Скачать fb2
Синдикат киллеров

Синдикат киллеров

Аннотация

    В Москве происходит серия заказных убийств: из снайперской винтовки застрелен у себя дома генеральный директор фирмы `Сибирь`, убиты директор крупного нефтеперерабатывающего комбината, руководитель Газпрома... Дело поручается следователю по особо важным делам российской прокуратуры А.Б. Турецкому. Расследуя одно убийство за другим, Турецкий выходит на две мощные группы киллеров...


ФРИДРИХ ЕВСЕЕВИЧ НЕЗНАНСКИЙ СИНДИКАТ КИЛЛЕРОВ



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗАГАДОЧНЫЕ УБИЙСТВА

    Март, 1992

1

    Старинный трехэтажный особняк, который возвышался над своими приземистыми замоскворецкими соседями, примерно в середине Климентовского переулка, принадлежал генеральному директору многопрофильной фирмы «Сибирь» Наилю Мирзоеву, татарину армянского происхождения или, как шутливо говорил он сам, наоборот.
       Этот особняк был давно внесен Моссоветом в реестр строений, представляющих определенную историческую и градостроительную ценность, и потому добрых пять десятков лет, покорно разрушаясь, дожидался очереди на реставрацию. Населяли его разные конторы, въехавшие сюда Бог весть когда и не имевшие никакого желания покидать это удобное местечко в самом сердце относительно тихого еще Замоскворечья. В отделе нежилых помещений исполкома не знали, что делать, какой из многочисленных организаций передать ветшающий дом на баланс и от кого требовать очередного косметического хотя бы ремонта, даже и не мечтая о капитальном. На последний ни у кого не хватило бы средств. Фасад, украшенный невысокой колоннадой с незамысловатыми дорическими капителями, время от времени, в зависимости от вкуса районного архитектора и наличия краски, облекали то в голубой, то в розовый, то в салатный цвет, покрывали ярким суриком ржавеющую крышу, а в зимнее время, когда асфальтобетонные дорожные работы оплачивались по двойному и тройному тарифу, закатывали горячим асфальтом глубокие заледенелые выбоины на тротуарах и во дворе. Вот и вся реставрация. Дом ждал хозяина.
       И дождался. Договор на многолетнюю аренду стоил Мирзоеву больших денег. И в Моссовете, и в райисполкоме — на всех уровнях. Но он знал, с кем имеет дело, и не спорил. Дом того стоил. Хуже было с конторами, однако и их удалось уломать и расселить, не бесплатно конечно. А что у нас делается бесплатно? Только воробей чирикает.
       Потом начался ремонт, а скорее, новое строительство, тоже съевшее немало средств.
       Рабочий класс оказался на высоте, поди половину Сибири городами будущего застроил. С материалами тоже осложнений не было: Наиль в первый раз строил не для дяди, а для себя самого. Словом, Фирма. С большой буквы. Года не прошло, как засиял старый купеческий особняк, упрятанный в глубине двора, отгороженного кованой чугунной решеткой, первозданной своей красотой.
    На первом этаже Наиль разместил офис, Московское, так сказать, свое сибирское представительство, а на двух остальных были жилые помещения: зал для приемов, закутки всякие, личный кабинет, а кроме того, спальни и комнаты для детей, которых у Мирзоева было двое.
    Наконец-то, вздохнул Наиль, на пятом десятке по-человечески устроился. Надоело временное жилье.
    — Не слишком ли размахнулся? — сдержанно укорил один приятель и не удержался от остроты: — Гляди, вот вернутся красные!
    А они и вправду чуть было не вернулись. С отвращением к себе вспоминал Наиль, как всего полгода назад, услыхав, что в стране с утра введено чрезвычайное положение, почувствовал вдруг, как ухнуло сердце и затряслись руки, сжимавшие загранпаспорт. Вот тогда он понял состояние тех бедолаг дворян или купцов, возможно даже живших в этом самом доме, каково все бросить на потеху толпе и драпать в далекие Парижи...
       Вторично такое не пережить.
       И в то же время, если бы Наиля Мирзоева спросили, а что его, собственно, привязывает к этой стране, он вряд ли сразу и ответил. А в самом деле — что? Возможность быстро сделать очень большие деньги? Причем почти без проблем. Если под проблемами понимать так называемые общечеловеческие ценности: всеобщую справедливость, безоглядный и безвозмездный патриотизм и прочие большевистские химеры, рассчитанные на умственно отсталого обывателя. Он был всегда достаточно жестким и трезвым дельцом, чтобы позволить себе расслабиться и уступить куш более удачливому конкуренту, даже если тот является ближайшим другом, или распустить слюни, к примеру, при виде безадресной и требующей твердой хозяйской руки модной ныне гуманитарной помощи, коей буквально завалили страну человеколюбивые европейцы. Но когда один из газетчиков там, в Сибири, мягко этак задел в своем материале Мирзоева, упрекнув его в цинизме, Наиль почти искренне удивился и даже слегка обиделся. Правда, и этот журналист после долго провалялся в областной больнице с многочисленными переломами, но с кем не бывает? Наиль не был мстительным человеком, но иногда просто высказывал свое мнение, а уж занимались другие.
    Напротив, Мирзоев считал себя человеком открытой души, широкой натурой. И поэтому не реже раза в месяц собирал в своем новом особняке служивую и деловую публику, устраивая негромкие, но вполне достойные приемы. Приезжали также известные артисты, певцы и балерины, писатели, хорошо знакомые хозяину по их сибирским гастролям. Нет, конечно, первые лица в государстве не посещали гостеприимный дом. Пока. Все-таки, понимал Наиль, не совсем тот еще уровень, а вот новые бизнесмены, банкиры, хозяева компаний и фирм и даже некоторые министры, не говоря уж об их замах, — те почитали за честь.
       Сам Наиль — широкоплечий, крупный человек с приятной, ухоженной внешностью, хорошо знакомый с удачей, которую сибирские старатели именуют фартом, по-армянски веселый и по-татарски хлебосольный, был всегда, что называется, золотым стержнем в любой компании, тем более на собственных приемах. У Наиля не соскучишься — это знали все.
       Он был теперь достаточно богат, чтобы, по собственному выражению, начать ценить подлинную красоту. Вот и сегодня завершилась, наконец, удачная сделка: у бедных и оттого безумно нудных наследников художника Юона ему удалось купить несколько картин и этюдов, которые были написаны еще в начале века.     Причем недорого, сравнительно конечно. Чем же, скажем, не повод для презентации, как нынче принято выражаться?
       А если к этому чисто внешнему поводу добавить результаты напряженных операций на товарной бирже хотя бы за последнюю неделю, можно с уверенностью сказать: имеется и веская причина.
       И еще одно обстоятельство, пожалуй главное, грело ему душу. На пятом своем десятке ему, наконец, удалось прорваться в сильные мира сего. С Наилем    Мирзоевым стали считаться всерьез. Причем не новые бизнесмены, вчера еще создавшие свои первоначальные капиталы на пивных бутылках, а умудренные хозяйственные зубры, ни при каких обстоятельствах не покидавшие высшие сферы. Менялись генсеки и предсовмины, хоронили вождей, а эти всегда оставались у руля экономики — никем не учтенные миллиардеры, «акулы» социализма. Но они, кстати, знали, что нельзя, например, надевать поверх смокинга кожаное пальто, хотя никогда и не носили этих смокингов (им говорили знающие люди). А вот Наиль еще недавно не знал. И не мог простить себе этого незнания: не хватало еще, чтоб манерам его гардеробщик учил...
    Покончив с делами до середины дня, Мирзоев предупредил начальника своей многочисленной охраны, которая располагалась в левом крыле дома, о вечернем приеме и поднялся к себе на второй этаж, чтобы, согласно твердому распорядку дня, введенному им не без сопротивления домашних, принять перед обедом ванну и переменить костюм: это ему представлялось и полезным для здоровья, и отдавало определенным аристократизмом.
    Карина, полная и яркая брюнетка с чуть раскосыми, темными, как маслины, глазами, уже открыла золотистые краны, и огромная ванна начала наполняться зеленоватой, пахнущей хвоей водой. А сама пошла в спальню, чтобы приготовить мужу свежее белье.
       Наиль разделся, поболтал ладонью в воде — достаточно ли прохладная — и подошел к широкому без переплетов окну. Он раздвинул занавески, увидел чистую, омытую весенним солнышком крышу дома напротив, через улицу, и, желая глотнуть свежего, еще пахнущего талым снегом воздуха, отворил тяжелую раму.
       Пасмурное с утра небо сейчас стало пронзительно голубым. Червонным золотом полыхали невдалеке церковные купола. Скоро стрижи прилетят и все здесь станет как на картине того же Юона, которую Наиль однажды увидел на почтовой открытке и полюбил на всю жизнь. А называлась эта картина «Купола и ласточки» и, как оказалось, висела в Третьяковке, буквально в двух шагах отсюда. Наиль очень удивился такому удачному стечению обстоятельств и решил в ближайшие дни заказать копию какому-нибудь приличному художнику, чтоб в натуральную величину, один к одному. И в кабинете, внизу, в офисе, повесить... Сразу вид другой. И сердце радуется...
       Сегодня после долгого перерыва обещал выбраться из своей берлоги Сучков.    Согласился, явно наигрывая, no-старчески кряхтя и жалуясь на нездоровье. Да кто ж этому поверит? С прошлого сентября, как начались аресты тех, кто приветствовал и поддерживал ГКЧП, неохотно появлялся бывший первый заместитель Павлова на людях. Всячески избегал интервью прохиндеям газетчикам и вообще старался держаться в тени. Знал, конечно, кот, чье мясо съел, ибо известно было Мирзоеву — немало неугодных и строптивых голов крепко пострадали под шумок этой самой «чрезвычайки», но опыт Сучков имел такой, что не всякому по плечу. Многолетнее руководство крупнейшим концерном страны — Газпромом — дорогого стоило. Недаром же вот и новый премьер Иван Силаев назначил Сучкова своим заместителем. Такими фигурами не бросаются.
    Осторожен Сергей Поликарпович, мил и даже обаятелен, когда захочет. А уж доброжелательности в иных ситуациях, кажется, сверх всякой меры. Но мертвой его хватке учиться и учиться, никогда не забывал этого Мирзоев. И если кто вставал на его пути, Сергей Поликарпович уподоблялся танку: редко кому удавалось выбраться из-под его пяты просто, скажем, с крепко намятыми боками. Чаще ставкой была сама жизнь.
    И вот такого гостя ожидал нынче Наиль, пожелавший объединить деловые встречи с довольно представительным домашним концертом.
    Наиль еще раз зачем-то окинул взглядом крышу дома напротив, полуразрушенную печную трубу возле темного слухового окна, в котором что-то неярко вспыхнуло.
    И он еще подумал, что есть все-таки какая-то необъяснимая радость от жизни на вулкане, когда у твоих ног — бездна, а в ней клокочет раскаленная лава, и ты не просто наблюдаешь за этой клубящейся пламенем воронкой, а еще и особняк себе возводишь на самой бровке кратера для долгой жизни, что конечно же неразумно с точки зрения обывателя, не понимающего, какой иногда восторг испытываешь, сжигая свою единственную свечу. Интересно, что это там за вспышка?..
       Смерти он не почувствовал. Просто голова его резко откинулась назад, и он грохнулся на спину, размозжив затылок о борт ванны.

2

    Из обшарпанного подъезда старого двухэтажного дома в Климентовском переулке вышел невысокий молодой человек в темно-синей китайской пуховой куртке и черной спортивной шапочке, надвинутой низко на лоб. Серые брюки были заправлены по молодежной моде в низкие полусапожки - дутики.
    Еще в дверях он закурил, загораживая огонек и лицо поднятой лодочкой ладонью. При этом он быстрым взглядом отметил фигуры двух старушек, медленно выходящих со двора в переулок, в сторону метро «Третьяковская», и, привычно зажав сигарету в кулаке, неторопливо, чуть прихрамывая, отправился по узкому тротуару в противоположную сторону — к «Новокузнецкой».
    Справа от него, за узорчатой оградой, во дворе, было тихо. Спокойной походкой человек дошел до угла, еще раз обернулся и, швырнув сигарету под ноги в очередную лужу, словно ввинтился в людской поток. Ничем не отличаясь от десятков и сотен подобных себе москвичей, он не привлекал ничьего внимания. И скоро будто растворился, растаял в толпе.
    Молодой человек дошел до метро и остановился возле фургона со снятыми колесами, торговавшего, как следовало из чернильной надписи на тетрадном листке, горячими сосисками и кофе. Он взял две порции сосисок, пару кусков черного хлеба и стаканчик с горячей жидкостью цвета сильно разбавленной глины и отдаленно пахнущей кофе со сгущенным молоком. Продавщица шлепнула на бумажную тарелку столовую ложку горчицы.
    Расплатившись и отойдя от окошка, молодой человек снял и сунул в карман шапочку, открыв солнцу коротко стриженные светло-русые волосы и бледный лоб, словно забрызганный веснушками. Свой обед он приспособил на горизонтально прибитой к боковине фургона доске и стал быстро и с аппетитом жевать, жадно глотая и прихлебывая кофе частыми мелкими глотками.
    Наконец он поел, выбросил бумажный мусор в урну и вразвалочку отправился дальше, к набережной Москвы-реки. Там он свернул налево и, пройдя метров сто по Кадашевской набережной в сторону Лаврушинского переулка, остановился, закурил мятую сигарету «Прима» и, облокотившись на чугунные перила, стал глядеть вниз, поплевывая в быстро бегущую грязно-серую воду, напоминающую цветом недавно выпитый кофе.
    Не прошло и десяти минут, как позади него затормозили, разбрызгав лужу, когда-то белые «Жигули» еще первой модели, давно снятой с производства.
    Водитель открыл правую переднюю дверцу и молча махнул рукой, приглашая садиться. Но молодой человек захлопнул открытую им дверцу и принципиально сел на заднее сиденье.
    —     Ну? — спросил водитель, человек средних лет, плотный, в кепке, и повернулся к пассажиру, словно волк, всем телом. В его круглом лице было что-то мягкое, неуловимо бабье, но глаза, маленькие и какие-то бесцветные, глядели тем не менее остро, будто буравили собеседника. Когда он заговорил, во рту блеснула золотом коронка.
    —     Сделал, — спокойно и лениво процедил молодой человек и отвернулся к боковому стеклу.
    —     Как договаривались? — продолжал настойчиво глядеть на него водитель.
    —     Ну чего пристал? Я с тобой, что ли, договаривался? Нет. Мне посредники не нужны. Так что можешь отваливать. Где Барон?
    —     А на кой ты ему нужен-то? Вот мы сейчас проверим, как ты все сделал: правильно — неправильно, и в зависимости — получай свою зарплату.
    Положив руку на спинку сиденья и привалившись спиной к двери, водитель смотрел на молодого человека, и лицо его не выражало никаких эмоций.
    Наконец раздался приглушенный писк зуммера. Водитель открыл бардачок и достал оттуда трубку радиотелефона, выдвинул антенну и, нажав на кнопку, прижал к уху.
    Слушая, он размеренно кивал, поглядывая равнодушными глазами на сидящего сзади. Тот был абсолютно спокоен.
    —     Понял, — наконец сказал водитель, убрал антенну и кинул трубку в бардачок. — Ну вот и все, кореш, — ухмыльнулся он, и от этой его зловещей какой-то ухмылки молодой человек невольно вздрогнул и прищурился. — Порядок, говорю... Попал, значит. По уговору. А теперь... получай свою зарплату и чеши себе куда хочешь. Но чтоб в столице тобой уже нынче вечером не пахло. На, считай!
    Он достал из-под переднего сиденья небольшую черную пластиковую сумку и перекинул ее назад. Молодой человек, сдерживая дрожь в пальцах и краем глаза поглядывая на водителя, раскрыл сумку. В ней лежали денежные пачки, перетянутые банковскими бандеролями
    —   Сколько тут? — спросил хрипло.
    —   Как условлено, — пожал плечами водитель. — Десять тысяч долларов — сто сотенных и пятьсот тысяч нашими. Там пятисотрублевые купюры, по сотне штук в десяти пачках. Хочешь — считай. А можешь на слово поверить.
    —   Ладно, — охотно согласился молодой человек и облегченно вздохнул. Видно было, что ему уже не терпелось избавиться от неприятного соседа. — Тогда я, значит, пойду... Если надо?..
    —   Да кому ты на хрен нужен? — презрительно сплюнул водитель и цыкнул золотой фиксой. — Наоборот, советую тебе вообще больше никогда на глаза не попадаться. Исчезни. Тебе там, — он кивнул на сумку, — До конца жизни хватит. Если с умом. А про Барона забудь намертво. Не было его никогда, понял? А теперь дуй отсюда, фраер. Угрожать я тебе не собираюсь, сам знаешь, мы слов на ветер не бросаем. Усек?
    Тот кивнул.
    —   Не понял! — настойчиво повторил водитель.
    —   Ну усек... усек.
    —   Все. Свободен. — И водитель указал на дверь.
    Парень, не спуская с него глаз, вылез из машины и захлопнул за собой дверцу. И сейчас же грязные «Жигули» будто прыгнули с места и, несмотря на потрепанный вид, весьма споро рванули по набережной.
    Молодой же человек, поглядев вслед и ненавязчиво осмотревшись, небрежно закинул сумку на плечо и отправился к Москворецкому мосту, а потом к ГУМу.

3

    Владимир Иванович Молчанов, генеральный директор Средне-Волжского нефтяного концерна и президент акционерного общества, не любил себя широко афишировать. Худой, мосластый, ростом под сто восемьдесят, с удлиненным лошадиным лицом, жидковатой прической, сквозь которую просвечивала розоватая детская кожа, и надорванным «прорабским» голосом, он одевался скромно, в костюмы темных тонов и одинаковые серые шерстяные рубашки с расстегнутым воротом. И потому, глядя на него, никак нельзя было сказать, что перед тобой поистине босс, всесильный хозяин большой нефти практически всего Средне-Волжского региона, куда входили Самара, Оренбург, Саратов, а также Башкирия и Татария, ставшие с недавних пор Башкортостаном и то же Татарстаном. И все эти их «станы» — одна сплошная фанаберия, поскольку сами они ни черта не умеют. «Весь их суверенитет — вот он где, — нередко повторял Молчанов и молча сжимал и разжимал свой поросший темными волосами костлявый кулак. — Как закрою лавочку, тут они со своим нефтегазом...» А дальше следовала обычная «прорабская» нецензурщина. Большим мастером был по этой части Молчанов. Еще от прежних высоких руководителей областных парторганизаций унаследовал он уверенность, что мат — единственный доверительный способ общения начальства с рабочей массой. Это ей наиболее понятно и близко по духу.
    Изредка, исключительно по неотложным делам приезжая в столицу, Владимир Иванович отправлялся прямиком в гостиницу «Россия». Дежурные администраторши, принимая от него традиционный командировочный набор — пару бутылок чистейшей «Посольской» самарского производства и разлива, сырокопченую самарскую же колбасу, равной которой пока никто в стране и за рубежом делать не научился, шоколадный набор высшего качества — не какая-нибудь вшивая Франция или Финляндия! — ну и в зависимости от сезона — свежая черная икра или балычок, копченая рыбешка, — так вот, получая свой сверточек в целлофановом пакете, дамы немедленно вручали ему ключи от не­большого полулюкса из двух комнат, выходящего окнами на набережную Москвы-реки. Молчанов терпеть не мог, когда в его окна заглядывали глаза домов напротив. Возможно, было в этом что-то мистическое, подсознательное, чего он и сам себе не мог объяснить, но что поделаешь... Даже дом свой под Самарой генеральный приказал построить на возвышении, открытом со всех четырех сторон.
    В последнее время в прессе все чаще стали появляться сообщения об убийствах лидеров российского бизнеса. Ну, тут прежде всего думать надо, что это за лидеры и что за бизнес. Поскольку большинство из них были прямым порождением стихийно сложившегося и полностью лишенного всякого контроля со стороны правительства дикого рынка, где властвуют пещерные взаимоотношения и порядки, а споры решаются с помощью пули, видно, такая им и судьба выпала. Одно слово — Дикий Запад! Нехорошо, понятное дело, не по-божески, но, случалось, так и подмывало Молчанова кинуть в эту компанию «новых русских», как они себя почему-то стали величать с некоторых пор: да скорее бы перестреляли вы все друг друга, воздух бы очистили! Вот вы где все у нас, ножом у горла! За себя Молчанов не шибко боялся: во-первых, имелась весьма надежная по нынешним временам охрана, а во-вторых, все же не числил он себя среди этих нуворишей-жуликов, которых одна идея греет — сорвать куш и с толстым мешком отбыть за бугор. И желательно без эксцессов. А ко всему прочему ценили все-таки Молчанова в правительстве, с вниманием относились к нечастым просьбам и поддерживали, когда он настаивал. И ведь было за что ценить-то.
    Он никакой не эксплуататор, зарплаты у него самые высокие в сравнении со смежными отраслями. Бытовые условия у рабочих тоже не хуже, чем у других. Все-таки Волга — не Сибирь, на мерзлоте стоящая. Всякие там столовки-заказы всегда на ходу. Это по России жрать нечего, а у Молчанова все рыбхозы схвачены, холодильники-морозильники. Тебе бензин нужен? — гони баранту! Что же делать, если гигантское государство на натуральный обмен переходит? Значит, сам живи и другим давай жить, как они желают. И Молчанов, словно мудрая рыба, спокойно чувствовал себя в мутной воде наступавшего безвременья, потому что никогда не брал дешевые приманки.
    Так что, в сущности, боялся он не истерических прогнозов новых демократов, на всех углах кричащих о развале государства и экономики, а новых монополистов, активно содействующих этому необратимому, по их просвещенному мнению, процессу. Врут же, сукины дети, сколько раз история возвращалась на круги своя! Да если уж по совести говорить — рабочий класс должен горой встать за него, за Молчанва! А само государство? Даже дураку понятно, что и живет-то оно, если называть это состояние жизнью, одной нефтью. А не будь ее, давно бы перед Западом на коленях стояли, гуманитарную помощь выклянчи­вали. Дай нам, Боже, что тебе негоже...
    Ну а кто поставил великое это дело на ноги? Кто организовал широкую и тесно увязанную систему от нефтедобычи до получения чистой валюты, кто? Да все он же. Не один, конечно. Но ведь и неспроста именно его голова и руки так высоко котируются и здесь, и у них на Западе, где действительно понимают  лучше нашего толк в предпринимательстве. А от понимания, от знания, от умения, продиктованного многолетним опытом, — вот они, милые, и льготы всякие, в том числе и налоговые, которые многим другим пока и не снятся.
    И не приснятся, хотелось ему надеяться. Потому что несли они, эти «новые», не нормальную и здоровую, как пишут для них в учебниках по бизнесу, конкуренцию, а полнейшее беззаконие. Недавние еще комсомольские работники, быстро разобравшиеся в сути прежней власти и с аппетитом вкусив от нее, они и в новых условиях применяли только одно правило: успей урвать. И на этом пути безжалостно сметали любое препятствие, даже если это человеческая жизнь. Так за что же их жалеть? Пусть стреляются...
    Когда-то Иван Федорович, батя, демобилизованный старшина взвода разведчиков, увидев, как «резвилась» в Куйбышеве на набережной послевоенная молодежь, заметил как бы между прочим: «Я, сынок, полтора десятка фрицев на своем горбу че­рез нейтралку перенес, один против троих завсегда могу выйти, но этих твоих «романтиков», честно говоря, побаиваюсь. У них же, мерзавцев, по шилу за каждым голенищем, они как волчата лезут, не чуя ни закона, ни страха...» Давно уже на кладбище отец, и неизвестно, что бы он сказал, увидев нынешних «крутых», но слова его по сей день помнит Молчанов и на всякий случай избегает темных переулков и одиноких вечерних прогулок. Береженого, известно, и Бог бережет.
    Приглашенный на ответственное совещание в Газпром, который начал, по словам первого зама генерального Леонида Дергунова, поистине грандиозную программу, Молчанов, прилетев из Самары вместе с помощником и шофером-телохранителем, первым делом сел в свою машину, которую подогнали из совминовского гаража, и отправился в гостиницу «Россия». День был воскресный. Проводить заседания в выходные стало каким-то дурным поветрием в нынешнем руководстве, наверное, хотели, чтобы народ думал: гляди-ка, наши-то начальнички ночей не спят, все о нас пекутся! Для дела никогда не жалел выходных Молчанов, но не для болтовни же...
    В общем, подъехав к «России», он передумал и не сам пошел, по обычаю, к дежурной с волжской авоськой, а послал к Валентине Петровне Гришу, секретаря своего, толкового мужика, знающего субординацию, экзерцицию и экзекуцию, как говорил он сам о себе, чтобы тот взял у администраторши ключ от номера на «юге» и ждал хозяина, не отлучаясь от гостиницы. Да и не собирался Молчанов засиживаться в Газпроме, своих дел хватало по горло.
    Совещание провели в старом здании на Мясницкой, где имелся небольшой, очень уютный конференц-зал и где не раз бывали легендарные Эрвье и Салманов, отцы Самотлора, Уренгоя и Медвежьего, кинувшие Брежневу и его команде такую жирную кость, что с ней и по сей день кое-кто не может расстаться.
    Ну, причина совещания, как и его суть, скоро стали ясны Молчанову. Газпром начал стремительно расширять сферы своей деятельности, занялся проблемами нефти, ее переработки и так далее. И ему также надоело терпеть беспринципность индивидуалистов, иными словами — конкурентов. Собственно, у Молчанова тактика, а в общем, и стратегия Газпрома возражений особых не вызывали. Он прекрасно понимал, что времена могучих одиночек прошли. Просто надо грамотно распределять силы, а не откусывать воровски края, подобно амазонским пираньям. У него и твердый уговор на этот счет с Дергуновым имелся. И с Сучковым, бывшим генеральным, которого новый премьер, Силаев, к себе в замы забрал. Так что с ним-то в порядке, пусть себе другие затылки чешут. Он и нужен-то был Лене скорее для компании, для морального, так сказать, давления на строптивых.
    Поэтому после недлительного делового разговора, больше похожего на зачтение меморандума, Молчанов поднялся, чтобы раскланяться. Но его попросил задержаться Дергунов. Уединившись, поговорили о том, о сем, о переменах в правительстве, о новой частной судоходной компании, которую организовал в Новороссийске их общий знакомый, бывший зам по судостроению Антон Тарасюк. А после Леня предложил Молчанову провести этот вечер вместе. К хорошему человеку, сказал, съездим, пора и тебе, чертушке дремучему, на люди показаться. Намекнул, что скоро станет он на таежную корягу похож.
    А хорошего этого человека Молчанов и сам прекрасно знал, видеться только приходится редко, поскольку не особо почитал Владимир Иванович его бесцельные веселые сборища. Воспитанный в добрых старых традициях, он в собственной семье вел себя строго, по-хозяйски, не терпел у детей безделья и считал, что каждый должен сам зарабатывать на свою жизнь. Это была не скупость, все жили в полном достатке, это был раз и навсегда заведенный порядок, который не нарушался. И слава Богу.
    В отличие от большинства новых российских предпринимателей Владимир Иванович не ставил перед собой в качестве конечной цели приобретение одного из Канарских островов, квартала в Барселоне или, на худой конец, виллы в Майами.
    Схема его была проста: с каждой тонны добытой, проданной или переработанной нефти он имел личных, скажем так, несколько десятков долларов. Половина этой суммы, помноженная на количество тонн, лежала в швейцарском банке, принося приличные дивиденды. Другая же половина шла на приобретение новейшего оборудования, технологию, модернизацию производства, расширение сферы услуг и тому подобное. То есть Молчанов старался всегда быть предусмотрительным и рачительным хозяином.
    Но если бы его спросили, какое удовольствие от своей деятельности он получает, ибо предпочитает не замечать ни праздников, ни выходных, он бы, вероятно, ответил так: душа поет, когда видишь, как к моим бензоколонкам выстраиваются очереди ма­шин, когда по дорогам страны катят автоцистерны с горючкой и номерами наших волжских городов. Он чувствовал себя отцом дела, но и понимал, что без его жесткой руки оно может быстро развалиться. Растащат, мерзавцы, по мелочам, лишь бы собственные карманы набить да куда-нибудь смыться, под жаркое солнышко.
    И еще одну породу людей терпеть не мог Мол­чанов. Подкузьмил, конечно, прошлогодний август. Многие умные и ценные головы полетели. А эти крикуны, вчерашние митинговые голодранцы, интеллигенция вонючая, мгновенно кинулись на опустевшие места профессионалов с единой, разумеется, целью: хапать и хапать. Как их ни называй — правозащитники всех мастей или перекрасившиеся коммунисты, побросавшие в плевательницы свои партбилеты, — это они всем скопом устремились к власти и быстренько под шумок захватили ведущие посты в государстве. Может быть, когда-то и утрясется, потому что обязательно должны они обожраться в своих руководящих креслах, задраться наконец: а что же дальше? Ведь если так будет бесконечно, снова экспроприация начнется, да такая, какой еще мир не видел.
    Ну а пока суд да дело, прав Леня, друг за дружку надо держаться. Только крепкий кулак может этот базар успокоить. А если вам так уж необходимы для болтовни с высоких трибун плюрализм, либерализм и оппозиция — валяйте! Партии вам нужны? Будут. Найдутся и для вас лишние деньги... Работать не мешайте!
    Мешающий делу мог с ходу себя зачислить в личные враги Молчанова. Убивать его? Зачем, есть не­мало других, вполне цивилизованных способов убрать с дороги. Крайние меры для крайних случаев. Вообще-то государство должно бы само этим заниматься. Но когда поглядишь, в чьих руках твоя защита, слезы же горькие текут от такой перспективы.
    Владимир Иванович поднялся на лифте на свой этаж и пошел по длинному коридору. Какая-то все публика попадалась непонятная. В Москве, читал он в газетах, начали уже чечню из гостиниц выгонять. А ты поди разберись — чеченец он или абхаз какой-нибудь... Все без ума, потому что город превратился в сумасшедший базар, где на каждом шагу задубевшие, усатые физиономии, а в ушах не смолкают гортанные кавказские крики. В общем, не Россия стала, а всеобщий бардак.
    Он машинально толкнул дверь в свой номер. Она была открыта, и он не сразу понял это. Гриша, помощник, обычно был аккуратен. Странно. Молчанов вдруг пожалел, что оставил Егора, своего телохранителя, в машине. Так что же, возвращаться? «Да что, разве не мужик я, что ли?» — мелькнуло в голове.
    Непроизвольно напрягшись, Молчанов на миг задержался в дверях и прислушался: в номере было тихо. Он осторожно вошел в прихожую, снова прислушался и через открытую стеклянную дверь медленно заглянул в комнату.
    Гриша, развалившись, полулежал в кресле и спал. Длинные его руки безвольно свисали по обе стороны кресла, голова сонно покоилась на левом плече. Хилая прядка волос свесилась на самые глаза. Молчанов внимательно вгляделся в спящего — это было непросто, поскольку шторы на окнах бы­ли едва открыты и в номере царил полумрак, — увидел его замерший, неподвижно открытый рот и вдруг почувствовал, что сердце у него словно ухнуло куда-то в район желудка. И ноги враз стали ватными.
    На серой шерстяной рубашке, которую Гриша но­сил, подражая простецки-небрежным манерам своего патрона, расплылось огромное темно-бурое пятно.
    Стремительно, если так можно было назвать заплетающиеся шаги, Молчанов ринулся к середине коридора, где только что видел дежурную.
    —   Там... — только и мог выдавить он из себя и без сил рухнул возле нее на стул. У девушки-дежурной от испуга вытянулось лицо. Пока она нервно крутила диск телефонного аппарата и вызывала милицию, Молчанов, опомнившись наконец, вытащил из кармана трубку собственного радиотелефона и приказал Егору немедленно подняться в номер.
    Уже через несколько минут местная милиция тщательно осматривала номер. Врач в белом халате констатировал смерть. Почему? За что?.. Найдено было и орудие убийства — под креслом валялся «Макаров» с глушителем. Как если бы Гриша сам в себя пальнул. Чушь собачья?..
    Молчанову на мгновенье показалось, что это он сам развалился в гостиничном кресле — в распахнутом синем пиджаке, как у Гриши, и с пулей в сердце.
    Морщась от наплывающей безумной головной боли, сидя на кровати, Владимир Иванович хриплым, будто сорванным голосом отвечал на вопросы милицейского майора, записывавшего его невнятные показания. По номеру сновали незнакомые люди, но в дверях каменной глыбой застыл Егор, и это немного успокаивало Молчанова. А оперативная группа между тем занималась своими делами — они перебирали разложенные Гришей в бельевом шкафу вещи, осматривали и опудривали хрустальные стаканы на предмет отпечатков пальцев, откуда-то появилась собака и, покрутившись по но­меру, исчезла вместе с проводником. Кровь стучала в висках, мешая сосредоточиться. Но все же одна мысль как-то сумела пробиться и вдруг предстала отчетливо ясной.
    «Они» приняли Гришу за меня...» Помощник ведь и близко не соответствовал роли двойника. И ростом хоть и не намного, а пониже, и фактурой по­крепче, жилистый был... Был, да... А вот лицо худое, аскетическое, и с прической тоже не густо. И это уже получается поближе. Если они стояли рядом, то, конечно, были непохожи. Но если Гриша сидел один, да еще спиной к окну и тяжелые шторы, как и сейчас, полузакрыты, — то вот она и причина...
    И еще. Ведь как бывало до сих пор? Свой приезд или прилет в столицу Молчанов всегда предварял телефонным звонком сюда, в гостиницу. И сам же заглядывал к Валентине Петровне со свертком. Это была их давняя милая традиция, которой Молчанов никогда не изменял. Такой приятный пустячок. А сегодня, торопясь на совещание и понимая, что Грише как помощнику там, в сущности, делать будет все равно нечего, послал к администраторше именно его. И выходит, тот, кто за ним охотился, знает об этой молчановской традиции. Его выследили, проводили в номер и убили, не догадываясь, что убили совсем другого человека.
    Поняв это, Молчанов вдруг почувствовал, как спина его стала покрываться холодным потом. А если этот убийца уже догадался о своей ошибке? И может быть, он снова тут, в этом номере, и только ждет момента, когда его жертва останется в одиночестве?..
    Подчиняясь не разуму, а, скорее, инстинкту, Молчанов сбивчиво извинился перед майором и попросил разрешения пройти в ванную. Взглянув на себя в зеркало, он перепугался: глаза — навыкате, в лице — ни кровинки и кожа стала какого-то непонятного зеленого цвета.
    Он быстро скинул тяжелое пальто, пиджак и рубашку и сунул голову под струю холодной воды, а потом энергично растер щеки и темя махровым полотенцем. Снова медленно оделся и взял с подзеркальника в прихожей свою папку с документами — все остальное теперь уже не представляло ни малейшей ценности — и вернулся в комнату.
    Двое рослых мужиков в серо-зеленых халатах уже положили труп Гриши в целлофановый мешок, подняли на носилках и понесли к двери.
    Молчанов объяснил майору, что, к сожалению, в данный момент ничего к сказанному добавить не может, к тому же у него назначена важная встреча с Леонидом Ефимовичем Дергуновым, ну кто же его не помнит, бывший зам министра станкостроения, а теперь генеральный директор гигантского концерна, а кроме того, не исключено, что на этой встрече будет сам новый премьер Силаев. Молчанов поднял глаза к потолку, и майор понял, на каком уровне должна состояться встреча. А когда понял, то соответственно и отреагировал: «Вы свободны...»
    Майор отпустил Молчанова, хотя сам остался, чтобы дождаться муровцев, ибо это должно было проходить по их ведомству. И следователь прокуратуры должен был приехать с минуты на минуту.
    Молчанов действовал как сомнамбула. Он по­звал Егора и сказал, чтобы тот немедленно шел к машине и отпустил ее. Егор, естественно, спросил почему. Не терпя возражений, Молчанов приказал Егору взять первого попавшегося левака и отъехать с ним на набережную. Охранник пожал плечами, чувствуя какую-то бестолковость в мыслях и приказаниях своего шефа, и вышел. Молчанов же дождался, пока санитары с тяжелыми носилками при­близились к лифту, который находился в противо­положном конце коридора, и в номере остались лишь несколько человек в милицейской форме.
    И вот тогда он, ссутулившись и словно стараясь быть ниже ростом, незаметно выбрался из гостиницы в сторону Кремля, к востоку, оттуда позвонил Егору и сказал, чтобы тот вернулся в номер, дож­дался составления милицейского протокола, ответил на все абсолютно ненужные вопросы, а потом тихо смылся в аэропорт и вернулся домой. И там осел и затаился. А где он сидит, никому из этих ми­лицейских ищеек знать не нужно. На невнятный вопрос, а что будет с ним, хозяином, Молчанов быстро ответил, что он, как только сможет, немедленно даст знать. А пока — тишина. Пауза. Вот так.
    Владимир Иванович тут же остановил частника и, предложив тому фантастическую сумму, уговорил ехать в Домодедово.
    А в порту Молчанов прошел к дежурному по по­садке, переговорил, и тот, узнав, кому требуется не­медленная помощь, подкрепленная толстой пачкой купюр, не только оформил билет до Читы на самый ближайший рейс, но и сам проводил клиента. Словом, через полчаса с небольшим Молчанов, замешавшись в толпе отлетающих, прошел на посадку и тихо поднялся на борт пассажирского лайнера «ИЛ-62».

4

    В буфете на седьмом этаже за одним из пластмассовых столиков сидел плохо выбритый кавказский человек средних лет и, часто облизывая губы, пил прямо из бутылки ряженку. С того места, где он находился, хорошо просматривался длинный коридор. Он уже видел, как в глубине коридора, поближе к месту, где сидела за своим столом горничная, забегали вдруг люди, потом появилась милиция, а еще позже санитары вынесли из номера носилки с тяжелой поклажей и потащили к лифту в противоположном конце коридора. Потом и разный другой народ стал выходить и осталась в номере, на­верное, одна милиция.
    К небритому подошел поднявшийся по внутренней лестнице приятель помоложе, громко гортанно по­здоровался на своем непонятном языке — так, видно, надо было понимать его интонацию и жесты. После чего придвинул ногой стул и сел спиной к коридору. Небритый подвинул товарищу свежую бутылку ряженки, и тот, сильно встряхнув ее, отколупнул лиловую крышечку и стал пить, как пьют на Кавказе вино — не прикасаясь губами к горлышку.
    Закончив, они стали опять что-то громко обсуждать на своем языке. Было похоже, что они никак не могли прийти к согласию, хотя, видимо, говорили об одном и том же. Наконец тот, кто был по­старше, вскочил со стула и сунул под нос младшему два растопыренных пальца. Молодой в ярости вскочил тоже, едва не опрокинув свой стул.
    —   Эй! — закричала на них буфетчица. — Вы чего это так разгалделись, а? Кому говорю, граждане! — Тон ее был резок и суров.
    Лица у обоих спорщиков мгновенно стали извиняющимися и подобострастными. Прижимая ладони к груди, они теперь всем своим видом демонстрировали, что больше горячиться не станут и сейчас уйдут.
    —   Извыни, дарагая, савсэм, панимаешь, забыл себя!
    —   Всо, всо, — тут же подхватил второй, — уже уходым, спасыба, красавица!
    И они быстро ушли к внутренней, так называемой служебной лестнице, ведущей вниз, в боковой холл гостиницы.
    Буфетчица нипочем бы не обратила на них внимание, если бы не одно странное, с ее точки зрения, обстоятельство: ведь целый час сидел этот чучмек, а всего-то и выпил, что бутылку ряженки. Да и ту наполовину. И чего сидел? А еще скандал устроить со своим земляком захотел. Вот же дураки-то, и носит же их земля!.. И все это — гыр-гыр-гыр, — ка­бы не ихние деньги, гнать бы их всех отседова поганой метлой. А так хоть какая польза...
    В 217-м номере, куда они вошли, открыв дверь своим ключом, стояли две кровати, разделенные тумбочкой. Они сели друг против друга и стали ждать, молча и словно бы отрешенно, как умеют это делать люди, выросшие в южных республиках.
    Минут двадцать, а может быть, и полчаса спустя, после двойного негромкого стука в дверь, которую тут же открыл молодой, в комнату вошел не­высокий, но плотный мужик в кожаной куртке и кепке, с пластиковой синей сумкой на ремешке через плечо. Это был тот самый водитель «Жигулей», который час с небольшим назад проезжал по Кадашевской набережной.
    Он вошел быстро и решительно, окинул злыми прищуренными глазами кавказцев и сурово спросил:
    —  Ну?
    —  Как дагаварылыс, началнык, — ответил один и криво усмехнулся.
    Чего вы мне тут лепите горбатого? — свистящим шепотом, ощерив в гримасе рот с золотой коронкой, оборвал его водитель. — Чего вы мне лапшу вешаете, когда я его только что живого видел! Ушел он!
    Кавказцы почти незаметно для постороннего глаза переглянулись.
    —   Вы чего, чего?
    —   А нычево! — резко махнул ладонью небритый, что сидел в буфете. — Ныправылно гаваришь, я сам, своим глазом видел, как его панесли. На насылках. И милиция была. Зачэм так гаваришь?
    Он продолжал спокойно сидеть на кровати, поглядывая на вошедшего снизу вверх. А второй, тот, что помоложе, как впустил гостя, так и стоял, словно перекрывая ему выход.
    —   Да вы кого, суки, приделали? — совсем уже разъярился водитель, но, понимая, что он не на улице, старался все-таки голос не сильно повышать. Однако ярость так и клокотала в нем.
    —   Ты слушай, началнык, кого дагаварылыс, того прыдэлали. Расчет давай дэлать. — Сидящий говорил вроде бы мирно, но в это время второй сделал едва заметный шаг к водителю.
    —   Ах вы, падлы! — снова ощерился водитель и быстро сунул правую руку в карман куртки. — Си­деть! Ни с места! — прикрикнул на попытавшегося вскочить небритого. — А ты, — он ткнул пальцем во второго, — сядь там! И не двигайся, сучий рот!
    —   Слушай! — раздраженно, будто капризному ребенку, начал небритый. — Ты нам фоку давал? Давал. Вот он, твой фотка? — Он достал из внутреннего кармана пиджака фотографию шесть на девять и бросил на кровать рядом с собой. — Я смотрэл. Ты гаварыл, он к администратору прыдет. Он прышел. Я смотрэл. Он ключ брал, свой номер заходыл. Больше не выходыл. Чего тебе надо? Ты показал, мы сдэлал. Расчет давай. Оружие сказал бросыть — мы бросыли!
    Ну, бля, свалились на мою голову! — Водитель с маху врезал себе ладонью по кепке. — Откуда вы такие мудаки взялись-то?! Нет, я скажу Самеду, что больше с вашими никаких дел! Никогда! Чурки вы сраные!
    —   Зачэм «чурка» гаваришь? — обиделся небритый. — И Самед не пугай. Ты сказал — мы сдэлал. Расчет давай.
    —   А хрена не хочешь? — Водитель стукнул себя ребром ладони по сгибу локтя. И, наклонившись над кроватью, подхватил фотографию и сунул ее в боковой карман куртки.
    И в этот миг парень, который был помоложе, кошкой прыгнул водителю на спину. Но водитель точным, отработанным ударом снизу и сбоку перехватил прыгуна в полете и отправил его на соседнюю кровать. Тот рухнул всем телом и с такой силой, что ножки у кровати с громким треском подломились и все это древесно-стружечное сооружение грохнулось на пол.
    А вовремя обернуться ко второму, небритому, водитель уже не успел. Еще в повороте он вдруг резко дернулся, словно вытянулся, потом изогнулся и пополз по стене, царапая ее рукояткой ножа, который глубоко вошел ему под левую лопатку.
    Небритый с неожиданной для него ловкостью мгновенно перехватил падающее тело, сорвав с головы кожаную кепку, натянул ее на лицо водителя и опустил на пол ничком, чтоб кровь из раны в спи­не не запачкала палас на полу.
    Минуту спустя в дверь резко застучали и женский голос раздраженно закричал:
    —   А ну открывайте, живо! Чего вы там ломаете?
    —   Сейчас, дарагая, сейчас... — заторопился не­бритый и, ухватив молодого за плечи, начал его трясти, шепча ругательства на родном языке.
    Наконец тот очухался, увидел лежащее на полу тело и непонимающе уставился на своего приятеля.
    Сейчас, дарагая, открываю... — продолжал бубнить небритый в ответ на крики, доносившиеся из-за двери.
    Молодой быстро все сообразил, они подхватили водителя за ноги и за плечи и быстро засунули согнутое тело в шкаф для верхней одежды.
    Справившись с этой работой, небритый открыл, наконец, дверь и чуть не отлетел к противоположной стене, едва не сбитый с ног ворвавшейся в но­мер разъяренной толстухой горничной.
    —  Почему долго не открываете, а? Батюшки! — Она картинно всплеснула руками, увидев сломанную кровать. — Да что же это за безобразие такое! Да ведь она таких денег стоит! Да меня ж из-за вас с работы уволят!
    Молодой на миг выглянул в коридор и, никого не обнаружив, живо закрыл дверь. А небритый, вежливо склонившись к бушующей горничной, стал ей объяснять, смешно коверкая русские слова, какая слабая теперь делается в государстве мебель — ни сесть, ни лечь нельзя даже одному мужчине, а если, например, с такой вот красивой, драгоценной, с такой щедрой, понимаешь, женщиной — он даже легонько погладил горничную по пышному бедру, — тогда вообще никакая, даже самая дубовая мебель не выдержит. Поэтому не надо кричать, не надо бояться, никто не уволит такую роскошную красавицу, потому что всегда можно заплатить любые деньги, раз такая неприятность случилась.
    Услышав про любые деньги, горничная поутихла и даже ладонь небритого со своего бедра не стала сбрасывать. А он тем временем достал из кармана пиджака толстый, набитый купюрами бумажник и вытащил пару пятисотрублевок, подумал и добавил третью.
    Ну теперь нэ будэшь сэрдиться, красавица? — продолжая поглаживать бедро и несуществующую талию горничной, небритый стал легонько подталкивать ее к выходу. — Ты эту кровать оставь так, — махнул он рукой, — мы сейчас отдыхать будэм, завтра убэрем, завтра…
    Закрыв за горничной дверь, он шумно перевел дыхание. Но и теперь, хотя они заговорили на родном языке, смысл их разговора и действий был понятен любому, даже постороннему.
    Молодой открыл шкаф и залез в карман куртки убитого водителя. Тут же выругался и презрительно сплюнул: никакого оружия у него не оказалось. Все обычная туфта. Жалко, хороший «Макаров» пришлось возле того, убитого, оставить.
    Деньги есть — купить новое не проблема, так можно было бы истолковать пренебрежительный жест небритого. Раскрыв «молнию» на синей сумке, он вынул и потряс перед носом молодого несколькими толстыми пачками купюр. Небрежно швырнул их обратно. Молодой только хмыкнул и подмигнул партнеру.
    Они внимательно оглядели номер, молодой гостиничным полотенцем тщательно протер спинки стульев и кроватей, стенки и ручки шкафа и дверей, то есть все то, к чему их руки могли прикасаться в этом номере. Хотя вели они себя тут максимально осторожно и опрятно. Ну за исключением, конечно, небольшого конфликта с работодателем.
    Но тут он сам напутал, решил небритый. Они же выполнили инструкцию точно. Кто виноват, что Фиксатый нарисовал одного, а подставился другой?.. Самедом еще хотел напугать! Самеду плевать на Фиксатого, Самед сам работу дает и свой про­цент имеет. Большой процент. И ему наплевать, кто чего напутал. Башли на стол — и весь разговор.
    Успокоив себя таким образом, небритый кивнул молодому напарнику, и, вскинув на плечо сумку с деньгами, они спокойно вышли из номера и отправились в противоположную от горничной сторону, к служебной лестнице. Ключи от номера и от шкафа в нем они унесли с собой, имея, таким образом, около суток форы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ТУРЕЦКИЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

    Март, 1992

1

    Он вспомнил великий телесериал. Штандартенфюрер в отлично пригнанном по фигуре, щеголеватом мундире неторопливо шел по ковровой дорожке длинного коридора. Из ниш выступали рослые эсэсовцы и красиво вытягивались, приветствуя его. «Штирлиц идет... — шелестело вслед. —То есть как — идет? — изумился Мюллер. — По коридору», — ответил ему этот, как там его звали... Не важно, главное, Штирлиц шел по коридору. Вот как сейчас Турецкий. Который, если взглянуть непредвзято, был сейчас ничуть не хуже Штирлица.
    Турецкий шел по длинному коридору, где еще недавно в нишах тоже вытягивались при виде генсеков, персеков и прочих иных секов стройные пра­порщики в фуражках с синими околышами. А теперь другие тут ходят, вот и убрали прапорщиков за ненадобностью. А жаль, посмотрели бы они, как идет следователь по особо важным делам Александр Борисович Турецкий, два часа назад приземлившийся в Шереметьеве-2. Московская земля встретила мелким дождем и еле-еле плюсовой температурой. Единственное, что могло растопить прохладу этой встречи, были жаркие объятия Ирины. Но теперь она сидела в машине на Старой площади, а Турецкий шел по коридору. Но как шел! В элегантном синем, с искрой, костюме, голубую в тонкую синюю же полоску сорочку оттенял скромный, пастельных тонов галстук, завязанный небрежным узлом. А ботинки — ах, какие это ботинки! — ну просто последний визг моды проклятого Запада.
    На плече у него болталась на длинном ремешке небольшая кожаная сумка с американским флагом на кармашке.
    Выглянувший из двери Игорь Залесский, полнеющий брюнет с глубокими залысинами, в круглых, под старину, очках, мельком взглянул на идущего ему навстречу роскошного от макушки до самых пяток Турецкого, отвернулся, потом резко дернул в его сторону головой и узнал. И рот открыл. Закрыть забыл, так потряс его вид.
    А Саша, продолжая играть роль богатого дяди Сэма, покровительственно положил левую руку на плечо Игорю, правой же отдернул на сумке «молнию» и достал бархатную коробочку.
    —   «Ронсон», — бросил сухо и небрежно. — Исключительно для вас, сэр. В Вашингтоне приобрел, напротив Белого дома, ну вы же помните тот супермаркет. Пользуйтесь. — И захохотал, не выдержав серьезной игры.
    Игорь тоже захохотал, обнял его и стал щелкать зажигалкой.
    —   Но ведь, если мне память не изменяет, — отстранился он от Турецкого, — там до вчерашнего дня никакого супермаркета не было?
    —Это с какой стороны посмотреть, — возразил Саша. — Но все равно ценю вашу зрительную память, коллега. А вы сами давно будете из наших краев?
    —   Иди ты к черту! Я ж только на картинках видел. Ну, Саша, ну блеск! — И непонятно, к чему больше относился восторг следователя. — Ну спасибо!
    Из кабинета напротив выглянула на шум секретарша Клавдия Сергеевна, весьма обаятельная дама от тридцати лет и выше.
    —   Мужики! — грозно и весело стрельнув глаза­ми, шикнула она. — Вы что тут, с ума посходили, что ли! Меня ж уволят!
    —   Это кто посмеет? — воинственно выступил вперед Турецкий.
    —   Ой, да это ж Саша прилетел! — радостно пропела Клавдия Сергеевна и, комично зажав рот ладошкой, с ужасом в глазах показала пальцем себе за спину: — Там у Константина Дмитрича интервью берут. И снимают. Для телевидения.
    —   Просто поразительно! — развел руки в стороны Турецкий. — Стоило мне на какие-то две-три недели отлучиться в Америку, как тут же налетели коршуны. А может, это они меня так встречают? Или я им пока не нужен?
    —   Ой, да что ж вы все шутите! — Клава кокетливо повела пышными плечами. — Да-а, повезло кое-кому... Та-акой шикарный мужчина!
    —   То ли еще будет, Клавдия Сергеевна, — подмигнул Саша, приветственно махнул ладонью Игорю и вошел в обширную приемную.
    По полу, уползая в кабинет Меркулова, толстыми, жирными змеями тянулись черные провода.
    —   Там что, электрический стул сооружают? — осведомился он.
    —   Ну вы скажете! — защебетала Клава. — Это ж как кино.
    —   Быть того не может! И давно его мучают?
    —   Минут пять назад только начали... А сколько будут... Да, самое главное, знаете, Саша? Мы ведь скоро переезжаем!
    —   Надо полагать, теперь уже в Кремль?
    Какой Кремль! — огорченно отмахнулась Клава. — Обратно, откуда приехали. Погостили тут — и будет, говорят. Новые-то, —доверительно нагнулась она к Саше, — уж так расширяются, так разбухают, такую бюрократию разводят — не чета тем, что до нас кабинеты занимали. Ой, что еще будет, скажу я вам, и представить трудно. Ну да вам Константин Дмитрич сам расскажет. Как освободится.
    Клава, следовало понимать, на короткое время иссякла. И чтобы предупредить новый накат информации, Турецкий сделал ей таинственный знак, приложив указательный палец к губам. А затем снова сунул руку в свою сумку и вытянул из нее новую коробочку. Жестом фокусника открыл ее, взглянул сам, потом пристально посмотрел Клаве в глаза и заметил с удовлетворением:
    —   Все точно. Как сказал один древнегреческий философ, подчиненный обязан всегда помнить цвет глаз секретарши своего начальника. Я не ошибся. Изволь­те, мадам, под цвет именно ваших восхитительных глаз. В очень цивилизованных государствах эту штуку называют «сет». То есть, как я понимаю, набор. Или ансамбль. Словом, вот вам серьги, брошь и... кольцо а-ля натурель. Исключительно ваш стиль: бирюза в серебре. Предлагаю «ченч».
    Клава удивленно-радостно распахнула голубые с легкой прозеленью глаза.
    —   Ченч, значит, обмен. Итак, я вам — сет, вы мне — один жаркий поцелуй и разрешение один раз позвонить вот по этому важному телефону. — Он показал на белый телефонный аппарат.
    —   Ой, Саша? — растерялась Клава и чмокнули его в щеку. — Красота-то какая! Ой, спасибо! Но это наверно же очень дорого, вы с ума сошли!
    Турецкий изящно склонил голову в поклоне.
    —   Примите дар от чистого сердца. А деньги? Что такое в наше время деньги, Ютва? Я вон уезжал, доллар сто рублей стоил, а вернулся — сто пятьдесят. Деньги, Клава, — тлен.
    Набор, который так потряс Клаву, Саша купил, уже в Нью-Йорке, в аэропорту, буквально перед самым отлетом. Красивые индийские штучки продавались как американские сувениры. Все перепуталось в этом мире. Саша стоял перед выбором: большой «батл» виски с собой в самолет или вот эта фигня? Победила «фигня», поскольку он вспомнил, что виски его будут поить в полете...
    Пока Клава с упоением вытаскивала из коробочки побрякушки и примеряла, глядя в маленькое зеркальце, Турецкий снял трубку телефона и набрал номер начальника МУРа.
    —   Романова, — почти тут же раздался в трубке хрипловатый и такой до боли знакомый голос, что Турецкий радостно поморщился.
    —   Разрешите доложить, товарищ начальник, — начал было он, но Александра Ивановна перебила: вот что значит слух настоящего «сыскаря».
    —   Сашка! Появился! Ах, чтоб тебя!.. Ну?
    —   Сегодня в девять. Прошу без опозданий. Раз­дача слонов, сами понимаете, дело ответственное. А где ваш рыжий?
    —   Ой! — Одно только восклицание, да еще тон, коим оно произнесено, и Саша все понял: снова за­вал, снова давят и снова никаких концов. Обычная жизнь. Будни собачьей действительности.
    —   Если Слава в зоне досягаемости, не сочтите за труд запихнуть его в багажник, захватить с со­бой, ладно?
    —   В девять, говоришь? — с безнадежностью в го­лосе переспросила Романова. — А тебе Костя еще ничего не сообщил? Нет?.. Ну, значит, у тебя все впереди. Ладно, в порядке исключения. Будем.
    Повесив трубку, Турецкий подошел к двери кабинета начальника следственной части Прокуратуры России Меркулова и, осторожно приотворив ее, сунул голову в щель. Его ослепил яркий свет, заливавший все помещение.
    Меркулова заслоняли спины телевизионщиков. Один из них то наезжал, то откатывался в сторону вместе со здоровенной телевизионной камерой, другой манипулировал лампами, расставленными по углам кабинета. Перед Костей сидел с микрофоном в руке бородатый и лохматый парень в светлой куртке, а на письменном столе стоял магнитофон.
    —   Вот вы, Константин Дмитриевич, только что сказали об истине. Но разве эта истина является прерогативой одного лишь следователя?
    —   Вовсе нет, — ответил Меркулов, и Саша услышал в его голосе усталость и даже некоторое раздражение. — Но цену следственной версии в конечном счете должен определять приговор суда. Ведь так? Это же, извините, прописи. А никак не газеты, радио, телевидение, эти ваши СМИ, как вас нынче называют. Я не раз говорил и снова повторяю: адвокаты должны готовиться к судебному процессу, а не устраивать с нами споры в прессе. Их, наконец, допустили к материалам дела, вот и изучайте себе, ради Бога. Если я скажу сейчас вам, с каким процентом материалов они ознакомились, я имею в виду и их подследственных, вы со смеху помрете: пять, от силы десять. А почему? А потому, что все свое время и те и другие тратят как раз на то, о чем мы с вами тут беседуем. Уже не только адвокаты выступают в прессе, но и сами обвиняемые. Причем без всякого разрешения с нашей стороны. Новый, видите ли, жанр в журналистике обнаружился: записки из «Матросской тишины». В изложении адвокатов.
    —   Но если вы считаете такую тактику незаконной, почему не хотите власть употребить?
    А я уверен, что к этому мы и придем. Ведь адвокаты в буквальном смысле слова игнорируют наши строгие предупреждения. Я, кстати, не удивлюсь, если к началу процесса выйдет в свет — у нас или за рубежом — книга, составленная из материалов дела.
    —  Но ведь существует же тайна следствия! — как будто бы сыграл возмущение ведущий телепередачи. — Или вы ее уже отменили?
    —  А вот мы как раз изучаем сейчас ряд газетных статей и прочих публикаций, чтобы решить вопрос
    о   степени разглашения.
    —  Ну и к чему же мы, по вашему мнению, придем?
    —  Да как вам сказать... — Меркулов как-то озабоченно хлопнул себя по карману, но остановился и снова скрестил пальцы перед собой на столе: по­курить захотел, понял его жест Саша, но вовремя опомнился. — Я уже приводил вам цитату из выступления Руцкого, где он прямо сказал, что пора заканчивать с нашей комиссией. Он, мол, человек не мстительный и не кровожадный. И, вы знаете, я его понимаю. Время, молодой человек, поверьте мне, лечит любые раны. И сегодня у нас не август девяносто первого. И болезненная наша память где малость, а где и хорошо поостыла. Могу это даже про самого себя сказать, хотя меня, как вам известно, вместе с товарищами уже к стенке поставили. Случай, как говорится, не пришелся, и, слава Богу, все живы остались. Но ведь наши руководители государства, на разных уровнях, все политики — они живые люди. И там, в «Матросской тишине», тоже сидят живые люди, к тому же — пожилые.
    —  На вас, значит, давят и в этом смысле?
    Нет, прямого давления наша следственная ко­миссия не испытывает, но... — Костя задумчиво, совсем по-домашнему, почесал кончик носа и, снова вспомнив о телекамере, направленной на него, смущенно откашлялся и послушно сложил ладони перед собой. — Понимаете ли, сегодня совершенно откровенно идет работа по формированию соответствующего общественного мнения. Иными словами, имеются определенные силы, которым надо уголовное дело, которое мы ведем, перевести в политическую сферу, которая... — Костя понял, что окончательно запутался в этих «которых», по лбу его, словно бриллианты, высвеченные плавящими потоками света, побежали крупные капли пота, и никто из этих сукиных телевизионщиков не хотел подсказать ему, что вполне пристойно вынуть из кармана носовой платок и промокнуть лоб, не в кино ведь... — Во мне все больше зреет уверенность, что в конечном счете дело решит политическая конъюнктура. Но если мы примем, извините, правила этой нечистой игры, — в голосе Кости зазвенела ораторская струна, значит, старик крепко разволновался, подумал Саша, — то я уверен, можете так и записать, — для вящей убедительности Костя ткнул пальцем в магнитофон, а затем в телекамеру. — Словом, я так скажу, если станем играть по их правилам, тогда августовский путч может повториться.
    И он устало откинулся на спинку своего кресла. Кто эти «они», по чьим правилам он не желал играть, Костя, видимо, не счел нужным объяснять. От «них» он уже накушался...

