по кручам… — обиженно забубнил кто-то, — да еще с ношей на плечах… Мы ж не козлы горные. Мы к таким прогулкам не привыкли. И главное — зачем это все? Рази ж на королевской службе такое пригодится?
    — Гвардейцев так не мучают, как нас, — подал голос какой-то тип с косматой шевелюрой, клоки которой падали ему на глаза. — Я-то знаю, сам служил четыре года.
    — Чего ж ушел-то? — спросил его кто-то. — Выперли, поди?
    — Ничего не выперли! Надо было, значит, вот и ушел, — с вызовом ответил косматый тип.
    — А ежели лохмы твои со лба откинуть, не обнаружится там клейма вора? — рыкнул на типа Оттар.
    Косматый отреагировал на это предположение следующим образом — отступил назад и смешался с толпой.
    К Каю подошел Якоб, сын графа Матиана. За спиной его понуро молчали еще пятеро отпрысков высокородных семейств. Отцы юношей, окруженные слугами, возбужденно переговаривались между собой, бросая на рыцарей Братства Порога враждебные взгляды. И Оттар, и Кай без особого труда могли разобрать, что так увлеченно обсуждают благородные господа: они собирались жаловаться его величеству.
    — Сэр Кай! — надтреснутым высоким голоском обратился к болотнику Якоб. — Позвольте мне сказать!
    — Говори, — разрешил Кай.
    — Я хочу вам… то есть мне нужно сказать… То есть я думаю, что выражу общее мнение, если скажу… — Юноша сбился и закашлялся, он явно волновался, говоря с болотником. — Если скажу, что испытание, коему… коего удостоились мы… чересчур сложно для нас. То есть — неоправданно сложно, я хочу сказать.
    — Только преодолевая трудности, можно добиться чего-то, — ответил на это Кай. — И чем больше мы усилий к этому прикладываем, тем лучше результат. Следовательно, наилучший результат достигается тогда, когда дорога к нему сложнее всего.
    — Да-да, — заторопился Якоб. — Это я понимаю. Но я вовсе не об этом хочу сказать вам, сэр Кай. Я вот о чем… Разве служения его величеству достойны лишь те, кто лучше других приноровились ползать по камням? Неужели достойный муж, постигший множество наук, искушенный в воинских искусствах, — не сумеет быть полезным королю? Получается, только какой-нибудь… горный охотник, привыкший лазать по скалам, но ничего не смыслящий ни в чем другом, имеет право стать рекрутом Училища? Посмотрите, кто прошел испытание! Тупоголовые увальни, все достоинства которых — цепкие пальцы и крепкие икры! Тогда как благородные и высокообразованные мужи, на которых только и может надеяться его величество, с этим вашим испытанием не справились! И это не случайно, сэр Кай! — Юноша воодушевленно выставил к небу указательный палец. — Это потому, что не так надо было испытывать будущих рекрутов!
    Толпа мастеровых, деревенских мужиков и нищих одобрительно загудела — видно, каждый имел какую-либо причину причислить себя к «благородным и высокообразованным мужам».
    — Можно я скажу, брат Кай? — встрял в разговор Оттар, который за то время, пока слушал выкладки Якоба, успел рассвирепеть до багровости щек. — А то ты начнешь сейчас рассыпаться: ежели да кабы… А я своими словами — чтобы всем было понятно, и высокообразованным, и тем, кто попроще… Чего с ними вообще разговаривать?! Ишь ты — не понравилось им испытание! Вам было сказано — каждый может стать рекрутом. И Бычий Рог преодолеть — может каждый. Нужно было только постараться! Понятно? — рявкнул северянин так, что Якоб и остальные отпрыски знатных семей непроизвольно попятились от него. — А насчет премудростей всяких — которыми некоторые тут хвастались — могу сказать: и я, и брат Кай тоже когда-то ни хрена лысого не умели! Научиться легко! Только прежде надо доказать, что достоин учиться!
    — Не каждый на эту гору взберется, — пискнул кто-то, прячась за чужими спинами. — Вон тот хромоногий-то… Весь день бился, а взобраться не сумел. Ну не может хромой по горам скакать. А безрукий — не может плавать. Как с ним-то быть?
    Аж, которого невидимый оппонент Оттара имел в виду, поднял голову.
    — Я могу! — негромко, но упрямо сказал он. — Могу! Я все могу! Просто… устал, пока добирался сюда. Ежели бы день отдохнул — перемахнул бы эту гору вмиг.
    Кай взглянул на парня, улыбнулся.
    — Наутро мы снова начнем то же испытание, — сказал он. — С теми, кто явится сюда завтра, чтобы стать рекрутами Училища. Потому что другого пути в Училище — нет. И вы, не поднявшиеся на Бычий Рог сегодня, получите возможность сделать это еще раз. Я обещаю вам, что завтра у вас получится лучше, чем сегодня. А чтобы вы поняли, что я полностью в этом уверен, говорю вам: тем, кто завтра не улучшит свой результат, я предложу по пять золотых гаэлонов каждому — с тем условием, что он, получив деньги, немедленно уйдет прочь.
    Некоторые в толпе воспрянули духом, начали переглядываться, не скрывая ухмылок. Бородатый бродяга по прозвищу Гусь, который тоже безуспешно пытался преодолеть подъем на Бычий Рог, расплылся в улыбке.
    «Эх, повезло! — подумал он. — Хоть на королевскую свадьбу не попал, так пять золотых ни за что ни про что огребу!»
    Аж Полторы Ноги выслушал предложение Кая безо всякого интереса. Лежа на траве, ощущая свое тело как один пульсирующий сгусток ноющей боли, он прокручивал в голове свое восхождение на гору, отмечал ошибки и обдумывал, как не допустить их завтра.
    Он не ушел бы отсюда, даже если бы ему посулили и сотню золотых, и две сотни… Быть частью очень важного для всех дела — это желание раз и навсегда наполнило его жизнь. Другой судьбы он себе не желал. Потому что научился понимать: нечто иное — что угодно иное, что представляется значительным для многих людей — ничтожно и преходяще, как грязный мокрый снег под ногами осенним днем.
    — Ты чего, брат Кай, тронулся? — шепотом поинтересовался Оттар. — Пять золотых каждому охламону, кто только этого пожелает! Ты чего?
    — Они возьмут деньги и уйдут, — сказал Кай, — а на следующий день в каждом кабаке, где они остановятся пропивать золото, будут гудеть о неслыханной щедрости короля. Через несколько дней те, кто ушел, вернутся. И приведут за собою еще людей — многие сотни. Нам нужно спешить с постройкой нашей Крепости, брат Оттар.
    — Ты и назавтра собираешься золотом сыпать? — осведомился еще северянин. — Это ж все-таки… Ну, как-то… Больно уж расточительно. Можно было и медяками отделаться, между прочим.
    — Золото или медь… — пожал плечами Кай. — В сущности, разница невелика. И то, и другое — просто металл. Но, как ты говоришь, сыпать деньгами я больше не буду. Сегодняшнего раза будет достаточно.
ГЛАВА 2
    — Прекрасная? — предложил Эрл.
    — Это худшее прозвище, которое может получить королева, — сморщила носик Лития.
    — Почему? — удивился Эрл. — Лития Прекрасная… Звучит, по-моему… прекрасно…
    — Вот именно, — заявила Лития, — предсказуемо до ужаса. В нашем роду было шесть Прекрасных королев. Илона Прекрасная, Миария Прекрасная, Стилла Прекрасная, Равона Прекрасная, Урсула Прекрасная… Моя мать — Сциллия — тоже была Прекрасной. Когда королева ничем не запоминается за годы своего правления, она становится — Прекрасной. Как еще можно охарактеризовать первую женщину королевства?.. Такие прозвища дает королевским особам льстивый двор, и такие прозвища — пустой звук. Настоящие прозвища, могущие стать твоим вторым именем, рождаются сами собой. Это как бы… оценка того, что ты сделал. Того, что ты заслуживаешь. Могут пройти годы и даже десятилетия, прежде чем твои подданные сумеют оценить тебя. И наградить вторым именем.
    — Меня прозвали Эрлом Победителем вскоре после того, как был сокрушен Константин, — сказал Эрл. — Еще до моей коронации. Я вернулся в Дарбион, и, когда следовал к дворцовым воротам, городские улицы вопили на разные голоса: «Да здравствует Эрл Победитель!» Выходит, то, как меня назвали, тоже работа придворных льстецов?
    — О нет, — улыбнулась королева. — Ты начал свой путь короля с великого свершения. Не поручусь за то, что твой покойный дядюшка, господин Гавэн, не приложил руку к рождению твоего прозвища, но все равно оно — истинное. Заслуженное тобой.
    Король и королева, беседуя, прогуливались по открытой галерее, пронзающей верхние ярусы семи башен северного крыла Дарбионского королевского дворца. Ветер трепал волосы Эрла, завивая пряди вокруг острых зубцов его золотой короны. Волосы Литии были уложены в высокую прическу — концы длинных белых лент, эту прическу удерживающих, взлетали на волнах ветра, как легкие челноки. Пышное платье на юной королеве было тоже белым — расшитое жемчугом, оно сияло под лучами летнего солнца.
    Эрл остановился. Остановилась и Лития. Король провел ладонью по волосам своей королевы, пустил между пальцами белые ленты… Он припомнил, как уговаривал Литию не возвращаться после свадьбы к брючному костюму, который он называл про себя «мальчишеским». Это удалось ему без особого труда. Хотя Лития не то чтобы прониклась его убеждениями, что подобная одежда для королевы не подходит, — она просто уступила Эрлу, своему мужу.
    — Разве то, что ты прекрасна, — неправда? — спросил король.
    Лития, опустив глаза, чуть покраснела.
    Удивительно, как все изменилось между ними после свадьбы. Вернее, после первой брачной ночи. Будто они снова вернулись в то блаженное время, когда впервые увиделись, уже заранее зная, что предначертано им быть вместе, быть мужем и женой. Будто и не было того разрушительного вихря, с воем промчавшегося по землям Шести Королевств, разбрызгивающего струи крови и языки пламени, перевернувшего все с ног на голову и надолго разбросавшего их по разным уголкам великого Гаэлона. Как и тогда, в пору мирного правления доброго короля Ганелона Милостивого, прогуливаясь по аллеям дворцового сада, они увлеченно познавали друг друга, так и последние дни и ночи, проводимые по большей части в сумраке опочивальни, они сближались все теснее и теснее. Но теперь сближение это было другое; самое интимное, какое только может быть между мужчиной и женщиной. Новая область отношений открылась им, как открывается прячущийся в скальной расселине горный родник — и они пили из этого родника и никак не могли утолить жажды. И если Эрлу была уже знакома эта жажда и сладостное ее утоление, то для Литии познание вечной тайны, доступное кухаркам и баронессам, нищенкам и королевам, оказалось величайшим откровением, величайшим открытием. Открытием новой жизни.
    Смыкая объятия с наступлением темноты и размыкая их поутру, они и днем, одетые, в присутствии других людей, сохраняли в себе очарование ночи. Все, о чем они говорили, — были они сами. Все, о чем они думали, так или иначе касалось их прошлого и их будущего. О настоящем они не размышляли. Они им жили.
    В эти дни Эрл был по-настоящему счастлив. Несмотря ни на что, все сложилось так, как и должно было сложиться. Это было счастье устоявшегося покоя — то, что, наверное, испытывает путник в конце долгого пути. И ему казалось, что как-то по-другому в его отношениях с женой уже никогда не будет.
    И Лития… Она была так полна своей новой жизнью, что ничего внешнего в себя впустить не желала… Да и не могла. И ей тоже казалось, что и дальше все будет так, как есть сейчас.
    — Разве то, что ты прекрасна, — неправда? — снова спросил Эрл, взяв в ладони лицо Литии.
    — Не мне об этом судить, — тихо ответила королева.
    От резкого и громкого крика, долетевшего откуда-то снизу, она вздрогнула. Эрл поморщился, повернулся на этот крик. Держась рядом друг с другом, супруги одновременно подошли к парапету и глянули вниз.

    Далеко внизу, на заднем дворцовом дворе, колыхалась толпа разношерстно одетого народа. Двор этот назывался Грязным. Здесь располагались конюшни, псарни и большой скотный двор, где содержали животных, предназначенных для королевского стола. Здесь же, на Грязном дворе, посреди низких строений, громоздилась невысокая приземистая башня, угрюмо-черная, выстроенная очень давно и уже заметно покосившаяся на один бок. Когда-то в этой башне была казарма дворцовой стражи, но вот уже добрых полсотни лет как помещение казармы перенесли в другое здание. Полсотни лет башня пустовала; до тех пор, пока — двенадцать дней назад — Эрл не отдал постройку под Училище. Король готов был предоставить болотникам здание и получше, но старика Герба чем-то зацепило именно это. Вокруг черной башни и толпился сейчас народ — рекруты королевского Училища. Задрав головы, рекруты наблюдали за тем, как два десятка полуголых людей, связанных попарно длинной веревкой, карабкались на стену башни, на самом верху которой, на разобранной наполовину крыше, стояли рыцари Болотной Крепости Порога — Кай и Герб.
    Голову каждого, кто находился близ башни или карабкался на нее, покрывала белая повязка — отличительный знак рекрута Училища. Эрл одобрительно усмехнулся: болотники не посчитали нужным тратить золото королевской казны на пошив формы.
    Башню Училища и тот участок галереи, где находились сейчас Эрл и Лития, разделяло около десяти шагов, и крыша башни не достигала уровня галереи примерно на высоту в два человеческих роста. Таким образом, король с королевой и болотники могли даже разговаривать друг с другом, не особо напрягая горло. Глухой гомон толпы здесь, наверху, был почти не слышен. Собственно, во время этой прогулки Эрл и Лития и предполагали посмотреть, как же продвигаются у рыцарей дела с этим Училищем. Правда, заговорившись по дороге, они успели об этом позабыть…
    Болотники поклонились королевской чете, как только поняли, что их заметили. Эрл поднял руку, приветствуя рыцарей.
    — Не смею вам мешать! — громко проговорил король. — Я только хотел посмотреть — все ли у вас в порядке.
    — Вы ничем не помешали нам, ваше величество, — ответил Герб.
    — Нужно ли вашему Училищу что-нибудь еще, кроме того, чем вы уже обеспечены? — спросил Эрл.
    — Благодарю вас, ваше величество, ничего, — сказал старик-болотник. — Хлеб, овощи и мясо нам доставляются вовремя. А воды вдоволь в колодце близ королевской кухни.
    — Эта башня… — произнес король, прищурившись, разглядывая покривившуюся черную громадину, облепленную ползущими по ней людьми, — требует хорошего ремонта. Может быть, все-таки прислать вам каменщиков?
    — Они будут только мешать, — покачал головой Герб. — Башню действительно необходимо укрепить, но с этим мы справимся сами.
    — Просто невероятно, — проговорил король негромко. — Их всего трое, а они управляются с доброй сотней рекрутов… если только этих охламонов можно называть рекрутами… И не требуют помощи.
    — Не вижу в этом ничего невероятного, — пожала плечами Лития.
    Улыбаясь, королева разглядывала болотников.
    — А где же брат Оттар? — в полный голос поинтересовался Эрл.
    — Он у Бычьего Рога, ваше величество, — на этот раз королю ответил Кай. — Проводит испытание с теми, кто явился в последние дни к Дарбиону, чтобы поступить в Училище.
    — Что ж… — кивнул Эрл. — Желаю вам удачи, братья!
    — Благодарю вас, ваше величество, — откликнулся Кай.
    — Благодарю вас, ваше величество, — присовокупил и Герб.
    Люди, стоявшие вокруг башни, увидев короля, притихли. Один за другим они стали опускаться на колени. Эрл приветствовал их величественным жестом.
    — Да здравствует Эрл Победитель! — заметались по Грязному двору нестройные восклицания.
    И тут снова раздался крик, подобный тому, который привлек внимание королевской четы. Это кричал парень, уже почти добравшийся до вершины башни. На голой его спине вздулись неровные бугры мышц — распялив руки, он вцепился пальцами в щели между камнями, одна нога его стояла на неровности камня, а другая судорожно подергивалась, ища опоры. Очевидно было, что парень, уставший от долгого подъема, не видел теперь, за что уцепиться, чтобы подняться выше, — и начал паниковать. Он мельком глянул вниз, искривив шею, и снова завопил.
    — Я тебе поору! — хрипло предупредил парня коренастый мужик, сцепленный с ним веревкой. Он находился пониже, но держался прочнее, стоя обеими ногами на большом камне, далеко выдававшемся из стены. — Я т-тебе… Держись, паскуда! Грохнешься, я тебе башку разобью, орясина!
    Нелепая эта угроза (ведь сорвись парень, вниз полетели бы оба и, упав с такой высоты, непременно переломали бы себе конечности) никак не подействовала. Рекрут тоненько заскулил, в отчаянии закрутил головой.
    Болотники внимательно наблюдали за ним. Каю или Гербу стоило только встать на колени и протянуть руку вниз, чтобы помочь несчастному. Но они этого не сделали.
    — Держись, гадюка! — рявкнул мужик и моментально сменил грозный тон на умоляющий. — Ну соберись, миленький… Ну немного же осталось… Козлина ты вонючая…
    — Помогите! — заголосил парень, обращаясь явно к болотникам.
    — Рекрут Агвар, — заговорил Кай. — Тебе следует опереться на левую ногу, переместить вес тела на левую руку — и приподняться на две ладони, чтобы правая рука угодила в щель.
    Голос болотника звучал спокойно и размеренно.
    — По… помогите, сэр Кай… — всхлипывая, запричитал парень. — Во имя Нэлы Милостивой, помогите мне!
    — Я же помогаю тебе, рекрут Агвар, — с некоторым удивлением отозвался Кай. — Я говорю — нужно опереться на…
    — Дайте руку, сэр Кай! — завизжал парень. — Нет мочи держаться уже! Я пальцев не чую! Во имя Нэлы, явите каплю сострадания!
    — Ты слышал, что я сказал, — проговорил Кай. — Другой помощи я оказать тебе не могу. Сострадание и состоит в том, чтобы предоставить тебе возможность помочь себе самому. Потому что ты в силах сделать это. Проделав это лишь раз, ты утвердишься в том, что глупо уповать на кого-то, просто боясь добиться желаемого самостоятельно.
    — Нет сил! Нет сил, сэр Кай, добрые господа!.. Ежели я одну руку отпущу… — взвизгнул парень, — я сорвусь! Сэр Кай! Добрые господа! Сэр Герб!
    — Ах ты падаль болотная! — взревел вдруг его напарник, предпринимая рывок вверх. — Дай только до тебя добраться, скотина, я т-тебе…
    Рыча и плюясь от ярости, мужик взобрался повыше.
    — Ставь ногу на мое плечо! — рявкнул он. — Ставь, говорю, подлюка!
    Парень последовал его совету и, немного опомнившись, все-таки поднял голову и углядел ту щель, о которой говорил ему болотник. Он подтянулся к ней, уцепился… и через пару ударов сердца уже стоял рядом с рыцарями. Вслед за ним вылез и мужик — страшно оскаленный, только присутствием Кая и Герба удерживаемый оттого, чтобы немедленно учинить расправу над своим напарником.
    — Рекрут Маар выполнил задание, — ровно проговорил Герб, хлопнув мужика по плечу. — Рекрут Агвар с заданием не справился.
    — Слюнтяй он, а не рекрут… — пробубнил мужик. — Я вот как думаю, сэр Герб…
    Тяжелый удар о землю и глухой стон, раздавшийся внизу, прервал речь рекрута Маара. Рекруты, те, кто ожидал своей очереди взбираться на стену, и те, кто уже успел справиться с заданием, сочувственно заохали, собравшись вокруг человека, рухнувшего вниз с высоты в три человеческих роста.
    — Рекрут Барац выполнил задание, — спокойно прокомментировал Кай.
    Проводив взглядом четверку мужиков, уносивших рекрута Бараца, прижимавшего к груди неестественно вывернутую руку, Эрл покачал головой.
    — Как это понимать? — проговорил он. — Этот… Барац просто свалился, как куль с мукой, — и он выполнил задание?
    Болотники услышали короля, хотя он не повышал голоса.
    — Рекрут Барац, ваше величество, перерезал веревку, связывавшую его с напарником, — объяснил Герб. — Перерезал тогда, когда понял, что вот-вот сорвется и утянет напарника за собою.
    — Однако он не взобрался на вершину башни, — возразил король. — Что — насколько я могу судить — и является условием выполнения задания. Это… просто милость рекруту за его добросердечие?
    — Вовсе нет, ваше величество, — сказал Герб. — Давая это задание рекрутам, мы имели целью научить их доверять и помогать тому, с кем делаешь одно общее дело. Барац до того, как стал рекрутом, долгое время работал на западе королевства, в шахтах Глубинных Троп. Там этот урок усваивается быстро. Если будешь думать только о себе — погубишь и себя, и своих товарищей…
    Эрл задумчиво потер подбородок. Потом взял Литию под руку. Король и королева двинулись дальше по галерее.
    Довольно долго они молчали. Кажется, Эрл ждал, что скажет Лития. Но та ничего не говорила.
    — Сокровенная Крепость — это утопия, — произнес наконец Эрл. — Может быть, у моих братьев и получится воспитать из некоторых рекрутов — людей Долга, но пропустить через Училище всех людей Шести Королевств… или даже одного только Гаэлона… это все равно что попытаться просеять через сито пески орабийских пустынь.
    — Ты не веришь в Сокровенную Крепость? — подняла брови Лития.
    — Откровенно говоря… нет, не верю. Не совсем верю.
    — Создание Крепости — трудное дело, — сказала королева. — Очень трудное. Невероятно трудное. Самое трудное, какое только можно вообразить. Но — не невозможное. Потому что основное, чему учат на Туманных Болотах, — поверить в собственные силы. Когда ты понимаешь, что для тебя нет ничего невозможного, тогда и получаешь право называть себя рыцарем-болотником.
    Эрл промолчал.
    — Вот странно, — продолжала между тем Лития. — Ты не вполне поверил в злонамеренность Высокого Народа, но отказался от союза с эльфами. И утвердил создание Училища, хотя не очень-то веришь в успех предприятия болотников… Все твои действия как бы… осознанны только наполовину…
    Эрл остановился и обернулся к своей жене.
    — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, и голос его прозвучал резковато.
    — Только то, что сказала, — пожала плечами жена.
    Эрлу показалось, что на дне ее глаз блеснула льдинка.
    — Мой Долг — чересчур тяжел, Лисичка, — не отдавая себе в том отчета, он впервые назвал так Литию при свете дня. — От моих решений и действий зависят жизни многих тысяч людей. И теперь скажи мне, могу ли я, зная это, предпринимать что-либо, не колеблясь и не сомневаясь?
    — Но ведь ты… — Лития говорила очень тихо. — Ты… продолжаешь колебаться и сомневаться и тогда, когда решение уже принято…
    — Очень часто на принятие решений дается слишком мало времени. Наступает такой момент, когда…
    Громкий торопливый топот позади не дал королю договорить. Обернувшись, Эрл и Лития увидели пажа Бастиана, пухлого мальчишку лет десяти, который отличался тем, что, несмотря на внешность неповоротливого увальня, всегда и всюду поспевал первым. Быть Бастиану лучшим из пажей всех Шести Королевств, если б он не входил в число тех людей, для которых исполнить поручение быстро не всегда означало исполнить поручение качественно.
    — Ваше величество! — размахивая руками, кричал Бастиан. — Ваше величество! Скорее, ваше величество!
    За несколько шагов до короля паж опомнился и попытался остановиться, но скорость, с которой он бежал, оказалась столь велика, что мальчишка, споткнувшись, покатился по полу.
    — Ваше величество! — выдохнул он, ткнувшись носом в королевские сапоги. — Там… такое случилось!..
    — Поднимись и говори толком, — велел Эрл.
    — Его поймали, ваше величество! — вскочив на ноги, радостно сообщил Бастиан. — Прямо так — р-раз, и все! И поймали! И пикнуть не успел, родненький, как скрутили его! Одним махом!
    — Кого поймали и скрутили? — смеясь глазами над сбивчивой скороговоркой пажа, переспросила Лития.
    — Его! — торжествующе выкрикнул Бастиан и вдруг осекся. — Забыл имя… — промямлил он. — Имя такое дурацкое у него… я и забыл. Как сюда бежал — помнил, а как шмякнулся…
    — Окажется, что напрасно меня взбаламутил, всыплю дюжину плетей пониже спины, — не совсем, впрочем, серьезно пообещал Эрл.
    Вслед за мальчишкой уже бежали придворные. Вид у них был взволнованный и растерянный. За придворными громыхали кольчугами и алебардами стражники.
    — Действительно, случилось что-то важное, — проговорила Лития.
    Эрл двинулся навстречу придворным.
    — Он там, ваше величество! — крикнул бежавший первым. — Внизу, в Парадном зале! Прикажете спустить его в подвал?
    — Да кого спустить в подвал?! — рявкнул Эрл.
    — Его самого, ваше величество, — сообщил придворный, метнув на Бастиана быстрый взгляд. — Которого поймали…
    — Клянусь, если этот балаган продлится еще мгновение, плетей придется отведать не одному только пажу, — пообещал король.
    Тогда придворный, ссутулившись, приблизился к Эрлу и, оказавшись к нему вплотную, выпрямился и встал на цыпочки. И с опаской прошептал на ухо королю:
    — Нельзя вслух называть его имя, ваше величество, когда он здесь… Все так странно… Как бы это не оказалось ловушкой. Но мы… я распорядился принять все необходимые меры безопасности… Это я распорядился, ваше величество! Барон Валисиан, ваше величество, если вы вдруг запамятовали мое имя…
    — Я помню твое имя, Валисиан, — кивнул Эрл. — Помню и то еще, что ты ведаешь дворцовыми винными погребами. Поэтому никакого права распоряжаться насчет мер чьей-либо безопасности, кроме своей собственной, ты не имеешь. Где капитаны стражи? Где генерал Айман?
    — Капитаны… — промямлил барон и вяло махнул рукой куда-то себе за спину. — Там они… Не подоспели. А сэр Айман… Он уже извещен. Наверное…
    Король обернулся к подоспевшим стражникам и ткнул пальцем в барона Валисиана. Барон тотчас был взят под стражу.
    — Держать до моего распоряжения, — приказал Эрл. — Я еще подумаю, как научить сэра Валисиана не путать свои обязанности с обязанностями других. Ваше величество… — обратился он к Литии, — вам лучше удалиться в свои покои. В Парадном зале, куда я сейчас отправлюсь, возможно, и на самом деле небезопасно.
    — Я смогу постоять за себя, ваше величество, — серьезно ответила Лития. — К тому же, что мне может грозить, если вы рядом со мной? Позвольте мне пойти с вами.
    Эрл мгновение помедлил и разрешающе кивнул.

    Связанный человек оказался стар и худ. Сохранившиеся на висках и на нижней части затылка волосы были стянуты в тонкую белую косичку. Растрепанная борода связанного пестрела пятнами: мутно-ржавыми разводами начавшей уже сходить краски и ярко-алыми потеками крови.
    Связанный лежал на каменном полу Парадного зала. Веревки окутывали его тщедушное тело плотным коконом от плеч до щиколоток — хватило бы и пятой части этих веревок, чтобы надежно обездвижить старика.
    Когда в Парадный зал вошли король и королева, придворные поспешно подняли схваченного и поставили его на ноги. Многочисленные стражники, оттесненные вельможами в сторону, растерянно переглядывались. Там же, в сторонке, стояли и несколько угрюмых капитанов дворцовой стражи, явно подоспевшие к месту происшествия уже тогда, когда процедура пленения оказалась законченной.
    Услышав приветствия, обращенные к королевской чете, связанный с трудом разлепил распухшие веки. Кончик свороченного набок носа дрогнул. Шевельнулись и расплющенные в синие лепешки окровавленные губы. Но старик не проронил ни слова — в рот его глубоко и крепко был забит кляп.
    Эрл не сразу узнал пленника. Нахмурясь, он внимательно вглядывался в изуродованное лицо. А Лития, как только увидела связанного, вскрикнула от изумления. Глаза ее вспыхнули.
    — Убийца! — выдохнула она и подалась вперед — в инстинктивном порыве то ли ударить старика, то ли плюнуть в него.
    Эрл перевел взгляд на свою королеву, потом опять на связанного. И вдруг вскрикнул:
    — Гархаллокс!
    — Убийца… — глухо повторила Лития.
    Придворные загомонили все разом:
    — Он проник во дворец через Черные ворота!..
    — С обозом рыбы!..
    — Он смешался со слугами!..
    — И, прокравшись туда, куда черни путь закрыт, передвигался безлюдными коридорами!..
    — Еще бы! Он прекрасно знает каждый закоулок дворца!
    — Он постарался изменить внешность!.. Он сам на себя непохож!
    — Он задумывал страшное коварное преступление, ваше величество!..
    — И если бы не я!..
    — Если бы не я, ваше величество!..
    — Это я его узнал, ваше величество!..
    Эрл поднял руку, и гомон тут же смолк.
    — Отдаю должное вашей храбрости, благородные господа, — произнес он. — Осмелиться напасть на одного из самых могущественных магов Шести Королевств…
    — Он хотел обмануть нас, прикидываясь обыкновенным замарашкой! — хвастливо заявил кто-то, не понявший иронии, сквозившей в словах короля. — Только с нами этот номер не прошел! Нет! Не на того напал, грязный колдун!
    — Довольно глупый ход для выдающегося мага — прикидываться замарашкой в самом сердце Дарбионского королевского дворца, — заметил Эрл. — Даже самый недалекий шпион сообразил бы, что в приличном камзоле он бы выделялся здесь гораздо меньше…

    Весть о том, что в Дарбионский королевский дворец явился Гархаллокс, распространялась по дворцовым залам и коридорам со скоростью лесного пожара в ветреную погоду. В Парадный зал с каждой минутой стекалось все больше и больше народа. Гархаллокс и королевская чета оказались окружены плотным кольцом людей. Кое-кто из слуг даже карабкался на колонны, пронзавшие пространство зала, чтобы рассмотреть того, перед которым еще недавно трепетал весь Гаэлон. Среди толпы замелькали бело-синие колпаки магов Сферы Жизни. Их было немного, тихих пришибленных старцев, сумевших пережить и жестокое время власти Константина, и безжалостный разгром первым министром Гавэном когда-то великого Ордена Королевских Магов. И хоть пора гонений уже миновала — маги старались не обращать на себя внимания, держались за спинами вельмож и стражников. Только вытягивали шеи, чтобы хоть одним глазком глянуть на легендарного чародея Гархаллокса, одного из тех, кто стоял во главе жуткого Круга Истины, тайной организации, положившей начало небывалой кровавой смуте на землях Шести Королевств…
    По знаку Эрла изо рта Гархаллокса вытащили кляп. Великий маг тут же утробно закашлял, заплевал кровью. С последним плевком вылетел из его рта и неслышно ударился о плиты пола кривой обломок зуба.
    — Я не ждал тебя, Гархаллокс, — проговорил король. — Признаться, я думал, что тебя давно нет в живых.
    Король смотрел на мага с задумчивым интересом.
    — Как видите, ваше величество, я жив, — скрипучим голосом произнес архимаг.
    — Зачем ты проник в мой дворец? — осведомился Эрл. — На военное вторжение твое появление непохоже… Что привело тебя ко мне?
    — Велите развязать меня, ваше величество, — потребовал вдруг Гархаллокс. — Я пришел с миром… — Он огляделся по сторонам, с трудом поворачивая шею, зацепил в толпе взглядом кого-то — очевидно, одного из вельмож, избивавшего его с особым усердием. — Если бы я задумал недоброе, что помешало бы мне применить свою силу? Уж что-что, а скользить по теням, не видимым никому, — я умею. Умею и превращать кости своих обидчиков в жидкий огонь…
    Пространство вокруг Гархаллокса, после того как он проговорил последнюю фразу, стало быстро расширяться. Пара вельмож, державших связанного мага, нетерпеливо задергались, явно намереваясь перепоручить эту роль кому-нибудь еще.
    — Развязать, — приказал Эрл.
    Когда на Гархаллоксе разрезали веревки, он чуть не упал.
    — Подать сюда кресло, — приказал Эрл. — Я разрешаю тебе, маг, сидеть в моем присутствии и в присутствии ее королевского величества Литии… Прекрасной. Но это право ты получаешь только на сегодняшний день.
    Собравшиеся в Парадном зале удивленно зашуршали. Лития с тревогой взглянула на своего супруга:
    — Ваше величество, что вы делаете? Перед вами убийца Ганелона Милостивого, убийца моего отца! На его руках — кровь тысяч и тысяч подданных нашего королевства!
    — Ваш отец, ваше величество, — спокойно обратился к Литии маг, опускаясь в глубокое кресло, которое ему подставили, — погиб во имя свободы людей. Я не хотел его смерти, но вышло так, что эта смерть стала необходимой для всего человечества. Иногда нам приходится делать то, чего мы вовсе не хотим. Но сделать это нам велит наш Долг.
    — Сейчас ты будешь распространяться о том, как уважал и любил отца, — в тон ему заговорила Лития. — И о том, чего тебе стоило перешагнуть через эту любовь и это уважение…
    — Ничего подобного, — улыбнулся разбитыми губами Гархаллокс. — Я никогда не любил вашего отца. Ганелон Милостивый был правителем… дряблым. Никаким. Но и он не заслуживал смерти. Просто так было нужно.
    — А ты не боишься, что я сейчас убью тебя, Гархаллокс? — спросила вдруг Лития. — Убью голыми руками?
    Эрл взял свою королеву за руки.
    — Успокойся, — прошептал он ей в лицо. — Успокойтесь, ваше величество, — сказал громче. — А ты, маг, попридержи свой поганый язык. Пока его тебе не обрезали.
    Гархаллокс снова улыбнулся. Непонятно было, отчего он держит себя так… не тревожась и с вызовом.
    — А со мной в вашем дворце тоже не церемонились, — сказал Гархаллокс. — Я шел сюда, не скрываясь. Шел через Черные ворота, это правда. Потому что ни через какие другие, ваше величество, меня не пустили бы, а мне не хотелось препираться со стражей. Я спокойно добрался до самого Парадного зала — когда меня узнал один из твоих вельмож, барон Валисиан. Вы бы видели, как вытянулось его лицо! Точно он встретил привидение. Хотя, наверное, в тот момент он так и подумал… Досточтимый сэр Валисиан вопил, будто ему поджаривали пятки, и к нам сбежались все, кто находился поблизости. Когда досточтимый сэр Валисиан и все прочие немного оправились от испуга и вновь обрели возможность соображать, я попытался их успокоить, сообщив, что не собираюсь использовать магию. Тогда-то все и началось… На меня накинулись и вельможи, и стражники… Последних, впрочем, быстро оттеснили. Кто-то сзади хлопнул мне палкой по голове, и на какое-то время я потерял сознание. Очнулся тогда, когда меня, уже связанного, месили кулаками, ногами и тростями, словно тесто. Вот и все, ваше величество… Остальное вы знаете.
    — Ты не сказал главного, Гархаллокс. Зачем ты пришел ко мне? — спросил король.
    — Я пришел, чтобы служить вашему величеству, — ответил маг, — и всему великому королевству Гаэлон.
    Уголок рта Эрла дернулся.
    — Избави меня боги от такой службы, которую ты сослужил своему прежнему господину, Ганелону Милостивому, — сказал король.
    — Я желаю говорить с вами наедине, ваше величество, — заявил Гархаллокс, оставив эту реплику короля без внимания.

