Скачать fb2
Тёплая птица

Тёплая птица

Аннотация

     У любого старшего научного сотрудника любого засекреченного Института, расположенного в первом в мире наукограде есть шанс устроить БП, чудом выжить, стать игроком в постапокалиптическом мире, сесть на Последний Поезд, встретить Марину, убить стрелка, наткнуться в мертвом городе на мутанта, спасти главу Резервации, попасть в лапы сектантов, похоронить друга, и узнав, что же такое Теплая Птица, ответить на простой вопрос: зачем?




Часть первая ДВА АНДРЕЯ

                                                                 

1 ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД


                Рельсы поворачивали, и лес был не такой густой, как повсюду. Ветки деревьев тянулись друг к другу, сцеплялись, образуя подобие тоннеля, из которого должен появиться Поезд.
                На Поляне нас собралось шестеро.
    Впрочем, «нас» - это сильно сказано. Я никогда не видел никого из этих людей, да и уверенности в том, что передо мною люди, не было.
                Прислонившись спиной к дереву, я сидел на толстом слое прелой листвы и наблюдал за ними.
    Крепкий игрок в рваной кофте, определенно, опасен.
     Остальные - семечки. При условии, что они не атакуют вместе… А Джунгли полны одиночек.
     Этот ли, тощий и желтый, - мне соперник? Я в одно мгновение вонзил бы в него заточку… Или тот, что нервно курит самокрутку из кленовых листьев?
    Ну, самок я в расчет не беру, тем более что одна из них, - старуха, с лицом, словно печеная картофелина. На что она рассчитывает на Поляне со своими тонкими, как ветки, руками?
                 Вторая самка молодая и, должно быть, сильная, с копной ярко-рыжих волос, но и ей едва ли что-либо светит.
                Верзила в кофте оценил возможности собравшихся на Поляне примерно так же, как я, то есть своим главным конкурентом он назначил меня.  Ишь, как смотрит! Изучает, сволочь.
    -Слышь, долго еще?
                 Желтый игрок пялился на меня. На Полянах не принято разговаривать, но этот калека, видимо, не в курсе, - ничего, прозреет, когда заточка пронзит ему глотку…
    -Понятия не имею.
                Желтый скрипнул зубами и отвернулся. Конечно, я знаю, когда из тоннеля вынырнет голова Поезда, но сказать во всеуслышание – быть дураком.
                Мертвые листья кружатся в воздухе - прощальные письма. Кому-то придется их читать. Уж, конечно, не мне.
                Серый курильщик принялся ловить листья, чтобы снова свернуть себе косяк.
                Солнечный луч медленно начертил «ПОРА» на земле у моих ног, и я поднялся - пришло время облегчиться, тем самым получив дополнительный козырь.
                 Мне доводилось видеть игроков, опорожнявшихся прямо на Поляне у всех на виду. Это их право, ведь речь идет о Последнем Поезде, и здесь не до  цацканья.
                Но я за этим делом всегда ухожу в лес.


    Запах прели щекочет ноздри; здесь надо быть начеку - в любой момент из-за дерева может выскочить тварь.

    Вот удобная ложбинка. Я сбежал вниз, скользя по мягкой глине, и, спустив штаны, присел на корточки.

                -А-а-а!

                От сильного толчка в спину я  растянулся на дне ложбинки.
                Кривая заточка вонзилась в землю возле моей головы. Я откатился в сторону и вскочил на ноги, одной рукой выхватывая из нагрудных ножен заточку, а другой - натягивая штаны. Не дал посрать, сучий потрох.
                 Верзила наступал, хрипло дыша, сверля меня красными глазами. Силен, как бык, но неповоротлив и медленен.
                Я поиграл в воздухе заточкой перед его носом и ухмыльнулся - даже здесь, в лесу, она блестела. Недаром точил клинок белым  камнем и натирал песком.
                 Моя полуулыбка произвела на верзилу впечатление - он вскипел от ярости. В таком состоянии этот олух едва ли на многое способен - я уложу его, как котенка…
                Он прыгнул.
                Широкое лезвие полоснуло по руке, я вскрикнул и несколько раз - снизу, в живот и меж ребер, вонзил в верзилу заточку.
                Он упал ничком в черные листья и, содрогнувшись, замер.
                Я вытер лезвие об его кофту и спрятал в ножны.
                Нужно идти на Поляну и ждать Поезд… Но, черт побери, как саднит рука! Я закатал рукав куртки и ужаснулся: из ровного и глубокого пореза лилась кровь, но самое скверное - рука немела. Этот мудак отнял у меня козырь - я пнул распластанного верзилу и, слегка пошатываясь, стал выбираться из ложбинки.

                Из-за широкого ствола вышла рыжая самка. Значит, притащилась с Поляны посмотреть на схватку и добить того, кто победит.… Ну-ну…
                Здоровой рукой я выхватил заточку:
    -Иди сюда, цыпа.
                Но самка не вынимала оружия.
    -Что тебе надо?- крикнул я и оторопел: резким движением рыжая распахнула куртку, и я увидел ее грудь, скованную толстым свитером.
    -Помоги мне сесть на Поезд,- сказала она.
                Вот оно что! Ты хочешь жить и пользуешься тем оружием, каким наградило тебя небо. Что ж, имеешь право, но я не олух!
                Рассмеявшись ей в лицо, я пошел на Поляну.

                Меня встретили глаза остальных игроков, и я поразился, какой хищный огонь вспыхнул в них при виде раны. Не спешите, сволочи…
                Вернулась и рыжая самка. Ни на кого не глядя, прилегла на листву. Какой, должно быть, удар – кто-то не стал лапать ее сиськи!
                Впрочем, у меня онемела рука, а это значит, что я теперь слабее этой рыжей. О, бог!

                К вечеру донесся запах гари. Пока рано, надо лежать, экономить силу.

                Лишь тонкий пев тепловоза заставил меня подняться и подойти к рельсам. Сейчас… Бог, или кто там, помоги! Другие игроки, словно тени, выстроились вдоль дороги неподалеку от меня.

                С ревом из тоннеля, образованного деревьями, показался Поезд, со всех сторон облепленный ухватившимися за что попало людьми. Попасть на крышу нечего и мечтать - там целые деревни.

                Рано: первые вагоны всегда перенаселены.

                Курильщик и желтый не вытерпели и, отталкивая друг друга, бросились на проносящийся мимо вагон, пытаясь ухватиться за искореженный поручень. Люди из вагона, крича, отпихивали их. Курильщик исчез в шуме колес, а желтый, вцепившись в чью-то руку, поехал, получая удары и тычки.

                А вот старуху-то я недооценил. Как ей удалось ухватиться за поручень шестого вагона?
                Пора: скоро Поезд начнет набирать ход.
                 Я увидел свободную подножку и, ставши на мгновение пружиной, прыгнул на нее.
                -Куда, сволочь,- отбойщик, карауливший на крыше, достал меня по голове длинной палкой. Если бы я был в порядке, то удержался бы и сбросил этого гада, но раненая рука скользнула, и я полетел вниз, лишь чудом не угодив под колеса.

                Преодолевая гром  в голове, вскочил.
                О, черт! Последний вагон проследовал мимо. На подножке - всего один игрок с трепещущими на ветру волосами.
                Я побежал.
                Вот вагон, вот подножка, над ней - рукоятка, спасительный металлический штырек, - только бы схватиться за него. Ну! Рука снова подвела меня.

                Я все еще бежал, когда игрок, до этого стоявший на подножке спиной ко мне, обернулся. Это была рыжая самка.
                Она вдруг наклонилась и протянула руку. Я ухватился за нее, плохо соображая, что к чему. Собрав остатки сил, в последнюю секунду впрыгнул на подножку.


                Поезд понесся через ночь.
                -Отпусти.
     Словно очнувшись от сна, я понял, что все еще судорожно сжимаю руку рыжей и, отпустив эту теплую руку, взялся за поручень - холодный и скользкий.
                Почему эта самка спасла меня? Почему протянула руку? Ведь я не просил о помощи. Помощи?!
                Холодная злость начала заполнять душу - надо скинуть ее с Поезда, это Джунгли, я должен так поступить.

                Ну, чего ты смотришь на ее затылок? Схватить за волосы, рывок -  и самка закувыркается в темноте, там, где перестукивают колеса. Сколько раз ты делал подобное!
                 Ветер ерошил длинные волосы, рыжие пряди касались моего лица.
                Не могу! Дьявол побери, не могу…

                 Я уткнулся головой в деревянную окантовку и прикрыл глаза: будь что будет.

                А на крыше вагона, похоже, что-то назревало.  
                - Ты занял мое место, гнида.
                 - Я выдавлю из тебя потроха.
                Забряцало железо, и с крыши свалились два сцепившихся тела. Место освободилось.
                Превозмогая боль, я полез наверх.
                 -Куда, падла! Нам тебя не надо.
                Черная, сплющенная с двух сторон рожа выткалась передо мной; неширокий конец длинной палки устремился мне навстречу. Я успел уклониться, и, ухватившись за палку раненой рукой, - от боли в голове взорвалась бомба - дернул.
                Палка осталась у меня.
                Застонав от напряжения, я подтянулся на одной руке и влез на крышу вагона.

                В центре узкой площадки металлическая коротконогая печка выбрасывала в черноту снопы искр; ловя тепло, к ней жались игроки.
                Некоторые жарили крыс, насадив на заточенные прутья.
                 -Эй, вы, какого хрена?
     Почему «вы»? Я оглянулся: рыжая стояла за мной, настороженно глядя на  игроков. Прицепился банный лист. Жаль, что я ее не сбросил!
                Парочка наиболее смелых игроков (а, может, тех, кому больше всех надо), поднялась из-за  печки, но я погрозил им палкой:
      -Хотите полетать, суки?
                Они присели и занялись крысами.
                Стараясь не задевать согбенные спины, я пробил путь поближе к печке и, положив перед собой палку, сел на холодное покрытие вагона. Рыжая примостилась рядом, стала смотреть на огонь.
                Я уже понял, что нам… тьфу! мне,- повезло. Игроки здесь собрались хлипкие; удивительно, что им вообще удалось попасть на крышу – наверное, садились в Начале пути. В глазах у большинства – тусклая мольба: «Не тронь меня».
                Однако, кое за кем нужен глаз да глаз - хотя бы вон за тем остролицым, что до белизны в костяшках пальцев сжимает припрятанную на груди заточку, или за этим одноглазым рослым игроком, что так жадно поглощает крысятину, едва не касаясь мордой огня. Была б рука здорова, я занял бы его место у печки.
                - Подай крысу, – приказал я сидящему за моей спиной хиляку, оттесненному от печки к самому краю крыши. Тот, бросив затравленный взгляд, дотянулся костлявой рукой до широкого деревянного ящика и подал мне еду.
    - Ловец тоже давай.
                Игрок послушно протянул деревянный заточенный прут. Я насадил на ловец крысу и полез к огню. Сидящие у печки неохотно расступились, и моя крыса зашкворчала, разбрасывая во все стороны капельки жира. Одноглазый, прищурившись, разглядывал меня с деланным равнодушием, время от времени громко отрыгивая, - обожрался, сволочь. Тем не менее, я заметил, как он задержал взгляд на моей руке. Вот ведь, не обмотал вовремя, дурак!
                Крыса, исходя жиром, зарумянилась, и я поспешил на свое место, не желая с искалеченной  рукой драться за место у печи.
                 Отличная жратва! Сытная, без химического запаха. Я жадно откусил, и тут с изумлением увидел глаза рыжей, в которых были не голод и зависть, а отвращение. Да кто ты такая?
                -На, попробуй.
    Отстранилась с испугом. Пожав плечами, я занялся едой, стараясь не замечать брезгливых гримас этой самки.

                 Ночью звезды горят и на небе, и в лесу. Не повезло тем, кто не попал на Поезд.
                Я смотрел между ветвями деревьев, проносящимися над головой. В такие ночи - темные и холодные, со звездопадом и луной - странные мысли роятся в голове. Неужели, и вправду существует либо когда-нибудь существовала сила, более могучая, чем Джунгли? Какая это сила и где она? Там, где светят звезды? Но почему тогда не дает знать о себе?  Почему, как самый сильный из игроков, не подчинит жизнь или не уничтожит ее? Вот и эта рыжая… Что в ней - сила или слабость? Почему она не побоялась удара в спину? Откуда в ней это спокойствие, если она слаба?
                 - Поляна! Готовьте дубины!
                Я схватил палку и вскочил. Вместе с другими отбойщиками ринулся к краю крыши. Поезд замедлил ход. Впереди - Поляна. Два игрока ожидали свой последний шанс. Один из них прыгнул сразу, и, получив удары от оравы отбойщиков первого вагона, угодил под колеса. Второй выжидал, похоже, нацеливаясь на последний вагон. Поезд преодолел поворот и ускорил ход. Я посмотрел назад - на Поляне уже никого не было, а к лежащему на железнодорожном  полотне телу метнулись из лесу плотные тени. Законная добыча тварей...
                Отбойщики, довольные скоротечностью битвы, побросали палки и полезли  к печке. И все же где второй игрок? Нагнувшись, я увидел темный комок  спины. Отступив на полшага, приготовился как можно резче ткнуть палкой, чтобы попасть игроку между лопаток. Игрок слегка пошевелился, поднял голову.     
                Я увидел расширенные от ужаса глаза и вдруг, не в силах удержаться, полетел в эти глаза и окунулся в них всего лишь на мгновение, но боль – неудержимая, лютая - пронзила меня. Не подчиняясь себе, я опустил палку.
                Игрок, хрипя, вскарабкался на крышу и полез в сторону тепла. Ему, похоже, крепко досталось в лесу, сквозь изодранную одежду выглядывало красное. До утра едва ли доживет.
                Я медленно опустился на свое место, медленно положил палку. Несколько пар глаз неистово сверлили меня. Лязгнув зубами, как тварь, я демонстративно дотронулся до ножен.
                Но вправду, что же со мной приключилось? Искоса - на рыжую. Она смотрела на меня, улыбаясь. Крупные мокрые зубы блестели под луной. Как жаль, что я ее не сбросил!

                Поезд ревел, разрывая ночь в клочья. Полян больше не попадалось, вернее, они попадались, но пустые. Люди, и те, кто считал себя людьми, укрылись, где смогли. Молятся теперь, чтобы пережить эту ночь. Едва ли молитвы им помогут. Единственный союзник в Джунглях – закон выживания. Каждый сам за себя… За последние сутки я нарушил его несколько раз.

                Рыжая спала, уронив голову на плечо. Ну, какой кретин станет спать на крыше Последнего Поезда? Хуже только уснуть в Джунглях…
                Неужели она надеется, что ее пощадят и не спихнут с Поезда? А, может быть, она рассчитывает на меня? Что я буду караулить? О, дьявол!
                Какое странное лицо у этой самки… Бледное и чистое, не обветренное, не изрезанное шрамами, не обожженное дождем.  Она не похожа на игрока, вернее, игроки совсем не похожи на нее…
                Рыжая повела плечом и засопела. Я отвернулся. Не хватало еще, чтобы заметила, что я смотрю на нее.… В Джунглях это не принято.
                Но самка не проснулась, а вот у печки началось движение. Длинная тень шмыгнула к спящей. Ага, заметили.
                 - Не трожь,- бросил я.
                Тень вздрогнула. Я достал заточку – луна блеснула на кончике лезвия.
                -Ты чего, подлюга? – глухой, словно из-под земли донесшийся голос.
     -Не трожь.
                Игрок, вполне законно собиравшийся столкнуть уснувшего пассажира с Поезда, отодвинулся, вполголоса матерясь. И было от чего материться. Тот, кто, казалось бы, олицетворяет закон Джунглей, вдруг нарушает его. Ведь я игрок, игрок до мозга костей. У меня срезан кусок кожи с головы, морда окаменела от радиоактивной воды, на теле не счесть шрамы от зубов и заточек. Я умею убивать за мгновение, я могу убить сотню, если понадобится. Я первый, я самый сильный игрок в Джунглях! Я – закон!
                «Ты - закон? Почему же ты не врезал палкой по горбу тому хиляку?»
                Зябкий ветер всколыхнул мои волосы, я поежился. К черту! Не рассуждать! Поезд летит, я сел на него…

                 Предрассветный холод заставил игроков жаться к печи. Не обошлось без стычки, и Поезд покинула еще пара пассажиров. Между тем я с радостью отметил: пальцы на раненой руке начали шевелиться –  хороший знак. Вот если бы к печке – тепло излечило бы меня.…  Но там правят одноглазый и остролицый…
                Кусочек солнца вынырнул из-за горизонта и окатил леса чем-то багровым.   Терпеть и ждать. Мне нельзя ввязываться в свару, я еще слишком слаб…
     - Мост взорван!
                Сердце подскочило в груди и затрепетало где-то в горле. С головы поезда снова донеслось:
     - МОСТ ВЗОРВАН!!!
                 Черт подери! Сколько надежд, сколько усилий! Проклятье…
     -Что случилось?- рыжая ошалело осматривалась. Глаза покраснели, губы припухли от сна.
     -Мост взорван.
                Рыжая пошевелилась, пытаясь встать.
    - Лежи,- крикнул я, и сам что было сил, ухватился за выступы на крыше.
     Поезд дернулся, как раненый бык. За визгом тормозов не было слышно воплей игроков, не вовремя  вскочивших на ноги. Вот теперь можно… Я приподнялся, глянул вперед. Первые три вагона уже висели над бездной, и нас неумолимо подтягивало к ней.
                Одноглазый игрок пронесся мимо меня и спрыгнул с поезда. Я успел заметить, как земля разломала его, словно глиняного человечка.
                Еще два вагона въехали в пропасть и с них горохом посыпались люди.
                -Я сейчас прыгну.
                 Я взглянул на рыжую –  глаза расширены, подбородок дрожит.
                 -Прыгнешь - сдохнешь!
                Она поняла и, уцепившись руками за деревянную балку, глядела на меня. А я смотрел вперед, туда, где пропасть втягивала в себя вагоны Последнего Поезда.
                До пропасти три вагона – оставшиеся на них игроки в спешке спрыгивают, земля ломает их, мнет.
                Два вагона… Вагон…
                -Прыгай!
                 Земля приняла меня, ударила в бок, по голове и, затем, перевернув на спину, добавила по затылку. Но резкой боли я не почувствовал, значит, обошлось. Рыжая спрыгнула почти одновременно со мной.  
                 Вагон медленно – так мне показалось - сполз с обрыва. Через несколько мгновений раздался взрыв, со дна пропасти поднялся багровый язык, лизнувший небо и скрывшийся в каменной пасти. Все смолкло.
                  Тишина была недолгой. В воздухе раздался, усиливаясь с каждой секундой, стрекот вертолета. Стрелки!
                 - В укрытие!
                Рыжая стояла неподвижно, как завороженная. Глядела в бледное небо, где росла черная точка. Я подскочил к ней и, схватив за руку, дернул, увлекая за спину могучего дерева. Через пару секунд над лесом пронесся желтобрюхий вертолет.
                -Ты что, оглохла?
    Не ответила. Ну и черт с тобой.
    Я поднялся.
                Вертушка кружила над лесом, немного погодя к ней присоединилась вторая. Мешкать нельзя, скоро стрелки спустятся вниз.
    -Вставай,- Рыжая все еще сидела на земле, дрожа: не игрок она, не игрок! – Надо идти.
      Что мне с того, если ее продырявят стрелки?
    -Не хочешь идти – оставайся.
                Я выкарабкался из укрытия. Вертушки кружили в отдалении, задевая  кроны деревьев ржавыми брюхами.
                Пригнувшись к земле, я побежал и скоро уперся в овраг, на дне которого в разноцветных водах речушки сгрудились вагоны, а вокруг – тела игроков. Черт подери! Придется спускаться – идти вдоль провала нельзя: стрелки не прикончат, так растерзает тварь. Держаться железки – единственный шанс уцелеть.
                Сидя в приовражных кустах, я наблюдал за вертушками. Из лесу показалась рыжая, осмотрелась (в глазах - ужас), заметила меня.
                -Пригнись.
    Куда тебе без меня!
                С вертушек спустили тросы. Маленькие фигурки заспешили вниз – пауки. Все, началась зачистка.
                 - Спускайся следом за мной,-  сказал я и, хватаясь за траву и кусты, полез вниз по склону. Сверху на меня посыпались мелкие камешки, значит, она - следом. Хорошо, что ей не нужно повторять дважды.
                Мы достигли дна, когда наверху, в лесу, захлопали выстрелы. Значит, не так уж мало игроков уцелело: есть стрелкам работа. Здесь, в мутной воде, лежала большая часть пассажиров Последнего Поезда. Черные от копоти тела, неестественно вывернутые руки и ноги, стеклянные глаза, оскаленные зубы. Приехали, блин. Как здорово, что меня среди них нет!
                 -Ложись, - шепнула вдруг рыжая.
                 Дьявол! Я, должно быть, свихнулся: «Как здорово, что меня среди них нет!».
                Вертушка зависла над нами. Я лежал на спине и видел, как из нутра машины показалась голова стрелка в желтом шлеме.
                Я замер, я не дышал, я стал мертвецом.
                Ветер колыхнул седые волосы на голове лежащего неподалеку от меня игрока. Тут же раздался звук, похожий на клацанье зубов, и череп трупа взорвался. В лицо мне брызгнул кровавый дождь, но я не пошевелился.
                 - Артур, здесь одни дохлые.
     Вертушка, круто взяв влево, скрылась из виду.
                Я не сразу пришел в себя, некоторое время лежал неподвижно: по крайней мере, один раз мы с рыжей квиты. Самка уже оклемалась и стояла у кромки воды. Хмуро посмотрела на меня:
                -Умойся.
                Я бегом спустился к  речушке, разогнал мутную пленку. Зачерпнул пригоршню зеленоватой влаги, смыл с себя мозги и кровь.
                 - Надо идти.
                 В поисках брода мы двинулись вниз по течению.
                 Чахлые кустики вдоль берегов напоминали что угодно, только не растения. Кустики – мутанты. Как бы умывание не вышло мне боком…
                  Кое-где река такая узкая, что я, пожалуй, смог бы ее перепрыгнуть. Вот только стремно грохнуться в эту радужную жидкость – черт знает, чем это грозит.
                 На излучине  река расширялась, бежала споро и шумно. На середине торчали камни: значит, неглубоко.
                 -Попробуем здесь, - обернулся я.
                Рыжая кивнула.
                Мы двинулись к противоположному берегу. Осторожно ступали по скользким камням, обросшим водорослями. Зеленоватая вода булькала под ногами, пенилась, шевелила водоросли.
                Каждое мгновение я ожидал стрекота. Едва ли стрелки убрались восвояси: они всегда доводят дело до конца. Вполне возможно, что где-то неподалеку бродит кучка выживших после крушения игроков. Нам это было бы на руку…
                 -Скорей.
                 -Да иду я.
    Она еще и огрызается.
                Мы преодолели речку и начали карабкаться по склону. Эта сторона оврага  поросла матерым кустарником, поэтому подъем не занял много времени. 
                Я бросил взгляд на изломанный Поезд. Еще пару часов езды – и я мог бы завладеть местом у печи. Рука уже достаточно послушна…
                Перебежками - к лесу.
    Только когда кроны деревьев соединились над головой, стало легче.
                 Рыжая, тяжело дыша, прислонилась к дереву. Ее лицо раскраснелось, а глаза блестели. Да ей весело! Мало досталось? Ничего, стрелки и твари наверстают…
                -Самир, дикие!
                Я прыгнул за дерево и упал носом в землю, рыжая рухнула рядом. 
    -Двое. За деревом…
                Раздались выстрелы, на голову посыпалась кора.
     -Обходи!
                Мозг обливался расплавленным свинцом, а сердце билось где-то в горле.
     -Доставай заточку,- прошипела рыжая. Ее взгляд вернул мне рассудок.
                Я выхватил клинок. Черт возьми, так просто не сдохну. Кувыркнувшись, перебрался за другое дерево. Два стрелка: один слева, другой справа. Особо не спешат: знают, что мы в ловушке. Пусть приблизятся…
                Один, два, три, четыре...  На пятом ударе сердца, я выскочил из-за дерева, и, швырнув заточку, отпрыгнул в сторону, за ствол дуба. Все слилось – и крик стрелка, и продолжительная пальба второго…
     - Самир, ты как?
                Самир не ответил напарнику.
                -Сука! – выругался стрелок. С дерева, под которым я укрылся, брызнула кора.- Тварь! Я завалю тебя.
                А у меня теперь нет заточки.
                Стрельба внезапно оборвалась.
     - У него кончились патроны,- крикнула рыжая и вдруг приподнялась, точно желая смерти. Я лежал ничком, ничего не соображая.
                - Идиот! Он не может стрелять.
                Злые глаза самки, расширенные от страха, сказали мне больше, чем ее крик. Вскочив, я ринулся вперед, к маячившей меж деревьями неуклюжей фигуре в шлеме.
                 Стрелок лихорадочно терзал свое оружие. Увидев меня, он отбросил автомат в сторону и потянулся к ножнам. Не дав вытащить заточку, я сшиб его с ног. Мы упали в неглубокую ложбинку, полную гнилой воды.
     Барахтаясь, я попытался встать. Куда там! Из-под такой туши  не выскочишь. Моя голова очутилась под водой. Пытаясь разжать железные пальцы, я извивался, как уж.        
                Радужные круги поплыли перед глазами. «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Что такое «фазан»? Воздуха!
                  Вместо воздуха – вода.
                  Но вот – воздух. Тело стрелка обмякло.
      Кое-как я выбрался из-под туши в камуфляжной форме. Отплевываясь и кашляя, прислонился к дереву. Со всхлипами, жадно – воздух. Пить воздух, вдыхать. Пытаясь избавиться от звона в ушах, затряс головой. Рыжая стояла у трупа стрелка. Наклонилась, сорвала пучок пожухлой травы, вытерла окровавленную заточку.

                 Силы возвращались медленно. Здорово  помял… Никогда прежде я не вступал врукопашную со стрелками. Как и большинство игроков, которым дорога Теплая Птица, убегал, словно кролик, лишь только в воздухе показывалась вертушка.  Стрелки -  самые сильные в Джунглях, и лучше не стоять у них на пути.
     А вот теперь один из них лежит передо мной, другой валяется неподалеку.
                 Глядя на распластанное в ложбинке тело, я впервые подумал, что иногда игрокам полезно действовать сообща. Рыжая перехватила мой взгляд и ухмыльнулась - на щеках возникли ямочки.
                -Не благодари.
                -Что?- удивился я.
                -Ничего.  
                -Верни заточку.
                Пожала плечами.
    -Держи.
                -Надо отчаливать,- сказал я, пряча заточку. - В лесу могут быть еще стрелки.
     -И ты не возьмешь это?
                Рыжая пнула лежащий на земле автомат. А ведь и в самом деле, это законная добыча. 
                -Пойди-ка ошмонай второго.
                Самка кивнула и скрылась за деревьями.
                 Я приблизился к телу, наклонился, снял с мертвеца шлем. Черные волосы, выпученные глаза, перекошенный, облепленный розовой пеной, рот. В общем, человек без Теплой Птицы.
                 Рюкзак. Зубами и слегка дрожащими пальцами, я развязал веревку. Ого! Похоже, жратва. А это, видимо, патроны. Отлично. Отставил рюкзак в сторону.
                Не обращая внимания на пылающий ненавистью взгляд мертвеца, я стащил с него ботинки. Куртка, шлем – издали стрелки примут за своего и не станут стрелять, а игроки разбегутся.
     Вернулась рыжая, быстро управилась. Прислонилась к дереву, выставив вперед ногу в толстом ботинке стрелка. Кроме ботинок, она прихватила автомат, рюкзак, куртку и шлем. Молодец.
    Кленовый лист, кружась, опустился на глаза мертвеца.


                Медленно двинулись в сторону железнодорожных путей через заросли терна.
    -Эй! – окликнула рыжая.
                Я обернулся.
    -Скажи, как тебя зовут?
    -Что?
    -Как тебя зовут?
    -Нет у меня имени.
                Эта самка чересчур любопытна. Имена… Зачем в Джунглях имена? Я уже и не помню, когда меня называли по имени… Что-то смутное, настолько далекое, что не верится, что это было.
                И вдруг – всполох; да, было, раннее утро на светлой террасе, полноватая женщина с завитыми волосами разливает в чашки чай, светлоголовый мальчик, едва удерживая  большую чашку в пухлых ручонках, протягивает ее матери…
     - Как знаешь, - сказала рыжая.- Но, даже если тебе не интересно, мое имя – Марина.
                Марина! Полноватую женщину тоже звали Мариной.
    - Ну, я - Андрей.
    -Здравствуй, Андрей, – Марина почему-то засмеялась. - Ты из этих мест?
                Вот опять…
    - Не знаю.
     Я и вправду не знал. Однажды проснулся в овраге, опаленный оранжевым ветром, и знал только одно – нужно выжить любой ценой. Только светлая терраса порой вспыхивала у меня в сознании, но совсем не так ярко, как мгновение назад.
    -Как страшно - быть лишенным родины.
    Она бредит.
    -А ты не лишенная?
    - У меня есть родина. Быть может, я тебе ее покажу, Андрей.
    -Очень рад, – усмехнулся я. – Вот наша родина. Мы все рождены в Джунглях.
    -Джунгли когда-нибудь кончатся, их время пройдет.
    Что она городит? Кто она?
    -Странная ты…
    -Странная? Андрей, посмотри вокруг – железная дорога, поезда, разрушенные города… Ты был когда-нибудь в разрушенном городе?
    -Нет,- буркнул я. Однажды набрел на какие-то развалины, но подойти к ним не рискнул.
    -А о бывших ты знаешь? – Марина раскраснелась.
    -Кто же о них не знает? Они были до Джунглей, а затем взорвали все к ебаной матери. Дебилы, короче.
                Марина нахмурилась и примолкла. А мне теперь отчего-то хотелось, чтобы она продолжала. Месяцами я не говорил ни с кем и думал, что это правильно, так требуют Джунгли. Я не слышал ничего, кроме коротких фраз на Полянах, предсмертных воплей игроков и рычания дерущихся за Теплую Птицу. Теперь мне хотелось слышать человеческий голос, но Марина молчала.
     -Ты прав, – наконец, заговорила она, отстраняя от лица ветку.- Бывшие были дебилами. Как можно было разрушать такой мир?
    -А ты знаешь, каким он был?
    -Уж точно – не Джунглями.
    -А вдруг -  хуже?
    Марина взглянула на меня и опять замолчала.

                Дебри кончились; мы вышли к железной дороге. Я помог Марине вскарабкаться на насыпь по гравию. Ржавые рельсы, извиваясь, ползли к горизонту.
                Свечерело. Пошел снег. Спасибо стрелкам за куртки. Надо найти укрытие, пока совсем не стемнело. Твари скоро выйдут на охоту.
                На небе вырисовалось бледное пятно луны. Мы шагали по едва видным из-под свежего снега шпалам. Марина начала прихрамывать – ботинки стрелка  натерли ногу. Она перехватила мой взгляд:
     -Все нормально.
                Долго она так не протянет, нужно укрытие и как можно скорее. Вот и луна стала ярче.
                Я оглядывался по сторонам. Надежда обнаружить будку с едва различимыми буквами на голубоватой стене – «КТСМ» - «Когда Тяжело Спасительное Место» - становилась все более призрачной.
                Марина вскрикнула.
    Дорогу нам преградила крупная тварь. Вскинув автомат, я надавил на крючок – ни хрена! И как только стрелки пользуются этими штуками? Потянулся к ножнам. Тварь прыгнула. Короткий сухой клекот, и животное тяжело рухнуло на дорогу вблизи от меня. Марина опустила дымящийся автомат.
                -Прежде чем стрелять, нажми вот это.
                Она указала на небольшой рычажок на автомате.
    -Откуда ты все знаешь?
    -Жизнь научила.
                Марина подошла к твари, дотронулась до оскаленной морды носком ботинка.
    - Не стоит,- предостерег я. – Они живучи.
                Рыжая отстранилась.

                Стало понятно, что на эту ночь такого удобного и надежного убежища, как КТСМ, нам не найти.
                 Я приметил неподалеку от дороги разлапистое дерево и потянул Марину за рукав:
    -Скорей.
                Мы съехали с насыпи по гремучему гравию и побежали к дереву. Три твари уже спешили наперерез. На бегу я нажал рычажок автомата и выстрелил. Одна из тварей упала на бок, другие остановились, обнюхивая мертвого сородича.
     -Скорее.
                Еще две твари выскочили из дебрей. Я полоснул свинцом и завалил сразу обеих. Черт подери, неплохая вещичка.
                У комля и выше ствол дерева оказался гладким – не на что наступить ногой, не за что уцепиться. Хотя  до ближайшего сука я мог бы допрыгнуть… А вот Марина…
                -Ну-ка.
                Я присел. Она сразу поняла. Подошвы ботинок больно впились мне в плечи, но Марина, поднятая вверх, ухватилась за сук, вскарабкалась на дерево. 
                 -Андрей.
                Я оглянулся. Не меньше десяти крупных тварей бежали сюда по свежему снегу.
                Подпрыгнув, уцепился двумя руками за сук. Теперь надо подтянуться… О, дьявол! Ну почему на крыше вагона я не съел хотя бы три крысы? Где мои силы?
                 -Чего ты, слабак?
                Что-то странное колыхнулось у меня в груди и, сжав зубы, я сделал подъем-переворот.
                 Твари запрыгали внизу,  разевая пасти. Я  прицелился из автомата, но Марина схватила меня за руку:
                -Не трать заряды.
                Ну вот, она опять права.
    Твари повизгивали, кидаясь на ствол дерева.
    -Давай повыше залезем, - предложила Марина.
    Мы вскарабкались почти на самую вершину.
                Туча наползла на луну. Снег усилился. К утру наметет сугробы – это плохо.
                 Тем временем, привлеченные запахом крови, на поляну спешили все новые и новые твари. Марина с отвращением следила за пиршеством. Эти создания пожирали сородичей.
                 -Лучше не смотри,- посоветовал я.
                Но она не могла оторваться - жутковатые зрелища привлекают.
                Визг тварей, словно чем-то шершавым, тер мозг. Скорее всего, пиршество продлится до утра…
                 Но что произошло со мной пару минут назад? Почему от окрика Марины, от этого слова слабак я нашел в себе силы влезть на дерево? Не связано ли это с болтовней о бывших – странных людях, сожравших самих себя, как твари на поляне? Неужели что-то связывает меня с ними? Меня, игрока?  
                 Голова гудела. Надо бы ухитриться поспать, иначе завтра мы не пройдем и пары километров. Я принялся развешивать автоматы и рюкзаки по веткам, прочно накручивая лямки. Марине надоело смотреть на тварей. Повернувшись, она сонно следила за мной.
     -Сними ботинок, - приказал я.
     Марина послушно стащила обувь, сморщившись от боли. Нога маленькая, узкая и удивительно белая – ну, не игрок она! Мозоль не очень большая, но прорвавшаяся – клочок кожи над красной ранкой.
                -Помажь.
    Я протянул пузырек с желтоватой водой: однажды мне пришлось вброд переходить ручей, я был бос, как раз из-за мозолей, и заметил, что эта вода облегчает боль.
    –Все не выливай!
                Пока Марина врачевалась, я осмотрел ботинок. На пятке топорщился кусок коричневой кожи.
                С помощью заточки я выправил ботинок и повесил его на ветку рядом с автоматами.
                Снял куртку, протянул Марине.
                -Обмотай-ка ногу.
    -Не надо.
    -Завтра не сможешь идти.
                Она капризно изогнула губы и, взяв куртку, обмотала вокруг ноги, связав рукава. Ну вот. Теперь нога не будет мерзнуть, а к утру мозоль должна затвердеть.
                 Пора устраиваться на ночлег. Мне уже приходилось спать на деревьях, и я давно усвоил, что главное – не свалиться спросонья.  Я достал из внутреннего кармана веревку – только бы ее длины хватило.
                Держа один конец в правой руке, другой перекинул через ствол дерева и схватился за него левой рукой.
                -Лезь сюда.
    Марина полезла ко мне сквозь ветви.
                -Осторожно, – крикнул я, когда она покачнулась, едва не сорвавшись с дерева.
                Прямо у ствола ветви были толстые, удобные для  спанья.
                 -Обмотайся веревкой.
                Марина послушалась.
                Я связал оба конца веревки суровым узлом.

