Скачать fb2
Первый контакт

Первый контакт

Аннотация

    Один из пионеров американского научно-фантастического фронтира, Мюррей Лейнстер, представлен в этой книге сорока лучшими повестями и рассказами [1], входящими в золотой фонд мировой фантастики. В их число входит и знаменитый «Первый контакт», принесший автору престижную премию «Хьюго» (спустя полвека после его написания), рассказ, отталкиваясь от которого Иван Ефремов написал свое классическое «Сердце Змеи». С большинством произведений, включенных в сборник, отечественный читатель познакомится впервые.


Мюррей Лейнстер
Первый контакт

БЕЗДЕЛУШКА

    Murray Leinster • Scrimshaw • Astounding Science Fiction, September 1955 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Поп Янг был единственным человеком, способным жить на дальней стороне Луны, вот почему он занимал хижину на краю Большой трещины, над шахтерским поселком. Кое-кто утверждал, что ни одному нормальному человеку такое не под силу. Они говорили о жутком шраме, оставшемся от ранения в голову, который якобы объяснял его удивительный талант. Впрочем, одному человеку удалось разгадать тайну Янга, но только частично. Этого человека звали Саттелл, но у него были причины помалкивать. Только Поп Янг знал всю правду, однако и он держал рот на замке. Это никого не касалось.
    Он жил и работал в настоящем аду — по средневековым представлениям. Днем здесь было невыносимо жарко. А по ночам — лунным ночам, естественно, — стоял чудовищный холод. Раз в две недели по земному времени из Луна-Сити прибывал корабль, чтобы пополнить запасы шахтерского поселка, находившегося глубоко под поверхностью Луны.
    Поп принимал грузы и заботился об их сохранности. Он также передавал продукцию рудников для отправки на Землю. Затем ракета улетала. После наступления ночи Поп на длинном кабеле опускал запасы вниз в Большую трещину, в поселок. После этого ему оставалось только восстановить на посадочном поле разметку, которая стиралась после старта ракеты. В принципе на этом его работа заканчивалась. Однако без него шахту пришлось бы закрыть.
    Трещина, как вы, конечно, знаете, является разломом в скальной породе и простирается на девятьсот миль по невидимой с Земли стороне Луны. На ней имеется один участок в полмили шириной. Глубина его никому не известна. Хижина Попа располагалась на глубине всего сто ярдов, выше поселка на целую милю. Конечно, на Земле ничего подобного быть не могло. Когда трещину только открыли, ученые спустились вниз, чтобы изучить скальные пласты и по ним представить себе историю Луны. Но они нашли не только ключ к ее прошлому. Они обнаружили повод для основания здесь колонии, обустройства посадочного поля и постройки хижины.
    Способности Попа объяснялись совсем иными причинами.
    Хижина находилась в ста ярдах от края Большой трещины. Она выглядела как груда пыли высотой в тридцать футов, чем, собственно, и являлась. Лежавшая на ней лунная пыль толстым слоем покрывала небольшой купол. Она обеспечивала защиту от холода по ночам и тень в течение невыносимо жаркого дня. Поп жил в ней один, а в свободное время изо всех сил работал над восстановлением исчезнувших фрагментов своей жизни, которые Саттелл у него отнял.
    Он часто размышлял о Саттелле, который обитал сейчас глубоко под землей, в шахтерской колонии с ее галереями, туннелями и жилыми отсеками. Помещения колонии были абсолютно герметичны, там существовал даже гидропонический сад, очищавший воздух, и прочие удобства, необходимые для того, чтобы выжить под поверхностью Луны.
    Однако все равно это было нелегко. При слабой гравитации человек может полностью приспособиться к жизни на Луне, только если страдает от агорафобии. Лишь с ее помощью, забравшись в крошечную каморку и ощутив вокруг себя надежные стены, человек способен почувствовать удовлетворение. Иногда так и бывает.
    Но Саттелла это не могло утешить. Он знал о Попе, который жил на поверхности. С громкими стонами он отправился на Луну, чтобы быть подальше от Попа, а тот оказался в миле у него над головой, и не было никакой возможности избавиться от его присутствия. Да, из шахты очень непросто выбраться. Слабая гравитация быстро начинает действовать людям на нервы. И им приходится обзаводиться причудами, чтобы не сойти с ума. А причуды…
    Когда первый человек покидал колонию, его пришлось оглушить — и вывозить бесчувственное тело. Он находился под землей при низкой гравитации так долго, что мысль об открытых пространствах вызывала у него ужас. Даже теперь кое-кого приходилось выносить, впрочем, некоторые могли самостоятельно дойти до ракеты, если Поп с головой накрывал их брезентом, чтобы они не видели неба. В любом случае, без Попа никто обойтись не мог.

    Саттелла начинало трясти, когда он думал о Попе, — весьма вероятно, что тому это было известно. Конечно, когда Поп поселился в хижине, он уже все знал о Саттелле. Факты говорили сами за себя.
    Поп очнулся в больнице. Он получил тяжелый удар в голову и лишился воспоминаний обо всем, что происходило с ним в жизни. Нет, речь не шла о том, чтобы установить его личность. Когда Поп немного оправился, доктора рассказали о его прошлом и как можно мягче поведали о судьбе жены и детей. Их убили, а он, по всей видимости, был ранен при попытке их защитить. Однако он ничего не помнил. Во всяком случае, тогда. И это стало для него благословением.
    Но когда он полностью пришел в себя физически, то попытался восстановить в памяти свою прежнюю жизнь. С Саттеллом он встретился совершенно случайно. Попу показалось, что он знаком с этим человеком. И он стал задавать вопросы. Саттелл побледнел, но решительно отрицал, что когда-либо видел Попа прежде.
    Все это случилось на Земле, и с тех пор прошло много времени. Попу казалось, что Саттелл как-то связан с его прошлым. И тогда он вновь разыскал Саттелла, чтобы уточнить кое-какие детали. А Саттелл сразу же запаниковал.
    Теперь, когда они оба оказались возле Большой трещины, Поп не настаивал на очередной встрече, но его ужасно волновали воспоминания, которые вернулись благодаря Саттеллу. Поп был необычайно добросовестным человеком и тщательно исполнял обязанности. В его хижине находилось сигнальное устройство. Когда корабль из Луна-Сити появлялся над горизонтом, Поп надевал скафандр и выходил из шлюза. Он успевал добраться до лунного вездехода прежде, чем корабль успевал приземлиться.
    Вот и сейчас в небе, над зазубренными очертаниями кратера он увидел серебристую иглу. Корабль замедлял ход, по дуге опускаясь все ниже и ниже. Он плавно садился на посадочное поле, границы которого так старательно разметил Поп.
    Как только пилот заглушил двигатели, из грузового отсека стали выгружать цистерны с топливом, а также контейнеры с кислородом и продовольствием. Поп направил вездеход к ракете. Это был миниатюрный трактор с огромным ковшом. Поп поднял громадную кучу лунной пыли, чтобы накрыть груз. Это было совершенно необходимо. Перевозка грузов стоила огромных денег, поэтому топливо, кислород и продовольствие доставляли в замороженном виде в контейнерах с очень тонкими стенками, почти что из фольги. Пока температура оставалась предельно низкой, фольга прекрасно исполняла свою роль. Ну а слой пыли надежно предохранял груз от разрушающего воздействия солнечных лучей.
    В такие моменты Поп не думал о Саттелле. Он знал, что времени для воспоминаний будет еще предостаточно. Он начал преследовать Саттелла в надежде, что тот знает о случившемся с его женой и детьми, но никаких доказательств у Попа не было. Сам он ничего не помнил. Но Саттелл что-то всколыхнул в недрах его памяти. Поначалу Поп переезжал из одного города в другой, чтобы восстановить память, утраченную после удара топором. И многое ему удалось вернуть.
    Когда Саттелл сбежал на другой континент, Поп отправился за ним. Тогда у него уже появились отчетливые воспоминания о жене, он даже испытывал к ней прежние чувства. Кроме того, он начал представлять себе облик детей. Когда Саттелл решительно заявил, что ничего не знает об убийстве в Танжере, у Попа перед глазами вдруг отчетливо встали дети, проскользнуло несколько счастливых мгновений из прошлой жизни.
    И даже после того, как Саттелл, дрожа от страха, записался на работу в Луна-Сити, Поп его выследил. К этому времени он уже не сомневался, что именно Саттелл убил его семью. В таком случае, он уничтожил все, чем владел Поп, ради денег, которые можно честно заработать за два дня. Поп жаждал справедливости. Он не мог доказать вину Саттелла. Никаких улик не осталось. На самом деле Поп и смерти его не хотел. Ведь если Саттелл умрет, ему уже никогда не восстановить утраченные воспоминания.
    Порой, когда Поп Янг сидел в своей хижине на обратной стороне Луны, его посещали фантазии о Саттелле. Взять, к примеру, шахту. За две земные недели работы шахтеры наполняли канистру в три галлона диковинными белыми кристаллами, имевшими форму двух сложенных основаниями пирамид. На земле такая канистра весила сто фунтов. Здесь — порядка восемнадцати. Однако на Земле, где драгоценные камни измеряются в каратах, сто фунтов стоят миллионы. Поп хранил такую канистру на полке в хижине, за системой кондиционирования воздуха. Если потрясти канистру, кристаллы внутри начинали стучать — здесь они стоили не дороже обычных камушков. Иногда Попу становилось интересно, не задумывается ли Саттелл о ценности продукции шахты. Если он смог убить женщину, двух детей и мужчину всего за несколько сотен долларов, то какие чудовищные преступления он готов совершить за три галлона нешлифованных алмазов?

    Но Поп старался не задерживаться на подобных размышлениях. Медленно, очень медленно всходило над холмами солнце — Поп уже давно привык называть это направление востоком. Проходило два часа, пока оно окончательно поднималось над горизонтом, — после чего ослепительный диск сиял в пустоте четырнадцать земных суток подряд до очередного захода. И тогда наступала ночь, и в течение трехсот тридцати шести часов светили звезды, а небо казалось такой чудовищно страшной дырой, что глядящий на него человек быстро терял уверенность в окружающем мире.
    При гравитации в одну шестую от земной большинство людей испытывало истерическую необходимость схватиться за что-нибудь тяжелое, чтобы не улететь. Однако ни одна вещь не была достаточно надежной. Все начинало падать. И тогда люди кричали.
    Но только не Поп. Он прилетел на Луну из-за того, что сюда сбежал Саттелл. Рядом с Саттеллом его посещали воспоминания о тех временах, когда он был молод и жил с юной женой, нежно его любившей. Потом из глубин памяти выплывали удивительно четкие образы детей. И он понимал, как сильно дорожил ими. Когда Поп находился рядом с Саттеллом, он в буквальном смысле обретал их вновь, поскольку каждый день приносил Попу новые детали.
    И все же он никак не мог вспомнить преступление, которое разлучило его с семьей. А до тех пор — в чем Поп находил какой-то мрачноватый юмор — он не мог даже ненавидеть Саттелла. Он просто хотел оставаться рядом, поскольку только так к нему постепенно возвращались утраченные фрагменты молодости.
    А в остальном он был человек удивительно прозаический — в особенности когда речь заходила об обратной стороне Луны. Поп оказался удивительно аккуратным и придирчивым хозяином. Хижина, поставленная возле края Большой трещины, была опрятной, как маяк или домик охотника. Он тщательно ухаживал за удивительно простой системой кондиционирования воздуха.
    В тени хижины всегда находилось место с очень низкой температурой. Воздух из дома поступал в охлажденную трубу. Там конденсировалась влага, и в результате образовывался жидкий прозрачный воздух. Одновременно жидкий воздух испарялся из другого резервуара, поддерживая нормальное давление внутри хижины. Поп периодически постукивал по трубе, где замерзала влага, куски льда отваливались и возвращались в увлажнитель воздуха. Несколько реже он занимался очисткой налипшего углекислого газа, измерял его массу, после чего добавлял необходимое количество жидкого кислорода. Тот растворялся. Аппарат начинал работать на обогащенных запасах.
    За стенами хижины зазубренные скалы все так же тянулись к звездному небу, кратеры подвергались бомбардировке из космоса. Иными словами, снаружи ничего нового не происходило. А вот внутри все обстояло иначе.
    Однажды, работая над своей памятью, Поп сделал небольшой набросок. Это очень помогло. Поп ощутил, как растет его интерес. У него было мало чистой бумаги, но большую часть свободного времени между посадками грузового корабля он тратил, нанося на бумагу черты лица спящего ребенка. Поп вдруг понял, что к нему возвращаются воспоминания пятнадцатилетней давности — ребенок действительно выглядел именно так! Позднее он начал рисовать жену. Со временем — а времени у него было полно — эскиз обрел сходство с оригиналом.
    Взошедшее солнце раскаленными лучами плавило безотрадную лунную пустошь. Поп Янг тщательно разметил посадочное поле. Теперь оно поблескивало, покрытое тонким слоем краски. Потом он проверил вездеход. Очистил кондиционер. Короче говоря, тщательно и без единой жалобы проделал всю необходимую для выживания работу.
    Потом он вновь принялся рисовать. Картинки получались более удачными, когда он размышлял о Саттелле, — так, например, он смог изобразить стул из своего забытого дома. Затем пришел черед жены, сидящей на этом стуле и читающей книгу. Он ощутил радость, вновь ее увидев. А еще Поп позволил себе подумать о том, как Саттелл относится к только что добытым алмазам стоимостью в несколько миллионов долларов, лежащим в хижине без всякой охраны. И тут же вспомнил, как выглядела его дочь, когда играла с куклой. Он быстро сделал зарисовку, чтобы сохранить память о девочке.
    Он делал наброски с одной-единственной целью — хоть как-то восстановить молодость, исчезнувшую в результате бессмысленного убийства. Он хотел все вернуть. И, шаг за шагом, молодость возвращалась. Благодаря этому жизнь на обратной стороне Луны оказалась для него совсем не трудной, хотя подавляющему большинству людей она представлялась невыносимой.
    А вот Саттеллу на Луне приходилось несладко. Даже без Попа здесь было ужасно тяжело, но одна мысль о том, кто поселился всего лишь в миле над головой, делала его положение кошмарным. Саттелл прекрасно помнил преступление, которое напрочь забыл Поп Янг. Он полагал, что Поп не пытается с ним расквитаться только потому, что намерен максимально растянуть месть во времени, отчего та станет еще страшнее. После бесконечных размышлений Саттелл решил, что именно поэтому Поп Янг ждет так долго. Теперь он безумно ненавидел Попа. И боялся его. К обычным фобиям лунного колониста прибавилось неудержимое желание спастись от Попа Янга.
    Но он был совершенно беспомощен. Он не мог покинуть Луну. Там, наверху, его ждал Поп. Убить его было нереально. У Саттелла не было даже шанса — его одолевал страх. Единственное, что ему оставалось, — отсылать письма на Землю. Чем он и занимался. Он писал с отчаянной, безумной страстью, с гениальной изобретательностью узника прекрасно охраняемой тюрьмы, одержимого мечтой о спасении. Саттелл пытался убедить кого-нибудь ему помочь.
    У него остались приятели, которых с некоторой натяжкой можно было назвать друзьями, но очень долго его письма не приносили никаких результатов. Луна продолжала описывать круги вокруг Земли, а Земля с неизменным постоянством вращалась вокруг Солнца. Другие планеты танцевали собственную сарабанду. Остальная часть человечества была настолько поглощена своими делами, что Саттелл ее нисколько не интересовал. Но тут произошло событие, которое имело непосредственное отношение к Саттеллу, Попу Янгу и его потерянным годам.
    Кто-то решил создать постоянное пассажирское сообщение между Землей и Луной. Идея выглядела весьма привлекательно. Началась активная рекламная кампания трех космических кораблей, способных совершить такой полет. Появились обещания новых впечатлений. Туры на Луну! Самое дорогое и впечатляющее путешествие в истории человечества! Сто тысяч долларов — двенадцатидневный круиз в космос, с видами обратной стороны Луны, спуском в Луна-Сити и посадкой в кратере Аристарха, а также запись всех событий. Слава честным путешественникам!
    Казалось, это никак не касалось ни Попа, ни Саттелла.
    Всего объявили о двух турах. Билеты на первый были полностью раскуплены. Пассажиры, заплатившие такие серьезные деньги, рассчитывали на приятное путешествие и полную безопасность. Однако их ожидания не сбылись. Что-то случается, когда неподготовленный человек смотрит в иллюминатор и его взгляду предстает открытый космос во всей своей ослепительной реальности. Это производит сокрушительное впечатление.
    Миллионер перерезал себе горло, когда увидел, что Земля превратилась в маленький сине-голубой шарик, висящий в бескрайней пустоте. Он не смог перенести собственную ничтожность на фоне таких просторов. Ни один из пассажиров не вышел даже в Луна-Сити. Большинство осталось сидеть в креслах, пряча глаза. У них началась истерика. Самая богатая девушка Земли — у нее было пятеро мужей, и она считала, что ее уже нечем удивить, — впала в транс, ничего не видела, не слышала и не двигалась с места. Еще двое пассажиров рыдали и не могли успокоиться. И корабль сразу же вернулся на Землю.
    Второй роскошный лайнер вылетел всего с четырьмя пассажирами и повернул назад, прежде чем долетел до Луны. Пилоты космических кораблей справляются со страхом, потому что это их работа. Шахтеры переносят полет на Луну, принимая сильные успокоительные средства. Но для богатых путешественников стресс оказался слишком велик. Они не были готовы взглянуть в глаза суровым реалиям космоса.
    Поп узнал о провале эксцентричного замысла по пленкам, которые доставили для шахтеров. Вероятно, Саттелл тоже. Поп больше не думал о богатых бездельниках — это не имело к нему никакого отношения. Но Саттелл продолжал писать отчаянные письма на Землю — у него появился новый замысел.

    Поп продолжал тщательно выполнять свои обязанности: приводил в порядок хижину, обновлял разметку на посадочном поле и доставлял запасы в шахту. В свободное время он рисовал, надеясь восстановить утраченное прошлое. Так или иначе, у него проявился талант к рисованию, который оценили бы даже профессиональные художники. Впрочем, он не пытался произвести впечатление на других людей; все, что он делал, было для себя. Рисование, в особенности когда он думал о Саттелле, помогало ему пробуждать в памяти все новые детали прежней жизни. К нему вернулись мгновения счастья. Однажды он вспомнил щенка, которого так любили его дети. Он с огромной тщательностью его изобразил — и как будто вновь обрел утерянного зверька. Теперь он мог представлять перед глазами образы близких в любое время. Забытое прошлое постепенно раскрывалось перед ним.
    Поп неустанно искал способ ускорить этот процесс. Однако на Луне ему не хватало материалов. Все грузы доставляли с Земли, корабли преодолевали путь, более чем в тысячу раз превышавший длину экватора. Естественно, сюда редко привозили карандаши, бумагу или краски. Поп даже не решался об этом просить.
    И он начал исследовать окрестности хижины в поисках того, чего не мог получить с Земли. Он собирал различные камни, но, как только они нагревались до комнатной температуры, выяснялось, что их невозможно использовать. Ему не удавалось найти ничего, что могло бы послужить для лепки или высекания портретов.
    Он отыскал минералы, которые превратил в порошок и использовал в качестве красителей, но они так и не вернули ему молодость. Он даже размышлял об организации небольшого взрыва. Была такая возможность. В шахте проводились горные работы при помощи жидкого кислорода, который загорался от обычной искры. Получалось неплохо. А выделялся при этом лишь углекислый газ, с которым успешно боролись фильтры кондиционера.
    Однако он не стал ничего предпринимать, поскольку не нашел подходящего материала. Для его целей прекрасно подходил мрамор, но на Луне его не было и в помине. Естественно! Однако Поп неустанно продолжал поиски, желая поскорее обрести память. Саттелл все еще был ему необходим, но…
    Однажды ранним лунным утром, когда он находился в двух милях от хижины, он увидел в небе ракету. Очень странно. Он никого не ждал. Тем не менее, повернув голову, он заметил над горизонтом приближающийся корабль — тот летел вовсе не в сторону Луна-Сити. Нет, не может быть!
    Он не сводил с него глаз. Крошечная серебристая ракета быстро теряла скорость, за ней тянулся хвост яркого пламени. Нет, пилот явно не был профессионалом. Ракета двигалась по крутой параболе. Пилот совершил ошибку, и ему пришлось вновь включать двигатель, чтобы подкорректировать траекторию. Короче говоря, получилась крайне неудачная посадка. Корабль даже не сумел попасть на взлетное поле. Один из стабилизаторов был сильно помят. Ракета стояла на поверхности Луны, слегка накренившись.
    Ничего не происходило.
    Поп направился к ракете своеобразной скользящей походкой, естественной при лунном тяготении. Когда до корабля оставалось около полумили, в нем открылся шлюз. Однако никто не вышел на поверхность Луны. Не появились люди в скафандрах, не началась выгрузка цистерн с топливом и контейнеров с кислородом.
    Солнце только что взошло над обратной стороной Луны. Невероятно длинные, мрачные тени протянулись по равнине, половина корабля оставалась ослепительно белой, а вторая стала черной, как ночь. Солнце низко висело на усыпанном звездами небе. Поп с трудом двигался вперед, преодолевая глубокую лунную пыль. Он не сомневался, что корабль прилетел с Земли, а не из Луна-Сити. Он не мог представить, зачем сюда прибыла ракета. Он не связал ее появление с Саттеллом, написавшим на Землю о белых кристаллах, которые без всякой охраны лежат в хижине Попа, — о сотне фунтов невероятного богатства.

    Поп подошел к ракете и остановился возле одного из огромных стабилизаторов. К нему были припаяны скобы, по которым Поп поднялся к открытому шлюзу.
    Он сразу же увидел, что со шлюзом все в прядке. Сквозь стеклянный иллюминатор внутренней двери он заметил, что за ним кто-то следит. Он захлопнул внешний люк и почувствовал, как в замкнутое пространство начинает проникать воздух. Наконец внутренняя дверь открылась, и Поп уверенным движением снял шлем.
    И удивленно заморгал. За дверью оказался рыжеволосый человек, который хищно ухмылялся. В руках он держал оружие, направленное Попу в живот.
    — Только не надо заходить! — насмешливо сказал он. — Мне наплевать, кто ты такой. Это вовсе не визит вежливости. Я здесь по делу!
    Поп смотрел на него, открыв рот. Он не мог поверить собственным глазам.
    — Это ограбление! — сурово сообщил рыжий.
    Теперь Поп сумел заглянуть ему за спину. Он увидел, что внутри корабля было пусто, лишь наверх вела спиральная лестница. Вдоль нее шли пластиковые прозрачные перила. Стены были совершенно голыми, но несли следы былой роскоши. Поп завороженно смотрел на пластик.
    Рыжий наклонился вперед и с угрюмой усмешкой ударил Попа дулом по лицу. Потекла кровь. Бессмысленная жестокость.
    — Слушай меня! — рявкнул рыжий грабитель. — Я же сказал, это ограбление! Ты понял? Быстро принеси сюда контейнер с камушками из шахты! Алмазы! Неси их мне! Понял?
    — Какого дьявола? — тупо спросил Поп.
    Рыжий еще раз ударил его. Грабитель явно нервничал, поэтому хотел доказать свое превосходство.
    — Шевелись! — прорычал он. — Я хочу получить алмазы, которые приготовлены для корабля из Луна-Сити! Неси! — Поп слизнул с губ кровь, и человек с оружием взревел: — Позвони на шахту! Скажи Саттеллу, что я здесь и что он может подниматься наверх! Пусть принесет алмазы, которые они добыли за это время!
    Он наклонился вперед, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Попа Янга. В глубине глаз рыжего был заметен страх. Впрочем, любой человек нервничает, если не прошел специальную подготовку и не привык к слабому тяготению.
    — А теперь слушай меня внимательно! — задыхаясь, продолжил он. — Если ты попытаешься выкинуть какой-нибудь фокус, мы стартуем! Сожжем тебя к чертям собачьим! Пролетим над твоей хижиной — и тебе конец. А потом над кабелем, ведущим в шахту, и пламя его расплавит! Умрешь не только ты, но и все шахтеры! Так что без шуточек! Мы сюда не просто так прилетели!
    Его трясло. На всякий случай он еще раз ударил Попа Янга в лицо. Казалось, он в ярости и находится на грани истерики. Стандартная реакция на космический перелет — бессмысленная злоба, вызванная ужасом. Однако Поп ничем не мог ответить грабителю. На Луне не было оружия, а упоминание имени Саттелла показало, что блефовать бесполезно. Теперь, когда суть аферы стала ясна, Поп понял, что ничего не сумеет сделать.
    Рыжий человек с трудом справился с собой, отступил назад и захлопнул внутреннюю дверь. Заработали насосы.
    Поп надел шлем. Распахнулся внешний люк, и он медленно спустился на поверхность.
    Он неторопливо зашагал к хижине. Как только грабитель упомянул Саттелла, мысли Попа заработали быстрее. Так происходило всегда. Он начал соотносить известные факты. Рыжий грабитель знал все подробности происходящего на шахте. Ему был известен Саттелл. Это просто. Саттелл планировал многомиллионное ограбление, как узник планирует побег. Многое объясняла пустая каюта на корабле.
    Очевидно, они по дешевке купили один из лайнеров. Или просто его украли. Кроме того, соучастники Саттелла должны были каким-то образом добыть топливо и найти пилота. Но здесь их дожидались алмазы на пять миллионов долларов, а всю работу могли выполнить два человека — третьим, естественно, являлся сам Саттелл. Весьма вероятный расклад. Так или иначе, преступники сумели осуществить первую часть замысла.
    Поп подошел к груде пыли — своей хижине — и залез в шлюз. По видеофону он связался с шахтой и передал послание именно в такой форме, в какой приказал рыжий грабитель. Саттелл должен подняться наверх с запасом алмазов, который накопился в шахте за время работы. В противном случае корабль уничтожит хижину, Попа и всю колонию.
    — Полагаю, что Саттелл все продумал заранее, — объяснял Поп, тщательно проговаривая слова. — Вероятно, у него есть оружие, так что не пытайтесь удержать его в шахте. Но он не знает, что его друзья уже здесь, — во всяком случае, пока.
    Дежурный дрожащим голосом задал несколько вопросов.
    — Нет, — ответил Поп. — У них все получится. Имей мы возможность сообщить об ограблении, их корабль сразу же начали бы преследовать. Но если меня убьют, хижину сожгут, а кабель расплавят, они успеют добраться до Земли прежде, чем удастся проложить новый. Поэтому они в любом случае доведут дело до конца. На вашем месте я бы не стал ничего говорить Саттеллу. Это даст нам шанс. Пусть он ждет.
    Еще один вопрос.
    — Я? — спросил Поп. — О, я намерен сделать все, что в моих силах. На корабле есть то, что мне нужно.
    Он выключил связь и подошел к кондиционеру. Взял контейнер с алмазами стоимостью в пять миллионов долларов. Потом нашел ведро и равнодушно высыпал туда камни. Они медленно опустились на дно.
    Поп задумчиво посмотрел на свои рисунки. Теперь он хорошо помнил жену. И двоих детей, которые играли вместе. Он с нетерпением ждал шанса воскресить в памяти еще что-нибудь. Поп ухмыльнулся.
    — Пластиковые перила, — с глубоким удовлетворением сказал он. — Пожалуй, этого хватит.
    Сорвав простыню с койки, он занялся пустым контейнером. Тот был снабжен двойными стенками для термоизоляции. Даже на Земле необработанные алмазы при огранке иногда распадаются на части. А на Луне они могут подвергнуться резким перепадам температуры, что крайне нежелательно. Так что контейнеры с двойными стенками позволяют избежать подобного риска.
    Поп сложил простыню в контейнер. Ему приходилось торопиться, поскольку грабитель явно нервничал. Затем он вынул небольшой фонарик из запасного скафандра. Аккуратно разбил стекло и обнажил нить накаливания. Положил лампу поверх простыни и насыпал сверху порошок магния. Теперь оставалось добавить еще кое-что. Он взял баллон и пропитал простыню жидким кислородом.
    Когда Поп закончил, хижина подернулась туманом. Со вздохом облегчения он захлопнул крышку контейнера. Он все устроил так, чтобы, когда грабители ее откроют, фонарик включился — и по нити накаливания пробежала искра. Жидкий кислород в контакте с магнием — гремучая смесь.
    Он вышел из хижины. По дороге, когда он вновь задумался о Саттелле, вернулся еще один кусочек жизни. На годовщину свадьбы они с женой отправились в ресторан, чтобы отпраздновать это событие. Поп вспомнил, как выглядела его жена, — и ту радость, которую они делили друг с другом. Тогда они точно знали, что никогда не расстанутся.
    Поп жадно подумал, что нужно сохранить эти воспоминания, навсегда сделать их своим достоянием. И здесь не обойтись рисунком! Нужно продлить момент…
    Если бы не контейнер, который он держал в руках, и не скафандр, Поп потер бы ладони.
    Зазубренные стенки кратера высоко поднимались, нарушая однообразие лунного ландшафта. Чудовищные чернильные тени простирались на гигантские расстояния. Солнце, словно огромный зрачок, висело над краем кратера. Казалось, оно ненавидит все сущее.
    Поп подошел к ракете, взобрался по скобам к входному шлюзу и закрыл за собой люк. Зашипел воздух. Давление выровнялось. Он снял шлем.
    Когда рыжий грабитель открыл внутреннюю дверь, его руки, сжимающие оружие, отчаянно тряслись. Поп спокойно сказал:
    — Теперь я должен заняться подъемником, если Саттелл намерен выбраться из шахты. В противном случае он там и останется.
    Рыжий грабитель злобно прищурился, однако не мог отвести глаз от контейнера.
    — Если попытаешься нас обмануть, — прохрипел он, — сам знаешь, что тогда будет!
    — Да, — ответил Поп.
    И спокойно надел шлем. Но его взгляд устремился к лестнице, чистому прозрачному пластику, толщиной никак не меньше трех дюймов. И его было так много!
    Внутренняя дверь закрылась. Поп распахнул внешний люк и не спеша спустился. Потом уверенными прыжками устремился к хижине.
    И тут последовала ярчайшая вспышка. Естественно, он ничего не услышал. Но что-то полыхнуло, и лунная поверхность дрогнула под подошвами тяжелых башмаков. Он обернулся.
    Ракета разваливалась на куски. Взрыв получился великолепным. Конечно, простыня, пропитанная жидким кислородом, не так хороша, как технический углерод, который используют в шахтах. Даже с порошком магния, необходимым для возгорания, самодельная бомба не могла сравниться с тротилом. Но на корабле находилось топливо для обратного пути. И оно сдетонировало. Пройдет еще несколько минут, прежде чем осколки упадут на поверхность Луны. Здесь все происходит гораздо медленнее.
    Поп не стал ждать. Он тут же приступил к поискам. Стальная плита упала всего в нескольких ярдах от него, но он не стал отвлекаться.
    Когда Поп вернулся в хижину, с его губ не сходила улыбка. Как только он снял шлем, сразу же раздался сигнал вызова. Он поднял трубку и услышал дрожащий голос дежурного:
    — Мы ощутили удар! Что случилось? Что нам делать?
    — Ничего не делайте, — посоветовал Поп. — Все в порядке. Я взорвал корабль, и вам не о чем беспокоиться. На вашем месте я бы ничего не стал говорить Саттеллу.
    Он с любовью смотрел на кусок пластиковых перил, который удалось отыскать неподалеку от места взрыва. Как только разговор с дежурным закончился, Поп быстро снял скафандр и положил пластик на стол.
    Он стал планировать, что вырежет на четырехдюймовом куске перил. Когда он закончит работать, сверху ляжет слой краски. И все это время Поп будет размышлять о Саттелле, поскольку именно так ему удается возвращать утерянные фрагменты собственной жизни — жизни, которую Саттелл у него отнял. Теперь он многое сможет вспомнить!
    Нет, Поп Янг не размышлял, что сделает, когда вспомнит совершенное Саттеллом преступление. Он не сомневался, что это произойдет только после того, как к нему вернется вся его жизнь.
    Он с усмешкой подумал, что люди называют такие произведения искусства, сделанные одинокими людьми в удаленных от цивилизации местах, безделушками.
    Но в них скрыто нечто большее!

ВЛАСТЬ

    Murray Leinster • The Power • Astounding Science Fiction, September 1945 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Записка от профессора Чарлза, кафедра латинского языка, Гаверфордский университет, профессору Макфарланду, физический факультет того же университета:

    «Дорогой профессор Макфарланд! Среди полученных недавно из-за границы документов пятнадцатого века на латинском языке мы обнаружили три, которые, по нашему мнению, связаны друг с другом. Мы занимаемся изучением латинского языка того периода, но мне кажется, что содержание этих документов должно вас заинтересовать, поскольку в них затрагиваются вопросы, над разрешением которых вы трудитесь. Я посылаю вам перевод. Хотелось бы узнать ваше мнение по поводу того, что вы прочтете в посылаемых вам документах. Чарлз».

    Иоганну Гартману,
    лиценциату философии,
    живущему в доме
    золотых дел мастера Грота,
    улица Красильщиков,
    Лейден, Нижние Земли.

    Друг Иоганн!
    Я пишу тебе в гостинице «Голова гота», что в Падуе, на второй день после Михайлова дня, в 1482 году от Рождества Христова. Я очень спешу, так как один досточтимый датчанин отправляется домой и обещал доставить мои письма по назначению. Он добрый малый, но совершенно невежествен. Не говори с ним ни о каких загадочных явлениях, ибо он совсем ничего не смыслит в этих вопросах. Поблагодари его, налей ему вина, поговори обо мне как о набожном и уважаемом ученом и забудь о нем.
    Завтра я покидаю Падую с целью претворить в жизнь твои и свои чаяния и надежды. На этот раз я совершенно уверен в успехе. Я приехал сюда, чтобы купить благовония и мандрагору и еще кое-что необходимое для совершения Таинства, значение которого невозможно выразить никакими словами. Сие знаменательное событие должно произойти через пять дней на одном из холмов, что расположены неподалеку от Монтевеккьо. Мне посчастливилось узнать Имя и Слово, которые позволяют вызвать в известном мне одному месте Могущественную Силу, способную наградить меня знанием невероятных тайн и сути чудесных явлений. Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду обладать такой силой, о которой сам Гермес мог только мечтать и которую Альберт Великий называл не иначе как ересью. Я уже не раз обманывался и ошибался в прошлом, но сейчас я совершенно уверен в успехе, ведь мне были представлены доказательства! Я не могу справиться с волнением, когда пишу эти строки. Буду краток. Я наткнулся на очень интересный случай в деревне Монтевеккьо, куда я въехал, когда уже спускалась ночь. Настроение у меня было самое мрачное, потому что я потратил целый месяц на бессмысленные поиски одного ученого человека, о котором я слышал много необыкновенных и удивительных вещей. Я отыскал его, но он оказался древним стариком, не имеющим ни малейшего представления о каких бы то ни было чудесах. По пути домой я заехал в Монтевеккьо, и там мне рассказали о человеке, который был при смерти, и что причиной его смерти послужило его собственное весьма странное и необычное поведение. Он пришел в деревню накануне, одетый в богатые одежды, а изъяснялся как простой крестьянин. Сначала он вел себя тихо и скромно, но поскольку он заплатил за еду и вино золотом, жители деревни стали заискивать перед ним в надежде получить побольше. Он бросил им горсть золота, а когда весть о нем облетела деревню, жители как будто посходили с ума от жадности. Они столпились около этого человека, выкрикивая просьбы, и чем больше он пытался удовлетворить их, тем больше они теряли рассудок и выходили из себя. Говорят, он испугался и хотел убежать, но не смог, так как был окружен плотным кольцом орущих людей. Они хватали его за одежду и руки, жалуясь на свою нужду и беды, и вдруг его богатое одеяние исчезло, а крестьяне увидели оборванного бедняка, ничем не отличающегося от них самих, кошель же, из которого он доставал деньги, неожиданно превратился в старый грубый мешок, наполненный пеплом.
    Описанные мной события произошли за день до моего появления в деревне, и незнакомец был еще жив, хотя жить ему оставалось недолго, потому что жители деревни объявили его колдуном и побили камнями, а затем притащили к деревенскому священнику, чтобы тот изгнал из него злого духа.
    Я не только видел того человека, друг Иоганн, мне даже удалось поговорить с ним. Я сообщил священнику, что, будучи очень набожным человеком, занимаюсь изучением козней, которые нам строит Сатана, и что особенно меня интересуют колдовство и колдуны. Бедняга чуть дышал, и неудивительно, у него было огромное количество ран, нанесенных вилами, и сломано несколько костей. Оказалось, что до описываемых событий он был самым обычным крестьянином и всю свою жизнь прожил в той же местности. Поскольку я пообещал ему, что священник отпустит ему все его грехи, если он умрет, он рассказал мне, что с ним произошло. Поразительная история!
    Он задремал где-то около полудня на некоем холме, где я собираюсь через пять дней совершить Таинство. И вдруг перед ним появился Могущественный Властелин, который предложил научить его творить разные чудеса. Но крестьянин был глуп и попросил всего лишь богатства. Так вот, Могущественный Властелин дал ему богатое одеяние и кошель, который никогда не опустеет, — так сказал Властелин, — если только не окажется рядом с определенным металлом, уничтожающим все чудесные подарки Властелина. Он сообщил крестьянину, что тот получил свое богатство и должен взамен послать на волшебный холм ученого, способного воспринять то, о чем говорит Таинственный незнакомец, поскольку сам крестьянин туп и невежествен. Тут я сказал крестьянину, что пойду и поговорю с Таинственным незнакомцем и исполню его волю, и тогда он назвал мне Имя и Слово, произнеся которые я смогу вызвать Таинственного Властелина, а еще он объяснил мне, как найти то место, где он повстречался с ним. А потом стал умолять меня замолвить за него словечко перед священником.
    Священник показал мне золотую монету, оставшуюся от тех, что раздавал бедняга крестьянин. Судя по печати, ее отлили очень давно, но можно было подумать, что она сделана совсем недавно, такой блестящей и новенькой она была. На ощупь и вес — настоящее золото. Но тут священник, усмехнувшись, дотронулся до монеты крестом, висевшим на тонкой железной цепочке у него на поясе, и вдруг монета исчезла, вместо нее осталась лишь кучка раскаленного угля, который, остыв, превратился в пепел.
    Я видел все это собственными глазами, Иоганн! Поэтому я немедленно отправился в Падую, чтоб купить благовония, мандрагору и еще кое-что необходимое для свершения Таинства и для того, чтобы ублажить Могущественного Властелина, которого я собираюсь вызвать ровно через пять ночей. Он предложил крестьянину мудрость, а тот мечтал лишь о золоте. Но я стремлюсь к знанию больше, чем к богатству, и, конечно же, я достаточно образован в вопросах, касающихся чудес и разного рода тайн. Я не знаю никого, кто превзошел бы меня в этом знании, кроме тебя конечно. Но когда ты прочтешь мое письмо, Иоганн, я превзойду даже тебя! Впрочем, вполне возможно, что я получу такие знания, которые помогут мне перенестись к тебе, и я смогу сам рассказать тебе все еще раньше, чем ты получишь мое письмо о том, как меня наконец посетила удача, мысли о которой заставляют меня уже сейчас дрожать от возбуждения.
    Твой друг Карл, в гостинице «Голова гота» в Падуе.