2

    Когда, наконец, погасли ослепляющие фары, оператор развернул свою камеру к входной двери и накинул на нее чехол. Турецкий позволил себе войти окончательно, то есть целиком. Костя тер платком уставшие глаза, промокал лоб, хотя, судя по его виду, ему бы сейчас больше подошло полотенце. Бедный Костя, как они его мучили, и главное, за что? Вот и теперь к нему снова прилип этот телевизионщик, словно не напился еще живой крови. Турецкий собрался было сделать решительный шаг, но в этот момент Костя сам наткнулся на него глазами. И даже вздрогнул.
    —   О Господи! — вырвалось у него. — А этот-то еще откуда? Ты что, с Луны свалился? — спросил таким тоном, как если бы перед ним вдруг появился Сатана собственной персоной. — Во-от... — про­тянул Меркулов. — Вы только взгляните: живут же люди!..
    Интерес вспыхнул и тут же погас в глазах телевизионщика. Поморщившись от этой неожиданной помехи, он снова доверительно вцепился в рукав Костиного пиджака:
    —   Константин Дмитриевич, очень прошу вас дать мне ваш прямой телефон. Секретарша, вы ведь меня понимаете, никогда правды не скажет, ибо оберегает покой начальства. И правильно! Но когда мы окончательно смонтируем передачу...
    —   Да, да... Сейчас, — отозвался Костя, по-прежнему не спуская с Турецкого глаз. — Ну давайте, ку­да вам? — И потянулся через стол к письменному прибору, в котором торчали несколько шариковых ручек, но Турецкий остановил его.
    —   Минутку, шеф. Вы позволите?..
    И достал из сумки кожаный футляр, и раскрыл его, и поставил перед Костей на стол. Внутри лежал роскошный «Паркер» с золотым, как и положено, пером. Про такие штуки теперь говорят: солидная мелочь. Чтобы усугубить ситуацию, Турецкий небрежно заметил:
    —   Вчера на Парк-авеню купил. Дай-ка, думаю, прихвачу в Москву сувенирчик старому товарищу.
    Костя, великий умница, оценил все: и сказанное, и показанное — и живо обернулся к Саше:
    Ну давай, как там у тебя в Нью-Йорке? — А ручку вынул как бы между прочим, нехотя, мимоходом черкнул свой автограф на четвертушке бумаги, скомкал, бросил в корзину. — Ничего пишет. Так куда, говорите, вам записать? — спросил, не оборачиваясь, у журналиста.
    Тот подсунул ему свой блокнот с открытой чистой страницей. Костя быстро написал телефон, разумеется, секретаря Клавы, завинтил колпачок, сунул ручку во внутренний карман пиджака. После этого протянул руку:
    —   Всегда к вашим услугам, а теперь, извините, дела.
    Наконец лишняя публика убралась из кабинета и они остались вдвоем.
    —   Костя, не торопись с объятиями, — опасливо предупредил Турецкий. — Видал, какой я себе клифтик отхватил? — Он оттянул пальцами полы пиджака. — Это тебе не с цыганского факультета! Ладно, к делу. Раздача слонов сегодня в девять. Ждем. Я ведь к тебе прямо с самолета. Ирка — в машине. А это тебе так, для понта. — Он кивнул на пустой футляр от «Паркера». — Ну чего молчишь? Наши все живы-здоровы?
    Меркулов молча смотрел на него, и в глазах его читалась какая-то новая, еще непонятная Саше тоска. И усталость — наверное, от всего: от лишнего шума, от людей и бумаг, и от нездоровья — тоже. Сейчас, когда убрали яркий свет, при обычном освещении стали заметны землистая одутловатость на щеках, серебристая седина, плотно сжатые губы. Сдал Костя за последнее время. Посмурнел. Надо его расшевелить, встряхнуть, а то загнется еще от жалости к самому себе. Хотя последнее уж никак на него не похоже.
    Все, побег я, привет! — Турецкий обнял Костю за плечи, махнул рукою, словно улетающий ген­сек, и покинул кабинет.

3

    Вечерок, кажется, удался. Так говаривали еще во студенчестве. Но тогда было проще: миска винегрета, килограмм кильки пряного посола и по ста­кану водяры на нос. По углам — скромные объятия, в середине — нескромные танцы. Ах ты, молодость...
    Старики — Меркулов и Романова, — с удовольствием откушав не какой-то там общепитовской, а настоящей долларовой закуски и грустно поглядывая друг на друга, наблюдали за дурачествами молодежи. Слегка захмелевшие Саша, Слава Грязнов и Ирка, вечная невеста Турецкого, горячо обсуждали животрепещущий вопрос о влиянии моды на рост преступности.
    —   Хлопцы, — не выдержала наконец Александра Ивановна, — ну шо вы хреновиной занимаетесь? Тут, понимаешь, виски, век бы не пила— не знала, а вы — мини, макси... А я вам по-простому скажу: есть у вашей бабы ляжки — о це дило. А коли нема, никакая ее «миня» не спасет. Потому что тогда это сплошной уголовный кодекс у трех вокзалов. И кончай спор. Все. А то мы с Костей заснем. Меркулов, ты, надеюсь, еще не ввел путешественника в курс дел?
    Костя очнулся от созерцаний, достал из кармана излюбленный свой «Дымок», с которым отчего-то стало в последнее время в продаже совсем туго, прикурил и произнес назидательно:
    —   Насчет курса ничего определенного сказать не могу. С некоторых пор я и сам утерял этот курс. А вот касаемо дела, — он блаженно улыбнулся, — не возражаю, наливай...
    Александра Ивановна захохотала густым басом, подняла за стеклянную ручку бутыль «Уайт хоре», то бишь «Белой лошади», и налила Косте полрюмки.
    —   Давай, алкаш. Видать, сегодня мне самой тебя доставлять. Тебя ж такого ни одно такси не погрузит. Ладно, пей уж, пользуйся моими связями. Сашка, кончайте вы свою матату. Расскажи лучше, как там у них сидят, а то ты начал, да закуски прервали.
    Турецкий, пребывавший сегодня, по собственному мнению, в ударе и вспомнивший, может некстати, о своих хлопочениях в снятой с обслуживания камере Бутырской тюрьмы, начал было сравнивать условия содержания подследственных в американских тюрьмах, где ему удалось побывать, но прервался и забыл. А теперь, вспомнив, снова завелся.

4

    Это было в Калифорнии, в городе Сакраменто. Три года назад там построили тюрьму, точнее следственный изолятор. И содержались в нем находящиеся в данный момент под следствием или те, у кого срок до года. Конечно, нашему советскому человеку это представить трудно. Обычный девятиэтажный дом, похожий на отель. Никакой охраны, собак, заборов, прожекторов по углам. Внутри эскалаторы, кондиционеры. Есть своя прачечная, клиника, даже зимний сад. У контролеров нет никаких ключей, все делают компьютеры, за которыми следят дежурные.
    Тебя постоянно видят, ты никуда не убежишь, и, кстати, захват заложников, что происходит в наших тюрьмах постоянно, здесь, в Америке, становится бессмысленным.
    Тут же, в изоляторе, находятся залы судебного заседания, поэтому подследственных нет нужды никуда возить, все рядом, под боком. И никаких безобразий в нашем, российском, понимании здесь тоже быть не может, поскольку это СИЗО находится в ведении окружного прокурора, а он является лицом выборным в своем штате и не отчитывается ни перед кем, кроме собственных избирателей. И бюджет у него подходящий — около ста тридцати миллионов долларов в год, — за исполнением которого строго следят сами избиратели, журналисты и адвокаты.
    Ну о степени свободы находящихся в СИЗО и говорить не приходится. Примерно на тысячу шестьсот заключенных положено до пятисот посещений в неделю. Кроме того, есть телефоны-автоматы с надписями: «Внимание! Телефоны могут прослушиваться!» Это чтоб зеки постоянно помнили о своих гражданских правах.
    На крыше огромные прогулочные площадки, имеются специальные помещения для занятий спортом, для настольных игр, цветные телевизоры и все такое прочее. Поразило и обилие персонала: повара, библиотекари, медсестры, зубной врач, который обслуживает бесплатно. Пища, братцы, готовится в одноразовых перчатках!
    Каждая камера — пять квадратных метров и шесть по высоте. Сортир и умывальник из нержавейки. Зеркало из полированной стали вделано в стену наглухо — не разобьешь и не порежешься. И повсюду, буквально на каждом шагу, — правила распорядка. Это помимо тех, что вручаются каждому индивидуально.
    Покидая сей «гостеприимный дом», Турецкий задал вопрос сопровождающему: «Почему заключенным дана столь высокая степень свободы?» — и услышал ответ, который позже повторялся в разных вариациях, но смысл был один. «Потому что вина этих людей судом еще не доказана и они являются при всех ограничениях полноправными гражданами, чьи права защищаются государством».
    Конечно, кто этого не видел, привычно скажет: пропаганда. Ведь для нас это на сегодня самое привычное и расхожее понятие. А если всерьез, то, конечно, пропаганда — и образа жизни каждого, и отношения к нему со стороны государства. Но сами мы до такой пропаганды еще не дошли. И неизвестно, когда дойдем, если пределом возможного у нас считается Лефортово...
    Вот так закончил свой рассказ Турецкий и оглядел присутствующих. Да все они прекрасно знали условия, в которых содержатся наши, отечественные подследственные. Ну Лефортово еще куда ни шло, а Бутырка? А сотни других тюрем по России - матушке?
    И потому рассказ Саши вызвал у них двойственные чувства. С одной стороны, это наше вечное, привычное, кондовое: ну что ж, за морем житье действительно не худо. А с другой — как острая сердечная боль: ну когда же и мы, наконец, станем жить по-человечески? Неужели и правда не дождемся? За что нам такая подлая доля выпала? Почему мы толь­ко все болтаем, обещаем, врем, знаем, что врем, но даем руку или даже голову на отсечение, понимая, что все равно никому ничего у себя отсечь не позволим, и снова отчаянно обещаем?.. Где же конец- то лжи?..
    Меркулов ничего не хотел говорить Турецкому о том, что ожидает того уже завтра с утра. Он хо­тел хоть на один вечер оставить человека в покое, дать ему возможность насладиться сполна радостью возвращения домой и общения с близкими друзьями.
    Вот и Шура, и Слава Грязнов его правильно поняли. Тоже стараются не вспоминать о делах насущных.
    —   Ну все, хлопцы, давай по домам! — махнула рукой Шура. — Вы ж гляньте на Ирину, у нее на физиономии написано, как осточертели ей гости...
    —   Что вы, Александра Ивановна, как вам не стыдно! Меня-то за что? Разве я вас плохо угощаю? — Ирина состроила обиженную мину.
    —   Успокойся, девочка, — прогудела Шура. — Ты у нас на сегодня главный молодец. Но все должно когда-нибудь кончаться.
    —   Нет, погодите! Что-то здесь не так. — Саша развернулся к Грязнову, развалившемуся на диване. — Ты бы хоть поведал, что у вас тут стряслось без меня, друг называется. От нашего начальства фиг дождешься информации.
    —   Ну уж об этом ты можешь не беспокоиться, дружок! — захохотала Романова. — Мы с Костей нарочно решили тебя сегодня не травмировать. Отдыхай в последний раз. Ваше дело нынче молодое.
    —   Да успеем мы... — Саша выразительно подмигнул Ирине, и та, зардевшись, выскочила на кухню. — Чай поставь, подруга! — крикнул он ей вдо­гонку. — Ну давайте же, не томите. Я ведь все равно не отстану.
    —   Ой, да скажи ему, Костя, — как от надоедливой мухи отмахнулась Александра Ивановна. — Сам себе, дурак, не хочет покоя...

5

    —   За один день, можешь себе представить, — сказал Грязнов, — два заказных убийства. Такие пока соображения. — Он поглядел на Меркулова и Романову. — А нашу раскрываемость сам знаешь...
    Пятнадцать из сотни, — морща нос, констатировал Меркулов, играя крышкой зажигалки. — Это по обычным, бытовым. По заказным — ноль.
    Все сразу зашумели, возник спор. Турецкий, ссылаясь на свои американские встречи и курс лекций в полицейской академии в Виргинии, а также их статистику, стал доказывать, что это в корне неверно, ибо мировая практика подтверждает... Грязнов же, исходя именно из практики, только своей, отечественной, возражал, солидаризируясь в этом вопросе с Меркуловым: при тарифе от двух тысяч долларов до ста заказное убийство, выполненное профессионалами, на сегодня остается нераскрытым. А если учесть всяческие новые границы и даже чисто криминальные гособразования, вроде той же Чечни, Карабаха или Приднестровья, о Прибалтике уже как-то и говорить неудобно, то практически все убийства совершаются не любителями, а профессионалами. Которые потом спокойненько себе уходят и остаются безнаказанными.
    —   Субсидировать эти убийства есть кому, — авторитетно подтвердил Костя. — А поскольку некоторые состояния сегодня, — снова завел он свою песню, — исчисляются миллиардами не только рублей, но и долларов, а о миллионах и говорить нечего, то идущая по всей стране скрытая, но ожесточенная война за обладание сырьевыми ресурсами, за право их беспрепятственного вывоза за рубеж, где торговля по допинговым ценам приносит невероятные, баснословные барыши, эта экономическая война, а следовательно, и кровавые расправы с соперниками достигнут в обозримом будущем еще более угрожающих размеров.
    Ой, да хлопцы вы мои дорогие! — решительно вступила в дискуссию Шура. — Дайте я вам скажу не как начальница сыскарей, а как простая баба. Кто кого убивает, а? Гад — гада. И пусть бы они поскорей друг с дружкой разделались. Знаю, нельзя мне так говорить, а душа иного не принимает. Вот давайте-ка вспомним, как нас учили: сыщик и преступник. Они безусловно находятся в разных лагерях. Между ними всегда идет настоящая, а не показушная война. И только от таланта, мужества сыщика зависит победа одной стороны над другой. Ну а теперь глядим, что мы имеем на сегодняшний день. Сколько мы обнаружили за последнее время, и не где-нибудь у чужого дяди, а в наших собственных доблестных рядах закоренелых преступников? А сколько еще не обнаружили и, боюсь, никогда не обнаружим? Это же, хлопцы, никакое не противостояние, а самые элементарные сообщающиеся сосуды. Сашок, сколько у тебя дырок в пузе? А у тебя, Славка? Про Костю я и не говорю. Вон и у меня до сих пор дырка в плече ноет... Спасибо тебе, родненький, — она ласково погладила лежащий на коленях большой целлофановый пакет, — не забыл старуху, панацею какую-то привез. Аж из самой Америки! — Она подняла указательный палец. — Своего же подобного у нас отродясь не было. Ладно. Не об том речь веду. Так вот, если они, эти суки, нынче заодно, зачем же нам всем, ответьте, головы-то свои драгоценные и единственные подставлять под ихние разборки? На хрена искать на свою голову приключений? Да подохни они все гуртом!.. Молчу. Никогда не таскать мне за эти речи генеральских погон. Ах, брошу все, уйду в отставку полковником!
    —   Только на моей памяти, — смешно зажмурился Меркулов, вооружаясь новой сигаретой, — Шура уже четырежды клятвенно обещала завязать с утро. Да куда ты денешься, подруга ты наша и мать- начальница!
    —   Действительно, — она осторожно пожала плечами.
    Но я другое тебе скажу, Шурочка, — продолжил Костя. — Вот ругаем мы бывший застой. За дело, конечно. И помним, что все мы, мягко говоря, лукавили, выдавая статистику раскрываемости особо тяжких. Так? Но ведь и другое памятно: лукавили мы там, приписывали, привирали, а убийцы-то все же у нас сидели. Там, где надо. А если дела были громкими — вы вспомните, не стесняйтесь! — это уж само собой. За весьма редким исключением. Вернемся теперь сюда, в сегодня. Картина следующая: кадры, по сути, остались те же в основе своей. Только вот куда подевалась их былая доблесть, как ты, Шурочка, выразилась? Куда исчезли мастерство и опыт? В чем дело? Что произошло? Почему мы притихли, а убийцы, напротив, действуют в открытую, нагло, демонстративно? И раскрываемость при этом — нулижды нуль... Да, я заявляю, что заказные убийства у нас сегодня практически не раскрываются. Это констатация факта. Я ошибаюсь? Тогда докажите. А что я слышу? Меркулов, человек в ранге зама генерального прокурора России, заявил, видите ли, чуть ли не официально, а значит, нечего себе и голову ломать. Так тому и быть. Я можно сказать, горючими слезьми обливаюсь, а мне в ответ: как хорошо и четко сформулирована вами, уважаемый Костя, очередная задача правоохранительных органов! Бред какой-то!..
    Ты добавь сюда еще один фактор, — подал голос Слава с дивана. — Поскольку я абсолютно согласен с вами обоими, и вовсе не потому, что оба вы начальники, нет, к сожалению, все в нашей жизни — до поры до времени, и начальники в том числе, но я тоже считаю, что преступность у нас достаточно прочно срослась с государственными структурами. И почти уверен, что в деле того же Мирзоева обязательно выплывут какие-нибудь недосягаемые для правосудия лица. Вот увидите, хоть и не боюсь, но не хотел бы быть провидцем. А вот вам и вариант: предположим, Саня, — он ткнул пальцем в Турецкого, — наемный убийца. А заплатил ему ты, Костя, поскольку богат неимоверно и все капиталы держишь исключительно в валюте. Но не здесь, а за бугром. Мне мать-начальница велит догнать Саню, что я старательно принимаю к исполнению. А потом вдруг вызывает меня на ковер и говорит: а ты знаешь, рыжий, на кого мы, оказывается, поперли? На самого Костю. Крути сто восемьдесят градусов! Но я-то честный-пречестный сыскарь — и все равно бегу по следу. Бегу себе и думаю: а на хрена, как любит выражаться моя мать-начальница, мне надо так быстро бежать? Ведь возьмут да и подстрелят, ретивого-то. Жизнь хоть она и сучья — помните, у Шолохова все казак жалуется, — а одна. Ну мать-начальница за меня рада, что живой остался. Саня убежал и лег на дно. А Костя и мама Шура на какой-нибудь презентации наших «новых русских» шампанью балуются с ликером «Амаретто». Я не про вас, конечно, а про систему. Что, не так?
    —   Слушайте, братцы! — взвился Саша. — Погодите, я вам сейчас такую картинку нарисую, ни в каком сне не приснится. Иришка, где же обещанный чай? — крикнул он в сторону кухни. — Давайте пока еще по маленькой, а? Александра Ивановна, — жалобно посмотрел на Романову, — Шурочка, ну разрешите Косте еще капельку, он же, видите, как хочет! Когда теперь выпадет? А потом, он уже достиг уровня и больше не сдвинется. Мы ж его знаем.
    —   Черти вы собачьи, хорошего человека вам не жалко! Да выпей уж, ладно. Действительно, в кои-то веки.
    Надо ж когда-то и расслабиться, рассупонить душу. Не все же в мундире ходить. Вот и сегодня выпил Костя немного, больше, как говорится, для компании, для куражу. Так что ничего тревожного не предвидится. Романова велела водителю подрулить сюда, на Фрунзенскую набережную, часам к двенадцати, поскольку ездить по ночам в такси стало рискованно — вот и еще одна примета нового времени.
    Наполнили рюмки, чокнулись и выпили. Саша тут же продолжил свой рассказ.
    Ну вот, летим мы, значит, из Лос-Анджелеса в Бостон. Это несколько часов, как у нас до Иркутска. В полете обслуга, сами понимаете, дай Боже! Только одно условие — не курить. У них сейчас вообще в самолетах железное правило: закурил — плати гигантский штраф, ну чуть ли не тысячу долларов. Ладно, летим, кока-колу пьем, виски разносят. Передо мной вот так, наискосок, какие-то наши, русские, летят. Речь слышу родную. А ребятишки крутые, стриженые, знаете, так, по новой моде, чтоб башка квадратной казалась. Плечи, само собой, с метр, ну и все такое прочее. И вот один из них, сидевший в кресле у прохода, вынимает сигару, вот такую, сантиметров двадцать, и закуривает. А в самолете везде всякие приборы, датчики — зафиксировали дым. Тут же подбегает стюардесса и начинает втолковывать этому бычку, что курить нельзя. А он дымит себе, не обращает на нее ну никакого внимания. Не понимает, чего ей надо. Появляется старший стюард, тоже наклоняется над ним и начинает объяснять. Снова никакой реакции. Причем курит в открытую, нагло. Наконец уже сам пилот по трансляции объявляет, что курить в самолете запрещено и за нарушение полагается платить штраф. Курит! Снова бежит стюардесса, а этот крутой вынимает из кармана во-от такую пачку долларов и, не глядя на стюардессу, рукой перегораживает ей проход: на, мол, подавись своим штрафом... Костя, они в американских городах уже целые улицы скупают, новые эти. А в Европе? И все равно их ловят. И никакие им деньги не помогают. Почему, скажи, ФБР может, а мы - нет?.. Причем знаешь, что самое смешное, были мы в академии ФБР, в штате Виргиния, слушали их лекции, делились своим опытом. У нас, оказывается, одни и те же проблемы. И кое-какой наш российский опыт им оказался во как нужен. Так что кто кого в этом смысле, еще неизвестно. Но ведь они ловят убийц, а мы — нет. Почему? Они бы нам за одну только нашу Александру Ивановну знаешь какие «лимоны» бы отвалили? За опыт ее, за талант. Или за Славку. Хоть он и рыжий. В Америке, кстати, я видел много рыжих полицейских. Ирландцев. Так что ты, Грязнов, не переживай шибко.
    —   А я и не переживаю, за Россию обидно.
    —   Во-во, за державу... Ничего, а я все-таки хочу быть оптимистом, — усмехнулся Турецкий.
    —   Это ты уже завтра скажешь, — подмигнул ему Костя. — Ну что, друзья, время к полуночи. Гости, вам хозяева не надоели?
    —   А чай? — Из кухни появилась Ирина с подносом, на котором стояли чашки и большой заварной чайник.
    Наконец и с чаем покончили, поднялись, задвигали стульями. В прихожей Турецкий подал Косте большую целлофановую сумку.
    —   Костя, тут, понимаешь, твоим женщинам кое-что. Я ж мужик, в их тонкостях не разбираюсь. Купил там всякие бабские тряпки. В общем, ты передай, а они сами разберутся. Тем более Лидка, сам знаешь, крестница моя. Она ж теперь совсем уже невеста!
    На лице Меркулова появилась улыбка все понимающего счастливого отца семейства.
    Ну все, все, — заторопила Шура, подхватывая Костю под руку. — Грязнов! За мной. Ты на свою Парковую еще на метро успеешь, а мне вот этого деятеля до самой хаты везти, аж на проспект Мира, чтоб его семья не волновалась. Пошли. Привет всем. Иришка, целую!

6

    Стукнула дверь лифта, хлопнула входная дверь, и они остались вдвоем.
    Ирина прижалась к Саше всем телом, подняла к нему лицо, обрамленное волнами пепельных волос, и сказала жалобно:
    —   Турецкий, ну пожалуйста, можно я всю эту чертову посуду помою и уберу завтра?
    —   Ах ты, моя любимая! — Саша с такой силой прижал к себе ее желанное тело, что она задохнулась от счастья.
    —   Тогда отпусти меня в ванную.
    Турецкий отодвинул стулья, а стол с остатками еды и пустыми чашками и тарелками оттащил к окну. Потом разложил диван и достал из тумбочки простыни, подушки и одеяло. Услышал плеск водяных струй в ванной и только тут понял, что наконец-то дома.
    Как хорошо бы жилось, если бы вот так всегда: струилась вода в ванной, стояла под душем любимая женщина, и неубранный стол возле окна, к которому в любую минуту можно подойти, выпить рюмочку и зажевать пластинкой соленой рыбки из ближайшего «Океана». И никаких тебе убийц, разъезжающих открыто в шикарных «мерседесах» и «БМВ», и завтра не надо мчаться на работу, вытаскивать из сейфа «Макарова», проверяя, все ли патроны в обойме, а после писать бесконечные объяснения по поводу каждого произведенного выстрела... Ничего не надо...
    Вода продолжала литься. Турецкий разделся, небрежно бросив на спинку стула роскошные пиджак и брюки, французский галстук, который теперь, видать, не скоро приведется надеть.
    И отправился в ванную.
    —  Ой! — Ирина от изумления подняла брови. — Ты чего, Турецкий? Я ж еще не... А-а, — поняла через минуту, увидев его решительный вид. — С вами все понятно. Нагляделись там всякой телевизионной порнушки и самого на клубничку потянуло?
    Она направила ему в лицо водяную струю и засмеялась, довольная. Но он уже перешагнул бортик ванны, залез к ней под душ и задернул прозрачную занавеску. Так они и стояли, обнявшись, в потоке льющейся на их головы воды, и тела их изгибались, переплетались и принимали немыслимые позы. Наконец, совершенно одурев от наслаждения, они, задыхаясь, выбрались из ванной. Саша завернул Ирину в простыню и на руках перенес на диван.
    В окне стало понемногу светлеть, когда Турецкий вспомнил, что уже скоро, и не завтра, а сегодня, надо идти на работу, впрягаться и снова волочить этот опостылевший воз чужих бед и страданий. Но — надо, и этим все сказано.
    Голова Ирины покоилась на сгибе его локтя. И когда он попытался легонько, чтобы не разбудить ее, вынуть руку, она открыла глаза и прошептала ему в самое ухо:
    —  Сашка, если тебе когда-нибудь придет в голову идея сделать меня еще раз невероятно, безмерно счастливой... утащи меня под душ.
    И медленно закрыла глаза.
    Знать бы, подумал он, сколько раз в жизни дано нам пережить подобные минуты...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СИЛЬНЫЕ МИРА СЕГО

    Июль, 1991

1

    Темно-синяя «Вольво-940», сопровождаемая «Волгой» тридцать первой модели с выключенной за ненадобностью мигалкой на крыше, без задержки проскочила Таганку, Рогожку, попетляла в кривых Вешняковских улицах и, нырнув под эстакаду кольцевой дороги, понеслась по старой Рязанке в сторону Люберец. Черт возьми, везде ремонт, дороги разрыты; где-то, видимо, прорвало коллектор, и вода, заливая проезжую часть и смешиваясь с желтой глиной, натасканной самосвалами со строительных площадок, покрывала асфальт грязной кашей. Везде перестройка, чтоб ее, а порядка как не было, так и нет. Наверное, лучше было бы ехать по новой Рязанке, правее, да и знаки гаишные указывали на то, что сквозной проезд через Люберцы закрыт. Ну мало ли что кому разрешено, а кому нет! Может быть, по привычке Сучков сделал знак рукой шоферу, и тот поспешил выполнить молчаливое указание хозяина. Да вот и гаишник выбрался из своей стеклянной будки, расположенной сразу за кольцевой дорогой, подошел к обочине, пригляделся к дорогой машине с затемненными стеклами, к ее эскорту и на всякий случай почтительно приложил кончики пальцев к козырьку фуражки. И ведь не знает, кого приветствует, а на всякий случай не мешает. Привычка. Вернее, выучка...
    Да, разрослись Люберцы, разрослись, подумал Сучков рассеянно, поглядывая по сторонам. Всю округу уже в себя вобрали — и Косино, и Ухтомку, вплотную к Москве подобрались. Он помнил Люберцы давней еще памятью, когда отец его каждое лето снимал по Казанке дачу — то в Ильинской, то в Кратове. И Люберцы были в этом краю едва ли не центром вселенной...
    «Вольво» проскочила железнодорожный переезд и, оставив справа томилинскую птицефабрику, свернула на Егорьевское шоссе. И снова усмехнулся своим мыслям Сучков: как близко нынче все стало в жизни. Раньше, бывало, медленно отсчитывала раменская электричка станцию за станцией, добираясь до Москвы, а теперь — оглянуться не успел — вот уже и Красково, и Малаховка, дачи пошли, старые сады, зеленые заборы...
    Сидевший рядом с шофером Кузьмин, помощник Сучкова и его верный телохранитель, казался каменной глыбой. Он умен по-своему, предан, это хорошо. Стена. Интересно, какие мысли сейчас в его коротко стриженной голове?
    —  Василий, — негромко позвал Сучков, в машине было тихо, только едва слышно пел кондиционер, — там, за эстакадой...
    Кузьмин, не оборачиваясь, кивнул, слегка склонив затылок, и Сучков не стал продолжать. За эстакадой, перекинувшейся через железнодорожные пути, их должна была ожидать машина Никольского, чтобы показать короткую дорогу к даче.
    До встречи оставалось не более четверти часа. Сучков вторично уже сегодня ощутил какое-то неясное, скорее интуитивное беспокойство. А может быть, и не беспокойство даже, так, некоторое неудобство от неопределенности складывающейся ситуации. Вглядываясь в себя сейчас как бы со стороны, он вдруг подумал, что то, что он делает в настоящую минуту, почему-то не вызывает у него уверенности в своей правоте. Нет, конечно, суть его, так сказать, миссии не вызывает сомнений. Но следовало ли все-таки первому заму премьера вот так легко — а может, легкомысленно, хотя уж именно этого качества Сучков за собой никак не замечал, — принять приглашение этого более чем странного Никольского?.. Куда проще и естественнее было пригласить его в свой кабинет для беседы и... соответствующих выводов в дальнейшем. Однако же не сделал, как предполагал с самого начала, а совсем наоборот, едва ли не сам напросился в гости. Ну напросился — это слишком сильно сказано. Правильнее — согласился с вроде бы дружеским предложением.
    Уж не комплексуешь ли ты, дружок? — подумал вдруг с усмешкой и, чтобы окончательно отделаться от неясного томления души, тронул указательным пальцем Василия за плечо:
    —   Папку...
    Тот, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от летящей навстречу асфальтовой ленты шоссе, достал из обширного бардачка небольшую кожаную черную папку на «молнии» и протянул ее через плечо.
    Губы Сучкова невольно расползлись в улыбке: каменный Вася всегда верен себе, ничто не может отвлечь его от прямых обязанностей — безопасности хозяина.
    С мягким треском разошлась «молния» на папке, в которой кроме небольшого пакета с фотографиями и именного блокнота лежал небольшой листок — «объективка» на Никольского Евгения Николаевича, сорока четырех лет от роду, русского, естественно члена КПСС, холостого. Так, доктор физико-математических наук, имеет труды. Место учебы — МВТУ имени Баумана, последнее и единственное место работы — ОКБ имени Туполева. Ведущий конструктор.
    Перечитывая знакомый уже текст, почувствовал Сучков, как где-то внизу живота наливается не то что боль, а какая-то некомфортность — неясная, беспричинная и потому раздражающая.
    Восемнадцать лет отдал человек авиации, достиг высот немалых, у старика особо не забалуешься, знаком был с Туполевым Сучков, тот умел подбирать и ценить умные головы. Но что же случилось? Вдруг, в одночасье, сделал этот Никольский кульбит: все бросил, уволился без видимых причин и занялся собственным бизнесом. Почему? Конечно, никакая «объективка», собранная даже весьма опытными людьми, это тоже понимал Сучков, не в силах передать сущность человеческой жизни, она лишь пунктирно обозначает внешнюю сторону бытия. И эта пунктиром отмеченная сторона жизни Никольского таила в себе множество загадок.
    Итак, покинув родное ОКБ, он зарегистрировал издательское товарищество и по договору с рядом коммерческих банков в течение года печатал на Гознаке акции. Вероятно, таким образом и создал свой первоначальный капитал. А после этого последовал прыжок, да какой! Он ринулся в совершенно незнакомую для себя сферу деятельности, причем буквально ворвался, оттеснив многих зубров-профессионалов. Что это было: удача или тонкий расчет математика? На Руси великой говорят, что дураку всегда везет. Ну всегда или нет — это еще как сказать, а вот новичкам действительно случается сорвать первую ставку, оттого что они закона не знают и часто, поступая по-своему, — выигрывают. Но ненадолго, деловая жизнь — не скачки, а скачками и иными азартными играми Сучков никогда не интересовался. Другое дело — бизнес. И пусть он сегодня у нас варварский, дикий, как утверждают газетчики, черт с ними, придет время — и все образуется, устроится как надо. Америка тоже ведь не с воскресной проповеди начиналась. А для крепкого дела нужны крепкие деньги. Тоже ведь закон жизни... Вот тут-то наш круг, в котором все должно быть взаимосвязано, и замыкается. Значит, и Никольский здесь пока чист: какие могут быть претензии? А дальше... Вот дальше и началось самое непонятное. Минуя всех замов, он выходит прямо на Рыжкова и получает лицензию на поставки нефти-сырца, отходов производства, дизельного топлива и прочего в том же духе. Сучков отлично разбирался в механизме допинговых цен и потому прекрасно понимал, как лихо обскакал многих этот Евгений Николаевич. И какой кругленький счетец лежит у него в каком-нибудь швейцарском банке. Наверняка две-три сотни миллионов зелененьких. А точную цифру кто же даст проверить? У них это не принято. Вот кабы дома — враз нашли бы возможность. Конечно, тут и тюменцы хорошо нагрели руки во главе со своим товарищем Богомяковым... Два года длилась нефтяная кампания Никольского, и вдруг новый кульбит: уральский металл. И самое странное — никаких прямых, порочащих связей Никольского с теми же свердловскими и челябинскими аппаратчиками не просматривается, все вроде вполне законно — опять все те же отходы. Знаем мы эти отходы, когда вместо них гонят эшелоны чистого продукта. И все через Прибалтику, а там вообще никаких концов не отыщешь — серьезная публика.
    Но кто же все-таки курирует Евгения Николаевича? Вот эта связь никак не просматривается. Твердо знает Сучков, что это чья-то очень крепкая волосатая лапа и, скорее всего, следует ее искать среди секретарей либо в отделах ЦК. Это однозначно. Если бы кто из прежнего Совмина или окружения нынешнего премьера Павлова, можно было бы вычислить. А может, тут имеют свои виды ребята-чекисты? С них ведь тоже станется...
    Скандал, разгоревшийся с АНТ, с пресловутыми этими танками в Новороссийском порту, с поставками за границу оружия, заставил многих деловых людей на время отойти в тень. И вдруг выяснилось, что Никольский, наверняка связанный с делом АНТ, снова на коне: акционерное общество «Нара», затем «Нара»-банк — вся эта новая программа Евгения Николаевича пахнет уже не миллионами, а миллиардами. А реклама какая! Каждый день летает по телеэкрану фирменный журавлик «Нары», эти его музыкальные «курлы» звучат чаще позывных «Маяка». И тут уже не мелочи. Поэтому и сделали умные люди Никольскому соответствующее предложение. А он отказался. И это плохо.
    Чем, а вернее кем, продиктована его самостоятельность? По логике вещей ситуация требует объединения капиталов, это же ясно как дважды два. Монополия государственной собственности приказала долго жить, и депутат Верховного Совета СССР Сучков лично принимал участие в ее торжественных похоронах, ибо оказался в числе наиболее активных сторонников постановления о разгосударствлении и приватизации предприятий. Теперь это стало законом, и значит, кто опоздал, тот потерял. А чтоб не опоздать, надо идти единым клином. Никольский же, тратя совершенно немыслимые деньги на рекламу своей «Нары», хочет, чтоб его журавлик летал сам по себе... Ну что ж, как острил, говорят, блаженной памяти Лаврентий Палыч, попытка — не пытка. Последняя, разумеется...
    Василий Петрович Кузьмин внимательно, как ему и было положено, следил за дорогой, за охраной, не отстающей ни на метр далее установленной дистанции, слышал, как ворочается и недовольно хмыкает, развалившись на заднем сиденье, Сучков, а в голове его невольно, раз возникнув, все время прокручивалась мысль о том, что все они здорово напоминают Наполеона и его армию перед Ватерлоо. Всего вроде бы хватает, кроме одного — уверенности в победе.
    На прошедшей неделе состоялось очень ответственное совещание правительственной комиссии по топливу, которая действовала практически на уровне самостоятельного министерства и возглавлялась самим Сучковым. Бурное было заседание, поскольку и вопросы стояли в повестке непростые: о западных инвестициях в нефтяную и газодобывающую отрасли.
    Кузьмин сидел в своем кабинетике-закутке и терпеливо ждал команды везти своего хозяина домой обедать. Неожиданно в дверь заглянул Леонид Ефимович Дергунов, зам генерального Газпрома, самой, по сути, мощной организации, которую когда-то ставил на ноги еще Сучков, будучи его директором. А Леонид и тогда ходил в замах. Вечный заместитель, но власть крепко в руках держал.
    —  Ты никого не ждешь? — по-дружески, еще не переступив порога, спросил Дергунов.
    —  Жду, — хмыкнул Кузьмин, — когда вы эту бодягу закончите. Не понимаю, — вздохнул он, — чего копья ломать, если все гроши давно уже распределены и почти полностью истрачены? Хоть бы ты, Леонид Ефимович, объяснил, а?
    —  Как же, как же, — расплылся в улыбке, заходя в кабинетик и садясь на диван, Дергунов. — Ты ж у нас, Василий свет Петрович, и сам все знаешь, тебя учить — только портить... Я к тебе, если не возражаешь, на пару слов. У тебя тут как? — Он обвел глазами стены и потолок.
    —  Порядок, —успокоил Василий. — Можно вслух. А что за нужда такая?
    Я слышал, вы днями, кажется в воскресенье, собрались в гости. Так?
    —   Разведка доложила точно.
    —   Старик, — он имел в виду Сучкова, — мне что-то, Вася, в последнее время не нравится. Он как, здоров?
    —   Пока никаких тревожных симптомов не замечалось. — Кузьмин пожал плечами. — В чем сомнения?
    —   Мы с ним все — и каждый в отдельности, и все вместе — уже не раз говорили: не надо, понимаешь, Вася, не надо никаких дел с Никольским. Этот гад уже не раз устраивал такие подставки, что, живи он где-нибудь в Техасе, с ним бы давно покончили. Это только наше терпение, слабость наша, вот что его спасает пока. И совершенно мне непонятна позиция нашего старика. Зачем ему нужен этот Никольский? Хоть ты можешь мне объяснить?
    —   Леонид Ефимович, ты пойми меня правильно: такие вопросы Сергей Поликарпович со мной не обсуждает. Вы — его, так сказать, генеральный штаб, вы и спрашивайте. А мое дело — охрана.
    —   Да брось ты! — резко махнул рукой Дергунов. — Можно подумать, я ни его, ни тебя не знаю... Ладно, не хочешь говорить, не надо. И все-таки, по-моему, старик сдает, а?
    —   Так ведь возраст, шестой десяток, ответственность... Вся жизнь здесь, на самом верху, прошла. Это ж только в книжках пишут, что легко.
    —   А ты как сам-то? — В голосе Дергунова вдруг прозвучали совсем не присущие ему заботливые нотки, и это сразу насторожило Василия.
    —   Пока не жалуюсь, — улыбнулся он.
    —   А когда начнешь? — не отставал Дергунов.
    —   Да хоть сейчас, — с показной ленью откликнулся Кузьмин. — Да говорите уж, какая нужда? Чувствую же, что неспроста заглянули.
    Слушай, Василий Петрович, а у тебя нет желания ко мне перейти? Погоди, не отвечай, дай договорить. Ну ты же сам видишь, старик уже не тот, сентиментальным становится. Правительство наше — тоже тебе известно, все эти павловские номера у нас уже вот где. — Дергунов взял себя двумя пальцами за шею. — И этот вопрос, значит, тоже будет решаться в самом скором времени. А при новом старику тоже нечего будет делать. Чем тогда займешься? Вот теперь и подумай.
    —   Интересно! — Кузьмин с любопытством взглянул на Дергунова. — А как, к примеру, Леонид Ефимович, ты представляешь это? Я приду, скажу, извини, Сергей Поликарпович, устал я тут, хочу хозяина сменить. Нашел себе поспокойней. Так?
    —   Да ну тебя к черту. Я же серьезно. Ты знаешь мою систему, огромная, разветвленная сеть, есть неплохие ребята, но им голова нужна. Вот такая, как у тебя. И чтоб порядок был такой же, как у старика. Твой порядок. Или как у Никольского... Я к тебе, собственно, вот еще какую просьбу имею, Вася. Когда вы будете там, погляди повнимательней, что у него делается. Мы пробовали навести кое-какие справки — ничего. Говорят, боевиков каких-то держит. Секретов всяких понаставил повсюду — не подберешься. А стоит он нам как кость поперек горла. Знаешь, до чего дошло? Три важнейших контракта сорвалось, вот только за последний месяц. Почему? Стали копать. Никольский. Они ж, эти наши партнеры, видят, что и экономика наша, и рынок — сырые еще, диковатые, не всегда предсказуемые. И особо рисковать боятся. Капни им на мозги — и полный отказ. За такие ж вещи раньше... а! Ну посмотришь? И о моем предложении поразмышляй, время Сучковых, Вася, проходит. Понял меня? Ну будь.
    «Вольво» взлетела на эстакаду и слегка замедлила ход: справа от обочины сейчас же отошла черная «Волга», и в кабине раздался настойчивый писк зуммера. Василий Кузьмин снял трубку и, не поворачиваясь, протянул ее Сучкову.
    —   Здравствуйте, Сергей Поликарпович, — раздался в трубке чуть скрипучий голос Никольского, — прошу следовать за моей машиной, а я выхожу вас встречать.
    «Ишь, как у него поставлено...» — поморщился Сучков и, не отвечая, вернул трубку Васе.
    Они сбросили скорость и теперь следовали за «Волгой» по узкой и извилистой асфальтированной улочке, с обеих сторон затененной навалившимися на заборы серо-зелеными мокрыми купами сирени. Эта милая дачная патриархальщина — маленькие домики, цветники у калиток, скамеечки, на которых обычно отдыхают старики, — вдруг приятно защемила сердце Сучкова. По лобовому стеклу, в который уж раз за утро, застучали дождевые капли, и шофер включил дворники.
    Дорога пошла под уклон и вывела к неширокому бетонному мосту через речушку, заросшую ивами и рогозом. «Пехорка», — прочитал Сучков надпись на дорожном указателе и понял, что дача Никольского где-то совсем рядом. На съезде с моста, у небольшой заводи, прислонившись к перилам, стоял рыбак с удочкой. Когда проехали мимо, Сучков машинально обернулся и увидел, как рыбак вынул из-под брезентовой куртки трубку радиотелефона и, гладя вслед уходящим машинам, что-то стал говорить.
    «Однако...» — помрачнел Сучков. Этот Никольский — прямо князек тут удельный. И хмыкнул: еще из детства помнил, что речка Пехорка как раз была границей между Малаховкой и Удельной, неожиданный получился каламбур.
      Поднявшись от речки на высокий берег, машины сделали пару поворотов и оказались на широкой асфальтированной площадке перед открытыми железными воротами. Возле ворот стоял сторож в камуфляжной форме, и к нему из глубины двора по обсаженной пирамидальными туями дорожке приближалась неспешно длинная фигура Никольского. Машины резко затормозили, словно на параде выстроившись в шеренгу в виду приближающегося генерала как минимум. И эта невольная ситуация снова не понравилась Сучкову.
    Между тем Никольский подошел к его автомобилю и, опередив выскочившего шофера, взялся за дверную ручку. Сучков не торопясь солидно выбрался из машины. Поздоровались, Сучков опять отметил, какое сильное рукопожатие у Никольского, впервые он это почувствовал, когда их знакомили неделю назад в Киноцентре, где советская общественность отмечала закрытие Международного кинофестиваля. Там Сучков, являя своим присутствием высшую государственную власть, попросил как бы между прочим директора фестиваля представить ему Никольского. Там они познакомились, перекинулись парой незначащих фраз о своих впечатлениях от фестиваля. Сучков ненавязчиво предложил встретиться, намекая не необходимость обсудить некоторые, возможно, общие финансовые вопросы, а Никольский, в свою очередь, заметил, что можно совместить приятное с полезным, и пригласил к себе на дачу, где у него имеется вполне приличная банька с бассейном, да вот хоть и в ближайшее воскресенье. На том и разошлись. Спустя несколько дней Никольский подтвердил свое приглашение.
    —  Арсеньич, — обернулся Никольский к вышедшему из его машины лысеющему крепышу, который только поклонился Сучкову, но не подошел ближе, — покажи, пожалуйста, где поставить машины, организуй там все что нужно и вообще будь хозяином.
    Тот снова кивнул и пошел во двор, а машины одна за другой тронулись за ним.
    —   Вы не будете возражать, Сергей Поликарпович, — слегка склонил голову Никольский, — если они позавтракают? Там стол накрыли, пусть отдохнут, у нас тихо.
    Последние слова, как послышалось Сучкову, были сказаны с особым значением. Улыбка тронула губы Сергея Поликарповича, и он молча кивнул.
    Ну и ладушки, — совсем уже по-простецки заключил Никольский и, широко разведя руки в стороны, повернулся в сторону ворот, — тогда прошу.

2

    Они шли по узкой, покрытой гравием дорожке, и Сучков всей грудью вдыхал настоянный на терпкой хвое влажный аромат земли, травы, кустарников. Дождь, если он и был, видимо, застревал высоко над землей, в пышных кронах огромных, в полтора обхвата, сосен. По сути, это был старый, вековой бор, где на небольшой поляне, у самого обрыва к речке стоял двухэтажный кирпичный дом, окольцованный стеклянной верандой.
    «Хорошее место, — мысленно похвалил Сучков, — и дом вполне приличный».
    —   Евгений Николаевич, — неожиданно усмехнулся Сучков, — вы не слышали старую байку сталинских времен о том, как Берия захотел арестовать Семена Михайловича Буденного и послал своих людей?
    Никольский, вероятно по привычке всех высоких людей, немного ссутулившись, склонил голову к плечу, как бы уменьшая свой рост. Улыбка заиграла на его губах.
    —   Это когда он из пулемета отстреливался, а сам звонил Сталину и тот спросил: «Сема, сколько можешь продержаться?»
    - Вот-вот, улыбнулся и Сучков. — Обзор отсюда хороший.
    —   Намек понял, — продолжил шутливо Никольский.
    —   Да ну что вы, ну право, Евгений Николаевич! — совсем уже по-актерски, широко расхохотался Сучков, одной рукой обнимая Никольского за талию, а другой как бы обводя округу. — Я полагаю, в наше время до этого не дойдет? — В его вопросительной интонации прозвучал едва заметный вызов, ему хотелось, чтобы Никольский расслышал этот намек. Но тот промолчал. — А дачка симпатичная у вас, ей-богу симпатичная, — говорил он, поглядывая искоса на Никольского и осматривая дом снаружи. — Старой постройки?
    —   Нет, — покачал головой Никольский, — этой весной закончили.
    —   Не может быть! — восхитился Сучков. — Неужели мы еще не разучились строить? Как же это вам удалось, поделитесь опытом. Я-то поначалу подумал было, что сие строение из тех госдач, что с легкой руки Николая Ивановича Рыжкова распродали по уценочному прейскуранту. Скажу по секрету, у меня тоже имеется нечто подобное, только под Звенигородом. А вы — неужели сам?
    Да вот, изволите видеть... А как получилось? Был я, если не ошибаюсь, где-то в конце семидесятых на даче у приятеля. Он в Жуковке купил себе этакое двухэтажное страшилище, из тех, что по приказу Сталина для наших атомщиков соорудили. Ну, старики стали помирать, родственникам поддерживать эти дачи-гиганты было не под силу, вот и начали их продавать потихоньку. Конечно, проверенным людям. И по большому блату. Навестил я однажды приятеля, а он повел меня показать, как надо строить, если за дело браться умеючи. Так вот, там бригада строителей с автокраном фирмы «Маннесманн» начинала возводить дачу Леониду Ильичу. Вы бы только посмотрели, как работали! Все деревья взяли в короба, чтоб не задеть, кору не попортить, фундамент клали на стальные изогнутые по форме траншеи листы — броня, из пушки не прошибешь, вот это гидроизоляция. Ну и все остальное в том же роде. Красота, одним словом. Вот и запало мне в голову. А реализовать смог только теперь. Вам действительно нравится?
    —   Я, Евгений Николаевич, в строительных делах кое-что смыслю и скажу без лести: с умом сделано.
    —   Ну наружное впечатление — это одно. Прошу в дом. Интерьер дачи — хотя какая же это дача, если в ней все городские удобства, а обстановка соответствовала бы самому взыскательному вкусу, — навеял на Сучкова странные воспоминания из детства, когда впервые был прочитан «Граф Монте-Кристо». Застекленные стеллажи с книгами в кабинете с огромным — от потолка до пола — окном, старинная тяжелая мебель, все прочно, устойчиво. И все говорило в пользу хозяина, видимо также человека устойчивого, основательного и обладающего хорошим вкусом.
    Никольский показал Сучкову обширную столовую, где могли бы разом разместиться человек сорок за огромным дубовым столом, потом они прошли недлинным коридором, миновали большую кухню с высоким окном и вернулись в гостиную, к камину, в котором негромко потрескивали горящие поленья. В противоположной стороне гостиной стоял закрытый концертный рояль, а правее его начиналась лестница с резными перилами, ведущая на второй этаж.
    Несмотря на то что снаружи дача совсем не казалась внушительной, возможно, истинные ее размеры скрадывала опоясывающая дом стеклянная веранда,но, проделав небольшое путешествие по нижнему этажу, Сучков мог определить опытным глазом, что общий метраж дома приближается где-то к пятистам квадратным метрам. И это не считая подвалов, которые наверняка имеются в доме. Ничего себе дачка! Крепость. За высоким, из бетонных плит, забором. Толковый хозяин, ничего не скажешь. Очень хотелось теперь Сучкову, чтобы его миссия удалась: иметь такого человека в деловых партнерах — большая удача. А если не сложится? Тогда что? Война?..
    Нет, не может быть, убеждал себя Сучков, этот Никольский — умный и опытный человек, с завидным размахом, он не может не понять всей серьезности своего положения и отказаться от сотрудничества. Должен же он, в конце-то концов, понимать, с кем ему предлагается союз и что он может потерять, отказавшись теперь от него. Все потерять, жестко решил Сучков.
    И еще он подумал, что очень верно поступил, приняв предложение посетить Никольского, не стал, так сказать, чиниться, разыгрывать неприступность, подчеркивая свое высокое государственное положение. Напротив, все складывается как нельзя лучше: встреча по-простому, с шуточками-намеками, хорошей банькой и обязательной рюмочкой, которая всегда так сближает людей, снимает с души настороженность, делает любой договор честным и твердым. Как в старину купеческое слово.
    Никольский ногой подтолкнул широкое, низкое кресло, которое неожиданно легко покатилось по вощеному паркету и остановилось прямо напротив каминного экрана. Затем он взял с инкрустированного перламутром черного лакового столика тяжелую бронзовую пепельницу, пачку «Мальборо», зажигалку и покатил к камину второе кресло. Жестом пригласил Сучкова присесть к огоньку и протянул ему открытую пачку.
    —    Вы, Сергей Поликарпович, кажется, предпочитаете эти сигареты?
    И это тоже хороший знак, мелькнула мысль у Сучкова, запомнил там, на приеме, что я курил.
    —    Да, благодарю вас. А вы знаете, в такую неуютную погоду действительно очень хорошо посидеть у живого огонька. К сожалению, отвыкаем мы от многого, от чего отвыкать и не следовало бы. Свежий воздух, натуральный огонь в доме, пахнущее смолой дерево, там у вас в кабинете, я заметил, весьма впечатляющая стойка с коллекцией ружей. Что, увлекаетесь?
    —    Было когда-то. В юности спортивной стрельбой увлекался, достиг даже кое-каких успехов, в бытность в КБ на охоту хаживал, в калининские леса... А оружие люблю. Ну так как, Сергей Поликарпович, если у вас не имеется возражений, может, баньку посетим? Парок, я думаю, уже созрел, да и погодка к тому весьма, как вы изволили заметить, располагает.
    Это «изволите», несколько раз промелькнувшее во фразах Никольского, такое непривычное уху, как ни странно, успокаивало Сучкова, настраивало на более мирный лад, снимало невольное напряжение. Нет, он, конечно, прав и еще сто раз прав, возложив сию миссию на себя. Черт возьми, нынче никому ничего нельзя поручить, обязательно хоть в малом, да напортачат. Что же и каким образом, каким тоном предлагали эти дуроломы Никольскому? Наверняка хотели припугнуть, постращать, а тут нужен совершенно иной подход. Вот тебе и вся философия. Ну что ж, однако, банька так банька, пойдем-ка, друг ты мой Сергей свет Поликарпыч, взаимно душу разогревать, тело размягчать и мысли к согласию приводить...

3

    Никольский швырнул окурок в камин, легко, по-спортивному, поднялся из низкого мягкого кресла и повел Сучкова в баню, которая находилась именно в подвальном этаже дома. Открыв за кухней почти неприметную дверь, хозяин вывел гостя на площадку винтовой лестницы, по которой они и сошли в подвал. Предбанник представлял собой средних размеров комнату, стены которой были обтянуты стеганой кожей коричневого цвета, в этом же тоне была выполнена и вся мебель — кожаные диваны, банкетки, широкий топчан, вероятно для массажа. В углу стоял большой, отделанный деревом холодильник. На низком, из толстого стекла, столике стояли бутылки с минеральной водой и несколько хрустальных бокалов.
    Взяв телефонную трубку с аппарата, стоявшего на холодильнике, Никольский набрал одну цифру и спросил:
    —  Арсеньич, как там у вас? Никого не обидел? — Он с улыбкой взглянул на Сучкова. — Шучу, шучу... Довольны? Ну и ладушки, попроси Випошу занять гостей, а сам помоги тут нам маленько... Ну да, мало ли что... — Он положил трубку. — Ну что ж, Сергей Поликарпович, банька требует индивидуальных усилий. Разоблачайтесь, не стесняйтесь, дам здесь нет, не держим. — И сам показал пример.
    Сучков заметил, что при высоком росте, наверное за сто девяносто, и некоторой сутулости сложен был Никольский неплохо. Отлично вылепленные мышцы на спине и груди, рельефные бицепсы, вообще фигура явно спортивная, соразмерная, такие нравятся женщинам. А почему, интересно, Никольский не женат? Сам Сучков не мог бы похвастаться достойной выправкой. Вот и лысина преждевременная, и животик намечается, и мускулы, прямо надо сказать, дрябловатые. Да и отчего им быть другими-то? От сидячей его жизни? Он нервотрепки, что ли? Или от Марты, новой жены, которая слишком скоро усвоила свои права и, соответственно, возможности?
    А между прочим, порядок в доме у Никольского никак не холостяцкий, хотя, черт его знает, возможно, к сорока четырем годам вырабатывается у человека свой взгляд на жизнь и собственный порядок.
    Сучков разделся и с удовольствием прошелся босыми ногами по полу, покрытому малиновым паласом.
    —   Значит, программа предлагается такая, если будет угодно, — сказал Никольский, снимая носки и вытягивая из-под дивана две пары резиновых шлепанцев. — Сейчас парилка, потом — бассейн, а после милости прошу на массаж. Арсеньич покажет, на что он способен. Грешный человек, люблю его руки, всякий раз словно заново рождаешься... А что это вы смотрите как-то странно? Не нравится что-нибудь?
    —   Напротив, — будто застигнутый врасплох за нежелательным делом, заторопился Сучков. — Нравится мне этот ваш порядок. Определенность. Привязанности свои, если хотите. Это ведь нечасто, к сожалению, встречается в наше время. Но вот кое-чего я, честно говоря, не понимаю.
    —   И что же вам не ясно? — с интересом взглянул на собеседника Никольский.
    Только вы уж не обижайтесь, ладно? — принимая совсем простецкий тон, сказал Сучков. — Ну вот, к примеру, объясните мне, откуда в вас этот изощренный индивидуализм? Молодой, здоровый, красивый человек — и такие уверенные холостяцкие замашки! Не знаю, может, и привычки. Но почему? Скажем, эти ваши слова о дамах, которых в доме не держите... Бравада или болезнь? Вы меня, ради Бога, извините, если я невольно вмешиваюсь в вашу личную жизнь. Я не доктор, не судья, не адвокат, которому до всего дело. Но ведь вы понимаете, что вполне естественно желание узнать ближе человека, с которым связываешь некоторые перспективы, не так ли?
    «Неплохо, — тут же подумал Сучков, — кажется, к месту пришлось и без всякой натуги...»
    Никольский хмыкнул, как-то неопределенно покачал головой, не то возражая, не то соглашаясь, потом потянулся к брошенным на спинку дивана брюкам, достал из кармана пачку «Мальборо», зажигалку, подвинул к себе хрустальную пепельницу и задумчиво закурил, не забыв, однако, тут же положить пачку с зажигалкой поближе к Сучкову.
    Как вам сказать?.. Понимаете, Сергей Поликарпович... — Он вдруг хитро ухмыльнулся, будто нашел верный ответ: — Полагаю, что лично для меня еще не наступило брачное время. Почему? Да потому что эпоха нынче на дворе смутная и никакого порядка в державе, простите, не наблюдается. А семья, как я считаю, это не только внешние, магазинные траты на завтрак-обед-ужин, но и жесткая, смертельно опасная забота обо всем, включая, в первую очередь, жизнь. Верно размышляю?.. А разве, ну вот вы, к примеру, глубоко уважаемый мною человек, государственное лицо, личность в конечном счете, обладающая безусловно и бесспорно почти абсолютной государственной властью — «почти», это в силу занимаемого вами поста, — так вот, вы скажите мне честно: можете сегодня, сейчас гарантировать спокойствие и безопасность семьи бизнесмена? Вы скажите, а я вам обещаю так же искренне поверить. Речь об обычной безопасности, поймите меня правильно. О процветании я уже и не говорю. Не до жиру...
    Никольский резко выдохнул — хрипло и как-то безнадежно. Сучков уже открыл было рот, чтобы начать свою речь, но Никольский опередил его резким движением руки:
    —  Это было, заметьте, во-первых. А во-вторых — вот что: я — человек, как вы сказали, и мне это нравится, одной привязанности. Говорю конкретно — своего дела. Которое, кстати, тоже предполагает, если не требует, от государства вполне четких правовых гарантий. Каких? Отвечу: что мою фирму не задушат налогами, что мой банк не обворуют, проводя аудиторскую проверку, и тем самым не поставят на грань банкротства, что однажды государственные мафиозные структуры просто так, для острастки других, не сожгут мой офис или не взорвут эту дачу. Сергей Поликарпович, да вам ли объяснять, сколько нынче имеется красивых и абсолютно неподсудных способов расправиться со строптивцем! Ну что вы на это скажете?
    «Молодец парень... Вопрос ставит верно, — подумал Сучков и вспомнил, что только одному Иисусу Христу было разрешено Господом Богом познать свою судьбу. — Это что же получается, неужто мне предопределена роль самого Саваофа? А что, в конце концов, у безвременья — свои законы...»
    —  Ну-у, если уж вы решили вот так, резко и прямо поставить вопрос. — Сучков поиграл бровями, пожевал губами, будто попробовал его на вкус. — Хотите, чтобы я вам честно ответил? — И закончил решительно: — Запомните, Евгений Николаевич, при определенных условиях я, подчеркиваю — я лично, могу дать гарантии...
    Вот видите, — с явным разочарованием развел руками Никольский, — и вы тоже как все они... Но почему же только при определенных условиях? Что это за торговля? Что я слышу? Ты — мне, а я, стало быть, — тебе? И кто-то, я не имею вас в виду, готов позволить мне завести, скажем, семью? Но простите, дорогой вы мой Сергей Поликарпович, а с какой же это стати? Кто дал такое право — командовать моей жизнью? Ну то, что у нас и не социализм, и не демократия, а черт-те что такое, вроде китайской культурной революции, это и ежу понятно. Но почему сегодня человек не может заниматься сам и только своим делом? Почему по всякому поводу, а чаще по чьему-то капризу, когда я хочу приносить исключительно пользу — и не только себе, но в первую очередь государству, — меня ограждают частоколом запретов, несуществующих законов и вполне реальных угроз? Я знаю, мой вопрос почти риторический. Но ведь, Сергей Поликарпович, вожжи-то от нашей с вами «птицы-тройки» в ваших руках! Как же прикажете вас понимать?
    —  Ах, Евгений Николаевич, — огорченно покачал головой Сучков. — Вы, конечно, правы: дикая еще у нас страна. Разболтанная и вечно нищая. Но, хуже всего, она, кажется, привыкла к этому своему состоянию. Вот в чем весь ужас... Такой огромной и беспомощной державе знаете кто нужен в первую голову?
    —  Ну? — сощурился Никольский.
    —  Полицейский. А еще лучше — генерал. Подумайте и оцените мою откровенность...
    —  Но разве сказанное вами имеет подтекст? Второй смысл? По-моему, все яснее ясного. Однако не рискуем ли мы превратиться во второй Парагвай или чего похуже?..
    ...хотя еще вчера были ведущей державой мира? — тут же подхватил Сучков. — Обидно, не правда ли? Вот и мне однажды пришлось испытать это самое ощущение... некомфортности, что ли... обиды, горечи. И в общем, — верите? — по пустяку. Это еще в бытность мою обкомовскую, в сибирском губернаторстве, как острили тут, в аппарате,было. Прилетел однажды журналист столичный, известный, не в том суть. Чтоб интервью у меня взять. Ну, поговорили мы о делах, о перспективах наших, а положение в моей области складывалось в ту пору как нельзя лучше, Москва нас очередным орденом награждать собиралась и так далее. Короче, в самом конце беседы зашла речь об аппарате. Сколько, спрашивает он, у вас народу занято в области руководящей работой? А мне-то, извините, Евгений Николаевич, сами понимаете, эти данные по херу. Поскольку эти цифры мы никогда не афишировали. В общем, сделал я умное лицо и ответил в общих словах. А он, этот журналист, дотошным оказался: говорит, если прикинуть, в области столько-то районов, в каждом районе примерно столько-то сел и деревень, в них положено держать столько-то начальства — прямого и косвенного, — словом, стал он считать на пальцах, и вышла у чего в результате цифра, весьма близкая к истинной. Огромная цифра. Опасная. Я, конечно, молчу, слушаю его, киваю, чего магнитофон не фиксирует. Наш, советский, — на ихние рассчитывать нельзя, сплошной компромат. Ну, в общем, молчу я, его слушаю. А он знаете чем закончил? У Муравьева-Амурского, говорит, — ну известного сибирского губернатора, в прошлом веке жил, — у него, говорит, были полицмейстер, мудрый еврей для совета, три урядника и полсотни казаков с нагайками. И все. А порядок сохранялся аж до самого океана. И территория — не чета моей области, вдесятеро обширнее. Но самое печальное, что ведь прав, сукин сын! Вот ведь что сгубило нашу с вами драгоценную державу. Собственно, мы сами ее и сгубили. А потом, когда пришла нужда брать вожжи, как вы выразились, в свои руки, развели демократию: кто будет конем, кто извозчиком, а кто телегой. Но ведь жила Россия! И свои Рябушинские у нее были, и Мамонтовы, и Прохоровы, и даже такие своеобразные типы, как Саввы Морозовы. Все у нас было. И главное — был порядок, о Господи, прости и помилуй мя, грешного...
    Последнюю фразу Сучков сказал бегло и не очень внятно, как говорится, было бы желание — услышишь, нет — и не надо. Но Никольский услышал.
    —  Ну, я полагаю, — растягивая слова с хрипловатой вальяжностью, заметил он, — вы еще не взяли в обычай, как некоторые наши предводители, красоваться перед телекамерой со свечкой в руках в Елохове-то, глядите, мол, и я ваш, сродственный, так сказать, от земли, от сохи, мого батю тож раскулачивали? А то вот я книжки наших «новых русских», как они себя величают, иногда почитываю и вижу — все, оказывается, дети раскулаченных. Или внуки. Включая президентов. А вы разве не знаете? — удивился Никольский совершенно непонимающему взгляду Сучкова. — Господи, да чего ж это они вам читать-то дают? Вы сами почитайте, вот и сделаете вывод, с кем быть, с кем дружить... Взгрейте получше свою команду, чтоб не только постановлениями Верховного Совета интересовались... Шутка, Сергей Поликарпович. Но у меня тем не менее сложилось после ваших слов впечатление, что вы по царю-батюшке тоскуете. Не так? О Сталине молчу.
    —  Давайте подождем еще немного, Евгений Николаевич, — сказал после паузы Сучков и нарочито громко вздохнул. — Думаю, скоро все должно разрешиться. Не может страна как дерьмо в проруби без конца болтаться. Не должна... Но ведь тогда, извините, и главный вопрос встанет: кто с кем? И где ты был.
    Очень неприятным холодком пахнуло на Никольского от этих вопросов. Он даже слегка поежился, как заметил Сучков, но быстро взял себя в руки и поднялся.
    —   Спасибо за откровенность, Сергей Поликарпович. Полагаю, у нас еще будет сегодня возможность вернуться к этому разговору. А сейчас давайте-ка все-таки перейдем к основному делу: боюсь, хороший парок уйдет, а тут нельзя, чтобы перестоялось. Поэтому — прошу.
    Он открыл дверь в соседнее помещение, отделанное небесно-голубым кафелем, радующим глаз, и где был небольшой бассейн, огражденный серебристыми перилами, а в глубине, на деревянном подиуме, размещались велотренажер, шведская стенка, штанга, гири и прочие спортивные причиндалы. Там же находились и различные душевые устройства. Все рационально, свободно, красиво.
    Ну а парилка, отделанная полированной розовой осиновой планкой, вызвала искренний восхищенный вздох гостя. И она стоила того. Бывал Сучков в самых разных «саунах» — грамотных, неграмотных, богатых, по-таежному примитивных, — и его, в общем, было трудно удивить чем-нибудь необычным, новым. А вот здесь, в доме у Никольского, все оказалось просто, без особых каких-то затей, зато очень удобно и просторно. Широкие полки, ступеньки, разные балясины перил. Финская электрическая печь, обложенная крупным булыжником, истекала крепким сухим жаром, пахнущим свежим хлебом, мятой, медом и еще чем-то знакомым, напоминающим цветущий летний луг, опаленный солнечным зноем. Чудо, а не парилка.
    А ну-ка поглядим, как вы играете в шашки! — озорно прикрикнул Никольский, напяливая рукавицы и доставая из шаек пару разогретых, распаренных веников — дубовый и березовый. — Вы шапочку-то наденьте, — посоветовал он и показал на фетровую феску, лежащую на полке. — Не смущайтесь, совсем новая. Для доброго гостя.
    Сучков охотно напялил на лысину мягкий фетр и блаженно растянулся ничком на верхнем полке, подставляя спину под обжигающий и остро покалывающий кожу духмяный поток жара.
    Тело сладко постанывало и, захлебываясь, дышало всеми открывшимися порами, расслабляясь под резкими, припечатывающими ударами мягкой листвы, и мысли у Сучкова тоже становились плавными и словно размеренными.
    «Он умеет слушать, этот Евгений Николаевич, — как-то посторонне размышлял Сучков. — А уметь правильно услышать — это уже наполовину понять. Ничего, не надо торопиться, дело того стоит».
    Есть в этих молодых, «новых русских», своеобразная задоринка, есть. И это хорошо. Правильно. Вот и Никольский должен сам созреть до понимания, что предложение исходит от солидных людей, создающих свои правила, а потому ни отговорок, ни снисхождения не понимающих. И не принимающих. Да поймет, куда он денется...
    Легкий намек он уже слопал. А когда узнает... Вернее нет, он должен сам понять, догадаться, какие силы уже созрели в горбачевском окружении и какие пути дальнейшего развития будут в самом скором времени предложены этому замордованному обществу... И вот тогда обратного пути у него уже не будет. Тем более что у самого рыльце-то в пушку, ох в пушку... Стоит лишь копнуть поглубже, да в том месте, где надо, — и нет тебя, родной ты мой, ненаглядный... Но это уже крайний аргумент...
    Ах, хорошо-то как, Господи, вот ведь истинная благодать! — выдохнул, словно пропел, Сучков, послушно переворачиваясь на спину и подставляя теперь грудь и живот живительному чистому пару. И были в выражении его лица такая умиротворенность, такая Божья благодать, что никому постороннему и в голову бы не пришло разгадать, какие мысли сейчас роились в этой щедро вылепленной природой голове с сократовским лбом, тяжелым квадратным подбородком кулачного бойца и пронзительным взглядом посаженных под крутыми надбровными дугами глаз. 