    Вельможи заахали, пораженные такой наглостью. Королева Лития сжала побледневшие губы. А король только усмехнулся… Затем двери Парадного зала распахнулись. Сопровождаемый десятком капитанов дворцовой стражи, в зал ворвался генерал Айман. Мечи некоторых из капитанов были обнажены, и в руках самого генерала блестел клинок. Впрочем, Айман, окинув взглядом запруженное людьми пространство зала, быстро оценил обстановку. Он бросил меч в ножны (его примеру тут же последовали капитаны) и поклонился королю.
    — Прошу милости вашего величества, — выговорил он. — Я спешил сюда так быстро, как только мог… Гонцы застали меня уже у городских ворот — я собирался покинуть город, чтобы эти два дня провести, охотясь в Волчьем лесу…
    — Самую ценную дичь, сэр Айман, ты упустил, — усмехнулся Эрл. — Гончие загнали зверя и… едва не разорвали его на части. Ты как раз кстати. Очисти этот зал от праздных зевак и распорядись, чтобы меня не беспокоили до особого моего распоряжения. Да… и пусть принесут еще два кресла!
    — Будет сделано, ваше величество, — поклонился генерал.
    Вельможи, принимавшие участие в задержании Гархаллокса, вознамерились было остаться в Парадном зале, но король ясно дал понять, что под «праздными зеваками» подразумевает и их тоже. Когда в зале остались только король, королева, маг и несколько стражников у дверей, разговор продолжился.
    — Я знаю, что произошло той ночью, двенадцать дней назад, в опочивальне вашего величества, — негромко сказал Гархаллокс. — Не спрашивайте, как мне это удалось… такое мне вполне по силам. Следовательно, знаю и то, что вы приняли решение до времени оставить происшествие в тайне. Именно поэтому я попросил у вас аудиенции без лишних глаз и ушей.
    Эрл медленно кивнул, постаравшись ничем не выдать волнения, охватившего его при этом сообщении. Он со своей королевой сидел в креслах, поставленных слугами напротив кресла, занятого магом.
    — Среди приближенных ко мне — шпион? — только и поинтересовался он.
    — О нет, ваше величество, — расслабленно шевельнул кистью Гархаллокс. — По крайней мере, мне ничего об этом не известно. Для получения сведений я использовал… свои средства.
    — Значит, прежде чем решиться прийти сюда, — проговорил король, — ты наблюдал за жизнью во дворце. Ты явился открыто, зная, что рано или поздно тебя остановят на пути к моему королевскому величеству. И ты дал себя избить, хотя легко мог этого избежать. Такое поведение… несколько настораживает, Гархаллокс.
    — Такое поведение вполне понятно, — прежде чем ответил маг, произнесла Лития. — Господин Гархаллокс стремится заслужить доверие вашего королевского величества.
    — Когда-то… — заговорил маг, — в те времена, когда я был архимагом Сферы Жизни и главою Королевского Ордена Магов, подобное происшествие посчитали бы немыслимым. Чтобы обычный человек с улицы попал во дворец и свободно разгуливал по его коридорам… Об этом мало кто знал, но все входы и выходы дворца тщательно охранялись — не стражниками, нет, ибо обмануть человека ничего не стоит. Паутина множества заклятий висела над Дарбионским королевским дворцом, позволяя Ордену Магов наблюдать за происходящим. Таким образом, королевской семье никак не могли грозить неожиданные вторжения незваных гостей. Эту систему разработал я… совместно с тогдашним первым министром господином Гавэном, покойным дядюшкой вашего величества…
    — И эта система помогла взбунтовавшимся магам быстро захватить власть во дворце, подавив сопротивление верных слуг короля Ганелона, продолжил за Гархаллокса Эрл.
    — Эта система была мощным оружием, — не сбился маг. — А вам ли не знать, что оружие — всего лишь оружие. И его легко повернуть против кого угодно. Дело не в этом. Дело в том, что время правления его величества Ганелона Милостивого было временем расцвета Королевского Ордена Магов. И это во многом моя заслуга… А то, что осталось от Ордена сейчас… и Орденом-то назвать нельзя. Я пришел, чтобы служить вам, ваше величество. Я нужен вам.
    — Он имеет наглость еще и набивать себе цену, — проговорила сквозь зубы Лития, глядя на Гархаллокса с ненавистью. — Не понимаю, как вообще с ним можно разговаривать…
    Маг подался вперед. Несколько алых капель упали с его губ на плиты пола.
    — Хотите, я расскажу вам о себе, ваше величество?.. — Он обратился к королеве. — Я родился и вырос в месте, где когда-то находился великий город Тлиперере, созданный магами древности. Слышали ли вы о нем? Уверен, что слышали. Этот город был истинным воплощением человеческой мечты. И погиб тысячи лет назад — тогда, когда бушевала Великая Война.
    — Зачем ты рассказываешь нам об этом? — удивился Эрл. — Легенды о сказочном Тлиперере, городе-мечте с его хрустальными башнями, каналами, наполненными благоуханным вином, дорогами, которые двигались сами, подчиняясь желаниям ступившего на них человека, — знает с детства каждый в Гаэлоне. Люди создают подобные сказки для того, чтобы хотя бы в них сбывались их желания.
    — Это не сказка! — повысил голос Гархаллокс. — Тлиперере существовал на самом деле! Вам бы спросить об этом у ваших… бывших союзников, ваше величество. Они бы без труда припомнили, как их боевые горгульи крушили когтями хрустальные шпили, как по улицам с самодвижущимися дорогами рыскали их серебряные волки, как огонь пожирал волшебные сады, а в каналах с вином плавали человеческие трупы! Они бы припомнили это, только вряд ли поведали бы об этом вам! Тлиперере создавался целыми поколениями магов, и я — один из потомков этих великих чародеев прошлого, в моей семье предания о городе-мечте бережно хранились сотни и сотни лет, передаваясь от отца к сыну. Как передавалась и ненависть к Высокому Народу, лишившему нас… и все человечество — воплощенной мечты. Мы-то знали, что Тлиперере — вовсе не сказка… Время шло, и нас, знающих истину, оставалось все меньше и меньше. И я… Я оказался последним. Последним из Тлиперере… Как и все в моем роду, я стал магом. Признаться, я не блистал талантами, но я был упорен и трудолюбив. И добился многого. Потом меня нашел Константин… — Гархаллокс вздохнул. — На землях всех Шести Королевств такие выдающиеся личности, как он, появляются раз в тысячу лет… Вопреки строгим запретам, он изучал все четыре Сферы магического искусства сразу — и, объединив знания Сфер, сумел обрести небывалое могущество… И узреть картину мира, недоступную прочим. Он понял, кто и зачем в незапамятные времена наложил запрет на изучение более чем одной Сферы. И узнал врага. И решил бороться с ним. Во всех Шести Королевствах он искал тех, в ком еще тлела ненависть к эльфам, ненависть, не угасшая за долгие годы, прошедшие со времен Великой Войны. Так появился Круг Истины. О, это были славные годы! Мы трудились неустанно, готовя рождение нового мира. Рождение царства людей! Но… всему этому не суждено было сбыться. Константин оказался заключен в темницу собственной мощи… и стал чудовищем. Я понял, что он обречен, задолго до того, как вы, ваше величество, и ваши… — маг скрипнул уцелевшими зубами, — ваши союзники… разгромили его войско в Предгорье Серых Камней Огров. Но я все равно оставался с ним, потому что мне некуда было больше идти и нечего было делать. Моя жизнь — с того самого момента, когда я встретил Константина, посвящена лишь одному — борьбе за свержение подлой власти Высокого Народа над человечеством. Освободить людей от эльфов — вот чего я желаю и к чему стремлюсь.
    Гархаллокс прервался, перевел дыхание и заговорил снова:
    — После того как мне пришлось бежать из Дарбиона, я думал, что все кончено. Скитаясь по Гаэлону, я каждый день ждал, что меня настигнет мстительная рука эльфов — как случилось со всеми, кто так или иначе был причастен к Кругу Истины. Попав в Крафию, я стал свидетелем того, как это благословленное Сафом Безмолвным королевство погибает, пожираемое ордами горных варваров Линдерштерна, направляемых эльфами. Мне удалось выбраться оттуда обратно в Гаэлон. И здесь я узнал о том, что в Дарбионе снова появились те, кто противостоит Высокому Народу. И это вдохнуло в меня жизнь… — Гархаллокса словно прорвало, речь его стала быстра и сбивчива, слова прыгали с губ вперемежку с капельками крови… — Я готов служить вам, ваше величество. Я берусь восстановить Орден Магов, ваше величество! Я обещаю сделать его сильнее, чем когда бы то ни было, — и я смогу это сделать. Смогу! Я вижу, что времена изменились, ваше величество, я вижу, что люди начали прозревать. Я вижу, что вы, ваше величество, стали прозревать. Позвольте мне служить вам, ваше величество. Я не потребую никакой платы, ничего не потребую… Умоляю, позвольте мне служить вам. Или… Или велите казнить меня. Зачем мне моя жизнь, если вы отвергнете меня? Один я не смогу сделать ничего. А больше никого, кроме вас, повелителя Гаэлона, во всех Шести Королевствах…
    Гархаллокс замолчал внезапно, не закончив фразы. Лицо его застыло и потемнело — на несколько мгновений. А потом угасшая было надменная враждебность снова стала разгораться в его глазах. А Лития теперь смотрела на мага иначе. Словно не удержав бурно выхлестнувшиеся из него чувства, он приоткрыл для королевы истинную свою сущность — сущность человека, всего себя посвятившего одному-единственному делу, важнее которого он ничего не знает. Лития никогда не думала об убийце своего отца в таком ключе… Она неожиданно ощутила в нем… то, что постоянно ощущала в болотниках. Внутренний несгибаемый стержень, пылающую жаром сердцевину… Истинный источник великой силы человека. Этот источник давным-давно открыли в себе рыцари-болотники. Этот источник уже начал приоткрываться в ней самой и в северном рыцаре Оттаре. Но этого источника пока не чувствовал в себе ее супруг, Эрл.
    Лития взглянула на короля. И произнесла:
    — Поступайте как должно, ваше величество. В словах этого человека нет лжи, и доводы его ясны и понятны. Он безусловно может быть полезен. Но… этот человек все же противен мне… по причине, понятной всем нам. Что, в сущности, неважно. Поступайте так, как лучше для королевства.
    Эрл отвел взгляд от Литии. Кажется, он и не собирался просить у супруги совета — как ему быть с предложением Гархаллокса. Уголки рта короля дернулись вниз.
    — Я подумаю над твоими словами, маг, — сказал он. — А пока что… ты останешься во дворце. Но не вздумай злоупотреблять моим доверием! Ты не гость здесь. Но и не пленник. Ты будешь находиться под наблюдением в покоях, которые тебе выделят. Тебе запрещается покидать эти покои. Тебе запрещается разговаривать с теми, кто будет прислуживать и охранять тебя. Я дам знать, когда твоя судьба решится.
    Гархаллокс вскинул голову и дерзко усмехнулся.
    — Что ж, — ответил он. — Это, пожалуй, лучше, чем ничего… Но хуже, чем то, на что я рассчитывал.
    Щеки принцессы снова покраснели от гнева. Эрл даже привстал. Первым его порывом было — схватить наглеца за бороду, стащить его с кресла и швырнуть на пол. Но вдруг он понял… Он все понял: почему Гархаллокс явился во дворец открыто и — как сразу догадался Эрл — просто спровоцировал свое избиение. Почему Гархаллокс, предлагая королю свои услуги, которые, если говорить откровенно, трудно переоценить, не ставит никак выгодных для себя условий… И вдруг, прерывая дерзкие речи, принимается умолять и говорить о том, что в случае непринятия его на службу готов безропотно принять казнь… И главное, Эрл понял надменность, пропитавшую лицо и речи мага, надменность, которую тот даже не пытался скрыть. Гархаллокс презирал его, короля Гаэлона. Презирал за то, что Эрл получил свою власть с помощью Высокого Народа, за то, что долгое время Эрл поступал так, как велели ему ненавидимые магом эльфы. Презирал яростно, но… король Гаэлона сейчас являлся тем единственным человеком, который был нужен ему, бывшему архимагу Сферы Жизни Гархаллоксу. Единственным, кто имел возможность сделать так, чтобы жизнь мага вновь наполнилась смыслом…
    Что на самом деле руководило Гархаллоксом? Долг служить людям, как он сам говорил? Или страсть — пронесенная через века в крови поколений ненависть к Высокому Народу? Об этом надо было подумать… Хотя… И то, и другое было сейчас одинаково кстати.
    Эрл лукавил, когда говорил, что не ждал Гархаллокса в своем дворце. Не так давно он думал о бывшем архимаге Сферы Жизни. Королю жизненно необходим был маг уровня Гархаллокса. Королевский Орден Магов действительно нуждался в восстановлении, ибо находился в крайне плачевном состоянии. Про себя король уже все решил — стоять Гархаллоксу снова во главе Ордена. Но… пусть он немного потомится в ожидании, пусть умерит гордыню и поймет: все будет именно так, как пожелается ему — королю Гаэлона, Эрлу Победителю.
    Эрл кликнул ратников у дверей Парадного зала, приказал вызвать троих стражников. Затем, вдруг подумав о чем-то, велел позвать к себе еще и генерала Аймана.
    Явившиеся стражники встали у кресла Гархаллокса, но тот отчего-то не спешил подниматься — будто имел к королю еще какое-то дело. Вслед за стражниками вошел сэр Айман. А с ним — сэр Кай и сэр Герб. Лица болотников были строги и озабоченны, что неприятно насторожило короля. Лития поднялась навстречу рыцарям.
    — Сэр Кай и сэр Герб, — сказала королева. — Позвольте представить вам господина Гархаллокса. Мага, когда-то являвшегося правой рукой известного вам узурпатора Константина. После поражения, которое потерпел Константин в Предгорье Серых Камней Огров, господин Гархаллокс, опасаясь справедливого возмездия, бежал из Дарбиона и скрылся… Теперь он вернулся, чтобы предложить его величеству свои услуги по восстановлению Ордена Королевских Магов.
    Кай кивнул, выслушав Литию.
    — Господин Гархаллокс опытный и сведущий маг, к тому же обладающий талантом управления людьми, — сказал болотник. — И дело, которому посвятил свою жизнь, он полагает своим Долгом.
    — Поэтому господин Гархаллокс — лучший кандидат на место главы Ордена Королевских Магов, — сказал Герб.
    Гархаллокс, кряхтя и морщась, поднялся с кресла.
    — Я несказанно рад видеть тех, о ком столько слышал, — кажется, с вполне искренним воодушевлением произнес он.
    Но болотники его словно не заметили. И маг снова опустился в кресло.
    Лития положила руку на руку супруга, словно говоря: «Вот видишь…» Эрл ответил ей легким пожатием пальцев. Он догадался, что королева обратила внимание болотников на Гархаллокса только для того, чтобы узнать их мнение относительно появления мага в Дарбионе. Большого удовольствия от этой догадки король не испытал. По-прежнему его жена считала мерилом всего и вся рыцарей Болотной Крепости. Но ведь главным человеком в королевстве являлся он сам, не так ли?
    Впрочем, нельзя сказать, что Эрл не испытал некоторого облегчения от того, что болотники одобрили предстоящее назначение мага. Он и сам собирался посоветоваться с ними. Но… он — это он. Советоваться можно с кем угодно, а право принятия окончательного решения принадлежит все-таки королю. Но Лития полагала точку зрения брата Кая или брата Герба — истиной, не требующей никаких дальнейших обсуждений.
    Герб между тем странной крадущейся походкой двинулся наискосок через весь зал, надолго замирая у каждой из колонн, точно колонны были струнами, протянутыми от пола к потолку, и старик мог почувствовать их колебания: по крайней мере, такое сравнение пришло на ум Литии, когда она стала наблюдать за Гербом. Кай — он остановился неподалеку от дверей — медленно поднял к своему лицу сложенные ковшом ладони и почти неслышно что-то зашептал.
    Все, заметившие непонятное поведение болотников, удивленно замерли. А Гархаллокс вдруг встревожился — даже привстал, опершись руками о подлокотники кресла.
    Эрл вопросительно поглядел на Литию. Та едва заметно пожала плечами. Она тоже не имела понятия, чем заняты Кай и Герб. Король собирался уже прямо окликнуть болотников, но тут к нему обратился генерал дворцовой стражи сэр Айман:
    — Чего изволите, ваше величество?
    — Чего изволю?.. — вздрогнул Эрл и нахмурился, припоминая. — Ах да… Вы уже определили тех, кто виновен в том, что посторонний беспрепятственно проник во дворец, сэр Айман?
    — Я не знаю имен всех виновных, — ответил генерал, выражением лица давая понять, что он как раз занят этим делом. — Но узнаю в самом скором времени.
    — Как только узнаете, — распорядился король, — гоните их в шею с королевской службы.
    Генерал вздернул брови.
    — Но, ваше величество, — несмело проговорил он, — не слишком ли строго вы караете? Господин Гархаллокс — искусный маг. Он мог использовать свои силы, чтобы проникнуть незамеченным.
    — Он не применял магию.
    — Но… такому могущественному магу вовсе не обязательно произносить заклинание, дабы повлиять на действительность. Вы же знаете… опытный чародей одним лишь взглядом способен заставить посмотревшего на него человека тут же забыть все, что тот видел. Может быть, ваше величество, достаточно понизить провинившихся в должности? А рядовых стражников выпороть плетьми на заднем дворе?
    «Все как всегда, — утомленно подумал король. — Кто-то из виновных — родственник генерала… Или родственник приятеля генерала. Или ставленник того, у кого генерал в долгу…»
    — Гнать в шею, — резче повторил король.
    Он посмотрел на Кая. Тот, закончив шептать, дунул в свои ладони. Странный приглушенный гул пошел по залу — будто долетел откуда-то издалека удар колокола. Седобородый Герб, только услышав этот звон, остановился и, оскалившись, всплеснул руками. Из-под ногтей старого болотника потекли густые струи черного дыма.
    Впрочем, Эрл не мог видеть Герба — тот находился у него за спиной. Герба увидел Гархаллокс. Маг, округлив глаза, встал на ноги.
    — Постойте! — сорвавшимся голосом выкрикнул он. — Я прошу вас, не надо!
    Лития тоже вскочила, инстинктивно ища у пояса рукоятку несуществующего меча.
    Эрл, непонимающе глядя то на Гархаллокса, то на Литию, все же договорил только что пришедшую ему в голову мысль:
    — Если они пожелают вернуться на королевскую службу — добро пожаловать в Училище. Нынче каждому по силам заработать право служить моему величеству… И, кстати, не по должности бдительный сэр Валисиан тоже… В чем дело, господин Гархаллокс?
    — Ваше величество!.. — воскликнул маг.
    Но договорить не сумел.
    Кай с силой дунул в свои ковшом сложенные ладони, оттуда к потолку рванул столб серого дыма, мгновенно закрутившегося в воронку. Высокий потолок тотчас заволокло серыми клубами. И короткий нечеловечески-низкий рев сотряс зал. Рев был так оглушительно громок, что воспринимался как вполне материальная субстанция — будто громадный черный валун рухнул на пол.
    Какая-то стремительная темная фигура выскользнула из клубов серого дыма под потолком — и заметалась между колоннами, словно гигантская перепуганная птица. Впрочем, кроме болотников, вряд ли кто-то из присутствующих в зале мог бы увидеть эту фигуру — с такой невероятной скоростью она двигалась.
    Эрл и сам не понял, как в его руке очутился меч. Свободной рукой он обнял Литию и закружился на месте, пытаясь высмотреть предполагаемого врага. Перекошенные лица стражников замелькали перед ним. Он увидел, как генерал Айман ползал по полу, ловя подпрыгивающий, убегающий от него меч, — и только тогда понял, что пол зала трясется, словно по нему колотят молотами невидимые великаны. А потом Эрл увидел Гархаллокса. Бывший архимаг стоял, попирая ногами обломки кресла, и что-то кричал, воздев руки. Кровь брызгала из его разбитого рта, но ни слова из того, что он кричал, слышно не было. И Эрл осознал, что он вообще ничего не слышит. Это было очень странное ощущение — все вокруг вертелось абсолютно бесшумно. Должно быть, рев, ударивший с потолка, оглушил его.
    Не отпуская Литию, король рванулся к магу. Тот заметил это, отшатнулся и, не удержавшись на ногах, упал. В это мгновение Эрл почувствовал, что Лития, вцепившись ему в локоть, пытается его остановить. Первой мыслью короля было — это Гархаллокс пленил ее разум, сделав королеву своей невольной союзницей. Но, обернувшись к Литии, Эрл понял, что это не так. Лития предостерегающе кричала ему что-то, чего он не слышал, и указывала наверх.
    Король задрал голову, одновременно вскинув над головой клинок, чтобы защитить и себя, и жену от возможной опасности…
    Под потолком билось в воздухе какое-то существо, словно сотканное из косматых лоскутов белесого тумана. Две дымных плети удерживали его. Конец одной плети являлся продолжением руки Герба, конец другой — руки Кая.
    Оба болотника медленно вращали кистями рук, точно наматывая плети на кулак, — и существо, судорожно извиваясь, опускалось все ниже и ниже.
    — Остановитесь… — проник в уши короля крик Гархаллокса, такой тихий и бессильный, что казалось, он шел из-под толщи воды. — Остановитесь, прошу вас…
    — Это он болотникам, — догадался Эрл и вдруг услышал собственный голос. Оказалось, он произнес то, о чем думал, вслух.
    Существо, опускаясь, слабело все больше. И окружающая действительность постепенно обретала привычные очертания. Пол больше не сотрясался. Дымная завеса под потолком рассеивалась… Стражники сбились в кучу, ощетиненную поблескивающими клинками. Генерал Айман поймал-таки свой меч и теперь шел к королю на подгибающихся ногах осторожно, будто каждый миг ожидал того, что жуткая свистопляска начнется снова.
    И лучше стало слышно то, что, надрываясь, кричал Гархаллокс:
    — Он пришел с миром! Сэр Кай! Сэр Герб! Он не тот, кого вы видите в нем! Он — другой! Он — враг Высокому Народу! Он пришел, чтобы предложить вам свои силы и свое знание!
    Болотники, обменявшись взглядами, резко дернули свои плети — одновременно каждый на себя.
    Существо грянуло на каменные плиты пола. Ошметья тумана разлетелись во все стороны, как перья подбитой птицы, и растаяли в воздухе… И тогда все, кто был в Парадном зале, увидели на полу стиснутого дымными плетями эльфа — без маски, с оплавившимися волосами, безобразно налипшими на голову, почти обнаженного, перепачканного копотью, — эльфа, неподвижно лежащего в какой-то изломанной позе, точно поверженная статуя древнего божества.
    От изумления Лития вскрикнула. Эрл сжал зубы, удобнее перехватил рукоять меча. А стражники разразились испуганными криками. Большая часть из них, побросав мечи, ринулась в сторону выхода, но несколько — остались в зале, стянув вокруг короля и королевы плотное кольцо. Кай мельком оглянулся на тяжелую двустворчатую дверь, выплюнул несколько хриплых слов — дверь с треском захлопнулась за спинами беглецов, и выросшие прямо из напольных плит черные колючие стебли закрыли собой дверные створки.
    На долгих три удара сердца установилась ломкая, будто осенний лед, тишина. Слышно было лишь, как глухо шипели магические плети, которыми болотники удерживали своего пленника. Потом Герб размеренно произнес:
    — Действительно, это создание нельзя считать Тварью. Оно — не дитя Высокого Народа. Оно… другое, я чувствую это.
    — Кто ты такой и как твое имя? — выкрикнул Кай.
    Плененный поднял голову. По лицу его то и дело пробегала мутная рябь, и оттого нельзя было понять — красиво это лицо или отталкивающе.
    — У меня нет имени, — негромко и певуче произнесло существо, показав из-за тонких губ острые и мелкие клыки. — Я — Не Имеющий Имени. Я пришел с миром.
ГЛАВА 3
    Рекрут королевского Училища Гором глотнул из фляги и сморщился — вода оказалась теплой и отдающей тухлятиной. Через силу глотнув еще пару раз, он вылил остатки воды себе на голову, покрытую белой повязкой.
    — Вот печет, — фыркнул рекрут, бросив флягу ее владельцу, худосочному пареньку, который, тяжело дыша, сидел на корточках рядом с ним. — На камнях яичницу жарить можно…
    Паренек подобрал флягу, опрокинул ее над пересохшим ртом, надеясь смочить его хотя бы каплей, — и обиженно сморщился. Фляга была совершенно пуста.
    — Чего рожу кривишь? — строго прикрикнул на него Гором. — Камни рассыпал? Рассыпал. Надо было узел покрепче вязать. Вали теперь вниз, собирай камни заново. Ну, поворачивайся!
    Вздохнув, паренек начал спуск… А Гором, выпрямившись на валуне у самой вершины горы, упер руки в бока, наблюдая за тем, что творится внизу.
    Ну и народищу стеклось к Бычьему Рогу! На две большие деревни хватит, наверное. Если всем взяться — так они эту гору по камешкам разберут за полдня. Такое бы испытание положили кандидатам в рекруты, вот бы смеху тогда было… Но испытание осталось прежним, и людишки карабкались на вершину Рога, кряхтя под тяжестью узлов и мешков, набитых камнями. Кто помоложе, поздоровее и половчее, преодолевали препятствие с первого или со второго раза. Остальные оставались у подножия горы на ночевку, чтобы на следующий день повторить попытку. Некоторые жили здесь по несколько дней. В окрестностях Бычьего Рога появились шалаши и палатки, предприимчивые торговцы из города каждый день привозили сюда на телегах хлеб, мясо, овощи, вино и пиво.
    Мастер Кай и старший мастер Герб (так они сами велели называть себя — без «сэров», без «господ» и прочего) управлялись с рекрутами на Грязном дворе. А мастер Оттар ведал первым испытанием. Только разве один человек с такой прорвой народа совладает? Вот и второй день уже как начал мастер Оттар брать с собой к Бычьему Рогу помощника-добровольца из числа рекрутов. Вчера Гором такую возможность прозевал, а сегодня с утра сделал так, чтобы первым попасться северянину на глаза. Обязанности рекрута Горома на Бычьем Роге были нехитрые — следить за тем, чтобы все шло по правилам. Народишко-то жуликоват. Кто-то мешок свой или узел травой набивал вместо камней. Кто-то нанимал здоровягу какого-нибудь, чтобы тот — вроде бы как самостоятельно штурмуя вершину Рога — на самом деле помогал своему хозяину. А самые хитрожопые умудрялись ночью взбираться на гору налегке, набивать узел на самой вершине и прятаться там между валунами до утра. Когда с первыми лучами солнца на горе появлялись люди, они незаметно покидали свои убежища — и начинали спуск по ту сторону Бычьего Рога, довольные тем, что вдвое облегчили себе задачу… В это утро мастер Оттар троих таких гавриков отловил… Ну и еще Горому нужно было снимать с валунов тех, кто совершенно обессилел или поранился. В общем, ничего сложного.
    Куда проще, чем в Училище. Задания-то эти, которые мастера выдумывали, Гором проходил без особого труда. Ну что там такого — камни тягать с места на место. Кучу громадных булыжников высотой с человеческий рост перетаскивали с одного конца Грязного двора на другой, — Гором за пару часов управился, а другие целый день валандались…
    Или по тонкой жердочке ходить, провешенной меж двух столбов на порядочной высоте, — с этим Гором тоже легко совладал, вспомнив, как в детстве по заборам лазил. Или еще кое-что: мастера ставили рекрутов в пары и заставляли одного кидаться камнями в другого. Гором, будучи сопляком, таким манером подшибал соседских кур и уток, чтобы отнести их в лес, поджарить там и полакомиться. Так что тому, в кого он швырял камни, пришлось туго — редкий снаряд не попадал в цель. Зато потом, когда «охотник» и «жертва» поменялись ролями, пришлось несладко и самому сыну кузнеца. Обозленный и окровавленный его напарник старался изо всех сил. Несколько раз Горому не удалось увернуться, и он на своей шкуре ощутил, каково приходилось тем курам и уткам…
    Конечно, выпадали задания и посложнее: например, третьего дня учил мастер Кай рекрутов подкидывать в воздух один за другим камни, подкидывать и ловить, чтобы камни не падали. Называлась такая штука — жонглирование… Выговорить еще труднее, чем исполнить… Впрочем, Гором быстро научился жонглировать сначала двумя, а потом тремя камнями, но переходить к четырем и пяти, как делали другие, не спешил. Нарочно то и дело ронял камни. Хотя мастер Кай говорил, что задание будет считаться выполненным лишь после того, как рекруты сумеют удерживать в воздухе сразу по десять камней, Гором надеялся, что уж до такого-то не дойдет… Рано или поздно мастера про эту блажь забудут — и наконец перейдут к тому, ради чего сын кузнеца и решил задержаться в Училище: обучению рекрутов искусству боя. Подождем. Попридуриваемся пока, покидаем камешки… Ему бы только эту науку освоить, и больше ничего не надо. Никакой королевской службы, ну ее к псам… Вольные леса и проезжие дороги, по которым путешествуют жирные купчики, ждут Горома…
    А вот влезть на верхушку башни в связке с напарником — это оказалось легче легкого. Привязали к Горому какого-то хиляка, тот его на себе и вволок на крышу, приказав заранее: будешь дергаться — придушу. Виси знай. Тот и висел.
    Короче говоря, задания — это ерунда для Горома. Самое поганое то, что мастера сразу поставили дело в Училище таким образом, что ни одному из рекрутов ни минуты поваляться в тенечке было нельзя. То воду носи, то двор мети, то овощи режь для похлебки… да еще и разговоры пошли, что вот-вот рекрутов заставят башню разбирать и заново складывать, чтобы еще сто лет простояла. А от такой работы сыну кузнеца и дома кисло было. Для того он, что ли, деревню свою покинул, чтобы здесь вкалывать?
    Потому-то нынешней ночью прокрался к лежанке того парня, который помогал мастеру Оттару накануне. И, как мог доходчиво, объяснил, почему наутро с северянином к Бычьему Рогу пойдет именно он, Гором.
    Парень, показывая, что понял, изо всех сил кивал головой. Говорить он в тот момент не мог. Трудно говорить, когда твое горло сжимает сильная ручища…
    …Гором обернулся на свист. Мастер Оттар, показавшись на валуне неподалеку, призывно махнул ему рукой. Гором, ловко скользя по камням, добрался до северянина.
    — Звали, мастер? — осведомился он.
    — А то что — просто так руками махал? — подтвердил Оттар, глядя на рекрута с одобрением — тот за сегодняшний день приноровился лазить по кручам еще лучше прежнего. — Как, сильно устал?
    — Да нисколько! — преувеличенно бодро отозвался Гором.
    Мастер Оттар, простецкий детина, лишь на несколько лет старше самого Горома, нравился сыну кузнеца много больше двух других мастеров. Мастер Кай хоть и был с виду одних лет с Оттаром, но, по мнению Горома, чересчур важничал, вел себя так, словно ему по меньшей мере годов сорок или пятьдесят. А по отношению к старшему мастеру Гербу рекрут вообще испытывал почти что суеверный ужас, старался не попадаться тому на глаза.
    — Хорош, — оценил Оттар, быстро оглядев Горома с головы до ног. — Здоровый парнина… Толк из тебя будет. Ежели, конечно, сам того захочешь. Теперь вот что — иди на ту сторону горы, собирай тех, кто прошел испытание. Таких уже с полсотни набралось. Вернее, сорок четыре человека. Считать хорошо умеешь?
    — А то ж! — гордо ответил Гором. — Давно уж научился. Папаша учил, еще маленького. Чего тут сложного? Главное, до десятка выучить, а там уж — только десятки и складывай. До скольки хошь считать могу.
    — Вот и валяй. Посчитай всех, только не ошибись. Построй в две шеренги по двадцати одному человеку в каждой и веди к Училищу. Понял?
    — Чего не понять… — ответил Гором внезапно севшим голосом.
    Вот это да! Его, сына кузнеца, да главным назначают — над целой полусотней! Конечно, временно, но разве это важно… Ай да мастер Оттар! Разглядел в нем достойного. Вот бы деревенские посмотрели на него, как он шествует во главе шеренг!
    Сердце Горома колотилось бешено, когда он спускался к подножию Бычьего Рога. Он торопился — и сам не знал почему — так, что несколько раз едва не сорвался. Спустившись, бросился бегом к тому месту, где сгрудились новоявленные рекруты Училища, но… пробежав совсем немного, опомнился и зашагал медленно, с достоинством.
    Рекруты сидели и лежали на траве, возбужденно переговаривались, часто смеялись — радовались тому, что (как они наивно полагали) главные трудности уже позади.
    Гором подошел поближе и остановился. Поправил белую повязку на голове и скрестил на груди руки. Он ожидал, что при его появлении новички тут же повскакивают на ноги, но этого не произошло. Кое-кто оглянулся на него — и все.
    — Ну, гады… — скрипнул зубами Гором. — Сейчас узнаете… Встать! — гаркнул он так громко, что едва не сорвал горло. — Встать, кому сказано!
    Новички замолчали. И, удивленно переглядываясь, стали один за другим подниматься на ноги. Сын кузнеца даже вздрогнул, впервые испытав сладостное чувство власти над другими. Ничего подобного он раньше не ощущал. Это чувство было похоже на… радость от победы в трудной драке… только гораздо сильнее и приятнее.
    — Меня зовут рекрут Гором, — сурово сдвинув брови, объявил парень. — Запомните с первого раза, дважды повторять не буду. Сейчас вы построитесь и… Кому там еще не ясно, что я приказал — встать! — рявкнул он, углядев, что кто-то до сих пор сидит на травке, продлевая мгновения блаженного отдыха. — По-другому объяснить?! Это я мигом! Ежели слова не понимаете, кулаками объяснять буду! Ты, лысый, не прячься за спинами, я тебя вижу! Встать, говнюк! А ты, борода, чего рот раззявил? Дома на лавке жопу чесать будешь, а здесь тебе не дом, понял?! Значит, сейчас вы построитесь в две шеренги, и я поведу вас в Дарбион, в Училище. Всем ясно?
    — Ясно… ясно… — вразнобой прогудели несколько человек.
    — Ну, ежели ясно, тогда и начнем, — отрубил Гором.
    Полсотни пар глаз смотрели на него: внимательно, испуганно, недоуменно, ожидающе… И вдруг Гором смешался. Одно дело: приказать подняться на ноги, совсем другое — превратить эту толпу в две одинаковые шеренги. Как это сделать-то? Оказывается, командовать вовсе не так просто…
    — Это… — буркнул он. — Сейчас… половина из вас в одну сторону… А вторая половина, значит, в другую…
    Толпа беспорядочно заколыхалась сама в себе. И стала рассыпаться на множество кучек.
    — Да не так! — заорал Гором. — Вот бараны! Сказал же вам — одна половина — туда, другая — сюда!
    — Рекрут Гором! — К сыну кузнеца, сильно хромая, направился невысокий худощавый парень. — Позволь, я помогу. Лучше так сделать: вызывай по двое, и каждую следующую пару ставь в затылок предыдущей. Как раз две шеренги и получится.
    Гором едва не выругался от изумления, узнав этого хромого недоноска. Он же явился к Бычьему Рогу в день первого испытания! Гором прекрасно помнил, как парень корячился на горных валунах, тратя на каждый шаг вверх столько сил, сколько ему самому понадобилось, чтобы преодолеть весь путь. Это что же — все шесть дней, которые прошли с той поры, когда Гором стал рекрутом, этот огрызок упрямо пытался пройти испытание? И — прошел? Да не может такого быть. Наверняка как-то исхитрился обмануть мастера Оттара. И теперь еще имеет наглость вылезать с советами! Внутри у рекрута все зачесалось от предвкушения забавы.
    — Ишь ты… — прищурился Гором. — Думаешь, всех перехитрил? Нет, урод, не на тех напал. Нас, рекрутов королевского Училища, так просто не проведешь.
    — О чем ты, рекрут Гором? — удивился парень.
    — Сейчас поймешь, недоносок, — пообещал Гором. — Ну-ка, подойди сюда…
    Он подался вперед, чтобы схватить хромоного задохлика за ворот грязной заплатанной рубахи, но тот вывернулся из-под его руки. Моментально озлившись, Гором пнул паренька, целя ногой в живот, но этот калека успел отскочить назад — несмотря на хромоту, движения парня были точны и ловки. «Пожалуй, он и на самом деле сумел пройти испытание», — подумал Гором. Но это уже было неважно. Не дав себя ударить, парень тем самым глубоко оскорбил сына деревенского кузнеца. А сносить оскорбления Гором не привык.
    Новички зашумели, окружили Горома и хромоногого парня.
    — Покажи ему, Полторы Ноги! — выкрикнул кто-то.
    — Полторы Ноги, ты бы утекал лучше! — последовал еще один совет.
    Гором знал толк в драках. Предположить, чтобы задохлик по прозвищу Полторы Ноги одолел его, он, конечно, не мог. Но покончить с ним надо было быстро и красиво. Не хватало еще прыгать здесь, пытаясь нанести точный удар — на потеху новичкам. И сын кузнеца решил применить свою любимую тактику.
    — Успокойся, — крикнул хромоногий. — Чего ты взъелся-то на меня? Я не хочу с тобой драться, успокойся!
    «Я тебя сейчас успокою…» — подумал Гором, а вслух сказал, остановившись и разведя руками:
    — Кому ты нужен, хрен убогий, руки об тебя марать…
    Гором ожидал, что после его слов парень, подумав, что драка не состоится, потеряет бдительность и не успеет углядеть летящий к нему кулак. Вот тогда-то Гором и ломанет… Но произошло неожиданное. В глазах Полторы Ноги вспыхнули обида и злость. Он без слов бросился на противника. Левую сторону лица Горома вдруг ожгло как огнем. Парень отскочил, сжимая кулаки, и лишь тогда сын кузнеца осознал: он только что у всех на глазах получил от этого недоноска, который и плевка-то его не стоит, хорошую оплеуху.
    Взревев, Гором ринулся на парня. Замахнувшись правой рукой, он в последний момент ударил левой — целя хромоногому в правый бок, под ребра. После такого удара, как хорошо знал Гором, человек валится с ног как подкошенный. И полдня надо стараться, чтобы привести его в чувства. Но задохлик Полторы Ноги как-то умудрился вертануться, и удар пришелся по его тщедушному тельцу вскользь. Впрочем, такому доходяге и этого оказалось достаточно. Парень прокатился по земле добрый десяток шагов. Гором собрался было одним прыжком настичь его и добить, но внезапно нутром ощутил опасность. А обернувшись, наткнулся взглядом на мастера Оттара.
    Тот стоял, уперев руки в бока, и смотрел на Горома в упор, серьезно и без улыбки.
    — Значит, с первого раза ты не понимаешь… Придется тебе еще один урок преподнести. Чтоб ты уж точно понял.
    Сначала Гором не сообразил, что мастер имеет в виду. А потом догадался: северянину, видно, старший мастер Герб о той драке, случившейся шесть дней назад, рассказал. Понял Гором, что сейчас отхватит и от этого мастера — на этот раз прилюдно. И захлестнул рекрута страх. Он втянул голову в плечи и забормотал что-то, смысла чего и сам не понимал… Но Оттар не стал его бить. А задохлик Полторы Ноги медленно поднялся, откашлялся, отплевался — и вдруг снова бросился в драку.
    — Стой! — рявкнул Оттар.
    Парень замер, тяжело дыша, морщась и кренясь на правый бок.
    — Мастер Оттар! — собравшись с духом, заговорил Гором. — Я ж это… по справедливости… Он же ж нас всех обманул, потому как — такому недоделанному испытание не пройти! Я его хотел к вам доставить, а он кулаками начал сучить. Вот, все они подтвердят, так оно и было!
    Новички молчали.
    — Аж Полторы Ноги испытание прошел, — сказал Оттар медленно, точно думая о чем-то другом, — и получил право называться рекрутом Училища. Так… Ты стой здесь, — ткнул он пальцем в Горома. А ты поди сюда, — поманил северянин Ажа. — У тебя, кажись, получится…
    Они отошли в сторону на несколько шагов: мастер Оттар и Аж Полторы Ноги. Гором остался стоять, окруженный новичками. Он не смел ни на кого поднять глаза, потому что казалось ему: как только он встретится с кем-нибудь взглядом, сразу хлестнет ему в лицо издевательский смех. Лишь раз он оглянулся на северянина и задохлика: Оттар втолковывал нечто Ажу, еще и показывая что-то руками, ногами, головой, всем телом…
    Горому показалось, что прошло никак не менее двух часов, когда его окликнул Оттар:
    — Рекрут Гором!
    — Да, мастер Оттар! — встрепенулся сын кузнеца.
    — Давай-ка, — сказал Оттар Горому, подталкивая к нему Ажа.
    — Но, мастер Оттар…
    — Никаких «но», — отрезал северянин и повторил. — Давай-ка.
    Горому не надо было пояснять, что означает это «давай-ка». Он медленно двинулся на парня, ожидая какого-то подвоха со стороны Оттара. Но северянин подчеркнуто держался поодаль, не выказывая никакого желания ввязываться в схватку. Аж скользнул вперед, проделав короткий выпад кулаком. Сын кузнеца легко ушел от выпада, в свою очередь ответив размашистым ударом. Аж тоже уклонился, и тоже — без видимых усилий. Они обменялись еще несколькими ударами, как бы ощупывая друг друга. Понемногу настороженность Горома проходила. А вот гнев разгорался все сильнее и сильнее. Подумать только — его заставляют всерьез биться с этим карликом, с этим недоноском, с этим наглым выскочкой-уродом!
    И он решился. Памятуя о ловкости Ажа, он не стал пытаться подловить его на точный удар. Начал действовать наверняка.
    Рекрут Гором, приблизившись на нужное расстояние, прыгнул на рекрута Ажа, широко раскинув руки. При всем старании у парня не получилось бы уйти от такого захвата. И в момент, когда на костлявой спине Полторы Ноги сомкнулись крепкие пальцы Горома, — последний испытал настоящее наслаждение. Одного движения хватит, чтобы затрещали эти хлипкие ребрышки, чтобы они сломались, острыми осколками пробуравив внутренности колченогого наглеца… Не торопясь, стараясь прочувствовать миг победы и насладиться ею, Гором начал давить противника…
    Аж отчаянно рванулся в медвежьем захвате, подгибая локти, стараясь высвободить прижатые к бокам руки. Это ему удалось лишь частично — он сумел поднять правую руку на уровень груди. Теперь кулак его упирался противнику в живот, а локоть — в предплечье. Гором ухмыльнулся при мысли о том, что сейчас Полторы Ноги рванется еще раз и, возможно, выпростает руку совсем. А дальше что? Будет совать свой кулачок ему в лицо? Ну нет, даже этого Гором теперь не допустит. До хруста сжав своего врага в гибельных объятиях, сын кузнеца откинул назад голову, чтобы с размаху врезать лбом в переносье Ажу.
    И тут что-то вдруг лопнуло в брюхе Горома. Сила ушла из его тела, руки разжались сами собой, ноги стали деревянными, а из утробы поднялся к горлу упругий ком. Гором плашмя грохнулся о землю. Все тело его сводило судорогой, перед глазами плыло, в брюхе творилось вообще нечто невообразимое — словно стая жаб елозила там, ожесточенно суча лапками, чтобы выбраться через горло наружу. Его вырвало, но облегчения он не испытал. Наоборот, стало еще хуже. Он закрыл глаза, чтобы не так тошнило, но его вырвало снова, и во рту стало жечь от едкого желудочного сока. И тогда же Гором ощутил, что штаны его мокры, а задница и задняя часть бедер испачканы в чем-то липком и теплом. В нос ударила вонь, и — как плохо Горому ни было — он все же сообразил, что воняет это вовсе не рвотой… С великим трудом он повернулся на бок. И, с мукой открыв глаза, увидел, что над ним стоит Аж, держит перед лицом кулак, из которого торчит указательный палец, — и оторопело на этот палец смотрит.
    Вокруг оглушительно гоготали.
    — Видали! — разобрал Гором в этом гоготе чей-то восторженный визг. — Одним пальцем! Одним пальцем этого здоровягу в брюхо ткнул, тот и сомлел…
    — Гляди, обделался! Честное слово — обделался!
    — Эх, и воняет же… Ну и вонь… Сейчас меня самого вывернет.
    — А это он нарочно дриснул, — авторитетно заявил кто-то, — чтобы, значит, его больше не трогали…
    От невыносимого позора Гором зажмурился.
    Но сильный толчок в бок заставил его снова открыть глаза. Теперь над ним стоял мастер Оттар.
    — Тебе брат Герб объяснял, да ты, видно, не понял, — начал говорить северянин, и многоголосый шум сразу стих. — Попробую теперь я — по-простому. Считаешь себя сильнее других, потому что на тебе мяса больше наросло? Твое мясо легче легкого и одним пальцем одолеть. Истинная сила в другом…
    Оттар замолчал и молчал довольно долго, пока новички снова не начали гомонить. Только Аж не произносил ни слова. Видимо, до сих пор был ошарашен тем, что так запросто — толчком пальца — победил здоровенного Горома.
    — Вы все здесь, — заговорил снова Оттар, — пока еще одинаково слабы. Поэтому нет смысла трясти друг перед другом своим мясом. Как стать по-настоящему сильным — этому-то мы и должны вас научить. Понял теперь?
    — По… понял… — простонал Гором, ничего не поняв.
    — А теперь вставай… вытряхни из портков все, что там ненужного… Утри рожу и веди новых рекрутов в Училище, — сказал Оттар и пропал из поля зрения рекрута.
    Гором попытался встать, и это у него получилось. Для того чтобы поднять глаза на новичков, ему понадобились все его душевные силы. И он был по-настоящему поражен, когда увидел, что никто уже не смеется. Но, случайно зацепив взглядом Ажа, Гором затрясся от ненависти.
    Ух, этот недомерок! Из-за него это все случилось, из-за него! Это он во всем виноват! Гадина колченогая!
    «Пресветлые боги! — беззвучно взмолился сын кузнеца. — Вайар Светоносный! Милостивая Нэла! Великий Андар Громобой! Дайте напиться его крови, а потом делайте со мной что хотите!»