    …мне подвернулся случай послать тебе второе послание через получившего ранения и следующего на заслуженный отдых солдата из отряда наемников. Я дал ему золотой и обещал, что ты дашь ему еще один, если он доставит тебе мое письмо. Поступай с моим обещанием как пожелаешь, но свиток со странными значками, который я тебе посылаю, стоит не меньше золотого, можешь мне поверить.
    Итак, я ежедневно встречаюсь с Могущественным Властелином, о котором я тебе писал, и он дает мне все новые и новые чудесные знания.
    Кроме того, я уже могу творить чудеса, при помощи определенных талисманов и тайных печатей, данных мне Таинственным Властелином. Еще ни одному человеку не удалось свершить то, что подвластно мне. Но Таинственный Господин категорически отказывается открыть мне Имена или заклинания, зная которые я сам смог бы изготовить себе тайные печати. Вместо этого он обучает меня самым разнообразным вещам, не имеющим ни малейшего отношения к тому, что меня интересует, и это вызывает у меня, конечно же, самое искреннее огорчение и разочарование, которые я тщательнейшим образом скрываю.
    Итак, я посылаю тебе часть свитка. Пойди в уединенное место, порви свиток и брось кусочки на землю. В то же самое мгновение ты окажешься в прекрасном саду с чудесными деревьями, павильонами и статуями. Можешь пользоваться садом по собственному усмотрению с единственным лишь условием: если ты или еще кто-нибудь войдет туда с мечом, или кинжалом, или любым, пусть самым крошечным, предметом, изготовленным из железа, великолепный сад исчезнет навсегда.
    Ты можешь проверить мои слова в любой момент. Что касается всего остального, так я сам себе напоминаю трепещущего у врат Рая несчастного, которого не пускают дальше. Ведь Могущественный Властелин держит от меня в секрете основы своих знаний о тайнах и чудесах, швыряя мне лишь крохи, и тем не менее они являются величайшими из всех известных мне чудес. Например, свиток, который я посылаю тебе. Его действие я уже испробовал не один раз. И таких тайных и могущественных печатей у меня огромное множество, их дал мне Властелин по моей просьбе. Но когда я взял другие свитки и аккуратно переписал на них все значки, оказалось, что они не имеют никакой силы. Необходимо произнести какие-то слова или формулы или, как мне кажется, использовать какое-то специальное заклинание, дающее этим свиткам волшебную силу. У меня возник план, совершенно безумный, — я надеюсь заполучить самое главное заклинание.
    Но тебе, конечно же, любопытно узнать о самом Таинстве и о том, что из всего этого вышло: за три дня я добрался из Падуи до Монтевеккьо, крестьянин, рассказавший мне о Таинственном незнакомце, к тому времени уже умер, поскольку жители деревни, охваченные ужасом, размозжили ему голову молотками. Меня это вполне устраивало, поскольку я боялся, что он назовет еще кому-нибудь волшебные Слово и Имя. Я поговорил со священником и, объяснив ему, что был в Падуе, где заручился советом тех, кто знает, как надо бороться с неожиданно возникающими чудесами разного рода, сказал, что мне было приказано вернуться и при помощи особых заклинаний разыскать, а затем изгнать злого духа, научившего несчастного крестьянина своим гнусным штукам.
    На следующий день мы вместе со священником отнесли на вершину холма благовония, свечи и прочие необходимые для свершения Таинства предметы. Священник дрожал от страха, но остался бы, если бы я его не отослал в деревню. И наступила ночь, и я начертил магический круг и пятиугольник, расположив знаки так, как полагается. Тут вышла луна, я возжег благовония и тонкие свечи и приступил к Таинству. Тебе прекрасно известно, что меня в жизни посетило немало разочарований, но на этот раз я был совершенно уверен в успехе. Когда пришло время назвать Имя и Слово, я громко трижды произнес их и стал ждать. Холм, где я расположился, весь усеян множеством серых камней. Когда Имя прозвучало в третий раз, один из камней вдруг зашевелился, а через мгновение пропал. Потом чей-то голос сухо произнес:
    — Теперь понятно, почему здесь так воняет! Тебя прислал сюда мой гонец?
    На месте исчезнувшего камня была тень, и я не видел того, кто там прятался, но отвесил ему низкий поклон.
    — Величайший и Наимогущественнейший Господин, — сказал я, и голос мой дрожал от радости, что Таинство, о котором я мечтал, свершилось, — крестьянин, творивший чудеса, сказал мне, что ты пожелал встретиться с образованным человеком. Рядом с твоим могуществом мои знания ничтожны, но я посвятил жизнь изучению всевозможных тайн и чудес. Поэтому я здесь и готов поклоняться тебе и исполнить все, что ты только прикажешь, в обмен на твою мудрость. Тени зашевелились и Властелин выступил вперед: крошечное существо, на лице которого было написано скептическое нетерпение. Он был весь окутан каким-то дымом, который делал его фигуру едва различимой и который имел необыкновенно приятный запах.
    — Похоже, — сказал он сухо, — что ты такой же точно дурак, как и тот крестьянин, с которым я разговаривал до тебя. Как ты думаешь, кто я такой?
    — Принц небесного происхождения, — ответил я дрожащим голосом.
    Стало тихо. Затем Властелин устало произнес:
    — Люди! Вечные дураки! Послушай, я всего лишь последний оставшийся в живых путешественник с другой звезды. На вашей маленькой планете есть проклятый металл, который разрушает все, что сделано на нашей планете. Несколько наших кораблей оказались слишком близко. Другие попытались помочь им и разделили их судьбу. Уже очень много лет назад мы спустились с небес и не смогли подняться вновь. А теперь я остался один.
    Рассуждения о нашем или еще о каком-то мире как о планете — полнейшая чепуха, конечно же. Планеты путешествуют между звездами и имеют свои циклы и эпициклы, так нам объяснил Птолемей еще тысячу лет тому назад. Но я сразу понял, что Таинственный незнакомец решил испытать меня. Поэтому я осмелел и сказал:
    — Господин, я не боюсь. Разве мне неизвестно о тех, кто был изгнан с небес за непослушание? Должен ли я написать Его имя?
    — Что? — произнес мой собеседник каким-то слабым старческим голосом.
    Улыбаясь, я написал имя того, кого невежды зовут Люцифером. Он посмотрел на значки на земле и сказал:
    — О! Все бессмысленно! Еще одна легенда. Послушай, человек, я скоро умру. Очень много лет, гораздо больше, чем ты в состоянии представить себе, я прятался от людей и от вашего проклятого металла. Я наблюдал за вами и презирал вас. Но я умираю. Мои знания не должны исчезнуть. Я решил поделиться с людьми тем, что может погибнуть вместе со мной. Моему народу я не причиню вреда, а люди смогут благодаря моим знаниям со временем достигнуть определенного уровня цивилизации.
    Я склонился перед ним до земли. Я сгорал от нетерпения.
    — Ты можешь доверять мне, — сказал я ему, ликуя. — Я буду хранить твои секреты. Никогда и никто не свете не узнает того, что ты мне сейчас откроешь.
    И снова он заговорил со мной раздраженно и сухо.
    — Я хочу, чтобы мои знания стали всеобщим достоянием. А… — Тут он произнес нечто, чего я не понял, но тон был презрительным. — То, что я собираюсь сказать, может служить людям даже в вывернутом наизнанку виде. Кроме того, я не думаю, что ты сможешь сохранить все в секрете. Есть ли у тебя перо и бумага?
    — Нет, Господин!
    — Ты должен прийти снова, чтобы записать то, что я скажу тебе.
    Он не исчез, а остался стоять, разглядывая меня. Он задавал мне вопросы, и я охотно отвечал ему. Наконец он задумчиво заговорил, а я с волнением слушал. Его речь была странно похожа на речь одинокого человека, живущего прошлым, но вскоре я понял, что его слова полны загадок и аллегорий, из-за которых время от времени выглядывала истина. Как человек, вспоминающий нечто, он говорил о своем доме, который, по его словам, находился на прекрасной планете, расположенной так далеко, что это расстояние невозможно измерить никакими земными мерками. Он говорил о городах, где жили его друзья, по умным речам которых он тосковал, — здесь, конечно же, я прекрасно понял, что он имел в виду, — и об огромных летающих флотилиях, путешествовавших из одного прекрасного города в другой, о музыке, которая наполняла воздух и нежные звуки которой мог слышать каждый житель планеты. И он говорил чистую правду, поскольку каждому известно, что небеса наполнены сладчайшими звуками музыки. Но через секунду он сказал нечто совершенно невозможное: глядя на меня с улыбкой, он сообщил, что в той музыке нет ничего загадочного и тайного и что появляется она благодаря волнам, похожим на волны света. Самая настоящая загадка — ибо свет есть жидкость, не имеющая ни длины, ни, конечно же, волн и которую нельзя потрогать. Затем он заговорил о полетах в пустоте, а я продолжаю теряться в догадках по поводу того, что же он имел в виду. Ведь всякий может видеть небо, усыпанное звездами, а он говорил о множестве солнц и других миров, и будто бы некоторые из них похожи на ледяную пустыню, а иные на огромную неприступную скалу. Тут его слова показались мне совсем туманными и загадочными. А еще он рассказал о том, как они приблизились к нашему миру, и о сделанной ошибке, будто бы речь шла о математических расчетах, а не о непослушании, и о том, как они, подобно Икару, сожженному Солнцем, упали на Землю. Затем он опять заговорил о непонятных мне вещах, о каких-то двигателях, которые перегрелись из-за проклятого металла, имеющегося на Земле, и о неспособности его народа к борьбе с этим явлением. Притяжение Земли — еще одна загадка, — а потом он вспомнил о головокружительном падении с небес на Землю. Совершенно ясно, что его слова — описание того, как грешники были изгнаны из Рая, и признание того, что он — один из них.
    Когда он замолчал, я стал умолять его показать мне какое-нибудь чудо и дать мне способ защититься на случай, если о моем разговоре с ним станет известно.
    — Что случилось с моим посланником? — спросил он. Я рассказывал ему, а он сидел не шевелясь и слушал меня.
    Я постарался не упустить ни одной подробности, ибо ему и так известна вся правда, просто он решил устроить мне еще одну проверку.
    На самом деле я был уверен, что все случившееся с беднягой крестьянином специально подстроено, чтобы встретиться и поговорить со мной, поскольку я много лет занимаюсь изучением различных мистических загадок.
    — Люди! — горько проговорил он наконец, а потом холодно добавил: — Нет! Я не могу никак тебя защитить. У моего народа на Земле нет никакой защиты. Если ты изучишь то, чему я хочу тебя научить, тебе придется приготовиться к злобе своих соотечественников.
    А потом он написал что-то на свитке, приложил его к какому-то предмету у себя на боку и бросил свиток к моим ногам.
    — Если на тебя нападут, — сказал он с презрением, — порви этот свиток, а клочки разбросай. Внимание твоих врагов будет отвлечено, и ты сможешь скрыться. Но помни, стоит тебе взять в руки самый обычный кинжал, и все исчезнет.
    Он отвернулся, сделал несколько шагов прочь и исчез. А я долго стоял трепеща, пока не вспомнил заклинание Аполлония Тианского, которое необходимо произнести после исчезновения злого духа. Потом я осмелился выйти из магического круга. Когда ничего дурного со мной не произошло, я поднял свиток и внимательно рассмотрел его в лунном свете. Нарисованные на нем значки показались мне бессмысленными. Даже я, изучивший все известное о магических тайнах, ничего не понял. Я отправился назад в деревню, а по дороге попытался понять, что же все-таки со мной произошло.

    Я так подробно описал тебе свою встречу с Таинственным Властелином, чтобы ты понял, что ни гордости, ни злобы, о которых говорят в своих манускриптах специалисты, в поведении моего собеседника не было. Часто утверждают, что когда человек встречается с Могущественным Властелином, он должен быть настороже, чтобы не оказаться в его власти. Тем не менее тот, с кем повстречался я, говорил устало и иронично, совсем как человек на пороге смерти. И о смерти он тоже говорил. Конечно же, он обманывал и проверял меня, ибо кто же не знает, что Силы Тьмы бессмертны. По какой-то лишь ему известной причине он не хотел, чтобы я узнал правду. И я понял, что должен быть очень осторожен, чтоб не потерять столь бесценный шанс. В деревне я рассказал священнику, что я встречался со злым духом, который умолял меня не подвергать его Таинству Изгнания, пообещав раскрыть секрет спрятанных сокровищ, когда-то принадлежавших церкви, до которых он не только сам не сможет дотронуться, но и отдать их в руки человека, в чьей душе живет зло, поскольку сокровища эти освящены Церковью, но он может описать мне место, где они находятся. Так мне удалось добыть пергамент, чернила и перья, и на следующий день я опять в одиночку отправился на вершину холма. Там было пусто, и я, убедившись, что меня никто не видит, и, отложив свой кинжал подальше в сторону, разорвал пергамент на мелкие кусочки и разбросал их. Как только они коснулись земли, передо мной появилось столько золота и драгоценных камней, что я чуть не потерял рассудок от охватившей меня в тот момент неуемной жадности. Я смотрел на мешки, сундуки и ящики, до краев наполненные золотом и драгоценными камнями, и не верил своим глазам. Их было так много, что они усыпали землю у моих ног: огромные камни, сияющие в лучах заходящего солнца, ожерелья, украшенные бриллиантами, и такое невероятное количество золотых монет самых разных времен, что…
    Иоганн, представь себе, даже я поддался их власти и чуть не лишился рассудка! Я бросился вперед, мечтая лишь об одном: погрузить руки в это безбрежное море золота. Хохоча как безумный, я стал набивать карманы рубинами, нитками жемчуга и золотом; я купался в богатстве, оно поглотило меня — я подбрасывал монеты в воздух, а когда они падали на меня золотым дождем, я пел и смеялся.
    И тут я услышал какой-то звук. Я испугался за свое сокровище и, зарычав, бросился к кинжалу, готовясь защитить драгоценности, хотя бы и ценой своей жизни.
    Слова, которые я услышал в эту минуту, были произнесены холодно и равнодушно.
    — Тебе и вправду наплевать на золото.
    Он смеялся надо мной. Он стоял и разглядывал меня, теперь я видел его совсем ясно, впрочем, я различал лишь силуэт, ибо тело его снова окутывал туман. Я уже писал тебе, что мой незнакомец небольшого роста, но не успел сообщить, что на лбу у него растут шишковатые щупальца, которые заканчиваются шарами. Они совсем не похожи на рога. У него большая голова и… — нет, я даже не стану делать попыток описать его, он ведь может принимать любую форму, стоит ему только захотеть. Так что вовсе не важно, как он выглядит. Тут меня охватил ужас, потому что я не нарисовал ни магического круга, ни пятиугольника и был беззащитен. Но Властелин не сделал ни одного угрожающего движения в мою сторону.
    — Драгоценности — настоящие, — сказал он сухо. — Они имеют цвет и вес, и ты можешь их потрогать. Но твой кинжал уничтожит их.
    Один мудрец из Коринфа говорил, что над магическими сокровищами необходимо совершить определенный обряд прежде, чем они станут принадлежать тебе и освободятся от власти тех, кто их тебе дал. Они вполне могут снова превратить его, ну, например, в листья или мусор, если не совершить обряда.
    — Дотронься до золота кинжалом, — сказал Таинственный незнакомец.
    Я повиновался, дрожа от страха. И как только железо коснулось золота, воздух задрожал, я увидел вспышку и сокровища, все до самой крошечной жемчужины, исчезли прямо у меня на глазах. Снова появился дымящийся пергамент. А мой кинжал обжег мне пальцы, таким горячим он стал.
    — Ах да, — сказал Таинственный Властелин, кивнув головой. — У силового поля есть энергия. Когда железо поглощает ее, оно нагревается. — Затем он посмотрел на меня весьма дружелюбно и сказал: — Ты принес перья и пергамент. И уж по крайней мере не использовал то, что я тебе дал, чтобы произвести впечатление на своих друзей. А еще тебе хватило ума не устраивать тут снова той возмутительной парфюмерной вони. Может быть, все-таки что-то у тебя в голове есть. Я еще раз попробую объяснить тебе… Ладно, садись и возьми перо и пергамент. Подожди! Давай устроимся поудобнее. Спрячь свой кинжал в ножны или, еще лучше, отложи его подальше.
    Я убрал кинжал за пазуху. Казалось, что Могущественный Властелин задумался над чем-то, затем он коснулся какого-то предмета у себя на боку — и мы оказались в чудесном павильоне с мягкими подушками и нежно поющим фонтаном.
    — Садись, — сказал Властелин. — Я знаю, что людям нравятся подобные вещи, мне рассказал об этом один человек, с которым я когда-то подружился. Его ранили и ограбили разбойники, поэтому у него не было ни грамма вашего проклятого металла, и я смог помочь ему. Он научил меня языку, на котором вы разговариваете. Но он так и не перестал верить в то, что я злой дух, и самым честным образом меня ненавидел.
    Я все никак не мог успокоиться и забыть исчезнувшие сокровища. Ведь ни один король на свете не владел подобным богатством. Иоганн! Моя душа скорбела о тех сокровищах. Только золота там было столько, что не уместилось бы в твоем жилище, а тяжести драгоценностей не выдержал бы пол. О Иоганн! Какое там было богатство!
    — То, что ты должен записать, — услышал я, — поначалу покажется тебе бессмыслицей. Сначала я расскажу тебе теории и факты, потому что их легче всего запомнить. Затем ты узнаешь, как их надо применять в жизни. И вот тогда вы, люди, окажетесь у истоков такой цивилизации, которая может существовать рядом с проклятым металлом.
    — О Великий и Могущественный, — умолял я его, — дай мне еще один пергамент, в котором заключены сокровища.
    — Пиши! — приказал он.
    И я начал писать. Иоганн, я и сам не могу объяснить тебе того, что я записывал. Он произносил знакомые мне слова, но я не понимал их, будто он говорил на чужом языке. Вот, попытайся отыскать тайную мудрость в том, что ты прочитаешь: «Наша цивилизация основана на силовых полях, которые действуют всюду как субстанция. Магнетит окружен невидимым и неосязаемым силовым полем. Но поля, используемые моим народом для строительства жилищ, изготовления инструментов, средств передвижения и даже станков, можно потрогать и увидеть, ибо такова их сущность. Более того, мы умеем создавать такие поля и привязывать их к органическим объектам так, что они становятся постоянными полями этих объектов и не требуется никакой дополнительной энергии для их поддержания, так же как магнитные поля не нуждаются в дополнительной энергии, чтобы не иссякнуть. Наши поля также имеют трехмерную проекцию, могут принимать любую желаемую форму и обладают всеми характеристиками предмета, кроме его химического состава».
    Иоганн! Разве не поразительно то, что некоторые слова, произнесенные вместе и имеющие отношение к тайным и магическим вещам, могут быть настолько лишены какого-либо смысла и даже намека на возможность их понять? Я живу отчаянной надеждой, что он наконец даст мне ключ к тайне, но мне кажется, что узнать, понять и создать заклинание для свершения Таинства при столь загадочных и зашифрованных указаниях будет настолько сложно, что мой мозг отказывается мне подчиняться. Вот еще пример: «Когда будет построен генератор силового поля, описанного ранее, окажется, что пульсаторные поля, которые являются сознанием, в состоянии отлично контролировать все остальные силовые поля. Нужно только представить себе желаемый предмет, и генератор создаст его изображение на пульсаторном поле — сознании…»
    В тот первый день мой таинственный и могущественный собеседник говорил бесконечно, долгие часы, а я писал, пока у меня не заболела рука и я уже совсем перестал что-либо понимать. Время от времени, чтобы отдохнуть, я читал ему те слова, которые записал. А он слушал меня и был явно доволен.
    — Господин! — сказал я дрожащим голосом. — Могущественный Господин! Загадки, которые я записываю на пергамент по твоему повелению, непонятны простому смертному!
    Но он ответил мне с презрением:
    — Пиши! Со временем кто-нибудь сумеет разобраться в твоих записях. А я буду понемногу разъяснять тебе свои слова, так что даже ты сможешь осознать начала моих знаний.
    Затем он добавил:
    — Ты устал. Тебе нужна игрушка. Ладно. Я снова создам для тебя сокровища, с которыми ты так забавно развлекался. А еще я сделаю для тебя лодку с мощным мотором, чтобы ты мог добраться куда захочешь и при этом не зависеть ни от прилива, ни от ветра. Еще я дам тебе возможность построить себе великолепный дворец со сказочным садом там, где ты пожелаешь.
    Он так и сделал. Мне кажется, что ему доставляет удовольствие, обдумав, написать значки на листах пергамента, прижать их к своему боку, а затем положить на землю у моих ног, чтобы я мог их поднять. Он с довольным видом объяснил мне, что чудеса спят, заключенные в лист пергамента, и, лишь порвав его, можно выпустить их на свободу, но главный враг этих чудес — железо — поглощает и уничтожает их.
    Он очень любит говорить загадками, правда, иногда я вдруг понимаю, что он шутит.
    Очень странно, но постепенно я стал воспринимать Властелина как человека. Это никак не вяжется с мистическими законами. Я ощущаю его одиночество. Мне кажется, ему нравится со мной разговаривать. А ведь он Могущественный Властелин, один из грешников, изгнанных из Рая. Он все время говорит об этом каким-то загадочным, непонятным языком, как будто он пришел из другого мира, похожего на наш, только гораздо большего. Он называет себя космическим путешественником и говорит с любовью о своем народе и о Небесах, во всяком случае, о городе, в котором он жил, — ведь должны же там быть огромные города — со странной и горделивой нежностью. Если бы не его чудесная сила, которая остается для меня загадкой, я бы вполне мог поверить в то, что он — единственный представитель народа, сосланного навечно на чужбину и подружившегося с человеком только потому, что ему одиноко. Но ведь невозможно обладать его способностями и не быть Могущественным Властелином. И вообще, кто же не знает того, что других миров не существует?
    Наши непонятные мне встречи и разговоры продолжаются вот уже более десяти дней. Я исписал множество листов пергамента. Одни и те же загадочные метафоры появляются вновь и вновь. «Силовые поля» — бессмысленный термин — встречается очень часто. Есть еще другие слова, вроде «катушки», «первичный» и «вторичный», употребляемые, когда речь идет о медной проволоке. Он диктует мне совсем простым языком подробнейшие описания пластин из разного металла, которые необходимо опустить в кислоту. И еще говорит о круглых пластинах из таких же металлов, между которыми должен находиться воздух или воск определенной толщины. А вот объяснение того, благодаря чему он живет: «Поскольку я привык к намного более плотной атмосфере, чем здесь, на Земле, я вынужден поддерживать вокруг себя силовое поле, которое создает плотность воздуха, близкую к той, что существует на моей родной планете. Это поле невидимо, но, поскольку оно должно постоянно передвигаться, чтобы менять и обновлять воздух, которым я дышу, оно создает вокруг моего тела нечто похожее на облако. Это поле поддерживается генератором у меня на боку, который также обеспечивает энергией те артефакты, в которых у меня возникает нужда».
    О друг мой, Иоганн! Я схожу с ума от нетерпения! Если бы я не верил в то, что наступит день, и он даст мне ключ ко всем своим загадочным речам, и я смогу узнать Имя и Слово, дающие жизнь его творениям, я бы давно поддался отчаянию и отказался от своей затеи.
    Постепенно он становится добрее ко мне. Он дает мне все, о чем я его прошу, и я уже много раз испытывал его подарки. Пергамент, в котором заклинанием заключен прекрасный сад, один из многих, данных мне Могущественным Властелином. Он говорит, что стремится передать человеку свои знания, а затем заставляет меня писать таинственные и совершенно бессмысленные слова, например: «Корабль достигает скорости выше скорости света благодаря обычному генератору скорости, отличающемуся от описанного выше лишь тем, что в нем изменены константы таким образом, что он не может генерировать энергию в обычном пространстве и должен изменить пространство путем создания напряжений. Процесс…» Или еще… Я выбираю наугад, Иоганн… «Проклятый металл, железо, необходимо удалить не только из всех цепей, но и вообще не приближаться с ним к аппарату, использующему высокочастотные колебания, поскольку он поглощает их энергию и мешает действию…»
    Я как несчастный, трепещущий на пороге Рая и не способный войти, поскольку ключ пропал куда-то. «Скорость света»! Интересно, что могут означать эти слова? Все равно что говорить о скорости погоды или гранита! Каждый день я умоляю его раскрыть секрет своих слов. Ведь даже в тех чудесных пергаментах, которые он дает мне, заключена такая сила, что и не снилась никому из смертных!
    Но это еще не все. Он говорит так, будто он невыносимо одинок, последний представитель странного народа на Земле, будто бы ему нравится вот так запросто, по-приятельски, беседовать со мной. Когда я молю его назвать Имя и Слово, дающие неограниченную власть над чудесными заклинаниями, его веселят мои мольбы, и он, правда весьма добродушно, называет меня дураком. И снова произносит свои загадочные речи о силовых полях, а потом дарит пергамент, в котором заключен дворец с золотыми стенами и изумрудными колоннами. И весело напоминает мне, что какой-нибудь обезумевший от жадности грабитель с топором в руках способен разрушить мой дворец в одно мгновение. Я схожу с ума, Иоганн! Но я могу получить огромные знания. Постепенно, осторожно я стал вести себя так, будто бы мы с ним просто друзья, и хотя и принадлежим к разным народам, а он, конечно же, неизмеримо мудрее меня, но все же он — мой друг. И тем не менее я помню предупреждения уважаемых мной авторов манускриптов, что необходимо быть очень осторожным, когда имеешь дело с Силами, явившимися в результате свершения Таинства.
    У меня появился план. Я знаю, он очень опасен, но я в отчаянии. Видеть и не быть в состоянии обладать такой мудростью и властью, какой ни один человек до тебя еще не только не имел, но даже не мог и мечтать…
    Солдат, который передаст тебе это письмо, отправляется завтра. Он инвалид, и путь у него может занять месяцы. Когда ты получишь сие послание, все уже решится. Я знаю, что ты желаешь мне удачи. Попадал ли кто-нибудь еще, интересующийся всевозможными магическими тайнами и загадками, в столь печальную ситуацию, когда ты уже почти держишь знание в руках, но нет, в последний момент тебя лишают этого знания…
    Твой друг Карл.
    Написано в очень плохой гостинице
    в Монтевеккьо.

    Иоганн!
    В Гент к герцогу Брабантскому отправляется курьер, и у меня появилась возможность послать тебе письмо. Мне кажется, я схожу с ума. Я обладаю несказанной властью, еще никто до меня не владел такой, и тем не менее в душе моей поселилась горькая печаль. Выслушай меня. Три недели я ходил на холм у Монтевеккьо и приносил к себе в гостиницу загадочные записи, о которых я тебе рассказывал. Мой сундук набит пергаментами с заклинаниями, но ни Имени, ни Слова, дающих Власть, я не узнал. Властелин насмехается и дразнит меня, но как-то совсем невесело. Он утверждает, что в его словах нет ничего загадочного, их только нужно суметь прочитать. Некоторые из них он повторяет снова и снова, и теперь они превратились в нечто похожее на указания, как надо соединить куски металла вместе механическим путем. Затем он заставил меня выполнить эти инструкции. Но ни Имени, ни Слова произнесено не было — только куски металла, соединенные друг с другом очень хитрым способом. А как может металл, не вдохновленный магической и тайной силой Слова или произнесенного вслух заклинания, иметь способность творить чудеса?
    Наконец я понял, что он никогда не откроет мне тайн, о которых говорил. И я уже был в столь дружеских отношениях с Властелином, что мог позволить себе восстать и даже поверить в то, что у меня есть шанс на успех. Вокруг его тела клубилось облако, поддерживаемое чудесной магической печатью, которую он носил у себя на боку и называл «генератором». Стоило уничтожить облако, и он погиб бы, — во всяком случае, так он мне сам говорил. Именно по этой причине он не осмеливался дотрагиваться и приближаться к железу. Так вот, у меня появился план.
    Я притворился больным и сказал, что отдохну в крестьянской, крытой соломой хижине, стоявшей у подножия холма, в которой никто не жил. Конечно же, в таком грубом жилище не было ни единого гвоздя. Если он действительно так хорошо ко мне относится, как утверждает, он отпустит меня туда поболеть. Если его привязанность ко мне столь велика, он вполне может приходить ко мне туда, и мы сможем вести наши разговоры там. Уверенный в его дружбе, я буду там один.
    Странные речи, если учесть, кто был моим собеседником, не так ли? Но я ведь общаюсь с ним вот уже три недели.
    Я лежал и стонал в хижине в полном одиночестве. Он пришел на второй день. При виде его я изобразил огромную радость и зажег очаг. Он посчитал, что это знак уважения с моей стороны, а на самом деле я всего лишь подал сигнал. Затем, когда он начал расспрашивать меня о здоровье, снаружи раздался крик. Деревенский священник, простой, но очень храбрый человек, помогал мне. Как только из трубы появился дым, он подобрался к хижине и протянул железную цепь вокруг нее — цепь мы заранее обернули тканью, чтобы она не гремела. И вот священник встал перед хижиной, подняв высоко над головой распятие и распевая торжественные заклинания, изгоняющие дьявола. Храбрейший человек этот деревенский священник, ведь я рассказал ему, что мой знакомый — страшнейший и ужаснейший враг всего человечества. Властелин повернулся и посмотрел на меня, а я сжал в руке кинжал.
    — Я держу проклятый металл, — сказал я злобно. — Дом окружен кольцом из этого металла. Немедленно назови мне магические Имя и Слово, которые заставляют твои заклинания действовать. Открой мне секрет тайнописи, которой ты заставлял меня писать. Тогда я убью священника, уберу цепь и не причиню тебе вреда. Ты сможешь спокойно уйти отсюда. Говори быстрее или…
    Властелин бросил на землю пергамент, и тут же заклубился туман, будто бы на свет должно было явиться нечто ужасное. Но через мгновение пергамент обуглился и превратился в пепел. Железное кольцо вокруг хижины уничтожило его силу. Властелин понял, что я говорю правду.
    — А! — сухо сказал он. — Люди! А я-то считал его своим другом.
    Он дотронулся до своего бока.
    — Конечно же! Я должен был знать: железо окружает меня. Мой прибор греется…
    — Имя! — зарычал я. — Слово! Дай мне Власть, и я убью священника!
    — Я попытался, — сказал Властелин тихо, — дать тебе мудрость. А ты готов заколоть меня проклятым металлом, если я не скажу тебе того, чего на самом деле не существует. Но все равно я не смогу прожить долго в железном кольце. Мой генератор сгорит, и силовое поле исчезнет. Я задохнусь в воздухе, которым вы дышите. Разве ты не получишь от этого удовлетворения? Разве необходимо еще и заколоть меня?
    Я вскочил со своего соломенного ложа, чтобы напугать его еще больше. Я совсем обезумел, Иоганн, я не помнил себя!
    — Помни, — сказал Властелин, — что, умирая, я мог бы убить и тебя, но я считал тебя своим другом. Я выйду к твоему священнику. Я предпочитаю умереть от его руки. Возможно, он всего лишь просто дурак.
    Он спокойно пошел к двери. Когда он переступил через цепь, мне кажется, я увидел легкий дымок, но он дотронулся до предмета у себя на боку, и туман вокруг его тела рассеялся. Послышался хлопок, и одежды Властелина взметнулись как от порыва ветра. Он споткнулся, но продолжал идти, потом снова дотронулся до своего бока и облако снова окутало его тело, а он пошел увереннее. Он даже не попытался свернуть в сторону, а шел прямо к священнику, и даже мне было видно, с каким достоинством он держался.
    Тут я увидел, как священник вытаращил глаза: он-то увидел Властелина, который был небольшого роста, с огромной головой и шишковатыми щупальцами на лбу, в первый раз. Священник сразу понял, что это существо не принадлежит к миру людей, а является Могущественным Властелином и одним из грешников, изгнанных из Рая.
    Я услышал, как Властелин с достоинством заговорил со священником, но слов я не расслышал. Я был зол и разочарован. Но священник не дрогнул. По мере приближения Властелина он начал двигаться ему навстречу. Его лицо перекосила гримаса ужаса, но он был полон неколебимой решимости. Он вытянул вперед руку с распятием, которое было прикреплено к железной цепочке у него на поясе. Выкрикивая слова молитвы, он пытался дотронуться распятием до Властелина.
    И тут появился дым. Из того места, где был генератор на боку у Властелина и которого он касался, чтоб оживить свои магические печати и заклинания. А потом…
    Я был ослеплен. Будто молния с небес, вспыхнул ослепительный голубой свет, который превратился в рычащий огненный шар, а затем в облако черного дыма. А над нашими головами прогремели яростные раскаты грома.
    И все. Священник с серым от ужаса лицом, но с горящими фанатичным огнем глазами и обгоревшими бровями распевал молитвы дрожащим голосом.
    Я приехал в Венецию. У меня масса пергаментов с заклинаниями, и я могу творить чудеса, которые и не снились ни одному человеку. Но я до них не дотрагиваюсь. Я работаю день и ночь, не разгибая спины, пытаясь разгадать тайнопись, чтобы получить ту мудрость, которой обладал Властелин и хотел отдать людям.
    Ах, Иоганн! У меня есть заклинания, и я могу творить чудеса, но ведь стоит мне использовать эти заклинания, других уже не будет, и я снова буду бессилен. Я имел такую возможность получить знание, которым не обладал ни один человек, а я ее упустил. Но я проведу годы — если понадобится, всю жизнь — в поисках истинного значения слов, сказанных Властелином. Я — единственный в мире человек, имевший возможность каждый день на протяжении долгих недель говорить с Повелителем Царства Тьмы. Он считал меня своим другом и сам навлек на себя погибель. Наверное, и вправду в моих записях заключена истинная мудрость. Но как же мне отыскать указания о том, как надо действовать, в тех загадочных словах, которые он мне продиктовал. Ну, вот смотри: «Пластины двух различных металлов, опущенные в кислоту, генерируют силу, для которой у людей еще нет названия, но которая является основой истинной цивилизации. Такие пластины…» Я схожу с ума от разочарования. Иоганн! Почему он не говорил понятным языком? И все же я непременно раскрою его тайну…

    Записка от Питера Макфарланда, физический факультет Гаверфордского университета, профессору Чарлзу, кафедра латинского языка.

    «Дорогой профессор Чарлз! Моя реакция такова:
    „Черт подери! Где остальные записи?!“
    Макфарланд».

