Скачать fb2
Водоем. Часть 1. Погасшая звезда

Водоем. Часть 1. Погасшая звезда

Аннотация

    Главный герой романа — офицер и философ Сергей Костров — против своей воли оказывается вовлечен в череду мистических событий, которые начались в утро трагической гибели его отца, генерала Кострова. В то же время двоюродная сестра Сергея, Елена, узнав о гибели дяди, начинает борьбу за богатое наследство генерала. За помощью она обращается к древним языческим богам, нисколько не подозревая о тех опасных последствиях, к которым приводят подобные действия…
    В первой части читатель познакомится с загадочным магом по имени Загрей и странным монахом Харитоном, совершит путешествие на гору Киферон и в таинственное Междумирье, а также узнает, какую семейную тайну долгие годы хранила бабушка Сергея и Елены, отчего родные братья в одночасье стали врагами и что случилось с юной звездой Святогорского театра оперы и балета…



Александр Киричек Водоём Часть 1: Погасшая звезда

    Светлой памяти
    Ольги Купцовой (1969–1991)
    ПОСВЯЩАЕТСЯ
Мистическая сага-трилогия

Пролог

    Ранним утром тысяча девятьсот девяносто какого-то года по блестящему нуару свежевымытого тротуара, купаясь во встречных лучах молодого июньского солнца, мимо спящих окон элитной многоэтажки, спешила на трамвайную остановку пара белоснежных босоножек. «Тин-тин-тон, тин-тин-тон», — отстукивали ритм стальные подковки на высоких каблучках. «Динь-динь-дон, динь-динь-дон», — вторили им эхом то ли ещё холодный асфальт, то ли красно-песочного цвета кирпичные стены, то ли евроокна первых этажей. Дважды в неделю, восемь раз в месяц по одной и той же невидимой путеводной ниточке проносили они и тесно прижатые ухоженные пальчики, спеленутые кожаным ажуром, и розовые пяточки под цепким надзором ремешков, и устремленные к небу, готически тонкие и стройные ножки, и размеренно, словно черноморский прибой, волнующиеся бедра, и тонкую талию, подобную горлышку античных амфор, и едва заметные, но упругие и задиристо вздернутые вверх груди, и длинную беломраморную шею, и милое, с улыбкой наивности, ангельское личико, обрамленное водопадом вьющихся льняных волос и украшенное бирюзово-лазуревыми глазами. И вся эта божественная красота, способная соблазнить любого мужчину, а многих и свести с ума, прикрытая лишь короткой, немного не достающей до колен, прямой юбкой цвета сгущенного молока и сочно-розовой маечкой, проходила, скользила, летела, никем в этот момент не замечаемая.
    До остановки оставалось еще метров триста, а до последнего подъезда элитного дома всего шагов пять, когда сзади внезапно навалился злой, жесткий, будто вынырнувший из-за угла, пронизывающий звук пожарной сирены. Девушка инстинктивно вздрогнула, обернулась, стала вглядываться, обождала с десяток секунд, но так ничего и не увидела, а звук также внезапно умер, как и появился. «Странно, очень странно», — подумала она, и в то же мгновение что-то влажное и теплое прикоснулось к тыльной стороне обнаженной голени, запустив по телу едва ощутимую дрожь. Обернувшись, красавица увидела перед собой средних размеров чудовищно лохматого пса: глаза его горели надеждой, а язык, свисавший из пасти, придавал мордочке выражение умильной радости. Из-за угла дома показались еще две собаки сомнительной наружности и с еще более сомнительными намерениями. «Стая. И чего им надо в такую рань?» — девушка никогда не боялась собак, умела находить с ними общий язык, ласково уговаривать, но в этот раз её охватило какое-то странное предчувствие… И она не ошиблась. Не добежав какого-то метра до её заскучавших босоножек, собаки разом сели и истошно завыли, а ближняя — та, что была самая лохматая, — внезапно сменила улыбку на оскал, подняла зад, вытянула взъерошенный хвост параллельно тротуару… Девушка невольно сделала шажок назад, затем вправо, еще один, который и оказался роковым — кончик каблука застрял между бордюрными камнями, пяточка не успела среагировать и вовремя высвободиться из-под опеки ремешка, а потому увлекла за собой по инерции не только туфельку, но и все тело хозяйки… «Хруп!» — надломился каблук, поджавшись под подошву. «Блин! — вскрикнула в сердцах девушка. — Эти подлые собаки!» Но собаки уже были далеко, убежали, возможно, испугавшись крика.
    Девушка села и заплакала. Тихо заплакала, всхлипывая и коря то ли себя, то ли собак, но больше судьбу. «Мои любимые босоножки. Ведь им нет еще и двух месяцев. Ползарплаты за них отдала. А толком и не носила. А на новые — денег нет, просто нет денег, а до получки еще десять дней. Может, можно отремонтировать? Это выход… Но в чем же идти на работу? И что делать сейчас — бежать домой или ковылять так? Ладно, пойду так, скажу, что в трамвае сломала — мол, оступилась при выходе», — ей почему-то казалось, что рассказав про собак, она покажет окружающим свою слабость, уязвимость. Вытерла скупые слезки, сломанный каблук положила в нежно-кремовую сумочку, взяла босоножки за хлястики — по одному в каждую руку, и босиком пошла по высыхающему асфальту…
    «Девушка по городу шагает босиком… — говорила она себе, — так романтично… Может быть, кто-нибудь когда-нибудь придумает продолжение и положит эти строчки на музыку? А меня сделают героиней клипа. На гонорар куплю себе новую обувку… А ведь могло быть и хуже, могла бы и ногу сломать или удариться головой о бордюр… Все, что ни делается — к лучшему. Спасибо Тебе, Господи, за то, что я живу под этим небом, под этим солнцем, что сыта, одета, обу… М-да… Стоп, а я ничего не выронила?» Она вернулась, оглядела снова место «катастрофы», но ничего не нашла, кроме маленькой блестящей вещицы, сиротливо лежавшей в траве на обочине тротуара. «Наверное, кто-то вчера вечером или ночью обронил. Что ж, пусть остается у меня как память, как компенсация, а, быть может, и как амулет… Только будет ли он счастливым?» — и положила вещицу в сумочку. Вдали задребезжал трамвай, и девушка ускорила шаг, быстренько-незаметно перешедший в легкий бег — она уже опаздывала…

Часть первая. Погасшая звезда

    Всякий, кто любит, умирает.
Марсилио Фичино

Глава 1. Водоем

    Берег, обрамленный среднерослым кустарником; вода, закованная в каменный обруч; почти идеально круглая форма зеркальной глади; пушистые облака на фоне голубого неба и шумящей листвы берез… Он стоял у самой воды, лихорадочно припоминая, где и когда видел все это, а то, что видел — в этом сомневаться было нельзя — и даже не единожды видел… Одно воспоминание детства сменяло другое, набегая не третье, торопя четвертое, возбуждая пятое, предвкушая шестое, но ни одна картинка не подходила, и он снова и снова, перетряхивая образы прошлого, старался отыскать в калейдоскопе представлений одно-единственное, способное завершить гештальт и успокоить душу… Но тщетно — не сходилось… не клеилось… Память буксовала…
    — Привет! Любуешься?
    Она подошла незаметно, неслышно, словно соткалась из сырого предрассветного воздуха… Как роса… Стала рядом, взяла за руку… Точнее, положила свою ладонь на предплечье, у самого локтя. Её вопрос не удивил — будто бы он заранее его ждал.
    — Любуюсь, но… никак не могу вспомнить, где и когда видел этот пруд раньше.
    — А вспоминать — надо? Может — и не стоит? Здесь так красиво, а ты мучаешься, роешься в мозгах вместо того, чтобы просто наслаждаться видом.
    — Ты в чем-то права, но я чувствую, что должен вспомнить, что это важно, от этого зависит…
    — Чья-то жизнь, судьба?
    — Возможно…
    — Может быть, твоя?
    Последние слова она произнесла как-то совсем иначе, чем предыдущие, новым, более уверенным, настойчивым тоном.
    — Не знаю, — ответствовал он, — может быть… быть может…
    Солнечные блики играли, бегали, искрились, задорно и весело плясали по водному простору, придавая зелени дерев, облакам и даже самому небу какую-то изысканную, вычурную барочную нарядность и торжественность. Вода источала туманную нежность, манила своей прозрачностью, обещала смыть пыль забот и освежить чувства… Ветерок возбуждал и… развевал её волосы, длинные, пушистые, ароматные, они ласкали его шею, но он не видел даже какого они цвета — какая-то сила — жесткая, властная, неодолимая — заставляла смотреть лишь перед собой, запрещая поворачивать голову в сторону собеседницы.
    — Обними меня… Пожалуйста!
    — …
    Кисть его руки робко и неуверенно, после недолгого колебания, легла на её талию. И тут же снова встрепенулась память, откуда-то из юности приплыло ощущение «дежа вю» — та же хрупкость, тонкость, незащищенность…

    Она была вожатой, не слишком красивой, но доброй и понимающей, с хорошей фигурой. Он — четырнадцатилетним подростком, с пушком и прыщами на лице, на которого, увы, не положила глаз ни одна девушка. И это не укрылось от вожатой — к сожалению, спустя годы её имя он забыл твердо и навсегда — и тогда она пригласила его на танец. Его и только его! Никогда раньше ни одна девушка, ни одна женщина, в общем, ни одна особа женского пола не приглашала его танцевать. Но зато сколько отказывались от его приглашений! А она заметила, проявила чуткость, пожалела… Взрослая женщина, едва не перешагнувшая рубеж 30 лет, уже не девственница, и в его, еще детских руках!!! Неудивительно, что тело впитывало и её запах, и каждое движение, каждую интонацию её дыхания… Но больше всего повезло его ладоням, скорее даже пальцам — они не лежали, нет, а бродили, перемещались по спине партнерши, щупая, изучали, исследуя, осязали, а открывшееся передавали по нервным волокнам-проводам в мозг — как оказалось, на вечное хранение.

    И вот теперь тактильные образы встретились, опознали друг друга — тот, из пионерского лагеря, и этот, актуальный, нынешний, — признали друг в дружке «братьев-близнецов» и слились в едином чувстве восхищения. Наверное, так же радуются при встрече закадычные друзья, бывшие в многолетней разлуке… И так же, как и десять лет назад, его рука не просто покоилась на изгибе девичьего тела, а скользила своими пальчиками вверх-вниз, влево-вправо, скользила и гладила, скользила и стремилась постичь, понять, запомнить…
    — Нравится? — спросила девушка.
    — Да, очень! — откровенно ответил юноша.
    — Что ты чувствуешь? Расскажи, мне интересно знать…
    — Разве это можно выразить словами, описать неописуемое, поведать неведанное…
    — И все же… я прошу…
    — Твое тело божественно, восхитительно, просто бесподобно!
    — А конкретнее, твои ощущения — какие они? — продолжала допытываться девушка.
    — Твоя талия — гармония хрупкости и упругости, сплошная утонченная прочность, влекущая теплая нежность, соблазнительная нега, сладчайшая амброзия для рук… Но главное… главное…
    — Что главное? Ты меня интригуешь?
    — Главное в том, что она иная, не такая, как у нас, мужчин, и потому я завидую тебе — тому, что твоя красота всегда при тебе, всегда с тобой…
    — Хочешь меня поцеловать?! — скорее предложила, нежели спросила девушка.
    — Разве можно этого не хотеть?!!
    — А может, ты предпочтешь сначала обнять мою сестру, а потом выберешь из нас лучшую и поцелуешь именно её?
    — Какую сестру? О чем это ты?
    — Она справа от тебя, и ей тоже нужно тепло твоих рук. Обними её, прошу, это важно!
    Действительно, справа оказалась еще одна девушка, как и первая, появившаяся из ниоткуда, из туманного марева, из дымки, ненадолго выползшей из пруда. Вторая девушка молчала и, кажется, совсем не собиралась говорить. Просто ждала.
    — Пожалуйста, обними сестру точно так же, как и меня, но меня не отпускай! — настойчиво приказывала первая девушка.
    — Зачем?
    — Так надо, скоро поймешь!
    — Ну, раз ты просишь…
    Теперь обе его руки лежали на восхитительных талиях сестер и уже не просто исследовали и получали удовольствие, но…
    — Что теперь, милый? Как тебе с этим… новым… чувством?
    — Я… теряюсь…
    — Что-что? Отчего же… теряешься? Разве удовольствие не удвоилось, разве его не стало больше?
    — Стало как-то не так…
    — Говори, дорогой, продолжай… ЧТО не так?
    — Оно уплывает… улетучивается… испаряется… уходит…
    — Оно — это УДОВОЛЬСТВИЕ?
    — Да, и я не могу его удержать, я его теряю… БЕЗВОЗВРАТНО…
    — Почему ТАК?
    — Не знаю… не знаю…
    — Может, беда в том, что ты не можешь сосредоточиться на чем-то одном, на одной из нас?
    — И начинаю сравнивать, чье тело лучше, приятнее, а сравнение уничтожает чувство… Понимаешь, рефлексия, размышление, анализ убивает ощущение счастья, вырывает чувства из рук… в буквальном смысле…
    — Понимаю, родной мой…
    — Но зачем, зачем ты это сделала?
    — Потом поймешь. Лучше посмотри-ка на воду. ЧТО изменилось?
    И в самом деле, солнечный светлый день стал тускнеть: по краю глади водоема показались серые тучки — предвестники ненастья…
    — Облака стали темнее, — послушно отвечал на поставленный вопрос юноша. — Они чернеют прямо на глазах. Кажется, скоро пойдет дождь… и сильный.
    — И гроза будет, и молния тоже будет непременно. Боязно, любимый мой?
    — Да нет, совсем не страшно, ни капельки. Я люблю и дождь, и грозу — в буре лишь крепче руки и парус…
    — Парус?
    — А что?
    — Нет, ничего, продолжай, ты ведь не договорил, Солнце мое…
    — Я хотел только сказать, что в грозу легче дышится, природа обновляется…
    — Твоя жизнь тоже скоро обновится и очень сильно!!! — эти слова были произнесены так уверенно, так четко и твердо, будто бы девушка только и выжидала момент, чтобы огорошить его этой новостью.
    — Как именно… обновится? — спросил он заискивающе.
    — Я же сказала: сильно! А конкретнее: ты сможешь увидеть настоящее небо, настоящие облака и деревья, а не их жалкие копии на воде! — выговорила она тоном, не допускающим никаких сомнений.
    — Но эти копии так прекрасны!
    — Иллюзия, мой дорогой, подделка, суррогат, тень бытия, как и многое, что нас окружает. Вот и первые капли… Ну, нам пора. До встречи, милый!
    Она высвободилась из его объятий, ту же самую процедуру проделала и её сестрица, и обе оказались у него за спиной.
    — Куда же вы? — подобострастно, но без особой надежды их задержать пролепетал он.
    — Нам пора, но мы вернемся… или хотя бы одна из нас… Только не оглядывайся, не смотри нам вслед, смотри на воду, внимательно смотри… Это важно!
    Юноша почему-то не ослушался, хотя ему безумно хотелось понять, куда идут прелестные созданья, рассмотреть, во что они одеты, какие у них наряды, какого цвета волосы, оценить грацию их походки, ведь до сих пор он имел возможность только осязать их тела, а видеть мог лишь весьма туманно, какими-то жалкими остатками бокового зрения. Но какая-то сила, более могущественная, неизмеримо более мощная, чем его мужская воля, заставила обратить взор на воду, а не назад, куда ушли недавние спутницы-соблазнительницы.
    Дождь прекратился, поверхность пруда успокоилась, вода стала прозрачной, и вдруг, у берега, на мелководье, он явственно различил силуэты своих родителей, затем и их одежду, потом и лица. Они спокойно плавали, распластавшись под водой, взявшись за руки, будто маленькие детки; их довольно улыбающиеся глаза восторженно глядели в небо, внезапно проглянувшее солнечным светом сквозь пелену мрачных туч. Сергей стал кричать, но вместо чаемых «папа» и «мама» его рот прохрипел что-то невнятное, сиплое, беспомощно-дистрофичное и нечленораздельное — в самый неподходящий момент голос изменил, предал, покинул его. «Сынок, — спокойно проговорил отец, — не беспокойся, все хорошо. Мы видим небо, настоящее, прекраснейшее из всего, что может быть на свете! Посмотри наверх, подними голову! Там такое чудо! Ну, давай же!» Но поднять голову Сергей не смог — шея обратилась в камень. Он хотел подойти к воде и протянуть руку родителям, но все тело сковал невидимый стальной обруч, парализовавший суставы и мышцы. Он снова попробовал закричать, но вместо этого… проснулся.

    Вся постель — простыня, пододеяльник, подушка, одеяло — все было мокрым от холодного пота. Такое с ним случалось регулярно, но редко, предыдущий раз — года полтора назад, когда болел гриппом. Но сейчас гриппа не было. Напротив, он ложился спать в прекрасном расположении духа и тела, конечно, прекрасном настолько, насколько позволяло его в целом пессимистичное мироощущение. А теперь был полностью разбит. Но худшее было впереди, и не просто худшее, а еще и прежде небывшее. Тело, его тело, которым он привык управлять и хладнокровно владеть, которое его никогда не подводило, вдруг стало дрожать. Сначала медленно завибрировали кисти и стопы, затем голени и локти, за ними — бедра и плечи и, наконец, волна дрожи охватила голову, и неприятно заскрежетали зубы: нижние задолбили по верхним и с каждой секундой все сильнее и сильнее… Через пару минут все тело тряслось, подпрыгивало, скакало, но неприятнее и болезненнее всего ощущалась зубная дрожь. В какой-то момент ему показалось, что зубы сейчас раскрошат друг друга, расколят один другой, растолкут сами себя в костную муку…
    Однако, дрожь, достигнув апогея, быстро пошла на нет. Отчего она внезапно началась, почему так же резко закончилась — было совершенно не ясно. Но теперь он мог, наконец, подумать о смысле сна. Сон был редкостной красоты, яркий, насыщенный светом словно полотна импрессионистов, а эти девушки так пленительны и в то же время таинственны. Ясно, что раз он не увидел их лиц, раз ему не было позволено провожать их глазами, то они символизировали архетипическую фигуру Анимы. Но раньше Анима всегда являлась в одиночестве, откуда и зачем теперь возникла её немая сестра-соперница?
    Сон, без сомнения, предвещал большие перемены, но какие? И, конечно, родители приснились нехорошо. Очень нехорошо. Раньше так они не снились… Интересно, а они уже приехали к бабушке? Он решил выкурить сигаретку на балконе — зачинался десятый час, значит, июньское солнце уже прогрело воздух, и он не замерзнет. А для гарантии неповторения приступа неплохо и сто грамм принять… Так он и сделал… Свежий воздух, теплая нега, распространившаяся по телу после рюмки коньяка, аромат «Кэмела», слегка затуманивший сознание, заставили переключиться на позитивные мысли — было утро субботы, впереди весь уик-энд и можно поехать на дачу, на Жуковское водохранилище, склеить там герлушку приятной наружности, охмурить её цитатами из Ницше, опьянить крымским «Мускатом»…
    Звонок… Телефонный…
    — Алло, слушаю вас! — не подозревая ни о чем плохом, стандартно произнес Костров-младший.
    На другом конце линии замялись, повисла пауза…
    — Я вас слушаю, говорите! — с долей раздражения требовал вестей Сергей.
    — Это старший лейтенант Костров? — наконец-то оборвалась пауза на противоположном конце.
    — Да, это я! Что-то случилось?… Кто вы?
    — Это подполковник Чижиков, дежурный по институту. По поручению полковника Свешникова… Просили передать… Ваш отец, генерал Костров… попал в аварию…
    — …Он жив?
    — …
    — Он жив? А мама? Его жена? Да не молчите же!!!
    — …к сожалению, погибли на месте. Подробностей не знаю. К вам выехал полковник Свешников, он все расскажет. Примите мои соболезнования…
    Короткие гудки.
    В первые минуты в голове Сергея все смешалось, тело вновь перестало слушаться, точнее зажило отдельной от души жизнью — куда-то ходило, бесцельно и бессмысленно бродило, плавно перетекая из одной комнаты в другую, руки брали, тискали, подносили к глазам и обратно клали какие-то вещи, мысли же блуждали еще быстрее и хаотичнее, но он не ловил их, ибо та часть души, что ловит, сама пребывала в смятении. Но прошло время… Наконец, он оказался на кухне, взгляд упал и — о, чудо — задержался на лежавшей на столе записке: «Сыночка! У бабушки пробудем до завтрашнего обеда. В холодильнике котлеты и картошка — поешь. Поедешь на дачу — полей хотя бы огурцы. Если что — звони. С любовью, мама».
    Он перечитал текст раз пять, но не обнаружил в нем ничего странного, ничего, что предвещало бы близкую смерть. Неужели она не чувствовала? Через минуту он оказался в родительской спальне. Постель аккуратно заправлена, на тумбочке две книги: папина «дежурная» — по психологии управления и вторая — мамина… Он не поверил своим глазам — вместо очередного дамского романа, которыми мама увлеклась с год назад и глотала их по штуке за неделю, на её тумбочке лежала его, Сергея, «Энциклопедия искусства». Странно, уж к живописи у неё не было мало-мальски заметного интереса. Он взял в руки толстый том, развернул на странице, где мамины пальчики оставили закладку. Интересно, про что она читала вчера вечером…
    Боже мой, что же это? Как он мог не узнать? Как мог не вспомнить? Перед ним на блестящей лакированной бумаге предстали две девушки в причудливых позах, за ними — круглый пруд, окаймленным малахитовой зеленью кустов и деревьев, в пруду отражались барашки облаков, а выше всех и глубже всего была тонкая ультрамариновая полоска неба, прекрасного, далекого и недоступного как души тех, чьи тела забрала смерть…

Глава 2. Падение

    Генерал Костров относился к той малочисленной когорте советских военачальников, которые торили себе путь наверх, к вершинам армейской иерархии, сами, точнее сказать, за счет собственного интеллекта, характера, целеустремленности, организаторских талантов, а не благодаря искусству лести, подхалимажа, подсиживания или помощи «волосатой лапы» кого-то из близких родственников. Богом ему было дано многое — и дар убеждения, и искусство командования, и талант ладить с людьми — управлять ими, не унижая, подчиняться, не унижаясь самому. Костров умел видеть вперед и просчитывать будущее развитие событий на несколько ходов дальше, чем это было свойственно рядовому советскому командиру, чья креативность загонялась в тайники подсознания, размывалась или даже ломалась ещё в юности опытом жизни в казарме (впрочем, как и в любой армии). Костров же сумел остаться самим собой, смог отстоять себя благодаря силе духа, дарованной свыше харизме, и не только отстоять, но и сделать карьеру, хоть и не стремительную, но далеко и не рядовую, о которой обычный офицер «без связей» мог бы только мечтать в своих самых смелых фантазиях. Но именно эта харизма, эта самобытность и независимость, стали причиной не только взлета, но и падения генерала с вершины армейской пирамиды.
    Высшая власть по возможности использует одаренных людей — это было, есть и будет всегда, но позволяет им подняться не высоко, зайти не слишком далеко, поскольку прекрасно понимает, что стоит им приблизиться к ней, Высшей Власти, вплотную, на расстояние вытянутой руки, то тогда жди беды — ведь от таких людей, автономных и мужественных, умных и уверенных, можно ожидать чего угодно, даже самого страшного — покушения на незыблемость основ Государства.
    Незаинтересованному, неангажированному наблюдателю, далекому от тонкостей подковёрных политических игр, могло бы показаться, что причиной краха карьеры Ивана Тимофеевича Кострова стал августовский путч 1991 года и последовавший за ним развал Советского Союза. Однако, это была лишь видимость, иллюзия восприятия. На самом деле тучи над генералом сгущались давно, продвижение с каждым годом службы замедлялось, отношение со стороны высшего генералитета становилось все более настороженным — день ото дня росла зависть со стороны тех, кто ощущал свою неполноценность рядом с такой неординарной личностью. И крах СССР стал лишь удобным поводом, чтобы подрезать крылышки опасному конкуренту…
    Костров не был, да и не мог быть, как каждый совестливый и неглупый человек, сторонником советского строя, но и капитализм отнюдь не казался ему раем, как это виделось большинству населения страны, одурманенному перестроечной пропагандой демороссов. В душе он верил, что есть третий путь — социализм с «человеческим лицом», о котором постоянно втолковывал сыну еще на заре перестройки. Но от веры одного человека, даже если он облачен в генеральский мундир, история вряд ли может кардинально изменить свое течение. Да ладно бы только эта вера в обновление социализма! На свою беду Костров слишком хорошо знал от своих друзей и однополчан, служивших в Уральском военном округе, кто такой Ельцин, чем он занимался на посту секретаря Свердловского обкома, как относился к людям. Поэтому перспектива установления капитализма с «ельцинским лицом» казалась ему самой ужасной для России среди всех возможных альтернатив. В июне 1991 года, будучи депутатом Верховного Совета России, Костров не просто проголосовал против Ельцина, когда того демократы упорно проталкивали в кресло Президента Российской Федерации, но и агитировал колеблющихся не голосовать за этого «популиста» и «пьяницу». Разумеется, это заметили, и впоследствии — не простили…
    В сентябре 1991 года Кострова вызвали к министру обороны, однако с самим Шапошниковым ему встретиться не довелось — того просто не было в Москве. Зато очень любезно и приветливо его принял один из новоназначенных с подачи демократов заместителей министра, «отличившийся» бездействием и неповиновением приказам Язова в ночь с 19-го на 20-е августа. Замминистра, не вдаваясь в подробности, объяснил Кострову, что в Белом доме принято решение освободить его от занимаемой должности по причине, «о которой генералу хорошо известно самому», и предложил ему выбрать новое место службы из списка, состоявшего из четырех должностей, «достойных его знаний и опыта». Список был составлен так, что три варианта были абсолютно неприемлемыми, и только один не выглядел позорным и оскорбительным. Это была должность начальника Святогорского авиационного училища, именно того училища, которое Костров закончил с золотой медалью четверть века назад, которое было расположено в его родном краю на границе Урала и Сибири. Да, это была ссылка, но ссылка почетная, и Костров с радостью её принял — ведь он ожидал худшего, но, видимо, новый министр, будучи человеком честным и помня о заслугах своего подчиненного, сумел добиться для него минимально возможного «наказания» за участие в анти-ельцинской агитационной кампании…
    Без сомнения, генерал-лейтенант Костров был самым выдающимся выпускником Святогорского летного училища, его гордостью и славой, поэтому возвращение генерала в родные пенаты было воспринято личным составом как праздник — с надеждой, любовью и верой. Все понимали, что это опала, что впереди нелегкие времена, что само существование училища будет стоять под жирным знаком вопроса, и, тем не менее, надеялись, что под водительством такого умелого организатора и человека с незапятнанной репутацией училище не только выживет, но и будет развиваться, превратится в одно из образцовых учебных заведений вооруженных сил. Перевод из Москвы в провинцию Иван Тимофеевич воспринял стоически — если суждено вернуться на родину, то, значит, так и должно быть, это к лучшему. В эпоху перемен, возможно, лучше оказаться вдали от столичных разборок, в тихой зауральской заводи, где люди и проще, и чище, и наивнее. Здесь можно попробовать воплотить в жизнь известный принцип Эпикура: «Живи незаметно» — с той оговоркой, что слово «незаметно» относится не к местным жителям, а к тем, кто остался в Москве. Пусть столичные недоброжелатели поскорее забудут об одаренном военачальнике, успокоятся в своей зависти и ненависти, а он будет исполнять свой долг, конечно, не забывая о себе, своей жене и сыне.
    Да-да, не стоит думать, что Костров был «ангелом во плоти», что ему был чужд собственнический инстинкт, что карьеру он делал из чистого альтруизма и ради одной любви к дальним — людям, партии, Отчизне. У него были свои представления о должном и недолжном, допустимом и запретном, правильном и ложном. Он твердо верил, что наше государство не обеднеет, если он, используя свое служебное положение, воспользуется теми или иными сомнительными с точки зрения морали, но вполне допускаемыми законом (точнее, «дырками» в законодательстве) возможностями для обогащения. Поэтому он искренне считал, что брать взятки и воровать ужасно и никак не допустимо, а «помогать» «хорошим людям» в обмен на те или иные «услуги» или же «покупать, а потом перепродавать вдвое дороже» — нормально и незазорно. Нет, он не продавал наше оружие душманам, когда служил в Афганистане, не строил себе коттеджи силами подчиненных солдат, не заключал по завышенным ценам договора на поставку продуктов с дельцами, обещавшими хорошие «премиальные» ему лично. Зачем заниматься «этим», когда есть легальные пути обеспечения достойного настоящего для себя и светлого будущего для единственного наследника?
    Особенно широко открылись такие пути в смутное время перестройки. Волею благой судьбы Костров оказался в Западной группе войск, в Восточной Германии, готовившейся выйти из Варшавского договора, покончить с социализмом и слиться с цивилизованной Европой и своей западной соседкой-матерью. Открытие в 1989 году границы между восточной и западной частями Берлина позволило Кострову неограниченно вывозить в Союз и продавать втридорога не только подержанные «Опели», «Фольксвагены» и «Мерседесы», но и новую оргтехнику, начиная с видеомагнитофонов и заканчивая ксероксами. На вырученные рубли генерал поначалу покупал вагонами на оптовых базах отечественные телевизоры, морозильники, гладильные машины, велосипеды и прочее барахло, которое неплохо продавались на польских рынках за американские доллары. Когда же начался широкий обмен восточногерманских марок на западные дойчемарки по суперпривлекательному курсу 2 к 1, то генерал быстро сориентировался и оперативно наладил канал по обмену рублей на восточные марки, а последних — на твердую западную валюту. Разумеется, он действовал не в одиночку, делился с теми, кто стоял выше, но именно ему принадлежали сами финансовые идеи, ибо, как оказалось, он обладал даром выстраивать сложные бизнес-схемы и тщательно просчитывать их будущую рентабельность.
    В результате к осени 1991 года Костров сколотил солидное по советским меркам состояние в несколько сот тысяч «зеленых», и новая должность предоставляла ему возможность это состояние пустить в рост, а заодно и отыскать новые пути обогащения, которые день ото дня только множились. Конечно, можно было бы послать к чертям эту армию с её дубовой дисциплиной и создать свой бизнес не только в столице, но и за границей. Но Костров интуитивно чувствовал, что этот путь не для него, что в тихом провинциальном Святогорске он сможет не только зарабатывать немногим меньше, но, главное, будет чувствовать себя спокойно. «Поспешай медленно! — говорил он себе. — Не гневи судьбу, довольствуйся малым и будешь доволен!».
    В Святогорск новоназначенный начальник прибыл в середине октября, осмотрелся, принял дела у прежнего и.о., обустроил двухкомнатную служебную квартиру для себя и жены — сын в то время продолжал учиться в Москве, — купил сразу два гаража для своих «Мерседеса» и «Ауди», познакомился с местным градоначальником, руководителями нескольких крупных заводов, прокурором города и главой милиции. С последним — полковником Сизовым — они оказались не только ровесниками, но и почти что земляками — их родные деревеньки располагались в каких-то 15 километрах друг от друга. Неудивительно, что между ними быстро завязалась и окрепла ровная мужская дружба: каждый не особенно старался углубляться в душевный мир своего визави, но они не раз вместе выезжали на охоту, справляли праздники по очереди на дачах друг у друга — весной 1992 года Костров купил недостроенный кирпичный особняк в самом престижном дачном месте — на берегу Жуковского водохранилища. Разумеется, здесь же были дачи и всей местной элиты, образовавшие небольшой «кооператив», окруженный двухметровой кирпичной стеной и охраняемый не хуже режимных оборонных заводов.
    Через год с небольшим Костров как «не имеющий жилья на территории России» получил роскошную пятикомнатную квартиру в Святогорске в новом доме, выстроенном для старой чиновничье-промышленной и молодой коммерческо-торговой элиты: первые получили жилье почти бесплатно, вторые — по рыночной стоимости.
    Служба молодого амбициозного генерала в зауральской провинции распадалась на две стороны, подобно двум граням монеты, существовавшим нераздельно, но и неслиянно. Большинство подчиненных Кострова видели лишь показную, официальную сторону его деятельности, в которой он представал справедливым и тактичным начальником, умеющим выслушать и посочувствовать, вникающим во все вопросы жизни училища и — главное — эти вопросы обычно успешно решающим. Другая, темная сторона, была известна лишь нескольким доверенным лицам, которых Костров быстренько, в течение первого года службы в Святогорске, расставил на ключевых постах. В этот узкий круг входили заместитель по кадрам, давний афганский друг Кострова полковник Свешников, зам по тылу полковник Цыбин, с которым они вместе реализовывали бизнес-схемы в Германии, ну, и конечно начальник финансового отдела майор Колесниченко, которого Костров некогда спас от уголовного преследования за хозяйственные преступления, совершенные не им, а его начальником с «широкими связями».
    Иван Тимофеевич принял училище в бедственном виде — с разрушенной дисциплиной, главным бичом которой было повальное пьянство офицеров, уставших от безденежья и жизни на съемных квартирах, с разваленной хозяйственной частью — половина автопарка годилась лишь на металлом, стены коридоров и аудиторий были ободраны, полы и трубы прогнили, столовая погрязла в антисанитарии, а учебно-аэродромная база располагала лишь двумя годными для летной подготовки чешскими истребителями-альбатросами L-39, срок эксплуатации которых уже давно истек. Но уже через три года все радикально изменилось: ремонт помещений был практически закончен, парки автомашин и самолетов пополнились новыми машинами, полученными из сокращаемых училищ и авиационных частей, офицеры получили 15 квартир, из которых лишь две оплатило министерство обороны, а остальные генерал «выпросил» у градообразующих предприятий, главным из которых был металлургический комбинат. Избавившись в первый же месяц властвования от пяти офицеров, застигнутых в пьяном виде на территории училища, Костров быстро и надолго отбил у остальных охоту «нажираться» на рабочем месте.
    Успехи Кострова были оценены и руководством военного округа, и командованием Военно-воздушных сил. Главком Дейнекин, прибыв в училище неспокойным, дождливым летом 1993 года, остался не просто доволен, но и добился по завершении инспекции от министра Грачева награждения Кострова очередным, уже третьим по счету, орденом Красной Звезды. Именно умелая как «внутренняя», так и «внешняя» политика начальника спасла училище от расформирования и закрытия — судьбы, постигшей в первой половине девяностых десятки авиационных училищ страны. Все разрушительные военные реформы, инициированные Ельциным и реализованные Грачевым, прошли мимо Святогорска, если не считать того, что в начале 1994 года училище было переименовано в авиационный институт.
    Но на фоне этих показных успехов разворачивалась и другая, теневая сторона жизнедеятельности генерала, известная в подробностях лишь немногим. Увидев, что его порядочность властью и обществом не востребована, Костров быстро стал себя «перевоспитывать» в духе протестантской морали утверждающегося капитализма. Конечно, эту мораль он трактовал на свой лад — не просто как требование трудиться, не покладая рук, но, прежде всего, как императив, повелевающий использовать по максимуму все легальные возможности для обогащения. Костров зарабатывал на всем, начиная со сдачи в аренду помещений и территории училища и заканчивая прокручиванием бюджетных денег в сомнительных структурах. В течение первого же года своей «опалы» он организовал на территории своей «вотчины» платную автостоянку, при поддержке Сизова создал частную охранную фирму, работая в которой офицеры зарабатывали не только для себя, но и для своей альма-матер. При авиационной базе было организовано еще одно частное предприятие, благодаря которому все желающие могли покататься на самолете, прыгнуть с парашютом, получить первоначальные навыки управления воздушным судном. Разумеется, Костров зарабатывал не только и не столько для себя, сколько для училища, которое надо было как-то поднимать, ремонтировать, обустраивать, модернизировать. Но про себя он, конечно, не забывал, помнил и о сыне, которого после окончания университета пристроил на преподавательскую работу под свое «теплое крылышко» в соответствии с полученным тем красным дипломом, где в графе квалификация значилось: «философ, преподаватель философии».
    Одним словом, к концу пятого десятка пройденных лет жизнь Ивана Кострова выглядела вполне налаженной, успешной и состоявшейся, что у большинства людей приравнивается к емкому понятию жизненного счастья. Казалось, что так может продолжаться еще долго, не один десяток лет, что Кострова и его красавицу-супругу ждут достаток и относительно спокойная жизнь в кругу сына, невестки и внуков… Но судьба, безжалостная и слепая, решила иначе… Будто где-то наверху кто-то могущественный и всевидящий решил, что в жизни Костровых и так было достаточно счастья, что больше им и не надо, а потому надо уравновесить мировые весы, весы справедливости — пожили в свое удовольствие и хватит, дайте теперь и другим вкусить радости и успеха…