                Несмотря на впивающуюся в спину кору, Марина скоро уснула, свесив голову на грудь. Рыжие пряди из-под шлема закрыли ее лицо, и я не мог видеть, как она дышит.
                 Я посмотрел вверх. За ветками чернело небо. Денек выдался суетливый, но удачный. Я жив, и это несмотря на то, что много раз плюнул в лицо Джунглей. Вернее, жив благодаря тому, что плюнул.
     Джунгли полны одиночек…
                Я еще раз посмотрел на спящую девушку («девушка» - надо же, вспомнил это слово!) и прикрыл глаза.




 2 УТРО НА СВЕТЛОЙ ТЕРРАСЕ



                -Андрюша, сахар класть?
                Посреди террасы – солнечная лужа. На столе – широком, самодельном - небольшая круглая ваза с печеньем, пара бумажных салфеток, и больше ничего.
    -Конечно, клади. Когда ты, наконец, изучишь привычки моего сына?
                Женщина в застиранном синем платье вышла из дому на террасу, неся в руках дымящуюся чашку.
    -Я уже изучила, Марина Львовна,- сказала она, ставя чашку на стол.
                Старуха в инвалидном кресле, стоящем в тени акации, нервно повела плечами, накрытыми красным пледом, и промолчала, не повернув головы.
                Женщина взяла из вазочки печенье и, надкусив, положила на стол. Стала смотреть в сад,  подперев голову костлявой веснушчатой рукой. На вид ей можно было дать  тридцать лет, можно и все сорок. Карие, с зеленоватыми крапинками глаза смотрели тускло; светлые волосы, собранные на затылке в тугой пучок, казалось, прикрывали глубокие залысины. Она постоянно вздрагивала, будто  опасаясь чего-то.
    -Андрей, кофе стынет, - неуверенно сказала женщина, повернув голову в сторону двери, ведущей с террасы в дом.
    -Что он там делает? – глухо произнесла старуха.
    -Бреется.
                Женщина поднялась и, подойдя к краю террасы, оперлась на деревянную перегородку. Сразу перед домом располагался сливовый сад – деревца слабые, с большим количеством отмерших веток и лишайниками на стволах. Сад перерезала тропинка, ведущая к калитке. За калиткой стелилась пыльная дорога.
                Старуха покосилась на женщину. У нее были маленькие, глубоко посаженные глаза. На щеки накинуты красные сеточки капилляров. Она казалась грузной, даже толстой, но ноги в приспущенных вязаных чулках, торчащие из-под махрового халата, были тонкие и синеватые.
    -Хоть бы сад в порядок привела,- кашлянув, заговорила старуха.- Перед людьми стыдно.
                Плечи женщины дрогнули, но она промолчала.
    -Ничего по дому не делаешь, все на Андрюшку спихнула.
    -Мама.
                Худощавый высокий мужчина с полотенцем на плече вышел на террасу. Он только что побрился, но кожа на лице не посвежела, осталась землистой.
                Андрей присел к столу, взял чашку, сделал глоток. Поморщился.
    -Возьми печенье.
    Женщина вернулась к столу.
    -Ты что, порезался?
    Дотронулась до щеки Андрея.
    -Пустяк,-  тот отстранился. – Почему печенье в нашем магазине всегда краской пахнет?
                -На рынке надо брать,- подала голос старуха.
    Андрей допил кофе и поставил чашку на стол.
    -Все, побежал.
     Он исчез в доме и через пару минут вернулся, одетый в похожую на пальто светлую куртку, в левой руке - кожаный портфель.
    -Возвращайся поскорей.
    В глазах женщины промелькнула тоска.
                Андрей кивнул и, спустившись по ступенькам с террасы, зашагал по тропе к калитке. Приподнявшись, женщина следила, как он, ссутулившись, прошел по дороге и исчез за поворотом.
                Через некоторое время в воздухе раздался шум электрички, замер, потом раздался вновь.
                -Все, поехал Андрюшка,- проговорила старуха и закашляла: в горле у нее захрипело и забулькало.  Откашлявшись, вытерла рот подолом халата.
    -Галя. Слышишь, Галя.
    -Что?- встрепенулась женщина.
    -В туалет…
    Галя поднялась из-за стола, подошла к старухе и, взявшись  за ручки на инвалидной коляске, принялась толкать ее к двери.
    -Ну, Марина Львовна, помогайте же, помогайте. Крутите руками.
     Старуха пыталась вертеть колеса, но руки плохо слушались ее.
                Кое-как Галя завезла коляску в дом и закрыла двери. На террасе не осталось никого, а к двум надкусанным печеньям через деревянную пустыню стола стал подбираться отряд муравьев.



 3 МАРИНА


                 И Марина Львовна, и Галя были мне смутно знакомы. А этот Андрюшка, так похожий на меня, но без шрамов и ожогов на лице? Кто все эти люди, почему я вижу их?
                Кусочек странной, чужой жизни высветился ненадолго передо мной, и эта жизнь мне не понравилась.  

                Марина пошевелилась, открыла глаза. На ее бровях, ресницах, волосах лежали снежинки. Мгновение смотрела на меня, словно не понимая, кто я такой и где она  находится.
    -Брр, холодно. Уже утро?
    -Да, надо идти.
     Марина закашляла – надрывно, со всхлипами.
                Я смотал и спрятал веревку. 
    - По пути устроим привал, нагреем кипятку…
    -А куда мы идем? – спросила Марина.
                Этот вопрос удивил меня.
    -Не знаю,- пожал плечами, снимая с веток автоматы. -Игроки об этом не задумываются.
    -Мы уже не игроки.
    Марина протянула мне куртку.
    -Почему не игроки?
    -Потому что «мы». Разве тебе доводилось видеть в Джунглях игроков, действующих заодно?
     -Как твоя мозоль?
                Марина улыбнулась.
    -Вроде ничего…
    Она повернула ступню так, чтоб я мог увидеть мозоль. 
                 Так: автоматы, рюкзаки, одежда, веревка… Вроде все? Почему-то всегда  грустно покидать убежище, даже такое ненадежное и холодное, как это дерево. Но что поделаешь: мы в Джунглях.

     Я спустился на землю, помог Марине.
    Белизна резала глаза. За ночь выросли сугробы.  Ветви деревьев, еще не успевшие сбросить листья, стонали под навалившейся на них тяжестью.
                 На поляне лежало несколько трупов тварей. Это большая удача, новый козырь.
     Я вытащил заточку и опустился на колени у ближайшего трупа.
    -Что ты делаешь?- удивилась Марина.- Прекрати.
    Я вспомнил, с каким отвращением она глядела, как я ел крысу на крыше Поезда.
    -Без мяса нам не выжить.
    -Прекрати.
    -Не будешь ты – я буду, - отрезав перламутровый кусок, положил в рюкзак; по зеленой ткани расплылось багровое пятно.- Ведь я же не заставляю тебя…
                 Марина повела плечом, подкинув лямку автомата, и пошла вперед, проваливаясь в снег на каждом шагу. Я последовал за ней.

     Железнодорожная насыпь за ночь превратилась в белый курган, но по шпалам идти гораздо легче, чем по лесу.
                -Почему ты не ешь мяса?
    Марина обернулась, поджидая, пока я догоню ее.
                -Я не ем крыс и тварей, а мясо ем.
                Я засмеялся.
    -Что смешного?
    -В Джунглях нет другого мяса.
    -Ты плохо знаешь Джунгли.
                Я умолк. Марина задумчиво смотрела на теряющуюся вдали дорогу.
                -Еще километр – и устроим привал, - сказал я, увидев, что Марина опять захромала.
                Снежинки кружились перед глазами, норовя проникнуть в нос, рот. Слева с треском сломалось и рухнуло дерево.     
    Снег повалил так густо, что я перестал видеть фигуру идущей впереди Марины. Эта непогодь нам на руку.
                -Марина, привал.
                Девушка вынырнула из белой пелены; на лице, разгоревшемся от ходьбы, таяли снежинки.
     -Ура!
    -Ты могла бы сказать, что хочешь передохнуть.
    -Да ладно.
                 Мы спустились с насыпи и вошли в лес. Уходить далеко от дороги опасно,  можно заплутать или наткнуться на стрелков. У ближайшего поваленного дерева я остановился, положил на снег рюкзак.
                 Марина села на комель и принялась расшнуровывать ботинок.
                Разводить костер в лесу – дело рискованное, но после ночи, проведенной на дереве, нам необходим кипяток. Густой снегопад скроет дым.   
                Я чиркнул зажигалкой. Сырые листья – не бог весть какая растопка, от них больше дыма, чем огня.
                С третьей попытки ветки все-таки занялись – костер запылал.
                Заточкой я отковырял со ствола березы несколько наростов мутного льда. Но в чем его растопить? Свой котелок я потерял еще до посадки на Последний Поезд.
    -Андрей.
     Я оглянулся – девушка забинтовала ногу какой-то тряпицей и уже натягивала ботинок. Улыбаясь, она постучала себя по голове; звук получился гулкий, как от колокола.
     -Ты чего?
                 И тут же понял, что она имела в виду.
     Снял шлем, сорвал с него ткань, – черт возьми, отличный котелок.

                Лед зашипел, подернулся облачками пара. Скоро обзаведемся кипятком. К этому времени неплохо бы и пожевать приготовить.
                Я срезал толстую ветку, сделал ловец. Вынул мясо – парной запах защекотал ноздри.
                Марина, поглядывая на меня, достала из своего рюкзака пакет с желтоватым порошком.
    -Концентрат.
    -Погоди, вскипит вода, разведешь.
                От запаха жарящегося мяса у меня закружилась голова - чертову прорву времени ничего не ел. Котелок забурлил, я снял его и протянул Марине. Спеша и обжигаясь, она сделала несколько глотков.
      Мясо дошло, и я накинулся на него, отрывая зубами большие куски. Хоть бы кто не прилез на запах…
                -Можно … мне…- вдруг сказала Марина.
                Я взглянул на нее, вспомнив, что ничего не ела с Последнего Поезда.
    -Держи.
    Отрезал половину, протянул ей.
    -Это много.
                Я промолчал: конечно, много.
    -Не люблю концентрат,- призналась Марина, вытирая рукавом
    залоснившийся подбородок.
                Ну, еще бы.

                Шлем-котелок почти опустел, Марина выплеснула мутные остатки на костер.
    - Идти сможешь?
                Она кивнула.

                Снег прекратился. Лес, нахлобучивши мягкие шапки, держал в объятиях   уходящую вдаль железнодорожную насыпь. Идти будет не просто.
     -Какая красота, - сказала девушка.
     Показалось солнце. Волосы Марины вспыхнули, глаза засветились. Что-то шевельнулось во мне, стало так легко и спокойно, как никогда в Джунглях. Страх ушел. Я больше никого не боялся, напротив, мне хотелось, чтобы нас обнаружили стрелки. Как легко и весело я бы с ними разделался!
     -Марина.
    Мне захотелось что-то сказать девушке – но что? Джунгли замерли в ожидании.
     -Да?   
                 Марина смотрела на меня.
     Образ другой женщины - Гали из недавнего всполоха - внезапно возник перед глазами; Галя сказала: ты игрок, Андрюша. Страх перед смертью вновь овладел мной: кругом были Джунгли.
                -Найти бы до вечера КТСМ – на дереве ночевать неохота.
                Марина кивнула.



    На стенах КТСМ - надписи и рисунки бывших. Крыши нет. Двери – тоже.
    Марина положила на земляной пол рюкзак, автомат. Принялась
    рассматривать рисунки.
    -Что там?
                Марина неловко засмеялась:
    -Посмотри.
    Я приблизился к стене. Это было изображение трахающихся мужчины и женщины,  мне уже приходилось видеть подобное.  
    -Я за дровами, Марина.

                Принес сушняка.  
    -Интересно, - пробормотал я, – для чего бывшим служили эти будки? Не для нас же они их строили?
                Марина подняла голову.
    -Путевые обходчики клали сюда свой инвентарь.
     -А! Откуда ты знаешь?
                Она ломала об коленку, плотно стянутую тканью цвета хаки, сухие ветки, и складывала их на заготовленное мной место посреди помещения.
    -Просто знаю…
    -Да?
    -Ну, прочитала.
                Марина засмеялась моему удивлению.
    -Ты умеешь читать?
    -Да.
     Мне стало не по себе: я-то думал, что единственный в Джунглях умею читать… Совсем немного – надписи на стенах, ржавые таблички, но все же…
    А Марина… Я ведь совсем не знаю, кто она.
    -Все бывшие умели читать, - нахмурив лоб, проговорила девушка. - Они не всегда думали о еде и о том, как выжить. Очень часто бывшие задумывались о том, как устроен мир, о том, как сделать жизнь лучше. О справедливости и коварстве, о дружбе, предательстве, - она на мгновение замерла, - о любви и счастье.
    -О чем?
    -О любви и счастье.
    -Но что это?
    Марина улыбнулась.
    -Ты думаешь – я знаю? На этот вопрос даже бывшим ответить не удалось…
     Мы замолчали. Джунгли отступили – стало легче дышать. Кто бы ни была эта странная девушка с зеленоватыми глазами,  я внимал ей, верил ей.
                -Надо костер разжечь, - встрепенулась Марина и чиркнула зажигалкой.


                Пока Марина возилась с костром, я сходил в Джунгли и принес охапку терна.
                Загородил колючкой вход: так спокойнее.
                Повернулся к Марине. Костер уже пылал, сноп дыма пополз вверх.
                -Андрей, что у тебя на щеке?
                Я провел рукой – кровь.
                -Пустяк, царапина.

    Скоро в будке потеплело. Подтаял снег на полу. Сполохи заплясали на стенах.
                Марина задумчиво смотрела на огонь, слегка откинув голову. Не хотелось ни есть, ни разговаривать – на душе было покойно, так, как никогда в Русских Джунглях. Но Джунгли - на то и Джунгли, чтобы напоминать о себе.
                Снаружи затявкали и завизжали твари, а потом раздался вопль - какой-то игрок вовремя не нашел убежища. Что ж, дело обыкновенное…
    -Сиди, - приказал я и, подкравшись к загороди, выглянул наружу. Две твари  хватали за руки и за ноги высокого тощего игрока. Тот кричал, кое-как отбивался. Мой локоть ткнулся во что-то мягкое – я оглянулся.
    -Я же сказал тебе, Марина.
    -Отстань.
    Ничего себе!
    Она выглянула наружу:
    -Надо спасти его.
    -Не неси чушь – спасем, а самих сожрут.
     Игрок, видно, только сейчас разглядел в снежном мареве КТСМ. Он рванулся, оставив в пасти у твари кусочек себя, и помчался на нас. Твари – за ним.
     Игрок принялся раскидывать заграждение. Ну, это уже ни в какие ворота!
     Я поднял автомат.
    -Не смей, - Марина схватила меня за руку.
    -Ты не видишь, что он делает?
    -Не смей! Если выстрелишь – я уйду.
                Уйдешь?
                Я выругался и, отбросив автомат, втянул часть колючек в будку. Когда его культя дотронулась до моей руки, я ухватился за нее и помог игроку влезть в убежище.
    В отверстие сунулась было тварь.
                Марина дала короткую очередь из автомата. Туша осела на снег и завалилась на бок.
                Игрок лежал на полу, булькая горлом, точно кто – то перевернул вверх дном бутыль воды. Левая кисть откушена, на правой нет пальца, глаза закрыты. Похоже, он проиграл. И стоило сотрясать воздух?
                -Андрей, помоги.
    Я помог Марине подвинуть игрока поближе к огню, ухмыльнулся:
                -Смотри, чтоб не сгорел.
    Ожгла взглядом:
    -А если бы ты был на его месте?
                Если бы? Что значит – если бы? У меня свое место, здесь, у костра, рядом с тобой.
                Снаружи завизжали твари. Я вскочил, забил терном отверстие. Снова у нашего убежища – свежий труп и пиршество тварей…
                Я подкинул в костер дровишек – призрачный хоровод на стенах закружился веселее.
                Спасенный нами игрок притих. Может, оклемается?
                 На лице Марины дрожали отблески огня; оно казалось бронзовым. Стало жарко, и я снял куртку.
                Марина откинула со лба волосы, глянула на меня и вдруг заговорила:
 - Предчувствую тебя. Года проходят мимо-
             Все в облике одном предчувствую тебя.
             Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,
             И молча жду, - тоскуя и любя.
             Весь горизонт в огне, и близко появленье,
            Но страшно мне: изменишь облик ты.
             И дерзкое возбудишь подозренье,
            Сменив в конце привычные черты.
            О, как паду – и горестно, и низко,
             Не одолев смертельные мечты!
            Как ясен горизонт! И лучезарность близко.
            Но страшно мне: изменишь облик ты.
[1]

    -Что это? – проговорил я.
    -Бывшие называли это «поэзия», – ответила Марина и начала укладываться спать.
                Игрок зашевелился. Я поднялся с места, подошел к нему:
    -Оклемался?
    Стало не по себе: по испещренному шрамами лицу одна за другой скатывались слезы. Я никогда не видел в Джунглях, как кто-то плачет.
    Игрок произнес довольно отчетливо:
    -Вспомнил.
    И вскрикнул - тело его выгнулось дугой, задрожало, как натянутая струна. Когда струна лопнула, бедняга растянулся на полу и затих.
    Я повернулся к Марине. Боль, бьющая из зеленых глаз, поразила меня.
    -Мы похороним его,-  сказала она.
    -Как это?
    -Закопаем в землю. Так поступали бывшие.
    -Как скажешь,- я зевнул.







4  FEMALE



                Электричка отползла от платформы, перестукивая колесами. Заспанный голос объявил следующую остановку.
                Людей в вагоне мало – пока что крупных станций не попадалось. Несмотря на рань, много окон было открыто. В них врывался аромат сирени.
                Андрей сел на изрезанное ножом коричневое сиденье и стал смотреть в окно. Мелькали дачи. Кое – где виднелись дачники, поднявшиеся ни свет ни заря.
                Грохоча, электричка пробежала мост, под которым синела река. Над водой клубился туман.
                Андрей подумал о Гале. Почему она преследуют его, не дает покоя даже в электричке? Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от образа печальной женщины, безропотно переносящей издевательства матери Андрея,  женщины, которая любит его, но которую не любит он сам.  Образ не исчезал, а наоборот, расширялся, заполняя собой окружающее пространство; совесть мучила Андрея.
                В вагон вошла пожилая пара – мужчина и женщина. На груди у мужчины - гармонь.
     -Уважаемые пассажиры,- обратился гармонист к пустоте. - Позвольте в дорожку исполнить хорошую песню.
                Он заиграл. Женщина запела что-то о любви, которая наступает внезапно и никогда не проходит.
                И так дружно и ладно у них получилось, что Андрею захотелось подпевать. Вот у кого, должно быть, в жизни гармония, ни ссор, ни обид, – у этих вагонных певцов. Он достал из кармана кошелек и, когда певцы проходили мимо, протянул десятку.
                -Благодарствую, - пропыхтел гармонист, принимая бумажку красноватой рукой.
                Так как вагон был последний, пара присела передохнуть как раз за спиной Андрея.
    -Что там считать – поезд пустой, - сразу послышался  голос мужика.
    -Доставай, я тебе говорю.
    -Пошла ты.
    -Ах ты паразит, алкаш.
    -Заткись!
                Последнюю фразу гармонист сказал с такой злобой, что женщина умолкла.
     Андрею стало грустно, а вместе с тем он испытал нечто похожее на удовлетворение: у всех, - у всех в этом,  мать его, мире, - есть червоточина.

                Электричка добралась до большой станции. Вагон заполнился работягами, дачниками, студентами, стало тесно, весело и шумно. Гармонист с женой поднялись и снова исполнили свою песню.
                В окна полетела пыль: слева от железной дороги горбатилась многотонными грузовиками федеральная трасса. Сидящий напротив Андрея студент давил на кнопки мобильника. Трое пожилых дачников сначала говорили о посадке огурцов, затем переключились на политику.
                Вот и Малоярославец. Сейчас должна появиться она…

    Вошла. Андрей махнул рукой: место свободно!
                На вид лет двадцать пять, не больше. Широковатые скулы, вздернутый нос, напомаженные пухлые губы. Анюта…
     -Ну что, сбежал? – спросила она, присаживаясь рядом с Андреем. Сумочку из фальшивой крокодильей кожи поставила на закованные в джинсу колени.
    -Сбежал, Анюта, - шепнул  Андрей, косясь на студента.
    -Когда ты, наконец, разведешься со своей?
                Андрей вздрогнул, взглянул на Анюту: тише, ведь люди. Он представил на мгновение, как говорит Гале о разводе, и у него заныло под ложечкой.
                 Анюта повела загорелым плечом. На ней была розовая майка с надписью «FEMALE». Вытащив из сумочки зеркало, стала поправлять растрепавшиеся осветленные волосы.
     Солнце кольнуло глаза. Андрей надел темные очки, и стал похож в своей, не по погоде надетой, куртке со стоячим воротником на шпиона из старого кинофильма.
    -Выйдем, покурим? – предложила Анюта.
                Андрей кивнул и поднялся.
    -Скажите, что занято,- негромко попросил одного из дачников.
      В пустом тамбуре Андрей достал сигарету, почему-то стараясь не смотреть на Анюту.
                Та курила, выпуская дым из сложенных розой губ. Кончик фильтра тонкой сигареты испачкался в красной помаде.
                Докурив, Анюта кинула окурок на пол и вдруг полезла целоваться.
    -Постой Анюта,-  испугался Андрей.
    -Почему?
    -Тут люди…
     Анюта хихикнула и, дернув Андрея за рукав куртки, увлекла за собой. Они очутились в сортире. Было тесно, воняло мочой и блевотиной. Андрей слабо протестовал, но жадные руки уже проникли под ремень брюк. Портфель со стуком упал на пол. Андрею показалось - все это  происходит на глазах у толпы, вот сейчас дверь сортира откроется… Между тем горячая волна подхватила его на гребень. Он видел перед собой освобожденные из - под майки груди с  коричневыми сосками – левая, кажется, немного больше правой, и на мгновение весь мир скукожился для него до размера этих грудей.

                -Андрюша, мне нужны деньги.
     Анюта натянула джинсы и, глядя в замызганное сортирное зеркало, стала прихорашиваться.
                 -Сколько?
                Андрей поднял с пола портфель и посмотрел на нее. В тусклом свете засиженного мухами электрического плафона Анюта показалась ему отталкивающе – некрасивой: крошечные глаза, неестественно-красный рот, волосы словно из папье-маше.
                «Ярмарочная кукла», - подумал он.
    -Десять тысяч…
    -Хорошо, я подумаю.
    -Десять тысяч долларов.
     В дверь забарабанили и старушечий голос прогнусавил:
    -Эй, долго там?
                Андрею захотелось спрятаться в ржавом унитазе.
    -Не суетись,- прошипела Анюта и крикнула, - Бабка, не лезь, у меня диарея!
    -Чего?
    -Иди ты.
                Старуха, видимо напуганная непонятным словом, ушла. Стукнули раздвижные двери.
                Любовники вывалились в тамбур. Смолящий сигарету работяга ухмыльнулся, но промолчал.
                В вагон Анюта и Андрей решили не соваться: до Обнинска оставались считанные минуты.

  5 КАЛУГА



             Угли подернулись пеплом и лениво мерцали в темноте. Я точно знал, что там, за темнотой, опустив голову на рюкзак, спит Марина, но отчего-то казалось, что я совершенно один в центре огромного мира, скрытого черной пеленой. Спать я больше не мог: невыносимо видеть Андрея, Анюту, их возню в сортире… Какое отношение все это имеет ко мне? 
                Вдруг что-то, выпившее свет углей, понеслось к моему лицу из темноты.
    Я едва успел отстраниться и перехватить руку с заточкой.
     Вскрикнула Марина.
    Преодолев слабое сопротивление нападавшего, я повалил его на пол и, левой рукой вынув заточку, вонзил ее во что-то  мягкое.
                -Марина, как ты?
    -Все хорошо.
    -Нужен свет.
    Чиркнула зажигалка, вспыхнул хворост.
                Игрок лежал навзничь. Из раны на груди текла темная кровь. Теперь он и вправду был мертв, как бревно.  Рядом валялась заточка, которую этот хмырь, должно быть, прятал в сапоге.
     -Ну что, похороним его?  Может, еще и поплачем по нем?
                Марина выглядела растерянной. Еще бы – любитель поэзии бывших вдруг пытается убить своих спасителей...
    -Это не он, это Джунгли, - сказала она слабым голосом. - Не всем хватает силы…
     Наверное, мое лицо имело весьма неприятное выражение, потому что Марине явно стало не по себе.
    -Андрей, если тебе трудно…
                Что-то екнуло у меня в груди, словно рычажок переключился.
    -Ладно, закопаю эту падаль,- сказал я.- Если ты так этого хочешь.

                Лучи наискось пробили будку. Марина поправила волосы – они вспыхнули, и мне показалось, что на голове у девушки надета корона. Почему-то вспомнилась Анюта из всполоха – ее нарисованные глаза и губы, жидкие волосы.
    Марина улыбнулась, перехватив мой взгляд.
     Я раскидал заграждение. Снег, добавившийся ночью, ровно укрыл следы вчерашних страстей.
     -Ну что, пошли?
     Я подвинул к Марине свой рюкзак и автомат, а сам взвалил на плечи мертвого игрока. Тяжелый, гад. Любитель поэзии.
     Согнувшись, я побрел к лесу, не задумываясь о том, что делаю и зачем. Увидел бы меня тот «я», что ждал на поляне Последний Поезд!
                 Виновница моего «преображения»  ковыляла позади, таща два рюкзака и два автомата. Ничего, пусть поработает, пока я исполняю ее блажь.
     Найдя ложбинку, с силой швырнул туда труп – эта затея мне нравилась все меньше. Голова игрока ударилась о торчащую из-под снега корягу. Пока я стрелковой лопаткой ковырял подмороженную землю, Марина зачем-то протирала игроку снегом лицо.
    -Можно подумать, что ты его знала.
    -Я и тебя не знала.
     Я хмыкнул: сравнила тоже, одно дело – я, совсем другое – какой-то игрок.
    -Этот гад убить меня хотел.  А потом  и тебя.
    -Не он, а Джунгли.
    Я заткнулся: ее не переспоришь.
     Яма получилась неглубокой.
     Игрок таращился из нее остекленевшими глазами. Я поспешил забросать землей его голову, а затем - лопата за лопатой – все остальное.
    Джунгли шумели. Еще бы – ведь они никогда не видали ничего подобного…
     Утирая пот со лба, я подошел к Марине.
    -Что ты делаешь?
    Она возилась с короткой бечевкой и двумя ровными палками. Не ответила, быстро сделала узел, стянула зубами – получился крест.  Подойдя к могиле, Марина воткнула его в землю.
    -Так делали бывшие.
    -Ясно.
                Вскинув на спину рюкзак, повесив на плечо автомат, я приготовился продолжать путь.
                Марина стояла у могилы.
    -Ну, чего ты?
    Она едва заметно вздрогнула и, дотронувшись до креста, сказала:
    -Спи спокойно, человек!
     Джунгли снова зашумели, замахали лапами.
    Мы вышли из лесу, вскарабкались на насыпь. Глядя, как передо мной стелется железная дорога, я подумал: если умру, - мне хотелось бы, чтобы с моим телом кто-то поступил так же, как мы с мертвым игроком.

       Насыпь понемногу истончилась, и скоро рельсы побежали по земле, лишь слегка присыпанной гравием.  
     -Сегодня ночью ты разговаривал во сне,- сказала Марина, тяжело дыша от ходьбы,- Звал какую-то Анюту. Кто это?
    -Анюта? Никто.
     Я почувствовал, что краснею. Надо же, и не догадывался, что разговариваю во сне.
    - Она - игрок?
    Где-то в высоте запел ветер.
    -Чего молчишь, Андрей?
    -Анюта – это всполох,- признался я.
    -А, понятно, – протянула девушка и замолчала. Я не ожидал, что она так легко отстанет  - почему-то стало досадно.

                 Когда за поворотом железной дороги перед нами возник занесенный снегом город, уютно разлегшийся на дне широкой долины, дыхание у меня перехватило.
    -Калуга, - сказала Марина, вытирая рукавом вспотевшее лицо.
     Отсюда, с возвышенности, город казался пирогом, разрезанным на две части широкой рекой. Виднелись припорошенные снегом развалины домов, большие ямы с зеленой водой, поставленные на дыбы машины.
                 -Пошли,- бросила Марина, поправляя на плече лямку автомата.- Может, к ночи дойдем.
     Она двинулась вперед, стуча подметками по шпалам. Я остался на месте: город внушил мне, нет, не страх, а некоторую нерешительность. Чем-то грозным веяло из долины.
     -Ты идешь?
                Я догнал девушку.
    -Слушай, Марина, может, нам не стоит туда соваться?
    -Почему?
                Вот так. Действительно, почему?
    -Ночлега нам не найти, спать на дереве неохота.- Марина сверкнула мокрыми зубами.
     Глядя на нее, я решился: Калуга так Калуга.
     Мы вошли в город, когда сумерки вонзили в воздух морозную хрусткость. На улицах ни души, пустые глазницы окон мрачно глядели на нас.
    -Какой, наверно, был красивый город,- сказала Марина, - Посмотри, как интересно построено это здание!
                Я красоты не увидел, настороженно озираясь.
    -Эгей!
    Эхо откликнулось.
    -Что ты творишь? – накинулся я на Марину.
    -Да не бойся, - бросила она.- Нет здесь никого. Ой, смотри, троллейбус!
    Марина исчезла в разинутой гармошке дверей, и через секунду из чрева машины послышался ее испуганный       вскрик. Сдернув с плеча автомат, я поспешил к ней.
     Марина, бледная, стояла посреди салона. Прямо перед ней, жутко ухмыляясь, сидел одетый в кожаную обугленную куртку скелет. Половина зубов спрятаны под золотые коронки.
    Еще с десяток пассажиров мертво таращились на нас из глубины салона.
    Я выругался, опуская автомат.
    -Извини, Андрей.
    -Марина, к чему эта глупость?
    -Я же сказала, извини.
    Она прошлась по троллейбусу, держась за поручень. Подошла к пассажиру в куртке:
    -Ваш билет?
    Скелет щелкнул зубами и предпочел ехать зайцем. Марина засмеялась. Я не выдержал и улыбнулся.
    -Андрей, не хочешь одолжить у него куртку?
    -Мне своя нравится.
    -Я думаю, тебе бы подошла кожа. Ты был бы похож на комиссара.
    -На кого?
    -Потом расскажу.
     Мы вышли из троллейбусa.
     Появились звезды, эти странные маленькие огоньки, и казалось, что небо опустилось так низко, что до него можно дотронуться  рукой. Марина больше не веселилась, задумалась и погрустнела.
     Чутьем, вероятно, оставшимся во мне от бывших, я понял причину этой перемены. Там, в троллейбусе, среди прочих пассажиров, ехал в никуда скелет ребенка, и девушка, должно быть, представила ту силу, что смела и этого ребенка, и троллейбус, и людей в нем, и этот город, и еще тысячи городов. Но – что поделать, никто не виноват…

     Среди развалин дул колючий ветер, какого не бывает в Джунглях. 
                 Мы вышли на площадь. Здесь возвышался каменный человек с лысиной и бородкой. Он протянул к нам руку, словно просил чего-то.
    -Ленин, - едва слышно сказала Марина.
    -Что?
    -Это памятник Ленину. Был такой человек.
    -Но зачем памятник?
    -Я тебе расскажу … потом,- Марина поежилась.- Давай найдем ночлег, мне холодно.
     Ленин смотрел на полуразрушенный дом из красного кирпича с множеством окон. Над широким проемом входа - позеленевшая табличка.
    -«Администрация города Калуги»,- прочла Марина.
                 Мы вошли.
    Мне не приходилось бывать в таких местах, и я замер в изумлении.
    Просторный зал распадался на несколько коридоров. С высоченного, украшенного лепниной, потолка, свешивались спутанные провода. Наверх вела широкая каменная лестница, укрытая полуистлевшим ковром.
    По ковру пробежала крыса.
     Мы поднялись по лестнице до самого верха. Здесь тоже бесконечная паутина коридоров.
    -Андрей, давай сюда.
    И правда, отличная комната для ночлега! Письменный стол, черный и трухлявый, - это дрова. Из стен торчат разноцветные провода, под потолком - разбитая люстра.
    За столом на вертящемся кресле сидел хозяин кабинета, брат-близнец пассажиров троллейбуса.
    -Вы по какому вопросу?
    Это сказала Марина. Засмеялась.
    -Наверное, среди бывших он был большим начальником,- она кивнула в сторону скелета, положив на пол рюкзак.
                 Я подошел к окну. Над площадью кружился снег, несколько острых снежинок впилось в щеки. Каменный человек насмешливо смотрел на меня.
                 Марина распаковала концентрат и, поморщившись, съела щепотку.
    -Погоди, я сейчас поймаю крысу.
    -Не надо, – испугалась она.
    Ясно – пока не готова. Но рано или поздно придется заставить себя есть все, что посылают Джунгли.
     Я не настаивал, тем более, что сильно устал и гоняться за крысами мне   не хотелось. Но без костра нам будет тяжело - подмораживает. Подойдя к скелету, я отодвинул его в сторону вместе  со стулом. Скелет застучал костями и уронил голову, сердито клацнув челюстями.
                 Разломать трухлявый стол не составило труда, но заставить его стать костром оказалось сложнее.
    Клубы сизого дыма устремлялись к потолку, зависали, словно в раздумье, нехотя подтягивались к окну и исчезали где-то за крышей.
    Наконец, вспыхнул огонь.
    Я сел у костра, и, как и прошлой ночью, стал смотреть на склоненное красивое лицо Марины. Красивое? Никогда не употреблял это слово. Какая, к черту, в Джунглях красота? А вот Марина восхищалась заснеженным лесом… Выходит, красота была и есть, но я не видел ее - не умел видеть?
    -Марина?
    Девушка подняла голову – она заматывала тряпицей  ногу.
    -Расскажи о Ленине.
    -Интересно? – засмеялась.- Погоди, закончу…
    -Как мозоль?
    -Намного лучше.
                Она обулась, протянула ноги к огню.
    -В книгах бывших не только про Ленина написано. Оказывается, у них было много разных героев, плохих или хороших… Ленин, кстати, скорее плохой, – я так поняла.
    -Почему же его вырезали из камня?
    -Не знаю,- Марина кашлянула.- Книг бывших осталось мало, да и то они все повреждены огнем и водой. Ты будешь слушать, не перебивая?
    -Буду. Рассказывай.
     И она рассказала. Но не о Ленине. Замерев, я слушал, что когда-то на месте Джунглей была страна под названием Россия, в которой жили и трудились люди. Им было горько и радостно, холодно и тепло, они голодали и были сыты, воевали и мирились, занимались науками, литературой, искусством, сеяли хлеб и  летали к звездам. Не знаю, так ли хорошо рассказывала Марина, или что-то от бывших осталось во мне, но я вдруг увидел Россию – увидел ее всю - величественную, холодную. Ее города, села, ее леса, озера и реки, ее фабрики и заводы. Ее народ.
     Не дослушав до конца, я вскочил и подошел к окну. Марина умолкла. Снежные вихри носились над площадью, внизу хлопала сорванная с петель дверь.
                -Андрей?
    Я скрипнул зубами.
    -Когда я узнала, мне тоже было тяжело…
                 Украдкой стерши рукавом влажную полоску, появившуюся на щеке, я прилег у костра лицом к стене.


6  ПОЛЕТ НАД ДЖУНГЛЯМИ



             Я проснулся в полутьме.  
    Замер, прислушиваясь. Ровное дыхание Марины, как шелест травы…
    Ага, вот опять! Похоже на стон.
    Что это?
                Нащупав автомат, я поднялся. Осколок штукатурки пискнул под ногой. Марина пошевелилась, задышала чаще. Только не просыпайся…
    Ночь и погасший костер, а в комнате почти светло: луна невысоко. У окна намело сугроб.
     Осторожно ступая,  я обогнул Марину и вышел в коридор.
      Снова этот звук. Прямо из соседнего кабинета…
     Подняв автомат, я двинулся по трухлявому ковру.
                Заглянув в дверной проем, увидел кучу пепла посреди комнаты, окно, сугроб,  а слева, в углу, – что-то длинное, черное, похожее на сверток. Сверток пошевелился. Держа автомат наизготовку, я приблизился.
     На полу лежала старуха: седые космы разметались вокруг головы, глаза ввалились, кожа высохла.   
     Рот, напоминающий пещеру, дрогнул, искривился; за хрипами и стонами  я расслышал:
                -Пить.
     Этот игрок проиграл. Ему не уберечь свою Теплую Птицу. Приученный за последние дни к состраданию, я поднял автомат, собираясь прекратить муки старухи.
    -Только попробуй.
     Я обернулся: Марина. В ее глазах полыхали зеленые огоньки. Она подошла вплотную, и вдруг, коротко размахнувшись, ударила меня по щеке.  Я перехватил руку, до хруста сжал: зверь взвился на дыбы. Марина не поморщилась, ровно и твердо глядя на меня. Из ее глаз исходила сила, - и испуганный зверь спрятался в Джунглях. Я отпустил ее руку.
    -Скотина, - негромко сказала девушка, растирая запястье.
    Она присела на корточки перед старухой, погладила седые волосы.
    -Пи-ить.
    -Я хотел пристрелить ее, чтоб не мучилась,- пробормотал я: щека горела.
    -Принеси воды.