    — Тот, кто приходит с миром, не скрывает себя с помощью магии, — сказал Эрл.
    — Это мера предосторожности. Я не мог знать, как примут меня… и господина Гархаллокса. Ведь мой облик напоминает облик эльфа… Хотя половина крови, которая течет во мне, человеческая. Отпустите меня! — прерывисто выпел полукровка, обращаясь к болотникам. — Ваша магия причиняет мне боль…
    — Мы будем удерживать тебя столько, сколько продлится действие заклинания, — сказал Кай. — За это время мы должны узнать, что ты такое и чего от тебя ждать. Освободить тебя здесь, среди людей, которым ты можешь причинить вред, мы не вправе.
    — Люди не враги мне! Я не собираюсь причинять им вред!
    — Говори кратко и по существу, — сказал Герб. — Сила Серых Плетей иссякает, и времени у тебя мало.
    Полукровка, растянутый на полу дымными плетями, мучительно поморщился. Видно было, что от малейшего движения и даже от каждого слова ему больно.
    — Я — Не Имеющий Имени, — проговорил он. — Я — плод любви Далирибиуса, Звездного Лучника, Играющего На Струнах Лунного Света и госпожи Милины, фрейлины ее величества королевы Шафталии Снежноволосой…
    — Впервые слышу о королеве с таким именем, — проговорила Лития. — Каким королевством она правила?
    — Название этого королевства вам ничего не скажет, ваше величество. Оно погибло в годы Великой Войны, и люди не сохранили памяти об… Имбусе.
    Эрл и Лития переглянулись.
    — Полукровок, подобных мне, — продолжал Не Имеющий Имени, — Высокий Народ истребил вскоре после Великой Войны. Нас отыскивали и уничтожали безо всякой жалости — потому что само наше существование оскорбляло эльфов. Посудите, ваше величество… — полукровка выгнул шею так, чтобы взглянуть на короля, — как бы люди относились к уродам, которые рождались бы от противоестественной связи человека и пса?.. Мне удалось выжить. Долгие сотни лет я скитался по землям людей, постоянно страшась того, что меня однажды найдут и… убьют. Я никогда не был в Тайных Чертогах и вынужден был жить так, как живут люди. Годы шли, и я старел. Вне Тайных Чертогов время идет по-другому. Здесь, в мире людей, жизнь моя летит к финалу в десять раз быстрее. В конце концов я понял, что мне осталось совсем немного — каких-нибудь пять-шесть тысяч лет. Высокий Народ никогда не признает меня за своего. Людям я тоже не мог открыться, потому что тогда и эльфы смогут меня увидеть. Влачить жалкое существование изгоя и дальше — до тех пор, пока я не исчерпаю положенный мне срок, — вот и все, что мне оставалось. Но я… я решил бороться. За свое право войти в Тайные Чертоги и жить там той жизнью, которой я достоин. Но войти в Чертоги я могу лишь в том случае, если они опустеют. Я объявил войну Высокому Народу, но не мог победить… Против эльфов я был беззащитен и безоружен. Но я стал искать оружие, и я нашел его…
    Пока он говорил, дымные плети слабели, утончались — и обвисали. Болотники уже не пытались натягивать их, потому, возможно, что не хотели испытывать их прочность. И Не Имеющий Имени получил возможность опустить руки, уперев их в пол, и выбрать для себя позу поудобнее.
    — За то время, пока я скитался среди людей, я заметил одну закономерность, — заговорил он свободнее и громче, — Высокий Народ последовательно и скрупулезно изымает из мира людей тех, кто мыслит иначе, чем другие; тех, кто способен выдумать что-то новое. Все это могло означать только одно: эльфы не хотят, чтобы человечество развивалось. Вот в чем их слабое место! Сильное человечество — и есть оружие, могущее сокрушить Высокий Народ.
    — Мне нравится то, что ты говоришь, — произнес Герб.
    Судя по лицу королевы, ей тоже пришлись по душе слова полукровки. Эрл, наблюдая за пленником, хмурился.
    Истончавшие плети еще держали руки Не Имеющего Имени, но уже совсем не мешали ему двигаться. Приободренный реакцией Герба, он приподнялся и сел, скрестив длинные ноги, положил руки на колени.
    — Я начал действовать, — говорил он. — Опережая эльфов, я находил выдающихся магов, историков, математиков, механиков, поэтов, алхимиков, астрономов… Я укрывал их в месте, куда никогда не смог бы проникнуть ни один из представителей Высокого Народа. Там они жили и творили, ни в чем не зная нужды. Умирали одни, оставляя после себя свои изобретения и записи, а я приводил других… Это тайное место я назвал — Скрытая Библиотека. Со временем Библиотека стала настоящей сокровищницей знаний. Признаться, иногда меня поражало величие человеческого гения — многие вещи и устройства из тех, что хранились в Библиотеке, были выше моего понимания. Даже моего понимания!
    — Это так, ваше величество! — встрял в речь полукровки Гархаллокс — маг сидел прямо на полу, широко раскинув ноги; он затрудненно дышал и, морщась, мял ладонью свой балахон на груди. — Мне самому удалось побывать в Скрытой Библиотеке… К сожалению, сразу перед тем, как она перестала существовать…
    — Она перестала существовать? — живо переспросил Эрл, явно заинтересовавшийся этой частью рассказа Не Имеющего Имени.
    — Увы, это так, — ответил полукровка. — Эльфы обнаружили Библиотеку… по вине одного из ее Хранителей. Им удалось перебросить туда ратников Линдерштерна, и… Я уже ничего не смог сделать. Если бы попытался… я бы погиб сам. Да… Скрытая Библиотека, которую я создавал сотни лет, теперь уничтожена, и все те сокровища, что хранились в ней, уничтожены также. И, когда это произошло, я думал, что все кончено. Все, для чего я жил и на что надеялся, — пошло прахом. Но, как и досточтимый господин Гархаллокс, я прослышал о переменах в Гаэлоне. И вот мы здесь.
    Плети почти истаяли, превратившись в призрачные нити. Не Имеющий Имени выпрямился (глядя на него, с трудом поднялся на ноги и архимаг) и, с высоты своего роста окинув взглядом присутствующих, закончил — несколько более высокопарно, чем того требовал момент:
    — И я, и досточтимый Гархаллокс — мы всю жизнь сражались за то, за что теперь приготовились сражаться вы. Мы потерпели поражение в этой войне, но мы не сломлены. Сама судьба свела нас вместе, ваше величество… досточтимые рыцари… И значит, предначертано нам отныне биться бок о бок.
    Договорив, Не Имеющий Имени встряхнул руками, как бы ожидая, что призрачные путы тотчас спадут с него. Но дымные плети, напротив, потемнели и стали толще, обретя материальность. Полукровка поднял брови, поджал тонкие, точно нарисованные на белом лице губы… но ничего не сказал.
    Генерал сэр Айман и его стражники смотрели на происходящее во все глаза. Мало кто из них понимал, о чем здесь вообще говорят. Но на лицах тех, кто понимал, отражался страх.
    — Я не верю своим ушам… — криво усмехнулся Эрл, явно начинающий произносить какую-то фразу.
    — Позвольте, ваше величество? — почтительно прервала его Лития. И, получив разрешение, задала вопрос Не Имеющему Имени: — Скажи нам, как так получилось, что Высокий Народ истребил всех полукровок, а ты — выжил? Где ты прятался?
    Не Имеющий Имени чуть помедлил прежде, чем начать говорить. Очевидно, совсем не такой реакции он ожидал на свою речь.
    — Я избрал своим убежищем человеческий разум, — ответил он.
    — Говори яснее, — потребовала Лития.
    — И короче, — добавил Кай.
    На лбу юного рыцаря вспухли капли пота. Рука Герба, с которой текла одна из дымных плетей, удерживающих полукровку, подрагивала. Болотникам было непросто не давать заклинанию угаснуть. Но они не собирались освобождать своего пленника. Тот понял это. И в глазах его, нечеловечески громадных, замерцали алые огоньки тревоги.
    — Это трудно объяснить даже сведущему магу, — заговорил он. — Я научился… сливаться с избранным мною человеком. Целиком — и телом, и духовной сущностью. Человек оставался самим собою, он говорил, действовал и даже мыслил, как и раньше, но… в нем был я. Я мог просто дремать в его разуме, лишь наблюдая за происходящим через его глаза, а мог и управлять его телом и его помыслами. За века своих скитаний я довел это искусство слияния до совершенства. Только так я мог утаиться от всеведущих эльфов, только так я мог выжить. Со временем я приноровился, покидая очередное тело, забирать с собой память того, кто носил меня в себе. Это очень полезно — постепенно накапливать в себе чужой опыт. Сейчас я даже затрудняюсь сказать, память скольких людей содержит мой разум. Я владею доброй сотней языков, на половине из которых, правда, люди уже не говорят. Я знаю тысячи заклинаний, я умею вытесывать скульптуры, обжигать горшки, свободно владею многими видами оружия, могу играть на любом музыкальном инструменте, слагать баллады… Всего и не перечислишь.
    — А что делалось с человеком, когда ты покидал его? — спросила Лития.
    Полукровка досадливо поморщился — как морщится взрослый, пытаясь объяснить ребенку то, что тот понять еще не в силах:
    — Он оставался жить во мне. Своей памятью, мыслями, чувствами… А его тело… В конце концов, это всего лишь человеческое тело, хрупкая, несовершенная оболочка, обреченная на распад после короткого мига существования.
    — Подумать только… — негромко выговорила Лития, повернувшись к Эрлу. — Тысячи лет он ходил по земле… Сколько же людей он загубил, чтобы сохранить собственную жизнь?..
    Полукровка, явно не ожидавший, что разговор повернет в такое русло, посмотрел на Гархаллокса, словно безмолвно просил помощи. Маг едва заметно качнул головой, давая понять, что помочь здесь и сейчас он ничем не может.
    — Да, я был вынужден поступать так, как поступал! — заговорил снова Не Имеющий Имени. — Иначе было нельзя.
    — Ты убивал людей… — полувопросительно проговорил Кай.
    — Убивал? Нет… Я же говорю — они все еще живут во мне. Их тела мертвы, но сами они живут, и будут жить еще очень долго. Гораздо дольше того, на что они могли бы рассчитывать, находясь в собственных телах. Можно сказать, я принес им благо…
    Он уже понимал, что все идет не так. Он начал нервничать. И его чувство тревоги распространялось вокруг него, подобно дыму тлеющей звериной шкуры. Сначала тоненько звякнуло, треснув паутинной сетью, чудом уцелевшее громадное зеркало у дальней стены Парадного зала. Потом едва заметно зашевелились обломки мебели на полу. Потом у одного из стражников вдруг встали дыбом волосы, а у другого — обильно потекли слезы. Лития сильно побледнела и стала дышать чаще и глубже. Эрл взял ее за руку. Теперь король смотрел на полукровку совсем иначе, чем несколько минут тому назад.
    — Я живу многие тысячи лет… — голос Не Имеющего Имени засвистел надреснутой свирелью, — я очень сильный маг… Я знаю об эльфах такое, чего не знает о них ни один из людей, — ведь я сам наполовину эльф. Я действительно буду вам полезен, ваше величество!
    — Мне ты не нужен, Не Имеющий Имени, — сказал Эрл. После тех слов, которые полукровку вынудила произнести Лития, король испытывал по отношению к нему только мстительную злобу.
    — Вы совершаете ошибку, ваше величество! — воскликнул Гархаллокс. — Неразумно отвергать службу того, кто искренне ее предлагает!
    — Неразумно с твоей стороны и при твоем достаточно пока шатком положении давать мне подобные советы, — резко ответил магу Эрл.
    — Я… просто не понимаю, ваше величество… Вы приняли на службу господина Гархаллокса, а ведь он куда менее сведущ и опытен в искусстве магии, чем я…
    — Ты уже слышал мое слово, Не Имеющий Имени, — сказал Эрл. — Я не собираюсь повторять то, что уже говорил.
    И тогда Не Имеющий Имени обратился к болотникам. Судя по тому, что по стенам зала побежали, словно ящерки, молниеносные огненные всполохи, а у генерала Аймана и у половины его стражников пошла носом кровь, — полукровку обуял самый настоящий страх.
    — Досточтимые сэр Кай и сэр Герб! — тонко выкрикнул он. — Ведь у нас с вами, у всех нас — у его величества, у господина Гархаллокса — одна цель!
    Болотники переглянулись. И опустили руки. Дымные плети, держащие полукровку, вспыхнули множеством алых всполохов и мгновенно угасли. Не Имеющий Имени, разминая запястья, облегченно выдохнул:
    — Я рад… Я искренне рад, что вы приняли верное решение.
    — Мы не оглашали тебе свое решение, — сказал Герб. — А оно таково… — Герб глянул на Кая и, получив от него кивок, договорил: — Ты должен покинуть Дарбионский королевский дворец. И еще… говоря о том, что у нас, у его величества и у господина Гархаллокса одна с тобой цель, — ты ошибаешься.
    — Что? Разве вы не полагаете Высокий Народ своими врагами? Разве вы не стремитесь уничтожить его?
    — Высокий Народ — наши враги, — подтвердил Кай. — Но, сражаясь с ними, мы имеем своей целью уберечь человечество от их пагубного влияния. Это наш Долг. Это же считает своим Долгом и господин Гархаллокс. А ты решил противостоять эльфам только ради того, чтобы войти в опустевшие Тайные Чертоги, где, как ты считаешь, тебя ждет долгая и беспечная жизнь. Ты жаждешь гибели Высокого Народа только ради того, чтобы и самому стать одним из них. Единственным и последним — из них.
    — У нас один враг… И в случае победы каждый получит то, на что рассчитывает, то, что ему более выгодно. Это же логично…
    — Сражаться на стороне человечества в этой войне имеет право лишь человек, — сказал Кай.
    — Но почему? — воскликнул полукровка. — Кто установил это правило?! Это же… в конце концов неумно — отвергать сильного союзника. Чего вы боитесь? Предательства? Вот это уже совершенно невозможно, ибо эльфы никогда не пойдут на союз со мной! Вы вступаете в войну ради блага всего человечества, я — чтобы спасти собственную жизнь! В конце концов, моя причина желать победы гораздо сильнее!
    — Вот в этом ты ошибаешься, — сказал Герб.
    — Но почему? Что может быть яростнее, искреннее и неколебимее для живого существа, чем жажда жизни?
    — Понятие Долга, — кратко ответил старик-болотник. — Коим обладает — коим способен обладать — только человек. И никто более.
    — Человек! Он всего лишь часть природы! Как и все живое: звери, птицы, рыбы… гномы, огры, тролли… даже эльфы! Все мы дети того сущего, что окружает нас. Все мы подчиняемся одним и тем же законам. Все мы хотим есть, пить, размножаться… Хотим жить! Что такого особенного можно предположить в человеке, чего лишены другие живые существа?
    Болотник пожал плечами. Для него ответ на этот вопрос был очевиден.
    — Это же очень просто, — проговорил он. — Все феномены природы несвободны. Такого не может быть, чтобы нечто в природе могло существовать иначе, чем оно существует. Летом — не может выпасть снег, а зимою — никогда не расцветут цветы. Волк питается дичью, а заяц — травой и кореньями. Гномы добывают руду в темных недрах гор и варят металл, а тролли ловят рыбу на болотах и в поймах рек. Если изменить условия жизни этих существ, они погибнут. Когда в Скалистых горах кончились залежи руды, что сталось с гномами, которые жили там? Они ушли оттуда, теперь подземелья Скалистых гор опустели… Когда жители южных рубежей Гаэлона стали осушать болота, чтобы иметь больше земли для построек и пастбищ, разве тамошние тролли удержались в своих жилищах?.. Ты сам никогда не был в Тайных Чертогах, однако не видишь смысла в своем существовании вне их… Все феномены природы несвободны. Свободен лишь человек. Потому что он имеет право выбора. Он может жить, подчиняясь тем или иным условиям, но он должен изменять их — потому что только так он становится человеком. В природе все и вся подчинено соответствующим причинам, все происходит — вынужденно. А человек достигает того, чего достигает, — свободным усилием. В этом и состоит суть Долга. Сделать из человека, который видит себя частью природы и потому не может считаться человеком в истинном значении этого слова, — Человека. То есть того, кто стоит над природой. Кто идет дорогою Долга. Теперь ты понимаешь, Не Имеющий Имени, почему брат Кай говорил тебе, что сражаться на стороне человечества имеет право только человек?
    Полукровка промолчал.
    — А кто ты сам, Не Имеющий Имени? — спросил его Кай. — Ты можешь ответить на этот вопрос сам себе?
    Полукровка молчал.
    — Ты — один из Высокого Народа? — задал еще вопрос Кай.
    — Нет! — быстро ответил полукровка. — Я не эльф!
    — Да, — кивнул юный болотник. — Ты не эльф. В противном случае ты давно уже был бы мертв. Потому что Твари подлежат уничтожению. Ты — человек?
    Не Имеющий Имени, кажется, хотел было ответить утвердительно, но осекся, бросив мимолетный взгляд на Герба.
    — Получается, у меня нет выбора? — тихо проговорил он. — Я не смогу стать… человеком… в вашем понимании этого слова?
    — В истинном понимании этого слова, — поправил его Кай.
    — Ты так ничего и не понял, Не Имеющий Имени, — сказал Герб. — У тебя есть выбор. Тебе нужно лишь сделать его. А прежде всего — осознать необходимость этого. У тебя ведь даже имени нет… Приходи, когда будешь готов… стать человеком. Но сейчас — ты должен уйти.
    — Вы прогоняете его? — устало произнес Гархаллокс. — Пусть он хотя бы останется во дворце! Пусть он… станет рекрутом вашего Училища! Ведь все королевство знает о том, что каждый может стать рекрутом!
    — Каждый человек, — поправил Гархаллокса Кай.
    — В его жилах течет человеческая кровь, — не сдавался маг. — Как и в ваших, сэр Кай. А вы могли бы поручиться за то, что среди ваших предков не было не-людей? В древности представители разных рас: Высокого Народа, Маленького Народа, людей и огров, троллей и орков — общались между собой гораздо плотнее, чем в нынешние времена. Разве кого-нибудь удивляет, что в поселках, расположенных близ гор, где находятся гномьи рудники, редко встретишь человека, чей рост превышает средний? Сэр Кай… простите меня, но… вы сами уверены в том, что все ваши предки были людьми?
    — Нет, не уверен, — ответил Кай. — Откровенно говоря, — просто добавил он, — кроме матушки и деда, я из своей семьи никого и не знал. Отца никогда не видел. Матушка говорила, что он был странствующим рыцарем… Но теперь я сомневаюсь в том, что это правда. Единственное, что мне досталось от отца, — это имя. Меня назвали в его честь. Да, и еще… мечта стать когда-нибудь таким, как он. Отважным и благородным рыцарем.
    — Вот видите!.. — многозначительно произнес Гархаллокс.
    Кай ненадолго задумался. И, как бы сомневаясь, посмотрел на Герба:
    — Брат Герб?
    — Нет, — качнул головой старик-болотник. — Он сведущ в магии гораздо больше остальных рекрутов. И он гораздо более умелый воин. Но вместе с тем — он… менее человек, чем они. И вовсе не потому, что в нем смешалась кровь людей и Высокого Народа. Ему нужно не Училище, брат Кай.
    И Кай кивнул, поняв, видимо, что имеет в виду Герб.
    — Вы отпускаете его? — воскликнула Лития. — Он же повинен в смерти множества людей! Ваше величество!..
    — Никто не может быть наказан без суда — так гласит закон королевства Гаэлон. — Эрл с некоторым сожалением покачал головой. — А мне сдается, трудно будет найти доказательства этих убийств.
    — Сэр Кай! Сэр Герб! — обратилась королева к болотникам. — Ведь ваш Долг — оберегать людей. Почему вы отпускаете убийцу, да еще оставляете за ним право — вернуться?
    — Наш Долг — оберегать людей от Тварей, — сказал Кай. — Это существо нельзя полагать Тварью. Но и нельзя считать человеком. Не Имеющий Имени сам должен определиться.
    — Но он убивает людей!
    — Как и многие другие люди, не осознавшие себя людьми, убивает, чтобы выжить самому.
    — Покинув сейчас дворец, он снова начнет убивать! Потому что вынужден будет убивать! Его необходимо взять под стражу!
    — Его нельзя брать под стражу, — сказал Кай. — Тогда он лишится возможности выбора — жить ему так же, как и раньше, или изменить свою жизнь.
    — Ваше величество! — Королева довольно сильно дернула Эрла за руку. — Почему вы молчите? Решать — вам!
    Король взялся за подбородок, мучительно сморщился. «Эта задача слишком сложна для него», — сразу же поняла Лития, ощутив досаду и разочарование.
    — Пусть он… оно… Пусть Не Имеющий Имени сам скажет, — сообразил наконец король, — что он намерен делать, когда… если он покинет дворец.
    Полукровка довольно долго молчал. Потом проговорил, не глядя ни на кого из присутствующих:
    — Я могу сказать лишь одно. Жить так, как я жил раньше… убегать и прятаться… я больше не буду. За тысячи лет мне это надоело.
    — Верное решение, — сказал Кай. — Я могу дать тебе совет, Не Имеющий Имени. Отправляйся туда, где тебе не нужно будет прятаться, принимая чужие обличья. Туда, куда Высокий Народ уж точно не сунется.
    — Есть такое место на землях Шести Королевств? — поднял голову полукровка.
    — Да, — ответил Кай. — Болотная Крепость Порога. Отправляйся туда, Не Имеющий Имени. И возвращайся в Дарбион, когда заслужишь себе имя.
    — Желаю удачи, Не Имеющий Имени, — проговорил Герб.
    Полукровка ничего не ответил на это.
    — Прости, Не Имеющий Имени, — сказал ему Гархаллокс. — Я не мог знать, что так все сложится.
    Но полукровка и не взглянул на мага. Он медленно — будто ожидая, что ему помешают — поднял руки. Свел их над головой и замысловато сплел пальцы. Тотчас высокая и тонкая его фигура помутнела и задрожала, потеряв реальность и превратившись в размытое изображение в воздухе. Спустя два удара сердца полукровка Не Имеющий Имени исчез.
    И сразу же, затрещав, втянулись в каменный пол черные колючие стебли, закрывающие дверь, — она тут же распахнулась. Толпа вооруженных стражников перекатилась через порог в помещение Парадного зала… И замерла, подчинившись жесту короля.
    — Подите вон, — недовольно отмахнулся от них Эрл. — И пусть двери остаются закрытыми.
    Удивленно гудя, толпа отхлынула обратно в коридор. Створки двери захлопнулись. Эрл подозвал к себе генерала Аймана.
    — То, что произошло здесь, — сказал король, достаточно громко для того, чтобы его слышали все присутствующие в зале, — должно и остаться здесь. Понимаешь меня, сэр Айман?
    — Да, ваше величество… — выдохнул бледный генерал.
    — Или лучше будет?.. — вдруг задумчиво проговорил Эрл, выразительно посмотрев на Гархаллокса.
    — Приказывайте, ваше величество! — с готовностью встрепенулся маг.
    — Нет смысла применять магию, чтобы закрыть рты стражникам, ваше величество! — подал голос Герб. — Во-первых, как мне кажется, неправильным будет что-либо скрывать от своих подданных. А во-вторых… те, которые перед лицом жуткой опасности не ринулись прочь, спасая свои шкуры, а остались здесь защищать своего короля, — и есть верные ваши слуги. Им достаточно всего лишь вашего приказа.
    — Благодарю тебя, брат Герб, — проворчал Эрл. — Но позволь мне хоть что-то решать как королю!
    — Я всего лишь осмеливаюсь давать советы, ваше величество.
    — Повторяю свой приказ, — обратился король к страже. — То, что произошло сегодня здесь, здесь должно и остаться!..