4

    Никольский вывел, держа под локоть, охающего по-бабьи и протяжно стонущего, будто заново родившегося на свет Божий, Сучкова в предбанник, там нажал на кнопку пульта, лежавшего на скамейке, и перед ними вдруг разъехалась, распахнулась в обе стороны часть стены, открыв дорогу к большому бассейну с зеленовато-голубой, дышащей свежей хвоей водой, накрытому сверху прозрачным пластиковым куполом.
    Два десятка метров — еще расслабленно — туда, столько же — но уже в темпе — обратно, и Сучков снова ощутил свое тело физически крепким и собранным. Как в лучшие дни.
    В предбаннике, возле широкого топчана, накрытого накрахмаленной простыней, Сучкова ждал Арсеньич. Обнаженный до пояса, он являл собой великолепный экземпляр классического борца. Или профессионального боксера. На это последнее указывали его ранние глубокие залысины почти до темени и слегка сплющенный нос. Да, подумал Сучков, такой яркой фактуре, таким мышцам мог бы позавидовать даже Вася Кузьмин, а ведь тоже отменно тренирован. И реактивен. Но Вася иногда бывает чрезмерно резок и напорист, меры не чувствует, да и лапы у него слишком уж железные — тиски, а не руки. А вот у Арсеньича движения оказались мягкими, словно кошачьими, однако Сучков быстро ощутил на себе их проникающую жесткость и сдержанную силу.
    Негромко пел невидимый динамик голосом Высоцкого. И Сучков, снова расслабляясь под пальцами Арсеньича, вдруг как-то отрешенно и с запоздалым сожалением подумал, что еще каких-то пятнадцать — двадцать лет назад мог позволить себе слушать этого певца и двусмысленно хмыкать под его особо меткими пассажами лишь у себя дома. В некачественных записях, где песни постоянно перемежались криками и восторженными овациями зала. А вживе, воочию так и не пришлось. Он сам запретил концерт этого артиста в областном драмтеатре, как его ни упрашивали, умасливали и улещали представители общественности и собственные домашние. Да... Кажется, вчера только началась эта гребаная перестройка, а вот уже идеология стала в корне иной. Что было под гласным, а чаще — под негласным запретом, теперь едва ли не основа основ новой, так сказать, нравственности. Секретарь обкома или ЦК — со свечой в руках на богослужении в церкви, в тесном окружении своего синклита и охраны — такое ведь и вправду лишь в дурном сне могло присниться!.. А все оттого, что прежние ценности единым махом объявили сплошной трухой, не стоящей даже выеденного яйца. Впрочем, какая идеология, такое к ней и отношение, значит, того она и заслуживает. И хрен с ней, с этой научной идеологией вместе с марксизмом-ленинизмом. Другое худо — материальные ценности нельзя разбазаривать, отдавать в чьи попало руки, а именно так и происходит. Налетели голубчики, и несть им числа, из-под носа тянут, вчерашние сопляки миллиардные состояния делают.
    Знавал Сучков в прежние годы крутых цеховиков — солидная публика, с размахом, с умением и терпением. Они дорого платили, но и работать умели — не чета нынешним. Их подпольные состояния годами делались, оттого и были крепкими, основательными. И себя эти мужики не афишировали, не выставляли — на вшивых «Запорожцах» ездили, скромненько жили. И такие дачи, как у этого Никольского, даже под страхом высшей меры позволить себе не могли. Опять каламбур получается, усмехнулся Сучков, ведь как раз за такую дачку им бы высшая мера и полагалась. Верно, меняются времена, круто меняются... Так что же нам теперь делать? Чем жить? Вопрос совсем не риторический, как поставил его Никольский, а самый что ни на есть жизненный, жестокий вопрос, требующий четкого и недвусмысленного ответа. А будет он таков: все зависит от того, в чьих руках окажется сейчас власть. Мы, твердо был уверен Сучков, должны ее взять, подразумевая под этим «мы» прежде всего себя и еще десяток, максимум другой серьезных, грамотных бизнесменов западного образца, таких, скажем, как Володька Молчанов, директор Средне-Волжского нефтяного концерна, Леня Дергунов, первый зам генерального Газпрома, Суханов Геннадий, президент «Станкоинструмента», или хоть тот же Мирзоев, генеральный фирмы «Сибирь». Нет, конечно, не только среди новых бизнесменов есть твердые сторонники «железной руки», сидят они и на товарной бирже, и в Госбанке, и среди областных руководителей их немало. И силовые структуры, и армия, слава Богу еще не разваленная демагогией демократов, нам в этом помогут. Разве худо от этого будет стране? Да никогда! Она сама ждет не дождется, когда прекратится этот несусветный грабеж, это бесконечное разбазаривание нажитого нелегкими десятилетиями добра, когда в руках настоящего хозяина снова станет великой необъятная наша держава. И никакая перестройка для этого не нужна. Как там сострил на днях Вася? Перестройка — перестрелка — перекличка! Ишь ты, квадратная башка, а варит... 

5

    Пока Сучков млел под пальцами Арсеиьича, а Никольский в охотку парился в одиночестве, время от времени с разбегу бухаясь в бассейн и резво проплывая под водой от бортика до бортика, водители и охрана первого заместителя премьер-министра, с аппетитом откушав за щедро накрытым столом, разбрелись по дачной территории, занимавшей пару с лишним гектаров соснового бора.
    Кузьмин четко знал свое дело. Поэтому он, словно нехотя, вразвалочку, походил-понюхал клумбочки-цветочки, потом удалился в лес и, как бы между прочим, прошелся по всему периметру трехметровой бетонной ограды участка. Опытным глазом отметил, где и как установлена сигнализация. Нет, являясь в общем-то неплохим специалистом в этой области, Василий не стал бы утверждать, что лишь от одной мимолетной экскурсии он получил исчерпывающие сведения. Он прекрасно знал, что любая система обязательно дублируется, но вот как, это уже секрет профессионалов, а Никольский, насколько он знал, в электронике силен по-настоящему. Попробовал было Василий завести беседу на эту сугубо специальную тему с Иваном Арсеньевичем, которого все называли просто Арсеиьич, но тот, понимая, что оба они — и Василий, и он сам — занимаются одним делом, а все их индивидуальные тайны, в сущности, лишь вопрос времени, тем не менее ушел от разговора, переменил пластинку, словно предоставив Василию возможность утолять собственный интерес лично. Иди, мол, да гляди: у нас все открыто, никаких секретов. Но они-то определенно были.
    Так, Василий со скрытым удовольствием отметил для себя, что одна из покрытых утрамбованным гравием дорожек от дома рассчитана на ширину автомобиля, и никакими цветочками ее не замаскируешь.
    А в ограде, куда привела эта петляющая между соснами дорожка, судя по стальным тягам и мощным петлям, утопленным в бетонных столбах, должна была, вероятно, подниматься целиком секция, открывая выход на ту сторону. Он отметил для себя ориентиры, по которым надо будет найти это место с другой стороны и посмотреть, куда ведет дорога дальше. Возвратившись к даче, Василий также вычислил, что буквально в двух шагах от бассейна, где сейчас с фырканьем нырял хозяин дачи, под окольцовывавшей дом верандой явно должен находиться въезд в подземный гараж. А что там еще имеется, одному Богу известно. Нагнувшись, чтобы якобы завязать шнурок на ботинке, Василий легонько мазнул мизинцем по темному пятнышку на гравии, а отойдя, почесывая кончик носа, понюхал: точно, машинное масло. Усмехнулся — тоже мне, конспираторы! Нет, все не так просто в этом доме и немало тут скрытых хитростей. Только вот зачем все это понадобилось Никольскому? От кого должно охранять его столь серьезное инженерное сооружение? Против танка не устоит, конечно, а вот взводу спецназа здесь нелегко придется. Запросто сей орешек не расколешь. Видать, надолго и накрепко обосновался на своей даче хитрый инженер-бизнесмен. Штучка он, однако. Ну что ж, решил Василий, для первого раза мой хозяин должен быть и этим уже доволен. Маловато, конечно, но все-таки кое-что.
    Якобы бесцельно слоняясь по лесу и вокруг дачи по аккуратно выложенным дорожкам, окаймленным то диким камнем, то круглым булыжником, то поставленным на узкое ребро красным кирпичом, между густыми зарослями сирени и жасмина, Кузьмин ясно отдавал себе отчет в том, что с него, конечно же, не спускают глаз. С момента приезда, с вызывающе богатого застолья, организованного наверняка затем, чтобы усыпить бдительность, за всеми приезжими наблюдали либо живые, либо электронные глаза. Для постоянного поддержания порядка в таком доме и на усадьбе, разумеется, требовалось немалое количество рук, а с момента приезда Кузьмин видел лишь двоих, исключая сторожа у ворот, людей из окружения Никольского: сперва их угощал молчаливый полутяж, как определил Василий, Арсеньич, а когда он по телефонному звонку ушел в дом, на замену ему явился Витюша и взял бразды правления столом в свои руки. Они завтракали под хрипловатого Высоцкого, одесскую «малину» эмигранта Мишки Шуфутинского и других, неизвестных Кузьмину исполнителей полублатной песни, создающих, как известно, соответствующее «настроение», в небольшом кирпичном доме, исполнявшем, видимо, служебную роль на усадьбе.
    В комнате вполне приличных размеров, откуда вела дверь на кухню, можно было бы запросто рассадить за столом полтора десятка человек. Чьи-то ловкие и быстрые руки подавали через небольшое окошко в стене блюда с жареной уткой в яблоках, котлеты по-киевски, горячие кокотницы с мясным и грибным жюльеном — ну прямо тебе ресторан «Украина» или прежняя «София», когда она еще «Киевом» называлась, — всякие мясные и рыбные закуски, заливные, как будто собирались накормить не пятерых дорогих и слишком уважаемых гостей, а по меньшей мере два десятка обжор. И все это изобилие ставили на стол сперва Арсеньич, а позже — Витюша. Ну с Арсеньичем, в общем, ясно — правая рука. Охрана. Насчет интеллекта — пока неизвестно. А вот Витюша, как представил его Арсеньич, с виду душа-парень, и тельник у него под светлой рубашкой не новый, в темную полоску, какие подводникам выдают, бережет его, значит, как память, молодец. Василий тоже подобный имел, в балтийской школе спецназа надел впервые. Может, и Витюша из того же гнезда, только лет на пятнадцать моложе, и потому не мог его знать в лицо Кузьмин? Не исключено. Но вот манеры его и особенно речь, характерная такая, с растяжкой окончаний слов, будто кричит он кому-то, только негромко, чтоб враг рядом не услышал, напомнили ребят из Афгана. А вообще-то крепкий мальчишечка, лет на двадцать пять — двадцать семь, в самый раз под капитанские погоны. И рост подходящий — под сто восемьдесят, на пару ладоней пониже своего хозяина. Вот с этим пареньком хорошо бы поконтачить, копнуть его поглубже. Не может быть, чтоб где-нибудь их пути не пересекались.
    Арсеньич сразу показал на сервировочный столик рядом с буфетом в другом торце комнаты: на нем громоздились, что называется плечом к плечу, самые разные бутылки — тут тебе и редкий в нашей стране греческий коньяк «Метакса», и всяческие «Петровские», «Смирновские» водки, и шведский «Абсолют» и прочее — чего душе угодно. На нижней полке столика сгрудились винные бутылки, как заметил Василий, грузинского производства и разлива. Он тоже любил эти ароматные вина — «Ахмета», «Напареули», «Киндзмараули», «Тетра», «Твиши»... «Выбирайте сами кому что нравится, — кивнул Арсеньич, — у нас так заведено: каждый пьет, что любит, а кто не любит, отказом хозяина не обидит». Заблестели, конечно, глаза у ребят, увидел Василий. Ну, водителям-то не положено, а охране можно разрешить пропустить по стаканчику. Опять же под этакую закуску!.. Василий подмигнул двоим телохранителям, мол, я не видел, вы — не дети, подошел первым и налил себе бокал «Киндзмараули». Ребята правильно поняли и тоже налили себе но бокалу красненького. Его даже подводникам дают: кровь, говорят, хорошо прочищает. Ну и мозги соответственно. Василий велел своим после застолья погулять порознь по территории, пусть они и на себя отвлекут часть внимания.
    Этот Витюша — открытая душа, чтоб скрасить молчаливое сидение за столом и создать соответствующее действу настроение, стал анекдоты травить, да так ловко, и все про Горбачева с Ельциным, а главное — их голосами. Обхохотались ребята. Похоже, в этом подчеркивающем свое богатство и независимость доме никто никого не стеснялся и не очень, кстати, чтили президентов. Что ж, в принципе подходящая компания. Нам, решил Василий сразу и за себя, и за Сучкова, такие могут подойти. Лучше их иметь в друзьях- подельщиках, нежели во врагах.
    Но вот чего никак не мог осмыслить Кузьмин, так это отсутствие женского персонала. Баб, коротко говоря. Он знал, что, когда в одном доме собираются хоть несколько мужиков, без женщины никак не обойтись. А тут, у Никольского, он пока что-то нигде не отметил женского присутствия. Хотя мельком, издали, и видел руки, подававшие блюда в окошко, но были ли они женскими, утверждать не взялся бы, крупные были руки. Что они здесь, одни пидоры собрались, что ли? Быть такого не может. Словом, и этот вопрос нуждается в проработке. Баба — всегда слабое звено в любой организации. Как следует надавить — и вся цепочка лопнет.

6

    Василий еще немного послонялся по дорожкам вокруг дачи, ни на что особо не обращая внимание, — усыплял бдительность наблюдателей и одновременно обдумывал план своих дальнейших действий, которые надо было совершить так, чтоб уж и в самом деле комар носа не подточил.
    Наконец появился шофер Дима, тоже вроде бы гуляющий безо всякой цели. Кузьмин поднял руку и, когда тот подошел поближе, громко, чтоб все желающие услышали, сказал:
    —   Слышь, Димок, ты в этой Удельной бывал когда? Есть тут что-нибудь интересное, не знаешь? Магазины или базары? Поглядеть хочу сходить...
    Дима неопределенно пожал плечами, потом спросил:
    —   А сам как? — и кивнул на дом.
    —   Да они еще небось в парилке, потом обедать начнут, тары-бары, разговоры. Часок-другой точно есть в запасе. Поэтому, если чего, ты скажи, я в поселке, ладно?
    —   Скажу, — лениво пожал плечами Дима.
    —   А я правда схожу гляну, как тут народ живет, заодно сигарет куплю. Тебе не нужно?
    —   Возьми «Столичных», если будут.
    Вяло махнув рукой, Кузьмин вразвалочку направился к воротам. Навстречу ему из будки вышел давешний сторож, молодой крепкий парень в камуфляже, и вопросительно поднял брови. Василий подошел поближе и в свою очередь спросил:
    —   Не подскажешь, друг, как до станции дойти? А то, видишь, хозяева-то парятся, у них свои дела. Час-другой есть свободный, хочу по здешним магазинчикам-лавочкам пока прошвырнуться. Куда сходить посоветуешь?
    —   А тут все вокруг станции. Прямо вот так, — он указал пальцем, — и шагайте. Берите правей шоссейки и шагов через триста выйдете на улицу, а по ней — снова направо, аж до самой станции. Тут не заблудишься, минут двадцать ходьбы, не больше.
    —   Ну спасибо. — Василий дружески тронул сторожа за локоть, и тот отворил калитку.
    Кузьмин вышел, достал полупустую пачку сигарет, спички, закурил и, не оглядываясь, по-прежнему неторопливой, гуляющей походкой направился по лесной тропке в сторону от шоссе, по которому они приехали на дачу. Скоро впереди, в просвете между деревьями, он увидел задние дворы нескольких домов и проход между ними на поселковую улицу, по которой как раз проехали «Жигули». Но, подойдя почти вплотную к огородам, засаженным картошкой, Василий «уронил» спички, сделал еще несколько шагов, похлопал себя по карманам и, обернувшись, увидел на дорожке, свой коробок. Медленно вернулся к нему, нагнулся, поднял, встряхнул в кулаке, а глаза его между тем быстро и цепко оглядели пройденную тропинку. За спиной было вроде бы чисто. И тогда, сунув коробок в карман, он быстрым, скользящим шагом устремился вдоль огородов, внимательно глядя по сторонам. Через сотню шагов он углубился в лес и отправился напрямик к тому месту в бетонной ограде, которое его интересовало.
    Как Кузьмин и предполагал, в бетонной ограде имелись вторые ворота. Собственно, даже и не ворота, а просто скрытый выезд на зеленую лужайку, напоминавшую заросшую лопухами деревескую улочку. Слева, метрах в десяти от ограды дачи Никольского, тянулся старый, с облупившейся зеленой краской забор, за которым виднелись какие- то деревянные строения барачного типа со множеством пустых оконных проемов. Скорее всего, здесь когда-то был пионерлагерь. Пробравшись сквозь дыру в ветхом заборе на территорию, а это действительно был когда-то пионерлагерь, вон у дальних ворот две гипсовые фигуры пионеров с горнами еще остались, Василий тщательно оглядел пустые корпуса, широкий плац между ними с мачтой для подъема флага и вошел в одно из помещений, расположенное как раз напротив ограды дачи Никольского. В комнате с ободранными обоями и загаженным, как обычно в таких случаях, потом, он отошел к дальней стене, достал из внутреннего кармана куртки складной портативный бинокль и стал внимательнейшим образом рассматривать бетонную ограду напротив. Вскоре он зафиксировал не замеченный ранее глазок телекамеры в развилке сосны, направленный вдоль ограды. Что же касается тайного выхода, то никаких следов от автомобильных колес Василий не обнаружил. Возможно, им еще не пользовались, а держат для крайней нужды. Ну ладно, а если настала она, эта крайняя нужда, то что? Видимо, бетонный блок по команде поворачивается на верхних петлях в горизонтальной плоскости, открывая автомобилю незаметный и быстрый выезд на этот пустырь, и далее вдоль лагерного забора, мимо гипсовых пионеров прямо на улицу, ведущую к железнодорожной станции. И там, — знал то, что надо, Василий Кузьмин, — пятьсот метров до переезда и — на трассу из Быковского аэропорта в Москву, к новой Рязанке. Все просто.
    Кузьмин выбрался из корпуса и под его прикрытием вернулся в лес.

7

    Он хотел было пройти к станции напрямик, через этот лесок, но какое-то интуитивное чувство подсказало не торопиться. И Василий как пришел сюда, так обратно и вернулся, к тем огородам. Присел под деревом, закурил, осмотрел округу — тихо, никого. Взглянул на пройденную недавно тропку через лес и сразу напрягся: шла женщина. Со стороны дачи. В руке она несла небольшую сумку. Пройдя между домами, повернула к станции. Василий докурил, вдавил окурок в землю и тоже пошел задами огородов, не выпуская женщину из поля зрения. Миновав с десяток домов, он выбрался на улицу и стал неявно, но настойчиво догонять ее. Так и дошли они почти до станции, где женщина заглянула в магазин «Промтовары», а он в небольшой палатке, приткнувшейся к стене этого магазина, купил для Димы пачку «Столичных», а себе — «Мальборо». Курить надо то же самое, что и хозяин. В это время из дверей магазина вышла та женщина. Еще не предполагая, с чего начать знакомство, Василии шагнул ей навстречу
    —   Здравствуйте,—улыбнулся он приветливо,—я...
    —   Ах, это вы? — удивленно вскинула брови женщина. Она была некрасива, вернее непривлекательна. Толстый нос картошкой, круглые щеки, усыпанные веснушками, слишком пухлые губы, открывающие неровные зубы, маленькие, бесцветные какие-то глазки. И еще эти серые волосы, безвкусно схваченные в пучок на затылке. Да, без фантазии обошлась природа. Но, странное дело, если она поскупилась на физиономию, то всему остальному досталось с избытком. Грудь — так чтоб сразу двойню кормить, а крепкие бедра Кузьмин оценил, еще когда шел за ней следом. Мордочку бы газеткой, как говорят, прикрыть — и цены нет бабенке, самый смак, кто понимает. Все это разглядел и понял Василий буквально в краткие доли секунды, пока женщина встопорщила короткие свои бровки и узнала его.
    —   Я, — самодовольно подтвердил Василий, — а откуда...
    —   Да это ж я вас недавно угощала! — смешно хихикнула она. — Неужто не признали?
    Взглянул Василий на ее руки и, конечно, сразу вспомнил и узнал широкие, показавшиеся ему мужскими ладони. Но не мог же сейчас сообщить об этом. Удача сама свалилась ему в руки, и нельзя было спугнуть ее. Он вежливо взял женщину под круглый пышный локоток, чуть прижал его к себе и спросил, вложив в голос всю ласку, на какую был способен:
    —      А зовут-то вас как, милая вы моя?
    —      Наташей, — засияла она всем лицом и что-то, как показалось Кузьмину, вдруг проявилось в ней симпатичное.
    —      А я — Вася! — радостно совершил он для нее открытие. — Наташенька, душа моя, а где здесь чего-нибудь попить? Пошел вот за сигаретами, — он для убедительности показал только что купленные пачки, — и так пить захотелось... После вашего-то щедрого застолья.
    —          Ну откуда же тут попить? Вот разве до меня дойти? Нет, тут недалеко, — поспешила успокоить она. — Пара кварталов всего.
    —          Ну-у, — сделал виноватый вид Василий, — неловко мне. И не знакомы мы путем... Да и ваши домашние — чего подумать-то могут...
    —   Одна я живу, — весело перебила его она, — не стесняйтесь, пойдемте. Это все равно вам по пути. Значит, вам понравилось?
    —   Это о чем? — не понял Василий.
    —   Да об угощенье, как накормила вас! Меня ведь, прежде чем к себе взять, Евгений Николаевич на курсы посылал учиться. У самого Царева на практике была, это который в «Узбекистане» шефом был.
    —   А ну как же! — проявил он полное знание дела. — Великий шеф-повар! Я вон еще когда посещал его садик-то, во дворе, помните? А что, жив-здоров старик? Петр... забыл, Алексеевич, так?    — Ну вот, — просияла она. — А говорите, забыли! Кто у него бывал, никогда не забудет. Верно, Вася?
    Полный порядок, теперь уже твердо понял Кузьмин. Оставались лишь детали: выяснить — глупа она или ловко прикидывается. Но в любом случае, ахнуть теперь не успеет рыбка, как сядет на крючок. А крючок-то хорош, вот он, рядом с Наташей шагает, Васей его зовут. Она что-то болтала, но он слушал краем уха и только кивал согласно. Ему было все равно, о чем бы она сейчас ни говорила, поскольку то, что нужно, его тренированное ухо не пропустит. Он чувствовал тепло ее полной руки, не глядя на нее, видел ее всю, мысленно уже раздевал и вообще всей кожей ощущал крепко сбитое, сочное ее тело.
    Остановились перед небольшим одноэтажным домиком, стоящим в отличие от соседских не фасадом прямо на улицу, а в глубине палисадника, заросшего сиренью и золотыми шарами. Прошли к двери, и Наташа достала из сумочки ключ.
    —   Зайдете? — спросила с таким кокетливым выражением на лице, что, если бы перед глазами Кузьмина в данный миг оказалась не ее фигура, а это самое лицо с выражением, он сбежал бы. — Или сюда попить вынести?
    —   Да ну что уж теперь, — развел руки в стороны Василий, — раз завели в гости, покажите хоть, как живете, — и шагнул на ступеньки невысокого крылечка.
    Одного беглого взгляда хватило на то, чтобы понять, кто и как в этом доме живет. Конечно, одна, что упрощает задачу. Мечтает о красивой жизни, хотя в этом деле ни черта не смыслит, вон вырезанные из календарей портреты киноартистов Янковского, Збруева и Виталия Соломина по стенам развесила. Но чистоту блюдет. Полы сверкают, что в прихожей, где печка, что здесь. И салфетки вязаные и на столе, и на диванчике — булавками приколоты, и даже на кровати — на подушке. Занавесочки, оборочки, телевизор — дорогой, «Сони», это понятно откуда. Ну что ж, можно сказать, богатая невеста, да только вот женихов, видать, не предвидится. Надо же, хреновина какая — «видать, не предвидится», ляпнешь так вот при хозяине, стыда не оберешься... Однако что-то хозяюшка наша задерживается.
    —   Наташа, — позвал он.
    —   Иду сейчас, — отозвалась она, — попить вам готовлю. — И через минуту появилась, но какая! Уже сменила свое мешковатое платье на атласный халат, туго перетянутый пояском в талии, которой позавидовала бы любая баба, и пучок свой дурацкий распустила, и стали волосы как волосы. В руках она держала большую кружку, похоже — гжельской работы.
    Василий осторожно принял ее из рук хозяйки и отпил — это был душистый, прямо со льда смородиновый сок. Вот чудо-то! Да, чем плоха такая жизнь?..
    —   А вы чего же, больше сегодня не работаете? — удивился он, отрываясь от холодной кружки и довольно отдуваясь,
    —   А нет, я ж все наготовила, и Арсеньич там сам справится. Я ведь в дом не подаю. Мое дело — готовка, и все. А они потом сами.
    —   И много их — хохотнул Василий. — На вашу- то бедную головушку... Совсем, поди, заклевали повариху, да?
    Какая-то тень мелькнула в ее глазах, и Василий немедленно перевел разговор на другую тему, чтобы вышибить из памяти заданный вопрос. Взглянул на свои ботинки и охнул:
    —   Батюшки-светы, что ж это я на вашу чистоту — да своими сапожищами! Никакой совести у мужика! Простите, Наташенька!
    —   Ой, да что вы, — прямо-таки зарделась она, увидев, как гость искренне убивается, — да вы ж вытирали в сенях-то! Или забыли? Ну чего ж это вы стоя, присядьте хоть, Вася.
    «Хорошо она сказала: Вася», — оценил он и понял, что до поры до времени некоторых тем касаться не стоит, пока вся — от макушки до пяток — в руках не будет, правды не скажет. Угрожать сейчас бессмысленно, брать за горло — тем более глупо. Надо ее довести до кондиции, показать класс, а дальше она и сама все выложит. Как это говорят, яблонька созреет — успевай только подбирать сладкие яблочки. И он почти по-хозяйски отодвинул от стола стул, уселся и, держа в одной руке кружку, другой шутливо притянул к себе Наташу за талию. Она напряглась было, но он опять все свел к игре, сказав, что не может отгадать загадку: кто слаще — сок или хозяйка, его приготовившая. Посмеялись, и она не отстранилась, а он, попивая из кружки и шутливо прижимая щеку к ее бюсту, заявил попросту этак, почти по-деревенски, что наконец понял разницу: сок ледяной, а хозяюшка — пламенем пышет. Его пальцы могли быть и железно убийственными и, когда он этого хотел, мягкими, словно шелк. Сейчас пальцы гладили ее спину, замирали, и вместе с ними, чувствовал Василий, замирала и Наташа. Еще, еще немного, останавливал он себя и взялся за нее второй рукой, запустил пальцы под халат, поднялся со стула и медленно, но напористо обхватил своими жесткими губами ее — пухлые и уже безвольные. Краем глаза оценил расстояние до кровати и прижал к себе хозяйку с такой силой, что она задохнулась, охнула и обвисла в его объятиях. Вот теперь порядок, решил он и, подняв Наташу на вытянутых руках, шагнул к кровати.
    Нет, никогда еще процесс вербовки не был ему так приятен.

8

    Василий понимал толк в женщинах и, если это не было чревато последствиями, охотно пользовался их услугами. Но то, что произошло теперь, не вписывалось ни в какие привычные для него рамки. Конечно, эта Наташа, похоже, даже и представления не имела о том богатстве, которым обладала. Она была, как быстро понял Кузьмин, абсолютно неопытна в любовных делах, хорошо еще, что не девушкой оказалась, мелькнула поначалу у него такая мысль. А немного позже он был уже уверен, что если и держал когда-нибудь перед глазами идеал женского тела в собственном понимании, то это было именно такое, которое лежало в его объятиях в настоящую минуту. Странное ощущение: влюбиться в женское тело...
    А сама женщина всхлипывала, уткнувшись мокрым носом ему под мышку. Он гладил ее упругую спину и, поглядывая на свои часы, с непонятной тоской слышал, как уходит время. Она все еще не могла пережить того, что он ей рассказал про Евгения Николаевича, про то, что тот находится в большой опасности и его могут даже в тюрьму засадить, и дом поджечь, и даже убить, столько у него оказалось врагов. Рассказал, чем она может помочь своему хозяину и что может случиться, если она хоть одним словом, даже во сне, проболтается, словом, застращал женщину до такой степени, что и сам немного из-за нее стал нервничать.
    Нет, не глупая она оказалась, а покорная — извечная российская бабья слабость. Ведь он такой перед ней сильный, могучий, страстный, умный, конечно, как же иначе, и как же не слушаться такого сильного, могучего и так далее? К тому же, живописуя опасности, окружающие Никольского, Кузьмин был, в общем, не так уж и далек от истинного положения вещей. Несговорчивость Никольского определенно приведет к одному из перечисленных вариантов. А потому, постарался убедить Василий Наташу, ему особенно важно знать, что происходит в доме, кто бывает, кто охраняет, как и все остальное в том же духе.
    Каким-то посторонним взглядом Наташа, конечно видела, что из нее делают самую обычную шпионку, не совсем же она была дура набитая. Но бурный поток ласк, который всякий раз обрушивал на нее Василий, едва улавливал хотя бы тень сомнения в ее словах или взгляде, сразу и напрочь убивал в ней очередной всплеск протеста или просто несогласия с ним. Где уж тут устоять!.. И адрес его она твердо запомнила, и телефон его, и дни недели, вернее, те, прежде одинокие вечера у телевизора, которые она теперь будет проводить вместе с ним, в его объятиях. Словом, довел он женщину до состояния мягкого воска и мог по своему желанию вылепить из нее все, что ему требовалось. Жалел ли он о содеянном? Да нет, пожалуй, ведь его вспыхнувшие чувства к этой женщине, пусть их кто-то называет низменными, плотскими, казались ему искренними. В конце концов не в гости ж ее водить! А когда вдвоем — надо ли большего?..
    Все, решил он, пора. Василий разжал обнимавшие его руки, поднял с пола брошенную второпях свою одежду и стал быстро одеваться. Подошел к столу, чтобы глотнуть пересохшим горлом теплого уже сока, обернулся к лежащей женщине, и в сердце его колыхнулась непонятная радость.
    Однажды, роясь от нечего делать в книжном шкафу Сучкова, Василий обнаружил старое немецкое издание «Ада», написанное итальянским писателем Данте черт его знает когда, а иллюстрации к этому огромному фолианту, как называл его хозяин, рисовал французский художник Доре. Но суть не в старине или в том, что издание было, конечно, очень редким и дорогим. Больше всего, помнил Василий, поразили его тогда женщины, которых изображал художник. Были они крепкотелые, с сильными ногами, крупные такие и вызывали вполне понятное томление. Он тогда подумал, что, если в той Италии действительно женщины были такими, понятно, почему все папы римские оказались жуткими бабниками. И вот теперь, невольно оглянувшись на Наташу и окинув взглядом ее всю — от шеи до кончиков пальцев, Василий понял, что попал в самую точку: она, словно нарочно, сошла к нему с тех картинок. А лицо? Что лицо, страсть бабу красит, лица и куда хуже бывают. Просто не знает еще своей силы Наташа, а узнает — расцветет. О последствиях своего договора с ней он не хотел сейчас думать. Правда, закрывая за собой входную дверь, услышал сдержанный ее плач, но решил, что бабьи слезы — вода, которой и положено природой течь.
    На улице снова стал накрапывать дождик, и по дороге Кузьмину никто не встретился. Будто вымерла улица. Он подошел к воротам дачи, навстречу, как положено, вышел сторож Саня, так сказала Наташа, почему-то не ответил на приветливый взмах руки Василия, только качнул головой в сторону открытой калитки: проходи, мол. Что-то тут произошло, насторожился Василий. Вошел во двор, огляделся, увидел своих ребят, сидевших на лавочке под навесом, возле стоянки машин. Ну да, бродить под дождиком кому охота. Подошел, отдал Диме его «Столичные», сел с краешку, закурил, спросил небрежно:
    —   Ну как тут, чего слышно? Когда поедем?
    Дима пожал плечами, тоже закурил и сказал после паузы:
    —   Пойти, что ли, машину поглядеть...
    —   Пойдем, — лениво процедил Василий и поднялся следом.
    Дима открыл багажник, взял тряпку, потом поднял капот и стал протирать двигатель.
    - Как ты ушел, — пробормотал он, почти не разжимая губ, — чего-то они вдруг забеспокоились. Смурные стали. Может, где прокололись?
    —   Не думаю, — так же тихо отозвался Василий.
    —   Не нравится мне эта компания...
    —   Терпи, казак, — усмехнулся Кузьмин. — Мне тоже не все нравится.
    —   Повариха у них тут есть... Ничего бабенка, если сзаду глядеть...
    —   Ну поглядел?
    —   А то! — ухмыльнулся шофер.
    —   Вот и молодец. — Василий прищурил один глаз и двумя пальцами сжал свои губы.
    —   Понял, — качнул головой Дима. — Все понял, шеф. Минут десять назад Арсеньич выходил, сказал: получасовая готовность.
    Ну вот, а ты говоришь... — Василий выпрямился, лениво потянулся всем телом и вдруг почувствовал наяву, как держат его, не хотят отпустить горячие руки Наташи. Наваждение какое-то...

9

    Обед подходил к концу. Никольский и Сучков сидели возле торца огромного обеденного стола друг против друга и вели внешне неторопливый разговор. Тон его был мирный, спокойный, но за этой умиротворенностью, вызванной расслабляющим действием баньки, каждый чувствовал нарастающее скрытое напряжение, словно соединяла хозяина и гостя не прямая линия общих намерений, а все более сжимающаяся пружиной стальная полоса отчуждения. Впрочем, и само напряжение и его причины на каждом конце этой полосы были разными. И это понимали оба, хотя старались сохранить максимум доброжелательности друг к другу. Внешне, разумеется.
    Закончив сеанс массажа, Арсеньич накрыл Сучкова махровой простыней и посоветовал полежать минут пятнадцать, после того принять теплый душ, обсушиться и одеваться. Сам же вышел в кафельный предбанник, снял трубку внутренней связи и выслушал сообщение Витюши Степанова. Затем он заглянул в парилку, где яростно размахивал вениками Никольский.
    —   Степанов знает Кузьмина, — коротко доложил он, увидев вопросительный взгляд Никольского. — «Альфа». Тренер по спецподготовке. Два года назад уволился и стал работать у Сучкова.
    Никольский многозначительно хмыкнул.
    —   После стола, — продолжил Арсеньич, — команда стала аккуратно обследовать территорию. Шеф, так они его зовут, шел по системе сигнализации, обнаружил «подвеску», проследил до дома.
    —   Нашел? — усмехнулся Никольский.
    —   Конечно, — с улыбкой подтвердил Арсеньич. — Четко работает, молодец. Даже каплю понюхал.
    —   Это ты молодец, — подмигнул Никольский. — Ну?
    —   Из пионерлагеря наблюдал за «подвеской», засекли бинокль. Потом ушел. Сане сказал, что на станцию, по лавкам прошвырнуться. Наблюдение сняли.
    —   А вот это зря, — покачал головой Никольский.
    —   Народу сейчас нет, Евгений Николаевич, у ребят тренировка.
    —   Ну ладно, — подумав, махнул рукой Никольский. — Давай-ка переходить к обеду. Как он там?
    —   Как в лучших домах...
    Поднимая за столом первую рюмку чистейшего «Абсолюта», явственно отдающего свежим листом смородины, Сучков сказал нарочито растроганным тоном:
    —   Вот мы с вами, можно сказать, впервые встретились как нормальные мужики. Очень вы мне симпатичны, Евгений Николаевич, искренне говорю. И это не только пагубное, — он рассмеялся, — влияние вашей несравненной бани. Я действительно глубоко уважаю вас, как и старика Туполева, которого очень хорошо знал. Помню, какими делами вы у него ворочали. Поэтому без всяких экивоков — за ваше здоровье!
    Но после минутного молчания, отведенного на закуску, Сучков, как бы между прочим, поинтересовался:
    —   А чего вы, скажите на милость, все в одночасье бросили и на какие-то акции перекинулись? Нужда, что ли, заставила?
    Никольский весело, откинув голову, расхохотался. И на непонимающий взгляд гостя только не очень вежливо отмахнулся ладонью.
    И вы тоже, уважаемый Сергей Поликарпович! — стал объяснять он причину своего смеха. — Да не я это! Клянусь вам самым святым, никакого отношения к тем акциям не имел, не имею и иметь не собираюсь. Может, это какой-то однофамилец, не знаю. Но все, заметьте, буквально все почему-то задают мне этот вопрос, и, кстати, тоном осуждения. А я — ни сном ни духом. У нас в КБ другая ситуация сложилась. Появилась возможность создать кооператив по разработке и внедрению новейших технологий. Сперва связанный с конверсией, а потом взяли пошире. Всем было выгодно — и нам, и государству. Но оказалось, что у государства, в лице совершенно конкретных товарищей, на этот счет в корне противоположное мнение. И связано оно было, в первую очередь, с уровнем зарплаты. Вот и вся диалектика. Почему, к примеру, тот же Артем Тарасов или аз грешный заработали в месяц по три миллиона и под сотню тысяч одних партвзносов заплатили? Помните убойные статьи в газетах? Вот и врубили нам по тормозам.
    «Идиоты, — думал между тем Сучков, и шея его помимо воли багровела, что не преминул отметить хозяин, — ничего нельзя им поручить... Один конфуз».
    —   Но ведь, — поспешил он загладить собственную неловкость, — вы, конечно, помните атмосферу, сложившуюся в обществе, и знаете, что первым всегда нелегко, отсюда и реакция...
    —   Разумеется, это все азы. Но вы также прекрасно представляете себе, что ноу-хау — это миллиардная экономия. И весь мир, к счастью, нельзя уподобить нашим баранам. Вот и отправилась наша родная, отечественная, уникальная технология за бугор. По очень высокой цене, честно говорю. Очень высокой, Сергей Поликарпович. А кто опоздал — тот потерял, как вы любите повторять.
    —   Ну а нефтяная эпопея? — с наивным интересом спросил Сучков.
    Никольский правильно понял вопрос Сучкова. Следом за любым ответом будет предложена альтернатива: ты с нами или против. Против, значит, окончательно отвергнуть ультиматумы недавних партнеров: Дергунова — Молчанова — Мирзоева, тех, которые нормальный, честный бизнес превратили в грязную игру, связанную с откровенной и циничной распродажей сырьевых источников России. И это, кстати, также значит, что Сучков — либо из той же поганой компании, либо, что еще хуже, возглавляет ее. Но неужели он — тот самый пахан, на котором замыкаются все связи этой сволочи?.. А ведь, к сожалению, не исключено.
    Что знал о Сучкове Никольский? Бывший секретарь обкома, в свое время добился в ЦК, чтобы в его лишенном нефти регионе построили гигантский нефтеперерабатывающий комплекс. По старым понятиям — вполне очередная стройка коммунизма. Но нефти-то не было, а амбиций — более чем достаточно. Плюс миллиардные капитальные вложения. Вот он, тот первоначальный капитал, который сам пришел в нечистые руки. Оставалось лишь грамотно распорядиться им. И они распорядились по мере сил и возможностей. Строительство в конце концов было заморожено как нерентабельное, но куда ушли деньги, ни один госпартконтроль так и не выяснил. А может, и не собирался выяснять? Дураки демократы ищут партийные деньги, а они давно уже переведены на счета иностранных банков, откуда их теперь никак не достать...
    Эта «великая троица», как называл Дергунова и компанию Никольский, охотно пошла на партнерство с ним, когда он предложил им контракт на поставку немцам отходов от нефтепереработки. Еще бы, при соответствующей технологии, разработанной в начале восьмидесятых годов куйбышевскими нефтехимиками и за ненадобностью положенной под сукно по вечному российскому разгильдяйству, тут было поистине золотое дно. Только никто не хотел этого видеть. А он, Никольский, вынул работу из-под сукна, заплатил авторам идеи хорошие деньги и в следующем квартале имел четкую программу действий. Свои отказались категорически: тут, понимаешь, не до твоих прожектов, государство по швам трещит, а ты... Короче, немцы сразу оценили предложение по самому высокому курсу. Пользуясь старыми связями, Никольский сумел выйти на самого Рыжкова и получил лицензию. Однако партнеры решили переиграть его. Помимо лицензионных отходов, пользуясь уже своими каналами, погнали нефть в Грозный на переработку, а там нефтяная мафия творила свои законы. Пошла нефть и через Прибалтику, где у эстонцев и латышей концы вообще пропадали. Проданная в Скандинавию по демпинговым ценам, она принесла баснословные доходы.
    И тогда он вышел из игры. Вышел официально. Но после этого на железных дорогах было задержано одновременно несколько составов с нефтью, идущих по подложным документам. Возникло уголовное дело, оно переметнулось в Верховный Совет, вмешались газеты, и вскоре полетели головы. Стрелочников, разумеется, тех, кто оформлял документы, не заглядывая в цистерны. Партнеры же затаились. Или чья-то сильная рука отвела их в сторону. Так, скорее всего, и было, понимал Никольский. Сам он тоже, кстати, побывал у следователя, предъявил соответствующие документы, после которых вопросы к нему иссякли.
    Свою бывшую «Технологию» он зарегистрировал в новом качестве, теперь это было акционерное общество «Нара» с основной базой в Подмосковье. И для инвестиционных вложений открыл «Нара»-банк. Понимая, что на первых порах самое главное — это настойчивая и умная реклама, Никольский придумал себе в качестве символа милого русского журавлика, композитор Женя Куницын написал по его просьбе соответствующую мелодию, и закурлыкал журавлик по радио и телевидению, привлекая частные сбережения хоть и под не очень большие, но устойчивые дивиденды. Вот, собственно, и вся история, какую он мог бы сейчас рассказать Сучкову. Но тут и другой вопрос встал: именно Сучков, так называемый сибирский губернатор, первым держал в руках дело партнеров. И когда те недавно, сперва порознь, потом все вместе предложили Никольскому практически в ультимативной форме сделать весьма крупные инвестиции в нефтегазовую отрасль, где они были хозяевами положения, а он категорически отказался, ведь именно эта старая сибирская лиса появилась здесь, и появилась неспроста. Недаром и этот полковник Кузьмин так нагло, почти в открытую, взялся высматривать систему охраны и сигнализации. Давят, это ясно. Вопрос в другом, до какого момента можно вести с ними игру. Насколько распространится их доверие к нему? Им же самим верить нельзя. Не та публика. Но поиграть еще какое-то время можно.
    Насчет нефтяной, говорите? — задумчиво переспросил он и, взяв бутылку «Абсолюта», потянулся к рюмке первого заместителя нынешнего премьер-министра. — Охотно расскажу, только вряд ли эта мелкая, почти анекдотическая история представит для вас интерес. Поверьте мне, Сергей Поликарпович, кабы не жулики, присосавшиеся к доброму делу, можно было хотя бы малую пользу принести отечеству. Увы. Узнав о махинациях, я закрыл кормушку. Скандал, конечно, да вы должны помнить. Правда, некоторые уши все-таки вылезли наружу... Хотите знать чьи? — спросил вдруг, глядя прямо в глаза, и увидел, как окаменел подбородок Сучкова. Отвел взгляд, усмехнулся и добавил: — То-то и оно. Действительно, вам лучше не знать... А теперь некоторые из тех бандитов, извините за грубость, хотят, чтобы я принял участие в их заведомо нечестной игре! Ну как вам это нравится? Вот вы вспомнили старика нашего, Андрея Николаевича, величайшего конструктора. А я вас вспоминаю, когда вы в нашем бюро были, уже в ЦК работая. Мы ж вас — поймите, у меня нет ни причин, ни повода для лести, — мы вас глубоко уважали. За ваши принципы. За то, что вы дело знали. И всегда нас ученых-практиков, поддерживали. Это в те-то годы!.. А теперь как на духу, идет? — улыбнулся Никольский и, чокнувшись с Сучковым, выпил. Тут же взял сигарету и закурил. — Лично вы, не как зам премьера, или будь вы хоть самим премьером, кто знает, как завтра сложится жизнь, мне глубоко симпатичны. Я возвращаю ваши же слова. Скажу больше, если вам нужна какая-то моя помощь, вы можете и имеете полное право на нее рассчитывать. Но я больше не хочу иметь дело с жульем... А почему вы не желаете попробовать лососинку? Это, знаете ли, свой собственный, домашний посол. Я такую рыбку только у вас в Сибири благословенной едал. Попробуйте. — И он положил тонкую розовую пластинку рыбы на тарелку гостя. — Поверьте, я очень рад принять вас у себя, так сказать, без чинов, по-домашнему, и буду вам еще больше обязан, если наши чувства окажутся взаимными.
    «Вот так тебе, старая лиса! Что ты теперь скажешь?»
    Сучков намазал кусочек бородинского хлеба маслом, положил сверху лососину, разрезал бутерброд ножом и, отправив в рот, пожевал задумчиво.
    Прекрасно... Откровенность за откровенность. Вы, Евгений Николаевич, как я понял, уловили мой намек и оценили его верно. Я доволен. Мы ведь люди дела? Так? А в деле случаются разные нюансы, в том числе не очень желательные. Будем же надеяться, что не все наши желания — неисполнимы. А теперь я хотел бы вам чисто по-дружески прояснить некоторые ситуации, которые складываются в стране. Как говорится, не для печати...

10

    Своеобразная, мягко выражаясь, жизнь в российском бизнесе, в котором Никольский варился с самого начала перестройки, провозглашенной Горбачевым, научила его практически ничему не удивляться. Или, в конечном счете, не показывать своего изумления открыто. Однако то, что он услышал, а точнее понял из доверительного монолога Сучкова, ввергло его, без преувеличения, в оторопь.
    Неужели Сучков, партийный функционер со стажем, прошедший огни и воды на всех этапах жестко-поступательной карьеры, сточивший зубы на перемалывании соперников — это ведь искусственные, фарфоровой белизны резцы, обнажаемые в редкой для его лица улыбке, никого не введут в заблуждение, — неужели он в самом деле поверил своему собеседнику до такой степени, что позволил себе подобную откровенность?.. Или это у него точно разработанный план, в котором ему, Никольскому, отводится какая-то особая роль? Могло быть и так: сперва ошеломить своей якобы предельной откровенностью, искренностью, а затем повязать как прямого соучастника. Сперва идеи, а после — действия. Известно же: пока не знаешь — легче жить. А что же теперь?
    Определенные силы, округло рассуждал Сучков, больше не намерены терпеть того бардака, в который превращают страну перестройщики-демократы, чьи убеждения и разрушительная деятельность уже открыто и без всякого стеснения финансируются западными спецслужбами.
    Поэтому определенные силы, озабоченные трагической судьбой отечества, намерены преградить дорогу распаду, поставить плотину на пути этого почти неуправляемого потока.
    —  Никто из нас не вечен, — философски, с хмурой усмешкой бросит Сучков. И, помолчав, добавил: — К счастью. А государство не может жить без головы. Пусть для начала и коллективной.
    Никольскому не требовалось объяснения по поводу «определенных сил». КГБ, милиция, армия — вот эти строители плотины. Но в первую голову, конечно, партаппарат, партийно-государственная бюрократия, что, в сущности, одно и то же, в чьих руках, несмотря ни на какие перестройки, по-прежнему сосредоточены финансы, промышленность, сельское хозяйство и топливо, иными словами, деньги, заводы и земля с ее недрами, а также силы устрашения и подчинения — следовательно, власть.
    Так что же, Сучков, словно бы между прочим, предупреждал Никольского о готовящемся государственном перевороте? Иначе какой иной смысл он вкладывает в свою «плотину»? Или во фразу, что придет пора разбираться, кто был с кем? Ведь только так, однозначно, и можно оценить откровения первого заместителя премьер-министра. И не считает ли уже этот Сучков, что надолго, если не навечно, привязал к себе собеседника? Неужели он абсолютно уверен, размышлял Никольский, что я не способен ударить во все колокола? Правда, кто ж этому поверит... Или у него припасено еще нечто этакое, что должно заставить меня запереть свой рот накрепко?..
    ...Никольский дождался. Уже возле камина, куда Арсеньич подкатил на сервировочном столике чашечки кофе по-варшавски, со взбитой пеной, за прощальной, так сказать, сигаретой. Сучков вдруг, словно не к месту, вспомнил забытый случай из прошлой своей практики, когда одного вполне приличного, даже видного человека в буквальном смысле затравили в прессе, а потом посадили в тюрьму, где отдали на потеху уголовникам. А вся вина его заключалась лишь в том, что он не разобрался в ситуации, попер против своих бывших коллег, разумеется не совсем чистых на руку, и попробовал устроить благовест областного масштаба. Даже он, Сучков, обладая в те годы огромной властью, ничего не смог поделать и ничем не сумел помочь. Против строптивца были выдвинуты такие обвинения, собран такой компромат, что, пока суд разбирался, отсеивая крупицы правды от гор лжи, несчастный не дождался справедливости и сгинул. Был потом оправдан, но посмертно. И ведь не в страшные сталинские времена произошла эта трагедия, а в наши годы, в брежневские...
    Сучков докурил сигарету, ткнул ее небрежно в бронзовую раковину, допил свой кофе и, поднимаясь из кресла, по-отечески многозначительно потрепал Никольского по колену.
    —   Вот так-то, дорогой вы мой, — вздохнул он и огорченно пожал плечами. — Ну что ж, спасибо, как говорится, за чай и сахар, уважили вы старика...
    — Да какой же вы старик, Сергей Поликарпович! — преувеличенно бодро отозвался Никольский. — На таких, как вы, наше государство еще долго будет, извините, воду возить... Нагружать сверх меры... — а сам подумал: о Господи, помоги, чтоб и вправду сбылось!
    —   Скажете тоже, — самодовольная улыбка озарила тяжелое лицо Сучкова. — Но мы еще в силе. В силе. Хоть выправка у меня не та, что у вас, не та... А знаете, Евгений Николаевич, черт с ним, в конце концов, с этим здоровьем! — и он, будто в сердцах, отмахнулся от неведомого запрета. — Так и быть, давайте стремянную! Есть у меня к вам одно личное предложение.
    —   С удовольствием, — стараясь не выдать своей некоторой растерянности, согласился Никольский.
    Они вернулись в столовую, хозяин налил пару рюмок и одну протянул Сучкову. Тот зачем-то посмотрел ее на свет, повертел за ножку и сказал:
    Давайте за наш хороший сегодняшний разговор. За доброе знакомство. И еще, поскольку я постарше буду, не сочтите за бесцеремонную навязчивость, ради Бога, просто у меня давний обычай: тех, которые мне душевно близки, предпочитаю называть на «ты». Может, от старых наших, еще комсомольских времен идет. Так вот, давайте, Евгений Николаевич, если не возражаете, на «ты» выпьем. Чтоб все у нас в дальнейшем по-простому было, по-свойски. И без околичностей.
    Они чокнулись и выпили.
    —   Для тех, кого люблю и уважаю, — с несколько ненатуральным хвастовством продолжил, поставив рюмку, Сучков, — я всегда открыт. Как тот Чапаев, помнишь? Я чай пью — приходи и ты, садись и так далее. Потому и ты, Евгений, не стесняйся. Для тебя я всегда на связи. А дел у нас много... Ах, какие, брат, дела предстоят!.. — В тоне его мелькнули мечтательные нотки. — Будешь звонить?
    —   Как прикажете...
    —   Ну вот! — будто огорчился Сучков. — Мы ж договорились на «ты». В домашних, так сказать... Ладно, пойдем, проводи гостя. Я там тебе небольшой сувенирчик на память припас.
    «Вольво» Сучкова уже стояла возле нижней ступеньки широкой лестницы. Спускаясь к машине, он пальцем молча показал Кузьмину, и тот, нырнув в бардачок, достал пакет с фотографиями, поднялся по лестнице навстречу и подал хозяину.
    —   Вот, Женя, — самодовольно поиграл густыми бровями Сучков, — уж, кажется, каждый Божий день в газетах снимки печатают, привык, притерпелся, а все равно иногда под сердцем что-то нет-нет да екнет. А? Не бывает у тебя? На-ка вот, владей! — И он протянул Никольскому россыпь прекрасно отпечатанных цветных фотографий, которые, как понял Евгений Николаевич, были сделаны на той недавней презентации с банкетом в Киноцентре.
    На всех снимках, а их было около десятка, дружески улыбались друг другу, держа по фужеру с шампанским и дымящей сигарете, Сучков и Никольский.
    «Неужели у меня было такое счастливое лицо идиота? Я ж не помню даже, чтобы нас фотографировали... Да-а, физиономии-то, честно говоря, не шибко фотогеничные», — без всякого уважения к запечатленным личностям подумал Никольский.
    —   Я тут тебе, если не будешь возражать, — с легкой, почти незаметной снисходительностью заметил Сучков, —дай-ка на минутку, — он поворошил снимки и нашел нужный, на котором по белому обрезу бумаги была сделана надпись лиловым фломастером: «Е. Н. Никольскому — с дружескими чувствами. С. Сучков». — На держи, а я ведь, как видишь, знал, что у нас с тобой все толком сложится. Что поймем друг друга. Спасибо за хороший прием. — И Сучков ободряюще подмигнул, после чего пожал крепкую ладонь Никольского и сел в машину.
    Никольский захлопнул за ним дверцу. Нагнувшись, помахал ладонью и проследил, как «Вольво», а следом и машина охраны одновременно и плавно тронулись к открытым воротам.
    И только когда автомобили исчезли за поворотом ограды и Саня стал закрывать ворота, Никольский обернулся к Арсеньичу, стоявшему за его спиной двумя ступеньками выше, и негромко распорядился:
    Финансовую группу по первому списку вызывай сюда к девятнадцати. Сейчас три — время есть. А команду — к десяти вечера. Устал я с ним, Арсеньич... Но знаешь, что я тебе скажу? Ох, и дела, кажется, завариваются! И дай нам с тобой Бог головы наши сохранить...