Глава 3. Зеркало

    За пять лет учебы в столице в Третьяковке ему довелось побывать лишь однажды. Кажется, на третьем курсе был организован спецкурс по русской иконе и, пользуясь случаем, он на него записался. Но был лишь на первом занятии — ездить на последующие оказалось лень: зачем таскаться через пол-Москвы, когда нужное количество зачетов без особого труда можно было набрать и так, не выходя за стены первого ГУМа — так в просторечии именовался первый гуманитарный корпус Московского университета, под крышей которого на последнем, одиннадцатом этаже разместился философский факультет.
    Зал русской иконописи показался тогда ему чересчур мрачным, за исключением «Троицы» Рублева и еще двух-трёх красочных изображений Спасителя, с которых Господь, казалось, строго наблюдал за соблюдением необходимого порядка и почтительной дисциплины в столь священном месте. В тот вечер, впрочем, как и во все другие, он никуда не спешил, потому перед самым окончанием часовой лекции незаметно откололся от группы и отправился бродить по залам музея, благо до его закрытия оставалось еще больше часа.
    Конечно, он заметил, увидел, остановился, даже на пару минут задержался у той картины — так необычно она выделялась на фоне сотен других живописных шедевров. Выделялась, конечно, не только размером, но, прежде всего, игрой красок, цвета и света, гармонией небесно-голубого и сочно-зеленого, состязанием десятков аквамариновых тонов с не меньшим числом их изумрудных оттенков-конкурентов. Краски будто боролись за внимание зрителя, словно просили: «Посмотри на меня, поддержи меня, искупайся во мне, ведь я — такая очаровашка, так нежно-трепетно освежаю твои очи, так ласково грею сердце, уставшее жить без любви!» Но наслаждение дарила не столько гармония красок, сколько нечто иное, более глубокое, не поддающееся выражению в языке, то, что рождало в душе ощущение загадочной тайны, таинственной загадки, способной впоследствии мучить годами любого, кто к ней приобщился.
    Узнав фамилию художника, Сергей удивился тому, что раньше о нем ничего не слышал — в школе такого не изучали, в университете в рамках недавно родившегося курса «История и теория мировой культуры» о художниках вообще не было принято говорить, а изучение эстетики начиналось только через год, на четвертом курсе. Тогда он не успел вникнуть ни в смысл картины, ни в жизненную историю автора, успел лишь огорчиться тому, что тот так мало прожил. Позднее удалось навести биографические справки, оказавшиеся довольно грустными: детство, омраченное трагическим падением с лошади, из-за которого у мальчика начал расти горб; трудная нищая жизнь во Франции, где молодой художник приобщался к новейшим тенденциям в искусстве; несчастная любовь… и только в конце жизни судьба улыбнулась, подарив счастливый брак, насладиться которым живописец по-настоящему даже не успел… Но несмотря на недолгую жизнь, художник оказал колоссальное влияние на искусство предреволюционной России, уже после смерти был признан крупнейшим русским символистом в живописи, а его последователи организовали первые модернистские творческие объединения в Москве и Петербурге…
    А вот поразмыслить о философии, об идейно-духовном содержании его главного произведения Сергей не успел. «Картина как картина, — говорил он себе, — красивая, красочная, изящная, романтичная, впрочем, как и другие полотна автора…» До вдумчивого ли анализа полотен столетней давности было тогда? В стране творилось невесть что. Цены то держали, то отпускали, и они, как взбесившиеся куры, то взлетали, сокращая очереди, то замирали на месте, и очереди вновь росли. Страна медленно, но верно разваливалась, погрязая в этнических конфликтах — последовательно возгорались Карабах, Таджикистан, Приднестровье, Абхазия, Осетия… Рестораны и бары заполонили «братки», вытеснившие оттуда бывшую советскую элиту — военных, ученых, художников, писателей, профессоров… А потом разразился августовский путч, добивший израненное тело Советского Союза…
    События лета 1991 года внесли некоторый хаос и в университетскую жизнь. Особенно непросто было приноровиться к переменам философскому факультету, который всегда считался кузницей кадров для партийных органов. Пока преподаватели находились в замешательстве, студенты взяли инициативу в свои руки и под шумок громогласных ельцинских заявлений сумели добиться отмены марксистско-ленинской философии как отдельного предмета, отстранения от преподавания некоторых одиозных педагогов. Глупые, как они тогда радовались запрету КПСС и развалу КГБ, свободе слова и праву на самоопределение после окончания вуза. То, что стипендия, на которую раньше можно было целый месяц безбедно питаться в университетской столовой, теперь скукожилась до стоимости «Сникерса», что сигареты приходится покупать поштучно, а обедать — через день, — эти мелочи их нисколько не огорчали, казались краткосрочными неизбежными симптомами трудного времени — ведь духовное многое важнее того, что у тебя в желудке — какая разница, хлеб ли это с водой или колбаса с сыром. То, что теперь со своими «пятерками» они никому не нужны, им, наивным, придется понять позже — через год, а то и через два, когда будут стучаться в разные двери, тряся своими красными дипломами лучшего вуза страны, а им будут говорить и здесь, и тут, и там только одно: «Спасибо, но нам такие не требуются…» Но это будет потом, а пока…
    Пока же на жутком, но обнадеживающем фоне всеобщей политической неразберихи университет, ласково именовавшийся студентами «школой», казался оазисом культуры и духовности, оазисом процветающим, наполняющимся новыми идеями, дисциплинами, образовательными структурами. Наиболее бурное возрождение переживал философский факультет, соблазнявший все новыми спецкурсами, именами выдающихся академиков и член-коров, которым в доперестроечные времена доступ к кафедре был закрыт. А тут еще внезапно открылся Французский колледж, набор студентов в который был жестко ограничен, но для Сергея попасть в число этюдьянтов-счастливчиков было вопросом чести, а потому он туда, конечно же, попал — нет, не благодаря знанию языка, а воспользовавшись хаосом и бардаком, которые всегда случаются при организации принципиально нового, ранее не бывшего.
    Еженедельно по линии Французского колледжа приезжали из самой Сорбонны знаменитые историки, филологи, правоведы, философы, политологи. Сидя на лекциях, наслаждаясь грамотной французской речью, любуясь соседними незнакомыми девушками, Костров и думать забыл не только о картине русского символиста, но и о самой Третьяковке со всем её великолепным достоянием. Даже изучение эстетики не напомнило ему про музейное чудо — до архаичного ли символизма было тогда, когда на Западе царствовал непонятный, странно-страстно влекущий мир постмодерна, который надо было увидеть, изучить, понять и сделать своим… И Сергей окунулся с головой в мир зарубежной литературы — еженедельно он проглатывал по толстенному журналу «Иностранная литература», меньше чем за год прочитав-проштудировав от корки до корки все номера последних четырех лет…
    Вроде бы совсем недавно это было, какие-то три-четыре года назад, а Сергею казалось, будто бы прошло лет десять — так изменилась страна, изменились люди, и его частная единичная жизнь также претерпела радикальные перемены… И вот теперь, сквозь бурные годы юности, из далекого-далёка вернулась к нему эта чудесная картина, точнее, воспоминание о ней, пришедшее во сне… И не только к нему, но и к маме. Отчего и к ней тоже? Как тут не вспомнить любимого Юнга с его неподвластной научному разуму идеей синхронистичности — совпадения причинно не связанных, но тождественных по смыслу событий. И все же, что заставило её взять книгу, прежде её не интересовавшую, почему она оставила закладку именно там, где грустно красовался изумрудно-лазуревый отблеск шедевра русского символизма, и, в конце концов, зачем она…
    Странно, но несмотря на то, что известие о гибели родителей он получил меньше часа назад, что не знал ни причин, ни места, ни обстоятельств происшествия, он был абсолютно уверен, что его родители мертвы, мертвы окончательно и бесповоротно. Из-за этой, непонятно откуда взявшейся уверенности, ему даже не пришла в голову очевидная, сама собой разумеющаяся идея перепроверить и уточнить полученную скорбную информацию. Напротив, прилипла к сознанию стихотворная строчка: «К чему борьба, исход которой ясен, к чему слова, они не воскресят…», — крутившаяся в голове как заезженная грампластинка. Больше того, с каждой минутой всё случившееся казалось ему чем-то давно ожидаемым, изначально запрограммированным, предопределенным свыше и будто бы где-то когда-то уже виденным и пережитым…
    Поэтому-то Костров прекрасно понимал, что на свои «что?» и «почему?» он не получит ответов уже никогда, но оставалось «зачем?», которое, как ему подсказывал внутренний голос, совсем не безнадежно, что рано или поздно оно откроет себя — надо лишь поднажать, заставить мозг работать, анализировать и сопоставлять, а потом позволить мыслеобразам остановиться, сознанию замолчать, и тогда придет Она — царица ученых и поэтов, художников и философов — богиня по имени Интуиция, для которой не существуют такие наречия, как «невозможно», «нельзя», «никогда»…
    И вот теперь, вглядываясь в посредственную репродукцию, он силился запустить маховик рефлексии, с помощью которой для начала хотел выявить и прояснить первый, самый явный и поверхностный, смысл картины, который по цепочке рано или поздно приведет его к конечноискомому «Зачем?». Сравнивая утреннее зубодробильное сновидение с изображением в книге, Сергей надеялся найти значимые отличия, чтобы через них перекинуть мост к первосмыслу полотна, быть может, даже к архесмыслу, неведомому самому автору-художнику. Но различий не находилось — тот же пруд, то же небо, такие же облака… И девушки почти те же — та же хрупкость линий, мягкость рук, гибкость стана, тонкость талий… И все же какое-то важное различие было, оно смущало, напрягало, терзало, но не хотело выплывать из подсознания и запечатлеваться в словесной материи языка…
    Как бы Сергей не придирался к изображению, на какие бы мелкие кусочки его не делил, как не напрягал память, восстанавливая последовательность сцен в сновидении, ничего не получалось — смысл не приближался, а уходил все глубже и глубже в подсознание. «Всё, баста! Так нельзя. Это тупик!» — наконец-то сказал он себе, поняв бесперспективность атаки на смысл скальпелем рассудка. «Надо расслабиться, отпустить сознание, освободить поток мыслеобразов из кандалов разума, позволить им погулять, побродить по ментальному мицелию… Знать бы еще, каково значение этого модного словечка «мицелий», увиденного в новейшей статье из журнала «Вопросы философии»… А для начала надо продышаться, лучше всего на балконе… а потом и покурить…»
    Свежий и влажный, еще не успевший зарядиться жаром солнца, утренний воздух, тянувшийся к окнам со стороны речки Смородинки, настолько внезапно заполонил легкие и кровь, вместе с последней так споро ворвался в клетки мозга, что Костров на несколько мгновений потерял сознание, а когда оно вернулось, то на месте тягучего и ровного потока мыслей уже плясал калейдоскоп мгновенно возгорающихся и затухающих образов, прыгающих картинок, резвящихся фотографий, в туманной череде которых внезапно вспыхивали ясным светом то отдельные воспоминания детства, то черно-белые мрачно-готические иллюстрации юнговских архетипов из недавно вышедшей книги Станислава Грофа, то обрывки давнишних сновидений и фантазий… Он снова начал глубоко и мерно дышать, быстрехонько уселся на мягкий пуфик, на котором обычно сиживал отец, постарался сосредоточиться на безоблачной голубизне небосвода… Душа стала медленно успокаиваться, сознание — растуманиваться, дикая пляска образов перешла в размеренно-медленное вальсирование… Перед глазами застыла пачка «Кэмела», начатая отцом — он никогда не забирал с собой сигареты, которые курил на балконе. Рядом же оказалась и зажигалка… Сладко закурив, Сергей с первым же глотком дыма на несколько секунд вновь отправил душу в только что пережитую круговерть, но усилием воли тут же заставил «лентяйку» урезонить своих непослушных «бесенят».
    Зажмурившись, он старался прочувствовать вкус каждой затяжки, распознать и запомнить аромат каждой порции дыма… Накатилось умиротворение, его волны поэтапно освобождали внутреннее пространство, смывая в неведомые глубины сначала самые страшные, наиболее мрачные, а затем и все остальные картины и образы… Казалось, вот-вот придет полный покой, душа растворится в безмятежной нирване, но вдруг посреди целомудренной чистоты появилась малюсенькая черная точка, она пульсировала в одном ритме с сердцем, быстро росла в размерах и издавала до боли знакомый, но не узнаваемый мелодичный звук: ти-ли — ти-ли — ти-ли — ли, ти-ли — ти-ли — ти-ли — ли… Сначала звук был тихим, ютился на самом ободке сознания, но с каждым повтором он подрастал, крепчал, двигаясь все ближе и ближе к центру…
    — Что-то знакомое… — сказало одно Я другому.
    — Точно, знакомое… Но что? — вопросительно ответствовало второе Я первому.
    — Что?… Кажется… наверное… похоже… это… дверной… звонок? — более уверенно, но все же с долей робости предположило третье Я.
    — Точно! Конечно, это звонок! Давай-ка, Серега, шевелись, вставай и впускай гостей! — императивно закончило четвертое и, пожалуй, самое наглое Я.
    Но гость оказался только один. Это был полковник Свешников, боевой товарищ отца, а в последние два года — его заместитель по кадрам. Сергей никогда ранее не видел его таким хмуро-серьезным, напряженным и предельно мобилизованным, будто внутри угнездилась до предела сжатая пружина, готовая в одно мгновение развернуться и выплеснуть наружу, в мир, ядовитую смесь гнева, боли, раздражения и отваги. Попадись в эту минуту ему на глаза виновник гибели его лучшего друга — пощады, скорей всего, не было.
    — Здравствуй, крестничек, — угрюмо вполголоса произнес Свешников, переступая порог квартиры, где он был частым и всегда радостным гостем. Произнес и, не дожидаясь ответа, протянул руку.
    — Здравствуйте, дядя Володя! — принимая знакомую крепкую кисть, отвечал Костров.
    — Ну, как ты? Чего так долго не открывал? Минут пять уже трезвоню. Хотел дверь ломать, думал, что случилось… с тобой… Задумался, что ли?
    — Да, есть немного… Тут задумаешься…
    Свешников замялся — больше всего он не любил эти мгновения взаимного неудобства, когда оба знают о главном, но каждый боится первым сказать первое слово о том, о чем говорить не хочется, о том, что табуировано культурой, о чем принято шептаться с опущенными глазами… И сейчас, не поднимая глаз, Свешников, тот самый легендарный полковник, который прошел Афган, который видел смерть десятки раз, который ежемесячно «грузом 200» отправлял товарищей на родину, стоял и подбирал верное слово, которое не обидит, не покажется ни легким, ни тяжелым, ни высоким, но и не низким, а единственно нужным и уместным.
    Но Сергей, похоже, успел это слово найти раньше.
    — Помянем их, дядя Вова? Коньяка или водочки?
    — Давай коньячку, но по чуть-чуть… Сегодня будет непростой день…
    — Да… Ведь надо все организовать. А я даже и не знаю, как да что.
    — Это моя проблема, Сережа. Но все же тебя попрошу поехать со мной… Давай по 50 грамм, и поедем…
    — Куда?
    — Там посмотрим, это до обеда, а потом тебя освобожу, если хочешь. Ну, давай, чокаться не будем… Пусть земля им будет пухом…
    — Да, не будем… Пусть… Мне надо к бабушке съездить. Она, наверное, еще не знает. Да и я тоже подробностей не знаю. А вы?
    — В машине расскажу.
    — Может, покурим, и вы расскажете? Это всего-то пять минут…
    — Пять минут… М-да … — Свешников посмотрел в окно, по его лицу было ясно, что он то ли что-то просчитывает, то ли старается припомнить. — Порой пять минут кажутся целой вечностью, за них можно не одну жизнь прожить, особенно на высоте… Ну, да ладно, давай еще по 50, покурим и по коням…
    — Вы, дядя Вова, прямо Достоевского цитируете. У него в «Идиоте» князь Мышкин почти слово в слово то же самое говорит…
    — Быть может… А чего это ты Достоевского вспомнил? Любишь его?
    — Не особенно. Только отдельные места…
    — Ну, давай… Пусть их души попадут в рай, пусть им там будет тепло и уютно.
    — Да… Пусть…
    Вышли на балкон. Закурили. Утренняя свежесть потихоньку начала рассеиваться. Зачинался день, обещавший быть жарким. Быть может, даже знойным — на небе ни тучки, ни ветерка. «Небо свободно, путь открыт, — подумал Сергей, — вот бы и мне туда, вслед за ними, в занебесный платоновский мир, где обитает настоящая красота, где покой и радость навеки! Стоит только наклониться вперед…» Голову наполняла приятная легкость, все кружилось в вальсе, но уже не было понятно, что именно кружится — ни образов, ни воспоминаний — просто кружение, а чего — неведомо. И от этого было легко и спокойно, снова приближалась нирвана, но все испортило чье-то потряхивание…
    — Сережа, ты меня слушаешь или нет?
    — Да… А что?… — возвращаясь обратно, в грустную «реалите», откликнулся Костров.
    — Я говорю, что надо жить, понимаешь? — во весь свой командный голос произнес Свешников. — Надо жить! У тебя все впереди. Поначалу будет тяжело, но поможем. Женишься вот…
    — Да, разве я против… Конечно, буду жить. Все в порядке.
    — Ну, и хорошо… А то смотришь наверх, будто там мёдом намазано, а ногами все к перилам тихонько продвигаешься… Не хорошо это, не по-христиански!
    — Ну, дядя Вова, вам надо следователем работать с такой проницательностью… Но за меня не беспокойтесь, от суицида мне сделали прививку и мне эта болезнь не грозит… Вы лучше расскажите про аварию…
    — Прививку? Что-то я про такие прививки впервые слышу. Это ты о чем, крестничек?
    — Да это я о философии, конечно. Это так уж иногда выражаюсь… образно, так сказать… Мы ведь все философы любим поразмышлять, подумать о том, о сем… И вот когда я однажды спросил себя, — наверное, с год назад это было, — в чем состоит самое важное и главное из всего того, что я получил на филфаке МГУ, то с удивлением обнаружил, что это истина о любви к жизни. Она так примерно звучит: «Как бы не было тяжело — надо жить, жить во что бы то ни стало! А самоубийство ничего не меняет, ничего не решает!»
    — Неужели там, в Москве, вас и этому учили?
    — Учили, но не прямо, как бы между строк, и не столько педагоги, сколько сама философия…
    — А я читал — кажется, в «Московском комсомольце» была статейка пару лет назад, — что среди студентов-философов уровень самоубийств в пять раз выше, чем в среднем по студенчеству. Почему-то тогда сразу о тебе подумал — ты тогда только-только на службу пришел…
    — Да вранье всё это, дядь Вова! Поверьте мне — за пять лет, что я учился, у нас на факультете ни одного самоубийства, ни единой попытки суицида, особенно на нашем курсе!
    — Ладно, верю-верю. Тебе — верю! Ну что, поехали?
    — А как же про аварию? Не расскажете?
    — Хорошо… Но только буду краток… Извини, если что… — Свешников набрал в легкие побольше воздуха и начал излагать. — Все случилось на 19-м километре Северного шоссе, около восьми утра. Водитель встречного «Камаза», дальнобойщик — мать его раздери — молодой к тому же… заснул он за рулем, ну, и вывернул на встречную в тот самый момент. А может и не заснул… Что-то верится с трудом, что именно заснул… Ни секундой раньше, ни секундой позже, а вот надо было ему именно… — и полковник смачно, с хлопком вдарил кулаком правой руки по раскрытой ладони левой, негодующе замотал головой, сплюнул и только потом добавил пару крепких нецензурных эпитетов.
    — Понятно… Вы думаете, что это не случайно все? Все подстроено?
    — Нет, не похоже. Но… поглядим… Так все нелепо, глупо… Такое стечение обстоятельств… Дорога-то почти пустая была!
    — Раз стечение обстоятельств, значит, все было предопределено… И у меня были знаки…
    — Знаки?!
    — Да, были знаки… точнее, один знак, но пока об этом рано…
    — Ну, говори, раз уж начал, — заинтриговался Свешников. — Говори, и поедем.
    — Это долго и сложно объяснять. Сон я видел, и потом мама еще книгу читала…
    — Что за книга?
    — По искусству. Энциклопедия.
    — По искусству? И что там про… — полковник снова замялся и вместо неприятного словечка из шести букв после секундной паузы только и спросил: — … про… это?
    — Да как сказать… Ну, не совсем… не то, чтобы… скорее наоборот… Как бы про иной мир… В этой энциклопедии картина одна есть: облака, небо, пруд, девушки… еще кусты зеленые и деревья… И вот именно вчера вечером мама эту картину, похоже, и рассматривала — закладка как раз на этой странице лежала…
    — Ну, понятно… И чего же в этой картине особенного? Кто автор? Не Левитан, часом? Случаем, это не та, где про омут?
    — Нет, там, где про омут, там нет девушек. Это совсем про другое.
    — Про другое?
    — Да я и сам не понимаю, но сейчас… кажется… понял… Да, точно, понял, хотя это лишь первый, самый простой смысл…
    — Ну, и…?
    — Понимаете, вся соль в том, что почти все пространство полотна занимает пруд, его зеркальная гладь, а небо, деревья, всё, кроме девушек, изображается на поверхности этого пруда — как в зеркале. И художник как бы говорит, что наш мир — есть зеркало, а мы принимаем его за реальность. Ну, как у Платона, что мы живем в мире теней, а истинного мира не видим, а видим лишь тени идей, их отражение вот в этой зеркальной глади пруда. Иными словами, что мы живем в иллюзорном мире…
    — И какое это имеет отношение к тому, что случилось? Разъясни мне, дилетанту.
    — Хорошо, я вам сейчас книгу процитирую, и вы поймете.
    — Не, это долго, давай в следующий раз.
    — Нет-нет, это быстро, одна минута! — и Костров скрылся в глубине комнаты, чтобы через несколько секунд вернуться с толстым фолиантом в руках. — Вот, послушайте: «От картины к картине чувство «мира иного» нарастает»… Тра-там-пам… Это пропускаем… Вот, дальше… «Мы видим уже целое многофигурное таинство, где умершую сопровождают её астральные двойники…» Вот еще про предчувствие приближающихся роковых событий… И в конце… «ранняя смерть мастера усилила восприятие его образов как лирического реквиема…»
    — Ну, понятно, все о… смерти. — наконец-то Свешников не без внутренней борьбы выцедил это противное словечко. — Ты это хотел сказать?
    — Ну, да, примерно, почти… Точнее, зов из иного мира…
    — Ну-ка, дай-ка я сам взгляну на неё, — Свешников чуть ли не вырвал книгу у Сергея, вгляделся внимательно и ровно через 7 секунд вынес свой вердикт: — Да, возможно. Только девчонки-то в этом мире остались. Их в пруду не видно. И одежды на них совсем не траурные… Одна и вправду похожа на призрака или на этого… астрального… близнеца — так что ли ты сказал, а вот вторая крепко сидит на земле, не находишь?
    — Я сказал: «астрального двойника». Да и не я это, так в книге написано… Ладно, поехали что ли?
    — Да, вперед. Хватит лирики, надо делать дело, а философия в лес не убежит.
    — Это точно, — нехотя согласился Костров.

Глава 4. Госпиталь

    — Ну, и куда мы сейчас, дядь Володь? — поинтересовался Костров, разместившись в одиночестве на заднем сиденье черной служебной «Волги», едва машина отъехала от подъезда.
    Это был «самый представительный» автомобиль всего училища — почти новый «тридцать первый газон» — так его чаще всего именовали офицеры. Костров-старший «заполучил» его из губернаторского гаража в результате несложной трехходовки с участием бизнесмена-посредника, когда «мода» на отечественные авто внезапно-безвозвратно канула в глубокую-преглубокую речку Лету (есть такая в Греции). Однако сам генерал, будучи любителем иномарок и собственного водительского мастерства, крайне редко пользовался услугами как служебного автомобиля, так и своего полуштатного шофера — солдата-срочника из роты обслуживания. Поэтому автомобиль этой марки, отличающийся, как известно, крайней любовью к бензину (иными словами, повышенным аппетитом к оному) и «высокой надежностью» (следовало бы это слово взять в кавычки не один раз, а хотя бы дважды!), возведенной в квадрат (или в куб?) «высококачественной» постперестроечной сборкой, большую часть времени стоял на приколе. Неудивительно, что Сергей оказался в салоне «газона» всего лишь во второй раз, первый был тогда, когда приобретение «обмывали» прошлой весной. Как и ожидалось, после «обмывона» на повышенных скоростях полетел бензонасос, и «газон» отправился в свой первый (но, конечно же, далеко не последний) недельный отпуск в связи с необходимостью поправки собственной «кровеносной системы». Вспоминая ту историю, Костров невольно улыбнулся и на несколько сладких мгновений забыл о том, что случилось в жизни его семьи — теперь уже бывшей — сегодня утром на Северном шоссе…
    — Я так полагаю, что в училище нам ехать пока нет смысла, — вытолкнул Сергея из сладкой неги воспоминаний в неуютную реальность посттрагических забот стальной баритон Свешникова. — Похороны будут только во вторник — так принято, чтобы все успели прибыть, чтобы не было спешки, да и хоронить в понедельник — сразу после выходного дня — как-то нехорошо. Согласен?
    — Да, конечно.
    — Потому поедем мы сейчас в наш госпиталь — я договорился, что их туда привезут, да и все равно бы к нам повезли, раз у нас свой…
    — … морг? — вопросительно дополнил с заднего сиденья вновь запнувшегося «крестного отца» Костров-младший.
    — Да… У меня это слово что-то вылетело из памяти, — попытался оправдаться Свешников. — Это, кажется, вытеснением называется, верно?
    — Да, забывание имен — один из видов ляпсусов по Фрейду, а, по сути, конечно, вытеснение неприятных мыслей. Я тоже скоро начну и забывать, и оговариваться, и описываться…
    — Как-как?
    — Ну, описки делать.
    — А что это?
    — Ну, дядя Вова, ну когда пишешь…
    — А-а… А я и не понял сразу…
    — Да знаю, что вы про другое подумали. Я специально решил приколоться, а вы и купились…
    — Да, меня тоже в Афгане на черный юмор тянуло постоянно… Видимо, так у многих…
    — Ну, конечно, так легче все это выносить…
    — Так вот. Мне надо с начмедом договориться, чтобы всё сделали хорошо, чтобы он лучшую бригаду вызвал. Сам понимаешь, до вторника времени много, да и жара еще, а в цинк же не…
    — упакуешь… — вновь взялся дополнять Костров.
    Свешников, сидевший на переднем сиденье рядом с тем самым полуштатным водителем, от этого очередного неуместного слова резко обернулся назад, чтобы убедиться, что с его попутчиком все в порядке. Опыт его научил, что такие «словечки» молодые люди нередко произносят аккурат в преддверии истерической реакции в форме безудержного смеха. А привезти в госпиталь своего «крестника» в таком состоянии он, разумеется, совсем не горел желанием.
    — Сережа, с тобой все в порядке? Может, еще коньячку — у меня есть с собой?
    — Да не беспокойтесь, дядя Вова. Кондратий меня не хватит и в буйство я не впаду. Просто вот несу всякую чушь, говорю, что первое приходит на ум, надеясь, что так будет легче — и мне, и вам. Не обращайте внимания, ладно?
    — Хорошо, не буду. Итак… В общем, надо все организовать. А то ведь у нас в стране всё надо по десять раз объяснять, втолковывать, перепроверять.
    — Это точно.
    — Поэтому потом заедем в училище: хоть я и распределил функции между замами, дал распоряжения начфину, начальнику общего отдела, начальникам факультетов, но надо посмотреть, прибыли ли они, что делают. Ведь как запустишь процесс, так и пойдет дело. Ты пока подумай, кого из ваших родных нам надо оповестить, кому можно позвонить, а кому и телеграмму надо послать, можешь даже фамилии выписать на листочке.
    — Но я не взял с собой адресов! Да и телефонов тоже!
    — Ничего, нам все равно надо будет снова к вам заехать — взять одежду для твоих родителей… отцу надо парадный мундир, а матери какое-то платье подобрать…
    — Так что же мы сразу не взяли?
    — Да я только сейчас вот об этом подумал…
    — Сколько бензина перерасходуем…
    — Сереж, перестань, а? Нельзя быть таким циником.
    — Прости, дядя Вова… Меня что-то куда-то заносит… Кстати, киники, то есть циники — мои любимые философы, особенно Кратет и его жена Гиппархия.
    — Не слыхал про таких…
    — Я потом расскажу, при случае… Интересная была парочка…
    — Хорошо. Но мы уже почти приехали. Давай последние две минуты помолчим.
    — Молчу.

    Начальник святогорского госпиталя, которого военные в разговорах между собой для краткости называли «начмедом», занимал свою почетную должность больше двадцати лет. Это был невысокий, не столько полный, сколько коренастый мужичок с густыми черными усами и вьющейся, уже наполовину седой, шевелюрой. Своим обликом, манерами он настойчиво напоминал шолоховского Григория Мелихова, имея в виду тот классический образ, который в кино реализовал Петр Глебов. Поэтому совсем не удивительно, что почти ни у кого, кто знал Дмитрия Николаевича, не возникало сомнений в его казацких корнях. Спорили лишь о том, из каких он казаков — донских или яицких. Сам же «начмед» эти сомнения не рассеивал, но о своих предках говорить не любил — в советское время это было небезопасно, а при Ельцине стало выглядеть хвастовством на фоне моды на возрожденное казачество.
    Как бы там ни было, но бравый внешний вид Сенцова, излучаемая всем его телом, каждым его жестом и взглядом уверенность, перемежаемая шутками и прибаутками, всегда служили важным терапевтическим фактором, оказывающим дополнительное целительное действие на больных. Если добавить, что «начмед» был еще и трудоголиком, что он не только каждый день обходил всех «жильцов» своего заведения, не только вникал в самые трудные истории болезни, но в свои без малого шестьдесят продолжал оперировать, то станет понятным, отчего госпиталь считался лучшим во всем военном округе, почему, несмотря на мизерные зарплаты, врачи, медсестры, санитарки и даже уборщицы не спешили искать себе новое место работы.
    Так что визит Свешникова во «владения» «начмеда» был продиктован не недоверием, не боязнью недобросовестности Сенцова, а простым и понятным человеческим желанием увидеться с «хорошим человеком», получить от него заряд оптимизма, уверенности, иными словами, погреть душу в лучах его безоблачной ауры, подпитаться энергией его светлой харизмы, чтобы хватило сил на организацию проводов своего друга и начальника.
    Несмотря на субботнее утро, Сенцов уже четвертый час работал — именно работал, а не просто «был на работе». К началу одиннадцатого он уже завершил обход, разобрал бумаги, поступившие в течение предшествующих полусуток из вышестоящих контролирующих организаций, подготовил два проекта очередных приказов, сделал несколько важных звонков в городское медуправление… Казалось, что гибель единственного на весь город генерал-лейтенанта никак не повлияла на жестко-упорядоченный поток его служебного существования. Единственное, что он успел сделать по этому «делу» — вызвать из отпуска своего самого компетентного патологоанатома и сообщить дежурному по училищу и в окружное армейское медуправление о том, что тела генерала и его супруги «поступили в госпитальный морг в 9.45».
    Когда «Волга» мягко подкатила к главному входу административного корпуса, Сенцов находился у себя в кабинете, нежно распекая молоденькую медсестру за очередное опоздание и слишком фривольное одеяние:
    — Светочка, радость моя, ты красива — это знают все, но у нас же здесь не модельное агентство и даже не театр, а серьезное медицинское заведение. Нашим пациентам нужен покой, а глядя на твои ноги, на твое декольте, они этого покоя лишаются. Надеюсь, что не навсегда… Но кто знает, на какие поступки их может толкнуть сексуальное возбуждение, но то, что эти поступки скорее всего будут деструктивными — в этом я почти не сомневаюсь. А с точки зрения физиологии — ты уж извини меня за откровенность, но ты уже не девочка, верно? — а замужняя молодая женщина, — так вот, с точки зрения физиологии, молодым парням вредно пребывать в перманентном сексуальном напряжении, а разрядки его им здесь получить неоткуда и не у кого. Это-то ты как будущий врач должна понимать?
    — Должна, Дмитрий Николаич… Но я ведь поверх фривольной одежды — так вы, кажется, ее назвали — халат надеваю, а он у меня такой же, как у всех — не я его шила, мне его выдали! Не могу же я в такую жару ходить в брюках или длинной юбке из толстой ткани! Я и так уже по вашей просьбе перестала краситься! — стремилась оправдаться девушка.
    — Ладно, Светуля, не обижайся. Но что-то можно сделать, ведь уже весь госпиталь — я имею в виду наших мальчиков — только про тебя и говорит. Неправильно это, нехорошо как-то…
    — Я понимаю, но разве я виновата, что Бог мне дал то, что дал? Я подумаю, Дмитрий Николаич, как можно изменить имидж… И за опоздание простите… — и глаза девушки заблестели нарождающимися слезами, сделав их еще прекраснее, еще неотразимее.
    — Ну, будет, будет. Лучше скажи, как там твой Виталий?
    — Да, ничего, служит. Все нормально. В августе собирается в отпуск, — и первая слезинка, выскользнув из угла глаза, стала медленно сползать вниз по щеке, оставляя за собой блестящую борозду, отчего-то напомнившую Сенцову белую полосу, оставляемую самолетом на фоне бирюзового небосвода, и его так и не сбывшуюся мечту о небе…
    Ему внезапно захотелось, безумно захотелось прижать к себе эту девчонку, успокоить её потоком нежных слов, покрыть её лицо поцелуями, а затем встать перед ней на колени и выпросить прощения, но не словами, а только поцелуями — целовать ее ноги, пальчики на ногах, вылизывать каждый квадратный миллиметр её восхитительной жемчужной кожи до тех пор, пока она не простит ему его жесткие и не совсем справедливые упреки… «Действительно, — думал Сенцов, — при такой красоте, разве имеет значение длина юбки, ширина декольте? Чтобы она ни одела — все равно будет приводить в смущение, вызывать желание, манить и дразнить…»
    Но вместо того, чтобы пойти на поводу своей самости, вместо объятий и слов извинения, «начмед» неожиданным для себя приниженным тоном снова спросил:
    — А как дела в училище? Как сессия?
    — Теперь у нас не училище, а медицинский колледж.
    — Ну, конечно-конечно, коллéдж! И как там в коллéдже или в кóлледже?
    — В кóлледже, конечно. Да все хорошо. Остался последний экзамен — по философии.
    — По философии???
    — Да, а что?
    — Да нет, ничего. Раньше философию только в вузах изучали, а теперь, значит, и в колледжах?
    — Да, наш курс — первый, который по новой программе учится. И вообще раньше в медучилищах не было очно-заочной формы, так что мы и в этом первые.
    — Да знаю-знаю. Ну, и как, к экзамену готова или, может, Наталье Семеновне позвонить, подстраховать, так сказать?
    — Не, не стоит звонить. Вы же знаете, я все сама сдаю. А философия мне легко дается, так что проблем не должно быть.
    — А другие экзамены как сдала?
    — Нормально. По всем круглые автоматы. Только одна «четверка» — по «инфекционным болезням»… Правда, это был не экзамен, а дифференцированный зачет, промежуточный, в диплом не идет…
    — Все равно жалко. Небось, какая-нибудь «старая дева» принимала?
    — Да… Такова уж моя судьба: испытывать благосклонность мужчин и черную зависть женщин! — сказала она с какой-то гордо-стоической интонацией, и глаза снова заблестели предчувствием плача.
    — Ладно, Светлана, иди уж, а то ко мне, кажется, важные гости подъехали, — закончил грустно-прекрасную беседу «начмед», увидев в окно, как к главному входу подкатил черный «газон», на котором два-три раза в неделю в «епархию» Сенцова привозили какого-нибудь незадачливого курсанта — то с переломом, то с аппендицитом, то с расстройством кишечника, а нередко просто с температурой, причины которой надо было еще уточнять.
    Светлана тоже краем глаза увидела автомобиль и тут же вспомнила скорбную новость, которая прилетела в госпиталь вместе с телами погибших и уже завершала свой быстротечный облет. Девушка узнала о случившемся каких-то полчаса назад и приняла беду в некоторой степени и как свою собственную — она имела непосредственное отношение и к летному институту, ибо именно его заканчивал ее муж, и к военной авиации в целом, в которой служил её отец. Поэтому в тот самый момент, когда она увидела выходящих из автомобиля мужчин, один из которых был в новенькой, еще непривычной, синей форме, точнее, синими были только брюки, а рубашка — сочно-голубой, некий внутренний голос заставил её повременить с уходом, намекнув, что для неё сейчас очень важно остаться. И она осталась, так как привыкла подчиняться своему голосу, который никогда её не подводил.
    — Дмитрий Николаевич, можно мне остаться? — с весьма решительной интонацией обратилась она к начальнику, глядя ему прямо в глаза.
    — Остаться? Зачем? — пожал плечами «начмед», хотя в глубине души ему хотелось вообще никогда не расставаться с этой прелестной дéвицей.
    — Как вы не понимаете! Ведь мой муж учился в этом училище! Мой отец… И вообще, мало ли что может случиться, может этому полковнику станет плохо… и…
    Она говорила настолько жестко, почти гневно, что Сенцов понял, что ей действительно очень надо остаться, и в словах её был резон, была настоящая правда, но позволить сопливой девчонке, пусть и красавице, давить на себя, собой управлять, повелевать, он не мог и, прекрасно понимая, что совершает ошибку, что делает ей больно, — в некоторой степени неожиданно даже для себя самого, — вдруг резко гаркнул:
    — Медсестра Копылова, идите на свое рабочее место и выполняйте свои прямые обязанности!!!
    Девушка наградила его заслуженно жестоким, почти ненавидящим взглядом, затем глубоко вздохнула, расправила плечи, всем своим телом как бы говоря: «Ну, что же, это вам так даром не пройдет!», и молча выскочила из кабинета.
    «И зачем я так с ней сегодня? — сказал себе Сенцов. — Хорошая девчонка, добросовестный работник, больные её обожают, обожают потому, что у нее кроме телесной красоты есть еще и доброе сердце, а я в него нагадил! Ну, и скотина же я. И что со мной, куда меня несет?… А ведь я хотел ей сделать больно. Но почему? Потому что она молода и красива, а я стар и невысок ростом? Возможно так, но лишь отчасти. Потому что она никогда не будет моей? Да, конечно, но все же и не это главное. А что главное?…»
    Но ответить на вопрос «начмед» так и не успел — в этот кульминационный момент дверь кабинета распахнулась, и вошли они — те, кто приехал на черно-траурном «газоне».
    — Привет, Дмитрий Николаевич! — пробаритонил Свешников.
    — Здравствуйте, — грустно прошептал Костров.
    — Приветствую вас, други мои, заходите, рассаживайтесь, — Сенцов двинулся навстречу гостям, приветственно-двусмысленно протягивая руки — то ли для объятий, то ли для рукопожатий. Но в результате обнял он только Свешникова, а едва знакомому генеральскому сынку только пожал руку.
    — Мои соболезнования, мезами, — продолжил «начмед». — Такие люди, гордость города, всей страны и так нелепо нас покидают. Ну, давайте по существу. Докладываю. Тела привезли, сразу скажу — состояние не ахти. Авария есть авария. Но все сделаем как надо — не беспокойтесь. Загримируем, залатаем, подкрасим, оденем. Однако сначала надо будет вскрытие сделать. Так положено с людьми такого ранга, даже если причины смерти очевидны. Петр Васильевич все сделает как надо — аккуратно, быстро. Вы уж извините за деловой, несколько циничный тон, но иначе и не скажешь…
    — Да все нормально, Дмитрий Николаич! К цинизму нам не привыкать, верно, Сергей, — словно ища поддержки, Свешников обратился к Кострову-младшему, но тот ничего не ответил — сейчас ему было уже совсем не до юмора.
    — Когда и во сколько будут похороны? — осведомился Сенцов.
    — Во вторник. Думаю, что часа в три, а до того надо организовать прощание, думаю, что часов с 10–11 утра, — продолжил уже вполне деловую беседу Свешников.
    — Ясненько. Значит, часов в 9 будете забирать. Так-с, что еще… Гробы сами закажете и привезете или нам поручите?
    — Сами, все сами, Дмитрий Николаич. Вы только их оденьте. Когда надо привезти одежду и какую именно?
    — Генералу надо парадный мундир. Это ясно. А вот супруге — платье. Лучше темненькое и свободное, с длинными рукавами. А уж платочек на голову и саваны мы сами найдем…
    С этого мгновения Сергей, уже до того терявший ощущение реальности и впадавший в легкий транс, окончательно отключился от происходящего. Он слышал, но не слушал, помнил, что случилось что-то страшное, но не помнил, что именно. Из тела что-то начало рваться наружу, настойчиво и неотвязно. Это была тошнота, но Костров не понимал и этого. Мир физический стал уплывать, растворяться, но новой реальности на его месте не оказалось… И вот, когда его должна была настигнуть рвота, вдруг все стихло. Отпустило…
    Полковники же были настолько увлечены беседой, что на время забыли о Кострове и просто не заметили, что с ним что-то не так. Когда же о нем вспомнили, то все уже закончилось.
    — Сергей, ну, что, мы пойдем с Николаичем в морг, посмотрим, что да как, а ты останешься или с нами? — окончательно вывел его из тошнотворного состояния Свешников.
    — А мне нужно с вами? — не совсем понимая, что ему предлагается, отвечал Костров.
    Мужчины понимающе переглянулись, и после секундной паузы вступил с разъяснениями Сенцов:
    — Понимаете ли, молодой человек, хоть я и часто встречался с вашим отцом, но вот опознать его права не имею. А уж вашу родительницу — и тем более — простите, не был знаком с ней лично, — зачем-то лукавил «начмед», прекрасно помнивший и саму Веру Сергеевну, и то, как пользовал её в своей вотчине несколько лет назад, когда… Впрочем, это совсем другая история…
    — К сожалению, — продолжал методично разъяснять суть дела Сенцов, — все наши действия определяются вышестоящими приказами и инструкциями, и вот согласно одной из них, утвержденной самим министром обороны СССР, но продолжающей действовать и поныне, все высшие военачальники, погибшие в результате… ну, неважно, чего… и их родственники тоже должны быть опознаны как минимум двумя лицами, близко их знавшими — будь то родственники или сослуживцы, о чем затем составляется и подписывается соответствующий протокол… Я понятно говорю?
    — Да, вполне, — чувствуя приближение грустной перспективы встречи с телами родителей, отвечал Костров.
    — Конечно, в принципе мы можем вызвать кого-то из училища, — продолжал начальник госпиталя, любивший поговорить и показать свою компетентность и добросовестность, — или даже взять вашего водителя, но все же будет лучше, если вы сами, ведь вы, если не ошибаюсь, их единственный сын?
    — Да, конечно. Я согласен. Пойдемте?
    — Да, время — деньги, — пробаритонил Свешников, и только спустя мгновение осознал, что сам невольно говорит как циник, хотя четвертью часа ранее осуждал за это молодого парня, оставшегося сиротой.
    На свежем, еще сохранившем остатки утренней прохлады, воздухе Сергей окончательно вернулся в этот мир и спокойно-увереннно последовал за своими визави. Сколько раз он бывал в госпитале, а вот где находится морг, оказывается, даже не знал. Знал, что он есть, но даже не интересовался, где именно. Как водится, морг находился в самом медвежьем углу — видимо, чтобы не травмировать психику еще живых пациентов. Поэтому брести до него пришлось целых пять минут — через всю территорию небольшого госпитального парка, мимо поликлиники и больничного корпуса, мимо инфекционного отделения.
    У дверей их встретил старенький, уже изрядно потрепанный жизнью, насквозь проспиртованный и до костей прокуренный, жилистый санитар.
    — Давай, Семеныч, отпирай свое хозяйство — будем генерала с супругой смотреть, — начальственным тоном приказал Сенцов.
    — Как скажешь, Николаич. А парнишка тоже с вами? Чай не сын будет? — не по годам бодро ответил старичок.
    — Да, сын. Вот тоже хочет взглянуть, попрощаться…
    — Может, не стоит ему, а? Пущай здеся подождет?
    — Ну, ты за него-то не решай, Семеныч, — и, обернувшись к Кострову, «начмед» спросил: — Может, он прав, и не стоит тебе глядеть? А то ты и так бледноват, парень…
    — Раз уж пришли, то и я зайду. Вы же сами говорили, что инструкция требует… К тому же я всё-таки офицер, — храбрясь ответил Костров.
    — Ну, и ладно. Ай-да с нами… — уже спускаясь по ступенькам, позвал Сенцов, который считал, что для воспитания характера этому молодому пареньку визит в «царство мертвых» будет как нельзя кстати.
    Сергей же только в этот момент и понял, что никогда не бывал в морге. И его туда никогда не тянуло. Никакой тайны, загадки в этом месте он не видел, быть может, в отличие от некоторых своих сокурсников. Он тут же припомнил своего друга, ныне ставшего преуспевающим московским бизнесменом, который приглашал его устроиться на работу в морг, когда они были еще студентами-второкурсниками, якобы для получения нового необычного опыта, способного приблизить к проникновению в тайну смерти. Тогда эта идея ему показалась бессмысленной, и поэтому он вполне искренне радовался, когда эта затея с треском провалилась в виду занятости всех вакансий в трех-четырех московских моргах, которые они обошли. Но тогда их не пустили далее порога, и вот теперь придется «наверстывать» упущенное… Конечно, госпитальный морг был небольшим, компактным, предназначавшимся только для своих. И все же в нем не переводились «постояльцы», стекавшиеся не только из всех воинских частей города, но и из соседних гарнизонов. А с началом ельцинских реформ в него все чаще стали привозить и гражданских, чьи состоятельные родственники по тем или иным причинам не доверяли муниципальным моргам и ритуальным службам.
    Первым ощущением Кострова был холод, показавшийся ему необычным, пронизанным чем-то непонятным. Сначала он подумал, что дело в запахе, в этом сладковатом трупном аромате, с которым ему пришлось столкнуться несколько лет назад, когда хоронили дедушку, отца матери. Но все же ему казалось, что здесь, поверх запаха, а может и под ним, таится что-то еще, возможно, какая-то негативная энергетика, которую его чувствительная натура ощущала как давление некоего невидимого обруча, стянувшего голову и заставлявшего внутри нее развиваться, шириться и усиливаться странному пронзительному звуку… Но несмотря на все эти болезненные ощущения, Сергей послушно шел по коридору, послушно проследовал за старшими товарищами в комнату, послушно подошел к некоему подобию стола, на котором лежали два тела, укрытые серыми простынями… Кто-то отбросил сначала одну, а через мгновение и другую простынь, обнажив несколько помятые, но довольно хорошо уцелевшие лица мужчины и женщины…
    — Господи, зачем я здесь? — тупо глядя на лица трупов, вопрошал себя Костров, силясь сохранить равновесие тела и остатки хладнокровия души. — Разве это мои родители? Мои родители уже совсем в другом месте, а эти безжизненные гримасы не имеют к ним никакого отношения…
    Звук внезапно исчез, исчезло и давление обруча, подступила внезапная легкость, и тут же все поплыло — на этот раз уже окончательно. То, что не удалось на балконе и в кабинете «начмеда», с третьей попытки получилось здесь. И в последнюю секунду перед падением Сергей понял, что пришел он сюда именно за этим — за этим состоянием транса-нирваны, парения сознания в никуда, за невыносимой легкостью бытия… и привела сюда его Самость, которая, как он недавно понял, много лучше него самого знает, кто он и для чего пришел на эту землю…

Глава 5. Менада

    В то самое время, когда одна половина святогорцев уже давно предавалась активному садово-дачному отдыху, а другая занималась торгово-закупочной деятельностью либо на местном рынке, либо в центральных магазинах, компактно вытянувшихся вдоль обеих сторон проспекта Ленина, в небольшой комнатке, лежа на уютной тахте, нежила в лучах полуденного солнца свой носик и щечки 20-летняя молодая особа. Она носила то же самое гордое имя, что и жившая три тысячи лет назад спартанская царевна, красота которой стала причиной самой затяжной и упорной войны древности, да и фамилия своя девушке тоже нравилась — в ней она чувствовала особую энергетику, постоянный призыв к деятельности. Еще в выпускных классах школы Лена Кострова заинтересовалась биографиями своих знаменитых тезок, начиная с Елены Троянской и заканчивая фигуристкой Еленой Водорезовой. Ей казалось, что приобщившись к подробностям их жизненных историй, разобравшись в хитросплетениях судеб и характеров, проникшись движениями их душ, а потом обобщив все полученные результаты, она сможет лучше понять себя, свои возможности и способности, сильные и слабые стороны своей натуры. Но, как обычно бывает, начав с гомеровой «Илиады», но так и не дочитав её даже до середины из-за неудобоваримого слога, Лена заинтересовалась античностью в целом, её историей и мифологией, богами и героями. В её восприятии это была такая же образцовая, идиллическая эпоха, как и в представлении деятелей культуры Ренессанса, а именно эпоха героических судеб и сильных характеров, эпоха настоящих мужчин и прекрасных женщин, когда человек осмеливался бросать вызов самим богам, когда мужчины могли ради женщин свернуть горы не в переносном, а что ни на есть в самом прямом смысле слова.
    Книжные полки медленно, но верно пополнялись литературой по истории античной культуры. Особенно ценила она те издания, что были украшены иллюстрациями античных статуй и росписями амфор. Дошло до того, что героями не только её грез и фантазий, но и большинства сновидений, стали мускулистые греческие атлеты, а с недавних пор — после знакомства с поэзией Сафо — к своему собственному изумлению ей стали сниться и полуобнаженные девушки, напоминавшие то скромных античных кор, то мужественных амазонок, то статуи языческих богинь в подпоясанных полупрозрачных пеплосах, оставлявших открытыми плечо и одну из грудей наподобие Ники скульптора Пеония.
    Но больше всего ей нравилась «Вакханка» Скопаса. Эта пляшущая менада настолько её очаровала, что полгода назад она потратила немало времени и сил, ходя от одной фотомастерской к другой, торгуясь и прося, зло хмурясь и ласково улыбаясь, на то, чтобы ей сделали полутораметровой высоты точную фотокопию шедевра эллинского мастера. Правда, вспоминая те мытарства, Лена не уставала себя хвалить за находчивость, с которой ей удалось заполучить искомое почти даром. Когда молодой фотограф после долгих уговоров согласился на эту работу, то она тут же потребовала назвать цену, сколько бы это могло стоить «по максимуму». Парень не без смущения запросил 300 тысяч, что по тогдашнему курсу тянуло ни много, ни мало на полсотни баксов. Такие деньги Лене отдавать было жалко, поэтому, ничуть не стыдясь, она предложила «мастеру» вместо денег себя, добавив, что это будет «выгодная сделка», так как стоит она «как минимум вдвое дороже». Пока парень приходил в себя от такой откровенной наглости, Лена быстренько сунула в руку ему свой телефон и испарилась.