    Вернувшись в кабинет, я развел костер и стал растапливать снег. Мне было досадно, что причинил Марине боль и, вместе с тем, почему-то приятно.  Казалось:  минуту назад я что-то доказал ей, хотя что именно, не знал.
     Вода в шлеме-котелке забурлила.

                Марина все так же сидела над старухой, поглаживала похожую на корень старого дерева руку:
    -Не надо бояться – это совсем не больно, - шептала девушка. - Глаза закроются – и все.
     Старуха, похоже, слушала, приоткрыв покрытые пленкой глаза.
    -Принес воду?
                Я подал шлем.
    -Еще горячее не мог? Подай, что ли, снега.
    Растворив свежий снег в кипятке, Марина принялась аккуратно смачивать рот старухи, та зашлепала губами.
    -Пей, мама, пей.
                Мама?
     Марина поила старуху, придерживая ее голову рукой.
    «Опять заставит хоронить», - пришло в голову, но раздражения я не почувствовал. Ну, заставит, да, она такая…
     Тем временем со старухой начало происходить то, что должно: Теплая Птица оставляла ее. Дыхание участилось, руки-ноги мелко дрожали.
     Потом вдруг грудь старухи, прикрытая тряпьем, поднялась и стала медленно опускаться. Из открытого рта шумно и долго выходил воздух, казалось, что сейчас она вздохнет и поднимется, но, сделав несколько судорожных движений, старуха замерла.
     Марина поднялась. Я подумал –  сейчас заговорит о похоронах, но девушка молчала, грустно глядя перед собой.
    -Андрей, еще раз позволишь себе подобное, - произнесла она, так и не взглянув на меня,- я уйду.
     И снова мне стало не по себе:
    -Я не хотел хватать тебя за руку...
    -Да я не о том,- отмахнулась Марина,- Кто дал тебе право распоряжаться чужими жизнями?
    -Но…
    -Не надо! Я думаю, ты все понял. Пошли.
     Она подхватила котелок, выплеснула на пол остатки воды и вышла из кабинета. Я поплелся за ней, автомат на плече виновато поскрипывал.
    Старуха осталась одна в темноте.

     Пока мы отсутствовали, в мой рюкзак забралась крыса, изловчившись, я поймал ее за хвост. Зверек завертелся, щекоча задубелую руку острыми зубками.
    -Прекрати, – поморщилась Марина, застегивая куртку.
     Я ухмыльнулся, отшвырнул запищавшую крысу.
     И тут же на улице застрекотал вертолет. В окно ворвался слепящий свет и крики:
    -Рассредоточились! Трое сюда, трое туда.
    Стрелки. Зачистка!
     Я схватил Марину за руку.
    -Тише.
    -Барух, Семен! - заорал грубый голос так близко, что сердце у меня  заныло. – Вы че, уснули там, б … ди?
     По лестнице застучали ботинки.
    -Рассредоточьтесь, мать вашу душу!
     Похоже, мы влипли по-настоящему.
                -К стене, – я оттолкнул побледневшую Марину. Она будто вжалась в камень, расширенными глазами глядя на меня.
     Бросившись к двери, я встал за отворотом, держа наготове автомат. Тут же в кабинет ворвался стрелок. Я выстрелил: стрелок завалился вперед,  головой в пепел нашего костра.
    -Эй, они здесь, – завопил кто-то в коридоре. Секунда промедления – и мы погибли.
     Согнувшись, я выскочил из-за двери. Раздался сухой перещелк выстрелов, резкая боль ожгла плечо. Позабыв про автомат, я с разбегу ударил стрелка ногой в грудь. Он отлетел к стене и, ударившись спиной, съехал на пол. Не теряя времени, прошил его пулями.
    -Скорее, – заорал я, услышав шаги бегущих по лестнице стрелков. Марина выскочила из кабинета. Автомат в ее в руках дрожал.
     Мы бросились по темному коридору. Проклятая западня. Кабинеты выходили окнами на площадь.
       Рой пуль разорвал ковер  под ногами. Марина взвизгнула. Ранена? Я упал  на пол и, повернувшись, выстрелил в ответ.
    -Сюда.
    Я на четвереньках добрался до ближайшего кабинета. Марина ввалилась следом - вроде цела. Кинувшись к окну, я глянул вниз. По площади сновали стрелки, стаскивая в кучу трупы. Оказывается, в Калуге не так и мало было народу.
                Западня… В коридоре шаги, шепот – знают, суки, что мы теперь никуда не денемся.
    -Сколько там? – голос снизу, хриплый, властный.
    -Двое, конунг, - ответил кто-то, находящийся в коридоре рядом с нами. - Мужик и баба.
    -Бабу  постарайтесь живьем взять. Позабавимся.
                Каменный  Ленин, улыбаясь,  указывал рукою на крышу. Я лег спиной на подоконник и посмотрел вверх.
    -Марина.
                Она подошла; в глазах – страх, отчаяние. И – равнодушие.
    -Марина, – крикнул я: захотелось влепить ей пощечину, подобную той, что она влепила мне. Девушка встрепенулась.
     -Забирайся мне на плечи и цепляйся за карниз.

    -Уходят, суки,- заорали с площади, когда Марина, дрожа, как новорожденный олененок, отпустила руки с моей шеи и перенесла их на скользкий карниз крыши.
                -Подтягивайся, ну же.
    Пули с жадным лязгом врезывались в камень рядом со мной, плечо горело.
                Марина, вскрикнув от напряжения, исчезла за отворотом крыши. Я остался в кабинете один. Чтобы стрелки из коридора не вздумали сунуться, пальнул в дверной проем, забрался на подоконник, и, подпрыгнув, ухватился за карниз. Снизу строчили без перерыва, но в полутьме не могли как следует прицелиться. Отчаянная веселость овладела мною: попробуйте, падлы, съешьте. Подтянувшись, я перебросил ногу на крышу. Марина вцепилась в куртку и помогла мне.
                Оглядевшись, я замер: меж кирпичных труб и переломанных антенн торчал жирный зад вертолета. Как он смог опуститься прямо на крышу?
    -Ты ранен? – тревожно спросила Марина.
    -Тихо, – я дернул ее за рукав, увлекая за одну из труб.
                Тут и она увидела вертолет и в ее глазах блеснула радость. С чего бы это?
     Но времени на расспросы не было.
                -Всего один, - пробормотал я, различив через стекло кабины затылок пилота. - Эх, отсюда не достать…
    -Стой здесь.
     Я двинулся вперед, не сводя глаз с затылка. Дойдя до вертолета, я подлез под пахнущее машинным маслом брюхо...

    -Какого х.я.
                Пилот поперхнулся – он жрал концентрат из банки. Расширившимися глазами уставился на меня. Это был толстяк с широким бледным лицом.
     -Н – не стреляй, - просипел он, как завороженный глядя на дуло автомата.
                Почему-то мне и вправду не хотелось убивать толстяка. В его глазах проскользнуло что-то … детское. А может, мне показалось – я ни разу не видел в Джунглях детей.
     Марина снова меня не послушалась. Она подскочила к вертолету и, едва глянув на пилота,  заорала:
                -Выметайся.
     Толстяк стал выкарабкиваться из машины, разбрасывая во все стороны концентрат. Он был одет в чудные штаны из какой-то мягкой материи -  спереди на них расплылось темное пятно. Марина подталкивала его в шею. Что она задумала?
     Наконец, толстяк покинул машину.
    -Лечь, – коротко бросил я: он тут же опустился на смоляное покрытие крыши, бормоча:
    -Не стреляй, не надо.
                Над головой застрекотало. Я поднял голову: вертолет с синим брюхом завис над нами. Автоматная очередь  - как клацанье хищных зубов. На спине  толстяка появилась линия из красных точек, почти сразу ставших расплывшимся пятном. Банка с концентратом, которую он выпустил из руки, покатилась по крыше.
                Я спрятался за широким боком вертолета. Пули звякнули по металлу, одна из них задела рюкзак у меня на спине. Тело толстяка вздрагивало, точно оживая.
    -Андрей, залезай.
     Это ж надо – я совсем забыл про Марину, пожалуй, впервые со дня Последнего Поезда.
                -Что смотришь? Скорее.
      Я выпустил длинную очередь и, кувыркнувшись по крыше, влез внутрь машины.
    -Что ты задумала?
    -Тихо, – бросила Марина, усаживаясь на место пилота.
    -Ты умеешь?
                Она не ответила, отыскивая что-то глазами на приборной панели. Наконец, нажав пару кнопок и дернув за обмотанный изолентой рычаг, Марина  повернулась ко мне. Сказала:
                -Держись.
                Мне понравилось, как она это сказала.
                Над головой загудело. Ожили лопасти - машина задрожала, передав свою дрожь мне. Неужели полетим?

     Крыша осталась внизу. Я, не отрываясь, смотрел в выпуклое, как глаз твари, окно. Площадь с памятником Ленину. Прямо под памятником – гора трупов. Стрелки суетятся, стреляют в воздух.
    Я и не заметил, как рассвело, – всего за какие–то десять-пятнадцать минут. Нас спасла темнота, выходит, цена Теплой Птицы и есть эти самые десять-пятнадцать минут.
                 Занесенные снегом полуразрушенные дома, заводы, домишки и заводики Калуги сливались внизу в чистый лист.
    Я  ухватился за поручень. Страшно… и весело.
                Вертолет с синим брюхом заходил то с одной стороны, то с другой, то зависал сверху. Высунувшийся из кабины стрелок жарил из автомата.
     Марина, вцепившись в рычаг управления, смотрела перед собой. Когда начиналась пальба, ругалась сквозь зубы.
                Было заметно, что ей нелегко управлять этой махиной. От напряжения на шее вздулась синяя жилка. Я по мере сил старался утихомирить стрелка.
                Когда синебрюхий вертолет зашел сбоку и стрелок оказался, как на ладони, мой автомат чихнул и замер. Пока я – зубами, до боли, - развязывал рюкзак, менял обойму  (патронов в нем осталось с гулькин нос), в выпуклом окне показался лес и – сердце мое радостно забилось – разрезающая его светлой нитью железная дорога.
                Преследователи подбирались все ближе, понимая, что мы уходим. Стрелок палил без передышки, пытаясь попасть в Марину.
    Пилот, должно быть, такой же толстяк в желтой фуражке, как оставшийся на крыше Калужской городской администрации, качнул машину в нашу сторону; два вертолета едва не столкнулись. Стрелок заорал на него, и преследователи исчезли в беременных снегом облаках.
                -Отстали, -  выдохнул я.
                -Угу.
    Рано радовался. Синебрюхая вертушка выткалась из облака, блестя винтом на солнце. Я отчетливо увидел стрелка – кажется, даже разглядел черные волоски в горбатом носу.
    -Подымай,- крикнул стрелок, разбазарив обойму. 
    Я выстрелил, целясь в затемненное пространство внутри вертушки, - туда, где, по моим прикидкам, должен находиться пилот. Находился он там и по прикидкам судьбы. Короткий крик известил, что я не промахнулся.
                -Молодец, – не обернувшись, похвалила Марина.
     Я высунулся наружу. Холодный ветер схватил за горло. Вертолет стрелков будто висел над железнодорожной насыпью. Лопасти, главная и хвостовая, вращались с неуменьшающейся скоростью. Но вот он опустил нос, словно козленок, желающий бодаться, резко ушел в сторону и рухнул в стороне от полотна дороги, где вырос багрово-желтый столб, мгновенно затянутый черным дымом.
    -Вот теперь оторвались, - сплюнул я.
    -Наконец-то.
                Я вспомнил снующих по площади стрелков. Что, суки, съели? Мы единственные, кто выжил во время калужской зачистки.
    Почему-то вспомнилась и старуха, как беспомощно она пила воду из рук Марины. Вовремя оставила землю: по рассказам, стрелки зачастую пытают и истязают своих жертв...
    Я посмотрел на спину Марины.
     «Бабу живьем берите. Позабавимся!».
    Так кричал командир стрелков. Едва ли Марина представляет, от чего нам удалось оторваться.

      Над люком - красная лампочка, высвечивающая буквы: «Выход». Куда отсюда можно выйти? Разве только на облако…
      По полу рассыпан концентрат, валяется окурок самокрутки.
      В дальнем углу что-то чернело. Я втиснулся в узкую щель и выудил обложку от книги. «Библия» - истертые золотистые буквы. Что-то знакомое в этом странном названии. Кажется, это как-то связано с Галей, с утром на светлой террасе…
                Задумавшись, я подобрал с пола окурок, развернул тонкую обгорелую бумагу. Буквы хлынули мне в глаза.
                «и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.
                И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.
                Так вот значит, как это было! Я представил (или вспомнил?): багровый шар, поглотивший солнце, красные полосы на небе, словно росчерки гигантского пера. Дрожь под ногами или в ногах и, - особенно ярко, – медленно падающий, дрожащий от ветра осенний лист. Осенний лист в разгар лета…

                Вертолет начал снижаться.
                Из-за леса показался разрушенный городок – кучи битого кирпича, воронки, полные зеленой жидкости. Посреди городка - башня, похожая на гигантский стебель борщевика.
    -Андрей?- хрипло сказала Марина.
    -А?
    -Я не могу посадить его.
    В голосе звенело отчаянье.   
                 Несмотря на усилия Марины, скорость машины не падала, и даже мне стало ясно, что если попытаться сесть, нас размажет по земле. Ровная поверхность – это смерть, но…
                -Поворачивай к лесу.
                Марине потянула обмотанную синей лентой рукоятку. Вертолет взял влево. Лопасти, казалось, застыли на месте, но я знал, что они бешено вращаются.
     Машина понеслась над макушками елей, поднимая белые вихри.
    -Ты можешь хоть немного сбросить скорость? – заорал я.
    Снежная пыль проникала в кабину, колола лицо, попадала в рот.
    -Попробую, - глухо отозвалась Марина.
    -Ну?
    -Я уже сбросила.
                Совсем ничего не почувствовал.
    -Сделай наклон и вылезай.
                Марина кивнула, надавила на рукоятку. Скоро вертолет запашет носом…
    Она покинула место пилота и, скрючившись рядом со мной, встала напротив шевелящейся снежной стены – бледная и решительная.

                Многолетние кроны затрещали. Сила, сопротивляться которой было невозможно, выдернула меня из машины и швырнула на деревья. Я полетел вниз, пытаясь зацепиться за ветки, обдирая сучьями руки. Вслед устремился хвост с вращающимся винтом. Но я падал быстрее.
                Земля ударила меня.

     -Андрей, - сквозь муть я увидел Марину. Сел, встряхнул головой. В ушах гудело – я потрогал мочку, на пальцах осталась кровь.
    -Как ты? – спросил, не узнав свой голос.
    -В порядке. А ты?
                 Я отвернулся и сплюнул кровью на сугроб. Зачерпнул две горсточки сухого снега - одну растопил во рту и выплюнул, другой растер лицо. Как будто полегчало… Пришло понимание того, как дико, отчаянно нам повезло. Мы внизу, на земле, и мы живы.
    Марина что-то долго говорила, но я лишь уловил:
    -Ты можешь опереться на мое плечо, не думай – я сильная…
    Да, Марина, ты сильная.

                Я сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на Марину, которая ходила взад-вперед, что-то возбужденно объясняла, доказывала. Она уже протоптала передо мной тропинку.
                Шум в ушах и голове стал болью в висках.  
    -Спасибо, - пробормотал я, сам не зная, зачем.
    Марина встрепенулась:
    -Тебе лучше, Андрей?
    -Да, все нормально. Все-таки я двужильный, - сказал я и поднялся. Кровь бросилась в голову, в глазах потемнело. Марина подскочила, не дав мне упасть, подставила плечо.
                Выпятив серое брюхо, на мощных кронах повис вертолет. Снизу он казался маленьким, как теленок.
                -Неужели мы оттуда наебнулись? - пробормотал я.
     -Оттуда. А ты и правда двужильный, - проговорила Марина, глядя вверх. - Но вот ухватиться за ветки ты не смог.
                Превозмогая боль в висках, я засмеялся.
                                                                       

 7 ОБНИНСК



                Мы побрели в направлении разрушенного города, увиденного с вертолета, в надежде найти там пристанище на ночь, которая неумолимо подступала, - тени удлинялись, становилось холодно.
    Один рюкзак и автоматы мы похерили, и теперь (учитывая мое состояние), в сущности, - беззащитны. Отвратительное ощущение.
     Я опирался на плечо Марины, стараясь как можно меньше давить на него, но понимая при этом, что без поддержки просто-напросто рухну на снег. Мне нужна одна ночь покоя и тепла: тогда тело восстановится, сила вновь заструится по жилам. И, конечно, не помешало б чего-нибудь пожрать… Какие, однако, жирные крысы шныряли по коридорам калужской городской администрации!
     Город был дальше, чем нам показалось с вертолета. Первые груды битого кирпича,  бывшие когда-то домами, появились только тогда, как на небе выткался серпик луны.
                Зеленоватые лужи, глянцевые, с кусками звездного неба, источали  удушливый гнилостный  запах. Я встречал такие: все живое обходит их стороной. В лесу они редки, здесь же - на каждом шагу.
                Этот городок мертвее Калуги… Кирпич, лужи, снег. Из-под снега торчит былье, лепится к невысоким деревьям кустарник. Жутко, пусто, мрачно…  Неужели здесь когда-то жили люди?
                А это - башня… Одна часть – большая, лежит на земле, другая – меньшая, протыкает небо обломком. Какой исполин переломил ее?
                Как тревожно здесь! Тревожно и … знакомо.
                Идти дальше незачем – скорее всего, все здания в городке разрушены, и надеяться на надежное кирпичное укрытие  не приходится.
                Между тем темнота сгустилась, – вот-вот вынырнет из черноты рука и схватит за горло…
    Марина дышала тяжело. То ли ночной воздух, то ли чувство опасности прибавили мне сил – я уже не чувствовал себя разбитым. Распрямился, отпуская плечо девушки.
    -Зачем ты? - сказала она,- я совсем не устала.
     Я замер, вглядываясь в темноту. Нет, в этом городе надо держать ухо востро, гораздо дольше, чем где бы то ни было. Тишина лжива: здесь нет ни стрелков, ни игроков, ни тварей, но наверняка притаилось что-то, более страшное… Чтобы пережить эту ночь, нам необходимо убежище.
                 Я огляделся: тьма. Плотная, непроходимая тьма. Серпик луны скрылся в  тучах, на ветру стучит обледенелое былье.
    Что-то надвигалось на нас – ближе, ближе – я чувствовал кожей. А лицо Марины спокойно – это понятно: она не имеет такого, как у меня, опыта игры, единственная ставка в которой – Теплая Птица…
    Металлическая узкая лесенка… Почему я подумал о металлической узкой лесенке? Откуда эта мысль в моей голове?
    -Марина, - я дернул девушку за рукав, - за мной.
     Мы побежали к башне.
    -Андрей, что ты задумал?
     Я не ответил, озираясь по сторонам. «Только б она существовала», - крутилось в голове.
     Лесенка была припаяна к телу башни.
    -Лезь.
                Марина вцепилась в тонкие перекладины и полезла вверх, осторожно перебирая руками. Оглянувшись на тьму, я полез следом.
                 Нам повезло - на вершине башни образовалась небольшая площадка, частично огороженная острым забором из переломанной, искореженной арматуры.
    Марина лежала лицом к небу и тяжело дышала. Я повалился рядом –  казалось, сердце выпрыгнет из груди.
    -Знаешь, Андрей, - выдохнула Марина, взглянув на меня. – Там, внизу, отчего–то стало так жутко… Я едва не умерла.
                Нет, у этой девушки чувство опасности развито не меньше, чем у меня.

                Ветер, застревая в металлических обломках, сердито насвистывал.
                Редкие звезды показались на небе. Не они ли льют вниз пробирающий до костей холод? Деться от него некуда, он окружил нас, опутал… Сейчас бы костерок! И черт с тем, что станем маяком – лишь бы потеплело. Вот только где взять дрова?
                Единственное тепло в окружившем нас мире - это наши тела.
                Марина придвинулась ко мне, я обнял ее, уткнувшись лицом в рыжие волосы, накрылся курткой. Мало-помалу озноб отступил… А сколько, наверно, погибнет в эту ночь игроков, не успевших развести костер. Сколько примерзнет к стволам деревьев!
    Я закрыл глаза, слушая биение сердца Марины.

                -Андрей.
    -А?
    -Послушай.
                Я откинул с головы куртку, холодный воздух схватил за щеки, поцеловал в губы. Какое-то время не было слышно ничего, кроме тишины, затем отчетливо донесся глухой перестук – кто-то лез по лестнице, стуча подошвами. Я оглянулся: глаза Марины расширились, лицо вытянулось.
                -Тихо.
                Я поднялся и, пригнувшись, подкрался к краю площадки. Стук подошв по перекладинам совпадал со стуком моего сердца. Кто это может быть? Игрок? Едва ли – все игроки, не нашедшие укрытия до этого времени, уже мертвы. Стрелок? Исключено – стрелки орудуют при свете дня. Тогда кто же?
    -Андрей!
                Встрепенувшись, я невольно вскрикнул: некто темный, приподнявшись над лестницей, уставился на меня двумя красноватыми угольками.
     -Возьми, гад! - заорал я, вскакивая, и, что было сил, ударил кованым носком ботинка в промежуток между красными угольками.
                Не издав ни звука, пришелец отпустил лестницу и, как мне показалось, необычайно медленно отделился от металлической стены башни. Я бросился к краю площадки и проводил взглядом темное кувыркающееся тело. Хрусткий звук удара о промерзлую землю донесся до нас.
                -Кто это был?  - прошептала Марина.
    -Хер его знает. Уж точно не игрок.
    -Что ему было надо?
     Марина вдруг заплакала.
    -Ты чего? - растерялся я.
    -Когда все это кончится? – прокричала она. – Проклятая жизнь!
                Чудачка! Как будто есть другая жизнь. Я, например, другой жизни не знал.
    -Успокойся, - я присел на колени и обнял ее, погладил спутавшиеся волосы.– Я с тобой, я защищу тебя.
    -Правда? – по-детски спросила она. - Повтори.
    -Я защищу тебя.
                Девушка прижалась ко мне, вздрагивая. И откуда ты такая взялась в Джунглях, где цена жизни – мгновение? Мгновение, которого не хватило, чтобы добежать до убежища? В Джунглях никогда и ни в чем нельзя быть уверенным. Ты думаешь: надежно спрятался, никто и ничто не угрожает, но вдруг настигает напасть, какой не ждешь, а это самое хреновое.
                Марина устала: смерть старухи, стрелки, полет над Джунглями, моя травма. А тут еще ночной нежданный посетитель…
    -Вздремни,  подежурю, – предложил я.
                Мы сидели на холодном металле, слушая завывание ветра, дальний гул леса.
    -Не хочу, - пробормотала она, опуская голову  мне на колени. Сразу уснула. Я откинул прядь волос с ее лица и смотрел то на него, то на звезду. А ведь они чем-то похожи…
                Ныло задетое пулей плечо, да и во всем теле разливалась слабость. Но мне было покойно, даже, пожалуй, весело. Едва ли кто-либо в Джунглях испытывал подобное. Мне открылся новый смысл существования, заслонив прежний - борьбу за собственную шкуру. Моя шкура! Сколько на тебе отметин от заточек, клыков, пуль, сколько ожогов, шрамов и затянувшихся язв! Ты задубела и потрескалась от мороза. Я спасал тебя, и буду спасать, но ты теперь не властна надо мною, моя шкура, я не служу тебе! Лишь одно в Джунглях достойно служения, напряжения всех сил – девушка, так доверчиво прижавшаяся ко мне.

     Красная полоска окаймила горизонт. Пошел редкий мокрый снег. Неуверенно выглянул краешек солнца – луч, поплясав на обломках арматуры, перепрыгнул на лицо спящей Марины, пробежался по припухлым покрасневшим губам, веснушчатым розоватым щекам, блеснул в волосках бровей. Она открыла глаза, слабо улыбнулась.
    -Утро?
    -Утро, – сказал я и, приподняв ее голову, поднялся с колен.- О!
    -Ты чего?
    -Ноги затекли, - простонал я. – Дьявол!
                Тысячи иголок безжалостно вонзались в мышцы – хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Я принялся неуклюже шагать по площадке, морщась и вскрикивая. Марина прыснула со смеху.
     -Тебе-то хорошо, – закричал я.- О! Стрелковская пытка.
                -Посмотрел бы ты на себя.
                Я улыбнулся.
                -Поднимайся сама, - крикнул. – Посмотрим, как у тебя!
                Она встала и, притворно ойкнув, принялась вышагивать рядом со мной.
    -О! Пытка стрелковская.
    -Не притворяйся.
                Подойдя к краю площадки, я посмотрел на ночного гостя, распластавшегося внизу, как черный крест.
    -Лежит? – приблизившись, спросила Марина.
    -Куда денется,  с такой-то высоты.
     Высота и вправду была головокружительная: при свете солнца весь город  как на ладони - белый лист с зелеными и красноватыми крапинками.    
    Как я и думал, ни одного здания не уцелело. Неподалеку от башни начинался лес, уходящий к самому горизонту. Он казался сплошным, но я знал, что есть просека, по которой стелется железная дорога.
                Где-то на окраине из-под земли поднимались клубы сиреневатого пара, будто беззубый рот старого курильщика выпускал дым.
                -Андрей, пошли отсюда.
     Я повернулся.
    -Мне совсем не нравится этот город, - сказала Марина, глядя вдаль. – Да и есть хочется…
     Мы подошли к лестнице.
    - Я первый,  ты за мной.
     Марина кивнула.
                Я перелез с платформы на лестницу и стал медленно спускаться.
    -Андрей!
    -Да?
    -Мне страшно! Голова кружится!
     Только этого не хватало.
    -Цепляйся! Не смотри вниз!
                Я остановился, задрав голову.
     -Хватайся за перекладину!
                Марина, зажмурившись, перелезла с платформы на лестницу.
    -Держись крепче!
    -Держусь… Кажется…
                Она негромко засмеялась. Я облегченно вздохнул.

                 Я помог Марине соскочить с лестницы.
                -Больше всего боюсь высоты, - призналась она, поймав мой удивленный взгляд.
                Тело ночного гостя чернело впереди. Я направился к нему, невольно держа руку на рукоятке заточки.
    -Андрей, ты чего?
    -Да хочу глянуть… Стой на месте.
                 Я подошел к трупу, лежащему лицом вниз и припорошенному снегом. Широкая спина плотно обхвачена черной курткой, прожженной, изрезанной –  дыры топорщатся желтым мехом; грязно-синие широкие штаны заправлены в носки; обут в тяжелые кованые ботинки. Одежка, как у игрока… Неужели, игрок? Таких здоровяков мне прежде встречать не приходилось. Плотный, кряжистый; руки – что бревна, а мощный затылок оброс бурой шерстью.
    -Ого!
    -Я же сказал тебе.
    -Ты опять? - отмахнулась Марина. – Тоже мне, командир.
                Она подошла к игроку, дотронулась носком ботинка до широкой руки.
    - Андрей, может, перевернем его?
                Марина прочла мои мысли.
    -Ну, давай, - притворившись равнодушным, согласился я.  
     Мы вцепились в труп. Вот так тяжесть, черт подери!
     Игрок на мгновение замер на боку и перевалился на спину. Несмотря на свою прожженную шкуру, я вскрикнул, как мальчик, и отпрянул, упав в сугроб. Марина взвизгнула и отшатнулась.
                Лица нет. Есть бесформенный, зеленоватый комок, покрытый бледными волосками;  в недрах комка скрываются волчьи глаза, а широко разинутая пасть обнажает звериные клыки.
                Не сговариваясь, мы побежали к лесу, застревая в снегу. Прочь, прочь отсюда.

    -Погоди, Андрей, не могу, - взмолилась Марина. Уткнулась в толстый ствол березы и, обняв дерево, замерла, тяжело дыша.
      У меня прилип к спине свитер. За всю свою игру с Джунглями я никогда не убегал от страха. От страха, сросшегося с инстинктом.
    -Что это было? – выдохнула Марина.
    Стараясь восстановить дыхание, я пробормотал:
    -Не знаю. Похоже, мутант…
    -О, Боже! – девушка прикусила губу. Мне казалось, она сейчас заплачет.
                Худо-бедно привыкший к уродству природы и животных, человек, столкнувшись с уродством себе подобного, содрогается.  
                -Какая-то ошибка, случайность, - проговорил я. – Все из-за проклятых зеленых луж…
                Марина вытерла глаза. Какая ты все-таки плакса!
     -Зачем он лез к нам?
                Я вспомнил пасть, полную острых зубов, содрогнулся.
    -Может быть, эта башня была его ночлегом, а я припечатал ему между глаз, - неуклюже пошутил я.
    -Хорошо, что припечатал.
    -Хорошо? – неуверенно засмеялся я. - А где же твоя жалостливость?
    -Хорошо, что припечатал, - повторила Марина, отпуская березку. - Пойдем скорее отсюда.

                Негустой, но цепкий подлесок мешал идти; с деревьев время от времени падали сухие ветки. Пахло хвоей и свежим снегом.
     В животе у меня заурчало… Нужно найти еду. Вот и Марина едва переставляет ноги…
                Прошагали еще немного и девушка, обессилив, опустилась на выкорчеванное бурей дерево.
    -Погоди, Андрей, передохну.
                Я присел неподалеку. Знобило: на голодный желудок утренний холод пробирает намного сильней. Нужно добыть мяса. Нужно убить тварь.
     По снегу, пересекаясь и дробясь, рассыпались цепочки следов, - все следы  старые, припорошенные, едва ли стоит идти по ним. Хотя…
                Я поднялся.
     -Сейчас приду.
     -Я с тобой.
                Спорить не было ни сил, ни желания.
     Следы крупной твари - довольно свежие, не позже вчерашнего дня. Тварь приволакивает заднюю ногу, иногда падает в снег – здесь остались оплавленные по краям ямки. Но крови ни в ямках, ни по следу нет – значит, животное не раненое, а старое.
                Косматая туша лежала у ветвистого дуба. Подходя, я с радостью отметил: брюхо животного вздымается и опускается – не придется есть мертвечину.
                Учуяв нас, тварь задергалась, пытаясь подняться. Желтый глаз мутно следил за мной. Поколебавшись мгновение, я с размаху вонзил заточку в жирный загривок – животное  негромко рявкнуло, щелкнули челюсти, лапы царапнули дерево.
    -Ищи дрова, - приказал я.
                Шкура была толстая и прочная, - стоило немалых усилий надрезать ее. Прямо под кожей - слой вонючего желтого жира: тварь и вправду оказалась очень старой…
     Наконец, я, освежевав тушу, добыл кусок жилистого мяса. Обернулся. Марина натаскала дров –  чего-чего, а этого добра здесь навалом.
                Соорудив конусообразный костер, я потянулся за зажигалкой. Выругался.
    -Ты чего? – вскинулась Марина.
    - Зажигалку похерил.
    Лицо Марины вытянулось:
    -Что теперь делать?
                Раздражение заворочалось во мне: потерять зажигалку – раньше такого со мной не случалось!
    -Что делать? Жрать – вот что делать! Мы в Джунглях.
                Я отхватил заточкой приличный кусок мяса и принялся рвать его зубами, чувствуя, как кровь течет по подбородку, сухожилия режут десны. 
    Посмотрев на меня, Марина взяла заточку... Она ела сырое мясо, едва-едва удерживая рвоту. Губы, щеки и подбородок вымазались в красное.
    -Чего уставился?
                Я засмеялся. Даже сырое мясо прибавляет сил, струится по венам, кормит Теплую Птицу. Мы сможем продолжить путь.

                Сломанная башня осталась позади. Я шел легко: лишь слабые отголоски вчерашнего падения изредка подкатывали к голове, в глазах темнело, но ноги-руки были послушны, кости не болели.
                 Город еще не отпустил нас: прямо в лесу попадались заросшие бурьяном развалины домов;  автомобили, сквозь зияющие дыры которых видны омытые дождями кости; попадались и зеленые лужи, прячущиеся в зарослях деревьев, – лопаются изумрудные пузыри, и облачко едкой хмари струится коварной змейкой…
                 Лес начал редеть. Сердце забилось спокойнее, четче: скоро должна показаться железная дорога. Идя вдоль железнодорожных путей, чувствуешь себя под защитой, будто кто-то прикрыл незримым щитом. Я верил, что пока передо мной бегут две ржавые ленты, я не заплутаю, найду ночлег и еду, отобьюсь от врага. А при удаче можно сесть на Поезд...
     -Андрей, посмотри!
     Я обернулся на радостный вскрик Марины.
    - Здорово!
                Это был автомат – мокрый металл блестел на солнце.
    -Выходит, мы здесь пролетали, - сказала Марина, раздумчиво посмотрев в небо. – Посмотри, лошадь!
     В небе клубились, наползая друг на друга, облака, - они словно соревновались друг с другом в придумывании фигур. И вправду, одно из них было сейчас лошадью – белогривой, тонконогой, с трепетными ноздрями и чуткими ушами. 
    -А вон – ты, Андрей.
                «Я» стоял, расставив ноги на ширине плеч, держа автомат у бедра и настороженно глядя перед собой. Марина смеялась, отыскивая в небе себя. Никогда прежде я так не смотрел в небо – фантазируя, рисуя что-то; небо было для меня лишь частью мира, в котором я должен выжить, причем частью  далекой, неважной.
    -Вон - ты.
     Марина обернулась, посмотрела на облако.
    -Андрей, ты мне льстишь.
    -Ничуть.
                «Марина» сидела в кресле: распущенные мягкие волосы развевались, доставая едва ли не до самого горизонта, на одухотворенном лице застыла радостная улыбка.
                Подул ветер, и фигуры исчезли. Я вспомнил, что мы в Джунглях и опустил глаза.
    -Надо идти, Марина.
     Она вздохнула, поправила рюкзак за плечами.
                Мы побрели дальше. Солнце стояло высоко, лучи пробивали макушки деревьев, заставляли искриться свежий снег.
     -Голубь, - ахнула Марина.
                Я остановился, пораженный. Неподалеку от нас на стволе поваленного дерева сидел белый голубь. Он ворковал, раздувая перламутровый зоб, словно силился что-то сказать. Я никогда не видел в Джунглях птиц.
    -Красавец,- прошептала Марина, взяв меня под руку.
     Голубь взъерошился, колыхнул крылом, и, наклонив головку, повернулся, показав нам другой бок. Я почувствовал, как дрогнула Марина: этот бок у голубка был красно – синим и без единого перышка, кости вздымали тонкую кожу.
    -Пойдем отсюда, - сказала девушка.
     Она зашагала впереди, автомат болтался у нее на шее, солнце сидело в волосах. Я  отчего-то почувствовал себя виноватым и перед ней, и перед этим голубем, и даже перед Джунглями.

                Показавшаяся впереди железная дорога разом скомкала и отбросила все сомнения и тревоги. Из хаоса мы вышли к порядку.  
    Слева, прямо у дороги, торчало полуразрушенное здание, рядом – невысокая бетонная платформа, испещренная рытвинами,  как следами больших червей.
    -Это что - вокзал? – подала голос Марина.
    -Похоже на то.
                Наши ботинки гулко застучали по бетону. В конце платформы - искореженная синяя табличка на изогнутых ножках. На табличке - облупленные буквы. Марина прочитала:
    -Об-нинск, - и повторила. – Обнинск.
                Обнинск! А ведь я, кажется, кое-что знаю про этот город.