ВРЕМЯ УМИРАТЬ

    Murray Leinster • Time to Die • Astounding Science Fiction, January 1947 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Родней сидел на койке в камере смертников и следил за солнечным зайчиком, мелькающим на каменном полу коридора между камерами. Оглушительная новость, которую ему передали через адвоката, постепенно проникала в самые глубины сознания… Пересмотра его дела не будет. Ему отказано в просьбе о смягчении приговора. Его казнят как самого обычного преступника. А ведь он один из лучших физиков страны. Его адвокаты оказались бессильными, через три дня за ним придут тюремщики, обреют наголо, подрежут штанины брюк. Затем они поведут его к узкой зеленой двери в конце коридора и втолкнут в комнату, посреди которой стоит приземистый страшный стул. Его привяжут к стулу, приложат к телу влажные электроды, и побледневший палач включит рубильник. Тело Роднея, уже мертвое, продолжит конвульсивное сражение с безысходностью.
    И неожиданно он вздрогнул. По спине побежали мурашки, как будто все его существо протестовало против приближающейся казни. В горле пересохло. Руки судорожно двигались, и он услышал, как начал издавать странные звуки — что-то среднее между всхлипываниями и сдавленными стонами ужаса. Роднея охватило презрение к себе. Однако ему никак не удавалось справиться с отчаянием. Крупные слезы полились ручьями из широко раскрытых глаз, в которых застыл животный ужас. Стоны становились все громче, и, если врач не придет вовремя, никакие наркотики не помогут — он сойдет с ума, и тогда они не смогут казнить его. Он останется жить…
    Внезапно раздался скрип пружин койки в соседней камере смертников. Там сидел Хромой Госсет — тоже убийца. Он оказался в комнате в конце коридора сразу вслед за Роднеем. В предшествующие несколько недель они часто разговаривали, и Родней проникся презрением к Госсету. Он не хотел, чтобы Хромой понял, что с ним происходит. Мешала гордость.
    — Похоже, до тебя дошло, что здесь не шутят, — зычный голос Хромого гулко отражался от каменных стен, железных решеток и крыши дома смерти.
    Родней с радостью согласился бы на безумие, ведь оно сохранило бы ему жизнь. Но Хромой — самый заурядный грабитель, оба совершенных им убийства — чистая случайность. Родней плотно сжал губы и постарался взять себя в руки. Через несколько секунд, сделав вид, что только что проснулся, он сказал:
    — Что такое? Хромой, ты что-то сказал?
    — Ага, — ответил гулкий голос, его обладатель оставался невидимым. Родней ни разу не встречался с Госсетом лицом к лицу. Но его бас, усиленный эхом от стен камеры, производил на Роднея странное, пугающее воздействие.
    — Я спросил, как твои дела. Я слышал всхлипывания из твоей камеры.
    Родней повернулся на койке. Он сделал вид, что зевает.
    — Мне приснился кошмар, — сказал он. — Циклотрон отрастил конечности и помчался за мной по лаборатории…
    Эхо подхватило голос Роднея. Но после раскатистого баса Хромого его слова прозвучали как-то слабо. Стиснув руки, Родней ждал ответа.
    — Дело дрянь, — прогрохотал в темноте голос Хромого. — У тебя осталось только три дня, приятель. Три дня — и они отправят тебя за зеленую дверь. У меня есть что рассказать тебе. Вопрос только в том, готов ли ты меня слушать?
    — Конечно готов! Что мне еще остается?
    — Потому что, — продолжал гулкий голос, — тогда у тебя появится шанс. Может быть, и у меня еще есть надежда. Я знаю, что одному парню удалось спастись из камеры смертников.
    Родней, облизав губы, скептически спросил:
    — Побег?
    — Ага, — отвечал Хромой, — из дома смерти. Я видел, как человек по имени Фелленден сбежал в ночь перед казнью. Когда-нибудь слышал о нем?
    — Вряд ли, — сказал Родней. Он презирал людей такого сорта, как Хромой Госсет. Ведь сам Родней был ученым! Но тут у него промелькнуло воспоминание.
    — Фелленден? Ты говоришь о человеке, решившем задачу неопределенности поля для электронного телескопа?
    Казалось, что в темноте Хромой пожимает плечами. Затем его бас, отразившись от стен, прогрохотал:
    — Я не знаю. Он пристукнул свою жену, и его должны были поджарить на стуле. Мы вместе с ним сидели в доме смерти в Джулиете. Он смылся. Исчез. Испарился. Они так и не узнали, как это ему удалось. А я не смог. Но меня помиловали, и позднее я вышел на свободу. Помнишь его?
    Родней неожиданно ответил:
    — Верно. Фелленден действительно убил свою жену. Он оставил много незаконченных работ, и часть из них никто не сумел продолжить.
    — О'кей, — сказал Хромой, — похоже, это тот самый парень. Мы не раз с ним разговаривали, так же как сейчас с тобой. Он все старался придумать, как бы смыться. Он сказал мне: «Полезно обсуждать проблемы вслух». Когда ты окончательно отчаешься, я расскажу тебе, как Фелленден совершил свой удивительный побег. Как знать, может быть, ты сумеешь понять, как он действовал, и объяснишь мне. Давай, приятель!
    Солнечный зайчик сверкал на каменных плитах. Каждый день на целый час появлялся он в доме смерти. Его отражение порождало мягкое сияние, красота которого казалась неуместной в коридоре, зажатом между двумя рядами камер смертников.
    Родней сглотнул. Его горло по-прежнему сводило судорогой.
    — Чего ждать? — с нарочитой развязностью спросил он. — Если необходимо отчаяние, то я уже сейчас им переполнен. Что мне терять, кроме пары дней ожидания?
    Голос его звучал нормально, но самого Роднея трясло. Он смотрел сквозь стальные прутья решетки в коридор с солнечным зайчиком и в глубину другой камеры, такой же, как у него, но сейчас пустой.
    — Фелленден говорил, что парень, продолжающий цепляться за надежду, ничего не сможет сделать. Нужно использовать весь свой мозг. Если ты будешь вести себя вызывающе, искать оправдания тому, что сделал, значит, часть твоего мозга не сможет освободиться. Ты должен быть на пороге полного отчаяния или так страшно сожалеть о содеянном, чтобы не беспокоиться о том, какие участки мозга не выключились.
    Родней медленно и с сомнением сказал:
    — Никакого подавления и блокирования памяти… Что ж, я готов. Но в чем суть дела. Хромой? Самогипноз?
    Голос Хромого прокатился по камере, он произнес нехотя, с какой-то небрежностью:
    — Фелленден называл это путешествием во времени.
    Родней напрягся. Ерунда! Фелленден не мог путешествовать во времени! Он открыл поле с удивительно простой структурой, и его изобретение позволило преодолеть ряд обстоятельств, которые делали невозможным создание электронного телескопа. Этот прибор появился только благодаря Феллендену. Правда, до сих пор еще оставались кое-какие неразъясненные противоречия, возникавшие при использовании таинственного поля. Никто не знал, в чем заключалась теория Феллендена, однако сконструированный им телескоп работал. Но при чем тут путешествия во времени?
    — Безумная затея, — усмехнулся Родней. — Как мог он это утверждать? Путешествия во времени невозможны.
    Опять возникла пауза, словно Хромой о чем-то раздумывал или колебался. Наконец он произнес:
    — Фелленден говорил, что мы делаем это все время. Сначала мы были во вчерашнем дне. Через некоторое время мы попадем в завтра. Как будто едем в поезде, который сначала побывал в провинциальном городке под названием Вторник, а потом прибывает в город под названием Среда. Это и есть путешествие во времени.
    Родней коротко засмеялся, но тут у него перехватило горло.
    — Расскажи мне подробно, как все случилось, — резко приказал он.
    Голос Хромого прокатился по всем закоулкам дома смерти.
    — В ночь, когда Фелленден пропал, он смеялся над охранником, пришедшим для последней проверки. «Я исчезну этой ночью, Клэнси», — сказал он. Охранник ответил: «Да что ты говоришь!» А Фелленден ему снова: «Да, так и будет. Лучше скажи начальнику, а то тебя ждут большие неприятности». И Клэнси рассказал. Ведь Фелленден был умен! И они знали об этом. Они пришли и перевернули его камеру вверх дном. Они обыскали и его, и камеру так, словно от этого зависела их жизнь. И они ничего не нашли, естественно. Тогда Фелленден и говорит: «Ну что ж, вы постарались по совести, начальник. Так что завтра вам будет гораздо легче». Начальник выпучил глаза и рявкнул: «Вот завтра утром мы с тобой и побеседуем!» А Фелленден спокойно так отвечает: «Э, нет. Меня здесь уже не будет. Я готов все объяснить, но вы мне ни за что не поверите. Так или иначе, я вас предупредил, и вы сделали все, что могли. Теперь вас не обвинят в пренебрежении служебным долгом. Меня это устраивает». Я удивился, как спокойно и уверенно он говорил.
    Родней напряженно вслушивался в гулкий бас Хромого. Все его тело продолжало болеть, он чувствовал слабость после приступа физического ужаса перед уничтожением.
    — Продолжай! — сказал он, вытирая со лба холодный пот.
    — Начальник усмехнулся и спросил: «Хромого ты тоже прихватишь с собой?» Фелленден кивнул головой: «Конечно, если бы это было в моих силах. Я помог бы спастись каждому и думаю, что вы поступили бы точно так же на моем месте. Но способ, при помощи которого я собираюсь выбраться отсюда, требует, чтобы человек все сделал сам». Начальник фыркнул, но выглядел он неуверенно. Фелленден вовсе не казался сумасшедшим, хотя говорил странные вещи.
    Родней облизал губы. На лбу его снова выступила испарина.
    — В середине ночи, — продолжал Хромой, — охранник заглянул в камеру Феллендена. Я не спал: на то у меня были свои причины. Я слышал, как Фелленден сказал: «Прощай, Клэнси, меня здесь не будет, когда ты вернешься». Клэнси буркнул в ответ: «Думаю, никуда ты не денешься, парень!» Потом они с Фелленденом рассмеялись. А у меня зубы начали стучать. Я знал, что Фелленден собирается делать. После ухода Клэнси он крикнул мне: «Я начинаю, Хромой! Ты тоже пытайся. Теперь не разговаривай со мной». Затем он замолчал. Стало так тихо, что я слышал его дыхание, ровное и спокойное. Прошла минута, и этот звук прекратился. Больше я не смог различить ничего. Я весь взмок. В следующий раз, когда охранник делал обход, он заглянул в камеру Феллендена и подпрыгнул на целый фут. Он посветил в камеру фонарем и как закричит — Феллендена в камере не было! Он исчез. Они и волоска его не сумели найти. Они так и не смогли узнать, как он совершил побег. Он просто исчез — и все тут!
    Маленькие пылинки танцевали в луче света, падавшего сверху. Луч заметно переместился.
    Родней сказал:
    — Как же он выбрался из камеры?
    — Фелленден из нее не выбирался, — сказал Хромой. Его голос звучал разочарованно. — Мне не следовало говорить тебе ничего до тех пор, пока ты окончательно не отчаешься, пока не будешь готов поверить. Фелленден вернулся во времени назад к тому моменту, когда убил свою жену. И он не стал убивать ее. Кроме того, он понял, что был не прав. Итак, он не убил ее и поэтому не попал в камеру смертников.
    Родней сглотнул. Его взгляд упал на записку, которую прислали ему адвокаты. Они сделали все, что закон и их изобретательность позволяли сделать, и теперь на их помощь не приходилось рассчитывать. Они ничем больше не могли помочь. От безысходности кровь опять ударила ему в голову. Паника снова начала охватывать его. Родней стиснул руки.
    — Почему бы тебе самому не повторить этот фокус? — насмешливо спросил он.
    — Я пытался, — сказал Хромой. Его голос был ровным. — Я пытался изо всех сил. Я и сейчас продолжаю пытаться. Иногда мне кажется, что у меня вот-вот получится, а иногда — что все это чистое сумасшествие. Но у Феллендена ведь получилось! И если получится у тебя, то, может быть…
    Родней стоял у прутьев своей камеры. Луч света переместился так, что он уже почти доставал рукой до светлого пятна. Скоро он сможет погрузить в него ладони и ощутить тепло солнечных лучей на коже. Пальцы его дрожали.
    — Разветвление временных путей, — сказал он задумчиво. — В этом и состоит идея! Может быть ряд вариантов прошлого, настоящего и будущего. Старая гипотеза. Ты делаешь нечто и попадаешь на ту или иную ветвь времени. Если тебе удастся пройти по этой ветви в обратном направлении, то ты сможешь совершить какой-то поступок и перейти на другую ветвь. Вот о чем говорил Фелленден.
    — Точно, — устало сказал Хромой. Его бас звучал подобно голосу проповедника, которого Родней слышал в детстве. Но голос Хромого выдавал усталость и страшное напряжение. — Конечно! Он говорил мне об этом. Ты садишься на поезд, говорил он. Путешествуешь сквозь время. Мимо городов под названием Понедельник, Вторник, Среда и так далее. А иногда ты пересаживаешься в другой состав. Бывает, попадаешь не на тот поезд, и тогда тебя преследуют неудачи. Именно так и случилось с Фелленденом, когда он убил свою жену. Он должен был вернуться и сесть на нужный поезд. Так он и сделал. А вот у меня ничего не вышло. Я надеялся, может быть…
    Родней кивнул головой:
    — Почему бы и нет. Ведь теория-то существует. В многомерной вселенной все, что только доступно нашему воображению, не только может, но и должно случиться! Итак, Фелленден научился это делать. Когда-то он сел не на тот поезд. Его проблема заключалась в том, чтобы сойти с него. Как же ему это удалось? Я ведь тоже еду на поезде, с которого хотел бы спрыгнуть!
    Он вдруг снова стал задыхаться, ожидая с напряженным отчаянием, что же скажет ему Хромой. Солнечный луч подобрался совсем близко к нему, но Родней не обращал на него внимания.
    — Я думаю, что с теорией все в порядке. Хромой! Как же Фелленден сумел выбраться отсюда?
    Хромой тяжело вздохнул:
    — Вот это-то мне и непонятно до конца. «Ты едешь на поезде, — говорил он, — который движется во времени. Прежде чем повернуть назад, ты должен притормозить. Но поезд не будет замедлять ход. Ты видишь, что станция Среда проплывет мимо, и ты хочешь вернуться, потому что сел не на тот поезд во Вторник. В отчаянии ты бежишь в конец состава. Сначала тебе кажется, что ничего не меняется, но ты продолжаешь бежать. Теперь станция уже не проносится мимо с прежней скоростью. Ты стараешься бежать еще быстрее. Тебе удается уравнять скорости, ты бежишь, выбиваясь из сил, и вдруг оказываешься в конце поезда. Дверь открыта. Ты прыгаешь на рельсы, но не разбиваешься, потому что бежал назад с той же скоростью, с какой состав мчался вперед. И вот ты идешь назад по полотну железной дороги до места, где сел не на тот поезд, а нужный тебе состав уже поджидает там…»
    — И будет ждать тебя целую вечность? — усмехнулся Родней.
    — Да, — ровным голосом произнес Хромой. — Не знаю почему, но так говорил Фелленден; значит, так оно и есть.
    Уверенность Хромого потрясла Роднея; конечно, он не мог сочинить все это. По-видимому, Фелленден сумел изложить свою теорию так, что она стала понятной его собрату по несчастью, не слишком обремененному знаниями. Чисто логические построения, основанные на очевидных понятиях. Ты совершил нечто, повлекшее отрицательные последствия. Вернись назад во времени к тому моменту, когда произошло событие, что привело к таким последствиям. Сумей избежать этого события, попасть на другую ветвь временного пути, выбрать иной вариант будущего из бесчисленного сонма возможностей. Ты перестанешь существовать в первой ветви времени и окажешься на новой дороге — там, где тебе не грозит опасность.
    Пожалуй, Родней мог бы поверить в эту теорию, хотя сам вряд ли сумел бы придумать что-нибудь подобное. Такое могло прийти в голову только ученому уровня Феллендена. Недаром он решил проблему неопределенности поля…
    Губы Роднея пересохли. Да, именно здесь и была разгадка, вот только сумеет ли он добраться до нее… хотя считает себя одним из четырех умнейших людей страны. Роднея страшно раздражало, что ему приходится получать инструкции Хромого, который был самым заурядным грабителем.
    — Я все понял, — отрывисто сказал он, — идея мне ясна.
    Послышалось лязганье наружных дверей в конце коридора, и вошел охранник. Он принес еду заключенным. Родней в молчании смотрел на него глазами, полными ненависти. Охранник повернулся, прошагал по коридору и захлопнул дверь.
    Родней слышал, как Хромой, чавкая, поглощает пищу. Сам он есть не мог. Ему осталось жить три дня, если он не сможет практически решить проблему путешествия во времени, следуя теории Феллендена. Он сойдет с ума, если позволит себе сомневаться. И он имеет доказательство того, что задача уже была один раз решена.
    Родней мерил шагами свой тесный каземат. Путешествие во времени. Фелленден исчез из камеры смерти в Джулиете, отправившись назад во время, предшествовавшее убийству. В этой точке для него существовало по меньшей мере два возможных варианта будущего: в одном он убивал свою жену, в другом — нет. Родней находился в этой ветви времени, где убийство совершилось.
    В другой ветви, которая для Феллендена стала уже реальностью, он не совершал убийства и являлся, без сомнения, уважаемым гражданином и знаменитым физиком, не имевшим никакого отношения к сбежавшему преступнику. Ветвь, на которой находился Фелленден, была очень похожа, но немного не совпадала с той, на которой оставался Родней. Теперь Родней знал, что в его силах попасть в тот вариант будущего, где пребывал Фелленден. Галилей, узнав об изобретении телескопа, занялся изучением оптики и создал телескоп, в некоторых отношениях превосходящий оригинал. Он, Родней, знает теперь, что путешествие во времени возможно, и он к тому же располагает одним из лучших интеллектов в стране…
    Прошло некоторое время. Пот выступил у него на лбу. Перейти на параллельный временной путь! Он не только избежит казни, он станет вновь свободным человеком, ведь там, в мире Феллендена, исчезнет не только наказание, но и само событие, которое его за собой повлекло. Осталось выяснить одно — с чего начать.
    Родней забыл окунуть руки в пучок солнечного света, он даже не заметил, как луч угас. Он шагал по камере. Три шага вперед, три шага обратно. С чего начать? С чего начать…
    Становилось темно. Возбуждение охватило Роднея, отчаяние его росло. Проблема имела решение. Теория параллельных временных ветвей становилась все более ясной. Истинность ее доказана Фелленденом. Но как сделать первый шаг? Ознакомившись с принципом постановки эксперимента, он сумел бы предвидеть каждую проблему, возникающую по ходу дела. Но он никак не мог придумать, с чего начать! Он был похож на человека, гибнущего от холода около охапки сухих дров и не имеющего спичек, чтобы разжечь костер; вдобавок он не умел добывать огонь трением. Создавшееся положение сводило его с ума!
    Уже давно наступила ночь, когда Родней бросил в темноту:
    — Хромой!
    Он услышал, как Хромой зашевелился.
    — Да?
    — Мне все ясно, — резко сказал Родней. — Но я хотел бы знать, с чего начинал Фелленден. Интересно, чей способ лучше?
    Голос Хромого звучно раскатился среди невидимых стен.
    — Врешь, приятель. Парень, который способен сделать этот трюк, должен быть таким… таким… Словом, он будет готов рассказать о нем любому, кто согласится слушать.
    Подобная мысль Роднёю в голову не приходила. Он огрызнулся:
    — Альтруизм, да? Я должен быть добрым, чтобы у меня все получилось?
    — Нет. — Родней услышал, как Хромой сплюнул. — Просто с собой нельзя брать багаж. Так говорил Фелленден. Он сказал: «Множество связей удерживает нас на данном временном пути, мы крепко привязаны к своему поезду. И сначала мы должны сбросить все путы. Нам надо забыть обо всем. Мир должен потерять для нас реальность. Нам следует беспокоиться о нем не больше, чем о мираже в пустыне». Например, — в голосе Хромого не было обиды, — например, тебе не стоит гордиться тем, что мозгов у тебя побольше, чем у меня. Эта мысль привязывает тебя ко мне. А я-то нахожусь здесь, в том самом месте, из которого ты так хочешь побыстрее убраться. Ты должен забыть меня. Я не на том поезде, который тебе нужен!
    Все сказанное Хромым укладывалось в логическую цепочку, но, несмотря на это, Родней продолжал злиться.
    На стене, над противоположным рядом камер, виднелось пятнышко лунного света. Остальное тонуло в темноте. В раскатах голоса Хромого послышалась тоска:
    — Похоже, что мы в тупике, приятель. Я рассказал тебе почти все, что слышал от Феллендена. Если у тебя ничего не получается… — Поколебавшись, Хромой добавил: — Есть еще одна деталь, про которую он как-то упомянул. Он говорил: «Откуда мы вообще знаем, что находимся именно на том временном пути, а не на другом? Чем они отличаются друг от друга? Почему мы уверены, что время движется? Как мы узнаем, что путешествуем во времени?»
    Роднёю было больно глотать.
    — Берклианская философия, — сказал он хрипло. — Я вижу, слышу и ощущаю ту действительность, в которой нахожусь. Поэтому она реальна для меня. Что я ощущаю, то и реально. Чего я не ощущаю…
    И тут он закричал, вцепившись в прутья решетки. От восторга его язык стал заплетаться:
    — Вот оно! Вот как затормозить себя во времени! Когда ты прислушиваешься к тиканью часов, секунды кажутся длиннее! Если ты еще больше обостришь свое восприятие, замечая все более тривиальные вещи, ты еще сильнее замедлишь свою скорость движения во времени. Вот он — первый шаг!
    В наступившей тишине маленькое пятнышко лунного света было ярким и четким. Оно находилось в нескольких дюймах над дверью противоположной камеры. Родней возбужденно продолжал:
    — Затем ты полностью отключаешься от настоящего времени. Настоящее реально потому, что оно значимо для нас. Ты отрешишься от всего, что связывает тебя с настоящим. Вещь, которая ничего для тебя не значит, не имеет права на существование. Когда ты обрежешь все связи с настоящим, ты оставишь весь багаж позади. Когда это сделано, ты будешь готов к прыжку, к тому, чтобы покинуть эту реальность… И тогда ты сможешь заменить воспоминание о событии, которое произошло полсекунды назад, на ощущение этого события. И если тебе это удастся, ты победил! Ты начал путешествие назад во времени!
    Он тряс в темноте прутья решетки, слезы торжества выступили у него на глазах. Он разработал безошибочный экспериментальный метод, в котором так нуждался! Его лицо сияло.
    Негромко прозвучал голос Хромого:
    — И что же дальше, приятель?
    — Дальше, — вскричал Родней возбужденно, — когда ты больше не связан с настоящим, нужно возвратиться к событию, которое определило данную ветвь времени. Ты должен выбрать его еще до того, как начнешь обратный путь. У тебя не будет такой возможности по дороге назад. Ты должен представить себе тот момент, когда неверно выбрал поезд, и сделать там остановку. Тогда ты сможешь пересесть на нужный поезд, отправиться на нем в путь и возвратиться в настоящее в параллельной ветви времени — в тот же день и час, но в другой реальности. В другом мире, Хромой! И туда-то я и собираюсь отправиться!
    Долгая тишина. Наконец в темноте снова раздался голос Хромого:
    — Ага… понимаю… отключиться от настоящего. От всего, что случилось с тех пор, как ты совершил неправедный поступок… Ага… Вот оно… Я не понимал раньше. У меня припрятано кое-что… деньги, понимаешь… Все время, пока я пытался вернуться назад во времени, я помнил об этой заначке… рассчитывал на нее. Но если я действительно вернусь назад, этих денег не будет на том временном пути, по которому пойдет мой поезд. Теперь я все понял…
    Руки Роднея крепко сжали прутья решетки. Он смотрел на медленно ползущее пятнышко лунного света, ощущая, как мерно, спокойно вздымается его грудь, как нервное напряжение покидает его измученное тело. В чудовищной неподвижности дома смерти он слушал биение собственного сердца.
    Снова донесся голос Хромого, мрачный и негромкий:
    — Похоже, мне придется проделать длинный путь назад, парень. К тому времени, когда я был еще ребенком, думаю… Да… Долгий путь. Весь путь!
    Тишина. Родней сконцентрировался. Он знал, что существует немного людей, обладающих столь же мощным и дисциплинированным мыслительным аппаратом. Он чувствовал — и это ощущение дарило ему радость, — что скоро все печальные события, последовавшие за тем поступком, за той фатальной ошибкой, которую он совершил, окажутся вычеркнутыми из реальности. Они будут иметь место на ином временном пути. Они перейдут в разряд событий, которые могли бы произойти, если бы… Которые фактически уже не имеют к нему никакого отношения. Зная о приближающемся переходе в другую реальность, он смог отречься от них. Они уже не играли никакой роли. Они были просто его фантазиями, они не могли осуществиться и поэтому стали бессмысленными. Он рассматривал их теперь со все большей отстраненностью, прислушиваясь к своему дыханию и мерному биению сердца, фиксируя взгляд на размытом пятнышке лунного света, ползущем по стене.
    Время замедлялось. Появились паузы при дыхании, увеличились интервалы между ударами сердца. Внезапно он начал различать фазы работы сердечной мышцы. Пятнышко света на стене перестало перемещаться.
    Оно не двигалось. Теперь промежутки между ударами сердца стали чудовищно огромными. Ощущение триумфа переполняло Роднея. Последнее мгновение, которое было решающим в его плане, оказалось необычайно ярким. Все остальное не имело ни малейшего значения. Он воскресил в памяти тот эпизод с яростной силой, запечатлевая каждую его деталь. Пятнышко света слегка сместилось. Оно двинулось назад! Его скорость плавно нарастала!
    Внезапно возник и хаос, обладающий, однако, какой-то странной логикой. Была ночь, и был день, и снова ночь. Он метался с головокружительной скоростью то туда, то сюда, безвольно и без всякого усилия, как невесомый клочок пуха, увлекаемый безумными порывами урагана. Он двигался, подобно световой течке на дисплее, которая перемещалась с невероятной быстротой и без всякого сопротивления. Так проходили дни и ночи. Он пережил удивительные метаморфозы: он чувствовал, как непрерывно нарастает скорость преобразования. Теперь он воспринимал происходящее только вспышками. Мгновение — и он едет в машине. Вдруг автомобиль помчался назад, пейзаж по обочинам дороги слился в серые размытые полосы… Следующая вспышка — суд. Быстрые, нелепые движения людей… Мрак… И новое стремительно наплывающее воспоминание, вырванное из текущего вспять времени.
    Неожиданно все прекратилось. Он находился в комнате, где лежал труп профессора Эднера Хейла. Он, Родней, совершил убийство. Он прикончил Хейла таким образом, что никто не мог связать с ним это преступление. Он проявил безумную жестокость. Казалось, какой-то дьявольский дух, почти лишенный разума, вселился в него. Было трудно поверить, что он, один из лучших ученых страны, нанес эти бессмысленные удары и продолжал их наносить даже после того, как профессор Эднер Хейл умер. Он создал себе превосходное алиби… Но именно тут и была совершена главная ошибка. Он осмотрел залитую кровью, разгромленную комнату. Он увидел стул, который остался неперевернутым в имитированном им хаосе.
    Он отшвырнул стул в сторону, не заметив, что под ним лежит кочерга, которой был забит до смерти профессор Хейл. Вот тут-то и заключалась его ошибка. Он дал в руки полицейских важную улику: они поняли, что стул не был опрокинут во время борьбы, предшествовавшей смерти Хейла. Отсюда следовало, что убийца вовсе не маньяк, а человек, руководимый точным расчетом. Расследование пошло в нужном направлении, и вскоре выяснилось, что преступник, обладающий высокоразвитым интеллектом, почти во всех мельчайших деталях воспроизвел действия убийцы-садиста. Почти во всех деталях… но одна маленькая ошибка привела полицию к решению загадки, а его самого — к смертному приговору. Однако теперь…
    Теперь он осторожно положил стул на бок. Кочерга лежала рядом, а не под стулом. Родней осторожно потянул стул за ножку, чтобы кочерга оказалась на виду. Теперь ни у кого не возникнет сомнений, что здесь поработал маньяк.
    Он тихонько рассмеялся. Один из четырех лучших умов страны. Он был слишком самонадеян — вот и все. Теперь его маленькая ошибка исправлена. Он перейдет на другую временную ветвь. Открытие, которое он сделал вместе с профессором Эднером Хейлом, теперь будет принадлежать только ему. И с ним, с этим открытием, Родней переместится на новый временной путь.
    Он почувствовал, что его возвращение в настоящее уже началось. Время двигалось быстро. Наступили сумерки, он переместился куда-то, затем настала ночь, и снова он оказался в другом месте. Сумерки, полдень и опять ночь. Его тело кружило здесь и там, нигде и повсюду, не встречая сопротивления. Он с бешеной скоростью пролистывал события, произошедшие между настоящим моментом и точкой, в которой произошел поворот назад во времени; теперь, однако, он двигался по другой временной дороге. Его сознание наполняло спокойное торжество. Он был в центре толпы и в полном одиночестве. Он был в комнате, которая вращалась, как в калейдоскопе, — в зале суда. Затем он на мгновение оказался в машине, ехавшей куда-то. Он пронесся сквозь месяцы импульсами бесконечно малой длительности. И вот…
    Ток времени замедлился. Все пришло в норму. Он снова попал в камеру смертников. Камера оказалась другой, но дом смерти был тот же! Наступало утро, и бледный серый свет проникал сквозь тюремное окошко высоко над головой. На нем топорщилась тюремная роба, но не та, в которую он был одет раньше. Он, несомненно, находился на другой временной ветви, но опять в камере смертников!
    Послышалось бряцание. Шаги. Трое охранников и парикмахер появились перед камерой. Парикмахер окинул узника безразличным взглядом; в руках он держал тазик с водой, безопасную бритву и ножницы. Сейчас он побреет виски Роднёю и разрежет штанины брюк… Затем его проведут сквозь узкую зеленую дверь и привяжут к страшному приземистому стулу, на котором спустя краткий миг его тело, уже мертвое, продолжит конвульсивное сражение с безысходностью…
    Он был парализован. Он не мог даже пошевелиться. Он едва дышал. Дверь в его камеру открылась. Они вошли. Он был почти без сознания от переполнявшего его немыслимого ужаса.
    Один из тюремщиков подал ему записку.
    — От профессора Феллендена, — сказал он отрывисто. — Профессор так боролся за вашу жизнь… Он получил разрешение передать вам письмо.
    Родней хрипло дышал. Он не мог поднять руку. Казалось, он не замечает протянутого письма. Затем один из охранников пошевелился, и Родней схватил записку. Они подождут, пока он будет читать ее, — уж столько-то времени они подождут. Но не больше…
    Ему было трудно сфокусировать глаза. Он даже и не пытался читать, он только хотел протянуть время, выиграть еще несколько бесценных секунд жизни. Но тут он увидел уравнение и отреагировал на него с молниеносной быстротой. Фелленден передал ему в результирующих уравнениях и сжатых комментариях к ним теорию путешествия во времени с такой абсолютной ясностью, что тренированный мозг Роднея смог овладеть ею уже при первом чтении. Перед самой казнью ему следовало опять прибегнуть к методу Феллендена, вернуться назад во времени, но на этот раз не совершать убийства. Других вариантов не существовало. Он не должен убивать!
    Родней поднял глаза и невидящим взором уставился в противоположную стену. Так вот в чем причина! Вот в чем ошибка! Не в мелких деталях, а в самом факте убийства! Казнь являлась следствием убийства, а не его небрежности при фабрикации ложных улик. И Фелленден, который сам был убийцей, сообщил ему об этом с неоспоримой логичностью! Роднея охватила холодная ярость. Очень хорошо, он вернется назад еще раз. Не к моменту, наступившему сразу после убийства Хейла, а на гораздо более ранний отрезок времени. В тот период, когда Хейл нашел то, за что его нужно было убить.
    Охранники подняли его на ноги и связали руки за спиной. Теперь он был совершенно спокоен. Яростно спокоен. Теперь, когда Фелленден передал ему концепцию теории в такой ясной форме, спастись будет необычайно просто. Даже уже находясь на электрическом стуле. С его интеллектом… Он сказал презрительно:
    — Из чистого любопытства я хотел бы узнать, что навело полицию на мой след. Какая-то ерунда, я забыл…
    Охранник с удивлением ответил:
    — Вы положили стул на пол, пытаясь создать впечатление, что он был перевернут во время борьбы. Вы протащили его за ножку на нужное вам место. Но полицейские поняли, что стул не швырнули на пол, так как его сиденье, которое плохо держалось, не выпало. Кроме того, на ножке остались отпечатки ваших пальцев.
    Родней пожал плечами. Весомые улики! Придется вернуться назад и не совершать убийства. Очень жаль! Профессор Эднер Хейл был праведным старым дураком, и его убийство определенно доставило Роднёю удовольствие. Теперь старика придется оставить в живых на третьей временной ветви…
    Охранники вывели его из камеры. Он хрипло произнес:
    — Я хотел бы сказать два слова Хромому. — Когда тюремщики с удивлением посмотрели на него, он добавил нетерпеливо: — Хромой Госсет! Он здесь, в камере рядом с моей!
    Один из охранников покачал головой:
    — Здесь нет никакого Хромого Госсета и никогда не было. Я ничего о нем не слышал.
    Зеленая дверь отворилась. Родней вздрогнул, но постарался взять себя в руки. Все, что ему нужно сделать, — вернуться назад во времени. Внезапно ненависть к Феллендену затопила его, и он потерял зря несколько драгоценных секунд. Фелленден, этот глупец, смешал в своей записке науку с пустыми психологическими советами. «Важно, — писал он, — избавиться от всех связей с той временной ветвью, которую вы хотите покинуть. Любые обстоятельства, связанные с ней, не должны иметь для вас никакого значения…» Родней презирал его.
    Приземистый страшный стул надвигался все ближе. Родней начал прислушиваться к собственному дыханию, к биению сердца. Каждый удар крови в висках, каждый вздох вел его к стулу. Замедлись, время! Замедлись! Надо отвлечься от окружающей реальности. Отсечь все, что привязывает его к этой временной ветви. С помощью уравнений Феллендена это совсем просто сделать… Фелленден… будь ты проклят, глупец!
    Время не замедлялось. Он в приступе паники осознал это, когда его стали привязывать к стулу. И тогда он понял, что Фелленден мертвой хваткой держал его, Роднея, на этой временной ветви. Фелленден сбежал сюда, на данный временной путь, — и это было свершившимся фактом! Инструкции в письме, которые он прислал, не помогали отбросить этот факт, как не имеющий отношения к нему, к Роднею! Он ненавидел Феллендена страшной, безнадежной ненавистью. Но он должен забыть о нем… забыть и направить все силы, чтобы замедлить время… замедлить время… замедлить…
    Он боролся за это всей мощью своего разума — одного из лучших в стране… Он боролся, а его палачи отошли в сторону и ждали, побледнев, когда будет включен рубильник.
    И тут он всхлипнул. Но еще продолжал бороться, когда…

ДИСБАЛАНС

    Murray Leinster • Imbalance • Fantastic Stories of Imagination, December 1962 • Перевод А. Евстигнеева


    Если вы собираетесь немного поразвлечься в Лас-Вегасе, имейте в виду: стоит подождать, пока у вас не накопится достаточно денег или пока дважды два не превратится в пятерку. Тогда у вас есть призрачные шансы выиграть.

    Необычным событиям прошлого августа уже нашли объяснение. Помимо прочих мест, они охватили одну из долин в Гималаях, Амазонский бассейн, Сидней в Австралии и Перт-Амбой в Нью-Джерси, а особенно досталось Трес-Агуасу в Неваде. Это далеко не все места, где случались странности, и все же список весьма внушительный. Теперь мы понимаем, что природное равновесие было нарушено лишь временно, и космос оперативно отреагировал на сложившуюся ситуацию, приведя ее в норму. Какое облегчение осознавать, что дела обстоят именно так и что все постепенно возвращается на круги своя. А ведь принято считать, что стоит только нарушить равновесие в природе — и беды обрушатся одна за другой, пока мир наконец и вовсе не вылетит в трубу. Но теперь-то мы знаем, что это далеко не так.
    Словом, мы — счастливцы.
    Картина предельно ясна. Например, в далекой гималайской долине срываются два булыжника, они катятся вниз по склону, пока не застревают между двумя другими камнями. И их становится пять. В этом конкретном месте природное равновесие слегка нарушается, и мы наблюдаем легкое отступление от непреложной истины, что дважды два — четыре. Где-то в Амазонии индеец хиваро стреляет из лука по сидящей на дереве птице. И промахивается. Но стрела продолжает движение. Вверх. Она исчезает из виду и летит с прежней скоростью. Законы природы дают некоторый сбой, поскольку предмет, направляющийся к небу, не падает. В австралийском Сиднее владелец чайной как-то заметил, что два пирожных, каждое из которых равно по весу третьему, сами оказались неодинаковыми. А в Перт-Амбое, в Нью-Джерси, во время ленча, был опровергнут закон, гласящий, что всякое действие вызывает соответствующее ему по силе противодействие. Происходили и другие казусы. Некоторые замечали их, некоторые — нет. Но они происходили.
    Равновесие в природе было нарушено. И космос, чтобы восстановить надлежащее соотношение сил и явлений, отреагировал соответствующе. Законы теории вероятностей описывали такого рода события. Космос стремился достичь нового равновесия, в котором уже совершившиеся невероятные события уравновешивались бы соответствующими явлениями того же рода, но противоположного знака. Разумеется, космос руководствовался принципом наименьшего сопротивления. И вот…
    Мистер Джордж Бедфорд Гейне, страховой агент компании «Все отрасли», шел по улице Трес-Агуаса, штат Невада. Солнце освещало мостовую, проникая сквозь сень деревьев, вдали виднелись горы, а рядом — вывески адвокатов, занимавшихся разводами, бензозаправки и игровые автоматы. Поблизости находились клубы «Формоза» и «Освальд», а также здание суда, где без всяких проблем можно было получить развод, и прочие заведения, способные вмиг сделать людей счастливыми.
    У Джорджа одновременно был повод и для радости, и для уныния. Проблемой, конечно же, были деньги. Правда, он только что состряпал страховку одному новенькому роскошному отелю в Трес-Агуасе, но комиссионные можно ждать неделями. Отель принадлежал синдикату, во главе которого стоял некий Джо Грек, разъезжавший по городу на большом блестящем автомобиле в сопровождении четырех телохранителей. Джо Грек мог и передумать, и у Джорджа уже были подозрения по этому поводу.
    А его счастье, как и сопутствующая ему грусть, было связано с Джанет Дабни. Джордж ее обожал. И у него был соперник, которого он пытался затмить, постоянно попадаясь Джанет на глаза.
    У него получалось. Но развлекать Джанет стоило денег. Наличных. Она даже не понимала, что Джордж влез в долги, но вчера вечером, когда он открыл ей сердце и рассказал о финансовом положении, она приняла первое и отвергла второе. И теперь Джорджа мучила мысль, что мужчина должен обзавестись деньгами, чтобы жениться. А у него их не было. Он недавно был в банке и узнал, что превысил кредит. Будущее выглядело неопределенным. Запальчиво ухаживая за Джанет, он забыл о некоторых простых вещах, в частности о своих скудных счетах, о встречах с перспективными клиентами, о соглашениях, о пожарах, ураганах и прочих бедствиях, с которыми был связан его бизнес.
    Теперь его небрежность давала плоды. На самом деле, он оказался плохим бизнесменом. Он был влюблен и опьянен чувствами. И так легко было вконец разориться. Рано или поздно он вновь станет платежеспособным, но сейчас к нему вдруг пришло понимание, что мелочь в кармане составляет все его богатство.
    Он был обручен, и это счастье, но разорен, и это — беда. Угрюмым взглядом Джордж обозревал окрестности. Сейчас он стоял напротив пассажа «Родео», чья вывеска рекламировала тридцать пять игровых автоматов. Трес-Агуас славился игровыми автоматами, скорыми разводами, дорогими ночными клубами и прочими развлечениями, в том числе рулеткой. Хотя все они были законными, обычно Джордж избегал их. Все жители Трес-Агуаса поступали так же. Они знали цену подобным искушениям. Но с одной мелочью в кармане Джордж не был склонен к осторожности. Без денег он даже не мог пригласить Джанет в кино под открытым небом и угостить ее гамбургером.
    Джордж подбросил двадцатипятицентовик. Выпал орел. И он свернул в пассаж «Родео», где так соблазнительно сверкали игровые автоматы. Просто смешно было беречь то, что у него осталось. Он мог потратить эти деньги разве что на скудный ленч. Почему бы не попытать счастья? Он окинул автоматы вызывающим взглядом, опустил в прорезь пятицентовую монету и дернул рукоять. Машина проглотила деньги, погудела и затихла.
    И вдруг совсем некстати послышался знакомый голос:
    — Джордж! Что ты здесь делаешь? Позволь поздравить тебя с тем, что ты состряпал дельце с Джо Греком!
    Джордж даже не повернул головы. Голос мог принадлежать только Говарду Сатглетвейту, конкуренту и настоящему сопернику, единственному человеку, чей некролог Джордж прочитал бы без всякого сочувствия. Поэтому Джордж не обратил внимания на приветствие и опустил в автомат второй пятицентовик. Машина вновь самодовольно заурчала, но отказалась расплачиваться.
    — Вчера я хотел пригласить Джанет на свидание, — сообщил Говард со свойственной ему бесцеремонностью. — У меня был билет на концерт. Но ее мать сказала, что Джанет ушла с тобой отпраздновать сделку. Вот откуда я знаю новость. Отлично! Ты водил ее в «Формозу», верно?
    Джордж даже не кивнул, хотя так оно и было. «Формоза» считалась самым дорогим рестораном в Трес-Агуасе, с самым шикарным кордебалетом. Но Джордж был влюблен и ни о чем не жалел, даже сейчас. Это был замечательный вечер!
    Он опустил пять центов в другой автомат, надеясь, что тот окажется щедрее первого. Машина проглотила монету и загудела, но результат был тот же. Говард сделал вид, что начинает догадываться.
    — Послушай, Джордж, — ехидно сказал он из-за плеча товарища. — Ты набросился на пятицентовый автомат? Ты случайно не разорился в пух и прах? — Джордж не отвечал, и Говард вкрадчиво добавил: — Если у тебя нужда в деньгах, я могу помочь.
    Джордж с презрением посмотрел на него и полез в карман за остатками своего капитала.
    — Говард, — невозмутимо ответил он, — если бы я вздумал занять денег, то скорее договорился бы с этими автоматами. В них я нашел бы больше сострадания. Пошел к черту!
    Но Говард не обладал чувствительной натурой.
    — Я лишь стараюсь удружить, Джордж! — с укором воскликнул он. — Если тебе нужны деньги, я могу это устроить! С тебя будет довольно и расписки! Но если ты почему-то не хочешь брать в долг, я согласен перекупить твою сделку с Джо Греком! Учитывая, что он в любой момент может передумать, я дам не больше двадцати процентов комиссионных, которые ты мог бы получить, но и это неплохо, правда? Что может быть лучше, а?
    — Подумать только, — произнес Джордж. — Даже машины — они и то щедрее. Не так мелочны.
    Он отошел в сторону. У него уже не осталось пятицентовиков. В кармане было только две монеты по двадцать пять центов. Говард поспешил за ним и прикрыл ладонью прорезь следующего автомата.
    — Ты шутишь, — сказал Говард. — Разве автомат станет тебе другом? Я докажу обратное! Я продемонстрирую, что ты можешь получить за свои двадцатипятицентовики! Если проиграешь, продашь мне дело с Джо Греком! Предлагаю сделку!
    Джордж не успел сказать «нет», а Говард уже опустил монеты в два автомата одновременно и дернул за ручки. Джордж обомлел. Он стал считать до десяти. Автоматы гудели и щелкали. Они шумели сильнее, чем пятицентовые машины. Говард потирал руки.
    — Вот увидишь! — говорил он с жаром. — Ты просто потеряешь деньги! И в результате продашь мне сделку.
    Джордж не сдавался. Но у Говарда был дар убеждать, и рано или поздно он внушил бы Джорджу что угодно.
    Первый автомат затих. Потом из его покрытых хромом недр донеслось какое-то бурчание. Он загремел. И изрыгнул монеты.
    Из него посыпались двадцатипятицентовики. Потом послышался новый звук, напоминавший икоту, и второй автомат выдал еще одну порцию монеток. Джордж замер в изумлении. Потом до него дошло: на этих автоматах играл он, но удача оказалась на стороне Говарда Саттлетвейта! И тот взял джек-пот, предназначавшийся Джорджу! Вмешательство Говарда, как обычно, принесшее ему выгоду, стало несчастьем для Джорджа. Он даже не мог дать Говарду в нос, потому что не хотел провести неделю за решеткой.
    Говард проглотил слюну. Машинально он принялся собирать высыпавшиеся из автоматов монеты.
    — Если б это были мои монеты, я бы сам взял джек-пот, — сердито заметил Джордж. — Шел бы ты ко всем чертям!
    Он отвернулся, но Говард воскликнул:
    — Подожди, Джордж! Это же случайность! Чистая случайность! Д-давай! Дай мне двадцатипятицентовики! — Он уже собрал высыпавшиеся из автоматов монеты и положил себе в карман. — Дай мне свои двадцатипятицентовики!
    — У тебя и своих теперь достаточно, — буркнул Джордж.
    — Мы поступим справедливо! — живо воскликнул Говард. — Опустим две твоих монеты и две моих. Если ты проиграешь, перейдем к делу Джо Грека. Я хочу помочь тебе, Джордж! Я хочу показать, что серьезный бизнес не имеет ничего общего с азартом. Давай монеты! — Он выхватил из руки Джорджа мелочь и последовательно опустил свои и его деньги в четыре автомата, бормоча: — Это… моя… монета… а это… твоя. Это… моя… монета… а это… твоя…
    Он не забывал нажимать на рычаги.
    Автоматы гудели и трещали. Один из них остановился. Остальные продолжали жужжать. Потом замолк второй. Два еще работали. Первый вдруг издал громкий звук и выплюнул груду двадцатипятицентовых монет.
    Потом то же самое сделал второй.
    Затем джек-пот выдал и третий, и четвертый автомат.
    Джордж расхохотался. Разумеется, часть выигрыша принадлежала ему по праву — два полных кармана мелочи. Но еще интереснее было видеть озадаченное выражение на лице Говарда.
    — Говард, ты настоящий гений! — воскликнул Джордж. — Должно быть, ты тренировался. Далеко пойдешь!
    И он принялся выгребать выигрыши из двух автоматов. Но теперь Говард выглядел жалко.
    — Это случайность, — пролепетал он.
    — Но счастливая, — добавил Джордж уже дружелюбно. — Иногда такие коммерческие альянсы приносят выгоду, Говард. Что, если продолжить вложения? Разве такое сотрудничество не привлекательно, хотя бы на время?
    Но Говарду идея не понравилась.
    — Я не стану рисковать, — сказал он. — Математическая вероятность выигрыша ничтожна. А вот если ты продашь мне право на страхование Джо Грека, я заплачу тебе тридцать процентов комиссионных. Сейчас — и наличными.
    — Твоими стараниями я теперь уже не в столь стесненном положении, — ответил Джордж. — Я и сам готов предложить кое-что! Не опустишь ли для меня несколько монет? Я вкладываю капитал и отдаю тебе тридцать процентов от выигрыша.
    Говард машинально кивнул. И тут же пожалел об этом. Впрочем, сам он ничем не рисковал, а Джордж в азарте мог и проиграться. Тогда получится опять скинуть цену на сделку с Джо Греком до двадцати процентов.
    — Я не верю в везение, — попытался возразить Говард, — но ради дружбы… Говоришь, тридцать процентов?
    Джордж протянул ему монету и указал на ближайший, еще не использованный автомат. Говард опустил монету и дернул за рычаг. С грохотом посыпались монеты.
    — Мои тридцать процентов, — поспешил он напомнить Джорджу.
    — Само собой, — кивнул тот. — Держи!
    Говард опустил еще четыре монеты Джорджа в следующие машины. Все четыре выдали джек-пот. Джордж вошел в раж. Он протянул Говарду еще денег. Тот вытер пот со лба и неохотно пошел к новым автоматам. Они не поскупились. Говард опять отсчитал свои тридцать процентов, но все же он испытывал явный дискомфорт. Он не был азартен.
    Теперь оставались только автоматы на полдоллара.
    — Подожди-ка, Говард, — сказал Джордж и пошел разменять деньги. От первого автомата Говарду не удалось получить джек-пот. За одну монету ему дали всего пятнадцать.
    — Говард, ты теряешь квалификацию! — упрекнул его Джордж.
    Зато второй автомат их не подвел. И следующий, и следующий, и следующий. Джордж вежливо попросил корзинку для монет в кассе. Когда полудолларовые автоматы были выкачаны, корзинка наполнилась почти до краев.
    Дело довершили долларовые автоматы.
    Очевидно, тут действовали какие-то законы природы, но люди часто бывают недостаточно наблюдательны. Немногие способны философски относиться к подобным вещам. Из пассажа «Родео» Джордж вывел Говарда Саттлетвейта под локоть. Вокруг них уже толпился народ. Хотя в пассаже было не так уж много людей, всем хотелось посмотреть, что же будет дальше.
    Джордж потащил Говарда в другой пассаж. Говард опускал монеты в прорези и выигрывал джек-пот за джек-потом. Но лицо его становилось все мрачнее. Он даже побледнел. Он утрачивал ощущение реальности, здравый смысл и почву под ногами. Он не хотел верить в происходящее. Хоть объяснение всему этому было простым, он никак не мог до него додуматься.
    Равновесие в природе несколько сместилось, и необходимо было восстановить его. Баланс сил должен был вскоре прийти в норму. Невероятные события одного порядка следовало отменять невероятными событиями другого. Игровые автоматы расщедрились. Но космос обязан вернуть гармонию.
    Тем временем Джордж и Говард перешли в третий пассаж. Потом в четвертый и пятый. Восьмой и девятый. И одиннадцатый. Все они находились по соседству с «Родео». Выйдя из последнего пассажа, Джордж весело насвистывал.
    — Посмотри на этих людей! — с содроганием воскликнул Говард. — Кажется, я вот-вот сойду с ума. Я хочу получить тридцать процентов! Ты обещал! Я для тебя уже столько выиграл! Хочу мои тридцать процентов!
    — И ты получишь их, Говард, — успокоил его Джордж. — Более того, я собираюсь даже угостить тебя ленчем. Не забивай голову арифметикой. Не нарушай этот хрупкий дисбаланс. Я позвонил Джанет, и она присоединится к нам.
    — Тридцать процентов, — потребовал Говард. — Я хочу получить деньги!
    Он будто сломался. Его воротничок стал несвежим, очки запотели. Он спотыкался на ходу. Азарт явно был ему противопоказан. Он относился к стойким и консервативным людям, привыкшим делать все основательно, и довольствовался тем, что зарабатывал свое и избегал закладных.
    За Джорджем и Говардом следовали примерно тысяча двести любопытных. В «Формозе» один сандвич стоил столько, сколько в средней шикарности отеле — обед из пяти блюд. Полиция расчистила им дорогу. За дверью располагался вестибюль. Конечно же, как и повсюду в Трес-Агуасе, здесь стоял игровой автомат. Говард с опаской посмотрел на него. Джордж сунул ему крупную монету и вкрадчиво попросил:
    — Ладно, Говард. Давай.
    И Говард опустил ее. Автомат был долларовый. Он выдал джек-пот. Долларовые машины всегда производят много шума, если ты выигрываешь. И этот не был исключением.
    Джордж был вынужден почти под руку довести Говарда до стола. Тот словно засыпал на ходу. Руки его были холодными и влажными. Взгляд помутился. Он сел и устремил взгляд в одну точку, постоянно твердя:
    — Мои тридцать процентов…
    Перед ним сидела улыбающаяся Джанет. Она уже поджидала их в ресторане.
    — Говард, — с чувством сказала она. — Джордж позвонил и рассказал, чем вы занимаетесь. Это же здорово! Как тебе удается?
    Говард смотрел на нее невидящим взором.
    — Это невозможно, — пробормотал он. — Невозможно! Я не могу поверить! Но я получаю тридцать процентов.
    — Это наш утренний улов, Джанет, — весело объяснил Джордж. — Все трудами Говарда. Может быть, разделишь деньги? Говард, похоже, не хочет разбираться с ними самостоятельно.
    Джанет тщательно все сосчитала. Говард встревожился. Наконец она выдала ему тридцать процентов.
    — Но был еще автомат в вестибюле, — напомнил он.
    — Конечно! — сконфуженно признался Джордж. — Извини, Говард.
    Он достал долларовые монеты и треть их отдал Говарду. Появился официант. Джордж сделал роскошный заказ. Этим ленчем ему хотелось отметить неожиданную удачу. Но Говард переживал. Он уткнулся в меню. Он бы с удовольствием заказал только бутерброд с ветчиной, предпочтя остальное взять наличными. Но Джанет так умилительно смотрела на него…
    — Это же чудо, Говард! Ты ведь продолжишь, не так ли? После ленча? Я могу пойти с вами и понаблюдать?
    Говард вздрогнул, но только пожал плечами в ответ. Он видел, как Джанет убрала деньги в сумочку. Один их вид выводил Говарда из себя. Он вдруг сообразил, что пошел на поводу у Джорджа и сделал ему излишние уступки.
    — Я не хочу увлекаться, — заявил он с достоинством. — Я не рисковал и не буду. Ради Джорджа я выступил кем-то вроде его агента за комиссионные. Но я не стану изменять своим принципам. И у меня есть другие дела. Если я отложу их, то впредь хочу получать сорок процентов и забрать дело Джо Грека.
    Джордж не удивился, но поднял бровь. Джанет коснулась его руки.
    — Дорогой, — сказала она, — позволь мне поторговаться! И она подкупающе улыбнулась Говарду.
    Природа, само собой, уже стремилась исправить аномалию. Динамическое равновесие сил не может нарушаться надолго. События в Гималаях, в Амазонии и в Сиднее, как и в Перт-Амбое и других местах, происходили примерно в те же часы. Были, несомненно, и другие случаи, оставшиеся незамеченными. Но в Трес-Агуасе, в Неваде, напряжение резко спало. Когда такой тип, как Джордж Гейне, в совместном предприятии с Говардом Саттлетвейтом заработал больше денег, чем его напарник, то уже почти что можно сказать, будто дважды два равно пяти. Как бы то ни было, эффект, возникший в результате смещения природного равновесия, постепенно сходил на нет.
    Кое-где творились и менее значительные вещи, которые послужили восстановлению статус-кво. Например, в Смоленске один мужчина сказал жене, что она готовит лучше его матери. В Туксоне женщина-брюнетка, обнаружив светлый волос на воротнике мужа, вдруг вспомнила, что он встречал ее сестру-блондинку в аэропорту. В Филадельфии шестнадцатилетний юнец смиренно выслушал аргументы отца насчет того, почему не следовало пользоваться отцовской машиной, и нашел, что отец совершенно прав. В Пунта-Аренасе и в Майоа, на Каролинских островах и в прочих местах на разных концах Земли имели место и другие подобные происшествия. Напряжение явно ослабевало.
    А в «Формозе», за десертом, стоившим Джорджу, как узнал Говард, четыре с половиной доллара за порцию, Джанет составила новый контракт. Джордж подписался под ним. Как и Говард. Последнему показалось, что он согласился на слишком суровые условия. Он даже не успел сообразить, что фактически заключил сделку с женщиной. Джанет поспешила захлопнуть книжку.
    — Я всегда мечтала сыграть в рулетку, — сообщила она с улыбкой.
    — Пусть этим займется Говард, — сказал Джордж. — Не стоит ему мешать. Давайте отправимся в «Освальд».
    Клуб «Освальд», разумеется, был самым знаменитым из традиционных заведений в Трес-Агуасе. Напитки там лились рекой, а ставки начинались с четверти доллара, причем карты раздавали девицы, а в зале присутствовали шикарно одетые подсадные утки. Место, конечно, было в высшей степени респектабельное. Освальд даже жертвовал на благотворительность и никогда не попадался под руку налоговому управлению. Он был уважаемым человеком, а его клуб считался не просто деловым предприятием. Это было настоящее учреждение.
    Они пришли в казино Освальда сразу после полудня, и народу там было мало. Большая часть азартных игроков еще толпилась на телеграфе, ожидая денежных переводов из дома. В казино были столы и с рулеткой, и карточные, покрытые зеленым крепом. Не обошлось у Освальда и без баров. Но в игре царил застой. Джордж подвел Говарда к рулетке, где подсадная утка о чем-то вяло беседовала с крупье. Говард сел скрепя сердце. Он жалостливо смотрел на Джорджа, испытывая нечто вроде волнения перед выходом на новую сцену. Он еще не успел привыкнуть к азартным играм.
    — Полагайся на интуицию, Говард, — ненавязчиво наставлял его Джордж. — Не зажимайся.
    Он дал Говарду доллар. Тот почти машинально поставил его. Подсадной игрок кинул доллар на двенадцать, и крупье запустил рулетку.
    Потом он с безразличным видом выдал Говарду тридцать пять долларов. Джанет прибрала деньги к рукам и сделала какие-то заметки. Теперь Джордж протянул десятидолларовую купюру. Говард опять машинально поставил ее на какое-то число. Крупье крутанул рулетку.
    После чего опять выплатил Говарду по тридцать пять долларов за один. Джанет взяла деньги и записала сумму. Она явно развеселилась.
    В руках у Джорджа появилась новая купюра — двадцать долларов, и Говард сделал ставку с таким видом, будто присутствовал на чужой вечеринке. Число он выбрал бессознательно. На этот раз им оказалось зеро.
    Крупье снова пришлось отсчитать Говарду деньги.
    Клуб Освальда еще оставался почти пустым. Сейчас здесь можно было обнаружить приезжих из Ист-Оранджа, Денвера, Амарилло и Руджет-Саунда. Еще тут находились справлявшие медовый месяц молодожены из Чикаго и какой-то щуплый банковский клерк из Форт-Лодердейла, да еще умилительная престарелая пара, отмечавшая золотую свадьбу. В общем, атмосфера затхлая. Большинству хотелось просто за кем-нибудь понаблюдать.
    Они знали, чего ждать. Когда Говард выиграл, у него появились обожатели. Словно следуя какому-то телепатическому влечению, толпа из «Формозы» потоком ринулась к Освальду. Говард выиграл в пятый раз, и у него нашлись подражатели. Ведь странно выигрывать, два раза подряд ставя на зеро при соотношении тридцать шесть к одному. Два последовательных выигрыша давали шанс 1296 к одному. А три — 46 656 к одному. Это уже и в самом деле становилось интересно.
    Когда Говард с остекленевшими глазами отправил крупную сумму на двадцать семь, дела приняли новый оборот. Водопроводчик из Амарилло и аптекарь из Ист-Оранджа вместе с чикагской парой и пожилой леди из Натчеса принялись бороться друг с другом за право поставить деньги на тот же номер и цвет, что и Говард.
    И крупье платил.
    Суматоха нарастала. Словно по волшебству, клуб Освальда наводнили клиенты, а снаружи вдруг выросла очередь в два ряда. Беглый клерк из Форт-Лодердейла вдруг понял, что опять может стать честным человеком, и заплакал. Говард действовал как зомби, ведь каждый выигрыш задевал его за живое. Если б он сумел заставить себя рисковать ради выгоды, то получал бы всю прибыль. Но он не мог. Сидя с пересохшим горлом, он даже не заметил, как пожилая пара вступила в перепалку с женщиной из Тинека, против которой выдвинула ставку.
    Наконец бледный крупье заявил:
    — Прошу прощения, но у меня больше нет наличных. По традиции, хоть и не по правилам, это означало, что банк сорван. Азартные игроки могли об этом только мечтать. Но не Говард. Он трепетал. Он достиг той степени истерии, когда уже не мог прекратить игру, поскольку имел свою долю от выигрышей Джорджа. А по-другому он не мог. Он просто был не в состоянии испытывать собственную судьбу. Но от него ждали еще больших денег…
    — Давай, — проникновенно подбадривал Джордж. — Не переживай так, Говард. Я угощу тебя, когда они подарят нам еще!
    — Говард, — поощряла Джанет.
    Но тот уже был готов зарыдать. Возбужденная толпа наблюдала, как Джордж отвел Говарда в бар и влил в него двойной виски. Но Говард выглядел весьма неважно, и Джордж тоже казался озабоченным.
    — Ты хочешь остановиться, Говард? — спросил он. — Наверное, это непросто!
    С них не сводили глаз.
    — Как много денег я сорвал? — громко спросил Говард.
    Джанет с готовностью назвала сумму. Говард облизнул сухие губы. Он был почти в отчаянии. Джордж уже достаточно получил. Его стараниями, между прочим!
    — Я хочу больше комиссионных! — с горечью запротестовал он. — Мне причитается процент посолиднее! Я не стану работать при таком раскладе!
    И тут вмешался кое-кто еще. Толстый коротышка в костюме за двести долларов сладким голоском спросил:
    — О чем речь? О каких процентах?
    Джордж взглянул на грубоватые черты его лица. Четверо невозмутимых телохранителей профессионально оттеснили пожилую даму и молодоженов от своего работодателя. Джордж узнал Джо Грека. Он уже договорился с ним о приемлемом страховом соглашении насчет отеля, предусмотрев все возможные неприятности, какие только случаются в гостиничном бизнесе.
    — А! — воскликнул Джордж. — Как ваши дела? — И добавил, обращаясь к Говарду: — Это мой друг Джо Грек. Он хочет поздравить тебя с такой удачей.
    Говард напрягся, как загнанная лошадь. Он был деловым человеком такого уровня, какого Джорджу не суждено было достичь. В присутствии клиента он словно преобразился. Он широко улыбнулся Джо Греку и горячо пожал ему руку, несмотря на взъерошенную прическу, мятый воротничок и перекошенные очки. Он опять заулыбался и принялся объяснять, как страстно стремился заключить с Джо Греком сделку по поводу пожаров, краж, убытков, бурь, гроз и прочих несчастий, но никак не мог добиться встречи. И он надеялся, что когда-нибудь…
    — Вот как? — спросил Джо Грек. — А как насчет процентов? Вам так везло, как мне говорили.
    Джордж что-то пробормотал и протер очки. С клиентом иногда приходится идти на уступки. Говард вкратце рассказал о договоре с Джорджем. Он хотел выразить Джо Греку свое расположение, потому что тот был богат и мог улаживать страховые дела по собственному усмотрению.
    — Вы хотите сказать, что не можете рисковать за себя и за вашей спиной всегда должен кто-то стоять? — спросил Джо Грек.
    — Но я не азартный человек, — отвечал расстроенный Говард. — Я… не могу! Это против моих принципов! Но мне нужен более высокий процент!
    Джо Грек вздохнул. А потом ласково произнес:
    — У вас есть письменное соглашение? — Поняв ответ по выражению лица Говарда, он обратился к Джорджу: — Давай-ка, дружище! Контракт!
    Джанет посмотрела на Джорджа. Казалось, он не слишком переживал. Она достала записную книжку из сумочки и отдала Джорджу. Тот протянул ее Джо Греку. Джо порвал контракт, даже не читая.
    Джордж с сожалением заметил:
    — Я как раз собирался попросить Говарда остановиться. Он уже устал.
    — Я позабочусь об этом, — сказал Джо Грек. — Ребята, — обратился он к телохранителям, — присмотрите за моим другом. За тем, как он будет вести себя за столом. Я дам ему соответствующий процент!
    — А я, — поспешно добавил Говард, — посмотрю, что вы можете сэкономить, если будете иметь дело со мной…
    Джо Грек махнул рукой. И Говард пошел к рулетке, почти не чувствуя ног.
    — Ай-ай-ай! — воскликнул Джордж. — Мы уже немного получили от него, но теперь, думаю, лучше найти укромный уголок и отпраздновать удачу.
    — Помнишь, как он настаивал на письменном соглашении? — спросила Джанет. — Оно до сих пор у меня. Джо Грек разорвал список приглашенных на свадьбу. А Говард на бумаге признал, что будет работать только на тебя! И у меня остались деньги! Попробуй отобрать их!
    Пробираясь сквозь толпу, Джордж вывел Джанет из «Освальда». Уже в такси он сказал:
    — Как же я могу завладеть этими деньгами? Похоже, ради них мне придется на тебе жениться.
    — Тебе придется, дорогой, — ответила счастливая Джанет. — Придется!
    И Джорджу перестало быть интересным наблюдать за состоянием космоса. Да и в космосе уже не творилось ничего необычного. В последние минуты он вернулся к привычному равновесию и восстановил баланс. Но Джордж этого не заметил. Его захватили чувства. Он даже забыл о Говарде.
    И это правильно. Сначала Говард выиграл и полученными деньгами должен был поделиться с Джо Греком. А потом он открыл серию самых крупных проигрышей в истории клуба «Освальд», пассажа «Родео» и прочих игорных заведений в Трес-Агуасе. Он побил все рекорды. Все. Джо Грек ставил и ставил на него, не веря, что счастье Говарда могло изменить ему так катастрофически. Сам Говард тоже не мог это признать. Когда Джо Грек с телохранителем удалились, Говард был не в состоянии остановиться. Он рисковал собственными деньгами, во всяком случае теми, что выиграл еще до ленча в «Формозе». И он страшно переживал, продолжая твердить, что рисковать глупо. Наконец он довел себя до слез.
    Но случай с Говардом только служил доказательством — все опять пришло в норму. В одной долине в Андах по склону скатилось два камня, и они остановились у двух других булыжников. И их стало четыре. Старое правило, что дважды два — четыре, опять действовало. Мальчик в Маскоджи, в Оклахоме, прицелился в воробья из рогатки и выстрелил. Он промахнулся. Камень полетел и, описав в воздухе параболу, разбил окно школы. Законы природы снова работали безотказно. В сложном мире все опять вернулось на круги своя.
    Этим-то мы и счастливы.