    Скопас. Менада

    Парень, как и ожидалось, позвонил уже вечером следующего дня, сказав, что заказ выполнен и она может подъехать хоть завтра, но отметил, что на работе «этим» не занимается, и если она не против, то он может сразу после окончания рабочего дня пригласить её в квартиру своего временно отсутствующего друга… Возвращаясь после «ночи платной любви» домой на такси, оплаченном «принимающей стороной», Лена в душе удивлялась-потешалась над наивным «кавалером»: «Это ж надо! И квартиру нашел, и шампанское купил, и удовольствие какое-никакое доставил, и в такси посадил, и «Вакханку» добросовестно увеличил! И все ради секса, ради него одного!… Да, какие же они глупые, эти мужики! А ведь я ему, похоже, еще и самооценку слегка понизила, когда попросила в третий раз, а он так и не смог кончить. Другой бы попросил взять в рот, а этот лох постеснялся и так и остался неудовлетворенным. Ну, и бог с ним. Хотя у него ласковые руки… и губы вкусные. Может, еще пригодится…»
    За полгода «потрет» возбужденной менады в облегающем хитоне, со вздернутой грудью, откинутой назад головой, красовавшийся рядом с зеркалом на боковой стене комнаты, не только не надоел девушке, но нравился с каждым днем все больше, все настойчивее, притягивая к себе неизъяснимой тайной. Теперь она мечтала, что как только представится случай — а то, что он представится и представится скоро — она была уверена, ведь вокруг столько богатых и щедрых мужчин, — она первым делом отправится в Афины, к стенам Парфенона, чтобы вдоволь надышаться воздухом Эллады, а вот затем непременно заглянет в Дрезден, где в художественном музее хранится вырезанная из паросского мрамора миниатюрная фигурка «Вакханки».
    Одеваясь, любуясь своим молодым упругим телом, она намеренно сравнивала себя с каменным изваянием «жрицы культа Диониса», оригинал которого, послуживший образцом для античного ваятеля, уже давно растворился в природе, превратившись в новые предметы — в землю, в растения, в животных, людей. «Может и во мне живет её частичка, пусть только одна молекула, один атом её тела, а может и не только атом, но ген или даже несколько её генов! — вопрошала Елена, а потом начинала грустно сетовать. — Вот так же и я когда-нибудь сольюсь с природой. Но сначала состарюсь, а может до того еще и располнею. Как быстротечна жизнь, молодость, девичья красота! А значит, надо спешить жить, торопиться все успеть! Но что я должна успеть — эх, если бы знать…».
    Незаметно она стала беседовать не только с собой, но и с «портретом» танцующей менады. «Ну, как я тебе? — спрашивала Лена свою немую собеседницу всякий раз, когда заканчивала утренний макияж. — Как тебе моя новая помада? Это французская, настоящая, от самого Диора — мой парень подарил на Восьмое марта. Нравится? Мне тоже… А вот лифчик я сама купила, правда, на папины деньги. Как ты считаешь, мне идет бордовый цвет? Да, мне тоже кажется, что ярко красный был бы лучше, но и этот ничего, согласна?» Лена не только «советовалась» с «мраморной подругой», но полуосознанно отождествляла себя с ней, хотела походить на неё, правда, сама не знала, в чем именно. Нет, она не собиралась учиться танцевать, не хотела становиться язычницей, даже и не думала поклоняться Бахусу ни в прямом, ни в переносном смысле слова, и все же ей хотелось быть похожей на менаду, хотелось быть такой же энергичной, смелой, мужественной, страстной, необузданной…
    Утренние мгновения выходных летних дней Лена не просто любила, а впитывала всем телом, каждым квадратным сантиметром кожи, стараясь подольше их продлить, подольше понежиться под ласковыми струями-отблесками, отлетавшими от спиц инкрустированной бриллиантами золотой колесницы вечно юного Гелиоса. Вот и сейчас она не спешила открывать глаза, стараясь хорошенько подпитаться энергией космоса. Но на этот раз идиллию нарушил телефонный звонок. Понимая, что родители уехали в сад — в Святогорске именно так называли шестисоточные участки земли, окаймлявшие окраины города со всех сторон, — и трубку поднять может только она, девушка все же надеялась, что упорный абонент успокоится и прекратит трезвон. Действительно, на несколько секунд телефон замолчал, но потом вновь, казалось, с новой силой, еще более звонко и надрывисто продолжал требовать сатисфакции. «Блин, ну, откуда у людей столько упорства! И совсем нет совести, неужели нельзя потом позвонить!? Наверняка, это или Андрюха, или Танька, и знают же, что я в это время сплю, но нет же, надо им меня позлить с утра пораньше!» — тихо и почти беззлобно ругалась про себя Лена, но все же встала и успела взять трубку до того, как её положили на другом конце провода.
    — Алло! Я вас слушаю! — уже совсем не злясь, но все же недовольно произнесла Кострова-младшая.
    — Привет, соня! Все спишь, совунья моя? — раздался в трубке мужской голос, окрашенный явно предвкушающей интонацией.
    — Ну, конечно, Андрюшенька, сплю как сурок. А что случилось-то?
    — Так проспишь всю жизнь, радость моя. Давай, включай телек, РТР, там сейчас городские новости будут.
    — И что?
    — Как что? — недоумевал оппонент на другом конце сети. — Это тебя, милая моя, непосредственно касается. А я умолкаю. Но через 15 минут перезвоню. Жди.
    Заинтригованная не столько предстоящей новостью, сколько волнительным тоном, с каким ей об этом сообщил её парень, в общем-то не склонный к драматизации окружающей действительности, Лена быстренько включила новенький 20-ти дюймовый «Фунай» малазийской сборки. И вовремя — выпуск местных новостей только-только собирался начаться. Через несколько секунд молодая женщина в малиновом пиджаке, надетом поверх розовой маечки — Лена успела мгновенно оценить и запомнить сочетание цветов, — грустно-настороженным голосом поведала:
    — Трагическая новость пришла из Святогорского летного института. Сегодня, в 8 часов 15 минут на 19-м километре Северного шоссе произошла авария, в результате которой погибли начальник Святогорского авиационного института генерал-лейтенант Костров и его супруга. Автомобиль «Мерседес», управлявшийся генералом Костровым, столкнулся с рефрижератором «Камаз», выехавшим на встречную полосу. Генерал и его супруга скончались до приезда скорой помощи. По предварительной информации, виновником аварии стал водитель «Камаза». Это молодой мужчина 1968 года рождения, водитель челябинского автопредприятия «Трансюжуралавто». Автопоезд был гружен мясом и направлялся транзитом через наш город из Омской области в Нижний Тагил. Как сообщил представитель ГАИ, водитель не был пьян, он просто заснул за рулем. Водитель задержан. Похороны генерала и супруги состоятся во вторник, время и место траурной церемонии мы сообщим позднее. Подробнее о случившемся мы расскажем в нашем вечернем выпуске… Теперь к другим новостям. В понедельник с рабочим визитом в Святогорск прибывает вице-премьер правительства России, член политсовета партии «Наш дом — Россия» Анатолий Борисович Чубайс. Как сообщил пресс-секретарь мэра нашего города, целью визита является…
    Лена нервно-порывистым движением выключила телевизор — она так и не успела сесть в кресло. «Да, вот это новость так новость!» — рефлексировала она, ставя разогревать чайник. По утрам она пристрастилась пить кофе и без чашечки «Нескафе» уже не могла представить себе начало нового дня. Теперь же кофе ей было просто необходимо, чтобы собраться с мыслями. «Кто бы мог ожидать, кто бы мог подумать!? Ведь ему, кажется, нет еще и пятидесяти, а жена и того моложе. Что же делать, что же делать?… Интересно, а мои знают? Вот папаня-то обрадуется! Наверняка, скажет, что вот, наконец, справедливость восторжествовала! Может и не скажет, но так подумает — это точно… Нет, все же, кто бы мог подумать!?»
    «Да, а про сынка ихнего ничего не сказали, — продолжала Лена беседу с собой. — Раз не сказали, значит, его там не было. Иначе бы обязательно сказали. Сколько же ему сейчас?… Так-так, посчитаем… Да, должно быть уже лет двадцать пять или около того. В самом соку, братишка. Наверное, озабоченный и «маменькин сынок» к тому же. И теперь — наследник всего состояния. Что там у них есть? Так, про что папаня рассказывал… Ну, квартирка нехилая — это раз, дачка не чета нашей — двухэтажная, кирпичная, три машины… Нет, теперь, наверное, уже две… Так, что еще… Что-то там батяня, помнится, про московскую квартирку распространялся… Наверное, и деньжат немерено, раз в Германии служил… Ну, так им и надо. Не будут жировать, когда народ месяцами без зарплат сидит… А этому-то как подфартило. Двадцать пять лет, а уже все есть. И куда ему столько, одному-то? Не лопнет ли мальчик?… Так, надо что-то делать, что-то надо делать…», — пыталась найти «юная менада» путеводную нить, способную внести порядок в сумятицу мыслеобразов и вывести к правильному решению.
    Но была выпита первая чашка кофе, за ней быстрехонько и вторая, а решения задачи не находилось, хотя задача была ясна изначально — заполучить хотя бы часть дядиного наследства. «Конечно, можно поискать законные пути, попытаться отсудить часть имущества, все же мой папаня ему брат, — никак не могла остановить запущенный маховик мышления «добрая» племянница. — Что-то ему наверняка положено, какая-то доля или долечка, если, конечно, тот завещание не составил. Нет, не должен был составить или должен… Блин, и не узнаешь так просто… А если составил все же, что тогда? Надо к юристу идти… Потом судиться… А вдруг этот еще и киллеров наймет, денег-то у него немерено… А если его заказать, единственного наследничка? Хлоп-хлоп, и все… Нет, опасно это… Сразу будет ясно, кому это выгодно, кто мог бы желать его смерти… Да и нехорошо это — грех такой брать на себя — всё-таки родная кровь…»
    И когда ей уже казалось, что она окончательно запутала и себя, и свои мысли, что «света в окошке» не разглядеть, вдруг встрепенулся до того молчавший динамик городского радио: «Уважаемые радиослушатели! Начинаем наш традиционный субботний концерт по вашим заявкам. Сергей Лапиков просит поздравить с совершеннолетием свою подругу Анастасию Воскресенскую и передать для нее песню в исполнении её любимой рок-группы «Настя». Уважаемая Анастасия, мы присоединяемся к поздравлениям вашего друга и дарим вам наш скромный подарок — песню «Ариадна» в исполнении екатеринбургской группы «Настя», солистка — ваша тезка Настя Полева…»
    «Да, песенка как раз в тему, к тому же по «античным мотивам»… Надо послушать…», — не зная, где и как искать решения задачи, схватилась за «соломинку» Кострова-младшая.
    А из динамика стал доноситься тоненький, но высокий и чистый голос певицы: «Рано ли, поздно ли, там иль тут, тропочку-ниточку оборвут… Но пока есть еще время…»
    — А есть ли оно? — вступила Лена, неожиданно ставшая внимательной слушательницей, в воображаемый диалог с певицей.
    «…я могу сохранить нить, в лабиринт я войду смело…»
    — Да, смелости мне не занимать, но тут одной смелости мало, нужно еще и мозги иметь, — продолжала свои размышления-комментарии девушка.
    «…нить в пальцах…»
    — Да нет же, нету этой нити, не ври!
    «Дам я нить тебе в руки, вместе слов и кольца…»
    — Ну, давай же, гони эту нить, да побыстрее!
    «У нее два значенья, у нее два конца…»
    — Два? Это уже что-то. А я думала ты один конец мне предложишь…
    Но певица не стала развивать тему про «концы», а начала новый куплет, нарочито растягивая слова: «Мо-жешь жда-а-ть воз-ле вхо-да не-пре-станно…»
    — Это точно, ждать нельзя, ждать бесполезно, надо действовать!
    «Золота, серебра тусклый свет…»
    — Это точно, золотишка у них навалом, и деньжат тоже.
    «Может быть, выхода вовсе нет…»
    — Как нет? Не шути так, Настюха!
    «Но пока есть еще время, я должна протянуть путь…»
    — Ну, давай-же, протягивай, кидай свою нить!
    «Дам я нить тебе в руки…»
    — Ну, опять заладила одно и то же по второму кругу, — начиная шутливо злиться, не уставала комментировать девушка.
    Песня уже подходила к концу, когда певица решилась, наконец, сказать что-то новое: «За-вя-жи два конца узлом на память, мо-жет быть, нить твоя прочнее станет, крепче станет».
    — Ну, это уже другое дело. Это дельный совет, только как его понять? — что-то подсказывало ей, что в этих словах есть отгадка, что не случайно она их услышала именно сейчас, что надо только правильно понять эту «рекомендацию» про два конца.
    Продолжение радиопрограммы Лену уже не интересовало — она прицепилась к этим последним словам песни. Но информации было недостаточно, и тогда её осенило: надо обратиться к смыслу имени певицы. Она хорошо помнила, что ее звали Настей, но вот что означает это имя? Лена бросилась к книжному шкафу, стала вытаскивать и небрежно бросать на пол книги, приговаривая про себя: «Ну, где же эта книга? Такая маленькая, синенькая… Она же была здесь… А, вот она! Ура! Сейчас все будет понятно…» — и девушка воодушевленно принялась листать книгу, за которую в этот момент — если бы она не нашлась, — не задумываясь, расплатилась бы не только деньгами, но и своим телом.
    «Так… вот… Анастасия — значит, воскресшая, воскрешенная… Да, и фамилия у той девицы, которую поздравляли, кажется, была тоже из этой оперы… Да, вспомнила, Анастасия Воскресенская… Что ж, теперь все понятно, все сходится… Два конца связать узлом и воскреснуть!»
    Лена довольно потирала руки, хваля себя за настойчивость и смекалку, но более всего за свой ум: «Ай, да Ленка, ай, да молодец!»
    Снова зазвонил телефон.
    — Да, слушаю! — не скрывая своей радости, чуть-ли не кричала в трубку торжествующая, предвкушающая победу, юная барышня.
    — Лен, ну, как, посмотрела!? — это снова был Андрей.
    — Посмотрела! Спасибо, что позвонил! — продолжая ликовать, отвечала Кострова-младшая.
    — Ну, и что скажешь!? — допытывался Андрей.
    — А что я должна говорить? Ты же знаешь, мы с ними как Монтекки с Капулетти. Так что по большому счету мне все равно! — успокаиваясь и стараясь скрыть ликование, переходила на равнодушный тон Елена.
    — Понимаю тебя. Значит, на похороны не пойдешь?
    — Еще чего? Что я там забыла?… И никто пока не звал, а даже если и позовут, то не пойду. Они мне — чужие люди. Понимаешь, чу-жи-е!!!
    — Ладно. А какие планы на сегодня?
    — Да пока никаких. Предки в сад уехали ковыряться…
    — Слушай, давай сгоняем на Жуки. Мне батя ключи оставил от тачки.
    — А тачку оставил?
    — Да, конечно. Ну, что поедем? Погода — класс, и водичка уже теплая — вчера Михась ездил, рассказывал.
    — Нет, ты знаешь, не могу. Голова что-то, и эти дела у меня начались, — схитрила девушка, которой в этот ответственный момент не столько хотелось побыть наедине с собой, сколько не хотелось встречаться со своим парнем, имевшим привычку отвлекать её пустыми разговорами.
    — Ты имеешь в виду «месячные»? — удивленно продолжал собеседник. — Не рано ли?
    — Не, в самый раз. Сегодня вот только начались, — продолжала привычно врать юная «хищница».
    Однако терять парня она не собиралась — все же он был потрясающим любовником, хоть и немного ограниченным и простоватым, а потому, чтобы его не оттолкнуть, примирительно предложила:
    — Андрюш, давай вечерком встретимся, часиков в девять. Мои будут в саду, так что приезжай ко мне. Идет?
    — А как же «эти дела»?
    — Ну, это же мои «дела», не твои. Могу я хоть раз в месяц подарить любимому мужчине «незабываемую ночь орального секса». Или ты откажешь мне в этом маленьком счастье?
    — Аленка, ты — супер! Конечно, приеду.
    — Только не пей много, если поедешь на пляж с ребятами, ладно?
    — Хорошо, не буду, радость моя.
    — Обещаешь?
    — Ну, конечно. Я же за рулем!
    — Ладно, до вечера, любимый!
    — До вечера, котенок мой!
    «Уф, наконец-то можно снова подумать. Нет, что-то мне не думается в такой духоте», — увещевала себя начинающая авантюристка, подсознательно мечтавшая о лаврах Великого Комбинатора.
    Время подходило к астрономическому полудню, а это означало, что скоро тепло, обильно отданное солнцем бетонным стенам и черной крыше хрущевской пятиэтажки, через час-другой начнет заполнять внутреннее пространство комнат, и будет уже не до выстраивания схем и продумывания действий — мозги начнут плавиться от духоты и жары. Прекрасно это понимая, Лена, не долго думая, собрала свою пляжную сумку, побросав в нее только самое необходимое — подстилку-полотенце, бутылку воды, расческу, запасные трусики, быстренько натянула на себя свое любимое «подсолнуховое» бикини, как ей казалось, наиболее полно выражавшее её двустороннюю — солнечно-жаркую и в то же время темно-таинственную — натуру, надела темные очки, кремовую соломенную шляпу и купленное лишь на прошлой неделе обтягивающее короткое белое платье без рукавов, усыпанное красно-алыми розами…
    Через десять минут она уже сидела на переднем сиденье старенькой «копейки», которая везла её к вожделенной глади водохранилища, сулившей прохладу и новые впечатления. Седовласый пенсионер, с удовольствием согласившийся подвезти миловидную особу, призывно махавшую рукой на перекрестке, радостно рассказывал ей о своем холостом сыне, уже «дослужившемся до должности начальника цеха, и это в каких-то 36 лет». Лена, понимая, что «бесплатный сыр бывает только в мышеловке», играла роль внимательной слушательницы, через равные интервалы времени поддакивая деду: «Да что вы говорите!… Никогда бы не подумала!… Как интересно!…» А про себя зачем-то считала, сколько раз в течение получасового вояжа пенсионер посмотрит на её оголенные коленки… Получилось тринадцать… «Это к счастью, — подумала она, выходя из машины. — А все же он славный, этот дед. Жаль, что у меня не было ни одного дедушки. Может быть, тогда я была бы добрее, человечнее!» И в это мгновение ей захотелось отблагодарить этого старичка-шофера, который бесплатно её вёз на своей «тарахтелке», стараясь в меру своих знаний и опыта развлечь беседой, аккуратно объехать все выбоины. Она обошла машину, подошла к водителю, который заботливо протирал от пыли лобовое стекло своего «стального друга» и, нежно улыбаясь и глядя сияющими очами прямо в удивленные глаза пенсионера, предложила: «Можно я вас поцелую?»…

Глава 6. Обещание

    «Разве может быть зрелище красивее и прекраснее этого? Если рай есть, то он должен непременно включать в себя и березовую рощу, и это небо, и солнце! В нем не должно быть серых туч, не должно быть затяжных дождей, не должно быть ни зимы, ни слякотной ранней весны и поздней туманной осени, а только вечное ясное лето», — таковы были первые мысли Кострова по возвращению «оттуда», где ему было так легко и беззаботно, но откуда он не вынес ни единого воспоминания, ни одного образа, никакого значимого чувства. Распластавшись под позолоченной солнцем, издающей едва слышный шепот, ветрено дрожащей на фоне небесной лазури изумрудной листвой берез, Сергей медленно-постепенно начинал припоминать события сегодняшнего утра, попутно возвращая себе ощущение собственного тела. Сначала вспомнил про морг, затем про «черный газон», про аварию, одновременно осознавая, что лежит он на мягкой травке, что под голову у него подложено что-то твердое и прямоугольное… Наконец, припомнил и свое сновидение… «Боже, ведь там было такое же небо, такая же листва и ещё были… девушки», — и в этот самый момент, когда он представил себе, как обнимал свою ненаглядную незнакомку-Аниму, его рука, та самая левая рука, внезапно почувствовала, что не одинока, что не лежит свободно на земле, откинувшись в сторону как её напарница, а греется в плену чьей-то теплой и мягкой ладони, как бы под её защитой…
    Сергей закрыл глаза и постарался сосредоточиться на ощущении чужого, но приятного тепла… Через несколько секунд он понял, что это, скорей всего, чья-то ладонь, и ладонь узкая, легкая, по-видимому, женская, что она не просто равнодушно лежит на границе его кисти и запястья, а через равные полусекундные интервалы времени то слегка сжимает, то вновь отпускает его руку… «Вот бы и в Раю было бы то же самое — женское тепло, ласка, нега», — думал он, наслаждаясь и совсем не собираясь открывать глаза, не говоря уж о том, чтобы что-то сказать или пошевелиться…
    — Ну, как он, живой? — раздался твердый мужской голос откуда-то сзади, со стороны, противоположной той, куда были вытянуты ноги юноши.
    — Так точно, Дмитрий Николаевич! Живой! Пульс ровный, стабильный, — отозвался совсем рядом звонкий и молодой девичий голосок.
    Костров мгновенно оценил, что голосок ему нравится, что принадлежит он юной особе, и что даже если она и не слишком хороша собой, то за одно только право наслаждаться её голосом он согласился бы отдать… но он так и не назначил цену, решив подумать об этом после…
    — А чего же тогда лежит? Спит что ли? — требовательно допытывался мужской голос, приближавшийся все ближе и уже начинавший раздражать Сергея.
    — Без сознания, товарищ полковник, — отвечал женский голосок.
    — Так что же ты сидишь, Копылова? Давай, реанимируй больного!
    — Есть, товарищ начмед! Какой способ первой помощи прикажете избрать? — потихоньку проникаясь смехом, весело отвечала медсестра.
    — Тебе лишь бы шутить, Копылова, лишь бы не идти на процедуры! Давай-ка, быстренько приводи парня в чувство, а то товарищу полковнику надо ехать, и вперед на свое рабочее место!
    — Есть, товарищ полковник! Разрешите начать?
    — Копылова, не зли меня! — усиливаясь и сердясь, но оставаясь наполовину еще несерьезным, требовал голос «начмеда». — А то накажу, ей-Богу накажу! Вот лишу тебя квартальной премии, тогда попляшешь у меня…
    — Не лишите, Дмитрий Николаевич!
    — Это почему же не лишу?
    — Потому что я… просто… ну, просто потому, что я вам… что вы… вы в меня влюблены! — наконец-то, собрав свою отвагу, уже вполне серьезно, но по-прежнему игриво и с заметным облегчением выдохнула девушка.
    — Ну, Светлана… — только и нашелся, что ответить, ответить с каким-то оттенком грусти и налетом безысходности, «начмед».
    Больше мужской голос уже не раздавался — видимо, махнув рукой на независимую подчиненную, Сенцов отправился по своим делам. Девушка же, удовлетворившись собственной смелостью, приступила к реанимации — под самым своим носом Костров почувствовал мерзкий аромат нашатыря, всегда возрождавший в его памяти образы советских общественных туалетов.
    Притворяться дальше не было смысла, да и Сергею уже захотелось увидеть свою заботливую спасительницу. Открывая глаза и одновременно приподнимая голову, он уже готовил себя к самому худшему — к тому, что девушка окажется не такой, не соответствующей ожидаемому образу «прекрасной незнакомки». Стоит ли говорить, что увиденное повергло Кострова в шок совсем иного рода: прямо ему в лицо — а казалось, что прямо в самое сердце, — улыбались озорные сине-голубые глаза, светившиеся чистой небесной лазурью, глаза, прекраснее которых он никогда не видел, и уж тем более не видел так близко — в каких-то 20–30 сантиметрах от себя.
    — Ну, вот и ладненько! — задорно проронила девушка. — Как голова? Болит? Кружится?
    — Да, нет, все в порядке, — сонно отвечал Костров, стараясь всеми силами погасить нарастающее волнение, чреватое разукрашиванием физиономии во все оттенки розового и красного цветов.
    — Ну, как вы? Идти можете?
    — Не знаю, наверное… Но в ногах какая-то слабость, — схитрил Сергей. — Можно я еще пару минут посижу, а?
    — Конечно, конечно. Сидите хоть все десять.
    — Скажите, а я долго был без сознания? — вымолвил он после некоторой паузы, во время которой старался совладать с накатывающим волнением.
    — Полагаю, что не больше четверти часа. Скажите «спасибо» вашему полковнику, который вас вовремя подхватил, а то бы ударились головой о каменный пол, тогда бы уж точно лежали не минуты, а часы, — снова начиная улыбаться, разговорилась медсестра.
    Она сидела прямо на траве, на левом бедре, кокетливо подогнув под себя ноги, стыдливо пряча голени и щиколотки, но невольно выставляя на показ колени. Её левая рука опиралась о землю так, что его ноги оказались как раз между рукой девушки и её бедрами, а правой рукой она то и дело поправляла подол халата, тщетно стараясь свести к минимуму площадь оголенных ног, видимых собеседнику. Благодаря такой позе, скрывавшей большую часть достоинств фигуры, Сергей не смог еще понять, насколько же хорошо обустроила природа тело девушки. Если бы он мог увидеть её, например, в купальнике или хотя бы в том наряде, в каком она пришла сегодня на работу — в короткой юбке и откровенной маечке, — то вряд ли бы он осмелился произнести те слова, что произнес далее. Не осмелился просто потому, что сразу понял бы, что эта девушка слишком хороша для него, обычного парня со среднестатистической внешностью.
    Но сейчас, без косметики, с поджатыми ногами, склоненным вбок и изогнутым туловищем, запеленутым в белый халат, к тому же еще и застегнутый на все пуговицы, она показалась ему не то чтобы ровней, нет, а хоть и красивой, но все же какой-то своей, близкой, родной и простой, в общем, обычной девушкой, быть может, даже доступной, способной в перспективе стать если и не женой, то хотя бы сердечным другом. А потому вместо того, чтобы тихо-молча сказать себе, что эта птица не его полета, и побыстрее с ней распрощаться и о ней забыть, Сергей, удивляясь своей наглости и спокойно-уверенной интонации речи, спросил:
    — А можно узнать, как вас зовут?
    Не ожидая подвоха, девушка спокойно ответила:
    — Светлана. А вас?
    — Очень приятно. А меня Сергеем, — готовясь к решительному заявлению, тоже довольно мирно отвечал «больной».
    — Мне тоже приятно.
    — Светлана, вы очень красивы… — глядя прямо в глаза собеседнице, продолжал свой «затяжной» пасьянс Костров.
    — Спасибо, я знаю.
    — Знаете… Выходите за меня… замуж! — наконец-то огорошил девушку, делая особый акцент на последнем слове, позабывший всю прежнюю робость молодой человек. — Только, пожалуйста, не говорите сразу «нет». Ведь вы меня совсем не знаете. Пусть я не красавец, но, поверьте, я буду хорошим мужем, окружу вас заботой, вниманием, лаской. В общем, дайте мне шанс, прошу вас. Поверьте, это не шутка, это серьезно!
    Светлана почему-то и не сомневалась, что парень не шутит. Работая в госпитале, встречаясь ежедневно с десятками молодых солдат и офицеров, ей, конечно, не впервой приходилось слышать такие предложения, пожалуй, что намного чаще, чем мог себе представить наш герой, и хотя в большинстве из них присутствовала то безнадежная уверенность в отказе, то явно ощутимый налет провокационной игры, среди них были и вполне серьезные. Но сама она ни одно из них не принимала всерьез, а потому всегда весело отшучивалась, давая один ответ нелепее другого по одной и той же схеме: «Ну, конечно, сейчас сбегаю только за паспортом…» или «Да нет проблем, только вот поставлю тебе клизмочку, и поженимся».
    Но сейчас ей шутить подобным образом не хотелось. Каким-то шестым чувством она понимала, что этот симпатичный молодой человек и в самом деле будет её любить, будет заботиться, станет хорошим мужем и примерным отцом и, будь она свободна, то скорей всего, даже почти наверняка, она дала ему шанс и позволила поухаживать за собой.
    В эти секунды, пока она обдумывала ответ, Светлана поняла, что сердце её не обмануло, что она поступила вполне правильно, ослушавшись менее получаса назад своего начальника, и вместо того, чтобы пойти в процедурный кабинет, схоронилась за углом административного корпуса, чтобы дождаться выхода гостей и, все так же таясь, на почтительном расстоянии следовать за ними. А значит и все, что было потом — обморок, «вынос тела», её «случайное» появление, «реанимация», и, наконец, предложение замужества — все это было не случайно, все это было уже записано на скрижалях бытия, а потому сейчас, в эти секунды, ей надо принять единственное правильное решение, ей нельзя ошибиться, ибо, как говаривал её покойный отец, «судьба в одну и ту же дверь не стучится дважды».
    Но что же ей сказать, точнее, как сказать ему правду — а утаивать информацию и уж тем более врать было не в её правилах (конечно, как и все цивилизованные люди, она регулярно лгала, но все это было вранье по мелочам, от которого она никакой ощутимой выгоды не получала, а потому и враньем не считала), — но сказать так, чтобы не оттолкнуть, не потерять, не причинить боль. Сказать просто, что она «другому отдана и любит своего мужа» — означало оттолкнуть и потерять навсегда этого человека. Но именно в этом и заключалась правда! Но её нельзя было подать так вот прямо, что называется в лоб! А солгать она не могла, нет, могла, конечно, но не хотела, чувствуя, что так будет еще хуже.
    Решение было близко, но растягивать паузу далее было уже нельзя — к тому же у Сергея на глазах стали наворачиваться слезы…
    — Сережа, спасибо вам, — старалась она выиграть время, а потому говорила медленно, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово. — Ваше предложение мне лестно, и я не говорю «нет»… как вы и просили. Но вы правы, я действительно не знаю вас, а вы не знаете меня… Например, вы не знаете, что я… замужем, что мой муж, так же, как и вы, офицер, и что он мне… дорог, очень дорог. Но вы мне тоже нужны! Я уверена, что наша встреча не случайна и имеет большое значение для нас обоих. Поэтому давай попробуем для начала стать друзьями, а там будет видно…
    «Что же я говорю, как же он меня поймет, — то и дело повторяла себе Светлана, — если решит, что мне он нужен как банальный любовник или, еще хуже, что мне нужно его богатство, то всё пропало. Что же ещё добавить, что же еще сказать, чтобы он понял?» Но больше ничего в голову не приходило, поэтому она решила, что и сказанного достаточно, а в остальном можно положиться на судьбу…
    Сергей, разумеется, не ожидал такого скоропостижного обнадеживающего и доброжелательного ответа со стороны девушки, которую видел впервые, обладавшей, к тому же, такими очаровательными глазами, мягкими чертами лица, аккуратным носиком и золотистой челкой. От нежданной радости в голове его все перепуталось, и он нашел лишь одно слово благодарности: «Спасибо!»
    Девушка помогла ему подняться, подарив тем самым еще несколько секунд счастья, пусть мимолетных, эфемерных, но все же радостных мгновений телесной близости, когда её ладонь снова оказалась в его руке, но теперь уже иначе — не легко-поверхностно, а полнокровно, сильно, уверенно. После этого ему жгуче захотелось её обнять, и он, обнадеженный обещанием дружбы, несомненно решился бы на это, но мгновением раньше к своему несчастью заметил приближающийся силуэт Свешникова — тот был уже близко, всего в каких-то пятидесяти метрах. А это означало только одно — ему пора ехать, пора расставаться — к счастью, не навсегда — расставаться с той, которая за несколько минут стала дорогой и близкой…
    Прощаясь, они обменялись взглядами, полными безмолвной радости — слова казались обоим уже излишними. Потрясенный неожиданно свалившимся счастьем, очарованный, окрыленный, Костров так и не разглядел, насколько все же красива была телом девушка, как стройны её ноги, как грациозны движения — все это казалось уже неважным на фоне её теплого ответа-обещания. И уж тем более не заметил он и такой мелочи, как то, что на кончинах её перламутровых ножек красовались не лакированные туфельки, не ажурные босоножки, подобающие одной из самых красивых девушек города, а серые больничные ободранные тапки, в которых даже непритязательная и скромная Золушка постеснялась бы показаться на людях…