    Спустя четверть часа королевская чета уединилась в своих покоях. Эрл, сбросив камзол, со вздохом облегчения упал поперек кровати, большим своим телом сорвав полог балдахина. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, стараясь вытолкнуть из своей головы мысли обо всем, происшедшем сегодня. Боги, почему нельзя хоть ненадолго отвлечься от дел и позволить себе, как это принято у всех венценосных молодоженов, месяц сладких пенок — путешествия вдвоем в отдаленный замок, безмятежное время, когда супруги принадлежат только самим себе?
    Эрл открыл глаза и приподнялся.
    Лития стояла у окна, хмурясь и покусывая губы. Королева о чем-то напряженно размышляла.
    — Лисичка… — позвал Эрл, приглашающе похлопывая ладонью по постели рядом с собой.
    Королева медленно обернулась.
    — Послушай, — вдруг проговорила она. — Нашего сына… когда он родится и немного подрастет, обязательно нужно отправить на службу в Болотную Крепость Порога. Именно такой король — проведший несколько лет на Туманных Болотах — нужен Гаэлону.
    У Эрла дернулся уголок рта.
    — Ты хочешь сказать, что я?..
    — Нет-нет, — торопливо перебила его Лития. — Нет. Ты — лучший правитель королевства из всех, кого можно представить. Сейчас. Но ведь, когда вырастет и возмужает наш сын, у нас уже будет другой Гаэлон.
    Король вздохнул и, сместившись к краю постели, сел. Лития все так же смотрела на него, но взглядом затуманенным, невидящим.
    — Иди ко мне, — позвал Эрл.
    — Не сейчас, — тихо ответила королева. — Погоди…
    Эрл опрокинулся на постель, забросил руки за голову.
    «Наш месяц сладких пенок подошел к концу, — подумал он, — и она снова сделалась… такой, какой была до свадьбы… Недолго осталось ждать того дня, когда она, — король невесело усмехнулся, — снова натянет свой мальчишеский костюм…»
    Следующая мысль была горька. Долго, очень долго Эрл хранил ее глубоко на дне своего сознания, изо всех сил стараясь не пустить на поверхность.
    «Пожалуй, она никогда и не любила меня, — думал он, — по-настоящему. Как об этом поется в балладах… Теперь, когда она принадлежит мне целиком и полностью, я это могу определить точно. Я это чувствую яснее, чем когда-либо… — А впрочем, — продолжил он мысленный диалог с самим собой, когда Лития, тихо простившись, покинула покои, — может быть, все вот это… что у нас, — и есть любовь? И в жизни так у всех. А эти баллады… нужны только для безусых сопляков и старых дев».
    Он невесело усмехнулся в одиночестве.
ГЛАВА 4
    Ничего тяжелее нет, чем когда над тобой потешаются, — вот что понял Гором за последние два дня. Поневоле ему вспоминался Калк Криворотый, дурачок из его деревни, которому Гором, бывало, то задницу медом вымажет, чтобы тот извертелся в попытках ее облизать, то вместо жевательной смолы даст кусок окаменелого собачьего дерьма… Но одно дело — Калк Криворотый, ему от таких забав ни жарко ни холодно, он даже и сам хихикал, когда над ним ржали деревенские весельчаки, — на то он и дурачок. А совсем другое дело — сам Гором. Попробовал бы кто раньше посмеяться над ним, да что там посмеяться… Взглянуть косо — и то опасались.
    А теперь…
    Куда бы ни шел Гором, чем бы ни занимался — всюду его преследовал приглушенный смех за спиной. И ладно бы только приглушенный и только за спиной. К парню подходили и в открытую хлопали по плечу, совали под нос палец и спрашивали что-нибудь вроде:
    — Чем пахнет?
    — Ничем… — корежась от злости, отвечал Гором.
    — То-то, — отвечали ему, шутя тыкали пальцем в живот и после этого повторяли вопрос: — А теперь?
    Или кто-нибудь с невинным видом интересовался:
    — Ты, малый, за обедом хорошо поел?
    — Ну и что?.. — чувствуя подвох, в свою очередь спрашивал Гором.
    — А то, что ежели хорошо поел — то близко ко мне лучше не подходи. Не надо близко. А то кто его знает…
    Бывало, мужики и вполне сочувственно заговаривали с парнем:
    — Это как же оно так получилось-то? Одним пальцем и такого здоровягу уходили… Чего-то не верится даже, хотя многие это видели. Скажи, паря, правда тебя Аж Полторы Ноги одолел? Правда? А то, может, врут?
    — А правда, — сыпались и дальше вопросы, — что у тебя, малый, кишки ротом полезли?
    — Да не ротом… — затеивали мужики обсуждение уже между собой. — Как они ротом-то полезут? Они другой ход найдут…
    — Да какой бы ход ни нашли, все одно их надобно же обратно запихнуть… Без них, без кишков-то, и жизнь не жизнь. В них же едят, в кишки-то…
    — Эй, малый! Как кишки-то запихивал обратно? Эй! Куда пошел-то? С тобой разговаривают…
    Сколько раз мутнело от гнева перед глазами у Горома, сколько раз руки сами собой сжимались в кулаки, сколько раз сердце ныло от нестерпимого желания вколотить кому-нибудь из насмешников нос в глотку… Но он себя сдерживал. Он даже и не знал, что обладает такой силой воли. А впрочем, это вовсе и не сила воли была. Это была слабость, это был — страх. Дважды он затевал драку, и дважды его на этом ловили и наказывали… Да как наказывали! И Гором не сомневался, что — даже если и удастся ему подловить особо усердствовавшего в насмешках рекрута в укромном уголке — тут же в этом уголке окажется и кто-нибудь из мастеров… Не успеет он отвести душеньку… Что у них, у этих мастеров, дополнительная пара глаз на макушках, что ли?
    Но самое чудовищное состояло в том, что после той памятной драки паскудного задохлика Ажа рекруты превозносили до небес. Молодняк — сопливые мальчишки, сумевшие пройти первое испытание на Бычьем Роге — ходил за этим ублюдком табунами. И на занятиях следили за ним даже старательнее, чем за мастером, который эти занятия вел…
    Ух, как ненавидел Гором Ажа Полторы Ноги! Никого и никогда он так не ненавидел, как этого колченогого дохляка! Ему даже во сне снилось, как он подкрадывается к Ажу сзади, накидывается на него, как пес на куренка, — и душит, душит…
    Три дня прошло с того чудовищного для Горома происшествия у подножия Бычьего Рога. И на исходе третьего дня сын деревенского кузнеца понял, что больше не выдержит всего этого кошмара. Все, с него хватит! Бесконечные насмешки, тупые шутки, хихиканье и гогот, да еще — гадина Аж, постоянно попадающийся на глаза.
    Да еще задания, которые давались рекрутам (теперь эти задания мастера стали называть — уроки), становились все непонятнее и все труднее. Как на то рассчитывал Гором, мастер Кай не забыл о том, что каждый рекрут должен научиться жонглировать десятью камнями, — и рекруты все так же упражнялись в этом бесполезном мастерстве ежедневно и по нескольку часов. А те, кто не мог удерживать в воздухе одновременно меньше четырех камней (к таким относился и Гором), занимались жонглированием еще по два часа после того, как все остальные рекруты шли спать.
    К этому идиотскому подкидыванию камней последние три дня добавились следующие уроки: рекрутов учили грамоте и счету. Гором выписывал веточкой на земле загогулины, долженствующие обозначать звуки живой речи, и потел от умственных усилий и злости по отношению к умникам, которые постигали эту науку быстро и с охотой. Кому нужна эта грамота? Всем известно, человеку, состоящему на королевской службе, достаточно уметь собственное имя написать — и все, и достаточно… Со счетом тоже оказалось не так просто. Гором быстро выяснил, что умение складывать и вычитать числа, — это еще далеко не все. Числа, как обнаружилось, обозначаются вовсе не палочками (так вел свою бухгалтерию отец Горома — сколько медяков ему заказчик должен, столько корябалось и царапин на стене кузницы), числа записываются определенными значками. И при помощи этих значков, получается, можно задавать любые вопросы и получать любые ответы. Ну, если, конечно, понимать, что к чему… А Гором не понимал. И не желал понимать.
    Так парень, в первые дни красовавшийся перед другими рекрутами как первый по силе и ловкости, сейчас споро и неуклонно катился в разряд отстающих… Осознавая это, он даже и не старался.
    Потому что мысль бежать из этого проклятого Училища уже возникла в его голове на следующий день после драки с Ажем Полторы Ноги. И вызрела, словно плод, в тот вечер, когда Гором случайно подслушал разговор рекрута Якоба, сыночка графа Матиана, и мастера Оттара. Дело было на кухне, где Гором, изнывающий от скуки и отвращения, чистил картошку, а Якоб пыхтел и отдувался на соседней лавке с пустым кожаным мехом на коленях — графский отпрыск только что натаскал воды для громадного котла, в котором варили незамысловатый ужин для всего Училища.
    Верзила-северянин появился в дверном проеме, заслонив мощными своими плечами свет потухающего солнца. Узрев отдыхающего Якоба, он нахмурился.
    — Вода — все? — коротко осведомился мастер.
    — Все, мастер Оттар, — простонал Якоб, отирая лицо от пота.
    — Дров маловато, — оценил Оттар, окинув взглядом кучу сваленных на полу чурок. — Давай-ка, принеси еще столько же. А тебе, — обратился он к Горому, — пошустрей надо бы ножиком орудовать. Чего рассусоливаешь? Скоро ночь, а у тебя ни хрена не готово. Не приноровился, видать, кухарить? Ничего, приноровишься. Значит, на тебе, рекрут Гором, следующие два дня — завтрак, обед и ужин. То бишь готовка, вода, дрова и мытье плошек. Понял меня, рекрут Гором?
    — Понял, мастер Оттар, — буркнул Гором.
    От такой перспективы сыну кузнеца тут же захотелось утопиться прямо в котле.
    — Э-э… мастер Оттар, — поднялся с лавки Якоб. — У меня есть к вам разговор…
    — Валяй, говори, — разрешил северянин. — Но, ежели речь твоя будет о том, что негоже тебе, благородному господину, жратву для черни готовить, ждут тебя, рекрут Якоб, два дня таких же подвигов, какие завтра начнет вершить рекрут Гором.
    Весьма довольный своим остроумием, Оттар густо хохотнул.
    — Нет, нет, — закрутил головой Якоб. — Я совсем не о том… Я же понимаю… Я вот о чем поговорить с вами хотел…
    Он подозрительно покосился на Горома, но и это северянину не понравилось.
    — Есть что сказать, скажи здесь, — потребовал он. — У рекрутов друг от друга секретов быть не может.
    Якоб вздохнул. И, понизив голос до шепота, торопливо стал вещать, что, дескать, он в родовом замке привык к совсем другим блюдам, а от рекрутской кормежки у него рези в животе и по ночам такое бурчание, что спать невозможно не только ему самому, но и тем, кто помещается на ближайших к нему лежанках. И не разрешит ли ему, Якобу, мастер Оттар хотя бы некоторое время питаться отдельно от остальных.
    — Это вовсе не потому, что я… что я… благородных кровей. Я правила Училища уже понял. Я потому что… плохо мне. Болею я от этой пищи. Разве рекрутам запрещено лечиться, если они заболеют? Мне мои слуги могут еду приносить. Или, если этого нельзя, я могу кого-нибудь другого посылать в трактир. Или сам могу ходить…
    — Рекрутам запрещено покидать Училище без особого на то позволения мастеров, — сказал Оттар.
    — Так вы бы и позволили, мастер Оттар… — робко попросил Якоб. — Я бы… хм… я бы… это самое… Я бы… ну… Я и вам бы чего-нибудь приносил, — собравшись с духом, договорил он. — А деньги у меня есть, не беспокойтесь, вот…
    И он постучал по маленькой поясной сумочке. В сумочке глухо звякнули монетки. Гором моментально прикинул, что, скорее всего, вовсе не медяки там, а полновесное серебро. А может быть, даже и золотые гаэлоны…
    — После того как рекрут Гором два дня будет кормить своих товарищей, то же самое предстоит и тебе, рекрут Якоб, — сухим, как песок, голосом проговорил Оттар. — И не два дня, а все четыре. Может, сготовишь что-нибудь такое, чего твое брюхо стерпит. А кошель свой… — северянин глянул на графского сыночка с явным презрением, — можешь выкинуть. Здесь он тебе точно не понадобится.
    Сказал так мастер Оттар, круто развернулся и вышел. Якоб еще раз вздохнул и побрел за дровами.
    А Гором уже не думал о том, что ему предстоит два дня подряд все немногочисленное свободное от уроков время убивать на кухонную работу. Потому что все мысли сына кузнеца были заняты тем, что с такими денежками, которые без толку висят на поясе Якоба, на воле можно неплохо прожить! Очень даже неплохо…
    И план в его голове сложился сам собой.
    — Следующей ночью… — вслух проговорил Гором и тут же испуганно огляделся по сторонам — не подслушал ли его кто. Никого не увидев, он повторил, ухмыльнувшись: — Следующей ночью…

    Башня Училища имела три яруса, на каждом из которых располагались помещения, где когда-то жили стражники Дарбионского королевского дворца. Сейчас на первом ярусе башни ночевали рекруты. Постелями, подушками и покрывалами служили им собственные плащи, куртки и рубахи. Где спали мастера Училища — и спали ли они вообще, — не знал никто.
    Когда на темный небосвод выкатился Небесный Странник, Гором осторожно поднял голову. Холодный свет звезды, проникая в башню через высокие и узкие окна, заливал громадное помещение, освобожденное от полусгнивших перегородок, серебрил неподвижные во сне тела рекрутов, спящих прямо на полу, вповалку… «Словно овцы в загоне», — подумал парень.
    Он поднялся на ноги, разминая затекшее от долгого лежания тело. Неожиданно громко хрустнули плечевые суставы, и рекрут вздрогнул, испугавшись, что кто-нибудь проснется. Но тут же широко улыбнулся. Вот уж чего не следует бояться… Люди так выматывались в течение дня, что можно было по головам ступать, все равно никто бы и не подумал открыть глаза. Тем более если даже и предположить, что кто-то сейчас не спит, вряд ли этот кто-то расслышит хруст суставов Горома за многоголосым переливистым храпом, наполнившим башню доверху, словно пиво — кружку.
    Сам же Гором ощущал необычайный прилив сил. Подумать только, уже утром он будет полностью свободен! Да еще и с приличной суммой в кармане драных штанов!
    Где спал Якоб, Гором приметил еще с вечера. Но сначала надо было обделать кое-какое дельце…
    Он сделал несколько шагов, перешагивая через похрапывающих рекрутов. Кулаки сжимались и разжимались, точно парень проверял мощь крепких своих пальцев. Да особых усилий ему и не понадобится… Стиснуть хлипкое тонкое горло спящего калеки — чего может быть проще? С этим и ребенок справится…
    Внезапно Гором остановился и нахмурился. Там, где должен был спать ненавистный Аж Полторы Ноги, было свободное место — серебряный звездный свет холодил истертые камни пола. Рекрут огляделся. Нет, он не ошибся. Вот именно сюда улегся колченогий выродок. Справа: Прастур Одноглазый, слева… рыжий мальчишка, имени которого Гором не помнил. Что же это такое получается? Куда делся Аж?
    «Почуял, гнида, смертушку свою, — скрипнув зубами, подумал Гором. — Почуял, паскуда, и перелег куда-то… спрятался…»
    Очень зудело у сына кузнеца все же поискать своего врага, но он понимал: провозится долго, бродя между почти тремя сотнями спящих. А время сейчас дорого.
    «Ладно, — решил Гором. — Боги милостивы. Боги столкнут меня еще с этой тварью. А я уж тогда постараюсь не сплоховать…»
    Он двинулся туда, где спал Якоб.
    Этот оказался на месте.
    Гором опустился перед графским сынком на колени и легонько прошелся ладонью по его поясу. Здесь сумочка, здесь! Парень так обрадовался, что даже засмеялся в голос — тут же, впрочем, пришлепнул себе рот ладонью.
    Дальше все было просто. Гором чуть приподнял обеими руками голову Якоба и быстро и сильно стукнул ею о каменный пол. Якоб хрипнул и обмяк.
    «До смерти? — мелькнула у парня мгновенная мысль. — Вроде нет… Да какая разница!»
    Разница вообще-то была. За убийство графского сына его стали бы искать дольше и тщательнее, нежели за простое ограбление. Но в тот момент такие мелочи Горома не волновали.
    Он быстро расстегнул застежку, снял пояс вместе с сумкой и попытался нацепить его на себя. Тут вышла неприятность — пояс Якоба никак не сходился на могучей талии Горома. Поэтому пришлось открепить сумку и сунуть ее себе за пазуху.
    После этого он покинул башню.
    На Грязном дворе было тихо. Небесный Странник успел скрыться за набежавшей на небо тучей, и мир погрузился во мрак. Гором, двигаясь почти на ощупь, беззвучно ругаясь, достиг дальнего угла двора — того, где смердела выгребная яма, куда рекруты Училища справляли нужду. Морщась от вони, он нашарил рядом с ямой плоский камень и отвалил его в сторону. Под камнем в небольшом углублении лежал моток длинной веревки с привязанным на конце массивным крюком. Крюк этот Гором снял с котла на кухне (при помощи крюка котел навешивался на кольцо над очагом). Веревку парень стащил там же.
    До желанной свободы оставались считаные минуты.
    Сейчас он закинет крюк на стену, вскарабкается туда по веревке. А потом… останется только спуститься с обратной стороны и затеряться в лабиринте городских улиц. Ночью его за городские ворота, конечно, никто не выпустит, но рассвета ждать не так долго. А до рассвета его никто не хватится. Пока будут выяснять, что это такое случилось с Якобом и кого из рекрутов нет на месте, он уже успеет проскользнуть через одни из тринадцати городских ворот Дарбиона. И — ищи-свищи! Вольные леса ждут Горома, будущего атамана шайки Лесных Братьев!
    Правда, с Ажем поквитаться не удалось, ну да ничего. Никуда он не денется: жизнь долгая…
    Парень отошел от выгребной ямы на несколько шагов. Несмотря на кромешную темноту, крюк ему удалось закинуть с первой попытки. Гором повис на веревке, пробуя, надежно ли зацепился крюк, — и убедился: надежно.
    Он уже поднялся по веревке на высоту в два или три человеческих роста, когда со стороны выгребной ямы долетел до него какой-то звук. Гором замер, напряженно, до боли в глазах вглядываясь во тьму. Но ничего не увидел. И ничего больше не услышал.
    Он взлетел на стену, как петух на плетень. Отгораживающая от города Грязный двор ограда была узка — всего в локоть шириной. Поэтому парень двинулся по ней на четвереньках, нащупывая руками перед собой, где бы зацепить крюк, который он нес под мышкой, чтобы спуститься по ту сторону двора.
    А потом…
    Что именно случилось, Гором так и не понял. Какой-то подлючий камешек, скрежетнув, вывернулся из-под его колена. Парень взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие. Во тьму улетел крюк с веревкой — и звучно булькнул где-то внизу… Горома мгновенно прошиб озноб, когда он понял, что прямо под ним, под стеной, находится выгребная яма. Но предпринять что-либо уже не мог. Сорвавшись со стены, парень полетел вниз — обратно на Грязный двор.
    Рекрут угодил прямо в зловонную яму — и это спасло ему жизнь. Но в тот миг, когда Гором с головой погрузился в дерьмо, тот факт, что ему повезло и он выжил, его мало порадовал.
    Ожесточенно работая всеми данными ему природой конечностями, задыхаясь от жуткого смрада, парень сумел-таки вынырнуть на поверхность. И зашарил руками вокруг себя, отчаянно ища хоть что-то, за что можно уцепиться.
    Но ничего не было. Как ни бился Гором, вонючая яма, словно болотная топь, тянула его на свое дно.
    Он тонул в дерьме и сам себе не верил, что все это происходит на самом деле и, более того, происходит с ним. Погибнуть — так?! Что может быть нелепей, отвратительней и… смешнее… Наутро все Училище получит еще один повод посмеяться над деревенским увальнем…
    Наверное, только эта мысль мешала парню сдаться.
    Напрягая мышцы всего тела, выбиваясь из сил, рекрут боролся. Но эта борьба была лишь отсрочкой неизбежного. Он уже захлебывался, смрадная муть заливала ему глаза, а парень все шлепал и шлепал ладонями вокруг себя, пытаясь найти опору…
    Что-то твердое ткнулось ему в ладонь тогда, когда макушка его уже скрылась под верхними слоями вязкой дряни. Гором судорожно сжал пальцы, ощутив в кулаке невесть откуда взявшуюся палку, рванулся, потянув палку на себя, потом ухватился за нее и второй рукой. Палка сначала сильно подалась, и Гором опять хлебнул полную глотку дерьма, но потом застопорилась… и медленно потащила сына кузнеца к спасительной тверди.
    Он выполз из ямы, откашливаясь, жадно хватая ртом воздух и снова откашливаясь. По слипшимся его волосам прошлось холодное дуновение ветра, и все вокруг снова залил холодный синеватый свет Небесного Странника — туча, закрывавшая звезду, неуклюже поплыла к горизонту.
    Гором открыл глаза и увидел над собою колченогого Ажа, по пояс перепачканного дерьмом, с длинной палкой в руках.
    Сначала Гором ничего не понял. Сознание его объяснило нахождение калеки у выгребной ямы по-своему: Аж Полторы Ноги, смертный враг, явился сюда, чтобы поглумиться на парнем, своей палкой пробить ему голову и затолкать обратно в яму… Гором дернулся.
    — Живой… — криво улыбнувшись, проговорил Аж. И, устало присев на корточки, повертев в руках палку, выбросил ее. — А я-то поначалу так испугался… Прихватило у меня живот посреди ночи, и пошел я… облегчиться. Сижу себе спокойно, слышу — чьи-то еще шаги. А темень вокруг — хоть глаз коли! Ну, думаю, такой же, как и я, бедолага, ту же беду сюда принес. Молчу. Может, думаю, это кто-то из благородных рекрутов, а они же, знаешь, смущаются, когда им с чернью рядом приходится нужду справлять. Видал ведь, кружком становятся, если кому-то из них приспичит, чтобы, значит, нас сиянием благородной задницы не ослепить. Темень… И вдруг прямо позади меня — ка-ак плюхнет! А потом еще раз — да громче! Как на меня брызнет это самое дело… Понял я — конфуз случился. Кто-то в яму угодил. Маленько посветлее стало, вижу — и впрямь кто-то барахтается. Да еще в самой середке как-то оказался — рукой не достать. Побежал искать палку, насилу нашарил ее в потемках… Вернулся обратно, тяну ее тебе, ты схватил… И дернул на себя — я едва палку не выпустил, затащило меня в яму по пояс. Еще немного, и оба так барахтались бы. Но — справился-таки я, осилил. Вытащил тебя… Чего молчишь? Ну… понятно, испугался очень… А кто бы не испугался?
    В голове Горома был полнейший кавардак. Аж… спас его? Аж? Спас, хотя и сам чуть не утонул. По пояс в дерьме — тянул его из последних сил. И так спокойно и даже радостно рассказывает. Может, не узнал, кого из дерьма-то вынул?
    — Ужин-то ты варганил, рекрут Гором, — сказал Аж, и парень понял, что последняя его мысль была ошибочна. — С твоего ужина живот у меня и пучил. И если б не пучил, не проснулся бы я посреди ночи. И некому было бы тебя вытаскивать. Вот штука-то…
    Аж рассмеялся.
    Нет, Гором положительно ничего не понимал. Как это так? Аж ему враг, получается, и он Ажу — тоже враг. Кто же рискует жизнью, чтобы спасти врага? Чушь какая-то…
    — Зачем? — хрипло выговорил Гором.
    — Что — «зачем»? — не понял Аж Полторы Ноги.
    — Зачем ты меня вытаскивал?
    — Как это — «зачем вытаскивал»? — все еще не мог сообразить Аж.
    — Я ведь тебя… Я тебя сегодня ночью удавить хотел, — неожиданно для самого себя признался Гором. — И удавил бы, да не нашел быстро. А долго искать у меня времени не было. Спешил…
    Гором замолчал. Аж тоже. И вдруг, о чем-то подумав, Полторы Ноги посмотрел на стену над выгребной ямой. Потом на Горома. Потом опять на стену и опять на Горома. И присвистнул.
    — Вот оно что… — тихо произнес он. — Удрать ты хотел… Вот ты, значит, каков…
    Сын кузнеца пощупал рукой за пазухой. Пусто. Сумка с деньгами безвозвратно канула в смрадной яме. Следовательно, то, что именно он ограбил Якоба, еще доказать нужно. И крюк с веревкой утонул… К чему же тогда признаваться в том, с какими именно намерениями он покинул этой ночью башню Училища?
    — Ничего я не хотел, — сказал Гором. — Вышел по нужде и поскользнулся в темноте…
    Аж хмыкнул и промолчал.
    — И все-таки, — снова задал Гором мучивший его вопрос. — Зачем ты меня спас? Я тебя все равно рано или поздно прижучил бы… Неужели ты этого не понимал?
    — Это ты пока еще ничего не понимаешь, — ответил Аж серьезно и как-то даже… сердито. — Таким, как ты, самые простые вещи долго втолковывать приходится. Мы ведь с тобой здесь одно дело делаем. И я, и ты… и все остальные. И поддерживать друг друга — это и есть наш Долг. Как же я мог мимо пройти, если ты попал в беду? Пусть у нас размолвка вышла, и ты зло на меня затаил, так это зло твое — не твое вовсе.
    — Как это? — вытаращился на него Гором.
    — А вот так. Мастера нам каждый день говорят: чтобы стать человеком, нужно прежде всего победить самого себя. Я как-то раз задумался: как же это — победить самого себя? Ведь если самого себя победишь, кто тогда победителем-то останется? А?
    Аж смотрел прямо на Горома. И тот, отчего-то смешавшись из-за этого взгляда, пробормотал в ответ:
    — Ты сам и останешься победителем.
    — Ну а кого ты победил-то? — не унимался Полторы Ноги. — Кто проигравший-то?
    Гором пожал плечами. Ему не хотелось думать. Он вдруг почувствовал, что как-то очень быстро устал. Это было даже больше, чем просто усталость. Это была — опустошенность.
    — Во-от! — продолжал между тем Аж. — То-то и оно! Получается, что в каждом человеке кроме самого человека есть еще кто-то, кого надо побеждать, чтобы стать человеком. Выходит, этот кто-то — вовсе не человек. А кто он? — спросил Аж и сам себе ответил: — Он тот, кто есть — настоящий и первейший враг человеческий. Иначе зачем его побеждать? Я вот как думаю…
    Видно, о том, о чем Аж Полторы Ноги говорил сейчас, он не говорил еще никогда и ни с кем. Аж сейчас и не замечал, что Гором его совсем не слушает. Тема, на которую он наткнулся невзначай, полностью захватила его.
    — Я вот как думаю, — несся Аж на волне мысли, — человек сам по себе — всесилен и непобедим. Но с самого рождения живет в нем такая… тварь. Махонькая, но очень хитрая. Она и не дает человеку узнать, что он всесилен. Потому что, если человек про то узнает, он, конечно, эту тварь в первую очередь изничтожит. И, чтобы ее не распознали, гадину такую, она прикидывается, будто она сама человек и есть. Будто какая-то часть его. А на самом-то деле она, сволочь, чужая! Но, когда она шепчет человеку: не сумеешь, не осилишь, не справишься, человек понимает так, что это — голос его собственного разума. А разум, как наши мастера говорят, завсегда главнее тела. Вот и руки по приказу как бы разума опускаются. Ноги спотыкаются… И ты попросту вынужден делать то, что попроще, идти той дорогой, что полегче… Выбирать кусок послаще и постель помягче. Не самому создать — а у другого отнять, кто слабее. Так вот, и оглянуться не успеешь, как та тварь человека в тебе и сожрет… Спросишь меня, как же самого себя — то есть тварь в себе — победить? — толкнул Аж Горома в плечо, хотя последний и не думал ни о чем его спрашивать.
    — А? — встрепенулся сын кузнеца и мутно посмотрел на Полторы Ноги.
    — А вот как! — сказал увлекшийся Аж. — Перво-наперво надо уяснить: если от того, что ты делаешь, другим худо становится, значит, это тварь тобою помыкает… И еще… — Тут Аж засмущался, как будто говорил о чем-то очень личном. — Это я сам… для себя придумал… Давно уже — когда еще в Училище не пришел. Тварь-то, она нашими желаниями и управляет, так? Поэтому я всегда стараюсь поступать не так, как хочется, а — наоборот. Ну вот смотри — доедаешь обед, а глаз сам собою в общую миску уперся, где последний кусок лежит. Зудит у тебя схватить его поскорее, пока другой не схватил. Нельзя! — Аж взмахнул рукой и выпучил глаза. — Закончил ты очередной урок, от усталости шатаешься. Присел в тенек отдохнуть. Так и тянет прилечь, вздремнуть немного. Нужно — прямо в тот момент, как тебе эта мысль пришла — вскочить. Главное тут — ни мгновения не медлить. А то все, засосет… Поднялся, и иди себе… Работа здесь всегда и каждому найдется, какая хочешь. А какую хочешь? Конечно, чтобы полегче… Только ты сразу себе думай: это не ты хочешь, это тварь в тебе… И берись за то, за что другие только по принуждению возьмутся. Скажем… яму эту вычистить. А что? Ты сорвался, тебе повезло, что я рядом оказался. А вдруг кто-то еще в потемках в нее угодит. На самом деле! — загорелся Аж. — Давно пора ее вычистить! Давай с тобой этим и займемся, а, Гором?
    Гором посмотрел на Ажа Полторы Ноги дико.
    — Можете приступать прямо сейчас, — раздался голос позади рекрутов.
    Оба парня вскочили на ноги. Мастер Кай, одетый и нисколько не заспанный, стоял в нескольких шагах от них.
    «И не слышали, как он подошел… — мелькнуло в голове Горома. — А может… он давно уже здесь?.. Наблюдает…»
    — Скоро рассветет, — деловито проговорил мастер Кай. — До начала уроков у вас есть три часа. Думаю, пяти-шести дней вам на эту работу хватит, если будете подниматься с Небесным Странником.

    — …их называют — болотниками, — говорил Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса. — Битвы с чудовищами, приходящими из-за Порога, который в мире гилуглов зовется Болотным, сделали из них непревзойденных воинов и могущественных магов. Эти болотники — вдвоем — уничтожили четверых детей Высокого Народа без особого труда. Я едва успел бежать… Вряд ли у нас получится одолеть их силой. Для этого нужно собирать целое войско, чего Тайные Чертоги сейчас не могут себе позволить — и так слишком много детей Высокого полегло в войне с Константином… Жизнь вдали от центров цивилизации научила болотников довольствоваться ничтожно малым. Они нисколько не ценят все то, что делает существование других гилуглов чуть более сносным. Поэтому и договориться с ними нет никакой возможности.
    Это место называлось Садом Благословенной Вечности. Сад располагался в самом сердце Тайных Чертогов — на вершине Великой Мифриловой Башни Порядка. Собственно, садом в человеческом понимании этого слова Сад Благословенной Вечности назвать было трудно. Там рос лишь один розовый куст, имеющий имя — Обитель Жизни. И стебли роз Обители, несмотря на удивительную гибкость, были толще и прочнее стволов деревьев мира людей. И вздымались в голубое, никогда не темнеющее небо Чертогов высоко-высоко. И бутоны роз Обители были кроваво-красны и огромны, точно живые сердца сказочных великанов. Когда в Тайных Чертогах рождался еще один из детей Высокого Народа, на Обители Жизни распускался еще один цветок. Со смертью эльфа цветок увядал. Сейчас куст насчитывал ровно четыреста шестьдесят три цветка.
    На вершине Великой Мифриловой Башни Порядка, в Саду Благословенной Вечности традиционно проходили Форумы Высокого Народа, на которых обсуждались насущные проблемы и сообща выносились устраивающие каждого решения. Эльфы собирались именно здесь, потому что Обитель Жизни являлась лучшим напоминанием о том, что все в Тайных Чертогах равны между собой от рождения и до смерти.
    Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса удобно, точно в постели, возлежал в лепестках бутона, распустившегося много тысяч лет тому назад в день его рождения. Усилием мысли он заставил стебель розы согнуться и опустить бутон немного ниже. Туда, где скользили по необычайно длинным и причудливо изогнутым листьям Обители Жизни, как по провешенным мосткам, разносящие напитки и яства золотые големы, похожие на больших суетливых жуков. Приняв от голема хрустальный кубок с вином, Гразуадий отпил глоток (хрусталь тонко звякнул о серебро его маски) и вздохнул, подняв глаза к небу. Хотя в этот момент он не мог видеть никого из своих соплеменников, каждый из которых возлежал в своем цветке Обители, он явственно чувствовал, что взгляды всех устремлены на него.
    — Ты хочешь сказать, Певец Шепчущих Листьев, что Высокий Народ не в состоянии сокрушить всего-то пару жалких гилуглов? — услышал он голос одного из своих соплеменников.
    — Когда ты последний раз покидал Тайные Чертоги, Левианий? — спросил он в свою очередь и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Ты, верно, уже и забыл, каков мир гилуглов и каковы они сами… Четверо из нас погибли от рук этих двоих — четверо, Левианий! Если мы выступим против болотников войной, сколько еще детей Высокого Народа погибнет в битве с ними? Семеро? Десятеро? Такая цена за смерть двух гилуглов совершенно неприемлема. К тому же… Нельзя менять установившееся мнение всех прочих гилуглов насчет того, что мы явились к ним с миром и благом, нельзя открыто обнажать оружие против этих… грязных созданий. Никак нельзя! Хватит с нас Великой Войны! Посеяв ненависть, не придется ли вновь сбирать урожай… в виде новых Кругов Истины и Константинов?
    — В таком случае, как нам быть, Гразуадий? — спросил Бродящего В Сумерках Вечного Хаоса еще кто-то. — Неужели это чудовищное, невероятное, вопиющее преступление… останется без возмездия? Какой это был бы позор для всего Высокого Народа!
    Гразуадий не успел ответить. Вопрос, заданный ему, волновал всех. В воздух над Обителью Жизни поднялась рокочущая туча гневных тирад, острыми молниями режуще сверкали в той туче злобные угрозы в адрес мерзких гилуглов. Сотни бутонов тревожно заколыхались на стеблях.
    Гразуадий велел своему бутону подняться так высоко, чтобы его могли увидеть все участники Форума. Подобное действие означало, что он собирается сказать нечто важное, — и требовало тишины.
    — Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков! — позвал Гразуадий, когда мрачная туча растаяла. — Я слышу голоса многих… Даже тех, кто входил в мир гилуглов последний раз лишь во времена Великой Войны. Но не слышу твоего голоса. А именно твое мнение могло бы стать полезным для всех нас. После гибели Лилатирия и Орелия никого, кроме тебя, кто так хорошо был бы знаком с тем, что творится сейчас в мире гилуглов, нет.
    Аллиарий полусидел-полулежал в своем бутоне в какой-то неудобной позе, точно был нездоров. В руках он держал кубок с вином. По неровной дрожи кубка и еще по тому, как эльф клонил голову к плечу, можно было судить о том, что этот кубок — далеко не первый.
    — Мое мнение… — вяло проговорил Рубиновый Мечник. — Мое мнение… По мне, так я вырезал бы всех гилуглов подчистую. К большому сожалению, это сделать невозможно, ибо некому тогда будет оберегать нас от чудовищ, приходящих из-за Порогов…
    — Ты пьян, Аллиарий! — удивился Гразуадий. — Ты позволил себе напиться на Форуме?
    — Прошу прощения у Форума, — отозвался на это Аллиарий, но никакого раскаяния или даже сожаления в его голосе заметно не было.
    Он допил вино и швырнул кубок вниз, где его подхватил один из золотых големов.
    — Мы потеряли контроль над правителем Гаэлона, и потеряли его окончательно и бесповоротно, — сказал Рубиновый Мечник. — Жаль… С помощью этого гилугла можно было совершить многое. Но разве мало еще осталось гилуглов, облеченных властью?
    Он вяло шевельнул пальцами. Бутон его цветка скользнул вниз. Аллиарий взял наполненный кубок, который подал ему голем, опорожнил его в несколько длинных глотков и продолжил:
    — Поголовье гилуглов должно быть уменьшено. Это то, к чему мы стремимся. Зачем придумывать что-то новое? Старые, проверенные средства работают безотказно… Пусть гилуглы уничтожают друг друга и дальше — это у них хорошо получается. И еще. Вовсе не обязательно являться им во плоти. Мы имели возможность убедиться в том, что эти существа стали опасны… А болотники… Возмездие… Если тропинка поросла колючим кустарником, что лучше: продираться через шипы, приложить массу усилий, чтобы вырубить кустарник, или просто пойти по другому пути? Ступить на соседнюю тропинку — это не позорно. Это разумно.
    — Вы слышали, дети Высокого Народа, речь Рубинового Мечника Аллиария, Призывающего Серебряных Волков, — сказал Гразуадий. — Согласитесь ли вы со мной в том, что пришла пора вынести решение?
    И в Саду Благословенной Вечности воцарилась тишина. Каждый из эльфов открыл разум для своего соплеменника. В мире людей минуло несколько недель, пока участники Форума пришли к единому мнению. В Тайных Чертогах — до того, как решение произнесли вслух (этого требовали традиции), Рубиновый Мечник успел осушить еще два кубка.
    — Пусть гилуглы сами уничтожают друг друга, — проговорил Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса. — Пусть это продолжается, пока их не станет втрое меньше против нынешнего числа. И мы приложим все усилия к тому, чтобы это случилось как можно скорее. А за преступление болотников кара постигнет все их королевство. Гаэлон должен быть уничтожен.
    — Гаэлон должен быть уничтожен! — Этот приговор был подтвержден множеством голосов детей Высокого Народа.

    Бродяга по прозвищу Гусь пришел в себя на заплеванном полу гостевой комнаты дарбионского трактира. Он прокашлялся, с трудом разлепил глаза, почесал бороду, осыпая на пол кусочки засохшей блевотины, потом пополз к кровати.
    Влезть на кровать у него не хватило сил. Похмелье, владевшее им, было, судя по всему, царем и повелителем всех похмелий. Голова ощущалась разбухшим тряпичным шаром, ноги и руки тряслись так, что, казалось, вот-вот и они отвалятся.
    Необходимо было как можно скорее излечиться.
    Гусь, привалившись спиной к кровати, набрал в легкие побольше воздуха и заорал:
    — Асан!
    От собственного крика голова бродяги мгновенно налилась чугунной болью, а глаза защипало от прилива крови.
    — Асан… — хрипнул еще Гусь и замолчал, понимая, что дальнейшего напряжения сил может просто не пережить.
    За незапертой дверью комнаты послышались шаги. В комнату заглянул заросший пегими волосами оборванец, прислуживавший в трактире за еду и выпивку.
    — Асан… — попытался улыбнуться трясущимися губами Гусь. — Родненький… Услышал… Волоки сюда пивца кувшинчик… Беги со всех ног, милый…
    Но оборванец смотрел на Гуся враждебно и стремления бежать со всех ног не выказывал.
    — Хозяин велел передать, чтобы ты за комнату заплатил, — хмуро сообщил он. — Четвертый день не платишь, обещаешься. И за вино тоже, которое вчера вылакал.
    — Заплачу, — тут же пообещал Гусь. — Заплачу, родненький. Ты мне пивца сначала принеси…
    — Хозяин велел передать, чтобы ты сначала заплатил, — сказал Асан. — А потом — хоть пивца, хоть винца… Чего хочешь…
    — Да ты что?! — плаксиво возмутился Гусь. — Сомневаешься? Думаешь, у меня денег нет? Козел ты кудлатый… А как на мои кровные хлебал, небось не сомневался. А ну неси пива! — Бродяга попытался было пристукнуть кулаком, но не сумел сжать пальцы — настолько у него распухли руки. — Неси, сказано!
    — Не принесу, — коротко ответил Асан и подался назад, в коридор. — Деньги плати, слышь… Вначале деньги — так хозяин велел передать.
    — А-а-а… — захрипел Гусь, и на глаза его навернулись щедрые похмельные слезы, — вот оно как… Ну и гнида ты, Асан… А я думал — друг ты мне… Вот, смотри… — Он с третьей попытки сунул руку за пазуху. — Смотри… я сейчас вниз спущусь, за комнату рассчитаюсь, да куплю целый бочонок самого лучшего вина! Всех, кого увижу, угощу. Всех! А тебя, сука драная, и не подумаю. Понял? Понял?! А хозяину своему передай, что я не желаю больше в его клоповнике оставаться! Рассчитаюсь — и только вы меня здесь и видели… Кувшин пива пожалели!
    По чумазому лица Асана стало заметно, что он начал колебаться.
    — Ты бы заплатил сначала, — попросил он. — Ежели деньги есть, чего не заплатить? Заплати вперед, и будет тебе пиво.
    — А вот теперь не желаю вперед платить! — закапризничал Гусь. — Ежели не верите мне — не буду, не желаю. Пошел вон отсюда, гад! Вон! — дрыгнул он ногами, шаря вокруг себя в поисках чего-нибудь, чем можно было запустить в слугу.
    Асан скрылся.
    Гусь выждал немного и заскулил:
    — Эй! Асанчик, родненький! Ты куда? Ну не можешь кувшин пивца принести, принеси хотя бы стаканчик…
    На этот раз ответа не было.
    Бродяга тяжело вздохнул. Сладкая жизнь кончилась — понял он. Кончились пять золотых, которые заплатил ему невесть за что этот чудной рыцарь у горы Бычий Рог, кончилась и сладкая жизнь. А как здорово было: после скитаний по дорогам и жизни впроголодь поселиться в трактире, как господину какому-нибудь, жрать вдосыть и — главное — пить, пить и пить. Не думая о том, чтобы заныкать наутро пару глотков. Потому что утром праздник наверняка повторится — об этом пел ему перезвон монет в кошеле, висящем на шее под одеждой. И снова будет хозяин трактира улыбаться и кланяться, снова будут суетиться вокруг слуги, снова будут хлопать его по плечу и угодливо хохотать над его шутками люди, которые раньше и смотреть-то на него не стали бы…
    Гусь попытался подняться, и это ему удалось. Морщась и охая, приложив руку к груди, словно пытаясь удержать в горсти бешено стучащее сердце, он подошел к окну, выглянул на задний двор трактира. За ночь грязь подморозило, ломкий ледок посверкивал под лучами утреннего солнца, и бродяге на мгновение померещилось, что двор усеян серебряными монетами. Он хмыкнул, но сразу же застонал от боли, раскалывающей затылок.
    Все. Пришла пора покидать этот гостеприимный трактир. Конечно, не через двери — хозяин наверняка зацапает, а способом привычным и проверенным. Через окно.
    Напоследок Гусь оглядел комнату, заблеванную, загаженную, засыпанную черепками глиняной посуды. И снова вздохнул.
    Счастливые деньки провел он здесь! Наверное, самые счастливые в своей жизни. Пять золотых! Столько денег ему еще пропивать не приходилось. Да что там пропивать — в руках держать. А все спасибо тому чудному рыцарю… Гусь вспомнил строгое лицо юного болотника, и в испитой прогорклой душе его шевельнулось нечто… непонятное… волнующее… И почему-то опять на глаза навернулись слезы.
    «Что это со мной»? — удивленно подумал Гусь и насильно попытался перевести мысли в другое русло.
    Чего печалиться и сырость разводить? Свалилось же на него единожды невиданное счастье, грянул же праздник? Грянул. Пять золотых! Да-а… так счастлив он не был никогда за всю свою жизнь.
    Эта мысль отозвалась в нем сомнением. Он вдруг припомнил далекое-далекое время, когда был молод, когда привычка к пьянству и безделью только-только начала пускать в нем корни. Он припомнил городок Мари, узкие и пыльные его улочки, маленький домик, тоненькую добрую девочку с доверчивыми глазами… Как ее звали? Анна! Да, точно, Анна! Да и его самого тогда никто не думал называть Гусем. Его тогда звали…
    Гусь сморщился и потер виски.
    Вот ведь… Харан вас всех раздери, имя собственное забыл… Тьфу ты… Кай! Ну да, настоящее его имя — Кай.
    Гусь неожиданно понял, что уже несколько лет не произносил этого имени и применительно к себе его не слышал. Гусь, он и есть Гусь…
    «И чего я тогда сбежал от этой… Анны? — продолжали бежать в его гудящей голове спотыкливые мысли, когда он медленно и неуклюже взбирался на окно. — Ведь как сыр в масле катался, слова худого от нее не слышал… Эх, а я ведь, кажись, малого ей заделал! Ну да, так оно и было… Потому и нарезал от нее ноги. Дети-то, они того… Визгу не оберешься. Опять же — на портках одних разоришься…»
    Свесив ноги наружу, Гусь медлил прыгать. Сердце колотилось о ребра, аж в ушах отдавалось. Голова отяжелела настолько, что клонилась набок. А тело обмякло и под жесткой коростой многодневного запоя дрожало как студень… Гусь с натугой сглотнул. В горле его заклубился страх. Мучительный, внезапный и беспричинный. И виной этому было, конечно, похмелье.
    «Сдохну ведь скоро, — подумал он. — Буду лежать в канаве, не имея сил пошевелиться, и ни одна собака кусок хлеба не подаст. Может… вернуться? До Мари далеко, но как-нибудь дошкандыбаю. А Анна… Она добрая. Она простит. Любила же она меня, эх, как любила! К тому же ребенок у нее от меня. Паренек… Или девка. Взрослая уж, поди. Обрадуются мне — папашка вернулся! И заживем…»
    Гусь вдруг необычайно ярко представил себе сцену собственного возвращения, как его, отмытого от грязи и переодетого в чистое, посадят во главе стола, уставленного яствами, и Анна, красивая и тихая, такая, какой он ее помнил, поднесет ему кружку пенящегося пива…
    Он даже всхлипнул от умиления.
    Тут в коридоре послышались шаги.
    Гусь воровато оглянулся и прыгнул вниз, во двор.
    Но, зацепившись ногою за створку ставней, неловко перевернулся в полете и, ударившись о землю, сломал себе шею.