   8 ПОДЗЕМНЫЙ ИНСТИТУТ



                Заскрежетав тормозами, электричка приблизилась к запруженной народом платформе. Мимо окошка тамбура замелькали лица – настойчивые, в испарине от жары и ожидания.
                -Москвичи, - с презрением бросила Анюта, затягиваясь сигаретой, – дома работы найти не могут.
                Андрей смущенно  оглянулся: люди, напирающие сзади, ничего не слышали, думая каждый о своем.
                Двери с лязгом распахнулись. Пахнуло нетерпением, потом, десятки лиц с неприязнью глядели на столпившихся в тамбуре пассажиров, руки сжимались в кулаки, подрагивали сердца.
                -Скорее, - крикнула полная женщина с двумя сумками в руках.
    -Успеете, сядете, - сказала Анюта, выносимая из поезда людским потоком.
                Две живые реки пересеклись, матюгаясь. Одна река последовала прочь от платформы, другая - погрузилась в электричку.
    -Следующая остановка – Балабаново.
                Нагретый на солнце, перегруженный горячими телами поезд стукнул колесами, загудел и рванул,  отделяясь от платформы.
                -Как селедок, - поведя плечом, сказала Анюта. – И так до самой Москвы.
                Андрей кивнул. Толпа увлекла их к автобусной остановке. Люди брали штурмом единственный красный автобус: к желтой стае маршруток пока не подходил никто, напрасно надрывали голоса зазывалы: «Тринадцатый маршрут», «По Ленина». Вот автобус, проседая, отчалил, и тогда стали заполняться  маршрутки – в основном, молодежью:  экономные старики будут ждать другого автобуса.
                -Погоди, -  Анюта схватила Андрея за руку, - пусть разъезжаются.
                Они протиснулись к лавкам, на некоторых спали загорелые дочерна бомжи. Воняло мочой и семечками. В пивном ларьке маялась от жары продавщица.
    -Пива хочешь?
    -Можно.
     Анюта купила две бутылки «Багбира» и фисташки. Попросила продавщицу открыть пиво; та с недовольной миной выполнила просьбу.
    -Надо же, пиво уже полтинник стоит, - проворчала Анюта, подавая одну бутылку Андрею. – Фисташки будешь?
    -Нет, спасибо.
                Андрей жадно хлебнул из бутылки – белая пена брызнула на плащ.
                -Почему ты таскаешь плащ в такую жарынь? – без особого интереса спросила Анюта, хруста фисташками. Бутылку она поставила на скамью, прямо рядом с пыльной подошвой спящего бомжа. Ее большие груди выглядывали из-под розовой майки:  казалось, Анюта стоит на людях полуголая.
                -Не знаю, - пожал плечами Андрей.
     -Ну, так сними.
                Он снял плащ, перекинул через локоть, оказавшись в белой рубашке с короткими рукавами. Руки у него были тонкие, жилистые, покрытые черными волосками.
                -Какая духотища, - проговорила Анюта, щурясь на солнце.
                Андрей допил пиво, опустил бутылку в урну.
    -Уже выдул? - подивилась Анюта и потянулась к своей бутылке. Бомж во сне дрыгнул ногой, бутылка упала. Она не разбилась, а покатилась под лавку, гремя и орошая асфальт пятидесятирублевым пивом. Бомж, словно младенец, зачмокал во сне раздутыми потрескавшимися губами.
                -Козел, – зло сказала Анюта. – Бомжара чертов.
                Народ рассосался; подошел пустой автобус. Андрей и Анюта вошли в жаркий салон, пахнущий пылью и потом, опустились на кресла с торчащей из дыр желтой поролоновой набивкой.
    -Обилечиваемся, - подошла кондукторша: лицо усталое, волосы растрепаны; белые штаны-треники, похожие на кальсоны (в автобусе-то можно - это почти что дома), голубая застиранная футболка, подмышки желтые, влажные.
     Анюта протянула кондукторше двенадцать рублей, получила два синих талончика; один отдала Андрею.
    -Опс! Ты посмотри! – Анюта несильно пихнула Андрея в бок.
                Бомж достал из-под лавки бутылку и пил остатки пива.
    -Нарочно скинул, - засмеялась Анюта.
     Автобус тронулся. Анюта принялась рассказывать про свою подругу, продающую одежду в торговом центре «Триумф». Трещала пуще сороки. Андрей слушал невнимательно: чувство, тяжелое, как медведь, ворочалось у него в груди. Когда Анюта, чмокнув его в щеку и весело бросив «До вечера!», сошла, он почувствовал себя лучше,  - надел плащ, стал вглядываться в проплывающие мимо окна знакомые улицы.
                Люди входили, выходили, кто-то садился на кресло рядом с Андреем. Он упрямо глядел в окно. Когда снова подошла кондукторша  («Ваш билет? А, вы обилечены…»), на мгновение повернулся.
                 Андрей не думал о Гале, о матери, об Алене – мысли испарились, уступив место созерцательным проблескам: вон карапуз ест мороженое – на щеках слезы, значит, долго просил у мамы  (а может, мама купила мороженое, чтобы не просил велосипед); вот старик на лавке читает газету (а может, спит, обманчиво поблескивая дужками очков). Показалась телебашня, ершисто ощетинившаяся крестообразными шипами. Но посмотрите-ка - к телебашне приторочена узкая лестница! До самого верха, туда, где плавают облака. К чему это? Должно, для монтеров, для ремонтников… Андрей представил, как должно быть, холодно и страшно ползти по узкой этой лестнице – все выше, выше -  с абстрактной целью и такими же абстрактными возможностями. Что человек перед этой башней? Му-ра-вей.
    «Муравей, да ведь башню-то он построил».
    Андрею стало смешно.

                «Конечная, ЯДИ», - сказала кондукторша, неприязненно глядя на Андрея. Автобус стоял с открытыми дверьми.
                Андрей подхватил портфель и вышел у знакомой синей будки. Желтая табличка, приваренная к железной стенке, оповещала, когда придет следующий автобус. Но Андрею он был не нужен – за дорогой петляла узкая тропинка, ведущая в прохладу молодого бора. Андрей подождал, пока уйдет автобус, перешел дорогу и быстрым шагом двинулся по тропинке.
                Сосны приняли человека под свои своды с величавым вниманием, обдав смолистым запахом. Бор скрывал терминал - невысокое, но длинное и широкое строение, огороженное колючей проволокой. К нему примыкали еще несколько зданий; это - ЯДИ – Ядерный институт, организация, ради которой построен город с многоэтажными домами и общежитиями для сотрудников. После остановки первого в мире атомного реактора, сворачивания программ, многие были уволены. Работу сохранили лишь единицы.
                Например, Кузьмич.
     Андрей дошел до будки с турникетом и шлагбаумом. Нелюдимого вида старик потребовал предъявить документы. Вот ведь чудак – знает всех сотрудников наизусть, но каждый раз требует предъявить документы.
    -Здравствуйте, Кузьмич, - сказал Андрей, улыбаясь про себя. Показал старику красную корочку: «Андрей Сергеевич Островцев, старший научный сотрудник».
                Кузьмич кивнул, протягивая руку к кружке с чем-то черным. Чай или кофе?
                Андрей отвернул рогульку турникета, пошел по асфальтированной дорожке к проходной. Под голубым навесом, притороченным к левому крылу здания, млела «Тойота» Невзорова, – значит, начальник уже на месте.
                На проходной ни души. Андрей прислонил к электронному турникету именной чип. Раздался короткий писк – прозрачные створки разошлись в стороны, пропуская старшего сотрудника. Человек со стороны был бы удивлен наличием современных пропускных систем внутри главного корпуса ЯДИ и общим невзрачным, даже, пожалуй, ущербным состоянием Института. Все здесь было словно затянуто пылью – стены, потолок, пол. Человек со стороны был бы удивлен, но таковых в ЯДИ не бывает.
                Навстречу Андрею показалась Клавдия, женщина лет сорока, работница Прикрытия.  Казалось, и она слегка припорошена пылью. Клава несла в руках какие-то бумаги.
    -Здравствуйте, - холодно кивнула она, отворяя дверь в кабинет начальника Прикрытия Алтухова.
     Андрей очень редко общался с людьми из ЯДИ-Прикрытия, а с Алтуховым даже никогда не разговаривал – не его начальство.
     Быстрым шагом он прошел через темный коридор, не встретив ни души, свернул налево, преодолел еще один электронный турникет, спустился по узкой каменной лестнице и замер у белых дверей лифта.
                Здесь Андрею пришлось открыть портфель и покопаться в нем среди дисков, бумажек, флешек. Выудив электронный ключ, он коснулся им тускло мерцающего зеленого кружка. Где-то внизу послышалось сумрачное гудение, точно очнулся от многолетней спячки древний подземный дух.
                Отворились дверцы, Андрей вошел в белоснежную пасть лифта.
                Всегда, когда он спускался в нижнюю часть – это занимало не меньше минуты, - представлял пласты породы, медленно проплывающие за стенками лифта – толстые слои песка и глины, грубый известняк, полонивший на веки окаменелых животных. Лифт напоминал шкалу барометра – только вот что показывает этот барометр?
                Засекреченный, или Подлинный, ЯДИ привычно распахнулся перед Андреем широким пространством с многочисленными ходами, коридорами, лестницами, дверьми – не верилось, что здесь трудятся всего-навсего десять человек.
                В Подлинном ЯДИ все новое, блестящее – от самого маленького шурупа до компьютера. С потолка льется мягкий свет, усиливая контраст с темным, как пещера, ЯДИ Прикрытия. Впрочем, для жителей Обнинска, да и для всей страны, исключая  небольшую когорту посвященных, именно ЯДИ Прикрытия - подлинный ЯДИ. И Андрей – в когорте посвященных. Временами он чувствовал гордость, ощущая причастность к чему-то великому,  а иногда – страх: «А для чего, собственно, мы это делаем?». Если  Невзоров узнает об этой рефлексии – одним увольнением не обойдешься…  Андрей никогда не афишировал в разговорах с коллегами свои раздумья, просто добротно выполнял свою работу.
                Пройдя в раздевалку, Андрей повесил плащ на крючок, поставил чемодан в шкафчик. Взял с полки белый халат.
                Электронные часы не стене показали «8.40».
    Сняв темные очки, Андрей надел обыкновенные – с широкими расшатанными дужками.
                Подойдя к зеркалу причесаться, задержался на некоторое время, рассматривая себя. Унылый взгляд, всклокоченные волосы; очки сидят на носу совершенно по – дурацки… И этот белый халат…
    «Гарри Поттер, выросший и ставший дантистом… Дантистом в поликлинике».
                Снаружи раздались шаги. Андрей торопливо вышел из раздевалки.
                -Островцев. Привет!
     Андрей пожал мягкую руку стоящего перед ним человека.  Старший научный сотрудник  Смолов…  За боязливо озирающиеся глазенки и свистящий шепот Смолова прозвали Хомяком. Хомяк был то, что называется tabula rasa[3]: постоянно и всему удивлялся, раз за разом открывая Америку. В вопросах, не касающихся ОРА – отдела расщепления атома, житейских, самых простых - Смолов был сущим младенцем. Но в своем деле это специалист высочайшего класса. Впрочем, других в ЯДИ не бывает.
     -Как жизнь? – спросил Смолов, заглядывая Андрею в глаза.
    «С чего это он?» - удивился Островцев.
     -Да вроде отлично. А у тебя?
                Смолов улыбнулся, обнажив два длинных передних зуба, закивал головой, но ничего не сказал. Андрей обошел его и проследовал к лестнице, ведущей в ОПО – опытный отдел.
    «С чего это Смолов спрашивает про жизнь?» - вертелось в голове. Больше всего на свете старший научный сотрудник Островцев боялся проблем.
                Андрей спустился вниз, остановился на минуту перед дверью, набирая на замке секретный код.
                ОПО - это царство змеиного шипения. Оно доносится откуда-то снизу, из-под многочисленных люков в полу, заставляя думать о чем-то индийском, естественно-природном, о Будде. Андрей был единственным «жрецом» ОПО, как он иногда именовал себя.
                Белый коридор, покрытый изоляционной плиткой, тянулся до тех пор, пока не становился куском темноты: Андрей ни разу не дошел до его конца  и считал, что это невозможно. Большую часть времени он проводил в своем кабинете, расположенном в головной части коридора, если можно назвать кабинетом открытое широкое пространство, со стулом, столом и компьютером, сиротливо приткнувшемся в уголке. Лифт у стены время от времени уносил Андрея еще глубже, -  туда, где и вершилась главная работа.
                Так же здесь располагались душевая и стеллажи с несгораемыми пухлыми конвертами - результатами опытов. На каждом конверте – десятизначный номер и электронный чип, за каждый конверт Андрей отвечает головой.
                Положив портфель прямо на клавиатуру компьютера, Андрей сел на стул, опустив сцепленные руки на колени. Искусственный свет делал его лицо зеленоватым, зеленоватыми были стены, потолок, стеллажи.
                Что-то мертвенное таилось во всем, - и в Андрее тоже. Месяцами копошась в ОПО, Островцев чувствовал, что искусственная зелень проникает все глубже и глубже под кожу. Он отдавал себе отчет, что работу свою  ненавидит, ненавидит институт, кропотливую упорность, с которой зарождается в его недрах нечто змеиное, едва ли направленное на «мирное строительство».
    Но что он еще умеет? И потом – разве напрасны были унизительные и голодные годы учебы?
     Ездить в Москву?  Андрей и до Обнинска-то добирается с трудом; к тому же, в Москве вряд ли можно применить его знания… Так где же? Только здесь, в  Подлинном ЯДИ. Ну и еще, разве что… Миражом возникли в голове некие здания, люди, понятия, условно именуемые словом Запад.
    Островцев потянулся за минералкой. Сделал пару глотков из бутылки. Поморщился от слабого щекотания в носу.
                Часы на стене показали 09.30. Ничего себе присел! Андрей почувствовал укол совести. Все-таки он – добросовестный работник.
     Поднялся, взял с полки конверт. Один из последних опытов –  расщепление NA. Вспомнил: красновато-зеленый свет, почти иллюзорный;  змеиное шипение, переходящее в подобие стона; жар, проникающий под термокостюм, и  - вспышка в замкнутой колбе, - ослепительно-яркая. Опыт оказался удачным, даже сверхудачным: выяснилось, что при расщеплении NA высвобождается невиданное доселе количество энергии.
     В сущности, прямо сейчас, из своего подвального отдела, Андрей мог уничтожить Вселенную...
    «Ну, прямо-таки и Вселенную, - Островцев потер мочку уха. – Но Землю – точно».
    Вселенную породил Большой взрыв… Андрей никогда не верил в это:  взрывы, войны, и оружие он ненавидел всей душой, - рефлекторно, как кошка – собаку.
                «Зачем ему NA?»
                «Ему» - это не директору Подлинного ЯДИ Невзорову.
     Островцеву чудился кто-то неведомый, облеченный властью: политической ли, денежной – не важно. Иногда этот неведомый представлялся Андрею одним из участников «великой той борьбы, какую вел Господь со князем скверны»[4].
                Неужели все они – сам Островцев, Смолов, Лордеску, Рюмин, Ширко, Алтухов, Нечаев, Симоненко, Ильмень, Роштейн - служат сатане?
                По официальной, «корпоративной» версии, озвученной Невзоровым на собеседовании при устройстве на работу (за пять лет это был единственный раз, когда Андрей разговаривал с директором): институт занимался разработкой новых источников энергии, необходимых в ближайшем будущем, – углеводородные ресурсы страны практически исчерпаны. Правдоподобно, но Андрей, хотя и не жил никогда в канувшем в Лету тридесятом царстве СССР, был подозрителен и недоверчив, как совок: он не поверил Невзорову. И это стало его личной проблемой - за муки и рефлексию в ЯДИ зарплату не платят. 

                Результат опыта – мутно-желтая пленка. Только мощный микроскоп заставит ее заговорить, и для непосвященного язык, на котором заговорит пленка, останется тарабарщиной, набором непонятных знаков на экране компьютера.
     Андрей повертел пленку в руках, улыбнулся краем рта: в знании и сопричастности есть что-то наполеоновское…
      Здесь не нужно смотреть на часы, чтоб понять: обед. За годы организм привыкает к принятому в ЯДИ распорядку.
     Островцев зевнул, упаковал пленку в конверт, положил в карман халата электронный ключ и вышел из отдела.  Свет автоматически погас, но змеиное шипение не утишилось ни на йоту.

    Андрей понял, что голоден. Вышел из кабинета и направился в столовую,                     откуда доносился запах свежих огурцов.
    Еда на ячеистых подносах поступала по конвейеру сверху, из кухни ЯДИ Прикрытия.
     За белыми столами, наклонив головы, сидели девять человек. Брюнеты, блондины, один рыжий – Рюмин, два седых – Роштейн и Нечаев. Все, как один, плешивые.
     Двигаются челюсти, хрустят огурцы на зубах...
    Приход Островцева остался незамеченным - лишь Смолов кинул на него беспокойный взгляд.
                Андрей взял с конвейера последний поднос, присел к столу, подальше от всех. Вообще, сотрудники Подлинного ЯДИ за обедом разговаривали редко и о какой-нибудь чепухе. Словно кто-то незримый витал над столом, поторапливая, сковывая человеческие порывы.
                Поднос, как всегда, упакован в прозрачный целлофан. Андрей спешно сорвал его. Так: концентратная картошка с подливой и котлетой, салат из огурцов-помидоров, кофе со сливками в бумажном стаканчике, несколько галет и конфет «коровка».
     Андрей взял пластиковую вилку и первым делом, выудив из салата, отправил в рот кусок огурца. Ждало разочарование: огурец умел только пахнуть.  Островцев быстро съел картошку с котлетой, запивая кофе. Конфеты и галеты оставил на подносе, который отнес обратно на конвейер и положил на гору из девяти точно таких же подносов. Столовая к этому времени была уже пуста. В горле конвейера послышалось гудение, и посуда медленно поползла вверх.
                 Выйдя из столовой, Андрей в пустом коридоре наткнулся на Смолова.
                «Преследует меня, что ли?»
     Островцев свернул в уборную и довольно долго пробыл там, причесываясь перед зеркалом намоченной расческой.
                Смолов, к счастью, убрался восвояси.
    Андрей, почему-то чувствуя себя не в своей тарелке, прошел в ОПО, запер дверь.
     Зазвеневший телефон заставил его вздрогнуть. Покрытый пылью, забытый телефон для связи с начальством… Сколько он молчал? Пять лет?
                С пересохшим от волнения горлом старший научный сотрудник снял трубку.
                -Да.
                -Островцев, здравствуйте, – знакомо-незнакомый, глуховатый голос.
    -Здравствуйте, Александр Игоревич.
    -Зайдите ко мне, пожалуйста, на минутку.
     «Что ему понадобилось от меня?» - пронеслось в голове.
    -Да-да, Александр Игоревич, я сейчас зайду…
                «Долгие заунывные гудки – это внутри меня?».
                Островцев положил трубку; чувствуя неприятный привкус во рту, снова покинул отдел, хотя собирался хорошенько поработать, может быть, даже начать опыт с TA… Но - вызывал директор. Впервые за все время службы в ЯДИ.
                Кабинет Невзорова – тайна за семью печатями. Точнее, за тремя электронными замками и одним кодовым. Андрей поражался, как мозги сотрудников удерживают бесконечные цифры. Сам он пользовался чипами и поначалу часто путался, подолгу стоя у дверей либо лифта, дожидаясь, когда же кто-нибудь соизволит помочь ему. Чрезмерная секретность – тоже причина подозрений. Неужели новый вид энергии необходимо делать под охраной электронных сфинксов?
    -Можно, Александр Игоревич?
    -Входите.
                Невзоров стоял у стеллажа с книгами.
    -Присядьте, Островцев.
     Андрей опустился на стул рядом со столом начальника, чувствуя нарастающее беспокойство. Невзоров был мало похож на директора, образ которого возникает при самом произнесении этого слова.
     Он был настоящим атлетом: рослый, грудная клетка широкая, с ясно выраженными мышцами, мощный затылок с коротко остриженными рыжими волосами. Одет в костюм олимпийской сборной России. Невзоров мог бы сниматься в боевиках про русскую мафию…
                Александр Игоревич увлеченно изучал какую-то книгу, похоже, позабыв о посетителе. Андрей кашлянул и испугался своей наглости.
    Невзоров вернул книгу  на полку. Сел за стол, впившись в Островцева голубоватыми глазами. Лицо у директора казалось тусклым, потертым; две  продольные морщины вдоль щек придавали ему кисловатое выражение.
    -Послушайте, Островцев. Гм… Даже не знаю, как и начать…
    Сердце Андрея заныло. Невзоров достал из кармана платок. Неторопливо вытер лоб.
                -Да. Не подозревал, что когда-нибудь придется говорить нечто подобное кому-то из сотрудников Подлинного ЯДИ, - Александр Игоревич сделал движение, будто собираясь встать с кресла. – Вы, конечно, в курсе, что наша организация традиционно заботится о моральном облике своих сотрудников?
                Андрея передернуло – точно директор говорил не словами, а короткими молниями. Старший сотрудник ожидал чего угодно  –  только не разговора о моральном облике.
    -Простите, Александр Игоревич?
    -Островцев, ведь вы все прекрасно поняли: речь о той девушке, с которой вы изменяете жене.
     Краска хлынула ни лицо Андрея и тут же отступила, оставив место бледности – большей, чем обычно.
    «Они следили за нами».
    -Это мое личное дело, – глухо проговорил он, ловя убегающие глаза Невзорова.
    -Пока вы работаете в ЯДИ - личных дел у вас быть не может, – директор сделал акцент на слове «пока».
    -Где это прописано?
    -Островцев, - отчеканил Невзоров, – Еще раз тебя увидят с этой шлюхой – вылетишь, как пробка.
                Мозг Андрея заволокла пелена и, перегнувшись через стол до боли в животе, он выкинул вперед кулак – туда, к потной физиономии, враз ставшей ненавистной.
    Директор ловко отстранился и, поймав руку Островцева, вывернул ее. Андрей застонал, пытаясь дотянуться до лица Невзорова свободной рукой, почувствовал сильный толчок и вместе со стулом полетел на пол. Тут же тяжесть навалилась сверху - от двух коротких ударов по лицу Островцев потерял сознание.
                Когда пришел в себя, директор сидел за столом и вытирал лицо платком.
    -Жара, - устало сказал он. – Проклятая жара. Прямо Бангладеш. Даже кондиционеры не справляются.
                Кашлянув, Невзоров выпил воды из графина.
    -Хотите?
     Андрей мотнул головой, замычал, надевая треснувшие очки. Из разбитого носа на белый кафель капала кровь.
                -Идите, Островцев, - разрешил Невзоров, глядя, как Андрей поднимается с пола. – Идите и подумайте над нашим разговором. Хорошенько подумайте.
                -Я подумаю, Александр Игоревич, - пробормотал Андрей  и вышел из кабинета директора.
    Голова гудела, как бубен шамана, мысли свернулись в бесформенный комок. Он словно побывал в дурацком фильме либо в глупом сне: только что хотел набить морду директору, а в итоге сам оказался с набитой мордой.
    Болезненный смех сотряс Островцева.
                «Бред! Просто бред!»
                В коридоре никого не было. Прошмыгнув в уборную, Андрей смыл с лица кровь. Скомкал перепачканный халат, бросил в урну.
     Сжимая челюсти, Островцев добрел до ОПО.
                «Десять тысяч долларов», - сказала в электричке Анюта.
     Зачем ей столько? А впрочем, не все ли равно - ей нужны деньги, и ему нужны деньги, всем нужны деньги.
                «Они следили за мной. Как за крысой. За крысой! Что же это за организация?».
                Андрей присел к столу. На часах – 14.00. Как время пролетело!
    «Ничего, мы что-нибудь придумаем. Что-нибудь придумаем».
                Островцев взглянул на плотные полки с результатами опытов и в голове почему-то возникли виды Парижа, Нью-Йорка, еще каких-то городов, увиденных по телевизору и на картинках в журналах.
    «Придумаем… Завтра».
     Змеиное шипение из-под пола, казалось, одобряло его.
                Андрей взял портфель и поднялся.
    Из столовой доносился запах жаркого, но Островцев, даже не подумав об ужине, проследовал к раздевалке.  Натянул плащ и, слегка согнувшись, двинулся к лифту. Рабочий день для него закончился.

                 В вечернем сумраке подходящая к платформе электричка казалась зеленой гусеницей. Анюта, видимо, устала: не болтала, не лезла целоваться. Сидела на лавке, щелкала семечки. В автобусе она спросила, что у Андрея с лицом; он соврал, что упал с лестницы.   
                Распахнулись двери, выпустив потный, усталый люд. Когда толпа схлынула и немногочисленные пассажиры стали заходить в поезд, Анюта поднялась, пряча семечки в сумку.
    -Пошли, что ли. А то до ночи останемся.
                Они последними вошли в электричку. Двери захлопнулись.
    «Следующая станция – Малоярославец», - объявило радио.
    -Ты смотри-ка, - удивилась Анюта. – В Шемякино, что ли не остановится?
                В вагоне было совсем мало народу: две женщины и мужчина впереди, да спал на лавке бомж.
                Радио соврало: электричка остановилась в Шемякино, но вряд ли кто-нибудь вошел в вагон  с темного полустанка.
    -Анюта.
    -Ну?
    -Зачем тебе десять тысяч?
                Анюта помолчала, прислушиваясь к стуку колес, наконец, будто нехотя, сказала:
    -Я беременна. Кажется…
     Чего-то подобного Андрей и ожидал. Он вздохнул, глядя на проносящийся за окном лесок.
    -Если ты не хочешь, то не надо, - сердито сказала Анюта.
    -А? – встрепенулся Андрей.- Нет-нет, что ты! Деньги будут.
                Она улыбнулась:
    -А своей ты скажешь?
    -Скажу, - соврал Андрей.
     «Малоярославец. Следующая остановка Ерденево».
    -Ну, до завтра!
                Анютин поцелуй вкусно пах семечками.
     Она вышла из вагона, пройдя под фонарем, помахала Андрею рукой. Островцев подумал: как странно, что именно эта женщина, в сущности, совершенно ему чужая, носит в себе его ребенка.

     Кроме Андрея и бомжа в вагоне никого не было. А может, не только в вагоне, но и во всем поезде?
     Островцев смотрел на свое отражение в черном стекле и ни о чем не думал. Хотелось спать, но, боясь пропустить свою станцию, он тер глаза, зевал.
     «Следующая станция - Родинка» - прохрипел динамик.
                Андрей поднялся, прошел в тамбур. Бомж спал на лавке, раскинув в стороны обутые в раздавленные ботинки ноги. Вспомнилась похожая ночь, только зимняя. Островцев ехал тогда домой и тоже на лавке спал бомж. Кажется, в Малоярославце в электричку заскочили трое молодчиков и с криками принялись избивать бомжа ногами. Андрей ясно вспомнил свой собственный ужас и омерзение: он не посмел вмешаться, сидел, внутренне содрогаясь при каждом ударе по опустившемуся, безобразному, но человеческому телу. Молодчики выскочили на следующей станции, Островцев перешел в другой вагон, не в силах осознавать, что рядом лежит бездыханное окровавленное тело.

      Родинка едва светилась во мгле. С пригорка Андрей привычно отыскал глазами свой дом: в окнах, конечно, горит свет.

    -Галя! Андрюшка приехал! – глухо крикнула Марина Львовна.
                Андрей оставил портфель в прихожей, повесил на гвоздь плащ, и, разувшись, прошел в дом. Из кухни вышла Галя. Зеленоватые глаза смотрят тревожно. Заметила, конечно, следы невзоровских кулаков. Но матери она ничего не скажет – не станет тревожить.
    -Андрюшка, как работа? – голос Марины Львовны донесся из спальни.
    -Все хорошо, мама, спи.
    Галя спросила про ужин.
    -Поужинал на работе, - соврал Островцев. – Устал сильно...
    -Ну еще бы, - заворочалась в темноте Марина Львовна. – Целый день…
                Андрей прошел в комнату, быстро разделся, лег. Прохлада постели была приятна. В открытую форточку проникал сладковатый цветочный запах.
                Негромко, как бы извиняясь, постучав посудой на кухне, пришла Галя. Медленно разделась. Андрей даже с закрытыми глазами видел ее некрасивое, преждевременно состарившееся тело, пожухшее, бесплодное.
                «Пустоцвет», - так иногда его мать называет жену.
    -Андрюшка, - услышал он шепот и, хотя ждал, знал, что он последует, слегка вздрогнул под тонким одеялом. – Андрюшка, что у тебя с лицом?
    -Отстань, - пробурчал Островцев, переворачиваясь на другой  бок.
    Галя умолкла, но минуты через две снова зашептала – горячо, со слезой:
    -Кто это тебя, Андрюшка? Ну, скажи!
    -Отстань, я спать хочу!  
    -Тише, - испугалась Галя. - Марина Львовна услышит!
                Но Островцева уже ни о чем не надо было предупреждать: словно в зыбучие пески, он провалился в сон, а женщина рядом с ним еще долго не спала, время от времени приподнималась на постели и заглядывала в побитое лицо старшего научного сотрудника.
                                                    

9 ЛЮБОВНИКИ


                Лес шумел, как рать, поднявшаяся на бой. 
                Шли молча. Марина – впереди; ветер играл рыжими прядями.
    Я - следом, думая о своих всполохах. Островцев противен мне; противны обе его женщины, его работа и вообще весь его мир. Мир мелкий, мертвый…  Все эти люди – Андрей, Галя, Анюта, Смолов, Невзоров - мертвецы, но они умерли задолго до Дня Гнева. И все-таки мне интересно...
                Я хмыкнул, вспомнив, как Невзоров избил Андрюшку.
                -Ты чего? – обернулась Марина.
    -Да так, вспомнил кое-что.
    В зеленых глазах сверкнуло любопытство.
    -А я думала, ты не видишь всполохов.
    -Теперь вижу.
    -Расскажи.
    -Да что там рассказывать…
    Марина пожала плечами.
    -Твое дело.
    В самом деле, почему бы не поделиться с ней своими всполохами? Дело давнее, дело темное…
                Я ускорил шаг и, догнав девушку, пошел рядом.
    -В общем, это связано с Обнинском. Всполохи говорят, что когда-то я там работал…
                Она слушала, не перебивая.   
    Когда я закончил свой рассказ (почему-то выключив из него Анюту), пошел снег. Сквозь снежинки я смотрел на Марину: что она скажет? Но девушка шла молча, время от времени стирая с лица мокрый снег.
    -Надо искать убежище, - сказал я, взглянув на небо.
    -Андрей, а ведь там была еще одна женщина.
     Я вздрогнул.
    -Признайся.
     Марина схватила меня за рукав куртки.
    -Да, была, - признался я. – Как ты узнала?
    Марина засмеялась.
    -Это секрет. Она хорошая была?
    -Хорошая?
    -Ну, добрая, красивая?
                -Нет, не хорошая.
                Зеленые глаза обдали холодком.
    -Андрюшке твоему нравилась.
    -Так Андрюшка - это не я.
    Она отпустила мой рукав.
                Солнце, зашторенное метелью,  казалось блеклым пятном и все сильнее вытягивалось вдоль горизонта. Мало-помалу оно начало краснеть. Стрелки вряд ли простят нам угон вертушки, но пока  можно не волноваться: погоня в такую погоду невозможна.
     Одно плохо: снег мокро всхлипывает под подошвами, и на нем остаются синеватые следы. Две цепочки следов.
                Что-то давненько не видать игроков… С одной стороны, это хорошо - махать заточкой кому охота; с другой – странно. Нет игроков, нет стрелков, нет тварей. А кто есть?
                Джунгли приучают к тому, что жизнь - это всего лишь бег от смерти. Рано или поздно к нему привыкаешь и забываешь о том, что бежишь. Ноги-руки крепки, котелок варит – удрал, обманул, выиграл - прожил день. Нет – ну что ж…
                Однако путешествие с Мариной не казалось мне бегом. Это – путь к цели. Какой цели? Не знаю… И Марина, конечно, не знает.

                Губы пересохли – на ходу я схватил снега, пожевал. Холодные струйки побежали по горлу.
    Я совсем не чувствовал усталости. Не верилось, что не так давно рухнул наземь с двадцатиметровой высоты.
     Подумалось: а скольких игроков я обыграл? Не меньше сотни - это точно. Хотя однажды сам оказался на волоске от проигрыша. Это было у Восточной балки, где я наткнулся на игрока, свежевавшего тушу детеныша твари. Я был голоден, и туша должна была стать моей. Однако здесь нашла коса на камень: игрок с виду был жидким, а на деле оказался сноровистым и быстрым. Он полосовал меня по рукам, груди. Я не смог нанести  даже пустяковой раны. Помню, как я упал, истекая кровью, на снег. Он  придавил мою грудь коленом, приблизил заточку к шее. Помню его желтоватые глаза. Я ждал, слушая гомон Джунглей, прощаясь с Теплой Птицей, но он вдруг отпустил меня и, закинув на плечо тушу, побрел прочь.
     Почему этот игрок пошел наперекор Джунглям? Быть может, решил, что со мной расправятся твари? Не знаю. Но я запомнил каждую морщинку на желтом обветренном лице.