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ РАСКРЫТИЕ — НОЛЬ

    Март, 1992

1

    Нет, все-таки к герою телесериала он не имел никакого отношения. Обаяшка Тихонов если чего и не знал, то наверняка догадывался: сценарий-то, поди, прочитал от корки до корки! А вот советник юстиции Турецкий — не штандартенфюротбер, то есть полковник, а подполковник, — бодро поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, действительно ничего не знал и даже ни о чем не догадывался.
    Хотя что значит — не знал? Ведь Романова вчера весьма недвусмысленно заявила: «Сам себе, дурак, не хочет покоя». На что Грязнов добавил: «Заказные убийства...» А мудрый Костя заключил: «По заказным раскрытие — ноль». Чего уж тут догадываться!
    Понятно теперь, почему никто про Турецкого не захочет снимать кино — не та фигура. А жаль, у него такая потенция, такие перспективы. У-у-у!
    Клавдия Сергеевна сияла. Жаль, что в сете было мало предметов — только серьги, перстенек да брошь. Она бы вся увешалась. Но и эти выглядели как на выставке. Спокойно, Саня. Держи себя в руках. Особенно сейчас, когда на лице Клавы вспыхнула неподдельная радость. Нечаянная такая радость.
    Турецкий на миг замер посреди приемной, ибо был совершенно неожиданно для себя сражен, ошарашен неуемной красотой и, вытянув в направлении секретарши руку, сделал утвердительный жест поднятым вверх большим пальцем. Ну как если бы Цезарь даровал жизнь поверженному гладиатору. Что еще можно было добавить сверх показанного? Только вопрос.
    —   У себя?
    —   Как всегда, Александр Борисович, — пропела Клавдия.
    Меркулов был завален бумагами в буквальном смысле. Казавшееся таким ясным уголовное дело Янаева, Язова, Крючкова и прочих гекачепистов стараниями общественных движений активно переводилось в плоскость политических игр.
    И это отчаянное по своему подтексту вчерашнее Костино интервью корреспонденту Гостелерадио было подтверждением бессилия и без того незрячей Фемиды сделать так, чтобы когда-нибудь, пусть даже к двухтысячелетию России, власть в ней действовала и передавалась из рук в руки законным путем.
    —   Александр Борисыч пришел? — сделал открытие Костя и, показав ладонью на стул, нажал на одну из клавиш селекторной связи. — Игорь Палыч, попрошу зайти. Вместе с делом этого вашего Мирзоева... Тут, понимаешь, такая штука, Саня. — Меркулов сморщил нос и почесал кончик указательным пальцем. — Убийство явно заказное. Нет вопросов. Но, к сожалению, не относится, такое можно сделать первоначальное предположение, к разряду обычных мафиозных разборок с примитивной предысторией. — Костя предостерегающе поднял руку, заметив, что Турецкого так и подмывало задать вопрос или высказать уже готовую собственную версию. — И если ты не будешь перебивать старшего по званию и по должности, я успею рассказать кое-что весьма любопытное.
    Молчу, — покорно согласился Турецкий, хотя в глазах его так и прыгали чертики.
    —   Предполагалось, что это рутинное по нынешним временам дело, — нудно продолжал Меркулов. — Вычислили, откуда расстреляли и так далее, сам прочтешь. Главное же в том, что убийство произошло буквально за несколько часов до официального или неофициального, черт их всех разберет, приема, а может, презентации, как они это любят называть. Собственно, за два или три часа. А список гостей оказался весьма и весьма солидным. И когда районный прокурор уже занялся этом делом, нашему Гененальному отбили звонок от Силаева. Не сам звонил, а его первый заместитель, Сучков Сергей Поликарпович. И суть такова: я бы, говорит, попросил вас, уважаемый имярек, более подробно разобраться в этом деле и забрать его к своему производству. Просьбы подобного рода, все эти «бы», сам понимаешь, равносильны команде. А наш генеральный — нормальный человек, с тонкой психикой, как и все мы. Приказал райпрокурору: «Вместе с делом попрошу ко мне». Вызывает затем меня и говорит: «Меркулов, возьми под себя, поскольку это связано с твоим производством». Каким же таким боком, думаю? Однако позвонил Романовой и попросил нашу Шуру создать оперативную группу. А подчиним мы ее тебе.
    —   Вопрос спросить можно? — сделал сверхнаивные глаза Турецкий.
    —   Валяй, — вздохнул Меркулов.
    —   А все-таки каким же боком это дело связано с твоим производством, Костя?
    —   А вот это ты мне и объяснишь, когда закончишь его. У тебя же опыт есть. Сам вчера говорил и даже Америку в пример приводил. Вот и действуй теперь. Разве не ясно: наверху считают, что это дело особой важности. Значит, нашей подследственности. Советую особое внимание обратить на список гостей. Любопытная компания.
    Вошел Игорь, неся под мышкой папку. Он подмигнул Турецкому, положил папку на стол перед Меркуловым, раскрыл и сел, закинув ногу на ногу.
    —   Ну? — спросил у Сани.
    —   Ага, — столь же подробно ответил Турецкий.
    —   Поговорили? — осведомился Меркулов.
    —   Так точно! — рявкнули оба хором.
    —          Дискуссия закончена. Игорь Палыч отправляется работать, а Александр Борисыч садится писать постановление о принятии дела к своему производству. При крайней необходимости первый включается в группу второго. Оба свободны. О новой информации и о возникших версиях попрошу докладывать незамедлительно.
    Забрав папку, Турецкий отправился к себе, то есть к своему столу, который стоял как раз напротив точно такого же, где восседал Игорь.
    —   Ты хоть читал? — спросил Турецкий.
    —   Читал, начальник. Ехать туда надо самому.
    —   А когда это случилось?
    —   В воскресенье.
    —   Два дня уже, значит... Кто занимался?
    —          Свиридов из районной. Пока не перекинули по высочайшему повелению к нам. Ты почитай, почитай, сразу много вопросов возникнет. А я эту папку только и успел, что в руках подержать. Как знал, для кого берег...
    Вот теперь, наконец-то, Турецкий понял, что всякая там иная жизнь кончилась и пора возвращаться к повседневной рутине. Турецкий открыл папку, придвинул к себе стопку чистой бумаги и достал из кармана ручку...
    Через час, ознакомившись с протоколами осмотра места происшествия и дома напротив, показаний домочадцев, охраны, других свидетелей, в частности, гостей покойного Мирзоева, Турецкий сочинил свое постановление. И со злорадством, тихим еще, ненаглым, подумал, что теперь каждый из этой сотни списочных гостей должен будет представить ему информацию о себе, прежде всего характеристики с места работы. Не сами, конечно, станут писать, замов заставят, но канцелярия эта противная, вонючая, поскольку — хочешь не хочешь — будет обрастать слухами и сплетнями.
    После этого он уселся на телефон и стал названивать в МУР рыжему Грязнову. Но секретарь сказала, что тот на выезде. А узнав, кто говорит, добавила: да все там же, в Климентовском. А может, и в «России», там тоже покойник.
    Надо ехать, решил Турецкий. Все осмотреть самому, поговорить с людьми. Что-то очень уж скупыми стали протоколы эти свидетельские. Формальные. Неужели и на них время стало оказывать влияние? Но поскольку дело — вольно или невольно — на контроле у генерального прокурора, жди вызова на ковер безо всякой очереди. И никакой уже Меркулов тебя не спасет, не прикроет. Так что нечего раскачиваться.
    Турецкий вызвал машину — следователь по особо важным в данный момент мог себе это позволить — и отправился в Замоскворечье, очень надеясь застать там Славу Грязнова, который не позволит погибнуть другу во цвете лет.

2

    Дурацкая погода, типичный март: вчера под вечер вдруг снег пошел, а сегодня с утра — десять градусов тепла. Ирина настояла, чтобы он пошел на работу в шапке. Пришлось там и оставить, выглядел бы сейчас полным психом.
    Турецкий шел по Климентовскому переулку, озираясь по сторонам. Сперва решил пройтись тут в одиночестве, чтобы обозначить для себя, так сказать, диспозицию. А заодно посмотреть, кто здесь живет, кто ходит. Бабки старые — значит, живут в коммуналках, а это наши вездесущие глаза и уши. Неплохо. Дома тоже старые, как эти редкие бабки, которые медленно и в одиночестве бредут кто в магазин, кто в недалекий храм. Новые хозяева в этом районе Замоскворечья видны сразу и издалека — свежестью красок, тщательной, офисной отделкой стен и карнизов домов, пытаются подделаться под Европу, где такие строения восстанавливают якобы под старину. Но вкуса не хватает нашим юным российским капиталистам, вот что. Культурешки маловато, как недавно заметил в «Литературной газете» один писатель. Ладно, с этими ясно. И Турецкий стал обдумывать свидетельские показания, чтобы сложить для себя хотя бы приблизительную первоначальную картину.
    Итак, что же мы имеем? С одной стороны — удачливый, вполне современный предприниматель. Недавний перспективный советский руководитель советского же предприятия. Послужной список должен впечатлить постороннего: «Северовостокзолото» — бригадир, начальник участка, заместитель директора обогатительной фабрики; тюменская фирма «Строитель» — управляющий; омская акционерная компания «Уют» — президент; многопрофильная фирма «Сибирь» — генеральный директор. Что это за многопрофильное заведение — знает, видимо, не очень большое число заинтересованных людей. Эта последняя организация, базирующаяся в Новосибирске и имеющая свои филиалы и представительства в двух десятках городов Союза, включая, естественно, Москву и Питер, а также в Мюнхене и Милане, должна и в самом деле иметь много профилей деятельности, где законные — пишутся в рекламных листовках, а об остальных знают исключительно те, заинтересованные. Впрочем, тут ты, брат Турецкий, пока перехлестываешь. Вперед забегаешь, предполагая, что убийство генерального есть результат той самой неизвестной широкой публике деятельности. Впрочем, кто скажет, насколько он сегодня далек от истины.
    Однако что же у нас входит в сферу интересов этой многопрофильной фирмы? А входят туда нефть, лес, автомобили, строительство домов и индивидуальных коттеджей, а также — что не исключено — валютные операции, ибо все предыдущее без последнего в наш век не имеет никакого смысла. Другими словами, какая все-таки власть была сосредоточена в руках покойного ныне генерального директора, каким титулом он себя ни именуй, по сути, одному Богу известно. Ну хоть в этом вопросе наметилась ясность.
    С другой же стороны, выступает некий убийца, за спиной которого стоят весьма заинтересованные лица. Откуда такой вывод? Элементарно. Следователь райпрокуратуры уже выяснил: убийство было тщательно подготовлено. Наемному убийце был известен распорядок дня жертвы, его привычки, пристрастия, обычаи, возможно, даже передвижения в течение дня. Если бы это убийство было местью какого-то обиженного лица, каковых наверняка у Мирзоева имелось немало — послужной его список тому прямой свидетель, — то и убить его могли бы в любом месте, включая улицу, двор, одно из общественных мест, где он постоянно бывал.
    Нет, убийца твердо знал, что ровно в час дня, что бы ни случилось, — и это подтвердили все домашние, включая охрану, — хозяин дома отправится на второй этаж, чтобы принять ванну. Странная, конечно, привычка, но у этих сумасшедших богатых, копирующих свою жизнь с «видиков» про богачей, живущих в Эдеме, или детективов Стаута, Чейза, Чандлера, появляются тоже, оказывается, свои пристрастия и причуды. Тем не менее если вся охрана, что видно из свидетельских показаний, это знала, то отчего же не мог знать и сильно заинтересованный посторонний? Недаром немцы говорят: где знают двое, знает и свинья.
    Следующая деталь: должен ли был знать убийца, что жертва откроет окно? Что это — привычка Мир- зоева или счастливая случайность для убийцы? Стоп! Это надо проверять. Вывод у Свиридова скороспелый.
    Дальше пойдем. Спустя, вероятно, полчаса после убийства, никак не раньше, раздался телефонный звонок. Кто звонил, исполнитель или тот, кто его нанял, пока определить трудно. Звонок был из автомата. Грубо спросили хозяина. Голос мужской, хамский. Это показания секретарши Мирзоева Нины. Она ответила, что Мирзоев на сегодня закончил работу и больше в офис не вернется. Ответила как обычно в таких случаях.
    «Тогда поищите вашего хозяина в ванной!» — заявил звонивший и по-мефистофельски — именно так определила голос звонившего Нина — захохотал. Сама Нина, по ее словам, тут же впала в транс, и единственное, на что оказалась способной, немедленно ринулась к Карине.
    Жена Мирзоева, увидев лицо Нины, побежала в ванную и дико, истошно, на весь дом закричала. Тело мужа лежало на светло-зеленом кафельном полу в луже крови. Вода перехлестывала через борт ванны и, окрашенная кровью, растекалась из-под головы Мирзоева алыми ручьями. Ветер вздымал занавески на распахнутой раме окна.
    На крики женщин примчались начальник охраны и два телохранителя, постоянно дежуривших в квартире. Увы, такова обратная сторона медали бытия российского бизнеса.
    Сперва, по словам Деревянко, начальника охраны, подумали, что Мирзоев поскользнулся на мокром полу и, падая, разбил голову о край ванны. Он был грузным человеком, и потому удар мог оказаться очень сильным, если не смертельным. Но потом Деревянко, как военный в недавнем прошлом человек, заметил во лбу хозяина пулевое отверстие. Он так и сказал: Наиль Абгарович умер раньше, чем ударился затылком. Это снайпер. И он сразу же ринулся к распахнутому настежь окну, и первое, что ему бросилось в глаза, было открытое чердачное окно на крыше дома напротив. Он же прекрасно помнил и даже несколько раз обращал внимание на то, что оно было заколочено досками крест-накрест.
    Тогда он вызвал милицию, позвонив дежурному по городу, а своим ребятам приказал немедленно перекрыть выходы из соседних дворов в Климентовский переулок, чтоб ни одна мышь не пробежала. Конечно, сделано это было поздно, но вдруг?..
    Нина, странно поблескивая глазами, будто в наркотическом опьянении, тем временем рассказала ему о страшном звонке.
    Вот с этой минуты, собственно, и появляется некая ясность. Звонок был проверкой качества исполнения, если отбросить всю эту мистическую мишуру. Значит, где-то неподалеку, в пределах видимости во всяком случае, и находился наблюдатель, который по истошным крикам в ванной — окно ведь было открыто, — по ответной реакции на свой звонок должен был убедиться, что акт совершен. Ближайшая будка-автомат была довольно далеко за углом, на Пятницкой, поэтому звонить оттуда и видеть, что происходит хотя бы во дворе дома Мирзоева, невозможно. Если преступник не пользовался радиотелефоном, что совсем не исключено. Но в любом случае, так подсказывала Турецкому интуиция, на месте преступления исполнителей было как минимум двое.
    Теперь о гостях. Прием намечался на семь вечера. Домашний же обед, по показаниям жены Мирзоева, всегда начинался в два и завершался не позднее половины четвертого. Помимо домашних за стол всегда приглашались начальник охраны и секретарша. О приеме в доме знали все. Но хозяин, уходя наверх, все-таки еще раз напомнил об этом Деревянко, поскольку и тот, и свободные от дежурства охранники постоянно принимали участие во встречах и проводах гостей, а также их обслуживании. Таков был установленный Мирзоевым порядок, стимулируемый и соответствующей оплатой.
    Сибиряк по своим пристрастиям, Мирзоев отдавал предпочтение сибирской кухне, которой особо славится ресторан « Архангельское». Обычно оттуда приезжал повар с двумя подручными и старший официант, свободный в этот день от основной работы.
    Угощение, естественно, готовилось загодя. И поварская команда приступала к работе на кухне у Мирзоева где-то в районе пяти вечера.
    Таким образом, пока приехавшая оперативно-следственная группа из пяти человек с собакой занималась осмотром места происшествия, пока дежурный следователь писал протокол, а судмедэксперт диктовал ему свою часть, покуда эксперт-криминалист фотографировал, а оперуполномоченный искал пулю и, найдя ее, наконец, вместе с проводником и его собакой бегал в дом напротив, как раз и появился этот новый фактор.
    Свиридов смикитил верно: тут же перекрыл все телефоны, приказал — никому никаких звонков. Гостей встречать и допрашивать. Около семи вечера все и началось.
    Турецкий на минуту поставил себя на место этого Свиридова и сказал себе словами Остапа Бендера насчет того, что даже у сильно завистливого человека есть в жизни моменты, когда завидовать, прямо скажем, нечему. Стоило только представить, кому был вынужден задавать нелепые, с точки зрения высокопоставленных гостей, вопросы этот разнесчастный районный какой-то следователь. Это же звезды первой величины, физиономии которых ежедневно показывают по всем программам телевидения, чьи голоса звучат с утра до поздней ночи по всем программам радио, чьи портреты — артистов, эстрадных певцов, депутатов — печатают все газеты страны. И чтобы они оказались замешанными, впрочем, конечно же не замешанными — заподозренными в чем-то эдаком! Да кто вам дал такое право? Да как вы смеете вопросы задавать? Да как... Все это, наверняка, с лихвой скушал бедный Свиридов. Хотя, впрочем, позже, надо отдать ему должное, сумел справиться с ситуацией, и народ остыл, стал отвечать внятно на прямые вопросы. Их ведь было, в сущности, немного. Кто вы? Какие отношения поддерживали с хозяином? Что можете сказать о нем? Кого можете подозревать в совершении преступления? Или в желании его совершить? Какова может быть причина, так сказать, мотивы убийства?.. Ну еще десяток наводящих — все.
    Гораздо сложнее проследить деловые связи. Всякие там любовные, интимные — это пока, вероятно, не может повлиять на дело существенно. Хотя тоже нельзя исключать. Но, похоже, у людей этой новой породы такие чувства, как ревность, измена и месть, по сути своей должны бы отсутствовать. Преступление совершается, если следовать вечной Марксовой формуле, из-за прибавочной стоимости. Из-за прибыли. Иными словами: кто у кого сколько украл и почему не поделился.
    Сегодня, если исходить из конкретного и реального положения вещей, заказные убийства совершаются главным образом из-за денег. Вот их-то и надо теперь искать. 

3

    Среди нескольких женщин, бывших в доме, хозяйку Турецкий вычислил сразу. Очень милая, полнеющая женщина в черном, немного вызывающе обтягивающем ее плотное тело платье и легкой черной косынке на голове, она отнеслась к его приходу без всякого предубеждения. И когда Александр Борисович, вошедший в дом вместе с начальником охраны Деревянко, представился следователем по особо важным, который и будет теперь вести дело, отреагировала на это без всякого раздражения.
    —   Олег вам поможет, — сказала она. — Поможешь?
    Деревянко жестом показал, что иначе и быть не может.
    Лет хозяйке было где-то под сорок. Богатая вдова. Лицо ухоженное — следит за собой. Румянец естественный, губы слегка подкрашены. Каких-то явных следов горя на лице не просматривалось. Хотя кто знает, что у нее в душе делается, человеческая душа — потемки.
    В доме уже вовсю шла подготовка к похоронам и поминкам. Мирзоев, полагал Турецкий, фамилия восточного происхождения, вероятно, и родственников много, да и обычаи требуют. Карина — так она попросила ее называть — сказала, что готова предложить любую помощь, пока еще есть время. Но скоро начнут съезжаться родственники — и ее, и мужа, — и тогда уже времени у нее не останется.
    Сказано это было тоже просто, без особых эмоций — как необходимая констатация факта. Да, конечно, жизнь есть жизнь, что бы ни произошло, а живому — живое.
    Вместе с Деревянко поднялись на второй этаж, и Карина провела их в ванную. Турецкий достал из кейса пакет с фотографиями, прикинул, как стоял у окна Мирзоев, как падал после выстрела. А как он уже лежал — было зафиксировано.
    Раздвинув занавески, выглянул в окно.
    —   Вон из того, слухового, — показал рукой Деревянко. — Я ведь помню, что оно всегда было заколочено — и когда дом этот наш строили, и позже. А тут вдруг темное отверстие. Я его сразу увидел. И доски оторванные внутри валяются. Значит, стрелок заранее готовился.
    За спиной Турецкий услыхал сдержанный всхлип, быстро обернулся: Карина концом косынки промокала глаза. Подумал: сильная женщина, и как, наверное, нелегко ей сдерживать горе свое.
    —   Скажите, Карина, у вашего супруга... это была привычка — открывать окно, когда он принимал ванну?
    —   Да... — помедлив, сказала она вполне твердым голосом. — Воду он делал прохладную, с экстрактом... И свежий воздух. Он был закаленный человек. — Карина отвернулась и снова поднесла уголок косынки к глазам.
    —   То есть вы хотите сказать... — Турецкий дал ей прийти в себя и вернулся к делу: — Понимаете, меня интересует последовательность его действий.
    —   Да зачем это теперь? — жалобно спросила она.
    —   Объясню. Либо тот человек, который в него стрелял, твердо знал, что за чем последует, и просто сидел там и ожидал, когда настанет нужный момент, причем, возможно, заранее обусловленный...
    —   Кем обусловленный! — Рыданья, казалось, готовы были хлынуть из ее горла. — Кому это понадобилось?!
    А вот для этого я и нахожусь здесь, — сухо ответил Турецкий, надеясь официальным своим тоном предотвратить возможную истерику. — Таким образом, я вижу тут пока два варианта: либо все было тщательно подготовлено и проведено — и это одно дело, либо ваш муж нечаянно подставился. Согласитесь, что в первом случае поиск преступника если не облегчается, то хотя бы ограничивается некоторыми рамками. Одно дело, повторяю, искать человека, который досконально изучил характер и привычки вашего мужа... Ведь невольно должны возникнуть вопросы: каким образом, когда, сам или был помощник? Да-да, и такое совсем не исключено. — Турецкий перевел взгляд на Деревянко и заметил, как окаменело его лицо. Или одеревенело? — Вспомните историю. От чьих рук чаще всего гибли сильные мира сего? От близких — друзей, родни, охраны, да мало ли! Ну и совсем другое дело, как вы понимаете, если это случайная подставка. Остается только, извините за столь нелепое предположение, позавидовать убийце, который мог бы сутками, неделями сидеть вон там, на чердаке, в ожидании, когда наконец жертва подойдет к окну, случайно отдернет занавеску, также случайно откроет настежь раму и станет в ней как портрет: нате, вот он я. Похоже это на правду?
    Увидев глаза Карины, до которой, кажется, дошло, о чем ей говорил следователь, Турецкий быстро взглянул на Деревянко и поразился, как быстро расслабился человек. Лицо его теперь выражало лишь сочувствие.
    Турецкий окинул взглядом ванную — светлую, будто прозрачную, облицованную какой-то невероятной, конечно импортной плиткой, которая придавала помещению мерцающий аквариумный вид.
    —  Кто в доме знал об этой привычке Мирзоева? Вот что мне необходимо у вас выяснить. Подумайте, Карина, вспомните.
    Карина как-то растерянно посмотрела на Деревянко и утомленно пожала плечами.
    —   Я знал, — неожиданно сказал Деревянко. А Турецкому послышалось, что он всей кожей ощутил сдержанный, облегченный выдох Карины. — Наиль Абгарович не раз мне говорил, что эта дневная ванна для него — как в реке искупаться. Он ведь в Сибири вырос, на реке с рождения. Холодная вода и ветер... Зимой он, конечно, окна не открывал, только форточку. А сейчас весна ведь уже...
    —   А еще кому он об этом говорил? — спросил Турецкий. — Кроме жены, разумеется?
    —   Да разве так сразу упомнишь? — Деревянко вяло пожал плечами, показывая, какую безнадежную задачу поставил перед ним следователь.
    Похоже, он расслабился окончательно. Или успокоился? Турецкий подумал, что только очень сильные физически люди могут мгновенно собраться пружиной и так же быстро разжаться, дать мускулам отдых. Так что ж он, сперва, выходит, чувствовал какую-то подспудную опасность, а теперь она пропала? Или он решил, что следователь только вид делает, что что-то соображает в деле, а сам дурак дураком?
    —   Ну хорошо, — охотно согласился Турецкий. — Тогда давайте проведем небольшой эксперимент. Пойдемте пока вниз, мне нужно позвонить. Где у вас телефон?
    —   Слава? Ну наконец-то! Где ты?..
    —   Стоп, начальник! Живо бери в руки список гостей твоего покойника и смотри, есть ли среди них Молчанов.
    —   Нету, — вскоре ответил Турецкий, пробежав глазами две страницы машинописного текста: фамилия, имя, отчество, должность.
    —   Внимательно смотри, — настаивал Грязное.
    Да говорю же, нет, хотя подожди секунду. — Он опустил трубку и повернулся к Карине с Деревянко: — Вам фамилия «Молчанов» ничего не говорит?
    Карина отрицательно покачала головой.
    —   Не Владимир Иванович? — после недолгого раздумья спросил Деревянко.
    —   Как его зовут? — переспросил Грязнова Турецкий и, выслушав ответ, кивнул: — Именно.
    —   Знаю. Генеральный директор из Самары. Здесь, в доме, по-моему, пару раз всего и бывал. Но с Наилем Абгаровичем они хорошо и, по-моему, давно знакомы... были, — поправился Деревянко. — А что?
    —   Ничего, — равнодушно ответил Турецкий. — Просто коллеги уточняют кое-какие детали по своей линии. А что, этот Владимир Иванович, если судить по списку, не имел чести быть приглашенным в прошлое воскресенье на... как это у вас называется?
    —   Обычный прием, — сухо сказала Карина, опустив глаза. — Муж сам рассылал приглашения. Может, этого вашего Молчанова не было в Москве, не знаю. Они с Олегом такие вещи обсуждали. Олег, скажи.
    —   Да, — подтвердил Деревянко. — Наиль Абгарович, как сказала Карина, все в основном сам... Мне потом передавал список, чтоб, значит, ну мы все-таки охрана, должны знать... Бывали иногда, конечно, изменения. Помню, как-то один из гостей то ли приятеля привез, то ли... ну не помню. Но это редко. И заранее с хозяином обговаривалось. А потом и я знал.
    Слово «хозяин» прозвучало весьма уважительно и с каким-то особым значением. Видно, еще чтил его Деревянко, словно живым считал. Или имел свои надежды на будущее? Черт их разберет, всех этих, которые из грязи да сразу в князи...
    Ну, словом, давай, Слава, подруливай сюда. И ребята из райотдела, что начинали тут, тоже пусть подскочат. Появились кое-какие мыслишки. И за одно организуй постановление на обыск в доме напротив. Ты меня понял? Молодец. Жду. — Турецкий опустил трубку на рычаг.
    Конечно, по идее Карину вполне можно было заменить любой женщиной, находившейся в доме. Но Турецкий почему-то решил, что лучше, если будет она сама.
    Грязное должен был организовать «подход» Деревянко, которому выпало изобразить Мирзоева, к окну. Остальным сыграть свои роли. Карина включает воду в ванной, потом, в нужный момент, врывается и видит лежащего мужа. Кричит. Понятно, тяжело, но ведь и крик ее повторить никто не сможет.
    Когда Турецкий понял, что, кажется, зря включил в участницы следственного эксперимента и ее, она вдруг согласилась. Спросила:
    —   А что я должна крикнуть?
    —   То, что кричали.
    —   Но я не помню... — И Турецкий поверил ей. Действительно, а что она могла запомнить в тот момент?
    —   Ну закричите... Как вы мужа звали? Наиль? — И на ее согласный кивок сказал: — Крикните: Наиль! Только погромче. Впрочем, можете крикнуть: Олег. Я не возражаю. Что вам сейчас будет легче.
    Сам Турецкий вместе с капитаном Нежным, краснолицым, пряно пахнущим недорогим одеколоном оперуполномоченным из райотдела, отправился в дом напротив. А участковый инспектор и двое понятых заняли указанные места во дворе усадьбы, возле противоположного дома и углу Климентовского.
    Турецкий с Нежным, который уже был тут в воскресенье, облазил весь чердак, отыскал гильзу от автоматного патрона калибра 5,45 и опрашивал жильцов, поднялись на второй этаж и по железной лесенке через люк в потолке лестничной площадки выбрались на чердак.
    Картина здесь была ясной. Напротив окна стояли деревянные козлы, оставленные тут, видно, в давние времена. На них лежали доски с торчащими кривыми гвоздями — наверняка те самые, которыми было заколочено окно.
    Странно, зачем было произведено столько ненужных действий, подумал Турецкий. Отрывать доски — лишний шум. Волочить из угла козлы — не меньший, вон и след волочения остался. А вот необходимых — не сделано. Зачем он оружие с собой забрал? Что за странный такой киллер? Обычно они свое оружие бросают. Опасно же.
    И снова вопрос: неужели никто внизу не слышал никакого шума? Ну предположим, если на автомат навинчен глушитель, грохота не будет. Нежный утверждает: при опросе никто ничего путного объяснить не мог. Не слышали, не видели, не знаем. Чудной до ой!
    —   А кто тут, под нами, живет?
    —   В квартирах второго этажа, — стал объяснять Нежный, — проживают следующие лица. Прямо вот здесь, под ногами, — некто Спирин, по словам участкового, пьянь и полное ничтожество, промышляющее сбором пустых бутылок. Ввиду того что стоимость их постоянно растет, дома практически отсутствует, в основном по паркам шастает. Вероятно, только ночевать является. Его и теперь нет дома. Сосед у него — старик-реставратор из Третьяковки. Этот уже который день болеет, лежит дома, но уверяет, что пол воскресного дня проспал. С другой стороны площадки проживают в двух комнатах старушки. Обе они глуховаты, да и время в основном проводят неподалеку, у церкви «Всех Скорбящих»... Там у них и компания своя, и работа нищенская. А соседями у них пара средних лет, коммерсанты. Ну привозят откуда-то из ближнего или дальнего зарубежья всякие шмотки и торгуют ими то на Рижском, то на Москворецком рынках. Дома, естественно, бывают только по вечерам. Что же касается первого этажа, то там две большие коммуналки и населяет их самый обычный московский люд — служивый, учащийся, торгующий — крикливый. И хотя было воскресенье и середина дня, никто ничего не заметил. Полнейшая пустота.
    Между прочим, единственная дверь в подъезде — обшарпанная и грязная — имела английский замок. Но он ничего не запирал, поскольку был сломан сто лет назад, и в дом мог войти любой посторонний. И на чердак вела только одна дорога. Следовательно, преступник спокойно вошел сюда, подготовился, зная, что никто на него не станет обращать внимание, сделал свое дело и так же преспокойно покинул свое убежище. Заодно, возможно, и убедившись в том, что выстрел достиг цели.
    Турецкий подошел к слуховому окну с выбитым стеклом и, вынув из кармана платок, высунул наружу руку и махнул им.
    В ответ в окне ванной в особняке Мирзоева, который отсюда, из темноты, казался совсем близко, дернулась занавеска. И это вполне отчетливо увидел Турецкий. Он стоял, облокотившись на козлы посреди чердака, как стоял бы здесь, на его месте, тот, кто держал в воскресенье в руках автомат Калашникова. Тут экспертиза уже сказала свое слово.
    Наконец у Мирзоева открылось окно и в проеме появился Деревянко. Наверное, неуютно себя чувствуешь под прицельным взглядом, зная, что через миг в тебя может угодить пуля.
    Турецкий не различал выражения лица Олега, но внутренне без труда поставил себя на его место: бр-р-р!
    Деревянко постоял несколько секунд в проеме окна и отступил на пару шагов в глубину ванной. Теперь уже Турецкий видел его с трудом — лишь силуэт. Значит, должен быть оптический прицел.
    Автомат, прицел, глушитель — дорогая получается техника. Пожалуй, сплоховал киллер-то, зря пожадничал. А может, у этого оружия уже имеется и след, и адрес? Что ж, ему же хуже.
    Так, теперь внимание! Турецкий дважды выкинул в слуховое окно руку с платком. И через мгновенье отчетливо услышал приглушенный крик женщины. Что она кричала, было непонятно, но крик ее был неприятен для слуха, а если знаешь причину — ужасен. Или эта Карина — великая актриса, или действительно снова пережила ситуацию.
    Ну вот, собственно, и все пока. Теперь спросим, что скажут наблюдатели на улице.
    Они с Нежным, нарочито громко переговариваясь, спустились по ржавой лесенке, с грохотом захлопнули за собой крышку чердачного люка, шумно протопали по стершимся каменным ступеням к выходу — ну хоть бы одна живая душа поинтересовалась, чего тут шумят посторонние? Или ко всему привыкли?
    На дворе к ним подошли участковый и понятые. Крик они слышали. Да и как не услышать, если открытое окно было нацелено прямо на них. Вот те, кто находился с фасадной стороны дома и во дворе — ничего, естественно, не слышали.
    А где, кстати, находился в тот момент Деревянко? Первой ведь получила намек секретарша. Она кинулась к Карине. Вместе — в ванную. Закричали. Деревянко утверждает, что прибежал на крик. А где же он был? Если сперва прибежал он, а после—двое охранников, находившихся в доме? Не клеится.
    Во всяком случае, когда он послал своих ребят ловить убийцу, тот давно уже сделал свое дело и спокойно ушел. И лишь спустя, может быть, полчаса, — точное время зависит от того, с какой скоростью наливается ванна до краев и вода начинает перехлестывать через борт, — состоялся проверочный звонок. И естественная реакция на него могла быть зафиксирована либо с этого же чердака, что теперь маловероятно, либо с того угла, до которого еще добежать надо.
    Просто, как в детской песенке. Однако должен был здесь же находиться и еще один человек: тот, кто досконально знал распорядок жизни Мирзоева. Или тот, кому это рассказали, иными словами, внимательный слушатель.
    И второе: каковы мотивы покушения? Деньги деньгами. Кто может быть заинтересован в смерти этого Наиля?
    Придется пройти весь путь до самой Голгофы, то есть, отметая увеселительную часть программы, вникнуть в деловую сторону этого несостоявшегося приема.
    —   Собака хоть чем-нибудь помогла? — поинтересовался на всякий случай у Нежного. — Поди, до угла довела?
    Тот лишь отмахнулся, поморщившись. Ну ясно. Какой там может быть след? Наверняка химию использовал. Не дурак же, если так подготовился.

4

    —   Ты, сказывают, следственный эксперимент затеял? — кивнул, подмигивая, Грязнов.
    —   Ага, — всерьез согласился Турецкий. — Хотел, понимаешь, сам услышать.
    —   Ну услышал?
    Только я, участковый и понятые. А больше никто. И во дворе никто не мог слышать. Спроси у Деревянко, где он был, когда мадам закричала?
    Если во дворе — врет. Если в доме — придется проверять каждый его шаг. И последнее — не может ли он и быть тем информатором, которому точно был известен каждый шаг покойного? Это для начала. А этот Свиридов был не прав: проделано все элементарно просто, слишком даже элементарно. Я бы сказал, гениально просто. Но так, к сожалению, не бывает. И поэтому придется нам все-таки вот эту халупу потрошить. Ты смотрел показания?
    —   Смотрел. По-моему, пустой номер. Народ целиком вступил в эру капитализма и стал друг другу волком. Никто ничего не знает, не видел и не помнит. Пустышка, Саня.
    —   Но, — возразил Турецкий, — я и не надеюсь что-то вычислить с помощью этой публики. Я о другом. Прежде чем произвести свой единственный снайперский выстрел, наш киллер должен был отлично подготовиться. То есть выбрать позицию, причем заранее. Застраховаться от свидетелей. Чувствовать себя комфортно, ну условно говоря. Чтобы не волноваться, чтоб палец не дрогнул. Быть уверенным, что его уход тоже ни у кого не вызовет подозрения.
    —   Согласен. Но он даже таскал по чердаку эти чертовы козлы, и никому в башку не пришло выяснить, что там за шум и зачем. Местные сантехники, строители или те, кто под них играет?
    —   Все возможно. Но дома, совершенно определенно, был только один старик-реставратор. Как его?
    Саня посмотрел в папку:
    —   Корженецкий Тимофей Григорьевич.
    Видишь, как раньше людей называли? Пока произнесешь — уважение почувствуешь. Вот я и думаю, что с того деда мы с тобой сейчас и начнем. А поскольку его соседа-алкаша в ближайшее время не предвидится, как заявил мне капитан Нежный, придется нам с понятыми вскрыть его непорочное жилье.
    —   Ты тут начальник, как прикажешь. — Грязнов повернулся и рукой подозвал капитана Нежного. — Послушай, капитан, задержи пока здесь эту парочку понятых. А мы сходим к деду.
    Тимофей Григорьевич, высоченный худой старик, облаченный в древнюю пижаму с кокетливыми гусарскими застежками из витых шнуров и с толстым шарфом, обмотанным вокруг шеи, открыл дверь и, сильно склонив голову набок, как все глуховатые люди, внимательно следил за движениями губ. При этом он держал в жилистом кулаке скомканный платок, который постоянно прижимал к носу и покрасневшим глазам.
    Выслушал, помолчал и жестом ладони пригласил войти. Это была трехкомнатная квартира, где две комнаты занимал Корженецкий, а в третью, как он сообщил, усадив гостей за круглый допотопный стол, покрытый плюшевой коричневой скатертью, въехал несколько лет назад бывший поэт Спирин. Почему бывший? Он прежде подвизался в некоторых московских газетах, в последние годы подрабатывал рецензиями — от случая к случаю. А нынче и этот источник дохода иссяк: авторам перестали отвечать. Раньше-то хоть за этим делом чуть ли не сам ЦК следил и чуть где опоздал — по шапке, а сейчас, ну кому это нужно?
    Старик был одиноким человеком и явно нуждался в слушателях.
    На вопрос, что собой представляет этот Спирин, Корженецкий охотно ответил:
    Совсем неразборчивый в знакомствах человек. Он меня постоянно удивляет, да. К нему приходят странные мужчины, выпивают спиртное, иногда даже остаются на ночь. Я всегда категорически против этого и не раз выговаривал ему. А если учесть все это, — он обвел худыми руками стены двух своих комнат, увешанные живописными этюдами, старинными литографиями под стеклом, фотографиями в темных рамках и иконами, среди которых несколько особо выделялись яркими праздничными красками и свежей позолотой — наверняка недавно реставрированные, — то вы же сами понимаете... Я же в конце концов вынужден беспокоиться не только за свой труд, да! Тут имеются вещи даже для меня поистине бесценные. И вдруг все это может пропасть, исчезнуть? Вряд ли переживу, да.
    Турецкий прошелся вдоль стен и заметил, что работы эти хоть и не ахти какие, но явно старинные. А значит, и цена им должна быть немалая. Интересно, почему же до сих пор никто не покушался на сокровища старого реставратора?
    А Корженецкий, словно нюхом почуяв сомнения этого хотя и молодого, но вполне приличного и, видимо, рассудительного человека, неожиданно сменил пластинку и заговорил о Спирине совсем в другом тоне. В том смысле, что он, конечно, все же поэт, в душе разумеется, поскольку стихов давно нигде не печатал. Но вот его внутренняя тактичность, прохладная такая вежливость, присущая закоренелым холостякам, — этого у него никак не отнимешь. И все-таки он интеллигентный человек. Опустившийся, но... Да, живет пустыми бутылками, но ведь не нищий! И комнату в порядке содержит.
    Ну вот, подумал Турецкий, новое дело. А капитан говорил: алкаш, конченая личность.
    Конечно, ничего путного Корженецкий вспомнить не мог. Но, помолчав, вдруг заявил, что Спирин в субботу вечером на кухне чай кипятил. И заваривал.
    —   Ну и что? — отмахнулся было Турецкий.
    —   Но ведь он же никогда не пьет чай по вечерам. По утрам — да. Но вечером, перед сном? А тут заваривал и травки в чайник кидал. Это он любит — с травками. Он и меня, старика, тоже всегда мятой, ромашкой от простуды пользует. Не жалеет своих летних сборов. Тут он щедр. И его участие весьма ценно. По-человечески.
    —   Значит, надо понимать, гостя принимал? — подсказал Грязнов.
    —   Получается, — согласился Саня. — А где же наш капитан?
    Грязнов вышел.
    —   Простите, Тимофей Григорьевич, — наклонился к старику Турецкий, — я понимаю, вы больны, говорите, что весь воскресный день проспали, но, может быть... ну, если у вас над головой будут шкаф двигать, неужели не услышите?
    —   Шкаф? — серьезно переспросил Корженецкий.
    —   Ну это я так, фигурально выражаясь... А к примеру, если грубо ходить, топать... Люстра ваша наверняка качалась бы — дом-то старый.
    —   Люстра? — старик с интересом посмотрел на свою люстру, составленную из хрустальных дубовых листьев — такую же древнюю, как и он сам. — А вы знаете, она качается, даже когда машина во двор въезжает. И, кажется, ведь неблизко, а качается. Да, и в воскресенье качалась. Как же! — Он показал пальцем, как сильно раскачивалась люстра, и это уже было похоже на искомую правду.
    —   А в котором часу это было? — быстро спросил Турецкий.
    Да вот проснулся я отчего-то... Неясное нечто. Томило как-то... Я вышел за чем-то на кухню, не помню... Бывает, знаете ли, мысль появится, озарение, так сказать, да. Вернулся в комнату и даже удивился — как раскачивается. Звона я, извините, не слышу, а глазами наблюдаю. Да.
    —   А сколько, по-вашему, тогда времени было?
    —   Считаю, около полудня. Ну да! Солнце же в окно светило! Здесь у меня юг. Поэтому когда солнце прямо в глаза, естественно, — он широко улыбнулся, как учитель недогадливому ученику, — полдень! Да!
    —   А соседа своего вы в воскресенье видели?
    —   Нет, его не видел. Он обыкновенно рано уходит. На весь день... Если бы не эта случайная публика, поверьте, он был бы милейший человек... Да, водка, водка... Сколько талантов сгубила! Был такой величайший московский художник, Алексей Кондратьевич, я вам его один этюд покажу, гениальнейший мастер. Сгубила! Самого Саврасова сгубила! Я вам скажу, в свое время и я сам был, да-да, причастен. Однако же сумел остановиться. А ведь был причастен, да! Но пересилил недуг. А он — увы... Hо вы, я вижу...
    —   Да, — перебил его Турецкий, услышав голоса в прихожей. — К сожалению, в целях установления истины, мы вынуждены вскрыть дверь вашего соседа и вместе с понятыми составить протокол осмотра, обыска если хотите. Могу предложить вам присутствовать при этом.
    —   Ну что вы, что вы! — даже как будто испугался старик. — Как можно! Он же мне сосед, да!..
    У него были свои представления о порядочности и интеллигентности. И Турецкий не имел ни малейшего желания перевоспитывать его в своем ключе.

5

    Интуиция все-таки приходит с опытом, что ни говори. Вот и Турецкий где-то в глубине души ощущал как бы странное, необъяснимое ожидание чего-то важного, что должно было вот-вот случиться. И он был почти уверен, что в комнате этого спившегося поэта Спирина им должно повезти. Все вроде пока к нему сходится.
    Само жилье никак и ничем не напоминало логово обнищавшего и опустившегося люмпена. Напротив, здесь был и, видимо, постоянно соблюдался некий своеобразный неписаный порядок. Каждая из немногих вещей имела, похоже, свое постоянное место.
    Диван — старый, продавленный, но застланный незатейливой домотканой дорожкой, стоял вдоль стены. У окна — круглый стол под вязаной салфеткой. Три подержанных стула с гнутыми спинками были не из этой компании, наверное, куплены в мебельной комиссионке на Преображенском рынке, по трояку штука. Старый холодильник был выключен. Действительно, если он пустой, зачем зря переводить электроэнергию? Собранная раскладушка стояла возле отопительной батареи. Значит, ночевал гость.
    И еще в комнате были несколько полок без стекол с книгами — маленькими и тонкими, поэтические издания.
    На широком подоконнике стояла горка грязной посуды, и Слава немедленно переключился на нее. Захватанные, немытые стаканы наверняка хранили на своих тусклых гранях весь уголовный кодекс, как сказала бы Шура Романова. Что он и отметил, завернув стаканы в бумагу и уложив их в старую коробку из-под обуви.
    Пока Грязнов и участковый производили обыск в комнате, а капитан Нежный все старательно фиксировал в протоколе, в присутствии двух пожилых теток с первого этажа, Турецкий подошел к окну и неожиданно для себя обнаружил, что смотрит прямо на боковой фасад дома Мирзоева. А вон и то окно в ванной комнате.
    Нет, срочно нужен Спирин. Живой и желательно трезвый.
    Оставив своих заниматься делом, Саша вернулся к Корженецкому. Старик, видно, сильно переживал беду с соседом. Иначе он и не мыслил, раз милиция с обыском — какие могут быть приятности?
    Но чем же все-таки живет этот бывший интеллигент? Чем кормится? Вот что в данный момент интересовало Турецкого.
    —   Раньше-то все, бывало, у магазина «Вино» он работал. Очередь пораньше занимал, а потом продавал тем, кому срочно требовалось зелье. И в подсобке помогал рабочим, а те ему портвейну наливали, да. Кафе еще есть, шашлычная, возле метро. Там посуду собирал. Но теперь то кафе, говорил, фирменным сделали и посторонних прогнали... Весь район к рукам прибирают, — тяжело вздохнул Корженецкий. — Вот и наш дом последнее свое доживает. Скоро, скоро, да... Объявилась тут некая фирма, «Дизайн» называется. Все, говорят, снесем, а на этом месте заново построим. Вот так-с, молодой человек, — заключил Корженецкий. — И выкинут нас всех, как старое и ненужное, на свалку, да.
    Ну что ж, в принципе ясно. А теперь пусть этот шибко умный участковый нам из-под земли достанет этого Спирина. По паркам его, видишь ли, искать надо! А он тут, под самым носом, у очередной пивной либо у магазина околачивается.
    —   Слава, а где вы ключ-то взяли? — спросил, вернувшись в комнату Спирина.
    Какой ключ?— не понял Грязнов. — Ах, от этой? — Он кивнул на филенчатую, крашенную белилами дверь. — Да какой там ключ! Пальцем открыл. Тоже мне, замок! Вон, гляди, щель-то какая между створками — собака пролезет! Пальцем нажал и открыл.
    —   Значит, любой так может?
    А то! — усмехнулся Грязнов. — Проходной же двор!

6

    —   Извините, Александр Борисович. — К Турецкому обратился легко, через одну ступеньку, взбежавший по лестнице Олег Деревянко. — Только что звонили из МУРа и велели передать, чтобы подполковник Грязнов срочно связался с Романовой. Причем очень срочно.
    —   Сейчас передам ему, — кивнул Турецкий. — А у меня к вам просьба, Олег... Васильевич? Да?
    —   Ну что вы, просто Олег. Меня все так зовут.
    —   Хорошо. —Турецкий окинул взглядом рослого, крепкого, похоже, тренированного, молодого парня, вспомнил, что ему недавно только тридцать исполнилось, холост, закончил институт Азии и Африки, знает арабский, афганский, участник Афгана, военный переводчик. Дальше — ранение, госпиталь в Ташкенте и, наконец, эта вот почетная работа. Парень-то вроде с умом, симпатичный, чего ж не своим делом занялся? Сегодня с его языками да военным опытом — самый простор для деятельности. Стоп! А может, именно эти его качества и нужны были Мирзоеву? Мозги, а не мускулы. Хотя, судя по тому, как скроен этот бывший военный переводчик, второго ему тоже не занимать.
    Саша видел фотографии Мирзоева. В доме даже висит написанный масляными красками его большой портрет. В старинной золоченой раме. Раньше так крупные господа портреты своих предков представляли для всеобщего обозрения. Нынче не принято, но кто их знает, этих новых, может, они себя тоже хотят родоначальниками династий видеть. Оттого и денег на богатые портреты не жалеют.
    Но Бог с ним, с портретом. Другое любопытно: с картины, так сказать, глядел на мир человек важный и самовлюбленный. Тут художник не польстил, правду сказал о своем натурщике.
    И был еще этот человек жестоким, идущим по жизни, как правило, напролом, не считаясь, возможно, с жертвами. В общем, не Наполеон, конечно, но не без иного комплекса. На то и регулярные, раз в месяц, приемы, где сложилась, как видно из свидетельских показаний, уже своя твердая традиция деловой и развлекательной программ и где участвуют практически одни и те же лица.
    Человеком был Мирзоев явно неординарным, тут нет сомнений. Но было в нем наверняка нечто такое, за что его должны были ненавидеть. И крепко, А вот кто — вопрос.
    Конечно, как крупный, скажем так, воротила, финансовый и промышленный туз, он многим переходил дорогу. И жертвы его деятельности, конечно же, имеются, и, возможно, спят и видят, когда этот самый Мирзоев дуба даст. Ну вот и дал. Значит, наблюдай, кто радуется. А если молча, про себя, свою радость переживает? Вроде как, к примеру, вот этот Деревянко.
    На лице постное выражение, а на душе, поди, такой покой! И вдова все на него ссылается: Олег вам поможет, Олег сделает, скажи, Олег...
    Еще вариант: вдовье дело нелегкое. Особенно на первых-то порах. От забот голова кругом, некогда о себе подумать, тут тебе и похороны, и поминки, а у покойного родни, похоже, на половину Сибири. Конечно, кто бедной одинокой теперь женщине поможет? Только доверенное лицо мужа — Олег Васильевич.
    А между тем выглядит-то вдова так, что дай Бог каждому! И даже траур, как писал какой-то француз, «был ей к лицу». Ну тут вообще-то, если по жизни идти, тоже все логично: ужаснулась, поплакала, а делом занялась — и горе отошло на второй план. Особенно если рядом толковый помощник, который и формальные трудности разрешит, и... в одиночестве утешит? Так?
    Нет, брат Турецкий, сказал сам себе Саша, что-то тебя так и подмывает обвинить эту парочку... А кто назвал их парочкой? Ну-ка постой! Ведь слышал от кого-то... Ах ты, черт! От кого? И не в протоколе записано, это точно. Значит, во дворе, от кого-нибудь из обслуги?
    И снова сказал себе Турецкий: стоп! Это не художественная литература, где если нельзя, но очень хочется, то можно. Должен быть еще один человек, владеющий сведениями. И человек этот — ну да, секретарша Мирзоева Нина, у которой в письменных объяснениях сказано одно, а на словах — несколько иное. Но раскрутить эту весьма невзрачную на вид девицу может поистине только выдающийся мужчина, коим является... Кто у нас такой? Вопрос на засыпку. Ну конечно, рыжий Слава Грязнов. Недаром издавна на Руси говорят: рыжий да красный — человек опасный. А если он еще обладает талантом превосходного сыщика? Ну кто устоит! Не эта же пигалица, в самом-то деле!
    А вот интересно, ради каких таких прелестей столько лет держал возле себя эту секретаршу Мирзоев? Что у нее, особый талант? Может, она действительно семи пядей во лбу, а может, вовсе наоборот — сплошная какая-нибудь физиология. Эти страшненькие, говорят, весьма злыми бывают в делах постельных.
    Но опять же, когда рядом такая сочная и лакомая Карина, зачем размениваться на дурнушек?
    Так в чем же все-таки дело? Вот на этот вопрос нам и ответит Слава Грязнов, сыщик, перед которым трудно устоять честной девушке.
    —   Олег Васильевич, окажите мне любезность, так, без всякого, как говорится, протокола, скажите, что вы думаете о секретарше вашего шефа, Нине... как бишь ее?
    —   Галактионовне.
    —   Ничего себе! — восхитился Турецкий, внимательно наблюдая за выражением лица Деревянко. — И где ж еще такие имена-то сохранились?
    —   Так ведь она, как и Наиль Абгарович, тоже из Сибири. Где всякая старина, говорят, еще в почете.
    —   И давно она с ним работает?
    —   Так в протоколе ж указано, восемь лет.
    —   А я без протокола, просто не обратил внимание.
    Интересно, откуда он знает, что записано в протоколе? Если допрашивали, как утверждает этот Свиридов, то каждого отдельно. Она сама ему, что ли, сказала? Но зачем?
    —   Скажите, а что она за человек? Я имею в виду — и как работник, и просто, так сказать, как женщина. Или девица, не знаю. Она ведь, кажется, не замужем?
    А Олег хорошо владеет собой. Не знай заранее, так ни за что не угадаешь, какой пружиной он сейчас сжался. Видно, что сжался. Подвоха какого-нибудь ждет. А почему? Знает кошка, чье мясо съела?
    —   Как вам сказать, — медленно, явно принимая задумчивый вид, начал Олег. — Работник она, судя по всему, классный. Иначе не держал бы ее при себе так долго Наиль Абгарович. Он в этом плане был человеком жестким и требовательным. Даже, я бы сказал, жестоким.
    —   Ну а в чем эта жестокость — не жесткость — выражалась?
    Олег поиграл бровями, будто припоминая удачный пример.
    Ну, скажем, мог нагрубить, нахамить, выгнать вон, даже — я понимаю, нельзя о покойных вспоминать плохо, но что скажешь против правды? — ну да, мог даже ударить. А кулак у него был крепкий.
    —  И при вас такое бывало? — как можно искреннее изумился Саша.
    —  Увы, — развел руками Олег. — Правда, после этого ему приходилось откупаться. В буквальном смысле... Ну что я вам говорю, вы же должны были читать рассказы про русское купечество: сперва дам тебе от души в морду, а потом оплачу твою обиду. Примерно в этом ключе.
    Турецкий с недоверием покачал головой.
    —  А может, его кто-нибудь из этих? Ну кому он мало заплатил? Как считаете?
    —  Вы его не знаете... не знали. Мало он не платил.
    —  Ну хорошо. Вернемся к нашей Нине. Ее-то что привязывало к такому жестокому человеку?
    —  Она была его любовницей, — просто, как о самом обычном деле, сказал Олег.
    —  Не мо-жет бы-ыть... — тянул слова Турецкий, одновременно радуясь тому, что внутренне был готов к такому повороту, правда, не совсем понимал, зачем нужно Олегу вот этаким образом утолить ее. — И что, это все знали? И вы, и Карина Самвеловна? И другие ваши домашние, включая охрану?
    —  Нет, ну зачем же. — Алые пятна выступили на скулах Олега.
    Неужели он сообразил, что сказал лишнее?
    —  Не знаю, как сейчас, то есть в последнее время, но раньше об этом говорили. Знала ли Карина... Самвеловна, — добавил он, — об этом старом увлечении мужа? Трудно сказать, мы на такие темы ни с ней, ни с кем другим не разговаривали.
    Выпутывается... А почему он должен был с Кариной говорить на эту тему? Кто он ей? И вообще, на какие темы они разговаривают? Вай-вай, дорогой следователь, сколько у тебя вопросов возникает! И что это за семья такая армяно-татарская, где процветают самые грубые российские купеческие обычаи? Теперь уж точно: одно остается Славе — каким угодно способом соблазнить эту секретаршу и выпотрошить ее наизнанку. Она должна знать нечто такое, чего наш красавец, кажется, побаивается...
    —  Ну хорошо, не будем сплетничать, извините, если я не очень точно выразился. Я сейчас попрошу подполковника Грязнова еще раз побеседовать с Ниной... Галактионовной, да? А сам попрошу вас дать мне возможность поговорить и кое-что уточнить у тех двух охранников, что вместе с вами прибежали наверх, когда Карина Самвеловна обнаружила труп в ванной.
    Пожалуйста, — пожал плечами Олег. —Только вряд ли они смогут что-нибудь добавить. Но как хотите. 