ДОРОГОЙ ЧАРЛЗ

    Murray Leinster as by William Fitzgerald • Dear Charles • Fantastic Story Magazine, May 1953 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Чарлзу Фабиусу Грэнверу
    Сектор 233, Зона 3,
    Дом 1254, Рэдли.
    Тридцать четвертое столетие.

    Мой дорогой прапрапра…правнук Чарлз!
    Твой друг Харл Вэнс найдет это письмо, оно напечатано в старой потрепанной книге вместе с другими древними рассказами и лежит на самой дальней полке университетской библиотеки. Он удивится, увидев твое имя, и поразится, прочитав свое собственное. Харл будет совершенно ошеломлен, когда обнаружит твой правильный адрес в томе, увидевшем свет задолго до того, как ты родился. Поэтому он покажет письмо всей вашей компании, а я таким образом сумею передать тебе очень важное послание. Обычная почта едва ли возьмется доставить письмо по прошествии четырнадцати столетий, а я обязательно должен сообщить тебе о серьезных семейных проблемах.
    Мне необходимо познакомиться с твоей прапрапра…прабабушкой и (несмотря на твои не подобающие внуку возражения) добиться ее руки. Когда это письмо дойдет, вы будете обручены, поэтому я не слишком полагаюсь на твою помощь. В самом лучшем случае я могу рассчитывать, что ты изо всех сил попытаешься доказать, будто все это самый настоящий бред. Но больше мне ничего и не требуется, Чарлз, и я надеюсь, что ради нашей семьи ты так и поступишь. Это и в самом деле семейная проблема.
    Если представить, что за столетие в среднем сменяется четыре поколения, то ты мой прапрапра…правнук в 52-м колене. Эти родственные отношения существуют благодаря серии необычных событий, и тебе необходимо узнать, что следует сделать, чтобы они произошли.
    Попытаюсь выразиться яснее… Полагаю, что в твое время путешествия во времени по-прежнему считаются вещью совершенно невозможной, поскольку — чаще всего приводится именно этот аргумент — если человек вернется на сто лет назад, встретится со своим дедушкой и случайно его убьет, то не сможет появиться на свет. Естественно, если это произойдет, его дед останется жив. Поэтому он родится. И тогда сможет убить деда. И так далее, до бесконечности. Я уверен, что тебе известно это доказательство невозможности путешествий во времени.
    Однако я твой прапрапра…прадед благодаря превратностям классического парадокса времени. Так уж случилось, после того как ты прочитаешь письмо, тебе предстоит познакомиться со мной как с гостем, явившимся в вашу эпоху из прошлого. И тогда — хотя ты будешь всячески возражать — я познакомлюсь с твоей нынешней девушкой и отобью ее, после чего вернусь с ней обратно, чтобы стать твоим прапрапра…прадедушкой в 52-м колене.
    Я не рассчитываю, что ты отнесешься к происходящему с одобрением, Чарлз. Ты склонен к эгоизму. Ты не примешь на веру мой авторитет как дальнего предка, и тебе будет наплевать на семью. Но в конце концов ты уступишь. Ведь если Джинни не выйдет за меня замуж, ты не родишься, чтобы встать у меня на пути. Так что я познакомлюсь с ней, ведь только в этом случае ты появишься на свет. Но если выйдет по-твоему, тебя не будет. Короче говоря, я намерен обвенчаться с Джинни. На самом деле мы уже женаты, а теперь я хочу все организовать.

    Позволь мне кое-что тебе разъяснить. Когда я учился на последнем курсе Университета Коллинза, моим преподавателем был профессор Кнут Хэдли — человек, способный следовать идее с маниакальным упорством, вопреки фактам и Здравому смыслу. В предыдущем семестре им овладела одна из таких идей, причем исключительно необычная. Во время классных занятий он предложил пятерым студентам выпускного курса собрать по-настоящему сложный электронный прибор для экспериментального доказательства уравнения Лоренца-Фитцджеральда. Его теория состояла…
    Нет, я избавлю тебя от ее изложения, Чарлз. Постараюсь выразиться проще. Тебе следует помнить: если ты не поможешь мне завоевать Джинни, то не родишься, чтобы помешать мне на ней жениться, так что я женюсь, и ты появишься на свет, чтобы попытаться меня остановить… понимаешь? Не забывай об этом, если тебя посетят сомнения. Это может помочь.
    Прибор профессора Хэдли имел совершенно невероятную форму. Мы строили его с величайшим старанием. И за две недели до выпускного вечера работа была закончена. Профессор Хэдли ликовал. Стоя перед нами, он делал последние поправки. Проверял напряжение и сопротивление. Наконец он собрался включить прибор.
    По очевидным причинам я не стану рассказывать об этом устройстве. Как оказалось, именно с его помощью я отправился в твое столетие, и мне совсем не хочется, чтобы ты проделал обратный путь и прикончил своего прапрапра…прадедушку. У тебя возникнет такое желание, Чарлз, но делать этого не следует. Все последующие 52 поколения, для которых я являюсь уважаемым предком, моментально исчезнут. А я никак не могу допустить такого поворота событий.
    Кстати, передай привет своему отцу, Чарлз. И еще твоя прапрапра…прабабушка настаивает, чтобы я кое-что передал и от нее. Она с любовью вспоминает тебя и надеется, что ты встретишь чудесную девушку, женишься на ней и вы будете счастливы. Боюсь, я не могу пожелать тебе того же, поскольку не забыл, что ты был первым кавалером Джинни.
    Однако вернемся к семейным делам. Профессор Хэдли принял театральную позу и произнес речь. Он сообщил, что его прибор продемонстрирует то, что теоретически доказать невозможно. И с торжественным видом повернул переключатель.
    Он оказался совершенно прав, когда говорил о демонстрации невозможного! Профессор не знал пределов своего гения и возможностей прибора. Когда он включил рубильник, загорелись лампы, все заискрило, от изоляции повалил дым…
    А профессор Хэдли, сияя, приобрел довольно симпатичный красновато-коричневый цвет и, сохраняя удовлетворенное выражение лица, медленно растворился в воздухе. Он исчез, радостно улыбаясь и светясь, точно неоновая реклама.
    Мы смотрели, разинув рты. Примерно через три секунды раздался громкий треск — и устройство вспыхнуло. Во все стороны полетели искры, изоляция загорелась. Прибор прекратил работать — в этом не было ни малейших сомнений. А профессор Хэдли так и не появился.
    Мне не получится долго удерживать твое внимание, Чарлз, поэтому я не стану рассказывать о резонансе, который вызвало это событие. И хотя свидетелями исчезновения профессора было пятеро студентов, нам не поверили. Полиция мрачно намекала на нашу причастность к убийству, но ничего не смогла предъявить из-за отсутствия пресловутого corpys delicti [2]. Затем они изучили бумаги профессора Хэдли и обнаружили, что он вел переписку с семнадцатью женщинами, членами клуба «Одиноких сердец». Он всем представлялся как молодой и богатый холостяк, а те отвечали ему подобной же ложью. Полиция начала допрашивать женщин, потом появилось заявление, что в самое ближайшее время следует ждать ареста, и наша пятерка счастливым образом восстановила добрые имена.
    К тому же произошли и другие события, которые помогли отвести от нас подозрения. В день выпуска декана женского курса обнаружили на самом верху статуи основателя университета, где она решила отпраздновать окончание учебного года. Она стояла на бронзовой шляпе основателя и пела «Малиновку в веселом месяце мае» на разные голоса — серьезное достижение для одной женщины, — а в качестве купального костюма использовала полотно Пикассо, взятое на факультете искусств. Так что всеобщее внимание было отвлечено от менее впечатляющего исчезновения профессора Хэдли.
    Могу лишь добавить, что тайна так и не была раскрыта. Никому не удалось узнать, куда он пропал. Однако меня не удивит, если когда-нибудь его зубные протезы найдут среди окаменелостей верхнедевонского периода. Просто некоторое время спустя мне удалось узнать, что профессор случайно создал машину времени, а вовсе не прибор, доказывающий гипотезу Лоренца-Фитцджеральда. А если учесть, что я довольно хорошо знал профессора Хэдли, то не сомневаюсь, что он настроил прибор на путешествие в обратном направлении.
    Однако я опережаю события. Следует напомнить, что мой выпуск состоялся через две недели после исчезновения профессора. Впрочем, летом мне пришлось поработать в кафе, чтобы расплатиться по долгам, поэтому я остался в маленьком университетском городке. Школьные училки заполнили кампус, намереваясь получить знания и дипломы, которые позволят им рассчитывать на более высокий заработок, если, конечно, по ходу дела им не удастся подцепить мужа. Время не стояло на месте.
    И тут появился Джо. Я говорю «Джо», чтобы не ставить его в неудобное положение. Он был одним из тех блестящих студентов, о которых все быстро забывают. Он решил выбрать карьеру преподавателя. Джо получил великолепное образование, поскольку всегда отличался усердием. В своем роде он был отличным парнем — однако всем было на него наплевать. Ему тут же предложили читать курс профессора Хэдли летним очкарикам, хотя никто не сомневался, что осенью на его место возьмут того, кто знает гораздо меньше, но умеет себя преподнести. Очень жаль. Я и сам обошелся с Джо не лучшим образом, но…
    Кто-то рассказал Джо о том, что случилось с профессором Хэдли. Он тщательно все продумал и обратился ко мне, как к одному из свидетелей печального происшествия. Джо с самым серьезным видом заявил, что профессор Хэдли был весьма способным человеком, и если он говорил, что способен подтвердить теорию Лоренца-Фитцджеральда, то стоит попытаться повторить его путь. Помогу ли я восстановить сгоревшее устройство и выяснить, в чем была проблема? Если он сумеет найти ответ на этот вопрос, у него появится возможность написать статью и, если ее напечатают, шанс закрепиться в штате университета…
    Я его пожалел. Кроме того, некоторые училки начали слишком часто посещать кафе, где я продавал лимонад. В особенности в то время, когда я заканчивал работу.
    Я вспоминал физическую лабораторию как спокойное место, где вечером можно мирно выпить бутылочку пива. Или утром, если на то пошло. И я согласился помочь Джо. Мы приступили к работе. Вот как появляются на свет прапра-пра…правнуки.
    Ты явился результатом нашего эксперимента, Чарлз.
    Пойми, Чарлз, я должен изложить эту историю в виде рассказа, чтобы его напечатали, а Харл Вэнс показал тебе. Надо же как-то дать ход этому делу?
    Речь идет о парадоксе — если ты еще сам не заметил. В моем столетии и в моей жизни все события происходили в июне и июле прошлого года. То есть миновало двадцать два месяца с того момента, как мы с Джо восстановили устройство профессора Хэдли. Потом мы отошли от него на безопасное расстояние и включили. Однако устройство перенесло меня в тридцать четвертое столетие, где Джинни с большим интересом дожидалась будущего жениха, поскольку прочитала это письмо. Но двадцать два месяца назад я его не писал.
    Однако, если ты, как и всегда, отреагируешь импульсивно, — а Джинни посмотрит на меня блестящими завораживающими глазами девушки, глядящей на человека, за которого, как она знает, ей предстоит выйти замуж, — я должен когда-нибудь написать это послание, не так ли? Ведь события, которые произошли тогда, должны случиться.
    А теперь давай поговорим о машине времени профессора Хэдли. Ты не против?

    С виду она казалась ужасно сложной. Там были катушки индуктивности и электронные трубки, сеточное детектирование и транзисторы, реостаты, системы обратной связи и другие устройства. Я плохо представлял себе, зачем они здесь нужны, и даже Джо постепенно терял энтузиазм по мере того, как мы заменяли сгоревшие провода, конденсаторы и прочее. Чем дальше, тем меньше он понимал, что мы делаем. Он неплохо разбирался в учебниках, этот Джо, но здесь речь шла совсем о другом. И все же мы восстановили прибор — могу поклясться, что он был точно таким же, как у профессора Хэдли, вот только провода мы использовали более толстые.
    Должно быть, профессор был очень умным. Он не сомневался, что его прибор продемонстрирует эффект Лоренца-Фитцджеральда, но его истинное назначение было совсем не в этом. Мы воссоздали машину, способную переносить предметы из одного времени в другое.
    Любой ученый скажет, что это невозможно. Я надеюсь, что профессор, где бы он ни находился — в верхнем девоне, в юрском или даже меловом периоде, — узнает о своем случайном триумфе.
    Но мы с Джо просто сидели и смотрели на устройство, которое починили. Мы не знали, каким должен быть наш следующий шаг. Мы не представляли, что может произойти, и никто из нас не стремился стать красно-коричневым — пусть даже и со счастливой улыбкой на устах, — чтобы затем исчезнуть в неизвестном направлении. Мы приделали к машине длинный провод, который подсоединили к рубильнику. Затем, находясь на значительном расстоянии от устройства, запустили его. Ничего не произошло. Тогда мы его выключили. Я поставил пустую бутылку из-под пива на то место, где находился профессор Хэдли, и мы вновь включили прибор. Бутылка засияла бледно-розовым светом и исчезла. Мы быстро все вырубили. Ничего не произошло. Бутылка не появилась.
    Мы переглянулись. На лице у Джо появилось страдальческое выражение. Затем он пробормотал что-то о попытке обнаружить физическую природу барьера. К следующей бутылке пива он привязал бечевку. Эффект был тот же самый — бутылка исчезла. Когда мы выключили устройство и подошли, чтобы осмотреть веревку, оказалось, что она перерезана. Однако, после того как Джо взял ее в руки, чтобы изучить место среза, пивная бутылка появилась из пустоты, по-прежнему соединенная с бечевкой.
    К этому моменту меня начала бить дрожь, Чарлз. Буду с тобой откровенен. Я очень многого не понимаю в машине времени профессора Хэдли. Она была единственной в своем роде, и я совершенно уверен, что еще одной не будет никогда. Во всяком случае, только через мой труп. Ну а в тот момент я откупорил новую бутылку пива.
    Вот тут-то в комнату с мрачным видом вошел Нортон, лабораторный кот, худой, сильно потрепанный и, как обычно, с похмелья. Должен с горечью сообщить тебе, Чарлз, что в мое время некоторые животные умудрялись пасть почти так же низко, как люди. Нортон был печально известен в Университете Коллинза из-за пристрастия к алкоголю.
    Уж не знаю, поверишь ты мне или нет, но он был готов в любое время променять сардину на коктейль, а по утрам, после бурно проведенной ночи, его часто видели рыскающим среди пустых банок из-под пива с таким видом, словно он собирался отомстить собаке, осмелившейся его укусить. О, если бы существовала собака, рискнувшая приблизиться к Нортону! Нет, он прославился как бесстрашный воин, в особенности, когда у него было дурное настроение. Однажды на Рождество он ужасно накачался грогом…
    Впрочем, это не имеет к тебе никакого отношения, Чарлз. В то утро Нортон подбежал ко мне с умоляющим видом, словно ему ужасно хотелось сказать: «Дружище, мне необходимо выпить, чтобы хоть немного прийти в себя. Помоги мне, а потом я вступлю в АА! [3]»
    Я протянул ему пиво, и он принялся с задумчивым видом лакать. Потом рыгнул, повалился на пол и заснул.
    Идея пришла в голову мне и Джо одновременно.
    Ты и сам наверняка догадался. Мы разбудили Нортона, привязали бечевку к его ошейнику и посадили на то место, где находилась пивная бутылка, отправившаяся в неведомое путешествие, после чего включили рубильник машины времени. В этот момент Нортон широко зевнул. И ничто не помешало ему завершить зевок. Как и следовало ожидать, он начал испускать сияние. Очень яркое. Но исчез кот в облаке коричнево-пурпурного тумана. Последнее, что мы увидели, были его зубы, блеснувшие, когда он с безразличным видом захлопнул пасть.

    Мы обесточили машину времени. Нортон не вернулся. Потом мы довольно долго обсуждали, что же все-таки произошло. Наконец я подошел и потянул за бечевку. И Нортон, привязанный к ней, возник из пустоты, укоризненно моргая. У меня возникло ощущение, что я его разбудил. Он выглядел так, будто совершенно не пострадал, если не считать того, что его вырвали из объятий сладкого сна. Мы положили кота на пол, он тут же свернулся в клубок и моментально заснул.
    Возможно, мы были недостаточно осторожны, Чарлз. После единственного эксперимента с животным нам не следовало переходить на людей. Но нас охватил энтузиазм. Точнее, энтузиазмом был полон я, а Джо оставался бледным и мрачным. Однако мы оба хотели поскорее увидеть, кто первым исчезнет. Я проиграл. Вот так, с помощью, которую ты мне еще окажешь, я встретил твою прапрапра…прабабушку.
    Мне нравится твоя прапрапра…прабабушка, Чарлз. Так чудесно, что она рядом со мной. Она такая аппетитная! Мы женаты уже почти два года, а я продолжаю восхищаться ею. Впрочем, в твоем времени мы еще не встретились. Однако я знаю, ты меня не подведешь, мой дорогой прапрапра…правнук!
    Насколько я понимаю, твой друг Харл покажет тебе это письмо в книге, где оно напечатано. Ты его прочитаешь и придешь в ярость. И с проклятиями заявишь, что все это чушь. После чего Харл продемонстрирует его твоим друзьям Стэну и Лаки — и, естественно, Джинни. И вся компания станет требовать, чтобы ты проверил, правда ли это. Но больше всех будет настаивать Джинни, она даже несколько раз топнет ножкой, а ни один мой или ее потомок — если ты понимаешь, о чем я, — не в силах ей отказать.
    Так или иначе, на следующее утро после того, как некто по имени Дорлиг выиграет лунные гонки (твоя прапрапра…прабабушка именно так обозначила это время, Чарлз), твои друзья потребуют от тебя активных действий. Стэн поставит последнюю рубашку на победу Дорлига, опираясь лишь на текст древнего рассказа. И выиграет серьезную сумму. Ставка Харла окажется более осторожной, но и он останется довольным. Лишь ты проявишь упрямство и откажешься поставить на Дорлига. А Джинни, узнавшая из рассказа, что должно произойти в дальнейшем, станет совершенно неотразимой. Они заявятся к тебе все вместе, чтобы ты представил их своему прапрапра…прадедушке в 52-м колене. А ты лишь зарычишь в ответ и, едва справляясь с яростью, поведешь их вниз, в комнату для игр, чтобы доказать, какие они все придурки. Вот только они окажутся правы.
    Я бы хотел описать две драматичные сцены, которые последовали одна за другой, но происходили в двух далеких друг от друга местах. Первая — в физической лаборатории Университета Коллинза, в двадцатом столетии, где находился я. Джо отправился в магазин, чтобы купить моток прочной веревки. Я не был готов доверить свою жизнь бечевке, на которой вытащил обратно Нортона.
    Итак, я сидел в пыльной душной лаборатории, слушал, как жужжат мухи и храпит в углу Нортон. С улицы доносился веселый смех очкастых училок, пытавшихся кого-то очаровать. Все казалось таким мирным и спокойным. Меня ужасно взволновало то, что произошло с Нортоном, и я предвкушал собственное приключение, но мне еще не было известно, что в будущем меня поджидает Джинни. Если бы я знал, то поторопился бы.
    А далеко-далеко в будущем ты, Чарлз, хмуро вел веселую компанию в комнату для игр. Ее стены испускали слабое сияние, декор постоянно менялся. Ты сам его выбирал, и он получился весьма банальным. Это была последовательность картинок, на которых ты, в космическом скафандре, убиваешь гримвэлов — похожих на летучих мышей существ с реактивными двигателями, — а пышная блондинка с восторгом наблюдает за твоими подвигами. Какая самовлюбленность, но не будем об этом.
    Ты показал им комнату для игр, где я — пока что — не появился. Лаки — милая девушка, если вам нравятся брюнетки, — возбужденно хихикала.
    Стэн с веселым видом пересыпал монеты из одной руки в другую, чтобы показать, каким глупым ты оказался, не поверив своему прапрапра…прадеду. Харл с легким сожалением позвякивал мелочью — его ставка была слишком маленькой. А Джинни с нетерпением дожидалась человека, который, как она знала из письма, заберет ее в свое время, в те далекие примитивные дни, когда картины имели всего два измерения, а то, чем люди питались, выращивали на самой Земле.
    Джинни была в зеленом платье и в ожерелье из блестящих синтетических камней, совсем недорогих кристаллов углерода, на шее. Ее крошечные ножки… впрочем, зачем я описываю тебе Джинни, Чарлз? Ты ее видел, а следить за моими мыслями тебе сложно и без упоминаний о девушке. Самым замечательным в Джинни было то, что она знала, как я к ней отнесусь. Кто, кроме меня, мог так ловко намекнуть об этом, говорю я ей сейчас. Вдобавок я сам еще ничего не подозревал тогда.
    Ты ведь должен понимать, Чарлз, что это непременно случится, а с моей точки зрения, все уже произошло — конечно, если ты понимаешь, о чем я, — иначе бы я не писал сейчас это письмо. Впрочем, Джинни-то уже читала его раньше! Я очень рассчитываю, что у тебя не закружилась голова, Чарлз. Ты должен оставаться самим собой — рассеянным и погруженным в себя… Напряженная пауза…

    Между тем в физическую лабораторию вернулся Джо с мотком веревки. С улицы по-прежнему доносился веселый смех. Жужжали мухи, а Нортон мечтал о коктейлях и сардинах на ломтиках поджаренного хлеба. Вокруг царили тишина и спокойствие. Время неспешно текло вперед, не подозревая о том, какое беспрецедентное событие должно вскоре произойти.
    И в самом деле наступил напряженный момент. Мы приготовились к замечательному путешествию. Я отрезал длинный кусок веревки. Затем я почувствовал, как Джо тянет меня за ремень. Ему даже удалось сдвинуть меня с места. Однако я не поддался. Да, я готов доверить ремню свои брюки — но только не жизнь. Я не испугался, просто мне не хотелось рисковать понапрасну. Поэтому я завязал веревку вокруг щиколотки двойным морским узлом.
    — А второй конец прикрепи к чему-нибудь понадежнее, Джо, — сказал я.
    Я видел, как он привязывает веревку к батарее парового отопления. По спине у меня пробежал холодок, однако я воскликнул:
    — Неужели я не осмелюсь отправиться туда, где побывал Нортон! Давай, Джо!
    И Джо отошел подальше, к рубильнику. Он сглотнул, а потом с несчастным видом включил установку.
    Джо, лаборатория, пол, потолок, батарея и весь знакомый мне мир — все исчезло в облаке мерцающего красно-коричневого тумана. Я стоял неподвижно. Ничего не происходило. Итак, я существую. Похоже, ничего нового уже не произойдет. Вокруг меня клубилась коричневато-пурпурная пустота. Я не замечал никаких движений, до меня не доносились звуки. Я перестал слышать радостный смех училок, но, если не считать ощущения, что я забрался в красно-коричневую дыру, я не чувствовал ничего. Тогда я решил поискать пивную бутылку, исчезнувшую перед этим. И не нашел. Точнее, я ничего не сумел разглядеть. С тем же успехом я мог не находиться вообще нигде. Возможно, так оно и было.
    Не слишком похоже на приключение. Если честно, это ни на что не похоже. Я определенно был разочарован. Мне даже захотелось, чтобы Джо вытянул меня обратно. Конечно, я мог бы немного прогуляться в тумане, выяснить, есть ли здесь хоть что-нибудь, но меня не оставляла убежденность, что лучше оставаться на месте. В этот момент я был совершенно спокоен, Чарлз. Максимально спокоен. Но по мере того как проходили минута за минутой, я начал понемногу потеть.
    Наконец мое терпение лопнуло, я наклонился и взялся за привязанную к ноге веревку. Я слегка подергал ее, подавая Джо сигнал, чтобы он меня вытащил. Никакой реакции. Тогда я решил потянуть сильнее, чтобы Джо понял: пора что-то предпринять.
    Веревка по-прежнему провисала. Все дело в том, мой дорогой Чарлз, что я допустил небольшую ошибку. Однако это была одна из ошибок, которыми я буду наслаждаться бесконечно. А все, что случилось потом, определило посетившее меня вдохновение. Когда мы с Джо готовили мое исчезновение в красно-коричневом тумане, он хотел прикрепить веревку мне к ремню. Не слишком удачная мысль, но я благословляю Джо за нее, хотя в тот момент я решительно воспротивился его намерению. Я отрезал кусок веревки и завязал на щиколотке. Крепко. Это, решил я, будет моим спасательным леером, ведь другой конец Джо примотал к батарее.
    Но он прикрепил к батарее совсем другую веревку — а я этого не заметил. Ошибка, которая подарила мне счастье.
    Но не в ту минуту. Итак, я потянул за веревку, что была у меня на щиколотке, а не за ту, которую — как потом выяснилось, не слишком прочно — присоединил к моему ремню Джо. И без всякого сопротивления второй конец веревки появился из коричневато-пурпурного тумана. Когда я его увидел, меня охватил такой гнев, что я не пожелаю испытать его даже тебе, мой прежний соперник и прапрапра…правнук. Волосы у меня на голове встали дыбом, глаза едва не вылезли из орбит. Я находился в месте, про которое и сказать-то было нечего. Мне хотелось выбраться отсюда. Однако я только что втянул вслед за собой единственную нить, связывавшую меня с миром училок, котов-алкоголиков и Джо.
    Я испытывал чисто истерическое отвращение к веревке. Мне не следовало втаскивать ее сюда, ведь теперь Джо не сумеет вызволить меня отсюда. Поэтому я размахнулся и зашвырнул свободный конец веревки в красно-коричневый туман…
    И он задел твой затылок.