     Черная туча медведем ворочалась в небе. Светлая кайма на верхушках деревьев стремительно истончалась.
                -Андрей, посмотри.
                Марина указала в сторону леса, где возвышалось нечто темное.  
                 Джунгли окружили большой бревенчатый дом со всех сторон, сжимая, будто пытались его задушить: кое-где на стенах - широкие трещины. На крыше – березка. Окна блестят осколками оплавленного стекла.
    -Дача, - сказала Марина.
    -Что?
    -Дача, говорю. Бывшие отдыхали здесь, сажали цветы.
    -Знаю, - пробормотал я, отыскивая вход. Ясно, что лучшего убежища нам не найти.
     Дверь дачи сохранилась и даже была заперта. Я навалился плечом и упал вперед, вызвав сдержанный смех Марины. Из дома пахнуло затхлостью.
                В сумраке я увидел довольно широкий холл, дверные проемы. Ступая по хлипкому полу, вошел в одну из комнат.  Ржавый холодильник, плита; шаткий стол, шкаф, белеющий посудой: видимо, кухня. Марина пошарила на полке и радостно ойкнула. Из ее кулака вырос язычок огня, осветивший лицо: нашла зажигалку.
                -Молодец, - обрадовался я.
                В другой комнате – широкой, не меньше  двадцати шагов -   распавшийся диван, камин, прелое тряпье. Еще – какой-то черный покосившийся предмет.
     -Ого, пианино, - воскликнула Марина.
     Она открыла черную крышку, под которой белели клавиши.
    –Эту комнату бывшие называли – гостиная. Здесь они принимали гостей. Играли на пианино.
    Марина опустила руки на клавиши. Раздался грохот и скрежет.
    Я поспешил заткнуть уши.
    -Те, кто умел, играли, - сконфузилась девушка, закрывая крышку.– А еще -смотрели телевизор.
     Она взмахнула рукой, и я разглядел на стене за пылью и паутиной тонкий  прямоугольник.
     -А если не было гостей, они все равно садились…
     Марина порывисто села на диван, закряхтевший, застонавший.
    -Включали телевизор и смотрели.
    -Что смотрели?
    -Все. Как классно, должно быть… Огонь горит в камине…
     Марина, подперев голову руками,  сделала вид,  что смотрит телевизор – черный и пустой, как лесная яма.
    -И что, все бывшие жили в больших домах?
    -Не мешай.
    -Кончай дурачиться, - разозлился я.
                Она поднялась:
    -Ты скучный, Андрей.
    -Зато я не преклоняюсь перед бывшими.
    -А я что преклоняюсь, что ли?
     Я не ответил, разглядывая комнату: чудно как-то, ей Богу! Люди жили, принимали гостей, играли на пианино, может быть, танцевали, или как там это называлось… Ели, наверное, не крыс. Задумывались ли о том, что может с ними произойти не через сорок – пятьдесят лет, а здесь и сейчас, сию секунду? Нет, конечно, не задумывались…  А смерть могучим дыханием высадила окна, вытравила души, сожгла тела – никто и не понял, что случилось.
                -Андрей, пошли наверх. Интересно же!
     Интересно? Да, пожалуй.
                  Скользкая лестница взвизгнула под ногами, грозя обрушиться. Дом как будто привык к тишине и уединению, и, похоже, готов был отстаивать свой покой: на самом верху моя нога попала между досками, я с трудом освободился.
                На втором этаже не было окон. Марина чиркнула зажигалкой, образовав вокруг себя узкий кокон желтого света.
    -Хоть бы факел… - пробормотал я. – А ну-ка.
                Поднял с пола веник.
    -Поджигай!
                Комната осветилась, и мы увидели хозяев.
     Обнявшись, они возлежали на широкой кровати. Полуистлевшее одеяло глубоко прорисовывало кости, белые черепа соприкасались. Не знающий пощады ветер смерти опалил этих людей во время акта любви. И отчего-то казалось, что соитие, продлившееся до вечности, еще не завершено: страсть не удовлетворена, напротив, оттого, что мясо сошло с костей, стала яростней и болезненней.
     На стене – тусклый портрет. Это – они.
                Он – в военной форме, черноволосый, моложавый, веселые глаза под кустистыми бровями, породистый нос; она – хрупкая блондинка, доверчиво склонила на широкое плечо аккуратную голову, серые глаза глядят ласково и вместе с тем внимательно. Ни он, ни она не знают, что их ждет, а просто любят друг друга. И – черт побери – ведь эти бывшие оказались правы. Последнее, что запомнили его руки – ее тело, последнее, что запомнили ее губы – вкус поцелуя.
     Веник, чадя, догорел, тьма скрыла любовников.
    -Пошли отсюда, - тихо сказала Марина.
     Мне тоже было не по себе в этой комнате, до сих пор наполненной своими хозяевами, как будто ничего не произошло.
                Внизу Марина опустилась на диван. Задумалась.
    Я нашел в кухне  дрова, принялся растапливать камин.
    Когда огонь разгорелся, бросая на стены красные и золотистые блики, дом будто бы ожил. Я подумал: ведь и правда, что-то теплилось в жизни бывших!
                Сел на диван рядом с Мариной, стал смотреть на огонь.
    -Андрей.
                Голос Марины прозвучал странно: он словно бы пропитался теплом из камина. Я взглянул на нее. В глазах девушки мерцали огоньки.
    -Что?
    -Почему ты отказался от меня? Ну, тогда, в лесу?
                Я вспомнил наше знакомство: ее мольбу о помощи, мой отказ, Последний Поезд и руку, протянутую игроку, потерявшему надежду.
    -Прости… - пробормотал я. – Я не знал.
    -Чего не знал? – Марина придвинулась ко мне, стремясь заглянуть в глаза. – Чего ты не знал? Ну, посмотри на меня.
                Я медленно повернулся – ее лицо совсем близко.
    -Я не знал, что полюблю тебя.
    Казалось, поднимется буря: Джунгли обрушатся на нас, понесут, кружа, ударяя о выступы тьмы по жерлу неведомой воронки, дна у которой нет. Но случилось более страшное: руки Марины обвили мою шею, и я ощутил на своих губах горьковатый, горячий вкус ее губ.
                -Марина, - прошептал я, трогая ее волосы.
                Она прижалась ко мне. Она дрожала. Дрожал и я, не зная, что говорить, что делать, что с нами происходит.
    -Ты когда-нибудь… - выдохнула Марина. Я догадался, о чем она:
    -Нет.
    -Я тоже.
     Улыбнулась:
    -Бывшие смеялись бы над нами…
     Марина сняла куртку, стянула через голову толстый свитер.
    -Пусть смеются, - прошептал я, глядя на нее. – Пусть…
                                                                         

 10  ВАСИЛИСК ЗАШИПЕЛ



     Там, в слепой белизне, скрывался Василиск. Спустись другой сотрудник ЯДИ, Смолов, или, например, Нечаев, в святая святых ОПО, высокая конструкция, обложенная изумрудной плиткой, скорее всего, представилась бы ему не Василиском, а чем-то другим…  Андрей же, в силу начитанности и присущей его душе некоторой поэтичности, порой воображал себя древним воином, сражающимся с чудовищем.
     Василиск ждал в конце коридора, наполненного змеиным шипением, с каждым шагом становящимся все громче. Зач- чем ты идеш-шь сюда, ч-человече?
    В последний раз проверив застежки на защитном костюме, Андрей двинулся вперед по коридору.  Стекло шлема запотело – никогда он так не волновался, как сегодня, и никогда так рано не приходил в институт -  раньше всех, даже Кузьмича. Островцев приехал в Обнинск на первой электричке, и когда шел через бор к ЯДИ. У земли еще клубился не тронутый солнцем туман.
                Змеиное шипение становилось назойливее, проникало под шлем. Не помогали даже восковые беруши. Остановис – сь, если хочеш-шь жить!
                Неестественное зеленое мерцание было невыносимым. Пот градом катился по спине.
     Хотелось повернуть, выскочить на воздух, напиться холодной воды.
                Вот и Василиск… Он не свободен. Над ним - белый люк, сработанный из цельного куска сверхпрочной породы, покрытый гафниевой плиткой. Что будет, если чудище вырвется из плена, не знает никто, даже директор ЯДИ Невзоров, а уж старший научный сотрудник Островцев - и подавно. И все же именно Андрей время от времени дает Василиску свободу – куцую, как заячий хвост.
                Островцев открутил узкий клапан на люке. Замер на пару секунд перед панелью, сверкающей разноцветными кнопками. Надавил на красную. Из клапана вырвалась зеленоватая струйка.
                Краем уха Андрей слышал, что предыдущий хозяин ОПО ненароком подставился под струйку, и Василиск растерзал его.
                Чувствуя, что жар становится невыносимым и пот застилает глаза, Островцев приспособлением, похожим на сачок, зачерпнул зеленый пар. Повернулся к экрану на белоснежной стене, мерцающему под толстым стеклом. На экране – желтая кривая, под ним – большая красная кнопка. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Андрей надавил кнопку.
                Под люком заскрежетало, словно провернулись жернова чертовой мельницы, струя пара исчезла.
    Неуклюжими, в защитных перчатках, руками Андрей возвратил клапан в первоначальное положение.
    Едва передвигая ноги, направился к выходу, сопровождаемый шипением Василиска.
                «Сиди, тварь», - скрипнув зубами, сказал Андрей.

     На дне сачка поблескивали несколько зеленых капелек, будто старший научный сотрудник наловил светлячков. В защитном костюме неудобно собирать капли в пипетку, затем наносить их на cell-стекло. Островцев негромко ругался, когда пипетка, дрогнув, роняла светлячка на белую столешницу, а не в  ячейку cell-стекла. Наконец, все светляки очутились в ячейках. Андрей упаковал  cell-стекло в защитную пленку и положил на конвейер.   Теперь – в душевую и наверх.
                Он в костюме стоял под розовыми струями, думая почему-то о фильмах ужасов.  
    Выйдя из душевой, снял костюм, оставшись в тренировочных брюках и водолазке. Под мышками расплылись желтоватые круги. Босиком по прохладному кафелю Островцев проследовал в раздевалку. Морщась, стянул прилипшую к спине водолазку, бросил ее в корзину для мусора. Туда же - штаны. Похлопав себя по безволосой груди, Андрей нашарил на полу шлёпки и пошел к лифту.

                Наверху в своем кабинете Островцев наконец-то вынул беруши и еще раз побывал в душевой, на этот раз обмыв собственное тело.
                Всякий раз после Василиска, когда Андрей поднимался к себе, ему казалось, что он изменился.
                Разглядывая в зеркале посеревшее лицо, старший научный сотрудник испытывал злость: кто виноват в этой серости, если не Василиск? Василиск и Невзоров… И Галя, и Анюта, и мать. Все они, каждый по-своему, виноваты.
     Из-под пола доносилось приглушенное шипение. Андрею показалось: кто-то читает странный стишок:
                                      Пастушок, не ходи босиком!
                                      Видишь – ленты шуршат по земле?
                                      Слышишь шепот – колышется шмель?
                                      Чуешь скошенной запах травы?
                                      Пастушок, не ходи босиком.


                -Проклятая! –  Островцев размахнулся и стукнул по своему отражению кулаком. Зеркало треснуло -  из разрезанной руки пошла кровь.
    -Проклятая жизнь.
    Андрей опустился на пол. Он ходил босиком, не разглядел в высокой траве змею и теперь ее яд все глубже проникает в душу.

     Багровая вода исчезала в решетке на полу, находя дорожки в мыльной пене.
    «Что я есть? Пена! Кто-то – пенки, я – пена. Вся жизнь, как лабиринт. Лабиринт Минотавра. Лабиринт Василиска. Как выбраться? Как мне выбраться из этой ловушки?»
                Натыкаясь на стены, Андрей нашел аптечку, вылил на рану полпузырька йода. Жжение отрезвило его.
    -Ну и пусть, - прошептал Островцев, туго перематывая руку бинтом. – Черт с вами со всеми…
     К кому он обращался, кого ненавидел, Андрей осознавал смутно. Но одно было совершенно ясно –  жизнь проходит, как гроза над созревшими хлебами. Она бессмысленная и нелепая, его жизнь.
                Одевшись, Островцев подошел к конвейеру, взял запечатанный конверт – сквозь танталовую фольгу мерцают светлячки. Присел к столу. Оцепенев, пару минут таращился на крошечные частицы Василиска.
                В старшем научном сотруднике уже не было ни сомнений, ни раскаяния: в черепе словно сидел генерал, четко и размеренно командующий парадом. Андрей же – всего лишь солдат на этом параде.
    «Фаталист» - усмехнулся Островцев и, взяв клейкую бумагу, быстро и крупно написал: «Опыт с Биоатомом (23767t  по классификации UAA)».
                Сжав зубами до хруста кончик карандаша, мелкими буквами: «Незавершенный».
                Андрей отрезал надпись и аккуратно приклеил ее на конверт. Так, где портфель?
    После того, как конверт исчез в пахнущей кожей темноте и щелкнула застежка, Островцев зажмурился, ожидая рева сигнализации, секьюрити с автоматами.
    Тишь да гладь.
                Нехорошо усмехнувшись, Островцев надел плащ. 

    Андрей взглянул на часы, удивился: оказалось, он пробыл в ОПО всего полчаса. Сонно мигали таблички «Выход» и «Будь осторожен». Здесь, в холле, змеиное шипение уже не слышно. 
    «А что если?»
     Андрей повернул к кабинету директора.
                Какой код на двери Невзорова? Андрей по собственному опыту знал, что сотрудники используют совсем простые коды. Может, и директор? Дрожащим пальцем ввел четыре ноля. Щелчка не последовало. Четыре единицы – нет. Четыре двойки – бесполезно.
                В сердцах Андрей несильно ударил по двери ногой и – к его ужасу – она отворилась.
                Островцев замер на пороге. Что думает мышь, видя желтеющий в мышеловке сыр?
     В глубине невзоровского кабинета мерцали зеленые цифры. Едва слышно гудел кондиционер.
    Твердым шагом Андрей подошел к столу директора, схватил стопку бумаг с чертежами, и кинулся прочь, на ходу запихивая бумаги в портфель.
                Уже в сосновом бору, когда Островцев спешил к подходящему автобусу, в голове сверкнула мысль: если бумаги лежат так открыто, то место им, скорее всего, в туалете. Ну и пусть. До чего приятно напоследок стукнуть обидчика по скуле!
    Кроме задремавшей кондукторши, в автобусе не было никого.
    Обнинск клубился за окном потяжелевшим туманом. Изредка навстречу проносились полупустые маршрутки.
    У магазина «Продукты» стояла закрытая на замок бочка с квасом.
    «Квас хранится надежней, чем документы ЯДИ», - подумал Андрей и засмеялся. Кондукторша вздрогнула, огляделась: «Ой, уже Белкинский овраг». Подошла, строго глядя на Островцева.
    -Обилечиваемся, молодой человек.
                Показалась башня – макушку скрывают кучевые облака. К башне приварена лестница, кажущаяся сбоку лестницей в небо.
                На остановке в салон ввалилась толпа, стало шумно, пестро,  запахло  духами, потом; кто-то что-то рассказывал, кто-то с кем-то спорил. Андрей, с готовностью отвлекаясь от своих мыслей, стал прислушиваться к разговору двух стариков, присевших напротив.
    -И вот я ему говорю, - откашлявшись, продолжил старик в серой панаме, очевидно, начатый на остановке рассказ. - «Товарищ, говорю, жить-то, конечно, все хотят, но такой ценой жизнь себе я покупать отказываюсь». Он на слово «товарищ» прямо взбеленился – пена на губах, глаза – пятаки, орет: «Да я, тебя, падла партизанская, через мясорубку пропущу!». «Власть, - говорю, - ваша, пропускайте».
    -А многие ломались, становились полицаями, - вздохнул его собеседник, человек с длинным, изможденным лицом.
    -Не то слово – гестаповцам по части зверств фору давали, все старались отплатить за жизнь свою паскудную, задобрить фрицев. Знал я одного, однорукого Занько, работал на лесопилке. Пришел немец – Занько всех предал, стал убивать, насиловать, грабить…
    -А вы «Сотникова» не читали? Там это самое подробно описано.
    -Да где уж мне читать? – вздохнул старик в панаме и поднялся. – Ну ладно, Семен Иваныч, я пошел: Аксеново.

     В электричке, рвущейся к Москве, Островцев думал про стойкого партизана. Портфель жег колена, под сердцем настойчиво копошился червь сомнения, несмотря на то, что Андрей считал сами понятия – родина, патриотизм – пережитками прошлого, атавизмом, таким же, как хвост или шесть сосков у человека.
    «А старик-то остался жив», - пришло ему на ум у платформы «Победа», и это была победа над сомнениями. Как он выжил, этот стойкий партизан? Освободили свои, или, в конце концов, он уступил напору палачей? Жаль, недорассказал дед...
                За окном пронеслась лента реки.
    Теперь Андрей размышлял о деле: сейчас не начало девяностых, когда ученые, прихватив по возможности секреты отечества, драпали в Америку.  Времена кувыркнулись на триста шестьдесят градусов, и никто никому не нужен, даже тащи он на плечах атомную бомбу…
    Атомная бомба не заинтересует америкосов… Но 23767t – это не атомная бомба.
     «Станция Сколково. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Очаково».
    О, черт! Контролеры.
    Островцев вскочил и метнулся к тамбуру. Контролерша с разноцветной бляхой на груди преградила путь:
    -Куда намылился?
    -Курить.
    Андрей протиснулся мимо.
    -«Кур-и-ить» Знаю я… Взрослый мужик, а бегает! Ладно студенты, еще можно понять.
     Андрей прошел в тамбур, оттуда - в соседний вагон. Слегка пошатываясь – вперед, подальше от контроля. Ему казалось, что люди, сидящие на лавках, смотрят на него с презрением.
                Андрей не замечал, что многие поднимались и следовали вереницей за ним. Пройдя три вагона, Островцев остановился в тамбуре и, оглянувшись, обрадовался: зайцев много.
    -Ну, где они? – тревожный шепот.
    -Да вроде в четвертом.
    -До Очакова дотянем…
    -Быстро идут…
    -Придется перебегать.
    -Да уж…
     «Очаково. Следующая – Матвеевская».
     Увлекаемый толпой, Островцев выплыл из вагона и понесся по перрону к голове электрички. Рядом бежали студенты, рабочие, дачники.
    Зайцам повезло – двери закрылись, когда они уже погрузились в безопасный вагон.
     Андрей уселся на сиденье и вздохнул с облегчением.
    Теперь до Киевского можно наслаждаться покоем.

                Андрей редко бывал в Москве, и всегда она начиналась для него с Киевского вокзала, с металлической крыши-арки. Не верилось, что арка создана людьми. Нет, конечно, - ее построили великаны, легко гнущие арматуру и, как пушинки, поднимающие куски железа.
     Нельзя сказать, чтоб Островцев любил этот странный город, разросшийся во все стороны. Город шума, суеты, денег, ласковых мошенников и злых пророков.
     Непрерывный гул размягчает мозг, постоянная тревога за карманы портит карму…  Провинциал ошалело бродит по улицам, толкая прохожих и рискуя попасть под машину.

     Некоторые зайцы прыгали через турникеты, кое-кто спускался на железнодорожные пути и обходил вокзал стороной. Андрей присоединился к последним, так как прыгать в плаще неудобно.
      В подземном переходе порадовался, что ему не надо соваться в переполненное метро. Купив в автомате телефонную карту, Островцев протолкался через пышущую жаром толпу и побрел в сторону площади Европы.
                Скоро он понял, что ошибся: вокруг ни единой телефонной будки. Проклиная мобильники, из-за которых убрали таксофоны, Островцев повернул обратно, хотя мог бы через мост добраться до арбатских переулков, где наверняка найдется таксофон. Но Андрей не желал покидать площадь Киевского вокзала, тем самым как бы оставаясь дома.
                Засланцы от цветочников, караулившие у Европейского, принялись наперебой зазывать его пойти с ними и купить розы.
                «Неужто я похож на ухажера?» - подумал Андрей, протискиваясь сквозь толпу.
     Выбравшись на Брянскую улицу, он свернул в первый попавшийся переулок и тут же наткнулся на таксофон, укрытый от дождя стеклянным козырьком. В переулке не было ни души, лишь воробьи скакали на обочине тротуара.
                Андрей вставил карту в щель.
                «Карта повреждена либо заблокирована. Выньте карту» - высветилось на узком сером экране.
    -Черт! – выругался Островцев и хлопнул по аппарату ладонью. Ну почему ему всегда так везет? Раз в жизни купил карту – и та бракованная!
     Взгляд уперся в крошечный рисунок прямо под щелью на таксофоне – перевернутая кверху чипом карта. Андрей выругался, обозвав себя идиотом.
    Вставил карту как положено.
     «Приветствуем вас! У вас 50 единиц».
                Островцев замер на мгновение, не решаясь набрать номер из записной книжки. Вспомнил лицо Ираклия Водянникова, известного российского ученого, эмигрировавшего в США в нулевые.
    -Если прижмет, Андрюша, - сказал Водянников перед расставанием.- То…
                И сунул в руку своему лучшему ученику Островцеву, боготворившему Ираклия Львовича, вот эту записную книжицу с единственной записью –  7707070 – Mr. Nick Zvonsky, Moscow.
     Ну, вот и прижало.
                Андрей набрал необычный номер, где счастливые семерки уравновешивались равнодушными пустотами нулей. Чего он боялся больше: того, что номера не существует – времени-то утекло столько; или того, что ему ответят?
     Ему ответили:
    -Хеллоу?
    -Гуд монин, мистер Звоньский. Ай эм, - Островцев мучительно подыскивал слова, во рту пересохло. – Ай эм рашен скайнс… сайенс жобер… джоуббер… Май нэймс Островцев.
                На другом конце провода засмеялись и Андрей, к своему облегчению, услышал русскую речь с едва заметным акцентом:
    -Говорите по-русски, мистер Островцев.
    Ответивший снова засмеялся, но Андрей не обратил внимания на это и горячо заговорил, прикрывая трубку ладонью:
    -Вам нужно встретиться со мной, мистер Звоньский.
    -С чего вы взяли?
    -Нужно. Это очень важно.
                Звоньский замолчал, раздумывая. Андрей с тревогой смотрел на экран, равнодушно отсчитывающий в обратном порядке  единицы на его карте –   осталось всего 30.
    -Откуда у вас этот номер?
    -Мне дал его Ираклий Водянников.
     Дыхание Звоньского на мгновение зачастило. Андрей понял: имя эмигранта мистеру кое о чем говорит.
    -Что вы можете мне предложить?
    Островцев понизил голос до шепота.
    -То, что мой учитель Ираклий Львович называл «гуд бай, Америка».
    -Завтра в десять,  ресторан «Крабби» у Никитских ворот, - сказал американец.
    -Завтра не могу.
     Голос Звоньского стал капризным:
     – Хорошо. Когда?
    -Сегодня, сейчас. И не в ресторане, а в вашей машине. У вас ведь есть машина?
    -Хорошая шутка, мистер Островцев, -  отозвался Звоньский. – Куда подъехать?
                Андрей задумался, бросил взгляд на экран таксофона: «10 единиц, 9 единиц…»
    -Брянская улица, напротив «Тайской утки».
    -Людное место, - раздумчиво проговорил Звоньский. – Как мы вас узнаем?
                «Мы? – мелькнуло в голове Островцева. – А, черт с ним! Мы так мы».
     -Белый плащ, в руках черный портфель.
      Трубка пискнула, на экран выскочила надпись: «0 единиц. Выньте карту. Карта непригодна».
    Андрей последовал совету.

     Через стеклянные стены «Тайской утки» виден основной зал с сидящими за столиками немногочисленными посетителями и официантками в пестрых туниках; часть кухни, где желтолицый повар кромсал что-то на разделочной доске.
     Жарко…
                Андрей приглядывался к паркующимся машинам, в первую очередь, обращая внимание на крутые авто.
     Однако кратким сигналом к нему обратился не «мерс» с мигалкой, а неприглядного вида «черри».
    В машине сидели двое.
     Сделав удивленное лицо, Островцев указал пальцем себе на грудь: «Вы мне?».
     «Черри» повторно просигналила.
     Осмотревшись, Андрей приблизился к машине. Задняя дверца открылась, он сел в пропахший сигаретами салон.
     За рулем – плешивый мужик с бакенбардами. Кожа в синеватых прожилках, глаза прищурены; одет в белую рубашку, тщательно выглаженную. Второй – молодой, скорее всего, иностранец.
    -Здравствуйте, - сказал Андрей. – Мне нужен Звоньский.
    -Это я.
    -А он? – Андрей кивнул на молодого.
    -Кирк Салливан, ваш коллега из института штата Мэн, – представил Звоньский,  вытирая платком лысину.
                Услышав свое имя, Салливан встрепенулся, уставился на Звоньского. Тот что-то сказал по-английски.
    Островцев расстегнул портфель, протянул Звоньскому три первых листка из бумаг Невзорова. Звоньский, даже не взглянув, переадресовал Салливану. Американец с ленцой взял листки.
    Через мгновение стало ясно: удар нанесен в не прикрытую метафизической броней область. Лоб Салливана покрыла испарина. Ученый что-то сказал Звоньскому, но тот будто бы не услышал, лишь процедил сквозь зубы фразу, оказавшуюся знакомой Островцеву: «Не паникуйте».
     Звоньский повернулся к Андрею.
    -У вас, я полагаю, и образец есть?
    -Есть.
     Глаза у этого человека вдруг стали  жесткими.
    -Покажите.
    Андрей пожал плечами и вынул из портфеля танталовый конверт. Салон машины  наполнился зеленоватым сиянием. У Салливана вырвалось:
    -Fuck.
    Островцев спрятал конверт.
    -Сколько вы хотите?- небрежно осведомился Звоньский.
    «Кто он по национальности – русский или еврей? – подумал Островцев. - А может, поляк?»
    Вслух, неторопливо:
    -Миллион.
                Звоньский  посмотрел на Андрея, как на паучка, спускающегося в турку с кипящим кофе.
    -Вы ввязались в опасную игру, мистер Островцев, - процедил он, едва заметно шевеля тонкими губами. – Гораздо опаснее круга первого. Солженицына ведь читали?
    -К черту Солженицына. Миллион.
     Салливан шуршал листками, что-то бормотал и, когда Звоньский рассмеялся, не поднял головы.
    «Привыкли тандемом скупать чужие секреты, - со злостью подумал Островцев. - Торгаши!»
    -Не стоит играть, ох, не стоит, мистер Островцев, – выдавил Звоньский. – Вы не хотите встретиться с Невзоровым? Можем организовать.
     Если бы он с ходу, без предупреждения, ударил Андрея, тот не изумился бы так.
    -Вы знакомы с Невзоровым?
    -И очень близко, – лицо Звоньского окаменело, глаза по-волчьи вспыхнули. Он сунул руку между кресел и выудил увесистый черный пакет.
    –Здесь сто тысяч. Берите и считайте, что повезло. Времена, мистер Островцев, повернули, и повернули круто. Вы молоды, и этого, видимо, не заметили...
     -Заметил, - тихо сказал Андрей, взял пакет и опустил на дно портфеля.
     Досье Невзорова и конверт из фольги он положил на сиденье рядом с собой: Звоньский следил в зеркало заднего видения. Не произнеся ни слова, старший научный сотрудник выбрался из машины и, не оглядываясь, направился к переулку. Купил в кассе билет, не желая бегать по электричке от контролеров, когда в портфеле сто тысяч долларов.
                «Сто тысяч долларов» - три слова перекатывались во рту, как леденцы.
                Вспомнив волчьи глазки Звоньского, Андрей встревожился. Раскрыл портфель, надорвал черный пакет. Зелень бросилась в глаза. Островцев никогда прежде не видел доллары, но сразу догадался: они.
                За окном перелистывались подмосковные пейзажи.
                Эйфория прошла. Андрей начал подозревать, что стал пешкой в чьей-то игре: пешку побили ферзем и щелчком убрали с доски.
    Вспомнились дрожащие пальцы Салливана: что же тот обнаружил в бумагах Невзорова?
    Невзоров! Островцев побледнел: а вдруг директор ЯДИ нарочно оставил кабинет открытым?
    «А может, Невзоров и избил меня нарочно? Спровоцировал?»
    Рубашка прилипла к спине.
    Бред. Невозможно так все подстроить.
    А вдруг – возможно? Если знать,  за какие ниточки дергать… Неужели его, Островцева Андрея Сергеевича, столь подробно изучили? Безапелляционно, грубо, как препарированного лягушонка?
    Андрею стало страшно. Захотелось швырнуть портфель с валютой в окно.



11 ЕШЬ АНАНАСЫ



                Стук босых ног по деревянному полу.
    -Ты чего?
    -Холодно, хочу камин затопить. Погреемся напоследок.
    -Ну, еще бы не холодно, ты же голая.
                Марина засмеялась, перенося огонек зажигалки на березовую кору.
    Я смотрел, как лучи утра, проникая в окно, обшивают силуэт сидящей девушки светящейся нитью. Вдруг острая зависть к бывшим пронзила меня: как жаль, что в жизни моей никогда не повторится это утро!
                Шаги босых ног, солнечный луч, тепло постели, ненавязчивый шорох леса, обступившего дом. Чаша радости выпита большими глотками до дна. Мне же, игроку, убийце, досталась случайная капля. Но в этой капле не радость, в ней – счастье. Спасибо, Джунгли.
     Огонь заплясал в камине.
     Марина поднялась, увидев, что я смотрю на нее, потянулась, поднявшись на цыпочки, отбросила с лица волосы.
    -Красивая?
                Я засмеялся, протягивая к ней руки. Она на цыпочках вошла в мои объятия. Наши губы встретились, и опять все случилось, как и накануне ночью, – трепетно, радостно.

                 Солнце слепило глаза. С деревьев падали сосульки. Зима вернется, но пока – весна.
    -Марина.
                Она обернулась, подождала, пока я догоню ее. Пошли рядом.
    -Смотри, какое солнце.
    -Да, - она зажмурилась.
    Я поправил ремешок автомата.
    -Слушай, а почему на Поляне ты выбрала меня?
    Выстрел зеленых глаз.
    -Ты не похож на других.
                Марина взяла мою руку.
    -Посмотри, какие тонкие у тебя пальцы - они совсем не загрубели от жизни в Джунглях.
                Я невольно усмехнулся.
    -Ты чего?
    -Знала бы ты, сколько этими руками я пригвоздил игроков… А единственный игрок, одолевший меня, был похож на обтянутый  кожей скелет…
     -Расскажи, – загорелась она.
                Пришлось рассказать, как мне оставили Теплую Птицу у Восточной балки.
    -Наверное, игрок решил, что твари доделают начатое им, - вспоминая желтолицего, проговорил я.
    -Нет, - Марина покачала головой.- Он просто пожалел тебя.
    Я пожал плечами.

                Весна, и правда, оказалась короткой. Небо заволокло тучами, пошел снег.
                Железная дорога снова извивалась перед нами.
                Почему мы не остались в доме с камином? Почему собрались и ушли?
                Я сплюнул на снег: что осталось за спиной, того не существует – это и есть Джунгли.

                Вынырнув из лесу, к железной дороге прикорнула испещренная колдобинами автодорога, посреди которой замер фургон - черная развалюха, напоминающая оскалившую зубы тварь.
     Марина свернула с насыпи.
    -Ты чего?
                Она не ответила, коротко махнула рукой.
                На фургоне – едва заметная картинка: румяная женщина подает такому же румяному мальчику тарелку с чем-то желтым.
     -Андрей, помоги.
                Я обошел грузовик. Марина боролась с металлической створчатой дверью – ржавые чешуйки летели на снег из-под ладоней.
    -Зачем тебе это?
    -Помоги.
    Я вцепился в створку.
     -Погоди, Марина. Пальцы оттяпает на хрен. Отпускай!
     Едва приоткрытая дверь снова захлопнулась, снег вокруг нас порыжел.
    Я отлучился в лес, вернулся с толстой палкой. Марина сидела на корточках, чертя пальцем по снегу.
    -Как думаешь, что там? – она кивнула на дверцу.
    -Посмотрим.
                Вставив рычаг в щель, надавил что было силы. Поначалу не чувствовалось ничего, кроме равнодушного сопротивления металла, но затем – щелчок, и дверь распахнулась, да так резко, что я едва успел отскочить в сторону.
                Марина охнула.
                Фургон был доверху набит продолговатыми ящиками, целыми и невредимыми.
                Я залез внутрь и выкинул наружу один ящик. Ударившись, он распался.
     -Ананасы, – воскликнула Марина.
                Это слово породило всполох в моей голове: празднично накрытый стол, елка, украшенная гирляндой, включенный телевизор. Андрюшка хмуро ковыряет вилкой в тарелке, рядом с ним – Марина Львовна. Входит Галя – в руках у нее зеленая банка.
    -А посмотрите, что я припасла! Ну-ка, Андрюшка, открывай!

                -Открывай скорее, Андрей, - взмолилась Марина.
     Достав заточку,  я срезал крышку на зеленой банке: желтые кубики, залитые белесым соком.
    -Какой запах!
    -Держи, - я протянул банку Марине. Она отпила сока.
    -Вкусно.
    Взяла пальцами желтый кубик, стала есть.
    Я открыл банку для себя.
    Правда, вкусно. Но мясо лучше… Оно дает силы.

     -Неплохо, - сказал я, отшвырнув пустую банку. – Бывшие, наверное, по праздникам это ели?
                Марина наморщила лоб:
    -Не знаю… Кажется, на праздник они ели свежие ананасы… Ну, то есть… Богатые ели свежие каждый день, а бедные – на праздник.
    -А это тогда для кого? – я кивнул на коробки.
    -А это, наверное, для бедных – на каждый день. Или, может, для путешественников - таких, как мы. Не знаю. А почему ты спрашиваешь?
    -Всполох, - я замялся. – Похоже, Андрюшка открывал эти банки по праздникам.
                Пару секунд Марина смотрела на меня, потом рассмеялась.
                -Выходит, у тебя сегодня большой праздник.
                Для нее Андрюшка и я – это одно и то же…

                 Тишину нарушал лишь скрип снега под ногами. Автодорога свернула в лес. Все чаще попадались КТСМ, разрушенные или уцелевшие. В чащобе замелькали остовы каких-то зданий.  
                 Но вот тишина разрушилась, отступила перед настойчивым гулом.
                 Между тем мы добрели до моста. Река неторопливо гнала куда-то темную воду.
                За мостом рельсы поворачивали и вдруг обрывались. Впереди, все еще на значительном расстоянии, застилая солнце, - высилась  ржавая стена, оттеснившая Джунгли, уходящая за горизонт.
    -Московская резервация, - прошептала всезнайка-Марина, положив руку мне на плечо.



 12 НЕВИДИМЫЕ СТРЕЛЫ




    В Малоярославце палило солнце, плавился асфальт на платформе. Молодая пара, дожидаясь электрички на Москву, кормила хлебом голубей, слетающихся отовсюду. Хлопанье крыльев, воркование.
     У синего, похожего на терем, вокзала старушка продавала пирожки, но немногочисленные пассажиры, мучимые зноем, не хотели пирожков, а хотели пить.
                Островцев купил в ларьке небольшую бутылку газировки и тут же выпил, наслаждаясь. Помнится, в детстве он любил лимонад и, когда мать возила его в Обнинск, просил: «Мама, купи «чебурашку». Мать сердилась:
    -Потом по туалетам тебя таскай!
    Но все-таки покупала.
                Опустив бутылку в урну, Андрей двинулся через привокзальную площадь. Таксисты, поджидающие пассажиров у потрепанных «жигулей» и «волг», окинули ленивыми взглядами: «Нет, не поедет»; лишь один – порядку ради – окликнул: «Парень, в Медынь?».
                Островцев проследовал мимо таксистов, мимо автобусной остановки, гудящей народом.
                Улицы Малоярославца широки и пустынны.  
                Многоэтажек здесь немного и почти все – новые.
                Сразу за памятником героям 1812 года – частный сектор, полукольцом огибающий центр города.
                Идя по пустынной улице, где низенькие скромные домики перемежались с огороженными высокими заборами коттеджами, Островцев задумался о стремлении людей даже здесь, в ста тридцати километрах от Москвы, жить по - столичному.
     За его спиной раздался рев моторов. Мимо, подняв пыль, пронеслись два тяжелых мотоцикла. Татуированные бородачи, закованные в кожаные безрукавки, за спинами – длинноногие девицы, волосы трепещут, будто флаги.
                Островцев вспомнил:  летом в Малоярославце проходит байкерский слет. Любители мотоциклов, природы, пива и девочек съезжаются сюда отовсюду, преимущественно из Москвы.
                «Отдыхают люди», - позавидовал Андрей.
                У одного из коттеджей его напугала собака, молча высунувшая из-под забора  безухую морду. Залаяла, обнажая клыки.
                «У, зверюга, – подумал Островцев. – Понавыводили, сволочи».

                Дом Анюты прилепился у дороги к глубокой чаше оврага, дно которого -  луг, изрезанный рекой. Там-то и тусуются байкеры. Неподалеку от дома церквушка – маковки сверкают на солнце.
                 Увидев человека, млеющая от жары дворняжка вскочила, хрипло залаяла,  загремела цепью.
     Андрей вошел в калитку. По тропинке - мимо кустов смородины и крыжовника - к дому, сложенному из добротных осмоленных бревен.
    Надавил кнопку звонка.
    За дверью раздался треск, затем - голос:
    -Сейчас!
                Дверь открыла женщина лет шестидесяти. Лицо широкое, глаза слегка раскосые, домашний халат открывает сильные руки в разноцветной сетке кровеносных сосудов.
    -Вам кого? – спросила женщина, без любопытства рассматривая Островцева.
    -Я к Анне Владимировне.
    -А ее нет.
     Андрей  глядел на женщину, ничего не говоря и не торопясь уходить.
    -Ну, пройдите, - вздохнула та. - Подождёте… Вы, наверно, с ее работы?
    -Да, - соврал Андрей, переступая порог.
    -Так может – передать что? Оставляйте смело – я мама ее.
    -Нет, - Островцев замялся. – Мне бы лично…
     Здесь было царство запахов – приятных и не очень. Андрей уловил запах шалфея,  свежего огурца, петрушки, а еще кошки и картофеля в мундире.
     Он опустился на лавку в углу – грубую, деревенскую. На окнах занавески с бахромой, на столе – букет полевых цветов.
     Мать Анюты присела к столу. Жужжала, билась в стекло муха. Пришла кошка, растянулась на полу посреди комнаты; ходики на стене лениво тикали. Молчать стало неудобно, и Островцев собрался заговорить о погоде, но женщина опередила.
    -Чаю не хотите?
    -Нет, спасибо.
    -Да, в такую жару лучше квас… Да вот нету квасу. Хоть бы уж дождик, что ли, пошел.
     Андрей кивнул.
    -Земля как камень… Огурцы завяли совсем. А вы сами откуда?
                Островцев наклонился, погладил кошку, подошедшую к его ногам.
    - Я на станции Родинка живу.
    -О, так вам еще дальше ездить, чем Анюте, - на лице женщины мелькнуло  сочувствие и вместе с тем незлобивое ехидство. – Рано, наверно, встаете?
    -В пять.
    -Ах-ах, - всплеснула руками женщина.
                Кошка метнулась под лавку, выскочила с мышью и скрылась в чулане.
    -А вы бы сняли комнату поближе.
    -Дорого.
    Андрею стало скучно.
    -Да, дороговизна.
                Залаяла собака. Женщина посмотрела в окно.
                «Идет», -  мелькнуло в голове Островцева, и ему стало не по себе: придется ломать комедию перед матерью Анюты.
                -Идет Анна Владимировна? – спросил он.
    -Не, соседка в магазин.
                Андрей поднялся с лавки.
    -Тогда я, пожалуй, пойду. Завтра на работе переговорим.
    -А может, спуститесь на поле? Она ведь с жильцом нашим пошла этих самых байкеров смотреть.
                 Андрей встрепенулся.
    -С жильцом?
    -С жильцом. Мы ведь уже три года как сдаем комнату.