7

    Переговорив по городскому телефону с Романовой, хмурый Слава вошел в роскошный кабинет Мирзоева в его офисе на первом этаже, где Турецкий допрашивал свидетеля Лапина, одного из дежуривших в воскресенье в доме охранника.
    Наклонившись к самому уху следователя, Грязнов шепнул:
    —  Еще труп. Там же, в «России». Шурочка велит срочно выезжать. Что будем делать? Когда ж мне девку-то твою охмурять? Ведь время уйдет дорогое. Давай принимай решение.
    —  А у вас там что, больше нет никого? — возмутился Саша. — Или мать-начальница решила, что мы тут в бирюльки играем?
    Да тут, понимаешь... — Грязнов указал глазами на охранника, безучастно сидевшего напротив огромного дубового письменного стола, за которым вольготно расположился Турецкий.
    —   Прошу прощения, Сергей Анатольевич, — обратился к нему Саша, — оставьте нас на секундочку одних. Сейчас мы решим один наш внутренний вопрос и закончим с вами. Буквально три минуты, не уходите далеко... Ну так в чем же дело? — спросил, когда дверь за охранником закрылась.
    —   Как я понял, Романова знает нечто такое, о чем уже успела переговорить с твоим Меркуловым, а он, в свою очередь, дал указание соединить эти два дела об убийствах.
    —   М-да-а, — почесал в затылке Турецкий.
    —   Но это еще не все «м-да», — остановил его Грязнов. — Есть и другие новости. Нынче утром в той же «России» в платяном шкафу обнаружен еще один труп, похоже двухсуточной давности. То есть тоже воскресный. Хороший был денечек, урожайный...
    —   А какое отношение к нам?..
    —   Прямое. Просто удача сопутствовала. В кармане этого гражданина с финарем в спине, причем закрепленным в высшей степени профессионально, найдено фото. Угадай, чье.
    —   Карины Самвеловны? Или Нины Галактионовны?
    —   Хуже, Молчанова. Наш опер ухитрился каким-то образом все гостиничные службы обойти — вот парень! Обязательно надо его в нашу бригаду забрать!
    —   Напомни.
    —   Ну да, так тебе Шурочка и позволит! Нашел дураков. Это уж я — ни на что другое не годный... — печально вздохнул Слава.
    —   Не прибедняйся. Так кто же опознал?
    Двое: горничная с седьмого этажа и администратор гостиницы, некая Моргунова Валентина Петровна. Последняя знала Молчанова уже сто лет. Постоянный и щедрый клиент. Который дал показания по поводу убийства своего помощника и тут же смылся. С концами пока. Вот откуда и факт исчезновения. Решай, куда мне двигать.
    —   А двигать тебе, дорогой товарищ, в Нинины объятия. Да поживей, пока на нее никто давление оказать не успел. Хотя не исключено. Обещаю, как только здесь сегодня закончим, вместе смотаемся. Очень мне хочется взглянуть на портрет этого Молчанова.
    Показания и одного, и второго охранника не отличались разнообразием. Но был один нюанс, который в первом протоколе Свиридов почему-то не зафиксировал. Не обратил внимание? Забыл? Не счел важным?
    Дело в том, что на крики Карины первым прибежал Деревянко, который затем и позвал с собой остальных охранников. Поскольку они, сидя в небольшой служебном помещении возле гостиной, где смонтирована всякая необходимая защитная аппаратура, естественно, никаких криков слышать не могли. Ванная находится этажом выше и в другом конце здания.
    Точно так же не мог услышать крики и Деревянко, ибо по показаниям водителя Мирзоева он находился в этот момент... — в какой? Откуда он знал, в какой момент убили Мирзоева? — рядом с машиной. Но потом вдруг сказал, что почуял что-то неладное и быстро ушел в дом. Вот тогда-то он сперва заглянул к охранникам и, сказав им, что слышал крики наверху, вместе с ними примчался в ванную, где они обнаружили в кровавой луже своего босса. Именно босса, а не хозяина, шефа. Тоже характерная деталь: для Деревянко Мирзоев — хозяин, для них — босс.
    Но ведь, если не изменяет память, первым на их крики, так утверждает секретарша, прибежал один Деревянко, а потом уже его молодцы. Кто же врет?
    Ну и что, какое это может иметь значение? Ну ошиблись, ну договорились, в конце концов, чтоб не путать следствие, поскольку все забыли, увидев труп! Какой здесь криминал?
    А это мы узнаем, если Грязнову удастся расколоть Нину...
    Очень рассчитывал сейчас Турецкий на Славин талант.
    А ведь удалось участковому отыскать, вычислить Спирина. Вот что получается, когда тебя в прямом смысле за шиворот возьмут. Живо, через свою алкашную агентуру, высмотрел Спирю-Поэта во дворе магазина «Продукты» все на той же Пятницкой, где возле подсобки были свалены сломанные деревянные ящики, и из этого хлама Спиря-Поэт сооружал костер, имея в перспективе, в качестве гонорара, стакан портвешку.
    Пал Палыч, участковый, не обладал душой поэтической и тонкой, он никогда не тратил бесценного, один лишь раз отпущенного провидением времени на бессмысленное созерцание стремительно бегущего к своей смерти пламени костра, которое...
    Он не стал слушать вдохновенного поэта, а взял его за шиворот — и уже не в переносном, а в прямом смысле, — чем лишил гонорара и глубоко обидел. Но участковому было сейчас не до обид. Его самого обидели, объявив, что он не знает даже того, что у него под самым носом происходит. Старик, который Бог весть сколько не встает с постели и не выходит на улицу, знает, а он — ни хрена не знает!
    Поэтому вся несправедливая обида, копившаяся в душе, пока Пал Палыч рыскал проходными дворами, разыскивая свою агентуру, немедленно вылилась на безвинную, если рассуждать о высоких материях, но абсолютно виновную уже самим фактом своего существования, неприглядную личность, у которой от всего возвышенного, подаренного природой, осталась одна уличная кликуха — Поэт. И даже не Спирин, а мерзкое Спиря.
    Волоча свою жертву на Голгофу, участковый уже явственно представлял ее прямой соучастницей преступления. О чем не преминул и сообщить вслух. Но жертва оказалась с норовом и заявила, что на все ментовские штучки плевала и пусть себе дураков еще поищут, поскольку алиби имеется. Это «алиби» едва не сразило участкового окончательно. Но, поразмыслив, он решил передать Поэта в руки тех, у кого он заговорит. Уже немолодой человек, вышедший из рядовых, не отягощенный грузом высокого образования, Пал Палыч отчетливо представлял свои возможности, недалекий уже пенсион по выслуге и «не делал волны выше сельсовета», как говаривал его братан-морячок, служивший на Тихоокеанском флоте.
    Турецкий, размышлявший над услышанным сегодня и сопоставлявший отдельные факты в несопоставимые фигуры, напоминающие абстрактные скульптуры из музея современного искусства в Филадельфии, не хотел в данный момент отрываться от своих мыслей и попросил капитана Нежного, который уже было начал томиться от безделья, провести допрос. А про себя сказал, что сядет рядом, и если потребуется, то вмешается. Тема же допроса — известна. Кто был, когда, зачем, дело пахнет керосином, лучше чистосердечное. Конечно, ни о каком соучастии тут речь идти не может, но мало ли...
    Они поднялись к комнату Спирина, предъявили ему постановление, предупредили об ответственности, словом, все как полагается, от чего у человека, даже непричастного ни к каким общественным нарушениям, все равно по телу должны бегать противные мурашки.
    Оказалось, Спирин и не собирался ничего скрывать. Точно, приходили к нему двое. Откуда их знает? Ну одного-то кто ж не знает, это ж Фиксатый — легенда местная, пяток ходок за хребтом. Турецкий аж подпрыгнул, откуда у интеллигентного поэта — в прошлом — такое знание специального фольклора. Но, вспомнив, в каком он вращается обществе, и уже не первый год, отбросил сомнения.
    Итак, приходили двое: Фиксатый и с ним молодой парень. Вот его Спирин не знал, вообще в первый раз видел. А Фиксатого кто ж не знает! Авторитет. Говорят так. Местные его слушаются.
    Впрочем, не так все было, вдруг заупрямился Поэт, возражая самому себе. Не они к нему пришли, а Фиксатый нашел его, Спирина, на плешке, ну возле метро, там площадка такая есть, где бутылочным пивом торгуют и мужики всегда хороводятся. Некоторые отдают бутылки за так, даром. А Фиксатый нашел его и захотел угостить пивком, но Спирин возразил, что с утра лучше бы портвешку. Тогда Фиксатый сыпанул ему в ладонь горсть монет — по десять рублей каждая! — и сказал, что он может залиться своим портвейном, но сперва дело.
    Он знал, где и как живет Спирин. И поэтому предложил гешефт. Так говорят в Одессе, пояснил Спирин, когда речь идет о серьезном деле. Короче? Можно и короче. Надо было на пару дней приютить проезжего парня. Как понял Спирин, паренек где-то проходил по прежним «делам» Фиксатого, а теперь освободился и ехал домой. Но вот задержался в первопрестольной. Словом, предоставить на два дня ночлег. И рот на замок. Никому до этого парня дела нет. А через пару дней, в воскресенье или, самое позднее, в понедельник — полный расчет. Ящика портвейна хватит? Ну а кто бы такому предложению не дал зеленую улицу, а? Я вас, вот вас, граждане соотечественники, спрашиваю? Спал парень вот на этой раскладушке. Никуда из дома не выходил, даже на кухню стеснялся лишний раз. Просил только чай ему заваривать, а так все у окна сидел да на небо синее глядел. Видать, соскучился по нему в тюрьме-то. Нет, вообще-то с уверенностью сказать нельзя, выходил из дому или нет. Спирин сам-то днями дома не бывает. Волка, известно, ноги кормят. А этих монеток Фиксатого разве надолго хватит?
    Какие вещи? Да никаких особо. Откуда ж в тюрьме вещи-то? Все что было, — на себе нес. Когда ходил, слегка прихрамывал, будто нога с трудом сгибалась.
    Тут Нежный переглянулся с Турецким: оба подумали об одном — автомат. Под одеждой и в штанину.
    А когда же он совсем ушел, этот парень? Так позавчера, в воскресенье то есть, как договорились. Ушел и ключ в прихожей на шкафу оставил. Сам Спирин своим ключом от комнаты не пользуется, ни к чему, и так легко открывается, да и не бывает в квартире чужих. Он уважает труды соседа и понимает его боязнь: придут, ограбят еще. Зачем лишний раз пугать хорошего человека? Ведь верно?
    Турецкий вышел в прихожую и, забравшись на табуретку, обнаружил на шкафу ключ. Кинул на него сверху свой чистый носовой платок и осторожно завернул в него ключ. Еще один вещдок к тем, что набрал Слава для экспертизы.
    Когда он вернулся в комнату, там уже шел разговор на тему: что ел и пил гость. «Ни граммуленьки, — утверждал Спирин. — Я не раз предлагал: облегчить память, забыться и заснуть, как утверждают истинные поэты... Но он — категорически. Не люблю, говорил, когда руки дрожат». У Спирина дрожали, это точно. Но Спирину не надо было стрелять. Вот в чем дело...
    Уяснив для себя окончательно, что поиск убийцы сдвинулся с мертвой точки. Турецкий и Нежный, теперь уже вместе, стали расспрашивать, как выглядел этот парень. На удивление, зрительная память у алкаша Спирина, пропившего все на свете, оказалась четкой, и он довольно легко набросал портрет своего гостя. И был он, по всему так выходило, родом из какой-нибудь волжской республики: Башкирии, Татарии, может, Чувашии. Характерный разрез глаз, потом, скулы и выговор мягкий, к женскому роду тянет, ну «моя папа»... непонятно? Самому Спире было все понятно. Одежда, куртка, сапожки-дутики, даже манера курить, зажимая сигарету без фильтра в кулаке, подсказывали последнее пристанище этого киллера — одна из колоний Поволжья.
    Ну что ж, значит, будем делать фоторобот и рассылать по всем адресам. Авось! — ну конечно, авось кто-нибудь и откликнется.
    Теперь второе: где находится Фиксатый? Ну вот уж на этот вопрос ни Спирин и никто другой не ответит. Легенда — она легендой потому и называется, что не имеет точной привязки к месту. То есть, с одной стороны, вроде бы и как бы, а с другой — некая абстракция. Как выглядел? А это как раз не вопрос. Однако неплохо мыслил Поэт для своего состояния, тем более если учесть момент утери им трудно заработанного с утра гонорара в виде стакана портвейна. Кстати, а как же с обещанной расплатой-то?
    Не явился Фиксатый, сильно подвел. Ни в воскресенье, ни в понедельник. Так, в общем, приличные люди не поступают. В смысле — одним авансом еще никто не жил. Да и что этот аванс? Копейки — одно слово.
    - А чего он мне про алиби свое талдычил, когда я его сюда вел? — решил, наконец, помочь следствию участковый.
    - Что за алиби? — поинтересовался Турецкий.
    - А это он мне дело какое-то пришить хочет, — отмахнулся Спирин. — Знаю я его, дай только волю, все свои грехи на кого угодно списать готов.
    - Ну ты, знай меру! — взвился уязвленный Пал Палыч.
    - А я рядом с вами свиней не пас! — вскричал Поэт и принял вызывающую позу. — И попрошу без амикошонства!
    Все, наповал уничтожил участкового! Одним выстрелом!
    Турецкий не смог сдержаться. Он хохотал так, что опешивший сперва было Нежный открыл рот и тоже прыснул, а потом тоже закатился от хохота.
    Отхохотавшись наконец, Турецкий, как мог, успокоил участкового, который искренне обиделся на такое проявление черствости и полного непонимания со стороны начальства, коим он и считал, в первую очередь, следователя по особо важным делам. А успокоив, предложил Спирину вспомнить для начала, где бывал Фиксатый, а участковому — заняться вплотную этим вопросом, но самому ни в коем случае не проявлять инициативу по его захвату, ибо тут может быть все, вплоть до вооруженного сопротивления.
    Кроме того, уже сегодня Спирину предстояло прокатиться в научно-технический отдел московской милиции, чтобы помочь в создании фоторобота проживавшего у него преступника. Сказано это было так жестко, что у хозяина комнаты не могло даже возникнуть никаких нужных ему «алиби».
    Выходя, Турецкий попросил Нежного на всякий случай оставить в комнате оперативника. Вдруг явится Фиксатый — у них же свои понятия о чести и данном слове. Но это действительно на всякий случай, поскольку никогда больше он сюда не явится: теперь уже всей округе известно, что взял участковый Спирина за шиворот и увел, намекая на уголовное преступление. И если Фиксатый имеет к этому делу отношение, он немедленно забудет адрес Спири-Поэта. И сам сменит крышу.
    Грязнов все еще беседовал с Ниной. Они уединились в кабинете Мирзоева. И когда Турецкий, зайдя в дом, слегка приоткрыл дверь кабинета, то увидел сидящую к нему спиной секретаршу, а напротив нее — задумчивого Славу. Услышав легкий скрип двери, Грязнов тут же сдвинул брови и чуть качнул головой, как бы показывая, что просит не мешать.
    Чтобы действительно не мешать, Турецкий сделал несколько необходимых служебных звонков, в том числе в горпрокуратуру, старому прокурору-криминалисту Семену Семеновичу Моисееву, которого, по старой дружбе, просил помочь мильтонам составить фоторобот. Семен, надо сказать, был асом своего дела. Затем на грязновской машине отправил к нему Нежного вместе со Спириным, чтобы все дружно заявились в НТО.
    Пришлось также объясниться и с Александрой Ивановной по поводу задержки ее лучшего кадра — Вячеслава Ивановича Грязнова, объясняя это тем, что только ему одному по силам расколоть невероятно трудный орешек.
    Романова поначалу побушевала, но скоро успокоилась, и Саша понял, что она и сама все давно поняла и быстро нашла Славе замену. Материалы же, о которых шла речь, представляли несомненный интерес. Оставалось только определить, кто же эта новая жертва.
    Тем временем и Грязнов закончил свой допрос. Вышел из кабинета и так встряхнул головой, будто сбросил навалившийся на него тысячелетний груз.
    - Ну, скажу тебе, — глубоко вздохнул он и помахал пустой папкой, словно веером, — ни в каком сне такое не приснится...
    - Ты чем там занимался? — почти с насмешкой спросил Турецкий.
    - A-а... Ты про это? — Он сунул папку под мышку. — Нет, я начал было, а потом плюнул. Речь шла об интимном в протоколе. Договорились, что, если нам будет нужно, она потом все повторит вкратце, в протокол. Но, — Слава поморщился, — думаю, это скорее для истории, а не для нас с тобой... А у тебя как?
    Турецкий конспективно пересказал результаты допроса Спирина, чем немало повеселил Грязнова, хотя улыбка его была какая-то вымученная, словно он никак не мог отделаться от впечатления, оставленного рассказом Нины Галактионовны.
    - А как он выглядит, этот бандер? — Слава произнес это новое слово, конечно, от «бандерши» и решил, что так оно и надо.
    Бандер? Неплохо, — оценил его словотворчество Саша и продолжил: —Ты в школе учился? Помнишь времена, когда в тетрадках еще промокашки были? Не помнишь, конечно. В наши времена уже шариковыми ручками писали. А зря, почерк людям не привили. Ну так вот, если ту промокашку, долго бывшую в употреблении, пожевать, а потом попробовать вылепить из нее подобие человеческого лица — вот и будет его портрет. Лицо вытянутое, вместо волос на лысине одна перхоть, но глаза молодые и нахальные. Обожает становиться в позу. В меру начитан. В общем, типичный бич, как говорят северяне — бывший интеллигентный человек. По-своему даже уморительный. Я понимаю теперь, как можно жить, ничего не делая. Он это умеет, и с него вполне достаточно.
    - А чего он так легко раскололся?
    - Я думаю, по той причине, что Фиксатый его подвел. Не подвел бы, и он бы промолчал. А так — квиты.
    -Но ведь этот треп может ему жизни стоить.
    -Может. А может, и нет. Если Нежный не сглупит, на что лично я никак не рассчитываю, все обойдется. А мы к поэту пока потихоньку нашего топтуна приставим, пусть походит маленько... Ну как, уединимся и ты расскажешь или поедем на новенького поглядим?
    - Давай совместим. Эй, а где моя машина? — возмутился Грязнов.
    - В пути к Семену  - услал. Он должен проследить, чтобы криминалисты смастерили приличный фоторобот. Поедем на моей.

8

    Давай в морг, Алексей Савельевич, — сказал Турецкий, садясь следом за Грязновым на заднее сиденье служебной «Волги». — Извини, что ждать пришлось.
    - Наше дело такое, Александр Борисович, — вяло отозвался водитель. — Вот без обеда нынче...
    - Ну спасибо, напомнил! А я и забыл совсем. Ты как, Вячеслав Иванович?
    - В каком смысле?
    - Ну перекусить где-нибудь.
    - Так ведь где-нибудь — дорого обойдется. А у нас дома уже все наверняка съели.
    Ладно, пока деньги есть, надо жить широко.
    Савельич, выезжай на Пятницкую, там есть слева шашлычная. Я угощаю.
    Пока ждали заказ. Грязнов стал рассказывать о своей беседе с секретаршей, и большое, вполне приличное, чистенькое заведение сузилось буквально до размеров их стола.
    - Представим себе вот такую историю, — так начал свой рассказ Слава. — Жила-была на свете пара молодых людей. Оба журналисты и работали в Тюменской областной газете. Любили друг друга, зарабатывали не густо, но хватало, чтоб снимать приличную комнату. Ожидали обещанную государственную жилплощадь. Словом, жили как большинство неустроенных молодых романтиков, готовых ехать за правдой и туманом аж на самый край света.
    А еще жил в этом городе дядя, которого все почему-то боялись. Не был он ни партийным руководителем, ни гебистом, ни милиционером на крайний случай, а был всего лишь управляющим одной строительной фирмы и весом в городе пользовался большим. Что он строил, кому — этого никто не ведал. Зато все знали, если Наиль чего сказал, в лепешку разбейся, а сделай. Иначе могут разве что по очень большой случайности обнаружить по весне твои кости, да и то обглоданные волками, где-нибудь в глубине тюменской тайги.
    И вот против этого человека однажды выступил журналист в местной газете. С наивным таким вопросом: кто хозяин в городе? На следующее утро этого бедолагу обнаружили почти совсем замерзшего, избитого до полусмерти, со множественными переломами. Парня еле спасли, но он долго пролежал в местной больнице. Лежал он и напрасно ждал, когда навестит его, наконец, любимая женушка. А ее все не было.
    Ее и не могло быть, потому что в ту же ночь некие молодцы вытащили ее, сонную, из постели и в чем была привезли к своему хозяину. Вот так они, наконец, и познакомились.
    - Ясно, о ком речь? — спросил Слава.
    - Продолжай, — эхом откликнулся Турецкий.
    Хозяин показал ей целую кипу фотографий, на которых она с ужасом узнала своего окровавленного мужа, после чего предложил ей извинить его молодцов за то, что они перестарались, но парень останется жив, уже сообщили куда следует, где его можно найти. Ее же он пригласил в свою спальню, чтобы закрепить, так сказать, их дружеское примирение. Она, естественно, послала его, а он послал за своими молодцами, которые тут же растянули ее крестом на полу, хозяин сделал свое дело и ушел, оставив ее для «баловства» с молодцами.
    Практически он ее уничтожил. Как человека, как личность. А женщина выжила и стала его постоянной игрушкой. Точнее, как она сама выразилась, персональной плевательницей. Парень выздоровел, вышел из больницы и, не найдя своей жены, уехал куда-то. Следы его потерялись. Хозяин же вскоре переехал в Омск, где возглавил акционерную компанию.
    Ни убежать от него, ни уйти из жизни она не могла: на первое не хватало сил, на второе — воли. А он продолжал держать ее под рукой для удовлетворения постоянно возникающей нужды. Любые ее протесты по любому поводу немедленно гасились напоминанием, что он может сию секунду кликнуть своих молодцов и поглядеть на их «баловство». Она действительно до обморока боялась и ненавидела его, но что может поделать эта пигалица с племенным быком? Только терпеть.
    Он был женат, жена родила ему двоих детей, которых, по мнению окружающих, он не любил. Просто терпел. Как и свою жену. Которой, кстати, нередко доставалось от его крепких кулаков. Внешне же он свято, если подходит такое слово к данному клиническому случаю, чтил традиции и обычаи семейной жизни, выводил напоказ свою по-прежнему эффектную жену и лишенную всякого внешнего обаяния секретаршу — такова была ее роль в этом чудовищном спектакле, разыгранном на крови. Она отвечала на звонки, соединяла его с теми, с кем он хотел говорить, и открыто врала, что его нет на месте, если он брезгливо отмахивался ладонью, и при этом должна была в любую минуту выполнить основную свою работу, то есть лечь туда, куда он укажет пальцем, — на стол, под стол, на пол, на подоконник. И она ложилась. Беременеть ей, кстати, тоже запрещалось. Вот такие пироги.
    Шло время. Он возглавил так называемую многопрофильную фирму, переехал в Новосибирск и, наконец, в Москву, где построил уже собственный дом и стал устраивать в нем барские приемы.
    Виноват, — поправился Грязнов, — не барские и даже не купеческие, а новые, современные. Со стриптизом и прочими увеселениями для узкого круга лиц и обширной «многопрофильной» программой для всех остальных. Там же решались и глобальные вопросы раздела влияния, финансирования и дележа прибыли.
    Однажды «уговорил» собственную жену показать им стриптиз. Та не могла отказать в просьбе. И ранее не особо баловавший жену своим вниманием, с этих пор он вообще перестал проявлять к ней какой-либо интерес. Превратил в служанку: прими, подай и выйди вон.
    Может быть, именно по этой самой причине, как предполагала наша героиня, между супругой хозяина и Олегом Деревянко могли возникнуть нити взаимопонимания. Вряд ли нечто большее. У хозяина было много ушей, и это все в доме знали.
    Если убийство и было заказано, то вряд ли кем-то из домашних. Слишком велик был их страх. Кто - то из телохранителей? Тоже сомнительно: хозяин не был скупым по части собственной безопасности. Платил большие деньги и требовал беспрекословного подчинения. Охрану, к слову, никогда не унижал. Цезарь ценил своих центурионов.
    И последнее, — подвел итог Слава и подмигнул посмурневшему Турецкому. — Потерпи еще немного. Итак, был проверочный звонок. После чего Нина кинулась к Карине и обе — наверх...
    - Я все понял, — перебил его Саша, — все понял. Продолжай!
    А понял он наконец, что крик Карины, который он услышал из чердачного окна и еще удивился глубине и силе ее чувства, был криком неистового торжества. Ибо и глубочайшее горе и невыразимая радость, сопровождающая человека от рождения до гробовой доски, всегда находятся рядом...
    - А затем Нина кинулась к Олегу. И он, позвав охрану, вместе с ними появился в ванной. Условились же говорить просто, чтоб не путать следствие... Она сказала еще, что, когда появилась на пороге дома и увидела во дворе Олега, ни слова не сказала, но он будто бы сразу все сам понял. Вот и делай выводы.
    Алексей Савельевич, с аппетитом уминавший шашлык, на миг поднял от тарелки нос и спросил заинтересованно:
    - Это чего вы рассказываете? Кино, что ль, новое?
    - Да, примерно, — хмыкнул Слава и принялся за свой шампур. — Многосерийный фильм. Из не нашей жизни.
    - Да уж где нам! — убежденно кивнул Савельич.
    Плохо дело, — как бы между прочим, сказал Турецкий.
    —   Хуже не придумаешь. Теперь одна надежда — на твоего Поэта.
    —   Или на Молчанова... Где я уже слышал эту фамилию?
    —   Ну, если мне не изменяет память, — сказал Грязнов, облизываясь,— она мелькнула в протоколе допроса свидетеля Дергунова. По-моему, они вместе собирались приехать на прием, но Молчанов его подвел. Не явился.
    —   Значит, мне срочно нужен этот Дергунов. Кто он?
    Слушай, дай доесть спокойно! — возмутился Слава. — В кои-то веки, понимаешь, холява выпала, а ты аппетит портишь! 

9

    В морге они задержались недолго. Судмедэксперт уже закончил свою привычную работу и собирался домой. Это был полный, совершенно лысый человек в затемненных очках. Он недовольно взглянул на вошедших и, брезгливо выпятив нижнюю губу, терпеливо выслушал объяснения Турецкого по поводу несвоевременного приезда на вскрытие.
    Так же молча скинул пиджак и напялил на себя далеко не первой свежести халат. Потом оглядел «сыщиков», как он для себя их сразу определил, и махнул рукой, приглашая следовать за собой.
    Турецкий физически не переносил морг, и особенно его запах. Еще с первых шагов по службе. Грязнов же относился к этому «предпоследнему приюту» скорее равнодушно или, точнее, без всякого пиетета. Ну как к свалке, где нужно найти необходимую вещь, а кругом грязь и смрад, неприятно конечно, но что поделаешь — служба.
    Лысый по привычке, видимо, достал из кармана халата шапочку, напялил ее на голову и вскоре предъявил им покойника.
    Мужик как мужик. Средних лет. Лицо круглое, немного даже женское. То есть оно казалось бы таким, если бы не было грубо вылеплено. Общий вид тот еще, два дня в шкафу пролежал...
    —   А вышивка-то серьезная, — почему-то шепнул Слава, обернувшись к Турецкому.
    —   Что? — не сразу понял тот, но потом сообразил. Слава имел в виду татуировку.
    На груди, с левой стороны, была выколота красивая пятиглавая церковь, справа от нее надпись: БОГ, слева — МИР. Серьезные заявления. И наконец, на бицепсе, у самого сгиба локтя, — изящная такая розочка, насквозь пробитая кинжалом.
    —   Над чем задумались, молодые люди? — неожиданно будто каркнул эксперт.
    Они даже вздрогнули. Но достоинства не уронили.
    —   Да вот, — кивнул Грязнов небрежно, — над биографией мальчика. Солидный багаж.
    Да-да, я тоже обратил внимание. Изящная вышивка. Пять судимостей, мокрое дело, «Буду Опять Грабить» и «Меня Исправит Расстрел». Впечатляющий иконостас. К этому требуется добавить следующее. — Эксперт ловко перевернул труп на живот и ткнул пальцем под лопатку. — Вот здесь торчал вот такой финорез, — он раздвинул указательные пальцы сантиметров на двадцать. — Удар, если будет угодно, нанесен профессионально и с большой силой. Прямо в сердце. Он, вероятно, и не пикнул... И последняя деталь, — эксперт опять перекинул труп на спину и пальцем отодвинул верхнюю губу, обнажив золотую коронку, — эта штука на их жаргоне называется «фикса». Отсюда и делайте вывод. Таких обычно называют фиксатыми, фиксой и прочее в том же духе. Что еще? Ах да, оружие, которым нанесен удар, вызвавший смерть, вручу вам там, у себя. Если желаете, то можете остаться на вскрытие, я включу вас в акт. Тогда вы свободны, сыщики! — снова будто каркнул он.
    —   Ну что скажешь? — спросил Слава, когда они вышли в коридор.
    —   Скажу, что наш Поэт довольно точно описал этого человека. Именно он и привел к нему киллера. И звали его в районе Ордынки, Полянки и Пятницкой — Фиксатым. Тут эксперт как в воду глядел. Ну так что ж мы имеем на сегодняшний день?
    —   А имеем мы уже третье дело, которое, как я понимаю, Костя прикажет тебе объединить с двумя первыми. Похоже на снежный ком, несущийся на нас с высокой горы, а?
    —   М-да, и тут не отбежишь, не отскочишь в сторону. Поэтому ты давай дуй в «Россию», а я — к себе, и будь поближе к телефону.
    Меркулов сделал именно то, что и предполагал Грязнов. А когда Турецкий не то что попросил, куда там, и заикнуться-то не успел, только рот открыл, — Костя голосом, не терпящим возражения, заявил категорически, что всего три таких дела, где все предельно ясно даже непосвященному, никакой дополнительной помощи не требуют. И нечего некоторым рассчитывать на помощь Залесского. Игорь сидел рядом и тихо радовался, поскольку и своих нераскрытых было по уши.
    —   Вот и вези им подарки всякие, ублажай... — пробурчал Саша, строя страшные гримасы. — Ты им, а они — тебя. Да чтоб я еще когда-нибудь да из Америки...
    Про Америку забудь! — противным голосом приказал Костя. — Не было ее, никогда не было. Игорь Палыч может быть свободен, Александра Борисыча попрошу остаться. Все, диспут окончен.
    Когда дверь за Игорем закрылась, Меркулов поднял голову от стола и сказал:
    —   Саня, я тут посмотрел кое-что... Может быть, тебе пригодится.
    Он протянул через стол маленький листок бумаги, на котором было написано «Горелов Иннокентий Ильич» и номер телефона.
    —   Чтоб не задавал лишних вопросов, скажу следующее. Генерал-майор милиции в отставке, телефон дачный, в Москве практически не бывает. По моим сведениям, имеет картотеку на всех воров в законе. Их связи и прочее. Немало есть народу, кто хотел бы хоть краешком глаза заглянуть туда. Поэтому собери только самые необходимые вопросы и, когда они будут готовы, позвони от моего имени и представься. Он о тебе уже знает. И не рассусоливай.
    Костя поморщился и, словно через силу, отшвырнул в сторону шариковую ручку, которую до этого вертел в пальцах.
    —   Тебе нехорошо? — не на шутку встревожился Саша.
    —   А! Кому сейчас хорошо? Только полному идиоту, ему, впрочем, всегда хорошо... Но это не я придумал... Телевизор сегодня посмотри в десять часов, по московской... — Он обреченно покачал головой. — Демократия, твою мать! Я им говорю, я должен сперва увидеть сам — одобрить или запретить, а они — а это, извините, практически живой эфир! Ну куда их после этого надо послать?
    Костя, — рассмеялся Турецкий, — вот в чем, оказывается, дело! А я-то уж испугался, решил: опять у тебя что-нибудь сердечное! Плюнь! Это от слова плюрализм, то есть плюют буквально все. А я тебя уже слышал, ну во время записи, все в норме, можешь мне поверить! И даже если бы я был членом партии, чего, к счастью, не случилось, Бог миловал, а некто Меркулов, который взял к себе на работу беспартийного стажера, так вот, даже в этом случае я бы на твои слова не обиделся. Все сказано верно и от души. И главное, своевременно. А мы уже давно ждем не дождемся, когда тебе, наконец, удастся закрыть это дело и послать его к черту. Все равно правды не видать. Хочешь, запою? Во весь голос? Нет правды на земле-е-е, но правды не-ет и вы-ы-ше!
    В кабинет заглянула Клава с явным желанием перекреститься.
    Турецкий захохотал и махнул ей рукой.
    —  Костя, —сказал он, неожиданно становясь серьезным, — я думаю, да вот и Грязнов тоже поддерживает, встретиться с двумя скандалистами. С теми, кто особо рьяно, чуть ли не угрожая ребятам, отказывался отвечать на их вопросы по поводу этого Мирзоева. Мне кажется, именно эти двое, или хотя бы один из них может пролить свет на дело Молчанова. Но ведь публика эта подлая. Хоть и высокопоставленная. А может, пользуясь твоим влиянием на генерального, сюда их пригласить? Чтоб спесь маленько сбить? И еще вопросец такой сакраментальный для начала заготовить: а что вы делали, господа хорошие, в августе прошлого года, а? Честное слово, Костя, я все больше убеждаюсь, что мы порой и сами не догадываемся, как бываем недалеки от истины. Ну что ты молчишь?
    —  Думаю.
    —  A-а, тогда, конечно, другое дело... Эй! Тихо! И — бабах, бабах в воздух! Чапай думать будет!..
    Тебя вот на юмор тянет, а я думаю о том, как бы вы с Грязновым завтра кровавыми слезьми не умылись. Из-за секретарши этой.
    —   С чего это? — удивился Саша.
    —   Сейчас поймешь... Сколько у нас времени-то? Не кончился еще у порядочных людей рабочий день. — Меркулов снял трубку аппарата правительственной связи, в просторечии именуемого «вертушкой», и набрал короткий номер. — Шурочка, добрый вечер. Ты одна? Ты можешь немедленно отрядить своего рыжего обратно, в Климентовский?.. Объясню... А- а, он уже успел рассказать тебе? Ну? Вот именно! — вдруг с жаром воскликнул Костя. — Именно! Причем немедленно, спасибо, дорогая ты моя. А я сейчас своему оболтусу постановление выдам. Ну конечно, разве можно допускать такие промахи!.. Нет, я думаю, если могло бы произойти, то поздно вечером или под утро. А сейчас там в доме очень много постороннего народа. Не осмелятся. Да-да, еще раз спасибо.
    Меркулов положил трубку и испытующе взглянул на Турецкого. Саша сидел, не зная, куда девать глаза.
    —   Вот так-то, сыщики... — Он нажал на клавишу внутреннего переговорного устройства. — Клавдия Сергеевна, пожалуйста, заготовьте срочно постановление на обыск у Мирзоева. Все как положено, я его сейчас у генерального подпишу. — Отключившись, он спросил: — Комментарии нужны?
    —   Ты абсолютно прав, Костя, — Турецкий чувствовал себя полным дураком, — мы оба с ним оболтусы. Совершенно элементарная пенка, эмоциям поддались, она сказала, что в любой момент под протокол даст показания официально, напишет их собственноручно, если надо. Какой, к черту, протокол, когда они ей до утра не дадут дожить! Там же везде уши, сама говорила... А компромату на всех этих Дергуновых и иже с ними, видать, до и больше.
    Слава тебе Господи, понял наконец, — шумно выдохнул Меркулов. — Раз там, по ее словам, были программы, так сказать, для узкого круга лиц, можешь себе представить, что они вытворяли! И наверняка записывали, любовались собой со стороны, иногда даже очень впечатляет...
    Саша не удержался и хмыкнул:
    —  Ты-то почем знаешь?
    —  Рассказывают... некоторые. В книжках читал. А коли это так, надо, в первую голову, проверить все видеокассеты — в них и может быть главный компромат. Доказательства! Мне можете не показывать, сами получайте удовольствие, жеребцы, мать вашу... Пока ничего не зафиксировано, девочка не свидетель! Они ее вздернут и скажут — сама, позора не выдержала! Что ответишь? А когда есть протокол, пальцем не тронут, ибо сперва узнать постараются, что она сказала и кого назвала.
    —  Костя, да понял я все...
    —  Плохо понял! А чтоб было хорошо, я и повторяю: никаких эмоций! Вы не барышни! Вы представители закона. Так рыжему своему приятелю и доложи. Очень я в вас разочарован... Сиди, скоро вернусь.
    Пользуясь передышкой, Турецкий набрал номер Грязнова, но секретарь отдела сообщила, что подполковник на выезде.
    —  Ах, Александр Борисович? Он только что звонил из «России», запишите его телефон.
    Почему же получился такой просчет? — задал себе вопрос Турецкий. И сам же, почти не задумываясь, ответил: да потому, что слишком уж мирной показалась обстановка в доме. А после Нининого рассказа все промахи в прежних свидетельских показаниях легко объяснились. И слишком легко и просто обнаружились концы этого киллера. И Спирин разрядил мрачную обстановку. Вот весь этот комплекс и сработал против логики. А ведь была мысль...
    А Костя оказался, как всегда, прав. С допросами Дергунова и компании сегодня совсем не надо торопиться. После тотального обыска в доме Мирзоева, о котором они, разумеется, узнают уже сегодня, они сами прибегут, сами просить будут, чтобы их допросили, всеми силами выяснять начнут: а что там нашли да не было ли чего-то такого...
    Но почему он все время связывает Мирзоева с этим Дергуновым? Только потому, что тот упомянул вскользь фамилию Молчанова? Или потому, что тоже крупный нефтяной босс — первый заместитель генерального директора Газпрома, мощнейшей организации, на которой, как утверждают специалисты, экономика половины страны держится? А может, даже третье? Как заявил Господь Бог одному неудачнику, в который раз разрушая построенный им дом. «Ну не нрависся ты мне, понял? Не нра-вис-ся!» Возможно, но это не аргумент. К делу не подошьешь.
    Вошел Меркулов и протянул подписанное им постановление на обыск в доме Мирзоева.
    —   Понял? — спросил Костя. — Тогда действуй. Скрупулезно соблюдая букву закона. Каждый твой промах, хоть ты достаточно опытный следователь, будет рассматриваться через во-от такое увеличительное стекло, а уж комментироваться — можешь себе представить. Словом, доставь мне удовольствие, не делай больше таких ошибок.
    Турецкий пошел к двери, понурив голову из принципиальных соображений, чего, естественно, не мог не оценить Костя. И уже когда Саша взялся за дверную ручку, сказал вдогонку:
    Впрочем, что с тебя взять? Первый же день.
    И после такого, — он ткнул указательным пальцем в потолок, — перерыва! Все, привет горячий.  

10

    Олег Деревянко не смог скрыть крайнего своего удивления и растерянности, когда неожиданно в дом, заполненный приезжими родственниками Мирзоева, возвратился Грязнов с целой бригадой муровцев и, оставив их пока в машине, предложил начальнику охраны немедленно доставить к нему для повторного допроса секретаршу покойного Мирзоева.
    Деревянко помялся, сказал, что посмотрит, где она, не ушла ли куда. Но, встретив холодный и решительный взгляд подполковника милиции, пригласил в дом. Увидев Нину, Слава облегченно выдохнул.
    —    Говорят, у вас тут всюду уши? — небрежно бросил Грязнов, строго глядя на Деревянко. —Так вот, чтоб не терять времени на дискуссии, прошу указать, в каком помещении их нет. В противном случае, сами понимаете...
    —    Кто вам сказал... — пробурчал под нос начальник охраны. — Впрочем, можете устроиться в моем кабинете, — он криво усмехнулся, — уж себя- то самого мне, полагаю, незачем прослушивать.
    ...Кабинет Олега Деревянко был небольшим, но уютным. Письменный стол с гладкой полированной столешницей без следа каких-либо бумаг, три телефонных аппарата на тумбочке сбоку, несколько стульев и диван. На стенах — ни картин, ни прочих висюлек, маскирующих обычно всякую шпионскую аппаратуру.
    Грязнов попросил Нину сесть к столу, предупредил Деревянко, что он может очень скоро понадобиться, и попросил далеко не отлучаться. После чего приступил к делу.
    Нина, разумеется, тоже была растеряна. И Грязнов понимал ее: снова повторить рассказ, причем теперь уже внесенный в официальный протокол, — такое трудно выдержать даже человеку закаленному, с железными нервами. Поэтому, видя, что она занервничала. Слава постарался объяснить причину своего повторного визита.
    —  Этот протокол, Нина, — он показал ей стопку чистых еще листов бумаги, — ваша безопасность. Хочу вам сказать по секрету, — негромко продолжил он, — что до нашей сегодняшней доверительной беседы вы были обычным свидетелем, как все остальные в этом доме. В ваших показаниях не было ничего такого, что могло бы кого-нибудь поставить в неловкое положение или скомпрометировать. Теперь же, — он дважды сдержанно кашлянул в кулак, — одним словом, посоветовавшись с начальством, мы решили оформить нашу беседу официально. А продолжение наших действий вы, надеюсь, скоро увидите. И вот тогда ваши официальные показания смогут многое изменить и прояснить в этом запутанном деле. Засим я должен предупредить вас об ответственности за дачу ложных показаний, а также за отказ от показаний, попрошу расписаться вот здесь, и давайте начнем по порядку...
    Едва войдя в дом, Турецкий понял, что опоздал со своим обыском, столько появилось лишнего народу. Грязновская группа курила возле машины, организовать понятых — дело минутное, но что делать со всей этой разномастной публикой?
    Впрочем, был еще и такой вариант: либо пан, либо пропал. Одобрит его или нет Меркулов, предполагать поздно. Со Славой посоветоваться? Жаль отвлекать. А собственно, что произойдет? Все деловые бумаги, как и положено, за смертью хозяина опечатаны. После похорон, которые, судя по всему, состоятся уже завтра, соберется совет директоров, прилетит, если уже не прилетел, из Новосибирска его первый заместитель, а затем, соблюдая все юридические нормы, пусть себе решают, как им жить дальше. Конечно, неплохо бы сюда парочку толковых следователей, смыслящих в хозяйственных делах. Но с этой стороны к фирме претензий вроде ни у кого нет, что подтвердят немедленно на самом верху. Словом, не мешайте работать, лучше отыщите убийцу.
    Поэтому искать надо, в первую очередь, то, что я хочу найти. А что хочу?
    В принципе это, конечно, не вопрос. Чего, к примеру, могут бояться те, кого так целенаправленно и равнодушно унижал Мирзоев? Каких документов? Каких письменных доказательств? Если гости просто занимались сексом в этих многочисленных и хорошо приспособленных для такого рода занятий будуарах, как они называют закутки с многочисленными барами и диванчиками, и получали от этого одно удовольствие, — какие могут быть к людям претензии? Нынче ведь что не запрещено, то разрешено. А тут, вероятно, несовершеннолетними и не пахло. Значит, извини, начальник, отойди и не мешай любовью заниматься. Общественное порицание? А кого оно страшит? Да и немало сил найдется шибко любопытному рот заткнуть.
    А если они все это на видик снимали, тут уже серьезной порнухой пахнет. Шантажом. Тут можно и статью соответствующую подобрать. Вопрос только: было или нет.
    И вот тут, как говорится, риск — благородное дело. Или все пойдет прахом. Здесь сейчас только Грязнов может сказать свое веское слово.
    Турецкий приоткрыл дверь в кабинетик, где сидел с Ниной Грязнов, и поманил его пальцем. Тот извинился, встал и подошел к Саше.
    —   Ну что у тебя?
    Турецкий коротко, без всяких подробностей, изложил свой план, который мог бы состояться лишь в том случае, если Нина еще раз подтвердила свои прежние показания. Уже официально.
    Грязнов, поразмыслив, зажмурился и кивнул.
    —   Значит, даешь добро?
    —   Даю. Только не верь особо этому Олегу. По-моему, он с двойным дном.
    —   Само собой. Ну заканчивай... В таком мире живем...
    И непонятно было Грязнову, про кого сказал Саша — про себя, про Грязнова или про этого Деревянко: жить в дерьме и не запачкаться — так не бывает.
    —   Олег, — сказал Турецкий, усаживаясь в кресло напротив начальника охраны, который пока, во всяком случае внешне, не проявлял беспокойства. И если Саша понимал ситуацию правильно, то именно так он и должен был себя вести. Но на всякий случай надо проверить. — У меня имеется к вам деловое предложение. Вот это, — он вынул из кармана сложенный лист бумаги, расправил его и протянул Деревянко, — постановление на проведение в доме обыска. Причина? Вновь открывшиеся важные для следствия обстоятельства. Пока не делайте для себя скороспелых выводов. Далее. Там у меня, вы видели, толковая муровская бригада, лучше не бывает, они в этом доме весь паркет подымут, а чего- нибудь да найдут. Хотите знать что? И я хочу. Вот давайте вместе и подумаем.
    Турецкий решил сделать небольшую передышку.
    —   Простите, у вас здесь как, курят?
    Да-да, пожалуйста, — даже будто бы обрадовался Олег. — Сейчас я принесу пепельницу.
    Он поставил на круглый столик сбоку кресла большую хрустальную пепельницу и достал из кармана пачку «Винстон»...
    —   Благодарю, я свои. Так о чем мы?— Он наклонился к Олегу и прикурил от огонька его зажигалки.
    —   Вы о бригаде своей... — подсказал Олег.
    —   Да-да, благодарю. Итак, бригада, — Турецкий задумчиво пустил струю дыма в потолок. — Я вам уже говорил, что они асы? Да-да. Так вот, хочу повторить: давайте вместе подумаем, что они могут найти в этом доме. Причем все это, как вы понимаете, невольно будет связано с громадным количеством неудобств. Для всех присутствующих буквально. А? Не так?
    —   Насколько я понимаю, вы, Александр Борисович, делаете мне некое предложение и ждете моего ответа. Так?
    —   Почти.
    —   А что, есть варианты?
    —   Для кого?
    —   Ну для меня, предположим...
    Олег Васильевич, мы же с вами взрослые люди. В доме произошло убийство. Как постепенно открывается, в этом деле оказалось немало заинтересованных людей. Подозревать всех — глупо, хотя в мировой практике и такая, извините, «групповуха» тоже случалась. Мне нужен убийца, и я его все равно найду. И тем быстрее, чем раньше вникну, как говорил Станиславский, в предлагаемые обстоятельства. Вы лично, Олег Васильевич, смею надеяться, знаете достаточно много о своем бывшем хозяине. Что будет подтверждено соответствующими доказательствами. Так что это не предложение, а скорее ваша собственная, я бы сказал, вынужденная мера защиты. Подумайте, я подожду, но времени у нас с вами немного. Сейчас там Вячеслав Иванович заканчивает, как я понял, допрос Нины Галактионовны, ну и следующим шагом будет... ой, простите, пепел на пол упал. Нехорошо! — И Турецкий решительно ткнул окурком в пепельницу.
    —  Я понял вас, — живо согласился Деревянко. — Тогда, может быть, стоит сразу перейти к делу? Идемте в его рабочий кабинет, и там я вам кое-что любопытное покажу. Как вы говорите, — он хмыкнул, — под протокол.
    В кабинете Олег открыл нижнюю часть большого книжного стеллажа, и Турецкий увидел вделанный в стену сейф.
    —   Значит, то, что я вам должен сказать, — предупредил Деревянко, — вы оформляете как добровольную выдачу доказательств, не так ли?
    —   Именно так, — подтвердил Саша.
    —   Свидетельствую. В этом доме, — он подчеркнул слово «этом», — нет следующих вещей. Перечисляю: оружия, которое не было бы официально зарегистрировано, наркотиков — в больших дозах, потому что, если у кого-то из тех приезжих вдруг, может, что-то и обнаружится для личного, так сказать, употребления, я не отвечаю, ибо они мне не подотчетны. Чего здесь еще нет? Ах да, пыточных камер и подвалов с замурованными мертвецами. Дом строился на моих глазах, и секретов особых хозяин не закладывал. Это я говорю вам ответственно. Впрочем, можете проверить, готов проводить куда укажете.
    Олег Васильевич, — едва заметно усмехнулся Турецкий, — не надо страху нагонять. Мы же не дети с вами. Зачем иметь пыточные, как вы говорите, камеры, когда можно все совершать в открытую, а? Не думали? Или в Москве это уже не практиковалось?
    «Вот так тебе! Что, прикусил язык-то? — Саша увидел, как сразу сник начальник охраны. — А не задирайся...»
    —   Так что, вы спрашиваете, такое драгоценное лежит в данном сейфе?
    Деревянко вынул из кармана — из своего! — тут же отметил Турецкий, — связку ключей, выбрал нужный и открыл сейф.
    Внутри, подобно книгам на полке, стояли впритык друг к другу коробки с видеокассетами. Их было много. Отпуска не хватит все пересмотреть.
    —   Ну что ж, тогда и начнем, помолясь, — вздохнул Турецкий, безнадежно махнул рукой и обернулся к своим коллегам, которые уже расположились, как им было положено, в кабинете, и к понятым, приглашенным для той же цели из соседнего дома.
    Полчаса спустя, закончив с формальностями, Грязнов, Турецкий и Деревянко, захватив с собой увесистый кофр с кассетами, перешли в одну из комнат, где был оборудован как бы небольшой, но весьма своеобразный просмотровый зал. В одном торце комнаты — огромный японский телевизионный экран, а напротив, в середине и вдоль стен, широкие диваны, разделенные небольшими «персональными» барами. Словом, все для возлежания и приема наслаждений. У Саши как-то тоскливо засосало под ложечкой. Грязнов, догадываясь, что предстоит, крепился.
    Они сели в кресла, чтобы не расслабляться и видеть друг друга, врубили полный свет, никаких полумраков и прочего, и Турецкий сказал Деревянко:
    Насколько я понимаю, вам известно, что записано на кассетах. Поэтому не будем пока вдаваться в подробности, а прокручиваем на скоростях и по моему сигналу останавливаемся, а вы называете действующих лиц. Например, Олег Васильевич, Вячеслав Иванович, нет возражений? Поехали...
    Турецкий нагляделся за свою жизнь всякого. В том числе и порнофильмов, которые нередко попадали в качестве вещественных доказательств по всякого рода делам. Ну фильм, каким бы он ни был, все-таки нес в себе элемент занимательности, игры. Какой-никакой сюжетец там присутствовал. И поэтому сам процесс, скажем так, совокупления выглядел, в зависимости от физических качеств актеров, либо красиво и возбуждающе, либо, что случалось гораздо чаще, — неопрятно, с изрядной долей мерзости. Неэстетично, сказал бы специалист-телекритик.
    В том же, что демонстрировало искусство видеокамеры, Мирзоева, эстетики как таковой вообще не было. Зато здесь имелось нечто такое, что с лихвой окупало бы отсутствие таланта оператора, попади эти кассеты в ловкие руки. Многие люди были узнаваемы. Захваченный поначалу неожиданностью положения, Турецкий стал все чаще и чаще останавливать видеомагнитофон и справляться у Деревянко, указывая на неподвижную картинку на экране:
    —   Кого мы тут имеем?
    И тот терпеливо, как о давно надоевшем, уточнял:
    —   Сверху — актриса такого-то театра, народная... заслуженная... Снизу зам министра транспорта...
    Или наоборот. Иногда попадались и забавные комбинации, от которых рыжий Грязнов чуть слышно постанывал.
    Они гнали кассету за кассетой, отмечая присутствие определенного круга лиц, их возрастающий опыт взаимного общения, удивляясь внутренне, как же все-таки затягивает, выворачивает душу эта невероятно притягательная мерзость и как она постепенно, от кассеты к кассете, убивает в душе что-то светлое, освобождая место для неизвестно из каких глубин выползающих жестоких инстинктов.
    На какой-то очередной кассете Турецкий сказал: стоп! Трое волосатых парней, как это принято говорить в доме Мирзоева, «баловались» довольно изощренно с девицей, которая, похоже, была под большим «кайфом». Очень знакомой девицей.
    Олег прокомментировал:
    —  Алина Канина с парнями из оркестра... Когда ей продемонстрировали этот ролик... а, лучше не вспоминать...
    Ребята были большими профессионалами, она так и летала в их руках. Ну конечно, понял Турецкий, после такого просмотра на все что угодно пойдешь, лишь бы никто другой подобного не увидел. Видимо, в этом и заключалась особая «притягательность» приемов у Мирзоева, куда охотно приезжали некоторые отечественные «звезды». А что, интересно, им после этого оставалось?..
    —  Ну что, думаю, пока хватит? — Турецкий чувствовал себя просто отвратительно. Будто его с головой окунули в дерьмо. Хотелось под душ.
    То же чувство, похоже, испытывал и Грязнов. Он только устало махнул рукой. Лоб его покрывали крупные капли пота. Турецкий был уверен, что и у него вид сейчас не лучше. На Олега, однако, этот показ не произвел такого тяжелого впечатления.
    —  Кто делал запись? — спросил Грязнов, обращаясь в пространство.
    —  Автоматика, — ответил Деревянко.
    —  Ты заметил, — повернулся в Турецкому Слава, — хозяин практически постоянный участник этих игрищ?
    Клиника, Слава. Врачи тебе точно назовут этот комплекс. Не помню, как он называется у них, но точно, есть такой. Опасный для нормальных людей... Давайте уйдем из этого помещения, что-то оно давит на психику.
    Вернулись в рабочий кабинет и там продолжили разговор.
    —   Олег Васильевич, — начал Турецкий, — давайте теперь поговорим вот о чем. Что вы скажете, этот ваш шеф, босс, хозяин — он был как, коварным человеком?
    —   Полагаю, не без этого, — натянуто улыбнулся Деревянко.
    —   Вот и я так полагаю, — согласился Турецкий. — И как, по-вашему, он должен был относиться к людям, служившим ему? С большим доверием?
    —   Ну конечно, а как же иначе!
    —   Прекрасно. Тем более если кого-то, кто осуществляет внешнюю охрану, можно перекупить, то, значит, нужно стимулировать преданность еще большей зарплатой. Логично?
    —   Думаю, да.
    —   А остальных? Тех, кто постоянно в доме, рядом, вникают во все дела, знают некие домашние тайны... Их-то как привязать к себе? А?
    —   По-разному можно...
    —   Совершенно верно! —Турецкий посмотрел на Грязнова, тот молча кивнул. — Но среди разных способов есть один — старый, как наш мир, примитивный и жестокий. Среди уголовников это звучит так: повязать кровью. Что вы на это скажете?
    Турецкий заметил, как напрягся и даже, кажется, поежился от его предположения Деревянко. И он решил не гнать, дать ему секундную передышку.
    Я пока, честно говоря, не очень представляю себе, знание каких восточных языков и прочие человеческие таланты требовались от вас Мирзоеву для исполнения роли начальника охраны. Если захотите, сами когда-нибудь расскажете. Я же размышляю сейчас о другом. Вот перед нами промелькнула не одна — десятки жизней, судеб. Одна биография похлеще другой. Причем, прошу заметить, и себя хозяин не очень щадит. Напротив, любуется. Это, впрочем, отличительная черта всех нравственно неполноценных людей. Сдвинутых по фазе. С нарушенной психикой и так далее. Тут, я не боюсь повториться, свое слово должна сказать медицина. — Турецкий расправил плечи, закурил и вдруг в упор уставился в глаза Деревянко: — А вас нигде нет!
    Олег вздохнул.
    —   И это хорошо, — поспешил заверить его Турецкий. — Просто по-человечески я вас глубоко понимаю. И так хватает мерзости. Унижений. Противно. Но... — Он выдержал паузу. — Не реально, Олег.
    Начальник охраны продолжал напряженно молчать.
    —   Поэтому попробую высказать предположение: как бы и поступил, окажись, к примеру, в вашей ситуации и имея в кармане ключи от хозяйского сейфа. Ну конечно, первым делом уничтожил бы весь компромат на себя и тех людей, которые мне близки или которых я жалею по доброте душевной. Вы согласны? — Турецкий посмотрел на Деревянко, и тот как-то неопределенно кивнул, перевел взгляд на Грязнова, пристально наблюдавшего за поведением Олега.
    Слава чуть сощурил глаза.
    —   А этот хмырь, извините за столь непочтительное отношение к покойнику, я слышал, даже собственную супругу, мать двоих своих детей, перед гостями выставлял в самом непотребном виде и заставлял выделывать примерно то, что мы только что видели. Не так?
    Олег снова кивнул и тяжело перевел дыхание.
    И это мы еще не все видели. И наверняка многое пропустили. И пожалуй, вряд ли мы найдем здесь процесс принятия на работу Нины Галактионовны в качестве... как там?— он обернулся к Славе. — Секретарши-плевательницы? Так?
    На этот раз энергично и утвердительно, чтоб видел Олег, кивнул Грязнов,
    —   Это хорошо, что вы, Олег Васильевич, и вы, Вячеслав Иванович, со мной соглашаетесь, — медленно сказал Турецкий. — Но вот представьте. Этот вещдок, как мы говорим, будет каким-то образом оглашен. В суде ли, где-то в другом ли месте, рано пока говорить. И что мы можем услышать из этих так называемых чистосердечных признаний отдельных персонажей, представленных в суд порно-видео-фильмов? Отвечу: а я действительно вспомнил, да, принимал участие, и она была согласна, по обоюдному, так сказать... Какой тут грех, кроме личного, морального? Но ведь помимо меня, помню, там были такие-то и такие-то, и хозяин, и хозяйка, и другие — надо назвать их имена? Другого не пойму, куда все это подевалось? Гореть, так уж всем и к тому же — ясным пламенем, поскольку мы-то занимались своей персональной любовью и ни о чем не ведали, даже не догадывались, что эти мерзавцы нас для потомков запечатлевают. Это они все организовали, а где сами являлись фигурантами, изъяли... Не-ет, шалишь, свидетелей более чем достаточно... Что на это ответите? Думайте, Олег, ищите толковое объяснение... Тем более что я пока не задал вам главный вопрос: кому и когда вы передали сведения о распорядке дня вашего шефа. Я просто еще не тороплю вас, даю возможность вспомнить.
    Последнее если и было чистейшим блефом, то скорее из разряда озарений. Турецкий искоса глянул на Грязнова, и Слава незаметно для Олега показал ему большой палец.
    Мне даже кажется, — как бы обращаясь к Грязнову, пробормотал Турецкий, — что он и не догадывается, чем эти сведения могли быть опасны Мирзоеву. Вот если бы знал — тут другое дело, не так ли, Вячеслав Иванович?
    —   Несомненно, — подтвердил Грязнов.
    Помолчали.
    Олег, обхватив себя широкими ладонями, медленно ходил по просторному кабинету — из угла в угол. Турецкий, откинувшись на спинку мягкого, удобного кресла, наблюдал за ним.
    Симпатичный парень, почти ровесник, всего на пару лет моложе, наверняка нравится Карине, и в дальнейшем еще не известно, как их судьбы сложатся... В чем же дело? Почему он влип в эту поганую историю? Деньги все эти проклятые? А ведь он должен был появиться хотя бы на одной из кассет. Не мог Мирзоев «обойти его вниманием». Кассет много, будуаров — тоже. Если на каждый по камере, можно проверить хотя бы за этот, московский период, сколько было приемов. Простая арифметика, по кассете на камеру, вот и ясно, сколько штук изъято. Черт возьми, все так примитивно просто...
    —   Извините, Олег, что вынужден прервать ваши раздумья. Вы можете показать нашим коллегам, где и сколько установлено у вас съемочных камер?
    —   Могу, конечно, но зачем? — скорее машинально спросил он.
    А Слава, видно, уже понял и взбодрился, блеснул очами.
    —   Ну чего ж тут неясного? — пожал плечами Турецкий. — По кассете на камеру, умножаем на количество приемов, получаем количество отсутствующих плюс-минус, последнее значения не имеет.
    Да-да, вы правы... — пробормотал Деревянко. — Все это просчитать нетрудно. Вам надо знать, какой позор падает на головы... вдовы, Нины, мою и остальных... Но это теперь не основное. Я подумал и хочу вам совершенно официально заявить следующее.
    Турецкий тут же кивнул Грязнову, и тот открыл свой блокнот.
    —   Да, я вспомнил, кому говорил... Но возможно, это мое признание еще больше запутает дело.
    —   Ну это уже, наверное, нам решать, как вы считаете, Вячеслав Иванович? — Турецкий снова потянулся за сигаретой.
    Слава неопределенно пожал плечами и уставился на Олега.
    —   Ну так вот. Распорядком дня Наиля Абгаровича... когда ж это было? Сейчас вспомню. Во всяком случае, не менее полутора-двух недель назад, да, так. А интересовался этим мой коллега, начальник охраны Сергея Поликарповича Сучкова, знаете такого?
    —   Да, сейчас, кажется, первый заместитель Силаева и, кстати, один из ваших постоянных гостей, так?
    —   Так точно, — по-военному ответил Олег. — А зовут его Василий Петрович Кузьмин.
    Проклиная свою работу, Грязнов торопился домой. Может быть, впервые за долгие годы ему хотелось только одного: полной тишины и плотных штор на окнах.
    Заканчивая допрос Нины Галактионовны, он вдруг понял, что эта женщина чем-то глубоко задела его чисто мужской интерес. То ли виной тому была откровенная порнуха, которую он в компании Турецкого и Деревянко долго прокручивал и все подспудно ожидал, когда же появится кто-нибудь из уже знакомых ему в этом доме женщин. А может быть, более чем откровенная исповедь секретарши Мирзоева вдруг подвигла на мысль, что и у нее самой здесь не все так примитивно и просто, как она рассказывала.
    Под странным балахоном, в который она была одета, не угадывалась ее фигура. Если же она так худа и неинтересна, как кажется с первого взгляда, что же тогда привязывало к ней Мирзоева, мужика, видно, разборчивого и внешне достойного?..
    Задела Нина потаенные струнки в Грязнове, да и сама, казалось ему, поглядывала на него так, словно что-то прикидывала для себя. Чувствовал он от нее эти неясные токи. И, уже завершая допрос, решился.
    Сказал, что она ему в принципе очень симпатична, хотя в его положении говорить ей такие вещи совсем негоже. В общем, он, если она не возражает, конечно... хотел бы снова когда-нибудь увидеться. Разумеется, не в такой трагической ситуации.
    Нина, впервые за все время их длительных бесед, улыбнулась, отчего лицо ее похорошело, и сказала просто, что с сегодняшнего дня, кажется, все ее обязанности отпали и она готова соответствовать его желанию. Странная фраза отпечаталась в мозгу, и Грязнов сделал то, чего никогда себе не позволял в подобных ситуациях: взял ее руку, перевернул ладошкой вверх и поцеловал.
    —   Я мог бы, если вы не заняты, пригласить вас прямо сегодня... поужинать. Но удобно ли?
    —   А почему же нет? Где мы встретимся?
    —   Я живу один в Измайлове... Если вы не возражаете, с удовольствием встречу вас у метро «Первомайская», ну, скажем, в десять вечера.
    —   Все понятно... — неуловимая улыбка скользнула по ее губам.
    —   Я буду ждать? — тихо спросил он.
    —   Постараюсь не доставить вам неприятностей.
    Опять двусмысленность...
    Грязнов мчался по эскалаторам вниз и вверх, словно мальчишка, торопясь на свидание. Время неуклонно подбиралось к десяти.
    Успел. Остановился, чтобы перевести дух. И уже через минуту к нему подошла незнакомая женщина в шикарной распахнутой дубленке, длинном, до колен, шарфе и мини-юбочке, подчеркивающей стройные ноги в сапожках с высокими «мушкетерскими» голенищами. В руках она держала большую кожаную сумку.
    —  А вот и я, — сказала Нина, глядя с улыбкой на изумленного Грязнова. — Но, кажется, вы меня не хотите узнавать? Тогда я ухожу? Все отменяется?
    —  Что вы, Нина! — испугался Грязнов. — Я просто не ожидал... не представлял даже, что вы такая красивая!
    Искренний комплимент ей понравился. Она взяла Славу под руку, пахнув на него волнующими духами, и сказала, что очень торопилась из боязни, что он не дождется и уйдет. И поезд в метро, как назло, подолгу стоял в тоннеле.
    Он взял у нее сумку, удивился ее тяжести, на что она небрежно ответила: так, всякие мелочи жизни. Непринужденно болтая, они подошли к его дому, поднялись на седьмой этаж и вошли в квартиру, доставшуюся Славе от родителей.
    —  Только вы должны меня извинить, Нина, — сказал Грязнов, — я здесь один проживаю и, кажется, говорил вам, что весь день — на работе, а дома... сами увидите.
    Нет, в двухкомнатной квартире Славы сохранялся вполне пристойный холостяцкий порядок. Было чисто, тем более что и жил-то он в основном на кухне, где проводил все свое свободное время.
    Слава полез в холодильник, чтобы добыть из него свое богатство: сверток с котлетами, несколько банок разнообразных консервов и бутылку водки. Чем, как говорится, богаты.
    —   Так, — сказала она, обойдя квартиру, — начнем вот с чего. У вас найдутся для меня какие-нибудь тапочки? Ну, давайте хоть свои шлепанцы, ноги устали от каблуков. — Без дубленки она была похожа на бойкую студентку-первокурсницу, только мелкие морщинки у глаз выдавали ее возраст и нелегкое прошлое.
    «А фигурка, ножки у нее что надо!» — думал между тем Слава, подавая ей свои широкие тапочки.
    —   Где будем ужинать? — поинтересовалась она.
    Вопрос был странным: конечно, на кухне, где же еще?
    —   Предлагаю другое. Время уже позднее. Беготню по квартире устраивать нам ни к чему, так? Поэтому давайте придвинем стол к дивану и все, что нужно, расставим на нем. Есть возражения?
    —   Ну что вы, Нина!
    —   Знаешь что, давай-ка, Слава, переходить на «ты», я ведь уже, кажется, не на допросе? Можно?
    —   Разумеется, — сглотнув слюну, казенным голосом сказал он.
    —   Я очень рада, что ты пригласил меня сюда. — Она подошла к нему вплотную. — Когда ты сказал «поужинаем», я даже испугалась, что в какой-нибудь кабак потащишь. А у меня и без того вся жизнь — сплошной кабак...
    Нина распахнула полы его пиджака, и ее руки скользнули по его спине.
    —   Сними пиджак, — попросила она и, когда он выполнил ее просьбу, отшвырнув пиджак на диван, стала гладить его бицепсы, лопатки, шею, вытягиваясь и прижимаясь все крепче.
    Слава уже едва держался на ногах и, в свою очередь, сжал ее так, что она охнула.
    Все... пока... — прошептала она, расслабляясь и раздвигая движением гибкой спины его руки. — Ты сильный, я уже чувствую. Значит, нам будет хорошо. Все, Слава, отпускай свою даму, она будет стол накрывать.
    И Нина быстро и ловко захлопотала, будто всю жизнь только тем и занималась.
    —   Слушай, Славка, а тебя, наверное, в школе рыжим дразнили, да? Это хорошо!.. Можно, и я тебя так иногда звать буду?.. Ты на меня не обидишься?.. А почему ты не женат?.. Ох, ты, наверное, такой опа-асный человек?.. И девки по тебе сохнут, да?..
    Она не ждала ответов, она просто говорила, как говорит программа Московской городской радиосети, — постоянно, обо всем сразу, и можешь его совсем не слушать. Но оно создает атмосферу чье- го-то постоянного присутствия в доме. Избавляет от чувства одиночества.
    Не успел Слава оглянуться, как все его банки-склянки отправились обратно в холодильник, на сковородке шипели, разбрызгивая масло, котлеты, а в тарелках, расставленных по всему столу, лежала такая вкуснота, о которой даже подполковник милиции, начальник отдела знаменитого на весь белый свет МУРа, и мечтать не мог себе позволить.
    —   Зачем же ты так?.. —только и мог он пробормотать сокрушенно.
    —   А затем, чтоб нам с тобой сегодня было вкусно. Во всех отношениях, понял, рыжик? Ой, не могу больше! — будто пропела она. — Устала терпеть, давай наливай скорее!
    Нина достала из сумки пару бутылок «Арманьяка», поставила их с краю стола и, подумав, сказала:
    —   Нет, начнем лучше с водки. Тащи из холодильника. По первой надо родную нашу, чтоб душу пробрало. А хмелеть потом можно от чего угодно, правда, рыженький ты мой?
    И прямо так, не садясь, дернули они по рюмке и закусили ломтями жирного балыка, вытаскивая его из импортной плоской банки и облизывая пальцы.
    Нина изогнулась всем телом, ее остренький носик хитро сморщился, она лукаво подмигнула ему и показала на стол:
    —  А я очень люблю вот так, по-дикому, без вилок, руками. Вкусно ведь, да? Только ты теперь садись и как следует поужинай. Мотался же целый день как угорелый, и небось всухомятку. Сейчас принесу котлеты, а сама залезу под душ, ладно? На две минутки.
    Слава, наконец, и сам сообразил, что голоден как черт. Он придвинул стул и стал есть как вернувшийся с работы усталый мужчина — всерьез и основательно.
    А Нина ушла в ванную. Крикнула оттуда, что обожает вот такие — большие, которые только и остались в старых домах с высокими потолками, толстенными стенами и широкими подоконниками. Потом она приоткрыла дверь ванной и попросила у него рубашку:
    —  Дай свою любую, какую не жалко!
    Он вытащил выглаженную в прачечной голубую фланелевую ковбойку и понес в ванную.
    Нина, стоя за прозрачной занавеской, поливала себя из душа. Слава замер. Она увидела его глаза и рассмеялась:
    —  Ну чего уставился? Не нравится?
    Он только и смог, что застонать от вожделения.
    —  Сейчас, сейчас, не торопись... успеешь... Кинь полотенце!
    Выключила душ, быстро и легко промокнулась полотенцем, отдернула занавеску и шагнула к нему, поставив ногу на борт ванны. Он тут же сгреб ее обеими руками, прижал к себе, а она, шепча: не торопись, ну сейчас, сейчас... — сама расстегивала на нем рубашку и, пока он выпрыгивал из штанин, стянула через его голову майку.
    Господи, ну куда ты так несешься!..
    Слава сжал ее тонкую талию, поднял, а Нина, обхватив руками его шею, а бедра — сильными ногами, начала медленно сползать, опускаться по его телу, пока не настал тот миг, когда он почувствовал, что крепко и плотно вошел в нее. Нина задрожала, еще крепче стиснула его ногами и застонала-зашептала в самое ухо:
    —   Как я хочу тебя...
    Он повернулся и сел на край ванны, держа Нину на коленях, а она, словно дорвавшись, наконец, до неведомого прежде наслаждения, стала такое вытворять, что он перестал вообще что-либо чувствовать, кроме ее безумных прыжков на нем, захлебывающихся всхлипов и неистового желания, пронзившего все его существо.
    Они пришли к финишу, как высокопородистые скакуны на короткой дистанции, одновременно. Протяжно охнули, вздрогнули в жарких конвульсиях и будто опали. Нина, подергиваясь, тяжело дышала, а Слава продолжал уже машинально тискать и сжимать пальцами ее сильные бедра, круглые горячие ягодицы и атласную спину.
    —   Ну ты, мой хороший... — вздохнула она наконец. — Похоже, давно у тебя не было женщины... Так ведь и загнуться можно... Дай-ка я потихоньку слезу... Всего ожидала, но такого!.. Можешь мне не верить, но был момент, когда я потеряла сознание. Ну а я как? Нравлюсь тебе?
    Слава исступленно впился в ее губы, всасывая их и ощущая во рту солоноватый привкус крови.
    Нина снова застонала и забилась в его руках, но при этом стала наступать сама, проявляя все большую активность, закончившуюся долгим, почти отчаянным криком.
    Она пришла в себя прежде него. Сползла с его колен и, поглаживая небольшие, девичьи груди с острыми сосками, сказала рассудительным тоном:
    —   Сделаем перерыв. А то до утра в таком темпе мы не доскачем. Забирай свои шмотки и уматывай отсюда. Иди раскладывай там свой диван! — И опять полезла под душ...
    Нина слонялась по квартире в его ковбойке, которая заменяла ей ее одежду и кончалась именно там, где надо, — у середины бедер, — не нагло и очень заманчиво. И в этой одежке казалась Славе настолько притягательной, будто жила здесь целую вечность.
    —   Есть хочу! — заявила она, встряхивая короткими мокрыми кудряшками. — Сам виноват, рыжик, перестарался, все мои силы забрал.
    —   Ну вообще-то я думал, — заметил Слава, — если кто чего забирал, то, скорее, наоборот.
    —   Ты не остри, а наливай! Давай этот французский керосин.
    А через десять минут, снова дрожа в его объятиях и колотя пятками по его спине, она горячечно шептала: «Хочу... хочу! Ах, как я тебя чувствую!..»
    Как такие ночи назывались? Египетскими? Афинскими? Или еще как-то похоже, но это, вероятно, один Турецкий знает.
    Во время одного из перерывов, подкрепив свои силы, как-то неожиданно вспомнили и о нем, притом, кто назвал его имя первым, хоть убей, Слава не помнил.
    Наверное, все-таки Нина. Потому что сперва заговорили о Карине.
    Легкий хмель, прогоняемый неистовыми физическими нагрузками в паузах, располагал к созерцательности, неспешным разговорам и полной откровенности.
    Красивая она девка, да? — продолжая свою мысль, начало которой Слава упустил, сказала Нина. — А вот не повезло с этим импотентом.
    —   Ты о ком? — удивился Слава.
    —   Да о Наиле же, ты что, не слушал?
    —          Нет, просто мне так хорошо с тобой, что ни о чем другом думать не хочется... Но какой же он импотент, если у них двое детей? Или это не его?
    —   Да от него, — отмахнулась Нина. — Только это когда было! Послушай, что я тебе расскажу, — она легла на бок, на его согнутый локоть, чтоб удобнее было разговаривать. — Сегодня врачебная статистика утверждает, что каждый второй бизнесмен до сорока еще что-то стоит в сексуальном плане. А уже после сорока — только один из десятка. И то нужна опытная партнерша. Полностью выматывают их работа, риск, деньги, снова работа, и так без конца. Поэтому и все эти видики, порнуха, группен-секс и прочее. Какое уж там наслаждение, если один страх — не встанет, не сможешь! «Капусты» навалом, все куплю, но зачем? Вот они и заводят себя, настраиваются, хвастают друг перед другом своими суперсексуальньми кобылами — любовницами, а поди проверь — брехня все, как онанизм во сне. И Наиль стал таким же. И тоже боялся, и каждую минуту все готов был проверять себя. Патология уже, понимаешь?
    Да, об этой стороне мирзоевского дома как-то Слава и не думал.
    Ты меня не осуждай, рыженький, я ведь не проститутка какая-нибудь, — продолжала Нина. — Я его смертельно ненавидела, как личного убийцу, понимаешь? Он растоптал меня. А потом, когда я увидела, к чему он идет, мне стало даже весело. Он и Каринку-то свою не мог... а ведь она девка страстная, я-то знаю. Вот и ставил се на голову, может, хоть так получится. Стриптиз чтоб на людях ему демонстрировала. У тех глаза квадратными становились, ладони мокли, а хозяину — одни фигушки доставались. Он ко мне, на палочку-выручалочку...
    Я тебя не шокирую, рыжик? — вздохнула она. — Такая жизнь была... Вот я ему и говорю: что, не получается, дорогой товарищ? Ничем не могу помочь. Такая моя месть ему была! Это я его и заставила поверить, что кончился он как мужик, полнейший импотент. Убила в нем мужчину, одна погань от него осталась... Но уж этого в нем хватало. С избытком.
    —   Ну и хитра же ты, девка! — хмыкнул Слава.
    —   Спрашиваешь... А ты думаешь, Каринка сильно вся испереживалась? В ее положении только одно было ужасно — постоянное унижение. Но Деревяшка — это мы так между собой Олега называем — парочку раз воспользовался случаем и решил, что ему все позволено. А я ему пригрозила однажды, что Наилю расскажу, вот он меня и возненавидел. Но он совсем тупой, а с Каринкой мы — душа в душу. Славная она.
    —   А чего ты о ней вдруг вспомнила?
    —   Потому что забыла, с чего начала. Я подумала, что для нее неплохо бы твоего приятеля закадрить. Карине такие мужики нравятся — сухие и накачанные, но с мозгами. Я видела, как она на него там, в доме, глядела. Что скажешь? Не хочешь, чтоб не одному тебе было приятно?
    —   Да как тебе сказать... Вообще-то Сашка у нас всегда был ходок по женской части. Невеста у него живет, а почему не женится, кто их знает...
    —   А ты позови его. И Каринке доброе дело сделаем. Ты ж ведь не представляешь, как женщине бывает плохо, когда тебя постоянно окружает толпа мужиков, глядят голодными глазами, а ты будто приговоренная какая-то... Налей еще немножко.
    Они выпили, и он потянулся, чтобы закусить ее поцелуем. Но она ловко опрокинула его на спину, села верхом на его колени и стала медленно продвигаться вперед.
    —  Жалко, что я не такая красивая, как Карина. Зато симпатичная, правда? Эй, не дергай меня, не торопись! Ну говори, какая я, а?.. Говори... быстро... — Она приподнялась над ним и, сводя и разводя коленки, начала медленно опускаться...
    ...Нина упала ему на грудь и стала целовать шею, плечи, грудь, медленно отползла к коленям и потекла губами по животу, вниз... Ее пальцы были быстры и ловки, ноготки остры, а губы — жестки и тягучи, они всасывали его всего, будто выворачивали наизнанку. Никогда не испытывал он ничего подобного.
    —  Ну как я тебе? — выдохнула она наконец и подняла лицо с безвольно открытым ртом. — О Господи! Ну когда ж вы с ним успокоитесь!..
    Отстраняясь от него, Нина поднялась на корточки и, покачиваясь, попыталась встать. Но тут увидела его напряженный взгляд и запоздало поняла, что как раз успокаиваться никто в этом доме не собирался. Слава тигром кинулся на нее, и Нина рухнула на спину. Успела только вскрикнуть от неожиданности и взбрыкнуть ногами. Но он поймал их за икры и, припечатав к своим плечам, с криком ворвался в ее тело. Изогнувшись под ним такой дугой, на которую способна не всякая цирковая гимнастка, Нина уже не подчинялась своему желанию и отстраненно поняла, что у Славы то же состояние: мозги у него словно отключились — жадный голодный зверь наконец поймал ускользавшую добычу и теперь пока не растерзает — не остынет. И тогда Нина полностью покорилась его страсти. Безвольное подчинение женского тела за миг до экстаза возбудило его невероятно! Это она знала... знала... и-чуть-не-за-бы-ла-а-а!..
    ...Все, мой дорогой, я больше не могу. Ты сумасшедший! Ведь тебе завтра на работу. — Нина решительно встала с дивана, накинула на плечи ковбойку и, обойдя стол, села верхом на стул. — Пойми же, я никуда от тебя не убегаю. Если хочешь, встретимся завтра... Да какое завтра, вон скоро светать начнет! А ты ни грамма не поспал. Так ведь нельзя!
    —   Ни грамма не поспал, ни минутки не выпил... — засмеялся Слава, но увидел в словах Нины суровую правду: в таком виде надо не на службу, а в баню. Но дело давно приучило ко всякому. Ничего, думал он, до вечера продержусь. — А у тебя-то сегодня какие дела?
    Она безразлично пожала плечами.
    —   Никаких. Если только опять мы все вам не понадобимся.
    —   Да, — помрачнел Слава. Об этом-то он и забыл. — Но тогда ты можешь отоспаться у меня сколько хочешь... А вечером мы могли бы... Куда тебе позвонить?
    —   Мне как раз и не надо. Деревяшка ведь все слышит, а зачем нам с тобой это надо? Давай лучше я тебе буду звонить. Если ты скажешь куда.
    —   Ладно, тогда так. — Глаза у Славы закрывались. — Я напишу тебе номер... Может, правда, часок поспим? Я будильник поставил, заведи...
    Нина подошла к нему, села рядом, начала гладить его лицо мягкой ладошкой. Он обнял ее одной рукой, прижался щекой к теплому шелковистому бедру, закрыл глаза и уснул...
    А вскочил он от пронзительного звонка будильника. Зажал его широкой ладонью, оглянулся: Нина спала на краю, свернувшись клубочком почти у самых его ног, носом к спинке дивана. И эта беспомощная ее поза вдруг глубоко его тронула. Он осторожно встал, перенес ее, сонную, на подушку, укрыл простыней и начал быстро одеваться.
    На сборы ушло не более пяти минут. После этого Слава написал ей записку с номером своего рабочего телефона, сложил ее пополам и поставил шалашиком, чтобы, проснувшись, Нина сразу ее увидела.
    «Котенок, — было написано в ней, — если появится нужда уйти, просто захлопни дверь. Но будет гораздо лучше, если, вернувшись вечером домой, я тебя найду под душем. Рыжий».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ СТРОПТИВЫЙ БАНКИР