    Вот он, критический момент, Чарлз. Когда ты, Лаки, Стэн, Харл и, конечно, Джинни стояли в твоей подвальной комнате для игр, все уже успели прочитать мой рассказ. Но ты, Чарлз, был готов самым решительным образом доказать, что это — откровенный бред.
    Твои друзья часто устраивали довольно необычные розыгрыши — тебе всегда казалось, что у них весьма своеобразное чувство юмора. Ты с выразительной гримасой указал на полное отсутствие в помещении людей из прошлого и торжествующе заявил, что вся эта история — полнейший вздор и что твой прапрапра…прадедушка не посетит вас, забравшись в наше время из далекого прошлого. Когда ты закончишь свою тираду, Чарлз, веревка ударит тебя по затылку.
    Ты резко развернешься и увидишь в воздухе незнакомый предмет. Ты решишь, что Харл и Стэн сыграли с тобой шутку. Твое лицо станет пунцовым, и ты дернешь за веревку, завопив, что все это ужасная глупость.
    И тут я, появившись из пустоты, свалюсь тебе на голову, ты упадешь, а я останусь сидеть у тебя на животе. Должен признаться, Чарлз, что я испытываю к тебе чувство благодарности исключительно за то, что ты смягчил мое падение, — если вообще испытываю, конечно. Иначе я рухнул бы на пол с шестифутовой высоты, к чему совершенно не был — точнее, не буду — готов. Несомненно, здесь самое подходящее место, чтобы порассуждать, почему кусок веревки из двадцатого столетия попал тебе по затылку, находившемуся в тридцать четвертом. Но я сразу признаюсь, что не имею ни малейшего представления об этом. Машина времени профессора Хэдли работала именно таким образом. Больше мне добавить нечего.
    Я сидел и разглядывал тебя. А ты пришел к выводу, что меня наняли твои друзья — то ли заплатили, то ли просто заставили играть неблаговидную роль. Ты бросал на меня свирепые взгляды. А я немного смутился, поскольку передо мной был не Джо, который, как я надеялся, вытащит меня обратно. Более того, ты оказался совершенно незнакомым мне человеком. Твое лицо ужасно покраснело, так что моему взору предстал глупый незнакомец, который набирал воздух, чтобы разразиться длинной тирадой не самого дружелюбного содержания.
    Поэтому я вежливо тебя опередил:
    — Доктор Ливингстон, я полагаю?
    Для тебя мой вопрос стал лишь новым доказательством того, что все это подстроено. Ты приподнялся и постарался меня столкнуть. Я слез с твоего живота и протянул руку, чтобы помочь тебе подняться. Однако ты ударил меня, и я отлетел к стене. Когда твоя прапрапра…прабабушка возмущенно попыталась тебя урезонить, ты схватил стул с намерением хорошенько мне съездить. Едва ли следует так обращаться со своим знаменитым предком, Чарлз, вот что я должен тебе сказать.
    Именно в этот момент твоя прапрапра…прабабушка впервые поняла, что ты совсем не такой добросердечный человек, каким казался ей раньше. Более того, зная, что я намерен ухаживать за ней, а затем и жениться, она решила устранить возможные препятствия, которые могли бы повредить ее нежным чувствам. Она ударила тебя битой для хартли, схватив ее с полки, где та лежала вместе с другими приспособлениями для этой замечательной игры. А когда ты упал, она с поразительным чутьем, характерным для маленьких красивых женщин в критических ситуациях, обнаружила веревку, свисавшую с моего ремня, распутала узел и привязала ее к стулу для дальнейшего изучения.
    Возможно, на этом месте письмо следовало бы закончить. Дело в том, что все остальные события, произошедшие в твоей игровой комнате, твоем времени и твоем историческом периоде, были уже совершенно неизбежны.
    Лаки пронзительно закричала. Ее крик услышал твой отец и примчался с аптечкой скорой помощи. Он влетел в комнату и увидел Джинни — да благословит ее Бог. Она стояла надо мной с битой для игры в хартли, готовая сражаться до последнего. Ты лежал на полу.
    — Что… Что?.. — вскричал твой отец.
    А Джинни ответила совершенно спокойно и хладнокровно:
    — Он прапрапра…прадедушка Чарлза, сэр, а Чарлз его ударил. Это очень недостойный поступок, и я треснула его битой.
    Слово «треснула» редко используется в речи тридцать четвертого столетия. Джинни узнала его из моего послания, отправленного тебе. Она смутно представляла, что оно означает, но, когда возникла необходимость, не только поняла, что нужно делать, но и нашла подходящее слово. Твоя прапрапра…прабабушка — незаурядная женщина, Чарлз! У нее есть ум, решимость, интуиция, ясность мысли, к тому же она бывает невероятно привлекательной. И хотя я женат на ней уже достаточно давно, я очень, очень ее люблю!
    — А это еще что такое? — ошеломленно осведомился твой отец. — Прапра…
    Харл и Стэн одновременно попытались объяснить, что произошло. Я открыл глаза, и передо мной возникла Джинни. Последнее, что я видел перед этим, был здоровенный кулак, летящий мне в нос. Джинни выглядела намного привлекательнее. Я сел, не сводя с нее глаз и широко раскрыв рот.
    И тут я услышал свой вполне серьезный голос:
    — Посмотрите, ангел! Неужели в раю нельзя жениться? Какая ужасная несправедливость!
    И Джинни поцеловала меня. Все получилось именно так, как нужно. Джинни читала мое письмо и знала, что должна выйти за меня замуж, — знала наверняка, как только меня увидела, — и даже почти два года спустя я готов этим похвастаться. На самом деле я еще буду злорадствовать из-за случившегося самым неприличным образом, чем, собственно, сейчас и занимаюсь, пока пишу рассказ. Так что твоя с ней помолвка, Чарлз, была автоматически аннулирована в момент моего появления. И на ее месте возникла договоренность о чувствах куда более серьезных. И хотя я, как правило, не верю в длительные отношения между людьми, наша с Джинни любовь — на протяжении четырнадцати столетий — выдержала все испытания.
    Ты пошевелился и неуверенно поднялся на ноги. Я все еще оставался сидеть. Джинни находилась рядом со мной. Ты зарычал и прыгнул на меня. Я встретил тебя удачным ударом в нос — кстати, твой нос очень похож на мой, — после чего Харл, Стэн и твой отец схватили тебя, а Джинни — меня. Как только она прикоснулась ко мне, вся моя агрессия исчезла. Я ощутил бесконечную любовь к миру. Я даже мог бы временно простить тебя, Чарлз, за то, что ты был моим соперником, а также прапрапра…правнуком в 52-м колене.

    — Дайте мне во всем разобраться! — в отчаянии воскликнул твой отец.
    Он заставил тебя сесть на стул и с тоской посмотрел на меня. Мой костюм был весьма необычным. Харл и Стэн снова попытались все ему объяснить.
    Но ты, Чарлз, взревел:
    — Это ложь! Обман! Дурацкий розыгрыш! Я убью…
    — Мне кажется, нужно позвать полицию, — дрожащим голосом проговорила Лаки. — Если он действительно тот, о ком написано в книге.
    Ты вскочил на ноги и заорал:
    — Я приведу полицию! А ты задержи мошенника, отец, я покажу этим идиотам, как устраивать такие фокусы!
    И ты выбежал из комнаты. Твой отец вытер лицо. Я кротко спросил у стоявшей рядом Джинни:
    — Куда я попал? Впрочем, это не имеет особого значения.
    Джинни протянула руку в сторону Стэна. Он, словно сомнамбула, вложил в нее книгу — ветхий, рассыпающийся от старости сборник рассказов. Джинни открыла его дрожащими пальцами. Я прочитал:

    «Чарлзу Фабиусу Грэнверу
    Сектор 233, Зона 3,
    Дом 1254, Рэдли.
    Тридцать четвертое столетие.

    Мой дорогой прапрапра…правнук Чарлз!..»

    Джинни прошептала мне на ухо:
    — Читай! Быстро!
    Я прочитал.
    Затем я услышал, как твой отец с тревогой произнес:
    — Его лицо мне и в самом деле кажется знакомым… Я протянул ему книгу и благожелательно поклонился.
    — Сэр, — сказал я, — счастлив познакомиться с вами. Это редкая честь.
    Так и было. В смысле, будет. Не каждый день удается встретить правнука в пятьдесят первом колене.
    Послышался легкий скрежет. Харл побледнел, а Стэн подскочил на месте. Вероятно, до настоящего момента они до конца не верили в случившееся. Но этот звук… Я уже сказал, что Джинни ловко сняла веревку с ремня у меня на спине и привязала к стулу. Та уходила куда-то к потолку. Я говорил раньше, что не заметил, как Джо — еще в лаборатории — неумело привязал веревку к моему ремню «бабьим» узлом, поэтому я не должен объяснять, почему не принимал это в расчет. Во всяком случае, в тот момент. Но Джинни знала обо всем с самого начала. Читала в рассказе, который я сейчас пишу. Она привязала веревку к стулу, а четырнадцать столетий назад мой коллега Джо потянул за нее. Он не слишком торопился!
    Джинни нервно сказала:
    — Пожалуй, нужно спешить…
    Она была немного напугана. И я подумал — ну, Чарлз, быть может, ты так никогда и не поймешь, как чудесно я себя чувствовал, когда Джинни улыбнулась, взяла меня за руку и сказала Лаки:
    — Потом ты попробуешь все объяснить дяде Сераю, ладно?

    Стул и веревка вновь пошевелились. Я поднял Джинни на стол, а потом и сам встал рядом с ней. Харл, явно не отдавая себе отчета в том, что делает, протянул мне стул. Я тщательно обмотал веревку вокруг тела и сделал надежный узел — гораздо лучше того, который так легко развязала Джинни. Дрожащая девушка позволила мне взять ее на руки. Я встал на стул, бережно держа Джинни, и дернул за веревку.
    Твой отец, Харл, Стэн и Лаки — она показалась мне очень симпатичной, — игровая комната, движущиеся картинки на стенах и даже бита для игры в хартли — все исчезло в красно-коричневом тумане. Я чувствовал, как веревка тащит меня наверх. Но на несколько мгновений мы с Джинни остались вдвоем, окруженные клубящимся маревом. И тогда я поцеловал Джинни, а она мне ответила.
    Затем я вошел в лабораторию с Джинни на руках и задумчиво сказал Джо, чья челюсть отвалилась почти до земли:
    — Джо, мне гораздо больнее, чем тебе.
    И с этими словами я разбил машину профессора Хэдли. Пока я уничтожал ее, Джо ошеломленно смотрел на Джинни. У меня были причины на то, чтобы сломать прибор. А как же! Если другие начнут путешествовать по времени, они могут оказаться не такими умными, как я, а их потомки — не такими глупыми, как ты, Чарлз. И что-нибудь пойдет не так. Вдруг за прошедшие четырнадцать столетий кто-нибудь захочет жениться не на той женщине — и тогда Джинни не родится на свет. Я не стану так рисковать!
    Вот почему, Чарлз, я счастлив доложить, что история закончилась — или закончится — благополучно. Для всех, кроме тебя, правда, и я должен извиниться. Но ты ведь не можешь не понимать, что все это только к лучшему, Чарлз, не так ли? Конечно, было бы интересно выйти из твоей игровой комнаты и погулять по улицам тридцать четвертого столетия, посмотреть, как выглядит город, космические корабли, наземные автомобили и маленькие личные флайеры, о которых рассказывала мне Джинни. Но это не имеет значения.
    Ты смотришь на них. А я смотрю на Джинни.
    Кстати, тебе не следует о ней беспокоиться. У этой девчонки все в порядке с головой! Она лишь отчасти поверила в мой рассказ — во всяком случае, до тех пор, пока я не упал тебе на голову. Но в то утро, перед тем как прийти к тебе вместе с Харлом, Стэном и Лаки, она сделала кое-какие приготовления.
    Джинни прихватила с собой сумку, набитую кристаллизованным углеродом — точнее, украшениями из него, теми, что нашлись у нее дома. Обычные безделушки. Они свободно продаются у вас в магазинах. Такие красивые бусины. Но в двадцатом веке эти бусины называют бриллиантами, и производить их искусственным путем мы еще не научились.
    А еще Джинни прихватила книжку по электронике для десятилетних детей. Часть из того, что там написано, я еще не смог понять, но книжка оказалась очень полезной. С бриллиантами в качестве стартового капитала и супер-пупер-электронными принципами в распоряжении мы с Джинни никогда не будем голодать даже в наши примитивные времена.
    У нас самый обычный дом со старомодной холодной и горячей водой, обычный электрический камин, мы слушаем то самое древнее радио и смотрим телевизор, ездим на машине, которая использует чудную жидкость, называемую бензином! Но мы как-то справляемся. Мы не боимся трудностей. У меня есть Джинни, а у Джинни есть я.
    Как раз в тот момент, когда я заканчиваю это письмо, Чарлз, в комнату входит Джинни. Почему-то мне нравится быть женатым на ней. Дальше будет еще лучше. Она пришла ко мне, чтобы кое-что показать. Теперь я знаю новость, которая очень важна для всей нашей семьи.
    Сияющая Джинни взяла мою руку, и я почувствовал… Да, так и есть! У нас есть сын, Чарлз. Он похож на меня, но Джинни это нравится. А как только я закончил письмо, Чарлз, жена показала мне, что у твоего дедушки в пятьдесят первом колене в возрасте семи месяцев и одной недели прорезался первый зуб!
    Я уверен, ты будешь доволен!

ДЬЯВОЛ ИЗ ВОСТОЧНОГО ЛАПТОНА

    Murray Leinster as by William Fitzgerald • The Devil of East Lupton, Vermont • Thrilling Wonder Stories, August 1948 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    По сей день никто даже не старается делать вид, будто понимает, что представлял собой дьявол из Восточного Лаптона, штат Вермонт. Существуют разные мнения насчет того, как он встретил свой конец. Мистер Теддер уверен, что он сам и являлся этим злым духом и что проклятие его покинуло, когда он избавился от кастрюли у себя на голове.
    Другие считают, что его победила тяжелая артиллерия, и указывают на кратер диаметром в четверть мили в качестве доказательства. Чтобы прийти к окончательному выводу, нужно хорошенько порассуждать.
    Но если, говоря про дьявола из Восточного Лаптона, вы имеете в виду неизвестно что, которое возникло неизвестно откуда и стало причиной множества катастроф, — в таком случае дьявол и есть неизвестно что в жесткой кожаной шкуре, и появился он в то утро, когда мистер Теддер убежал от констебля.
    Он мчался, точно лань, — ну, в той степени, в какой мистер Теддер был вообще на такое способен. Впрочем, если честно, он не слишком походил на лань, потому что лань никогда не колеблется, пытаясь решить, куда ей бежать. И не выскакивает из надежных густых кустов на тропинку, заросшую не слишком высокой растительностью. А вот мистер Теддер именно так и поступил.
    Констебль, который его преследовал, сердито кричал вслед. Ему требовалось засадить кого-нибудь в тюрьму на тридцать дней за бродяжничество — иными словами, за отсутствие денег. И он выбрал мистера Теддера.
    Мистер Теддер ничего не выиграл бы, а вот констебль, который его арестовал, и судья получали деньги за свою активность. Вот почему этот город пользовался дурной репутацией среди бродяг, проституток, сезонных рабочих и самых разнообразных бездомных.
    «Я больше не могу», — подумал мистер Теддер.
    Сердце, словно молот, стучало у него в груди, в боку невыносимо кололо, дыхание с хрипом вырывалось изо рта. Его переполняло отчаяние, потому что он понимал — сейчас он упадет.
    Мистер Теддер, задыхаясь, побежал вверх по невысокому — футов десять — холму. Глаза застилали слезы, так что он почти ничего не видел перед собой. А когда он спустился по противоположному склону, то обнаружил, что оказался в заброшенном фруктовом саду давно пустовавшей фермы.
    Разрушенный дом сильно покосился. Чудом сохранившийся сарай наклонился к земле под странным углом. Ползучие растения полностью захватили сгнившую на три четверти деревянную ограду и обвили кусок колючей проволоки, прибитой к стволам деревьев.
    Мистер Теддер понял, что больше бежать не может, и принялся в отчаянии оглядываться по сторонам в поисках надежного укрытия. И тут он увидел что-то большое и темное. Поскольку глаза у него слезились, он решил, что это корова. Он бросился к ней, но та от него шарахнулась…
    Послышался тонкий, пронзительный звук, как будто кто-то с чудовищной силой надавил на проколотую шину. В воздухе повисли густые испарения. Темная фигура конвульсивно задергалась, однако мистер Теддер был так занят своими проблемами, что ничего не заметил. Не разбирая дороги, он бросился прямо к темному пятну.
    — Фу! — выдохнул мистер Теддер.
    Звук стал чуть ниже, и в воздухе разлился горький запах аммиака. Мистер Теддер влетел в туманное облако и задохнулся. Он упал — к счастью, у земли дышать было легче. Он лежал, дрыгая ногами, среди сухих листьев и стеблей травы, а серые испарения расползались, захватывая все больше и больше территории. Потом легкий ветерок начал медленно отгонять их к неухоженным деревьям в саду.
    Звук стих, завершившись долгим булькающим стоном. Он по-прежнему напоминал свист воздуха, рвущегося на свободу под высоким давлением.
    А бульканье было похоже на звук кипящей воды.
    Но мистер Теддер находился не в том настроении, чтобы анализировать происходящее. Во-первых, он задыхался, хватая ртом воздух. А еще он извивался в сухой траве, едва сдерживая слезы, потому что понимал: вот-вот констебль схватит его и отправит в тюрьму.
    Он снова услышал его сердитый крик. Затем кашель. Констебль заорал: «Пожар!» — и бросился бежать.
    На полной скорости он ворвался в щупальце клочковатого, медленно надвигающегося на него тумана, действительно ужасно похожего на дым. Констебль начал задыхаться и, упав, тоже понял, что среди стеблей побитой морозом травы воздух чище. Констебль принялся чихать и кашлять.
    В конце концов, спотыкаясь, он побрел прочь с намерением доложить начальству, что бродяга поджег лес и скрылся от преследования. Только вот огня нигде не было видно. Холодные испарения, похожие на дым, медленно растаяли. Так что, взглянув на место происшествия, пожарники спокойно вернулись бы домой.
    Мистер Теддер лежал на земле и всхлипывал, с ужасом дожидаясь мгновения, когда его схватит рука закона. Он был в отчаянии. Но констебль так и не появился. Мистер Теддер сумел спастись.
    Поняв это, он быстро сел, и на его кротком лице отразилось изумление. Он принялся оглядываться по сторонам и заметил небольшой участок, откуда тек тонкий ручеек испарений. В воздухе воняло аммиаком — очень необычный запах для заброшенной фермы.
    Наконец мистер Теддер встал на ноги и стряхнул со своей жалкой, потрепанной одежды сухие листья и траву. Он находился в нескольких ярдах от покосившегося дровяного сарая и прямо под кривой яблоней, на которой остались парочка листьев и одно высохшее яблоко, прильнувшее к родной ветке.
    Увидев яблоко, мистер Теддер задумался, а потом отправился на охоту за опавшими плодами. Он прекрасно понимал, что в заброшенном саду яблоки будут мелкие и червивые, но давно научился быть не слишком привередливым. Ему удалось отыскать около дюжины относительно съедобных, и он их сразу же проглотил.
    И вот тут-то он услышал булькающий звук, словно что-то кипело в горшке. Звук доносился с того места, где вился серый туман. Мистер Теддер подошел поближе и поморщился. Запах аммиака здесь был еще сильнее. Ему показалось, что он поднимается от лежащего на земле предмета, похожего на проткнутую шкуру. Жидкость, вытекающая из маленького отверстия, начинала сильно бурлить, а потом исчезала.
    Физик сказал бы, что она испарялась при необычайно низкой температуре, как жидкий газ. Мистер Теддер ничего не сказал. Он с удивлением разглядывал дряблый, похожий на шкуру предмет. Он видел его некоторое время назад, но тогда он был надут и двигался.
    Мистер Теддер решил, что внутри его, наверное, что-то есть — вот почему оно шевелилось.
    Он, естественно, заметил маленькую дырочку. Странная штука сама налетела или ее толкнули на колючую проволоку, невидимую под ползучими растениями. Но мистер Теддер не мог представить существо, которому для жизни требовался холодный газ вроде смеси аммиака и кислорода, да еще при высоком давлении. И уж разумеется, он не думал, что оно носит мягкую шкуру, чтобы удерживать необходимый для дыхания газ. Мистеру Теддеру не дано было представить живой организм, который при понижении давления и температуры, в осенний день в штате Вермонт, перейдет в жидкое состояние и испарится.
    — Ничего не понимаю, — пробормотал мистер Теддер и почесал давно не мытую голову.
    Итак, мистер Теддер, не сумев придумать ничего разумного, решил и не пытаться. Неожиданно он увидел на земле какой-то предмет — нет, два предмета. Они были металлическими, и от них поднималась удушливая вонь, как от той шкуры. А еще они оказались холодными. Невероятно холодными. Одна из них ужасно напоминала алюминиевую кастрюлю. Только вот у кастрюль не бывает металлических цепочек вместо ручек и полукруглых шишек диаметром примерно в дюйм на одном боку. Другой предмет был похож на пистолет. Не совсем, конечно, но определенное сходство все-таки было.
    Мистер Теддер взял кастрюлю и сразу понял, что ее толщина не меньше полутора дюймов. Однако она была легкой. Мистер Теддер страшно обрадовался, решив, что она наверняка сделана из алюминия. Значит, ее можно продать. Естественно, не в Восточном Лаптоне, зато в Южном Лаптоне наверняка удастся найти какого-нибудь старьевщика. Кастрюля стоит не меньше пятидесяти центов, может, мистеру Теддеру посчастливится получить за нее четвертак.
    — Два лучше, чем один, — задумчиво проговорил он и осторожно прикоснулся пальцем ко второй находке.
    Пистолет был не менее холодным, но корка льда быстро растаяла под его пальцем. Эта штука весила фунтов пятнадцать. Еще двадцать пять центов…
    Мистер Теддер радостно отправился в путь, но неожиданно наткнулся на недавно сломанные ветки деревьев. И снова увидел перед собой серое облако тумана. Он осторожно к нему приблизился. Что-то пронеслось сквозь деревья и сорвало верхушку клена. Охваченный любопытством, мистер Теддер подошел поближе.
    Какая-то диковинная штука пропахала мягкую землю и почти целиком в нее зарылась. Дерево толщиной в целый фут переломилось пополам и, упав, накрыло странный предмет ветками. Мистер Теддер видел сквозь них что-то белое. Ему показалось, что это шар не больше десяти футов в диаметре, полностью покрытый инеем. Его окутывал холодный туман. Мистер Теддер смотрел на него, продолжая сжимать в одной руке кастрюлю, а в другой пистолет — если это был пистолет, конечно.
    Вокруг царила тишина, если не считать тихого шуршания листьев на ветру. На землю опустилась яркая вермонтская осень. Где-то очень далеко прокричала птица, затем мистер Теддер услышал звук работающего мотора. Очень необычный звук.
    Тук-тук-тук-тук-БУМ! Тук-тук-тук-тук-БУМ!
    Мотор работал в покрытом инеем шаре под упавшим деревом.
    — Будь я проклят! — громко заявил мистер Теддер.
    У него возникло смутное подозрение, что этот шар и предмет, из которого выпустили воздух, как-то между собой связаны. Он осторожно обошел сломанные ветки. Отойдя подальше от странного шара, он почувствовал себя лучше. Ему удалось сбежать от представителя закона да еще прихватить два замечательных предмета на продажу. Они, правда, оказались довольно тяжелыми. Тогда он решил, что кастрюлю можно надеть на голову, так ее будет легче нести. Он нахлобучил ее поверх старенькой мягкой шляпы и затянул металлическую цепочку под подбородком.
    Затем внимательно изучил штуку, похожую на пистолет. На боку у нее имелся рычажок, примерно полтора дюйма в диаметре. Мистер Теддер потянул за него, и тут же раздалось резкое жужжание. Из дула пистолета вырвалось нечто вроде пламени. Оно образовало идеальный конус и спалило кусты, деревья — в общем, все, что оказалось у него на пути.
    Мистер Теддер, которого привел в недоумение неожиданный звук, быстро вернул рычажок на место. Пламя погасло примерно через полсекунды. Но там, где оно коснулось листьев и кустов, ничего не осталось. Только пепел, который медленно оседал на землю. А трава и дерн просто исчезли, словно их сожгла кислота.
    Мистер Теддер несколько мгновений стоял не шевелясь. Затем отшвырнул пистолет и бросился наутек. Кастрюля колотила его по ушам и сползала на глаза, мешая видеть дорогу. Он налетел на низко нависшие ветки и сильно ударился головой. Ему показалось, будто цепочка у него под подбородком натянулась. Он уже едва справлялся с охватившим его ужасом. Но когда он отодвинул кастрюлю с глаз, чтобы не бежать вслепую, тяжеленная штука продолжала подскакивать и болтаться у него на голове.
    Постепенно он начал задыхаться и снизил темп. Затем вспомнил про шишечку на боку кастрюли. Он остановился и попытался ее нащупать. Шишечка тут же оказалась у него в руке, а трещина указывала то место, где она отломилась, когда он налетел на дерево. Снять кастрюлю ему не удалось.
    Мистер Теддер потратил много времени и сил, чтобы ее стащить, весь взмок и погрузился в состояние, близкое к панике. Он страшно боялся той штуки, которую выбросил, а теперь еще и кастрюли у себя на голове. Больше всего на свете он мечтал от нее избавиться. Он был в отчаянии, но понимал, что ему придется обратиться к кому-нибудь за помощью — чтобы ему перерезали цепочку под подбородком. Иначе свободы ему не видать.
    Он подошел к зарослям на окраине Восточного Лаптона и окинул взглядом поля, тянущиеся до самых гор. По-прежнему пребывая в ужасе, с кастрюлей, которая весело подпрыгивала у него на голове, мистер Теддер направился к деревне.
    На дороге мистер Теддер увидел маленький меховой комочек. Оказалось, что это мертвый кролик. Он прошел мимо. Вдалеке он разглядел белую собаку, которая мчалась наперерез, явно намереваясь его остановить. Но мистер Теддер не боялся собак. Он боялся кастрюли на голове. Наконец он увидел собаку примерно в десяти футах впереди — она лежала совершенно неподвижно. Вид у нее был такой, будто она умерла. Но тут он заметил, что у нее бьется сердце. Значит, заснула или потеряла сознание. Мистер Теддер поспешил дальше.
    Он выбрался на дорогу и бросился к телеге в надежде получить долгожданную помощь. И увидел, что лошадь лежит на земле между оглоблями. Мужчина на козлах тоже как-то обмяк. Оба были живы, и оба — без сознания.
    «Что-то здесь не то», — подумал мистер Теддер.
    У него были свои проблемы, но здесь происходило что-то из ряда вон выходящее. Он попытался помочь мужчине. Мистеру Теддеру удалось стащить его на дорогу, а потом осторожно положить на сухую траву, растущую у обочины. Затем он расстегнул мужчине рубашку, а сам помчался в город за подмогой. Кастрюля потом.
    Но когда он туда добрался, выяснилось, что весь город потерял сознание. Мужчины и женщины, дети и животные — все жители Восточного Лаптона.
    Мистер Теддер увидел маленького мальчика, лежавшего без движения у игрушечной телеги. Женщина упала прямо в корзину с бельем около веревки, на которой собиралась его развесить. Чуть дальше на земле растянулись два парня, словно они куда-то неслись и вдруг повалились прямо на бегу. Выглядело все так, будто в городе прозвучал сигнал тревоги.
    Люди выскакивали из своих домов и во множестве падали прямо на улицах или у собственных дверей — повсюду. Какая-то машина налетела на помпу, а другая съехала с дороги и застряла у подножия холма. Собаки, кошки, цыплята, даже голуби и вороны, не шевелясь, лежали на земле.
    Мистера Теддера охватила паника, кастрюля на голове жутко била по ушам, но он заставил себя не думать о трудностях и постараться помочь несчастным жителям города. Он пытался привести в чувство тех, кто лежал на улице. Расстегивал одежду, развязывал пояса, поливал их водой, растирал руки — никакого результата. Его кроткое, вечно испуганное лицо стало решительным и суровым.
    В конце концов ему пришла мысль вызвать помощь по телефону, но в деревне была местная подстанция, и телефонистка тоже оказалась без сознания. Тогда мистер Теддер взял чей-то велосипед, чтобы отправиться за помощью на нем.
    Глубокое благородство его натуры проявилось в том, что он не заглянул ни в один из карманов. Он ничего не взял. Перед ним были настежь открыты двери банка Восточного Лаптона, но ему даже в голову не пришло, что там можно поживиться. Он сел на велосипед и помчался за помощью, а дурацкая кастрюля подпрыгивала в такт движению.
    По пути ему попалась машина, которая влетела в яму и перевернулась. Пламя облизывало бензобак. Мистер Теддер спрыгнул с велосипеда и оттащил подальше от нее находившегося без сознания мужчину и маленькую девочку. Затем он попытался погасить огонь, но у него ничего не вышло.
    Мистер Теддер, словно безумный, крутил педали. Когда его попытки привести в чувство этих двоих ничего не дали, он решил найти доктора. Его охватил новый приступ паники. Он вспомнил, хоть и не слишком ясно, давнишний разговор по радио о появлении марсиан. Мистер Теддер не был до конца уверен, что они действительно приземлились, но неожиданно страшно испугался, вспомнив покрытый инеем шар, который сломал несколько деревьев, когда упал на землю.
    — Можно подумать, будто я Орсон Уэллс или еще кто-то вроде него, — задыхаясь, пробормотал он.
    Наконец он добрался до городка под названием Западный Лаптон. Названия поселений в Вермонте не являются живым воплощением американской изобретательности. Город был крошечным, в нем жило всего пятьсот человек. Когда мистер Теддер въехал туда, он выглядел как место массовой трагедии. Повсюду лежали потерявшие сознание жители, даже мух не было видно.
    Мистер Теддер не сдавался целых два часа, в течение которых отчаянно метался в поисках хотя бы одного здорового человека. Теперь он боялся за себя, да так сильно, что почти забыл про кастрюлю, продолжавшую упрямо подпрыгивать у него на голове.
    — М-может быть, — пробормотал он, стуча зубами, — в этих краях я единственный остался в сознании…
    Вместе с ужасом пришло невыносимое желание спрятаться. День близился к вечеру, и мистер Теддер понимал, что скоро стемнеет. Ему совсем не хотелось оставаться на ночь в городе, все жители которого хоть и не умерли, но не подают никаких признаков жизни. Он выехал на боковую дорогу. Вскоре она превратилась в узкую тропинку и начала подниматься вверх. Когда стали сгущаться тени, мистер Теддер уже нырнул в лес.
    Наконец он выбрался на безлюдную каменистую вершину холма. Солнце уже село. Только на западе небо еще было окрашено в тусклый красный цвет. А потом появились звезды. Взмокший от сегодняшних приключений мистер Теддер поднял взгляд.
    Если эта штука, покрытая инеем, прилетела со звезд, тот, кто в ней сидел, — дьявол — поразил сотни людей, лишив их сознания. Может быть, он подготавливает территорию для своих сородичей. Мистер Теддер смотрел на небо и представлял, как другие шары выскакивают из темноты у него над головой, чтобы пропахать глубокие борозды в земле. А вдруг прямо сейчас они захватывают весь мир…
    Впрочем, на многие мили перед ним раскинулась равнина, и он вдруг обрадовался, увидев вдалеке яркие огни, свет фар на шоссе, — словно отражение города, который он недавно оставил; там тоже сияли окна, а по улицам проносились машины…
    — Ну, — с облегчением подумал он. — По крайней мере, это не навсегда.
    Утром он попросит кого-нибудь срезать цепочку, которая держит у него на голове эту дурацкую кастрюлю.
    Мистер Теддер не сумел найти хвороста, чтобы развести костер, но ему удалось заснуть и проспать до самого рассвета. Проснувшись, он понял, что жутко замерз, и, как только начало светать, зашагал в сторону города.
    Когда он туда добрался, утро было еще серым и тусклым, а улицы пустовали. Но около магазина стоял грузовик с работающим мотором. А на земле лежал мужчина, который вынул из него кипу газет, напечатанных в большом городе. Он был жив, но без сознания. Рядом с ним маленькой меховой кучкой замер кот, словно он подошел, чтобы потереться о ноги и вдруг упал.
    Мистер Теддер, которого снова начало трясти, перевернул мужчину. Тот не отреагировал. Привести его в чувство мистеру Теддеру не удалось. И он вдруг почувствовал, что его охватил самый настоящий ужас. От кастрюли у него болела голова. А в тех местах, где она чаще всего касалась кожи, появились ссадины. И тут он заметил заголовки газет:

«КАТАСТРОФА В ВЕРМОНТЕ.
„ДЬЯВОЛ НА СВОБОДЕ“, — ГОВОРЯТ МЕСТНЫЕ ЖИТЕЛИ.

Необъяснимая массовая потеря сознания»

    В сером свете начинающегося дня, слушая, как урчит мотор грузовика у него за спиной, и глядя на потерявшего сознание человека, мистер Теддер прочитал:
    «Южный Лаптон стал жертвой странной эпидемии потери сознания, она надвигалась, точно стена или невидимая волна забвения… Жители целых деревень находились без сознания в течение получаса… Некоторые люди оставались там, где они упали, других же кто-то таскал с места на место и что-то с ними делал… То же самое необъяснимое явление охватило дороги… Мужчина, который ехал на машине со своей дочерью, потерял сознание, а придя в себя, обнаружил, что его машина перевернулась и горит, а они с дочерью лежат на некотором расстоянии от нее… Фермеры видели лошадей, без чувств упавших на землю…»
    В горле у мистера Теддера пересохло, и он принялся с опаской оглядываться по сторонам. Вчера этот город выглядел так, словно вымер. С вершины холма он видел, что поселение ожило. А теперь снова мертво… Неожиданно мистер Теддер вспомнил белую собаку, которая мчалась к нему навстречу по большому полю. Когда он подошел поближе, та лежала на земле, без сознания…
    — Интересно… — Он не смог заставить себя додумать эту мысль до конца.
    Мистера Теддера начало трясти, он едва сдерживал слезы. Потом он поднял мужчину, лежавшего на земле, и затащил его в кабину. После этого неуверенно выехал из города — он не слишком часто садился за руль. Перед ним раскинулась длинная пустая дорога. Вскоре он остановился и осторожно положил мужчину, который так и не пришел в себя, на обочину. Затем снова сел на водительское место и уехал, не сводя глаз с зеркала заднего вида.
    Когда он отъехал чуть больше чем на полмили, неподвижная фигура пошевелилась, мужчина перекатился на живот и с трудом поднялся на ноги.
    Мистер Теддер шумно сглотнул. Он еще немного проехал вперед и нашел место, где можно было повернуть, а затем направился обратно. Владелец грузовика, который, похоже, ничего не понимал, продолжал стоять на дороге. Мистер Теддер двигался прямо к нему. Когда до него оставалось полмили, мужчина повалился прямо на дорогу, где и остался лежать. Остановив около него грузовик, мистер Теддер обнаружил безвольное тело и засунул его в кабину.
    Потом он снова повернул и направился к Южному Лаптону. Лицо мистера Теддера было белым как мел. Кроткое выражение сменилось напряженным ужасом. Он нашел два предмета, которые, как он решил, появились из покрытого инеем десятифутового шара. Оружие, способное уничтожить все вокруг, стоит только прикоснуться к рычажку на боку. И кастрюлю с цепочкой, мешавшей снять ее с головы.
    Значит, кастрюля тоже оружие. Но оно не действует на того, кто его надевает. Невыносимый ужас обострил восприятие мистера Тендера — он понял: затянувшаяся цепочка нужна для того, чтобы кастрюля не свалилась, когда включается. В противном случае тот, кто ее носит — а это, вне всякого сомнения, дьявол, — сам падет ее жертвой. Она не слишком подходила человеку, поскольку была предназначена для головы какого-то другого существа, той самой смутной, шевелящейся тени, наткнувшейся на колючую проволоку между двумя деревьями. Если бы кастрюля — или шлем — работала тогда, мистер Теддер ничего бы не сумел увидеть. Он свалился бы без сознания примерно в полумиле…
    Он всхлипнул. И не слишком уверенно поехал в сторону Южного Лаптона. Один магазин был открыт. Он вошел внутрь и набил карманы консервами, а еще взял буханку хлеба и спички. Затем он прихватил с полки два одеяла. После этого он аккуратно переступил через двух продавцов и четырех покупателей, лежавших без сознания на полу. Вышел из магазина и покинул городок.
    — Я должен туда вернуться, — дрожащим голосом объявил он. — Должен!
    Прошло довольно много времени, прежде чем он снова оказался на большом поле для выпаса. Ему навстречу бросилась белая собака, которая издалека казалась маленьким белым пятнышком. Когда он подошел к ней, она неподвижно лежала на земле. Мистер Теддер углубился в лес. Ему потребовалось два часа, чтобы отыскать выжженный диковинным оружием участок. И еще полчаса, чтобы найти само оружие.
    Мистера Теддера трясло, когда он поднимал загадочный предмет с земли. Он старался соблюдать максимальную осторожность, держа его в руках. Однако мистер Теддер заметил сильную вмятину на металле с той стороны, которой «пистолет» касался земли.
    Затем он отыскал заброшенную ферму и разрушенный, развалившийся на части дом. После чего уселся и попытался придумать, что же ему делать, чтобы выбраться из трудного положения, в которое он попал.
    Спустилась ночь, но он продолжал сидеть, оцепенев от невыразимого отчаяния. В конце концов мистер Теддер завернулся в одеяла. Кастрюля на голове страшно мешала ему. Она была сделана не для человека и сидела не слишком хорошо. Дважды за ночь он просыпался оттого, что ему казалось, будто он задыхается. Во второй раз он обнаружил, что странный «пистолет» почему-то оказался совсем рядом. Он почти касался его рукой. Мистер Теддер пробормотал что-то маловразумительное — как человек, который чудом не наступил на гремучую змею.
    Он поднялся и нашел колодец. Бросил в него комок земли и услышал всплеск. Тогда, не раздумывая, он швырнул туда «пистолет». Раздалось бульканье, которое долго не стихало.
    Мистер Теддер оставался на заброшенной ферме три дня, питаясь консервами, которые прихватил в лавке. Щеки у него ввалились, в глазах застыло жалобное выражение. Кроме того, у него появилась огромная болячка в том месте, где кастрюля натирала кожу. На второй день он снова нашел покрытый инеем шар. Его мотор продолжал работать.
    Тук-тук-тук-тук-БУМ! Тук-тук-тук-тук-БУМ!
    И никаких признаков того, что из шара кто-то выходил наружу. Наверное, там находился только один неизвестно кто, и он погиб, когда на его искусственной шкуре появилась дырка от колючей проволоки. От него ничего не осталось, он испарился.
    — Медуза, совсем как медуза, — сказал себе мистер Теддер.
    Он не оперировал научными терминами и не размышлял о том, с какой планеты или звезды прилетел неизвестно кто. Если бы ему сказали, что атмосфера на Юпитере состоит из аммиака и кислорода, находящихся под огромным давлением, он бы ничего не понял. Заявление о том, что особая гравитация гигантской планеты стала причиной того, что там могут существовать только легкие металлы, с удовольствием вступающие в реакцию с водой, вроде натрия, калия и лития, — такие слова прозвучали бы для него полнейшей абракадаброй.
    Он знал только, что любое живое существо, оказавшееся на расстоянии полумили от него, теряет сознание и приходит в себя, только когда он отходит достаточно далеко. Для человечества он представлял угрозу — самый настоящий дьявол. И если ему удастся стащить с головы эту толстую и ужасно неудобную штуку, он тоже потеряет сознание. Иными словами, мистер Теддер оказался в самом ужасном одиночном заключении, какое только можно себе вообразить.
    Ясное дело, он неуязвим. Он мог взять себе все, что ему захочется и убивать, не опасаясь наказания. Но ему никогда не удастся с кем-нибудь поговорить.
    На четвертый день он отправился в Восточный Лаптон, чтобы пополнить запасы еды.
    На пятый день у него над головой пролетело несколько самолетов — туда и обратно. Один неожиданно завертелся в воздухе, явно потеряв управление, и начал падать прямо на деревья. Он выправился почти над самой землей, примерно в трех четвертях мили от мистера Теддера. А потом самолеты исчезли.
    На шестой день начали падать бомбы. Первые взрывы напугали мистера Теддера почти до истерики, и он бросился бежать сквозь заросли кустарника. Выбравшись из них, он увидел солдат, которые окружили участок леса примерно в две мили в диаметре. Но стоило мистеру Теддеру к ним приблизиться, как они дружно повалились на землю. Тут же началась бомбардировка, и вокруг них начали разрываться снаряды. Мистер Теддер помчался прочь. До самого наступления темноты он спасался от обстрела, затем просто бежал вперед и тихонько плакал.
    «Я же не сделал ничего плохого!» — билась единственная мысль в его несчастной голове, попавшей в плен к кастрюле.
    Естественно, солдаты не могли его остановить. Он проходил сквозь их ряды, никем не замеченный. Наконец он добрался до Восточного Лаптона, который словно вымер. Охваченный отчаянием, мистер Теддер вошел в городок. Среди жителей, лежавших тут и там с широко раскрытыми глазами, он увидел множество солдат.
    Мистер Теддер нашел еду и быстро проглотил ее. Магазин, в который он зашел, оказался местным универсамом, где продавалось все, что душе угодно. Мистер Теддер уже плохо соображал от ужаса. Кастрюля у него на голове превратилась в невыносимую, тяжкую ношу. Одно место на виске болело особенно сильно, потому что туда попала грязь и начало нарывать. Впрочем, другие ссадины были не лучше. А сам он превратился в дьявола, чье появление влекло за собой настоящий хаос. Он взял оружие — которое ему было не нужно — и инструменты, режущие металл, но сомневался, что осмелится ими воспользоваться… И тут увидел газеты.