                За извивами грунтовой дороги, слегка присыпанной гравием, ревели мотоциклы и слышались крики.
    Вроде бы совсем рядом, но на деле Андрей уже пару раз останавливался передохнуть:  идти под уклон тяжело, приходилось сдерживать ноги, невольно стремящиеся к бегу.
    Даже здесь, вблизи реки, где земля постоянно подмывается разливом, некоторые умельцы умудрились построить коттеджи. Так и казалось: сейчас дом съедет с фундамента и поползет вниз.
                 У колонки Андрей напился холодной, ломящей зубы воды. Пожалел, что выбросил бутылку из-под лимонада, - можно было бы наполнить.
                «С жильцом? С жильцом! И ведь -  ни гу-гу! «Живу с мамой»!».
     Ручка чемодана жгла кисть. Островцев подумал о ребенке, зародившемся в этой Анюте и тем самым привязавшим его к ней. Он ужаснулся, поняв, что почти ненавидит и Анюту, и ее ребенка.
                 Моторы ревели, девицы хохотали. Бородачи в черных банданах, скинув косухи, выписывали на «харлеях» круги по черной поляне.
                 Кто-то пытался пересечь речку на «Запорожце».
                В небе парил треугольник параплана с едва заметным человечком, а на пригорке сгрудился палаточный лагерь.
     Андрей понаблюдал за лихими трюками бородачей и, не обнаружив в толпе Анюты, направился к реке.
    И тут же увидел ее, - розовую, сисястую, хохочущую.
    Она не замечала никого, кроме  черноволосого мужика, - мощный торс, горбатый нос, белозубая улыбка от уха до уха.
     Свернув в заросли ивняка, Островцев наблюдал за купающимися, стиснув зубы. Когда Анюта и черный начали целоваться, Андрей повернулся и через кусты побрел вдоль реки в сторону дороги, задевая портфелем росистую траву.
    «Шлюха ебаная! Потаскуха! С чуркой спуталась!»
     Островцев и не подозревал, что способен на такую злость, тем более из-за Анюты. Эта злость была сильнее его и искала выхода.
                Андрей остановился.
                Убить Анюту, утопить, чтоб захлебнулась грязной водой, проклятая тварь!
                Но не сделав и десятка шагов в обратном направлении, Островцев  понял: возможная история, с убийством, со скандалом, не для него, потому что он - трус. Просто трус.
    Безжалостный в своей простоте вывод ошеломил Андрея. Он покачнулся, и если бы не подвернувшийся ствол дерева, полетел бы с обрыва в реку. Сухие рыдания сотрясли его грудь. Прислонившись к плакучей иве, Островцев  плакал из-за женщины, которую никогда не любил.
    Неподалеку ревели мотоциклы, визжали купающиеся девицы, пьяно горланили байкеры.

    Бомбила остановил «волгу» у железнодорожной платформы в Обнинске. Повернул к Андрею загорелое лицо.
    Островцев полез в карман плаща. Так. Банка пива. Денег нет.
    Бомбила нахмурился.
    -Секунду, - сказал Андрей.
    Поставил на колени портфель, расстегнул. Повернулся спиной к водителю.
    -Держи.
    Бомбила вытаращился на протянутую купюру.
    -Сдачи нет.
    -Не надо сдачи.
    Островцев вылез из машины. Горят фонари, вокруг маршруток и автобусов – вечерняя суета. Свистя, проследовал экспресс на Калугу.
    Андрей открыл пиво, хлебнул. Третья банка за вечер… Он постоял, глядя, как мечутся у фонаря мотыльки, и вернулся к припаркованной «волге», в которой шумело радио.
    -Слушай.
    Бомбила крутанул регулятор звука.
    -Да?
    -Есть тут ночной клуб?
    -Есть.
    -Вези.
    Островцев уселся рядом с водителем, пиво из банки выплеснулось на пол.


    CRAZY HORSE - точно великан накарябал красными чернилами. Перед входом  – искусственные пальмы, освещенные зелеными фонарями.
    Андрей открыл массивную дверь и вошел.
                В холле, задрапированном синим бархатом, стоял секьюрити. Приглушенно звучала музыка.
                -Сегодня по приглашениям, - неприветливо сообщил охранник.
                Островцев протянул заранее заготовленную купюру. Секьюрити спрятал ее в нагрудный карман, пожал плечами:
                -Проходите.

                Музыка оглушила. Казалось, она доносится отовсюду, даже из-под пола, на котором танцевали в полутьме какие-то люди. Помещение пронизывали мечущиеся лучи изумрудного, красного и желтого цвета. По обе стороны танцпола – прозрачные шары, подсвеченные прожекторами, в которых извивались под музыку голые девушки.
                 Пахло сигаретным дымом и духами. Андрею стало не по себе: он раньше не бывал в подобных заведениях. Заметив бар, направился к нему, сжимая в запотевшей ладони ручку портфеля.
                -Что будешь? – крикнул бармен.
                -А что … посоветуешь.
                -Это зависит от того, есть ли у тебя бабки.
                «Бабки? А, деньги…»
                -Есть бабки.
                -Тогда – мохито.
                -Давай.
                Бармен занялся приготовлением коктейля. Андрей повернулся к танцполу.
                -Скажите, горячо? - закричал кто-то. Толпа ответила мужскими и женскими возгласами.
                -Ледиз энд джентльмэнз, дамы и господа, разрешите представить вам. Ди-джей Солярррррис!
                Танцпол зашелся в экстазе.
                -А ю рейд?
                Музыка - громче и быстрее.
                Андрей уловил запах мяты, повернулся к бармену.
                -Твой мохито.
                Принял холодный бокал, взял в губы трубочку. Отпил. Ого! Приятно.
                -Еще.
                Бармен ухмыльнулся.

                -Слушай, я вижу, ты здесь впервые, - бармен, перегнувшись через стойку, смотрел на Андрея. – А бабло у тебя водится.  
                Островцев кивнул.
                -Водится, да. Эта сука с жильцом спуталась. Шлюха.
                Андрей сбивчиво рассказал бармену про Анюту; тот слушал вполуха.
                -Слышь, братан, тебе надо расслабиться, - крикнул он, когда Андрей умолк. – Возьми вот это.
                Протянул Островцеву белый кружочек. Таблетка.
                -Что это?
                -Это – кайф. Проглоти, узнаешь.
                «Наркота», - мелькнуло где-то на окраине сознания. Андрей поднес таблетку ко рту, замер на мгновение и проглотил.


                Ему казалось, что он чувствует себя ясно, не ощущая ничего, кроме эйфории. Но главное, в нем появилась внутренняя сила. Волшебное ощущение. Оставив портфель у бара, Андрей шагнул на танцпол.
                Лучи музыки пронизывали его насквозь.
                Островцеву стало жарко, он сбросил плащ, оставшись в рубашке. Чьи-то руки обнимали его, и он обнимал кого-то.
                Люди, что танцевали вместе с ним, были в эту минуту самыми близкими для Андрея, самыми родными. Ему хотелось сделать что-то для них. Достать с неба луну, повернуть время вспять, остановить память…



                Он, пошатываясь, сошел с электрички на темной платформе.  Родинка, его полустанок. Мрачно и тихо: окна не светятся, не слышно густого шума лесопилки.
                 Посмотрев, как гаснет вдали желтое пятно поезда, Андрей побрел по знакомой улочке – серой, как шкурка мыши.
 «Уходи – и дверь закрой,
  У меня теперь друго-ой
  Мне не нужен больше
            Твой…»!

                Прогорланил хрипло:
                -Номер в книжке записной... - и умолк, почувствовав напряжение, повисшее над спящими домами.
                Больше не порываясь петь, Островцев добрался до своей двери, сильно и резко постучал.
                Окна разом засветились, дом зашелестел голосами, зашуршал шагами.
                -Андрюша, почему так поздно?
     С распущенными седоватыми волосами Галя походила на ведьму. Андрей вошел в круг света, Галя осеклась, потом заговорила – быстро-быстро, со слезой в голосе.
                -Андрюшка, да что это? Да кто это? Где твой плащ? Что с лицом? Ну, говори! Что с тобой? Где ты пропадал?
                Она зарыдала, некрасиво искривив рот, ухватилась тонкими руками за Андрея, несильно встряхнула.
    -Отойди, пустоцветная, - сказал Островцев и, отстранив ее, прошел в дом. Наткнулся на испуганные глаза матери.
    -Ты что, пьян? – проговорила она.
                Андрей и сам не знал - пьян он или трезв. Пил? Кажется да, пил. А может, и не пил…
                Пробурчав что-то сквозь зубы, он завалился на диван и тут же захрапел, не слыша  рыданий Гали и болезненно-убедительного голоса матери:
                -Ну что ты, детка? Ну, какая ты пустоцветная? Он просто пьяный! Пьяный дурак!
                Портфель Островцев из руки не выпустил, точно боясь, что отнимут.
                Вот только застежка на портфеле была расстегнута, крышка раскрылась, обнажив пустоту.

                К счастью, ни Галя, ни Марина Львовна не донимали Андрея расспросами о том,  почему он перестал  ездить на работу.
                С неделю Островцев ждал визита гостей - Невзорова или кого посерьезней; поднялся на чердак, отыскал охотничье ружье, почистил, смазал, зарядил.
                Тишина.
                Анюта, сто тысяч, жадный блеск глаз торгаша Звоньского, Crazy Horse мало-помалу стали казаться Островцеву сном – гадким, унизительным сном. А реальность… Реальность – это испарина на лбу Кирка Салливана, изучавшего секретные документы Невзорова.

                Островцев жадно просматривал выпуски новостей.
    Дикторы наперебой рассказывали про перезагрузку в американо-российских отношениях.
                Вскоре караул у телевизора наскучил Андрею.
                Конверт из танталовой бумаги, 23767t… Будь что будет…
                А вдруг и вправду, времена поменялись, (кажется, так сказал Звоньский).
                Островцев стал помогать Гале по огороду: окучивал картошку, собирал в банку колорадских жуков, срезал пасынки с помидорных кустов.

                 Однажды ранним утром Андрей вышел из дому.
                 Зябкий воздух щекотал лицо, влажно шевелился в низинах, скучиваясь в белые подушки.  Высокая трава хлестала по сапогам с длинными голенищами, делала их блестящими и чистыми. Сапоги Андрей нашел на чердаке – оказались впору. Там же был и прорезиненный зеленый плащ с крупными золотистыми пуговицами.
                Островцев не помнил, когда последний раз был в поле: для него оказалось в новинку  и легкое головокружение от предрассветного воздуха, и краски восхода, с каждым мигом все более многообразные, и резкий вскрик какой-то птицы, и журчание спрятавшегося в траве ручья…
                Андрей засмеялся от переполнившей его радости.
    Бегом спустился с заросшей луговыми цветами кручи, вброд преодолел  звонкую речушку и очутился в лесу.
                Вдохнул полной грудью. О, Боже!
    Как жалко, как обидно ему стало за то время, что он провел в подземном мешке под названием Подлинный ЯДИ!
    Вот паучок, повисший на тонкой ветке.
    -Ты умнее меня, - прошептал Андрей пауку, но тот не понял и спрятался в листве.
     Деревья замахали ветками, словно приветствуя нового берендея. В прохладном сумраке таилась земляника. Где-то стучал дятел.
                Лес понемногу спустился в низину, земля стала влажной, но не вязкой; все чаще попадались сгорбленные низкорослые березы и замшелые пни.
    Андрей, почувствовав усталость, присел на пень.

    И вдруг...
    Солнце будто взорвалось перед изумленными глазами Островцева, покрыв небо ровным оранжевым налетом, тут же покрасневшим. Налетел ветер – колючий, знойный, швырнул в лицо несколько осенних листьев с красными  жилками.
    Миллионы невидимых стрел со всех сторон летели к Андрею, безжалостно втыкаясь в тело, проникая в легкие, причиняя нестерпимую боль. Островцев встал было с пня, но тут же упал на колени: носом хлынула кровь. Он захрипел, схватился руками за горло,  тщетно пытаясь избавиться от стрел, рухнул лицом в пожухлую траву.  Листья равнодушно сыпались на него.
                                                        

13 БЕЛЫЙ ОЛЕНЬ



    Я глядел на бесконечную стену, не в силах произнести ни слова. В Джунглях я слышал  россказни о резервациях, но не верил в них. И вот резервация передо мной.
    -Что это? – повернулся к Марине.
    -Я же сказала, Москва - самая большая резервация в Джунглях.
     Ветер поднял с земли снег, заслонивший от наших взоров Москву. Когда вихрь угомонился, Марина уже направлялась к резервации.
    -Марина, - я догнал, преградил ей путь. – Нам не стоит туда соваться.
    -Почему, Андрей?
    -Вспомни, что было в Калуге.
    -Это не Калуга.
     Марина рукой отстранила меня.
    Я посмотрел, как удаляется ее фигура, сплюнул на снег и побежал следом.
     -Подумала было, что ты не пойдешь, - улыбнувшись, сказала Марина, когда я поравнялся с ней. - Хотела поворачивать обратно.
                Я хмыкнул – что тут скажешь?

    Небо скукожилось.
    Вблизи стало понятно, что стена сооружена из кубов, плотно подогнанных друг к другу. Каждый куб – несколько спрессованных автомобилей.  
    -Пойдем, я знаю, где лазейка.
    -Ты что, уже была здесь? –  удивился я.
    -Я родилась в Москве.
    Вот оно что!
    -А как же тебя занесло в Джунгли?
    -По глупости.
     Я умолк, пораженный простотой ответа.
    Марина нетерпеливо махнула рукой, мы двинулись вдоль стены.  
     Когда началась метель, я заволновался: скоро ночь и здесь, на открытом пространстве, нам придется худо.
    -Что ты ищешь, Марина?
     Она повернула ко мне щеку, облепленную снегом. В глазах растерянность.
    -Белого оленя.
    -Чего?
                Отмахнулась и побежала вдоль стены, задрав голову.
     Черт возьми, она что, свихнулась?
    -Надо искать убежище – скоро стемнеет!
     Метель скомкала мои слова, пригвоздила к земле крупными снежинками. И тут я увидел белого оленя: в один из кубов попался белый автомобиль,  причудливо изогнувшийся под прессом.
    -Вон он, твой олень! – закричал я.
                Марина вынырнула из метели.
    -Отлично, Андрей.
    Под оленем, став спиной к стене, она отсчитала девять шагов вперед. Руками расчистила снег.
                -Что стоишь? Помоги!
                Ржавая крышка с надписью «Мосводоканал», прихваченная кое-где льдом, поддалась не сразу.
                Облако пара поднялось из черной дыры. Запах плесени, болота. Узкая лестница ползет вниз, цепляясь за стену бетонного колодца, дна которого не видать.
                Этот колодец ведет в резервацию… Резервация! Оживший бред игрока. Неужели я попаду в нее?
                Марина ступила на лестницу, стала спускаться. Совсем исчезла из виду…
                -Андрей?
                Голос нетерпеливый, недовольный.
    Иду.
    Я полез в колодец.

    -Марина.
    -Тс!
     Тонкий палец прижался к моим губам. Колодец привел нас в широкий тоннель.
    -Здесь лучше тихонько. Пошли!
                Держа меня за руку, Марина двинулась вперед. Под ногами хлюпала вода.
                Мало-помалу мои глаза стали кое-что различать в темноте.
    Тоннель со щербатыми сводами, ржавыми балками. С потолка – вечный дождь.
     Из тоннеля вышли в просторный зал с колоннами.
    -Метро, - глухо сообщила Марина. – Осторожно, лестница.
                Мы взобрались на каменную платформу. Из-под поддерживаемого колоннами купола шел дождь, звонко стуча по граниту. Напротив нас остановился поезд.
                Марина подошла к одному из вагонов, встав на цыпочки, сняла что-то с крыши. Щелчок – и у нее в руках возник сноп света.
    -Мой тайник, – сообщила Марина, направив фонарь мне в лицо.
    -Прекрати, - сказал я, заслоняясь рукой.
     Она повернула луч в сторону: я увидел в вагоне поезда пассажиров. Видимо, из-за высокой влажности или по какой-то иной причине они сохранились гораздо лучше, нежели встреченные нами в Джунглях и в Калуге бывшие. Время сделало фотографию себе на память: перегруженный вагон метро, кто-то из пассажиров тревожно смотрит на часы, кто-то читает, кто-то спит.
    -Пойдем, Андрей.
                Луч переметнулся на залитый водой пол. Светлые пятна запрыгали на стенах и потолке. Я увидел люстры, рисунки.
                Мы спустились на пути перед носом поезда.
     Марина пошла впереди, я следом, радуясь, что под ногами тянутся рельсы.
                 Скоро я перестал обращать внимание на выныривающие из темноты станции – ноги налились свинцом, в голове гудело от капели, крысиного писка, глухого шлепанья наших ног по лужам.
                Хотелось наружу -  к холодному сухому воздуху и звездам.   
                Очередной зал распахнулся перед нами.  Нащупав фонарем лестницу, Марина направилась к  ней.
                У красноватых колонн застыли бронзовые фигуры. 

                Луч фонаря заметался по гранитному полу, залитому водой. Нашел люк.
     -Андрей, открывай.
     Я напрягся, откинул крышку в сторону. Вода устремилась в отверстие гулким водопадом.
    -Лезь!
                Невозможно было не заметить появившуюся в Марине резкость. С чего бы это?
                Однако ни спорить, ни возмущаться я не стал.
    Бетонная кишка вела в короткий темный тоннель, в конце которого – сердце радостно забилось –  серпик луны.
    Марина отключила фонарь.
    Ночное небо подалось навстречу.
    Мы оказались посреди темной улицы - очертания полуразваленных домов  неясно рисовались в ночном свете.
    Я с наслаждением вдохнул.
     Не успел выдохнуть, как пронзительный стрекот разорвал тишину, и над нашими головами пронеслась вертушка.
    -Стрелки! – я повернулся к Марине, но она не выразила ни страха, ни удивления. В руке у нее что-то белело.
     -Прости.
                Это произошло мгновенно, а мне показалось - длилось целую вечность. Острие шприца с месяцем на самом кончике, приблизилось к моей шее и вонзилось в нее, сразу же разлив по телу слабость, не позволившую устоять на ногах. Марина подхватила меня, уложив на снег лицом к небу.




 Часть вторая  КОНУНГ АХМАТ

      

1 КОКАИН




    -Конунг Ахмат, здесь Шрам.
                 Обмотав руку липковатой тряпкой, я снял вскипевший чайник, поставил на  стол, изрезанный ножом.  
                Стрелок по имени Николай терпеливо ждал: серое равнодушное лицо, тусклые глаза.
    -Зови.
     Николай отодвинул заскрежетавшую дверь – из вагона устремился густой пар. Спрыгнул на скрипнувший снег.
    Поезд остановился на ночь посреди Джунглей. Я требовал от машиниста продолжать путь, но тот не  поддался ни уговорам, ни угрозам.
    -Как хочешь, конунг, - сказал он, глядя  мне в глаза. – Ночью не могу – не ровен час, угодим в яму.
                Пришлось отступиться, чтоб не терять время. 

     -Конунг?
                Я обернулся.
    -Присядь, Шрам.
     Он, конечно, остался стоять, здоровенный игрок, продавшийся стрелкам за то единственное, что так необходимо ему, и что невозможно достать в Джунглях, – за кокаин.
    -Хочешь чайку? – спросил я.
     Шрам что-то промычал, мотнув башкой. Широкое лицо делил надвое шрам, отчего казалось, что у игрока два носа и четыре губы.
     Я отпил из алюминиевой кружки.
    -Что имеешь сказать?
     Шрам взмок: непривычно находиться в помещении, тем более - в жарко натопленном.
    -Неподалеку поляна,  конунг. Там игроки, - сообщил он, косясь на потолок.-
    Кажется, они думают, что твой поезд – Последний.
    -Это всё?
    -Все.
     Я откинулся на спинку стула, несильно ударившись затылком о стенку вагона, и засмеялся.
    -За такой пустяк ты надеешься получить дурь?  
                Прищуренные глаза Шрама вспыхнули. Почему я в одиночку принимаю это чудовище? Рано или поздно он бросится на меня, чтобы задушить, - и я могу не успеть выхватить пистолет…
     -Ну?
     Шрам потоптался на месте, нехотя промычал:
    -Там, куда ты направляешься, - питеры.
     Я локтем задел кружку, которая тут же опрокинулась. Кипяток пролился на стол, закапал на пол.
    -Что?
    -Питеры, конунг, - Шрам сыто ухмыльнулся. – Похоже, они собираются
    организовать в Твери базу.
     Я встал со стула, прошел в угол к ведру. Помочился. Шрам терпеливо ждал.
    -Сколько их?
    -Больше тебя, конунг.
    -Насколько?
    -Самое малое - вдвое, - Шрам, прищурившись, смотрел на меня. Нет, этот игрок только с виду – громадный дурак...
    -Техника?
    -Три вертушки и поезд.
     Я подошел к сейфу, набрал код замка.
     За железной дверцей - горка белых пакетиков. Мое плечо обожгло горячим дыханьем, я обернулся – глаза склонившегося Шрама жадно засверкали.
    -Неплохой у тебя запасец, конунг.
    -Убери рыло.
    Он отстранился. Я запер сейф, протянул игроку пакетик.
    Шрам схватил дурь дрожащими руками, тут же надорвал целлофан, всыпал порошок в огромные ноздри. Шумно втянул воздух.
    -Убирайся, - поморщился я.
    -Прости, конунг, - пробормотал Шрам, облизывая пустой пакетик синим языком.
     Как только он притворил за собой дверь вагона, я прилег на накрытую шкурой твари кровать.
    Информация Шрама была неожиданной.
    Мой отряд направлялся в Тверь для проведения зачистки, а не для битвы с питерами. Да и не слышал я, чтобы когда-нибудь стрелки - москвиты нос к носу сталкивались с питерами… Кажется, Христо упоминал, что когда-то к Отцу Никодиму приезжал из Питера Отец Афанасий. Но откуда Христо мог знать наверняка? Он возрожденец, а не стрелок.
     Операция в Ярославле основательно пощипала отряд: тамошние игроки здорово метали заточки. Я не готов к столкновению с питерами. И УАМР ничего не говорит на этот счет…
     Так что, поворачивать обратно?
    «Шанс обязательно выпадет – главное, не упустить его», - женский голос. На мгновение я будто наяву увидел ее, вспомнил запах волос, наивные, неосуществимые мечты, которые я начертал на флаге своей души и тайно понес через Русские Джунгли. Серебристая Рыбка, плыви…
                -Значит, шанс, - прошептал я, глядя, как в печи мечется огонь.
     Решение было принято. Чтобы не терзаться понапрасну новыми сомнениями, я поднялся с постели, снял с гвоздя зеленую куртку с нашивкой на рукаве в виде серпика луны.  
     Серпик луны сверкал и на холодном небе, но смотрел он в другую сторону. Джунгли шумели, где-то выла тварь. Там же бродит Шрам, а может, забрался на дерево и уснул, - улетел в лживо-прекрасный сон. Интересно, что он видит под дурью? Что прекрасно для Шрама? Зеленая долина, пересеченная голубой речушкой, вытекающей, кажется, из самого неба? Едва ли. Красивая женщина? Это уж точно – нет. Скорее всего, он видит себя не Шрамом, а кем-то другим. Может быть, конунгом.
     Я пошел вдоль поезда. За приоткрытыми дверями вагонов храпели, стонали, ругались вполголоса; из печных труб летели искры – некоторые поднимались выше деревьев и только там, в вышине, гасли.
                В хвосте поезда, на платформе, – вертолет, лопасти свисают чуть не до земли. Единственная вертушка, доверенная моему отряду. Да я особо и не настаивал на большем, полагаясь на пехоту и мощь станкового пулемета. 
    Посмотрев на блестящий под луной снег, повернул обратно.
                Из продвагона доносились приглушенные стоны, звуки ударов: эта  сволочь, Машенька, опять избивал Николая. Я остановился у двери, едва сдерживаясь, чтоб не вмешаться.
    -Гад, - тонким голосом крикнул Николай и тут же захрипел: должно быть, Машенька схватил его за горло.
     Быстрым шагом я направился к своему вагону: помочь Николаю я не в силах, даром что конунг. В отряде, как и в Джунглях, – каждый сам за себя.
     Отворив дверь, я замер: в мое краткое отсутствие кто-то побывал в вагоне.
     Сердце гадко заныло: на месте сейфа раскуроченные доски с хищно торчащими гвоздями – похоже, сейф отодрали от пола одним рывком.
    -Шрам! Е…ть его душу, это Шрам!

                Поднимать общую тревогу я не решился, хотя соблазн был.
    Переоценить потерю невозможно: без кокаина отряд неуправляем. Каждое удачное действие, каждое попадание в цель должно оплачиваться дозой – таков неписаный закон. Кокаин – бог и демон отряда, мерило всего и вся…

    Несколько темных фигур маячили передо мной в поднимаемой ветром снежной свистопляске. Стрелки, вырванные приказом из жарко натопленных вагонов, свирепо матерились, то и дело посылая в «молоко» очереди из автоматов.
    -Хер мы его найдем, – грубый голос справа от меня, кажется, Осама. – Вспорхнул, гнида, на дерево.
    -Смотри, а то сядет на шею - простужено отозвался кто-то.
    -Прекратить трёп, - крикнул я, отгораживаясь от слепящего снега воротником куртки.
    Черт подери, какой ветрище, даже здесь, в лесу, продувает. Шрам, будь он неладен. Впрочем, и сам молодец - угораздило же не запереть  вагон с кокаином…
     -Конунг!
      Я побежал на голос, придерживая автомат у бедра. Ноги утопали в снегу, деревья, баюкая, раскачивали черноту ночи.
     -Сюда, конунг, - облепленный снегом силуэт возник передо мной.
     -Ты, Николай?- я узнал слабосильного, нерасторопного работника продвагона. Узнав, удивился: на зов положено явиться Машеньке.
    -Конунг?
    -Да?
    -Посмотри.
     В голосе Николая звенело торжество. И было отчего.
    На дне кустистой ложбинки, распластав руки и ноги, навзничь лежал Шрам. Неподалеку от его головы чернел сейф.
     Я бросился со склона по сугробам, проваливаясь по колено.
     На сейфе вмятины от яростных ударов, но дверца цела. Этому ублюдку не удалось добраться до моего кокаина.
     Я выругался, пнув лохматую голову Шрама. Кожица на виске лопнула, закапала кровь. Игрок застонал, но не очнулся, и глаза его остались все такими же застывшими.
     -Молодчага, Николай. Дурь заработал.
      Я вытер лоб комком снега.
    -Где запропастились эти долб..бы? Ну-ка, свистни.
     Николай не торопился снять с шеи алюминиевый свисток и созвать группу.
    -Слышишь ты?
     Он вдруг заговорил – прерывающимся зябким голосом.
    -Конунг, мне не нужна дурь. Я, это самое, хотел бы… Ну… уволиться из продвагона.
                 Я посмотрел в лицо Николая – ни синяка, ни кровоподтека. Машенька умеет бить так, что следы побоев видны лишь жертве.
    -Хорошо, я подумаю, - выдавил я. – Свисти!
                Николай поднес к губам свисток.
                Спустя какое-то время шесть облепленных снегом фигур – Осама, Надим, Джон, Киряк, Сергей, Якши - спустились с разных сторон в ложбинку.
    -Где вы шляетесь, мать вашу?
    -Заплутали, конунг, - равнодушным голосом ответил за всех Киряк, растирая снегом красную рожу и с интересом косясь на Шрама.
    -Пока вы плутали, Николай заработал дурь.
    -Кастрат?- недоверчиво хмыкнул Осама. – Охуеть.
                Стрелки, включая и Николая, заржали.
                Горло Шрама выплеснуло сдавленный крик, игрок засучил вдруг руками-ногами, словно младенец.
                -Возвращается, конунг, - доложил Якши.
                -Вижу.
                Шрам возвращался, поскуливая и клацая зубами, - за мгновения неземного блаженства расплачивался мучением.  
     Мало-помалу глаза игрока обрели подобие мысли. Шрам сел.
                -Мудак, – не выдержал Осама.
                Приклад врезался Шраму в подбородок - тот словно не почувствовал, и вдруг рассмеялся, вызвав ярость  у Осамы. Приклад замелькал в морозном воздухе, описывая равные полукружья. Шрам и не думал защищаться.
     Осама утомился и отступил, кивнув Джону: «Теперь ты».
     Шрам смотрел на меня.
     Стрелки по очереди избивали его, соревнуясь в силе, а Шрам все смотрел на меня.
     Удар Осамы опрокинул игрока навзничь.
                -Ну-ка, - Осама ленивым жестом уткнул дуло автомата в шею Шрама.
     -Стой!
                Осама уставился на меня.  
    -Он вор.
    -Сказано - стой, - отчеканил я, ленивым жестом сбивая наледь с серпика луны на рукаве. – Убери автомат и бери сейф. Вы все, помогите ему!
     Стрелки поволокли сейф к заносимому снегом поезду. Чувствуя себя разбитым, я побрел следом.
     Шрам остался лежать на дне ложбинки.

      Над поездом клубился пар. Стрелки, переругиваясь и кряхтя, покидали натопленные вагоны. 
     -Ну и морозище, - проговорил Белка, стрелок-альбинос, которого командование навязало мне в адъютанты. Отбежав в сторону, он стал мочиться, выжигая в сугробе желтую пещеру.
    -Белка, хрен не отморозь, - крикнули из толпы, тут же грохнувшей  смехом.
    -А ты че так за мой хрен беспокоишься, Джон?- Белка, лыбясь, натянул штаны.
    -Довольно ржать,- морщась от гуда в висках, сказал я.- Белка, давай построение.
    -Слушаюсь, конунг. Стро-о-йсь!
     Луженая глотка. Лесное эхо многократно повторило приказ. Стрелки вытянулись в неровный ряд. Двадцать девять человек, двадцать девять комплектов хаки, двадцать девять АКМ, двадцать девять пар глаз, горящих предвкушением бойни. Нет, только двадцать восемь горящих пар глаз.  Я остановился напротив Николая, глаза которого просто смотрели на меня, в них таилась тусклая мольба.
    -Два шага вперед.
     Николай повиновался.
    -Конунг?
    -Ты переводишься из продвагона в первый.
    -Так точно,- голос Николая едва заметно дрогнул. Он вернулся в строй, в котором зашумело: «Кастрата – в первый».
    Опасаясь, что шум увеличится, я кивнул Белке:
    «Раздавай!».
     Жестяная коробка заставила отряд на время позабыть обо всем. Драгоценные пакетики с белоснежным порошком замелькали в заскорузлых  пальцах.
                -Слава конунгу!- громыхнуло над лесом.
     Я повернулся и побрел к локомотиву, обходя желтые ледники, выросшие за одну ночевку поезда. Слава конунгу. Чтобы бы вы орали, если б ночью Николай не нашел  в Джунглях Шрама?
    -Спасибо, конунг.
                За моей спиной - дыхание сбивчивое. Тебе спасибо, Николай.

                Я вскочил на ступеньку локомотива.
                В кабине машиниста - запах концентрата, тварки, поджаренных при сушке валенок.
    -Олегыч?
    -Кого там?-  заспанный, недовольный голос. Щелкнув, включился генератор, под потолком вспыхнула красная спираль лампочки.
                Машинист лежал на кровати, втиснутой в узкую щель между двигателем и печкой.  Увидев меня, он откинул в сторону рваную телогрейку, обнажив ноги с желтыми ступнями и грязными толстыми ногтями.
    -Конунг? Чтой-то рано.
    -Где там рано, Олегыч, - уже построение прошло.
                Охнув, Олегыч сел, суетливо натянул валенки и бросился к печке. Погремев заслонкой, достал закопченный котелок.
    -Олегыч, время!
    -Минуту, конунг,- стуча ложкой, отозвался машинист, - на пустой желудок жизнь не мила. Счас, поем, тронемся.
                Я сделал строгое лицо и покинул кабину.

                Поезд протяжно взвыл. В форточку под самым потолком ворвался снежный вихрь.
    Печка загудела, выплюнув на пол несколько угольков. Сгорбленная спина сидящего у печки человека пришла в движение, рука потянулась к щипцам.
     Жарковато - я привык к прохладе, но одергивать Николая не хотелось. Пусть старается.
                Я отхлебнул кипятка, надкусил сухарь.
                Николай заскрежетал заслонкой.
    -Протопил?
    -Да, конунг.
    -Не угорим?
    -Обижаешь, конунг,- лицо Николая порозовело.
                 Чудно встретить  в Джунглях человека, способного смутиться от пустяка.
    -Присядь, - я кивнул на стоящее у стола полено.
    -Конунг?
    -Садись.
                Николай неловко примостился за столом.
    -Держи тварки, Николай.
     Стрелок отшатнулся от протянутой руки.
    -Слушай, - поморщился я. – Ты сам просил перевести тебя из продвагона, разве нет? Или желаешь обратно к Машеньке?
     Николай взял тварку тонкой рукой.
    -Спасибо, конунг.
    Ну, то-то же.

                 Что сверкает в головах игроков, которых холод и ожидание терзают на Поляне сильнее стаи свирепых тварей, когда, завидев в снежном мареве набыченную голову локомотива,  вдруг понимают, что это не спасительный Последний Поезд, а транспорт стрелков?
    Скорее всего, ими просто завладевает страх. Страх за Теплую Птицу.
    Ни голод, ни холод, ни ядовитая вода, ни твари не отняли у игроков любви к Теплой Птице; и страх за то, что отличает живую тварь от камня, заставляет их метаться по Поляне. Продираться через хищный кустарник в Джунгли – прочь!  Вы-жить!

                 Олегыч, как и положено, начал сбрасывать скорость заблаговременно, так, чтобы поезд остановился как можно ближе к Поляне.
                 Командир зачгруппы Самир, крупный стрелок с клокастой бородой и блестящими злыми глазами, поприветствовал меня кивком головы.
                Я закрыл за собой дверь, связывающую первый вагон с вагоном группы зачистки. Здесь удушливо воняло портянками (вон, развешены у печки); на стене - большая перепачканная фотография голой девки, в углу - бак для мочи.
                 Бойцы - Осама, Богдан, Сергей, Джон - нестройно протянули:
    -Слава конунгу.
     Никто не удивился моему приходу, совсем не обязательному. Зачгруппа –  стрелки матерые, не нуждающиеся в напутствии конунга.
                Самир сел на кровать и принялся зашнуровывать ботинок.
                Сергей вертел в руках автомат, Джон подкреплялся тваркой. Богдан, белобрысый стрелок с оторванным ухом, сжимал и разжимал кулаки.
    -Что, Ухо, не терпится диким глотки порвать? - обнажив черные зубы, спросил Осама.
    -Не терпится, - хохотнул Богдан.
    -Знаю я, отчего ему не терпится, -  вставил Сергей,  отрываясь от оружия. –
    Надеется, что на Поляне найдется что-нибудь получше этого.
     Он кивнул на фотографию голой самки на стене.
    -А то тебе не надоело дрочить,- ухмыльнулся Богдан.
     Стрелки засмеялись, кто громче, кто тише.
    -Заткнитесь.
     Самир поднялся. Мощный торс закован в куртку цвета хаки, взгляд  из-под шлема цепок и суров, автомат висит так, что ясно: когда надо, мгновенно соскользнет с плеча.
     -Зачгруппа готова, конунг.
                Сейчас я скажу это. Иначе, зачем я пришел сюда?
                Самир смотрел на меня. Скрежет колес вызвал неприятный холодок в деснах.  
                Если я отдам приказ не убивать диких на Поляне, в отряде  начнется брожение, которое не вытравить кокаином… Убийство для стрелков – тот же кокаин.
    -Поезд стоит, конунг, - сообщил Самир.
    -На выход.

    Я смотрел, как стрелки выпрыгивают на рыхлый снег, как мечутся в лесу смутные тени: прочь! Жить!
                Когда послышались первые автоматные очереди, я повернулся к двери.
                Скоро должен придти с докладом Самир…



  2 КОСТЕР




      В вагон постучались.
      Николай, даром что храпел на соломенном тюфяке в углу, мигом вскочил, откинул задвижку.
     Самир. Лицо красное от мороза, на плечах – снег; дышит тяжело, в глазах – огоньки непрошедшего возбуждения. Того особого возбуждения, что испытывает лишь охотник за человеком.
    -Конунг, зачистка прошла успешно.
    Кто бы сомневался?
    -Сколько, Самир?
    -Двенадцать диких.
                Двенадцать! Многовато...
    -Спасибо, Самир, - я отвернулся, давая понять, что доклад окончен.
                Но стрелок не торопился покинуть вагон.
    -Конунг, бойцы …
    -Самир? – я взглянул на стрелка.
    -Конунг, бойцы просят...
    -Что? – подчиняясь неведомому порыву, я вскочил, глядя в темные, с желтыми точками глаза. – Что просят бойцы?
     Самир отвел взгляд, проговорил:
    -Удвоить дозу.
    Злость овладела мной.
    -Удвоить дозу, ядри твою душу? За что? За то, что ты выполнил свою работу?
    -Но конунг…
    -Вон!
                Пятясь, Самир покинул вагон. Я опустился на стул. Рука нащупала нож и с силой вогнала в столешницу.
    -Сволочь.
    Я тщетно пытался вытащить нож, застрявший в плотной доске. Подняв глаза, увидел окаменевшее от страха лицо Николая. 
     -Привыкай жить с конунгом.
                Истопник вздрогнул, теребя в руках кусок бересты.