    Август, 1991 

1

    Сучков позвонил Никольскому только в середине августа.
    После памятной встречи на даче Евгений Николаевич собрал свою команду и в общих чертах изложил существо их беседы, а по сути, ультиматум первого заместителя премьера.
    Главное сводилось не столько к отторжению довольно крупной доли капитала, который акционерное общество «Нара» прокручивало через свой банк. Большие деньги требовались сейчас новому, набирающему силу нефтегазовому монстру, берущему под свой контроль и добычу, и переработку, и транспортировку готового продукта, и его продажу, в основном за рубежом. То, что эта грандиозная программа наносила явный ущерб родному государству, как понял Никольский, никого не волновало. Льготную налоговую политику обеспечивал по линии Совмина сам Сучков. И в этой откровенной грабиловке — прими в ней участие Никольский, а другого варианта у него, похоже, и не было — его «Нара» получала бы и определенные перспективы, до поры до времени, и немалые дивиденды.
    Но ведь не только о любви к ближнему вел разговор Сучков. Уже не раз серьезные предприниматели и банкиры коммерческих структур поговаривали о необходимости объединения усилий и капиталов. Ибо веник, выметающий наши ресурсы за бугор без зазрения совести, сломать непросто. На каждого же одиночку в конце концов найдется укрощающая рука если и не какого-нибудь в спешке принятого закона, то келейного решения круга заинтересованных лиц, как нельзя лучше символизирующего абсолютное беззаконие политики власти предержащей.
    И не ради этого приезжал к строптивому банкиру и президенту акционерного общества всесильный Сучков. Такие вопросы действительно могли, да и должны были решаться в его рабочем кабинете или в одном из кабинетов — по слухам, Сучков имел их несколько. Ему нужно было другое, о чем этот опытный волчара так и не проговорился, хотя несколько раз тему легонько трогал — совсем еле-еле, мизинчиком. Никольский, считавший себя тоже грамотным прогнозистом, почти знал, что нужно было от него Сучкову, но о чем тот счел возможным для первого раза промолчать.
    А нужно было Сергею Поликарповичу твердо знать, что через «Нара»-банк, который так полюбился доброй сотне тысяч акционеров и чей уставный фонд за последние месяцы возрос в три раза и составляет теперь около миллиарда рублей, ему, или его соратникам, что одно и то же, удастся проводить крупные финансовые аферы. Если чеченские фальшивые авизо — дело их рук, то они не испугаются временных сложностей, вызванных разразившимся в верхних эшелонах скандалом. А отмывание «грязных» денег, а перевод валюты на зарубежные счета?.. Мало ли способов взять его за горло?
    Обо всем этом и сообщил Никольский узкому кругу своих ближайших помощников. Для себя-то он знал, что нужно делать, но хотел, чтобы его решение нашло поддержку у коллег.
    Решение приняли «уклончивое». Не по тому анекдоту, когда старшина, не зная как ответить: что вокруг чего летает — Земля вокруг спутника или спутник вокруг Земли, — ответил уклончиво: а пошел бы ты к такой-то матери. Нет, уклончивое в том смысле, чтобы, дав в общих чертах согласие, не торопить события и не проявлять ненужной инициативы. А каждое поступившее предложение по возможности обсуждать и обсасывать, следуя четким правилам принятия ответственных решений в правительстве. Пока оно не будет доведено до абсурда или в нем не отпадет нужда. Иными словами, уклоняться до последней возможности, поддерживая при этом самые дружелюбные отношения. Обострения сейчас ни к чему.
    И вот Сучков позвонил и пригласил приехать к нему в Совмин. На небольшую паузу, выдержанную Никольским и долженствующую изображать незаданный, но логичный его вопрос, отреагировал с некоторым раздражением. Дела, мол, такие, что по телефону не объяснишь. Поэтому... и так далее.
    Никольский поехал.
    Черная «Волга», на которой он ездил из принципиальных соображений, побывала в руках опытных мастеров, обрела форсированный шестицилиндровый двигатель, мощную подвеску и вообще стала нутром своим напоминать легендарного «Карла» из ремарковских «Трех товарищей». Не привлекала она к себе и излишнего внимания. И это хорошо. В настойчивой рекламе нуждалось дело, а не его хозяин.
    Встретил Никольского Василий Кузьмин, причем так, будто они были знакомы Бог весть сколько лет, радушно пожал руку и молчаливым жестом пригласил к лифту.
    Сучков отодвинул в сторону какие-то бумаги, сложенные в красной папке, поднялся из-за стола, отсвечивающего блеском полуденного солнца, и неторопливо пошел навстречу. Дождавшись, когда Кузьмин вышел и аккуратно прикрыл за собой двустворчатые двери, рукой указал на стул у торца длинного стола для заседаний и сам сел напротив, сложив перед собой ладони лодочкой. С испытующей ускользающей улыбкой взглянул на Никольского и многозначительно — специально для гостя — обвел глазами стены огромного кабинета, отделанного под орех.
    Намекает, что здесь все прослушивается и, значит, надо понимать, никакой доверительности? — так понял ситуацию Никольский и, свободно откинувшись на спинку стула, положив нога на ногу, приготовился слушать.
    —   Я не буду возвращаться к сути нашего недавнего разговора, или, если быть до конца точным, договора, не так ли, Евгений Николаевич? — негромко в противной манере высокого начальства, привыкшего, чтобы его речам чутко внимали, начал он. — Скажу о другом: мы стоим на пороге поистине величайших событий. О них вы узнаете со дня на день. И, памятуя о нашем взаимном уговоре, прошу ничему не удивляться. Мы должны быть вместе, как, — он сжал пальцы в кулак и взметнул его над столом, — ну вот так примерно.
    О чем я хотел вам сказать... Только прошу вас, Евгений Николаевич, отнеситесь к моему сообщению максимально внимательно и ответственно. А я, в свою очередь, постараюсь быть предельно кратким и изложу лишь наиболее острые проблемы и наши соображения на этот счет в тезисном виде. — «Наши» — это слово он произнес как бы походя, однако не преминул и подчеркнуть интонацией. — Вы не обыватель, не читающий газет и живущий исключительно своими удовольствиями. Не ребенок, чтобы не видеть и не понимать происходящего вокруг. И далеко не дурак, простите за это слово, чтобы также не знать, к чему идет, а точнее, пришла наша страна.
    Мы, я имею в виду нашу великую державу, сейчас в буквальном смысле висим над пропастью. Говорю вам как досконально информированный человек. Политические авантюристы — вы, конечно, догадываетесь, о ком речь, — сделали уже все, чтобы окончательно развалить Советский Союз, и теперь готовы захватить государственную власть любой ценой. Все их клятвы у знамени, под знаменем и так далее, проявить максимум заботы о процветании Отечества оказались, как показала практика, пустым блефом. Народ окончательно потерял всякое уважение и доверие к власти.
    Кризис власти губительнейшим образом сказался на экономике. Рыночный хаос, центробежные тенденции и разрыв хозяйственных связей обернулись полным разрушением народнохозяйственного механизма. Результатом этих действий может стать лишь глубочайшая инфляция, полное обнищание населения и — голод. Дальнейшее вы сами можете себе представить. Еще шаг, полшага — и, как излагает история нашей партии, которую вы, надеюсь, не бездумно зубрили, — стихийный рост массового недовольства, затем взрыв и... — Он долгим и значительным взглядом уставился в окно.
    Итак, беззаконию и авантюризму во всех его проявлениях, мы считаем, — снова отметил Никольский ударение на «мы», — должен быть положен конец. Вы хотите меня спросить, кто это берет на себя смелость для столь решительных и бескомпромиссных заявлений? Отвечаю: есть такие силы. И они намерены навести, наконец, должный порядок в нашем доме. Причем сделать это безо всякого экстремизма и политических репрессий. Все должно быть абсолютно законно и соответствовать воле народа, высказанной им на всесоюзном референдуме. И поэтому очень важно, чтобы конкретные действия подлинных патриотов получили правильную и, хочется надеяться, благожелательную оценку всех тех, кто стоит сегодня у руля экономики, финансов, культуры и так далее. Скажу больше. Практически все силовые структуры также поддерживают тезис о наведении в стране должного порядка. Запад? Полагаю, что ему жесткая стабилизация в нашей стране только на руку: представьте себе, чем им грозит развал мощнейшей в мире ядерной державы! Они же этого боятся как черт ладана.
    Вот, собственно, и все, дорогой Евгений Николаевич, о чем я хотел с вами побеседовать. — Он вздохнул и, поломав «лодочку», положил ладони на полированный стол. Будто припечатал. А острые его глаза-буравчики из-под насупленных бровей между тем так и сверлили Никольского. — И еще, если позволишь, — неожиданно перешел он на доверительное «ты», — один только дружеский совет, Женя. Когда ты услышишь по телевизору или радио эти же слова, ну ты понимаешь, я не о форме, о сути, не удивляйся. Тем более что для выводов у тебя уже было время. Лично я очень рассчитываю на тебя. Надеюсь, до скорого!
    Сучков издал рыкающий звук, как бы ставя логическую точку, и поднялся из-за стола. Встал и Никольский.
    Первой его реакцией была мысль: Сучков сошел с ума. Нет, все в его речах было логично и фактически верно. За исключением основного посыла. И эта ошибка приводила к трагическому результату. Они что же, действительно замыслили государственный переворот?
    И другая мысль вдруг осенила Никольского. Какая связь между подслушивающими устройствами, установленными КГБ в этом кабинете, и столь поразительной, даже нелепой откровенностью хозяина его? Вероятно, им вовсе и не нужно было фиксировать его ответы, возражения, если таковые найдутся, и вообще реакцию на услышанное. Достаточно просто запротоколировать его присутствие в кабинете и сам процесс передачи одного доверенного лица другому сверхсекретной информации. Если это так, то они своего добились без всяких затруднений.
    Больше того, они все настолько охамели и до такой степени уверены в своей силе, что даже не сочли необходимым узнать его точку зрения.
    Но вообще-то что для них значит согласие или несогласие Никольского? А вот что. Как бы ни сложилась дальше ситуация, он со своим неосторожным идиотизмом отныне повязан с ними круговой порукой. Элементарная воровская этика. И что бы теперь ни случилось, его растерянность будет, в зависимости от желания, истолкована двояко: и как недоверие и молчаливое неприятие, если появится нужда устранить Никольского, чтобы забрать его дело в сдои руки, и... суровое предупреждение, что молчание — действительно золото. Но куда он мог побежать со своими знаниями? Кого предупредить о надвигающейся смертельной опасности для всего общества? Да и кто бы ему поверил?.. 

2

    Ехал в свой офис Никольский в полном смятении чувств.
    Сегодня шестнадцатое августа, пятница. Один Президент отдыхает в своем персональном дворце в Форосе. Другой, поди, готовится к разминке на теннисном корте. Словом, идеальные условия для выступления экстремистов.
    Шофер, зная, что Никольский в дороге любит слушать музыку, включил радио. Играла гитара, и голос известного барда повторял грустные слова припева: «Пора подумать о себе... пора подумать о себе...»
    Мудро, решил и Никольский, понимая, что иного выхода у него сейчас, в сущности, не имеется.
    Чем больше размышлял он над услышанным в кабинете Сучкова, тем более шаткой казалась почва под ногами. Не о деньгах своих сейчас беспокоился он. Конечно, в банке в настоящий момент имеются деньги, но они представляют собой лишь однодневный запас, а сумма не превысит, пожалуй, половины миллиарда. Тех, что необходимы для постоянных расчетов с вкладчиками и акционерами. Не так уж и велика сумма: в десятке мешков уместится. Эти деньги — не проблема, их можно вывезти, спрятать, сделать с ними что угодно.
    Хуже другое: они практически не оставили ему времени. Если в запасе еще имеются два-три дня, что в условиях нынешних межбанковских операций полный, как говорится, абзац, то можно успеть лишь конвертировать рубли через биржу и через систему «Свифт» перевести на валютные счета в банки Парижа и Никосии. То есть спасти лишь то, что числится на расчетном счете.
    Но ведь основные средства вложены в контракты. А это означает, что все деловые, финансовые связи могут в одночасье рухнуть, развалиться. Неугодные фирмы будут мгновенно уничтожены. Угодные же, разделив доход между заинтересованными лицами, объявят себя банкротами.
    Нет, в этой стране — Никольский с редким для него чувством крайнего раздражения повторил даже вслух «этой», чем вызвал настороженное движение головы сидящего впереди Арсеньича, — никакие нормальные и честные дела невозможны...
    Чтобы избежать катастрофы, под которой Никольский понимал вполне реальную экспроприацию и ликвидацию коммерческих банков в случае государственного переворота, придется, решил он, воспользоваться грязным — ну да, разумеется, грязным, но вечным опытом других, раз нет иного варианта.
    Поднявшись к себе на второй этаж, в офис акционерной компании «Нара», он позвонил по внутренней связи управляющей банком Татьяне Ивановне Шапошниковой и попросил ее зайти.
    «Нара»-банк занимал весь первый этаж бывшего здания ПТУ, закрытого еще два года назад, в самый разгар перестройки, по дурному повелению не то префекта, не то супрефекта, словом новорожденного районного начальства.
    Короче, найдя это бесхозное и, по сути, ничейное помещение в Тушине, Никольский за взятку, причем вполне приличную, снял это помещение в аренду. Пока до конца века. Так вот удалось. Абсолютная юридическая безграмотность. Грамотны они только тогда, когда деньги в собственном кармане считают. Тут не могут ошибиться.
    Татьяна Ивановна, несколько суховатая внешне, статная женщина сорока с небольшим лет, с темным узлом волос, чуть задетым серебряными нитями, с густыми, черными же бровями, сходящимися к прямой линии лба и носа, она явно напоминала своим обликом одну из представительниц славного семейства Афродит и по части родительской крови определенно имела касательство к знойному Средиземноморью. Однако темперамент у нее был сугубо нашенский, российский. Словно кто-то нарочно погасил пламя, которое наверняка должно было бушевать под этой матовой кожей. Спокойная, даже медлительная в словах и поступках, всегда уравновешенная до неприятных временами сухости и педантизма, она тем не менее оказалась незаменимым помощником Никольского в его нередко рискованных банковских операциях.
    Собственно, такой ее он сотворил сам. Подыскивая себе опытного финансиста, Евгений Николаевич обошел немало солидных организаций, расспрашивал, узнавал, присматривался к людям. Он исповедовал для себя один принцип: если хочешь сделать человека преданным и верным себе до конца, будь с ним всегда на равных, но плати так, чтоб никто не смог заплатить ему больше, избавь его от денежного соблазна.
    Татьяну Ивановну он нашел среди преподавателей на курсах повышения квалификации банковских служащих. Он положил ей фантастическую зарплату, купил и обставил трехкомнатную квартиру — она была замужем, имела двадцатилетнюю дочь-студентку и жила в двух комнатах коммуналки, — прикрепил к ней постоянный служебный автомобиль и приставил охрану, которую лично подготовил Арсеньич.
    Татьяна Ивановна сама уже подобрала штат толковых работников. Их было немного, едва ли более полутора десятков человек, но работа шла четко.
    Никольский ни во что не вмешивался. Шапошникова же облекала самые фантастические и рискованные его прожекты в наиболее приемлемые финансовые формы. И этот деловой тандем — председателя правления компании и управляющего банком — их обоих вполне устраивал, поскольку предложения, исходящие от них, в первую очередь устраивали также и членов правления «Нара»-банка, подобранных с умом и дальним прицелом.
    Рискованное время, непредсказуемая страна, — отчего же не быть и банковской игре на грани фола? Если ты не знаешь, о чем думает сейчас, приветливо глядя тебе в глаза и дружески пожимая руку, сам глава государства... какие уж тут правила! Пожалуй, единственное: не воруй в наглую. Что Никольскому было чуждо.

3

    Татьяна Ивановна вошла в кабинет, молча посмотрела поверх изящных прямоугольных очков на Никольского и так же молча села в кресло у приставного столика.
    Евгений Николаевич поднялся из-за стола, подошел к двери и открыл своим ключом вделанную в стену возле дверного косяка бронированную крышку.
    Шапошникова внимательно наблюдала за ним. Это он включал собственного изобретения систему охраны, которая полностью блокировала кабинет от любых прослушивающих устройств извне. Он щелкнул тумблером и нажал кнопку, после чего в утопленной в бетоне коробке зажглась крохотная сигнальная лампочка. Захлопнув крышку, Никольский подошел и сел напротив Татьяны Ивановны, буквально лоб в лоб.
    По ее даже самой первой реакции на его рассказ о сегодняшнем посещении Совмина и беседе с Сучковым он понял, что мыслят они, как всегда, в одном направлении.
    Еще только начиная совместную деятельность, Никольский предложил Шапошниковой все без исключения финансовые документы записывать на дискеты, которые должны быть не доступны никому, кроме них двоих. Теперь эта предусмотрительность, чувствовал Никольский, обладавший, по собственному мнению, обостренной интуицией, могла оказаться далеко не лишней. И часть документов, которые при настойчивом желании заинтересованных лиц можно истолковать двояко, исходя из намерений, не грех было бы ликвидировать. Мало ли  что может случиться? Пожар, ураган, взрыв, всемирный потоп, налет пьяной толпы наконец, жаждущей немедленных дивидендов...
    Никольский иронически кривил губы, выдвигая одно за другим предположения о неожиданных природных катаклизмах, как правило заранее запрограммированных в России. Ко всему, даже самому невероятному, надо быть постоянно готовым. Кого у нас Бог-то бережет? Вот именно — береженого.
    Внимательно выслушав все его предположения, Шапошникова заметила, что он может полностью положиться на ее опыт и преданность. Вот так, несколько высокопарно, хотя и совершенно искренне, имела обыкновение выражать свои мысли Татьяна Ивановна, женщина с великолепным греческим профилем и выпуклыми чувственными губами. Ах, кабы не эта ее подчеркнутая сухость, не ледяные глыбы в тех местах, где мужская ладонь должна бы ощущать пылающие Везувии, цены б ей не было! Как женщине, а не только управляющей банком. Что совсем не одно и то же...
    И еще попросил Татьяну Ивановну Никольский быть с ним отныне на постоянной связи, добавив, что Арсеньич в этом смысле предпримет соответствующие меры. Едва заметная улыбка скользнула по ее губам: Шапошникова увидела, что шеф всерьез озабочен ее безопасностью, хотя и старается облечь это в форму повседневных рутинных действий.
    —        А как ваши домашние? — преувеличенно внимательно глядя на свои пальцы, сцепленные в замок, спросил Никольский.
    —        Муж, как обычно, где-то в Англии. По делам своей фирмы. А дочь? Болтается с друзьями. — Она вздохнула. — Скоро занятия. Последние деньки.
    —        Послушайте, — решительно начал он, но будто скис и продолжил, не поднимая на нее глаз: — Может быть, вам с ней...
    —        Не знаю. Не уверена, — тихо сказала Шапошникова. — Но я подумаю. Спасибо.
    И снова губы ее, помимо воли, тронула легкая улыбка, осветившая сразу все лицо.
    —        Надеюсь, — тут же добавила она, поднимаясь, может быть, для того, чтобы замаскировать свои чувства, которые невольно выдала эта неуместная улыбка, — нас не ждет судьба «Зодиака»?
    Никольский понял, на что она намекала. Тот широко разрекламированный коммерческий банк выбросил на рынок свои акции, объявив совершенно фантастические процентные ставки — до шестисот процентов годовых, не имея, однако, даже соответствующей лицензии. Естественно, идиотов нашлось немало, тем более что и широкая реклама шла по государственным каналам, как же не верить? А в государстве с неконтролируемой и потому непредсказуемой финансовой политикой «Зодиак» собрал в короткий срок несколько миллиардов и в буквальном смысле слова растаял во мраке окружающего космоса. Деньги же вкладчиков были заблаговременно переведены на валютные счета загранбанков. Чьи? До сих пор неизвестно, хотя год прошел.
    Задавая этот вопрос, Шапошникова в шутку интересовалась, не желает ли и он, Никольский, повторить трюк Ашота Геворкяна — бывшего основателя бывшего «Зодиака», по слухам, проживающего ныне в Нью-Йорке. Нет, успокоил ее Евгений Николаевич, не желает. Гораздо сложнее предугадать, какая судьба ожидает державу, которая и понятия не имеет о грозе, готовой разразиться над ее несчастной головой.
    Татьяна Ивановна еще раз внимательно и строго поглядела ему в глаза, вздохнула и пошла к выходу.
    Никольский уставился ей вслед. Строгии деловой костюм — темно-синий, в тонкую белую полоску — демонстрировал ее фигуру, будто только что сошедшую со страниц «Вог» или «Бурды». А стройные, подчеркнутые высокими каблуками и обрезом юбки возле колен ноги несомненно принадлежали молодой спортивной женщине, и уж никак не сорокалетней финансистке.
    —        Татьяна!.. — неожиданно для себя окликнул Никольский, и она, будто давно ожидая этого восклицания, так резко обернулась, что у него застряло в горле все, что он собирался только что сказать.
    Она затворила приоткрытую уже дверь и в ожидании сняла очки, теребя дужки в пальцах. Тогда он поднялся и пошел к ней. Она шагнула навстречу. И так получилось, что они невольно сошлись почти вплотную.
    Тяжелый узел волос оттягивал ей голову назад, и поэтому, чтобы взглянуть Никольскому в глаза, ей пришлось запрокинуть лицо. Он осторожно взял ее за плечи и привлек к себе.
    —        Я бы хотел... — начал он негромко. — Я очень боюсь за вас. И хочу быть абсолютно уверен, что... Вы меня понимаете?
    Он глядел на нее в упор и заметил вдруг, что в глубине ее черных зрачков вдруг вспыхнули крошечные свечечки. Она шевельнула плечами, осторожно освободилась от его рук и отошла к окну. Не глядя на него, сказала:
    —        Я все понимаю... Конечно, я могла бы... За все, что вы для меня делаете... Но я не уверена, что моя благодарность доставит вам хоть немного радости.
    —        Тань... — хотел вмешаться он, но она остановила его предостерегающим жестом ладони.
    Сейчас я закончу. Вы знаете, Евгений Николаевич, женщины... — уж так нас Бог устроил, — мы все видим и все понимаем. Все чувствуем... Я ощущаю ваш взгляд на себе, даже когда вы на меня и не смотрите. Чувствую затылком, спиной, ногами понимаете? Я кляну себя, но это какое-то наваждение... Подождите, помолчите. Вы меня окружили со всех сторон какой-то... аурой своей, что ли. И что бы ни происходило, я повсюду ощущаю ваше присутствие. Наверное, это плохо, потому что у меня семья. Какая бы она ни была, но семья же. И есть обязанности. Но это наваждение!.. И чем больше я об этом думаю, тем крепче зреет уверенность: если я и смогу избавиться от наваждения, то только одним способом — лечь в ваши объятия. Может быть. Не торопите меня, не гоните лошадей...
    —        Никакой я не колдун, — отозвался Никольский. Подошел к ней и оперся обеими руками на подоконник.— Но когда я вижу вас... Или думаю о вас... У меня в груди становится горячо. Но я самый обыкновенный трус, который боится обжечь руки о ваш холод. Вот и все, милая вы моя.
    —        Так просто, — вздохнула она, и уголки ее губ грустно опустились. А потом лицо ее вдруг вспыхнуло, и она, ухватив его за лацканы пиджака, уткнулась лбом в его грудь. А он опустил губы к ее темени и ощутил нежный, слегка пьянящий запах лаванды. Эх, лаванда... горная лаванда...
    —        Я действительно беспокоюсь за тебя, — хрипло проговорил он, машинально перейдя на «ты». — А благодарность — зачем? Мне бы просто, чтоб ты была рядом... А муж...
    —        Это не твой вопрос, — сухо сказала она, отворачиваясь.
    —        Я живу один. В Малаховке.
    —        Знаю. Все про тебя знаю. И личный телефон, и адрес... А сейчас дай мне уйти спокойно. Я скажу сама, когда буду готова к этому. Прости.
    Никольский посмотрел, как захлопнулась за ней дверь. Потом поднял свои ладони и с удивлением почувствовал, что они горели огнем. Вот ведь как, а ты — льдины, айсберги! 

4

    В конце субботнего дня, уже в темноте, во двор «Нара» - банка въехал бронированный автомобиль. Четверо одетых в камуфляжную форму молодых людей с автоматами Калашникова, укороченного десантного образца, вынесли под присмотром Арсеньича несколько тяжелых опломбированных мешков и погрузили их в кузов. Забрались туда сами и закрылись изнутри. Арсеньич сел рядом с шофером, и машина в сопровождении черной «Волги» понеслась в сторону кольцевой дороги.
    Полтора часа спустя бронеавтомобиль въехал в открытые ворота дачи Никольского и подкатил почти вплотную к широкой бетонной лестнице на веранду.
    Арсеньич, не вылезая из кабины, достал из нагрудного кармана небольшой пульт, похожий на дистанционный телевизионный переключатель программ, направил его на угол лестницы и нажал одну из кнопок. Через мгновение огромная бетонная, обшитая деревом лестница стала бесшумно подниматься наподобие авиационной аппарели. А через минуту под ней открылся просторный пандус, ведущий в слабо освещенный подвал, и бронеавтомобиль съехал по нему в темноту. Лестница же, повинуясь новому сигналу, плавно опустилась на место.

5

    Воскресенье, вопреки предчувствию Никольского, тоже прошло спокойно. Многоканальный радиоприемник в его машине не выключался ни на минуту. Но тревожных сообщений ниоткуда не поступало. А сам он между тем успел смотаться во Владимир и окончательно договориться с директором тракторного завода о компьютеризации заготовительных цехов. Заказ был выгодным и перспективным. И Никольский считал, что под него стоило выделить соответствующий кредит в своем банке.
    Вернувшись под вечер домой, прослушал записи телефонных звонков, отметил в своей электронной записной книжке, по каким из них и какие продумать решения, и выключил систему. Увы, того звонка, на который он жаждал откликнуться немедленно, не было.
    Он пробежал дистанционным пультом по программам телевидения, но всюду показывали какую-то чушь, наверное, нарочно, чтоб народ в воскресенье не в ящик глядел, а занимался домашними делами. Ненадолго задержался на программе «Время», где примелькавшиеся уже демократы типа попа-расстриги Федора Якушкина яростно поливали жидким дерьмом союзный договор, похоже действительно мертворожденное горбачевское дитя. Надоело. Все давно осточертело. Не делом люди занимаются, а удовлетворением собственных амбиций. Причем каким-то мстительным удовлетворением. Вот раньше вы меня и на порог не пускали, а теперь я вам все покажу, прямо отсюда, хоть с кремлевской трибуны, хоть с такой же из Дома Советов, что я хозяин и что хочу, то и наворочу.
    На днях появилась нужда поговорить с бумажниками. Оказалось, что две трети нашей российской бумаги уже предназначено для вывоза за границу. По бросовой цене. А то, чем пока владеют бумкомбинаты, продается по таким сумасшедшим ценам, что, вероятно, отечественному газетно-журнальному делу в самое ближайшее время грозит элементарная голодная смерть. Никольский прекрасно знал, чьих это рук дело. Мирзоева и компании.
    Или такой вот вариант, уже из другой отрасли. Недавно, месяц, что ли, назад, в Новороссийске образовалась частная судоходная компания «Бригантина». Кто владелец? Да конечно же Антон Тарасюк, недавний заместитель министра судостроения.
    Никольский дал команду проверить, кто вошел в правление, и что же? Разумеется, Молчанов, а значит, практически вся волжская нефть и химия. Бандит из бандитов. Ну как можно представить себе, чтобы в богатейшей нефтяной Татарии не имелось своей переработки? Зачем ее нефть нужно везти куда-то аж на Кавказ и там перерабатывать? Недомыслие? Преступление? А вот так! Потому что это невыгодно и, следовательно, не нужно Молчанову. И никакой прежний обком, никакие нынешние власти, включая самого Президента, не в силах справиться с Молчановым.
    Знал Никольский, за что и как посадили в свое время строптивого директора Ново-Камского комбината, не нашедшего общего языка все с тем же Молчановым. Много фамилий и фактов хранится в электронной записной книжке. И конечно, знают об этом и Молчанов, и Мирзоев, и Дергунов, и прочие, с кем пересекались пути Никольского и кто хотел попробовать прокатиться на нем. Известно ведь, чем окончились их первые попытки: еле ноги унесли, крепко их дело АНТа напугало. Но, вишь ты, пришли в себя, снова на сладенькое потянуло.
    Но помнят. Подобный пассаж не забывается. Самого Сучкова перед собой выставили: в голову «свиньи», как крестоносцы. Но ничего, найдется и на вас Вороний камень.
    Чувствуя подкатывающееся к горлу раздражение, Никольский вырубил телевизор с его митинговым кретинизмом, бросил пульт на письменный стол и достал из кармана другой — миниатюрный.
    Одна из секций книжного стеллажа, занимавшего целую стену кабинета, легко повернулась на девяносто градусов, открыв вход на круглую площадку винтовой лестницы. Захватив со стола сигареты и зажигалку, Никольский стал на площадку, и секция тут же вернулась на свое место.
    По крутой железной лестнице он спустился в узкое подвальное помещение с гладкими железными стенами, без признаков каких-либо дверей. Снова нажал на кнопку, и узкая торцевая стена беззвучно и полностью откатилась в сторону. И сразу оглушил шум, ворвавшийся в эту шлюзовую пустоту.
    Никольский вошел в огромный подземный зал и слегка сощурился от слишком яркого света, заливавшего все вокруг. Часть зала, отгороженная стенкой из прозрачного бронированного стекла, была приспособлена под тир, и там стреляли по мишеням несколько человек, одетых в легкую спортивную форму. Рядом, на большом спортивном мате, отрабатывали броски, приемы защиты и нападения крепкие молодые люди в самбистских куртках. В стороне справа, там, где были собраны различные спортивные снаряды, двое коротко стриженных атлетов «качали» мускулы.
    В противоположной стороне, также отделенной прозрачной стеной, были расположены душевые кабины, столы для массажа и всякие медицинские приборы. И, наконец, всю правую, неспортивную сторону второй половины зала занимало жилое помещение. Там стояли армейские двухъярусные кровати, рассчитанные на три десятка человек, автономная кухня, столовая с общим столом, холодильники и бар со множеством безалкогольных напитков.
    В экстремальных обстоятельствах здесь можно было бы продержаться довольно длительное время.
    Из тира вышел Арсеньич в белых в обтяжку спортивных трусах и майке, отчего его богатырский торс, покрытый курчавыми волосами, казался еще массивнее. Бросив на стол наушники и пистолет, он вразвалку подошел к Никольскому и вопросительно вскинул подбородок.
    —   Пока тихо, — пожал плечами Никольский. — А где Витюша, не вижу?
    —   На связи.
    Никольский кивнул.
    —   Надо поговорить? — спросил Арсеньич.
    Никольский задумчиво пожевал губами, оглядел пространство вокруг, шумно потянул носом. Остался доволен: запах пота исходил лишь от стоящего рядом Арсеньича. И больше никаких иных запахов не было: вентиляция работала отлично.
    —   Ты ничего не заметил? Пока? — Никольский пристально поглядел в глаза помощнику.
    —   Кое-что есть.
    —   Например? Ты о...
    —   Ага, — кивнул Арсеньич, — о ней.
    Никольский задержал дыхание, чтобы успокоить заколотившееся сердце.
    —   О Наталье, — мрачно добавил Арсеньич.
    —   Та-ак, — протянул Никольский, с облегчением освобождая легкие. — И что же?
    Жень, пойми меня правильно, — слегка заикаясь и называя Никольского по имени, доверительно, что всегда выдавало волнение Арсеньича, сказал он. — Женщина есть женщина. Другими словами, слабый пол. А временами — очень слабый. Сам знаешь, мужиков у нас всегда хватает. Эти наши областники-инфизкультовцы, которые живут в малаховском общежитии, к своим девкам-физкультурницам постоянный и открытый доступ имеют. У них забот по этому делу нет. Моим ребятам, конечно, похуже, но я знаю, они тоже не монахи. У каждого кто-то имеется, а у кого и по две. Известно. Поэтому на Наталью, по моим наблюдениям, до сих пор никто не претендовал. И уговор такой был, да и интерес, сам знаешь, невелик. Но вот некоторое время назад...
    —   Давно?
    —   Считаю теперь, с месяц тому...
    —   Месяц, говоришь? А что же у нас такое было?
    —   А гости ж дорогие.
    —   Во-он ты о чем! — вскинул брови Никольский и взял Арсеньича под локоть. — Ну что ж, раз такое дело, пошли-ка, брат, ко мне.
    —   Сейчас, — Арсеньич растопыренными пальцами провел по груди, — ополоснусь только. А с ребятами как? Я полагаю, пусть отдыхают, ужинают. Я бы их тут сегодня оставил, а?
    —   Распорядись, — кивнул Никольский и отправился к себе.
    ...Арсеньич вошел в кабинет минут через десять, умытый, свежий, пахнущий хорошим одеколоном и, как всегда, собранный в кулак. Никольский сидел на полукруглом диванчике в углу кабинета, возле открытого бара. В пепельнице тлела сигарета.
    —   Давай, — кивнул Арсеньичу.
    Тот подошел, сел рядом, достал высокий стакан и, смешав в нем джин с тоником, бросил три кубика льда. Поболтал содержимое, покачивая стакан в пальцах и охлаждая, наконец сделал глоток.
    —   Ну выкладывай. — Никольский выпил маленькую рюмку шведской смородиновой и кинул в рот горсточку соленых орешков. Взял из пепельницы свою сигарету.
    Коротко говоря, замечаю я, Женя, следующее. После отъезда гостей будто заклинило нашу Наталью. Посмурнела она. Как говорится, пошел у нее период недосола-пересола. Это когда все из рук валится, а почему — хрен его разберет. Всю неделю так. А с понедельника словно снова подменили бабу. Или, извини за сравнение, так задули, что у нее от изумления челюсть отвалилась и глаза повылупились. Ну а дальше — как погода сложится: то будто тайные слезы, а то — безумные оргии. Ничего не понимаю... — Арсеньич пожал плечами и махнул весь стакан разом, по-русски.
    —   Ты, конечно, пробовал выяснить.
    —   А как же? — Он резко пустил стакан по столу. Тот скользнул по стеклянной поверхности и остановился точно у самого края.
    Никольский улыбнулся — мастер. Ни разу не промахнулся — трезвый ли, во хмелю, все едино. Арсеньич же вдруг испытующе и пронзительно взглянул в глаза Никольскому и спросил:
    —   Догадываешься, в чем причина?
    —   Мужика нашла? — вопросом на вопрос ответил Никольский. — Ну и кто же этот принц? Наш человек?
    —   Увы, — сердито хмыкнул Арсеньич. — Если бы... Подружка, говорит, у нее, Марийка, объявилась. По поварскому еще училищу. Почти в центре живет, на Шаболовке. Проверили, конечно. Действительно, прописана там какая-то Марина Петровна Вершинская, но соседи почему-то ее почти не видят. А чаще бывает там некто, ну, назовем его Иван Петрович Сидоров. Дальний вроде бы родственник этой самой Марины. Как выглядит? А как примерно я. Крепкий, средних лет, не пьет, тихий, никого не водит. Короче, круг замкнулся, а окончательного ответа нет. Лажа тут какая-то, нутром чую.
    —   И чего же ты ждешь? — вроде бы удивился Никольский. — Давай ее вместе спросим. Неужели ты думаешь, что двоим таким опытным мужикам, как мы с тобой, Наташка сумеет мозги запудрить?
    —   Сам, честно скажу, не хотел. А так давай. Вот она сегодня из Москвы вернется — и спросим.
    «Крепкий» и «тихий» — почему-то отпечатались именно эти два слова. Никольский задумался и подтвердил:
    Ну не ночью же за ней бежать! Давай, если ничего не случится, прямо завтра и решим эту загадку. Сразу после завтрака... Ну а еще чего знаешь? — спросил хмуро, потянувшись к зажигалке.
    —   Еще? — В глазах Арсеньича появились бесенята. — А что, очень хочется услышать? Да?
    —   Не валяй дурака, я серьезно, как друга. — Никольский поморщился, но рот его непроизвольно растянулся в улыбке.
    —   Ладно, ладно, — успокоил его Арсеньич и взял свой стакан. — Когда мы сегодня уезжали... — Он начал деловито, не торопясь готовить себе следующую порцию джина с тоником, но кроме льда теперь выдавил и бросил в стакан дольку лимона, после чего по-простецки облизал пальцы. — В общем, предупредил я Витюшу, чтобы он в случае чего хватал ее с дочкой в охапку и волок сюда. Он пока еще там... Звонил ее мужик, интересовался, как дела, она сказала, что его фирма, как он и договаривался, продлила ему командировку на две недели. Судя по голосу, он был очень рад. Передал привет Алене и повесил трубку. А та весь день проболталась в парке Горького с компанией наших. Ну там-то все в норме было, Сережа докладывал. Проводил ее на троллейбусе до самого дома. Его сменил Игорь...
    —   Что бы я без тебя делал... — покачал головой Никольский. — А вы что, уж не «клопа» ли там залепили?
    —   Обижаешь, начальник, — усмехнулся Арсеньич. — Витюша ведь у нас обаяшка, Татьяна ему сама тут же все и выложила, просто так, за красивые глазки. Ладно, не бери в голову, мы делаем то, что положено, ты меня знаешь. Конечно, мой совет тебе не нужен, но, будь я на твоем месте, я б за две-то недели... О-го-го, сколько бы глупостей натворил! Да каких! Ну а если серьезно, тут сам думай...
    —   Угу, — кивнул Никольский.
    —   Да-а, — протянул Арсеньич. — Но лучше бы ей, конечно, сюда. И Алене тоже. У этой до начала занятий еще целая неделя, а в деканате сказали, что их, вернее всего, в начале сентября на картошку пошлют. В Дмитровский район. Я знаю. Бывал в Рогачеве, водка там прескверная. Да и погода сейчас стоит дерьмовая. Надо бы ее под рукой держать, мне силы разбрасывать сейчас совсем ни к чему. Ты бы поговорил, а?
    —   А кто ж меня станет вот так сразу слушать?
    Ну ладно, что-нибудь придумаю.

6

    Утро началось как обычно. Пробежка, зарядка на свежем воздухе. Потом Никольский покидал гирю в спортзале и сделал с короткой передышкой две стометровки в бассейне.
    Завтракали вдвоем с Иваном Арсеньевичем в служебке, как они называли одноэтажное строение, стоящее напротив дачи и, похоже, тоже не лишенное неких инженерных хитростей и секретов.
    Наталья порхала крупной такой бабочкой и вовсю сияла отмытыми крылышками. Наблюдая за ней, Никольский подумал, что влюбленность воистину преображает человека. Исчезли без следа привычные Наташкины грузноватость и мешковатость, и нос вроде сразу стал нормальным, ну а уж как плоть в ней играла... Вполне достойная внимания стала вдруг девушка-то.
    В общем, никакой загадки тут нет, и разговор сейчас пройдет безо всякой натуги. Намудрил чего-то Арсеньич...
    Внезапно в работающем в углу телевизоре суровый голос диктора прервал какой-то детский мультик и сообщил, что по всем программам в ближайшее время будет транслироваться передача первого общесоюзного канала.
    Никольский с Арсеньичем быстро переглянулись и одновременно встали из-за стола, не закончив завтрака. Все дела, включая Наташкины метаморфозы, сразу отошли на задний план.
    Никольский вернулся в свой кабинет, на связь, а Арсеньич отправился к своим орлам.
    Телевизор, время от времени прерываясь на краткие повторы о скором сообщении, продолжал показывать какую-то муру. Но вот, наконец, передача прервалась. Диктор стал читать «Обращение к советскому народу», которое, как оказалось, было подписано еще вчера, в воскресенье. И вчера же образовался Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР. Значит, Горбачев уже отстранен от власти, скорее всего арестован, хотя и говорят, что по состоянию здоровья. Но у нас так всегда говорили и, вероятно, еще не раз говорить будут.
    Следом зачитали указ, которым вице-президент назначал сам себя исполняющим обязанности Президента страны — и смех и грех. Ну кто ж из бывших комсомольцев его не знает? В свое время проворовался, будучи «на комсомоле», откуда его вытащили буквально за уши, потом секретарствовал в придворном ВЦСПС и, наконец, попал в окружение Горбачева. Пьяница и, рассказывали, большой бабник. Нарочно себе такую клоунскую аттестацию не придумаешь...
    Так, значит, вот кто нами отныне руководить будет?! Интересно, куда они все смотрели, эти Сучковы и иже с ними? Кто ж поверит такой «могучей силе»? Бред какой-то...
    А потом начали читать «Заявление советского руководства», «Обращение к главам государств и правительств и генеральному секретарю ООН». И все это было подготовлено и подписано еще вчера, втайне от государства, от народа. Почему?..
    Да и речь-то о чем, собственно, идет? О стабилизации, о преодолении в обществе конфронтации, хаоса и анархии. О кризисе. О нормализации социально-экономической жизни. Ничего ж нового! Каждый Божий день с утра до вечера об этом по всем программам и волнам талдычат.
    Так что же все-таки произошло? Если это переворот, то какой-то очень уж странный. А правильнее — никакой. Значит, либо это очередная показуха, либо вуаль, под которой вызрел очень серьезный нарыв, и он мог, наконец, прорваться.
    Странное ощущение: нет опасности. А душа не приемлет. Будто грубую ложь чувствует, хотя после каждой произнесенной диктором фразы сам собой напрашивается ба-а-льшой вопрос!
    Ну а если наложить теперь все сказанное на предупреждение Сучкова, то что мы имеем?
    —   А имеем мы... — сказал вслух Никольский, глядя через окно на двор, где Арсеньич построил в шеренгу два десятка ребят в камуфляже и, переходя от одного к другому, вероятно, ставил на сегодня задачу. — Имеем мы, значит, серьезнейшую попытку уже государственной и компартийной мафии, что одно и то же, снова забрать чрезвычайную власть в государстве в свои руки. И если до сегодняшнего дня их всех хоть в какой-то мере сдерживало хилое, пустозвонное подобие нашей демократии, ну хотя бы свободы выбора своей судьбы, то с этой минуты преград вообще нет. Делай что хочешь, война дворцам, отнять и поделить, чтоб все досталось лишь узкому кругу угодных.
    Так как он там говорил? Мы поглядим, кто был с кем? И это уже, к великому сожалению, не простая дилемма: был не был, это реальная угроза жизни.
    Они скажут: этого желают все коммунисты, все, сколько нас — восемнадцать миллионов? Они очень любили митинги в поддержку. Вот и надо начать с того, чтобы хотя бы лишить их этой поддержки. Исключить поголовное «за». Пусть сами выкручиваются!
    Никольский взглянул на часы: половина девятого. Боже мой, еще утро, а уже столько событий?
    Шапошникова наверняка уже на месте и ее, бедную, колотит от сбывшихся его предсказаний.
    Он нажал соответствующую кнопку аппарата, и автосекретарь быстро соединил его с кабинетом управляющего банком.
    —  Я слушаю. — В голосе Татьяны Ивановны послышался облегченный вздох. — Господи, это вы?..
    Удивительная штука человеческая натура. Один звонит другому домой и спрашивает с удивлением: ты дома? Или видит идущего навстречу и все с той же поразительной логикой вопрошает: это ты идешь? Что это, бред? Затемнение мозгов? Логический абсурд? А если все как раз наоборот? Радость от сбывшегося предчувствия.
    Вот и она: Господи, это вы... Ну конечно же я, у тебя ж перед носом на определителе телефона вспыхнули цифры моего номера. Значит, не в этом дело. Ты знала, видела, кто звонит, но ты так отчаянно ждала этого звонка, что вместе с глупым вопросом невольно выдала свои чувства.
    Таня, — сказал он как можно спокойнее и запнулся, запутавшись во всех этих «вы» и «ты», — слушайте меня внимательно, дорогая вы моя. Соберите через полчасика народ — всех, включая охрану, и объявите им наше общее с вами решение... Надеюсь, общее. Первое: всякую работу с сегодняшнего дня прекратить ввиду того, что мы категорически против введения в стране чрезвычайного положения и ареста Президента. Пусть говорят правду и представляют реальные свидетельства. И второе: лично я собираюсь сразу по приезде к вам, думаю, где-нибудь к середине дня, если обстоятельства не задержат, подать нашему партийному секретарю заявление о выходе из КПСС, поскольку считаю, на основании переданных в средствах массовой информации материалов, что введение чрезвычайного положения инспирировано руководством компартии в первую очередь как протест против демократизации общества и свободы личности. Ну вот примерно с такой формулировкой. Приеду — уточню. Это пока первые мысли. Впрочем, этот второй пункт прошу рассматривать как личное дело каждого. Ибо каждый должен представлять, чем такой протест может грозить лично ему, если мы проиграем. Во всяком случае, попросите Игошина от моего имени постараться сегодня обязательно созвать собрание часикам к двум. Общее для обеих «Нар»... Да, — добавил он после паузы, — хреноватенький, извини, как говорит мой Арсеньич, каламбурчик получился. А знаешь, — он отошел от стола и медленно пересек кабинет по диагонали, продолжая разговор с Татьяной и зная, что чувствительнейший микрофон в телефонном устройстве передает ей отчетливо не только каждое его слово, но и шелест листвы за окном, — еще в добрые старые времена был я знаком с одним крупным военным. Из тех еще, боевых генералов, настоящих. Так вот всякое новое дело свое, фронтовое, как ты понимаешь, он начинал с команды: «Огонь из всех видов оружия! Приеду — или прилечу, в зависимости от обстоятельств, — разберемся». И нередко, когда появлялся, разбираться было уже не так сложно... Вчера, точнее уже сегодня ночью, не спалось. Видно, чуяло сердце. Стал читать Платона. И знаешь, что неожиданно понял? Когда уже произнесен приговор, самое глупое — продолжать цепляться за жизнь, дрожа над ее остатками. Прав Сократ, человек становится смешон сам себе. А есть ли что хуже этого?
    Никольский неожиданно представил себе, как сидит сейчас в кабинете Татьяна и, склонив голову над столом, слушает ту чушь, которую он несет. Женщина ждет от мужчины действий, команды: «Огонь из всех видов оружия!» — а вовсе не рефлексий на тему: когда и как следует пить чашу с горькой цикутой. Она мучается вопросом, что делать, а он тут павлиний хвост распускает.
    А если ко всему прочему она там не одна?.. Черт возьми, вот стыдобища-то!
    Он даже поежился.
    —   Ну хорошо, — сухо закончил Никольский. — Извини за неуместную лирику. Извиняешь? — И добавил после паузы — Не слышу голоса!
    —   Милый ты мой, — донесся вздох из динамика.
    —   Все. Я скоро выезжаю. Жди. И запомни: все, что мы с тобой сделали, сделано правильно.