Глава 7. Новый Аваллон

    Как известно всякому продвинутому читателю, мало-мальски интересующемуся историей нашего Отечества, в конце 80-х годов на Южном Урале, на мысу между реками Утяганка и Караганка был обнаружен древний город, названный Аркаимом. Сначала правильную круговую форму его очертаний зафиксировал космический спутник, а затем за дело взялись археологи Челябинского университета. Им пришлось не только кропотливо и аккуратно раскапывать останки древнего поселения, но и бороться за прекращение строительства плотины, в результате которого в сухой южно-уральской степи должно было образоваться нешуточных размеров «рукотворное море» для орошения полей местных сельхозпредприятий. Поддержанные общественностью, уральской наукой и интеллигенцией, архелоги одержали уверенную победу. При этом они волей-неволей были вынуждены обосновывать, что в спасении нуждается не какая-то заурядная деревушка, а уникальный памятник мировой культуры — столица великой Гардарики, «Страны городов», существовавшей более трех с половиной тысяч лет назад и отличавшейся высоким уровнем развития ремесла, прежде всего, кузнечного дела, глубокими астрономическими познаниями и многими другими уникальными достоинствами. Но главное, что Аркаим признавался — ни много, ни мало — прародиной всех индоевропейцев, которые отсюда, из зауральских степей, расселились по всей Евразии, дав начало великим культурам Древней Индии, Китая, Персии, ну, и, конечно же, Древней Руси.
    Преувеличили археологи историческое значение Аркаима или нет — судить не нам, а будущим поколениям. Но то, что они подняли во всем Приуралье и Сибири волну интереса к далекому прошлому, пробудили у людей потребность в понимании собственных корней и желание эти корни «раскопать» — это никакому сомнению не поддается.
    Когда же эта волна докатилась до Святогорска, а случилось это, разумеется, очень быстро, то на вершину её гребня поспешил вскарабкаться до того никому не ведомый местный ученый Игорь Александрович Астров. Будучи рядовым преподавателем кафедры истории Святогорского пединститута, по выходным подрабатывавшим экскурсоводом в городском краеведческом музее, Игорь Александрович до начала 90-х в науке ничем особенным не отметился, и не особенным, пожалуй, тоже. Он относился к когорте тех многочисленных специалистов, которые десятилетиями «работают» над диссертациями, называя их «делом всей своей жизни», но так и не могут выйти на защиту из-за «исключительно объективных причин», связанных с «необходимостью проведения дополнительных исследований и включения в рамки анализа недавно появившихся фактов и новых научных открытий первостепенного значения». Такие горе-ученые, правда, нередко бывают прекрасными педагогами, эрудированными и широко образованными специалистами, любимчиками студентов, поэтому без них жизнь наших вузов стала бы намного более серой, более невзрачной. Для своих же начальников и близких они, увы и ах, остаются обычно большой проблемой. Первым они портят показатели по «уровню остепененности вуза», измеряемому процентом кандидатов и докторов наук к общему числу преподавателей, а вторым — и это ужаснее всего, — портят жизнь, особенно своим женам, поскольку таких горе-ученых, разумеется, много больше среди мужчин, чем среди представительниц прекрасного пола. Может, конечно, и не больше, и наверняка не больше, просто женщинам общество склонно прощать неудачи в карьере, а мужчинам — увы, нет.
    Вот и Татьяна Петровна Астрова, жена краеведа, будучи плоть от плоти нашего, тогда еще советского общества, не простила своему мужу неорганизованности, лени, слабости, породивших в семье безденежье и ощущение жизненного тупика. Не простила и, громко хлопнув дверью, ушла, забрав с собой 9-летнюю дочь. Случилось это еще на закате застоя, в середине 80-х. Игорь Александрович же спокойненько, как ни в чем не бывало, продолжал учительствовать в вузе, не оставляя надежды обзавестись новой «подругой жизни», считая, что «встретить идеал в этом мире хоть и сложно, но возможно». Завкафедрой и проректор по науке уже давно поняли бесполезность напоминаний о необходимости представления диссертации, а потому давно оставили горе-ученого в покое. Так бы, наверное, и докатилась его жизнь до бесславного финала, если бы…
    Если бы не Аркаим и поднятая вокруг него шумиха! Археологическая волна не то что обрызгала или облила, а прямо-таки обожгла Игоря Александровича, затронув какие-то неведомые струны русской души. Он вдруг «загорелся», внезапно очнулся от спячки, вышел из долгого анабиоза и задался целью «дать наш святогорский ответ» соседнему Челябинску. «Негоже, — говорил он себе и студентам, — чтобы город с таким славным именем, именем великого русского богатыря, перед которым даже Илья Муромец был меньше муравьишки, отдал первенство прародины славян какому-то Челябинску!» Может, эти разговоры так и остались бы разговорами, эмоциональными, но бесплодными беседами, если бы…
    Если бы не случилось Игорю Александровичу влюбиться в одну из своих студенток, которая — вот незадача! — ответила ему взаимностью. Может, все было как раз наоборот, и первой проявила инициативу сама студентка, очаровательная Лада Симакина, оказавшаяся под гипнотическим воздействием рассказов о «славном ведическом прошлом русичей». Но так или иначе, между ними вспыхнула любовь, и не просто вспыхнула, а внезапно выскочила перед ними как выскакивает перед обескураженной жертвой в темном переулке матерый убийца. А любовь, как известно, движет не только людьми, но даже целыми народами, и даже, как считал Данте, Солнцем, планетами и другими светилами.
    Таким образом, обретя в лице юной симпатичной девы столь долго ожидаемую музу, свою «божественную Клио», как любил говаривать сам историк, он наконец-то отправился на поиски новой исторической сенсации, но в одиночку провернуть столь масштабное дело было сложно, а потому Астров пришел к ректору с инициативой — организовать при факультете «кружок по изучению отечественных языческих традиций» и вызвался сам его возглавить. Поскольку денег он не потребовал, то ректор тут же согласился, дав педагогу полный карт-бланш.
    И сенсация появилась! Не прошло и полугода после создания кружка, как в местных газетах одна за другой, с недельными интервалами, стали появляться статьи нашего краеведа с размашистыми заголовками: «Так где же находилась древняя столица ариев?», «Святогор похоронен в нашем городе!?», «Уральский Грааль рядом с нами!?», «Святогор и король Артур были братьями!?», «Алтын-камень, Святогорский Аваллон и эликсир бессмертия» и т. п. Не прошло и месяца после первой статьи, как «святогорским чудом» заинтересовались тележурналисты, и Игорь Александрович в мгновение ока стал «телезвездой» местного масштаба. Ему предложили даже вести специальную еженедельную телепередачу, посвященную истории родного края, и он, разумеется, согласился.
    Всё описанное случилось еще на излете перестройки, в 1990 году. К середине же 90-х большинство жителей и думать забыли о сенсации, актуальными стали другие проблемы: заплатят ли зарплату, выплатят ли пенсии, очнутся ли от спячки оборонные заводы, где купить еду подешевле, как собрать ребенка в первый класс и т. п. Но Игорь Александрович продолжал «возделывать свое поле»: он по-прежнему преподавал, проводил экскурсии в музее, вел передачу по местному телевидению, выходившую в эфир, правда, теперь только раз в месяц. Лада Симакина стала его женой и родила ему еще одну дочку, а местные жители избрали его в городскую думу, где он успешно совмещал «приятное с полезным», т. е. решение городских проблем с обеспечением собственного материального благосостояния. В университет он уже четвертый год ездил не на трамвае, а на собственном авто последней, 99-й модели, носившей то же имя, что и счастливая супруга, а свою малогабаритную «полуторку» после рождения ребенка обменял на приличную «трешку-брежневку» в «экологически благоприятном районе города». Коллеги больше не считали его неудачником, а, напротив, втайне завидовали, сетуя на несправедливость судьбы.
    И все же, несмотря на три работы, журналистскую и депутатскую деятельность, Астров наибольшее удовлетворение получал от неформального общения с молодежью в рамках своего родного «языческого кружка». Последний уже отпочковался от университета, перебазировавшись в один из кабинетов городской думы, расширил число своих членов до полутора сотен горожан в возрасте от 15 до 60 лет, и стал именоваться уже не «кружком», а общественной организацией «Новый Аваллон» со своим уставом, банковскими реквизитами и одноименным, недавно созданным, благотворительным фондом.
    Здесь нам следует разъяснить читателю, почему же организация получила такое красивое, поэтическое название. Согласно кельтским преданиям, Аваллон — это мифический «остров блаженных», располагавшийся, по одним версиям, среди озер, окруженный болотами и непроходимыми топями, по другим — находящийся в море, к Западу от Англии, между Ирландией и Британией. Там нет времени, царят изобилие и молодость. Попавших туда путешественников встречают прекрасные женщины и угощают их яблоками, дарующими бессмертие. Поэтому эту дивную землю также именуют «островом женщин» и «островом яблок».
    Легендарный король Артур, правивший Англией около тысячи лет назад, получив смертельные ранения на поле боя, отправился на этот остров, где залечил раны и, возможно, до сих пор спит, ожидая часа, когда Англия вновь призовет его. В Британии до сих пор чтят могилу короля Артура в Гластонбери, расположенную в глубине высокого холма, вершина которого украшена белым обелиском. Некогда этот холм окружали болота и глубокие озера, поэтому некоторые историки отождествляют его с Аваллоном.
    Какое же отношение вся эта заморская легенда имеет к провинциальному зауральскому Святогорску? Оказывается, самое непосредственное! Наш талантливый краевед Астров, с детства очарованный жизнью и подвигами рыцарей Круглого стола, в своих публикациях и передачах убедительно показал, что все эти бриттско-кельтские легенды, конечно же, имеют более ранние и глубокие истоки. По его мнению, они являются лишь позднейшей версией исходного архетипического сюжета, много тысяч лет назад впервые появившегося в праславянских Ведах. На Руси этот остров назывался Буяном и ему приписывались те же самые волшебные свойства, что и Аваллону. А в самих Ведах, то есть в первоисточнике, речь идет об Алатырь-острове, расположенном в неведомом Северном море. В то же время Алатырь — это и название святой горы, а также и священного камня, который является средоточием сакрального знания, жертвенником богу-Вышню. Когда праславянский бог Сварог ударял молотом по камню, из него рождались другие боги, прозванные Сварожичами, среди них и огненный бог Семаргл, и бог ветра Стрибог, и громовержец Перун, и Макошь, прядущая нити судьбы.
    Игорь Александрович вполне справедливо доказывал, что Алатырь и Аваллон — это одно и то же имя, только второе более позднее. Об этом говорит и тот факт, что в древнеарийских мифах Алатырь также считался «островом яблок», и произраставшие там золотистые плоды также даровали людям бессмертие и вечное блаженство.
    Но где же искать этот остров, являющийся в то же время и горой, и камнем, и вообще средоточием мира? Ну, конечно же, не в Англии, а у нас, в России. Однако Астров не соглашался с версиями о том, что Алатырь-гора — это либо Эльбрус, либо гора Белуха на Алтае, и даже высочайшие вершины Урала — Ямантау и Конжаковский Камень — он считал «маловероятными претендентами на роль мирового престола». По его убеждению, святая гора не должна быть столь яркой, столь высокой, доступной всеобщему обозрению и паломничеству. Будучи духовным средоточием мира, она не должна обладать внушительными физическими параметрами. Напротив, ей более пристало быть невзрачной, незаметной, чтобы не могли отыскать её люди алчные, злые, жестокие. Возможно, как и легендарный град-Китеж, она видима лишь праведникам.
    «Но почему, — спрашивал далее историк в своих статьях и телепрограммах, — наш город называется Святогорском? Традиционно считалось, что именно в наших краях нашел упокоение богатырь Святогор. Однако в местных преданиях, сохраненных в архивах городского музея, упоминаются только легенды о том, что Святогор в наших краях родился, тогда как его гибель увязана с превращением богатыря в огромную гору, которой может быть только физически внушительная гора — ведь дух её уже покинул! И как настаивают ведические источники, эта гора, скорее всего, Арарат на Кавказе».
    «Но в нашем городе, — продолжал разъяснять Астров, — гор никаких-то и нет, все они много западнее, на Урале, следовательно, свое древнее название город мог получить только потому, что именно здесь родился Святогор. А раз имя дали ему при рождении, а не после подвигов, в которых он доказал свою силу и доблесть, то это означает, что родился он у Святой горы, Алатыря или Аваллона, которая тогда уже существовала».
    И гору эту Игорь Александрович, конечно же, обнаружил в черте родного города! Правда, оказалось, что большая её часть скрыта водой, и в настоящее время она представляет собой небольшой остров площадью чуть более половины гектара, находящийся у западного берега Жуковского водохранилища. Как тут было не вспомнить, что Алатырь-Аваллон — это и гора, и остров в одно и то же время!
    Появился этот остров, однако, не в незапамятные времена, а по историческим меркам совсем недавно, в середине 50-х годов, когда была возведена 15-метровая плотина Святогорской ГЭС, после чего воды речки Смородинки расползлись вширь, образовав солидное рукотворное озеро, названное Жуковским водохранилищем в память о затопленной деревне Жуковке. Но, по мнению Астрова, наши далекие предки, возможно, предвидели такой ход событий, либо, что более вероятно, во времена Великого Потопа этот холм также на некоторое время превратился в остров.
    Все бы ничего, но разогнавшийся ход историкографической мысли Астрова уже было не остановить, и он стал доказывать, что глубоко под землей, под самым центром этого холма-острова находится не только усыпальница великого князя Богумира, прародителя славян, от коего, согласно «Велесовой книге», пошел род «от Кия до князей киевских», но также именно здесь спрятана чаша настоящего Грааля, дарующая бессмертие. Английский же Грааль — всего лишь «копия, подделка, и не более того». Ведь именно Богумир, основавший «Страну городов» или Семиречье с центром в Аркаиме, не только получил от богов рецепт священной сурицы — напитка, возливаемого на алтарь в честь богов, но и узнал от своей матери Марены, богини смерти, рецепт вечной жизни. Мало того, последующими инкарнациями Богумира были другие легендарные герои — и Арий, правивший здесь же, в Семиречье, и Рус, прародитель славянского племени рось, и Бус Белояр, вождь антов. Последний жил уже в нашей эре, в IV веке, и после поражения своего войска был захвачен в плен и распят вождем готов Амалом Винитаром, однако на третий день воскрес и вознесся на небо. Соответственно, и Иисус Христос, также владевший тайной бессмертия, был одним из воплощений Богумира.
    И холм, ныне ставший островом, является аналогом рукотворного кургана в Предкавказье, насыпанном над могилой Буса. И поскольку Бус вознесся на небо, то при раскопках кавказского холма, состоявшихся еще в середине XIX-го века, костей скелета в могильнике не нашли. Значит, и в нашем святогорском холме никаких костей князя нет, а вот если что и есть, то это именно чаша Священного Грааля, в которой «непрестанно плещется кровь полубога-получеловека Богумира-Иисуса-Буса Спасителя, способная даровать каждому, испившему её, вечную жизнь». Впрочем, представлять её в виде золотой чаши, украшенной драгоценными камнями, скорей всего, неправомерно. Не случайно поэтому в знаменитом «Парсифале» Грааль предстает в образе камня, дарующего вечную молодость. Иными словами, Грааль может принять любой облик — и камня, и чаши, и чего угодно еще, так что узнать его совсем не просто. И в довершение своих рассуждений Астров напоминал читателям и слушателям, что только безгрешный, чистый сердцем человек может рассчитывать испить из этой чаши, и в назидание приводил историю несчастного рыцаря Ланцелота, которого Грааль «не подпустил к себе». Поэтому тот, кто стремится к Граалю с корыстными, чисто эгоистическими помыслами, непременно будет наказан — точно так же, как были наказаны крестоносцы, стремившиеся к Граалю в Палестину, в частности, лидер третьего крестового похода император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса, утонувший в реке. Даже детей, участников крестового похода 1212 года, Всевышний не пощадил: одних уморил в пути болезнями и голодом, а других руками работорговцев отправил на невольничьи рынки Средиземноморья.
    Неудивительно, что после всех своих статей и выступлений в эфире Астров сделался известным всему городу, а к острову, который сам Игорь Александрович предложил именовать Новым Аваллоном, потянулись паломники: начиная с членов астровского кружка, сторонников неоязыческих и других неортодоксальных культов и заканчивая любопытными экскурсантами и больными, мечтающими о чудесном исцелении. Частыми гостями на острове были и влюбленные парочки — с некоторых пор общественное мнение, возможно, с подачи кого-то из сотрудников кружка Астрова, утвердилось в мнении, что прикосновение к волшебному Алатырь-камню, найденному «экспедицией Астрова» в центре острова, сделает молодых людей неразлучными, а их брак счастливым и материально обеспеченным.
    Начиная с 1991 года, члены астровского кружка медленно, но последовательно обустраивали Новый Аваллон, выкорчевывая из его центральной части, где неглубоко под землей был обнаружен тяжелый черно-бурый валун метрового диаметра, заросли кустарника и крапивы. Вокруг камня, вынутого из земли и помещенного на небольшой постамент, насыпанный из привозной гальки, обустроили открытую площадку, служившую импровизированным капищем. А по его периметру, точно по кругу на расстоянии 12 метров от центра — в честь 12-ти знаков зодиака — рассадили деревья, считавшиеся святыми в ведической религии — березу, дуб, вишню, яблоню и даже два кипариса, привезенных из Абхазии. Последние, разумеется, росли в огромных кадках и выставлялись только на лето, ибо первые уральские морозцы уничтожили бы эти субтропические деревца. Все эти деревья должны были стать труднопреодолимым барьером для нечистой силы: разных злых демонов-дасуней, черных богов, жутких Горынычей, сынов Дыя и прочей нечисти. Таким образом, к середине 90-х годов центр острова был приведен почти в образцовый вид, даже песок вокруг «алтаря» насыпали, а вот его окраины остались в первозданном облике. Заросли кустарника и лютой крапивы по периферии Нового Аваллона должны были исполнять роль естественной преграды не только для ветра, но также «отпугивать» нежелательных посетителей: к центру острова вела всего лишь одна тропинка и найти её среди бурьяна и колючих веток мог только тот, кто уже раньше по ней проходил.
    Следует сказать, что к середине девяностых — времени, описываемом в нашем повествовании, — число желающих попасть на остров значительно поуменьшилось. Люди, озабоченные элементарным выживанием, все меньше стали надеяться на чудеса. Да и тот, кто хотел здесь побывать, уже давно побывал, а переправляться на катере через все водохранилище во второй-третий раз было и дороговато, и не имело особого смысла. К тому же, после критических выступлений некоторых авторитетных ученых, вера в целительные способности Алатырь-камня в местном населении стала постепенно подтаивать, тогда как скептицизм, удобренный негативным отношением к реставрации язычества со стороны возрождающейся Православной Церкви, напротив, укреплялся.
    И только члены «астровского братства» продолжали верить своему духовному наставнику и регулярно справляли на острове языческие праздники, во время которых водили хороводы, пели старинные песни, обращенные к Вышню и его множественным богам-ипостасям, в день весеннего равноденствия сжигали чучело Коляды, а на Купалу, в день летнего солнцестояния — соломенную «копию» Костромы. Сам же Астров все больше и больше проникался духом язычества, и с некоторого времени стал называть себя «побудком», т. е. великим волхвом, воплощением знаменитого волшебника Мерлина, а его организация мало-помалу превращалась в самую натуральную неоязыческую секту со строгим членством, жестким регламентом и обязательными правилами.
    Вот и этим летом «астровцы» собирались устроить очередное пышное празднование, посвященное дню рождения Купалы и Костромы, для чего потихоньку начали приводить остров в порядок. Но за несколько дней до праздника Новый Аваллон стал свидетелем удивительных событий, к рассказу о которых мы сейчас и переходим…

Глава 8. Наследница Ихтиандра

    Отправляясь на отдаленный и менее благоустроенный пляж, носивший в народе имя Студенческого (а почему он так назывался, вряд ли смог бы объяснить даже самый продвинутый святогорский краевед), Лена Кострова надеялась, прежде всего, избежать встречи с обманутым любовником Андреем, который со своими друганами всегда тусовался на многолюдном и обихоженном Центральном пляже. Последний был и больше по площади, и располагался ближе к центру города, отличался более чистым песком и гораздо интенсивнее обслуживался многочисленными торговцами пивом, чипсами, вяленой рыбой, раками и прочей снедью. Так что неудивительно, что Лена чаще отдыхала именно там. Но сегодня перспектива встретить кого-либо из своих друзей и знакомых ей была совсем не симпатична, напротив, ей хотелось побыть хотя бы в относительном уединении и покое, по-крайней мере, чтобы никто не доставал своими расспросами и бесцельной болтовней «ни о чем». Именно поэтому она и поспешила на неприхотливый Студенческий пляж, располагавшийся почти посередине дугообразного западного берега Жуковского водохранилища. Южнее были только несколько садовых товариществ, а затем вереницей тянулись еще реже посещаемые дикие пляжи, становившиеся в выходные дни местом пикников горожан, имевших собственные автомобили. Наконец, еще ближе к югу, точнее даже к юго-западу, водохранилище переходило в болотистое мелководье — вотчину рыболовов-любителей — и постепенно сходило на нет, точнее, вновь становилось речкой Смородинкой.
    Сегодняшняя суббота оказалась действительно жаркой. Уже в полдень солнце палило нещадно, а к двум часам разъярилось не на шутку, погнав даже тех, кто не любил водную стихию, поближе к прохладе водоема. Поэтому обычно полупустой Студенческий пляж сегодня тоже оказался напичкан людьми так, что нахождение свободного места отдыха — небольшого прямоугольника земли, на котором можно было бы расстелить подстилку и улечься, — представлялось нешуточной проблемой. Увидев многочисленность кишащей людской плоти, Лена почти уж забыла о своем хорошем настроении: последнее улетучилось, а вот плохое, наоборот, набирало обороты тем сильнее, чем ближе девушка приближалась к шумящему людскому муравейнику, запрудившему песочное побережье.
    Впрочем, как одна из самых продвинутых студенток экономического факультета, Кострова не могла не иметь запасного варианта на тот случай, если зона отдыха окажется перенаселенной. «Что же, значит, это судьба, — убеждала она саму себя. — Значит, придется вспомнить молодость и отправиться на ту сторону. Только вот как быть с вещами? Кому бы их оставить?» Но не успела Лена сделать и десяти шагов, лавируя между тесно уложенными телами, грибообразными пестрыми зонтиками и временно пустыми ковриками, чьи хозяева плескались в воде, как услышала звонкий девичий голос: «Ленка! Кострова! Иди к нам! У нас тут место для тебя есть! Давай быстрее!»
    Почти сразу наша «менада» поняла, что голос этот принадлежит стройной белокурой девице, махающей рукой в полусотне метров от нее, а девица эта не кто иная, как Аня Прохорова — хоть и не подруга, но приятельница-сокурсница по академии. «Ну, вот!… Всё один ко одному! И Анька вовремя подвернулась, будто её кто-то свыше послал, — удовлетворенно вразумляла себя Кострова. — Вот она и последит за вещами… Конечно, эта Анька не сахар и сразу начнет доставать своими душевными излияниями, наверняка будет грузить своими проблемами с парнями и предками, но все же она существо ответственное, так что можно ей доверить свое барахло!»
    Но сначала, конечно, надо было немного потерпеть, то есть прикинуться внимательно-заинтересованной, а еще лучше — заинтригованно-благодарной собеседницей-слушательницей, а потому через минуту Лена уже лежала рядом с Аней под защитой её желто-сине-красно-зеленого восьмилепесткового зонтика и слушала звонкое щебетание, повествовавшее о последних академических новостях. Впрочем, новостей особенных не было, если не считать, что одна студентка из параллельной группы на днях сделала аборт, забеременев, по-видимому, от одного из сокурсников, а другая забрала документы накануне первого экзамена по причине приобретения к концу третьего курса толстой пушистой вязанки из многочисленных «хвостов», пересдача каждого из которых обошлась бы ей в немаленькую для рядового святогорца сумму — 200 тысяч рублей.
    Заинтересованному читателю разъясняю, что девушки учились в первом и едва ли не единственном частном вузе Святогорска, точнее, это был филиал одного из московских вузов — Московской финансово-экономической академии. Само слово «московская», стоящее на первом месте, было неплохим «брендом» для далекой зауральской провинции и приманивало под крышу академии немалое число абитуриентов. Правда, став студентами, они узнавали довольно неприятные вещи, например, о том, что учиться они будут в здании обычной школы, в тех же классах с ободранными стенами и искаляканными партами, с которыми, как им казалось, уже навек распрощались, что преподавать им будут не московские профессора, а местные доценты и старшие преподаватели, а порой и рядовые школьные учителя, знающие свой предмет порой хуже тех, кого они учат, что занятия будут не каждый день как в обычном государственном вузе, а через день — именно так собственники образовательного учреждения экономили на зарплатах преподавателей. Наконец, студенту академии на первой же сессии предстояло узнать, что каждая пересдача будет стоить денег — за зачет надо будет отстегнуть 100 тысяч рублей, а за экзамен — все 200! Но не факт, что ты сдашь с первого раза, особенно если сдавать приходится старым девам или пожилым доцентам, которым вдруг пригрезилось, что «отл» по их нудной и, как правило, совершенно непрофильной дисциплине стоит целой ночи с юным телом приглянувшейся студентки… Одним словом, частный вуз не только обладал всеми недостатками государственного, но имел допольнительный набор собственных дефектов. Осознав всё это, студенты быстрехонько понимали, что их обманули, и многие норовили забрать документы уже после первой же сессии… Но деканы и их замы сначала уговаривали их учиться до лета, поскольку тогда они смогут получить справку о завершении первого курса, с которой им несложно будет устроиться в государственный вуз, но как только летняя сессия оставалась позади, то оказывалось, что справки о полученных оценках им никто давать не собирается, да и в государственных вузах их никто не ждет!
    В Святогорске ситуация осложнялась еще и тем, что ни в политехническом, ни в педагогическом институтах экономического факультета не было — его собирались открыть только следующей осенью, а потому перевестись, в сущности, было некуда, а ехать на учебу в соседние города-миллионеры — Екатеринбург, Челябинск, Омск — едва ли кто жаждал. Радовало лишь то, что стоимость обучения была относительно не высока — всего 2 миллиона рублей в год, так что покидали академию единицы, остальные же смирялись, постепенно привыкая к «гнусным порядкам», привязываясь к сокурсникам.
    Уже через пять минут «задушевного» трёпа с подругой Кострова поняла, что слушать ей уже ничего не хочется, через следующие пять выяснилось, что сокурсница её начинает раздражать и долго она так не выдержит. К счастью, оказалось, что Аня на пляже не одна, а с компанией бывших одноклассников, которые неподалеку под тенью берёз мирно пили пиво и играли в карты. Это означало, что отвязаться от подруги ей будет легче и та на нее не сильно обидится, но все же надо было как-то объяснить необходимость своего отбытия, найти подходящие доводы, мягкие слова и теплые интонации, чтобы сокурсница не обиделась, а, напротив, согласилась бы еще и за вещами присмотреть. Размышляя на эту тему, Лена вдруг услышала призывный голос, многократно усиленный мегафоном: «Дамы и Господа! Приглашаем Вас на часовую экскурсию по акватории Жуковского водохранилища с посещением острова Аваллон! К вашим услугам комфортабельный двенадцатиместный катер и опытный проводник-экскурсовод, который поведает последние новости об Уральском Граале и проведет вас по единственной потайной тропе к сердцу острова — живописному капищу и чудодейственному целительному Алатырь-камню! Цена тура — всего 50 тысяч рублей! Студентам — скидка десять процентов. Влюбленным парочкам — скидка двадцать процентов. А девушкам топлесс — внимание — скидка сто процентов, то есть их мы отвезем совершенно бесплатно! Торопитесь дамы! Торопитесь юноши составить компанию прекрасным наядам! Мы отплываем ровно в три часа. Граждане, не упустите свой шанс приобщиться к тайнам истории родного края!»
    Однако желающих прокатиться что-то не находилось, по-крайней мере, Лена не заметила, чтобы кто-то в округе проявлял энтузиазм по этому поводу. Сочтя это обстоятельство очередным благоприятным знаком, она внезапно прервала рассказ подруги о её «тупых и ограниченных предках» и серьезно-размеренно попросила:
    — Анечка! Мне нужна твоя помощь!
    — А в чем дело? Какая помощь? — немного заволновалась словоохотливая однокашница.
    — Ты меня очень обяжешь, Анюта! Это очень важно, но почему, объяснить сейчас не могу, но послезавтра на консультации расскажу обязательно, — продолжала мягко наступать Кострова.
    — Ленка, ну, скажи, чё надо-то, чего ты тянешь? — еще больше забеспокоилась Аня, опасаясь, что её сейчас начнут просить то ли одолжить приличную сумму денег, то ли содействия её отца — известного в городе онколога — в решении чьих-то проблем со здоровьем, а может сокурсница потребует и еще чего-то более неприятного, ещё более обременительно-накладного.
    Но наша героиня всё точно рассчитала: немного запугав свою собеседницу виртуальной «большой просьбой», она перешла к изложению реальной «маленькой просьбочки», в исполнении которой теперь не сомневалась, ведь её приятельница, узнав правду, наверняка облегченно вздохнет и радостно согласится помочь «по мелочи». А уж об обиде на то, что Лена её так скоро покидает, и речи быть не может…
    — Аня, это действительно очень важно для меня, — начала последний акт драматического разговора Кострова. — Понимаешь, мне надо на этот остров, прямо сейчас. Но только не спрашивай — зачем! Я послезавтра все объясню…
    — Но это так далеко… Тебе, может, денег на катер одолжить? Так нет проблем… — вступив на путь ложной догадки, уточнила Аня.
    — Да, нет. Мне не надо денег. Я вообще на катере не поеду! — отрезала Лена.
    — А на чем… поедешь? — удивляясь пуще прежнего, спросила обескураженная собеседница.
    — Аня, я так поплыву! Сама!
    — Но это больше двух километров!!! Ленка, ты что, утопиться хочешь???
    — Да нет, не переживай, Анечка, — стала успокаивать приятельницу Кострова. — Я уже плавала туда и не раз… Правда, не в этом году.
    — Ну, да, ты же у нас чемпионка области по плаванию… Извини, забыла.
    — Вот-вот, а кроме того еще кандидат в мастера спорта и кандидат — увы, уже давно бывший, — в юношескую сборную России. Так что беспокоиться нечего.
    — Надеюсь, ты меня с собой плыть не заставишь? — уже более веселым тоном проронила Прохорова.
    — Боже упаси, Анюта. Нет, конечно. Мне просто надо, чтобы ты за моими вещами проследила, пока я сплаваю туда и обратно. Ведь ты же здесь до вечера будешь?
    — Да, вроде бы. Вот и учебник с собой взяла по этому занудному финансовому праву. А ты долго там будешь? Неужели до вечера?
    — Да нет, что ты, я быстро. Полчаса туда, часок там отдохну, и полчаса обратно. В общем, через два, максимум через три часа буду уже здесь. Просто мне надо в тишине побыть, в одиночестве, но на лоне природы, понимаешь?
    — Стараюсь…
    — Ну, так что, согласна? — стала завершать разговор Кострова.
    — Согласна… А если ты через три часа не вернешься, что тогда делать?
    — Тогда выпей за упокой моей души! — весело пошутила последовательница Вакха-Бахуса.
    — Ну, а если серьезно. Мало ли что? Что делать-то? — стараясь перестраховаться и избежать ответственности, настаивала на ответе подруга.
    — Если не вернусь через три часа, тогда… тогда… — Кострова лихорадочно придумывала подходящий рецепт действий для нерешительной сокурсницы. — Тогда уложи всё в мою сумку: босоножки, полотенце, расческу, платье, шляпу, если, конечно, шляпа влезет, и забирай с собой — это будет тебе мой подарок! Прощальный…
    — Лен, ты серьёзно или все шутишь?
    — Да, вернусь я, не переживай, через три часа точно буду, даже раньше!
    — Обещаешь?
    — Обещаю! — твердым уверенным голосом дала последнюю гарантию «менада», уже ставшая немного раздражаться от несговорчивости приятельницы.

    Через две минуты Лена уже рассекала размашистым классическим кроллем прохладно-мягкую зеркальную поверхность водохранилища, подставляя сваливающемуся с зенитного трона солнцу свои струящиеся темно-русые волосы, мерно колеблющиеся и немного широковатые блестящие плечи, извивающуюся гибкую спину, мельтешащие пяточки и розовые подошвы ног… В эти счастливые мгновения, когда усталость была еще далеко, а радость осязания возбуждающих объятий воды еще новорожденно-свежей, девушка ощущала себя наследницей Ихтиандра, полуженщиной-полурыбой, неким дельфиноподобным созданием, в общем, властительницей водной стихии, супругой Посейдона, сестрой Нептуна, матерью Ахилла… Она сливалась с водой настолько, что в какие-то моменты забывала о своей телесности, забывала о том, что относится к сухопутным созданиям, что она не нереида, не наяда, и даже не русалка, а обычная девушка, которой природой изначально был презентован дар хорошо плавать, но стремительная спортивная карьера которой оборвалась шесть лет назад только потому, что она — так себе внушала девушка — не захотела лишиться красивой фигуры, не захотела ради денег и славы становиться мускулисто-широкоплечей, а предпочла остаться стройной, женственной и сексуальной.
    Доплыв в быстром темпе до середины водоема, Лена перевернулась и позволила себе несколько минут отдохнуть на спине, работая только ногами и медленно дрейфуя на запад. «Жаль, что никто меня сейчас не видит! — сочувствовала она то ли себе, то ли всему мужскому роду, лишенному возможности в данный момент лицезреть её почти нагую красоту. — А может кто-то все-таки видит, только я не вижу его? — пустилась философствовать юная наяда. — Может, язычники были правы, и солнце — не просто светило, а живое существо, наделенное душой и зрением?» И тут она незаметно для себя перешла с внутренней безмолвной речи на обычную, устно-разговорную, и тихо, почти шепотом, заговорила: «Эй, Гелиос, ты меня видишь али нет? Нравлюсь ли я тебе, Светоносец? Если нравлюсь, то дай знак? Хочешь меня? Если хочешь, то бери, я не против? Бери просто так…» Но небеса безмолствовали и никаких знаков, конечно, не посылали, а в радиусе километра, похоже, не было ни одной живой души, если не считать рыб и прочей водной живности…
    Перейдя на размеренный брасс, Лена через четверть часа завидела очертания острова, а спустя еще пять минут уже лежала на его мягкой траве, радуясь наконец-то обретенному покою и тишине… Но что-то подсказывало ей, какая-то то ли сила, то ли голос изнутри, что цель ещё не достигнута, что надо добраться до центра Аваллона, что надлежит прикоснуться к волшебному камню-алтарю, в магические свойства которого она верила слабо, но все же верила, пусть и краешком души, говорящим многим и многим из нас: «А вдруг?». Потайная тропинка сквозь заросли крапивы и колючего кустарника не была для нее секретом — еще три года назад она побывала на экскурсии, а память у нее была отменная, особенно память образная. Да и после того девушка еще дважды посещала капище — последний раз прошлогодним августом вместе с Андреем, а предпоследний… впрочем, это было так давно, что и вспоминать не хочется… А теперь ей предстояло пойти туда в полном одиночестве… Правда, может нагрянуть катер с туристами, если, конечно, желающих наберется достаточно, в чем девушка очень сомневалась…
    Едва ступив на вожделенную тропку, Лена сразу осознала, что в отличие от прошлых посещений, она слишком обнажена, почти ничем не защищена от иглистых веток кустарников и жалящих щупалец местной крапивы, внешне совсем не похожей на обычную, но вдвое более жгучей и кусачей. Если год назад впереди шёл Андрюша, прокладывавший своим мощным торсом, словно ледоколом, дорогу к сердцу Аваллона, то сегодня девушке приходилось рассчитывать только на себя — собственным телом таранить заросли, попеременно прикрывая руками то чувствительный живот, то нежную кожу лица. На каждом шагу Лена все сильнее ругалась, начиная уже немного жалеть о своей внезапно проснувшейся жажде приключений. Однако отступать было не в её правилах, вообще любое отступление было противно всей её целеустремленной натуре, потому сквозь боль укусов и царапин, не взирая на колючки и шипы, Лена медленно, но верно продвигалась вперед.
    В довершение всех мытарств наша прелестная наяда наступила своей нежной ступней на что-то очень тонкое и острое, но взвизгнув — скорее от неожиданности, чем от боли — и от души во весь голос обматерив некое совершенно абстрактное, безличное и непредставимое существо, все же нашла в себе силы и мужество завершить путь, пусть и прихрамывая словно раненая лань. И хотя расстояние от внешней до внутренней границы зарослей едва ли было больше пятнадцати метров, выйдя к капищу, Лена нашла свое тело в весьма плачевном состоянии: оно не просто перманентно чесалось в отдельных местах, а пламенело незримым огнем так, будто сотни маленьких свежерожденных костерков нашли приют на его нежно-упругой, еще почти белоснежной коже.
    «Ну, и дура же ты, Кострова! — ругала она себя. — И чего тебе не сиделось дома, чего не лежалось в тени Аниного зонта, чего не дремалось под мерное щебетание её неуёмного звонкого голоска?!! Вот и нашла приключения на свою задницу! А ведь ещё выбираться обратно, а потом и плыть без остановки как минимум полчаса! Ну, и бестолочь же ты, Ленка!»
    Почесываясь и продолжая ругаться, но уже как-то более спокойно и смиренно, девушка приблизилась к черному камню, который показался ей меньше и невзрачнее, чем прошлым летом. Но главное состояло в том, что на некогда девственно-нуаровой поверхности камня появилась надпись на современном языке, но сделанная старославянским шрифтом, точнее, современным шрифтом, стилизованным под старославянский, поэтому для её расшифровки девушке пришлось затратить несколько секунд. Текст, высеченный на валуне, гласил:

    А кто станет у камешка тешиться, перескакивать
    Черный камень — тот останется здесь навеки!

    Лена поняла, что это потрудились астровцы, и что преследовали они самые добрые намерения — предотвратить случаи вандализма на территории своей сакральной вотчины.
    «Вот видишь, — обратилась она к валуну, гревшемуся на солнцепеке, — и тебя поцарапали, и тебе причинили боль! А я вот ради тебя здесь, все жертвы тоже ради тебя, все раны! Поможешь мне? Посодействуешь?… Молчишь, да? Нечего тебе сказать? Эх, ты! А еще Алатырем зовешься, косишь чуть ли не под сам Святой Грааль, а нем как рыба? Ну, тогда хоть ранки мои согрей — может, быстрее заживут».
    Несмотря на усвоенный с детства благодаря советской школе скептический атеизм и сегодня частично державший в своих цепких щупальцах её молодую душу и бывший причиной её иронично-панибратского тона в разговоре со столь священным фетишем, каким был предстоящий перед её взором овальный нуаровый менгир, Кострова в глубине души оставалась все же в большей степени натурой, любившей мистическое, верившей в трансцендентные измерения бытия и стремившейся, возможно, большей частью бессознательно, найти входы в эти потусторонние области. Потому ирония её как-то сама собой улетучилась и сменилась серьезно-торжественным настроем. Последний же, завладев девушкой, побудил её встать перед валуном на колени, обнять его, словно очередного любовника, прильнуть щекой к гладкой и теплой, но неживой плоти.
    Прижимаясь к Алатырь-камню, Лена стремилась обхватить его так, чтобы максимально увеличить площадь контактирующих поверхностей двух тел. Но не по каким-то сакральным соображениям, а просто потому, что камень был не просто теплым, а приятно теплым, и те части тела, что соприкасались с ним, тут же забывали про ссадины, про боль и жжение. «Какой же ты сладкий! Какой приятненький! — благодарственно увещевала Лена своего каменного друга. — Ты меня уже почти вылечил — мне почти не больно! Спасибо, милый, но… Но я к тебе не за этим. Ты мне должен помочь!» — и тут она перешла к подлинной цели своего визита.
    «Ты мне должен помочь!» — начала девушка свою молитву-экспромт, обращенную к духу Алатыря. Теперь она уже не улыбалась, не обнимала камень, не прикасалась к нему, а смиренно стояла перед ним на коленях, прижав руки к груди, словно подражая Марии Магдалине с полотна Тициана и глядя в самую середину полуовала черного валуна. «Смотри, какие муки я претерпела ради встречи с тобой, — продолжала жаловаться Кострова, — на мне живого места не осталось! Неужели все это напрасно?! Неужели ты пропустишь мою просьбу мимо ушей? — тут она ненадолго задумалась, есть ли у духа камня уши или это её собственная антропоморфная проекция, но быстро отогнала эти потусторонние размышления и продолжила: — А просьба моя вот в чём: помоги мне, милый мой, получить дядино наследство! Нет, не всё, конечно, а столько, сколько я заслуживаю. Если половину, то половину, если треть, то треть, если четверть, то пусть будет четверть. Сам решай, сколько я заслуживаю… Только пойми — я не от алчности или зависти прошу, а просто-напросто взыскую справедливости!»
    Слово «справедливость» ей показалось очень уместным, не просто важным, а самым главным, ключевым и при этом еще также неизмеримо прекрасным. Поэтому Лена решила подольше задержаться на теме справедливости, чтобы разъяснить и себе, и немому собеседнику свою позицию. «Разве во мне не течет та же огненная костровская кровь? — риторически спрашивала она у Алатыря, все больше проникаясь энтузиазмом в его исходном, древнегреческом понимании. — Разве поэтому я не имею права хотя бы на дольку от дядиного богатства? Ну, объясни мне, почему одни получают всё, а другие — ничего? Почему одни с рождения живут в роскоши, а другие вынуждены всю жизнь каторжно трудиться и при этом прозябать в нищете? Почему одни, не прилагая усилий, получают уже в юности все блага просто потому, что их предки успели занять теплые должности во власти, а другие ради толики этих благ горбатятся с утра до ночи, но даже к старости остаются без всего?»
    Повинуясь новой волне окрыляющей страсти, Лена оторвала руки от груди, привстала, чтобы снова обнять камень, а затем прильнула сжатыми губами к самой его макушке. Но этого ей показалось мало, и тогда девушка трижды провела язычком по черной лысине безмолвного собеседника. И хотя каменный истукан продолжал недвижно лежать, не испуская ни звука, ни дрожи, ни легкого дуновения, Лена стала ощущать внизу живота недвусмысленное шевеление плоти, грозившее перерасти в острую жажду самца.
    «Боже мой, не хватало мне ещё с камнем заняться этим! — то ли вопрошала, то ли журила она себя. — Впрочем, а почему бы и нет, ведь этот камень…» И тут её внезапно осенило, и Кострова поняла, что допустила две большие ошибки. Во-первых, просить надо было не камень и даже не его дух, весьма вероятно, недвижно заточенный в недрах песчаника, а надо было обращаться к божествам, во имя которых был воздвигнут сей алтарь. Во-вторых, непременно надо было сбросить с себя всю одежду, даже жалкие трусики и лифчик, поскольку они создают помехи на пути обмена духовными энергиями и тем самым снижают действенность молитвы.
    Но эти огрехи, допущенные по неведению, не казались ей фатальными, поэтому «наследница Ихтиандра» резко вскочила на ноги, сорвала-стянула с себя остатки одеяния, запустив со всей силы оба предмета — и трусики, и лифчик — подальше в сторону зарослей и, победно восклинув: «Вот теперь то, что надо!», — снова опустилась на колени и пошла молиться по второму кругу, прибегая уже к новым словам.
    «О, боги, боги мои! — уже во весь голос просила Лена. — Дорогой громовержец Зевс, ты же — Перун-вседержитель, и Хорс, и Ярило, и милый сердцу Дионис, Стрибог и Семаргл, Аполлон и Гермес! — декламировала становившаяся все страстнее и прелестнее обнаженная «наяда», призвав на помощь все свои обширные, но мозаичные познания в ведической, антично-славянской мифологии. — И ты, златоволосый Гелиос, и ты, повелитель морей дедушка Посейдон, и ты развеселый Велес! О, милые боги, всех вас прошу о помощи, прошу о справедливости и справедливом суде! Поверьте, не от хорошей жизни обращаюсь к вам, а из глубин нужды и бедности! Но если я требую то, чего не заслуживаю, если прошу больше, чем того достойна, то пусть ваши стрелы и молнии разорвут меня, пусть ваши взгляды испепелят мое юное тело! Но разве я не права? Разве это правильно, когда одному без усилий достается все, а другому — только жалкие крохи? Разве это честно, когда одному с неба падает несметное богатство, и он может жить припеваючи всю жизнь, а другой совершенно ограблен безжалостной судьбой и должен думать об экономии каждой копейки?»
    С каждым словом Лена все больше убеждалась в своей полной правоте, и в то же время возбуждение все крепче сжимало её в своих томных объятиях. Жар, возгоревшийся в подчревье, ниспадал вниз, заставляя пылать ягодицы и ноги, стремительно полз вверх, вызывая спазмы живота, делая упругими яблоки грудей, заостряя и вытягивая вперед соски, заставляя розоветь плечи и шею. Наконец, волна жажды плоти добралась до лица, заполонив все его пространство — и лоб, и щеки, и уши, и глаза — приятным жаром, словно бы из разогретой деревенской печи выплеснувшимся на нашу героиню.
    «Прошу вас, боги, помогите! — тем не менее продолжала неистовствовать молящаяся. — Вы же видите, я нагая перед вами, ибо мне нечего скрывать, руки мои чисты, — и тут же Лена воздела на несколько мгновений ладони к небесам, показывая, что говорит правду, — а помыслы справедливы! Мне нечем с вами расплатиться, ибо я бедна, но все же, если вы мне поможете, то я обещаю… — и тут она лихорадочно стала думать, чем могла бы пожертвовать, — …обещаю… обещаю… О, если бы вы не побрезговали мной, смертной женщиной, если бы не постыдились моей недевственной плоти, то я могла бы пообещать вам… Впрочем, не знаю, нужно ли вам это с такой, как я, но с какой радостью я отдалась бы каждому из вас, особенно тебе, дорогой Дионис!»
    Всё это время Лена стояла на трепещущих коленях, прижимая руки к дрожащей груди, переводя шальной, но ясный взгляд сочно-карих глаз с неба на камень и обратно. Но назвав имя бога вина и веселья, на неё нашла внезапная немота, а возбуждение перешло на новый, ранее совершенно неведомый уровень. Лоб её покрылся испариной, из глаз хлынули слезы, струйки горячего пота покатились сверху вниз по спине, а ноги увлажнились обильной смазкой, извергнутой из чрева, жаждущего соития. Одним словом, Лена вдруг вся потекла, а вместо слов молитвы на окаменевшем языке затрепетали строки, вынырнувшие из глубин подсознания:

    Пóтом жарким я обливаюсь,
    Дрожью члены все охвачены,
    Зеленей становлюсь травы
    И вот-вот как будто с жизнью прощусь я…

    «Боже мой, что же это со мной!? — постепенно приходя в себя, обмякая от изнеможения и падая на горячий песок, спрашивала себя девушка. — Что же это было? Для чего? Зачем?… Ах, да, я же молилась, просила о справедливости, но откуда же это сексуальное возбуждение? Неужели я становлюсь нимфоманкой? А эти стихи? Чьи они? Что-то до боли знакомое? И как же там дальше? Ах, да, ведь это она, та, что так меня очаровала год назад… Как же дальше? А, вот, вспомнила: «Но терпи, терпи, чересчур далеко все зашло…» Да, точно, далеко…»
    Последние слова пронеслись перед взором внутреннего ока сознания нашей героини в тот момент, когда она уже лежала ничком перед волшебным валуном, уткнувшись лицом в песок. Ей хотелось заснуть, улететь, раствориться в природе, в общем, хотелось покоя, доходящего до временного выпадения из всякого бытия, когда вступает в права Абсолютное Ничто и нет уже ни мыслей, ни чувств, ни желаний, ни ощущений, даже если это ощущения своего родного тела. Хотелось… Но вместо покоя, вместо полного отключения от внешнего и даже внутреннего мира, Лена вдруг почувствовала на своих плечах уверенное, мужское, твердое, и вместе с тем нежное, вызывающее доверие, прикосновение чужих рук. Но поднять голову и оглянуться сил уже не было. «Да, очень далеко, даже слишком далеко все зашло…», — только и успела подумать девушка, прежде чем ощутила…

Глава 9. Полет

    Неистовая молитва и предшествовавшее ей получасовое плавание, похоже, выбрали порция за порцией всю жизненную энергию девушки, так что у нее не осталось ни душевных, ни телесных возможностей не то что для сопротивления, но даже на банальный, инстинктивный естественный испуг сил уже не было. Она чувствовала, как чужие ладони мягко и неспешно прогуливаются вниз-вверх по её мокрой от пота спине, понимала, что хозяин этих рук захочет получить всё, что можно в такой ситуации поиметь с одинокой и абсолютно голой женщины, но противиться не могла, да и не хотела. Напротив, постепенно приходя в себя под потоком нежных поглаживаний и ощущая с каждым мгновением быстрое возвращение утерянных энергий, Лена всё сильнее заинтриговывалась незнакомцем, который пока так и не проронил ни слова. «Кто он? Откуда взялся? Каков он? Красив ли? Молод ли?» — эти закономерные вопросы все активнее вторгались в её сознание, и когда она, наконец, решилась перевернуться на спину, чтобы увидеть своего ласкового нежданного ухажера, то её еще не начавшееся вращательное движение в самом зародыше внезапно было пресечено твердым запретом: «Не надо, Хелена! Ты не должна меня видеть!» — попросил находившийся за спиной мужчина, а Лена тут же отметила, что голос у него молод и очарователен.
    — Почему же? — неуверенным тоном уточнила девушка, наконец-то решившись вступить в диалог с невидимым «благодетелем».
    — Просто не надо, и всё. Так будет лучше, — старательно уходил от правдивого ответа незнакомец, продолжая массировать ей спину.
    — Боишься мне не понравиться, глупенький? Ведь так, боишься ведь? — допытывалась Лена.
    — Конечно, не так, милая моя девочка. Просто не хочу, чтобы ты повторила судьбу моей матери.
    — А что с ней случилось? — заинтересовалась Кострова.
    — Она умерла, Леночка, — грустно ответствовал неизвестный.
    — Отчего? — удивляясь все больше, старалась понять истинную причину запрета девушка и тут же вдруг торопливо добавила: — А откуда ты знаешь, как меня зовут?
    — Я раньше тебя видел, а вот ты меня не замечала, отсюда и моя осведомленность. Я ведь не только твое имя знаю, но и то, где ты учишься, кто твои родители, и, главное, зачем сюда явилась.
    — Так ты за мной следил?!! — уже с нарастающим раздражением вопрошала юная «наяда». — И давно ты меня знаешь?
    — Нет, за тобой я не следил. А знаю тебя давно, достаточно давно! Но разве это имеет значение?
    — Пожалуй, нет, — согласилась Кострова. — Но все же, отчего… отчего умерла твоя мама?
    — Моя мама? Ну, как бы тебе объяснить… В общем, она захотела увидеть истинное лицо моего отца, увы, очень хотела, а когда увидела, то… сердце не выдержало. Я не хочу, чтобы ты повторила ее участь!
    — Похоже, твой отец был страшный человек! — заключила Лена.
    — Пожалуй, что так, — согласился незримый собеседник.
    — Слушай, а как тебя зовут? — вновь пустилась в расспросы девушка, продолжая послушно лежать на спине.
    — Меня-то? Если честно, то у меня много имен. Но ты зови меня просто Загрей.
    — Загрей? Красиво, романтично… Напоминает капитана Грея из «Алых парусов» Грина… Твое имя вызывает доверие, в нем чувствуется какая-то спокойная сила, надежность… И как же мы, Загрей, будем трахаться, если я не должна тебя видеть? Как кобель с сучкой? — неожиданно перешла на развязный тон Кострова, сама дивясь своей наглости. — Или как кот с киской?
    — Нет, Ленок. Мы не будем с тобой трахаться, по-крайней мере сейчас, а завязать глаза тебе все-таки придется согласиться.
    — А если я откажусь?
    — Тогда ничего не получишь из того, что просила! — вдруг неожиданно резко и твердо заявил незнакомец.
    — Ты и это подслушал, да? Или… — и тут страшная догадка осенила нашу любительницу приключений: «А что, если это — колдун, маг, чародей или волшебник? Один из тех, кто владеет искусством исполнения желаний? Или же, что невероятнее всего, один из тех, кого она призывала и кому обещала себя, то есть сам бог, точнее, один из богов? Ведь я сама их звала, просила, предлагала им свое тело для утех, вот один из них и услышал и пришел взять свое?» — выспрашивала сама себя Кострова, но тут же внезапно останавливалась и отдавалась во власть скептицизма: «Нет, не может быть! Боги не спускаются на землю! Их никто не видел! Этого просто не может быть!»
    У неё так и не хватило духу продолжить фразу, и слово «или» так и осталось висеть в воздухе…
    — Или — что? Ты не закончила, Лена… — примирительным тоном поинтересовался Загрей.
    — Я… я просто хотела спросить, кто ты? Ты — маг? — несмело, собрав все мужество в голосовых связках, все же спросила девушка.
    — Пожалуй, что маг или кудесник, если хочешь. Думаю, мы еще вернемся к этому вопросу… — заключил владелец прелестного молодого голоса.
    Не успела Лена поразмыслить над тем, что же теперь ей делать, как внезапно сильные руки взяли её тело под мышки, мягко приподняли и со словами: «Только не вздумай оборачиваться» — нежно опустили на песок так, что Лена вновь оказалась на коленях. Через несколько мгновений незнакомец завязал девушке глаза тканью, больше всего похожей на шелковый шарф, сложенный несколько раз так, что не оставлял её темно-карим глазам ни единого шанса увидеть нечто оформленное и ясное из того, что находится по ту сторону бархатистой материи. «Будешь подглядывать — умрешь!» — совершенно спокойно предупредил чародей и прибавил: «А теперь выпей это!»
    В этот же момент в руках девушки оказался сосуд, на ощупь напоминавший изогнутый рог какого-то копытного — то ли буйвола, то ли быка — для первого рог был явно маловат, для второго, пожалуй, великоват.
    — Что это? — с явной опаской спросила Лена.
    — Вино, Леночка, обычное вино. Хотя, нет, конечно, не обычное, а хорошее, даже очень хорошее вино — одно из лучших в мире! — как можно более мягко и бестрепетно увещевал девушку странный субъект, назвавшийся странным именем Загрей.
    — Хорошо, я выпью, — согласилась, хотя и не без колебаний, Кострова. — Но учти, что если я умру, то тебе всю оставшуюся жизнь будет стыдно за свой вероломный поступок.
    — Ладно, давай уж без сантиментов, Леночка. Никто не собирается тебя убивать, — все так же миролюбиво проповедовал незнакомец. — Но если не хочешь, то не пей. Сам выпью с радостью этот нектар. Отдай обратно кубок!
    — Нетушки! — встрепенулась наша «менада», цепко сжав изогнутое тело рогообразного сосуда, глубоко вдохнула, потом также глубоко выдохнула и залпом осушила кубок.
    — Ну, милая, кто же так пьет вино, да еще такое редкое и дорогое, как это фалернское трехсотлетней выдержки, — огорчился незнакомец. — Ты, небось, и букет совсем не распробовала, а ведь это самое главное в вине!
    — Фалернское? Трехсотлетнее? Ты не врешь?
    — Да незачем мне врать, моя дорогая.
    — Так чего же ты сразу не сказал, что оно такое старинное! Я бы тогда не спешила…
    Лена, все это время продолжавшая уже не столько стоять, сколько сидеть на коленях, почувствовала как легкий вихрь окутывает её голову, как начинает кружить душу, с каждым оборотом вдвое увеличивая скорость вращения. Калейдоскопом закружились перед глазами звездочки — то были солнечные лучики, сумевшие протиснуться сквозь труднопроходимую сеть волокон шелковой материи… Плечи её откинулись назад, руки бессильно как безжизненные плети опустились и вытянулись вдоль тела, едва не касаясь земли. А спустя несколько секунд её туловище стало заваливаться назад, но за мгновение до того, как законами физики ему было предопределено упасть на землю, чьи-то сильные и нежные руки подхватили его, подхватили, затем несколько мгновений подержали на весу, а потом приподняли и, наконец, попробовали поставить на ноги.
    Именно попробовали, потому что ноги девушки превратились в такие же мягкие, расслабленные плети, что и руки, а потому Лена снова стала заваливаться, но теперь уже не назад, а куда-то вперед и вбок. Но упасть ей не дали, снова попытались поставить, и снова неудачно, и так еще раз, и ещё…
    — Что с тобой, Леночка? — с искренним удивлением вопросил Загрей. Но Леночка уже не могла говорить, язык онемел и разбух, словно в него вкололи двойную порцию лидокаина.
    — Эх, какая ты слабенькая, — посетовал незнакомец. — А ведь совсем чуть-чуть осталось… Недотерпела… Ну, ничего, мы вот как сделаем…
    И тогда размякшее девичье тело плавно приземлили ничком на камень, и оно снова ощутило знакомое тепло, и стало ему так приятно, так легко и почудилось, что камень потихоньку проникает под кожу…
    Вино затуманило разум девушки, но вот тело и все чувства продолжали быть трезвыми и, главное, чуткими к каждому мимолетному движению, к каждому дуновению, к каждому новому ощущению. Трезвыми, чуткими, но при этом абсолютно расслабленными и безвольными. Вся поверхность кожи превратилась в некий сверхчувствительный радар, улавливающий мельчайшие изменения окружающей среды. И в это самое время колоссального обострения чувств, когда каждая клеточка осязает как целый организм, на спину, голову, руки, ноги, на всю чувствительнейшую плоть, застывшую в ожидании тончайшей нежности и ласки, сзади, внезапно, резко, без всякого предварительного намека рухнул адский поток ледяной жидкости.
    О, если бы эта жидкость была просто ледяной водой! Нет, это было что-то иное, много более холодное, жгучее, сравнимое разве что с жидким азотом. Именно эта мысль про жидкий азот, хорошо ей известный по приключениям Терминатора, пришла Лене в голову, точнее проскользнула по краешку сознания, но это было уже спустя миг после того, как она истошно закричала, вскочила на ноги и бросилась назад, надеясь поймать и покарать обидчика… Но вместо этого снова наткнулась на морозную стену — новая, еще более мощная ледяная волна отбросила её назад, к камню, о который Лена, конечно же, сначала запнулась, потом через него перелетела и… Но упасть ей снова не дали — её обожженное тело, запылавшее с новой силой, опустилось аккурат в те же самые руки, что недавно безуспешно пытались её поставить на ноги… Её поймали словно осенний листок, словно снежинку, неспешно летящую к земле, поймали легко и уверенно, поймали и крепко прижали к неведомой мужской груди…
    — Гад! Подонок! Мерзавец! Убийца! — завопила девушка во всю прыть. Призвав на помощь всю свою внезапно обретенную физическую силу, она вырвалась из опасных объятий, вскочила на землю, попыталась избавиться от лишавшего видения шарфа, но тут обнаружила, что ткань, едва хранившая влагу неизвестной жидкости, прилипла к ее лицу, к ушам, к волосам, и срослась с ними так, что сорвать её можно было только вместе с доброй половиной кожи. Тем не менее, она все же сделала несколько наивных движений руками и головой, чтобы избавиться от повязки, но каждое последующее из них было все более слабым и безнадежным…
    — Сволочь! Скотина! Что ты сделал со мной? Чего ты хочешь? — уже с долей интонации жалостливого прошения, но все ещё злобно выплескивала свой праведный гнев Кострова. — Ну, что же ты молчишь? Наслаждаешься своей победой, гаденыш?
    — Успокойся, Лена, я не желаю тебе зла… — наконец отозвался незнакомец.
    Но девушка не дала ему продолжить, а с новым напором уязвленного самолюбия, смешанного с отчаянием нахлынувшего бессилия, резко перебила собеседника:
    — Да, что ты говоришь!!? Не хочешь зла, да? А зачем ты облил меня какой-то хуйней? Зачем прилипил эту повязку? Ты — садист, маньяк, да? И что же дальше? Будешь резать меня? Ну, давай, режь, режь меня, гадина! — входила в неистовый раж Кострова, распаляясь не столько от боли, сколько от нарастающего осознания собственного бессилия.
    — Я понимаю, тебе больно, но скоро все пройдет, — еще более спокойно и миролюбиво увещевал чародей. — Только успокойся, пожалуйста. Возьми себя в руки. Ты же сильная! Вот гляди, сейчас досчитаешь до трёх и жжение исчезнет. Давай вместе посчитаем. Раз…
    — Два… — нехотя продолжила Лена, потихоньку успокаиваясь под гнетом убаюкивающей интонации собеседника. — Три…
    — Ну, как? Боль прошла? — мягко поинтересовался незнакомец.
    — Да… почти… Спасибо… Но все же легкое жжение осталось…
    — Так и должно быть. Тебе должно быть тепло, иначе замерзнешь.
    — Замерзну? Когда? Где? Что ты хочешь со мной сделать? Чего тебе надо? — все еще злобно шипела девушка.
    — Скоро узнаешь… А сейчас… Иди ко мне, Лена! — новым, могучим и сильным тоном, не допускающим даже малейших возражений, потребовал чародей.
    — Зачем? — засомневалась Кострова, но все же сделала, скорее под влиянием инстинкта, чем разума, легкое движение вперед. — Опять будешь опыты надо мной ставить? — и сделала шаг в ту сторону, откуда доносился настойчивый голос.
    — Нет, испытания уже закончились. Теперь нам надо лететь.
    — Лететь? Куда? Зачем? На чем? — Лена вновь засомневалась, остановилась, чуть было не попятилась.
    — Как куда, милая Хелена!?? Пераспера адастра, куда же ещё!
    — Через тернии к звездам? Может, не надо? — испуганно промолвила вновь оробевшая барышня.
    — Надо, милая, надо!
    — Но я вернусь? Ведь вернусь? — уже пятясь, продолжала вопрошать девушка.
    — Конечно, вернешься… Ладно, хватит болтать! — с легким раздражением подвел итог беседы незнакомец, и в ту же секунду Лена почувствовала уже ставшие знакомыми нежные руки на своей разгоряченной спине, а потом тихий вкрадчивый шепот над самым своим ухом: — Доверься мне, девочка! Все будет хорошо! Только не бойся!
    — Я уже не боюсь… почти… только, кажется, ноги снова не слушают меня и в голове начинается какая-то канитель, — жалобно пролепетала Лена, и снова стала падать, и снова упасть ей не дали…

    Первое, что явственно поняла девушка, придя в себя после внезапной «отключки» — это то, что тело её обнимают те же самые нежные руки, руки женственные, много более тонкие, чем руки её парня, но почему-то кажущиеся более сильными и, главное, надежными, а грудь, живот и лицо приятно обдувает струящийся одновременно и сверху, и спереди мягкий прохладный ветерок. Но главное заключалось в том, что она оказалась сидящей на чем-то мягком, теплом, пушистом и живом — совсем как тезка-Аленушка на сером волке на известной картине Васнецова. Однако это, похоже, был не волк, а более крупное животное, и оно — о, чудо, — неслось без колебаний, без тряски, без напряжения, без опоры — так, как можно нестись только по воздуху! По знакомому напряжению в ушах, которое бывает при смене давления, Лена поняла, что поднимается вверх, в небо, и поднимается быстро, почти стремительно. Или… или это просто была иллюзия, вызванная действием алкоголя или наркотика, подмешанного в алкоголь, но если и иллюзия, то настолько живая, ясная и очевидная, что трудно, очень трудно было поверить, что это и в самом деле мираж.
    — Куда мы летим? — уже без всякой боязни спросила Лена сидящего сзади мужчину.
    — Мы не летим, Леночка! Мы просто скачем! Тебе только кажется, что летим! Хочешь посмотреть? — любезно предложил все тот же вкрадчиво-нежный голос, принадлежавший кудеснику Загрею.
    — Спрашиваешь! Конечно, хочу!
    — О’кей. Только не оглядывайся. Помни — тебе нельзя меня видеть.
    — Хорошо! Не буду! — согласилась Кострова.
    Легким, мимолетным движением сидевший сзади чародей снял повязку, которая так долго лишала нашу героиню возможности видеть события, которые, быть может, навсегда останутся самыми интересными во всей её жизни. И как только темная пелена спала, Лена увидела то, что сразу получило в её мнении точное имя: «Господи! Это же Божий мир! Как он прекрасен!» Взгляд её, казалось, не мог насытиться сочной голубизной неба, распахнувшейся бирюзовым океаном-куполом прямо перед очами. Никогда-никогда ей еще не приходилось видеть небо так близко! Никогда ещё она не встречала небосвод в такой ярко-ослепительной красе, раскинувшейся не только спереди и с обеих боков, но — самое удивительное — даже внизу, где его — по известным ей законам физики — быть никак не могло. И хотя по-прежнему было светло как ясным днём, хотя справа и немного внизу горело обычным, но не ослепляющим желтым огнем солнце, неестественно ярко были видны и звезды, которые, словно огромная стая ночных мотыльков-светлячков, мириадами летели им навстречу, заполняя все окружающее пространство.

    Девушка в облаках. Автор неизвестен

    Удивительное животное, послушно несшее наездников, оказалось леопардом, однако небывало крупным, пожалуй, таким, каким должен быть матерый тигр или даже немного больше. Зверь действительно скакал, ибо интенсивно работал лапами, и самое забавное, что скакал по дороге, но дорогой этой был Млечный Путь, туманной полосой растянувшийся от горизонта до горизонта, полосой, на которой, мнилось, были разбросаны все бриллианты, когда-либо добытые человечеством — так ярки и многочисленны были звезды.
    Через пару минут Лена уже вполне адаптировалась к необычной скачке, больше похожей на плавное парение, и стала разглядывать созвездия, застывшие внизу и по сторонам. Грустно пожалела она в душе о том, что совсем не жаловала в школе астрономию, считая её изучение сплошной потерей времени и бессмысленной загрузкой мозгов ненужным, бесполезным интеллектуальным хламом. Она не могла узнать ни одного созвездия, не говоря про отдельные звезды, а уж о том, чтобы отличить звезды от планет вообще не могло быть речи. Но тут, — будто бы прочитав её сокровенные мысли, — на помощь пришел Загрей и стал старательно объяснять: «Вот видишь, справа, над самым Солнцем, четыре ярких звезды, образующие трапецию, положенную на бок?»
    — Да, вижу, а между ними еще несколько звездочек, будто бы поясок и торчащий вверх крест, — отозвалась Лена.
    — Верно. Это Орион-копейщик, искуснейший охотник. Жаль, не довелось с ним встретиться на узкой дорожке… А торчит у него не крест, а меч, только не торчит, а на самом деле свисает, это просто мы всё видим наоборот.
    — Почему наоборот?
    — Да потому, что мы же по Млечному пути только и можем скакать! А Земля вот она сверху, над головой — там, где обычно бывает небо! — разъяснил ситуацию сидящий сзади сотоварищ по волшебному путешествию.
    И действительно, обратив взор вверх, Лена увидела разнообразные по оттенкам зеленые полосы, квадраты, прорезанные кривыми витиеватыми лентами рек и струнами прямых дорог, блюдца многочисленных, по-видимому, приуральских озер, а затем и вздымающиеся рыжеватые вершины гор.
    — А вот на той же ширине, что солнце, но только немного впереди — ярчайшая звезда, видишь? — вновь обратил внимание девушки к звездному небу любезный маг, которому роль экскурсовода, похоже, все больше и больше нравилась.
    — О, да, вижу! Такая голубенькая?! — радостно откликнулась девушка.
    — Это Афродита… Ну, в общем, обычно её Венерой зовут. А гляди, прямо под нами пять звезд как латинская дубль-W. Это Кассиопея, мамаша несчастной Андромеды.
    — А что там слева за трапеция, напоминающая большую чашу с прикрепленным снизу хвостиком?
    — Это Лев, и хвостик этот его, он так и зовется Денеболой, что по-арабски значит «хвост льва».
    И так они то ли скакали, то ли летели еще с полчаса, и Загрей терпеливо разъяснял своей любопытной то ли пленнице, то ли гостье, как называется очередное созвездие или яркая звезда. Но ничего не может длиться вечно! И в какой-то момент юноша прервал свою экскурсию по звездному дневному небу, вспомнив, что он не только звездочет, но и возница.
    — Пора, Пардус, пора! — обратился он к леопарду. — Давай, снижайся, дорогой.
    И тут же послушный зверь направил свое тело вниз, прямо к центру звездного мира, где неярко блистала Полярная звезда. Прямолинейное движение хищника медленно перешло во вращательное — животное вошло сначала в плоский штопор, а затем и вовсе закрутилось как осенний лист, захваченный тенетами смерча.
    В глазах Лены звезды превратились сначала в быстро вращающиеся огоньки, а затем и вовсе заплясали в беспорядочном танце, и она поняла, что снова теряет сознание. И все же в последний момент девушка успела расслышать приказ спутника держаться покрепче за шею животного, расслышала прежде, чем почувствовала сначала толчок, а потом исчезновение-выскальзывание опоры — теплой пушистой спины леопарда.
    Хоть теперь она все еще продолжала лететь вниз, но уже не держалась за Пардуса, который растворился в неизвестном направлении — благо, окружающий туман этому благоприятствовал, — а обхватывала руками хрупкий стан своего компаньона, казавшийся ей совсем юношеским, почти подростковым, щекой же прижималась к его мягко-упругой безволосой груди. «Вот так же Богоматерь держит младенца Христа на полотнах Рафаэля или, может, Леонардо», — пришла ей в голову неожиданная мысль. И она тоже почувствовала себя маленькой-маленькой девочкой, девочкой, спящей на руках заботливого отца. «Папа, папа, когда же ты последний раз обнимал меня? — сетовала Лена. — Почему я не помню, когда это было? И было ли? Почему я не помню, как бьется твое сердце, как пахнет твоя кожа, почему сейчас прижимаюсь к чужому парню и несусь с ним неведомо куда?»
    Наконец, падение прекратилось, внезапно оборвалось, и вместе с Загреем они плюхнулись в мягкую белую перину, оказавшуюся глубоким и на редкость рыхлым пушистым снегом. Вынырнув на поверхность, Лена тут же зажмурилась — солнечные лучи были необычно яркими и, не успев ни открыть глаза, ни насладиться солнечным теплом, вновь была подхвачена своим спутником, и тот без малейшего напряжения пронес её около минуты, сделав несколько десятков шагов, и мягко опустил на кровать, точнее, на нечто, очень похожее на огромную двухспальную кровать, нечто удивительно приятное, покрытое ласковой тканью, похожей на нечто среднее между шелком и бархатом…
    — Приехали, Аленушка! — все так же спокойно заявил неведомый чародей. — Можешь теперь посмотреть и на меня — здесь тебе уже ничего не угрожает.
    Лена досчитала до трёх и открыла глаза… Сверху расстилался все тот же голубой живописный звездный ковер, все так же мягко светило солнце… Под нею рдел пурпурно-гиацинтовый атлас, покрывавший всю площадь огромной кровати, окутанной со всех сторон непроницаемым розоватым туманом. Она приподнялась на локтях и, собрав мужество, повернула голову налево — туда, где был он…

Глава 10. На вершине

    Взгляд Лены, коснувшись лица незнакомца, тут же к нему и прилип — такой пронзительной, лучезарной и вместе с тем трогательной и вызывающей доверие красоты она не видела нигде и никогда, и даже не могла представить, что мужчина может обладать такой шокирующей неотвязной прелестью. Все её подростковые кумиры, будь то мужественные Майкл Дуглас и Рутгер Хауэр, или мягкоженственные Микки Рурк и Том Круз, не говоря о прочих, прочих и прочих, — одномоментно превратились в бледные тени в сравнении с юным чародеем, мило улыбавшимся ей прямо в сердце. Если можно было бы абстрагироваться от чувств, вывести их за скобки и опереться на один только разум, то могло показаться, что перед девушкой возлежит просто юный златокудрый синеглазый красавчик, недурно сложенный, мускулистый, но все же довольно хрупковатый или, скорее, утонченный и женственный — больше всего он напоминал ей Диану-охотницу с полотна неизвестного художника школы Фонтебло, недавно виденного в каком-то женском глянцевом журнале, который она листала в гостях у подруги.
    Но, увы и ах, отвлечься от чувств можно лишь в рамках сухой теории, а внутри пульсирующей жизни чувства составляют её суть и смысл, плоть и кровь нашего бытия, ибо переживания — как показали еще экзистенциалисты — это окно в подлинный мир. Именно переживания открывают нам истину о мире и о нашей самости, именно чувства позволяют нам, пройдя через них, понять глубочайшие истины, понять и измениться, порой весьма и весьма радикально. Вот и сейчас, оказавшись в ауре нового знакомого, весь облик которого источал сладкую притягивающую негу, Лена моментально поняла истину, ведомую еще Гераклиту и Платону, о том, что земной мир — лишь бледная тень, жалкий сколок с мира занебесной красоты. Невидимые щупальца-канаты, протянувшиеся от лежащего напротив юноши, опоясали ее тело мощным магнитным полем и стали медленно-медленно тянуть его навстречу неизбежному. Лена могла думать в эти секунды только об одном — как бы не сойти с ума от ослепительной красоты, открывшейся ей в лице кудесника, назвавшегося таинственно-романтическим именем Загрей. Дыхание её участилось, тело забилось в легких конвульсиях, кровь, как ей показалось, закипела и хлынула в мозг, и как только прелестный красавчик, протянув руку, дотронулся до ее тугой груди, заряд тока, зревший в глубине живота, словно молния, стремящаяся от одного полюса к другому, прострелил тело, замкнув цепь, на одном конце которой содрагалась пульсирующая матка, а на другом мягко покоилась ладонь Загрея, между пальцами которой трепыхался возбужденный сосок. На секунду Лена потеряла дар дыхания, крик, рвавшийся наружу, споткнулся об одеревеневший язык, захлебнулся, откатился выдохом и проскользнул судорогой по нутру живота, чтобы затем, мягко растекаясь по всему телу, раствориться в тишине. Ошпаренная этой мягкой волной, Лена откинулась на спину, окунулась в шумный калейдоскоп струящихся красочных мыслеобразов и, наконец, потеряла остатки контроля над собой, над своим телом и душой, падая в бездну…
    Дальнейшее было больше всего похоже на балансирование на канате над многокилометровой пропастью — одно неосторожное движение, и наслаждение, став нестерпимым, убьет твой разум, столкнув его в преисподнюю бессознательного. И, тем не менее, это был не просто канат, вытянувшийся параллельно земле, а дорога, ведущая вверх. Поднимаясь по ней как по тонкой проволоке, едва удерживаясь на границе мысли и безумия, Лена восходила от одного оргазма к другому, более мощному и всеохватывающему, шла по невидимым ступеням к невиданной вершине — к Эвересту вселенского наслаждения, к точке Омега женского плотского счастья, за которой, как она интуитивно знала, может быть только одно из двух: либо Абсолютное ВСЁ, либо Абсолютное НИЧТО — tertium non datur. И если первая ступень была похожа на мимолетный экстаз, на краткий всплеск счастья, на мгновенный взлет наслаждения, то каждый последующий уровень все больше и больше растягивался во времени, все меньше походил на пиковое переживание, все больше превращался в ровное парение на новой высоте, сгущаясь, становясь интенсивнее, размашистее и полновеснее. Каждая новая ступень захватывала тело все крепче, вливалась в него новой, более полноводной рекой, и имя этой реке было — Женское Счастье.
    Всякий раз подходя к новой вершине после непродолжительного, но, тем не менее, немного томительного и слегка ранящего восхождения, Лена боялась, что матка её вместе со всем репродуктивным хозяйством натурально вывернется наружу, что груди не выдержат давления крови и разлетятся гранатово-пурпурными осколками во все стороны света, что живот в конце очередной серии спазмов намертво приклеится к позвоночнику, а уши оглохнут от собственного исступленного крика. И настоящим чудом казалось ей после нового очередного взлета, что тело её цело, матка и грудь покоятся на положенных местах, что она слышит и ещё не сошла с ума. Тело её стонало, дрожало, извивалось, пульсируя словно обнаженное сердце, то сжимаясь, то распрямляясь пружиной и вытягиваясь в причудливую дугу-параболу, а затем снова съеживаясь, будто оно старалось вобрать себя в себя.
    После первого же оргазма голос вернулся к ней, и теперь в паузах между всхлипами, стонами и криками, девушка то смущенно вопрошала: «Что ты делаешь со мной, Загрей?… Зачем?… Зачем?… Зачем?»; то требовала: «Прекрати, прошу тебя, прекрати, но… только не прекращай, пожалуйста, не прекращай!!!… Остановись, молю тебя, остановись!!!… Но, нет, нет, НЕТ!!! Не останавливайся, продолжай, давай, давай, сильнее, сильнее, мой милый, сильнее…» А потом снова и снова: «Я больше не могу, Загрей, не могу, не могу! Пощади, пощади, пощади!!!… Но только… только… только не щади, прошу тебя, продолжай!». И далее: «Я сойду с ума, что ты делаешь, что ты делаешь??? Ты же убьешь меня, ты убиваешь меня… Ну, и пусть, пусть, пусть…, только не отпускай, бери меня, бери всю, делай что хочешь, я твоя, твоя навсегда, о, Загрей…»

    Годвард Д. Нечто приятное

    Лена все шла и шла вверх к своему Эвересту, и хотя на каждой новой вершине на пути к нему ей казалось, что это предел, что большего наслаждения она достичь уже не сможет, а если и сможет, то не переживет, не выдержит, тем не менее, каждый новый подъем возносил её все выше и выше, и то, что казалось еще минуту назад невозможным, немыслимым, непредставимым, оказывалось правдой, правдой её тела, её чувств, её судьбы… Каждый новый оргазм оказывался при этом не просто продолжительнее и мощнее — нет, не в этом было главное! Главное состояло в том, что каждый достигнутый оргазм был инаков, индивидуален и неповторим, качественно своеобразен. Каждый раз эпицентром удовольствия, откуда расходились волны, сотрясавшие все её трепетное естество, оказывалась иная часть тела — то грудь, то клитор, то матка, то лицо и, наконец, сердце, легкие и даже печень. Да-да, Лена вполне ощущала, живо представляла, но не глазами, а чувствами, все свое тело — ощущала и целиком как нечто единое и гармоничное, и по отдельности каждый орган, вносивший свою уникальную, неповторимую лепту в общую сумму удовольствия наподобие того, как в оркестре это делает каждый музыкальный инструмент.
    Самое мучительное и в то же время самое восхитительное было в том, что она не могла предугадать, откуда в очередной раз прольется амброзия кайфа, какой орган станет солировать и как именно он это будет делать — медленно-тягуче или быстро-напористо, равномерно-ритмично или рвано-асинхронично, будет ли это отрывистое пицикатто или плавное легато, грозно-нарастающее крещендо или неожиданное умирающее диминуэндо, из которого затем внезапно вырывается всеохватывающее фортисиммо. И каждый раз Лена ощущала себя по-новому, будто это уже вовсе и не она и в то же время все-таки несомненно, именно и только она, причем в то же самое время, в том же самом месте и том же самом отношении — вопреки всем законам аристотелевой логики. Взлетая все выше и выше, девушка чувствовала себя то нежной хрупкой флейтой, то грустно плачущей скрипкой, то старинным хрустальнопевучим клавесином, то мелодичным английским рожком, то сладкострунной арфой, то колокольчикозвонной челестой, то многоголосым органом, а иногда вообще не могла опознать в себе инструмент, из которого губы и руки виртуозного маэстро извлекали настолько прелестные и возвышенные звуки, о способности порождать которые сам инструмент, будь он наделен разумом, не мог себе представить даже в самых радужных мечтах. Нечто подобное бывает, пожалуй, лишь в спорте, когда, например, футболист в пылу азарта забивает невозможный, немыслимый решающий гол, повторить который впоследствии, находясь в здраво-спокойном состоянии души, не может уже нигде и никогда, несмотря на все старания, даже во сне…
    Но в случае нашей героини до решающего гола было еще далеко…
    Искусник Загрей, знавший все тайны женского тела, приступать к главному пока не спешил. Пережитые Леной в течение часа десять оргазмов, он рассматривал не столько как игру и демонстрацию своих нечеловеческих способностей, а, прежде всего, как необходимую предварительную настройку-подготовку «пациентки» к будущим испытаниям, как неизбежную прелюдию-увертюру в преддверии главного действия. Именно поэтому он ни разу даже не попробовал войти в трепещущее, разогретое до невиданного накала, манящее тело девушки, и все чудеса, которые он сотворил с естеством своей новой любовницы, были совершены обычными человеческими инструментами — ладонями и пальцами, губами и языком, хотя и с нечеловеческим мастерством.
    Лене, конечно, уже хватило, и даже с лишком хватило, поэтому она с благодарностью восприняла остановку чарующего действа и плавно растеклась по пурпурному покрывалу в полном расслабленном изнеможении. Её тело покрылось розоватыми пятнами, короткие темно-русые волосы насквозь вымокли от пота, а ноги стали липко-влажными от обильно изливавшейся из чрева смазки. Но даже в этом изнеможенном виде Елена была очаровательна и по-прежнему желанна… А там, где соки ее тела пролились на нежное полотно материи, к её восхищенному удивлению оказались не привычные влажные пятна, а островки скромных цветов всех оттенков радуги — красные гроздья гиацинтов, оранжево-белые звездочки земляники, желтые мини-солнца мать-и-мачехи, голубые капельки незабудок, сине-желтые лопасти анютиных глазок, фиолетовые крылышки фиалок, белые «слезки» ландышей…
    Видя утомленное состояние партнерши по утехам, любвеобильный чародей предложил сделать перерыв, чтобы отдохнуть, выпить и поговорить, поскольку, как он прекрасно знал, у девушки родилось и еще больше родится многообразных вопросов, бегущих по следам столь редкостно-волшебных событий. Лена, вдоволь испившая сладострастного счастья, охотно согласилась принять столь необходимую передышку. Заручившись её ожидаемым согласием, Загрей лихо свистнул, и через минуту из окружающего тумана соткался не менее красивый, но несколько более мужественный, едва одетый юноша с подносом в руках, на котором стояли два фужера и почти черная бутылка с голубой этикеткой и желтыми буквами на французском языке. Поставив поднос в ногах у чародея, юноша сначала наградил завидующим мимолетным взором Лену, а потом вопросительно взглянул на хозяина и нехотя вымолвил:
    — Я могу идти, господин?
    — Спасибо тебе, Ганимед! — поблагодарил Загрей услужливого юношу и небрежным жестом ладони велел ему удалиться. — Это настоящее французское шампанское, — уже обращаясь к Лене, пояснил он. — «Мадам де Варанс» десятилетней выдержки. Уверен, такое ты еще не пробовала…
    — Мадам де Варанс? Впервые слышу и… вижу тоже впервые, — откликнулась Кострова, начинавшая уже постепенно приходить в себя после беспрецедентного секс-марафона.
    — Уверен, тебе понравится. Что-то я к нему пристрастился в последние годы, а вот старое вино меня разочаровало — часто отдает горечью, пусть и едва различимой, но все же не очень вдохновляющей.
    — Слушай, раз мы решили поговорить, может ты пояснишь, кто ты, где мы, зачем всё это?
    — Кто я? А ты не догадалась? Или… впрочем, вижу, что тебе очень трудно поверить в реальность всего этого.
    — Ещё бы! Ты бы поверил на моем месте?
    — На твоем месте я ещё успею побывать, как, впрочем, и ты на моем…
    Увидев на милой мордашке собеседницы, в её распускающихся карих глазах застывающее немое удивление, кудесник поспешил вернуться к предшествующим вопросам.
    — Сначала хочу тебе напомнить, что любопытной Варваре кое-что оторвали, поэтому, прошу, не требуй от меня больше, чем могу открыть, — размеренно молвил маг. — Спрашивать можешь обо всем, но отвечу я так, как сочту нужным, и предоставлю столько сведений, сколько вправе предоставить, сколько тебе допустимо знать. Поверь, все ограничения — только ради твоей безопасности и твоего же покоя. Ну, как, Алёнушка, согласна?
    — А разве я могу не согласиться? — возмутилась Кострова.
    — Как ни странно, можешь, почему нет? Но… но я тебе не советую…
    — Опять обольешь жидким азотом? — заехидничала девушка.
    — Чем-чем? Жидким? Азотом? — демонстративно удивляясь, вымолвил Загрей.
    — Ну, той дрянью, из-за которой я чуть не лишилась кожи. Еще там, на острове…
    — Дрянью говоришь? — чуточку сердясь, переспросил маг, а затем неожиданно стал назидать. — Ну, милая, слова надо выбирать. Слово — это сила, и сила небезопасная, способная обернуться либо спасением, либо жестоким наказанием для любого, кто его неосторожно выронил изо рта. А знаешь ли ты, — продолжал наставлять кудесник, — что за напёрсток той дряни иной твой соплеменник мог бы выложить не один миллиард зеленых бумажек, которые у вас зовутся долларами США и которые так нынче популярны в вашей стране?
    — Неужели? — пристыженным тоном удивилась девушка.
    — Именно так, — подтвердил Загрей.
    — Пон-я-тно, — протянула среднюю букву Лена и, пуще прежнего стыдясь, даже слегка розовея лицом, добавила: — Я постараюсь быть со словами осторожнее. Обещаю…
    — Надеюсь… Да, итак, ты спрашивала, кто, где и зачем, верно? — продолжал беседу чародей.
    — Абсолютно так! — нетерпеливо выпалила Кострова.
    — Так вот, позволь мне начать с конца. Итак, ты спрашиваешь «зачем». Но ведь ты сама просила помощи высших сил! Вот и напросилась, накликала приключений на свою… ну, не будем сквернословить…
    — Но зачем, скажи, надо было везти меня сюда?!! — требовательно настаивала на сатисфакции юная особа, уже забывшая про стыд и приходившая все более и более в себя после перенесенных вдохновенных минут оргиастического счастья.
    — Хорошо, попробую пояснить. Ты читала Булгакова, того, что Михаилом Афанасьевичем величают?
    — «Мастера и Маргариту»? — уточнила девушка.
    — Угу… — согласно кивнул юный маг.
    — Даже дважды читала, и последний раз всего полгода назад. И что? — предчувствуя некий подвох, несколько более робко и тихо произнесла Елена.
    — Раз читала, то тогда скажи мне, зачем Маргарите надо было лететь на шабаш бог весть куда? Ведь ей потом всё равно пришлось возвращаться в Москву на бал, устроенный Воландом?
    — Знаешь, Загрей, как ни странно, я думала об этом, и немало, — с гордостью похвасталась Алена.
    — Ну-ну, интересно-интересно, что же ты надумала, моя менада? — с неподдельным интересом, пристально уставившись в глаза девушке, спросил юноша.
    Увидев заинтересованность собеседника и вновь встретившись с его магнетическим взглядом, Лена почувствовала легкое головокружение, сопряженное с намеком на новую порцию спазмов в низу живота. Но усилием воли отвела глаза — похоже, она стала привыкать к харизматической красоте собеседника, — и продолжила с довольно-горделивым видом:
    — На мой дилетантский взгляд, сцена полета, начиная с оставления Москвы и заканчивая возвращением в оную, включая и события собственно шабаша, совершенно лишняя!
    — Вот как? Право, неожиданная точка зрения. Ты меня заинтриговала, продолжай… — побуждал к литературным экспромтам юную библиофилку Загрей.
    — Дело в том, что она не несет никакой сюжетно-смысловой нагрузки, т. е. выпадает из общей фабулы, и никак не связана с последующим развертыванием интриги романа, — говоря уверенно и четко, на одном дыхании, и все больше проникаясь сознанием собственной исключительности, разъясняла девушка. — Спрашивается, зачем Булгаков её включил? Думаю, что причин тут несколько… Во-первых, эта сцена очень красива, точнее, кинематографична, думаю, что автор испытал огромное наслаждение, представляя себе полет обнаженной Маргариты, танец беснующихся русалок, ну и так далее в том же духе. Поэтому если кто-то, наконец, решится снять по роману полнокровный фильм, то эта сцена будет занимать в нем одно из центральных мест.
    — Браво, милая Алена! Ставлю вам «отлично» за ваш монолог, выдержанный в лучших традициях мировой литературной критики. Ты очень права насчет кинематографичности! Бьюсь об заклад, что при первой же экранизации романа все будет именно так, и эту сцену снимут много красочнее и ярче, чем те блеклые, скупые тона, в которую её вырядил Булгаков. Думаю, за это надо выпить, а то вино давно уж стынет… — и Загрей нарочито медленно стал разливать шампанское в самые обычные фужеры — продолговатые по форме и малиново-фиолетовые по цвету стекла…
    — Твое здоровье, дорогой Загрей! — подняла свой бокал Елена, ловко чокнулась с соседом по пурпурному ложу, стараясь не прилипать к лицу собеседника глазами.
    — И твоё, Хелена! — ответил встречной любезностью прелестный чародей. — Ну, так на чем мы остановились? Что там на второе?
    — Так вот, во-вторых, я полагаю, что картина полета и шабаша была написана Булгаковым заранее, отдельно, возможно, что для иной сюжетной линии, которая так и не была реализована в окончательном варианте романе, оказалась, так сказать, тупиковой, но поскольку сцена была красивой, живописной, то автор её включил как умел, но все-таки добиться полной органичности не смог, и сцена все равно выпадает, ибо никак не связана ни с тем, что было до, ни с тем, что воспоследует после.
    — Ты закончила? — после непродолжительной паузы поинтересовался юноша.
    — Да, пожалуй, пока ничего не добавлю…
    — Но позволь, Элен, как же тогда быть со словами козлоногого, который говорит Маргарите, что она посвящена?
    — Разве там есть такие слова? Неужели я их пропустила? — обескураженная своей ошибкой, мирно промолвила девушка.
    — Нет, Элен, ты не ошиблась. В известной редакции нет таких слов, но они непременно были бы там, если бы… — но тут кудесник замолчал, поднял глаза к звездам и шепотом произнес: — А все же никак не могу понять, почему он так не жаловал звезды и так боготворил Луну? Ведь звезды много красивее этой блеклой бледной Луны? Согласна?
    — Пожалуй… Звезды мне понравились, я их надолго запомню. А ты не знаешь, на них есть жизнь?
    — Нет, там же жарко, даже горячо!
    — Ну, ты не так понял, Загрей! Я имела в виду на планетах вокруг других далеких звезд!
    — Точнее надо изъясняться, милая!… Так вот, на чем мы остановились? Ах, да, мы говорили про слова козлоногого и про то, что в романе их нет, но они там были бы, если бы… Или ты про жизнь на звездах хочешь знать?
    — Блин, ты издеваешься? Я и про то хочу, и про это… — раздраженно молвила девушка.
    — Да, проблема в том, что Булгаков не успел до конца отредактировать третий вариант романа, — пояснял Загрей, — остановился за десять страниц до сцены полета, а вот если бы успел, то непременно бы переработал бы всю двадцать первую главу, сделал её осмысленной и необходимой!
    — И потому истинная причина полета на шабаш Маргариты осталась тайной! — заключила Кострова, сделав акцент на слове «тайна».
    — Ну, почему. Она ведь купалась в реке, и долго, а потом еще и шампанское пила…
    — Надеюсь, оно было не хуже того, что пьем мы с тобой?
    — А мы с тобой пьем?! Что-то я не заметил… Дай-ка налью… — и Загрей потянулся к бутылке, чтобы снова выпить с юной гостьей за её и свою удачу.
    — Похоже, что ты меня заманил сюда тоже только ради шампанского. Что, не с кем было выпить? — чувствуя, что после второго бокала уже хмелеет, несколько развязно и вместе с тем соблазнительно произнесла слегка заплетающимся языком Кострова.
    — Ты догадлива! Без сомнения, это так! — широко улыбаясь и всем видом показывая, что лжет, ответствовал чародей, а потом, резко сменив шутливый тон на серьезный, добавил: — На самом деле, Маргарита на шабаше, конечно, не только пила шампанское и не только купалась в реке, и, безусловно, не ради этого она летала! Всё проще и прозаичнее, если припомнить, что все ведьмовские собрания заканчиваются повальным всеобщим и беспорядочным сексом, то ясно, что Маргарита летала ради того, чтобы вступить в плотскую связь с самим Хозяином и она, без сомнения, сделала это. Ты, конечно, спросишь, зачем ей надо было ему отдаваться? Отвечаю: чтобы получить от него помощь в спасении Мастера, ведь не думаешь же ты, что Он будет помогать за так? Но написать об этом Булгаков, разумеется, не решился, он вообще боялся всякой эротики, а уж такой — с самим Люцифером — допустить просто не мог!
    — Постой, но ведь все это плод фантазии автора романа — и Маргарита, и Воланд, и шабаш! Разве не так? — не слишком уверенно попробовала уточнить Алена.
    — Глупая! Маргарита — не более фантазия, чем ты! Но об этом ты узнаешь позже… не сегодня…
    — Жаль… — посетовала девушка. — Как-то все это прозаично! Неужели Сатана ничем не лучше остальных мужчин и помогает девушкам только через постель?! — и, не дожидаясь ответа, тут же продолжила: — А как насчет того, где и кто?
    — Хорошо, я отвечу, — оперативно откликнулся Загрей, — но только при условии, что ты больше не будешь называть Его Сатаной или Дьяволом! Идет? Обещаешь?
    — Обещаю… Но как же его называть? Уж не чёртом ли? — полюбопытствовала Елена.
    — Ни в коем случае!!!
    — Отчего же? — поднимая от удивления дуги бровей все выше, стараясь приобщиться к свету истины, выспрашивала Кострова.
    — Лена! Никакого Дьявола, никакого Сатаны, никакого чёрта нет, не было и, надеюсь, никогда не будет!!!
    — Как??? Ты же сам только что сказал, что Маргарита была и что она трах… пардон, занималась любовью с Ним!
    — Стоп-стоп! Я говорил, что она имела связь с Хозяином, он же Воланд, и не более того! — энергично запротестовал Загрей. — А Воланд и Сатана — это нечто совершенно различное!
    — Разве? Но ведь Булгаков прямо отождествляет Воланда с Сатаной? Значит, он опять ошибся?
    — Не совсем. Его заставили их приравнять, но бдительный читатель поймет, что Воланд никакой не Сатана и не Дьявол, если под Сатаной, конечно, понимать духа зла! И, спасибо Михаилу Афанасьевичу, он сделал все возможное, чтобы показать это различие!
    — Ну, бог с ним, с Воландом, — устав от все новых тайн и загадок, поспешила сменить тему Кострова, — лучше скажи, где мы?
    — Мы на планете Земля… — начал Загрей.
    — Это радует, — тут же откликнулась Елена, — но нельзя ли поточнее?
    — Охотно, — согласился юный кудесник, — но не уверен, что это знание тебя обрадует. Но, так и быть, удовлетворю твое любопытство! Так вот, мы находимся на высоте примерно пять тысяч футов над уровнем моря, в Греции, на земле древней Беотии, недалеко от Фив, на горе, чье древнее имя — Киферон. Ну что, довольна?
    — Пять тысяч футов? Это что-то около полутора километров, верно?
    — Верно, и потому здесь довольно прохладно, градусов на 10 ниже, чем внизу на берегу Коринфского залива, но ты не чувствуешь холода, ведь так?
    — Да, странно, не чувствую… Это все из-за той дря… Ой, прости-прости, Загреюшка, больше не буду… Я хотела сказать из-за той жидкости, которой ты окатил меня и едва не превратил в ледышку.
    — Да, конечно, из-за неё, только это не жидкость, а священная сурья, она действует как скафандр — слипается с телом, образуя на коже тончайшую пленку толщиной в один ангстрем, причем человек все чувствует, сохраняется нормальный воздухо- и водообмен, а также оптимизируется теплообмен — излишнее тепло улетучивается в атмосферу, а необходимое остается при себе, эта же пленка защищает от солнечной радиации, ультрафиолета и прочих неблагоприятных излучений.
    — Нанотехнологии, верно?
    — Ну, конечно, умница моя! Все по науке! — радостно откликнулся маг, а потом более серьезным тоном добавил. — Только эти технологии известны были еще тысячелетия назад. Вспомни, легендарного Ахилла и подумай, отчего он был неуязвим для врагов… Так на чем мы остановились?
    — Мы говорили про то, где мы находимся, и ты сказал, что мы на какой-то горе, кажется, Геликон называется и…
    — Киферон… — поправил маг.
    — Да, Киферон… На высоте полутора километров… Слушай, но откуда же здесь снег, среди лета-то, ведь полтора километра — это же не высоко?
    — Специально постелили в преддверии нашего прилета для обеспечения мягкой посадки!
    — Серьезно?
    — Как никогда! — с умным видом ответил Загрей.
    — Так ты чародей или ученый? — вновь заинтриговалась Кострова.
    — Ну, вот мы и перешли к последнему вопросу: «кто?», но давай, все же, сначала выпьем, а то еще даже пол-бутылки не осилили!
    — Хочешь меня споить? — чувствуя скорое приближение новой волны сладострастия, кокетливо спросила девушка. — Что ж, валяй! За кого будем пить? Или за что?
    — За твое успешное возвращение домой! — выпалил Загрей, и через несколько мгновений вновь зазвенели бокалы.
    Осушив свой фужер, Лена снова почувствовала интенсивное желание, которое нарастало с каждой секундой. Тело её само собой, к пущему удивлению её затуманивающегося сознания, прыгнуло в объятия кудесника, но все же перед тем, как слить свои уста с пухлыми ярко-алыми губами Загрея, Лена успела все же спросить:
    — Кто же ты, прелестный мальчик?
    — Кто я? — мягко улыбаясь, переспросил юноша, нежно целуя её уста. — А ты еще не догадалась? Ну, ладно, не буду тебя томить. Так вот, слушай же, моя любопытница, я — часть той силы, что вечно хочет блага, но вечно зло творит в отместку за грехи…
    Ответ нисколечко не удивил Елену — она была готова услышать именно такое признание… Но обдумать, что же это значит, она не успела, отдавшись новому потоку любострастной похоти. И в самый последний миг, когда еще горел светильник разума, лишь успела почувствовать, как кто-то завязывает ей глаза тем же шелковым черным шарфом…