                Свечерело.
    Поглазеть на костер собралось немного бойцов, большинство предпочло теплые вагоны и горячий концентрат. Поезд замер у Поляны, бледная луна посеребрила кроны деревьев.
    Я подумал о той, что осталась далеко позади, но вместе с тем, будет со мной до конца. Шум Джунглей зазвучал приглушенно. Стало дико и жутко: рядом со мной темнела горка убитых.
     «Трупы во избежание увеличения популяции тварей, надлежит сжигать вместе с одеждой».
     Приказ за номером 12 инструктивного приложения «Конунг» к Уставу Армии Московской Резервации (УАМР) строго обязателен для исполнения.
     -Старуха пыталась на дерево взлезть, - неторопливая речь Богдана, рассказывающего стрелкам о зачистке, оттеняла мои мысли. – Только тощими крюками за кору хер удержишься. Я ее пригвоздил к дереву, целую обойму в спину всадил. А она, прикиньте, лежит на снегу и на меня так смотрит, и шевелит, б…дь, руками. Сука! Я ей – в башку…
    -Осама или кто там, - крикнул я.- Начинайте.
                 Темная фигура с канистрой направилась к горке.
                Выплеснулась жидкость, запахло бензином. Потом кто-то чиркнул спичкой.    
                Взметнувшееся к небу пламя озарило Поляну, стрелков, поезд. Стрелки торжествующе завопили.
    Огонь плясал на трупах; отчетливо виднелись головы, ноги, руки, туловища, трещали волосы, плавился снег.
     Точно завороженный, я внезапно шагнул вперед, к костру. Из огненного чрева на меня глядело лицо старухи, оно показалось мне знакомым. Черные от копоти губы изгибаются и зовут: «Иди ко мне, и мне станет легче, раздели со мной мою боль». И я сделал еще один шаг.
     Сильные руки сжали мои плечи; рывок назад.
    Я увидел перед собой перекошенное лицо командира зачгруппы.
     -Что ты, ядри твою мать, делаешь, конунг? Поджариться захотел?

                В вагоне я прилег на кровать. В груди - пустота. В ноздрях – запах костра. Меня вырвало.
                Мало-помалу боль в голове отступила. Я увидел старательную спину Николая, вытирающего с пола блевотину.
                -Я сам.
    -Это моя работа, конунг, – во взгляде Николая любопытство вперемешку с тревогой: не ожидал, что конунг может проявить слабость?
                Преодолевая ломоту в теле, я поднялся.
    -Зачем ты, конунг?
    -К черту.
                Я подошел к сейфу.
    Скрипнув, металлическая дверца явила горку белых пакетиков. Я просунул руку в щель между горкой и крышкой сейфа и выудил зеленую бутылку с удлиненным горлом, заткнутую огрызком свечи.
                Присел к столу.
     Я знал, что по крышам вагонов, перебегая с одного на другой,  змеятся снежные вихри, что многие стрелки спят, а те, кто не спит, играют в потрепанные грязные карты либо дерутся за место у печки. Кто-то грызет тварку,  кто-то в сотый раз перебирает и смазывает АКМ, кто-то дрочит, кто-то скрипит зубами;  кого-то мучает болезнь, кого-то ломка. Мне нет до них дела, даром, что я несу за отряд ответственность перед Лорд-мэром...
    -Николай! Брось тряпку и садись.
                Не говоря ни слова, Николай подошел и опустился на полено напротив меня.
    Я наполнил две жестяные кружки зеленкой. Одну протянул Николаю, из другой, не поднимая головы, отхлебнул.
    В носу сразу засвербело, и чтобы не закашляться раньше времени, я закинул подбородок и вылил в рот пойло. Глаза едва не выпрыгнули из глазниц прямо на стол; я нащупал дрожащей рукой кусок тварки, и принялся работать челюстями. Убийственная горечь зеленки сменилось теплотой, разливающейся по телу, точно река по весне.
     -Хорошо, - крякнул я, с удовольствием отметив пустую кружку в руке Николая, его покрасневшее лицо и заблестевшие глаза. Не давая рассеяться теплу, я наполнил кружки по новой. Зеленка уже не так жгла горло, в животе и груди становилось все теплее.
    -Вещь, - слегка заикаясь, проговорил Николай, кивнув на опустевшую бутылку. – Где достал, конунг?
    -Украл, - я засмеялся.
    Размахнулся и метнул бутылку, метя в приоткрытое окно. Ударившись о стену, бутылка разбилась, забрызгав пол мелкими зелеными осколками.
    -П-подберу, к-конунг, - Николай потянулся к тряпке, но я успел перехватить его руку.
    -Оставь, Коля. И называй меня Ахматом.
    -Хорошо, Ахмат.
    -Так-то лучше. Ну, рассказывай.
    -Что рассказывать, конунг … э, Ахмат?
    - Как тебе у меня? … Хотя нет, п-погоди. Давай, что ли, песню…
      Николай неловко улыбнулся.
    -Что, не знаешь песен?
    -Не знаю, конунг.
    -А эту… Что-то бье –о-тся живое и в ка-амне…
    -Не знаю.
     Николай смутился так, словно петь песни должен каждый стрелок.
     -Ну лады, слушай…
                   Что-то бьется живое и в камне,
                   Перестаньте его дробить!
                   Может быть, это чье-то сердце,
                   И оно умеет любить.
                   Может быть, непорочная дева,
                   Здесь, рыдая, упала в жнивье,
                   От предательства окаменело,
                   Но не умерло сердце ее.

     Я с сожалением перевернул кружку вверх дном, несколько прозрачных капель упали на стол. Что за дела? С каких пор зеленка стала прозрачной? Подняв голову, я понял, что это вовсе не зеленка. По впалым, сероватым щекам Николая бежали слезы, задерживаясь в складках кожи, срываясь с подбородка.
    -Ты чего, Николай?
     Он пробормотал что-то. Отвернулся.
    -Николай?
    -Это все твоя песня, конунг, - бесцветным голосом откликнулся истопник и тут его, как недавно в лесу, над телом Шрама, понесло.
    Он говорил, задыхаясь, коверкая слова, говорил сбивчиво, стремясь скорее, как можно скорее вытеснить из груди ту муку, что терзала его. Я слушал, плохо соображая поначалу, о чем говорит этот тонкошеий стрелок. Медленно, но верно, через хмель и толстокожесть, - смысл его слов дошел до меня, заставив содрогнуться. В отряде, под самым моим носомМашенька пользовался Николаем, как женщиной.


    Метель. В воздухе - удушливый запах горелого мяса; на месте костра - куча пепла, в центре которой время от времени возникают красноватые язычки.
                 Поезд притих, из печных труб не сыплются искры, а поднимается ровными столбиками сизый дымок.
     -Что ты задумал, конунг? – голос Николая послышался из-за спины.
    -Заткнись.
                 Этот сопляк уже, похоже, наложил в штаны. Если бы не зеленка, я, возможно, так и не узнал бы о происходящем в моем отряде. Мне захотелось повернуться и разбить Николаю нос, но я лишь ускорил шаг.
                Продвагон темен и тих, как преисподняя. Я стукнул по дощатой двери кулаком.
     -Кто? – голос Машеньки сонный и злой.
     Не отвечая, я постучал снова.
    -Я сейчас тебе по башке постучу.
                Начальник продвагона появился в дверном проеме, тускло освещенный огнем печки. Я ударил по заспанной роже кулаком, вложив в удар всю силу, на которую способен. Машенька спиной упал в вагон, что-то загремело, должно быть, опрокинулись коробки с пайками. Я вошел, пропустил Николая, закрыл дверь.
                -Конунг? - прохрипел Машенька, держась за разбитый рот. Между пальцами показались темные струйки. Он осоловело таращился, еще не понимая, что происходит.
    Мало-помалу его взгляд очистился, изумление сменила звериная настороженность.
    -Ты охуел, конунг?
    -Мразь.
     Ярость прорвала плотину. Не видя ничего вокруг,  я сшиб Машеньку с ног и принялся избивать, не давая отчета, куда именно попадают носы кованых ботинок.
     -Конунг, прекрати, – крик Николая донесся до меня из-за границы моей ярости.
                Машенька лежал на полу лицом в потолок, в окружении коробок с пайками, рот его пузырился красным. На черепе кожа рассечена, показалась кость, спутанные черные волосы запеклись кровью.
                -Возьми, - я достал из-за пояса и протянул Николаю нож.
                Он отшатнулся.
    -Чего же ты, Николай? Прикончи его, ведь он мучил тебя.
    -Спрячь нож, конунг, - пробормотал Николай.
    -Уверен?
    -Спрячь.
     Я сунул нож за пояс.
    -Тогда пойдем отсюда.
                Однако прежде чем мы покинули вагон, Николай задержался над своим мучителем, плюнул ему в лицо.
    -Сволочь, - процедил сквозь зубы.

 3  КАСТРАТ

                 До Твери остался один перегон, и я приказал Олегычу слишком не усердствовать: питеры могли взорвать мост, либо раскурочить железнодорожное полотно.
                Стрелки, уже предупрежденные, что в Твери нас ждет отнюдь не зачистка, сидели по вагонам нахохленные, злые, полные  нехороших предчувствий. Мои слова о том, что у каждого есть возможность стать героем, первым москвитом, схлестнувшимся с питерами, не возымели действия. Самир буркнул в моем присутствии: «Конунгу известен рецепт нашей смерти». Я предпочел сделать вид, что ничего не услышал.
                 Я не мог  ни в чем винить бойцов, так как ощущение, что мой поезд идет в никуда,  не покидало меня, и это несмотря на то, что план внезапной блокировки противника на развалинах города, уничтожения техники, сформировался в моей голове и нельзя сказать, чтобы он был плохим. Но одно дело, – план, другое – его воплощение. Уж очень густыми красками описывал Шрам силу питеров. Да, Шрам. Что же с ним сталось? Неужели его  сожрали твари? Удастся ли найти другого осведомителя?
     -Николай, ты помнишь Шрама?
                Истопник возился у печки, пытаясь всунуть в узкое отверстие толстое полено. Мы с ним, даром, что жили в одной теплушке, разговаривали мало, и каждый раз Николай вздрагивал от звука моего голоса.  Вздрогнул он и сейчас, как мне показалось, несколько резче, чем обычно.
    -Помню, Ахмат.
                Николай, наконец, управился с поленом.
    -А почему ты спросил, конунг?
    -Почему? Даже не знаю…
                Просто не было бы Шрама, и отряд на полных, вовсю раздуваемых Олегычем, парах несся бы к верной гибели. А так… Поборемся. Пожалуй, я погорячился, натравив на следопыта зачгруппу, но сделанного не воротишь, как небу не вернуть летящий к земле снег.
                 После зачистки в Ярославле и срочного направления в Тверь прошло семь дней. Всего неделя, а как много вместила она в себя – и черепаший ход поезда, и бесконечные, выматывающие душу остановки, и потасовки томящихся без дела бойцов, и выходку Шрама, и стычки с Самиром и Машенькой, и костер… Нет, не неделя прошла, а вечность - глубокая, серая, беспокойная. Я, конечно, не сдюжил бы, если б во сне не слышал твой тихий голос и, - Серебристой Рыбкой -  не плавал в зеленых глазах. Милая! Когда я вновь увижу тебя? И увижу ли? 

                 Олегыч остановил состав неподалеку от моста, под которым, лениво обтекая белые островки, разлеглась река.
    Саперы плелись по мосту, проверяя металлоискателями каждую шпалу. Тверь-зверь близко, уже обдает ледяным дыханьем.
                Надеюсь, питеры не ждут нас, вернее, я почти уверен в этом. Проведя успешную зачистку, они, скорее всего, до сих пор празднуют, отмечая ее, и не думаю, что кокаина у них меньше, чем у москвитов. Неожиданность – наш главный, и, пожалуй, единственный козырь.
                Стрелки отпиливали посеребренные лапы елей и укрепляли их на крышах и стенках вагонов. Затем – накидывали снег. Поезд уже походил на гигантский, продолговатый сугроб.
     Ко мне подошел начальник саперной бригады.
                -Путь чист, конунг.
     Я кивнул, отошел в сторону, помочился на желтый снег и коротко бросил:
    -По вагонам.
     Кто-то рядом подхватил.
    -По ва-го-на-аам!
                Стрелки принялись по очереди сдавать пилы начальнику хозвагона. Каждый стремился поскорее шмыгнуть в теплушку, отчего возникали толкотня и ругань. В толпе я мельком увидел лицо Машеньки, – все в сиреневых кровоподтеках и ссадинах. Черные глаза стреляли злобой.
    Я отвернулся и зашагал к своему вагону.

                 Поезд вполз в город.
    Я сидел с Олегычем в кабине машиниста. Мертвые здания, точно гнилые зубы, торчали из темной пасти ночи. Кое-где вспыхивали огни - последние прости далеких пожаров.         Тверь казалась еще более уродливой и мрачной, чем другие, уже виденные мной мертвые города. У развалин вокзала замерли составы, грузовые и пассажирские. В пассажирских - я не сомневался - на нижних, верхних полках, за столиками у окон, - скелеты бывших: женщин, мужчин, детей. 
     На карте это место обозначено как «нулевой район».
                 Скрежеща, поезд остановился. Олегыч повернулся ко мне, вытирая засаленным рукавом вспотевшее лицо.
    -Приехали, конунг.
                Вокруг - ночь. Привыкшее к реву мотора ухо отказывалось воспринимать тишину. Казалось, кто-то идет по шпалам к носу локомотива и вот-вот постучится  в лобовое стекло.
    -Конунг, есть будешь?
    -А?
    -Не желаешь, спрашиваю, пожрать со мной?
    -Нет, Олегыч.
     Машинист пожал плечами, выбрался из продавленного кресла, и, слегка пошатываясь, побрел по узкому проходу машинного отсека в свою каморку. Там загорелся свет и послышался стук кастрюльной крышки. Странный человек, он еще может думать о еде… Впрочем, его работа на данном этапе завершена, Олегыч может расслабиться. Моя же только начинается и, откровенно сказать, я предпочел бы достать с неба луну, нежели заниматься этой работой.

    Отряд продвигался по Нулевому району.
     Замаскированный поезд остался позади под надзором Олегыча и пулеметчика. При дневном свете Нулевой район производил не такое гнетущее впечатление, как ночью.
     Снег блестел на солнце, поросшие кустарником здания порождали мысль о том, как здесь было раньше. Дома невысокие, двух либо трехэтажные, значит, их жители хорошо знали друг друга, может быть, даже ходили в гости по-соседски. Под развешенным бельем, белоснежными простынями и наволочками, стучали костяшки домино. Дети с криками гоняли мяч по пыльной площадке между качелями и стиркой. Дядя Семен кричал из окна «Вот я вам!», когда мяч громко ударял по стоящему во дворе «жигуленку». На лавочке у подъезда, как седые мойры, сидели старушки…
     -Аа!
                Прямо на меня из дверного проема выскочил игрок. Я успел разглядеть всклокоченные седые волосы. Заточка со свистом пролетела в считанных сантиметрах от моей щеки. Позади кто-то вскрикнул.
    Я не успел вскинуть автомат. Зато успел кто-то за моей спиной.
    Свинец взрезал лохмотья на теле игрока; он завалился на спину и замер.
    -Конунг, ты не ранен? – испуганный крик. Кажется, Белка.
                Я обернулся. На лице Белки - страх.
    Он держал автомат наизготовку; еще несколько бойцов целились в распластанное на снегу тело.
     -Опустите.
     Стрелки подчинились.
    -Ты в порядке, конунг?
                Я кивнул, вспоминая просвистевшую у щеки заточку и короткий, почти болезненный вскрик.
    -Кого зацепило?
    -Кастрата.
     Николай лежал на спине, раскинув руки. Заточка вошла чуть пониже шеи, в ключичную впадину прямо над правым плечом. Автомат Николая валялся у его головы, надавливая прикладом на висок. Я отбросил оружие в сторону, в сугроб.
    -Николай.
     Глаза истопника приоткрылись. Губы дрогнули.
    -Ахмат.
    Я наклонился.
    -Он… здесь…
    -Что?
     Розовая пена, поднимающаяся ко рту по горлу Николая, не позволила ему договорить.  Судорога сотрясла хлипкое тело, он затих.
     Незаметным движением я закрыл стекленеющие глаза истопника и поднялся.

4 ЧП


                Параграф восемь инструктивного приложения к УАМР имеет название «Лагерь стрелков». Здесь четко описано, как надлежит организовывать дислокацию отряда в условиях враждебной территории, какой глубины вырыть окопы, сколько мешков песка необходимо  водрузить перед пулеметной командой и какой формы предпочтительнее делать бойницы. Я не в первый раз убеждаюсь, что человек, сочинивший инструкцию, звезд с неба не хватал. Даже львиная доза кокаина не заставит уставших стрелков взяться за лопаты и колупать  промерзлую землю; а где автор инструкции видел в мертвых городах мешки с песком, известно ему одному. Скорее всего, он просто не бывал в мертвых городах. 
                На серой стене одноэтажного здания сохранилась ржавая табличка с едва различимыми буквами: «Ул. Пролетарская, д. 13». На одну ночь - это адрес моего отряда.
                Бойцы укладывались вповалку на трухлявый пол барака. Без возни, без ругани - это место не располагало к шуму. Кое-кто, достав паек, жевал тварку, но большинство стрелков уснуло, едва их головы коснулись пахнущего плесенью дерева.
                Мне не спалось. Я сидел, прислонившись спиной к холодной стене. Вездесущая луна высвечивала лежащих на полу людей. На стенах сохранились рисунки и надписи бывших, значит, барак был оставлен еще до Джунглей.
    Одна надпись неожиданно привлекла мое внимание. «Николай, я тебя люблю.  Лариса», - накарябано чем-то красным.  Конечно, я знал, что девушки, оставившей эту надпись, давно нет, и Николай, это вовсе не тот Николай, чье тело осталось на снегу Нулевого района; но словно кто-то подмигнул, и узел в душе ослаб, - быть может, жизнь моего истопника и не была столь беспросветна, как казалась. Может быть, кто-то любил его.
                Далекий стрекот заставил меня вскочить. Точно мошка, по лицу луны промелькнул вертолет и скрылся в рванине облаков. Питеры. Шрам не соврал.
                Стараясь не отдавить руки спящим бойцам,  я опустился на свое место. Нужен отдых. Возможно, завтра будет бой.
     «Спать, немедленно спать».
     Голова, не смея ослушаться приказа, упала на грудь.

                 К построению я вышел позже других, чувствуя себя бодро. Стрелки, переругиваясь, составили неровную цепочку. Впоследствии я часто мысленно возвращался в тот миг, пытаясь вспомнить, было ли накануне тревожное предчувствие, и всегда вынужден был признаться – нет, не было.
                Стрелки повернулись ко мне. У кого-то в глазах страх, у кого-то настороженность, у некоторых - злорадство. Но настоящий укол беспокойства я ощутил, увидев испуганное, покрытое испариной лицо адъютанта, спешившего ко мне.
                -Конунг, - выкрикнул Белка.-  Самир и Машенька пропали.
    -Что значит пропали?
    -Ну, не вышли на построение. Их вообще нигде нет, конунг.
     «К ЧП относятся случаи ненадлежащего исполнения своих обязанностей, игнорирования указаний начальника отряда, употребления оружия и продовольствия не по назначению, прямого неповиновения. Эти случаи караются на усмотрение конунга, но не ниже средней категории наказаний (арест, увечье и прочее). Случаи дезертирства, саботажа и перехода на сторону противника: за подобные нарушения Устава – немедленная ликвидация».
    Сохранение каменного выражения лица стоило мне немалого усилия.
                Похоже, это Череп, Чрезвычайное Происшествие, – последний пункт инструктивного приложения к УАМР, пункт, которого страшатся все конунги.
                Белка испуганно заглядывал мне в лицо.
    -Может быть, - я кашлянул, - они от страху срут где-то под кустом?
    Утопающий цепляется за соломинку.
    -Мы все обыскали, конунг, – подал голос начальник саперной бригады.
    Обломилась соломинка.
                Самир и Машенька…. Первый считает, что я никчемный конунг и что куртка с серпиком луны на рукаве по праву принадлежит ему. Второй ненавидит меня за Николая.  Итак, что же это? Ненадлежащее исполнение обязанностей, прямое неповиновение, дезертирство, саботаж, переход на сторону противника? А ну, как все сразу?
     Подул ветер, покрытые быльем бараки негромко завыли.
    -Это проклятый город, - прошептал Киряк.
                Ну вот, уже и паникер объявился.
                Шагнув к Киряку, я с размаху влепил кулаком по красной перепуганной роже. Киряк не отшатнулся, не вытирая показавшуюся на губах кровь, пробасил:
    -Спасибо, конунг.
                Стряхнув с кулака красные сопли, я повернулся к Белке.
    -Прочесать местность повторно. -  («Кара за нарушение Устава – немедленная ликвидация»), - И еще: при обнаружении нарушителей – стрелять на поражение.
                Цепочка бойцов покачнулась, по лицам скользнули тени.
    -Всем ясен приказ? – крикнул Белка. – За дело.
                Стрелки разбрелись. Я остался с адъютантом.

    «Если приказать отряду спешно оставить привал и следовать за дезертирами по неразведанному периметру, это может вызвать брожение среди стрелков, а возможно, и бунт. Не исключено, что Самир на это и рассчитывает».
                Проглотив подступивший к горлу комок, я сказал Белке:
    -Давай отбой.
                Подняв автомат, адъютант выпустил в морозный воздух короткую очередь.
                 Из-за поросших бурьяном разрушенных домов, перевернутых кверху брюхом ржавых автомобилей, разросшихся деревьев стали появляться группы стрелков. Они приближались, держа наперевес автоматы; пять групп, двадцать пять человек - клочковатые бороды, шрамы и ожоги на лицах, свирепые глаза… Мне стало тревожно. Смогу ли я и дальше управлять этими угрюмыми бородачами?            
    -Никого, конунг, - сообщил Богдан.
    -Они уж далеко, - мрачно заметил Якши. – Небось, к резервации подбираются.
     Кое-кто несмело засмеялся: меньше всего можно было ожидать, что дезертиры попытаются вернуться к своим, в резервацию, прямо в лапы ОСОБи. Нет, такие поступки не совершаются с бухты-барахты; Череп – это чаще всего обдуманное, выстраданное действо, с ясной целью и тщательной подготовкой. Вот только как я умудрился проморгать его?
                -Молодцы, парни, - кашлянув, сказал я. – Отбой.
                -Слава конунгу, - нестройно протянули стрелки и разбрелись.
     Со мной, как и положено, остался Белка.
                Мы молчали, глядя, как бойцы рассаживаются на обледенелых камнях и кочках, достают из мешков тварку.  
     Небо потяжелело, стряхивая на землю крупные хлопья. Кромка Джунглей, видная отсюда, исчезла за снегопадом.  Нужно спешить. Погода благоприятствовала нам: укрывшись за стеной пурги, мы сумеем незаметно приблизиться к питерам. Если только…
     -Конунг, - подал голос Белка. – Как думаешь, Самир и Машенька переметнулись к питерам?
                 Он что, прочел мои мысли?
    -Я разве говорил это?
    -Я думал…
    -Думать –  не твоя забота.
                Белка умолк, ковыряя носком ботинка желтый снег.
    -Как бы то ни было, нужно спешить, - посмотрев на адъютанта, проговорил я. – Завтра с утра, если метель не прекратится, мы выступаем. Оповести бойцов, пусть почистят и смажут оружие. Перед походом все получат дурь.


 5 ЗАПАДНЯ



                 Метель не прекратилась, напротив, над городом нависла сплошная пелена; на месте зданий возникли снежные курганы, кое-где из-под сугробов торчали изломанные черные деревья. Тишина и неподвижность подавляли у стрелков всякое желание переговариваться друг с другом. Двигались плотной цепью по заглохшей дороге вдоль остовов домов, напоминающих рассыпавшиеся от древности гробы; впереди, извиваясь, скользила поземка. Нулевой район остался за спиной.
                Я сжимал левой рукой цевье автомата, вдавив приклад в плечо. Указательный палец правой руки в черной перчатке замер на спусковом крючке. Ствол до поры до времени глядит вниз, но в любую секунду взметнется и выплюнет в воздух свинец. Выстрелят двадцать шесть бойцов, идущих со мной бок о бок.           
                  -Конунг, - подал голос Белка. – Посмотри-ка.
                О, старый знакомый! Огромная каменная фигура, свернутая на бок исполинской силой, со снежными шапками на голове и плечах, указывала обрубком руки в небо. Я где-то уже видел такой же памятник. Живое божество древнего погибшего мира, гневливое и карающее могучей дланью, точно муравьев со стола, смахнувшее с родной земли людей. Ленин.
                Этот район на карте был обозначен как «Мертвый» и, правда, даже по сравнению с Нулевым производил гнетущее впечатление. Здесь больше ржавых машин и троллейбусов, бетонных столбов, переломленных, как соломинки; ям, наполненных незамерзающей желтоватой жидкостью. Дома в Мертвом районе гораздо выше своих собратьев в Нулевом: шести, семи и даже десятиэтажные коробки с пустыми глазницами окон, выщерблинами и трещинами на громадных, серых и коричневых, телах. Этот мир не порождал видений, не давал возможности и желания представить, как тут было до Дня Гнева; казалось, - здесь испокон веку ветер волнует поросшие бурьяном развалины и таращится на перевернутые кверху брюхом машины мутный зрак солнца.
                Автоматная очередь разорвала тишину. Я обернулся.
                -Кто?
                Мог бы и не спрашивать: Киряк, идущий третьим в левом крыле цепи, еще не успел опустить дымящийся ствол.
     -Какого хера?
     -Конунг, - правая часть лица Киряка нервно подергивалась, глаза расширились; он тяжело дышал, - Там…
                Я повернул голову, куда указывала рука Киряка в грязно-белой перчатке. В одном из верхних окон трехэтажного здания, явно выбивающегося из общей громадности строений Мертвого района, что-то виднелось. Это могло быть что угодно, - треплемый ветром обрывок красных обоев, какая-нибудь тряпка; возможно, уцелевший после зачистки дикий.
                -Киряк, в конец цепи.
    Стрелок, опустив голову, повиновался.
                -Еще раз пальнешь без приказа - ответишь по Уставу.
                Метель усилилась, не давая рассмотреть маячащую в окне находку Киряка. Сердце моё учащенно забилось, во рту появился неприятный привкус.
                Это здание только казалось трехэтажным, на самом деле, трехэтажной была небольшая пристройка, а большая часть строения - в два этажа. Желтая штукатурка осыпалась, обнажив серый потрескавшийся кирпич. К черной пасти входа вела бетонная лестница. Я ступил на нижнюю ступеньку и стал подниматься, зная, что бойцы следуют за мной так же медленно и настороженно. Возможно, как и я, они считают каждую ступеньку. Одна, вторая, третья … Восемь ступеней.
                Позеленевшая табличка: «Средняя общеобразовательная школа №...».  Дальше стерто, но и так ясно. То место, где бывшие учили своих детей.  
    «Сашка, ты в DevilPortиграл? Да? Как на третьем уровне главаря убить? Ну, этого, как его, Вельзевула? Я пробовал, не получается… Слушай, приди ко мне в субботу, а? Вместе пройдем…».
                  Широкая зала с высокими окнами полна маленьких человеческих скелетов: пустые глазницы, обугленные разноцветные волосы, обрывки одежды на белоснежных костях.  Они лежали на полу, сидели, прислонившись к стенам. У высокой кадки с черным деревом, положив друг другу на плечи руки, стояли двое. Именно стояли, и бог весть, что поддерживало их.
    «Так ты придешь, Саш? – Конечно, приду. – Здоровско! Я попрошу маму, чтоб купила пиццу!».
    В конце залы виднелась узкая лестница с зелеными металлическими перилами.
    -К лестнице, - приказал я и двинулся первым, старательно обходя останки учеников.
    Треск ломаемой под суровой подошвой кости сух и неприятен. Не иначе, неуклюжий олух Киряк. До боли сжав челюсти, я не обернулся, и, достигнув лестницы, стал подниматься по истертым детскими ногами ступенькам.  Сердце нещадно билось, неизвестность и нехорошее предчувствие томили, заставляя ускорять шаги. На третий этаж я вбежал, громко стуча по ступеням подметками.
    Это был недлинный узкий коридор с несколькими дверными проемами; стена до середины покрыта облупившейся темно – зеленой краской, оставшаяся часть стены, вместе с потолком, – в обросшей плесенью побелке. Надо полагать, здесь находились классы, например, кабинет биологии… Но, дьявол с ним, с кабинетом. Где здесь окно, смотрящее на улицу?
    Не давая себе передышки, я вбежал в дверной проем ближайшего кабинета и замер, точно натолкнувшись на невидимую стену.
    -Е… мою душу, - послышалось за спиной.
     Бойцы друг за другом входили в кабинет, и здесь становилось тесновато.
    -Что это конунг? – шепнул Белка.
    А то ты не видишь: у окна, так, чтобы было видно с улицы, подвешены за руки к потолку два освежеванных человеческих тела. Именно освежеванных, - я никогда не видел, чтобы с человека так аккуратно была снята кожа.   
    Перламутровые узлы мышц и сухожилий утопают в багровом, сочащемся кровью, мясе. Кровь капля за каплей стекает на пол, срываясь с кончиков пальцев на посинелых ступнях.
    Я посмотрел на свои ботинки - на полу лужа крови.
    -Ни х… себе питеры работают, - нервно проговорил Якши, целясь из автомата в одно из тел. – Никогда не видел, чтоб так диких зачищали.
    Диких?
    Я приблизился к трупам, и дулом автомата ткнул пониже ягодицы ближайшее тело – твердое, точно камень. Оно покачнулось; веревка, стягивающая руки, скрипнула. Я ткнул сильнее, и тело, нелепо махнув безжизненными ногами, повернулось так, что стало видно лицо убитого. Кто-то у меня за спиной вскрикнул. Я поскользнулся на скользком полу и стал валиться назад, но сильные руки поддержали меня.
    Изуродованное - срезанный начисто нос, разорванные щеки - лицо Машеньки смотрело на нас багровой беспомощностью пустых глазниц. Живот бывшего начальника продвагона вспорот, все внутренности куда-то исчезли, на месте гениталий - две белые веревочки.
    Богдан разразился длинным ругательством. У кого-то из стрелков началась рвота.
    Осторожно ступая по залитому кровью полу, Белка подошел ко второму трупу, приглушенным голосом сообщил:
    -Это Самир, конунг, - помолчав, добавил. – Кажется.
    Итак, дезертиры найдены. Череп устранен. Недалеко эти двое ушли… Я мог бы радоваться, если б не пустота в груди. И эту пустоту быстро заполняло другое чувство.
    Зверское убийство стрелков моего отряда, доверенных Лорд – мэром мне, их конунгу, в подчинение, не могло вызвать ничего, кроме ярости по отношению к тому, кто это сделал. Я несу ответственность за моих людей, хотя бы перед своей  совестью,  и только мне решать, когда и какое они понесут наказание. Вернее, мне, вооруженному Уставом Наказаний Армии Московской резервации.
               -Гнида!
    Надрывный крик, отразившись от стен, вылетел из кабинета и, угасая, помчался по коридорам школы. Прямо передо мной возник Джон, - на виднеющемся из – под шлема лбу – испарина, безумные глаза с расширившимися до предела зрачками и красными белками, точно когтями впились мне в лицо:
    - Куда ты привел нас, гнида?
    -Джон! – крикнул Белка.
    Но стрелок уже размахнулся и его кулак, описав дугу, угодил мне в висок. В голове точно взорвалась граната; я поскользнулся и, стукнувшись обо что-то твердое, упал на спину, прямо в кровавое месиво на полу. Труп Самира, покачнувшись, сорвался с веревки и  придавил мне ноги.
    -Что ты делаешь, ублюдок?! – в чудовищном реве трудно было распознать всегда ровный голос Белки.
    Он и еще несколько стрелков скрутили Джона, кто-то вдавил в его лоб дуло автомата.
    -Стреляй, гад, - бабьим голосом завизжал Джон.- Все равно всех тут перемочат!
    -Отставить, - превозмогая боль, крикнул я.
    Оттолкнув кинувшегося на помощь Киряка, выкарабкался из-под мертвеца.
    -Отпустите Джона, - приказал я, левой рукой потирая висок.
    -Но конунг, по Уставу…,- начал было Белка.
    -Отпустить!
    Хватит с меня уставов, инструкций и советов, - пусть ими пользуются те, кто их придумал.
    -Заберите у него оружие и патроны, - бросил я, подобрав слетевший с плеча автомат. Дьявол! Приклад весь в крови.
    -Киряк, Сергей, сожгите это,- я кивнул на трупы, - Через двадцать минут выступаем.
    Но двадцати минут у нас не было.
    Поначалу мне показалось, что автоматные очереди раздались в отдалении, в Нулевом районе или еще дальше; но посыпавшаяся с потолка штукатурка  подсказала: стреляют снизу, прямо со школьного двора.
    -Питеры, - охнул Киряк, отступая в коридор. За ним последовали еще несколько стрелков.
    «Западня», - вспыхнуло у меня в мозгу и тут же погасло.
    Нужно действовать.
                Я метнулся к окну, за подвешенное тело. Звук пуль, врезавшихся в одеревенелое мясо, напомнил частый дождь.
                За снежным маревом, на другой стороне улицы, промелькнули  тени; выпустив  автоматную очередь, я с наслаждением услышал резкий вскрик.
                -Конунг, надо сваливать! - крикнул Белка. Он подполз к окну по-пластунски, и, упираясь головой в радиатор, смотрел на меня из-под шлема.
                Белка прав.
    Расстреляв остатки обоймы, я опустился на липкий от крови пол, на четвереньках отполз от окна.
                Отряд ждал в коридоре. Я не увидел лиц своих людей, стрелки точно превратились в безликие фигуры, которые я обязан сохранить. Потные тела, оружие в руках, горячее дыхание, но лиц нет.
                -Конунг, что нам делать? – выдохнул Киряк.
                Я увидел лицо бойца - обыкновенно красное, а в это мгновение – белее снега. Стрелки моего отряда настороженно смотрели на меня. Снаружи  доносилась пальба.
                Внезапно все стихло, неотвязная, липкая тишина спеленала нас, точно муху паук. Мне показалось, что я слышу биение собственного сердца и неровный хор двадцати шести сердец доверенных мне бойцов. Когда тишина стала непереносимой, когда пот, струящийся вдоль позвоночника, стал ледяным, с улицы донеслось:
                -Эй, конунг, или кто там у вас главный?
                Голос тонкий нетерпеливый, какой может быть лишь у нервного, упивающегося властью человека.
                Я молчал. Стрелки смотрели на меня настороженными глазами.
                -Ты оглох, б… , обосрался от страху, москвитская падаль?
                Хохот нескольких десятков глоток.
                -Конунг, не отвечай, - шепнул Белка.
                Я махнул рукой: оставайтесь на месте – и шагнул обратно в кабинет. Присев неподалеку от распластанного на полу тела Самира, крикнул, стараясь перекрыть хохот снаружи:
                -С кем я говорю?
                За окном стихло. Через мгновение – тот же голос.
                -Не тебе вопросы задавать, москвит!
                Злость и отчаяние душили меня.
                -Тогда пошел на хер, питерская мразь.
                Мой собеседник вдруг засмеялся - противный, скользкий смех, как козявка, вынутая из носа.
                -Не кипятись, воробушек, - крикнул он, – гнездо уже разворошили. Я – конунг отряда Питерской Резервации Кляйнберг. Назови себя.
                -Ахмат, конунг отряда москвитов.
                Молчание.
                -Какого дьявола тебе надо, Кляйнберг? – в моей душе, непонятно почему, разгоралась надежда. – Мой отряд здесь со стандартной миссией.
                Тишина.
                -Зачем ты прикончил моих людей? Ваш отец Афанасий…
                -Срал я на отца Афанасия, - заорал Кляйнберг. – Ты мне зубы не заговаривай, гнида!
    Он умолк. Я тоже.
    -Твои люди сами притащились ко мне, - первым не выдержал питер: возможно, мне почудилось, что после упоминания отца Афанасия голос Кляйнберга стал не таким уверенным, - Они готовы были рассказать почти все; мы просто слегка помогли им снять одервенение языка. Они рассказали нам все.
                Снова хохот питерских глоток. 
    -Я не хочу крови, конунг, - уже  совсем миролюбиво продолжал Кляйнберг. – Сложи оружие по-хорошему, и, клянусь, никто не пострадает.
    Я засмеялся:
    -Ты за дурака меня принимаешь, конунг?
    -Знал, что так ответишь, Ахмат, - крикнул Кляйнберг. – Ты, похоже, веселый парень. Мы могли бы с тобой стать корешами, не будь ты вонючим москвитом.
    -Тамбовский волк тебе кореш!
    -Какой волк? – удивился питер.
    Этот вопрос я оставил без ответа. За моей спиной затаился мой отряд, я слышал напряженное дыхание бойцов: никого не обманул миролюбивый тон Кляйнберга. Ветер врывался в комнату и покачивал тело Машеньки; веревки скрипели.
    -Так что будешь делать, Ахмат? Пожалей своих людей!
    -Так же и ты, Кляйнберг!
    Наждачный смех питера был уже не столь неприятен, - привычка.
    -Ты мне нравишься, Ахмат. На твоем месте я пустил бы пулю в лоб… Интересно, как ты выглядишь? Жирный, небось, боров, мускулы, мускус, - все дела! Вы, москвиты, любите обжираться…
    -Поднимись сюда и посмотри.
    -Повременю, - отозвался Кляйнберг. – Скоро вы сдохнете с голоду, и мы придем полюбоваться на вас. Как, конунг, много у тебя в запасе тварки?
    -Хватает, - соврал я. Подумав, добавил. – Сними блокаду, конунг, и ступай с миром. Мы не враги.
    -Я рад этому, - голос Кляйнберга был вполне искренен. – Но вокруг Джунгли, а значит, мы не друзья.
    -В таком случае, закончим пустой треп.
    Я повернулся к дверному проему.
    -Постой, конунг, - крикнул Кляйнберг. – Ты кое-что запамятовал.
    -И что же?
    -Право на поединок! Или в Уставе москвитов оно не прописано?