7

    Выруливая на Новорязанское шоссе, «Волга» Никольского буквально наткнулась на бесконечно растянувшуюся колонну БРДМ и БМП — разведывательно-десантных и пехотных машин, неспешно двигающихся в сторону Москвы.
    —   Рязанские идут. Воронинцы, — кивнул в их сторону Арсеньич.
    Он имел в виду рязанских десантников, подчиненных Главкому ВДВ Павлу Воронину, недавнему «афганцу».
    —   А что он собой представляет? — спросил Никольский.
    Паша-то? — усмехнулся Арсеньич. — Нормальный командир. Смелый, дерзкий, сам бывал в операциях, даже когда командовал дивизией ВДВ. Хамит подчиненным, гостеприимен с начальством. Обычные дела.
    —   Чей он, как думаешь?
    —   У Паши нюх обостренный. Все, думаю, будет зависеть от того, чем владеет и распоряжается этот ГКЧП. Если у них только манифесты для радио, Паша к ним не пойдет. Но увидим. Думаю, уже до середины дня все определятся, кто с кем. От Ельцина еще многое может зависеть...
    Никольский полностью доверял его мнению. В недавнем прошлом десантник, майор, он успел достаточно хлебнуть в Афгане и ушел из армии после тяжелой контузии. Внешне ее последствия проявлялись теперь весьма редко, но тяжелыми припадками, схожими с эпилептическими. С армией было покончено, а вот знания, опыт Арсеньича, его абсолютная приверженность порядку и железная самодисциплина оказались никем не востребованными, никому не нужными. И он сорвался, начал пить, когда его нашел Никольский и в буквальном смысле вернул к жизни. То есть вернул ему этот смысл.
    А когда Никольский только начинал строить эту дачу и были они практически вдвоем, очень много любопытного придумали. Такого, что далеко не всем и по сей день знать дано.
    —   Ты прямо как граф Монте-Кристо, — восхищенно качал головой Арсеньич. — Тайна на тайне.
    —   Ничего, — охлаждал его Никольский, — это все нам с тобой когда-нибудь крепко пригодится.
    —                 Арсеньич был щепетильно честен, это Никольский знал твердо. Хотя не лишен авантюрных начал. И это тоже было хорошо. В короткое время собрал и обучил, приспособил к охранной работе полсотни вполне достойных ребят, вышедших из Афгана с разрушенными идеалами и судьбами. А кроме того, в областном институте физкультуры, что расположен в Малаховке, то есть прямо под боком, тоже отобрал десятка два спортсменов, которые были не прочь подработать в свободное от занятий время. Но что сегодня жизнь даже профессионального спортсмена! Полунищенство. Это понимали и сами студенты. И тогда по предложению Арсеньича акционерная компания «Нара» заключила долговременный контракт с фирмой «Аскольд», которая набирала для обучения и подготовки студентов, гарантируя им после окончания школы работу в частных службах охраны. Ну, это последнее было Никольскому вовсе не обязательно, охрана ему требовалась лишь для своих структур, а вот образование соответствующее «Аскольд» обеспечивал, а кроме того, выдавал и персональные лицензии на право заниматься охранной работой и иметь оружие, что в наш непредсказуемый век немаловажно.
    Словом, эту проблему Арсеньич решил быстро и по-деловому, поставив все на абсолютно законную основу.
    И сегодня утром, сразу после первого же сообщения по телевидению, Арсеньич связался со старшим охраны банка и офиса и дал команду, чтоб никаких митингов и никакой политики. Властям по предъявлении соответствующих документов сопротивления не оказывать, по поводу всех остальных — работа в обычном режиме.
    Витюша Степанов доложил: эта чертова непоседа Алена уже с утра, сразу после воззвания ГКЧП, куда-то намылилась со своими подругами. То ли митинговать на Манежной, то ли российский Дом Советов неизвестно от кого защищать. Хоть разорвись ты тут, задал же задачку Никольский.
    Арсеньичу не нравилась игра Никольского с Сучковым. Послать бы того сразу и подальше, по-солдатски, — и дело с концом. Сил хватит для защиты. А теперь, когда уже вроде и какой-то странный уговор сложился, отступать будет труднее. И еще сложнее — объяснить причину своего отступления. Нет, пожалуй, не совсем здесь прав оказался Женя. Они уже говорили на эту тему, и не раз. Никольский, в общем, соглашался с Арсеньичем. Но чего-то не хватало для окончательного решения. Теперь-то Арсеньич понимал, что, случись, к примеру, у них с Татьяной это объяснение пораньше, они все были бы сейчас на коне. У Татьяны ум трезвый и бескомпромиссный, когда дело касается серьезных вещей, так ему, во всяком случае, казалось. И скажи она тогда свое веское слово, не было бы наверняка нужды выбираться из добровольно затянутой петли.
    Впрочем, именно сегодня Арсеньич, как и Никольский, — тут они шли в своих рассуждениях, что называется, ноздря в ноздрю, как рысаки на скачках, — были почему-то уверены, что всю их дальнейшую судьбу решат ближайшие два-три часа. А остальное, даже если где-то и кровь прольется, будет делом техники. На войне — как на войне, без жертв не бывает.
    Но вот Сучков сидит занозой в мозгу и не дает возможности спокойно поразмыслить и оценить происходящее. Будто чего-то не хватает, нетерпение гложет какое-то, возбуждение мучает. Это плохо. Арсеньич привык в самых жестких ситуациях быть предельно сосредоточенным и стараться владеть ими, а не подчиняться им.
    Примерно на ту же тему размышлял сейчас и Никольский.
    Радио в машине, наверное, в десятый уже раз талдычило одно и то же, и обкатанные, стертые слова о необходимости возвращения к немедленной и всеобщей справедливости, за которыми уже четко просматривалась жажда еще большей, абсолютной теперь уже власти, не вызывали первоначальной мысли: а вдруг они и в самом деле искренни и желают добра? Нет, ничего кардинально нового нельзя было уже ожидать от людей, ни черта не смыслящих в объективных процессах, происходящих в обществе и уже крепко затронувших его глубинные слои. Рецидивы еще могут случиться, вот вроде этого ГКЧП, но поворота в обратную сторону уже не произойдет.
    Каков же вывод? Сучков, надо думать, проиграл. И будет стараться выйти из игры с наименьшими потерями, значит, какое-то время неопасен. Гораздо хуже то, что он не забудет своих откровений. Вот этот его страх может привести к непредсказуемым поступкам. И кстати, степень его проигрыша тоже будет зависеть от величины ставки, а одной из карт в этой игре пока является Никольский, иначе говоря, запись их беседы, если таковая действительно велась.
    Вчера между уходом Арсеньича и «приходом» Платона полистал Уголовный кодекс, выискивая, на чем его могут прихватить. Нашел, конечно, уголовную статью — 64-ю. Особо опасную, явно отдающую запахом измены Родине. Ну что ж, как говорится, подходяще, если смотреть на это дело с юмором. Черным, разумеется. И соответственно недоносительство об этом важном государственном преступлении на круг выливалось минимум, как он понял, в три года.
    Значит, что конкретно инкриминировать — уже есть. Это в том случае, если у Сучкова, как у Наполеона Бонапарта, все ходы-отходы тщательно запланированы и подготовлены. И если, — а это самое главное? — он, Никольский, действительно отважится послать Сучкова в приличном направлении.
    Ну-ну, поглядим! Решительности-то нам не занимать.
    Но, с другой стороны, кому придет в голову поверить, что первые люди государства и в самом деле способны закатить эдакое представление? Только в больной голове может родиться нечто подобное. А таким больным, известное дело, одно место — у Кащенко. Вот вам и весь сказ.
    И поэтому, решил Никольский, кульминация спектакля, судя по всему, должна развернуться где-то в районе российского Дома Советов. То бишь на Краснопресненской набережной. Оттуда, вероятно, и пойдет дальнейший отсчет событий. Если только наши бравые чекисты уже не сделали свое черное дело. Тогда — и это точно — полнейший абзац.

8

    Нет, все-таки это был в высшей степени странный переворот. Уже где-то около часа дня Ельцин объявил своим указом, что все решения ГКЧП не имеют никакой силы на российской территории, а затем, забравшись на танк возле здания Верховного Совета РСФСР, объявил всех участников чрезвычайного комитета вне закона. И добавил, что все должностные лица, исполняющие приказы ГКЧП, будут преследоваться по закону.
    Но ведь войска-то уже введены в город. Они заняли все пригородные шоссе, стоят на Манеже, на улице Горького. Пока, правда, просто стоят, словно ждут команды. Но будет ли она?
    А народ валит на Краснопресненскую набережную, к дому, похожему на огромный дурацкий торт, облитый взбитыми сливками. Кто-то уже сравнил его с американским Белым домом — вроде как центр государства, — но, похоже, если тут и есть какое-то сходство, то только цвета, не больше.
    Однако одно дело слышать, а совсем другое — видеть происходящее своими глазами. И поскольку глаза не обманывали, а Никольский с Арсеньичем постарались проскочить на машине через все горячие точки — здесь, в Москве, разыгрывался какой-то злой, неумный фарс. И все в нем — от ареста Горбачева до введения на городские улицы армейских частей — указывало на якобы серьезные намерения одних и полное неприятие этих намерений другими. Толпы москвичей окружали танки и бронетранспортеры, которые никакого страха у населения не вызывали. Однако же если ситуация в дальнейшем пойдет на обострение и если, наконец, вступит в дело извечная российская провокация, то фарс непредсказуемо обернется трагедией. Значит, и решение пока может быть единственным: максимально избегать любых провокаций.
    С тем они и прибыли, наконец, в Тушино, в свой офис.
    Короткое партийное собрание прошло на редкость спокойно и единодушно. Никольский буквально в трех фразах изложил свой взгляд на события, отношение к политике, проводимой партией и кончившейся сегодняшним ГКЧП, и положил на стол перед Игошиным свое заранее написанное заявление вместе с партбилетом для передачи в райком.
    В течение пяти следующих минут постановлением собрания партийная организация прекратила свое существование, партбилеты легли на секретарский стол аккуратной стопочкой, но самое непонятное — ни в чьем взоре не мелькнуло и тени сожаления. Словно сбросили, наконец, ненужную, надоевшую ношу.
    На узком совещании руководства компании и банка, куда Никольский пригласил только самых доверенных лиц, он предложил дальнейшую тактику поведения.
    Женщинам посоветовал немедленно покинуть свои рабочие места и отправиться по домам. Еще лучше — на дачи, у кого таковые имеются. Помещение опечатать и оставить охрану. Вывесить объявление о временной приостановке деятельности, но при этом о твердой гарантии расплатиться полностью со всеми акционерами и вкладчиками, как только в городе будет наведен порядок. Действиям властей не сопротивляться, а бандитам спуску не давать. А в общем, гори оно все синим пламенем. Не так, конечно, выразился Никольский, а в том смысле, что самое дорогое — люди. А техника вся эта, компьютеры — будем живы, новое купим, если что случится.
    Арсеньич ушел инструктировать охрану, а Никольский и Шапошникова остались одни.
    Он долго не знал, с чего начать. Встал, прошелся по кабинету, выглянул в окно. Из подъезда выходили служащие.
    Пять минут назад Арсеньич рассказывал, как разговаривал с одним приятелем со Старой площади. Там толпа обложила здание ЦК, бьет кирпичами стеклянные вывески, из подъездов разбегаются бывшие аппаратчики, а все урны для окурков и плевательницы на этажах полны партбилетами. Вот уж истинно: чума на оба ваши дома!
    Он обернулся к Татьяне и увидел ее вопрошающий взгляд.
    —  Что хочу предложить, — сказал он, подходя к столу. — Тебе здесь оставаться нельзя. Ты фигура заметная. Должный порядок мы навели — и хватит. Сейчас я отправлю тебя в Малаховку, а позже туда же привезут и Алену. Ситуация, сама видишь, непредсказуемая.
    —  Но что лично мне может грозить? — возразила она.
    Непонятно? — Никольский, словно общаясь с ребенком, покачал головой. — Я теперь главная твоя угроза. Если они на меня устроят охоту, ты станешь их первой добычей. Заложницей. Во-первых, потому, что ты мой банкир, во-вторых — женщина и, в-третьих, — он смешно наморщил нос, — полагаю, как сказал мне вчера Арсеньич, только дураку неизвестно, что я в тебя по уши влюблен.
    —   Какое странное объяснение в любви. Да еще замужней женщине... Ну и ну! — вздохнула она. — И кто же это все решил окончательно: ты сам или твой друг Арсеньич? Извини, Иван Арсеньевич.
    Никольский лишь беспомощно развел руки в стороны.
    —   А впрочем, чего тебя томить? — Она пожала плечами. — Тебе, вероятно, доложили о звонке из Лондона? — И на его кивок продолжила: — Ну так вот, это была моя инициатива. А твой Витюша вполне тактичный человек, если, конечно, вы там у меня не расположились со своей аппаратурой, как у себя на даче.
    —   В этом смысле ты можешь быть спокойна.
    —   А я и не боялась. От тебя у меня деловых секретов нет. Да и быть не может. А наши женские тайны, если они кому-нибудь интересны, что ж...
    —   Ты не говоришь главного, — перебил Никольский.
    —   А разве я уже не все сказала? — словно бы удивилась она. — Вот уж воистину, ну до чего вы любите, мужики, все по полочкам раскладывать! Это — туда, а это — сюда, поближе. Ну что тебе еще не ясно, если я сказала: это была моя, а не его инициатива. И он, например, все понял. Поскольку давно догадывался... Это ты не догадывался, а он... Ну что, так и будем переливать из пустого в порожнее?
    Нет, нет... — растерянно сказал Никольский. — Подожди... Значит, ты... и я? Ну-у знаешь! — Он яростно потер себе ладонью затылок. — А ведь меня всегда считали асом математического прогнозирования. Я же, оказывается, совершенно обалдел. От собственной же глупости. Простишь?
    —   Наоборот, — улыбнулась Татьяна, — на всю жизнь запомню. Но мне все равно нужно домой, взять хотя бы самое необходимое. И потом, Алена...
    —   Она под надежным присмотром, не волнуйся.
    —   Господи ты Боже мой, — снова глубоко вздохнула Татьяна. — Ну что бы я без тебя делала... А ты?
    —   Мы сегодня проведем глубокую разведку. Выясним, какую можем оказать помощь. Не этим сопливым, конечно. Словом, пора все, как ты говоришь, действительно разложить по своим полочкам. А потом приеду.
    Она встала, обошла стол, приблизилась к Никольскому и медленно погладила ладонями лацканы его пиджака — сверху вниз. Подняла к нему лицо.
    —   Запомни, если с тобой что-нибудь случится... Нет, я не смогу тебя потерять. Не переживу...
    Он взял ее лицо в ладони, наклонился к ее губам...
    —   До вечера, — наконец шепнул он, оторвавшись от ее губ, — будь, пожалуйста, хозяйкой.
    Она, не открывая глаз, кивнула ему в ответ.

9

    Если странной можно было назвать всю комедию с объявлением в стране чрезвычайного положения, то не менее странно вели себя, по мнению Арсеньича, и все те, кто примчался, чтобы своей грудью прикрыть Дом Советов.
    Какие-то хилые баррикады из беспорядочно наваленных бетонных блоков, торчащие в разные стороны прутья металлической арматуры, пустые троллейбусы с вертикально задранными бугелями, едва чадящие костерки на площади, по всему периметру здания — огромного и нелепого, поскольку десятки его массивных дверей защитить практически невозможно. С дворцом Амина в свое время за пару часов справились, а тут... Курам на смех.
    Группы людей мокли под дождем с лицами, полными решимости.
    Уже когда совсем стемнело, Арсеньич встретил на одной из лестничных площадок вице-президента России Локтева, одетого в камуфляж и спешившего куда-то в окружении своих охранников. Видно, он «сильно торопился», если, столкнувшись нос к носу с бывшим майором Кашиным, Иваном Арсеньевичем, тут же забыл обо всем на свете, и они, стоя у окна, вспоминали тот злосчастный бой под Хостом в апреле восемьдесят шестого, когда Локтева сняли «Стингером» на малой высоте и он, падая, порвал парашют и повредил позвоночник. Обнаружили его правительственные войска и передали тогда группе майора Кашина, которая и доставила летчика в госпиталь.
    —   А ты молодец был. И орлы твои тоже были в полном порядке, я ж помню, — говорил Локтев, полуобнимая Арсеньича за плечо.
    Приятно было такое слышать о себе, когда уверился окончательно, что все тебя давно забыли, вычеркнули из памяти и даже из списка живых.
    —   Да ведь и у тебя тоже летчики не горели, — без всякой лести сказал Арсеньич, потому что оставить своих ребят живыми в той проклятой войне было большей доблестью, чем всякие подвиги, описанные московскими корреспондентами, редко когда выбиравшимися за пределы Кабула.
    Ты с нами? — наконец сообразил Локтев, который, как оказалось, занимался вопросами само обороны. — Дело в том, что появились, правда не проверенные, слухи, что ночью эту цитадель демократии собираются атаковать. Кто, откуда — ничего не известно. Говорят...
    —   Ты ж сам видишь, иначе чего б я тут делал. Я ж давно не в армии, по чистой, — усмехнулся Арсеньич. — Это меня мой шеф прислал сюда с ребятами: вдруг, говорит, им, ну вам то есть, помощь потребуется.
    —   А кто твой шеф? — насторожился Локтев.
    —   Никольский. Ты о «Наре» слышал? Да не можешь не знать — по телику, поди, не раз видел журавлика нашего.
    —   Знаю, — коротко ответил Локтев, но Арсеньич понял, что сказано было просто так, для отмазки. Другое, наверное, насторожило сперва Локтева — не со спецназом ли здесь Арсеньич. — Нам вообще-то толковая помощь нужна. Значит, говоришь, есть у тебя люди? Это хорошо. Ты погляди, Иван, тут еще есть наши, собери их, возглавь, ну чтоб людьми себя почувствовали. Пойдем, покажу, где надо бы заслон поставить. Подъездов, скажу тебе, тут до хрена и больше, а народу нет. И с этим делом, — он тряхнул «Калашниковым», болтающимся на плече, — тоже хреново.
    —   Ну это ладно, — отмахнулся Арсеньич, — мы ж охрана, официально имеем.
    Локтев искренне обрадовался. Они спустились в вестибюль, долго плутали какими-то темными коридорами, причем никто, похоже, не знал, куда они и откуда ведут. Наконец Локтев показал место в одном из боковых вестибюлей, где сидели десятка полтора мальчишек, наверное студентов, и на свернутых спальниках или палатках под гитару воинственно пели про Афган. И вообще, чувствовали они себя серьезной силой, сумеющей «удержать рубеж».
    —   Постоишь здесь, прикроешь? — с надеждой спросил Локтев.
    —   Нет вопросов. Только на фирму позвоню, чтоб пожрать организовали. Горячего чего-нибудь, а то распустят еще сопли эти «бойцы», а им через неделю на занятия. Арсеньич улыбнулся и подмигнул вице-президенту, увидев, как мгновенно притихли ребята, прислушиваясь к разговору офицеров. — Ну а еще мы там, у себя, приготовили парочку фургонов, сам знаешь, поесть-попить, накидки там от дождя. Ты, Владимирыч, наверху у себя распорядись, чтоб все путем приняли и организовали. А своих хлопцев я сейчас вызову.
    —   Действуй! — Локтев отчаянно хлопнул Арсеньича по плечу. — Все, назначаю тебя, Иван, старшим этого подъезда. А Колю тебе для связи. Коля! — Он обернулся к одному из своих сопровождающих. — Если чего, ты знаешь, где меня найти. Ну все, все! Мы ушли. Удачи тебе, Ваня!

10

    Ударом ноги Арсеньич легко сбил две доски, которыми были заколочены тяжелые полированные двери, и вышел наружу. Было уже темно и сыро. На каменных плитах в отблесках недалеких фонарей пузырились лужи. Значит, надолго дождь собрался. Шумел город, слышались голоса, песни, доносившиеся со стороны фасада здания, с баррикад.
    Машину свою Арсеньич оставил на Садовом, напротив американского посольства. По радиотелефону связался с водителем и передал ему основные распоряжения. Тот должен был разыскать Никольского и ввести его в курс дела.
    За полночь прибыли фургоны с питанием, восторженно встреченные защитниками «Белого дома». А следом появилась и боевая пятерка во главе со Степановым.
    Витюша доложил Арсеньичу, что Алену они попросту умыкнули из цепочки героических защитников и она уже на пути в Малаховку. Без слез и упреков, конечно, не обошлось. Но ей объяснили, что дело тут сугубо мужское. И если что вдруг случится, то раны перевязать найдется кому. К тому же подобные вещи надо делать грамотно, иначе заражения не избежать, сепсиса по-ихнему, ну по-медицински. Еле успокоили.
    Но — кто здесь находится и зачем — до сих пор себе не уяснили. Никто толком не может объяснить.
    —   Символ все это, Витюша, — охрипшим почему-то голосом отозвался Арсеньич. — Понимаешь? Этот дворец нынче вроде как символ свободы и демократии стал в России. Вот я уже слышал тут такие разговоры: мы, мол, в подполье уйдем! Мы всеобщую забастовку объявим! Мы партизанскую войну против ГКЧП развяжем! Сам подумай, это кто ж против кого воевать-то собирается? Ну мы с тобой — куда ни шло, у нас еще тот опыт имеется. А эти? — Он показал на скорчившихся в углу, посапывающих под одеялами студентов. — Попростужаются только, едри их... Прикрой дверь, сквозит. Прямо осень... Давайте организуйте им поесть, а я немного пройдусь. С обстановкой надо ознакомиться. Что-то уж больно тихо все вокруг. Неопределенности не люблю.
    Без ума строили здание. В бесконечных переходах, подвалах, пустых, никем не охраняемых лестничных пролетах, где, кажется, вообще никогда не ступала нога человека, можно было при желании спокойно разместить дивизию спецназа. И никто бы ничего не заметил.
    Уже под утро среди бесцельно бродивших полусонных людей — кто в камуфляже, кто в плащах или китайских куртках — наткнулся Арсеньич на обычного жэковского мужичка с чемоданом в руке, позвякивающим железом. А из кармана ватного бушлата торчал разводной ключ.
    Перекинулись парой фраз, покурили. Оказалось, местный сантехник. Ходил смотреть: где-то кран потек.
    Арсеньич лениво поинтересовался, куда ведут эти подвалы. Тот остро взглянул, дохнул вчерашним пивком и спросил в свою очередь: а ты, мол, сам-то чего ищешь?
    Да так, ответил Арсеньич, мало ли как еще сложится, вдруг отходить придется, не лишне знать куда.
    —   A-а, так ты из этих, из Локтевых? — мужичок успокоился.
    Вот тебе и вся конспирация, усмехнулся Арсеньич.
    —   Тута столько наворочено,— продолжал словоохотливый сантехник, — одному Богу известно, куда что ведет. Сам не лазил, не хочу врать, но знающие люди говорили, что энтими туннелями можно аж до самого Кремля пройти. А до Арбата — то уж само собой.
    Да, цирк — одно слово. И если можно туда, то отчего же нельзя оттуда? И ни одна живая душа об этом даже не догадывается? Такого быть не может, слишком уж все на поверхности...
    ...Позже на площадке второго или третьего этажа вдруг мелькнула показавшаяся знакомой физиономия.
    Арсеньич пригляделся. Горели только контрольные лампочки, да и те светили вполнакала. Действительно, знакомый. Причем давний. Из той еще, прежней жизни.
    Прикорнул он вроде бы в уголке, на ступеньке, опираясь локтем на небольшой вещевой мешок, в простенькой такой серой курточке и кепочке-букле, какие лет тридцать назад носили.
    Мгновенно отреагировав на пристальный взгляд Арсеньича, поднял голову и подмигнул по-приятельски, будто расстались они пять минут назад, а не пять лет с длинным хвостиком.
    —   Здоров! — вроде даже обрадовался, хлопнул ладонью по каменной ступеньке, приглашая присесть рядом. Достал из бокового кармана куртки плоскую фляжку, протянул: — Глотни, согрейся.
    Во фляжке был хороший коньяк, пахнущий розовыми лепестками. Арсеньич глотнул, оценил и, одобрительно кивнув, вернул фляжку хозяину. Тот тоже отпил и завинтил крышку.
    —   Ну как? — Он с интересом оглядел Арсеньича. — Видик в норме. А мне говорили, что ты сорвался.
    —   Было дело, — неохотно подтвердил Арсеньич. — Однако жив, как видишь... А ты-то чего тут поделываешь, тезка?
    —   Арсеньич, — с укором и одновременно легкой иронией протянул Иван — Ваня Подгорный, великий профессионал, штурмовавший дворец Амина в Кабуле, еще когда только начиналась афганская заварушка, — мы ж тебя всегда держали за мастера. Тебе ли спрашивать? Раз тут, значит, кому-то это сильно необходимо. А ты сам-то, часом, не с этими? — Он небрежно кивнул на потолок.
    —   Ну а если с ними? — улыбнулся Арсеньич. — Что, мочить будешь?
    —   Побойся Бога, Арсеньич. — Иван толкнул его в плечо. — Мы ж с тобой столько водяры выжрали! А баб — ведь и не считали, а? Ты же наш.
    —   Один, что ли, тут?
    —Ну Арсеньич, ну ты даешь! — восхитился Иван. — Да разве ж мы с тобой когда-нибудь поодиночке ходили?.. Совсем ты, брат, отвык. Нехорошо, тезка... Ладно, скажу, только как другу. Идет? По старому счету.
    —   Ну давай, давай, ты ж меня знаешь, что попало — утопло.
    —   Ладно... Мы тут еще вчера до обеда обосновались.
    —   Снизу?
    —   Это без разницы, тезка, снизу, сбоку, через трубу, черти... А ты — молоток, сразу усек... Вот и сидим с тех пор. И хоть бы какая паскуда вопрос задала: кто такие, зачем? А у меня такой арсенал, даже ты представить не можешь, — на весь этот бордель хватит и еще останется. — Он хлопнул по вещевому мешку ладонью. — Заряжай чем хочешь. Одно хреново, Арсеньич, после залпа жопу жжет и все дерьмо от объекта прямо тебе в морду. А ты помнишь, я всегда был брезгливым... Вот так и сидим. А команды нет. А без команды я их знаешь где видел? То-то и оно. И ни одна падла не хочет брать на себя...
    —   Но если так, чего сидеть? От этих камней, — Ареньич провел ладонью по ступеньке, — только один радикулит схлопочешь.
    —   Вот и я говорю, — будто обрадовался поддержке Иван, — посидим еще чуток, а как развиднеется, отвалим. Глотнешь еще? С устатку-то?
    Они сделали еще по глотку. И снова Арсеньич одобрил коньяк, чем польстил Ивану.
    —   Так ты не сказал, где працюешь, — снова поинтересовался Подгорный.
    —   На фирме. Частная лавочка. Охрана, — коротко ответил Арсеньич.
    —   Башли хорошие?
    —   Хватает, еще и остается. На черный день.
    —   Вот за это хвалю, тезка, — обрадовался за Арсеньича Подгорный. — Ты, между прочим, своих- то не забывай. Не надо. Мы еще не раз пригодимся друг другу. Верно говорю?
    Арсеньич без слов только развел руками: сказанное не требовало особых подтверждений.
    —   Телефончик свой запиши. — Иван оторвал клочок газеты, на которой сидел, и протянул Арсеньичу огрызок карандаша.
    Тот записал номер телефона офиса в Тушине.
    —   Это служба? — определил, взглянув на номер и тут же скомкав бумажку, Иван. — Ладно, тезка, нам без разницы. — Он выразительно подмигнул и добавил, поднимаясь и забрасывая рюкзачок на плечо: — Ну лады, тезка. Рад встрече. Давай петуха. — Он взял ладонь Арсеньича и хлопнул по ней своей пятерней. — Разбежались. Как в доброе старое время, помнишь? Ты меня не видел, я — тебя.
    Иван шагнул уже по лестнице вниз, но остановился и, обернувшись, негромко, только для одного Арсеньича, сказал:
    —   А этим, — он опять кивнул на потолок, — так и скажи при случае: сильно им повезло.
    Он махнул Арсеньичу ладонью, одновременно нажал что-то на браслете своих часов, послушал и быстро ушел в темноту лестничного пролета — крупный, квадратный, совсем уже не такой, каким он сидел недавно вот тут, на ступеньках, будто утомленный прохожий. А жесткость его фигуре придавали, знал Арсеньич, бронежилет и прочие латы, невидные обычному глазу.

11

    Утром, когда ночные страхи и ожидания прошли, а пугливое солнышко нет-нет да и казало то один, то другой глаз из-за завесы дождевых облаков, Арсеньич неким внутренним командирским чутьем понял, что точку перешли. И тогда, забрав своих хлопцев и ни перед кем не отчитываясь, он отправился в офис.
    Там, сменив охрану банка и тщательно снова проинструктировав остающихся ребят, вместе с освободившимися от дежурства на своем специально оборудованном «рафике» отправился, наконец, в Малаховку.
    Бессонная ночь сказалась-таки, он, сидя рядом с водителем, клевал носом. Но спать не давали патрули, которые трижды, не то четырежды останавливали микроавтобус и тщательно выясняли: кто, куда и зачем, чуть ли не на просвет изучали охранные лицензии, дававшие право ношения личного оружия. Оно и понятно — положение-то чрезвычайное все-таки. И хотя одни его ввели, а другие отменили, оно фактически существовало.
    Дома встретили тишина и полный порядок. И если бы не радио и телевидение, наверняка никто бы не догадался, что в сорока верстах к западу одна власть собралась на другую танки двинуть.
    Помывшись и приведя себя в порядок, Арсеньич поднялся к Никольскому в кабинет, чтобы сделать, наконец, подробный доклад о прошедшей ночи.
    Но прежде чем он открыл рот, понял, что его поразило, едва он зашел в дом: их бесстрастная и сухая, как пенек, Татьяна будто в одночасье пустила зеленые побеги — так вся сияла и светилась истинно по-весеннему.
    Арсеньич помотал головой, словно прогонял непонятный сон, и вопросительно взглянул на Никольского, сидевшего на любимом своем месте, на полукруглом диванчике с сигаретой между пальцами.
    Он молча пригласил Арсеньича присесть рядом, а тот так же молча принялся готовить себе порцию «Бифитера».
    Татьяна в шелковом темном брючном костюме, кстати идущем ей и делающем ее моложе, между тем переходила от одной книжной полки к другой, читала надписи на книжных корешках, выдвигая отдельные и перелистывая их.
    —   А где? — спросил между делом Арсеньич.
    —   На корте. Наш Санечка избрал такой способ извинения за похищение сабинянки. Учит мячи подавать. Я смотрел, — засмеялся Никольский, — весьма способная девушка. Кошмар, если в маму пойдет.
    —   А чем вам мама не нравится? — как-то безразлично поинтересовалась Татьяна и ловко повернулась к ним на высоких каблучках.
    —   Знаешь, Жень, — Арсеньич смешно почесал себе нос и решительно «махнул» стакан своей смеси, — я лучше попозже зайду, а? Смотрю, понимаешь, на двух серьезных бизнесменов, вокруг судьбы мира решаются, а что я вижу?
    —   Ну и что? — кокетливо спросила Татьяна.
    —   Кого... — поправил Никольский.
    —   Вот именно, — согласился Арсеньич. — Вижу двух одуревших от свалившегося на них счастья людей, и на фиг я им нужен со всеми своими и мировыми проблемами.
    Они переглянулись и дружно расхохотались.
    Никольский подумал: «А ведь это впервые в нашем доме — такой безоглядный смех...» Он даже растерялся немного, потому что теперь окончательно понял, что жизнь пошла по другому пути. Еще неизвестно, как там дальше все сложится, но несомненно одно: прежнего, привычного больше не будет.
    Не Бог весть какая мысль, а настроение чуть- чуть подпортилось. И, словно уловив это его состояние, Татьяна тут же предложила:
    —   Вот что, друзья, у вас дела, а я давайте-ка пока займусь обедом.
    Ну какие ж у нас без тебя могут быть дела? — излишне активно заторопился Никольский. — Присядь. Теперь это наши общие заботы... Арсеньич, если, конечно, ты не возражаешь, давай, а потом уже перейдем к обеду.
    Рассказ его выслушали, не перебивая. Особенно интересовала атмосфера в Доме Советов, встреча с Локтевым и, конечно, случайный контакт с бывшим спецназовцем. Арсеньич, помня уговор, не стал раскрывать своего тезку. А Никольский, зная Арсеньича, и не настаивал. Только Татьяна сжала ладонями щеки и виски, и в глазах ее Арсеньич увидел одновременно растерянность и страх. А увидев, не стал дальше сгущать краски и нагнетать обстановку.
    —   Да, — как бы подвел наконец итог услышанному Никольский, — есть многое на свете, друг Гораций... Ну что ж, Танюша, не подумать ли нам об обеде? А мы сейчас тебя догоним. — И когда она вышла, добавил, плеснув себе в стакан немного виски: — У меня к тебе просьба. Если со мной что-нибудь случится, ты знаешь, что надо сделать. — Он указал глазами вслед ушедшей Татьяне. — Прости, Ваня, что я вынужден и это еще на тебя навесить. Больше ведь у меня нет никого на свете, ты знаешь.
    —   У тебя что, настроение от моего рассказа испортилось? Ну это я еще могу понять. Сам никакой радости не испытываю от того, что происходит. Но давай смотреть на вещи просто: что от нас с тобой зависит, а что — нет. И соответствовать.
    —   Извини, друг, ты, конечно, прав. Все просто и объяснимо. Но вот что нам делать дальше с Домом Советов, ума не приложу. Знать и — молчать?
    Понимаешь ли, если подходить к вопросу серьезно, все, что они там организовали, — чепуха на постном масле. А этот мой дружок знаешь откуда? — Арсеньич оглянулся и сказал почти шепотом, прижав палец к губам: — Это «Альфа», Женя. Понял? Или надо объяснять еще что-нибудь? А против «Альфы» я и сам со всеми своими хлопцами не выйду и никому другому не посоветую. Просто к ним команда не поступила. Затор где-то случился. Или эти долбаные гекачеписты испугались сами себя и своих действий. Иначе бы я сейчас перед тобой уже не сидел, а на месте славных защитничков было бы одно кровавое месиво из дерьма и костей. Вот, Женя, что это такое. И не дай тебе Бог... Я все-таки профессионал, знаю. А эти наши толпой по этажам скачут, активность свою демонстрируют... Впрочем, если ты так решишь, мы можем вернуться и занять соответствующий подъезд. Только я уже нутром своим чую: кончилось все. Раз кореш ушел, возвращаться уже нет смысла. Ни им, ни нам. Может, кто еще разок-другой и пугнет, пальнет из чегонибудь, но это уже, поверь, так, круги на воде. И никому ни до кого дела нет — кто пришел, кто ушел...
    —   Значит, ты полагаешь, все пошло на спад?
    —   Я просто уверен, ну знаешь, нутром чую, объяснить только не могу, но развито это чувство у нас, военных, точку сегодня ночью перешли. В смысле — пережили.
    —   Ну что ж, верю твоей интуиции... А если все-таки найдется провокатор? Наш исторический опыт говорит, что мы не можем без этого.
    —   На это я тебе отвечу так. Во-первых, мой исторический опыт говорит мне, что «Альфа» дважды не приходит. А во-вторых, ты какого провокатора имеешь в виду? С чьей стороны?
    —   Как это — с чьей? — изумился Никольский, но, взглянув на насупленного Арсеньича, неожиданно хмыкнул: — Да-да... Ну ты, Арсеньич, и вправду на три аршина под собой видишь...
    А ты что, считаешь, войска пришли, постояли и ушли в свои лагеря, казармы, базы, да? И все вот так просто закончилось? А чего тогда, понимаешь, весь этот огород было городить? Нет, брат. Вот когда уже все закончится, обязательно кому-нибудь потребуется жирную такую точку поставить. Себя, так сказать, еще маленько над толпой ведь приподнять, иначе какая же это будет победа! Без крови-то?..
    Арсеньич снова потянулся к джину, смешал себе в стакане и кинул лед. Никольский сосредоточенно курил, глядя в потолок. Оба молчали. Наконец Арсеньич не выдержал:
    —   Ну чего ты мучаешься? — И словно обрадовался найденному решению: — Слушай, ты видал когда-нибудь, как кобели насмерть бьются? Нет? Тогда послушай, тебе это полезно... Ну, предположим, что силы у них равны, а потому и пасти порваны, и шерсть клочьями, и в кровище. Но — стоят, пока кто-нибудь не дрогнет. И вот тут происходит необъяснимое: кажется, по-нашему, по-человечьи, чего, ждешь, добивай! А у них — нет. Тот, кто оказывается сильней, ждет, когда слабый побежит, и вот тут догонит и хрен ему в зад! Ты думаешь, он какой-нибудь педик собачий? Никак нет, товарищ начальник. Это он так победу торжествует. Ты, значит, вроде как уже не кобель, а сука поганая, ну а я тебя теперь имею полное право... унизить. Понял, к чему это я?
    —   Выходит так, — усмехнулся Никольский, — что в наше время приходится больше остерегаться не мести побежденных, а торжества победителей?
    —   Верно, месть побитого не опасна, — кивнул лысеющей головой Арсеньич и выпил свой джин.
    —   Значит, самое время заняться своими делами?
    —   Как скажешь...
    Я имею в виду — обед. А потом, если не возражаешь — поговорим с Наташкой...