Часть вторая
Враг внутри

ГЛАВА 1
    Этот безумец появился на Базарной площади Дарбиона словно из ниоткуда. Никто не видел, как он бродил в унылой толпе ежащихся от холода горожан между торговыми рядами с разложенными там скудными товарами, никто не видел, как он подходил к фонтану — еще год назад прекрасному мраморному фонтану, из которого любой желающий мог напиться чистой прохладной воды, а теперь просто почернелой несуразной громадине, за низкими потрескавшимися бортиками которой неподвижно темнела подернутая льдом вонючая застоявшаяся жижа.
    Его заметили, когда он, взгромоздясь на бортик, пронзительно завизжал, просто так, без слов, привлекая к себе внимание, завизжал и воздел руки к серому, гнилому небу, осыпающему великий Дарбион ледяной мерзкой мокротью.
    Ни клочка одежды на безумце не было, но и голым он не выглядел — из-за коросты и грязи, покрывавших почти все его тело, и из-за густой сети царапин и ссадин, свежих и подживших, пятнавших кожу там, где она была свободна от грязи. Длинные волосы безумца торчали во все стороны, точно пакля, отчего его грязная голова походила на многоногого паука; жидкая и короткая бороденка стояла колом, и ослепительно-черные зрачки стремительно метались в узких глазах.
    — Добрые люди королевства Гаэлон! — провыл сумасшедший, когда народ стал оборачиваться к нему. — Слушайте, слушайте меня, добрые люди королевства Гаэлон!
    — Еще один… — буркнул кто-то. — Сколько их теперь развелось, психов…
    Народ стал медленно стекаться к мертвому фонтану. Все же появление безумца являлось каким-никаким, а развлечением… а их так не хватало людям этой жуткой промозглой осенью. Но не все двинулись к фонтану. Кое-кто бочком-бочком стал выбираться из толпы, будто в появлении сумасшедшего углядел предвестие чего-то нехорошего, что вот-вот должно было здесь произойти. Некоторые торговцы, не распродавшие еще свои товары, торопливо начали сворачиваться.
    — Все умрете! — вопил безумец. — Все, все умрете! А я — мертвый уже, добрые люди! Я умер уже!..
    Он подпрыгнул и ногтями полоснул себя по груди. Брызнула кровь — так далеко, что капли ее попали на лица тех, кто стоял ближе всего к фонтану.
    — Нету спасения! Ниоткуда нету спасения, добрые люди!.. Репа! Репа! — взвизгнул безумный, приплясывая и тыча пальцем куда-то поверх голов мрачно внимающих ему горожан. Те, кто, послушавшись этого жеста, оглянулись, смогли увидеть торговца, перед которым на лотке лежали несколько сморщенных корнеплодов в кулак величиной. — Репа-то! — визжал безумец. Кровь бежала по его груди и животу, смешиваясь с грязью. — Прошлой осенью — медяк за корзину! А сейчас-то? Сейчас-то?! За пару серебром платим!
    Торговец, на которого указал сумасшедший, втянул голову в плечи и суетливо стал собираться, ссыпая репу с лотка в мешок. Пухлые его, покрасневшие от мороза щеки враз опали и побелели.
    — Головы! Головы наши гложет! — пронзительно завизжал безумец. — Черепушки облизывает!
    И так убедителен был этот крик, что многие из собравшихся ясно представили себе, как щекастый торговец, жадно вращая глазами и клацая крепкими зубами, обгладывает желтоватые ссохшиеся корнеплоды, и впрямь похожие на человеческие головы…
    Кто-то крикнул торговцу что-то гневное. Кто-то запустил в него окаменелым конским яблоком. Продавец репы даже не пытался отбрехиваться или лезть в драку. Он быстро смотался, волоча за собою свою громыхающую по камням мостовой тележку, и, видно, остался очень рад тому, что дело обошлось только одним-единственным конским яблоком. Другие торговцы, следуя его примеру, тоже не стали задерживаться на Базарной площади.
    — Репа! Капуста! Бобы! Бобы!.. Бо… Больно! Больно! Кишки плачут! Дай! Дай! Бобы!.. — проводил их безумец совсем уж бессмысленными криками.
    А к фонтану, на бортике которого бесновался голый, подтягивалось все больше народу. Окна близлежащих домов распахивались одно за другим.
    Безумный тем временем перешел к очередной части своего представления. Он запрыгал на одной ноге, словно аист, вторую схватил обеими руками за ступню и притянул к животу. Ногтями он терзал ступню с такой исступленной жестокостью, что кровь прыскала на землю и на тех, кого толпа притиснула к самому бортику. Неестественная его поза, ломаные движения да еще эта кровь пугали и завораживали людей.
    — Не чую! — с каким-то изумлением оглушающе комментировал он свои действия. — Не чую ничего!
    Он отпустил ногу, со звериной ловкостью прыгнул вдруг назад, на центральную часть фонтана, вытесанную в виде взметнувшейся вверх стаи рыб, взобрался повыше и впился зубами в кисть руки.
    — Не чую! — еще громче и истошнее завопил сумасшедший окровавленным ртом. — Ничего не чую! Мертвый я! Мертвый! Ничего не чую!
    И эти вопли безумца были собравшимся понятны и близки. Минувшая зима — небывало суровая и почти бесснежная — оставила свои сине-багровые метки на лицах и телах почти каждого горожанина. И они очень хорошо понимали, как это — грызть до мяса собственное тело и ничего при этом не чувствовать.
    Безумец влез еще выше. Он выпрямился на самом верху «рыбьей стаи» и стал приплясывать, каждое мгновение рискуя упасть, но не падая.
    — Мертвый! Мертвый! — голосил он. — Ничего не чую!
    Внезапно дикий танец его изменился. Теперь он подергивал плечами и хлопал себя по груди и бокам. Капли крови и грязи летели с него во все стороны, разгоряченное его тело исходило паром.
    — Горю! — вопил сумасшедший. — Горю! Ай, горю! Но — мертвый, мертвый! Ничего не чую! Горю! Горю, добрые люди!
    Толпа внимала ему молчаливо и мрачно. И в этой выходке бродяги не было, казалось, ничего такого уж странного для людей. Они слушали и согласно кивали головами. Такое удивительное взаимопонимание походило на результат магического воздействия, но — никакой магии тут не было… После лютой зимы, выкосившей в королевстве всех, кто не имел постоянного пристанища, задушившей хворями множество стариков и детей, — мгновенным высверком промелькнула весна — и сразу ударило на редкость засушливое и безветренное лето. Лето, спалившее на корню весь урожай, и без того обещавший быть крайне скудным. Лето, выпившее почти все пруды, озера и реки в королевстве. Лето, запустившее жуткое зубчатое колесо, в котором мелькали костяные спицы: голода, болезней, смертей; болезней, смертей, голода…
    Сумасшедший вопил, взвизгивая и взлаивая, еще и еще… вопил почти бессмысленное, но люди безошибочно определяли в его воплях смысл. Видать, капелька такого же безумия, рожденного долгими страданиями, была в каждом из них.
    Вот появился на площади и, прокладывая себе дорогу сквозь толпу, устремился к фонтану караул городской стражи, состоящий из трех ратников. Но человеческая каша засосала в себя стражников. Они остановились — и тоже стали вслушиваться в дикие крики безумца.
    А все потому что… разве не правду он кричал? Все так и было, все так и есть — и все так и будет, как он кричал… И стражники тоже являлись сынами этого города и этого королевства. И общая боль оказалась их болью.
    Гибнул, гибнул Гаэлон. Сначала стиснули его безжалостные клещи голода и болезней. Потом хлынул через Скалистые горы поток марборнийских войск. А его величество король Гаэлона Эрл Победитель, оставив во дворце молодую жену, двинул свою гвардию и войска вассалов навстречу врагу. Двинул, да только имелся ли у него хоть один шанс остановить вторжение?
    Не было ни одного.
    Не из-за того, что войско Эрла намного меньше марборнийского. Не из-за того, что ратники Гаэлона голодны и слабы от голода, да многие еще и больны… Нет, истинная причина этого — и вообще всех поразивших королевство бед — в другом.
    Давно, уже к исходу зимы, стали тревожить Дарбион слухи о том, что Высокий Народ оставил Гаэлон. Что отвернулись эльфы от людей великого королевства. Да не просто отвернулись, перестали милостиво дарить благами своей мудрости. А обидевшись, прокляли Гаэлон…
    О том, кто же осмелился совершить немыслимое — нанести оскорбление пресветлым эльфам, — говорили шепотом.
    Болотники, чтоб их вечно рвали на куски демоны в Темном мире. Болотники, чтоб им пусто было… Болотники, из своих проклятых Туманных Болот выползшие… Болотники, кто же еще… Это они смутили короля, это они (поверить сложно, но в народе-то говорят) посекли делегацию эльфов, явившуюся, чтобы образумить его величество…
    Справедливости ради следует заметить, что не все верили в то, что во всех несчастьях королевства повинны рыцари-болотники. Вернее сказать, долгое время — не все верили. А потом уж… Ведь если нагрянула беда, значит, кто-то в том виноват? Не может такого быть, чтобы виноватых не было. Ведь это издавна так повелось: найдешь виноватого, и кажется, что полегче стало… Есть кого ненавидеть.
    А что насчет проклятия Высокого Народа и участи Гаэлона…
    Тут уж распоследнему дураку понятно: если эльфы кого-то прокляли, значит, рано или поздно проклятому придет конец…
    …Безумец вдруг замолчал и, по-собачьи опустившись на корточки, замер на самом верху фонтана. И страшно завыл, задрав клок бороденки.
    Толпа задвигалась и бессвязно зашумела. А голый поднял над ними руку, заставив всех мигом умолкнуть. Несколько ударов сердца он находился в полной неподвижности, напоминая древнего идола, окруженного благоговейно молчащей толпой. Потом заговорил. Медленно, глухо и заунывно.
    — Мертвый… Я мертвый… Мертвый… — повторял он, чуть заметно раскачиваясь в такт своим словам. — И вы умрете… умрете… умрете… Все… Все… Все умрете…
    Прошло совсем немного времени, и толпа начала повторять за ним пугающие эти слова, будто заклинание. Сначала тихо, а потом все громче и громче. И замелькали в толпе какие-то личности, которых в самом начале — когда у фонтана появился безумец — вроде бы на площади и не было. И откуда-то оказались в руках людей дубины, ножи и вилы…
    Очень страшно стало на Базарной площади великого Дарбиона.
    Тот торговец репой, первым бежавший с площади, успел достигнуть уже трактира, где остановился. Быстро покидал с тележки в мешок свой товар, оглядываясь на бегущих к площади, откуда неслись пронзительные вопли безумца и собравшейся вокруг него толпы. Взбираясь по крутой лестнице на второй этаж трактира, запирая дверь своей комнаты, подпирая ее массивным шкафом, который в другое время самолично и с места-то не сдвинул бы, все бормотал:
    — Оборони, Нэла Милостивая, защити меня, несчастного… Сейчас опять громить все начнут… Сейчас опять кровь польется… Оборони, Нэла Милостивая…
    — Все умрете! Все умрете! — надсаживался безумец. — Бобы! Бобы! Бей! Бей! Репа! Репа! Дай! Дай… Умрете!..
    Люди размахивали над головой руками, и толпа шумела все громче, становясь похожей на единое черное чудовище, кровожадно потрясающее щупальцами. Было ясно — еще немного, и криков сумасшедшего не станет слышно. Впитавшая в себя безумие толпа заглушит беснующегося у фонтана голого…
    И вдруг дикие вопли смолкли — как отрезало. Сумасшедший слабо крякнул и сковырнулся с возвышения прямо в скованную ледком темную жижу. Мгновением раньше прилетевший невесть откуда камень угодил ему точно в лоб.
    Расталкивая ополоумевших, медленно приходящих в себя горожан, к фонтану приблизился здоровенный парень в легкой, явно не по погоде, одежде и босой. Коротко стриженная голова его была повязана белым платком. Детина двигался уверенно и бесстрашно, а следом за ним семенил, заметно хромая, низкорослый молодой мужичок, одетый точно так же — и в таком же платке на голове.
    — Белоголовые… — в несколько голосов ахнула толпа.
    Не обращая внимания на глядящих на них во все глаза людей, те, кого называли белоголовыми, быстро вытащили безумца из слоистой смерзшейся вонючей жижи. Поставили его, уже начавшего слабо стонать и откашливаться, на ноги. Детина ловко вывернул грязные и окровавленные руки голого и кивнул своему товарищу:
    — Подержи-ка, — и, пока тот держал, стащил с себя кожаный узкий пояс и скрутил сумасшедшему руки за спиной.
    Люди наблюдали за происходящим молча. Очевидно, этих белоголовых тут очень хорошо знали, и по этой причине никто не решался с ними связываться. Но, когда детина, связав сумасшедшего, толкнул его в спину, собираясь увести с собой, толпа коротко колыхнулась и извергла из себя пятерых рослых мужиков, трое из которых были вооружены утыканными гвоздями дубинами, а двое — подобиями кистеней: попросту толстыми веревками с привязанными на концах массивными булыжниками.
    — А ну, не трог убогого! — рявкнул один из мужиков и угрожающе взмахнул дубиной.
    Остальные четверо принялись сторожко обходить белоголовых: вкруговую по обе стороны фонтана. Действовали мужики слаженно, и видно было по ним, что с нехитрым своим оружием они обращаться умеют.
    Толпа стала откатываться. Передние пятились, давя ноги задним. Те, которые находились в последних рядах, поспешили отбежать в ближайшие переулки. Но все же несколько угрожающих (правда, не слишком уверенных) восклицаний полетели, будто пущенные неумелой рукой камни, в белоголовых:
    — Чего приперлись сюда, оглоеды?!
    — Звал вас кто?
    — А ну, уматывайте, пока кости целы…
    — Хватит измываться над людями-то!
    — Того достаточно, что народ травите!..
    На последний крик хромоногий мужичок отреагировал живо:
    — А вот это ты врешь… — и в то же мгновение резко мотнул головой. Свистнувший мимо его уха нож ударился в потемневший мрамор фонтана и с треском разломился.
    — Кому сказано, не трог убогого! — гаркнул снова мужик с дубиной. — А ну, ребята, давай заставим их потанцевать!
    Последняя фраза являлась условным сигналом — судя по тому, как дружно мужики бросились на безоружных белоголовых.
    Детина швырнул связанного безумца себе под ноги. Метнулся на мужика, прыгнувшего к нему, — казалось бы, метнулся прямо под удар оскаленной гвоздями дубинки. Мужик уже разинул рот, готовясь издать победный крик, когда его орудие размозжит повязанную белым платком голову, но детина перехватил его руку еще в замахе, одним движением выкрутил ее (дубинка отлетела в сторону) и рванул на себя, точно хотел вовсе оторвать. Страшно заревел мужик, грохнувшись на колени, правая рука его торчала из плеча косо и неестественно, словно палка, воткнутая в снежную кучу. И тут же взвыл второй нападавший, подбиравшийся к детине сбоку с веревочным кистенем, дубинка, должно быть, по нелепой случайности врезалась ему в лицо, прошив гвоздями щеку и выколов глаз. Не теряя времени, детина в белом платке скакнул на бортик фонтана, а оттуда взвился высоко — словно ярмарочный акробат, перекувыркнулся в воздухе — и приземлился точно за спиной у еще одного своего противника. Тот не то что не успел размахнуться кистенем, он, скорее всего, ничего и сообразить не смог. Детина врезал ему локтем в основание шеи, и мужик рухнул на камни площади лицом вниз.
    Хромой действовал иначе. Движения его были не размашисты, как у его товарища, а — коротки, почти неуловимы, но так же убийственно точны. Два противника, вооруженных дубинками с гвоздями, бросились на него с разных сторон одновременно. Он стоял прямо, не выказывая ни малейшего намерения хоть как-то отразить удары или уйти от них. А потом… просто оказался на расстоянии шага от того места, где только что находился. Мужики сшиблись друг с другом, но на ногах удержались. Хромой скользнул к ним и нанес каждому два практически незаметных глазу удара в корпус — и не кулаком, а полусогнутым указательным пальцем. Результат этих молниеносных тычков оказался сокрушительным. Мужики попадали на землю и завыли, корчась, точно от невыносимой боли.
    Детина тем временем подобрал один из кистеней и метнул его, совершенно не целясь, в сильно поредевшую толпу. Раздался смачный удар, и на камни площади без чувств шлепнулся шестой человек. Из разжавшейся руки и из обоих рукавов его куртки выкатились короткие ножи.
    Детина за волосы вздернул на ноги уже вполне очухавшегося сумасшедшего. Безумец молчал и крупно трясся, озираясь по сторонам. Во взгляде его не было ничего безумного, а был — животный страх.
    — Берем этих, брат Аж? — кивнув на валявшихся на земле мужиков, обратился детина к хромому, как к старшему.
    — Ни к чему, брат Гором, — отозвался хромой. — Сам знаешь, они работают от крикуна. Кроме того, что он им платит за охрану, они ничего не знают и знать не могут. А вон тех гавриков придется захватить…
    Он указал на трех стражников, которые толклись поодаль, видимо, никак не могли решить, что им предпринять: подойти ли к белоголовым или улизнуть прочь, пока их не заметили. Впрочем, иллюзий по поводу того, что брат Аж или брат Гором их не заметили, они не питали — из этого-то и проистекала их нерешительность.
    — Быстро сюда! — рявкнул Гором.
    Стражники уныло поплелись на зов, волоча за собой алебарды. Базарная площадь уже почти опустела, тем не менее стражникам понадобилось порядочно времени, чтобы добрести до белоголовых.
    — Шевелить копытами быстрее, это как — можно? — строго осведомился Гором, когда стражникам оставалось пройти до него всего несколько шагов.
    — Простите, господа рекруты… — тонко проскулил один из ратников.
    — Прощения просим, — густым басом прогудел другой.
    Третий ничего не сказал. А только влажно шмыгнул носом и провел кольчужным рукавом по глазам. Гором посмотрел на этого ратника с омерзением.
    — У, гнида… — выплюнул он, оттопырив губы. — Была б моя воля, я б таких, как ты… Канавы тебе чистить, а не покой подданных его величества беречь!
    — Про… простите… — выдавил из себя стражник. — Я ведь это… второй день только на службе. Я не знал ведь… Я — как они.
    — Вы видели и понимали, что здесь происходит? — повернулся к двум другим ратникам Гором.
    Те молча закивали головами.
    — Вот лично я, господин рекрут… — вдруг с воодушевлением начал один из стражников, но Гором оборвал его:
    — Начнешь плести, что вот-вот собирался арестовать смутьяна, а тут неожиданно появились мы, — оторву ухо.
    — Брат Гором, рекрут Королевского Училища не должен лгать, — проговорил Аж, но не наставительно, а как-то… вроде как по давно и прочно приобретенной привычке.
    — А я и не лгу, — хмуро ответил Гором. — Я его серьезно предупредил. Меня уже тошнит от таких объяснялок. Считай что каждый день их выслушиваю.
    Стражник испуганно замолчал, приложив обе ладони к ушам, для чего ему пришлось бросить алебарду. Гором скривился.
    — Идите за нами, все трое, — лаконично приказал Аж и, повернувшись к стражникам спиной, пошел прочь с площади. — За небрежение службой ответите по закону, — не оборачиваясь, добавил он. — Брат Гором!
    — Ага?
    — На тебе крикун.
    — Да уж и так понятно, — откликнулся детина и зашагал рядом с Ажем, волоча за волосы спотыкающегося голого, все так же трясущегося и молчащего.
    Смеркалось. На улицы Дарбиона, когда-то многолюдные, шумные и ярко освещенные факелами, а сейчас гулкие и пустые, опускалась черная и холодная осенняя ночь.

    Несмотря на позднее время, Грязный двор оживленно гудел. Заканчивалось строительство третьей башни, где предполагалось, как и в остальных двух, сделать казармы для рекрутов Училища. По той причине, что и первая, и вторая башни давно уже были переполнены, рекруты старались завершить строительство как можно быстрее. Подгоняло их еще и то, что оставалось не так много — лишь перекрыть крышу да укрепить лестницы, ведущие с яруса на ярус.
    Оттар только через два дня должен был вернуться с Собачьего хутора. Возвращение Герба ожидалось не ранее чем через пять-шесть дней — он налаживал работу на другом хуторе, название которому еще не успели придумать. Поэтому управление Училищем в ближайшее время целиком лежало на Кае.
    Он задержался у строящейся башни всего на несколько минут. Среди рекрутов-новичков нашелся один опытный каменщик, поэтому руководство по завершению строительства вполне можно было доверить ему. Само собой разумеется, под присмотром кого-нибудь из старших рекрутов. Кай выбрал Якоба. Не потому, что Якоб лучше других понимал в мастерстве каменщиков, и не потому, что он доверял Якобу больше, чем прочим старшим рекрутам… Просто Якоб оказался первым, кто попался на глаза Каю. А главное из неписаных правил Училища гласило: старший рекрут должен уметь учиться. Пусть сын барона Матиана никогда ранее в своей жизни не сталкивался с тем, как перекрывают башенную крышу. Он должен как можно скорее вникнуть в суть этого мастерства и овладеть им в совершенстве. Это означало то, что, когда строительство третьей башни Училища закончится, Якоб будет разбираться в кровельных работах не хуже чем тот новичок-каменщик.
    Кай был абсолютно уверен в том, что так оно и произойдет. Ведь Якоб — один из старших рекрутов. То есть один из тех, кто отучился год — и остался в Училище. Чтобы учиться дальше и учить других.
    Никто из первого выпуска, что состоялся два месяца назад, не потребовал себе сотню золотых и место на королевской службе. Более того, никому из выпуска это даже и в голову не пришло. Выпускники восприняли перспективу покинуть Училище и уйти куда-то еще — с недоумением.
    Иначе и быть не могло.
    Потому что именно этому здесь и учили: что золото и власть ничего не стоят без возможности следовать Долгу. Золото и власть — одни из тех костылей, что нужны слабым людям для достижения их целей. Идущий дорогой Долга человек силен сам по себе.
    Кай пересек Грязный двор, до сих пор называющийся так лишь по давнему обычаю. Теперь двор был выложен плоским отшлифованным камнем — весь, кроме участков тренировочных площадок, покрытых толстым слоем утрамбованного речного песка. Все строения, находящиеся на территории двора, были отремонтированы либо снесены и выстроены заново — и блистали чистотой.
    К слову сказать, в последнее время Училище разрослось далеко за пределы Грязного двора Дарбионского королевского дворца. Еще весной, столкнувшись с тем, что дворец начал испытывать трудности с обеспечением Училища провизией, мастера решили построить пару хуторов, где можно было бы выращивать овощи и некоторые зерновые культуры. Вскоре появились охотничьи хутора и хутора, где рекруты занимались рыбной ловлей. К концу лета общее число хуторов достигло дюжины, и, несмотря на гибельную засуху, Училище получило возможность не только кормить своих рекрутов, но и жертвовать немалые излишки городу, который давно уже задыхался в петле голода. И вот уже почти полгода, как на рекрутов Училища легла еще и обязанность следить за порядком в великом городе и его окрестностях, гасить очаги народных волнений, вспыхивающих то тут, то там; отлавливать, разоружать и сдавать стражникам банды разбойников, промышляющих на дорогах и предпринимающих налеты на небольшие деревеньки.
    Его величество король Гаэлона Эрл Победитель специальным указом распорядился относительно этого, когда у городской стражи не стало доставать сил справляться со своими обязанностями.
    На тренировочных площадках зажигали факелы. Оглянувшись, Кай определил, что в команде рекрутов, ожидающих его, недостает трех человек. Впрочем, до начала тренировки оставалось еще немного времени, и Кай собирался использовать это время, чтобы смыть с тела пот и грязь — несколько дней и ночей подряд он провел на строительстве башни, ненадолго отвлекаясь лишь на еду и проведение тренировок. Дел в Училище накопилось невпроворот, и, чтобы справиться с ними, просто необходимо было жертвовать сном.
    В углу двора, за невысокой перегородкой, располагалась общая помывочная — длинный и невысокий дощатый помост, под которым для слива воды была выкопана канава. На помосте стояли несколько кожаных мехов в каркасе из ивовых прутьев, а рядом с помостом находился колодец с пристроенным к нему насосом. Как только в Дарбионе начались болезни, ежедневные водные процедуры для рекрутов Училища стали обязательными.
    Здесь было тихо.
    Ступив на помост, Кай покачал головой. Из всех ведер полными были только два. Новички из последнего набора, несмотря на то что их день заканчивался раньше чем у других рекрутов, выматывались настолько, что нередко не только не наполняли после помывки ведра, но даже, закончив ужин, норовили не убирать за собою миски со стола. Кай усмехнулся, направился с ведрами к колодцу. Усталость… еще одно оправдание человеческой слабости. А ведь сделать людей по-настоящему сильными — и было целью обучения в Училище.
    Он налег на отполированную до блеска деревянную ручку насоса. Вода шла туго — чтобы достичь подземного источника, колодец пришлось копать очень глубоко.
    Наполнив все ведра, рыцарь вернулся на помост.
    И, взявшись за крючки куртки, вдруг замер, чуть сильнее, чем обычно, втянув носом воздух.
    На лице его отразилось замешательство. Он даже подался в сторону, точно вдруг решил изменить свое намерение относительно помывки… Но остался стоять, пробормотав что-то неслышно…
    С появлением у помоста королевской фрейлины Гаины приторный аромат лавандовых духов, который еще десять ударов сердца тому назад почувствовал Кай, стал настолько силен, что заглушил все прочие запахи. Кай тихо кашлянул.
    Леди Гаина считалась самой привлекательной фрейлиной королевского двора — и дело тут было не только в точеной (хоть и чуть холодноватой) красоте ее белого лица, не только в соблазнительности идеальных форм… Что бы она ни делала, о чем бы ни говорила, любой мужчина, оказавшийся рядом, почему-то тут же проникался абсолютной уверенностью в том, что каждое движение, взгляд или слово леди Гаины предназначены именно ему, и никому больше. И уже на всех прочих, с какой-либо надобностью подходивших к Гаине, смотрел как на воров, крадущих то, что принадлежит ему по праву. Должно быть, королевская фрейлина обладала каким-то природным талантом покорения сердец… Кого-то боги наградили сладким голосом, кого-то медвежьей силой, кого-то — и вовсе диковинным умением вычитать и складывать в уме длинные числа… Дар же леди Гаины был еще более редким.
    — Приветствую вас, сэр Кай! — с церемонным поклоном проговорила фрейлина, подойдя к юному болотнику. — Или вы предпочитаете, чтобы вас называли — мастер Кай?
    Руки девушки были упрятаны в меховой муфте, причем муфту она держала таким образом, что приподнятая корсетом полуобнаженная грудь казалась еще выше. Округлые белые плечи фрейлины прикрывала совершенно прозрачная накидка нежно-розового цвета.
    — Приветствую вас, леди Гаина, — поклонившись в ответ, суховато произнес Кай. — Обращение «мастер» обязательно для рекрутов Училища. Вы же можете называть меня так, как вам угодно.
    — Мне угодно называть вас — отважный юноша рыцарь Кай, — сказала леди Гаина. — Как величают героев в старинных балладах… Вас это не обидит?
    — Вовсе нет, — сказал Кай.
    — Признаться, я давно искала встречи с вами, отважный юноша рыцарь Кай, — улыбнулась леди Гаина. — Но вы так редко бываете во дворце… Словно прячетесь от кого-то…
    — Дела требуют моего присутствия в Училище, — ответил на это болотник. — Надобность посещать дворец возникает у меня нечасто, вы правы.
    Он порадовался, что фрейлина произнесла последнюю фразу не в виде прямого вопроса. Ведь рыцари Болотной Крепости Порога не могут позволить себе лжи, и он обязан был бы сообщить леди Гаине о том, что действительно последние несколько раз предпочитал посылать во дворец рекрутов, а не являться туда самому, — и причина, по которой он принимал эти решения, сейчас стояла перед ним, благоухая лавандой.
    — Поэтому я и осмелилась прийти сюда, на Грязный двор, — сказала леди Гаина, — искать встречи с вами, отважный юноша рыцарь Кай.
    — Что привело вас ко мне? — учтиво осведомился юный болотник. — Прошу простить меня, — добавил он, — но времени у меня и впрямь мало. Сейчас я должен вернуться к моим рекрутам.
    Леди Гаина чуть вытянула красные губки и подняла изогнутую, изящно подведенную бровь — как бы и сомневаясь в искренности слов Кая и одновременно милостиво прощая его за этот возможный невинный обман. Кай явственно почувствовал, как от этой гримаски на его загривке зашевелились волосы и что-то щекочуще-холодное побежало по коже спины.
    — Разве вы не можете препоручить на время свои обязанности кому-нибудь из ваших… рекрутов? — спросила фрейлина, делая крохотный, почти незаметный шажок, чтобы стать к болотнику ближе. — Под вашим началом почти две тысячи человек. Управляться с этакой оравой одному — просто немыслимо.
    — Две тысячи двести тридцать два человека, если быть точным… Старший рекрут Барац должен был заняться ребятами, которыми теперь займусь я, — сказал Кай. — Но мне пришлось отправить старшего рекрута Бараца с небольшим отрядом в городок Вартад. Там… очень неспокойно. Беднота, подстрекаемая Ночным Братством, грабит богатые районы, и стража города ничего с этим поделать не может. Так и получилось, что никого из старших рекрутов уже два дня в Училище нет. Правда, сегодня должны вернуться из городского дозора рекруты Гором и Аж, но… они до сих пор не вернулись. Поэтому никто, кроме меня, не сумеет провести эту тренировку.
    — Удивительно, сэр Кай… — произнесла фрейлина голосом, из которого вдруг исчезли игривые нотки. — Каждый мужчина в Дарбионском дворце с великой радостью предпочтет беседе со мной какие угодно свои собственные дела. Но вы… Позвольте хотя бы поинтересоваться, чему вы сейчас будете обучать своих рекрутов?
    — Искусству метания клинков, — ответил Кай. — Суть этой тренировки в том, чтобы рекруты могли мгновенно прочувствовать в руке тяжесть метаемого предмета, его форму и особенности балансировки, — он заговорил быстрее, наткнувшись на хорошо знакомую ему тему, — от этого зависит — с какой силой, каким замахом и по какой траектории запустить снаряд. Они будут метать в разнообразной очередности: ножи, большие, средние и малые, обоюдострые и кривые; серпы, заточенные гвозди и просто произвольные куски стали. Задача, которую им поставили, — сбить, расщепив, стрелы, пускаемые в них с расстояния в десять, двадцать и тридцать пять шагов. Стрелы, конечно, без наконечников, но…
    Леди Гаина зевнула, прикрыв рот ладошкой, но Кай не остановился, пока не сказал о предстоящей тренировке все, что собирался сказать.
    — Бойтесь быть скучным, отважный юноша рыцарь Кай, — рассмеялась фрейлина, когда он закончил. — Неужели вы считаете, что все эти подробности могут заинтересовать даму?
    — Вы задали вопрос, — ответил Кай. — И мой Долг — дать на него как можно более полный ответ. Таковы правила кодекса рыцарей Болотной Крепости Порога.
    — Рыцарей Болотной Крепости Порога… — подвигаясь еще ближе, очень близко, мягко выговорила леди Гаина, и Кай понял, что она повторила его слова только ради того, чтобы прикрыть ими совершенное действие.
    Сейчас Каю достаточно было лишь чуть наклонить голову, чтобы коснуться своими губами губ фрейлины. Аромат лаванды кружил болотнику голову, но в этом ощущении не было ничего неприятного. Леди Гаина смотрела Каю прямо в глаза, а Кай чувствовал, как все тело его обволакивает непривычная слабость. И в то же время сладостное напряжение мощно и невыносимо стискивало его пах.