    Очнувшись, Лена, еще не успев открыть глаза, отчетливо поняла, что с ней что-то не так — она явно ощущала себя в чужой (хотя и чистой) тарелке, проще говоря, не в себе. Она почувствовала, что прежняя её природа потеряна (или похищена, причем, наглым образом), а приобретенная новая неуютна и чужда, словно новое, ни разу не одеванное платье. Чьи-то нежные руки, еще более тонкие, чем уже полюбившиеся руки Загрея, развязали шарф, прервав плавное скольжение её мыслей, и когда лукавые синеглазки распахнули, наконец, оборки ресниц, то удивлению их не было предела. Рядом, по правую руку, близко-близко, но не то, чтобы совсем уж вплотную, загадочно улыбаясь, приоткрыв пухлые губы, блестящие словно отшлифованный металл, лежало до боли знакомое, самое близкое и родное, но вместе с тем чужое, ранее не виденное так, существо, и не просто существо, а человеческое и, без всякого сомнения, существо женское, смотревшее прямо ей в глаза с надменной улыбкой… Прошла секунда, другая, третья… и только тут до Лены стало доходить, что незнакомка очень похожа на нее, едва ли не копия, но, кажется, несколько улучшенная или… или же это именно ее собственное тело, миллионы раз виденное в зеркале и на фотках, но теперь представшее в трех измерениях, и только поэтому кажущееся не совсем ее… А существо, не снимая с физиономии наглой улыбки, приподняло голову и её, Лениным, голосом, звучавшим однако чуть более хрипло, низко и, в целом, неприятно, произнесло: «Ну, как я тебе, крошка?» Лена смогла только полушепотом буркнуть: «Да ничего…». А существо продолжало все так же игриво и задиристо: «Ну, скажи, я тебе нравлюсь? Ну, погляди на мои глаза, потрогай мои груди… Правда, я классная телка? Ну, что же ты молчишь?» И не дожидаясь очередного робкого подтверждения со стороны девушки, существо крепко взяло Ленину руку и положило к себе на грудь: «Вот видишь, они настоящие… Сожми же покрепче, не бойся, мне не будет больно… Ну, как, что ты чувствуешь?» К своему ужасу Лена действительно почувствовала, почувствовала нечто такое, что никогда раньше не чувствовала: ей было приятно сжимать эту грудь, и не только сжимать, но… Стоп-стоп, что же это, что стало с ее рукой? Господи, что же с рукой? Кажется, это не совсем ее рука, нет-нет, совсем не ее, и это новое, прежде не веданное, чувство вздутой плоти между ног, плоти, готовой лопнуть, вырваться наружу…
    Резкая, острая как бритва, мысль полоснула её сознание, настолько сильная, что Лена как ошпаренная вскочила с ложа и стала себя разглядывать и ощупывать: в первые секунды хаотично, потом методично… И как же она сразу этого не поняла! Это же не ее плоть, не ее туловище, руки и ноги, да и голова, конечно, тоже… Это именно его, Загрея, тело — мужское, молодое, красивое, мускулистое, здоровое, со всеми необходимыми атрибутами, включая и главный, упруго вздымающийся от низа лобка до самого пупка или даже чуть выше…
    — Что ты сделал со мной, Загрей!?? — обращаясь к существу с укоризной, но без толики гнева, спросила она не своим голосом того, кто, как она теперь поняла, беспардонно занял «храм ее души», поместив хозяйку последнего в свою величественную «хижину».
    — То и сделал, что видишь! — ответило ее контральто, некогда бывшее таким родным, а теперь вероломно похищенное, и продолжило: — Разве ты не мечтала побыть мужчиной? Разве не ты год назад на семинаре по психологии с пеной у рта доказывала, что быть мужчиной лучше и легче? Ну, вот и получила: за что боролась — на то и напоролась…
    — Да разве ж я тебя упрекаю! — миролюбиво отвечала девушка бархатистым баритоном. — Ты прав, я всегда мечтала быть мужчиной, именно таким обольстительным, как ты, чтобы все девчонки приходили в трепет только от одного моего взгляда… Ты надолго даешь мне напрокат свое «имущество»?
    — К сожалению, надолго не могу. Сложно объяснять. Тело не игрушка, а наши тела не идентичны по массе, так что моей душе тесновато в твоем, а вот твоей должно быть просторно, чувствуешь?
    — Что-то не очень…
    — Ну, и ладно… Не будем терять время, давай, иди ко мне, — и Загрей, теперь уже в женском обличье, откинулся на спину, закрыл руками лицо, согнул ноги в коленях и неприлично широко развел их, выставляя напоказ красноту щели…
    Первые движения Лены были наивны и беспомощны. Она барахталась на теле Загрея, а ствол пениса, обретший предельную упругость, так и не мог найти вход… Загрей же упорно делал вид, что ничего не понимает и никак не хотел помочь… Через минуту бесплодных попыток Лена прорычала:
    — Ну, что, сложно взять в руку и вставить куда надо?
    Но Загрей только улыбался и повторял:
    — Не спеши, родная, не нервничай, все у тебя получится!
    Пришлось Лене сначала найти знакомую дырочку рукой, и тогда действительно все получилось… Дальше все было проще: Лена быстро вошла во вкус, раз от разу все сильнее вонзаясь в свое же собственное чрево… Она чувствовала как нарастает нетерпение в ее новом органе, как хочется ему все сильнее разрешиться от странного бремени… но что-то не выходило, и хотя она двигалась все быстрее и настойчивее, напряжение не спадало… и остановиться было нельзя, но и двигаться дальше было все тяжелее… Минут через 15 бесполезных попыток Лена откинулась в изнеможении:
    — Ничего не получается. Не могу, не могу…
    Загрей успокаивал:
    — Ничего страшного, со всяким бывает… Отдохни и попробуй снова. Наверное, ты выпила лишнего, вот и не получается.
    Обиднее всего было то, что Загрей говорил почти те же самые слова, что и Лена некогда говорила своему Андрею, когда он по пьяной лавочке вот так же не мог закончить… «Да, нелегкая эта работа — женщину ублажать!» — наконец призналась она сама себе… Но и вторая, и даже третья попытка оказались безуспешными… Тут и смазка закончилась у Загрея-женщины…
    — Ну, и что ты этим хотел сказать? — недовольно прошипела Кострова. — Ты же специально все так подстроил, чтобы я не могла кончить! Но зачем?
    — Чтобы ты знала, милая, только и всего. С мужчинами такое бывает довольно часто… — перейдя на серьезный тон, увещевал Загрей. — Лучше скажи, что ты чувствуешь, сейчас, чисто физиологически?
    — Да хреново мне, сам знаешь! — довольно дерзко отвечала девушка. — Все болит, особенно эти, ну, как их… ну, в общем, понимаешь…
    — Яички, наверное?
    — Ну, да… Сделай же что-нибудь? Возьми в… рот … что ли… если не… брезгуешь…
    — Ты точно этого хочешь? — еще более серьезно спросил кудесник.
    — Да, конечно, а ты?
    — И я…
    Но издевательства, оказывается, только начинались… Загрей упорно сосал либо слишком вяло, либо слишком однообразно… Но когда все же конец приближался, он вдруг останавливался и со словами «Надо передохнуть» делал роковую паузу… Но упрекать его Лена не смела, и причина ее робости была одна: она узнавала в нем себя, пусть и в несколько гиперболизированном, преувеличенном и утрированном, доведенном до крайности виде, но это было именно то, что она иногда вытворяла с мужчинами, пусть и не так изощренно…
    — Хорошо, милый. Я все поняла. Я больше не буду. Умоляю, позволь мне разрешиться от этой муки, прошу тебя, очень прошу, — попросила в конце концов Лена.
    — Ты уверена, что все поняла? — уточнил Загрей.
    — Да, уверена, и больше так не буду, давай же, заканчивай…
    — Хорошо. Я верю тебе, Лена, — серьезно-торжественно заключил маг и приступил к «последнему штурму»…
    — И это все? — только и спросила Лена, когда «нефритовый стержень» закончил в радостном изнеможении трепыхаться во рту Загрея, орошая его животворной жидкостью.
    — Да, это все… Конечно, бывает и поярче — тут многое зависит от продолжительности воздержания, но в целом не намного слаще, — пояснил кудесник.
    — И ради этого мужчины за нами охотятся? Совершают безумные поступки, разбрасывают деньги, заваливают подарками? Все ради этих жалких секунд облегчения?
    — Да, в основном ради этого… Конечно, кроме физиологии есть еще и психология, но в целом, конечно, только ради этого… Тебе сложно это понять…
    — Да нет, я то как раз и понимала это, но сейчас, наконец-то, пережила на себе…
    — Что ж, рад за тебя, кисенок мой. И теперь последний вопрос — во сколько раз это удовольствие меньше, чем то, которое ты получала, будучи женщиной?
    — Во сколько? М-мм-мм… — Елена воздела глаза вверх, к звездному голубому небу, то ли что-то считая, то ли вспоминая…
    — Раз в десять как минимум! — наконец уверенно выпалила она. — А ты как считаешь?
    — Я? Лучше я расскажу тебе историю про известного прорицателя. Надеюсь, ты читала «Одиссею»?
    — Обижаешь! И даже «Илиаду», правда, не совсем до конца… — горделиво удостоверила девушка. — Ты имеешь в виду слепого прорицателя?
    — Ага, — с улыбкой согласился кудесник.
    — Блин, как же его звали… Конхис? Нет… Влахис?… Блин, не помню!!! — стала усиленно копаться в памяти девушка — как ни странно, хотя череп был не её, а вот мозг или, на худой конец, его содержимое — было точно ее собственное.
    — Может, Калхас? — поспешил на помощь Загрей.
    — Калхас… Знакомое имя… Но…
    — Калхас отправил на эшафот невесту Ахилла, Ифигению, когда войско греков не могло отправиться на завоевание Илиона, а мы же говорили про «Одиссею», верно? — проявил в очередной раз свою эрудицию юный маг.
    — Эврика! — прокричала Елена, подпрыгивая на месте и сжимая кулаки. — Вспомнила! Его звали Тиресий! Именно он помог Улиссу выбраться из Аида! Ты его имел в виду?
    — Разумеется… Но история короткая… Однажды Зевс и его супруга Гера, — приступил к новой байке кудесник, — поспорили, чье удовольствие в сексе больше — мужчины или женщины, а за ответом обратились как раз к Тиресию — он тогда был еще молод и полон сил, но, главное, семь лет жил в обличье женщины…
    — Это за что же его так? — прервала рассказ девушка.
    — Ну, долгая история, шел по лесу, увидел сношающихся змей, ударил их палкой и… это не понравилось местной нимфе и она наказала его таким вот странным образом…
    — Ясненько, и чем закончился спор? — Елене не терпелось узнать ответ.
    — А тем, что Тиресий почти согласился с тобой, заявив, что удовольствие женщины в девять раз круче, чем наслаждение мужчины!
    — Неужели? Как мало изменился мир… — посетовала Елена.
    — И не говори! — согласился маг. — Но на этом история не закончилась. Слушай дальше… Так вот, выслушав ответ Тиресия, Гера и Зевс решили его… Впрочем, как ты думаешь, кто из богов наказал его за такой ответ, а кто, напротив, наградил?
    — Ой, ты издеваешься? Сначала замутил мозги, а теперь я должна думать? Не буду! Скажу наугад! Гера наказала, а Зевс вознаградил!
    — Ты права, моя Мессалина! — радостно подтвердил Загрей. — Именно так! Гера лишила его зрения, а Зевс даровал дар пророчества! Только вот я не пойму, отчего же тогда женщины, раз они в девять раз счастливее нас в постели, не хотят секса во столько же раз сильнее и чаще?
    — Ну, это просто! — отозвалась девушка, оставаясь по-прежнему в обличье мужчины. — Девушка хотя и ловит больше кайфа, но вот довести ее до оргазма в 30 раз сложнее, чем это сделать с мужчиной! И… к тому же… далеко не всякий способен это с ней сделать… Одним словом… Как бы это объяснить… Удовольствия она ловит больше, но получает она его много реже, чем вы, мужики… Потому и не хочет она секса так часто и так сильно…
    — Пожалуй, я с тобой соглашусь, киска моя… — подытожил разговор кудесник и тут же с улыбкой предложил: — Давай что ли еще выпьем, а?
    — Давай, только вот отлежусь чуть-чуть… — Лена внезапно отвернулась, повернулась на бок, подогнула ноги, свернувшись в клубок, натянула на себя невесть откуда взявшееся верблюжье одеяло, закрыла глаза и тут же окунулась в сладко-прелестный и глубокий сон без сновидений.

Глава 11. Легенда о Дьяволе

    Можно ли описывать словами то, что имеет отношение только к чувствам? Способен ли наш «великий и могучий», но на самом деле — и это знает любой писатель, поэт или философ — весьма скудный, бедный и убогий русский язык выразить и передать хотя бы с некоторой долей правдоподобия то, что случается на вершинах страсти, на тех горных пиках, где уже совершенно нечем дышать, где в яростном тигле сталкивающихся, набегающих друг на друга волн-переживаний душа сплавляется с телом, чтобы потом содружно взорваться, разлететься, распадаясь на атомы, а затем снова соединиться, слиться в одно под действием странной силы любви-притяжения, но уже так, что тело приобретает невесомость и легко выходит из себя, становясь душой, а душа насыщается настолько сочным и полновесным удовольствием, что превращается в тело?!
    То, что после третьего бокала вина проделал Загрей в течение нового часа со своей «жертвой», не могло и сравниться с тем, что было раньше, с теми десятью оргазмами, которые теперь показались бы Лене — будь она способна понять, что с ней происходило, — смешной и жалкой пародией на настоящее удовольствие. Если сказать, что удовольствие умножилось в сто или тысячу раз, это будет и преувеличением, и ещё более — преуменьшением. Просто здесь нельзя говорить «больше — меньше», «лучше — хуже», «слаще — горше», просто нельзя сравнивать. Все было иным, другим, новым и более совершенным. Но, главное, иным стал сам чародей. Он отбросил свой человеческий облик, точнее человеческую плоть, скинул словно ненужный мешающий хлам, словно скафандр, лишающий тело и чувствительности, и свободы передвижения, будто это была вовсе и не плоть, а некая прорезиненная, силиконоподобная оболочка. И став таким образом бесплотным, но оставаясь безусловно телесным, Загрей приобрел невиданную свободу — свободу перевоплощения, свободу действия и, главное, полную свободу доставления удовольствия.
    Он мог становиться то плотнее золота и тверже алмаза, то разреженнее воздуха и мягче воды, он мог свободно и моментально менять вес, форму и размеры тела, его температуру и характер поверхности, он приобрел способность растекаться, раскатываться тончайшим невидимым слоем, и этим невесомым покрывалом окутывать партнершу и проникать внутрь неё так, чтобы всей поверхностью тела и каждым квадратным миллиметром кожи, каждым внутренним органом, каждой клеточкой в отдельности она чувствовала как по мириадам капиллярам в него, в нее, в них втекает беспредельная нега космической энергии Вселенской Любви.
    Наслаждение было таким сочным, таким всеохватывающим и непомерным, что если его раздать всем женщинам мира — каждой по ночи безумной любви — то остаток был бы ничуть не меньше, чем исходное удовольствие, ибо отнимая конечное от бесконечного, мы ничуть это бесконечное не умаляем. То, что Лена могла вместить эту бесконечность, и не просто вместить, но, пропустив через себя, смогла выйти из нее живой и невредимой, сохранить в целости свое тело и свой рассудок объясняется только тем, что кудесник-Загрей вовремя подпоил её чудесным вином, преобразившим, пусть только и на короткое время, её природу из смертно-человеческой в божественно-вечную, которая только одна и способна вмещать бесконечное.
    Но главным приобретением Лены, о котором ей предстояло узнать позднее, уже после возвращения, стало глубочайшее ведение, сакральное божественное знание природы и сущности Наслаждения, и знание не абстрактно-теоретическое, а именно практическое, прикладное знание-умение это Наслаждение видеть, находить, получать, вызывать, разжигать, давать, умножать, распространять, уплотнять. И хотя она ничего не помнила с того самого момента, когда почувствовала шелк шарфа на своих глазах и вплоть до прихода в чувство на том же пурпурном атласном ложе, усеянном проросшими сквозь него благоухающими цветами, Лена понимала, что с ней случилось что-то невиданное, что она приобрела что-то сверхважное, нечто очень ценное, чем следует дорожить, хранить и, самое главное, что надо не закапывать в себе, а нести в мир, причем отдавать совершенно бескорыстно. Правда, что именно она должна хранить, беречь и раздавать «за так» Лена не понимала, она лишь чувствовала, что отныне в её душе и теле будет жить нечто новое, неведанное, божественно-прекрасное, и что теперь у нее есть долг перед людьми, особая миссия, которую ей надлежит исполнять, вне зависимости от того, будет ли ей это приятно или нет.
    Но сейчас, когда она только-только пришла в себя после очередного испытания, её заботило почему-то не это новое, вошедшее и угнездившееся в самом нутре её естества, а те самые слова чародея, которые врезались в её память так, как внедряется в нашу душу любая навязчивая мысль. Но первый её вопрос все же был не про это:
    — Что со мной было, Загрей? Что ты опять сделал со мной?
    — Именно то, что сделал Воланд с Маргаритой на шабаше, а именно посвятил тебя в тайну.
    — В какую тайну?
    — Об этом говорить не принято, тайна она и есть тайна, то есть то, о чем следует таить молчание, — спокойно-уверенно, даже несколько самодовольно пояснил Загрей.
    — Пон-я-тно, — протянула свое любимое словечко Елена. — И что же мне теперь предстоит? Опять новые испытания?
    — Ты вернешься домой, в свой мир, вернешься сегодня же, а испытания… Вся наша жизнь — одно сплошное, хотя и многоэтапное, испытание, разве не так?
    — Так то оно так, но… все же… что-то не так…
    — Что тебя беспокоит, милая?
    — Да ты! Кто же еще?!!
    — Отчего же? — удивился маг.
    — Ты сказал, что хочешь блага, но творишь зло в наказание за грехи…
    — Точно так. И что же тут необычного? Мне кажется, все так поступают, все стремятся к благу, и почти все так или иначе стараются отомстить тем, кто делает им зло, и не только им… Ну, вот государство, любое цивилизованное государство, разве оно не наказывает бандитов, воров, мошенников, а добропорядочным гражданам старается помогать?
    — Ну, может где-то на Западе и есть такие государства, но вот про наше я такого бы не сказала! — улыбнулась девушка.
    — Всё верно, но согласись, что в идеале должно быть так: добро надо поощрять, зло — наказывать. Что же здесь необычного? — гнул свою линию юный чародей.
    — Конечно-конечно, но все-таки меня что-то беспокоит… Но что?… — тут Лена задумалась, возвела очи к небу, которое уже стало из фиалково-синего превращаться в угольно-черное, а потом, наконец, отыскав нужную идею, выпалила: — Знаешь, меня, похоже, беспокоят твои слова о том, что дьявола нет. И еще я не совсем понимаю, кто такой Воланд. А когда чего-то не понимаешь, тогда чувствуешь себя неуверенно, испытываешь душевный дискомфорт, и он мучит, саднит словно рана от ожога…
    — Хорошо, Лена. Я тебе, конечно, не могу открыть всего. Но про дьявола расскажу, правда, рассказ этот долгий, так что запасись терпением, а я пока организую ужин. Проголодалась, небось? — лукаво поинтересовался маг, предвидя очевидный одобрительный ответ.
    — Спрашиваешь! Опять будем пить вино?
    — Конечно! Как же без него, Леночка! А закусывать будем фруктами. Ты какие больше любишь?
    — Какие? Да, всякие, но больше всего, пожалуй, виноград, но только без косточек, и еще, наверное, персики.
    — Что ж, желание дамы — закон! — и вновь Загрей звонко свистнул, и через минуту появился тот же прелестный юноша с очередной бутылкой заморского вина и огромным блюдом, устланным гроздьями киш-миша поверх крупных бело-розовых персиков сорта «Белый лебедь».
    И пока Лена допивала первый бокал вина и вкушала амброзию персиковой мякоти, глядя в чернеющее звездное небо, Загрей с интонацией таинственности и необычайной важности, придавая каждому слову торжественность и объемность, начал свой рассказ.
ЛЕГЕНДА О ДЬЯВОЛЕ, РАССКАЗАННАЯ МАГОМ ПО ИМЕНИ ЗАГРЕЙ
    «Это очень древняя легенда, настолько древняя, что память о ней давно стерлась в сердцах людей. Но несмотря на это, история эта не только поучительна, но и основана на реальных событиях, так что это даже и не легенда в подлинном смысле слова, а почти быль, лишь немного искаженная, слегка подретушированная пылью веков, пронесшихся над нею словно стая птиц и, конечно, оставивших на её теле следы своих крыльев и когтей.
    Итак, слушай же! В стародавние времена, когда люди жили простой первобытной жизнью среди густых лесов и живописных гор, обильно населенных дичью и всякой живностью, когда основывали свои селения по берегам чистейших озер и полноводных рек, кишащих рыбой и прочей снедью, когда не было ни городов, ни письменности, ни государств с их многотысячными армиями, безжалостными судами и полицией, с тюрьмами, налогами и корыстными чиновниками, когда быть бедным было не стыдно, а богатым — не особенно почетно, однажды в одно совсем немаленькое селение явился некий человек. Был он одет в похожее на балахон черное длинное одеяние, отличное от одежды жителей тех мест и определенно выдававшее в нем чужеземца. На плече у него висела дорожная кожаная сумка, волосы были коротко стриженые, борода отсутствовала, а на вид ему было лет тридцать — не больше.
    Не успел он дойти до главной площади, на которой сельчане обычно проводили сходы-собрания, как его плотным кольцом окружили стар и млад — добрая половина жителей деревни высыпала на улицу, чтобы поглазеть на таинственного пришельца.
    — Кто ты, человече? Зачем пришел? С чем пожаловал? — приступил к настороженному допросу старший из старейшин — высокий и прямой седовласый бородач лет семидесяти.
    — Я — странник, — представился чужеземец, — хожу по свету, чтобы посмотреть мир, узнать новое и самому дать свет знаний тем, кто меня принимает с добром и радушием.
    — Знание знанию рознь, — отвечал ему старик. — Одни знания полезны, несут добро и даруют счастье, другие же, напротив, вредны и губительны. Согласись, что одно дело — владеть светлым искусством возрождения и приумножения жизни, и совсем другое — обладать темным ведением сеяния смерти и вражды?!
    — Осмелюсь возразить тебе, старче, — не соглашался пришелец. — Деление на Свет и Тень — плод отвлеченной мысли. Реальность же сплошь соткана из полутонов, и то, что одному сегодня кажется черным, завтра ему же может показаться серым, а послезавтра и вовсе белым!
    — Нет, чужестранец, добро — всегда добро, а зло — всегда зло, — не унимался старик. — Неужели ты согласишься с тем, что умение умервщлять ничем не лучше искусства оживлять?
    — Ты прав, владыка, — внезапно, к радостному удивлению толпы, согласился чужестранец. — Это — разные искусства, очень разные. Но я не стал бы утверждать, что одно лучше, а другое — хуже. Скорее, первое проще, много проще, чем второе. Но я пришел сюда не для философских бесед, я пришел для дела!
    — Что ж, давай поговорим о деле, — согласился старейшина. — Но учти, что наш спор не закончен. Итак, каким ремеслом владеешь ты, иноземец, какую пользу можешь принести нам?
    — Я искусен во многих ремеслах, — учтиво-степенно пояснил странник. — Десятки сандалий истоптал я по дорогам земли, видал разные народы, посетил сотни селений и, конечно, многому научился. Могу строить дома, класть печи, ковать железо. Работал я и плотником, и гончаром, и шорником, и виноделом. Знаю двенадцать языков земли, а уж наречий и не счесть. И все же моя профессия иная!
    — Так говори же, какая! — грозно потребовал старик.
    — Я — лекарь! И это мое главное ремесло, мое призвание и моя судьба, владыка! В искусстве врачевания — не буду скромничать — мне нет равных среди людей! Поэтому именно для этого я и пришел к вам!
    — Похвальное искусство и очень нужное, — согласился старик. — Значит, ты можешь избавить нас от многих недугов?
    — Надеюсь, — подтвердил пришелец. — Чудес не обещаю, но всё, что в моих силах, сделаю!
    — Но, ты, наверное, знаешь рецепты сотен снадобий?
    — Тысяч! — вежливо поправил старика чужестранец.
    — И среди них, наверное, есть и яды?
    — Без всякого сомнения и это я ведаю! — гордо-бесстрашно согласился лекарь.
    — Значит, ты без особого труда можешь отравить, отправив в мир духов, весь мой народ? — беспокойно вопрошал старейшина.
    — Могу, владыка, и сотней разных способов!
    Роптавший, шумевший доселе народ внезапно затих, словно очарованный той наглой и раскованной смелостью, с которой иностранец говорит о таких ужасных вещах. Казалось, что притихли не только люди, но даже собаки, даже деревья замолчали, будто повинуясь неведомой силе, источаемой незваным гостем. И пока глава рода обдумывал, что ответить, как продолжить, куда повернуть разговор, таинственный лекарь сам пришел к нему на помощь:
    — Могу, но обещаю, клянусь богами, что никогда не сделаю этого!
    — Мы… мы верим тебе, чужестранец! — умиротворенно проговорил старик и пояснил: — Ты не похож на человека злого и корыстного, в твоих глазах горит желание добра, они наполнены любовью, а потому прими наше приглашение остаться, — и уже более громким голосом, обращаясь к окружающей толпе, окидывая её пламенно-требовательным взором, проревел: — Народ, согласен ты?
    — Согласны… Пусть его… Пускай живет… — одобрительно зашелестела проснувшаяся масса.
    — Что ж! Пусть будет так! — еще более твердо и громогласно заключил старейшина, но вдруг поднял руку вверх, обратив ладонь к народу, и внезапно предложил: — Но сначала пусть докажет свое искусство! Верно, люди?
    — Да… Пусть… — вновь загудела толпа.
    — А ты что скажешь? — обращаясь к внезапно обретенному врачевателю, продолжал вожак.
    — Я готов! Веди! — гордо заявил чужестранец.
    — Хочу предупредить тебя, знахарь, — сменив тон на мягко-заискивающий и уже почти шепотом, чтобы слышал только пришелец, произнес старик: — Работа предстоит непростая. Внучка моя при смерти — вот уж третий день не может разродиться. Поможешь — щедро награжу, умрет — милости не жди. Итак, берешься?
    — За тем сюда и шел, владыко! Берусь, и поспешим!»

    Тут Загрей остановился, ласково поглядел на Елену:
    — Ну, как, интересная легенда?
    — Начало неплохое, а дальше — посмотрим. Надеюсь, он её спас?
    — О, да, не сомневайся! Ведь в своей суме он носил полный хирургический инструментарий — набор всяких скальпелей, зажимов, пинцетов, перевязочных средств, а в голове — огромный багаж знаний и бесценный опыт, полученный из самых разных источников, можно сказать, все медицинские знания мира. Так что он спас и девушку, и новорожденного малыша, а потом…
    — А потом она в него влюбилась, под покровом ночи они покинули деревню и жили долго и счастливо в его дворце на острове Буяне! Угадала? — лукаво улыбаясь, поспешила выдать свою версию окончания легенды Кострова.
    — Конечно, нет! Все было не так, а много интересней! Ну, что, продолжать?
    — Я вся — одно сплошное внимание! — глядя уже не на звезды, а в лицо чародею, согласилась девушка.
    — Ну, так вот, — продолжал Загрей. — Старик, помня свое обещание наградить целителя, предложил ему сначала золото, но тот, разумеется, отказался. Тогда владыка решил отдать за него свою старшую правнучку, но той едва исполнилось 10 лет, и лекарь, конечно же, не принял и этот «дар».
    — Значит, его подвиг так и остался без награды? — поспешила вмешаться Кострова.
    — Подвиг? Для него это была легкая работенка! То-то и надо было сделать, как только кесарево сечение, а затем аккуратно зашить шов. Но без награды он не остался.
    — Интересно, и от чего же он не смог отказаться?
    — Старик подарил ему коня, своего самого лучшего, самого резвого скакуна, — рассказывал Загрей, — который затем спас своему новому хозяину жизнь, но до этого эпизода еще далеко. Мы только в самом начале повествования.
    — Так давай, рассказывай дальше!
    — Ну, слушай…

    «Шли дни… Наш врачеватель был нарасхват. Спасение внучки вождя произвело на село сильное впечатление, потому к новоявленному эскулапу не иссякал поток посетителей. Скоро весть о чудесных способностях целителя разнеслась по окрестным деревням и весям, и в селение стали прибывать убогие со всей округи — сначала из ближней, а потом и из дальней. Лекарь поселился в небольшом домишке, который некогда, до постройки просторной усадьбы, был вотчиной самого главы рода. Вот уже год эта хатка, состоящая из махонькой кухонки и чуть более просторной единственной комнаты, пустовала — будто бы нарочно ожидала прибытия важного квартиранта. На кухне лекарь оборудовал мини-лабораторию, где все ночи напролет проводил свои фармацевтические опыты, нацеленные на получение новых лекарств. В комнате же с утра и до вечера принимал больных — и ни один не уходил, не получив хотя бы временного облегчения от своих немощей. Разумеется, у него оставалось время, чтобы самому навестить наиболее тяжелых пациентов, а самые первые предрассветные часы он посвящал сбору целебных трав по берегам речки.
    Денег он, конечно же, не брал. Питался весьма скромно, обычно довольствуясь тем, что вырастало на огороде, и лишь изредка позволял себе взять немного овощей и фруктов у состоятельных клиентов. Мяса и рыбы не ел вовсе, объясняя это тем, что все живое едино, что все мы — и люди, и звери — произошли из единого истока бытия.
    Через две недели со дня прибытия чужестранного лекаря к нему пришел тот же старейшина, но не для продолжения спора и не для предложения новых даров, а с просьбой.
    — Чужеземец, — начал старик, — мы отнеслись к тебе с почетом и уважением и, как оказалось, не напрасно. За несколько дней ты доказал свое могущество, облегчив страдания многих и многих. Теперь мы со страхом ожидаем того дня, когда ты покинешь нас, дабы продолжить свои скитания. Что мы будем делать без тебя? Кому понесем тогда свои хвори, немощи и болячки? И коль скоро твой отъезд неизбежен, то не мог бы ты, памятуя долг милосердия, взять себе учеников, чтобы передать им основы твоего высокого искусства, а нам в их лице оставить надежду на исцеление?
    — Хорошо, — ответил чужеземец, — я возьму учеников, но лишь при одном условии.
    — Говори, целитель! — торжественно потребовал старик. — Я выполню его, если оно не противоречит нашим обычаям.
    — Я возьму в ученики только тех, — заявил знахарь, — кого сам сочту способными к овладению искусством врачевания, ибо оно доступно далеко не всякому и требует сочетания и высокого развития таких качеств, как ум, сноровка, бесстрашие и, главное, желание жертвовать своим эгоизмом ради бескорыстной любви к ближнему. Это и есть мое единственное условие.
    — Хорошо, чужестранец, я принимаю твое условие! — согласился владыка. — Завтра утром, как только твой дом выйдет из тени моего и первый луч солнца проникнет сквозь твое оконце, здесь будут все, кто жаждет стать твоими учениками, а их, поверь, уже немало.
    — Да будет так! — подтвердил решение старейшины лекарь. — Но! — и тут он поднял вверх указательный палец. — Прийти должны все желающие без различия пола, возраста и уровня благосостояния!
    — Пусть так! — согласился старик и энергично, будто ему не 70, а только 40 лет, направился по своим общественным неотложным делам.
    Старик не обманул: на следующее утро, когда замолкли первые петухи и едва испарилась куцая роса с огородных трав, перед входом в домик лекаря собралось около двадцати человек, мечтающих записаться в число учеников знатного эскулапа. Здесь были и зрелые бородачи-мужчины, и взрослые парни, но больше всего безусых юнцов — в основном худых, невысоких, но с глазами, светящимися надеждой. Но одной надежды, одного желания для того, чтобы быть врачом, увы, мало. И наметанный, бывалый взгляд лекаря сразу же среди этих глаз выделил те, чьи владельцы никогда не станут достойными продолжателями его дела. В одних глазах блестела явная тупость, в других — проступала трусость, не поддающаяся перевоспитанию, но больше всего было тех, в которых не горел, не пламенел, не искрился обычно едва заметный, плохо распознаваемый и все же явственно видимый сердечным оком огонек милосердной любви к ближнему.
    Конечно, он не прогнал сразу тех, кто ему не понравился, а предложил всем ряд испытаний: сначала задал несколько несложных загадок, и тех, кто ответил быстрее всех, взял на примету; затем предложил окружить его полукругом, после чего внезапно выхватил скальпель и сделал глубокий надрез на собственной руке вдоль предплечья, почти от самой ладони до локтевого сгиба, цепко изучая при этом реакцию присутствующих, подмечая тех, кто не поморщился, не отвернулся, не побледнел, а смог разглядывать кровавую рану с блеском живого интереса в глазах.
    — Что ж, получайте теперь последнее задание, но выполнять вы его будете самостоятельно, — объявил, наконец, чужестранец. — Вам надо до полудня собрать как можно больше крылышек бабочек, именно крылышек, а не самих бабочек. И ровно в полдень я вас здесь жду: мы подведем итоги выполнения этого задания, а потом я проведу первый урок. Мы с вами будем заниматься еще неделю, и по ее завершении я объявлю, кто останется у меня в школе. Но сразу хочу предупредить, что я не смогу оставить более трех учеников и, конечно, выберу самых достойных, наиболее талантливых, тех, кто проявит себя лучше других. Ну, а теперь в путь за крыльями…»

    — Какое-то странное это третье задание, — вставила реплику Кострова в плавно лившийся рассказ Загрея, а затем с легким недоуменным возмущением продолжила. — Ну, зачем ему эти крылья? Что это дает? Неужели умение ловить бабочек имеет такое важное значение для медицины? Или же из этих крыльев он делал какое-то лекарство?
    — Увы, не знаю, — посетовал маг. — Я ведь просто передаю легенду! Может, пройдя сквозь столетия, рассказ изменился, а на самом деле было иное задание, более ясное и понятное, но как теперь узнать, что было в реальности?
    — М-да, очень может быть. Ну, итак, что же потом? — с нетерпением вопросила Лена.