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ СЫЩИКИ ДЕЙСТВУЮТ

    Апрель, 1992 

1

    Кончился март, в городе установилась ровная теплая погода. Народ снял с себя зимние одежды, подсохла грязь на тротуарах, и улицы наполнились приветливыми лицами. Весна вывела на проспекты такое обилие великолепных ножек, прятавшихся еще недавно в длинных одеяниях, что нормальному мужчине стало невмоготу. А если он вынужден, ко всему прочему, брести по одному бесконечному кругу, тогда как? Вообще с ума сойти можно. Примерно такие чувства обуревали Турецкого каждый день, когда он направлялся к метро «Фрунзенская», откуда эскалатор щедро выносил на земную поверхность таких див, неторопливо следующих в свои всякие медицинские и прочие институты, что ему хотелось немедленно, бегом, вернуться домой и прямо как есть, в куртке и сапогах, ринуться в объятия Ирины, в этот час только еще продирающей свои томные синие очи.
    Она, кажется, одна и понимала, что он зашел в тупик, и не дергала его, не давала советов, а любила.
    У Меркулова, похоже, также окончательно испортился характер: он стал много брюзжать, ходил постоянно недовольный, серый какой-то. То ли старые дырки давали о себе знать, то ли окончательно разладилось ясное вроде бы поначалу дело ГКЧП. И на прокуратуру стали теперь давить со всех сторон, предлагая похерить, наконец, это дело, ведь стариков судить — себя не уважать. Кем бы они ни были, а Лефортово уже само по себе крепко наказало их. Болеют, ни черта читать не могут, с делом знакомятся в час по чайной ложке, адвокаты соревнуются с прессой в миролюбии. С другой стороны, нет-нет да вспыхнут вдруг ожесточение и непримиримость, проповедуемые — кто бы мог подумать! — недавними «инженерами человеческих душ», а ныне рьяными политиками, распределяющими привилегии, против которых еще сами недавно метали громы и молнии. Все перепуталось в этом мире. И Костя, тщательно вникая только в «факты и обстоятельства», но понимая, что сам будущий процесс станет очередной политической игрой, и не больше, тяготился своим высоким положением и жаждал нормальной работы, о которой теперь ему приходилось только мечтать.
    Переживал он и за Сашу, побежавшего, как он сам выразился, словно пони по кругу Московского зоопарка. Но пони хоть детей катает, а Турецкий? Он-то — кого?
    Накануне вечером собрались они, как обычно, вчетвером — Шура Романова приехала, ну и Саша с Грязновым, обсудить, что делать дальше.
    Поиски Молчанова никаких результатов пока не дали. Исчез, как сквозь землю провалился. Оперативники из Самары прочесали весь город и его окрестности, неоднократно допрашивали всех так или иначе причастных к деятельности молчановского концерна, надеясь хоть за что-то зацепиться. Но все было тщетно. Испарился человек. А дела концерна шли как ни в чем не бывало. Странно все это. Может быть, Молчанов испытал жестокий стресс и забился в какую-то нору, о которой знает лишь узкий круг посвященных? И оттуда продолжает руководить через своих помощников?
    Александра Ивановна, как женщина решительная и наделенная определенной властью, предложила объявить розыск, разослать фотографии, припугнуть уголовной ответственностью. И лучше всего в этом смысле начать именно с Самары. Она даже готова была для этой цели временно пожертвовать Грязновым, у которого кроме этого дела было немало и других забот.
    Могло показаться странным, что после похорон Мирзоева, когда на кладбище явилось великое множество высоких лиц, проводивших коллегу в последний путь, пропал интерес к дальнейшему расследованию дела об убийстве. Причина тут могла быть одна: несомненно от Олега Деревянко или от кого-то из домашних просочилась информация, что в доме был произведен обыск и изъята богатейшая видеотека, где были запечатлены многие из этой компании. Кто-то, конечно, знал о своих грешках, другие, возможно, и не догадывались прежде, но испуг должен был быть всеобщим. А ну как предадут гласности. Теперь демократия, просочится в прессу и... На всякий роток не накинешь платок.
    Словом, буквально несколько дней спустя генеральный прокурор приказал дело о порнухе выделить в отдельное производство, доставить все эти кассеты к нему, и больше о них не было сказано ни слова. Лично Меркулову генеральный вполне доверительно сообщил, хотя вовсе и не обязан был объяснять ни свои мысли, ни действия, что на верхах власти в настоящий момент сочтено преждевременным и нецелесообразным какое-либо упоминание об этих вещественных доказательствах. Доказательствах чего? Да нет, просто смешно и глупо компрометировать ряд уважаемых лиц, которые не далее как полгода назад вместе с российским Президентом защищали на баррикадах... ну что, неужели не ясно? И если некоторые из них по злой воле и с явно провокационными целями оказались случайно запечатленными на этих гнусных документах, то тем хуже для документов.
    Конечно, иначе зачем было брать власть в свои руки!
    Однако допросы Сучкова и Дергунова провести удалось. Они сами пошли навстречу, будучи уверенными, что на кассетах не зафиксированы. И пошли, скорее всего для того, чтобы выяснить, что еще известно следствию. В практическом же плане эти допросы ничего нового не дали. Хотя, с другой стороны, как посмотреть.
    При обсуждении этого варианта Турецкий предложил на рассмотрение «мозгового центра» следующую версию.
    Мы давно говорим, что у нас существует мафия. Партийно-правительственная, как сейчас любят называть все советские правительства от ленинского до горбачевского; торговая — тут объяснять не надо; масса более мелких, так сказать отраслевых, но они все не сами по себе; воровская, объединяющая уголовный мир со всеми ворами в законе, общаком и так далее; наконец, чиновничья мафия, от которой нет спокойного житья ни одной из вышеперечисленных, а также всем остальным, незамаранным гражданам республики. Но никто не говорил еще о новой, самой страшной мафии — хозяйственной, связанной с тотальным ограблением страны, при которой все остальные мафии и мафийки — всего лишь кончики щупалец, не более. И этой последней и в подметки не годится ни сицилийская мафия, ни там калабрийская ндрангета, ни неаполитанская камора, ни все на свете Аль-Капоне, вместе взятые. Представим себе на минуту, что компания Мирзоева — Молчанова — Дергунова — Сучкова и десятка других, о которых мы узнаем лишь тогда, когда их убьют, — это и есть мозг нашей отечественной мафии. И этот мозг некоторым образом отражен в таком примитивном документе, как список гостей. Честно скажу, я его не изучал именно с этой стороны, а попробовать неплохо бы. Правда, для этого придется задействовать всю розыскную и следственную силу страны — меньше не получится. И теперь давайте посмотрим: если вдруг их начали отстреливать, значит, появилась иная сила? Которая требует либо передела собственности, либо осуществляет, как это ни смешно в наш век произносить, принципы высшей справедливости. Не так? Граф Монте-Кристо, Робин Гуд, а также ряд других исполнителей, так сказать указаний перста судьбы, — их же имена так и носятся в воздухе! Не замечали? Вот я и подумал: отчего же это в наш прагматический век вдруг в порядке протеста не возникнуть в который уже раз романтической легенде о мстителе? Ну если уж государство не может с ними со всеми справиться, то что остается делать? На Бога надеяться?
    Мысль, конечно, интересная, заметил по этому поводу Грязнов. Но если это действительно так, то он готов немедленно уволиться, чтобы не принимать участия в поиске носителя справедливого возмездия.
    —  А как же закон, братцы? — возразил на это Меркулов.
    И все согласились, что придумано красиво и, возможно, очень похоже на правду, но... это не аргумент для дальнейшего следствия. А ведь версия о мстителе и в самом деле не так уж плохо смотрелась. И Саша думал, что зря друзья-товарищи так легко и просто от нее отказались. Романтично? Да. Заманчиво? Еще бы. А почему не может найтись такая личность, которая попробовала однажды пожить в этом мире по правде, а ей взяли да отрубили желание вот эти самые господа? Каков же вывод? Искать крепко обиженного.
    Впрочем, все эти рассуждения о добре-справедливости, добром принце и злом волшебнике — вечная сказка. Но ведь и без нее не могут жить вон уж сколько поколений на земле. Да хоть та же Ирка — рожденный в коммуналке нелепый гусенок, настырный и смешной, превратившийся в та-акую лебедушку! Душа замирает...
    Нет, версия не так уж плоха. Пусть и не в духе времени. Но ждать — почему-то был уверен Турецкий — придется недолго. Наверняка в ближайшее время отправится к праотцам еще кто-нибудь из этой же компании. Кто следующий?..
    ...Самый тщательный поиск, который учинил Грязнов в гостинице «Россия», погнал такую волну, вскрыл совершенно явные и неявные преступления в таком количестве, что их, по правде говоря, хватило бы на сотню уголовных дел.
    Начать с того, что здесь можно было чуть ли не годами жить без прописки, отстегивая горничным, дежурным и прочим многочисленным властям-нахлебникам приличные суммы. Местная милиция только разводила руками, но было ясно, что она имеет свой процент. Все это безобразие было предложено собрать в один узел, обобщить и возбудить отдельное уголовное производство.
    Славу же интересовал лишь один довольно узкий аспект в этом деле: кто убил Фиксатого, кто его и убийц мог видеть?
    По логике выходило так, что в гостиничном номере могла произойти разборка между заказчиком и киллером. Если последним был Фиксатый, то, следовательно, заказали убийство те двое нацменов, которые, по свидетельству ревущей от страха наказания толстухи дежурной по этажу, проживали здесь уже двое суток. Кто такие, откуда — не знал никто. Номер был, оказывается, снят для какого-то бизнесмена из Минска, который, похоже, так и не появился в гостинице. Обычный вариант с подставным лицом. А зафиксированные паспортные данные наверняка списаны с украденного документа, что и очень легко и невозможно проверить, ибо разваливается СССР, нет у него больше ни единого закона, ни единого пространства.
    Ну хорошо, это первая версия. Опросив все службы седьмого этажа, где был убит помощник Молчанова, после чего сам Владимир Иванович благополучно исчез, Грязнов смог выяснить лишь одну деталь. Буфетчица, у которой каждый день перед глазами проходят сотни посетителей, почему-то запомнила двоих. Сперва, говорит, один сидел тут, за столиком, вот как раз напротив коридора, и пил ряженку. Это был кавказский человек — грузин, армянин — все они на одно лицо, и долго пил ряженку, хотя явно был не с похмелья. Обычно эти коньяки берут и в номер уносят. А этот — ряженку, бедный, что ли? Тогда как же он в «Россию»-то устроился? Тоже логично.
    А потом, когда в коридоре забегали, милиция пришла, говорили, убили там кого-то, к этому кавказцу другой подсел и тоже ряженку стал пить. Чудные, право! А потом они кричать начали, ссориться, и один другому все «козу» в нос тыкал. Ну два пальца. Вот тогда она на них прикрикнула в том смысле, что нечего, мол, тут базарить, не на рынке, чай! И они вдруг стали вежливыми, тихими, извинились и быстро ушли.
    Как они выглядели, во что были одеты — на эти вопросы буфетчица худо-бедно ответила, добавив: один помоложе, другой, который постарше, небритый очень. Так вот этот, постарше, сидел, а молодой к нему позже пришел.
    Со словесными портретами и описаниями личности Грязнов явился на второй этаж и там допросил горничную, которая в тот злосчастный для себя день не только дежурила, но даже и в номер к ним заходила: у них там какой-то шум был, она стала стучать, они сперва долго не открывали, а потом все-таки открыли, и она увидела сломанную кровать. Стала их ругать, а они... они пообещали все оплатить, а сами убежали, хотя сказали, что будут отдыхать и она может их до следующего дня не беспокоить. А сами — вот же носит земля таких гадов!
    Горничная описала жильцов, и ее описания полностью совпали с теми, что дала буфетчица. Убитого же она видела впервые, уже когда его из шкафа вынимали. Вонь здесь стояла — ужас! Все ж закрыто, топят еще, жара. Ой, как вспомнишь!..
    На вопрос, как же они поселились тут, горничная категорически заявила, что ничего не знает. Ей направления снизу дают, а ее дело фиксировать эти разнарядки да за порядком следить. Сварливость, которая сразу появилась в ее голосе, едва речь зашла о явных нарушениях, показала, что стоять на своем она будет мертво, если сами убийцы не подтвердят, что она нагло врет. А подтвердить они ничего не смогут, потому как эта милиция только обещает отыскать преступников, а сама ничего не делает, вон и во всех газетах о том пишут.
    Чтобы не влезать в дискуссию, Слава сообщил возбужденной горничной, что все материалы следствия, где зафиксированы ее личные нарушения правил распорядка гостиницы, будут переданы следователю, который уже пишет постановление о возбуждении уголовного дела по поводу здешних безобразий, и отвечать о том, чем и как она тут занималась, она будет уже на допросе, куда ее непременно вызовут. И-эх, какой здоровенный ушат помоев получила тут же на свою голову наша доблестная советская милиция, которая, вместо того чтоб убийц да ворье ловить, честным людям жи-и-ить не да-а-ает!.. Но уж эти эмоции Славу никак не трогали.
    Сломанная кровать указывала на то, что в номере была драка, в результате которой и произошло убийство. Причем погиб именно убийца, поскольку в его кармане и была обнаружена карточка Молчанова. Значит, его и наняли? Кавказцы? Выходит, это им мешал Молчанов?
    И вот тут на Грязнова нашло затмение, которое и привело к озарению, от которого он даже подпрыгнул. Но — по порядку.
    Итак, отпечатков пальцев на пистолете не обнаружено. Выстрел был произведен с близкого расстояния, и пистолет тут же брошен под кресло, в котором полулежал помощник Молчанова. Стоп! Помощник, но ведь не сам же Молчанов? А почему речь все время идет о покушении на Молчанова? Откуда эта версия? Да из протокола, составленного по горячим еще следам местным Шерлоком Холмсом. Следователя прокуратуры Молчанов почему-то не дождался. Удрал. Телохранителя оставил отвечать на все вопросы. Итак, версию о покушении выдвинул сам Молчанов. Значит, он знал, за что его хотят укокошить? Причем в один день с Мирзоевым дело-то произошло. Значит, это не просто убийство, а некая демонстрация — расчета, мести, отчего все остальные сразу засуетились, до генерального прокурора вмиг добрались... Вывод: они знают, но никогда не проговорятся.
    Таким образом, драму с кровавой развязкой в двести семнадцатом номере гостиницы «Россия» можно было истолковать следующим образом. Киллер, выполнив задание, явился за деньгами. Заказчик (или их было двое) не сошелся в цене с исполнителем. Либо он не выполнил главного условия — не того убил, хотя фотографию клиента имел в кармане. В результате — драка, убийство. Отпечатки пальцев на рукоятке ножа соответствовали многочисленным отпечаткам, найденным в номере, хотя перед уходом эти двое старательно пробовали затереть их полотенцем. Но всего, за что хватался два дня, не упомнишь. Это было бы и смешно. А найти и снять потожировые следы пальцев для специалиста — пара пустяков. А вот отпечатков пальцев Фиксатого нигде обнаружено не было. На пистолете — само собой. Здесь, в гостинице, не обнаружено. Зато на стакане, изъятом у Спири-Поэта, были они чистенькие, словно специально для дактилоскопической карты. Не ошибся лысый судмедэксперт — точно определил. Спирин, которому показали фотографию, тем более. Сняли лишнюю заботу и с сильно уставшей шеи участкового Пал Палыча, у которого отпала нужда искать в своем районе широко известного рецидивиста. Короче, тут все закончилось к всеобщему благополучию.
    Но как же быть с затмением и последующим озарением Славы Грязнова? А очень просто. Слава вдруг вспомнил, что Фиксатый привел к Спирину убийцу. Не сам ведь исполнял чей-то заказ, а был, так сказать, посредником. Почему же здесь он вдруг выступил в несвойственной ему роли? А что, если все как раз наоборот? Именно Фиксатый нанял этих кавказцев, вообще-то по описаниям они больше походили на чеченцев или дагестанцев, которых сейчас очень много в Москве. Да и потом, грузины, армяне, не говоря уж об азербайджанцах, которые детей делать умеют, а воевать не умеют, — все это не та публика, которая, по мнению Славы, соглашалась бы на заказные убийства.
    Так вот, нанял Фиксатый двух исполнителей, дал им фотографию клиента и договорился о соответствующей оплате. Те, вероятно, перепутали клиента с помощником. Почему? А почему, например, китайцы говорят, что все русские на одно лицо, а мы утверждаем наоборот? Почему никто так и не сумел дать толкового портрета этих двух убийц? Да потому, что для нас они — кавказцы — тоже на одно лицо: черные, горбоносые, небритые и говорят одинаково непонятно. Скажи это чеченцу или ингушу — засмеют. А вот мы для них как раз, не исключено, и смотримся на одно лицо. Поэтому Фиксатый и вручил им фото. Другому можно было бы просто пальцем указать.
    Что говорит в пользу этой новой версии? Убили все-таки не того. Поэтому и ссорились они в буфете. И один другому «козу» в нос тыкал.
    А что там объясняет Молчанов? Почему произошла ошибка? А произошла она потому, что он сам невольно нарушил привычный порядок вещей. Обычно он сам являлся к Валентине Петровне, а тут впервые, торопясь на совещание (Куда? В Газпром. К кому? К Дергунову), послал помощника. Ну-ка где фотография убитого? Похож мало, но... если в контражуре, да в притемненном номере — почему не похож? Похож. Вот его и шлепнули. А потом наблюдатель мог и самого Молчанова увидеть. Ссориться стали, а затем решили все равно деньги свои взять. Только и Фиксатый не прост оказался. У Мирзоева, видимо, он проверочку-то устроил, и здесь наверняка тоже проверил. Обманули его киллеры. Стали права качать, фотографию он у них мог забрать, а вот гонорар не отдать. Короткая рукопашная, и он с финорезом под лопаткой отправляется в шкаф. А киллеры кавказского происхождения, с гонораром или без него, отправляются к себе «на дно», до следующего раза. Конфликт исчерпан. Мы все знаем. Но никаких концов не имеем. Вторая версия почему-то Славу устраивала больше. Да и вообще, если говорить по правде, хорошо быть сыщиком, который все знает.
    Но не может быть Фиксатый заказчиком. Он посредник. Тогда кто же заказчик? А это могут объяснить только связи Фиксатого. На что там намекал господин Турецкий по поводу одного дачного телефончика, который ему по большому блату дал его же собственный прямой начальник? Может бьгть, здесь и кроется отгадка?
    За что Слава любил свое руководство, так это за справедливость в поступках и оценках. Выскажи он свое предположение в какой-нибудь другой компании, вообще в другом ведомстве, вполне возможно, тут же нашелся бы желающий лично попробовать свои силы. И соответственно, награды принять и почести. А в этой несчастной шараге тебе же твою собственную инициативу на шею и навесят.
    Хорошая версия. Но теперь надо уточнить, что за распорядок имел в виду Молчанов, о котором могут знать, кстати, и его приближенные, так сказать, которые находятся сейчас в Самаре. И второе, не похоже ли это на то, что кто-то шибко грамотный интересуется этим распорядком и на нем строит систему убийств? Словом, молодец Грязнов, действуй!
    Слава оформил командировку в Самару. Самолет улетал из Быковского аэропорта совсем рано, в пять утра. Это значит, что на месте он будет около семи, совсем близко к началу рабочего дня. Пока доберешься до города, пока гостиница, то да се, как раз и начнешь со свежей головой. А каково улетать? Последняя электричка уходит из Москвы где-то в час. Значит, сиди себе в аэропорту три часа как полный идиот. Логично спросить: почему, как?
    «Генеральная мы прокуратура, в конце концов, или нет?» Турецкий возмутился и потребовал машину. К подъезду. В три часа ночи. Перебьются... Как ни странно, и этот обычно неразрешимый вопрос решился быстро.
    Меркулов, узнав, что Турецкий собирается провожать Грязнова в Быково, да еще в три часа ночи, повел носом, словно гетевский хитрый Рейнеке-Лис, и заметил не без ехидцы:
    —   Кажется, намечается гнусный междусобойчик с привлечением посторонних лиц?
    —   Костя, не будь ханжой! — парировал Турецкий. — Зелен виноград...
    —   За что обожаю молодежь — за простоту нравов, — философски заметил Меркулов в пространство. — Но позволю себе надеяться, что проводы Грязнова не превратятся в ночные кошмары твоего обожаемого Адама Козлевича?
    Костя намекал на развеселые компании, которые выезжали на «лорендитрихе» в поля, плясали при луне в непотребном виде, после чего Адам Козлевич давал показания следователю. Намек был более чем прозрачен.
    —   Костя, мы же все-таки взрослые люди, — заметил Грязнов.
    —   Ну там тоже были не дети. А ты, Грязнов, вообще молчи. Совращаешь мне малолетку...
    —   Это его, что ли? — удивился Слава, ткнув пальцем в Турецкого.
    —   Все-все, дискуссия закончена, товарищи юристы. Надеюсь, ни о каких противозаконных ваших действиях впоследствии информирован не буду. Шурочки на вас не хватает. Она бы вас приструнила. Пошли вон, босяки. Не мешайте работать.
    Грязнов и Турецкий со смехом вывалились из кабинета Меркулова, чем привели в некоторое замешательство Клавдию Сергеевну
    Турецкий подмигнул ей по-свойски и шепнул Славе:
    Вот кого я когда-нибудь уволоку в койку. Представляешь, старик, большой такой воздушный торт-безе, а вокруг много-много взбитых сливок с сахарной пудрой! Тонешь, и тебе сла-а-адко!..
    ***
    Нина взяла манеру таскать на Парковую полные сумки. Это было, конечно, вкусно, но отдавало некоторым, мягко выражаясь, альфонсизмом. О чем Слава весьма недвусмысленно и заявил. Нина хотела было обидеться, но передумала, потому что поняла состояние мужчины, который, даже если родной пистолет продаст, и то не сможет купить для любимой дамы и половины того, что она притаскивает из мирзоевского холодильника. И не его вина, что живет он не в том доме и не на той стороне улицы, где всякие Мирзоевы, а как раз на противоположной. Извечный бег: полицейские и воры, казаки-разбойники, Грязновы и Мирзоевы. Но Наиль дрожал от страха, а Славка — только от страсти. Есть разница. И все равно будет так, как он скажет, но лучше — по ее.
    В грязновской квартире она себя чувствовала вполне по-хозяйски и покрикивала на Карину, у которой все почему-то из рук валилось.
    —  Чего это ты разволновалась вдруг, подружка? От предчувствия, что ли? Да не ерзай ты, они же хорошие ребята. А в Славку я просто влюблена как ненормальная. Знаешь, чего он выкинул?
    Карина наблюдала за Ниной и не узнавала ее. Значит, нужен был какой-то сильный толчок, удар, потрясение, чтоб человек так круто изменился, и не только внутренне, но и внешне. Вот что с человеком свобода-то делает! Не ходит — летает, не говорит — поет! И все — Славка да Славка, помешалась на нем. Есть же, оказывается, счастье...
    ...сижу я целый день и реву над запиской его этой. Уже поздно было. Слышу, идет. Свет везде зажег. Наконец на кухню зашел и меня увидел. Подходит так спокойненько и ключ мне на цепочке протягивает. «Прости, говорит, утром не сообразил.
    Тебе ж, если из квартиры выйти, так обратно никак не войти. Совсем я дурак стал. Здравствуй, котенок». И поцеловал. Знаешь, как я уж потом-то ревела! Ну как дура последняя...
    В вагоне метро было тесно.
    —   Славка, а у меня не получится, как в том анекдоте? Турецкий оглянулся на стоящих впритык пассажиров и прижался к Славкиному уху: — Одна другую спрашивает: ты когда минет делаешь, глаза мужа видишь? А та отвечает: однажды видела. Делаю минет, а тут он входит.
    Грязнов так захохотал, что народ отшатнулся: ненормальный какой-то!
    —   А к чему ты? — отсмеявшись, спросил Слава и вытер глаза ладонью.
    —   Лежу я, приготовился, а входит Ирка?
    —   Как тебе не стыдно!
    —   Ну так скажи хоть кто? — настаивал Турецкий.
    —   Приедем, увидишь. Тебе точно понравится...
    Увидев Нину, Турецкий, во-первых, не узнал ее, а во-вторых, удивился, помня о пристрастии Грязнова к достаточно выразительным женским формам. Впрочем, пристрастия, как и времена, быстро меняются. Очень симпатичная девочка — стройненькая, но без острых углов, и мордашка ничего. Одета хорошо, со вкусом.
    Но, зайдя в комнату, онемел. Увидел Карину. Оглянулся на Нину. Потом посмотрел на Славку.
    —   У вас, Александр Борисович, — сказала вдруг Нина, — очень выразительный взгляд. Постоянно думающего человека.
    Славка прыснул, но постарался все-таки сохранить серьезную мину. Турецкий, наконец, нашел нужный тон:
    Ну разыграли! А ведь я вас, Нина, наверное бы так и не узнал, если бы не увидел Карину. А что касается вас, — он с поклоном взял ладонь Карины и элегантно поднес кончики ее пальцев к своим губам, — вас не узнать невозможно. Раз увидел — и на всю жизнь!
    —          Вот и хорошо, — констатировала Нина и безапелляционно добавила: — Мужчины — мыть руки и за стол!
    Они ушли в ванную. Турецкий закрыл дверь и сказал Грязнову:
    —  Ты вообще-то соображаешь, что делаешь?
    —          А что тебе не нравится? — намыливая руки, спросил Слава.
    —          Такие подставки, старик, весьма опасны. Они ж у нас по делу проходят.
    —  Свидетелями. Ну и что?
    —  Так ведь неизвестно же, как все еще повернется!
    —          Да пусть как хочет, так и крутится. А мы — живые люди.
    —  А если свидетели станут соучастниками?
    —          Не надо, Саня, — поморщился Грязнов. — Не обижай их. Ты еще очень многого не знаешь, а мне известно.
    —  Что, Нина рассказала?
    —          А чем она тебе не нравится? Может, я женюсь на ней!
    —          Ну это, конечно, твое дело. А мне-то что прикажешь?
    —          Ах вон ты о чем! Ты у нас, оказывается, мальчик и не знаешь, как занимаются любовью. Тебе рассказать? Или надо показывать?
    —          Да ну тебя к черту! Ситуация... А, теперь уже все равно: было — не было... Конечно, было! И разговаривать не о чем.
    Саня, все эти наши служебные условности мне уже вот где. — Грязнов провел себя ногтем по горлу и взял полотенце. — А всякие вшивые законы нарушали и будут нарушать, чем бы они ни грозили.
    А тут — какие запреты? Сам подумай. И мой лучше руки. Между прочим, ты Карине нравишься.
    —   Ты-то почем знаешь?
    —   Профессия, Саня. Сыщик я. Все видеть и знать должен. Да и народ поговаривает. Хотя если уж тебя задавила твоя щепетильность, есть выход. Сразу налево и — за дверь. Придумай себе срочное дело, а я, так и быть, подтвержу.
    Турецкий посмотрел на Грязнова как на безнадежно больного человека.
    —   Я что, по-твоему, сильно похож на идиота? Чтоб такую бабу упустить? Да я ж сам себе никогда не прощу?.. А потом, зачем же я именно сюда на три ночи заказал машину? Нет, старик, это я просто таким вот образом совесть свою довожу до кондиции, хотя, если честно, чего-то ничто меня не мучает.
    —   Давно бы так. Кончай мытье, а то наше отсутствие становится подозрительным. И больше жизни, Саня!
    Поначалу Саша и Карина держались несколько скованно, были чересчур вежливы, беседовали исключительно на «вы» и на отвлеченные темы, старательно обходя то, что касалось повода для их знакомства.
    Нина же старалась всячески сломать эту напряженность — смеялась, ластилась к Славке, словно демонстрируя: можно и так — целоваться взасос при свидетелях, и пошутить не очень скромно. Словом, вела себя раскованно: вот глядите, я люблю этого человека и хочу его, потерплю еще немного, а потом уведу в другую комнату — и только вы нас и видели! И сидите себе тут, и ведите умные разговоры про Америку, ах-ах!..
    Надо было перейти какую-то грань, после чего все покатится само. Но Турецкий, большой мастак по этой части, вдруг растерялся, словно его околдовало присутствие Карины. А она сидела рядом, соблазнительная до чертиков и, главное, доступная — только руку протяни... Ее раскосые черные глаза, матовая кожа и вольно распущенная копна тяжелых черных волос завораживали. Плавное, чуточку ленивое движение рук, высокая грудь, крутой изгиб бедра, круглая открытая коленка — все это, вместе взятое, туго обтянутое переливающейся малиновой тканью, обволакивало Турецкого знойной атмосферой грешных сказок тысячи и одной ночи, в которых величайшие мудрецы и калифы находили высшее отдохновение от государственных дел меж тяжелых бедер медлительных и жарких красавиц, на их пупках, вмещавших, по свидетельству очевидцев, до четырнадцати унций орехового масла...
    И когда Турецкий дозрел до быстрого и решительного грехопадения, Карина, словно физически ощутив его желание, вдруг поднялась и сказала, что надо убрать лишнее со стола. Саша, естественно, предложил свою помощь. С кое-какой грязной посудой они вышли на кухню, сложили в раковину тарелки, повернулись друг к другу, и руки их встретились сами. Следом рванулись губы, еще миг — и всему нашлось дело: губы всасывали сладкие соки, руки медленно и жадно приближались к потаенным местам, а глаза требовали немедленного и полного уединения.
    Карина изнемогала, и Саша чувствовал это по ее бурному и прерывистому дыханию, по неустойчивому положению ног, искавших опору на ускользающем полу...
    А так как фантазия обыкновенного москвича, всю жизнь стесненного коммунальным окружением, простирается не слишком далеко, ибо десятилетиями в качестве самого уединенного места ему предлагалась ванная, именно этот адрес и пришел в распаленную голову Александра. Славкина ванная была просто находкой — просторная и с зеркальной дверью.
    Подлинная страсть не замечает неудобств, она жаждет немедленного устранения всех препятствий между предметами вожделения. Недаром же мировая художественная литература пестрит поразительными примерами того, как божественной красоты герцогини в пылу страсти отдавались своим конюхам прямо в зарослях крапивы, не замечая злых укусов на своих благородных ляжках и ягодицах. Желание не любит меры.
    Оба созрели до такой степени, когда постороннее просто перестает существовать. Карина решительно обхватила руками раковину, а Саша двумя резкими движениями — вверх и вниз! — обнажил молочно-розовое поле битвы и — в атаку! Теряя уже всякое ощущение реальности происходящего, Карина вдруг увидела сбоку собственное зеркальное отражение во всех изумляющих подробностях, и оно ее заворожило. Это неожиданное переплетение острых физических и зрительных ощущений на пределе сознания доставило им обоим пошлине невыносимое наслаждение. До визга, сладчайшей боли и полного сокрушения бытия. Свет померек в глазах!..
    Когда они с некоторой, конечно, неловкостью вернулись в застолье, Нина отреагировала оригинально:
    —  Ну ребяты!.. У нас тут люстра качалась — вот это я понимаю!.. Видишь, рыжик, я ж тебе говорила — нет худа без добра!
    И поскольку в словах ее была не ирония, а скрытое восхищение и поощрение к дальнейшему, более изощренному действу, Турецкого и Карину оставило напряжение от некоторой неловкости, и все случившееся превратилось в веселую шутку, которую можно и даже нужно повторить, только бы перевести дыхание.
    Через короткое время Саша и Карина снова почувствовали неодолимое желание уединиться, и они ушли в соседнюю комнату, оставив хозяину и возможной будущей хозяйке раскладной диван, где, словно того и ждали, немедленно заклубились и закипели свои страсти и стенания.
    Карина наслаждалась так, будто каждый миг этой ее жизни был последним — взахлеб, вразлет и вдребезги! Давно не встречал подобного пыла ее партнер.
    Это было царское пиршество. Богатое, щедрое, разнообразное и утонченное. Причем всего было с избытком, ибо никакой меры Карина не знала и не желала. Она ежеминутно умирала в его объятиях в муках наслаждения, чтобы немедленно возродиться для новых.
    Широкое ватное одеяло, разостланное на полу, стало их борцовским ковром, а может быть, и их планетой, на которой не могло быть победителей, поскольку выигрывали всегда только побежденные.
    В два часа ночи, оторвавшись от наслаждений. Турецкий побрел в ванную, чтобы по возможности смыть с себя безумный, возбуждающий запах Карины. А еще через полчаса, оставив позади поле сражения и тоскующих на нем амазонок. Турецкий с Грязновым вышли на улицу, чтобы у водителя не было повода подниматься и звонить в квартиру.
    Здесь и состоялся их короткий разговор по душам, потому что обсуждение некоторых проблем в служебной машине равнозначно самоубийству.
    —   Я хочу, — начал Слава, — помочь Нине взять за жабры мирзоевскую фирму. Сейчас, знаешь, это модным становится — требовать возмещение за физический и моральный ущерб. А счет у нее к ним вполне приличный. Пусть раскошеливаются.
    А вдруг они захотят поступить наоборот? Не забывай: нет человека — нет и проблемы. Старая формула.
    —   Привет! А я у нее на что?
    —   Ну если вопрос стоит уже в такой плоскости, извини, старик, тебе придется поменять место работы.
    —   Вот и я, Саня, к тому же. Понимаешь, в моей ситуации метить на Шурочкино кресло — просто глупо. А повыше — там мне вообще делать нечего. Сыскарь я. И по должности, и по характеру. Жизнь подсказывает: надо когда-то и свое дело начинать.
    —   Но при чем тут Нина-то?
    —   Так ведь им легче будет пойти ей навстречу, чем обострять отношения. А мы бы с ней потом, скажем, сыскное бюро открыли. Теперь ведь можно. И я некоторых знаю.
    —   Ну ребяты, как она у тебя говорит! Вы, я вижу, далеко нацелились. Только, я полагаю, нам надо бы сперва с этими «висяками» разделаться. А то не дадут ни тебе, ни мне дослужить до очередного отпуска, не только до пенсии... А если мы и дальше пойдем такими темпами, как сегодня ночью, да... Сплошной огонь. Вот же сумасшедшая! А как сложена, Славка! — Турецкий даже застонал, снова увидев перед глазами раскосую свою восточную наложницу. — Какое тело!.. Вальпургиева ночь...
    —   Во! — кивнул Слава. — Вспомнил.
    —   Что именно?
    —   Да как ты эту ночь называл. Точно, Вальпургиева.
    —   Ну она-то еще у нас впереди. По старому поверью, с тридцатого апреля на первое мая. Все самые роскошные ведьмы мира устраивают себе бал. А ты что, наших имел в виду?
    Это ты сейчас не туда глядишь, — опустил Турецкого на землю Грязнов. — Не мое дело, конечно, давать тебе совет именно по этой части, но поскольку на Ирке, как я понимаю, ты не очень собираешься жениться, хоть вокруг-то оглянись тогда: какая рядом красотища пропадает.
    —   Это кто же, почему не знаю, как заявил Чапаев?
    —   Да Карина же, балда ты. Ты взгляни на нее пошире. Она вдовушка неглупая, богатая, а все остальное сам успел вкусить. Я бы на твоем месте задумался. Тем более что ты, это абсолютно достоверно, в ее вкусе мужик. Не жалко потерять такую?
    —   Чему быть, старик, того не миновать. А меня пока другое заботит: все, вплоть до ботинок, почему-то Кариной пахнет. Ее духами. Как домой-то явлюсь?
    —   Ты умный, придумаешь. Значит, Нинке скажу, чтоб предупредила ее на будущее. Это верно. У женщин нюх собачий.
    —   Ты не прав, Славка, это у собак — женский нюх! Ну закончили, вон и Савельич показался. Кстати, чтоб не возвращаться к теме. Вообще-то ваша с Ниной идея может оказаться разумной. Только нужен очень опытный адвокат. Когда вернешься, мы специально обсудим этот вопрос. Может, и я чем-нибудь помогу, копнем наши старые связи.
    Во двор, осветив фарами спящие машины, въехала черная «Волга».
    Товарищи юристы уселись на заднем сиденье, и Саша, поздоровавшись с шофером за руку, попросил Савельича доставить их в Быковский аэропорт, и если можно, чуть-чуть раньше, чем самолет начнет разбег...
    Приехали неожиданно быстро, наверное, потому, что транспорта в это время мало. Сказав Савельичу — спи, Турецкий с Грязновым пошли оформлять билет. И на это ушло мало времени, поскольку их удостоверения здесь, в «глубокой провинции», еще представляли ценность. До посадки оставалось полтора часа, и Турецкий, чтобы не оставлять друга в одиночестве, нашел буфет, нашел даже младшего лейтенанта, осуществлявшего за ним надзор, после чего буфетчица, искренне исповедуя в душе принципы демократии и равенства, с согласия местной карающей власти, выдала ему бутылку портвейна, две кофейные чашки и шоколад «Аленушка». Лейтенант с удовольствием разделил неожиданную трапезу: выпил чашечку портвейна, вежливо отломил дольку «Аленушки», кинул в рот и, элегантно приложив ладонь к козырьку, пожелал «товарищам полковникам» счастливого рейса.
    Они вышли из здания вокзала, подошли к невысокой решетке, ограждающей выход на летное поле, облокотились на нее и закурили.
    —   И тем не менее, — Турецкому все казалось, что он не успеет сказать Славе самое главное, — прошу тебя, Грязнов, будь человеком, взгляни на этого труса моими глазами. Ведь он сбежал потому, что наложил полные штаны от страха за свою дорогую, но весьма паскудную жизнь. Он кому-то в своей биографии так нагадил, что понял: ошибку обязательно исправят. Иначе бы жил, как и все мы, под ежедневным дамокловым мечом и был фаталистом. Потому что другого нам и не дано.
    —   По его биографии пройти так и так придется, — заметил Слава. — Не забудь матери-начальнице лишний раз ручку лобызнуть. Она дала такую команду местным сыскарям, что те к моему появлению должны бы досье минимум сотни на две страниц положить. Она это умеет, ты же знаешь. Особенно когда разозлится.
    Ладно. А ты знаешь, Славка, я тебе как мужик мужику, вот когда их кино смотрел, почему-то все ждал, когда же там Карина появится? Вот же гадство какое! Понять хочу, почему он с ней таким скотом был? Ведь баба-то — конфетка! А впрочем...
    Есть такой анекдот. Померла у еврея жена. Ну собрались друзья, стали поминать. Один говорит: Рива была такая красивая, ах! А бывший супруг: да- да, что вы знаете! Второй: она была такая хозяйка! Ну вдовец опять: да-да, что вы знаете! Третий: такая мать! Четвертый: так любила нас, друзей! Пятый, шестой и так далее. А этот все свое: что вы знаете! Наконец встал самый мудрый. Хаим, говорит, да, мы знали твою Риву, она была... и начинает все перечислять сначала. Но ты все время говоришь: что вы знаете! Конечно, ты знаешь ее лучше, чем все мы, вместе взятые. Так скажи нам о ней то, чего мы не знаем, а знаешь один ты! Друзья мои, сказал Хаим, это была такая сволочь!
    —   А ты знаешь, — даже не улыбнувшись, сказал Слава, — это очень похоже на правду. Я тоже об этом подумал. Нельзя, понимаешь, написать портрет человека одной черной краской. Но это уже другая философия. А кстати, ты заметил, что ни в чьих показаниях Карина не фигурирует, будто нет ее. Пустое место. Интересно.
    —   Слушай, а когда у нас основной-то дележ начался, а?
    —   Дележ чего, власти? С февраля семнадцатого.
    —   Да нет, — засмеялся удачному ответу Турецкий. — Дележ наших с тобой ресурсов. С начала перестройки или позже? Я имею в виду — открытый, бессовестный.
    —   А зачем тебе?
    А затем, что этот момент может стать точкой отсчета. Я думаю, не так уж много дел-то было за эти шесть-семь лет, где обязательно должны присутствовать наши фигуранты — в том или ином качестве. Подсудимых, свидетелей, ответчиков... И вообще, пробежаться бы по крупным уголовным и гражданским делам, их состояния не могли на пустом месте, как грибы, вырасти. А значит, были и обидчики. Или обиженные.
    —   Ты все про Монте-Кристо?
    —   Красивая мечта юности, рыжий! Что ты понимаешь в роскошной жизни...
    «Внимание... — пробудилось вдруг радио, — начинается регистрация пассажиров на рейс... Москва — Самара... просим пройти к стойке номер...»
    —   Все, Слава, — откачнулся от ограды Турецкий. — Твоя самолетка, однако, паря... Не забудь поинтересоваться, где он любил отдыхать от трудов праведных. Удачи тебе.
    —   А ты не забудь о моей просьбе.
    Из стеклянного куба аэровокзала Турецкий посмотрел, как на посадку вышла жидкая группа пассажиров и растворила в себе Славу.
    —   Ну, твари, — услышал он восхищенный голос Савельича, когда открыл дверцу и бухнулся на заднее сиденье машины. — Нет, вы только послушайте, Александр Борисович, вот сейчас по «Маяку» передали. Убили приехавшего вчера в Лондон управляющего Новороссийской частной судоходной компанией Тарасюка. На какой-то площади подъехали на машине к его автомобилю и расстреляли в упор из автоматов. И спокойно уехали. А грешат опять на чеченцев. Вроде бы им заплатили. Там комментарий был, ну, как обычно. Танкеры, нефть, мафия. И когда мы у себя порядок наведем... Ну что, проводили? Едем домой?
    —   А? Ну конечно...
    «Та-ак, следующий — Антон Тарасюк. Какой он по счету в списке-то гостей? Ай да Монте-Кристо! И кто же теперь у него на очереди? Интересная получается игра...»
    ***
    Жалко было, конечно, расставаться с красивой версией о графе Монте-Кристо, но дело требовало не фантазий, а фактов. И по дороге домой, благо времени было много, а спать сегодня уже все равно не придется, Саша стал прокручивать иные варианты.
    Самым странным и непонятным во всем деле до сих пор оставался для него метод убийства. Изучить распорядок дня, выбрать один и далеко не самый лучший момент, подставить таким образом огромную компанию — а может, как раз этого и добивался наниматель киллера: испугать остальных? Но, по версии Деревянко, если сведения о Мирзоеве он передал сучковскому охраннику, то больше всех и должен был быть заинтересован в смерти Мирзоева именно Сучков? А зачем ему эта смерть? Если они были почти друзьями. Или в их мире понятие «дружба» не существует? Но Сучков постоянно демонстрирует свое самое сердечное отношение к покойному. И Дергунов, кстати. Вызванный же на допрос Кузьмин сразу и без оговорок признался, что спрашивал, интересовался, да, потому что речь тогда шла о том, как Наилю постоянно удавалось сохранять спортивную форму, притом что спортом он абсолютно не занимался. Он и сказал, что все это благодаря жесткому режиму, вон у Олега спроси, он подтвердит. Кузьмин и попросил дать для Сучкова этот распорядок. Записал даже. Только ведь Сергей Поликарпович не в собственном офисе сидит, а на разных заседаниях и не может себе позволить, к примеру, ровно в час дня залечь в холодную ванну, а в четыре пятнадцать, к примеру, пригласить секретаршу прилечь на диван. Так что обсудили в тот раз, посмеялись, да и дело с концом. А что, есть какие-то соображения?
    Взор у этого Кузьмина был так чист, а репутация безупречна, опять же по представлению Сучкова, что все дальнейшие поиски в этом направлении с согласия Меркулова решили прекратить.
    Оставался еще, правда, неудачливый муж Нины Галактионовны, но эту версию напрочь отвергла она сама, зная характер мужа. Он и искать-то ее толком не решился, куда уж в мстители-то! А зря, между прочим, ежели хиляка в угол загнать, он кусаться начнет. Но здесь, скорее всего, не тот случай.
    А вот интересно, как отреагируют на убийство Тарасюка Сучков с Дергуновым? Надо будет обязательно встретиться с кем-нибудь из них, найти повод, уточнить какую-нибудь деталь.
    К дому на Фрунзенской набережной они подъехали, когда первые москвичи уже шли на работу. Саша с тоской подумал, что Иринке однажды надоест ждать, когда он явится под утро, чтобы принять душ, сменить рубашку и, поглядев на нее с вожделением, опять умчаться на сутки. Она плюнет и найдет себе мужика с размеренной жизнью, хорошей зарплатой и большой квартирой. Но если однажды так случится, она будет очень и очень не права. Надо будет не забыть сказать ей об этом. А после взять да и позвонить в приемную Меркулова. И сказать так: «Костя, я так заболел, что с Ирки встать не могу!» И Костя обалдеет и ответит: «Дурак ты невоспитанный! Когда ж ты, наконец, на свадьбу-то пригласишь?» А действительно, когда? Ладно, вот кончим это дело и... Что — и? И... Ирина... спит одна, а тебя по Москве черти носят. Все, сегодня вечером... И это окончательно. Твердо.
    Тогда Саша еще не знал, что утром, когда он придет на работу... Хотя что значит— утром, когда оно уже наступило! Так вот, когда он явится в свой кабинет, раздастся звонок из Самары, который напрочь перечеркнет все его благие намерения, которые он так старательно приготовил на сегодняшний вечер. И вечером Ирка будет уже провожать его в Домодедовском аэропорту, а в руках Саша будет держать билет до Иркутска. Но это будет только вечером. А он еще не наступил.

2

    Ахмет не помнил, как он оказался в КПЗ. Все вроде было нормально, хорошо посидели в ресторане. Он, наконец, смог позволить себе шикануть: деньги имелись и деревянные, и в валюте. Пока качался в поезде двенадцать суток, измаялся вконец, хотел пойти в вагон-ресторан и посидеть от души, но понимал, публика тут бродит всякая, в основном «челноки», что шмотье через китайскую границу в Союз таскают, да те умельцы, которые с «челноков» жирный «страховочный» налог собирают. Одни грабят, другие откупаются, возникают драки, не ровен час, чья-нибудь любопытная харя и к его нехитрому багажу сунется, а там «Калашников» с парочкой рожков. В самый раз нужное оружие. Хорошо, если просто морду набьют да отнимут, а как прицепятся и начнут шмонать? Ведь все честно заработанные — тю-тю.
    А красиво получилось: один выстрел — и полный карман. Не на всю, конечно, жизнь, как тот уголовник говорил, отдавая гроши, видно же было, жалко, а отдавал. Если Барон приказал, как не отдашь? Да, не на всю жизнь, но, если постараться, на пару годков хватить может. Там «пол-лимона» наших и в долларах, если по последнему курсу, тоже на полтора наших тянет. Итого — два полновесных «лимончика». Чудеса, право, всего один меткий выстрел! Спасибо армии, хоть чему-то научила... И ей же спасибо, что перед самым дембелем такую удачу подкинула. Ну то, что в части всегда был бардак, никого особо не удивляло. Что оружие почти без присмотра хранилось — само собой. Но чтоб в день отъезда какая-то умная башка еще и замок вырвала, оставив, по сути, двери от пирамидки настежь, об этом только мечтать было можно. Пяток автоматов с хорошим боезапасом увели Ахмет с дружком. И спрятали. Скандал, обыски, чего только ни пробовали, ни предлагали — никто не знал, не видел, не слыхал. Так ведь и не нашли. А оружие пригодилось. Когда в Москву приехали, по рынкам столичным пошатались, нашлись покупатели. И за хорошие деньги.
    Все продавать не торопились. Отдали два с рожками, деньги большие взяли. Да к чему деньги-то, когда жить толком негде, все по углам, а в ресторанах питаться накладно. Вот тогда и решили покончить со всем арсеналом разом, чтоб уж больше не бояться, а ехать по домам. И так уж всю зиму проваландались. Тогда же и нарвались на дружков Бароновых. Сам Барон только с Ахметом говорил. Предложил дело. Но — один на один. Ты сделал, мой кореш тебе заплатил, и забыли друг друга. Поинтересовался, хорошо ли владеет оружием. Ахмет расхвастался, что одиночными из «Калашникова» птицу влет бьет. А ежели оптику на него поставить да глушитель навинтить, тогда как? Взялся бы пришить одного гада?
    Ахмет боялся продешевить и назвал фантастическую для себя сумму два миллиона. И лучше в долларах. Все в долларах не выйдет, возразил Барон, тут же завалишься со своей валютой, а требовалось, чтоб Ахмет сделал дело и навсегда исчез из Москвы. За это он и получит «пол-лимона» деревянных, а остальное — в долларах. Деревянные — это чтоб немедленно с глаз долой. Автоматы же Барон покупает, платит, но чтоб Ахметов напарник тоже исчез немедленно. Хорошие были условия. Напарник получил свою долю и тут же уехал, а Ахмета поселили на недельку в какой-то пятиэтажке на окраине Москвы, жратвы принесли и сказали, чтоб ни на шаг не отлучался: может понадобиться в любую минуту.
    Через неделю явился за ним Барон и сказал: поехали. Ахмета охватило возбуждение, но Барон, заметив, как вздрогнули его руки, нахмурился и велел не нервничать. Еще не на дело едем, добавил. Они сели в большую и красивую машину Барона, Ахмет не знал, что это за марка — дорогая, наверное, иностранная, — и поехали. Долго катили, за город куда-то. Барон предупредил Ахмета, что знать маршрут ему ни к чему, и залепил клейкой лентой глаза. Так вот они и ехали побольше часа, Ахмет даже заснул. Потом его взяли под руки и повели куда-то. Шли долго, похоже, даже нарочно петель добавляли, чтоб окончательно запутать его, Ахмета.
    Ленту с глаз сняли в светлом небольшом помещении, где была койка, стол, стул и телевизор. Сказали, здесь поживешь, покажешь, как стрелять умеешь.
    Для стрельбы был оборудован целый тир. Барон принес Ахмету оружие и сказал, что заводской номер сбили, навинтили глушитель и поставили оптический прицел. А стрелять он должен вот в кого. Барон бросил на стол перед Ахметом толстую пачку фотографий черноволосого и круглолицего человека. Ну что, человек как человек. Пока все не перестреляешь, не привыкнешь к нему, здесь поживешь.
    Выходил в тир Ахмет под присмотром Барона, а больше никто к ним не заходил, даже кто к нему в комнату завтрак, обед, ужин доставлял, неизвестно, в таких вот почти тюремных условиях и провел Ахмет целую неделю. Однажды только пришел мужик в камуфляже, с черной шапочкой-маской на голове, посмотрел, как работает Ахмет, поправил ему маленько руку — чувствовалось, что хорошо владел оружием, и добавил еще, что правду говорил Ахмет — умеет стрелять. И к оружию приладился.
    В общем, в течение недели изрешетил Ахмет лбы на всех фотографиях, к этому круглолицему брюнету привык, кажется, в толпе его сразу бы узнал, а главное, полюбил свое оружие, автомат с удобным откидным прикладом. Снимешь упор для плеча, отвинтишь глушитель — и он становится маленьким, в штанине спрятать можно. Хорошо кто-то над ним поработал.
    И снова заклеили глаза Ахмету и повезли на машине. И проснулся он уже возле своей пятиэтажки. Вывели его, велели еще немного подождать. А уж весна в Москву пришла, свежим запахло! Погулять бы. Но приказали сидеть и не высовываться.
    Наконец где-то через неделю явились, покатали Ахмета по Москве, переехали Москву-реку, откуда уже пошли пешком. Сопровождал теперь Ахмета дружок Барона, Коля, ,с золотым зубом во рту. Неприятный такой мужичок. С ним походили по улицам, показал он, куда потом прийти надо будет за зарплатой — так он сказал с кривой усмешкой. Но Ахмет почему-то верил Барону, наверное потому, что солидным этот мужик был, спокойным, разговаривал чисто, без блатных словечек и мата, и Коля его внимательно слушал и не перебивал. Значит, большой вес этот Барон имел. И сам же говорил, что посредники ему не нужны. Только помощники.
    Поселили Ахмета у чудика какого-то на пару дней, все показали, рассказали, куда целить, в каком часу и прочее. Ну он дождался нужного часа, выцелил мужика в окне и снял его, как и хвастался, одним выстрелом.
    А вот оружие бросить пожалел. Уж очень легло оно к руке. И оптика, и глушитель — кто сейчас так сделать-то сумеет? Словом, пожалел, в портки хорошо спрятал, а потом получил свою «зарплату» и был таков. Конечно, самолетом быстрее, поскольку решил Ахмет убраться на другой конец державы. Но в самолет оружие не пронесешь. Оставался поезд. Он и купил себе купейный билет аж до Хабаровска. Лучше б, конечно, до Владика, но там граница, пограничники, обыски, ну их всех...
    В общем, сошел на землю в Хабаровске, за хорошие деньги снял номер в гостинице и стал думать, что делать. Идти работать с такими деньгами — надо быть полным идиотом. О доме родном он уже давно позабыл: что в деревне-то делать? Деньги голову кружили, деньги. В гостиничном ресторане познакомился с молодой парой, которая «челночила» в Китай, много знала и могла кое-чему научить. За деньги, конечно. Паспорт помочь заграничный оформить, маршрут рассказать, связи нужные наладить. Он уши развесил, а они его и «кинули». Небольшие по его понятиям деньги, но жалко, тем более обидно, что как с фраером обошлись. Словом, недели не прошло — встретил он их, голубчиков. На беду, уже под банкой был, сперва стал права качать, а потом и до рукопашной дошло. Но тут сила оказалась на их стороне, потому что не одни они новичков «кидали». Да и крыша в городе у них была. Менты их и спрашивать ни о чем не стали, а увезли драчуна в ИПС, по дороге еще, чтоб не огрызался, по почкам добавили. А когда обыскивать стали, все отделение сбежалось: «Вот это мильенщик! Валютой-то обклеиться можно?» Дурак, зачем он с собой столько денег-то таскал!
    Ну, голубчик, говорят, раскалывайся сам, пока не поздно. Где взял, откуда прибыл, куда путь держишь, остановился где? Долго молчал. Но нашлись умельцы, взялись всерьез, и он решил частично расколоться. Пришли в номер с обыском, а под кроватью — мать твою! — автомат, да со всеми причиндалами... Снова вопросы: где купил? У кого? Ответил, как тут смолчать? В Москве купил, на Тишинке. У мужика, он из Приднестровья приехал. Деньги нужны были срочно. А свои деньги откуда? А в поезде почти две недели трясся, в карты выиграл. А чего, не могу, что ли? Садись напротив, сдавай, я тебе покажу!
    Нет, не клеилось ничего. Никто не верил, чтоб столько валюты — на полтора миллиона наших кровных — мог Ахмет в вещмешке таскать.
    И пока сидел он в хабаровском КПЗ, выяснили менты, что в собственном спецотделе это оружие не проходит, ну это у них быстро. Тогда послали запрос в Центральный спецотдел МВД. Указали номер оружия. Хоть и сбили его еще в Москве, но определить все равно можно, есть у них свои хитрости, о которых не рассказывают.
    Ответ скоро последовал. Пропажа оружия из воинской части номер такой-то, расквартированной в Уфе и так далее. Потребовали фотографию для выяснения принадлежности оружия, которое и отправили в Уфу, в родную часть, которую покинул больше полгода назад. А уж там так обрадовались! Иди сюда, родной ты наш! Как же мы тебя давно не видели! И в камеру, ибо занялась им окружная военная прокуратура.
    Пошли допросы, но Ахмет, окончательно запутавшись в своих показаниях, уже не мог придумать какую-нибудь стоящую правдивую историю, врал теперь что в голову придет. То он сам нарезку для глушителя сделал, когда купил его на Тишинке у того, из Тирасполя, который ему и оптику заодно продал, деньги срочно нужны были. А Ахмет их в карты выигрывал. В поездах поди проверь. И ни к какому преступлению он подготовку не вел, хоть убей, не было этого. Но вот зря он про Москву придумал. Надо было любой другой город назвать, где бывал. А эти суки зацепились за Москву и решили, что он наверняка там кого-нибудь «замочил», и на всякий случай послали оружие на экспертизу в Москву. В МУРе примерили автомат к той деформированной пуле, найденной в ванной у Мирзоева, и тут же доложили Романовой: она, родненькая.
    Турецкий торопливо завтракал на кухне. А за его спиной слонялась в накинутом на плечи длинном забугорном халате Ирина. Она нарочито и вызывающе зевала, всем видом показывая, что явившийся уже и не за полночь, как обычно, и даже не на рассвете, что приличествовало бы ветреному гуляке, каким он глубоко в душе и является, к сожалению надо сказать, а просто в тот час, когда все нормальные люди выходят на работу, целуя полусонных жен в висок. И это уже совсем черт знает что такое. Ни в какие ворота не лезет.
    Саша внимательно слушал ее бранчливые и тоже полусонные стенания, направленные скорее вовнутрь, а не наружу, то есть для собственного успокоения, а вовсе не для поучения провинившегося, а сам думал, как осуществить сегодняшним вечером глубоко продуманную операцию, против которой, как показывает мировой опыт, еще ни одна, хм, девица... ну хорошо, будем считать ее девицей — для успокоения совести, не смогла устоять.
    И еще он подумал, уже заканчивая завтрак: что было бы сейчас правильнее: выпить чашку кофе или утащить Иринку в койку, пока она еще не совсем проснулась и не сможет оказать достаточного сопротивления? Победил кофе. Второе он оставил на вечер, как завершающий аккорд для своего сюрприза. И это правильно. Для рубрики в газете: так поступают настоящие мужчины.
    В этот волнующий миг и раздался телефонный звонок. Ирка взяла трубку, промычала что-то невразумительное, а потом вдруг совершенно ясным, проснувшимся голосом, только что не завопила:
    —   Да вы знаете, когда этот нахал явился, а? Только что! Пять, а может быть, шесть минут назад! И вы считаете, что это порядочно с его стороны? И я всю жизнь должна терпеть, да? А он будет на служебной машине по ночам раскатывать, да? И при этом снисходительно улыбаться? Вот брошу его... — Ирка опасливо покосилась на него из-под руки с задранной к потолку телефонной трубкой: какова реакция и можно ли, не опасно ли продолжать концерт?
    На что Саша подумал, что зря он так с Иркой. Ну конечно, надо было отказаться от утреннего кофе, тем более что он все равно со сгущенкой, а такой напиток можно выпить и в собственном буфете.
    —   Шучу, Александра Ивановна, это я так, для него, а то сидит себе как ни в чем не бывало и на меня ноль внимания... Передаю ему трубку! — Она замахнулась телефонной трубкой: — Иди, снова без тебя жить не могут! У-у! Глаза б мои не глядели!
    Саша отставил чашку с недопитым кофе и пошел к телефону. По пути успел ухватить Ирку за талию, приподнять и так притиснуть к себе, что она только слабо охнула и обхватила его обеими руками за шею. Так, держа ее на весу, он и начал разговаривать с Романовой, пока не сообразил, о чем идет речь, и вообще не забыл об Ирине. Машинально отпустил ее и молча слушал, пока Романова не закончила свою информацию, что этого уфимского молодца уже, вероятно, вчера вечером отправили сюда, и ожидать его следовало в первой половине дня. Если, конечно, умники из военной прокуратуры не решили отправить его с какой-нибудь партией этапируемых. Тогда-а... Жди до морковкина заговенья. Правда, обещали побыстрее. Да разве ж им можно верить?
    В свою очередь, он рассказал ей, что проводил Славу, а сейчас собирается не спамши на службу, поскольку самолет улетал только в пять утра. Но Ирина все равно не верит, и он не знает, как поступить. Наказать ее и пойти на работу или наказать Костю и не пойти.
    Романова захохотала, обожая подобные ситуации и еще более обожая давать полезные советы. Решили, что ему лучше все-таки пойти. Что он торжественно и выложил Ирке. Обидев ее, естественно, до самой глубины души.
    —   Все, дорогая, шутки кончились, — сказал ей, повесив трубку. — Нашли, наконец, убийцу. Сегодня, скорее всего, будет в Москве. А еще я очень надеюсь на Славку. Он должен отыскать мне концы этого проклятого Молчанова.
    Конечно же Ирина все прекрасно понимала и не надо было ей ничего объяснять. И Славу-то он совершенно правильно поехал провожать. Но как же не поворчать, если выдается такая исключительная возможность?

3

    Ну конечно, он опоздал на работу. Не мог не опоздать. Да, в конце концов, человек он или машина? Машине и той теплый гараж требуется. А человеку? А ему требуются Иркины объятия, и чем сильней, чем горячей, тем свежей у него потом мозги становятся. Варят лучше. Это уж замечено. Когда ее раньше подолгу не бывало рядом, в сон тянуло, всякая чертовщина в очень заманчивом виде представлялась. А по улицам, особенно по весне, прямо-таки ходить трудно было: глаза так под встречные юбки и шныряли. Пока не адаптируется взгляд и ножки не примелькаются
    В таком отмытом и очищенном от посторонних мыслей виде и явился он на работу. Сразу, на всякий случай сделав умное и задумчивое лицо, заглянул в приемную, но Клава не оценила его хитрости, а сказала, что Константин Дмитриевич уже с утра пораньше у генерального, а когда освободится, одному Богу известно. Саша мимоходом окинул привычным взглядом Клавины прелести, но остался к ним равнодушен, и это обстоятельство его даже очень обрадовало. И он даже не сразу понял, о чем она продолжала говорить.
    А сказала она, что ровно в девять звонил из Самары Вячеслав Иванович и велел — она так и сказала, — велел ровно в девять быть у себя на телефоне, он сообщит важную новость.
    Ну и ну, дошло наконец до Турецкого, если и ему удалось, то сегодня не обычный рабочий день, а красная дата в календаре. Убийца — раз, сбежавший Молчанов — два! Так и дело можно будет скоро закончить. Но, вспомнив ночное сообщение о покушении на Антона Тарасюка в Лондоне, подумал, что не исключено — вызов Кости к генеральному может быть связан именно с этим событием. Это что ж, и это дело теперь со своими соединять? А вдруг придется в Лондон слетать? Вот будет номер!
    —  Сидишь? — спросил у Залесского.
    —  Сижу, — охотно подтвердил тот и поковырял концом авторучки в ухе. — Вас, говорят, уже поздравлять можно?
    —  Рано, старик.
    —  А чего это у вас в Лондоне случилось?
    А то, что по ночам не спать надо в теплых постелях с женами, а информацию получать. Радио хотя бы слушать. Шлепнули там очередного из моей компании.
    —   То-то я и смотрю, с утра пораньше совещание.
    Турецкий достал из сейфа достаточно толстое уже следственное дело и бросил его на свой стол.
    Они откровенно тянули время. Не хотелось приниматься за дела, потому что никто не знал, что случится в ближайшие пять минут и какая последует команда. Да и Славка с минуты на минуту должен был позвонить с новой информацией.
    Наконец включился аппарат внутренней связи и раздался голос Меркулова:
    —   Турецкий на месте?
    —   Так точно, Константин Дмитриевич, жду сообщения из Самары.
    —   Игорь Палыч пусть сразу даст знать. А ты — ко мне.
    Костя, видимо, как вошел в кабинет, так и не присел. Кивнув Турецкому, он пальцем указал на стул, спросил:
    —   Ты уже в курсе?
    —   Лондон?
    Он самый. Наша ведь компания-то? С утра уже генеральному последовали высокие звонки, куда, мол, смотрим? Можно подумать, что это мы призваны их охранять. Совсем уже ошалели. Словом, так, предложено связаться в срочном порядке с Национальным центральным бюро Интерпола Российской Федерации, есть там Мельников Юрий Александрович, подполковник внутренней службы, начальник бюро, это возле «Новых Черемушек», и договориться с ним о сотрудничестве со Скотленд - Ярдом. Вернее, он сам договорится по своим каналам, а нам, не исключено, придется лететь в Лондон. Кто займется, решим позже. Но боюсь, что это будет у нас пустой номер.
    —   Ну почему же пустой? Ты и тогда говорил...
    —   Я приводил статистику. Общее, так сказать, направление. Но бывают и исключения. Твой киллер натворил ошибок, вот и попался. Когда к нам привезут этого хмыря Каримова, сам поглядишь, что это за личность. Везение это твое. Хотя! — Костя поднял перед собой обе ладони. Ты знаешь, я никогда не возражал против везения. Это ведь тоже часть предварительного следствия.
    —   Слава Богу, согласился наконец, — буркнул Турецкий.
    —   Не бурчи. Я против удачи, повторяю, не возражаю. Но она не может быть постоянной... Что, раньше в Нью-Йорк, а теперь в Лондон захотелось? — спросил Меркулов язвительно.
    —   Да куда уж нам! Ты вон Игоря пошли, он уже полностью созрел для западной жизни.
    —   А что, хорошая идея! — Меркулов сделал вид, что обрадовался. — Не посылать же тебя за пустышкой. А так, можно сказать, мы и высокое неудовольствие видимостью активизации деятельности смягчим, и главные силы распылять не будем. Молодец, логично мыслишь... Что-то, мне думается, не зря Грязнов пробился с утра, похоже, нащупал что-то. Дай-то Бог! Люблю этого сыщика...
    —   Про него кино снимать надо. Кость, а Кость, посоветуй, что мне с комиссаром Гореловым твоим делать? Чувствую, по мелочам его беспокоить — как бульдозером орехи колоть. Ехать надо с чем-то, а у меня пока один Фиксатый, в законе он или нет, теперь роли не играет, а больше ничего. Может, этот Горелов какие-нибудь существенные его связи откроет? Это тот случай, когда и хочется, и колется. Подскажи, ты ж его знаешь.
    Знал его человек, которого уже нет в живых. Он нас и познакомил... Есть, конечно, вариант. Простой. Я беру своих, ты — Ирину, и едем отдыхать. На дачу. А там, как говорится, за шашлычком да доброй беседой, глядишь, и вопрос-другой, как ты говоришь, спросишь. Давай не будем торопиться, пусть нам Грязнов информацию даст. Вот тогда...
    В дверь без стука сунул голову Игорь Залесский.
    —  Пойдем, — решительно сказал Меркулов. — Ты поговори, а я вас послушаю.
    —  Саша, ты? — громко, будто из соседней комнаты, раздался голос Грязнова. — Подробности факсом. Слушай главное. Местные ребята кое-что прояснили. У меня была беседа с Егором Корабельниковым, ну его жилет, понимаешь? — Слава намекал на бронежилет, который носят охранники. — Я высказал Шурины опасения насчет всероссийского розыска и соответствующей статьи, отчего настроение упало. Понял? Короче, заказывай Иркутск, полету всего пять часов, позвони Никитину, моему коллеге он встретит. А тут интересные дела, поэтому хочу задержаться. Маме сказал, она дала добро. Какие пожелания?
    Поскольку Турецкий держал трубку на расстоянии от своего уха, Меркулов все слышал и только утвердительно кивал. Саша посмотрел на него и спросил:
    —  Будем что-нибудь передавать?
    —  Не надо, он и так все знает. Скажи, вылетаешь.
    —  Понял, Слава, вылетаю. Спасибо.
    А сам тут же подумал: как же с вечерними планами? Опять отложим, что ли?
    Послышались гудки отбоя. Вот и весь разговор, как поет Кикабидзе. Десяток фраз, а сколько информации!
    Ну вот видишь, — наставительным тоном сказал Меркулов. — Ничего в нашей жизни нельзя планировать. Ни тебе загранкомандировок, ни пикников на даче... Я так понимаю, что нашел он Молчанова, умница. Факс придет, будем знать, где его брать за хобот. Извини, Александр Борисович, но это дело должен доделать ты сам. А на более легкое мы сейчас направим нашего дорогого Игоря Палыча. Попрошу ко мне, господа хорошие. Обсудим детали.
    —  Клава, — сказал он, проходя через приемную, — тебе очень нравится Турецкий? Можешь не торопиться отвечать. Я знаю. Поэтому поручаю тебе выписать ему командировку в Иркутск с сегодняшнего числа... Недельки для суточных хватит? Хватит, а вернешься по возможности дня через два. Вот так. И билет, Клава, на любой вечерний рейс. Пять туда да плюс время набегает, утром и будешь на месте... А о пикнике, Александр Борисыч, я еще подумаю. Как раз к твоему возвращению. Ну пошли, решим, как силы распределять будем.

4

    Иркутский аэропорт, холодный зимой и жаркий летом, встретил неуютом. Огромный стеклянный параллелепипед был забит народом, который давно собирался, но никуда не мог улететь ввиду отсутствия керосина. Заместитель Никитина майор Машков, невысокий и худощавый, одетый в серую куртку и брюки, заправленные в сапоги, встретив Турецкого у трапа самолета, провел через душный и шумный, как цыганский табор, аэровокзал на площадь, где их ожидала машина.
    Саша, хотя и успел подремать в самолете, чувствовал себя тем не менее невыспавшимся. Похоже, срабатывал фактор времени — все-таки разница пять часов, в Москве сейчас самый сон. А здесь солнце вовсю и тепло не по-апрельски.
    Ранняя в этом году весна у нас, — взглянув на небо, сказал Машков. — Но в Листвянке, несмотря на солнце, будет прохладно. Поэтому вы правильно сделали, что плащ прихватили. Мы уж после вашего звонка сообразили и, на всякий случай, одежку для вас подобрали.
    —   А Никитин, как я понял, в отъезде?
    —   Точно так. В Подкаменке он. А вас велено встретить и к нему препроводить. Как вы насчет позавтракать? Если не очень проголодались, думаю, нам лучше будет сразу махнуть в Листвянку, там перекусить и — дальше, в Подкаменку.
    —   А это далеко?
    —   Нет, до Листвянки час с небольшим, дорога хорошая, а там «Орионом» — суденышко есть такое, гидрографическое. Но сейчас у него работы нет и мы его используем как транспорт.
    —   Делайте, как считаете удобным. Согласен на любой вариант. Но, считаю, лучше ехать сразу.
    —   Тогда вперед. — Майор предупредительно открыл заднюю дверцу «Волги», а сам сел радом с шофером.     А город, если захотите, мы вам на обратном пути покажем.
    Машина, обогнув город стороной, скоро выскочила на хорошую асфальтированную дорогу, ведущую к Байкалу, и с обеих сторон потянулась настоящая тайга, которую Саше прежде приходилось видеть только на картинках. Деревья стояли голые и словно обожженные огнем — черные и рукастые. И он не сразу понял, что этот лес — лиственничный. Они же сбрасывают на зиму свои иголки и от того вид имеют — будто после пожара. А вон выше, по сопкам, сплошная темная зелень, это, наверное, знаменитые кедрачи. Красивые места. Приехать бы сюда отдохнуть. С Ириной...
    Вчера, когда почти мгновенно решился вопрос с командировкой, поскольку пришел факс от Грязнова, где указывался точный адрес сбежавшего миллионера, Саша и обрадовался, и расстроился. Нет, мысли о Лондоне почему-то даже и не приходили ему в голову. Лететь на Байкал, где неожиданно обнаружился Молчанов, было в настоящий момент нужнее. Но вместе с тем рушились и определенные планы, которые Турецкий уже разработал для себя на вечер. И вот, когда, наконец, все решилось и билет в кассе в Домодедово был уже заказан, вдруг родилась еще одна мыслишка — маленькая такая, трусливенькая: а что, может, это пока и к лучшему? Ну чего, в самом деле, торопиться? Куда опоздать боишься? Ты уверен в своих чувствах, ну и...
    Ирина же его сообщение приняла как должное. Ничем не выразила неудовольствие, спросила только, что надо приготовить в дорогу. Набор был, как всегда, известный — пара рубашек, тщательно выглаженных естественно, носки, носовой платок, бритва и зубная щетка с пастой.
    Тем временем Романова, уже по своим каналам, отбила депешу полковнику Никитину в Иркутск, и тот, сообщив о получении задания, отбыл из города.
    Понимая, что на указание начальства так или иначе, но реагировать все равно придется, Меркулов дал задание: Залесскому немедленно приступить к ознакомлению с делом Мирзоева — Молчанова, убитого его помощника и Фиксатого, а Турецкому — сообщить Игорю всю необходимую дополнительную информацию, словом, вооружить его, если все-таки потребуется вылететь в Лондон. Сам же Меркулов не сильно верил в такую возможность: свяжутся, договорятся, начнутся консультации по факсу, а поисками убийц, если до этого дойдет-таки дело, англичане займутся сами. Но, скорее всего, те уже давно покинули Лондон. Если не Англию вообще.
    А ближе к концу рабочего дня Меркулов снова позвал Турецкого к себе в кабинет.
    —   Я только что дал задание Иванцову просмотреть крупные дела за последние три года. Пока, думаю, этого достаточно. Можешь радоваться, — фыркнул Костя, — начальник пошел на поводу у подчиненного.
    —   На тебя это так не похоже! Но что случилось, Костя?
    —  Просто, поразмыслив над твоей бредятиной, я решил, а чем действительно черт не шутит? Ведь нельзя же полностью исключить, что кто-то из этой компании или они все вместе проходили по какому-нибудь делу? Уголовному, а может быть, и гражданскому. Ну, в общем, посмотрим. Если даже имеется хотя бы одна сотая процента, уже помощь. Но больше я надеюсь, что тебе удастся разговорить Молчанова. И тогда уже отпадет нужда искать преступника, он сам вычислится.
    —   Хорошо бы нам слона поймать большого... Ну а если Молчанов закроет рот на замок? Я ж не могу и в самом деле угрожать ему арестом. Он скажет, я все известное сообщил вашему следователю, оставил своего человека — начальника охраны, ну а сам от всех волнений решил отдохнуть. Что, не имею права? Я что, на государственной службе? Дисциплину нарушил? Вот и все аргументы. А то, что мы начали дело по факту его исчезновения, то как начали, так и кончим, если он с помощью все тех же своих друзей-приятелей выйдет на нашего генерального. Еще и нам врежут за эту, как ее — помнишь? — неавторизованную активность... Вот разве что по-человечески с ним как-то... Если он способен пойти на это. Да и Слава что-то любопытное там у него раскопал. Знать бы, другое дело. — И вдруг сказал без всякого перехода: — Костя, а ведь ты мне сегодня всю жизнь поломал.
    Как это? — Костя взглянул поверх очков и напряженно наморщил лоб.
    —   А в прямом смысле. Я ведь собирался сегодня схватить Ирку и отволочь в загс для написания заявления. А ты меня вместо этого — в Сибирь. Теперь ведь могу и передумать.
    Костя хмурился и смотрел недоверчиво, желая понять — всерьез ли говорит Турецкий или, как обычно, лепит горбатого? Кто его, однако, разберет! И Костя спросил неуверенно:
    —   Но ведь, судя по твоему очень неискреннему виду и явно жульническим замашкам, до сих пор тебя вполне устраивала этакая легкая и фривольная жизнь казака?
    —   Костя, — Турецкий постарался говорить как можно серьезнее, — все когда-нибудь кончается.
    —   А ей-то ты сказал об этом? — проявил прозорливость Костя.
    —   Что ж я, псих, что ли? Да она меня может знаешь куда послать? Ей нельзя давать времени на раздумье: за шкирку и...
    —   Ты говорил про подол, — напомнил Костя.
    —   Это одно и то же, просто с другого конца. Костя, Ирку надо брать с налету, в глубоком пике, понимаешь? Чтоб она не могла ни вправо, ни влево.
    —   А может, ты ошибаешься? И она, как вполне нормальная женщина, по неизвестной причине связавшая жизнь с таким оболтусом, как ты, только и ждет, когда ты ей скажешь ласково: моя дорогая и так далее, ну что обычно говорится в таких случаях?..
    —   А что говорится? — Вопрос Турецкого был коварен, но Костя не купился на него.
    Ты хочешь узнать, что я сказал Леле? — Он наивно и беззащитно взглянул на Сашу, и тому почему-то стало неловко. Ибо Костины семейные отношения были табу, а для него, Турецкого, в первую очередь. Таких нежных и уравновешенных отношений надо было еще поискать. Им пришлось пережить вместе такое, что никому не пожелаешь, но их чувства друг к другу остались такими же чистыми и глубокими, как в первый день творения. Ни с кем нельзя было сравнивать этот семейный триумвират: Костя — Леля — Лидка, иначе можно было бы усомниться, что на земле вообще осталась хоть какая-то малая доля справедливости. Нет, не туда заехал брат Турецкий, и, пока не поздно, надо выруливать.
    —   До ваших отношений, Константин Дмитриевич, нам, конечно, далеко, сами понимаете, время не то, молодежь пошла, знаете ли... Да и Ирка не похожа, по-моему, на княгиню Волконскую, которая, если помните, кинулась за своим мужем в Сибирь. От Ирки такого не дождешься.
    —   Знаешь что, дорогой мой, — ласково улыбнулся вдруг Костя, — а пошел бы ты со всеми своими розыгрышами...
    —   Ну вот, — принял оскорбленный вид Турецкий, — в кои-то веки вызовешь начальника на откровенный, душевный разговор, как тебя сразу же отсылают по известному адресу!
    —   Ну если вопрос стоит таким образом, что ж. — Костя снял телефонную трубку и, зажав микрофон ладонью, сказал, глядя поверх очков: — Я вызываю срочно машину, время еще есть, мы заезжаем на Фрунзенскую, едем в загс, кажется, это где-то в районе Пироговки, неподалеку, и вы в моем присутствии подаете заявление. Ну, вызываю машину?
    Турецкий онемел.
    —   Так ведь... Отчего ж не подать? Подать всегда можно. Но разве в этом дело? Сегодня у нее — да, а завтра? Наверное, ее устраивает такое положение, — попробовал было снова заморочить он голову Косте.
    А Костя, покачав трубку в ладони, небрежно бросил ее на аппарат и после паузы сказал:
    —   Не в ней, дорогой мой, дело, а в тебе. Это тебя устраивает вольная жизнь. Потому что ты уверен: она рядом, никуда от тебя не убежит... ибо ей некуда бежать, а ты об этом никогда не думал... и она тебя поддержит, выручит, даже раны твои боевые залечит, чего ж тебе еще?
    Костя сказал это таким спокойным и чуточку печальным голосом, что у Саши перехватило дыхание. Боясь все испортить какой-нибудь глупой шуткой, он только молча вздохнул.
    —   Я бы тебе вот что посоветовал. Езжай-ка ты домой и проведи вечер с ней вдвоем. Машину я тебе подошлю. На тот случай, если княгине захочется вдруг проводить тебя в Сибирь. До Домодедова. И запомни, пожалуйста, у тебя отличная толстая кожа, она быстро затягивает даже ножевые и пулевые отверстия. А у Ирины кожа нежней, она женщина, а с ними случается, что неловко сказанное слово может сделать рану пострашней пулевой, которая не затянется, как ты ее потом ни лечи. В общем, вали отсюда, надоел.
    В Листвянке было пронзительно светло от солнца. Отражаясь в байкальской воде, оно било с такой силой, что все вокруг казалось залитым сияющим серебром. Сразу заболели глаза. Машков понимающе хмыкнул и протянул Турецкому солнцезащитные очки.
    —   Тут без этого нельзя, ослепнуть можно.
    —   Да, красота потрясающая. А что, разве Байкал у вас не замерзает? — спросил Саша.
    Вообще-то замерзает, но нынче весна теплая, ранняя. То ли еще будет! — пообещал майор. — Ну, давайте сходим позавтракаем. Николай Николаевич, — нагнулся он к водителю, — ты как, с нами пойдешь или домой? В принципе ты нам сегодня больше не нужен, решай. — Шофер что-то сказал, и майор махнул ладонью. — Езжай, мы дадим знать.
    Машина развернулась и укатила обратно в тайгу. А Турецкий с Машковым поднялись по недлинной улочке на высокий берег, где стояло вполне современное, в окружении одноэтажных деревянных домов за высокими заборами, здание гостиницы, где был и ресторан. Вот, оказывается, и сюда дошла цивилизация? Оно конечно, Байкал, туристы, их теперь стало особенно много из-за рубежа, вот и обслугу приходится держать соответствующую.
    Ковры, пальмы в кадках, высокие зеркальные окна, лаком покрытое дерево, бронза... Пахнуло чем-то старым московским, что уже, к сожалению, отошло, а где-то и умерло. Вроде «Гранд-отеля», старого «Савоя». Официант был под стать этой удачной старинной копии. Вежливый, предупредительный, он не удивился столь ранним посетителям, порекомендовал омулька на закуску, а на горячее — по желанию: мясо, птица, рыба? Оленинка есть, кабанчик, можно тетерочку в сметане, желаете — хариуса запечем с картошечкой... Господи! — взмолился Турецкий. — Разбуди меня! Где я?
    Машков взял на себя руководство.
    —   Как насчет омулька? — спросил он провокаторским тоном. — На море все враз выветрит. Рекомендую. — И, не дожидаясь ответа, показал: — Графинчик. Ну, харьюз нас впереди ждет, поэтому давайте-ка котлетки из оленины отведать гостю предложим. Ну и я за компанию. Насчет птицы сомневаюсь. Дробь потом из зубов выковыривать, сказал серьезно. Но официант оценил шутку:
    —   Эт-то бывает!
    —   И еще прошу, времени у нас как раз до прихода «Ориона», потому, как говорится...
    Понял, — элегантно склонил голову набок официант.
    А он, этот майор, оказался вполне свойским, добродушным парнем и не имел никаких иных мыслей, кроме как хорошо встретить и угостить по-сибирски, по-байкальски, тоже хорошего человека из Москвы, который вот прилетел да так и улетит через день-другой и вряд ли когда вспомнит, что бывал в этих краях. Так пусть хоть что-нибудь останется на память. Нормальное, ненавязчивое гостеприимство — много ли вообще человеку надо? Он и сам, этот майор, отдыхал от трудов своих, пользуясь благоприятным случаем, когда еще выпадет возможность просто посидеть в застолье, поговорить с информированным приезжим человеком, тем более следователем по особо важным! И он откровенно и без всяких подковырок и двусмысленностей задавал прямые вопросы, на которые было очень легко так же прямо и отвечать — про все, но, главным образом, конечно, а что же дальше, дальше-то куда?
    Они как-то незаметно перешли на «ты» — Миша, Саша, — поскольку были примерно одного возраста. Сблизил и очень вкусный завтрак, о котором Турецкий еще недавно не мог и мечтать.
    Разговору хватило на весь завтрак и путешествие до пирса, где только что пришвартовался довольно крупный катер со всякими непонятными лебедками и антеннами на крыше рубки. Это и было местное гидрографическое судно «Орион».
    Капитан судна, или как он сам себя представил — шкипер, оказался крепким седовласым мужиком с лицом, иссеченным задубевшими под байкальским баргузином морщинами. Поздоровавшись и более ни о чем не справляясь, он вынул пробку из никелированной трубы переговорного устройства и произнес в нее:
    —  Антипыч, заводи, в море пойдем.
    Под ногами затарахтело, забухало, потянуло запахом солярки, высокий нос катера вдруг побежал вдоль горизонта, и Турецкого мягко качнуло. «Орион» отвалил от пирса.
    Без очков было бы, конечно, худо. Все вокруг сияло и искрилось, вода приобрела совершенно фантастическую прозрачность и нежную зеленоватую голубизну. Наклонившись над бортом, Саша посмотрел в воду и обомлел: было ощущение, что днище катера в буквальном смысле ползет по камням. Машков с улыбкой сказал:
    —   Под нами шесть метров глубины. Но и на десяти будет то же ощущение. Брось в воду монетку — и увидишь, как она ляжет на дно. И даже в размерах не изменится. Во фокус! Такая вода чистая, как линза. Сейчас выйдем в море и пойдем наверх. Тут недолго, часа три с небольшим.
    —   А почему вы все говорите — море?