    Опять! Опять… И теперь это — сильнее, чем когда-либо. Вот уже год как он живет в пределах Дарбионского королевского дворца, и вот уже год как его тело начало восставать против разума, и с этим становилось все труднее и труднее бороться. Раньше это было как мгновенные вспышки; что-то обжигающе горячее — и вместе с тем невыразимо приятное — начинало ворочаться в его груди, животе и паху, как только кто-нибудь из придворных дам бросал на него особый взгляд. Кай приноровился гасить эти вспышки, переключая мысли на что-либо другое, но совладать с внезапным их возникновением он не мог.
    Рыцарь прекрасно понимал природу того, что творится с ним. Но легче ему от этого не становилось. Напротив, влечение к противоположному полу день ото дня все больше мучило его. И наяву. И — чаще и сильнее всего — во сне.
    В какой-то момент он решил обратиться за помощью к своим братьям.
    — Как быть? — почесал в затылке Оттар, явно озадаченный вопросом Кая. — Да как… Ну… Это же естественно, как есть и пить. Главное тут не увлекаться. А то, понимаешь, они, заразы, лезут и лезут, и того не хотят знать, что у меня времени особо нет с ними валандаться. Ну, то есть поваландаться-то можно часок перед сном, но они-то не только этого хотят. Они целиком тебя зацапать норовят. Особенно последнее время, когда только и разговоров во дворце и во всем городе что о нашем Училище. Скажу честно, брат Кай, одолели они меня. А теперь, значит, и до тебя добрались. Чего доброго, и на брата Герба глаз положат… Х-хе-х… Заразы они и есть, да… Но и совсем без них мужику нельзя.
    — Пища и вода нужны для поддержания жизни в теле, — возразил тогда Кай. — Голод является реакцией организма на необходимость получать питание. А этот голод означает телесное стремление зачать потомство… И стремление это слабо поддается разуму — вот что меня беспокоит.
    — Ага, — поддакнул Оттар. — Разуму того… не поддается. Но плохого-то в этом ничего нет. То есть никому ты плохого не сделаешь, ежели поддашься похоти разок-другой, когда совсем невмоготу. Даже наоборот — хорошо сделаешь. И себе, и… ей.
    — Во всем этом много… животного, — мрачно заметил Кай. — Нечеловеческого… И потом… это не является моим Долгом. А все, что не является Долгом, мешает мне исполнять Долг.
    На такие доводы северянин не нашел ответа. Только молча развел руками. И Кай пришел с разговором к Гербу.
    — Странно, что ты почувствовал это сейчас, — сказал старик, — а не пять-шесть лет назад. Впрочем, ничего странного… В то время, когда обычные люди постигают это, ты сражался с Тварями, приходящими из-за Болотного Порога, — все силы тела и разума были обращены к этой войне. Но от этого не уйти никому. Рано или поздно желание обладать женщиной настигает всякого. Это сильнейшая страсть из тех, что обуревают людьми. Некоторые говорят, что эта страсть правит миром.
    — Как мне быть, брат Герб? — спросил Кай. — Желание… оно ослабляет меня. Оно тревожит мой разум. Оно делает мое тело сильнее разума, как и всякое желание, всякая страсть. Разве не со страстями нашими мы должны бороться, чтобы подчинить тело разуму?
    — Да, — согласился Герб. — Издавна великие воины и великие маги усмиряли плоть — дабы оставаться великими. Но производить на свет подобных себе — должен каждый человек. Иначе человеческий род перестанет существовать.
    — Должен? Долг… это категория разума. А страсть, что мучает меня, — это всего лишь разновидность телесного голода. Инстинкт, которому подчинены все живые существа.
    — Закончи эту мысль, и ты получишь ответ, — улыбнулся Герб.
    — Подчинив страсть к женщине разуму, я получу власть над этой страстью, — договорил Кай. — Я и сам понимаю… Но я спрашиваю — как достичь этого?
    — Найди осознанную необходимость обладания женщиной, — ответил старик.
    Кай задумался.
    — Но в этом не может быть осознанной необходимости! — сказал он. — Кроме разве что стремления к продолжению рода…
    — Женщина, понесшая от тебя, произведет на свет дитя, вырастить из которого человека — станет частью твоего Долга, — сказал Герб. — Вот и все, чего же проще? Остается только выбрать ту, которая достойна стать матерью твоего ребенка. Скажи мне, брат Кай, к кому из придворных дам ты испытываешь наибольшую симпатию?
    Этот вопрос застал Кая врасплох.
    — О каждом человеке, живущем и кормящемся при дворе, — медленно выговорил он, — я знаю больше, чем он сам о себе. Но тем не менее не могу сказать, что одна придворная дама чем-то сильно отличается от другой. Может быть, потому что они изо всех сил стремятся быть похожими друг на друга? Они одинаково праздны, разряжены, глупы и падки на различные удовольствия. Всех их я с большим удовольствием принял бы в Училище, но… человек сам должен сделать выбор — кем ему становиться… Меня не привлекает какая-то конкретная женщина. Меня привлекают… — Кай неопределенно покрутил кистями рук, пытаясь точнее сформулировать мысль, — все сразу… все равно кто…
    Герб расхохотался.
    — Звучит забавно, но я понял, что ты хотел сказать, — произнес он. — Что ж… Тебе нужно сделать осознанный выбор, брат Кай.
    — Это будет сложно, — сказал юный болотник.
    — Ничего не бывает простым, — снова улыбнулся Герб.

    — О вас столько рассказывают… разного… — Фрейлина перешла на едва слышный шепот. Голос ее теперь был — просто теплое дыхание, в котором обретался смысл произносимых слов. — Многие считают вас — чудовищем, повинным в том, что Гаэлон стоит на краю гибели. А кое-кто именно в вас и видит спасение королевства… Но хочу вам сказать… дамы королевского двора полагают вас очень и очень… привлекательным. И жалеют, что вы уделяете им так мало внимания.
    Кай отчаянно пытался сопротивляться собственному телу. Если бы на него воздействовала магия, он знал бы, как ей противостоять. Но здесь было нечто совершенно иное. Страсть, всеобъемлющее, воспаляющее плоть желание, действительно схожее с голодом или жаждой, но гораздо более сильное. Невероятно сильное. Ведь можно сколько угодно терпеть жажду, но… ни за что и ни на мгновение при этом не забудешь о том, что рано или поздно жажду придется утолить. Или умереть. Каю до дрожи в пальцах захотелось — вот прямо сейчас, в этот миг — схватить девушку, сжать в объятиях ее мягкое тело — так, чтобы она вскрикнула, так, чтобы лопнули одним разом шнурки корсета, все до одного. А потом… О том, что будет потом, Кай просто не имел понятия. Но знал, что эта его неосведомленность ровным счетом ничего не будет значить… И в тот же самый момент он ощутил дикое желание причинить своему взбунтовавшемуся телу какой-нибудь вред — например, до крови укусить язык. Тогда — и это он тоже точно знал — наваждение исчезнет. И он вынырнет из головокружительно сладострастного омута.
    «Но разве погрузиться в этот омут — плохо? — шепнуло что-то внутри него. — Это не есть Долг, но разве это противоречит какому-нибудь из правил кодекса болотников?»
    Крючки его куртки, поддаваясь мягким и ловким пальцам фрейлины, покидали свои прорези один за другим.
    — Кажется, вы собирались освежить свое тело? — прочитал он в дыхании леди Гаины. — Вы позволите мне помочь вам, отважный юноша рыцарь Кай?
    — В этом… — с натугой проговорил Кай, — нет необходимости. Мне не нужна ваша помощь, леди Гаина…
    — Вы невежливы, сэр Кай, вы грубы… И… знаете что? Мне нравится ваша грубость… Почему бы вам не навестить меня сегодня в моих покоях? Я обещаю вам, отважный юноша рыцарь Кай, что вы никогда после не пожалеете об этом…
    — Мне не нужна помощь, — повторил Кай. — Леди Гаина… простите, мне нужно спешить. Разве вас не ждут какие-нибудь дела?
    — Дела? — надула губы фрейлина, расстегнув последний крючок. — Какие у меня могут быть дела? С той поры, как его величество Эрл покинул со своим войском Дарбион, королева большую часть своего времени проводит в Училище, а вовсе не во дворце. Мы, фрейлины, уже и забыли, когда последний раз видели ее величество. Тем более… вы же сами знаете, что ее величество две недели назад отбыла с отрядом рекрутов… куда-то… к демонам на плешь… Говорят, что ловить какого-то опасного разбойника, бесчинствующего в тех краях, хотя я лично в это не верю. Разве такое поведение пристойно королевской особе?..
    — Я не знаю другого дела, более пристойного для королевской особы, — осторожно отстраняясь, проговорил Кай, — нежели избавление своих подданных от несчастий.
    — А хотите узнать мое мнение? — прищурилась вдруг фрейлина.
    — Простите, леди Гаина, не хочу, — признался болотник.
    — Фу, какой же вы все-таки грубый, отважный юноша рыцарь Кай… Вот послушайте, ведь уже более года прошло со дня королевской свадьбы, а ее величество все не может понести от короля. Да и как у нее это получится, если они с весны проводят ночи в разных спальнях? Говорят, супружеская жизнь королевской четы давным-давно дала трещину… А когда мужчина не дает женщине то, чего ей нужно, женщина готова на все что угодно, лишь бы занять себя…
    И тут в картине действительности что-то спасительно изменилось. Кай резко отпрянул, так резко, что прильнувшая к нему девушка едва удержалась на ногах.
    «Что случилось?» — недоуменно спросила она, но не голосом, а глазами.
    А потом и сама услышала шаги за своей спиной.
    Ее величество королева Гаэлона Лития Прекрасная, одетая в дорожный кожаный костюм, который ее супруг мысленно называл мальчишеским, держала в одной руке короткий шерстяной плащ. Вторая рука королевы лежала на рукояти висящего на поясе кинжала. Лицо и непокрытые волосы Литии были серы от пыли.
    Леди Гаина ойкнула и, поклонившись, исчезла.
    — Приветствую вас, сэр Кай, — сказала королева.
    Болотник облегченно выдохнул, отвечая на приветствие. Но не мог не заметить, что Лития взглянула на него… как-то странно. С какой-то обидой, что ли… И этот взгляд был похож на тот особый взгляд, коим одаривали Кая некоторые из придворных дам.
    — Можно сказать, вы спасли меня, ваше величество, — улыбнулся он.
    — А рыцари Братства Порога теперь очень популярны у благородных дам Дарбионского королевского дворца, — без ответной улыбки произнесла королева, — и это тем более странно, что многие подданные королевства склонны винить вас… рыцарей-болотников, во всех бедах, свалившихся на Гаэлон. Хотя… ничего удивительного в этом нет. Пресыщенность всегда рождает тягу к чему-то запретному и опасному.
    — Вероятно, — пожал плечами Кай. — Я никогда не думал об этом. Судя по всему, вы вернулись только что?
    Лития кивнула.
    — И ваш поход завершился удачно, — утвердительно произнес Кай.
    — И в этом вы не ошиблись, — сказала королева — ее глаза на мгновение сузились, и губы сжались. — Удачно для нас. А вот Бараку Бочке несколько не повезло…
    — Вы доставили его и людей из его банды в Дарбион? — осведомился Кай. — Где они?
    — Нет, сэр Кай, — с некоторым вызовом ответила королева. — Не доставила. Кажется, вы собирались… помыться, сэр Кай? С помощью фрейлины Гаины…
    — На это уже не остается времени, — серьезно сказал рыцарь. — Мне нужно обучать рекрутов. Так что случилось с Бочкой?
    — Не скажу, что он получил то, что заслужил, но он мертв, — проговорила королева и бросила плащ на одно из ведер. — Окажите мне услугу, сэр Кай, плесните мне воды на руки. Лицо горит от ветра…
    — С удовольствием, ваше величество.
    Через минуту Лития отирала мокрое лицо плащом. Кай молча ждал, когда она начнет свой рассказ.
    — Разбойники действительно выдавали себя за болотников, — заговорила королева. — И действительно, помимо грабежей они жгли деревни, резали скот и отравляли колодцы, чем обычные разбойники, заинтересованные в том, чтобы не очень-то настраивать против себя народ и власти, вряд ли будут заниматься… Да, и слухи относительно наклонностей Барака подтвердились, — добавила Лития. — Он и его подонки на самом деле предпринимали налеты на деревни не для одного только грабежа и поджога. Они похищали малолетних детей, чтобы потом их в своем лагере… — Литию передернуло.
    — И тем не менее, — тихо произнес Кай. — Мы не сражаемся с людьми. И не убиваем их. Судить людей и выносить им приговоры — не наше дело. Наше дело — защищать их от Тварей. Я предупреждал вас: встав во главе отряда рекрутов Училища, вы должны соблюдать правила кодекса рыцарей-болотников.
    — А мы и не думали судить разбойников и тем более убивать их, — зло усмехнулась Лития. — Мы обезоружили банду и передали этих мразей родителям тех детей, которых они похитили.
    — Это незаконно, — покачал головой Кай. — Разбойников должен судить дворянин, на земле которого они совершали преступления. Или — в том случае, если они способны внести пятьдесят золотых в королевскую казну — суд Совета Королевских министров. Простите меня, ваше величество, но ваш поступок противоречит закону.
    — Да неужели? Король имеет последнее слово на суде Совета министров, а в отсутствие короля вся власть принадлежит королеве. Я вынесла приговор Бараку Бочке и его банде, а пятьдесят золотых, так уж и быть, передам казначею от имени Барака. Вы удовлетворены, сэр Кай?
    — Да, ваше величество. Но все же Барака и его людей следовало допросить.
    — Барак перерезал себе глотку, когда понял, что мы собираемся взять его живым. И я не сумела помешать этому. В конце концов разбойников было две дюжины, а нас — я да шестеро рекрутов. Я не оправдываю себя, сэр Кай, — быстро добавила королева, — я сознаю, что не справилась. Но я привезла с собой кое-кого из его банды.
    — Вы же сказали, что все разбойники — казнены крестьянами? — поднял брови болотник.
    — А это не разбойник. Это… — Лития поджала губы, что явно свидетельствовало: ей было крайне неприятно вдаваться в объяснения, — это Шуам, мальчишка из местной деревни. Барак похитил его около месяца тому назад вместе с другими детьми. Но не стал убивать после того, как… он и его ублюдки… В общем, он сделал Шуама чем-то вроде своей жены.
    Кай потер подбородок.
    — Поистине, — сказал он, — большой мир — очень странное место… Где этот мальчишка?
    — Вместе с рекрутами на кухне. Как только они закончат с ужином, они явятся сюда… А что нового в Дарбионе, сэр Кай? Я не останавливалась во дворце. Оставив рекрутов на кухне, сама направилась сразу сюда. Есть какие-нибудь вести от его величества?
    — Никаких, — ответил болотник. — Но, насколько я могу предполагать, войска Гаэлона уже достигли Ривенстальской равнины, а значит, вестей об исходе битвы с армиями Марборна ждать осталось недолго.
    Королева вздохнула и устало провела ладонью по глазам.
    — Вам нужно отдохнуть, ваше величество, — посоветовал Кай.
    — Да… Что насчет крикунов?
    — Ничего нового. Ничего того, чего бы вы не знали, ваше величество. За то время, пока вы отсутствовали, в городе не появлялся ни один из них.
    Лития усмехнулась:
    — А как поживают те пятеро крикунов, которых рекруты схватили ранее?
    — Двое из них еще вчера прошли испытание подъемом на Бычий Рог, — ответил Кай. — Остальные… обучаются. И, надо сказать, их прилежание радует меня.
    — Еще бы. На их месте я бы из кожи вон лезла… Должно быть, они до сих пор не верят тому, что их оставили в живых.
    — Мы не убиваем людей, — привычно проговорил Кай.
    — Да, я знаю, — тихо ответила Лития. — Долг рыцарей-болотников в том, чтобы защищать людей от Тварей. А Долг правителя королевства — в том, чтобы защищать людей от людей. И королям часто приходится убивать сотнями, чтобы сохранить жизни тысяч и тысяч. К сожалению, сейчас королевство не может позволить себе пресечь жесткой рукой поднимающуюся смуту — вся военная мощь Гаэлона стянута к Ривенстальской равнине.
    Королева снова потерла глаза.
    — Ваша работа… наша общая работа по обеспечению порядка в Дарбионе и его окрестностях, — сказала она, — не дает желаемых результатов. Погромы случаются все чаще и чаще. Королевские вассалы не платят налоги, жалуясь, что и своих-то людей не в силах прокормить, — хотя его величество, когда случился неурожай, распорядился снизить налоги для дворянства, как традиционно поступали короли Гаэлона в старину, в тяжкие для своих подданных годы. И число разбойничьих банд в окрестностях Дарбиона увеличилось чуть ли не впятеро по сравнению с прошлым годом. Если так пойдет и дальше, сэр Кай, королю Марборна нечего будет захватывать. Гаэлон пожрет сам себя.
    — Мы добросовестно исполняем волю его величества, приказавшего нам обеспечить порядок в Дарбионе и близлежащих землях.
    — Чтобы обеспечить порядок в Дарбионе, нужно прибегнуть к мерам более серьезным, чем — вразумление, — хмуро проговорила королева. — Несколько показательных казней позволили бы нам снизить число погромов… и заставить вассалов вовремя и в полной мере платить налоги в королевскую казну, что наиболее важно. Жаль, что у меня в Дарбионе сейчас нет нужного количества войск, чтобы я могла… навестить кое-кого из окрестных аристократов. А рекруты вашего Училища…
    — Они не будут убивать людей, — спокойно произнес болотник. — Когда люди голодны и больны, они не могут быть довольны своей жизнью — и, конечно, ищут, как можно было бы выплеснуть недовольство, — говорил болотник. — В этом нет ничего необычного. И всегда найдутся те, кто возжелает воспользоваться сложившейся ситуацией ради собственной выгоды. Это тоже… нормально.
    — Кто-то целенаправленно разжигает людей и толкает на погромы — посредством проклятых крикунов. О чем мы знаем совершенно точно. И, вполне возможно, этот кто-то подговаривает феодалов уклоняться от уплаты налогов. Цель у таких действий может быть лишь одна: ослабить и свергнуть существующую власть. Не думайте, что сказали мне что-то новое, сэр Кай.
    — Мы найдем преступников, ваше величество.
    — Времени для этого мало! — повысила голос королева. — Древние говорили: хочешь найти виноватых, ищи, кому это выгодно. А слишком многим выгодно свержение Эрла Победителя. В первую очередь — семьям тех, кто полагает, что их род более достоин престола Гаэлона. Таковых семей я могу навскидку назвать… около десятка, а если подумать, и еще больше. Это и Ночное Братство, предводители которого горазды ловить рыбку в мутной воде. Нельзя забывать и об эмиссарах Марборна, стремящихся облегчить задачу военного вторжения. И… А если за бедами, обрушившимися на Гаэлон, стоят… эльфы, сэр Кай? Только не говори, что не думал об этом. В таком случае, тайными нашими врагами могут быть и первые, и вторые, и третьи… А то и все сразу. Ведь эльфы предпочитают орудовать руками людей… Разве мы способны сейчас дотянуться до Высокого Народа, укрывшегося в своих Чертогах? Следует отвечать ударом на удар, если ты не в силах нащупать спрятавшегося противника.
    — Пролитая кровь, — заметил Кай, — повлечет за собою еще большую кровь. Этого и добиваются те, кто смущает народ и знать. Этого и добивается наш враг. Следовательно, убивать обманутых, ваше величество, — это неверное решение.
    — Но иногда — единственно необходимое.
    — Обманутым может быть лишь слабый. Страшно быть слабым, — сказал Кай. — Слабый верит обещаниям недостойных, а не своему сердцу и разуму. Для того мы и строим Сокровенную Крепость, чтобы люди стали — людьми. Сильными. Непобедимыми. Это — путь к спасению подданных Гаэлона. И всего человечества.
    — Ладно, — утомленно проговорила Лития, — кстати, вон, рекруты ведут сюда Шуама. Того самого парнишку, которого я вызволила из банды Барака Бочки, — добавила она, заметив, что Кай не смотрит в ту сторону, куда она указала.
    — Да-да, — сказал болотник. — Это хорошо. Это очень хорошо.
    Королева удивленно поглядела на него: чему это Кай так радуется? И тут же поняла…
    Группа людей приближалась к мастеру Каю и ее величеству Литии Прекрасной наискосок через весь Грязный двор — со стороны главного входа. Впереди шли двое рекрутов: один — верзила с молодым и свежим лицом, которого еще не касалось лезвие бритвы, второй пониже ростом и постарше, сильно прихрамывающий при ходьбе. Верзила волок совершенно голого человека; пугливо озирающегося по сторонам.
    — Еще один крикун, ваше величество, — сказал Кай. — Хорошо. Допросим сразу двоих — это сбережет нам время. Очень хорошо. А тренировку проведут старшие рекруты Гором и Аж. У них здорово получается работать в паре. Эти двое так сдружились в последнее время…
    — Надеюсь, вы не станете возражать, сэр Кай, если я буду присутствовать на допросе? — осведомилась королева — кажется, не для того, чтобы действительно спросить у болотника разрешение, а просто из привычки следовать придворному этикету.
    — Как будет угодно вашему величеству, — ответил Кай.
ГЛАВА 2
    Герцог Хаан Беарионский провел коронацию и стал его величеством королем Марборна Хааном Счастливчиком. Прозвище это, полученное Хааном еще в бытность его герцогом, перестало оправдывать себя уже спустя шесть месяцев после того, как Хаан сделался королем.
    Да, беды посыпались на короля Хаана, когда срок его властвования над королевством Марборн стал приближаться к половине года. Началось с того, что двоюродный брат Хаана, отважный барон Гарпон Беарионский, прибывший в Уиндром со своим войском ради укрепления новой власти, неожиданно и очень круто с Хааном поссорился.
    Причина ссоры была ничтожной. Более того, она была глупой.
    Как-то за ужином изрядно подвыпивший Гарпон, рассказывая какую-то шутку, хлопнул своего брата по спине. Его величество, который в тот момент изволил обгладывать фазанье бедрышко, поперхнулся костью и едва не отдал концы. Спас жизнь монарха все тот же Гарпон — треснув Хаана Счастливчика по спине второй раз.
    Казалось бы, на этом инцидент можно было считать исчерпанным. Но Хаан наутро припомнил, как он перхал, колотя кулаками по столу, брызжа из глаз слезами, а изо рта — непрожеванным фазаньим мясом, — и обиделся. И за следующим ужином посадил за стол барона Гарпона не подле себя, как полагалось, а на два места дальше.
    Тут пришел черед обижаться барону. И обида его была столь велика, что сразу после ужина он немедленно засобирался к себе домой, в родовой Беарионский замок, что высился на берегу полноводной Горши, протекающей в королевстве Гаэлон.
    Счастливчик мог бы и исправить положение, что, кстати сказать, просто необходимо было сделать, ибо восшествием его на престол далеко не вся знать Марборна была довольна, но Счастливчик мириться с братом не пожелал. И Гарпон со всем своим войском покинул Дарбион.
    Прошел месяц, и Уиндром осадили войска юного графа Ганаса Осагского по прозвищу Орленок. Надо было обладать безрассудной отвагой молодости, чтобы, имея войско, лишь немного превосходящее гарнизон Уиндрома, штурмовать громадный, отлично укрепленный город.
    Весть о том, что его брату грозит беда, настигла Гарпона уже в Скалистых горах, разделяющих Марборн и Гаэлон. Не мешкая и не колеблясь, барон повернул назад. Но время уже было упущено. К осажденному Уиндрому все подходили и подходили войска марборнийских дворян, вдохновленные отвагой Орленка. И грянул штурм. И Уиндром пал. И Хаана Счастливчика, лишь легко раненного в жестокой битве, обезглавили на городской площади при большом стечении ликующего народа — храбрый Орленок Ганас Осагский полюбился подданным Марборна — и знати, и черни — гораздо более Хаана, который хоть и прожил всю свою жизнь в замке близ Уиндрома, но корни имел гаэлонские.

    Гарпон узнал о гибели брата, когда до Уиндрома оставалась неделя пути. В Уиндроме его уже никто с добром не ждал, поэтому скрепя сердце барон во второй раз повернул обратно. Но воинов его обессилили долгие марши, а местное население к чужакам расположено не было. Поэтому войско, пущенное Орленком вслед за Гарпоном, настигло барона Беарионского, как только первые ряды его ратников снова увидели на горизонте голубые пики Скалистых гор.
    Поняв, что увести ратников на родину ему не удастся, Гарпон с презрением отринул уверения своих оруженосцев в том, что небольшая группа, оторвавшись от основного войска, вполне может уйти от преследования марборнийцев и затеряться в горах. И принял бой во главе ударного отряда конных рыцарей. И пал смертью воина и мужчины на груде трупов врагов.
    И спустя несколько недель после этой битвы юный граф Ганас Осагский по прозвищу Орленок взошел на престол королевства Марборн.
    Неполный год собирал он силы, рассылая по всему королевству доверенных людей, долженствующих убеждать марборнийских аристократов в том, что миру и спокойствию их королевства угрожает лишь один враг — могущественный Гаэлон.
    И Орленку верили. И собрал он невиданное войско в двадцать пять тысяч клинков (считая и королевскую гвардию, и вассальные отряды, и ополченцев, и наемников) — и двинулся в великий поход против Гаэлона…
    Все это припоминал теперь его величество король Гаэлона Эрл Победитель, стоя в окружении генералов и оруженосцев на высоком холме рядом со своим шатром и всматриваясь в даль сквозь приближающие окуляры подзорной трубы.
    Перед Эрлом расстилалась Ривенстальская равнина, та самая, на которой двести лет назад сошлись армии королевства Гаэлон и войско тогдашнего короля Марборна — Хагбена Грозного. Та битва в истории Шести Королевств считалась последней — целых два столетия. Но теперь, как и двести лет назад, южная часть равнины была темным-темна от вражьих полчищ, а над остриями копий под красным вечерним небом медленно и грозно колыхались сине-желтые флаги Марборна.
    А за спиною Эрла подавленно притихло его воинство численностью в одиннадцать тысяч клинков.
    Эрл опустил подзорную трубу.
    — И все же, ваше величество, — хмуро проговорил генерал сэр Бранад, стоящий позади короля. — Нет никакой необходимости в том, чтобы именно вы возглавляли гвардейский конный отряд.
    Эрл передернул плечами.
    — Место короля — в первых рядах, — сказал он. — И хватит уже об этом. — Итак, действовать будем по утвержденному плану, — заговорил он снова после недолгого молчания. — Никаких изменений. Конный отряд графа Растильда бьет первым — врезается в ряды копьеносцев, нарушает строй противника и отступает, не втягиваясь в бой. А не то их конница зажмет Растильда в клещи. Отступает, снова бьет и снова отступает — и так до сигнала, упреждающего о том, что более такой маневр невозможен — противник подошел слишком близко. Или перестроился, выведя в авангард конных рыцарей. После этого сигнала вступают арбалетчики и лучники. Их задача — задержать наступление, снизить скорость врага, не дать ему нанести сокрушительный удар. Выполнив свою задачу, стрелки отступают по флангам за холмы, давая дорогу гвардейскому конному отряду, который ударяет противнику в лоб. И с флангов обрушиваются корпуса генерала Бранада и генерала Иврида… Орленок не должен подвести к месту сражения основные силы до того времени, как его наступающие отряды будут уничтожены! Это самое главное. Как только подтянутся основные силы марборнийцев, трубить общее отступление, которое будут прикрывать лучники. Мы уйдем к Вороньему лесу… — Эрл махнул рукой назад, где нависала над холмами мрачно-фиолетовая громада дремучего леса, на опушке которого были вырыты рвы и установлены заграждения из кольев и бревен. — В лес они не сунутся… Они вынуждены будут отступить, чтобы к сумеркам вернуться на свои позиции.
    Генералы молчали. И король договорил:
    — Таким образом — если все получится — мы сохраним людей и займем оборонительную позицию. Наутро следующего дня Орленок снова пойдет в наступление, только в лесу его воины не найдут ничего, кроме смерти… Эти смолистые ели так хорошо горят… Вот только бы дождя не было…
    Рванул ветер с южной стороны равнины и принес горький запах дыма вражеских костров.
    Генерал Иврид, темноволосый и смуглый, в черном доспехе, отбросил упавшую на глаза прядь волос, хрипло прокашлялся, зарыв кулак в бороду, и проговорил:
    — Слишком уж много людей у Орленка… До Горши нам отступать не более пяти дней. А ну как он все же припрет нас к воде?
    — Значит, будем сражаться в воде, — ответил Эрл. — А то, что у Орленка многотысячная армия — это вовсе не сильная его сторона, а слабая. Он будет полагаться на численное превосходство, и мы должны иметь это в виду. Наша тактика — мгновенные атаки и быстрые отступления. И ни в коем случае нельзя дать врагу втянуть наши войска в масштабное сражение… Ты хочешь предложить план получше, сэр Иврид?
    — Нет, ваше величество, — буркнул генерал.
    — Стало быть, трубите отбой. Завтра в бой.
    Когда генералы потянулись с холма, Эрл ухватил за руку Бранада.
    — Что насчет кастарийцев? — вполголоса спросил он.
    — Третьего дня лазутчики донесли, что большой отряд — никак не меньше трех тысяч клинков — вышел из лесов Кастарии. Но пограничные города спокойны — никаких нападений не было.
    — Третьего дня… — проворчал король.
    — Лазутчики, высланные позже, еще не вернулись, — негромко сказал Бранад.
    — Хотя уже сегодня должны быть в лагере.
    — Да… Что-то задержало их… Ваше величество! — еще больше понизил голос генерал Бранад. — Вы посудите сами: к чему Орленку втягивать в войну еще и Кастарию? У него что — своих мечей не хватает?
    — Но отряд все же появился в пограничных землях?
    — Да… Но, скорее всего, это силы нескольких лесных князьков, объединившихся, чтобы отщипнуть себе добычи от приграничных городов Гаэлона.
    — Три тысячи клинков… — проговорил его величество Эрл Победитель, отпустив руку сэра Бранада. — Не кажется ли тебе, что это слишком много для простого разбойного похода?
    — Много, — согласился Бранад. — Но это вовсе не означает, что кастарийцы выступают в союзе с Марборном. Впрочем…
    — Впрочем, это не имеет значения, — договорил за него Эрл. — Так или иначе, главная опасность для Гаэлона сейчас — это войско Орленка.

    Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков остановился у Врат Усыпальницы. Качнувшись, он едва не упал — оперся одной рукой о холодный мрамор стены и несколько раз с силой качнул головой, разгоняя колышущуюся муть. Аллиарий уже и не помнил, когда он был трезв в последний раз. Проклятое вино… Оно просто убивает его, но без вина было бы еще хуже. Не глядя, он протянул руку назад, и голем-слуга, неотступно следовавший за ним, вложил в ладонь полный кубок. Проливая вино на грудь, Аллиарий опустошил кубок. Допив, он заметил, что на нем нет его маски. Куда она делась? Да… не все ли равно…
    Ноги его дрожали, но, входя в Усыпальницу, он старался ступать твердо. Впрочем, пройдя несколько шагов, эльф замер, удивленно озираясь.
    Как здесь все изменилось! Вековечная пыльная тьма превратилась в серые, медленно клубящиеся, будто болотный туман, сумерки. Величественно высились в сумеречных клубах похожие на башни саркофаги. И странная тишина висела над этими саркофагами — будто бы гремел только что в Усыпальнице оживленный разговор, но при появлении Аллиария собеседники вдруг замолчали.
    Рубиновый Мечник двинулся между рядами саркофагов. И только тогда увидел то, что должен был увидеть в первую очередь: Засыпающие не покоились на смертных своих ложах. Они сидели в саркофагах: огромные и неподвижные, словно идолы, выточенные неведомыми титанами из цельных скал. Лица их были темны и непроницаемы, точно закрыты масками серого камня, но Аллиарий ясно чувствовал: каждый из Засыпающих следит за ним, смотрит на него.
    Он отшатнулся и судорожно схватил рукой воздух, точно пытаясь поймать что-то, — но голема-слуги рядом не оказалось, и некому было подать Рубиновому Мечнику очередной кубок вина. Никто, кроме детей Высокого Народа, не мог вступить в Усыпальницу Тайных Чертогов.
    Аллиарий, пошатываясь, шел в необычной для этого места гулкой напряженной тишине, громко и неровно стуча подошвами сапог по древним плитам. Ему было страшно. Он невольно подумал о том, что — не будь он пьяным — он бы, скорее всего, давно уже повернул обратно.
    — Приветствую тебя, сын моего сына, — пророкотал Таурус, Дитя Небесного Быка, когда Аллиарий достиг его саркофага. — Ты плохо выглядишь, Рубиновый Мечник. Что случилось с тобой?
    Таурус не пытался скрыть издевку в своем голосе. Он говорил, и пыль из его шевелящихся морщин осыпала Аллиария. И страх покидал Рубинового Мечника, уступая место злости.
    — Ты знаешь, что случилось со мной! — выкрикнул он. — Зачем ты спрашиваешь?!
    — Я просто хочу быть вежливым, сын моего сына.
    — Ты… Почему ты так поступаешь со мной? — завизжал Аллиарий. — Почему вы так поступаете со мной? — крикнул он, неуклюже поворачиваясь вокруг своей оси. — Вы же обещали! Вы же обещали! Инаиксия… Если раньше она милостиво принимала знаки моего внимания, то теперь совсем не хочет меня видеть! А вы обещали, что она полюбит меня!
    — Возлюбленный брат Лунной Танцовщицы — Лилатирий — погиб, — ответил Таурус. — И она никого теперь не хочет видеть.
    — Я сделал то, что вы просили! Я принес вам Темный Сосуд! Я выполнил условие нашего договора! А вы?! А вы?!
    — Ничего нет проще того, чтобы овладеть сердцем девы, насильно лишенной любви. — Это сказал не Таурус, это сказал его сосед. — Тебе нужно просто приложить немного старания…
    — Старания?! — взвизгнул Аллиарий, обернувшись к заговорившему с ним Засыпающему так резко, что едва не упал. — Вы не говорили ни о каких стараниях! Вы сказали: если я сделаю то, что вы у меня просите, я получу Инаиксию! Вы обещали позаботиться об этом! Вы… Вы обманули меня! Вы… вы поступили со мной как… как с грязным гилуглом!
    Взрыв громового хохота оглушил Аллиария. Казалось, засмеялись все Засыпающие разом. В Усыпальнице стало еще светлее.
    — Посмотри на себя, сын моего сына, — прогудел, когда стих хохот, Таурус. — Ты ведь и впрямь стал похож на гилугла.
    Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков тяжело дышал, не находя слов, чтобы ответить на это чудовищное оскорбление. Пыль, которой осыпал его Таурус, поднялась с его одежды и волос и повисла над головой мутным потрескивающим облаком. Аллиарию и раньше приходилось испытывать злость. Но никогда он не чувствовал такую злость — бессильную.
    — Вы обманули меня! — заорал он что было сил. — Вы просто… использовали меня! И вы думаете, это сойдет вам с рук? Вы думаете, я оставлю это без ответа?!
    Смех смолк. В Усыпальнице снова стало тихо. Очень тихо. Жутко тихо.
    — А что ты можешь сделать? — услышал Аллиарий тяжелый голос Тауруса. — Что ты сделаешь? Поставишь в известность Форум? Даже если так — что сможет сделать Форум?
    — Увидите… — захрипел Аллиарий, сам не осознавая, что говорит. — Увидите…
    И тут случилось невообразимое. Призывающий Серебряных Волков замер, глядя, как прямо перед ним с ужасающим скрипом и скрежетом воздвигалось нечто невероятно громадное, темное и страшное — становясь все больше и больше, выше и выше, заслоняя собою весь видимый Аллиарию мир. Вокруг Рубинового Мечника запрыгали каменные обломки, а он даже не мог бежать, спасаясь от них. Ужас приковал его к месту.
    Таурус, Дитя Небесного Быка выпрямился в своем саркофаге… вернее, в том, что от этого саркофага осталось. Аллиарию теперь не было видно его лица, он мог разглядеть только где-то далеко-далеко наверху — черную тучу бороды.
    — Ты угрожаешь нам? — загремело сверху. — Ты смеешь угрожать нам, Засыпающим, сын моего сына?
    Хмель вышибло из головы Аллиария.
    — Вы… вы открыли Темный Сосуд… — простонал он. — Вы… взяли себе его силу… Что я наделал…
    — Я же говорил тебе, сын моего сына, — ответил Таурус. — Вы, молодые, даже представить себе не можете истинную силу Темного Сосуда. Мы приняли его, но время — для того чтобы его открыть — еще не настало. Оно настанет очень скоро. И тогда все изменится. Все изменится, сын моего сына! И в свете грядущих перемен — чего стоят какие-то обещания и какие-то договоры? Уходи отсюда, Рубиновый Мечник. И никогда больше не беспокой меня.
    Аллиарий не колебался ни мгновения. Он повернулся и молча побежал прочь из Усыпальницы.