«ДЬЯВОЛА ИЗ ВОСТОЧНОГО ЛАПТОНА ПЫТАЛИСЬ ВЗОРВАТЬ ПУШКАМИ»

    Он прочитал новости. Какие-то умники сумели очертить район диаметром в милю, где люди постоянно теряли сознание. Понять причину никому не удалось, но был сделан вывод, что она заключается в действиях какого-то разумного существа. Оно передвигалось. Уходило в разные места и возвращалось в отправную точку. Войска окружили весь район, и было принято решение использовать артиллерию. Вскоре начнется массированный обстрел, после которого выжить невозможно…
    Мистер Теддер посмотрел на мощную, очень красивую машину. Он мог бы ее взять и отправиться куда глаза глядят, и все человечество было бы бессильно его остановить — или прикончить. Каждый, кто к нему приблизится, тут же потеряет сознание. Даже он сам, стоит ему снять эту штуку с головы…
    В городок въехал грузовик, чей водитель лишился чувств. Казалось, машина твердо решила ехать вперед.
    Мистер Теддер завопил на нее, но что-то попало ей под колеса, она спокойно съехала с дороги, покатилась по тротуару, а потом врезалась в угол дома.
    Когда встало солнце, мистер Теддер вернулся на заброшенную ферму, которую считал своим штабом — почему, он и сам не мог бы объяснить. Кроткое выражение у него на лице превратилось в горестную маску. Но решение было принято.
    Над головой с ревом проносились огромные бомбардировщики, но так высоко, что они казались крошечными точками в небе. На горизонте начали падать бомбы. Рвались снаряды. Поднялся такой невыносимый шум, что, казалось, ему не будет конца.
    Мистер Теддер скорчился на земле. Измученный, едва справляясь с тоской, он упрямо пилил цепочку, которая удерживала кастрюлю у него на голове. Металл оказался мягким, но звенья выскальзывали из его дрожащих пальцев.
    В пятидесяти ярдах от него взорвался снаряд. У мистера Теддера началась истерика. Он никогда не делал такой тонкой работы. Тогда он взял ножницы для металла, которые прихватил вчера в лавке. Как только он снимет с головы эту мерзость, то все забудет — ужас и боль перестанут его терзать, он больше ничего не будет чувствовать. Кастрюля, которая присосалась к голове, точно пиявка, его убьет. Но он все равно хотел от нее избавиться. Он не желал находиться с ней рядом даже в миг смерти.
    — Слезай с меня! — завопил он, поскольку уже слегка спятил.
    Земля под ногами содрогнулась, со всех сторон налетели порывы ветра. Оглушенный, рыдающий мистер Теддер пополз к колодцу и подтянулся, ухватившись за сгнившие доски. Потом он свесил голову вниз и ножницами, которые ему долго не удавалось подсунуть под цепочку, принялся вгрызаться в мягкий металл. Земля дрожала от взрывов. Комья грязи и гнилого дерева летели в колодец.
    Концы ножниц наконец соединились. Победа! Кастрюля полетела вниз и несколько мгновений, покачиваясь, плавала на поверхности. Затем накренилась, внутрь попала вода, и она начала тонуть. Вверх поднялся тонкий столбик пузырьков. Некоторые легкие металлы быстро вступают в реакцию с водой. Калий — мгновенно, натрий — свободно, литий — без проблем. Кастрюля была сделана из сплава, исключительно удобного для мест, где слишком холодно и вода не превращается в жидкость. Но на Земле…
    Мистер Теддер сел, голова у него кружилась; он испытывал невыразимое облегчение. Но в этот момент в тридцати ярдах от него, прямо над холмом, разорвалась бомба, а другой снаряд пронесся сквозь разрушенный дом и упал за ним. В этих лесах поселился дьявол. Дьявол из Восточного Лаптона, штат Вермонт. Артиллерия его искала, чтобы уничтожить. Мистер Теддер не потерял сознания.
    — Она от меня отстала! — победоносно завопил он. — Со мной теперь все будет в порядке.
    Ему, разумеется, не пришло в голову, что изобретатель этого оружия позаботился, чтобы цепочка сама затягивалась, когда оно работает. Иначе оно могло упасть и начать воздействовать на того, кто его надел. Так вот, он наверняка сделал и так, чтобы оно выключалось, если цепочка сломана или разрезана. Ведь это самая элементарная мера предосторожности.
    Но подобные рассуждения были недоступны мистеру Теддеру. Он знал только, что не потерял сознания, а обстрел продолжается. Это повергало его в ужас. Мистер Теддер закрыл уши руками и заплакал, лежа ничком и ожидая смерти.
    Затем земля, казалось, встала дыбом и нанесла ему страшный удар. Над тем местом, где лежал погрузившийся в землю шар, возникла невероятно яркая вспышка. Снаряд угодил в загадочный предмет, в котором продолжал работать мотор. И он взорвался.
    Взрыв был неслыханной мощи. Видимо, снаряд попал в топливный бак. На том месте возник огромный кратер диаметром в четверть мили, а сам шар рассыпался в прах.
    По-видимому, военные решили, что этот взрыв стал причиной гибели их врага, и прекратили обстрел.
    Они обнаружили мистера Теддера без чувств. Он спал, да так крепко, словно принял хорошую дозу снотворного, — сказывались усталость и страшное напряжение. Он лежал рядом с обвалившимся колодцем, который, естественно, не имело никакого смысла откапывать.
    Все решили, что мистер Теддер пребывал без сознания на протяжении всего времени, пока в районе бесчинствовал дьявол из Восточного Лаптона, штат Вермонт. Его поместили в больницу и очень мягко объяснили, что произошло, а затем отпустили в новом костюме и с пятью долларами в кармане. И мистер Теддер исчез в огромном тусклом мире бродяг, проституток, сезонных рабочих и самых разнообразных бездомных.
    По сей день никто даже не старается делать вид, будто понимает, что представлял собой дьявол из Восточного Лаптона, штат Вермонт. Существуют разные мнения насчет того, как он встретил свой конец. Мистер Теддер уверен, что именно он и являлся этим злым духом и что проклятие покинуло его, когда он избавился от кастрюли у себя на голове. Другие считают, что его победила тяжелая артиллерия, и указывают на кратер диаметром в четверть мили в качестве доказательства.
    Но если, говоря про дьявола из Восточного Лаптона, вы имеете в виду неизвестно что, которое возникло неизвестно откуда и стало причиной множества катастроф, — в таком случае, строго говоря, дьявол из Восточного Лаптона и есть неизвестно что в жесткой кожаной шкуре, и появился он в то утро, когда мистер Теддер убегал от констебля. И прикончила его ржавая проволока, натянутая между двумя деревьями на заброшенной ферме. Причем задолго до того, как в этих местах заподозрили, что там появился дьявол.

ЕСЛИ БЫ ВЫ БЫЛИ МОКЛИНОМ

    Murray Leinster • If You Was a Moklin • Galaxy Science Fiction, September 1951 • Перевод М. Нахмансона


    До сих пор не могу представить, что Моклин оказался первой планетой, с которой пришлось драпать людям — да так, что подметки задымились. На первый взгляд вроде бы никаких особых причин для этого не имелось. Больше сорока лет на Моклине находился форпост Компании; никто и не думал, что тут что-то не так, пока Брукс не докопался до сути. А когда он ухитрился это сделать, ему просто не поверили. Но обернулось все плохо, очень плохо. Впрочем, быть может, теперь дела пойдут лучше.
    Быть может! Я очень надеюсь.
    Вначале, когда он отсылал длиннющие отчеты с каждым из шести кораблей, что посетили нас в последнее время, я только удивлялся. Я не видел, чтобы ситуация начала меняться в худшую сторону. Я ничего не понимал до тех пор, пока не прилетела старушка «Пальмира» — предпоследний рейс, который корабль Компании когда-либо совершал на Моклин.
    До этого самого утра все казалось безмятежным, и я, довольно развалившись на крылечке нашей торговой миссии, не делал ровным счетом ничего — лишь следил за малышкой моклином. На вид дитя казалось девочкой лет шести; она плескалась в лужице, пока ее родители торговались в магазине за моей спиной. Милая крошка — и довольно похожая на обычного земного ребенка. Правда, у нее были длинные бакенбарды — как у Старины Бленди, первого человека, который сумел столковаться с моклинами и открыл здесь торговую миссию.
    Моклины очень почитали Старину Бленди. Когда он умер, над его могилой был водружен памятник в местном стиле, а детишек с бакенбардами до сих пор рождается столько, что за неделю не пересчитаешь. И казалось, все идет прекрасно. Все!
    Посиживая на крылечке, я слышал болтовню моклинов в торговом зале. На английском они говорили не хуже нас с вами. Один из них толковал Дииту, нашему продавцу-моклину:
    — Но Диит, я же могу купить это дешевле в другой миссии! Почему у вас нужно больше платить?
    Диит отвечал, тоже по-английски:
    — Ничем не могу помочь. Здесь цена такая. Или ты ее платишь, или нет. Вот и все.
    Слушаю я их и соображаю, до чего же все здорово идет! Вот он я, Джо Бринкли; мы с Бруксом и есть Компания на Моклине. Мы — единственные люди, которые ее тут представляют; торгуем помаленьку и, конечно, шаг за шагом приближаемся к неплохой пенсии. А еще, думаю я с умилением, цивилизуем моклинов — с каждым днем все больше и больше. Хорошо. Отлично — дальше некуда!
    Девчушка вылезла из лужи, подкрутила бакенбарды — а были они точь-в-точь как на портрете Старины Бленди, что висел в торговом зале, — и поскакала по дороге вслед за родителями. Крошка так походила на человеческое дитя!
    Дикие моклины гораздо больше отличаются от людей. Те, которые живут в лесу, зеленоватые, с глазами как блюдца, и носы у них подергиваются, как у земных кроликов. Вы никогда не подумали бы, что эти лупоглазые и моклины, обитающие у торговой миссии, — один народ, но это именно так. Они заключают браки между собой, и их дети походят на людей больше, чем родители, а кожа у них почти такого же цвета, как у землян. Удивительное дело, если вдуматься по-настоящему, только никого это не волновало. До поры, до времени. И я тогда о подобных материях не задумывался — как, впрочем, и о других вещах.
    Даже об отчетах, которые Брукс продолжал слать с каждым кораблем Компании. Я просто сидел себе посиживал, как вдруг толстушка Салли — женское дерево, чья тень укрывала крыльцо, — начала выдергивать из земли корни. Она аккуратненько их свернула и заковыляла прочь. Я увидел, что остальные деревья тоже зашевелились, освобождая посадочную площадку. Они поплелись в разные стороны, толкая и отпихивая друг друга, переругиваясь и тряся ветками; малышня старалась протиснуться между взрослыми. Каким-то образом они догадывались, что корабль близко, и начинали уносить ноги. Но мы ждали корабль только через месяц. Тем не менее деревья покидали посадочную площадку, и я попытался поймать рев двигателей — впрочем, не очень надеясь на успех. Сначала все было тихо, но минут через десять я услышал высокий свист, который сменился грохотом выдвигающихся опор — они проткнут верхний слой почвы и дотянутся до плотного грунта. Весьма разумный способ посадки; если бы корабль опустился прямо на мягкую землю, то разворотил бы все поле. Я поднялся с крыльца и отправился поглядеть, кто прибыл в гости. Особых сомнений в том, что это была старушка «Пальмира», я не испытывал; она шлепнулась с неба на месяц раньше положенного срока. Деревья на краю площадки продолжали толчею, освобождая место. Корабль снизился, повис в задумчивости футах в десяти над землей и, словно бы вздохнув, приземлился. Со всех сторон сбежались моклины, радостно размахивая руками.
    Они на самом деле обожают людей, эти моклины! Человечество было для них образцом, к которому нужно стремиться. Сейчас одни начнут перетаскивать груз на склад миссии, а другие будут бродить вокруг, в надежде взобраться на корабль и встретить приятелей, которых они успели завести среди команды. Если же им удавалось зазвать кого-нибудь к себе в гости, пока корабль не улетел, рассказов и хвастовства потом хватало на недели. А как они чествовали гостей! И обряжали в вычурные моклинские одеяния, мягкие, шелковистые, и угощали местными напитками и фруктами — если бы вы могли их попробовать! А когда люди возвращались на корабль, моклины провожали их до самого трапа, увешав гирляндами цветов, словно майское дерево.
    Да, на Моклине человек — вершина всего! И с каждым днем моклины все ближе к своему идеалу. Взять хотя бы Диита, нашего продавца. Он почти не отличается от человека. И выглядит точь-в-точь как Кэзи — агент, работавший тут раньше. У Диита целый выводок братьев и сестер; все они, как и он сам, очень похожи на людей. Готов душу прозакладывать! Однако корабль с Земли совершил предпоследнюю посадку на Моклине, хотя никто не мог бы об этом сейчас догадаться…
    Открылся пассажирский люк, и капитан Хэней появился на трапе. Увидев его, моклины радостно завопили. Кэп помахал им, протянул руку девушке, что вышла вслед за ним, и помог ей спуститься. Она была рыжеволосой и выглядела очень деловито. Моклины тоже стали махать руками, улыбаться и выкрикивать приветствия. Девица удивленно посмотрела на них, и кэп Хэней пустился было в объяснения, но она лишь недовольно поджала губки. Моклины вывели грузовую тележку, Хэней с девушкой уселись в нее и двинулись к миссии. Моклины с веселыми криками толкали и тянули тележку — у любого потеплело бы на сердце от такого приема! До чего дружелюбные создания! А людей просто обожают! Чего они только не делают, чтобы походить на нас! И они умны, эти моклины, очень сообразительны… Иногда меня дрожь пробирает, когда я думаю, как все это могло обернуться…
    Кэп Хэней слез с тележки и подал девушке руку. Она ступила на землю, глаза ее сверкнули. Несомненно, самая прелестная молодая женщина, какую мне доводилось видеть; но как бы хороша она ни была со своими рыжими волосами и голубыми глазами, смотрела девица на меня довольно холодно.
    — Привет, Джо, — сказал Хэней — Где Брукс?
    Я ответил. Брукс бродил где-то в горах за торговой миссией. В последнее время он стал нервным, озабоченным, недовольным и вел себя так, словно пытался что-то найти. Попытки оставались безуспешными, но поисков он не прекращал.
    — Плохо, что его здесь нет, — произнес Хэней. Он повернулся к девушке. — Джо Бринкли, — представил он меня, — помощник Брукса. Джо, это инспектор Колдуэлл, мисс Колдуэлл.
    — Инспектора будет вполне достаточно, — строго сказала девушка, бросив на меня укоризненный взгляд. — Я прибыла, чтобы разобраться с этой историей насчет конкурирующей торговой миссии — здесь, на Моклине.
    — О, — заметил я, — неприятное дело. Но на нашу торговлю оно не слишком влияет. Честно говоря, не думаю, чтобы оборот заметно сократился.
    — Прикажите доставить мой багаж, капитан, — в голосе инспектора Колдуэлл прозвучали повелительные нотки. — Затем вы можете заниматься своей работой. Я остаюсь на Моклине до тех пор, пока вы не вернетесь сюда на обратном пути. Я позвал: «Эй, Диит!» — но он уже стоял у меня за спиной, с почтительным восхищением разглядывая девушку. Любой бы поклялся, что он — человек! Они с Кэзи были похожи как две капли воды, хотя тот уехал с Моклина уже лет шесть назад.
    — Да, сэр, — сказал Диит. Он повернулся к девушке. — Да, мэм. Я покажу ваши апартаменты, мэм, и ваш багаж будет доставлен туда немедленно. Пожалуйста, сюда, мэм.
    Но посылать за багажом не пришлось — несколько моклинов уже тащили его, надеясь на благодарность из уст девушки. Они были очень взволнованы — до сих пор ни одна земная женщина здесь не появлялась. Готов поклясться, если бы такое событие случилось раньше, бог знает, что бы тут началось! Но теперь моклины уже попривыкли к людям и только в восторге болтались у крыльца, надеясь поглазеть на гостью.
    Среди них было немало детишек — и с бакенбардами, как у Старины Бленда, и с усами, — мальчики и девочки. Я показал капитану нескольких ребятишек, очень похожих на него. «Ну и ну», — пробормотал кэп Хэней, покачивая головой.
    Тут вернулась инспектор Колдуэлл.
    — Чего вы ждете, капитан? — холодно осведомилась она.
    — Корабль обычно задерживается на Моклине, — объяснил я. — Час-другой ничего не решают, а эти моклины — такие приветливые ребята… Мы считаем, что торговля идет лучше, когда экипаж поддерживает с ними дружбу.
    — Сомневаюсь, — заявила инспектор Колдуэлл ледяным тоном, — что правление Компании одобрительно отнесется к пустой трате времени.
    Кэп Хэней пожал плечами и отправился на корабль, а до меня наконец дошло, что инспектор Колдуэлл — крупная шишка. На вид ей было лет двадцать пять, не больше, но семейство Колдуэллов практически владело Компанией. Я слышал, что все сыновья и дочери, племянники и кузены отправлялись в специальную школу, чтобы потом сразу начать работу в семейной фирме. Их там неплохо натаскивали, так что по большей части они вполне подходили для своих постов. Работы хватало всем. Компания имела дела с двумя или тремя десятками звездных систем и управлялась там весьма круто. Конечно, Колдуэллы имели преимущество перед прочими служащими, но его сначала нужно было заслужить.
    Кэп Хэней пробрался через толпу моклинов, которые вешали на него гирлянды цветов, совали в руки фрукты и тому подобное. Они были просто без ума от людей! Наконец он добрался до трапа и влез наверх; люк за ним захлопнулся, и моклины подались назад. Взревели двигатели, корабль тяжело вздохнул и поднялся в воздух. Грохот становился все тише и тише, слабее и слабее, а затем раздался резкий свист и старушка «Пальмира» исчезла. Все прошло как обычно. Никто и подумать не мог, что земной корабль стартовал с Моклина в предпоследний раз.
    Инспектор Колдуэлл топнула ножкой и требовательно спросила:
    — Ну и когда же вы пошлете за мистером Бруксом?
    — Прямо сейчас, — ответил я, — Диит, будь добр…
    — Я уже послал за ним, мэм, — сказал Диит. — Если он слышал, как садится корабль, то, наверное, уже спешит сюда.
    Затем Диит отвесил поклон и вернулся в торговый зал. Там было немало моклинов, которые пришли поглазеть на корабль, а заодно и чего-нибудь купить.
    Вдруг инспектор Колдуэлл подпрыгнула.
    — Эт-то еще что такое? — выкрикнула она.
    Деревья, растянувшиеся по краям поля, чтобы освободить место для «Пальмиры», вперевалку возвращались назад. Я только сейчас сообразил, как странно это может выглядеть с непривычки. Растения тут похожи на обычные земные деревья — у них есть ствол, ветви и все такое, но они способны передвигаться. Они просовывают корни в мягкую землю и, как правило, торчат на одном месте. Но когда случается засуха или если деревьям тесно и они начинают ссориться, им ничего не стоит отправиться в путь. Выдернут корни из земли и идут себе, покачиваясь, пока не обнаружат район получше. Сообразительные твари!
    Деревья на нашем посадочном поле быстро разобрались, что тут время от времени приземляется корабль и следует отойти в сторонку. Теперь, когда «Пальмира» улетела, они устремились обратно. Молодые двигались пошустрее и норовили отхватить места получше. Следом за ними, пыхтя от возмущения и раздраженно размахивая ветвями, брели старики, недовольные и ворчливые.
    Я объяснил, что происходит. Инспектор Колдуэлл сосредоточенно уставилась в одну точку. Тут приплелась Салли. Надо сказать, я питаю к ней самые дружеские чувства. Она довольно старая — ствол у нее толщиной в добрый ярд, — но всегда была внимательна ко мне. По утрам она поднимала ветви, чтобы загородить от солнца мое окно, а я никогда не разрешал другим деревьям занимать ее место у крыльца. Сейчас она с кряхтением снова начала там устраиваться, расправляя корни и засовывая их один за другим в прежние ямы. Выглядела Салли умиротворенно.
    — Они не опасны? — с некоторой неловкостью поинтересовалась инспектор Колдуэлл.
    — Нисколько, — заверил я. — Все живые твари на Моклине умеют изменяться, и им ни к чему вступать в борьбу друг с другом. В иных местах растения и животные должны сражаться, чтобы выжить, — особенно когда их становится слишком много. Но не на Моклине. Тут эволюция идет своей дорогой. Можно назвать это путем сотрудничества. Отличное место для жизни! Вот только все растет здесь слишком быстро. Представляете, моклины взрослеют всего за четыре года и…
    Инспектор Колдуэлл фыркнула.
    — Ну, ладно. Так что там насчет другой торговой миссии? — резко спросила она. — Кто за этим стоит? Ведь Компания обладает исключительными правами на Моклин. Кто же нарушитель?
    — Это-то Брукс и пытается выяснить, — объяснил я. — У них полный комплект товаров, но застать их на месте нелегко. Моклины говорят, что люди, содержащие миссию, все время где-то болтаются. То они отправились на охоту, то еще что-нибудь в этом роде. Мы их никогда не видели.
    — Никогда? — переспросила девушка. — Что ж, я их увижу! Мы не станем терпеть конкурентов на своей территории! Что же касается прочего, о чем сообщалось в отчетах мистера Брукса, то… — Она сделала паузу, потом сказала: — Ваш продавец напоминает мне одного знакомого человека.
    — Он — моклин, — заверил я, — но похож на Кэзи, нашего служащего. Кэзи теперь на Хэтиме-два, региональный управляющий местного отделения Компании, но он раньше работал здесь. И Диита невозможно от него отличить.
    — Возмутительно! — с отвращением произнесла инспектор.
    Я смотрел на поле — несколько деревьев отчаянно толкались, каждое хотело занять местечко получше. Другие, переваливаясь, бродили вокруг, страшно недовольные тем, что кто-то успел оккупировать их прежние позиции. Пара молодых шустрил проскользнула между борющимися и укоренилась как раз на том участке, из-за которого вышел спор. Я усмехнулся.
    — Мне не нравится ваш подход к делу! — со злостью заявила инспектор Колдуэлл и, развернувшись, твердым шагом направилась в дом.
    Я остался в недоумении. Что обидного было в моей улыбке? Меня просто рассмешили эти маленькие деревца, так ловко обманувшие стариков.

    Днем вернулся Брукс, вместе со своими проводниками, зеленоногими лесными моклинами с глазами-блюдцами. Хороший малый этот Брукс, симпатичный, рослый, с крепким подбородком упрямца.
    Когда он появился на посадочном поле, деревья уже кончили базар и сидели по местам. Свободный широкий шаг Брукса выдавал его нетерпение. В окружении диких моклинов он выглядел весьма впечатляюще — вылитый герой-любовник из какой-нибудь видеоленты, покоритель неведомых планет, появившийся из темной грозной чащи… А вокруг туземцы, странные существа, которые никак не могут решить, то ли следует съесть пришельца с далеких звезд, то ли признать богом. Ну, вы не раз видели подобную чепуху. Однако я заметил, что инспектор Колдуэлл бросила на него внимательный взгляд. Щеки ее порозовели, глаза округлились; казалось, она удивлена — но удивлена в приятном смысле. Брукс, увидев ее, недоуменно поднял брови.
    — Это еще кто? Она из моклинов?
    Инспектор Колдуэлл выпрямилась; все ее пять футов и три дюйма роста источали негодование. Я поспешил вмешаться:
    — Инспектор Колдуэлл прибыла к нам сегодня на «Пальмире». Э-э-э… инспектор, позвольте представить вам мистера Брукса, главу торговой миссии.
    Они пожали друг другу руки. Брукс посмотрел на девушку и сказал:
    — Я уже потерял надежду, что на мои отчеты обратят внимание. Вас направили сюда разобраться с моим предложением насчет ликвидации миссии?
    — Вовсе нет! — твердо заявила инспектор Колдуэлл. — Что за чушь! Планета имеет прекрасные перспективы, наша миссия приносит хороший доход, туземцы дружелюбны. Надо развивать торговлю, и правление даже рассматривает ряд сельскохозяйственных проектов.
    Да, блестящая идея, ничего не скажешь! Хотел бы я увидеть, что случится, если на Моклин завезут земные растения! Когда представители местной флоры поймут, что пришельцы получат лучшие места и хороший уход, тут начнется такое! Тут будет на что посмотреть! Даже представить себе не могу, что они станут вытворять!
    — Перейдем к делу, — заявила инспектор Колдуэлл, смерив Брукса гневным взглядом. — Доложите, почему вы допустили, чтобы тут обосновались конкуренты? Почему вы раньше не сообщали об этом и не выяснили, кто их поддерживает?
    Брукс, в свою очередь, уставился на девушку. Похоже, он начинал закипать.
    — Черт возьми! — рявкнул он. — В моих отчетах обо всем сказано! Вы что, их не читали?
    — Конечно нет! — ответила инспектор. — Мне обрисовали общую ситуацию, предложили во всем разобраться и исправить положение.
    — Ага! — произнес Брукс. — Вот, значит, как!
    Кажется, он оставил при себе половину того, что собирался сказать. Я забавлялся, наблюдая, как они свирепо меряют друг друга взглядами. Уверен, они почувствовали взаимный интерес, но глаза их сейчас метали молнии.
    — Если вы покажете мне образцы конкурирующих товаров, — высокомерно заявила инспектор Колдуэлл, — а я надеюсь, что хоть это вы сумели раздобыть, — то я определю, кто их выпускает.
    Брукс невесело усмехнулся. Образцы у нас имелись — знакомые моклины накупили по нашей просьбе всякой всячины. Он прошел в торговый зал, открыл шкаф и швырнул на стол все, что было на полках. Потом отошел к стене, оперся о нее плечом и с той же невеселой ухмылкой посмотрел на девушку. Она взялась за видеопроектор.
    — Хм-м, — презрительно протянула инспектор, — не слишком-то хорошее качество… Это… — Вдруг она осеклась и стала изучать охотничий нож. — Так, продукция фирмы… — Она снова сделала паузу, бросила нож и пощупала какую-то материю. Она кипела, как масло на раскаленной сковороде. — Вот как, — выдавила она наконец. — Я вижу, мы слишком долго пробыли на Моклине, и туземцы привыкли к нашим товарам. Эти типы просто стали подделывать их! И какие же у них цены?
    — Вдвое ниже, — сказал Брукс.
    — Но мы почти не теряем покупателей, — вставил я. — Большинство моклинов продолжает торговать с нами. Из чувства дружбы, знаете ли. Симпатичный народец эти моклины.
    Тут вошел Диит — ну прямо вылитый Кэзи, который раньше работал на Моклине. Он добродушно улыбнулся мне.
    — Девушка у крыльца, — сообщил Диит, — хочет сделать вам комплимент.
    — Да ну! — Я был доволен и несколько смущен. — Впусти ее и приготовь что-нибудь в подарок.
    Диит покинул комнату. Инспектор Колдуэлл его даже не заметила — так она разволновалась, что конкуренты слизывают наши товары, да еще толкают их вдвое дешевле. Причем на планете, где мы обладаем исключительным правом торговли! Брукс мрачно посмотрел на нее.
    — Я должна увидеть их миссию, — сердито сказала девушка. — Похоже, они объявили войну, но у нас есть чем ответить! Мы тоже снизим цены, если будет необходимость, и посмотрим, кто первый обанкротится! За нами все ресурсы Компании!
    Я чувствовал, что Брукс злится совсем не из-за этого. Кажется, его задело, что она не читала отчетов. Но тут дверь открылась, и в зал шагнула девушка-моклин, совсем юная и довольно хорошенькая. Она не так походила на человека, как, скажем, Диит, но все же человеческого в ней было немало. Девица уставилась на меня и хихикнула.
    — Комплимент, — сказала она и развернула сверток, который держала в руках.
    Я посмотрел. Это был малыш-моклин, новорожденный мальчишка. С ушками точь-в-точь как у меня и с носом, похожим на блин, — словно по нему проехались паровым катком. У меня, надо заметить, такой же. Малыш был моей крошечной копией… Это, знаете ли, трогает! Я взял его за подбородок и сказал: «Гули-гули!» — а он в ответ что-то забулькал.
    — Как тебя зовут? — спросил я девушку.
    Она ответила. Имя было незнакомым, и я не помнил, чтобы когда-нибудь видел ее, но какое это имело значение! Она сделала прекрасный комплимент, вполне в духе моклинов.
    — Очень польщен, — сказал я. — Прекрасный паренек, не хуже, чем у других. Надеюсь, когда он вырастет, у него окажется побольше здравого смысла, чем у меня.
    Появился Диит, нагруженный ворохом всякого добра. Этот обычай завел Старина Бленди, когда родился первый ребенок-моклин с такими же бакенбардами, как у него. Я вручил девушке подарки, она еще раз хихикнула и ушла. Малыш помахал мне на прощание кулачком. Вылитый человечек и такой симпатичный, как ни посмотри!
    Тут я заметил, что удостоился внимания инспектора Колдуэлл. Правда, смотрела она на меня с явным отвращением.
    — Значит, вы утверждаете, что они — существа дружелюбные? — прошипела инспектор. — Я полагаю, правильнее сказать — любвеобильные! — Голос ее дрогнул. — Вас переведут отсюда! Немедленно! То есть когда «Пальмира» вернется назад, — добавила она тоном ниже.
    — В чем дело? — спросил я удивленно. — Девушка сделала мне комплимент и получила подарки. Это обычай. И, кажется, она осталась довольной. Не помню, видел ли я ее раньше.
    — Не помните? — взвизгнула инспектор. — Какое бессердечие! Вы… вы чудовище!
    Брукс попытался что-то сказать, но вдруг фыркнул, а потом разразился гомерическим хохотом. Тут и до меня дошло. Я схватился за живот и согнулся пополам. Мы смеялись, и чем больше она злилась, тем сильнее нас разбирало. От злости она чуть не взвилась под потолок!
    Должно быть, мы оба походили на развеселившихся идиотов, но ничего не могли поделать. Наконец я окончательно обессилел и растянулся на полу — самое, знаете, безопасное место в таком случае. Эта грозная инспекторша, свалившаяся нам на голову, не поняла ни единого слова из того, что я сказал ей про особенности эволюции на Моклине. Представляете, что она вообразила! Ну и ну!
    Губы у нее вытянулись в ниточку, щеки пылали от негодования, а глаза горели, как у василиска, — только меня еще больше корчило от хохота. Я никак не мог остановиться.

    Когда на следующий день мы отправились к конкурентам, наши отношения вряд ли можно было назвать сердечными. Пошли только инспектор Колдуэлл да мы с Диитом; правда, еще несколько моклинов увязались за нами. Мисс Колдуэлл облачилась в зеленый походный костюм, и, в сочетании с ее рыжими волосами, он выглядел великолепно! О самой девушке я бы этого не сказал. Она окатила меня ледяным взглядом, когда Брукс велел мне проводить ее в другую торговую миссию, и не промолвила ни слова на протяжении первых двух миль.
    Наконец она соизволила нарушить молчание. Мы с трудом продирались сквозь чащу; Диит и другие моклины, легкие на ногу, ушли вперед и не могли слышать нашего разговора.
    Внезапно девушка повернула ко мне разгоряченное лицо и с негодованием сказала:
    — Должна заметить, мистер Брукс проявляет не слишком много желания сотрудничать. Почему он не пошел с нами? Боится этих типов из другой миссии?
    — Как бы не так, — возмутился я. — Брукс — смельчак и отличный парень. Он просто обижен. Вы прибыли проверять нас, но даже не удосужились прочитать его отчеты.
    — Если меня назначили провести инспекцию, — строптиво заявила девушка, — то лишь потому, что я вполне компетентна в таких вопросах!
    — Не сомневаюсь, — кивнул я. — Но вы слишком хорошенькая, и это раздражает Брукса. Мужчинам не нравится, когда хорошенькие девушки дают им указания.
    Я хотел добавить, что такие девушки предназначены совсем для другого, но вовремя прикусил язык.
    Инспектор Колдуэлл вскинула рыжеволосую головку, но, кажется, мои слова ей понравились. Потом она спросила примирительным тоном:
    — Что, собственно, было в его отчетах? Почему он считает, что мне нужно их знать?
    — Понятия не имею, — признался я. — Однако времени он угробил на эту писанину порядочно. И конечно, его злит, что никто их не прочитал.
    — Возможно, — она словно размышляла вслух, — там была информация насчет другой миссии? А что вам о ней известно, мистер Бринкли?
    Я поведал ей все, что Диит рассказал Бруксу. Впервые мы узнали о конкурентах, когда несколько моклинов по-дружески заявились к Дииту поторговаться и начали спрашивать, почему мы так дорого берем за то и за это. Диит резонно заметил, что цены всегда были такими, но приятели возразили ему, сообщив, что в другой торговой миссии все стоит гораздо дешевле. Диит стал задавать вопросы насчет этой миссии, но моклины ничего не могли сообщить о ней, кроме примерного места, где она находилась.
    Брукс велел Дииту выяснить все про новую миссию, и тот отправился на разведку. Вернувшись, он доложил, что конкуренты осели милях в пятнадцати от нас и продают точно такие же товары. И цены у них действительно ниже в два раза. Людей Диит не видел, только клерков-моклинов. Нам тоже ни разу не удавалось застать хозяев.
    — Но почему?
    — Когда бы Брукс или я там ни появлялись, их вечно не было на месте, — объяснил я. — Моклины, которые там работают, говорили, что люди куда-то ушли. Может быть, закладывать еще одну миссию. Мы оставили им записку — какого, мол, рожна им здесь нужно, — но ответа не получили. Конечно, мы не заглядывали в их конторские книги…
    — А стоило бы! — огрызнулась инспектор. — Почему вы не зашли внутрь и не заставили моклинов показать все, что вас интересует? Людей-то не было!
    — Потому что моклины подражают людям, — терпеливо объяснял я ей. — Если мы покажем плохой пример, они ответят тем же. Опасно дать им понятия об ограблениях, насилиях, многоженстве…
    — Многоженстве! — Она иронически усмехнулась. — Только не пытайтесь убедить меня, что у вас есть моральные принципы!
    Я рассердился. Вчера мы с Бруксом подробно разъясняли ей, как способность моклинов к подражанию и любовь, которую они питают к людям, приводят к появлению ребятишек с бакенбардами или носами вроде моего. Так что комплимент, сделанный мне молодой мамашей, проистекал из чисто платонического обожания. Но, кажется, эта рыжая красотка все пропустила мимо ушей.
    — Мисс Колдуэлл, — сказал я, — Брукс и я сообщили вам все факты. Мы старались сделать это деликатно, чтобы пощадить ваши лучшие чувства. Буду очень благодарен, если вы теперь пощадите мои.
    — Непременно — как только их обнаружу, — ответствовала инспектор Колдуэлл, сморщив прелестный носик.
    Тут я замолчал. Спорить с этой женщиной не имело смысла. Мы в полном молчании пробирались по лесу, пока не наткнулись на гнездовой куст. Экземпляр был довольно крупным, со множеством гнезд, от крохотных бутонов величиной с кулачок младенца до зрелых, раскрывшихся, выстланных чем-то похожим на мягкий войлок. В таких уже хозяйничали птицы-пересмешники. Две пичуги примостились на ветке у почти созревшего гнезда, издавая протяжные стоны; казалось, эта парочка молила его раскрыться, чтобы поскорее отложить туда яйца.
    — Смотрите, — сказал я, — вот гнездовой куст. Он растит гнезда для пересмешников. А птицы удобряют землю у его корней. Они бросают на почву остатки пищи, которые перегнивают и тоже идут в дело. Гнездовой куст и птицы-пересмешники кооперируются. Это обычный путь эволюции на Моклине, что мы с Бруксом и старались вам объяснить.
    Она отбросила со лба рыжие локоны и решительно зашагала вперед без единого слова. Так мы и дошли до здания другой миссии. Оглядев его со всех сторон, инспектор Колдуэлл впала в такую холодную ярость, что я буквально затрепетал.
    Как всегда, в торговом зале были одни моклины. И я услышал привычное объяснение — люди, мол, куда-то ушли. Они отвечали нам вежливо и смотрели на мисс Колдуэлл с нескрываемым восхищением. Продавцы показали ей товары — их ассортимент почти совпадал с нашим. Правда, кое-что отсутствовало, но моклины признались, что все добро уже раскуплено полностью из-за низких цен.
    Однако они ничего не знали о том, кто производит товары, откуда они поступают на Моклин и какая компания основала незаконную миссию. Так что мисс Колдуэлл оставалось только смотреть на них и накаляться все больше и больше.
    Когда мы вернулись, Брукс потел над очередным меморандумом, надеясь закончить его к следующему прибытию «Пальмиры». Инспектор Колдуэлл ворвалась в торговый зал словно ураган, раздавая приказания моклинам сдавленным от ярости голосом. Затем она двинулась прямиком к Бруксу.
    — Я только что велела нашим продавцам снизить цены на семьдесят пять процентов, — проинформировала она. — А отпуск товаров в кредит пусть будет удвоен. Они хотят начать торговую войну? Что ж, они ее получат!
    Она разозлилась сильней, чем того стоило дело. Брукс устало произнес:
    — Хочу вам кое-что сообщить. Я обошел леса в радиусе тридцати миль и нигде не обнаружил следов приземления чужого корабля. Вам это что-нибудь говорит?
    — Но миссия-то существует? — упрямо возразила она. — И у них полно товаров, верно? Этого вполне достаточно! Нарушены наши права, и мы должны заставить их убраться!
    Глаза ее метали искры. Брукс покосился на разгневанную физиономию инспектора Колдуэлл и сказал:
    — Подумайте хорошенько — в их распоряжении была почти вся планета. Они могли построить сто магазинов в другом полушарии и драть там любые цены. Но они устроились совсем рядом с нами. Ну какой в этом смысл?
    — А такой, — в запальчивости воскликнула она, — что туземцы здесь уже знакомы с земными товарами! И вокруг немало подходящих парней, готовых служить переводчиками, продавцами, клерками! И только тут, — ярость ее наконец прорвалась наружу, — только тут они могли найти такого красивого, обаятельного старшего клерка, мистер Брукс! Как две капли воды похожего на вас — и голосом, и манерами! Вы должны им гордиться!
    Пустив последнюю парфянскую стрелу, она выскочила из комнаты. Брукс заморгал глазами.
    — Кажется, она ничему не верит, — кисло заметил он, — кроме того, что все мужчины погрязли в пороке. Тот моклин что, здорово похож на меня?
    Я кивнул.
    — Странно… — протянул Брукс. — Моклины из тех краев никогда не таскали мне комплиментов… — Он испытующе посмотрел на меня. — Сходство действительно велико?
    — Если обрядить его в твою одежду, с трех шагов не отличишь, — честно признал я.
    Брукс внезапно начал бледнеть — медленно, очень медленно.
    — Помнишь, ты отправился на охоту с Диитом и его кланом? В тот раз еще погиб один из моклинов? Кажется, тебе преподнесли одеяние гостя?
    Мне стало не по себе, но я кивнул. Получить одежду гостя — большая честь. То же самое, что лучшую спальню и суфле из цыпленка на завтрак где-нибудь в Калифорнии. Что касается охотничьей экспедиции моклинов, то это, доложу я вам, стоящее зрелище. Моклины охотятся на гарликтосов, которых мы с вами назвали бы просто драконами, потому что все тело у этих тварей в чешуе, они неплохо летают и вообще ребята шустрые и боевые.
    Охотятся на них так: прихватывают несколько пересмешников — если они только не заняты поисками гнезда, в брачный сезон эти пташки ни на что не годятся — и выпускают в подходящем месте. Пересмешники мечутся туда-сюда, трепыхая крылышками, пока их стайку не заметит гарликтос. Тогда они несутся прямо к охотникам, с драконом на хвосте, непрерывно болтая: «Вот и я, парни, вот и я! Не промажьте, не промажьте!» Гарликтос приближается к засаде, тут его, голубчика, и бьют влет. Затем пересмешникам выделяют их долю, они рассаживаются вокруг и с наслаждением принимаются за еду, кудахтая и хвастаясь своими подвигами.
    — Значит, ты был в одежде гостя? — повторил Брукс. Я снова кивнул, одолеваемый тяжкими предчувствиями.
    Одежда гостя выглядит превосходно, она буквально ласкает кожу. Одеяние это не слишком подходит для охоты в джунглях, но моклины считают, что их самые дорогие гости должны его носить. Но, конечно, гостям приходится снимать свою обычную, земную одежду.
    — А в чем дело? — спросил я, обеспокоившись не на шутку.
    — Ты не помнишь, не возвращался ли ты в миссию на денек — примерно посредине охоты? За табаком и другими припасами?
    — Нет, — покачал я головой. — Мы были слишком далеко в Тангибских горах. Там похоронили погибшего охотника, и моклины долго возились, сооружая надгробный памятник. Я не мог их покинуть. А что?
    — В середине той недели, что ты щеголял в одежде гостя, — хмуро начал Брукс, — кто-то заявился сюда, обряженный в твои штаны и куртку, провел денек в миссии, прихватил табак и ушел. Джо, если появился моклин, который может сойти за меня, почему бы и другому не оказаться твоим двойником? Так оно и было — и я ничего не заподозрил.
    Меня прошиб пот.
    — Но зачем это нужно? Ведь он ничего не украл… Табак — это ерунда… Может, он хотел похвастаться перед остальными, как ловко тебя провел? Просто пошутить?
    — Может, и так, — нахмурился Брукс. — А может, он проверял, сумеет ли при случае обмануть меня… Или кэпа Хэнея с «Пальмиры»?.. Или…
    Он подозрительно уставился на меня. Черт знает, что такое! Я почувствовал, как мое лицо одеревенело.
    — Не хотелось раньше тебе говорить, — продолжал Брукс, — но я все время ждал чего-нибудь подобного. Моклины желают походить на людей — и у них рождаются человеческие дети. Во всяком случае они выглядят, как наши ребятишки. А теперь моклины захотели стать такими же умными, как люди… да что говорить, ты же знаешь, что они не дурнее нас. — Брукс попробовал ухмыльнуться, но только скривил рот. — Эта новая миссия с самого начала была мне подозрительна. Откуда она взялась, под нашим боком? Я думаю, они просто практикуются, понимаешь?
    Мурашки побежали у меня по спине. Опасное дело! И, стараясь заглушить такие мысли, я быстро сказал:
    — Ты хочешь убедить меня, что моклины, похожие на людей, собираются нас пристукнуть и занять наши места? Я в это не верю! Люди так нравятся моклинам! Они никогда не причинят нам зла!
    Брукс словно не расслышал моих слов и продолжал гнуть свое:
    — Я пытался убедить Компанию, что надо убираться отсюда — и побыстрей! А начальство прислало сюда эту рыжую девицу! Ничего себе инспектор! Думает только о том, как разделаться с конкурентом, а нас считает шайкой похотливых негодяев! И ничто не может ее переубедить!
    Тут у меня мелькнула одна мысль. Пожалуй, она выглядела обнадеживающе. Я поднял глаза на Брукса.
    — Постой-ка… Она — первая женщина, прилетевшая на Моклин… и к тому же рыжеволосая. Моклины раньше никогда не видели таких людей. У нас еще есть время?
    Брукс задумался, потом его лицо просветлело.
    — Это ты здорово сообразил! Может выгореть, если повезет! — Он усмехнулся в сторону выхода: — Бедняжка, какой будет удар для нее! Ведь она рыжая! Но, в конце концов, речь-то идет о спасении человечества!
    Я удивленно посмотрел на него. Брукс яростно воскликнул:
    — Я не моклин, ты это знаешь! Но если существует моклин, настолько похожий на меня, чтобы занять мое место… Ты понимаешь, Джо? — Внезапно он успокоился и закончил: — Но что бы ни случилось, мы должны обеспечить безопасность мисс Колдуэлл. М-м-м… Давай сделаем так — придумаем условный сигнал. Если ты увидишь, что я скрестил пальцы, пошевели в ответ мизинцем. Тогда мы будем хотя бы уверены друг в друге. И еще… прошу тебя… последи за инспектором Колдуэлл. Ладно, Джо?
    — Конечно! — с горячностью ответил я. — Можешь на меня рассчитывать!
    Я пошевелил мизинцем, он скрестил пальцы. Это был пароль, который никто, кроме нас, не знал. Теперь я чувствовал себя гораздо уверенней.