    «Как только солнце достигло зенита, — заговорил Загрей, — врачеватель пригласил пришедших учеников рассесться в саду под деревьями, а сам встал за наскоро сколоченный небольшой столик. Конечно, они стали требовать, чтобы учитель проверил выполнение третьего задания — им не терпелось узнать, кто же насобирал больше всех крыльев этих несчастных бабочек, кто оказался самым ловким и проворным ловцом насекомых. Но лекарь, к неудовольствию собравшихся, предложил сначала прослушать лекцию, а итоги третьего задания подвести уже после неё. Не без труда ему удалось угомонить недовольных учеников и добиться тишины, и когда он уже был готов объявить тему занятия, как сзади, за спиной, услышал шорох и чье-то неровное дыхание… Это был еще один, опоздавший волонтер, которого не было утром. Но самое удивительное, что этим новым кандидатом оказалась девушка, совсем юная, ещё подросток. И хотя она была коротко острижена, но мягкий овал лица, тонкая длинная шея, и, конечно же, одежда — длинный белый сарафан, обшлаги рукавов и подол которого были украшены пестрой цветастой каймой, — всё это не оставляло сомнений в её половой принадлежности.
    — Простите, господин, — мягко, негромко, но уверенно произнесла запыхавшаяся девушка, — я не могла быть утром из-за неотложных домашних дел, но… — тут она сделала паузу, чтобы перевести дух, и продолжила: — Я хочу быть вашей ученицей!
    — Увы, вынужден вас огорчить, барышня, но прием в школу окончен. К сожалению, вы опоздали! — спокойно ответил чужестранец.
    — Неужели? — удивленно вздернула брови девушка.
    — К сожалению, да… — подтвердил свой вердикт лекарь.
    — И вы не дадите мне шанса, даже самой маленькой надежды? — не собираясь сдаваться, не отступалась девушка.
    — Надежды?… А вы уверены, что хотите быть врачом, что сможете им быть?
    — Да! Это моя мечта с детства!
    — С детства? — с лукавой улыбкой взглянул на нее целитель. — Что ж, это меняет дело… Раз так, тогда раздевайтесь донага и залезайте вот сюда — на стол! — повелительно произнес врач и настойчиво постучал ладонью по крышке стола, в душе же тайно надеясь, что девушка откажется и быстренько ретируется.
    — Но я же женщина и… Это неправильно… Это стыдно… Но раз другого выхода нет и вы настаиваете… — смущенно, опешив от такого постыдного задания, отвечала она, надеясь, что все это шутка, недоразумение.
    — Да, сударыня, настаиваю! — жестоко подтвердил лекарь, не оставив девушке выхода.
    — Извольте… Как угодно… — обретая ненадолго утраченный кураж, согласилась девушка и тут же жестко добавила: — Но если вы меня обманете, если не примите в ученики, то учтите, за меня есть кому заступиться!
    Ученики, до того молча слушавшие беседу, зароптали, пришли в движение, и кто-то сказал:
    — Не бойтесь, учитель, она — сирота!
    Другой голос тут же уточнил:
    — Она — подкидыш! Живет с больной бабулей, да и та ей не родная! — и парни почти в один голос дружно засмеялись.
    — Неправда! — громко запротестовала девушка. — Я не подкидыш! А бабушка мне родная! — и глаза её заблестели хрусталиками наворачивающихся слёз.
    — Я охотно верю тебе, — поспешил успокоить её учитель. — Итак… — и он жестом, не допускающим дальнейших обсуждений, напомнил про свое требование, указав на плоскость стола…»

    — Мне кажется, это очень жестоко! Заставить девушку раздеваться на глазах двух десятков мужчин! Не ожидала такого от него! — словно очнувшись от легкого наркоза, тревожно проговорила Лена.
    — О, да, жестоко! Верно! Но… ты забываешь, что профессия врача требует бесстрашия, и лучше сразу проверить наличие этого качества… — парировал Загрей.
    — Все равно жестоко. Можно было бы придумать иное, более щадящее испытание.
    — Может быть, но у лекаря, видимо, не было времени, чтобы успеть его придумать…
    — Что-то твой герой стал меня разочаровывать. Я была о нем более высокого мнения!
    — Увы, наши ожидания чаще всего не оправдываются. Так что и твое разочарование вполне закономерно…
    — Ну, и что же дальше? — успокоившись, поинтересовалась Лена. — Она, конечно, разделась, а потом?

    «А потом было вот что, — продолжал маг. — Она развязала тесемку на груди и весьма грациозно, можно сказать элегантно, скинула сарафан, под которым другой одежды уже не было, ловко влезла, даже скорее вспорхнула на стол и встала гордо, прямо, так, что ни единый мускул не задрожал на ее теле, ни тени стыдливого румянца не проступило на ее белоснежной коже, удивительно белоснежной, совсем не похожей на смуглые, обожженные солнцем, лица и руки жителей селения. Она даже не попыталась прикрыть грудь или низ живота руками, а, напротив, уперла ладони в бедра, отвела назад плечи, одну ногу чуть выставила вперед, будто всем своим видом хотела сказать: «Вот я какая! А вам — слабо?»
    Как только все увидели ее такую, то тут же, как по мановению волшебной палочки, ропот утих, и воцарилось оглушительное молчание. Это длилось не меньше минуты, но и не больше двух, но казалось, что они вытянулись в настоящую вечность. Двадцать пар мужских, жадных до утех глаз, из которых половина никогда не видела так явно, так близко, так долго обнаженной женской плоти, впились в её нагое тело, по которому, словно бабочки, порхали блики и тени от мерно колышущейся листвы деревьев. Но удивительней всего, что и лекарь глядел на нее с нескрываемым восхищением, ибо девушка оказалась удивительно ладно скроенной, будто сам Фидий был архитектором форм её тела, а Пракситель своим резцом довел их до совершенства.
    Правда, красота это была не женская, сочная, цветущая и плодородная, а именно девичья — хрупкая, нежная, свежая, ранняя, еще не оформившаяся полностью, но прелестная именно своим обещанием, устремленностью в будущее, а не тем, что уже есть, что состоялось и сковывает полет фантазии. Конечно, ей не хватало этих мягких плавных округлых линий, было видно, что питается она не сытно и вместе с тем её нельзя было назвать худой: и руки, и ноги, и живот светились упругостью, приобретенной каждодневной работой в поле и дома. А грудь… Это была не грудь, а сказка, манившая к себе, звавшая, и не прикоснуться к ней лекарь не мог…
    — Итак, — собрав в кулак свои возбужденные нервы, начал учитель, — начнем наш первый урок. Сегодня мы будем изучать анатомию — науку о строении тела человека и животных. А девушка будет для нас наглядным пособием. Кстати, как тебя зовут, голубушка?
    — Элиза, — откликнулась бодреньким голоском девчушка, — но лучше просто Эли.
    — Красивое имя! — учтиво подметил лекарь, а затем, уже обращаясь к ученикам, всё еще завороженным очарованием девичьей красоты, продолжил: — Вот перед нами живое человеческое тело. Сверху оно покрыто кожей, затем идет слой жира, под ним мышцы, а еще глубже залегают отдельные органы, каждый из которых выполняет свою особую функцию…»

    — Надеюсь, ты не собираешься мне пересказывать всю эту анатомическую галиматью? — уже озлобленно, устав от долгого рассказа, спросила Кострова.
    — Конечно, нет… Извини, что-то я заговорился, увлекся подробностями… Просто в конце лекции произошел примечательный эпизод…
    — Смею предположить, что ты решил показать этим похотливым подросткам, как делаются дети, пользуясь тем, что бедная девушка на все согласна ради сомнительных знаний?! — гневно прошипела Лена.
    — Ты сказала «ты»? Ты полагаешь, что этот лекарь и я — одно лицо?
    — Без всякого сомнения! — уверенно-победоносно заявила Кострова.
    — Но откуда такая самонадеянная уверенность? — возмутился, но не так, чтоб очень сильно, Загрей.
    — Интуиция… А если вдуматься, то, наверное, дело в тех подробностях, с которыми ты рассказываешь всё это. Так детально описывать происходящее, смакуя каждую мелочь, может только очевидец. Ну, что, я права?
    — Хорошо, бог с тобой, раз настаиваешь, то так и порешим, что ты права, и этим эскулапом был я, — охотно согласился чародей, — а теперь слушай, чем же все закончилось.

    «Все сорок минут, что я объяснял этим пацанам устройство человеческого организма, Эли мирно и спокойно стояла, вдыхая аромат цветущих вишен и яблонь. Ни единый звук не вырывался из её уст, несмотря на то, что я не только касался её кожи, но даже нарисовал угольком на её поверхности очертания отдельных органов. Но стоически молчала она только до тех пор, пока я неосторожно, поглаживая её рыжие короткие волосы, не назвал мозг главным нашим органом. Тут она возмутилась не на шутку и заявила буквально следующее:
    — Извините, учитель, но главный орган человека — сердце, ведь именно им мы любим, чувствуем, переживаем, страдаем, а голова нам нужна только для того, чтобы мыслить, решать загадки и задачки, упражняться в остроумии и не более!
    — Кто же тебя, милая моя, надоумил вести такие речи? — удивленно поинтересовался я у неё.
    — Бабушка! — гордо выпалила она. — А что, разве не так?
    — К сожалению, не так, Элиза! Чувствуем и переживаем мы тоже посредством мозга!
    — Но это же смешно! Каждый знает, что любовь живет в сердце, что оно болит, когда мы страдаем, и радуется, когда веселимся! — стояла на своем Элиза.
    И чтобы не затягивать спор, я лишь коротко ответил:
    — Это иллюзия, Эли! Кажимость, понимаешь? Ну, как если бы мы думали, что ветка, опущенная в сосуд с водой, и на самом деле становится толще и короче, но ясно, что это не так. Нам только кажется, что любим мы сердцем, а на самом деле главная роль в этом принадлежит голове, хотя, конечно, и другие органы вносят некий, но весьма скромный, мизерный вклад.
    — Раз так, то я слезаю. Пусть кто-нибудь другой постоит, а с меня хватит! — и она протянула руки ко мне, а я, конечно же, её подхватил, поставил на землю и попросил облачиться в свое скромное одеяние.
    Через неделю я определил трех учеников, и среди них первой была Элиза, которая все эти дни продолжала поражать меня смышленостью, бесстрашием и упорным трудолюбием. И хотя не на всех занятиях она могла быть, но если уж была, то каждый раз превращала учебу в праздник. И к концу испытательного недельного срока я стал подмечать, что жду ее появления с нетерпением, а когда её нет или она опаздывает, то теряю ощущение радости, упускаю вдохновение, невольно превращаю уроки в скучную рутину.

    Загрей и Элиза. Автор неизвестен
    Не прошло и месяца после нашего знакомства, а Элиза первой призналась мне в любви. Мы стали любовниками. То она приходила ко мне ночью под предлогом помощи в моих алхимических опытах, то я навещал её в сумерках, прикрываясь необходимостью пользовать её больную бабушку, но чаще мы встречались в предрассветные часы у реки: сначала собирали травы, а потом, не в силах противостоять чарам Эроса, уходили в глубь небольшой рощи — единственного лесного массива в этом степном крае, — высившейся на холме на другом берегу реки, и там, на ковре из трав, среди ароматных зарослей земляники, рдевших редкими, но крупными и сочными ягодами, под сенью вековых дубов вдоволь наслаждались друг другом.
    Вскоре по селению поползи слухи о нашей связи… Но Элиза была сиротой, за нее действительно некому было заступиться. Был бы у нее отец или братья, то они, конечно же, захотели бы разобраться со мной по-мужски и, как минимум, потребовали, чтобы я женился на их оскверненной блудом с чужестранцем дочери или сестре. И если мужской половине селения наш роман был по большому счету до лампы, то оставить равнодушным женскую он, конечно же, не мог. Местные девушки злились на Элизу из зависти, ибо многие сами мечтали оказаться на её месте, но, встретив с моей стороны холодно-отстраненное равнодушие на все свои убогие и довольно пошлые попытки соблазнить меня, объявили удачливой сопернице бойкот, но не упускали случая, чтобы где-нибудь наедине, во время случайной встречи на улице, одной-двумя непристойными фразами плюнуть ей в душу. Я же мог только поражаться тому терпению, стойкости, с которыми она все это выносила — ни единожды не пожаловалась она на оскорбления соплеменниц, но, напротив, продолжала оставаться жизнелюбивой и веселой, радующейся каждому мгновению каждой нашей встречи.
    В конце весны, а может и в самом начале лета, Эли забеременела, и я как джентельмен пообещал ей жениться: свадьбу наметили на осень — так было заведено в этих краях. Все лето проводили мы в ученых занятиях и любовных утехах, Эли также участвовала в приеме больных, помогала мне оперировать, в общем, стала моим полноправным ассистентом. И все катилось к счастливому браку, как внезапное происшествие, случившееся в разгар осени, аккурат за две недели до предполагаемой свадьбы, не только разрушило наш идиллический союз, но и погубило жизнь моей возлюбленной, а вместе с ней и жизнь нашего ребенка, так и не увидевшего свет».

    Эти последние слова Загрей произнес с интонацией неподдельного горя, произнес нарочито медленно, устало, и они, умирая на его устах, словно повторяли судьбу тех, кому были посвящены.
    — Давай, помянем их, — тем же упавшим голосом предложил чародей. — Налей мне вина, Аленушка!
    Лена безропотно, удрученная таким грустным поворотом жизненной истории своего визави, разлила вино и подняла свой бокал со словами:
    — Пусть их душам будет привольно и светло в Раю!
    — Спасибо, Лена! — сердечно поблагодарил чародей.
    И тут её глаза встретились с очами Загрея, и она увидела, что этот кудесник, этот могущественный маг, обладающий нечеловеческими способностями, казавшийся воплощением уверенности, силы, всеведения, плачет, пусть и скупо, пусть и не позволяя слезам скользить по щекам, но все же разрешая им появиться и окрасить глаза характерным блеском.
    — Ты плачешь? — не сдержала она своего удивления.
    — Да, есть немного. А что в этом особенного?
    — Да, нет, ничего, — немного потупилась Кострова.
    — А ты часто плачешь? — поинтересовался в свою очередь Загрей.
    — Я? Пожалуй, что редко, а на людях — так никогда.
    — Отчего же? Разве плакать стыдно? — на этот раз удивился уже чародей.
    — Нет, но есть немало людей, которые получают кайф от чужих слез и еще больше таких, кто считает слезы признаком слабости, а потому начинают думать, что плаксе можно навязать свою волю, подчинить его, вить из него веревки, ну, и так далее. Недаром, наверное, мальчикам с детства запрещают плакать.
    — И тем самым способствуют тому, что они нередко вырастают равнодушными, жестокими, холодными мужланами, не способными ни любить, ни чувствовать красоту мира. А если и сохраняют умение испытывать сильные эмоции, то не могут своих переживаний выразить, боятся быть естественными, спонтанными, боятся своей самости с ее глубинами, с таящимися в ней чувствами.
    — Может, и так, — неуверенно согласилась Лена. — Я не психолог и мне трудно об этом судить. Но что же случилось с твоей возлюбленной?
    — Примерно то же самое, что с женой Хоакина Мурьеты. Надеюсь, смотрела фильм? — уже твердо, даже немного зло откликнулся Загрей.
    — К сожалению, нет. А что, хороший фильм?
    — Ну, понятно. «Поколение Пепси» выбирает что попроще, а об истинных ценностях не знает, не ведает и, похоже, знать особенно не хочет! — ехидно и надменно произнес свой приговор чародей.
    — Зачем ты так? Разве я виновата, что еще молода и что мои учителя мне не открыли, что есть такой фильм! — примирительно пролепетала Кострова.
    — Ну, ладно, извини, погорячился. Так вот, слушай же, чем всё закончилось…

    «Для начала следует сказать, что лето в тех краях было обычно засушливое и жаркое. Поэтому издревле сложился обычай отправлять крупную скотину, особенно молодняк — бычков и телок, жеребцов и жеребиц, — на далекие северные пастбища, остающиеся сочными и зелеными все лето. В начале июня двадцать молодых и сильных мужчин торжественно провожались вместе с тысячью голов скота в этот неблизкий поход и только в конце сентября — начале октября они возвращались обратно. По случаю последнего события всегда устраивался праздник, на котором забивали нескольких наиболее отъевшихся бычков, и вся деревня пировала три дня и три ночи. Ну, да речь сейчас не об этом.
    Так вот, когда до возвращения когорты пастухов оставалось недели две, среди прохладной сентябрьской ночи, той редкой ночи, когда мы не были с Элей вместе, в дверь моей хатки постучали, причем весьма и весьма настойчиво. Да я и так бы открыл, ибо долг врача велит всегда быть готовым прийти на помощь. На пороге оказалась молодая женщина лет 25-ти, с которой я не был близко знаком, но в лицо, конечно, знал, и даже помнил имя: её звали Фридой. Она была из обеспеченной — по меркам селения — семьи, можно даже было считать её знатной, ибо муж её был внучатым племянником вождя.
    — Доктор, вы должны мне помочь! — уже в этой первой фразе, сказанной с порога, явственно угадывалось отчаяние, и, прошмыгнув в дом, она продолжала: — Я в беде, доктор! И только вы можете мне помочь, можете спасти меня и моих детей, спасти от смерти и от позора!
    — Да что же случилось, Фрида? В чем дело-то? — стал допытываться я.
    — Господин, я в беде! Я согрешила, ужасно согрешила! Я изменила своему мужу и теперь жду ребенка! Через неделю мой муж возвращается — именно ему было поручено возглавить отряд пастухов, отправившийся на север! И если он узнает, если заподозрит, то я погибла!
    — Хорошо. Но чего же ты хочешь от меня? — подозревая неладное, хмуро спросил я.
    — Вы должны избавить меня от бремени, иначе я погибла!
    — Но я не могу. Мой долг лечить, а не убивать ещё не рожденное существо, которое ни в чем не виновато!
    — Доктор, если вы откажетесь, то оно все равно умрет, но вместе с ним еще умру я, ибо если вы мне не поможете, то я брошусь в реку и утоплюсь, сегодня же, сейчас же утоплюсь, а трое моих детей останутся сиротами!
    В ее словах была решимость. Стоило мне взглянуть в одичавшие экзальтированные глаза женщины, чтобы отчетливо понять: она не шутит и непременно исполнит задуманное. Сразу скажу, что все мои попытки убедить её отказаться от этой идеи, все мои пламенные обещания поговорить с мужем с тем, чтобы он простил ей грех прелюбодеяния или поверил, что жена ждет дитя от него, оказались тщетны. Женщина упорно требовала избавления от ненужного плода собственной невоздержанности, шантажируя меня собственным самоубийством. Может, я и проявил бы нужную твердость, но в решающий кульминационный момент Фрида встала передо мной на колени с глазами полными мольбы и слез и стала целовать мне живот, опускаясь все ниже и намереваясь сделать то, что тогда, в наивные времена младенчества человеческого рода, осмеливалась попробовать лишь одна женщина из нескольких тысяч… Эта сцена, её заплаканные глаза, изможденный несчастный облик… Нет, это ужасно, когда вот так, на коленях перед тобой стоит женщина, готовая на всё… Единственное, чего мне удалось добиться, это отсрочки на один день. И хотя веры в то, что за эти сутки она передумает, было мало, но я должен был использовать любую зацепку…
    Увы, на следующий вечер она снова тайком пробралась в мое жилище, и мне не оставалось ничего иного, как во избежание более страшного преступления дать ей снадобье, провоцирующее ранний выкидыш. Она в свою очередь пообещала молчать и о визите ко мне, и о лекарстве, даже если её будут пытать, даже если она будет умирать… Лекарство должно было начать действовать через час после приема, и поскольку последствия выкидыша могли быть самыми непредсказуемыми, чреватыми неожиданными осложнениями, я попросил её провести эту ночь у меня, под врачебным присмотром, но Фрида безапелляционно отказалась, мотивируя страхом разоблачения со стороны бдительной свекрови.
    Всю ночь не покидало меня смутное тревожное предчувствие. Так что когда под утро в окно постучала семилетняя девочка и взволнованно, сквозь слезы объяснила, что её мама умирает, мне уже не надо было объяснять, что и с кем случилось. Ты удивишься, Элен, но я не смог её спасти. После выкидыша у нее открылось маточное кровотечение, и, недолго думая, я решился на удаление матки… Но, кажется, было слишком поздно — время было упущено, и она умерла от кровопотери, буквально истекла кровью на моих глазах и на глазах ассистировавшей мне Элизы. Очевидцами моей неудачи стали и родственники Фриды, в том числе и злополучная свекровь, приходившаяся племянницей самому владыке селения.
    К сожалению, человеческая память часто оказывается короткой и непрочной, когда речь идет о бескорыстно полученном добре. Мало того, нередко люди воспламеняются ненавистью именно к тем, кто старался им от всей души помочь, облегчить их страдания, сделать жизнь счастливее и благополучнее. Спустя пять месяцев после моего прибытия в селение мою благотворительную, бескорыстную деятельность стали воспринимать как должное, как нечто само собой разумеющееся, и так же начали оценивать и случаи исцелений, которые еще год назад могли показаться несбыточными, волшебными, плодом чародейства и магии. Но стоило случиться первой и единственной неудаче, как тут же я стал объектом всеобщего осуждения и негодования. Хуже всего, что перед кончиной Фрида, несмотря на данное обещание, успела поведать свекрови не только о том, что изменила её доблестному сыну, но и рассказала, кто дал ей снадобье, приведшее к такому печальному исходу… Да, увы-увы, женская память нередко оказывается короче, много короче, чем длинный болтливый женский язык!
    Не успело еще тело почившей пациентки остыть, а я уже стал собирать свой нехитрый скарб, намереваясь поскорее покинуть селение в предчувствии трагической развязки. Но разве я мог уехать один, без любимой Эли? А потому, закончив приготовления к побегу, я поспешил к ней.
    — Я не могу оставить бабушку! — таковы были её слова, прозвучавшие в ответ на моё требование собираться. Стоит ли говорить, что все мои доводы, предупреждения, угрозы на неё подействовали так же мало, как и на Фриду. Боже, ну, почему вы, женщины, такие упертые, почему вы не понимаете простого, элементарного, не слушаете голоса разума? Почему? Почему? Почему?»

    — Ты меня спрашиваешь? — уточнила Лена.
    — Кого же ещё, хотя можешь не отвечать — это скорее риторический, чем обычный вопрос, — грустно пояснил Загрей.
    — Надеюсь, я не такая! — гордо ответила Лена.
    — Какая такая не такая? — переспросил чародей.
    — Ну, я не буду так унижаться перед мужчиной — это раз, во-вторых, голос разума я ценю, и поэтому, в-третьих, на месте Эли я бы оставила бабушку на попечение соседей и умчалась бы в романтическое путешествие с любимым мужчиной, ну, и в- четвертых, — добавила Кострова после небольшой паузы, — я не такая упёртая.
    — Что ж, хотелось бы верить, что ты другая, но помни, что только ситуация показывает нам, кто мы есть, а заранее, до того момента, пока мы в ней не оказались, мы не можем знать, как поведем себя в экстремальных условиях.
    — Что-то такое я, кажется, уже слышала, но где? А, конечно, — радостно аж подпрыгнула девушка, — мы же в курсе философии про это говорили — целый семинар спорили, так это или нет. Погоди, это же экзистенциалисты, насколько я припоминаю, эту идею обосновывали?
    — Ну, молодчина, точно так! — подтвердил Загрей. — А теперь слушай конец этой легенды, а то уж тебя скоро надо возвращать в твой родной Святогорск…

    «Уехать без Элизы я не мог. А потому решил отдаться на волю судьбы… На следующую ночь в мою хижину ворвалось человек шесть дюжих ребят: жестоко меня избили, вытащили из дома и, наконец, привели в дом старейшины — благо тот был совсем рядом. Старик не преминул вспомнить наш старый спор о пользе и вреде знаний, назвал меня клятвопреступником и убийцей — по местным поверьям душа соединяется с телом эмбриона в момент зачатия, и не просто душа, а дух одного из некогда почивших предков — местные жители исповедовали метемпсихоз. Так что получалось, что я убил не только Фриду, но также и кого-то из прародителей племени. И в заключении он пообещал, что меня будут судить всем людом не далее, как завтра в полдень.
    Чем кончится этот суд, я догадывался. И быть смиренной жертвенной овцой не хотел. К счастью, у меня оказались союзники — люди, способные помнить добро и не боящиеся пойти против мнения вожака и его ослепленной гневом стаи. Ночь перед судом мне предстояло провести в подполе особняка старейшины, а чтобы я не убежал выход из него закрыли сундуком, нагруженным то ли песком, то ли каким-то каменным хламом. Подземелье было действительно глубоким — метров пять, а то и шесть — наподобие колодца — такое же узкое, отделанное нетолстыми бревнами. В общем, мне не составило труда сначала разделаться с путами — я незаметно прихватил с собой скальпель, затем подняться вверх, до самой крышки, упираясь в стены ногами, руками и спиной, а потом… потом я соорудил небольшой костерок, понимая, что дым будет идти вверх, а я смогу благополучно спуститься на дно… И когда наверху началась суматоха, то чьи-то заботливые, помнящие добро, руки — это были руки внучки старейшины, которую я полгода назад спас от смерти, — отодвинули сундук, помогли мне выбраться наружу и даже провели незамеченным на улицу… И поскольку она в своем подвиге не призналась и не была уличена, то мое чудесное исчезновение из подземелья впоследствии сочли доказательством моих колдовских сверхспособностей…
    Стоит ли говорить, что я тут же побежал к своей любимой Эле, но, конечно, не нашел её дома, а бабушка, плача и трясясь, пояснила, что накануне её забрали, увели в неизвестном направлении. О, если бы мне узнать, где её держали? Но поверь, тогда я не был ни чародеем, ни провидцем, я был просто человеком, и отчаяние, боль бессилия просто душили меня. До утра я хоронился в огородах, а ближе к полудню, завидя, как народ собирается на площадь, выбрался из своего убежища и влез на один из чердаков, откуда можно было наблюдать судилище.
    Все мои страшные прогнозы оправдались. В полдень привели мою любимую девочку. Она была в лохмотьях, «украшенных» запекшейся кровью, с лицом, превратившимся в сплошной синяк. Это была не та гордая и уверенная в себе Элиза, твердо стоявшая на столе в саду, а сломанное, жалкое, трясущееся, всхлипывающее создание. Казалось, силы покинули её, мужество предало её, надежда распрощалась с ней. Её раздели до нога, привязали к столбу и начался так называемый суд… Старик зачитал обвинение в преступлении против духов предков, в соучастии в убийстве, а также в колдовстве и любовных сношениях с Дьяволом… И в ходе этого монолога, прерываемого одобрительными возгласами толпы, я понял, что Дьяволом считают меня. Возможно, мое чудесное исчезновение из подполья убедило всех в моей темной сверхъестественной природе… И никому не было вдомёк, что будь я дьяволом, я, конечно же, спас бы свою возлюбленную. Но что я мог сделать? Броситься в толпу со скальпелем, убив двух-трех людей, чей единственный грех состоял в том, что они родились тупыми, безропотными рабами, не способными думать и выбирать? Или же, подобно Левию Матвею, я мог бы прокрасться на эшафот и избавить Элизу от страданий, а сам оказался бы в когтях убийц? Но безропотно наблюдать за тем, что творится такое бесчинство — было еще более невыносимо… Может, попробовать переубедить их, напомнить про добро, которое я принес в каждую вторую семью? — пронеслась у меня и такая мысль, но, увы, быстро потухла — такой наивно-нелепой она выглядела…
    Тем временем старейшина, которого так и хочется назвать Великим Инквизитором, закончил читать приговор и начался выбор так называемых судей… И тогда я сказал себе: «Сейчас или никогда!!!»

    — Да, не ожидала такой развязки! Вроде ты говорил, что то были времена «золотого века», когда не было ни тюрем, ни армий, но тогда откуда же у людей столько злобы, такая жажда мучить и истязать? — поинтересовалась Лена.
    — Ты у меня спрашиваешь? Не я создал людей, их такими сотворил Бог, которого многие продолжают считать всеблагим и всемогущим. Вот и спроси у него, зачем он сделал, будучи благим, людей такими жестокими и злыми!!!
    Лена снова посмотрела на Загрея и поняла, что он заново проживает те события, которые случились давно, быть может в его прежней жизни, в его первой жизни, когда он был еще простым человеком, хоть и владевшим медицинскими знаниями всего мира. И проживая их заново, маг становился все более похожим на человека, и печать кипящей ненависти, жестокого негодования все явственнее проступала на его лице. Он впервые за время их знакомства становился поистине страшен, и Лена уже пожалела, что поспособствовала своими неосторожными вопросами этой мучительной исповеди, вызвавшей у чародея поток таких болезненных воспоминаний.
    Но Загрей уже не мог остановиться, да и Лена уже не могла его остановить, если бы даже захотела, а потому решила: будь то, что будет, а рассказ она должна дослушать. Чародей же твердым, жестким голосом продолжил повествование:

    «И тогда я сказал себе: сейчас или никогда! Дальнейшее было как при замедленной киносъемке среди густого тумана. Я в мгновение ока спустился из своего укрытия и стал продираться сквозь толпу. И шел я настолько решительно, что никто не смел меня остановить, поэтому уже через минуту я оказался на эшафоте рядом с любимой. Видимо, такой наглости не ожидал никто, даже сам Инквизитор. Я же двигался как во сне, автоматически, инстинктивно, плохо понимая смысл своих действий — кровь кипела во мне и ненависть заглушала все другие голоса души. В течение десяти секунд с помощью родного скальпеля я разрезал веревки, которыми была привязана Элиза, и, освободив её от пут, взял в охапку и понес сквозь толпу, крича: «Расступись! Вон с дороги! Все вон!» И когда все послушно освободили проход, когда, казалось, цель была достигнута и впереди уже никто не загораживал путь, внезапно опустилась тьма… Я так полагаю, что кто-то — эх, знать бы кто! — ударил сзади меня по голове чем-то тяжелым — может, камнем, а может и обухом топора…
    В общем, очнулся я уже через какое-то время. Очнулся привязанным к столбу, а передо мной, буквально в пяти метрах, у другого столба привязана была Эля — всё такая же обнаженная, едва способная сдерживать рыдания. Похоже, что моего прихода в себя уже ждали, и стоило мне открыть глаза, как вперед выступил какой-то мужичок и стал зачитывать решение суда… Увы, моим мечтам умереть раньше Эли или хотя бы вместе с ней, не суждено было сбыться. Она умирала на моих глазах, умирала долго, умирала мучительно, а вместе с ней так же мучительно умирал плод нашей любви… Она была уже на пятом месяце, и палачи не могли не понимать, что перед ними беременная девушка, даже не девушка, а еще ребенок…
    Всем заправлял этот злодей, имени которого даже не хочу называть… Он превратил казнь в поистине всенародную… К эшафоту выстроилась целая очередь, в основном из женщин, хотя и мужчин было немало, и каждый с горящими садизмом глазами с упоением ждал своей «минуты славы», когда и ему будет позволено прилюдно, легально, под одобрительный гул народа, внести свою лепту в страдание невинного ребенка. Кто-то отыскал и принес мою сумку с хирургическими инструментами, которыми некогда я лечил: штопал раны, вскрывал гнойники, удалял зубы… Теперь они пригодились для другого… Их передавали из рук в руки, чтобы снова и снова пустить в ход… Тут же их накаливали в огне костра, на нем же грели чан с маслом, и когда оно закипело, то его стали разливать по чашкам, чтобы полить им те места тела жертвы, из которых только-только вырвали куски мяса…
    Палачи внимательно следили за тем, чтобы кто-то в азарте невзначай не переусердствовал и не избавил бы от мучений мою Эленьку раньше времени. Их задача состояла и в том, чтобы истязания не были однообразны, чтобы каждая последующая пытка была бы не только новой, но и все более и более мучительной… Если же моя девочка вдруг теряла сознание, то они тут же окатывали её водой или били по щекам, чтобы привести в себя, чтобы она встретила следующую пытку в сознании, лицом к лицу, чтобы успела понять, успела ясно представить и оценить, какое новое изощренное истязание её ожидает, успела ужаснуться и, в конце концов, содрогнуться и заорать жутким нечеловеческим голосом слово «Нет!», а потом снова, и снова…
    Если бы ты слышала, Лена, как она кричала, как вопила о пощаде, сначала о пощаде, а потом о скорой смерти… Никогда ни раньше, ни позже я не слышал такой интенсивной боли, выраженной в крике… А эти изверги, казалось, только и ждали, чтобы насладиться ужасом, пульсирующим в её глазах, вспыхивающим всякий раз все более ярким пламенем при каждом приближении нового нечеловеческого испытания… Она кричала до тех пор, пока они не вырвали ей язык, все зубы, пока не обожгли ей рот кипятком… У нее были такие губы, сочные, мягкие, прирожденные целовать, самые лучшие на свете, самые прекрасные во Вселенной, как и вся она, и что они с ними сделали, во что они её превратили, за что, за что, за что!!!???… И её последними словами, вырвавшимися из окрававленного рта, которые я смог с трудом разобрать, но все же смог, были три слова: «Спаси меня, Загрей!»… Как же я жалел, что не убил её тогда собственной рукой, когда был шанс, реальнейший шанс!!! Но как, скажи мне, Лена, как могли все эти люди молчать? Терпеть? Допустить? Потворствовать? И не только потворствовать, но и участвовать — истязать, мучить, пытать, терзать? Разве люди они после этого??? Разве люди???»

    Но Лена молчала, она слушала спокойно, и ни одна слеза не заблестела на её глазах. Но это не значит, что она ничего не чувствовала. Напротив, все ее тело оцепенело, онемело от негодования, и даже слезные протоки оказались парализованными и неспособными пропустить на свет влагу слез.