    Еще одна зеленая молния ударила с почерневшего от гари неба — и раздвоенным драконьим хвостом на глазах у короля разметала в разные стороны двух конных рыцарей королевской гвардии Гаэлона. Несколько искр — длинных и острых, точно копья — пролетели над головой Эрла, срезав плюмаж из красных перьев со шлема. Король, держа щит чуть ниже уровня глаз, приподнялся в седле. Стискивая коленями рвущегося, храпящего от страха коня, он попытался оглядеться.
    Ничего не разобрать…
    Клочья черного дыма носились вокруг, мелькали бешено взбрыкивающие копытами кони, рыцари, сидящие на них, только и могли, что кое-как удерживаться в седлах… Языки оранжевого пламени с гулом вылетали из земли тут и там, раздирая воздух, людей, коней, рваные полотнища дыма, — все, что попадалось на пути; взметая и расшвыривая далеко по сторонам камни, ошметья грязи и пучки обгоревшей травы… А сверху хлестали, шипя, многохвостые зеленые молнии. И с жутким гулом пламени, с раздирающим шипением молний мешались стоны и крики смертного страха…
    Из дымной тучи, низко летящей по-над землей, прямо под копыта коня Эрла вывалился безоружный человек, без шлема, в доспехах, сплошь черных от жирной копоти.
    — Ваше вели… — моляще прохрипел человек, белки его глаз были ослепительны на абсолютно черном лице. Он не закончил фразы. Вырвавшийся из-под земли язык пламени поглотил его.
    Позади что-то дико затрещало, будто ломаемый пополам ствол гигантского дерева, и, сориентировавшись по звуку, Эрл пригнулся в седле. Тяжелое и мягкое навалилось ему на плечи, Эрл дернулся, сбрасывая с себя… верхнюю половину безголового человеческого тела, голую и окровавленную. Конь пронзительно заржал, отпрыгивая в сторону, — но и там огненно сверкнуло, и на Эрла посыпались куски сплющенных доспехов вперемешку с рваными ломтями еще теплой плоти…
    Король закричал от бессильной ярости. И взмахнул мечом. Где враг? Здесь нет врага. Только смерть… Длинная искра от ударившей совсем рядом молнии врезалась в его щит, едва не вышибив Эрла из седла. Вырвав из-за пояса рог, король что было сил в который уже раз протрубил в него сигнал общего отступления…

    …Конный отряд графа Растильда трижды ударил в центр длинных цепей вражеских копьеносцев, медленно и неотвратимо надвигавшихся с юга. Как и было задумано — трижды ударил отряд и трижды отступил. В молниеносных схватках гаэлонцы не потеряли ни одного воина, уничтожив в то же самое время около сотни врагов. Отряды конных рыцарей Марборна, двигавшиеся по флангам корпуса копьеносцев, не предпринимали попыток взять Растильда в клещи — еще тогда Эрл подумал, что это дурной знак. Но менять план на ходу не решился. Все ведь шло вроде бы очень гладко…
    Потом рыцари Растильда, оглашая окрестности победными криками, отступили за холмы. И на заранее определенные позиции вышли стрелки с луками и арбалетами. Небо потемнело от множества взвившихся в воздух стрел и арбалетных болтов. Как Эрл и предполагал, атака передних отрядов Орленка застопорилась, а затем и вовсе захлебнулась. Волоча за собою раненых, копьеносцы начали пятиться назад. Марборнийская конница остановилась, хотя не понесла почти никаких потерь, — что такое для тяжеловооруженного рыцаря стрелы и болты, бьющие с порядочного расстояния? Видимо, капитаны передовых конных отрядов Орленка не решились атаковать холмы без поддержки пехоты — опасались контратаки… И не зря опасались.
    Полутысячный отряд королевской гвардии под предводительством его величества короля Гаэлона Эрла Победителя вылетел в лоб врагу.
    Как сладко дрогнуло сердце Эрла, когда он увидел, что конница марборнийцев начала спешно разворачиваться! И как похолодело в груди у короля, когда он заметил, что рассыпающиеся пехотные цепи обнажают небольшой отряд, спокойно ожидающий приближения грохочущего неприятеля. Ратники этого отряда были в кожаных доспехах копьеносцев, только вот копий в их руках не наблюдалось. Лишь короткие посохи и амулеты, ярко сверкающие от избытка напитавшей их магической энергии.
    Боевые маги.
    Юный граф Ганас Осагский по прозвищу Орленок в этой битве сделал ставку вовсе не на численный перевес. А на то, что гаэлонцы несомненно уверятся, что он поступит именно так. Все время своего похода через Скалистые горы он тщательно скрывал магов, беря приступом пограничные заставы без их помощи…
    Когда Эрл осознал, что происходит, было уже поздно что-либо предпринимать. Его отряд оказался на голом просторе Ривенстальской равнины, как на мясистой великанской ладони. Словно стая карасей, влетевшая на раскаленную сковородку… Позади холмы, вернуться на которые он уже не успеет. Впереди — отряд магов, атаковать который у него тоже нет шансов.
    Эрл осадил коня, поднял его на дыбы и поднес к губам рог, чтобы протрубить общее отступление. Но ужасающий грохот, обрушившийся на Ривенстальскую равнину с мгновенно почерневшего неба, заглушил сигнал.
    А потом начался весь этот ужас.

    Молнии били все реже и реже. И пламя из-под земли вздымалось уже не так высоко. Дым понемногу рассеивался, поднимаясь в светлеющее небо черными извилистыми полосами, похожими на пряди волос утопленника. Стали слышнее стоны раненых и умирающих.
    Эрл, тяжело дыша, крепко натянул повод, заставив взмыленного своего жеребца закрутиться на месте.
    На полсотни шагов вокруг короля земля, обожженная, изрытая ямами, из которых все еще рвались огненные лоскуты, была усеяна конскими и человеческими трупами. От полутысячного отряда осталось около сорока рыцарей, почти половина из которых лишилась своих коней. Какими ничтожными теперь представились Эрлу потери марборнийцев после атак Растильда! Потери, которым так радовались воины Гаэлона!
    Оборотившись на юг, Эрл понял, что он сам и прочие немногочисленные счастливцы, выжившие в пламени магических молний, недолго задержатся на этом свете, — возвращаясь с юга, тяжело ползли, как железные громадные змеи, отряды марборнийских пеших ратников. Обгоняя их, под нарастающий дробный стук копыт летели к обескровленному и ошеломленному ударному гвардейскому отряду гаэлонцев, рассекая воздух остриями поднятых копий, конные рыцари Орленка…
    Битва была проиграна. Сейчас марборнийцы захлестнут жалкие остатки гвардейцев и, хрустя сапогами по их черепам, ломая подкованными копытами коней доспехи, войдут в холмы. На то, чтобы отступить, у королевских гвардейцев уже не было времени. Неполной полусотне уцелевших в устроенной магами бойне оставалось лишь подороже продать свою жизнь.
    Эрл не чувствовал страха. Но на мгновение в него впилась острая жалость к себе — как прыгает на руки и вцепляется во взрослого перепуганный ребенок. Зубы короля сомкнулись против его воли — аж до боли в скулах, а в горле вспух шершавый комок. Его чуть не вырвало.
    Пожалуй, если сейчас — прямо сейчас — повернуть измученного коня и, оставив на произвол судьбы своих гвардейцев, броситься бежать к холмам… тогда, вероятно, он и сумел бы сохранить свою жизнь.
    «Нет, не для себя, — выплыла из глубин его разума вполне логичная мысль, — вовсе не для себя… Разве жизнь короля принадлежит королю? Она принадлежит его королевству и его подданным… Не для себя… Для войска, которому нужен полководец, для людей, которые верят в Эрла Победителя…»
    И эта мысль, набирая силу, обретала над ним все большую власть…
    И вдруг сорвалась и рухнула, в падении своем на мгновение обернувшись иной, обратной стороной. И, увидев эту сторону, от омерзения к самому себе в горле Эрла стало кисло, точно там закипела желчь. А что будет потом? Даже если предположить, что он сумеет сокрушить полчища Орленка? Никто никогда не забудет об этом позорном бегстве. И только один из ста сможет понять, что он сделал это не ради спасения собственной шкуры, а — для других. Братья-болотники и северный рыцарь сэр Оттар — поймут, это точно… А тысячи и тысячи других?..
    В памяти народа, в легендах, которые поют пьяницы-менестрели по дорожным трактирам, прославляются герои, бестрепетно избравшие славную смерть взамен трусливого бегства. Дурак он был, когда решил возглавить ударный отряд, и теперь пришло время искупить свою глупость. Но — кровью. И ничем иным.
    Король Гаэлона Эрл — Эрл Победитель! — не способен на позорный… пусть даже оправданный логикой поступок.
    Эрл вздернул своего жеребца на дыбы и с криком взмахнул мечом, призывая к себе тех из гвардейцев, кто мог еще сражаться. Его увидели и услышали. Воины стали стягиваться к своему королю — кто верхом на конях, кто пешком, хромая и спотыкаясь. У некоторых, как заметил Эрл тотчас, не было при себе оружия. На ходу они рыскали глазами вокруг — высматривали оружие павших товарищей.
    Эрл ничего не говорил. Все было ясно и без слов. Да и времени на произнесение речи не оставалось — уже можно было рассмотреть гримасы кровожадного задора на лицах врагов. Да и силы следовало бы поберечь.
    «А мое войско? — мелькнуло в голове короля. — После моей смерти оно будет обезглавлено… Кто сможет вести воинов за собой? Иврид? У него недостанет для этого ума. Бранад? Он привык подчиняться, а не повелевать. Об остальных генералах и говорить не стоит. Слишком неопытны, слишком мало видели крови… А значит, не знают цены жизни…»
    Он заглушил в себе колебания. Сигнал к общему отступлению был дан. И основная часть его войска уходила в укрытие, через холмы, к Вороньему лесу. И, следовательно, шанс хоть как-то спасти положение еще оставался. Наткнувшись на укрепления, враг, вполне возможно, и остановится…
    Король обернулся на север. В последний раз. Только для того, чтобы убедиться в том, что его приказ исполнен.
    На четыреста шагов к северу, у склонов холмов, темнели несколько колонн конных рыцарей. По развевающимся знаменам король узнал корпус генерала Бранада.
    — Ах ты, ублюдок! — закричал Эрл, понимая, что Бранад его не услышит. — Отступать! Уходить! За холмы! За холмы! К лесу! Ублюдок! За неисполнение приказа — смерть! Ты забыл? Ты забыл, ублюдок?!
    Он снова затрубил в рог. Он, конечно, трубил отступление, а не атаку. Но знамена корпуса Бранада колыхнулись — и вытянули полотнища на север. Бранад повел своих рыцарей на выручку королю.
    И на свою погибель.
    Однажды сэр Бранад уже нарушил приказ своего командира и был приговорен к смерти. Эрл — тогда еще не король Гаэлона, а простой рыцарь Горной Крепости Порога — вызвался привести приговор в исполнение. Он победил Бранада, но не отдал его жизнь Темному Харану. А, как позволяли обычаи, взял жизнь приговоренного себе. Бранад воспринял свою участь как и должно — с того момента он ни на минуту не забывал, что жизнь его принадлежит Эрлу. Потому что Эрл позволил ему жить.

    Это случилось три года назад в Серых Камнях Огров, во дворе замка Полночная Звезда. Поэтому ничего удивительного не было в том, что в Дарбионском королевском дворце, куда вместе со своим господином Эрлом перебрался Бранад, об этом событии мало кто знал. Но тем, кто знал, было странно — почему это Бранада, заслужившего в великой битве в Предгорье Серых Камней рыцарское звание, а спустя два года за верную службу получившего генеральскую золотую цепь, редко-редко когда можно было увидеть в Дарбионе. Казалось бы, глубоко и искренне преданного человека, человека, который обязан ему жизнью, король должен держать при себе — любому монарху так необходимы верные люди… Но сэр Бранад, в очередной раз вернувшись из дальнего похода, вскоре отбывал снова куда-нибудь в пограничные земли. Будто Эрл гнал его от себя.
    А дело было в том, что Бранад приходился человеку, утвердившему ему смертный приговор, — сыном. Пусть незаконнорожденным сыном, бастардом, ублюдком, но — сыном. Кровью от крови, плотью от плоти. И в тот момент, во дворе замка Полночная Звезда, когда Бранад осознал, что смерть отступила от него и подарена ему вновь жизнь, он увидел в Эрле, с которым был одного возраста, отца… То есть ему потом стало казаться, что это случилось в тот самый момент, а на самом деле, скорее всего, черты Эрла проступили в потускневшем образе родителя спустя какое-то не очень, наверное, короткое время.
    Эрл чувствовал отношение Бранада к себе. И мало-помалу эта ненормальность стала его раздражать. Он ведь (и это Бранад тоже понимал) даровал ему жизнь не по причине внезапно возникшей симпатии или жалости и не по доброте души. А потому что тогда это было ему нужно — чтобы повлиять на рыцарей Серых Камней Огров, чтобы добиться осуществления своих планов.
    Какое-то время Бранад неотлучно находился при Эрле. В недобрые минуты терпел и несправедливые слова, и гнев, вызванный кем-то другим. Он, бастард, ублюдок, ради спасения родного человека пошедший на преступление и тем же родным человеком приговоренный к смерти, сам, видно, не до конца понимал — чего он ждал и чего хотел от Эрла. Он не желал быть королю ни другом, ни братом, ни слугой. Он желал быть ему — сыном.
    Бранад ощущал себя привязанным к Эрлу незримой цепью до изумления странных отношений. Про которые никому не расскажешь. Потому что никто не поймет. А если и поймет, то не так…
    Эрл же, чувствуя тяжесть этой цепи, просто не мог видеть Бранада рядом с собой. И, как это обычно бывает, теплое, родственное любви чувство, не находя отклика, постепенно стало перерождаться в ненависть. Вскоре Бранад понял, чего он хотел от Эрла.
    Вернуть долг. Навсегда расквитаться. И покончить с потаенной, терзающей душу мукой.
    — Вперед! — позвал сэр Бранад своих людей, воздев к небу руку, сжимающую меч.
    — Но, сэр… — изогнувшись в седле, чтобы взглянуть в лицо генералу, пробормотал один из оруженосцев, — его величество дал сигнал к общему отступлению… Мы же все погибнем! А те, кто каким-то чудом останутся в живых… будут казнены за нарушение приказа короля!
    Лицо Бранада пылало ликующей решимостью.
    — Погибнет король — погибнет все войско, — сказал он. — Так лучше умереть в честном бою, чем сдохнуть загоняемыми все дальше и дальше вглубь своего королевства — как зайцы. Мы должны вытащить оттуда его величество, понимаешь ты это? Вперед! — снова крикнул он и ударил шпорами коня.
    Эрл еще раз протрубил общее отступление в надежде на то, что генерал сэр Бранад все же изменит свое решение. Оборачиваться и проверять, произошло это или нет, у него уже не было времени.
    — Занять круговую оборону! — скомандовал король, взмахнув над головой мечом. — Пешие чередуются с конными! Защищать друг друга и держаться плотнее! Быстро!
    Они успели построиться до того, как до них добежали первые из атакующих. Все же это были королевские гвардейцы, а не охламоны какого-нибудь вассала, который больше внимания уделял собственному брюху, а не подготовке своих ратников. Гвардию же Эрл обучал лично.
    Спешенных гвардейцев оказалось примерно столько же, сколько и конных — именно это имел в виду Эрл, когда отдавал приказ. Такое построение являлось наиболее выгодным в этих условиях — пеший ратник не даст вражескому копьеносцу сбросить всадника с коня или пропороть коню брюхо. А всаднику сверху удобнее размозжить башку копьеносцу, покуда тот занят схваткой со спешенным гвардейцем.
    Уже зазвенели клинки, когда Эрл чудовищным усилием воли сконцентрировал свои мысли на прочтении одного из боевых заклинаний, коим учили и по сей день учат рыцарей Горной Крепости Порога.
    Прокричав последние строки, король обвел острием меча сияющий круг над головой. И тут же земля вокруг сбившихся плотным кольцом гвардейцев, задрожав, исторгла из себя кривые и острые алые шипы, на которых, завопив от боли и испуга, повисли марборнийцы, подоспевшие к противнику первыми.
    Лоб и лицо Эрла покрылись липким потом. Тягучие капли, опустившись по краям бровей, обожгли уголки глаз. Но утереться король не мог — для того надобно было потратить несколько мгновений, чтобы поднять забрало. А каждое мгновение теперь следовало беречь. Дыхание Эрла сбилось. Он понял, что еще одно заклинание ему не прочитать — нужно было беречь силы. Молниеносно вокруг горстки гвардейцев захлестнулась гибельная петля врагов. Алые шипы, впитывая кровь нанизанных на них тел, разбухали и вытягивались, извиваясь, превращаясь в подобия остроконечных щупалец, жадно ищущих следующую жертву. И находили… и пронзали тела, облаченные в кожаные доспехи, насквозь. И искали снова. На каждом щупальце, безвольно побалтывая конечностями, трепыхались уже по пять-шесть захлебывающихся кровью умирающих. Но петля тем не менее стягивалась все туже и туже. Гвардейцы, укрытые алой хищной изгородью, кололи мечами и копьями орущих врагов, избежавших страшной участи повиснуть на извивающихся шипах. Заколотые падали, но на их трупы вскакивали новые воины… Чтобы спустя мгновение тоже рухнуть, обливаясь кровью. Вскоре марборнийцам, чтобы добраться до противника, приходилось карабкаться на груды мертвых тел.
    — Хо-ха! — заревел один из гвардейцев Эрла, вращая над головой мечом, к лезвию которого прилип, точно слизняк, чей-то мертвый глаз. — Скоро вокруг вырастут башни из трупов!
    И тотчас вылетевшее откуда-то вражье копье клюнуло его под подбородок. Гвардеец кашлянул фонтаном крови и, выронив меч, полетел с коня вниз. Конь его рванулся в сторону, но напоролся на три копейных острия сразу и завалился набок, конвульсивными ударами копыт сбив с ног двух случившихся рядом гвардейцев.
    Алые шипы извивались все медленнее — точно отяжелев от множества повисших на них трупов — и никли к земле. Марборнийцы теперь без труда уворачивались от шипов, переставших представлять для них сколько-нибудь серьезную опасность.
    Сила заклинания Эрла иссякала. Под королем убили коня, Эрл соскочил с седла, успев толкнуть умирающее животное так, что оно, падая, придавило нескольких врагов.
    Копье ударило королю в прорезь забрала, острие, накрепко застряв в узкой прорези, чуть-чуть не достало до глаза. Круто качнув головой, Эрл вырвал копье из рук марборнийского ратника — и проткнул ему грудь коротким выпадом. И получил наконец возможность утереть пот с глаз — копье, вылетев из рук врага, сорвало и шлем с головы короля.
    — Спина к спине! — крикнул Эрл. — Не дайте им растащить вас по сторонам по одному!

    Прикрываясь щитом, в котором уже торчало полдюжины копий с обломанными древками, Эрл нанес один за другим три точных колющих удара. И три вражеских воина почти одновременно повалились наземь. Точнее — на мертвые тела своих собратьев, покрывавшие землю в два-три слоя. Ослабших и опустившихся шипов уже не было видно, их полностью скрывали груды окровавленных тел — человеческих и конских. Умирающие марборнийцы падали под ноги сражающихся спиной к спине королевских гвардейцев Гаэлона, и тем приходилось вставать на трупы врагов, приходилось попирать ногами своих павших товарищей, чтобы не оказаться заваленными мертвецами. Предсмертное предположение так и оставшегося безымянным гвардейского воина сбылось очень скоро, — Эрл и полтора десятка его людей спустя четверть часа после начала схватки бились на вершине жуткой кучи трупов, и впрямь походящей на основание башни… И башня эта становилась все выше… И защитников ее становилось все меньше — они один за другим скатывались к ее подножию, сшибая карабкающихся навстречу врагов.
    Генерал сэр Бранад перестроил свой корпус в клин. И клин этот врезался в гущу марборнийского войска, словно зазубренный нож в живое тело — вошел глубоко и застрял.
    Бранад сумел углядеть недалеко впереди фигуру короля, — Эрл и его воины бились на каком-то возвышении. Король был без шлема, золотые его волосы метались, как флаг, которым размахивают, чтобы позвать на помощь, — по крайней мере, именно это сравнение пришло в голову генерала.
    Бранад рванулся туда, к своему королю, прорубая дорогу длинным мечом, его рыцари едва поспевали за ним, отбиваясь от пеших врагов, ломая ударами мечей и щитов копья с крюками у наконечников — этими крюками марборнийцы пытались зацепить всадников за доспехи и стащить вниз.
    С флангов неуклонно сходились, будто смыкались мощные железные челюсти, два конных отряда Орленка.
    До того возвышения, где сражался король, оставалось совсем немного — если бы пространство было свободным, его можно было бы преодолеть в четыре-пять длинных шагов. Гвардеец, защищавший спину Эрла, увидел рыцарей Бранада и радостно завопил. Тут же подобравшийся к нему марборниец с размаху поразил его боевой киркой в грудь, пробив доспехи. Гвардеец взмахнул руками, выронил меч, и немедленно в прорезь его забрала глубоко вонзился нож… Башня трупов стала выше еще на одно тело.
    Бранад чуть придержал коня, пропуская вперед несколько всадников — и перегнулся в седле к одному из них, своему оруженосцу:
    — Прекратить движение! Держать круговую оборону! Если нас зажмут с флангов — тогда точно конец! Переднему отряду следовать за мной!
    Оруженосец кивнул и, откинув забрало, затрубил в рог.
    С этого мгновения Бранад вдруг полностью уверился в том, что родившийся у него план вполне осуществим. Его корпус образовал подобие коридора, по которому всего-то и нужно было, что провести спасенного короля, вытащить Эрла с этой равнины к холмам. Основная задача заключалась в том, чтобы удержать коридор, не дать конным ударам с флангов смять его. И, когда король будет отбит, отступить за холмы — к основному войску Гаэлона.
    Генерал пришпорил коня и снова заработал мечом, догоняя и обгоняя своих ушедших вперед всадников. Он подошел почти вплотную к Эрлу и его гвардейцам, увидел, что на самом деле представляет собой возвышение, благодаря которому стало возможным отыскать короля в кипящем море врагов, — и тут в брюхо генеральского коня воткнулось копье. Конь отчаянно заржал, брыкнул задними копытами и завалился на бок, Бранад едва успел выпростать ноги из стремян, чтобы вовремя покинуть седло.
    Он не упал, твердо встал на ноги, и в следующее мгновение меч генерала размозжил голову марборнийскому ратнику. Спустя еще мгновение тот же меч, перерубив древко копья, отсек руку, это копье державшую. Марборниец застыл на месте, тупо глядя, как из обрубка его руки хлещет кровь, — Бранад сбил его с ног ударом щита. Всадники корпуса Бранада сгрудились вокруг своего генерала, прикрывая его, — но в этой тесной схватке не было никакой возможности уберечь коней. И животные умирали одно за другим со вспоротыми животами, проткнутыми шеями и подрубленными ногами. И не каждый всадник из тех, под которым убивали коня, успевал выпутать ноги из стремян, вовремя покинуть седло. Упавших затаптывали сразу же, забивали кирками и мечами, закалывали копьями, не давая ни малейшего шанса подняться…

    Меч Бранада застрял в теле очередного врага. Генерал не особо старался высвободить клинок. Отпустив рукоять, он перехватил сжимающую боевую кирку руку сраженного ратника — в этой бойне такое оружие было гораздо более удобным, чем длинный и тяжелый меч. Копье ударило в щит Бранада, пробило его насквозь. Воин дернул застрявшее копье с такой силой, что лопнули лямки крепления щита, и тот остался на копье. Марборниец бросил свое ставшее бесполезным оружие, но вытянуть из-за пояса меч не успел, — Бранад, прыгнув вперед, разрубил ему не прикрытую шлемом нижнюю часть лица. Хрипя, ратник хватанул себя ладонью за то, что совсем недавно было его нижней челюстью, а сейчас представляло собой болтающиеся на кусках кожи утыканные желтыми зубами костяные обломки, — и, закатив глаза, упал на колени. На него сверху обрушился один из его соратников, убитый кинжалом, который Бранад взял в левую, освободившуюся от щита руку.
    Генерал улучил момент, чтобы оглядеться, но не увидел никого из своих всадников. В прорезях забрал маячили одни только искаженные воплями вражьи рожи. «Меня просто оттеснили в сторону», — подумал Бранад, не допуская мысли, что все ратники, бывшие рядом с ним, мертвы. Где-то на периферии его зрения мелькнуло золотое знамя длинных волос Эрла. Король совсем рядом! Бранад яростно закружился на месте, отбивая один выпад за другим, рубя киркой древки копий, руки и головы. Но, отражая удары, прилетавшие с разных сторон, генерал тем не менее старался двигаться в том направлении, где все еще сражался Эрл. К тому времени, как вражеская кирка пробила доспех на левом плече генерала, глубоко воткнувшись в бицепс, вокруг него лежало не менее десятка мертвых и умирающих.
    Пальцы уже не могли удержать кинжала, и рука не поднималась выше уровня лица. Бранад продолжал орудовать киркой, а раненой левой, с трудом действующей рукой отражал удары мечей и копий. После нескольких ударов доспешные части, защищающие руку, измялись, а вскоре кожаные ремешки, скрепляющие их, и вовсе оторвались. Генерал прыгнул вперед, на кучу трупов, сшиб с нее двух марборнийцев… Сзади в панцирь звонко ткнулось острие копья. Бранад покачнулся, но выстоял. Сбоку блеснул занесенный меч — и генерал едва успел подставить под удар левую руку, защищенную теперь только окровавленными лохмотьями подлатника и латной перчаткой.
    Клинок лишь неглубоко взрезал щеку генерала, вырвав клок бороды. Бранад рубанул противника наотмашь, развернувшись, парировал свистнувшее ему в горло копье, а копьеносца свалил, ударом ноги сломав ему коленный сустав.
    Кто-то тяжелый, воняющий потом и кровью, навалился на генерала сзади, одной рукой зажав ему шею между плечом и предплечьем, а второй — всадив нож в бок, промеж пластинами панциря. Бранад попытался скинуть с себя врага, но не смог. Задыхаясь, он опустился на колени… Но не земля была под ним, а — трупы, застывающие один на другом. И мучающая его ноша вдруг исчезла. Легкие генерала с надсадным хрипом наполнились воздухом. Бранад поднял голову, увидел Эрла — и едва узнал его. Лицо короля было полностью залито кровью, на скуле под глазом чернела страшная рубленая рана, дно которой поблескивало костной белизной.
    — Вставай! — закричал король. — Спиной к моей спине!.. Сюда! — крикнул он еще, обращаясь к кому-то, кто мог находиться позади Бранада.
    Бранад поднялся, оглянулся. Лезвие торчавшего в его боку ножа противно скрежетнуло о кромки панциря. Генерал увидел: над кожаными шлемами врагов колыхались плюмажи конных рыцарей его корпуса. Поднимались и опускались, вздымая фонтаны крови, длинные мечи. Всадники! Это, видать, прорвался-таки сквозь орды врагов передний отряд. Генерал отбил киркой выпад очередного врага, потянулся, чтобы выдернуть нож из своего тела, — и вдруг обнаружил, что ему нечем взяться за рукоять ножа. Кисть его левой руки была отрублена. Это открытие заставило его промедлить мгновение, которого вполне хватило подоспевшему марборнийцу, чтобы обрушить на голову генерала меч.
    Бранад не упал, должно быть, удар пришелся плашмя. Но красный туман затянул его глаза. И сквозь этот туман он увидел, как огромный великан-марборниец, вооруженный булавой, припадая на подламывающуюся ногу, подкрадывается к Эрлу, обороняющемуся от окруживших его врагов. Генерал ринулся к королю, но верзила поспел быстрее. Могучим ударом булавы он опрокинул Эрла. И его величество Эрл Победитель, король Гаэлона, моментально скрылся с глаз Бранада — враги набросились на него, будто стая волков на льва. И замелькали, сверкая, ножи, мечи и кирки, кромсающие тело короля.
    Заревев, генерал бросился в эту копошащуюся кучу. Кирку скоро выбили из его руки, он молотил врагов кулаком и кровоточащей культей. Он не почувствовал, как ему в нескольких местах пробили панцирь, как воткнули в шею копье. И как удар все той же булавы перебил позвоночный столб. Он вполз на окровавленное тело Эрла и закрыл его собою от нескончаемо сыпавшихся ударов.
    Рыцари его корпуса подоспели спустя несколько ударов сердца. Но они уже ничего не смогли сделать. На том месте, где волны марборнийских воинов захлестнули генерала и его короля, вскипела короткая и кровавая схватка, ход которой переломили всадники воинства Орленка, раздавившие-таки с флангов корпус Бранада.
    Последнее, о чем беспокоился потухающий разум генерала, было: успеет ли он умереть прежде короля? Если успеет — значит, боги в этот день были милостивы к нему. И даровали ему честь уйти, вернув Эрлу долг жизни.
ГЛАВА 3
    Крикуна отвели к помывочной и усадили на помост. Кай поднял дорожный плащ королевы и отдал его задержанному, потому что того так трясло, что он едва мог говорить. Лития поступок болотника явно не одобрила. Но ничего не сказала.
    Шуам оказался щупленьким длинноволосым пареньком с громадными синими глазами — и впрямь похожим на девочку. Двигался он сомнамбулически, а завидев Кая, окончательно оторопел. Рекрутам пришлось насильно усаживать его на помост, потому что тело Шуаму повиноваться отказывалось.
    Кай начал допрос с крикуна.
    — Имя?
    — Что со мной будет, ваша светлость?! — в первую очередь взвыл крикун. — Я ведь никого не убил, никого не ограбил! Я же только… ну, кричал там всякое… Так я ж не по своей воле! Помилуйте меня, добрые господа! Что со мной будет?
    — Ты нуждаешься во вразумлении, — ответил Кай на вопрос лжебезумца. — А значит, ты будешь вразумлен.
    — Как это? — вытаращился крикун. — Меня… Меня не повесят? Не повесят меня, ваша светлость?
    — Тебя не повесят. Я спросил у тебя твое имя.
    — Грандаир, ваша светлость. Я родом из Крафии, из города Омрода, ваша светлость. Только я уже давно не бывал на родине; вот уж лет десять, а то и того больше, я скитаюсь по землям Шести Королевств. Скитаюсь, скитаюсь, ваша светлость, в поисках уголка, где может найти приют несчастный, который желает только одного — преданного служения искусству и… куска хлеба. Это, значит, я этот несчастный, ваша светлость…
    Лжебезумец тараторил с торопливой угодливостью. Судя по его виду, он и не собирался ничего скрывать, поскольку был ошарашен тем, как его мгновенно схватили и взяли в оборот, ни на мгновение не усомнившись в его душевном здоровье.
    Впрочем, и другие крикуны, которых допрашивали до него, вели себя так же.
    — Чем ты зарабатываешь на хлеб? — задал Кай второй вопрос.
    — Я актер! — задрав подбородок, выпалил Грандаир неожиданно гордо. — Я… — пискнул он, испуганный своим порывом, и тут же втянул голову в плечи, — странствующий актер я, ваша светлость… На ярмарках потешные представления устраиваю… Еще по деревням хожу, крестьян веселю… Но вы не думайте, ваша светлость, я и перед благородной публикой выступал, да, приходилось… К слову сказать, я лучший актер на землях Шести Королевств, да, ваша светлость! Когда я представлял самоубиение крафийского короля Аслана Благородного, так увлекся, что и впрямь кинжал себе в грудь воткнул. Неглубоко, правда, но все равно меня потом лекари отхаживали. Ну, конечно, иной раз перед представлением примешь кое-чего внутрь, чтобы… ну, для вдохновения. И такое можно выделывать — ого-го! Хоть руки-ноги себе переломать и башку расшибить, ваша светлость, и все равно не больно…
    — Где набирал команду?
    — Ка… какую команду? — захлопал глазами Грандаир. — Я один выступаю…
    Лития, ставшая за спиной Кая так, чтобы ей хорошо было видно лицо допрашиваемого, нахмурилась. Лжебезумец моментально углядел это. Он послал королеве умоляющий взгляд и даже развел руками.
    — Людей, которые должны были оберегать тебя, — уточнил Кай.
    — Ах, эту команду! — сообразил наконец Грандаир. — Эту — да… Я набрал… Потому что мне так велено было… По трактирам искал. Ну и типы, скажу я вам, ваша светлость! Настоящие головорезы. Несмотря на то что я им платил, я же сам их и боялся. Они ведь меня, ваша светлость, два раза били и обыскивали — хотели все золото отнять зараз. Только я не такой дурак, ваша светлость, чтобы золото с собой таскать. Я денежки, которые мне дали, ваша светлость, в укромном месте схоронил.
    — Сколько заплатили тебе?
    — Десять золотых, — вякнул Грандаир.
    Королева покачала головой.
    — Лжет, — сказала она.
    — Двадцать, — тут же исправился крикун. — То есть нет, тридцать… Ну хорошо, полсотни…
    — Не лги, — строго сказал Кай.
    — Сто золотых гаэлонов! — выкрикнул Грандаир и вдруг прослезился. — Сто полновесных монет! Ваша светлость, да за эти денежки-то на что угодно можно пойти! Слаб человек, ваша светлость, слаб… Жрать-то хочется, а жрать нечего… Работать я не могу, потому как талант у меня имеется, а отказываться от своего дара — великий грех перед лицом Гарнака Лукавого! И тут появляется эта дама. И сто золотых мне сулит за одно только выступление! Кто бы этакие денежки не взял-то? — закончил актер таким тоном, будто ожидал, что все присутствующие немедленно с ним согласятся.
    — Дама? — удивилась Лития, взглянув на Кая. — Это что-то новое.
    — Продолжай, — кивнул болотник актеру.
    Торопясь, то принимаясь плакать, то начиная просительно улыбаться, Грандаир поведал болотнику и королеве (хотя вряд ли он осознавал, что девушка в простой кожаной одежде, стоящая перед ним, — королева Гаэлона) историю о том, как ему, валявшемуся в сточной канаве беднейшего района Дарбиона, вдруг среди ночи явилась богато одетая дама, разбудила его тычками башмака по физиономии и сделала предложение, от которого невозможно отказаться.
    — Нет, сначала-то я, конечно, подумал, что это мне все спьяну привиделось, — тараторил лжебезумец. — Я ведь накануне малость того… перебрал. Но когда она кинула мне кошель с золотом… Сон как ветром сдуло. Тут, ваша светлость, самый пьяный человек протрезвеет, когда столько золота увидит…
    — В чем конкретно заключалась твоя задача? — прервал его Кай.
    — Сейчас скажу, — заверил актер. — Она, ваша светлость, говорила мне, чтобы я на городской площади, где соберется побольше народа, представлял сумасшедшего пророка. Чего проще — играть психа? И внушить толпе, что Гаэлон-то скоро совсем погибнет… Как будто никто этого и так не понимает… Простите, ваша светлость… Ну и еще то, что все это из-за того, что… из-за того… э-э-э…
    — Говори и не бойся.
    — Из-за того, что его величество Эрл Победитель, да продлит Вайар Светоносный годы его жизни, от Высокого Народа отвернулся, оскорбил, значит, светозарных эльфов. Вот…
    — Постарайся вспомнить все, что тебе говорили. Постарайся воспроизвести речь этой самой дамы как можно более точно.
    — Это я могу…
    Грязный голый мужичок вдруг преобразился. Он поднялся, церемонно оправил на себе плащ, изобразил на лице спокойное достоинство и голосом, неузнаваемо утончившимся, начал размеренную речь. Этот Грандаир и вправду обладал недюжинным актерским талантом.
    Выслушав актера, Кай обратился к Шуаму:
    — Твое имя мне известно. Как ты попал в банду к Бараку Бочке — тоже. Скажи, почему Барак и его люди называли себя болотниками?
    Испуг, заставивший актера тараторить без умолку, на парнишку воздействовал с противоположным эффектом. Шуам боялся поднять глаза и говорил едва слышно, почти шептал.
    — Так им велено было… — прошелестел он. — И за то заплачено.
    — Сколько?
    — Бочке… сто золотых… Остальным… по тридцати…
    — Кто и когда приходил в банду?
    — Я видел… Давно… может быть, недели две или три назад… Приходил старик-нищий, сгорбленный. Парни сначала посмеялись над ним, потом обыскали… Денег при нем не было, но он сказал, что — ежели они… сделают, как он велит — он укажет им место, где спрятаны деньги. Они… они хотели его пытать, но Бочка запретил. Старик очень уж… ветхий был. От одной затрещины мог помереть…
    — Дальше.
    — Парни стали делать так, как велел старик. И он снова явился и сказал, где они могут взять деньги. И еще сказал, что станет им и дальше платить. Но… больше он не приходил. Потому что явилась ее величество с господами белоголовыми, и банды не стало… А меня… А я…
    Тут Шуам вдруг разрыдался и долго не мог успокоиться.
    — Я велю принести ему вина, — сказала королева.
    — Нет, ваше величество, — качнул головой Кай, — вино ослабляет ум и память. Ему нужно просто успокоиться.
    Лжебезумец, услышав, как болотник именует девушку в запыленной кожаной одежде, крякнул, раскрыл рот и сполз на колени.
    — Встань, — приказал ему Кай. — Покажи мне, как ходила та дама, что заплатила тебе. Мне нужно увидеть ее походку. А ты, Шуам, пока что постарайся хорошенько вспомнить: как выглядел старик, как он говорил, как двигался.
    — Я… — пробормотал Грандаир, — я, конечно… Ваше величество… Простите меня, ваше величество! Я ж не думал, что… Я ж не хотел ничего…
    — Заткнись и делай, что велел тебе мастер Кай, — сказала Лития.
    Она отошла на несколько шагов и тяжело опустилась на помост. Вытянула гудевшие от долгой верховой езды ноги. Ей жутко хотелось спать. Борясь со страшной усталостью, она смотрела, как Кай заставляет актера воспроизводить походку неведомой дамы, ее манеру говорить и двигаться. Грандаир старался изо всех сил, но болотник заставлял его повторять снова и снова. И актер вошел в раж. Если бы Лития не была бы так утомлена, ее наверняка посмешило бы это дикое представление.
    Когда Грандаир выдохся, Кай снова взялся за Шуама. Здесь дело пошло туго. Парнишка с трудом понимал, чего от него хотят.
    Королева утвердила локти на коленях и положила ужасно тяжелую голову на ладони. Глаза закрывались сами собой. Какое-то время Лития боролась со сном, но в конце концов усталость одолела ее.
    Королева проснулась от чьего-то прикосновения. Открыв глаза, она увидела перед собой мастера Кая, который только что укрыл ее плечи дорожным плащом.
    Было уже светло, и Грязный двор наполнился шумом. Со стороны тренировочных площадок раздавались резкие отрывистые команды и время от времени долетал стук учебных деревянных мечей. Из кухни тянуло запахом кукурузной каши. Лицо болотника осунулось и точно одеревенело.
    Ни Шуама, ни Грандаира рядом не было.
    — А где задержанные? — протирая глаза, осведомилась Лития.
    — Я только что отпустил их в казармы, ваше величество, всех семерых, — сказал Кай, — о них позаботятся.
    — Семерых? — непонимающе прищурилась королева.
    — Мне пришлось пригласить сюда и тех пятерых крикунов, — сказал Кай. — Чтобы кое-что еще раз проверить.
    — И что же, есть у вас какие-нибудь результаты? — потянувшись, спросила Лития. — Я со своей стороны могу сказать только одно: очевидно, что нам противостоит тайная организация. Отлично организованная и охватившая своей гнусной сетью достаточно большую часть королевства.
    — Я так не думаю, — ответил Кай.
    — Что? Почему же?
    — Понимаете, в чем дело, ваше величество, — задумчиво проговорил болотник. — Крикуны и несчастный мальчишка Шуам, описывая тех… кто давал им задания, говорят о разных людях. Разного возраста, комплекции и пола. Но в описании каждого сквозит некая странность, которую вряд ли можно списать на дурную память и недостатки наблюдательности…
    — И что же это за странность? — заинтересовалась Лития.
    — Походка упитанного верзилы и худосочного хиляка никогда не будет одинаковой. Женщина всегда двигается иначе, чем мужчина. Старик не может говорить так, как говорит юноша, — начал объяснять Кай. — Люди даже дышат по-разному: кто-то шумно, кто-то тихо, кто-то размеренно, а кто-то часто — и тому есть веские и простые причины. Особенности человеческого тела диктуют манеру поведения человека — вот в чем дело. Трудно ведь ожидать от грузного коротконогого старца, чтобы он при ходьбе подпрыгивал и весело насвистывал при этом. Вероятнее всего, передвигаться он будет с трудом, волоча ноги, часто останавливаясь, чтобы отдышаться и откашляться.
    — Это понятно, — пожав плечами, сказала Лития. — Но что вы хотите сказать этим, сэр Кай?
    — Все семеро допрашиваемых описывали мне одного и того же человека, — проговорил болотник.
    — Как это? — изумилась королева. — И старик, и женщина, и другие… Ни один самый умелый лицедей не способен так мастерски менять обличья.
    — Лицедей, пожалуй, нет, — сказал Кай. — А вот маг — очень легко.
    — Маг? — Королева задумалась. — Да, это возможно… Магические способности позволяют и мгновенно перемещаться на дальние расстояния… Но все же…
    — Но и магу непросто полностью перевоплотиться в того, за чьей личиной он хочет укрыть свое истинное лицо, — продолжал болотник. — Не то что непросто — а невозможно. Пусть другие видят в нем юную красавицу, но его-то разум обязательно должен осознавать, что на самом деле он облысевший из-за испарений ядовитых зелий, подслеповатый от долгих занятий с книгами и свитками мужчина. Иначе не может быть, ведь тогда маг не сумеет перевоплотиться обратно. Разум знает истину. А тело всегда подчиняется разуму. Маг может заставить людей воспринимать свой скрипучий задышливый голос как звонкий и певучий, но не сможет заставить разум забыть о своей одышке, вынуждающей его после каждых двух-трех слов делать паузу…
    — Так кто он, этот маг? Вы теперь сможете описать его, сэр Кай?
    — Только очень примерно. С уверенностью могу сказать лишь то, что это один и тот же человек, с помощью магии принимающий чужие обличья. Либо… — Кай нахмурился — видно, ему пришла в голову неожиданная мысль. — Либо человек, который подвергается магическому воздействию со стороны. Либо человек, управляемый… нечеловеком…
    — Либо — он сам нечеловек! — воскликнула Лития. — Эльф!
    — Вряд ли, — качнул головой болотник. — Этим Тварям проще являться людям в своем истинном облике.
    — Действительно… В истинном облике… Или манипулировать людьми… Одним человеком. Продолжайте, сэр Кай.
    — Все семеро описывают мужчину, — встряхнувшись, заговорил быстрее и громче Кай. — Он или стар или уже вплотную приблизился к преклонному возрасту. Он еще довольно вынослив и силен, но организм его уже заметно подточен… либо болезнью, либо полученным когда-то ранением. Пока это все. Вот если бы я сам побывал на месте этих семерых…
    — Немного, однако же… — несколько разочарованно проговорила Лития, но тут же спохватилась: — Милостивая Нэла, да это же неслыханно, сэр Кай! Я и подумать не могла, что искусство видеть и слышать можно отточить до такого совершенства.
    — Благодарю вас, ваше величество, но до совершенства мне еще очень далеко, — поклонился Кай.
    — И что же мы теперь будем делать?
    — Прежде всего, и я и вы нуждаемся в отдыхе. А потом… будем продолжать делать то, чего от нас требует Долг.
    — Вы не проводите меня во дворец, сэр Кай? — попросила вдруг Лития.
    — Как будет угодно вашему величеству, — несколько удивленно согласился рыцарь.
    Они пошли через Грязный двор. Королева двигалась медленно. Она несколько раз поворачивалась к Каю, но ничего не говорила. Точно хотела о чем-то спросить, но все не решалась. Наконец Лития произнесла:
    — Сэр Кай… Вам нравится леди Гаина?
    — Не больше чем остальные придворные дамы, — ответил болотник.
    Следующий вопрос королева задала через несколько шагов:
    — Вы… никогда не думали о женитьбе, сэр Кай? Обычно молодые люди в вашем возрасте… по меньшей мере уже имеют предмет вожделения… Или любви.
    — Я не чувствую, что мне это необходимо, — сказал Кай.
    Если ответ болотника на первый вопрос явно пришелся Литии по душе, то ответ на второй… поставил ее в тупик.
    — К тому же, — добавил рыцарь, — я так мало знаю обо всем этом…
    — Вы не чувствуете необходимости связать свою жизнь с жизнью другого человека? — проговорила королева.
    — Все, что я делаю, должно быть подчинено моему Долгу, — пояснил болотник. — А женитьба… она лежит вне этих рамок. Следовательно, она мне будет мешать.
    — Довольно необычный взгляд, — заметила королева.
    — Почему? — спросил Кай. — Ваш брак с его величеством был продиктован необходимостью произвести на свет наследника, будущего короля Гаэлона. Разве не так?
    Лития опустила голову. Еще несколько шагов они прошли в молчании.
    — Простите меня, если мои слова не пришлись вам по сердцу, ваше величество, — заговорил юный болотник. — Я просто отвечал на ваш вопрос.
    — Разве не так… Так, — негромко произнесла королева. — Но ведь, помимо Долга… — она с трудом подбирала слова, наверное, потому что никогда не говорила ни с кем на эту тему, — помимо Долга для женитьбы могут быть и другие причины…
    — Какие? — спросил болотник.
    — Любовь, сэр Кай, — сказала Лития и подняла глаза на рыцаря.
    — Об этом я также знаю совсем немного.
    — И я, — вдруг призналась Лития. — Правда, я поняла это не так уж давно…
    Они остановились у ворот, отделяющих Грязный двор от внутреннего дворцового двора. Королева не отпускала Кая.
    — Мне тяжело, сэр Кай, — неожиданно проговорила она. — Мне уже давно очень тяжело. Я так ждала возвращения в Большой мир… Я так хотела этого. Но, вернувшись во дворец, я осознала, что здесь… все совсем-совсем не так, как надо. Как должно быть. Как было и есть на Туманных Болотах.
    Она ненадолго замолчала.
    — И его величество, сэр Эрл, он… — королева мучительно наморщилась, ища нужное определение, — он… честный и благородный человек. Он — великий воин и просвещенный, умный правитель. Он красив и силен. Понимаете, сэр Кай, — Лития взглянула в глаза внимательно слушающего ее болотника, — когда-то я полагала, что сэр Эрл… Лучшего супруга, чем он, и желать нельзя. Он… просто идеален. Но с тех пор прошло много времени. Много утекло воды… и крови. Эрл… он дитя Большого мира. Он не такой, как… Жизнь близ Болотной Крепости Порога изменила меня, — закончила Лития. — Навсегда изменила.
    — Жизнь близ Болотного Порога изменит кого угодно, — сказал Кай. — Ваше величество, — произнес он, — я вижу, что вам нужна помощь. Вам стоит только сказать мне об этом.
    Королева посмотрела на него… сначала непонимающе… А потом ее губы дрогнули, и она громко рассмеялась. Не очень хорошим был этот смех. Таким смехом обычно взрывается накрутившееся до предела нервное напряжение.
    — Идите, сэр Кай, — отсмеявшись, сказала Лития. — У вас много работы.
    — Как будет угодно вашему величеству, — поклонился Кай.
    Лития шагнула к воротам. Но вдруг обернулась.
    — А быть может, это и к лучшему, — проговорила она, глядя сквозь болотника, — что боги не дали мне ребенка от Эрла…
    Потом, не дожидаясь от собеседника никакой реакции на это высказывание, она покинула Грязный двор.