    На следующее утро хмурый Брукс отправился к конкурентам взглянуть на моклина, который так походил на него. Инспектор Колдуэлл, злая как ведьма, пошла с ним. Я думаю, она предвкушала предстоящий скандал. Ведь, по ее мнению, такое истинное сходство совсем не являлось случайным. Пожалуй, она была права — только не понимала истинной причины.
    Перед уходом Брукс скрестил пальцы и значительно посмотрел на меня. Я согнул мизинец, и они отправились в путь.
    Усевшись в тени Салли, я постарался все спокойно обдумать. Честно говоря, я был страшно перепуган. Оставалось около двух недель до прибытия корабля с новой партией товара, и я чувствовал, что спокойная жизнь кончилась. Я с тоской думал о том, как хорошо шли дела на Моклине совсем еще недавно, как туземцы нас обожали, какими они были дружелюбными, как, должно быть, привлекательно для них стать похожими на людей… И еще я думал, что ни один моклин и помыслить не может о том, чтобы причинить вред человеку, и если уж они имитируют людей, то с благоговейным трепетом и уважением. Отличные ребята, эти моклины! Однако…
    Приближалась развязка. Во имя любви к людям моклины научились хитрить, но тут они допустили ошибку. Они были готовы на все, чтобы их дети походили на людей — это называлось сделать комплимент. Но никто из нас, служащих миссии, никогда не видел взрослого моклина, своего двойника. Скорее всего, в этом не было злого умысла. Туземцам нравились люди, но они понимали, что не всем приятно нос к носу столкнуться со своей копией. И они, вероятно, старались держать в секрете существование таких преображенных моклинов — как дети прячут свои секреты от взрослых.
    Моклины вообще похожи на детей. Их просто нельзя не любить. Однако всякий напугался бы, представив, что моклины начнут выдавать себя за людей. А завтра, глядишь, они захотят, чтобы их дети имели первоклассное образование и все такое.
    Меня прошиб пот. Наконец-то я увидел всю картину целиком и понял, чего боится Брукс. Он опасался, что моклины затеряются среди людей, их дети вырастут и перещеголяют нас — станут большими политиками, разведчиками новых миров, самыми хорошенькими девушками и самыми мужественными парнями в Галактике, — словом, завладеют всем, что люди приберегали для себя. Такое человеку даже представить страшно! К тому же Брукс беспокоился еще и об инспекторе Колдуэлл, привлекательной девице пяти футов и трех дюймов роста, которую в недалеком будущем ждали кое-какие неприятности.
    Они вернулись из похода к соседней миссии — Брукс, вспотевший и напуганный, и мисс Колдуэлл, раздраженная, сбитая с толку. Брукс подал мне сигнал, и я в ответ пошевелил мизинцем. Итак, теперь я знал, что его не подменили незаметно для инспектора, а он убедился, что за время его отсутствия со мной ничего не случилось. Им не удалось повидать моклина, похожего на Брукса, и никаких новых сведений они не получили.
    Время шло. Мы с Бруксом нетерпеливо ждали, когда в небе взревет двигатель старушки «Пальмиры», надеясь, что к тому времени инспектор Колдуэлл будет разбита наголову, иначе мы не могли бы предпринять серьезных шагов. Каждое утро Брукс скрещивал пальцы, а я оттопыривал мизинец, словно ручку от чайника. И еще он начал поглядывать на инспектора Колдуэлл — все нежнее и нежнее.

    Торговая миссия конкурентов безмятежно продолжала свое дело, опять сбросив цены до половины наших. Тогда, по приказу инспектора Колдуэлл, мы еще раз вчетверо сбавили цены, и они тут же снизили свои. Мы снова уменьшили цены, они сделали то же самое, и мы сбросили еще. Торговля шла исключительно бойко, но нам уже приходилось чесать в затылках.
    Дня за три до прибытия «Пальмиры» наши цены упали до одного процента первоначальной стоимости товаров, но конкуренты держались упорно и продавали все то же самое вдвое дешевле. Было похоже, что скоро мы начнем платить моклинам премии, только бы они появлялись в нашем магазине.
    В остальном все выглядело как обычно. Моклины крутились вокруг, с обожанием глядя на нас — особенно на инспектора Колдуэлл. Они могли болтаться у миссии по нескольку дней, лишь бы взглянуть на нее; и я замечал, что они относятся к девушке с невероятным почтением.
    Брукс ходил хмурый. Похоже, он совсем потерял голову из-за мисс Колдуэлл, что не составляло для нее секрета. И она бесцеремонно этим пользовалась. Она грубила ему на каждом шагу, но Брукс отвечал мягко и терпеливо. Он знал, что скоро понадобится ей — когда произойдет то, чего мы ждали. А ждать оставалось недолго.
    Мы избавились почти от всех товаров, то и дело устраивая дешевые распродажи. Наши полки были почти пусты, но у конкурентов они по-прежнему ломились от всякого добра.
    За завтраком, накануне появления корабля, инспектор Колдуэлл с горечью сказала:
    — Мистер Брукс, кажется, нам придется взять большую часть груза с «Пальмиры», чтобы заполнить склад.
    — Может быть, и так, а может — и нет, — терпеливо ответил он.
    — Но должны же мы покончить с этим безобразием! — в отчаянии вскричала мисс Колдуэлл и расплакалась. — Ведь я… я… получила первое задание… и мне нужно его выполнить!
    Брукс начал было колебаться, но в этот момент вошел Диит и радостно улыбнулся инспектору Колдуэлл:
    — Комплименты для вас, мэм. Целых три.
    Она в недоумении уставилась на нашего продавца, а Брукс сказал:
    — Все в порядке, Диит. Проводи девушек сюда и приготовь подарки.
    — Но я… — начала инспектор Колдуэлл, сверкая глазами.
    — Не стоит сердиться, — прервал ее Брукс, — они действительно делают вам комплимент. Таков обычай.
    Пересмеиваясь, вошли три молоденькие девушки, довольно хорошенькие и похожие на людей не меньше Диита. Только у одной из них были роскошные, свисающие вниз усы, как у помощника капитана с «Пальмиры». Ведь до прибытия на Моклин мисс Колдуэлл бедные туземцы не видели земных женщин и не догадывались, что им не полагается носить такое украшение. Зато теперь… В какой восторг приводила их внешность рыжеволосого инспектора! И результаты не замедлили сказаться — ведь дети у моклинов рождаются быстро, очень быстро.
    Девушки, гордые и счастливые, продемонстрировали своих малышей. Это были девочки с рыжими волосами, похожие на инспектора Колдуэлл, как две капли воды. Взглянув на них, вы бы голову дали на отсечение, что это — земные дети. И что их рыжая мамаша сидит перед вами. Крошки лепетали и размахивали кулачками.
    Инспектор Колдуэлл была совершенно парализована. Она глядела на них в упор, и ее щеки то пылали огнем, то бледнели, как мрамор, а дар речи покинул ее начисто. Поэтому церемонию пришлось проводить Бруксу. Минут пять он громко и весьма искренне восхищался очаровательными малышками, потом раздал принесенные Диитом подарки, и осчастливленные мамаши удалились.
    Когда за ними стукнула дверь, инспектор Колдуэлл вскочила, заломив руки.
    — О-о-о! — запричитала она. — Это правда, правда! Вы не лгали мне! Вы не… Они сами могут делать своих детей похожими на тех, кто им нравится!
    Она рухнула на Брукса, который предупредительно подхватил ее и привлек к себе. Девушка заливалась слезами на его плече. Видимо, он решил не добивать ее и мягко произнес:
    — Я говорил тебе, дорогая. У них, на Моклине, эволюция развивается странно. Тут дети наследуют желаемые черты. Понимаешь, не родительские, а желаемые! А кто может быть желанней тебя?
    Я, прищурившись, смотрел на них. Брукс холодно заметил:
    — Джо, будь любезен, отправляйся к чертовой матери и задержись там на недельку-другую.
    — Минутку, — сказал я, — сначала одна маленькая предосторожность.
    Я шевельнул мизинцем. Он скрестил пальцы. Все было в порядке.
    — Теперь, когда ошибка исключена, я готов вас покинуть.
    Так я и сделал.

    Через день «Пальмира» свалилась с неба. Мы уже все упаковали. Инспектор Колдуэлл, пребывавшая со вчерашнего утра в слегка потрясенном состоянии, сидела на веранде миссии, когда появилась целая толпа моклинов. Они радостно вопили и размахивали руками, толкая грузовую тележку с кэпом Хэнеем. Такие же ликующие группы туземцев окружали каждого члена команды — всех, кому дали увольнительную с корабля. Согласно расписанию, «Пальмире» предстояло задержаться у нас на несколько часов, и люди собирались навестить своих знакомцев.
    — Я привез партию товара… — начал Хэней.
    — Ничего не выгружайте, — прервала его инспектор Колдуэлл. — Мы покидаем планету. Я имею соответствующие полномочия, и мистер Брукс убедил меня в том, что миссию надо ликвидировать. Пожалуйста, погрузите наш багаж на корабль.
    У капитана отвисла челюсть.
    — Компания не любит уступать конкурентам, мисс Колдуэлл… — пробормотал он.
    — Тут нет никаких конкурентов, — сказала девушка. Неожиданно она всхлипнула и повернулась к Бруксу: — Объясни ему ты, дорогой…
    Глаза у капитана округлились. Брукс уверенно начал:
    — Инспектор права, капитан. Эту вторую миссию открыли сами моклины. Вы же знаете, им нравится во всем подражать людям. Мы построили факторию и начали торговать — и они сделали то же самое. Они покупали у нас товары, относили в свой магазин и делали вид, что продают их за полцены. Мы снижали цены, они покупали еще больше товаров и опять делали вид, что продают их вдвое дешевле. Понимаете, кто-то из моклинов подумал, что не худо бы стать ловким бизнесменом, — а дети его будут куда более ловкими! Слишком ловкими! Одним словом, мы закрываем тут миссию, не то моклины додумаются до чего-нибудь еще похлеще. Брукс имел в виду, что моклины разбегутся со своей родной планеты, затеряются среди людей и, вполне возможно, возьмут верх над земной цивилизацией. Натура человека не могла с этим примириться! Но такая подробная информация предназначалась только для руководителей Компании и правительства; рядовым работникам ни к чему все знать.
    — Прикажите-ка лучше, чтобы дали сигнал срочного возвращения на корабль, — распорядилась инспектор Колдуэлл.
    Кэп Хэней кивнул и полез в карман за передатчиком. Мы зашагали по полю к старушке «Пальмире», и внезапно с нее полетел рев сирены. Слышно его было миль за двадцать в округе. Члены экипажа стали выскакивать из домов своих гостеприимных хозяев и сбегаться к кораблю. Собрались все — и тут неожиданно появился еще один. Он мчался по полю в развевающемся почетном одеянии и вопил: «Эй, подождите меня! Я никак не найду свою форму!»
    Настала мертвая тишина. Потому что этот последний был лишним. Все, кого отпустили с корабля в увольнение, уже выстроились у трапа, и в шеренге стоял другой парень — в полной форме астронавта и абсолютно похожий на опоздавшего. Они были как близнецы, как две капли воды! И каждому было ясно, что один из них — моклин. Но который?
    Глаза у кэпа Хэнея начали вылезать из орбит. Но тут парень, нацепивший мундир «Пальмиры», усмехнулся и произнес:
    — Ну, ладно… Я — моклин! Мы, моклины, так любим людей, что я решил — как было бы здорово прокатиться на Землю и повидать их еще больше! Мои родители подумывали об этом пять лет назад и сделали так, что я родился похожим на одного из самых замечательных людей. — Он кивнул на своего двойника, стоявшего с раскрытым ртом. — По правде говоря, они меня даже прятали, дожидаясь подходящего момента. Но мы, моклины, не хотим доставлять людям никаких неприятностей. Так что я во всем признаюсь и не буду пытаться попасть на корабль.
    Он превратил все в шутку. Этот парень болтал на английском не хуже нас с вами, и я не представляю, чтобы кто-нибудь сумел отличить его от человека. Остальные моклины им страшно восхищались. Еще бы, он на целых пять минут сошел за человека в компании людей!
    Мы убрались оттуда так быстро, что позволили ему оставить на память форму экипажа «Пальмиры».

    Моклин оказался первой планетой, с которой пришлось драпать людям — да так, что подметки задымились. А с такими вещами ни один из землян не может примириться. И дело тут не в моклинах. Они отличные ребята и обожают людей. Но сами люди никогда не согласятся, чтобы моклины жили среди них и занимались тем, чем люди хотят заниматься сами. Я думаю, что мы зря тогда перепугались, это была ложная тревога. Но кто знает? Поживем — увидим.
    Инспектор Колдуэлл и Брукс обвенчались и получили назначение в торговую миссию на Брайрус-4; это прекрасное местечко для медового месяца, и они наверняка будут счастливы. Мне Компания предоставила новую должность — вместе со строгим приказом не болтать лишнего о Моклине. Космическому патрулю тоже дано указание — ни в коем случае не допускать посадку земных кораблей на Моклин.
    Я держу рот на замке и коплю деньги. Я все думаю о тех трех крошках, так похожих на инспектора Колдуэлл. Я очень о них беспокоюсь. Я надеюсь, что с ними ничего не случится. Сейчас они почти взрослые — я же вам говорил, что дети моклинов растут быстро.
    Вот что я вам скажу — я купил небольшой космический корабль, совсем маленький, но надежный. И на следующей неделе я отправляюсь на Моклин. Думаю, мне удастся проскользнуть мимо патрулей. Если хоть одна из этих девушек не вышла замуж, я женюсь на ней по обычаю моклинов и увезу на какую-нибудь далекую планету, колонизированную людьми. У нас родятся дети. Я точно знаю, какими они будут. Побольше мозгов — самого высшего качества! А девочки — просто очарование!
    Но мне, конечно, придется прихватить с собой еще нескольких моклинов и выдать их за людей. Потому что моим детям тоже надо будет жениться и выходить замуж, понимаете?
    Вы скажете, это — обман. Но я поступаю так вовсе не потому, что не люблю людей. Совсем наоборот! Если бы Джо Бринкли, человек, на которого я похож, не был случайно убит во время охоты на гарликтоса, мне бы и в голову не пришло занять его место. Но разве можно винить меня за то, что я хотел жить с людьми?
    А как поступили б вы, если бы были моклином?

ЗАМЕТКИ АНТРОПОЛОГА

    Murray Leinster • Anthropological Note • The Magazine of Fantasy and Science Fiction, April 1957 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Встреча мисс Камингс и Рея Хейла в деревушке крагов на Венере была одним из тех невероятных событий, объяснить которые с точки зрения здравого смысла невозможно. Если только не верить в существование Те-Тарка, который, вероятно, все это и устроил. Так или иначе, они встретились при совершенно неправдоподобных обстоятельствах в деревушке, населенной женщинами народа краг. Мисс Камингс познакомилась с Хейлом много лет назад и страстно мечтала, чтобы с ним произошел какой-нибудь несчастный случай и чтобы обязательно с летальным исходом. Когда спустя много лет она снова увидела его, ее охватило то же страстное желание, а последовавшие за этим события предотвратили уничтожение крагов. Всем известно, что для землян процветание межпланетной торговли превыше всего. Впрочем, все произошло в интересах Те-Тарка, если, конечно, Те-Тарк существует. Тут имеются определенные сомнения.
    Те-Тарк — мифический создатель законов крагов, квазигуманоидов, населяющих острова Летнего моря Венеры. Краги гораздо больше походили на людей, чем большая часть земных приматов, вероятно, потому, что они не обладали столь мощным волосяным покровом. Говорят, Те-Тарк установил их законы, обычаи и весьма своеобразный кодекс морали около девяти тысяч венерианских лет назад. Именно Те-Тарк объявил, что мужчины народа краг должны жить трудной и бесславной жизнью в джунглях, в то время как женщины — строить деревни, заниматься сельским хозяйством и другими полезными ремеслами и, конечно же, растить детей. Мисс Камингс и была той самой женщиной-антропологом, которая изучила их культуру и уберегла от уничтожения.
    Она высадилась с исследовательского корабля на берег острова Таншаа, населенного крагами, ранним утром самого обычного венерианского дня. Солнце еще не взошло, впрочем, здесь оно не всходило никогда. Сначала остров был плотно укутан одеялом тьмы, потом небо чуть посерело, тучи над головой стали светлеть, и вскоре рассвело. Мисс Камингс увидела волны, бьющиеся о борт корабля, и пенящуюся полосу прибоя. Она приготовилась высадиться в одиночку и провести серьезные антропологические исследования, постоянно поддерживая связь с базой — кораблем. Ее собственные цели носили исключительно научный характер, но изучение перспектив развития межпланетной торговли было основной причиной, по которой ее послали на остров.
    В те времена Венера была еще мало освоена, а доставка товаров на Землю стоила так дорого, что туда имело смысл посылать только чрезвычайно ценные. На архипелаге Краг такой продукт удалось найти: жемчуг критил и жемчужные раковины, необыкновенно красивые и абсолютно не поддающиеся подделке. Они моментально стали самыми модными и баснословно дорогими украшениями. Однако те редкие образцы, которые удавалось найти — совсем немного, — принадлежали мужчинам-крагам, жившим в джунглях. Краги без особого удовольствия расставались со своими сокровищами. Они бормотали что-то о Те-Тарке и о женщинах, причем весьма неохотно — и замолкали. Более того, когда краг начинал собирать раковины критил, все знали наверняка, что вскоре он исчезнет. Навсегда. Так что торговля жемчугом и раковинами критил захирела, не успев расцвести, а колонии землян на Венере необходимо было как-то окупать свои затраты. Экспедиция мисс Камингс должна была помочь решить эту проблему.
    И вот ранним утром самого обычного венерианского дня вертолет тяжело оторвался от палубы корабля и полетел к архипелагу Краг. Мисс Камингс висела в специальной посадочной корзине. С высоты четырех тысяч футов ей был хорошо виден весь остров, окруженный белой полосой прибоя.
    Вертолет обогнул горную гряду и начал спускаться в долину, где располагалась деревня, выбранная мисс Камингс. За деревней длительное время велись наблюдения с воздуха, и у мисс Камингс накопился целый список интереснейших вопросов, на которые ей не терпелось получить ответы. Почему, например, в деревне жили только женщины и дети? Ни на одной фотографии им не удалось найти мужчину старше тринадцати-четырнадцати лет. Правда ли, что большие тростниковые постройки принадлежат женщинам, имеющим нескольких детей, а в маленьких хижинах живут молодые девушки? И что означают круглые цветники перед большими домами женщин? Специалисты, рассматривая фотографии, утверждали, что ограды цветников тщательно отделаны раковинами критил — так же отделывают стены пляжных домиков на Земле. Если специалисты не ошибались, раковины были невероятно ценными, и для процветания колонии на Венере землянам было просто необходимо завладеть — если возможно, мирным путем — богатствами крагов и отправить их на Землю.
    Мисс Камингс охватило изумительное ощущение, знакомое только антропологам, когда им представляется возможность первыми по-настоящему исследовать новую культуру. Она была совершенно счастлива, когда вертолет нес ее к новым открытиям. Менее всего в тот момент она думала о Рее Хейле. Но, как выяснилось впоследствии, ему было суждено сыграть важнейшую роль в ее работе. В то же самое утро, пока мисс Камингс следила за приближающимися крышами тростниковых хижин, Хейл проводил свои собственные изыскания. Надо сказать, методы работы у него были весьма своеобразными.
    Впрочем, хорошей репутацией Хейл вряд ли мог бы похвастаться. Колониальное правительство слишком поздно узнало о его прибытии на Венеру и не успело остановить его прежде, чем он ускользнул от них на неисследованные территории. Его ненавидели на многих колонизированных планетах, из-за него началась первая война на Марсе: он воспользовался тем, что тогда земные законы не рассматривали убийство марсианина как настоящее убийство; он спровоцировал страшную резню на Титане: там в результате его обращения с самым старым, а значит, и самым богатым местным жителем погибло более ста пятидесяти землян-колонистов. А он с огромной добычей сбежал с Титана так же, как до этого с Марса, и вот теперь появился здесь.
    Этим утром не более чем в трехстах милях от того места, где приземлилась мисс Камингс, он производил исследования на свой собственный манер: поймал мужчину-крага и пытался извлечь из него информацию. Торговцы раковинами критил создали псевдоязык, который позволял им как-то общаться с крагами. Этот псевдоязык и использовал Хейл. Остальное описывать было бы весьма неприятно. Хейл хотел, чтобы его пленник рассказал ему о фактах, которые тому, скорее всего, были неизвестны, и о тайнах, в которых он мало что понимал и о которых не хотел даже думать, не то что говорить.
    Это отвратительное представление продолжалось довольно долго, но Хейл, похоже, получал от него удовольствие. Он по-прежнему оставался красивым человеком (его внешность играла существенную роль в истории, вызвавшей столь однозначные чувства у мисс Камингс), но в нем не осталось ничего человеческого, когда он трудился над несчастным крагом. Ужасное зрелище, но Те-Тарк, видимо, не возражал. В конце концов, ведь раса крагов избежала тотального уничтожения.
    Итак, когда Хейл наконец убил крага и выбросил тело за борт украденной лодки, он уже знал, где находят раковины критил. Но сам он ничего не собирался искать. Вместо этого он воспользовался другой информацией, полученной от несчастного крага, и с жаром стал обдумывать план дальнейших действий, который позволил бы ему стать обладателем огромного количества жемчуга критил. Раковины критил тоже были очень дороги, но жемчуг — в тысячи раз дороже.
    Тем временем в трехстах милях мисс Камингс спускалась в избранную ею деревню. Вертолет завис над землей, и небольшая группа обитателей деревни вышла из домов посмотреть на него. Может быть, они думали, что тут замешан Те-Тарк. Вполне возможно, что так оно и было. Они смотрели вверх — женщины и несколько мальчишек-крагов. Вертолет медленно опускался, пока корзина с мисс Камингс не коснулась земли. Она быстро вылезла из корзины, и вертолет стал подниматься к затянутому облаками небу, где, по слухам, обитал Те-Тарк. На некоторое время вертолет задержался, чтобы мгновенно вернуться, если мисс Камингс попросит о помощи. У нее было маленькое, почти невидимое, ручное оружие, и она могла бы при необходимости не подпустить крагов к себе.
    Но такой необходимости не возникло. Обитатели деревни с опаской приблизились к ней, но тут они увидели, что она — женщина: она оделась в костюм, который подчеркивал ее принадлежность к прекрасной половине человечества, а в руках мисс Камингс держала подарки, которые с поклоном предложила хозяевам деревни.
    Через пять минут она в коммуникатор сообщила команде вертолета, что они ей больше не нужны, но капитан решил пока не улетать, просто так, на всякий случай.
    Мисс Камингс удалось завязать дружеские отношения с крагами, ведь она была прекрасно подготовлена для исследований социальной системы, практически целиком состоящей из женщин. До полета на Венеру мисс Камингс преподавала курс антропологии в женском колледже и хорошо знала женщин. К примеру, умудренные жизнью матроны деревни очень походили на строгих и самоуверенных администраторов колледжа: они привыкли, что при любых обстоятельствах все всегда делается так, как они решат. К ним мисс Камингс обращалась с почтительным уважением. Правда, вначале возник один неприятный момент, но вскоре все пошло как по маслу. Когда мисс Камингс заговорила, она, показав на какой-то предмет, употребила термин из торгового псевдоязыка, который использовался для переговоров с мужчинами-крагами, кое-кто захихикал, и мисс Камингс поняла, что мужчины и женщины краги говорят на разных языках, как некоторые примитивные расы на Земле, — было просто неприлично для одного пола использовать слова, принадлежащие языку другого; больше мисс Камингс подобных ошибок не допускала. Молодые женщины, как она заметила, строили такие же нетерпеливые гримасы, как и ее юные воспитанницы в колледже. К ним она обращалась с веселой улыбкой. Матронам мисс Камингс подарила блестящие бусы, а девушкам — браслеты и маленькие зеркальца, и они после этого стали относиться к ней со снисходительной терпимостью, с которой юные всегда относятся к старшим у всех народов без исключения.
    Ей даже удалось установить контакт с ребятишками. Взрослые краги носили одежду, скроенную из груботканой материи, а дети бегали голышом. Для них мисс Камингс заранее приготовила специальное угощение, естественно, не пирожные и конфеты — вкусы крагов заметно отличаются от человеческих. Она раздала им шарики, состоящие почти из чистого хинина, и детишки-краги были в полном восторге. Однако мисс Камингс обнаружила, что, когда она угощала такими вкусными штуками мальчишек, ею были очень недовольны. Только будущие матроны достойны лакомств!
    К вечеру мисс Камингс принимали как доброго гостя: ей уже выделили маленький домик среди тех, в которых, по мнению ученых, жили молодые девушки. На следующий день она принялась составлять словарь.
    Хейл тем временем в трехстах милях от этой деревни поймал второго крага. На сей раз он выбрал экземпляр помоложе среди тех, кто бродил по болотам в джунглях острова. С ним Хейл действовал иначе: угощал его хинином, уговаривал, перемежая уговоры побоями. От него Хейл узнал ряд слов языка, на котором говорили женские особи, и записал их на магнитофон, молодой краг помнил эти слова гораздо лучше, чем пожилой. Юноше-крагу пришлось немало пережить, когда его жизнь в деревне, где он беспечно провел юность, кончилась. Его выгнали из деревни и сказали, чтобы он теперь общался с другими, такими же бесполезными, как и он, существами. Юноша-краг был страшно обижен, а Хейл заставил его несколько раз рассказать о детстве, проведенном среди женщин. Потом он выбросил второго пленника на берег и приготовился использовать полученную информацию. У него не было ни малейшего желания предпринимать какие-либо действия для сохранения расы крагов. Просто все происходило именно так, и, наверное, лишь Те-Тарк мог предвидеть подобное развитие событий. Если Те-Тарк существует.
    К концу первой недели пребывания в деревне мисс Камингс была на седьмом небе от счастья. Она изучала новую необычную расу, в любой момент она могла получить квалифицированную помощь специалистов с корабля, но при этом приоритет оставался за ней! Однако помощь ей была просто необходима: вот, например, язык крагов, его нужно было тщательно анализировать. Существовали не только мужская и женская версии языка, которые очень сильно отличались друг от друга, но встречались и специальные, выражающие почтительное отношение термины, как в японском языке, которые являлись самыми настоящими ловушками. При обращении к матронам крагов использовались разные слова в зависимости от того, один, два или более у нее было детей. Если детей было больше шести, употреблялось суперпочтительное обращение. И у мисс Камингс могли быть серьезные неприятности, если бы она этого не учитывала.
    Однако с помощью корабельного компьютера и лингвистов она очень быстро осваивала язык крагов, но до определенного предела. И здесь ее ждали сплошные разочарования. Как человеческое существо, мисс Камингс не могла до конца поверить, что на языке крагов нет слова «почему». Отсутствие этого слова ставило непреодолимую преграду дальнейшему продвижению вперед. По коммуникатору она передавала всю собранную информацию на корабль, сопроводив ее своими комментариями, филологи работали, пытаясь ей помочь. В долгих ночных дискуссиях с кораблем мисс Камингс сделала открытие: язык крагов имеет только один род (женский), но зато у личных местоимений — целых тридцать две формы, почтительные и просительные. Язык имеет невероятно сложную систему спряжения глаголов, большой и разнообразный словарь существительных. Но все существительные — имена собственные! Слово, которое обозначало дерево, обозначало именно это дерево, а не какое-нибудь другое. Слова «дерево» как абстрактного понятия не существовало. В языке вообще не было абстрактных понятий! А значит, не существовало и словесного аппарата для логических рассуждений.
    Все это казалось просто невозможным. Краги были по-своему цивилизованной расой, и они, без сомнения, пользовались речью для передачи объективной информации. Но у них никогда не возникало никаких дискуссий, они ни о чем не спорили. Они были простодушны и счастливы. Но мисс Камингс частенько кипела от негодования, когда она спрашивала о том или ином обычае — причем процесс формулирования вопроса доставлял ей массу страданий, — и получала пустой и неинформативный ответ, что она есть всего лишь незамужняя женщина. Она не могла спросить, почему ее статус не позволяет ей получить ответы на свои вопросы. Ведь в языке крагов нет слова «почему». Да уж, она действительно столкнулась с чисто женской культурой.
    Мисс Камингс была вне себя от огорчения. Она уже почти начала презирать себя за то, что она не замужем, поскольку это мешало продвижению ее антропологических исследований. Со страстной ревностью женщины-ученого она завидовала замужним женщинам, которые с легкостью могли получить здесь любую информацию. Она стала бояться, что вместо нее пришлют какую-нибудь замужнюю женщину, которая и получит всю славу первого антрополога, изучившего крагов.
    Те-Тарк мог бы, конечно, сказать ей, чтобы она не волновалась. Если только он вообще существует. Только благодаря мисс Камингс расе крагов и суждено было избежать уничтожения вследствие наступления прогресса. Потому что она знала Рея Хейла.
    К тому моменту, когда у мисс Камингс возникли серьезные лингвистические трудности, он получил уже довольно много информации, о которой она могла бы только мечтать. Еще не прошло и двух недель пребывания мисс Камингс в деревне, а Хейл уже собрал целую кварту жемчуга критил — еще ни одному торговцу не удавалось найти больше нескольких десятков за целый сезон. Некоторые из добытых Хейлом жемчужин были просверлены не очень аккуратно, но он уже был миллионером, потратив на это всего лишь несколько недель в джунглях и совершив пару преступлений, которые большинство нормальных людей совершить бы не смогли. Но краги еще не были признаны людьми, и, значит, их можно было безнаказанно убивать.
    Когда пошла третья неделя, мисс Камингс разбудил утренний шум. Из джунглей, в каких-нибудь ста ярдах от незавершенного круга хижин, где жили девушки-краги, доносились смех, радостные возгласы и звуки глухих ударов. Мисс Камингс ко всему этому привыкла: самые обычные звуки и не более того. А вот разговоры, которые она услышала, несколько обеспокоили ее.
    О чем-то щебетали дети — мальчики и девочки. Долетали до нее и обрывки более спокойных разговоров матрон. Неподалеку от хижины мисс Камингс собралось чуть ли не все население деревни.
    Она быстро оделась и вышла наружу. Вся деревня действительно собралась в центре круга, образованного хижинами девушек. Незамужние девушки собрались группкой и о чем-то возбужденно переговаривались. Дети в ажиотаже бегали вокруг серьезной компании старших. Мисс Камингс, с включенным коммуникатором, так что все происходящее записывалось на магнитофоны корабля, вошла в круг. Когда ей удалось подойти поближе, она увидела, что раковина критил переходит от одной матроны к другой. Они медленно и очень тщательно изучали раковину. Вели они себя, как близорукие выпускницы колледжа, потерявшие очки, и, казалось, скорее обнюхивали, чем рассматривали раковину.
    Самая важная и пожилая матрона, обладавшая невероятным количеством отпрысков, рассматривала раковину особенно внимательно. Девушки разволновались еще больше. Наконец самая старшая матрона с торжественным видом протянула раковину одной из девушек. Та прижала ее к груди, и на лице у нее расплылась блаженная улыбка. Именно эту девушку мисс Камингс отличала среди других, потому что она напоминала ей лягушкоподобную студентку, которая страшно морочила ей голову. Эта студентка, с толстыми линзами очков, торчащими зубами и вздорным характером, в день окончания колледжа вышла замуж за миллионера. Тогда это показалось мисс Камингс страшной несправедливостью. Теперь ее аналог среди крагов был выбран из других, куда более достойных кандидатов. Раковина критил, к слову, стоила пятнадцать тысяч кредиток на Венере и втрое больше на Земле.
    Раздался общий вздох разочарования: другие девушки с горькой завистью смотрели на триумф счастливой избранницы. Матроны собрались вокруг нее и стали ей кланяться. Детишки-краги бросились в джунгли и вскоре скрылись из глаз.
    Мисс Камингс вся кипела от переполнявших ее вопросов, но она даже не могла спросить «почему?».
    Так прошло утро. Мисс Камингс, сидя у себя в хижине, совещалась через коммуникатор со специалистами на корабле. Не вызывало сомнений, что они столкнулись с чем-то совершенно новым в жизни крагов. Все это могло оказаться очень важным, и коллеги просили мисс Камингс, чтобы она постаралась ничего не упустить.
    Она вышла из хижины, когда дети крагов вернулись из джунглей. Одни несли ветки трубчатых деревьев, самой разной длины и толщины, которые легко ломались в сочленениях и были полыми внутри. Другие дети сгибались под тяжестью огромных охапок листьев и длинных вьющихся растений. Все они направились туда, где стояли большие дома матрон, и начали строить новую хижину.
    Происходящее было очень характерным для культуры крагов. Никто не выдавал детям никаких инструкций, они все делали сами. Дети роились вокруг постройки, как пчелы, и если бы мисс Камингс не боялась упустить старших матрон и их жаболицую избранницу, она бы не отрываясь смотрела за тем, как буквально на глазах растет новое строение. Дети действовали удивительно слаженно, с точностью, научить которой просто невозможно: они поставили ровные колья-сучья так, что те образовали идеально ровную стену, а на земле даже не было линии, вдоль которой ее надо было выстроить! Они ловко переплели колья длинными лианами. Потом так же быстро и точно укрепили легкие стволы деревьев — и перекрытия для крыши были готовы. Через четыре часа строительство закончилось. Дом ничем не отличался от других больших домов, где жили матроны, только в нем было поменьше комнат, но ведь комнаты можно легко пристроить потом.
    Так и не получив ни единой инструкции, дети закончили работу и уже через пять минут занялись своими обычными детскими делами. И, пожалуй, самым удивительным было то, что после окончания строительства не осталось ни одной лишней детали. Все, что дети принесли, они использовали!
    Это оказалось выше понимания мисс Камингс, и она решила собирать информацию относительно более важных вещей. В тот день ей удалось пообщаться только с девушками. Все они вернулись к своим обычным делам. Некоторые ткали. Мисс Камингс показала, как можно улучшить качество ткани, но они проигнорировали ее советы. Им понравилась ткань, которую она сделала, но сами они продолжали работать по-старому.
    Мисс Камингс поболтала с ними, но ее возможности сильно ограничивались знанием языка. Она могла сказать: «эта материя хорошая» или «я пришла навестить вас». А они соглашались. Она могла сделать такое наблюдение: «дом строится», что целиком соответствовало истине. Она могла даже сказать и сказала: «девушка с раковиной критил не с нами». С этим утверждением девушки-краги согласились тоже. Но мисс Камингс, сгоравшая от научного любопытства, не могла спросить, зачем построили новый дом, или откуда взялась раковина критил, или почему ее вручили девушке, столь похожей на лягушку, и что, наконец, все это значит. Язык крагов совершенно не подходил для антропологических изысканий!
    Рей Хейл, однако, мог бы многое ей разъяснить. Он находился в двухстах милях от деревни, и у него уже было три кварты жемчуга критил, теперь он не брал раковины, хотя даже самая плохонькая раковина стоила не меньше десяти тысяч кредиток. Он стал мультимиллионером, но не мог остановиться. Он находил забавным, что не существовало закона, запрещающего его деятельность. Пока расу крагов не приравняли к людям, их можно было убивать.
    Но для мисс Камингс происходящее по-прежнему оставалось тайной. Раковина критил в центре круга, на границах которого стояли домики девушек-крагов, раковина, врученная особенно отталкивающей девушке, строительство дома, полное разделение всех жителей деревни (матроны в своих домах, девушки в своих). Мисс Камингс строила самые безумные предположения и ждала, когда что-нибудь произойдет и она сможет разгадать тайну.
    Ей пришлось ждать до вечера, когда облака в небе начали темнеть: на Венере не бывает ни закатов, ни восходов. Наступил вечерний сумрак, когда девушка-краг вышла из только что выстроенного нового дома. Как только мисс Камингс увидела ее, она сразу быстро заговорила в коммуникатор.
    Девушка села перед своим новым домом с нарочитой небрежностью. До сих пор она носила такую же грубую одежду, как и другие девушки. Теперь она была одета в нечто совершенно иное — мисс Камингс никогда не доводилось видеть ничего подобного. Но, будучи женщиной, она мгновенно оценила великолепие и назначение одеяния; ведь это было самое настоящее подвенечное платье. Но ни одна невеста на Земле не могла бы похвастаться фатой, отделанной раковинами критил, ее можно было продать на Земле за миллионы, ожерельем из жемчуга критил, которое и миллионеру было не по карману, браслетами из раковин, отделанным раковинами платьем, в то время как даже очень богатая женщина на Земле была бы счастлива иметь хотя бы брошь, сделанную из раковины критил.
    Мисс Камингс, волнуясь, рассказывала в коммуникатор обо всем, что происходило перед ее глазами. Видимо, говорила она, ей предстоит стать участницей брачной церемонии крагов. Да, без сомнения, именно так! Однако жениха она до сих пор еще не видела.
    Постепенно собралась вся деревня. Рядом с разодетой невестой заняли места самые почтенные матроны. Они добродушно улыбались и, казалось, были бесконечно довольны собой и окружающим миром. Они походили на выпускниц колледжа, позирующих для фотографии, на встрече, посвященной двадцатилетию их выпуска. Облака над головой темнели и постепенно стали совсем черными, а вокруг повисла атмосфера напряженного ожидания. Появились дети и выстроились в длинную шеренгу. Впереди стояла малышка, едва научившаяся ходить, в руках она с необычайной торжественностью и серьезностью держала зажженный факел. Остальные дети тоже держали факелы, но они не были зажжены. Наступила тишина, прерываемая лишь шумом, доносящимся из джунглей. Небо почернело окончательно, и наступила ночь. Во всей деревне остался единственный источник света — факел в руках малышки-краг. Мучительно долго ничего не происходило.
    Наконец последовали короткие четкие команды самой старшей из матрон. Малышка с зажженным факелом повернулась к своему соседу — мгновение и загорелся второй факел. Потом третий, четвертый, и вскоре пятьдесят факелов горели так ярко, что стало светло как днем.
    И вот тогда-то мисс Камингс и увидела жениха. В темноте ориентируясь на единственный горящий факел, мужчина-краг проник в деревню и оказался около нового дома. Все, конечно же, знали, что он где-то неподалеку, но Те-Тарк, без сомнения, приказал, чтобы он оставался невидимым, пока не предстанет перед невестой.
    Мисс Камингс показалось, что жених как-то весь сжался в свете факелов. Было такое впечатление, что он с удовольствием оказался бы в любом другом месте планеты — тут он мало чем отличался от женихов на Земле, — но все же был покорен своей судьбе. В свете факелов он стал неловко складывать на землю у ног разодетой, но сидевшей в каменной неподвижности девушки одну за другой раковины невероятной ценности. У любой девушки на Земле глаза засверкали бы всего лишь от одной.
    Наконец жених выпрямился. Его тело блестело в свете факелов. Мисс Камингс показалось, что он сильно вспотел, как человек, находящийся в последней степени отчаяния.
    Самая старшая матрона что-то проворчала.
    Невеста с насмешкой взглянула на презираемого мужчину. Потом очень, очень медленно она встала и подняла к нему лицо. С бесконечным сознанием собственного превосходства, благородства и щедрости невеста медленно подняла руку и коснулась его плеча. Этим она как бы снисходила до него. Мисс Камингс поняла, что наступила кульминация бракосочетания.
    Начался шум, раздались крики. Дети бросили факелы на землю, быстро затоптали пламя, и деревня погрузилась в темноту. Мисс Камингс услышала, как жители деревни стали расходиться по своим домам — церемония закончилась.
    Она тоже направилась к своей хижине и приступила к горячему обсуждению через коммуникатор того, что она только что увидела. Она рассказывала о всех подробностях бракосочетания с энтузиазмом и сентиментальностью журналистки светской хроники, которой посчастливилось попасть на свадьбу наследницы члена Верховного Консилиума Земли. Она восторгалась одеянием невесты. Как женщина, она не придала большого значения сравнительной невзрачности жениха и отсутствию его друзей на церемонии. Она даже сумела сказать какие-то трогательные слова о символике жеста, которым невеста приняла жениха, преодолев свое врожденное отвращение ко всему мужскому.
    Постепенно она успокоилась и заговорила как настоящий антрополог. Отсутствие мужчин в деревне по-прежнему казалось ей странным, но она знала, что на Земле существовали племена с похожими обычаями. Когда-то в Гималаях жило племя, в котором медовый месяц продолжался три дня, после чего жених и невеста должны были жить отдельно друг от друга почти год, и только после этого им разрешалось завести совместное хозяйство. Существовали индокитайские культуры, где женщины должны были после свадьбы полностью игнорировать существование мужчин, жить в родительском доме до тех пор, пока родители невесты не станут настаивать, чтобы муж начал заботиться о своем, к тому времени весьма многочисленном потомстве. Многие земные обычаи походили на то, что довелось увидеть этой ночью мисс Камингс. Почти всю ночь антропологи обсуждали детали брачной церемонии.
    На следующее утро мисс Камингс, как она и предполагала, увидела, что невеста появилась в своей обычной одежде, к которой добавилось всего лишь несколько деталей, подчеркивающих ее новый статус, и присоединилась к другим матронам. К ней обращались, используя соответствующий почтительный титул, а из ее речи исчезли обороты, характерные для незамужних девушек. Но ее муж так и не появился. Мисс Камингс почти не удивилась.
    Странным ей показалось другое. Хотя она и встала очень рано, она не заметила, когда клумбу, появившуюся перед домом новой матроны, успели украсить. Как и другие, она была отделана множеством раковин критил. Цветы еще, конечно, не выросли, но, судя по взрыхленной почве, уже были посажены.
    Мисс Камингс и ее коллеги на корабле без устали обсуждали брачную церемонию. Дар жениха — драгоценные раковины критил — напоминал земной обычай выкупа невесты. Вероятно, жених подарил и жемчужины, но мисс Камингс их не видела. Использование драгоценных раковин для украшения цветника было явным излишеством, напоминающим праздник потлеч [4] индейцев Аляски. Тот факт, что свадебный подарок не имел практической ценности, напоминал старинный обычай на Борнео, когда нетерпеливый жених, чтобы доказать, что он достоин своей возлюбленной, должен был подарить ей свежеотрубленную человеческую голову.
    Тем временем жизнь в деревне шла своим чередом. Новоиспеченная матрона старательно поливала украшенный раковинами цветник. Она гордилась своим новым положением. Но ее муж оставался невидимым.
    За последующую неделю мисс Камингс почти о нем забыла. Она почувствовала, что ее собственный статус начал меняться. Она теперь изучала распределение власти в деревне и тут обнаружила, что старшая матрона стала относиться к ней с явным неодобрением. Статус этой важной особы примерно соответствовал статусу старосты деревни, хотя прямых распоряжений она не отдавала. Время от времени она указывала, что пора заниматься общественными работами: обработкой почвы, починкой домов. И каждая женщина деревни делала то, что в этот день было необходимо. Никто не просил никаких инструкций. Все, включая самого маленького крага, казалось, прекрасно знали, что им надо делать. И все разговоры носили исключительно констатирующий характер.
    Когда мисс Камингс прожила в деревне пять недель, ее посетила старшая матрона. Она вошла в скромный девичий домик мисс Камингс и с неодобрением взглянула на нее. Гостья мисс Камингс напомнила ей постаревшую замужнюю выпускницу, вернувшуюся в колледж своей юности и насмешливо глядящую на неженатого профессора средних лет, который так и не смог сделать карьеру. Важная особа сделала два заявления: первое, как постановили лингвисты корабля, можно было перевести так: «возраст у тебя почтенный, а детей нет». Второе не имело однозначного перевода: «финиш», «конец», «заключение» — любое слово со значением конца чего-то. Затем матрона крагов подала мисс Камингс странный заостренный инструмент, сделанный из единственного твердого дерева, растущего на островах архипелага. И важно вышла из домика мисс Камингс.
    Обеспокоенная мисс Камингс передала изображение инструмента на корабль. Антропологи смогли определить, что инструмент был старым, острым и абсолютно непонятного назначения. У мисс Камингс, однако, появилась догадка, которая ей совсем не понравилась.
    Здесь, надо сказать, инстинкт мисс Камингс послужил ей лучше, чем Рею Хейлу методы, которыми он пользовался. Она смогла догадаться, для чего нужен странный инструмент. В это время Хейл находился менее чем в семидесяти милях от острова мисс Камингс. Он знал о жемчуге и раковинах критил больше, чем любое другое человеческое существо. А вот об этом инструменте ему ничего известно не было.
    Догадка вызвала у мисс Камингс негодование. Краги были абсолютно практичны. Старшая матрона решила, что мисс Камингс слишком стара, чтобы найти мужа, поэтому и дала ей заостренный странный инструмент, чтобы та приняла соответствующие меры.
    Мисс Камингс пришла в ярость: они не имеют права заставлять ее совершить самоубийство. Но если она не выполнит инструкций… Кто знает — они ведь могут и помочь…
    Мисс Камингс ужасно злилась. Похоже, что ей придется покинуть исследуемый объект! Другой антрополог займет ее место! Это может означать, что научную работу о жизни и культуре крагов напишет кто-нибудь другой, и там будет лишь неискренняя благодарность и слова о вкладе мисс Камингс, на которые никто не обратит ни малейшего внимания!
    Мисс Камингс начала носить деревянный инструмент с собой. Ей казалось, что жители деревни смотрят на нее с легким презрением: почему она еще до сих пор жива? Старшая матрона как-то остановила ее на улице и повторила два своих заявления: возраст немалый, а детей нет, и второе — связанное с концом. Днем позже две другие матроны сказали ей то же самое. Еще через день мисс Камингс подвергли остракизму. Даже юные девушки холодно говорили ей, что она уже в возрасте, а детей нет, и — конец.
    Ее сердце разрывалось от незаслуженной обиды, и ей стало очень страшно. Но в то же время она была вне себя от ярости. Мисс Камингс чувствовала, что это ее работа! Краги принадлежали ей и только ей! Она выучила их язык! Она составила полный перечень их обычаев, социального устройства и даже участвовала в брачной церемонии! Она никому их не отдаст!
    Теперь она спала, сжимая в руке маленькое, почти невидимое оружие, когда ей вообще удавалось заснуть. Но через два дня, в течение которых ее игнорировала вся деревня, она все-таки заснула от полного изнеможения и проснулась только утром от шума, доносившегося из джунглей. Она в страхе вскочила на ноги, потому что услышала голоса — голоса крагов. Сердце у нее чуть не выпрыгнуло из груди: наверное, они идут убить ее. Она же получила указание покончить с собой и не исполнила его. Теперь они идут помочь ей…
    Она выглянула из хижины, готовясь вызвать вертолеты с корабля. Внутри круга, образованного хижинами девушек, собрались почти все жители деревни. Детишки-краги носились вокруг. Девушки взволнованно о чем-то переговаривались. Матроны изучали раковину критил. Как и раньше, они делали это с величайшей тщательностью, как будто нюхали ее.
    Наконец самая старшая матрона, глава деревни, издала одобрительное ворчание. Она решительно направилась к домику, где жила мисс Камингс, и вручила ей раковину критил. И мисс Камингс взяла ее.
    Она быстро и твердо объяснила ситуацию своим коллегам на корабле. Скорее всего, сказала мисс Камингс, они должны будут извлечь ее из деревни крагов сразу после наступления ночи. Позднее она сможет указать точное время. Это будет уникальная возможность записать торжественную церемонию бракосочетания крагов от начала до конца. Трудно себе представить, что такой шанс представится когда-нибудь еще, поэтому, как только появится мужчина-краг, с вертолетов должны сбросить дымовые шашки и под прикрытием дыма увезти ее вместе с бесценным антропологическим сокровищем — подвенечным платьем крагов. В настоящий момент мисс Камингс, конечно, вооружена, и оружие будет наготове до конца церемонии.
    Детишки умчались в джунгли. Вернувшись, они сразу начали строить дом. Самой мисс Камингс занялись деревенские матроны. Она включила свой коммуникатор и весь день передавала ценнейшие антропологические данные, от которых коллеги мисс Камингс пришли в самый настоящий экстаз. Большая часть этой информации еще до сих пор не расшифрована, и никто, кроме антрополога, не найдет в ней ничего интересного. Однако на пленку записывалось все. В конечном счете здесь оказалось больше сведений о Те-Тарке, чем можно было мечтать, и приоритет мисс Камингс как главного специалиста по крагам был установлен навсегда.
    Только одну любопытную деталь упустила мисс Камингс и ее коллеги с корабля. Им не пришло в голову, что, организовав их триумф, Те-Тарк добился своей главной цели — спас народ крагов от уничтожения.
    Постепенно небо стало темнеть, и, когда спустились сумерки, мисс Камингс вышла из своего большого нового дома, построенного специально для нее. На ней был подвенечный наряд крагов. Даже мисс Камингс была потрясена его роскошью, увидев платье вблизи. Конечно, платье было варварским, грубым. Но переливающиеся изменчивые краски украшенной жемчугом фаты, жемчужного ожерелья и удивительное богатство самого платья подарили мисс Камингс ни с чем не сравнимые ощущения.
    Стемнело еще больше, дети снова исчезли и вернулись, только когда небо совсем почернело и стало темно по всей деревне. Впереди шел самый младший ребенок с зажженным факелом, остальные факелы еще не зажгли.
    Мисс Камингс сидела в темноте, одетая в подвенечное платье, какого не приходилось надевать ни одной земной женщине. Она прошептала очередные указания в коммуникатор. Невидимый голос, исходящий из крошечного наушника, говорил ей какие-то успокоительные слова. Спасательная партия на вертолете была готова. На крайний случай у нее было достаточно мощное ручное оружие. Теперь у мисс Камингс не осталось и тени страха. Сведения, полученные сегодня, подняли ее научную репутацию на недосягаемую высоту. С этих пор ей будет принадлежать слава первооткрывателя культуры народа крагов, живущего на архипелаге в Летнем море Венеры. Приоритет ей был обеспечен, бояться больше нечего. А опасаться какого-то мужчину — она ведь пять недель провела в деревне крагов.
    В пятидесяти ярдах от мисс Камингс горел одинокий мерцающий факел в руках малыша-крага. Наступило долгое напряженное ожидание.
    Наконец чей-то голос заговорил на языке крагов. Матрона что-то буркнула. Ребенок повернулся и помог зажечь факел своему соседу. Тот зажег огонь следующему. Скоро пятьдесят пылающих факелов осветили всю деревню.
    И мисс Камингс не поверила своим глазам: перед ней стоял Рей Хейл.
    Он был весь измазан илом, чтобы больше походить на крага. В руках он держал множество раковин критил. Хейл узнал мисс Камингс, и его глаза стали круглыми, как блюдца. Пот проступил на его заблестевшем в свете факелов лице. Он узнал ее не просто как земную женщину, а именно как мисс Камингс, а Хейл был, наверное, единственным человеком на свете, которого она ненавидела всеми силами своей души.
    Он сглотнул и, задыхаясь, прошептал:
    — Продолжай играть свою роль! Или нас обоих убьют! Мисс Камингс стиснула зубы. В голосе Хейла послышались истерические нотки:
    — Играй роль, говорю я тебе!
    Мисс Камингс слегка дрожащим голосом прошептала:
    — Наверху меня ждут вертолеты. Мне стоит только слово сказать…
    Хейл с ненавистью посмотрел на нее, как затравленное дикое животное. Его отчаяние было столь очевидным, что мисс Камингс почувствовала глубокое одобрение и растущее уважение со стороны женщин деревни.
    — Ты женился на моей младшей сестре, — проговорила мисс Камингс странным механическим голосом. — Она любила тебя, а ты разбил ее сердце. Ты бил ее! Ты отравил ей жизнь, а когда ты ее бросил, она умерла — так сильно она тебя любила! Я молилась, чтобы смерть нашла тебя! Ах ты животное, животное, животное…
    Шепоток восхищения пробежал между матронами крагов. В свете факелов было видно, что Хейл весь покрылся испариной. Он прохрипел:
    — Они меня убьют, если ты не согласишься! И тебя тоже! Ложь. Мисс Камингс не знала, откуда у нее появилась эта уверенность, но она чувствовала, что ее поведение в точности соответствует идеалам женщин-крагов, предполагающих всеобъемлющее презрение ко всему мужскому. Самые лучшие невесты крагов никогда раньше не выражали столь великолепной ненависти к своим женихам. Мисс Камингс механически отметила про себя, что ее поведение наверняка станет эталоном поведения невесты-краг.
    Рей Хейл положил на землю раковину критил. Он дрожал от ужаса, но продолжал выполнять свадебный ритуал крагов. Одну раковину за другой выкладывал он перед неподвижно стоящей мисс Камингс.
    — Я могу дать им убить тебя, — прошептала она. — Их никто не накажет. Я могу дать им убить тебя — ты это заслужил, — или я могу вызвать вертолет…
    У нее в ушах зазвучал голос. Спасательная партия наверху готовилась спуститься вниз, но они были удивлены. Они ждали последней команды мисс Камингс, а вместо этого услышали совершенно невероятный разговор с каким-то незнакомцем. Обеспокоенный голос задавал вопросы. Мисс Камингс взяла себя в руки.
    — События стали развиваться непредсказуемым образом, — негромко проговорила она в коммуникатор. — Вдобавок я поняла, что нахожусь в полнейшей безопасности. Я уверена, что спасать меня не придется. Главное, проверьте магнитофоны: они вам скоро понадобятся.
    Закончив свое сообщение, мисс Камингс выключила коммуникатор.
    В свете факелов Рей Хейл очень походил на крага: когда он положил последнюю раковину к ногам мисс Камингс, его охватило отчаяние, с которым он не мог справиться, он посмотрел на нее, как человек, только что услышавший свой смертный приговор и теперь ожидающий лишь его исполнения. Неожиданно он забормотал:
    — Вот! Жемчуг! Я все отдам тебе. У меня его очень много! Все, все отдам! Только не дай им убить меня…
    Он высыпал несколько крупных жемчужин ей на колени. И тут мисс Камингс встала. Она страшно побледнела. Ее ненависть к Рею Хейлу нисколько не уменьшилась, но прежде всего она была антропологом. Хейл не смог бы собрать столько раковин и жемчужин критил, не добыв важнейшей информации о крагах, которой у мисс Камингс не было.
    Ее губы изогнулись в самой презрительной и надменной улыбке, на которую она только была способна. В действительности это была гримаса страдания. Она протянула руку и коснулась Хейла дулом своего невидимого оружия, зажатого в руке.
    — Не пытайся скрыться в темноте, — сказала она, — я нажму на курок в ту секунду, когда почувствую, что дуло потеряло контакт с твоим телом.
    Крошечный ребенок бросил факел на землю. Через мгновение все факелы оказались на земле, и детишки-краги стали затаптывать огонь. Мисс Камингс завела Хейла в дом, построенный в этот день для нее.
    — Я думаю, — сухо сказала она, — у тебя есть сведения, которые меня интересуют. Сейчас я включу коммуникатор, и ты расскажешь все, что тебе известно о крагах. Потом я решу, убивать тебя или нет.
    Она стояла перед ним в темноте. Хейл всхлипнул. Мисс Камингс взбадривала его вопросами — и дулом своего маленького оружия.
    Это оружие было частью оборудования, которое мисс Камингс привезла с собой. Крошечного размера, но стоило слегка дотронуться до курка, как оно начинало испускать микроволновое излучение. На Земле этот факт с успехом использовался: как только преступник брался за оружие, тут же появлялась полиция. Кроме того, поток микроволнового излучения сопровождался высоким воющим звуком (если, конечно, оружие использовалось на полную мощность).
    Хейл услышал легкое гудение и понял, что стоит мисс Камингс чуть сильнее надавить на курок — и его жизни придет конец.
    Он еще раз всхлипнул. Ему нужно было как можно быстрее добраться до брачных покоев, он собирался пробыть здесь всего несколько минут. Но не смел сказать мисс Камингс о своих намерениях. Когда она задавала ему вопросы, он бубнил какие-то невнятные извинения по поводу того, что попытался жениться на девушке-краг. На мисс Камингс еще была фата из жемчуга критил, когда ей удалось остановить поток его почти бессвязных слов.
    Негромкое гудение оружия, готового к выстрелу, сводило Хейла с ума. Да и других поводов для страха у него тоже хватало. Задыхаясь, он стал рассказывать. Он сделал торжественное подношение раковины критил. Ему было известно, что матроны выберут невесту и для нее будет построен новый дом. В тот миг, когда они войдут в этот дом, хрипло говорил Хейл, он собирался оглушить невесту и убежать вместе с ее нарядом, который на Земле стоит миллионы кредиток.
    — Но, — ровным голосом произнесла мисс Камингс, — ты же предлагал мне галлоны жемчуга. Сколько раз ты уже проделывал эту операцию?
    Хейл задыхался от ужаса. Ему было совершенно необходимо убежать отсюда. Но голос мисс Камингс оставался холодным и неторопливым:
    — Ты ведь убивал невест — иначе ты слишком многим рисковал. Ты их душил?
    Хейл забормотал, что краги — не люди. Их убийство не карается законом. Он был прав — пока прав — и знал это. Однако весь его вид говорил о том, как хотелось ему сейчас оказаться подальше от деревни крагов. Мисс Камингс решила, что он все-таки боится людей с вертолета, которые могут арестовать его.
    — Никто из людей не появится здесь до тех пор, пока я не позову их, — сказала она с прежним удивительным спокойствием. — Если вертолет приземлится в деревне, мне придется прервать исследования. Но моя сестра умерла из-за того, что любила тебя. Если хочешь жить, ты расскажешь мне…
    То, что последовало вслед за этим, было самым удивительным за всю историю антропологии. Под дулом тихонько гудящего оружия, подчиняясь отчаянному желанию побыстрее убраться отсюда, Хейл, запинаясь и путая слова (так он спешил), попытался ответить разом на все вопросы мисс Камингс. Он даже и не думал врать. Он говорил и говорил, искренне стремясь удовлетворить ее научное любопытство в кратчайший промежуток времени. Он весь дрожал. Его дыхание больше походило на всхлипывания. Но мисс Камингс была неумолима. Она проводила короткие консультации со своими коллегами на корабле, чтобы уточнить, какие еще моменты она упустила. Она размышляла, прерывая допрос, а потом формулировала вопросы с исключительной точностью. И все это время оружие негромко гудело, готовое в любой момент покончить с Хейлом, если тот попытается бежать.
    Несмотря на напряженность обстановки, с научной точки зрения интервью было проведено безупречно. Мисс Камингс получила полную картину брачной церемонии глазами мужчины-крага, чего никому до нее не удавалось сделать. Мужчины-краги были презираемы; чтобы жениться, они должны были собирать раковины критил. Желательно такие, которые содержат жемчуг. Временами речь Хейла становилась почти неразборчивой, так он торопился, но все же он рассказал, где краги находят раковины критил и как их добывают. Только краг способен на это, но за деньги они доставать раковины не будут. Лишь необходимость жениться может заставить крага добывать раковины критил…
    — Я должен убраться отсюда! — отчаянно хрипел Хейл. — Я не могу здесь оставаться! Я не могу, не могу…
    Мисс Камингс сухо сказала:
    — Я останусь в деревне еще на несколько дней, чтобы завершить сбор необходимой информации. Мне некогда возиться с твоим трупом. Иди!
    Она отодвинула оружие, но снимать палец с курка не стала, и негромкое гудение продолжалось. Только тут мисс Камингс почувствовала страшную усталость. Она оставалась на ногах в страшном напряжении очень долго, она даже потеряла ощущение времени — наверное, прошло несколько часов. Только антрополог способен проделать все это для получения информации, которую в иной ситуации ему бы не видать как своих ушей. Когда Хейл отпрянул в сторону и стремительно выскочил из дома в темноту, мисс Камингс почувствовала, что силы покидают ее.
    Тут мисс Камингс разрыдалась. Она очень, очень любила свою сестру, на которой пятнадцать лет назад женился Хейл и которая умерла из-за него. И у мисс Камингс не было даже сил приглушить рыдания…
    Но это, как оказалось, было вполне подходящим поведением для новоиспеченной матроны. Среди крагов было принято, чтобы молодая громко рыдала, когда ее муж должен вернуться в темноту, из которой появился. Ото, в некотором смысле, сигнал к его уходу. К тому же плач заглушал звуки, доносившиеся снаружи.
    Так, собственно, и произошло в данном случае.
    Когда на следующее утро мисс Камингс вышла из дома, к ней обращались уже как к замужней женщине-краг. Все смотрели на нее теперь с явным одобрением, и за четыре дня ей удалось собрать абсолютно всю информацию, на которую она только могла рассчитывать с учетом отсутствия в языке крагов слова «почему». У нее, как у антрополога, остался один небольшой повод для разочарования. Он был связан с тем, что она не приняла участия в создании цветника, который нашла перед своим домом утром, на следующий день после брачной церемонии; не пришлось ей участвовать и в украшении ограды цветника раковинами критил, принесенными Хейлом. Даже цветы они посадили без нее. Ей оставалось только их поливать.
    Еще до конца недели, к полнейшему изумлению крагов, мисс Камингс вернулась на корабль. Со временем она написала большую книгу о культуре и обычаях народа крагов, которая принесла ей славу среди антропологов и которая до сих пор считается образцом подобных исследований. Между прочим, ее книга предотвратила уничтожение крагов, раскрыв тайну происхождения моллюсков критил. Из книги однозначно следовало, что лучше крагов никто не может отыскивать раковины и жемчуг критил. Теперь принято покупать декоративные раковины в деревнях крагов, когда дом почившей матроны разбирался, а раковины, украшавшие цветники, теряли свою ценность для крагов. Тогда краги охотно расставались с ними в обмен на хинин. Что, как вы понимаете, значило регулярное поступление на рынок новых раковин, но в ограниченных количествах — а значит, цены на них не падали и межпланетная торговля процветала. Иногда удавалось купить и несколько жемчужин.
    Вероятно, Те-Тарк устроил все именно так. Если Те-Тарк существует. В чем многие сомневаются.
    В последнем издании книги мисс Камингс появилось небольшое трехстраничное дополнение. Эти три странички мало что добавляют к антропологической стороне ее работы, но зато они проясняют ряд чисто биологических аспектов. В них говорится о последних открытиях: с тех пор как девушка-краг становится матроной, она до конца своей жизни регулярно рожает детей, хотя никогда после первой брачной ночи она не видит больше своего мужа. Биологи в последнее время склонны называть мужчин-крагов «трутнями», по аналогии с пчелами и муравьями, чьих самцов, как и мужчин-крагов, в юности изгоняют из поселений трудящихся самок и которые потом умирают после совокуплений. Филологи тоже сказали свое слово, утверждая, что раз язык крагов не способен описывать логические операции, значит, нет никаких доказательств того, что краги мыслят — то есть являются разумными существами. И тут их с энтузиазмом поддержали биологи, указывая, что жизнь крагов и их симбиоз с растительным миром не более сложны, чем у некоторых видов муравьев-термитов, пчел или ос. Объединившись, ученые столь разных областей стали выступать единым фронтом.
    Однако окончательная победа осталась за антропологами. Они торжествующе заявили, что краги — люди, потому что среди животных нет вида, у которого существовала бы брачная церемония. А кроме того, указывали антропологи, ни одно животное не хоронит себе подобных. У крагов же есть брачная церемония, есть «медовый месяц», во время которого жених остается наедине с невестой в новом доме, построенном специально для нее, и в течение которого все жители деревни расходятся по своим домам, оставляя молодоженов вдвоем. И даже существует официальное окончание медового месяца, потому что после определенного промежутка времени — обычно около четырех часов — матроны крагов снова собираются около дома новобрачных. Когда жених покидает свою невесту, его встречает целый комитет замужних женщин. Они проворно разделываются с ним при помощи острого деревянного инструмента и хоронят перед домом вдовы, а могилу украшают принесенными им раковинами критил. Вдова же каждый день поливает цветы, посаженные на могиле мужа.
    Это, утверждают антропологи, чисто человеческое поведение.
    Тут еще не все до конца ясно. Возможно, Хейл сумел бы пролить свет на эти вопросы. Он очень многое знал о крагах. Даже когда он страшно торопился, прошли часы, прежде чем мисс Камингс исчерпала список старых и новых вопросов, возникших, когда она услышала ответы Хейла. Может быть, он знал больше, чем ей удалось выспросить у него, потому что, наверное, на нее все-таки как-то повлияло его страстное желание побыстрее сбежать. Но никому не известно, что еще обнаружил Хейл. Его никто больше не видел после бракосочетания по-крагски ни на Венере, ни где-нибудь еще.
    Может быть, единственная возможность все узнать — спросить Те-Тарка, который, возможно, все это и устроил. Уничтожение крагов было предотвращено. Те-Тарк, несомненно, очень этого хотел.
    Если только Те-Тарк существует.