    «Весь этот кошмар длился несколько часов, почти до самого заката… Когда они стали понимать, что Эля скоро уйдет, что кровь её скоро иссякнет, старик-инквизитор приказал вспороть ей живот… Она еще увидела своего нерожденного сына — маленькое, размером с пол-ладошки созданьице, которое было еще несколько мгновений живо, которое так хотело жить, что у Эли, несмотря на все пытки, так и не случился выкидыш. Это крохотное существо было последнее, что она увидела, потому что потом ей выжгли глаза, и тут она, наконец, умолкла… Она была в коме, но ещё дышала, сначала часто, громко-хрипло, потом все тише и реже, но утихнуть ей не дали… Старик подозвал одного из палачей, в котором я без труда узнал одного из тех, кто когда-то просился в мои подмастерья, но не прошел «по конкурсу», что-то ему шепнул, и тот быстренько подскочил к умирающей, одним движением отрезал ей остатки левой груди, выломал ребра, просунул руку внутрь и под радостный рев толпы, возбужденной запахом горелого мяса и жженых волос, густо окутавшем площадь, вынул её сердце и радостно, будто это был кубок олимпийского чемпиона, поднял его вверх на всеобщее обозрение… И все это было прямо передо мной, понимаешь, Лена, в пяти метрах от меня… А я ничего не мог сделать, совсем ничего!!!
    Этот юный подонок передал затем сердце главному, а тот подошел ко мне и, поднеся его прямо к моим глазам, сказал: «Ну, что, лекарь, нравится? Молчишь? Нечего тебе сказать? Этого ты хотел? Это плод твоего знания?» Он не ждал ответов, да и не мог их получить, ибо уста мои были плотно запечатаны кляпом — кругляком, сделанным из полена. Мне кажется, даже тогда он боялся меня, а уж то, что я был прав, он понимал наверняка, как понимал и то, что содеял ужасное зло, и несмотря на это понимание, все больше, все дальше шел по пути усугубления своего преступления…
    Он не пощадил даже мертвую Элизу, он приказал отвязать её останки и тут же, прямо передо мной бросить их на съеденье собакам… Но собаки, хоть и были голодны, не стали есть — лишь обнюхали и отвернулись… Понимаешь, Лена, собаки оказались выше, чище, милосерднее людей!!! И тогда, видя пассивность четвероногих тварей, Элино тело облили нефтью и подожгли… Подожгли мою любимую, мою Любовь, мое Счастье, мою Надежду, ибо никогда после я уже не встречал такой удивительной, такой прекрасной девушки, никогда так сильно не любил больше никого… И все это до сих пор стоит перед моими глазами: как трепещет её истязаемое тело, как вспарывают её живот, как вырывают её сердце…
    И все же, несмотря на полное свое торжество, кое-что Инквизитору не удалось. Похоже, он хотел сварить Элино сердце, чтобы потом, ну, не знаю, что потом… не хочу даже думать об этом… Но народ внезапно, вопреки его планам, в тот самый момент, когда он уже собрался бросить сердце в таз с кипящим маслом, заскандировал: «Сердце! Дай нам! Сердце! Дай нам!…» И старик сломался и отдал сердце, и оно пошло по рукам и… так и не вернулось…
    Когда же падающее на запад красно-гранатовое солнце, необычайно красное, ярко-ярко-алое — казалось, будто оно не просто стыдилось того, что освещало всю эту кровавую бойню, но и само обливалось кровью, — когда оно коснулось, наконец, крыш домов, предвещая скорые сумерки, палачи стали организовывать новую очередь — чтобы пытать меня. Видимо, мою казнь они планировали завершить уже глубокой ночью, при свете факелов и Луны. Я уже приготовился к принятию своей порции мук, но тут случилось непредвиденное. Невесть откуда взявшийся всадник, закутанный в черное с головы до ног, промчался даже не сквозь, а почти что поверх толпы, промчался через всю площадь на том самом коне, который был мне подарен некогда старейшиной. Вместе с лошадью он взлетел на эшафот, на ходу одним движением разрубил веревки, скреплявшие мое тело со столбом, нанес несколько разящих ударов по тем, кто попытался было воспрепятствовать дерзкому освобождению… Мне осталось только сесть на лошадь и вместе с ним пронестись через толпу… Как только мы оказались на окраине города, мой спаситель спрыгнул и, не сказав ни слова, не показав лица, исчез в зарослях кустов, указав напоследок мне направление побега… Погоня не была успешной — конь оказался слишком хорош, чтобы его кто-то мог догнать, тем более, что лучшие наездники и самые резвые лошади еще не вернулись с северных пастбищ… Мой же путь лежал на юг — через степи к далекому морю…
    Но это еще не конец. Через пятьдесят лет, уже в нынешнем облике, обретя бессмертие и став настоящим магом, я снова пришел в те края… Я хотел узнать, что стало с костями Эли, краешком души лелеял зыбкую надежду напасть на след её сердца — я был почти уверен, что его похитил кто-то из моих тайных сторонников. Но оказалось, что селение это давно исчезло, а судьбу Эли с тех пор повторили десятки женщин — почти каждый год практически в каждом селении находили моих последовательниц. Их называли ведьмами и обвиняли в колдовстве и других, весьма разнообразных, грехах… Правда, за это время нравы «смягчились», и их жестоко пытали только на стадии следствия, казнь же была быстрой и «безболезненной» — через сожжение на костре.
    И все же от одного из старожилов, уродившегося в том самом селе, я узнал, что сразу после той первой, памятной казни на селение обрушились одна за другой беды — словно весь ящик Пандоры решили высыпать на голову провинившихся жителей… Началось с того, что участники погони, чаявшие изловить меня, так и сгинули бесследно. Разумеется, все решили, что это я их спровадил в мир иной. Как только вернулись пастухи с северных равнин, то уже на второй день праздника в деревне начался мор — видимо, среди убиенных бычков оказался больной какой-то страшной инфекционной болезнью. Но виноватым опять признали меня, хотя я в те дни был уже за сотни верст от этого проклятого места… Весной наводнение разрушило половину домов, а через год, но уже летом, сгорела и вторая половина и многие из вновь выстроенных жилищ… Старик-инквизитор умер спустя год после казни Эли, но смерть его не была легкой: сначала он покрылся гнойниками и зловонными струпьями, затем на него в одну ночь спустилось безумие, а кончил он тем, что повесился или его повесили — молва по-разному вещала. Самое забавное, что его смерть тоже возложили на меня… Ну, и дальше, чуть что случалось, всегда вспоминали меня, то бишь Дьявола, а любого, кто хоть чем-то выделялся из общего ряда посредственностей, могли причислить к числу моих сторонников и… ну, сама понимаешь…»

    — Вот и вся легенда, Леночка! — заключил Загрей. — Надеюсь, я тебя не слишком утомил? Или напугал?
    — Да нет, что ты! Но только вот ты сказал, что дьявола не существует и никогда не было, но из легенды вытекает, что он все-таки был, и что ты и есть Он? Или я чего-то не поняла?
    — Я не Дьявол и никогда им не был, Ленок! Это люди мне приписали свои негативные черты, свою злобу, ненависть, жестокость приписали мне по механизму проекции. Неужели не понятно?
    — Пон-я-тно. Но если Дьявол не ты, то тогда, может, истинным Дьяволом был тот самый старик Инквизитор? Разве он не делал зло сознательно, намеренно, смакуя и вожделея все большего и большего зла?
    — Конечно. Но проблема не в этом, а в том, кто в его естество заложил эту жажду разрушения, кто придумал ту силу, которую Фрейд, плохо понимая суть античного политеизма, все же довольно правильно обозначил словом Танатос, кто, наконец, сделал так, что от бессмысленных ужасных страданий своего собрата по роду человеческому, особенно если это ребенок или женщина, лучше всего юная, красивая или даже беременная, многие люди получают наслаждение, и не рядовое наслаждение, а высшее, не сравнимое с любым другим наслаждением? Кто их создал такими?
    — И кто же? — оживилась Кострова.
    — Если верить Библии, человека создал Бог по своему образу и подобию…
    — Бог???
    — Да, тот самый Бог, который равнодушно взирал на бессмысленные страдания Иова, а может и тот, кто обрек на многовековые мучения Прометея, так много сделавшего хорошего для него или, наконец, тот Бог, который отправил своего сына на Голгофу…
    — Ты хочешь сказать, что Бог наслаждается нашими страданиями?
    — Если многие отцы насилуют своих дочерей, многие ловят кайф от истязания своих беззащитных сыновей, то почему Бог-отец не может радоваться мучениям или даже сам истязать своего сына?
    — Это же святотатство! — искренне возмутилась Лена.
    — Прости, я просто размышляю… Ни на чем не настаиваю! — извинился Загрей.
    — А если Бога вообще нет?
    — Это еще хуже…
    — Но почему?
    — Тогда вообще ничего нельзя понять… — снова пустился в объяснения юный маг. — Животным садизм не свойственен, если не считать самцов норок, получающих удовольствие от укусов, которые они в преддверии полового акта порой наносят самкам… Но они их не убивают… Значит, садизм появляется только у человека, особенно у хомо сапиенса. Если появляется, то эволюционно выгоден, способствует успеху в борьбе за место под солнцем… Но если он выгоден, то почему не появился раньше, у тех же обезьян или тигров, не склонных подолгу мучить своих жертв… Замкнутый круг, необъяснимый наукой…
    — Ты меня совсем запутал. Ну, раз ты не Дьявол, то кто же ты тогда? Уж это-то ты знаешь?
    — Я? Ну, сначала послушай одну историю. Однажды одного актера, кажется, это был Венсан Перес, слыхала про такого?
    — О, да, «Аромат любви Фан-Фан»… — обрадовавшись тому, что может продемонстрировать свою эрудицию, воскликнула Кострова.
    — Так вот, однажды, когда он был в Корее, на улице к нему подошел старик-монах и спросил, кто он. Он ответил почти сразу, что актер. А старик спросил снова и еще более настойчиво. Венсан снова ответил то же, но уже не так уверенно, а когда монах задал тот же вопрос в третий раз, то актер умолк. Возможно, он понял, что по-настоящему и сам не знает, кто он. А ты знаешь, кто ты?
    — Я? Да, теперь так просто не ответишь… Ну, до встречи с тобой я считала, что я — девушка, потом — дочь, любимая, подруга, студентка… красавица, умница…
    — Хищница… — улыбаясь, продолжил Загрей.
    — Ну, в некотором смысле, — чуть смущенно ответила Лена. — Но главное, я — человек…
    — Да нет, Леночка, нет. Твое «я» — это то, что остается за вычетом твоих социальных ролей и статусов, которыми ты так старательно хочешь прикрыться. Попробуй отнять от своего «Я» всё, что ты перечислила и что может о себе сказать каждая вторая, если не каждая первая твоя ровесница, и что тогда останется, в чем состоит твоя неповторимая индивидуальность? Может, в уникальном ансамбле, неповторимом сочетании личностных черт?
    — Пожалуй, да… Нет, постой-постой… Пожалуй, нет… Опять ты меня запутал, Загрей! Похоже, я не знаю, кто я… — огорченно призналась Лена.
    — Ну, ничего страшного. Сократ — мудрейший из всех эллинов, так он вообще признавался, что знает, что ничего не знает, и не грустил от этого… Но я по секрету тебе скажу, кто ты?
    — Ой, ну, скажи, милый!
    — Ты — это твоя Самость, это ядро твоей души, это голос твоего сердца, который лучше тебя самой знает, кто ты и для чего пришла в этот мир… Только этот голос надо уметь слышать… хотя бы иногда…
    — А ты? Ты — тоже? — не унималась Кострова, сама не понимая, почему ей так важно знать, кто же сидит перед ней.
    — Конечно! Но тебя ведь не это интересует, а то, смертен ли я или бессмертен, чародей я или бог, какие чудеса могу творить, а какие не могу — ведь так, Ленок? Именно это ты хочешь знать?
    — Вот-вот, именно это… Так ты бог или все же нет?
    — Я бессмертен и в этом похож на бога, но не всесилен и многого не могу, хотя могу очень много… Но обиднее всего, что я могу многое из того, что мне не нужно, а самого главного, увы, не могу…
    — А что для тебя это главное? То, которого ты не можешь?
    — Ладно, тебе скажу… Я не могу вернуть Элю… Ни обратить времени вспять, ни воскресить её… Если бы мне найти её сердце, тогда бы я мог попытаться… Я чувствую, что оно еще не истлело, что кто-то где-то хранит его, но где и кто???
    — Я не знаю… — посетовала Лена, которой в глубине души и было жалко Загрея, и хотелось его отблагодарить за все то, что он ей подарил и, возможно, еще подарит, пусть и не просто так.
    — Я знаю, что ты не знаешь… Но тебе уже пора домой. А мы забыли про самое главное. Ведь ты просила меня о чем-то, еще там, на острове. Напомни, о чем…
    — Разве? Ах, да… После пережитого не просто вспомнить, с чего все началось… — стала несколько жеманно оправдываться Елена, делая вид, что что-то усиленно вспоминает. — Ах… Ну, конечно… Я просила о справедливости… о наследстве дяди… о том, что моему брату достается всё, а мне — ничего… Мне кажется так нечестно… Но как уж ты сам рассудишь, ведь мое представление о справедливости, наверное, не безупречно…
    — Хорошо! — громко, уверенно произнес Загрей, произнес как власть имеющий, что бывало с ним сегодня нечасто. — Ты получишь все, что просила, и даже больше! Но при одном условии: ровно три недели, начиная с сегодняшней полночи, ты должна быть верной мне, должна хранить целомудрие, беречь невинность и блюсти чистоту. Если же нарушишь это условие, то не получишь ничего! И это — последнее твое испытание!
    — Но, позволь спросить, а что… — попыталась уточнить Лена, но спрашивать было уже не у кого…
    Загрей исчез так же внезапно, как и появился, растаял как зыбкий утренний туман под лучами солнца, растворился как призрачный мираж. А вместе с ним исчез и поднос с недоеденными фруктами, и недопитое вино… Осталось только черное небо, раскрашенное разноцветными светильниками звезд, и пурпурное ложе, покрытое ярким пестрым ковром из живых фиалок, гиацинтов, подснежников, незабудок, ромашек, нарциссов и десятков других благоухающих цветов… Вдруг небо стремительно полетело вниз, а кровать и вместе с ней Лена — вверх… Секунду-другую девушка еще чувствовала под спиной мягкий шелк ткани — будто неведомый магнит удерживал её над бездной, — но лишь секунду… Встречный поток воздуха мгновенно надул её легкие, ударил по лицу, заскользил вдоль тела… Её бросило вниз, навстречу звездам, понесло словно песчинку, закрутило вихрем как осенний лист… Через минуту Лена поняла, что её засосало в какой-то прозрачный, бесплотный, но узкий тоннель, по которому она несется словно курьерский поезд, а на выходе блещет яркий голубой свет неведомой слепой звезды… «Раз-два-три… — сама не зная зачем, начала считать Кострова, — пять, шесть, семь… восемь… девять… дес…» На границе между звуками, перед самым «-я», которое она уже начала было вдыхать, невидимая темная труба оборвалась, и Лена упала в прозрачную лазурь теплого света, однако полумгновением раньше все же успела инстинктивно зажмурить глаза…

Глава 12. Возвращение

    Её стройное, упругое, но легкое тело стрелой вонзилось в воду, подняв чуть ли не к самым звездам сотни тончайших струй-щупалец. Но вонзившись, тут же стало быстро терять скорость, и так же быстро Лена стала успокаиваться, почувствовав себя в родной стихии воды. Однако глаза открывать не спешила: что-то её не пускало, не позволяло совершить это простое действие. Тогда она решила сориентироваться в пространстве водоема вслепую: опираясь только на ощущения своего тела, понять, где верх, а где низ, куда плыть, где искать выход. Спустя пол-минуты после вхождения в воду, уже окончательно прийдя в себя и расслабившись, Лена, наконец, распознала легкое дуновение подъемной силы, определила её направление и, без особых усилий поменяв геометрию тела и траекторию движения, с этой силой слилась, вытянулась в струнку, заработала кончиками ног и понеслась вверх…
    К своему удивлению уже через несколько секунд девушка оказалась на поверхности, смогла совершить несколько полновесных вдохов и оглядеться… Загрей не обманул. Без всякого сомнения, это было родное водохранилище, окутанное сиянием тишины звездной безлунной ночи, обрамленное знакомыми темными силуэтами берегов, пахнущее сырой свежестью юного лета. Северо-восток уже окрасился в багрово-розовые, предрассветные тона — в той стороне был город, там её ждал дом, уютная комнатка и теплая кроватка. Запад же был черён, а потому казался зловещим, но именно оттуда она прилетела, и именно там был странный остров, который она уже начинала тихо ненавидеть.
    Сердце её мечтало о доме, но до восточного побережья было далеко, тогда как на западе, буквально в полусотне метров, сквозь легкую дымку явственно читались контуры Нового Аваллона. Лена ясно слышала и плеск волн, шуршащих по прибрежным камешкам, и шелест листвы, струящейся на ветру, и собственное желание посидеть на берегу, на черной прочной земле, чтобы сделать хотя бы поверхностный, косметический ремонт в своей голове — разбросать по полкам памяти ещё живые впечатления, подвергнуть анализу, понять и осмыслить волшебные события, которые с ней приключились и — чем дальше — тем больше, — начинавшие казаться сном.
    Но только она начала обдумывать произошедшее, как вдруг её глаза, ставшие после этой ночи необыкновенно цепкими, наткнулись на белое пятно, манившее с побережья острова сквозь предрассветный туман легчайшим серебристым сиянием. Лена заработала руками, ногами, всем телом… Чем ближе была заветная кромка земли, тем яснее она видела белеющий прямоугольник, тем сильнее мучило её нетерпеливое вожделение прикоснуться, пощупать, завладеть неизвестным предметом… Наконец, её руки коснулись дна, ноги подогнулись в коленях… Стремительной пружиной вылетела она из воды… Нет, происшедшее не было сном! Несомненно, в её руках был подарок Загрея, оказавшийся здесь таким же фантастически быстрым способом, как и она сама.
    Благодарными руками скользила она по белым, блестящим, с перламутрово-розовым отливом, волокнам ткани, от которой исходил благоуханный аромат тех же цветов, что еще пять минут назад ласкали своими бархатными лепестками её разогретую наслаждением плоть, распластанную на на пурпурном ложе. Развернув аккуратно сложенный конвертиком подарок, Лена поняла, что ей презентовано почти точно такое же платье, в котором впервые явилась Эли на урок анатомии. Почему почти? Наверное, потому, что оно было необычным: ткань казалась и новой, будто только что вышедшей из лона ткацкого станка, и в то же время древней, настолько мягкой, словно её долго-долго носили, пусть и аккуратно, но много-много лет назад, а потом заботливо привели в порядок и положили на хранение. Еще больше удивило девушку серебристо-голубовато-розовое сияние, волшебный легчайший свет, видимый, конечно, только в темноте, исходивший от платья, а также ярко-красная, цвета кораллов, светящаяся узорчатая широкая тесьма, украшавшая обшлаги рукавов, подол, вырез вокруг шеи и остроугольный разрез на груди. В остальном же это было обычное, почти повседневное платье без всяких излишеств — без кружев, без вышивки, без единой пуговицы…
    Конечно, Лена не удержалась и тут же натянула на себя, на свою еще не высохшую кожу, это волшебное одеяние. Оно оказалось ей не просто в пору, а даже немного маленьким, туго обтягивающим плечи, грудь, талию, бедра. «Наверное, он шьет такие платья по одной и той же Элиной мерке, а потом раздает своим любовницам на память», — такова была первая мысль, пришедшая в голову Костровой. Но тут же стали приходить новые идеи: может, это свадебный подарок, приглашение выйти за него замуж? или намек на предстоящие мне в будущем страдания? или знак принадлежности к некому мистическому братству, в которое я была посвящена? а может просто подарок, благодарность за мою скромную красоту, нежность и другие достоинства?
    Нет, Лена решительно не знала, какая гипотеза ближе к истине, но сам факт подарка, то, что он захотел, чтобы она носила то же, что и его Любимая, — это казалось ей и хорошим, и обнадеживающим.
    Накатывалась усталость, точнее ее новая очередная волна, силившаяся опрокинуть на землю, уложить, усыпить… Лена огляделась, подумывая, где бы устроиться на ночлег в ожидании первого экскурсионного катера или случайной рыбацкой лодки… И вдруг что-то ее насторожило — то ли шорох, то ли шипение, то ли… Нет, это был не звук, а совсем другое — легчайший ветерок, струящееся нежнейшее дуновение со стороны воды… Оглянулась и тут же чуть отпрянула назад — с озера, хищно и медленно полз на неё… туман. Да-да, легкая дымка прямо на ее глазах густела, росла, курилась все гуще и сочнее, превращаясь в сплошную молочного цвета пелену, закрывавшую озеро облачной стеной. Но внезапно в этой стене образовался провал, и перед глазами девушки открылся проход — будто кто-то сделал в тумане просеку, и она была настолько прямой и ровной, что не оставалось сомнений — это не просто так. Проход в тумане был шириной в 2–3 метра, а тянулся, похоже, через все водохранилище, ибо Лена без труда разглядела на конце туманной просеки красный огонек-маячок, манивший с другого берега.
    «Значит, отдохнуть не удастся — надо плыть», — сказала себе девушка, растолковав сие чудо как приглашение высших сил. Но плыть в такой одежде было, конечно же, немыслимо — она сковывала движения настолько, что Лена едва могла поднять в стороны руки, а ногами перебирать было еще сложнее — только мелкими-мелкими шажками. С трудом освободившись от нежных тугих тенетов волшебного платья, Кострова аккуратно свернула его в трубочку, прилегла прямо на песок, чтобы пару минут отдохнуть перед скорым ночным заплывом, а после их прошествия снова бросилась в воду…
    Лена возвращалась долго, больше часа, то есть затратила вдвое больше времени, чем накануне днём, когда плыла на остров: сказалась и усталость, и то, что в руках — попеременно то в левой, то в правой, — теперь приходилось держать волшебное платье. К счастью, оно не намокало: отталкивало воду словно прорезиненное — лучше брезента, болони или полиэтилена, — а потому оставалось таким же сухим и легким, как перед отплытием. Всю дорогу Лена не переставала удивляться: две стены непроницаемого тумана, вытянувшись до самого неба, обрамляли её путь, а в прорези бледно мерцали умирающие звезды, которые она видела то на небе — когда плыла на спине, то на воде — если переходила на брасс. И чем слабее мерцали звезды, чем светлее становился небосвод, тем ярче горел красный маячок на берегу…
    Стоит ли говорить, что на берег она вскользнула без сил, словно измученная штормом, едва уцелевшая медуза, вскользнула и замерла на месте, оставив отдыхать изнуренные икры в теплой неге воды: ей казалось, что стоит чуть-чуть отпустить погулять сознание, и она тут же уснет, умчится в мир грез, где, быть может, её встретит Загрей или его единственная любовь — Элиза… Но через пять минут отдыха она ощутила незваный прилив сил, приподнялась и, несмотря на туман, поняла, что впервые в своей жизни оказалась на элитном пляже, ехидно называвшемся в народе «бандитским»: по фронту и краям он был огорожен двухметровой каменной стеной, увитой обоюдоострой проволкой-ягозой; по мере приближения к воде стена «плавно» переходила в железный сетчатый забор, с обеих сторон спускавшийся в воду и уходивший вглубь водохранилища на несколько десятков метров. В этот предрассветный час было уже почти светло, однако территория пляжа была освещена — вдоль забора горели три тусклых невысоких фонаря, превращавшиеся в густом мареве в три нежарких солнца. Благодаря им Лена не без труда разглядела на стене, тянущейся параллельно берегу, три темных прямоугольника — без сомнения, это были железные двери, через которые жители элитарного дачного поселка могли выходить на пляж.
    «Что ж, — сказала себе Елена, которой стал внезапно овладевать неизвестно откуда взявшийся кураж, — пришло время испытать судьбу. Ну, что, милая, готова? Давай так: если хотя бы одна из дверей окажется незапертой, то тогда ты попытаешь счастья за забором, ну, а если нет — придется обратно лезть в воду и искать пристань попроще». Словно кошка, мягко перебирая ногами, которые ей самой показались лапами, Лена прошмыгнула через неширокую песчаную полосу берега, дернула среднюю дверь и ни капельки не удивилась тому, что та, как и царьградская керкапорта, предательски погубившая в 15 веке второй Рим, также оказалась незапертой.
    Оказавшись внутри, Кострова так же легко, такой же ловкой животной походкой заскользила вдоль одной из улиц, втайне надеясь разглядеть какой-либо знак, способный направить её приключение в нужное русло. Но поселок, похоже, уже спал — было тихо и покойно как на кладбище. И тут она увидела в одном из домов ярко освещенное окно второго этажа, всего одно горящее окошечко на всю округу, а во дворе этого же дома высился столб, на вершине которого, покачиваясь на ветру, горел именно тот путеводный красный цвет, служивший ей маяком в недавнем часовом плавании… Без сомнения, ей надо было попасть именно в этот двор, в этот дом… Радостная, в предвкушении удачи — несомненно теперь у нее в лице Загрея есть могучий покровитель и направитель, защитник и помощник, — она побежала к перекрестку, чтобы, сделав поворот и пройдя полсотни метров, оказаться у заветного дома…
    Но на перекрестке она чуть не столкнулась с двумя мужчинами в униформе, вывалившимися на неё из тумана. Они заметили её в тот же момент, что и она их, когда между ними было едва ли больше десяти метров, но если Лена слегка остолбенела, то те, напротив, энергично двинулись ей навстречу. «Девушка, постойте, — закричал один из них. — Что вы здесь делаете? Кто вы?» Откуда Лене было знать, что территория патрулируется, что все входы-выходы на пляж просматриваются камерами слежения, что на случай туманной погоды включается резервная система контроля, реагирующая на избыточное давление на грунт, а потому о проникновении нарушителя охрана уже знала, только не знала, кто же этот нарушитель, на поимку которого отправились целых три «группы захвата» по два человека в каждой — все кадровые вохровцы, а с ними еще две немецкие овчарки, успешно прошедшие не только общий курс дрессировки, но и защитно-караульную службу.
    Сбросив оцепенение, Лена бросилась наутек — попадаться в руки грубых мужиков, да еще в наряде Евы, ей категорически не хотелось. Пользуясь своей природной резвостью и резкостью, она легко оторвалась от грузных охранников, прошмыгнула в тот же переулок, из которого вышла… Но куда ей было спрятаться, если по обеим сторонам улицы тянулись высокие заборы? И снова она решила положиться на авось и сверхъестественное содействие Загрея… Она подбежала к одной калитке — увы, заперто, к другой — тоже, к третьей — и та подалась! Лена забежала в чужой, незнакомый двор, пересекла весь участок, перескочила через небольшой заборчик из сетки-рабицы, отделявший одно владение от другого, потом снова через еще один такой же, и, сама того не ведая, действуя до того на автомате, очнулась только тогда, когда увидела перед собой знакомое светящееся окно, а над головой путеводный мерцающий красный цвет фонаря-маяка…

    Из окна лилась до боли знакомая мелодия, но Кострова не сразу ее распознала; только когда ангельский голос запел очередной куплет: «Тристэ фэ ля гримас деван са гляс…» — она, наконец, вспомнила и песню рыжеволосой француженки, и саму певицу, поклонницей которой никогда не была, но часто недоумевала: и чего в этой тощей доходяге с писклявым голоском находят мужчины? Тем не менее, эта песня показалась ей весьма символичной — почему-то злоключения героини, известные ей по клипу, показались Лене парафразом её собственных продолжающихся мытарств.
    — Кажется, ты у самой цели, Леночка! — радостно, предвкушая близкую победу, чувствуя как новая порция наглой отваги вливается в каждую клеточку ее тела, увещевала себя девушка. — Надеюсь, ты не оплошаешь, оправдаешь оказанное доверие и сделаешь всё, как надо. Итак, вперед, моя дорогая… — и Кострова сильно, торопливо застучала в дверь, стараясь заставить звенеть её в полную мощь, дабы пробиться стуком к хозяину сквозь песню Милен Фармер.
    Но, увы, не получилось. Прошла минута, к середине подходила вторая, а за дверью не было слышно ни звука — лишь «Тристана» пошла «на второй круг» — похоже, домовладельцу эта мелодия была сильно по душе. Возможно, Лена еще минуту-другую поломилась бы в дом, если бы не услышала за красно-кирпичным забором далекое, но равномерно приближающееся тявканье…
    «Что ж, я хотела по-хорошему. Но не получилось…», — с этими словами, крутящимися в голове, Лена без труда отыскала средней величины камешек, обогнула дом и со всей силой запустила «снаряд» в то самое светящееся окно второго этажа… Звон осыпающихся осколков, вырвавшаяся наружу с удвоенной мощью «Тристана» и, наконец, в осиротевшем створе окна показался обнаженный торс хозяина, увенчанный головой, изукрашенной удивленным лицом со сверкающими гневом глазами.
    — Вы кто? — только и нашелся, что спросить молодой человек из разбитого окна.
    — Кто-кто, дед Пихто! — зло ответствовала девушка и тут же, резко сменив тон на униженно-подобострастный, вторя главной героине только что вышедшего в прокат очередного фантастического голливудского блокбастера, добавила: — Хелп ми! Хелп ми, плиз! Квикли, мистер!
    — Вы — иностранка? — будто бы забыв первую фразу, сказанную неожиданной гостьей на чистейшем безакцентном русском языке, поспешил уточнить юноша.
    — Йес оф косс! — сама не понимая зачем, то ли соврала, то ли пошутила Кострова, знавшая английский едва-едва, но все равно продолжая косить под заграничную штучку: — Оупен зе до, мистер!
    — Конечно-конечно, мисс! — извиняясь, отвечал хозяин дачи. — Сейчас-сейчас, уан момент!
    Уже через десять секунд Лена во всей своей нагой красе стояла в прихожей перед оценивающе-удивленным ликом незнакомца — такую красоту и так близко он, пожалуй, ещё не видел никогда! Потому, сдерживая волнение, он только и нашелся, что спросил:
    — Что-то случилось, мисс?
    — Конечно, случилось! — уверенно, спокойно и даже весело отвечала девушка. — Разве по мне не видно, что случилось, и очень случилось, или к вам голые девицы каждую ночь шастают?
    — Вы прекрасно говорите по-русски, мисс! — решился на комплимент юноша.
    — Да ладно-то прикалываться. Я и сама знаю, что мой инглиш — полный отстой!
    — Разве я прикалываюсь? — наигранно удивился молодой человек.
    — А то что же? — зло ехидничала девушка.
    — Ну, знаете… Скорее это ваше появление похоже на чью-то злую шутку. Учтите, если это розыгрыш, то последствия для вас могут быть весьма печальными…
    — Ну, вот, не успела войти, а уже угрозы! Ты злишься, что я окно твое раздолбала, да?
    — Да, нет… — согласно не согласился парень. — Но, может, вы объясните, что произошло, кто вы, откуда, зачем?
    — Хорошо, я все объясню, но только… сначала… пожалуйста, пообещайте, что не выдадите меня охране. Обещаете?
    — Обещаю. Даю слово офицера!
    — Офицера? — удивленно вскинула темно-карие очи Лена.
    — А что, не похож? — грустно улыбнулся юноша.
    — Не очень… Прости… — извинилась девушка.
    — Да, ладно, мне не привыкать… Итак, вы обещали рассказать…
    — Прямо сейчас? Здесь? Стоя на пороге? — Лену вновь захлестнула куражистая волна возмущения. — Может, сначала ты пригласишь меня в дом? А еще лучше, если позволишь одеться… А еще лучше было бы принять душ!
    — Ой, простите, сорри мисс, экск’юз ми. Конечно-конечно, давайте я провожу вас в ванную… Вот сюда, плиз…
    Но не успела Лена сделать и шага по указанному направлению, как раздался мелодичный писк, и через секунду низковатый мужской голос пробасил откуда-то из-за спины:
    — Здравствуйте, Сергей Иванович! Вы не спите, мы вас не разбудили?
    — Нет-нет, я не спал, — отодвигая испуганную девушку в сторону, сказал в микрофон домофона Костров. — Что-то случилось?
    — К сожалению… Тут такое дело… — продолжал докладывать бас из стены. — В общем, под прикрытием тумана — и откуда он только взялся, — на закрытую территорию проникла девушка… пардон, совсем без одежды. Мы ее почти схватили, но ловкая стерва ускользнула словно рысь какая… Скажите, она у вас не объявлялась?
    Костров строго-вопросительно взглянул на Лену! Неужели это правда? Неужели среди ночи такая красавица — ни много ни мало, а настоящая модель, достойная титула «Мисс Вселенная», — могла сама по себе заявиться к нему на дачу, заявиться просто так, волей слепого случая, заявиться без всяких тайных замыслов и коварных планов??? А Лена, думая пока больше о спасении, чем о дядином наследстве, всем телом, мимикой и жестами умоляла: «Не выдавай, не выдавай меня, ради всего святого не выдывай!». Ее лукавые глаза засеребрились наворачивающимися слезами: «Пощади меня! Пощади! Пощади!» Разве мог он устоять, разве вообще может устоять мужчина, когда девушка, такая девушка, просит о помощи, просит о спасении и смотрит на него такими глазами!? А потому ответил:
    — Нет, не объявлялась…
    — А ничего подозрительного, необычного не приметили, Сергей Иванович? — не унимался голос из стены.
    — Нет, к сожалению… Увы, не смогу вам помочь…
    — Вы позволите осмотреть ваш участок? Может, она где в кустах притаилась, ведь кто ее знает, что на уме у этой твари?
    — Да ради… — он уже хотел согласиться, но Лена решительно замотала головой: «Нет, только не это!»
    И тогда Сергей продолжил более жестким тоном:
    — Нет, не позволю. Ее здесь нет… Я… — Костров не любил врать, а потому слегка замялся. — Я… только что выходил в сад и никого не заметил.
    — Хорошо, — нехотя согласился голос. — Но если что — сразу нам сообщите…
    — Обязательно! Сразу поставлю вас в известность!
    Убедившись, что домофонный голос затих окончательно, Лена подошла к Сергею и благодарно, по-сестрински мягко чмокнула его в щеку, при этом её спелые груди самыми остриями сосков скользнули по груди юноши, скользнули, на мгновение задержавшись, застыв, прильнув к чужому телу, но и этого мгновения хватило, чтобы поранить его сердце… Теперь она не сомневалась, что попала точно «по адресу», что перед ней ее единственный двоюродный брат, и, значит, игра уже началась… Он попытался обнять девушку, обнять, чтобы прижать к себе, сохранить это прикосновение, не отпускать его, усилить, но Лена ловко вывернулась и, лукаво подмигнув, словно бы обещая: «Потом, все потом!», взяла его за руку и напомнила:
    — Ты обещал проводить меня в ванную, не так ли, Сережа?
    — Конечно, пойдем, вот сюда… Но, почему ты не захотела, чтобы они осмотрели сад, ведь теперь они будут думать…
    Но Лена, не дав ему продолжить, перебила:
    — Конечно, будут думать, но если бы они увидели разбитое окно и нашли осколки, то тогда бы они так просто отсюда не ушли.
    — Точно, а я и забыл про окно… А тебя то как зовут?
    — Меня? Меня… Ариадной, — неожиданно даже для самой себя солгала Лена, и, пытаясь замаскировать свою ложь, тут же добавила: — Только не говори, что имя редкое и красивое. Мне все об этом говорят… Надоело…
    — Да уж, верно говорят… Загадочное имя и… многообещающее…
    — О, да! — согласилась девушка. — А Сергей — почти что Тесей. Не находишь?
    — Пёт-етр… — задумчиво произнес Костров. — Ну, что, пойдем в салль де бэнь?
    — Пошли, Тесей! Веди свою Ариадну… — торжественно согласилась Лена.
    Ванная комната была здесь же, на первом этаже, и от входной двери до нее надо было сделать едва ли больше десяти шагов… Запирая за собой дверь в ванную, Лена попросила:
    — Если не трудно, то, может, найдешь какую-ни-то одежду, а то мое платье… — и тут она бросила взгляд на трубчатый сверток в своей руке, — слишком сковывает движения… и так трудно снимается…
    Последние слова прозвучали в груди Сергея как явное обещание, как недвусмысленный намек, что все будет, и потому он с удвоенной энергией бросился искать одежду для гостьи и вообще наводить порядок, однако перед тем… в самый последний момент, за несколько мгновений до того, как включить свет в ванной, но уже после того, как Лена туда вошла, он краешком глаза отчетливо заметил, что в темноте тело девушки источает тончайший лазоревый свет, словно оно окутано серебристой аурой, быть может, даже божественной…

Глава 13. Ариадна и Тесей

    Пока Лена смывала с себя липкий уральский чернозем, приютившийся не только на ногах, но залезший на живот и спину, испачкавший лицо и волосы, Сергей бросился наверх наводить марафет. Но только он начал уборку, как вспомнил, что надо поставить чайник — и стремглав метнулся вниз, на кухню, где заодно также стал подыскивать трапезу, достойную таинственной гостьи, но не успел закончить и это, как оказался в спальне родителей, дабы подыскать в шифоньере подходящую — не слишком откровенную, но далеко и не монашескую — одежду для неожиданной странницы-пришелицы по имени Ариадна… В конце концов, он вконец запутался в своих желаниях и действиях, все поплыло перед глазами, калейдоскопом закружились стены, окна, двери, вещи, мебель… Кровь била по вискам отбойным молотком, и это был молоток желания, молоток жажды плоти, юной женской плоти, которая была так близко, так рядом, обещая подарить неземное наслаждение… Кожа на лице его краснела, на груди и спине потела, на руках и ногах вздыбливалась мелким бисером мурашек. Казалось, все вот-вот полетит у него окончательно из рук, и вихрь чувств, вызванный неведомым доселе натиском гормонов, разорвет если не его тело, то уж точно разбросает осколками хрупкое сентиментальное сознание… И тут, как гром средь ясного полдня, донеслось бархатистое, шершавистое, томное контральто:
    — Тесей, потри мне спинку, пожалуйста!
    «Боже! — взмолился про себя Костров. — Дай мне сил вытерпеть, устоять, не взорваться, не упасть до животного! Прошу Тебя, молю Тебя!» Робким, шатающимся шагом двинулся он к заветной двери, за которой на фоне шума струящейся воды парил чарующий голос, распевавший незнакомую песенку: «Рано ли, поздно ли, там иль тут, тропочку, ниточку оборвут…»
    Войдя в ванную, Сергей однако внезапно успокоился — быть может, Бог в самом деле услыхал его мольбу, — но так или иначе, получив в руки мочалку, он смог целую минуту выполнять новую для себя работу мойщика женских спин, за что получил очередную награду, сотканную из двух слов «спасибо» и «милый» и приправленную таинственно-томной интонацией и загадочным взглядом-улыбкой…
    «Молодец, Серега! — сказал он себе, оказавшись тет-а-тет с самим собой. — Первое искушение ты выдержал! Главное — не сломаться раньше времени!»
    Лена же тем временем завершала свой туалет и когда уже собиралась накинуть заботливо принесенный длиннополый, но весьма откровенно декольтированный халатик нежно-сиреневого окраса, как некий внутренний голос властно потребовал: «Сначала надень платье! То самое, подаренное Загреем. Надень, а потом сними, и увидишь, что будет…» Непростая была это работенка — натягивать тугое одеяние на еще сырую кожу, но усердие было не напрасно — результат превзошел все ожидания девушки…
    Когда Ариадна вошла, наконец, в спешно убранную залу, посреди которой на низком журнальном столике курился электрочайник, а в круг него расположились немногочисленные, но изысканные аппетитные яства: сырокопченая колбаска местного пошиба, осетринка, эксклюзивно присланная из Астрахани три дня назад, французский сыр «Рошфор» из самого дорогого гастронома города, а также традиционная для начала июня испанская клубника, источавшая нежнейший… Но этого аромата Лене не суждено было расслышать, ибо вместе с ней в комнату ворвалось и моментально заполонило её без остатка облако свежести, в котором перекликались, споря друг с другом, то ссорясь, то мирясь, две дивные мелодии: одна была вечерним запахом моря, пропитанным йодом и солью, насыщенным мельчайшими капельками, моментально сделавшими лицо и торс Сергея мокрыми, будто бы он постоял у самого берега волнующегося океана, другая — утренним ароматом розовых полей, едва проснувшихся и отдающих вместе с испаряющейся росой все тайны ушедшей ночи. А между двумя главными мелодиями резвились, жужжали, порхали десятки других, более тонких и менее уловимых благоуханий, каждое из которых на секунду-другую словно выскакивало на сцену, под яркий свет софитов, и тут же уходило в тень, уступая место новому солисту. Тут были и терпкие ароматы полыни, и резкое дыхание можжевельника, и томно-тучные гроздья жасмина, и пьянящая прелесть сирени, и дурманящая отрава ландыша, и нежное прикосновение фиалки, и даже увесистая поступь ладана, и много-много других аккордов, заставлявших обоняние трепетать словно сухой лес в предвкушении долгожданной грозы.
    Но все это удивительное действо совсем не было похоже на хаос ароматов, царящий в любом парфюмерном магазине. О, нет! В магазине, даже если это самый дорогой и фешенебельный салон изысканнейших духов, запахи смешиваются как придется, без системы и смысла, наскакивая, отталкивая, давя, калеча, уродуя и уничтожая друг друга. Здесь же, на втором этаже генеральской дачи, в просторной и совсем уже светлой гостиной, ждущей первых лучей молодого солнца, начался настоящий концерт с исполнением цельной, единой симфонии, отчасти похожей на рок-оперу, в которой все гармонично, продуманно, строго и классически прекрасно, где солируют то ли Ромео с Джульеттой, то ли Кончитта с графом Рязановым, а их поэтический диалог обрамляют десятки других персонажей-ароматов.
    Пораженный услышанной бесподобной красотой — именно услышанной, а не унюханной, хотя речь идет именно о запахах, — Сергей несколько минут просто плавал в этой симфонии, испытывая то, что, возможно, не довелось пережить еще никому из смертных, и это было нечто более богатое и сильное, более глубокое и возвышенное, чем то, что мы на нашем бедном языке именуем термином «наслаждение»… Лена же между тем, сияя победным взором, уселась в кресло и стала пристально, неотрывно смотреть в глаза брату, словно старалась влезть в самое нутро его души, проникнуть взглядом до самой сердцевины мозга. Она предвкушала полный и безоговорочный триумф и только страсть к игре, желание подольше помучить жертву, не позволяли ей сразу перейти в наступление и потребовать свое… Она была уверена, что за свое ясное и недвусмысленное обещание одной только ночи безумной любви, Сергей, как ей казалось, уже близкий к умопомрачению, подарит ей все, что она хочет, подпишет любые бумаги вплоть до отказа от половины… а может и от всего огромного наследства… Но Лена не спешила — скорая победа показалась ей недостойной ее божественной мощи и ее могущественнейшего покровителя, она хотела продемонстрировать Загрею, что она великая актриса, великая художница жизни, а все великое требует времени и терпения…
    — Ну что, милый!? — наконец прервала молчание девушка. — Давай, угощай свою гостью.
    — Конечно-конечно, Ариадна! Кушай, что хочешь! Все свежее, мытое… Тебе чаю или кофе?
    — Чаю? Кофе? — вздернула брови девушка. — Неужели я достойна только этого?
    — Извини, у меня что-то с головой — столько впечатлений… Вино, ликер, коньяк, виски?
    — Да за кого ты меня принимаешь? — грозно, но вместе с тем ласково спросила Кострова, едва не давясь от смеха.
    — Но что же тогда? — не вытерпел недоумевающий Сергей. — Быть может, шампанское?
    — Совсем что ли очумел, милок! Какое шампанское? Я хочу… пожалуй… — тут Лена сделала многозначительную паузу и выпалила: — А спирт у тебя есть, только чистый, медицинский, без всяких там сивушных отголосков?
    — Спирт???
    — Ну да, а почему — нет? — поинтересовалась Ариадна.
    — Не знаю… Может, если только чуть-чуть… надо поискать… — затушевался юноша, но внезапно что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу, и, уже уверенно улыбаясь, добавил: — Ну, конечно, спирт сейчас будет, Королева! Один секунд!
    — Да, ладно, — уже почти смеясь, остановила порыв гостеприимного хозяина девушка. — Я же пошутила! Давай тащи вино! Надеюсь, оно французское или хотя бы итальянское?
    — Нет, мисс, — уже придя в себя, осмелился возражать Сергей. — Французского не держим-с. Сегодня люди голубой крови пьют исключительно вина, сделанные на родине винограда, именно там выращенные, заложенные и выдержанные!
    — Значит, греческое вино? Или даже с самого Крита?
    — О, нет! Простите, Королева, но ваши сведения устарели. Согласно последним научным изысканиям, родиной винограда признан Крым! И, осмелюсь утверждать, в нашем городе ни у кого нет такой богатой и изысканной коллекции коллекционных крымских вин, как у вашего покорного раба!
    — Ого! Круто! — обрадовалась девушка, а про себя подумала: «Неплохо ты устроился, генеральский сосунок. Но ничего, ты еще поскачешь у меня, поваляешься в ногах, полижешь подошвы моих лапок!» А затем уже вслух добавила:
    — Ну, давай, угощай свою Королеву, рыцарь! Полностью полагаюсь на твой вкус! — а в душе дивилась: «Кажется, повторяется та же история, что и с Загреем: сначала вино, потом секс, а затем поучать начнет или даже легенду какую расскажет, ведь он, кажется, учился в Москве, в самом МГУ… Только вот беда — секса ты не получишь, мальчик, хоть и из кожи вон лезешь, чтобы заработать его… Ведь ты не Загрей, даже на нормального мужика не тянешь, куда уж тебе до бога…»
    Через три минуты Сергей, уже радостно предвкушая как собственное, так и общее удовольствие, откупоривал бутылку, принесенную из прохладного погреба, между делом поясняя:
    — Это «Ай-Серез», десятилетней выдержки, совсем новая марка, но с очень богатым букетом… в общем, весьма удачная…
    «Началось! — вновь молвила самой себе Лена. — И тут десятилетнее, и цвет тот же, наверное, и вкус, конечно, похожий… Странное совпадение… Что бы оно значило???»
    Но у вина хоть и оказался тот же золотисто-рубиновый сочный колор, но вот по вкусу оно оказалось послаще и совершенно лишенным терпкости, и, чему не уставала удивляться гостья, в целом вино показалось ей заметно вкуснее тех напитков, которыми ее угощал хозяин Киферона…
    У Сергея же, как ни странно, волнение улетучилось начисто, а проснулось