    Кай направился обратно в казарму. Ему необходимо было отдохнуть хотя бы несколько часов. Но рядом с башней он обратил внимание на кряжистого немолодого мужчину, под белым головным платком которого угадывалась лысина. Мужчина сидел на земле, возясь с донельзя истрепанным башмаком. Одна нога его была боса и уже успела посинеть от холода. Заметив Кая, он проворно поднялся.
    — Мастер Кай, — густым низким голосом проговорил мужчина, поклонившись, — простите, что обращаюсь к вам…
    — Обращайся, рекрут Аркарак, — сказал болотник. — Ты только вчера прошел испытание, поэтому, вероятно, еще не знаешь: каждый рекрут имеет право говорить с мастером в любое время суток. Для этого не обязательно просить позволения.
    — Вы узнали меня, мастер Кай? — Глаза Аркарака округлились. — Мы виделись один раз, больше года назад… под городом Арлемом… И с тех пор я сильно изменился.
    — Да, — подтвердил Кай. — Живот почти исчез. Мышцы, прежде дряблые, снова налились силой.
    — Это стоило мне немалых трудов, — усмехнулся рекрут. Где-то около месяца я пытался пройти испытание на Бычьем Роге, — это кого хочешь изменит. Мастер Кай… я купец, как вы, конечно, помните… То есть был купцом. Не буду лукавить, я пришел в Училище, потому что неурожай разорил меня и я нигде не мог найти работу. А семьи у меня нет…
    — Последнее время многие приходят в Училище только по той причине, что не хотят умирать с голоду, — сказал болотник.
    — Да, — кивнул Аркарак, — несмотря на дурацкие слухи о том, что в бедах Гаэлона виноваты рыцари-болотники… и о том, что продукты с хуторов, которые рекруты раздают горожанам и крестьянам даром, — отравлены… и… всякие другие враки…
    — Тебе немало лет, рекрут Аркарак, — заметил Кай, — и ты избрал такой нелегкий путь, хотя наверняка мог устроиться где-то еще… Заработать на кусок хлеба может любой.
    — А мне не нужен кусок хлеба, — расправил плечи бывший купец. — Я хочу место на королевской службе и сотню золотых. Я привык стремиться к лучшему.
    — Что ж, и это неплохо… Это все, что ты хотел сказать мне, рекрут Аркарак?
    — Да, мастер Кай. Я просто хотел… выразить вам свою признательность… поприветствовать вас… — Аркарак заметно смутился. — Мы же все-таки… некоторым образом знакомы… — Он зябко переступил с ноги на ногу.
    — Здравствуй, рекрут Аркарак, — устало улыбнулся Кай. — Что с твоей обувью?
    — С моей обувью? — Рекрут покрутил в руках башмак и раздраженно сплюнул. — Это не обувь, мастер Кай, это… простите уж, дрянь. Училище-то королевское, а башмаки выдают такие, что хуже некуда.
    — Дай-ка. — Кай протянул руку. И, взяв башмак, быстро и внимательно осмотрел его. — Башмак починить нетрудно. Время сейчас тяжелое, поэтому приходится обходиться тем, что есть. Насколько я понял, с ремеслом сапожника ты не знаком, рекрут Аркарак?
    — Не приходилось иметь с этим дело, — пожал плечами рекрут. — Когда у меня изнашивалась обувь или одежда, я покупал новую, только и всего. Не так давно я был довольно богат, мастер Кай. Быть может… — он замялся, — мне выдадут новую пару?
    — И эти башмаки прослужат еще долго, — заметил рыцарь. — Если их починить.
    Аркарак потер лоб.
    — Хорошо, мастер Кай, — вздохнул он. — Знать бы только, к кому можно по этому поводу обратиться…
    — По правилам Училища ты имеешь полное право обратиться за помощью к любому рекруту или мастеру Училища. Точно так же ты должен оказывать помощь каждому рекруту или мастеру, который обратится к тебе.
    — Да, мне говорили об этом. А кто в Училище знаком с ремеслом сапожника?.. Простите, мастер Кай, что я отвлекаю вас своими вопросами, — добавил он.
    — Ты скоро привыкнешь к нашей жизни, — пообещал Кай, — и отучишься воспринимать как одолжение то, на что ты имеешь полное право. Что же до твоего вопроса… Все мастера и многие рекруты умеют чинить обувь. Только не жди, что они сделают это за тебя. Тебе нужно будет научиться у них делать это самому.
    — Что ж, — поджав пальцы на босой ноге, — сказал Аркарак. — Это вполне разумно…
    Он огляделся по сторонам:
    — Где бы еще найти того, у кого есть хоть немного свободного времени… Здесь все всегда заняты.
    — Я перед тобой, рекрут Аркарак.
    Аркарак испуганно вскинул брови и сделал попытку отнять у Кая свой башмак.
    — Да Нэла Милостивая! Неужто вы, мастер Училища, будете возиться с такой ерундой!
    Кай только усмехнулся. Рекрут задал вопрос, а правила кодекса болотников (который теперь стал и кодексом рекрутов Училища) обязывали дать на него полный обстоятельный ответ.
    — Слушай внимательно, рекрут Аркарак, — начал он. — Нам понадобится кусок бечевки и небольшой гвоздь…

    В коридоре, ведущем к опочивальне, Лития встретила Гархаллокса. Архимаг Сферы Жизни и Магистр Ордена Королевских Магов, кажется, сам разыскивал королеву.
    Лицо Гархаллокса было встревоженно, и, заметив это, Лития закусила губу. Нехорошие предчувствия овладели ею.
    Отношение королевы к архимагу поменялось давно и радикально. Гархаллокс, по воле его величества Эрла Победителя возглавивший Орден Королевских Магов, показал себя талантливым организатором и действительно опытным магом. Под его руководством Орден всего за год окреп и разросся до того, что почти достиг прежнего уровня. Гархаллокс работал с истинной исступленностью — за время, проведенное во дворце, он иссох и осунулся еще более. При дворе говорили, что он вообще не спит, поддерживая силы магическими зельями. Несколько последних месяцев, когда король Марборна Ганас Осагский по прозвищу Орленок объявил войну Гаэлону, Эрл проводил в Башне Ордена по нескольку часов в день. Лития знала: Эрл поставил Гархаллоксу задачу — за как можно более в короткий срок создать многочисленный и мощный отряд боевых магов. Учитывая то, что маги Сферы Огня, каковые в большей степени и занимались боевой магией, были практически полностью истреблены за время Смуты, задачу эту можно было считать почти невыполнимой.
    Тем не менее Гархаллокс добился определенных результатов. Орден постоянно вел набор новых членов. Глава отбирал молодых учеников магов, совсем зеленых юнцов, не считаясь с их опытом в магическом искусстве вообще и с осведомленностью в Сфере Огня в частности, обращая внимание только на умение быстро и четко выполнять приказы. С отобранными он занимался лично, по какой-то своей системе, в особенности которой посвятил только одного короля. Впрочем, и Лития немного была в курсе… Эрл по ее просьбе открыл ей принцип идеи Гархаллокса.
    — Понимаешь, Лисичка, — сказал он ей тогда, — это до смешного просто, но это сработает, когда придет время. Сделать из неофитов Ордена опытных боевых магов за несколько месяцев, конечно, невозможно. Но можно каждого из них обучить отдельным заклинаниям, добившись того, чтобы они этими заклинаниями оперировали безукоризненно.
    — Тогда маги станут орудиями в руках их руководителя, — закончила мысль короля Лития. — А не самостоятельными единицами.
    — Вот именно, — кивнул Эрл. — По отдельности они не будут представлять из себя сколько-нибудь грозную силу, но все вместе — умело направляемые — превратятся в мощную силу.
    — Ты уверен, что у Гархаллокса все получится?
    — То, что он намеревается сделать, является древним, почти забытым ритуалом. Ты слышала когда-нибудь о Карателе Вероломных?
    — Н-нет… Кажется, нет.
    — Не слышала, — удовлетворенно кивнул король, — и навряд ли кто-то из ныне живущих магов знает об этом ритуале. Гархаллокс очень сведущ, но и он наткнулся на упоминание о Карателе не так давно — изучая записи магов древности в поисках какого-то другого заклинания. А наткнувшись — понял: это именно то, что нужно…
    Когда Эрл со своим войском покинул Дарбион, дело Гархаллокса было почти завершено. Уезжая, король оставил Литии указание: удовлетворять все требования архимага без исключения. Королева строго следовала этому указанию. Почти каждый день Гархаллокс присылал к ее величеству кого-нибудь из своих людей. И всякий раз посыльный получал то, что требовал.
    А сегодня Гархаллокс явился к Литии лично.
    — Ваше величество, крепитесь, — было первое, что сказал архимаг.
    Лития побледнела.
    — Говорите сразу, — произнесла она. — Сразу и все. У вас вести от его величества?
    — Да… Я смотрел на него… Я видел битву… Вы же понимаете, ваше величество, Ордену нужно быть в курсе того, что происходит…
    — Я понимаю, архимаг. Не тяните, во имя Нэлы.
    — Битва проиграна, — сказал Гархаллокс. — И его величество погиб. Я сам видел его смерть… Его и сэра Бранада. Мне очень жаль, ваше величество…
    Лития молчала.
    — Теперь вы, ваше величество, властитель Гаэлона, — сказал маг.
    Лития молчала. Глаза ее не выражали ничего, словно она еще не поняла, что услышала.
    — Ваше величество… — негромко позвал Гархаллокс.
    — Благодарю вас, архимаг, — выговорила Лития.
    Она двинулась вперед. Гархаллокс посторонился, пропуская королеву. Ступая очень твердо, она достигла своей опочивальни, вошла — и плотно закрыла за собою двери.
    Архимаг постоял немного в пустом коридоре, покусывая губы. Потом вздохнул и, хмурясь, медленно побрел прочь.
    Ее величество королева Гаэлона Лития Прекрасная медленно отодвинула полог балдахина и опустилась на постель.
    Королева как-то… ничего не чувствовала. Пусто было в ней. И оттого она даже удивилась, когда поняла, что по лицу ее текут слезы.
    Она припомнила, что последний раз плакала, когда узнала о смерти отца, короля Гаэлона Ганелона Милостивого.
    Мысли и чувства возвращались к ней постепенно. Но о том, что она чувствовала и о чем думала тогда, так никто и не узнал.
    Лития три дни и три ночи не покидала своей опочивальни.

    Он тонул в бескрайнем море из кипящей лошадиной и человеческой крови. Тяжелые красно-черные волны то вздымали его высоко над косматой морской поверхностью — и тогда он мог видеть непроглядно темное небо, которое никогда не знало ни солнца, ни луны, ни звезд, — то, расступаясь, швыряли на самое дно. И ползающие там, на дне, демоны, безглазые и плоскобокие, вонзали в его тело лапы-крючья, стремясь затащить его в узкие донные расщелины, где царил уж и вовсе неописуемый ужас. Но крюки рвали плоть в лоскуты, не удерживая тело. И, беззвучно крича от жуткой боли, он снова взлетал к низкому темному небу. И снова погружался на дно.
    Это продолжалось долго, очень долго. Целую вечность.
    Но, когда и вечность кончилась, утопив в пустоте и море, и небо, боль осталась. Боль никуда не ушла. И он, тонувший, но не утонувший, тоже остался покачиваться на крыльях бесцветной пустоты — потому что боль не может существовать сама по себе. Ей необходим кто-то, кого можно грызть.
    Он открыл глаза и ничего не увидел. Вернее, увидел — ничего. Пустоту. И спустя мгновение обнаружил, что пустота воняет конским потом, пылью и горькими травами.
    Тело все еще ощущалось пульсирующим сгустком огненной боли, но теперь эта боль была другой. Не всеобъемлющей, как раньше, вмешавшей в себя море из лошадиной и человеческой крови, непроглядно темное небо и безглазых демонов, таращившихся из донных расселин. Она была обыкновенной, вполне выносимой — вроде боли, которую испытывает поджариваемый на медленном огне… или сжираемый заживо колонией муравьев.
    Где-то над ним вспыхнул свет.
    Он моргнул, потом моргнул еще раз. И, когда лохматые желтые пятна, плававшие в глазах, растаяли, увидел склонившегося над ним человека. Человек держал над головой масляный светильник, в плошке которого плясали язычки бледноватого пламени.
    Некоторое время он смотрел на бесстрастное лицо склонившегося над ним, на его тонкие, плотно сжатые губы, глубоко запавшие глаза, обладавшие, казалось, способностью видеть гораздо больше, чем положено всем. Потом он заметил, что человек был одет в расшитый диковинными знаками балахон, — и понял, что перед ним маг.
    Черты действительности медленно проступали сквозь небытие. Он, мучимый болью, понял, что лежит внутри крытой движущейся повозки — впрочем, лежал на чем-то мягком, что позволяло почти не замечать тряски.
    Маг, подняв выше светильник, заговорил. Голос его был под стать лицу: холодный, ничего не выражающий.
    — Рука прекрасно прижилась, — говорил маг, — словно бы и не была отсечена… Но за это я и не беспокоился. Равно как и за перебитые ребра, сломанные кости ног и глубокие раны на груди, животе и спине. А вот с пробитой головой пришлось повозиться. Мы сделали все, что могли, но я до последнего сомневался, что он будет жить, и, признаться, до сих опасаюсь, что он не сможет говорить, думать и чувствовать, так же, как и до… того, как его убили. Впрочем… я смотрю в его глаза и, кажется, вижу там мысль…
    Маг говорил явно не с ним, только что вынырнувшим из небытия. А с кем-то другим.
    Чуть повернув голову, очнувшийся увидел, что за спиной мага стоит еще один человек. Это оказался невысокий юноша с очень нежными, почти женскими чертами лица и курчавым светлым облаком волос. Юноша походил на весенний цветок, и очень странно было видеть, что он облачен в настоящие боевые доспехи. Лет юноше минуло — ну никак не больше пятнадцати.
    Должно быть, паж. Но почему его лицо казалось незнакомым?
    — Удивительно, — выдохнул паж. — Он… он живет! Он ведь был мертв, когда его нашли! Совершенно мертв!
    — Всего несколько часов, — невозмутимо подтвердил маг. — Нам удалось вернуть душу в его тело… Вернее, в ту груду нарубленного мяса, которое представляло собой его тело. Но только боги ведают, чего нам это стоило.
    — Воды… — попросил очнувшийся, глядя на пажа, — принеси мне воды…
    — Заговорил… — с удивлением, прорезавшимся в бесстрастном голосе, молвил маг. — Я полагал, он уже никогда не будет говорить… Сильный человек. Очень сильный.
    А паж, услышав слабый голос раненого, возрадовался совершенно по-детски.
    — Он заговорил! Значит, он поправится. Правда ведь, Араир? Ты ведь говорил: если он заговорит, значит, обязательно поправится. Сэр Эрл, — обратился он, отстранив мага. — Вы поправитесь!
    Сэр Эрл! Эрл! Это имя впилось в мозг раненого, словно игла. Вот тогда он по-настоящему пришел в себя. Потому что осознал себя — собой.
    Спустя мгновение воспоминания облепили его разум черным пчелиным роем.
    — Каков исход битвы? — захрипел Эрл, силясь приподнять голову. — Как корпус генерала Иврида — он укрепился на позициях? А сэр Бранад? Ему удалось отвести своих всадников на холмы? Постойте… — Эрл наморщился, припоминая. — Он… жив? А я… мои люди — сколько уцелело из отряда, которым я командовал?
    Треклятущий Харан! Последние-то минуты той схватки окутывал плотный туман.
    — Боюсь, из вашего отряда, сэр Эрл, не уцелело ни одного человека, — ответил паж. — Не считая, конечно, вас. А корпус, который столь безрассудно врезался в ряды пехоты марборнийского войска, был окружен с флангов тяжеловооруженными конными рыцарями королевской гвардии Марборна и тоже уничтожен.
    — Иврид?! Генерал Иврид? Основная часть моего войска? Им удалось?.. — Эрл не сумел договорить, его задушил кашель — болезненный, какой-то огненный, рвущий внутренности.
    — У Вороньего леса основная часть вашего войска была атакована кастарийским корпусом, — с явным сожалением проговорил паж.
    — Кастарийским… — откашлявшись, едва слышно просипел Эрл. — Значит, и правда… Ублюдок Орленок… Мало ему своего сонмища ратников… Мало ему отряда магов… Он еще и кастарийцев склонил на свою сторону…
    — Последовавшая затем лобовая атака ударных сил войска Марборна довершила разгром гаэлонских войск, — сказал еще паж, глянув на Эрла как-то странно. — И, надо заметить… боюсь, относительно кастарийцев вы не правы… Кастария первой предложила Марборну военный союз…
    — Да что теперь Кастария… — горько выдохнул Эрл. — Значит… битва проиграна?
    — Боюсь, не только битва. Вся война. Войско Марборна уже на полпути к Дарбиону. Со дня битвы на Ривенстальской равнине прошло одиннадцать дней. Вы были очень серьезно ранены, сэр Эрл, вы были почти мертвы. Только чудо и магия исцеления вернули вас к жизни.
    — Но… — Эрл прикрыл быстро воспаляющиеся от света светильника глаза и тут же снова открыл их. — Но… Одиннадцать дней! Во имя Светоносного! Как же тогда… Если я жив и, кажется, в безопасности…
    — В полной безопасности, сэр Эрл, — заверил юноша.
    — …то какая-то часть моих войск спаслась от разгрома? — договорил король. — Где я?
    — Боюсь, вы не совсем верно представляете себе ситуацию, — сказал паж.
    Эрл скрипнул зубами. Его очень раздражало это постоянно проскальзывающее в речи юноши словцо «боюсь»… Робкий юнец… Сопляк с кудрявой башкой на тонкой шейке. Да кто он такой?
    — Ты кто, демоны тебя раздери? — хрипнул на пажа Эрл.
    — Я?
    Юноша чуть пожал плечами и голосом, каким сообщают не являющиеся ни для кого новостями сведения, ответил:
    — Король Марборна его величество сэр Ганас Осагский. По прозвищу Орленок, — чуть смущенно добавил он.

    Три всадника въехали в деревню. Уставшие кони их шли неровной трусцой друг за другом, увязая в жидкой грязи на каждом шагу.
    Деревня казалась совершенно безлюдной. Сырой ветер обсасывал голые черные ветви деревьев, лизал гнилую солому крыш. Бледные извивы дыма поднимались из труб только двух лачуг.
    Под стеной одной из лачуг сидела женщина и, по-старушечьи сгорбившись, качала на руках сверток тряпья. Даже за добрую сотню шагов было видно, как грязны и засалены лохмотья, в которые обернут ребенок. Через несколько домов от жилища женщины на дороге показался голоногий оборванец. Приложив ладонь ко лбу, он глянул в сторону приближающихся всадников.
    Из лачуги, у которой сидела женщина, вышел долговязый мужик, кутавшийся в плешивую волчью шкуру. Что-то с раздражением сказав женщине и не получив никакого ответа, пнул ее ногой. Та мотнула головой, не прекращая качать ребенка. Тогда мужик выхватил из ее рук сверток, несколькими дергаными движениями размотал его, бросил лохмотья на землю… В свертке оказался никакой не ребенок, а короткое полено. Мужик унес полено в лачугу. А женщина, посидев немного неподвижно, снова принялась раскачиваться — руки она держала у груди, словно и не заметила того, что в них уже ничего нет. Когда всадники поравнялись с ней, дым из трубы ее лачуги пошел гуще.
    Оборванец разглядел наконец белые повязки на головах всадников. А разглядев, подпрыгнул на месте, развернулся и со всех ног бросился бежать к древнему замку, наверное, уже не одну сотню лет криво враставшему в холм, нависший над деревней.
    — Все как всегда, — кивнув вслед улепетывающему оборванцу, проговорил один из всадников, крутолобый, крепкий в плечах, в груди, во взгляде… вообще весь очень крепкий, — хоть бы раз как-то по-другому нас встретили.
    — Не боись, старший рекрут Барац! — не оборачиваясь, хохотнул ехавший первым Оттар. — Сегодняшним вечером все будет по-другому. Так я говорю, старший рекрут Якоб, или не так? — выкрикнул он.
    Последний всадник ответил:
    — Да… — но твердой уверенности в его голосе не ощущалось.
    — Это владения твоего отца, ага! — догадался Барац. — Правда, что ли?
    — Да, — подтвердил Якоб.
    — Небогато, — насмешливо оценил Оттар, — но налоги в королевскую казну платить все равно надо… — уже серьезно добавил он.
    Всадники оставили коней у подножия холма, к стенам замка взошли пешком. Оттар нес за спиной небольшой кожаный мешок с накрепко завязанной горловиной — в таких мешках путешественники обычно хранят припасы провизии.
    На невысоких, щербатых от времени стенах по обе стороны от закрытых ворот уже толпились скверно одетые и скверно вооруженные люди. На одном виднелся помятый ржавый нагрудник, другие щеголяли драными рубахами и затасканными куртками. У всех у них на поясах висели длинные ножи, почти у каждого в руках был охотничий лук.
    — Мастер королевского Училища Оттар по воле ее величества королевы Гаэлона Литии желает видеть его сиятельство графа сэра Матиана! — задрав голову, проорал Оттар.
    В ответ ему со стены полетело сумрачное:
    — Проваливай отсюда, мастер, подобру-поздорову… Не видишь, ворота закрыты, и его сиятельство никого не принимает.
    — А когда-то ведь приглашал заглядывать почаще, — с притворной скорбью вздохнул Оттар, снимая с пояса и разматывая длинную прочную веревку с крюком на конце.
    Насупившийся Якоб тронул его за рукав:
    — Мастер Оттар, позвольте мне попробовать?
    — Валяй, — разрешил северянин, не прекращая разматывать веревку.
    — Эй! — крикнул Якоб, шагнув вперед. — Лаус! Фельд! Откройте ворота! Это я, молодой господин Якоб!
    На стене коротко посовещались.
    — Пошли вон, кому сказано! — взвизгнул обладатель ржавого нагрудника. — Нашли тоже дураков! А то мы господина Якоба не узнаем…
    — Лаус! — крикнул еще раз рекрут. — Ты ослеп, что ли? Это же я!
    Лаус откликнулся витиеватым ругательством. А стоявший рядом с ним даже и таких слов на ответ не потратил. Он натянул тетиву лука и пустил вниз стрелу. Оба рекрута и мастер Оттар не шелохнулись. Стрела вонзилась в землю в нескольких шагах от них.
    — Попробовал? — осведомился Оттар. — А теперь я…
    Он начал раскручивать крюк в правой руке — тот низко загудел, вкруговую рассекая воздух.
    — Ну а вы знаете, что делать, — сказал он еще рекрутам.
    Якоб и Барац сняли с поясов пращи, одновременно наклонились, чтобы поднять по камню.
    Верзила-северянин закинул крюк на стену с первого раза — ловко и точно. Защитники замка загалдели, вытаскивая ножи. Мешая друг другу, они ринулись кто обрубать веревку, кто отцеплять впившийся в кромку стены коготь крюка. Рекруты взмахнули пращами. Один за другим свистнули два камня — и двое подоспевших к крюку быстрее прочих с воплями отскочили прочь, держась за ушибленные камнями места.
    Оттар между тем быстро взбирался по стене. Один из лучников с риском для жизни свесился со стены, целя в него из лука, но, конечно, поразить стрелой цель, находящуюся прямо под собой, не сумел. Его, едва не сверзившегося, втащили обратно.
    Еще несколько раз рекрутам пришлось точными бросками отгонять желающих снять крюк — пока северянин не перевалился через кромку стены и не вскочил тотчас же на ноги. Оттару не понадобилось даже пускать в ход кулаки. Как только он оказался на стене, защитники замка брызнули от него прочь — впрочем, убегая, они послали еще одну стрелу. Оттар без труда отбил эту стрелу локтем.
    Рекруты взобрались следом за своим мастером. Дождавшись их, рыцарь быстро, но тщательно смотал веревку с крюком, повесил ее себе на пояс — из чего следовало, что покидать замок он собирается не этим же неудобным путем, а обычным, через ворота.
    По лестнице, идущей вдоль стены, трое спустились во двор.
    — Ну, веди, хозяин, гостей, — сказал северянин Якобу.
    Во дворе царило редкостное запустение. Даже грязи не было видно, ее покрывал утоптанный слой объедков, глиняных черепков, человеческих фекалий и прочего мусора. В дальнем углу, у стены, белел полукружьями ребер полуразложившийся труп лошади.
    — Н-да… — оценил Оттар. — Это похлеще того, что нам до сих пор приходилось видеть. Слушай, рекрут Якоб, а твой папашка-то живой вообще? Что-то непохоже, чтобы здесь остался кто-то благородных кровей.
    — Не знаю, — буркнул Якоб. — Нам вот сюда, мастер Оттар…
    Дверь в главную башню была гостеприимно открыта, побалтывалась от ветерка, скрипя на петлях. Северянин усмехнулся, отдавая должное смекалке защитников замка.
    — Стратеги… — молвил он, пропуская рекрутов вперед. — Хитрецы, мать их…
    На них напали, когда они только начали подниматься по узкой винтовой лестнице. Сначала с треском захлопнулась дверь, перекрыв единственный источник света, потом сверху загрохотал по выщербленным ступеням большой бочонок, набитый камнями.
    Оттар одним могучим ударом ноги вышиб дверь и шагнул обратно во двор. Мгновением спустя идущий впереди рекрут Барац, прижавшись к стене, дождался, пока катящийся бочонок поравняется с ним, и, несильным толчком изменив его направление, отправил его в пустоту лестничного пролета. Следом за бочонком, вопя и размахивая факелами, вниз по лестнице бросились несколько человек — явно намеревающиеся атаковать поувеченные тела…
    Северянин закончил первым. Когда рекруты Барац и Якоб выволокли из башни двух первых слабо стонущих оборванцев, Оттар уже стоял спокойно, потирая ушибленные костяшки на правой руке. У ног мастера валялись, не подавая признаков жизни, пятеро обезоруженных защитников замка.
    — Еще один на ступеньках остался! — бодро рапортовал Барац. — Сейчас выволоку!
    Оттар кивнул. Якоб, уложив того, кого тащил, в грязь, опустился рядом с ним на корточки.
    — Фельд! — негромко позвал он. — Эй, Фельд!
    Фельд, левый глаз которого заплыл чудовищной фиолетовой гулей, приоткрыл правый — и некоторое время мутно всматривался в сидящего перед ним.
    — Го… господин… молодой господин Якоб?.. — блеюще выговорил он и лишился чувств.
    Якоб вздохнул и поднялся.
    — Узнал-таки, — прокомментировал Оттар, с интересом наблюдавший за происходящим. — Лучше поздно, чем никогда, как говорили у нас в Северной Крепости Порога.
    Вернулся Барац, таща под руки последнего из защитников.
    — Теперь — вперед, — скомандовал Оттар. — Надеюсь, нас больше никто задерживать не будет.
    Якоб вел их и сам шел первым. Они поднялись на верхний ярус башни, прошли по галерее, соединявшей башню с основным строением. Проходя мимо одной из комнат, дверь которой, скорее всего, пошла на дрова для каминов и печей, Якоб остановился. Посреди пустой комнаты на куче грязного рванья, бывшего когда-то настенным гобеленом, лежала борзая сука, окруженная десятком повизгивающих щенят.
    — Это была детская, — хмуро сказал Якоб.
    — Почему это — была? — с усмешкой спросил Оттар.
    — Это была моя детская, — пояснил Якоб.
    На этот раз северянин удержался от комментариев.
    Покои графа Матиана оказались пусты. Сквозняк из открытых окон шевелил пепел и золу, густо покрывавшую пол. Стены комнаты были закопчены, а в углу громоздились обгорелые останки большой кровати. Оттар и Барац переглянулись. А Якоб обронил:
    — В главный зал, — и ускорил шаг…
    Главный зал выглядел так, будто в нем уже не один год непрерывно шел пьяный дебош. Впрочем, вполне возможно, так оно все на самом деле и было. Длинный стол, идущий через весь зал, оказался завален грязной посудой и костями. Под столом ворчащие собаки грызлись из-за объедков. В огромном камине пылало пламя, а рядом с камином высилась гора переломанной мебели, явно приготовленной для сожжения. Во главе стола сидел, уронив заросшую нечесаными космами голову на руки, грузный человек. Перед ним стоял большой котел, из которого торчали обглоданные кости, кувшин с отбитым горлышком, валялось несколько ножей и меч.
    Услышав шаги вошедших в зал, человек за столом медленно и с видимым трудом поднял голову.
    — О, Милостивая Нэла… — проговорил Якоб.
    Оттар присвистнул. А Барац взглянул на Якоба с сожалением.
    Вид барона сэра Матиана был ужасен. Опухшее лицо его обрамляла заскорузлая клочковатая борода, в которой целиком спрятался рот. Глаза, превратившиеся в узкие щелки, открывшись, безумно сверкнули.
    — Где шляетесь, поганцы? — прохрипел барон. — Кому было сказано — вина принести?! А ну-ка, постойте… Вы кто, Харан вас раздери, такие?..
    О