 6  ПОЕДИНОК С ПАШЕЙ



    Кляйнберг был прав. УАМР, параграф шестьдесят шесть:
    «Конунг по договоренности с главой вражеского отряда имеет право выставить на поединок одного бойца по собственному усмотрению. В зависимости от результата поединка определяется расклад сил. Результат поединка – непререкаем; нарушивший параграф 66 подлежит всеобщему осуждению и, по возможности, скорейшей ликвидации».
    -Я не знал, что питеры практикуют поединки.
    -Ты многого о нас не знаешь, конунг, - отозвался Кляйнберг. – Вы, москвиты,  заносчивый народ.
    -Послушай, - крикнул я. – Я хочу, чтоб ты прочел мне выдержку из твоего Устава, то место, где сказано о поединках. Ты должен знать это наизусть…
    -Зачем тебе?
    Я не ответил.
    -Черт с тобой, слушай - донесся сквозь завывание метели голос Кляйнберга. - Конунг отряда выставляет на поединок одного солдата по своему усмотрению, – он умолк на мгновение, припоминая. – Результат поединка непререкаем и определяет окончательный расклад сил. Нарушивший условия поединка умерщвляется.
    Ну, надо же, почти дословно совпадает с Уставом москвитов. Видать, не даром отец Афанасий посещал в Московской резервации отца Никодима.
    -Эй, Ахмат. Так что ты надумал? Учти, я не из терпеливых.
    -Если мой боец победит,  - заорал я. – Ты уводишь свой отряд. Я верно понял?
    Молчание.
    -Я верно понял?
    -Верно, - откликнулся Кляйнберг. – Если твой боец просрет, вы все сложите оружие, и отдадите нам запас кокаина. Лады, конунг?
    За этим странным и длинным диалогом я забылся, сделал шаг к окну. Несколько пуль врезались в подвешенное тело и в потолок. Посыпалась известка. Я отпрянул.
    -Лады, конунг? - как ни в чем ни бывало повторил Кляйнберг.
    -Я должен посоветоваться со своими стрелками.
    -Надо же, - вполне искренне, если судить по голосу, восхитился питер.- Да ты, конунг, демократ, – он грязно выругался. – Хорошо, покудахчи со своими цыплятами… Недолго, у меня дел полон рот.
    На этот раз Кляйнберг ошибся: я вовсе не демократ и советоваться со стрелками мне никогда не приходилось. Но в западне мой мозг перестроился на новую волну, словно перегорел датчик, отвечающий за субординацию между мною, конунгом Армии Московской Резервации, и моими подчиненными. Теперь я готов был не только выслушать мнение обреченных на смерть бойцов, но и прислушаться к нему.
                Лица стрелков темны и нахмурены. Коридор полон страха - густого, непролазного, как Джунгли, из которых мы явились сюда.
                -Я не верю ему, конунг, - горячо зашептал Белка, сверкая глазами. – Он лжет. Он не отпустит нас.
                -Что ты предлагаешь?
                -Прорыв…
                -Какой, нахер, прорыв? – процедил сквозь зубы Джон. – Они перемочат нас, как щенков.
                -Так может, вызовешься на поединок? – прошипел Белка.
                -Пошел ты, - сплюнул Джон.
                Бойцы зашумели, закачались, как деревья на ветру.
                Новый датчик включился у меня в голове.
                -Заткнитесь все, - приказал я. – Мы воспользуемся правом на поединок.
                В коридоре повисла тишина, а снаружи донесся крик Кляйнберга, призывающий нас поторопиться.
                -Зубов.
                Самый сильный боец моего отряда уставился на меня.  У Зубова худое и морщинистое лицо, а тело -  крупное и мускулистое. Обычно он молчалив, но под кокаином становится буйным: в такие минуты необходимо не меньше четырех бойцов, чтобы утихомирить его.
                -Зубов, ты примешь участие в поединке.
                -Так точно, конунг.
                Лицо Зубова не выразило ни страха, ни удивления.
                -Твою мать! Ты испытываешь мое терпение, конунг.
                -Не ори, Кляйнберг! Мой боец готов.
                -Прекрасно! Выходи, Ахмат. И не ссы, питеры свято чтут Устав.
                Ой ли?
                Ни времени, ни возможности для сомнений не было. Махнув рукой, я повел отряд в короткий и, вероятно, последний поход.

                Я и со мной два бойца - больше не позволял узкий дверной проем - вышли из школы первыми. Нас встретили наглые ухмылки и матерные окрики питеров, выстроившихся полукругом так, чтобы дула их автоматов глядели аккурат на выходящих (то есть на нас). Это было очень похоже на западню и мне стоило немалого усилия воли, чтоб не повернуть обратно, под защиту стен. Питеры внешне ничем не отличались от нас: такие же рожи, такие же шлемы и обмундирование.
                Тот, с кем я перекрикивался едва ли не полчаса, стоял  в центре полукруга и целился из АКМ мне в лоб. Не оставаясь в долгу, я взял Кляйнберга на мушку. Конунг питеров оказался невысок ростом, тщедушен, узкое лицо обрамляла козлиная бородка, маленькие глазки прятались за толстыми стеклами очков. Одно стеклышко треснуто. На нем было укороченное пальто из серой кожи с поясом. На поясе – блестящая белая пряжка в виде черепа с черной дыркой во лбу.
    Кляйнберг опустил автомат.  
    -Я же сказал - питеры чтут Устав.
    Вслед за своим конунгом оружие опустили все питеры.
    -Рад этому.
    Я повесил автомат на плечо: канат из нервов, до предела натянутый где-то внутри меня, немного ослаб.
    Мой отряд уже покинул здание. Бойцы столпились на пороге, я слышал их дыхание.
    Метель усилилась, снежная крошка скребла лицо.
    -Не будем тянуть волынку, Ахмат. Кого ты выставил на поединок?
    Зубов отделился от отряда и встал рядом со мной.
    -Крепыш, - восхитился Кляйнберг, измерив его взглядом.
    -Где твой боец?
    Кляйнберг коротко свистнул. Питеры подались в стороны, пропуская кого-то приземистого и широкого. Человек приблизился, и теперь можно было разглядеть его лицо. Но лица не было. Вместо него - нечто ярко-розовое, гладкое, вытянутое, как лошадиная морда, - два неодинаковых красных глаза, полная пасть острых зубов. Руки существа напоминали толстые бревна, широченная грудная клетка, несмотря на холод, обнажена, и на ней - шесть коричневых сосков.
    Я почувствовал, как напрягся Зубов, точно его напряжение передалось мне по воздуху.
    -Что это за х…ня, Кляйнберг?
    -Это Паша, - Кляйнберг протянул руку в черной перчатке и погладил мутанта по щеке (если это была щека). Паша издал звук, похожий на урчание кошки.
    -Условия нарушены, - начал я.
    -Что? – заорал Кляйнберг, вдруг подскочив ко мне. В маленьких глазках питера запылал огонь.
    -Условия нарушены.
    -Каким образом?
    -Боец должен сражаться с бойцом, а не с … этим.
    -Паша – полноправный член моего отряда, - скрипнул зубами Кляйнберг.
    Питеры заржали.
    -Назад, парни, - повернулся я к своим.
    Тут же забряцало оружие, стволы взметнулись в руках тех и других, целясь в головы и грудные клетки, пальцы нервно легли на спусковые крючки.
    -Конунг.
    На мое плечо легла тяжелая рука. Я обернулся: Зубов.
    -Я готов к поединку.
    Боец смотрел на меня прямо и открыто, в его глазах не было и намека на страх.
    -Ахмат, тебе есть чему поучиться у своих стрелков, - сказал Кляйнберг.
    -Но, Зубов, ты не обязан, - не слушая Кляйнберга, воскликнул я. – Правила нарушены.
    -Я готов к поединку, – повторил  Зубов. Этот спокойный голос заставил меня отступиться.  
    …Стрелки двух отрядов образовали живой круг по половине периметра. Внутри круга стояли Зубов и Паша. Мутант озирался по сторонам, точно не понимая, где он. Зубов разминал узловатые сильные руки; он скинул куртку и остался в грязно-белой сорочке. На плече – дыра, сквозь которую просматривается татуировка: В , Д… «ВДВ, Псков, 1999».
    Паша, до того кажущийся медленным и неуклюжим, молнией метнулся к Зубову. Тот успел уклониться,  и лапа  пронеслась рядом с его виском. Зубов отскочил в сторону, застыл в оборонительной стойке. Паша ринулся снова. Зубов встретил его двумя ударами в то место, где у нормального человека солнечное сплетение. Мутант, точно удивившись, замер, и Зубов обрушил на него всю мощь своих кулаков. Под градом ударов Паша издавал звук, похожий на плач и даже не думал сопротивляться.
    Я понял, что ору: «Давай, Зубов!».
    Дальше все произошло быстро. Цепкая ладонь мутанта выхватила из воздуха работающую, точно кузнечный молот, руку человека. Чудовищная сила вывернула эту руку назад. Зубов закричал от боли. Паша очутился за его спиной. Свободной рукой схватив человека за волосы, он оттянул его голову так, что до предела задрался подбородок.
    -Стой, - заорал я.
     Паша на мгновение склонился над своей жертвой. На горле Зубова появилась багровая неровная дыра, из которой тут же хлынула кровь. Мертвое, но еще теплое, тело завалилось на бок. Паша отскочил в сторону и выплюнул на снег окровавленный кусок гортани.
    Я ожидал, что питеры взревут от восторга, но над утоптанным подметками кругом, посреди которого лежал Зубов и стоял его убийца, повисла тишина. Должно быть, всех без исключения поразила та скорость, с которой это существо разделалось с человеком. Человеком не самым слабосильным…
    -Умница, Паша.
    В голосе Кляйнберга я не расслышал искренности.
    -Ну что ж, Ахмат, - подошел он ко мне. – Ты проиграл.
    Я, не говоря ни слова, снял с плеча АКМ и бросил его на снег, полагая: то же самое сделают и мои стрелки. Поединок проигран, отряд погиб.
    -Ублюдок!
    Джон! Мою руку ожгла пуля, а стоявший прямо передо мной Кляйнберг упал на спину; куртку на его груди изрешетила автоматная очередь. Подчиняясь животному инстинкту, я нырнул в сторону, кувыркнулся в сугробе, пополз. Беспорядочная пальба и крики подгоняли меня. Очутившись у приземистых металлических будок, я вскочил на ноги и, не оглядываясь, побежал. В эту секунду меня не заботило ничто на свете, кроме одного, - я хотел жить. Там, за моей согнутой от быстрого бега спиной, погибал мой отряд, люди, доверившие мне свои жизни. Но я не мог думать о них; страх, - дикий, сжигающий душу дотла, гнал меня.
    Вот и памятник Ленину. Обрубок бронзовой руки все так же указывает прямо в небо.
    Жить!
    За моей спиной – то ли рычанье, то ли плач. Что там?
    ПАША!
    Тупой звериной рысью по моему следу. Я невольно вскрикнул: мой страх догонял меня.
    Свернув в подворотню, я побежал вдоль стены, разрисованной и исписанной бывшими. Я не заметил подробностей, лишь одна надпись отпечаталась в мозгу: «Зачем?». Метель швыряла снег в рот и глаза, в завывании ее я, кажется, слышал: «Остановись, умри».
    Пространство между  стенами все меньше, небо надо головой все выше.
    Тупик! Боже, это тупик!
    Ощупав стену, я обернулся. Паша приближался медленно, с полным осознанием беспомощности своей жертвы.
    Я не мог пошевелить ни рукой ни ногой. Я смотрел на мутанта, точно кролик на удава. Конунг! Неужели, несколько минут назад я был конунгом?
    Теперь я просто человек, я просто хочу жить!
    -Паша, голубчик, - с трудом разлепляя спекшиеся губы, прошептал я. – Не убивай.
    Мутант был уже совсем рядом.
    В моей голове - это было всего лишь мгновение - промелькнул сон, увиденный мной когда-то. Вернее, не сам сон, а ощущение, оставшееся после того, как я проснулся.
    …Большой дом, кроме меня в нем - ни души. Зима. Приходится по два раза в день топить печь. Темнеет рано. Часто идет снег. Ночью деревянный дом скрипит и кажется, что по половицам на втором этаже кто-то ходит. Одиночество. Ожидание чего-то…
    В потемневшем окне я вижу лицо незнакомца. Одиночество разрушено, но это не радует меня. Кто это, какого дьявола ему надо? Как он проник на мой участок?
    Я хватаю топор и выскакиваю из дома. Незнакомец убегает, я преследую его. Мы бежим по лесу, кажется, этому лесу не будет конца. Вдруг незнакомец останавливается, поворачивается ко мне. Он смеется. Я собираюсь напасть на него, иначе он нападет первым. Но вдруг осознаю, что я обессилел, а мой противник крепок, как зверь. Ощущение беспомощности нестерпимо, я просыпаюсь и потом весь день не могу избавиться от него…
                Паша навис надо мной. Нельзя сказать наверняка, но мне показалось, что на морде его отпечаталась ухмылка. Отвратительный запах - запах смерти - проник вглубь меня. Правую руку жгла дикая боль, я не мог пошевелить ею. Зажмурившись, я закричал и попытался левой рукой оттолкнуть от себя мутанта.           Почему так долго? Почему он не сделает со мной то же, что с Зубовым? Зачем тянет? Проклятая тварь, он играет со мной!
    Покачивающиеся на веревках освежеванные трупы Машеньки и Самира… Ветер дует… Скрип – скрип…
    Так вот кто освежевал их! Значит, такая же участь уготована и мне?
               -Конунг.
                Распахнув глаза, я увидел лежащего навзничь Пашу, под головой мутанта медленно растекалась багровая лужа. Над ним возвышался игрок с окровавленной заточкой в руках.
                -Шрам, - прохрипел я и, кажется, потерял сознание.


 7  ШРАМ



    Он нес меня на руках, как ребенка.
                Слева тело занемело; справа, от подмышки до бедра, горел огонь. Каждый шаг отзывался ломотой в висках. Но я был жив, энергия заново обретенной жизни возвращалась ко мне.
                Я жив!
                Я живу!!
                Я живой!!!
                Все дальше, там, за широкими слепыми зданиями, за сугробами и перевернутыми троллейбусами, оставался мой отряд, - застывшие в смертном оскале маски лиц, неподвижно вопрошающие о чем-то беспощадное небо, либо уткнувшиеся в кровавое снежное месиво, лишенные даже возможности заявить небу свой последний протест. Почти три десятка человек, те, кто был со мной весь этот тяжелый, грязный месяц…
                Я не думал о них. Я также не думал о Паше, о Кляйнберге, о проваленной миссии. Я думал о Теплой Птице в моей грудной клетке, о Птице, что чудом осталась жива.
                Я видел спокойное лицо моего спасителя, и оно теперь не казалось мне уродливым, как и глубокий, впечатанный в лоб, нос и губы, шрам. Я видел частичку неба, того самого неба, что распростерлось над лежащим навзничь Белкой (часть черепной коробки снесена пулей, перламутрово-серую кашицу уже припорошило снежком). Свинцово-бледное, оно не давило меня.
                Кто-то из питеров вполне мог остаться в живых, и, возможно, преследует меня.
                Эта мысль лишила душевного равновесия.
                Птица, Теплая Птица! Я жаждал сохранить ее, и меньше всего на свете меня беспокоило то, как жалок я сейчас.
                -Скорее.
                -Не волнуйся, конунг, - отозвался Шрам.
                Конунг? Для кого-то я еще был конунгом…
                Но откуда взялся Шрам? И почему он спас меня? Мы оставили его, избитого до полусмерти, подыхать в Джунглях… Николай! Умирающий истопник силился мне что-то сказать:
    -Он… здесь…
    Быть может, Николай имел в виду именно Шрама?
    Впрочем, неважно. Важно то, что я жив. Жив благодаря игроку, которого по моему приказу зверски избили, - но это тоже неважно. Приказ отдавал не я, а конунг Московской резервации Ахмат.
    -Марина, - прошептал я.
    Образ рыжеволосой девушки понемногу заполнял мое сознание, и он занял бы его полностью, если бы впереди не возник поезд. Мой поезд.
    Он стоял, черный от копоти, маскировка содрана, лишь красная звезда на лбу тепловоза блестела в сгустившихся сумерках. Из трубы от буржуйки, выведенной прямо в стену, струился сизый дымок. Хороший дымок, такой бывает от березовых жарких дров.
    Шрам достиг кабины.
    -Прости, конунг.
    Он аккуратно опустил меня на снег и, впрыгнув на ступеньку, несколько раз постучал в дверцу. Глухие удары исчезли внутри тепловоза, отозвавшись мертвой тишиной.
    Но вот послышалось, будто в глубине норы заворочалась потревоженная лисица.
    -Кто?
    -Это я, Олегыч, - отозвался Шрам.
    Дверца кабины со скрипом распахнулась. Машинист высунулся наружу. Он был черен, как и его тепловоз, лишь глаза (красные звезды?) блестели холодным огнем. В руках Олегыча был автомат.
    -Шрам? – глухо сказал он. – Кто с тобой?
    -Конунг. Он ранен.
    -Скорее, - одними губами прошелестел Олегыч.
    Шрам поднял меня и  внес по ступенькам в кабину. Дверь захлопнулась.
    Здесь все было по-прежнему.
    Обняло тепло от печки, теплые невидимые пальцы приятно защекотали в носу. Я чихнул.
    Пахло распаренной тваркой и концентратом. Во рту тут же собралась слюна, и я вспомнил, что чертову прорву времени ничего не ел.
    -Клади его на мою постель, - распорядился Олегыч.
     Он суетился: сунул автомат в переплетенье каких-то проводов, где его, пожалуй, потом и не найдешь, подкинул в печку большое березовое полено, хотя и без того жарко. Чувствовалось: машинист рад.
    Шрам опустил меня на постель.
    -Олегыч, есть, – попросил я.
    -Один момент.
                Я поглощал горячий концентрат, как растения в жаркий полдень редкий дождь, и чувствовал, что тело мое наполняется живительной силой.
                Олегыч между тем приволок какие-то тряпки и перевязывал мне плечо.
                Ранение было пустяковым, - состояние оцепенения вызвал во мне пережитый страх, сильнее страха смерти. Страх с уродливой ухмылкой мутанта, страх-мутант, который теперь, под воздействием тепла, покоя, и осторожных рук Олегыча, медленно уходил, испарялся, как капелька влаги на щеке.
                -Спасибо, Олегыч.
                Я отдал машинисту пустую миску и приподнялся.
                -Лежи! – испугался он.
                Я послушно опустил голову на твердую подушку.
                Огонь мерцал, скованный железом печки, гудел в тщетном стремлении вырваться на свободу. Шрам сидел за столом, подперев голову кулаком. В красноватом свете буржуйки его изуродованное лицо выглядело печальным. Перед ним стояли три закопченные кособокие кружки.
                Олегыч, порывшись в проводах, выудил бутыль с зеленой жидкостью.
                -Последняя, - слегка смущаясь, сообщил он.
                Темная зеленка, блестя, потекла в кружки, приятно запахло спиртом. Полную до краев кружку, Олегыч протянул мне.
                -За что выпьем? – кашлянув, спросил он.
                «За отряд», - хотел предложить я, но Шрам меня опередил.
                -За Николая, - мрачно сказал он и одним глотком осушил кружку. Не моргнув и глазом, закусил тваркой.
                -За Николая, - вздохнул Олегыч.
                -За Николая.
                Перед моими глазами возникло лицо моего истопника, но не мертвое, а живое, когда мы с ним выпивали в вагоне конунга. Точно так же потрескивала буржуйка, а за стенкой вагона повизгивал ветер.
                -Еще, конунг?
                -Не хочу, Олегыч. И не называйте меня больше конунгом, хорошо? Какой я теперь, к черту, конунг?
                -И как нам тебя называть?
                -Называйте… Островцевым… Нет, лучше просто Андреем.
                -Андреем, так Андреем, - пожал плечами Олегыч.
                Мы замолчали. Каждый думал про свое, но, надо полагать, во многом это «свое» совпадало.
                -Олегыч, - вспомнил я. – Где пулеметчик, как его, Горенко?
                -Мертв, конунг … то есть Андрей, - пережевывая тварку, отозвался машинист. – Как ты с отрядом ушел, так почти сразу нагрянули питеры. Горенко убили, я в двигательном отсеке схоронился, а Шрам… Шрама разве поймаешь.
                Нечто похожее на улыбку мелькнуло на изуродованных губах.
                -Кстати, Шрам, как ты здесь очутился?
                Игрок молчал, и когда показалось, что он не ответит, вдруг заговорил.
                -Николай меня сюда привел. Я слаб был, шатался. Он плечо мне подставил. Слабое плечо. Дрожит, но ведет. Выходил меня. С Олегычем. Кормили. От себя отрывали. Только дури не давали. И прошла дурь.
                -Прошла дурь?
                -Он больше не наркоманит, - пояснил Олегыч, закуривая папиросу.
                -Да, - Шрам тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от нехороших мыслей. – Ты, конунг, меня пощадил. Не дал убить. Я запомнил. Я помню хорошо. Я пошел за отрядом. Николай погиб…
                Плечи игрока затряслись. Замерев, мы с Олегычем наблюдали, как рыдает этот сильный, но искромсанный Джунглями человек.


 8 ОЛЕГЫЧ



    Я никому не приказывал, - не мог приказывать. Я просто сказал: «Мне нужно в Московскую резервацию». Шрам кивнул, а Олегыч и вовсе обрадовался.
                -Наконец – то.
                Я не удивился радости машиниста. Москва - его дом.
                Рассвет был красен. Марина рассказывала, что слово «красный» означало у бывших «красивый». Красная площадь. Но рассвет не был красив. Он был красен, - багровое, жгуче-холодное солнце залило мертвый город соком ядовитых ягод. Из моей памяти, - памяти Андрея Островцева, а не конунга Ахмата, выплыли строки:
                                Этот вечер был чудно тяжел и таинственно душен,
                                  Отступая, заря оставляла огни в вышине,
                                  И большие цветы, разлагаясь на грядках, как души,
                                Умирая, светились и тяжко дышали во сне.
[5]

                Строки были о вечере, а перед нами едва брезжил рассвет, но мне казалось, что я вижу на занесенных снегом кучах битого кирпича души, похожие на большие цветы.
                – Вот эту стрелку надо б перевести, - заговорил Олегыч. - Заржавела, стерва, но Шрам должен справиться. Ну – ка, Шрам!
                Рычаг стрелки сплошь покрыт рыжими чешуйками, рельсы, казалось, вросли друг в друга.
                Шрам плюнул на руки, - желтая тугая слюна на миг зависла в воздухе. Вцепился в рычаг. Надавил.
                -Не поддается, сучка.
                -Давай, - крикнул Олегыч и заскрипел зубами так, точно это он, а не Шрам, переводил стрелку.
                Игрок побагровел от напряжения.
                Визг железа, наверно, был слышен на километр вокруг.
                -Есть, - не удержавшись, закричал я.
                -Отлично, - спокойно сказал Олегыч. – Теперь отцепим вагоны, и пойдем налегке. Дасть Бог, прорвемся.

                Олегыч колдовал над приборами, время от времени отдавая Шраму короткие приказы. Здесь, в машинном отделении, Олегыч был не то конунг, но Бог. Я любовался им.
                Тепловоз прогревался долго, тонко подрагивая. Я опасался, что он не сдвинется ни на йоту. Но, когда Олегыч занял свое привычное место в кабине, в продавленном кресле, - тепловоз тронулся, с места в карьер взяв высокую ноту луженой механической глоткой.
                На стрелке сильно тряхнуло.
                -Не боись, - весело крикнул Олегыч.
                Тепловоз вырулил на запасный путь, проследовал мимо оставленных вагонов, - пустые кричащие пасти, все разграблено и сожжено. Даже вертолет с платформы сняли, проклятые питеры!
                Еще одна стрелка, и тепловоз на том же пути, которым он прибыл в негостеприимную Тверь. Только теперь следовал обратно, домой, в Московскую резервацию.
                 Летящий в лоб снег, мелькающие пустоглазые здания, деревья в белых шапках веселили меня. И не только меня.
                -Наш паровоз вперед летит, - надтреснутым дискантом запел Олегыч. – В коммуне остановка!
                Тверь-зверь становился все реже, все меньше куч кирпича, остовов домов, труб и столбов, - и. наконец, растворился в Джунглях. Лапы деревьев щупали бока поезда, как хозяйка – курицу.
                Вот и мост. Вот и река. Зеленый ядовитый поток, поверженный великан,  Джунгли едва нашли место для его тела, стремящегося выйти за пределы берегов.
                Стрекот - далекий, но стремительно приближающийся.
                Тверь не отпускала: едва мы въехали на мост, как в небе перед тепловозом промелькнул вертолет. Пули зацокали по крыше. Одна пробила лобовое стекло и врезалась в пол рядом с креслом Олегыча.
                -Андрей, к сбивалке! – крикнул машинист.
                Сбивалкой он называл дыру в потолке и крупнокалиберный пулемет. Я кинулся вглубь тепловоза. Откинув тряпье, которым было прикрыто оружие, я с радостью убедился, что  оно в порядке.
                Пули снова зацокали по крыше.
                Впрыгнув в высокое кресло, я дернул рукоять пулемета. Он плавно повернулся на хорошо смазанных шарнирах. Молодец Олегыч, за всем успевает следить!
                -Шрам, открывай!
                Задвижка, скрывающая бойницу, отодвинулась, постанывая. Небо хлынуло навстречу, воздух, бесстрастно – холодный, ринулся в легкие; я задохнулся на мгновение, испытывая подобие восторга. Кресло поднялось ровно настолько, чтобы моя макушка не высовывалась, но обзор был достаточен. Я сразу увидел вертолет. Желто – свинцовая стрекоза, сверкающая на солнце.
                Поймав стрекозу в перекрестье прицела, я надавил на гашетку. Лента, извиваясь, исчезла внутри пулемета.
                На мгновение мне показалось, что я промазал, - вертолет продолжал двигаться с той же скоростью в том же направлении. Но вот черная полоска дыма прорисовалась у хвоста машины, стала четче и гуще, вертолет накренился и исчез из поля зрения. Упал ли он в реку, либо взорвался в воздухе, мы не могли узнать при всем желании: поезд преодолел мост и снова, изрыгая из трубы черный дым, пошел через Джунгли.
                 В Тверь состав двигался тяжело, часто останавливался, бойцы проверяли пути, искали мины, ремонтировали взорванные рельсы; на Полянах проводились зачистки, разводились костры. Теперь же, «налегке», как выразился Олегыч, мы неслись по уже хоженым «тропам». Но на душе у меня вовсе не было покоя. Еще бы! Отряд погиб, миссия провалена. Куда я еду? Зачем? С головой – прямо в пасть дракона?

    Созвездия выстроились на почерневшем небе. Показалась луна, выщербленная и растрескавшаяся древняя монета.
                Джунгли кончились. Кончилась и железная дорога, вдруг уткнувшись в темную стену, безнадежно плотную: ни двери, ни калитки. Но я-то знал: поезд приблизится, и перед ним распахнутся ворота. Так всегда бывает.
                Московская резервация… Что ждет меня там? ОСОБЬ, сырой подвал, допросы, выворачивающие душу наизнанку, пытки и, апофеоз, - позорная казнь? А еще там меня ждет Марина. И потому я пойду туда, а, если придется, поползу, по снежной корке, сдирая колени до костей. Марина!


    Часть третья  ВОЗРОЖДЕНЦЫ

      

1 КРЕМЛЬ - 2


    Кажется, это произошло со мной, когда я учился  в школе. В обычной школе на станции Родинка.
                Пожалуй, произошло - это сильно сказано для подростковой чепухи, но тогда я, наверное, не знал об этом.
                Меня предала любимая учительница.
                Ее звали Алиса Аркадьевна, она преподавала химию. Помимо сказочного имени у учительницы был слегка вздернутый нос в задорных веснушках и голубые глаза, придававшие ее лицу милое, как будто удивленное выражение.
                Предательство Алисы Аркадьевны уложилось в краткий временной промежуток между весной и летом - между цветением сирени и сбором огурцов с грядок.
                Началось оно в мае, когда состоялась олимпиада по химии. Я оказался единственным участником от нашей школы. На гербовых бланках я решил несколько задач, не показавшихся мне сложными.
                «Сказали, что результат пришлют летом. По почте, – сообщила мне Алиса Аркадьевна. – Надеюсь, ты победишь».
                Она красива даже в свитере и похожей на колокол юбке: в мае изредка бывали еще холодные ветры.
                Летом, со второго июля по третье августа, в школе - практика. Нужно было работать на пришкольном участке, поливать кабачки, собирать личинки с капусты, полоть морковь. Иногда возникали ссоры и драки разморенных на жаре школяров.
                Овощи, ягоды и фрукты, выращенные своими руками, поступали в школьную столовку, и краснолицый Юрка-поваренок весь год варил сливовый компот и щи из квашеной капусты.   
    Я не ходил в столовку не потому, что мне не нравилась Юркина стряпня.
    В столовке заправляла банда Сани – «монаха», второгодника из многодетной неблагополучной семьи, и легче легкого там схлопотать ложкой по лбу, а то и получить стакан компота за шиворот.
    Я не ходил в столовку и потому считал, что я вправе не ходить и на практику.
    Тем более что посещение практики было не обязательным, - достаточно не придти в первый день, второго июля, не отметиться в журнале, и все лето - свободно.
    Второго июля я был дома. На чердаке нашел стопку журналов, перевязанную бечевой, и, спустившись, рассматривал их на полу. В журнале «Работница» на обложке – Высоцкий с гитарой, в журнале «Юность», - роман Берджеса «Заводной апельсин»…
    В дверь позвонили.
    Это была Света Коршунова, моя одноклассница.
    -Андрей, - сказала она. – Тебя Алиса Аркадьевна в школу вызывает.
    -Зачем?
    -Она сказала, пришло письмо с результатами олимпиады.
    Всю дорогу до школы я бежал, и перед дверью учительской остановился, запыхавшись. Постучал.
    -Войдите, - голос Алисы Аркадьевны.
     Учительница была одна. Она окинула меня насмешливым взглядом, подметив, как тяжело вздымается моя грудная клетка.
    -Островцев, - сказала она. – Почему ты не посещаешь практику?
     Я молчал, пытаясь унять биение сердца.
    -Это нехорошо, Андрей. Твои товарищи работают, а ты отдыхаешь. В столовую – то ходишь.
    Она смотрела на меня своими добрыми глазами. Я опустил голову.
    -Распишись.
    Алиса Аркадьевна протянула мне журнал практики. Я поставил закорючку напротив своей фамилии, одним росчерком отняв у себя лето.
    Но мне не лета было жалко.
    Выйдя из учительской, я побрел по школе, ничего не замечая вокруг себя. Конь, осаженный на всем скаку.
    Алиса Аркадьевна могла бы просто вызвать меня - я пришел бы, никуда не делся. Почему она предпочла ложь?


    «Почему она предпочла ложь?»
     Я застонал, а быть может, мне показалось, что застонал. В висках словно засели две пчелки, по одной в правом и левом. Они жужжали, настойчиво и звонко, пытаясь вырваться наружу.
    Вырваться наружу…
    Но они находятся в моей голове, и если вырвутся наружу, то в моем черепе образуются две дырки, и я сдохну к чертовой матери.
    Схватившись за голову, я сел. Перед моими глазами на мгновение возникла черная дыра, но мало – помалу боль в висках стихла. 
    Низкий сырой свод подземелья. Кап! – сорвалась и расплющилась на земляном полу капля. Тусклая лампочка освещала пространство, перегороженное металлической решеткой. По ту сторону решетки – двое. Баба с фонарем и мужик.
    -Марина?
    -Я не Марина, – отозвался женский голос. Хриплый, простуженный.
    -МАРИНА!
    Арина! Рина! Ина! А!
    Проклятое эхо!
    -Настоящий дикий, - пробормотал мужик. – Но не нужно кричать. Мы пришли, чтоб отвести тебя к ней.
    Я встал. Оказывается, когда на лоб мне упала холодная капля, я лежал на постели - на соломенном сыром тюфяке.  Что это значит?
    Почему я не в Джунглях? Где моя заточка?
    И тут, наконец, включилась память. Я дотронулся рукой до шеи, нащупал крошечный бугорок. След шприца. Шприца, который мне в шею вонзила Марина. Где она, что с ней? Я должен знать, - мне жизненно необходимо посмотреть ей  в глаза.
    Я кинулся к решетке, ухватился за прутья, покрытые чешуйками ржавчины, что  есть силы, затряс решетку.
    -Не трать силы, Андрей, - миролюбиво сказал мужик. – Мы пришли, чтоб освободить тебя. Решетка - это ерунда, мера предосторожности.
    Баба кивнула.
    Она была невысокая; вытянутое по лошадиному лицо покрыто густой сетью морщин, глаза печальные, глубоко запавшие, как у старухи, либо как у трупа; жидкие светлые волосы некрасиво висят вдоль шеи. Как я мог спутать ее с Мариной?
    Мужик рослый - в низком пространстве помещения вынужден пригибаться, чтоб голова не упиралась в потолок. Седые длинные волосы обрамляют одутловатое лицо, на правом глазу, переходя на щеку, багровый нарост. Левый глаз цвета вороньего крыла смотрит с любопытством. На мужике черный кожаный плащ до пят, на поясе – кобура. На груди – блестящий значок «Работник парковки №56».
    -Кто вы такие?
    -Марина расскажет тебе, - пообещала женщина. – А меня зовут Букашка.
    -Я Киркоров, - глухо отозвался одноглазый.
    «Зайка моя, я твой зайчик!», - возникло в памяти. К чему это?
    -Выпустите меня.
    -Хорошо, Андрей, - мягко сказал Киркоров. – Но, чтобы выпустить тебя, мы обязаны сковать тебе руки вот этим.
    Он потряс в воздухе наручниками.
    Кто эти люди и что может связывать их с Мариной? Запах сырости стал запахом опасности.
    -Попробуй только приблизиться, - пригрозил я. – Ш