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

    Murray Leinster • Keyhole • Thrilling Wonder Stories, December 1951 • Перевод Н. Галь


    Говорят, один ученый-психолог взялся проверить, насколько разумны шимпанзе. Привел он обезьяну в комнату, полную игрушек, вышел, закрыл дверь и хотел подсмотреть, как ведет себя шимпанзе. Заглянул в замочную скважину, а там, совсем близко, блестит пытливый карий глаз. Шимпанзе подсматривает в замочную скважину, как ведет себя психолог.

    Когда Ляпу доставили на базу в кратере Тихо и в шлюзовом отсеке включились гравитационные устройства, он совсем сник. Да и вообще это было какое-то невозможное существо. Только и есть что огромные глазищи, тощие ручки и ножки, явно совсем еще малыш, и ему не нужен воздух, чтобы дышать. Пленника вручили Уордену — бессильный клубочек взъерошенной шерсти с полными ужаса глазами.
    — Вы что, спятили? — гневно спросил Уорден. — Разве можно было вот так его сюда втащить? Ребенка с Земли вы бы сунули туда, где сила тяжести в шесть раз больше? Пропустите, живо!
    И он кинулся в детскую, загодя приготовленную для кого-нибудь вроде Ляпы. В одном конце детской устроено было точное подобие лунной жилой пещеры. В другом — школьный класс, совсем как на Земле. Гравиторы в детской не включались, чтобы у лунного жителя сохранялся его естественный вес.
    Гравиторы поддерживали всюду на базе обычную земную силу тяжести. Иначе люди постоянно страдали бы от морской болезни. Ляпу сразу принесли в отсек, приспособленный для землян, и он не в силах был даже приподнять тощую мохнатую лапку.
    Но в детской все стало по-другому. Уорден опустил найденыша на пол. Ему-то было не по себе, ведь он здесь весил всего лишь двадцать семь фунтов вместо обычных ста шестидесяти. Его шатало и качало, как всякого человека на Луне, когда ему не помогают сохранять равновесие гравиторы.
    Зато для Ляпы сила тяжести тут была привычная. Он развернулся и вдруг стрелой метнулся через всю детскую к приготовленной заранее пещерке. Ее сработали на совесть, точь-в-точь как настоящую. Были тут камни, обтесанные наподобие дурацкого колпака, высотой в пять футов, — такие неизменно находили в поселениях Ляпиного племени. Был и подвижный камень вроде яйца на опоре из уложенных столбиком плоских плит. А еще камни, заостренные, точно наконечник копья, прикрепленные проволокой к полу, — мало ли что придет Ляпе в голову…
    К ним-то, таким знакомым, привычным, бросился Ляпа. Вскарабкался на одну из узких пирамидок, на самый верх, обхватил ее руками и ногами. И замер. Уорден наблюдал. Долгие минуты Ляпа не шевелился, казалось, он пытливо разглядывает все, что можно увидеть, когда глаза и те неподвижны.
    Вдруг он повел головой. Всмотрелся — что еще есть кругом. Затем шевельнулся в третий раз и вперил в Уордена до странности упорный пристальный взгляд — не понять было, то ли страх в этом взгляде, то ли мольба.
    — Гм… так вот для чего эти камни, — сказал Уорден. — Это насест, или гнездо, или постель, так? Я — твоя нянька, приятель. Скверную шутку мы с тобой играем, но иначе нам никак нельзя.
    Он знал, что Ляпе его не понять, но все равно разговаривал с ним, как говорят с собакой или с младенцем. Смысла в этом нет, однако это необходимо.
    — Мы хотим тебя сделать нашим орудием, чтобы одолеть твоих сородичей, — невесело продолжал Уорден. — Не по душе мне это, но так надо. А потому я с тобой буду добрый и ласковый, иначе наша хитрая затея не выгорит. Вот если б я тебя убил, это было бы по-настоящему доброе дело… но чего не могу, того не могу.
    Ляпа все не шевелился и не сводил с Уордена немигающих глаз. Немного, самую малость он походил на земную обезьянку. С виду совершенно невозможное существо, но при этом трогательное.
    — Ты у себя в детской, Ляпа, — с горечью сказал Уорден. — Будь как дома!
    Он вышел и закрыл за собой дверь. И оглядел телеэкраны, по которым с четырех разных точек можно было следить за тем, что происходит в детской. Довольно долго Ляпа не шевелился. Потом соскользнул на пол. На сей раз он даже не поглядел в сторону пещерки.
    С любопытством перешел он в тот конец детской, где собраны были предметы человеческого обихода. Оглядел каждую мелочь непомерно огромными кроткими глазами. Каждую мелочь потрогал крохотными лапками, неправдоподобно похожими на человеческие руки. Но ко всему прикасался легко, осторожно. Все осмотрел, но ничего не сдвинул с места.
    Потом торопливо вернулся к пирамидке, вскарабкался наверх, опять крепко обхватил ее руками и ногами, несколько раз кряду помигал и, казалось, уснул. Так и застыл неподвижно с закрытыми глазами. Уордену наконец надоело смотреть, и он ушел.
    Вся эта нелепая история его злила. Первые люди, которым предстояло высадиться на Луне, знали: это мертвый мир. Астрономы сто лет об этом твердили, и первые две экспедиции, которые достигли Луны, не нашли на ней ничего такого, что противоречило бы общепринятой теории.
    Но один из участников третьей экспедиции заметил среди круто взметнувшихся в небо лунных скал какое-то движение и выстрелил — так открыто было племя Ляпы. Конечно же, никому и не снилось, что там, где нет ни воздуха, ни воды, возможна жизнь. И однако вот так, без воздуха и без воды, существовали сородичи Ляпы.
    Труп первого убитого на Луне существа доставили на Землю, и тут биологи вознегодовали. У них в руках оказался экземпляр, который можно было вскрыть и изучить, а они все равно твердили, что такого существа на свете нет и быть не может. Вот почему и четвертая, и пятая, и шестая экспедиции усердно охотились на родичей Ляпы, добывали новые экземпляры во имя прогресса науки.
    Два охотника из шестой экспедиции погибли, их скафандры оказались проколоты — похоже, каким-то оружием. От седьмой экспедиции не осталось в живых ни одного человека. По-видимому, сородичам Ляпы совсем не понравилось, что их отстреливают на потребу земным ученым.
    Наконец прибыла на четырех кораблях десятая экспедиция, основала базу в кратере Тихо, и только тогда люди поверили, что все-таки можно высадиться на Луне и не сложить здесь головы. Однако на базе всем было неспокойно, будто в осажденной крепости.
    Уорден доложил на Землю: группа, выехавшая на самоходе, поймала лунного детеныша и доставила на базу Тихо. Детеныш находится в заранее приготовленном помещении. Он цел и невредим. Судя по всему, воздух, пригодный для людей, ему хоть не нужен, но и не мешает. Это существо деятельное, подвижное, явно любопытное и, несомненно, очень смышленое.
    До сих пор не удалось догадаться, чем оно питается (если оно вообще нуждается в пище), хотя у него, как и у других, добытых ранее экземпляров есть рот и во рту заостренные наросты — возможно, подобие зубов. Уорден, разумеется, будет подробно докладывать о дальнейшем. Сейчас он дает Ляпе время освоиться в новой обстановке.
    Покончив с докладом, Уорден уселся в комнате отдыха, хмуро покосился на своих ученых коллег и, хотя на телеэкране шла передача с Земли, попробовал собраться с мыслями. Не по душе ему эта работа, очень не по душе, но ничего не попишешь — надо. Ляпу надо приручить. Надо внушить ему, что он тоже человек, — для того чтобы мы могли понять, как совладать с его сородичами.
    На Земле давно уже замечали, что котенок, вскормленный вместе со щенятами, считает себя собакой, и даже утки, выросшие в доме, лучше чувствуют себя среди людей, чем среди других уток. Иные говорящие птицы, на редкость смышленые, явно считают себя людьми и соответственно себя ведут. Если такие задатки окажутся и у Ляпы, он отойдет от своих сородичей и сослужит нам немалую службу. Это необходимо!
    Нам нужна Луна, нужна — и все тут. На Луне сила тяжести в шесть раз меньше земной. Грузовые ракеты летают с Земли на Луну и обратно, но не построен еще корабль, способный нести достаточно горючего для полета на Марс или на Венеру, если надо сперва оторваться от Земли.
    А вот если на Луне устроить склад горючего, все станет просто. Шесть баков с горючим тут будут весить не больше, чем один на Земле. И вес самого корабля здесь будет в шесть раз меньше. А значит, ракета может взлететь с Земли, имея на борту десять баков, дозаправиться на Луне и помчаться дальше, унося двести баков, а то и побольше.
    Получив заправочную станцию на Луне, мы сможем освоить всю Солнечную систему. Без Луны останемся прикованы к Земле. Нам нужна Луна!
    А сородичи Ляпы этому помеха. Весь опыт человечества утверждает, что в условиях Луны — без воздуха, в пустыне, где чудовищная жара сменяется таким же чудовищным холодом, — никакая жизнь невозможна. И однако, она здесь есть, жизнь. Сородичи Ляпы не дышат кислородом. По-видимому, он входит в их пищу — сочетание каких-то минералов, — а потом соединяется с другими минералами в самом организме и дает ему тепло и энергию.
    Кальмары и прочие головоногие кажутся людям странными существами, потому что в их кровообращении участвует не железо, но медь, а вот в крови Ляпиного племени, видимо, роль железа или меди играют какие-то сложные углеродные соединения. Существа эти в какой-то мере явно разумны. Они пользуются орудиями, обтесывают камень, и длинные, острые как иглы кристаллы служат им метательным оружием.
    Металла у них в обиходе, понятно, нет, ведь без огня его не на чем плавить. А откуда взяться огню там, где нет воздуха? Но были же в древности пытливые умы, рассуждал Уорден, плавили металлы и зажигали дерево при помощи зеркал, сводящих в фокус солнечные лучи. Сумей соплеменники Ляпы сработать зеркала, изогнутые, как зеркала земных телескопов, — и на поверхности Луны, которую не заслоняют от Солнца ни воздух, ни облака, они могли бы получать и металлы.
    И вдруг Уордену стало не по себе. Почудилось чье-то внезапное движение, и он круто обернулся. Но только и увидел на телеэкране передачу с далекой родины — комика в дурацком колпаке. Все смотрели на экран.
    Тут комика с головой захлестнуло мыльной пеной, и зрители в телестудии за двести тридцать тысяч миль отсюда захохотали и зааплодировали столь изысканному остроумию. На лунной базе в кратере Тихо эта сценка почему-то показалась отнюдь не забавной.
    Уорден встал, встряхнулся. Пошел опять проверить по экранам, что делается в детской. Ляпа все так же неподвижно висел на нелепой каменной пирамидке. Глаза его были закрыты. Всего лишь жалкий мохнатый клубочек, который выкрали с безвоздушных лунных пустынь, чтобы раскрыть секреты его племени.
    Уорден прошел к себе и лег. Но прежде чем уснуть, подумал, что, пожалуй, для Ляпы еще не все потеряно. Никому не известно, какой у него обмен веществ. Никто понятия не имеет, чем он питается. Возможно, он умрет с голоду. Это было бы для него счастьем. Но прямая обязанность Уордена — этого не допустить.
    Сородичи Ляпы воюют с пришельцами. За самоходами, выезжающими с базы (на Луне они стали необычайно быстроходными), из расселин в скалах, из-за разбросанных повсюду несчетных каменных глыб следят большеглазые мохнатые твари.
    В пустоте мелькают острые как иглы камни — метательные снаряды. Они разбиваются о корпус самохода, о борта, но случается им и застрять в гусеницах или даже перебить звено, и самоход останавливается. Кто-то должен выйти наружу, извлечь каменный клин, починить перебитое звено. И тогда на него обрушивается град заостренных камней.
    Каменная игла, летящая со скоростью сто футов в секунду, на Луне наносит удар ничуть не менее жестокий, чем на Земле, и притом летит дальше. Скафандры пробивает насквозь. Люди умирают. Гусеницы самоходов укрепили броней, для ремонтных работ уже готовятся специальные скафандры из особо прочных стальных пластин.
    В ракетных кораблях мы достигли Луны — и вынуждены облачиться в латы, словно средневековые рыцари! Идет война. Нужен предатель. И на роль предателя избран Ляпа.

    Когда Уорден опять вошел в детскую — дни и ночи на Луне тянутся по две недели, и внутри базы с ними никто не считался, — Ляпа взметнулся на свою пирамидку и прильнул к вершине. Перед тем он почему-то крутился у каменного яйца. Оно все еще слегка раскачивалось на плоской опоре. А Ляпа изо всех сил прижался к верхушке пирамиды, будто хотел слиться с ней воедино, и не сводил загадочного взгляда с Уордена.
    — Не знаю, достигаем ли мы чего-нибудь, — непринужденно заговорил Уорден. — Может быть, если я тебя трону, ты полезешь в драку. Все-таки попробуем.
    Он протянул руку. Мохнатый комочек — не горячий и не холодный, той же температуры, что и воздух на базе, — отчаянно сопротивлялся. Но Ляпа был совсем еще малыш. Уорден отлепил его от пирамидки и перенес в другой конец детской — тут были парта, доска, все как положено в классе. Ляпа свернулся в клубок, смотрел испуганно.
    — Подлец же я, что обращаюсь с тобой по-хорошему, — сказал Уорден. — На, вот тебе игрушка.
    Ляпа зашевелился у него в руках. Часто замигал. Уорден опустил его на пол и завел маленькую механическую игрушку. Та двинулась с места. Ляпа внимательно смотрел. А когда завод кончился, поглядел на Уордена. Уорден опять завел игрушку. И опять Ляпа был весь внимание. Когда завод снова кончился, крохотная лапка, так похожая на человеческую, потянулась к игрушке.
    На удивление осторожно, испытующе Ляпа попробовал повернуть ключ. Не хватило силенки. Еще миг — и он уже скачет через всю комнату к своей пещере. Головка ключа — металлическое кольцо. Ляпа надел кольцо на острие метательного камня и стал поворачивать игрушку. Завел ее. Поставил на пол и смотрит, как она движется. Уорден только рот раскрыл.
    — Ну, голова! — сказал он с досадой. — Вот беда, Ляпа. Ты понимаешь, что такое рычаг. Соображаешь не хуже восьмилетнего мальчишки! Плохо твое дело, приятель!
    Когда настал очередной сеанс связи, он доложил обо всем на Землю. Ляпу можно обучать. Довольно ему раз, от силы два посмотреть, как что делается, и он в точности это повторит.
    — К тому же, — как мог бесстрастно прибавил Уорден, — он меня больше не боится. Понимает, что я хочу быть с ним в дружбе. Когда я носил его на руках, я с ним разговаривал. Он ощущал мой голос по грудной клетке, как по резонатору. А перед уходом я опять взял его на руки и заговорил. Он посмотрел, как шевелятся мои губы, и приложил лапу к моей груди, чтобы ощутить колебания. Я положил его лапу себе на горло. Здесь дрожь ощутимей. Он был весь внимание. Не знаю, как вы расцените его сообразительность, но он умнее наших малышей.
    И еще того бесстрастней Уорден докончил:
    — Я крайне озабочен. К вашему сведению, мне совсем не нравится затея истребить эту породу. У них есть орудия, они разумны. Я считаю, что надо попытаться как-то вступить с ними в переговоры… попытаться завязать с ними дружбу… не убивать их ради анатомических исследований.
    Передатчик молчал полторы секунды, которые требовались, чтобы голос Уордена достиг Земли, и еще полторы секунды, пока до него дошел ответ. И вот он услышал бодрый голос того, кто сидел на связи:
    — Очень хорошо, мистер Уорден! Слышимость была прекрасная!
    Уорден пожал плечами. Лунная база в кратере Тихо — сугубо официальное учреждение. Все, кто работает на Луне, конечно же, специалисты высокой квалификации, и притом политики не желают подвергать их драгоценную жизнь опасности, но… делами Бюро космических исследований заправляют люди, которые держатся за свои посты и жалованье. Уорден мог только пожалеть Ляпу и всех Ляпиных сородичей.
    В прошлый раз, идя на урок в детскую, Уорден прихватил с собой пустую жестянку из-под кофе. Заговорил в нее как в рупор и показал Ляпе, что дну ее передается та же дрожь, какую Ляпа чувствовал на горле Уордена. Ляпа усердно проделывал опыт за опытом. И самостоятельно сделал открытие: чтобы уловить колебания, надо направить жестяную трубку в сторону человека.
    Уорден совсем приуныл. И зачем только Ляпа такой рассудительный. Однако на следующем уроке он преподнес малышу обруч, затянутый тоненькой металлической пленкой. Ляпа мигом смекнул, что к чему.
    Во время очередного доклада начальству Уорден по-настоящему злился.
    — Конечно, Ляпа не знал прежде, что такое звук, как это знаем мы, — сказал он резко. — На Луне нет воздуха. Но звук передается через скалы. Ляпа чувствует колебания в плотных телах, как глухой человек «слышит» дрожь пола в зале, где танцуют, если музыка достаточно громкая. Возможно, у Ляпиного племени есть язык или звуковой код, который передается через каменистую почву. Безусловно, эти существа как-то общаются друг с другом! А если они разумны и обладают средствами общения, значит, они не животные и нельзя их истребить ради нашего удобства!
    Он замолчал. На связь с ним в этот раз вышел главный биолог Бюро космических исследований. После неизбежного перерыва с Земли донесся любезный ответ:
    — Блестяще, Уорден! Блестящее рассуждение! Но нам приходится быть дальновиднее. Планы исследования Марса и Венеры весьма популярны. Если мы рассчитываем получить необходимые средства — а этот вопрос не сегодня-завтра будет поставлен на голосование, — нам необходимо сделать новые шаги к ближайшим планетам. Наши соотечественники этого требуют. Если мы не начнем строить на Луне заправочную станцию, они перестанут поддерживать наши планы!
    — Ну а если я пришлю на Землю снимки Ляпы? — настойчиво сказал Уорден. — В нем очень много человеческого, сэр! Он необыкновенно трогательный! И это характер, личность! Две-три пленки, где Ляпа снят за уроками, наверняка завоюют ему симпатии!
    И снова досадная проволочка — надо ждать, пока голос его со скоростью света одолеет четверть миллиона миль и пока из этой дали долетит ответ.
    — Эти… э-э… лунные твари убили несколько человек, Уорден, — в голосе главного биолога звучало сожаление. — Люди эти прославлены как мученики науки. Мы не можем распространять благоприятные сведения о существах, которые убивали наших людей! — И главный биолог прибавил любезно: — Но вы работаете с блеском, Уорден, просто с блеском! Продолжайте в том же духе!
    И лицо его на экране померкло. Уорден отвернулся, свирепо выругавшись. Он успел привязаться к Ляпе. Ляпа ему доверяет. Теперь каждый раз, как он входит в детскую, Ляпа соскальзывает со своего дурацкого насеста и поскорей взбирается к нему на руки.
    Ляпа до смешного мал, росту в нем каких-нибудь восемнадцать дюймов. Здесь, в детской, где установлено обычное лунное тяготение, он до нелепости легкий и хрупкий. Но как серьезен этот малыш, как усердно впитывает все, чему учит, что показывает ему Уорден!
    Его все еще увлекает удивительное новое явление — звук. Как завороженный слушает он песню или мурлыканье без слов, даже когда напевает или что-то мурлычет себе под нос Уорден. Стоит Уордену шевельнуть губами, и Ляпа настораживается, поднимает обруч, затянутый металлической пленкой, и, прижав к ней крохотный палец, ловит колебания Уорденова голоса.
    Притом он усвоил мысль, которую старался ему внушить Уорден, и даже несколько возгордился. Он общается с человеком — и раз от разу все больше перенимает человеческие повадки. Однажды, глядя на экраны, помогающие следить за Ляпой, Уорден увидел, как тот в одиночестве старательно повторяет каждый его, Уордена, шаг, каждое движение. Разыгрывает из себя учителя, который дает урок кому-то, кто еще меньше его самого. Разыгрывает роль Уордена — явно для собственного удовольствия!
    Уорден ощутил ком в горле. До чего же он полюбил этого малыша! Горько думать, что ушел он сейчас от Ляпы, чтобы помочь техникам смастерить устройство из вибратора с микрофоном — машинку, которая станет передавать его голос колебаниями каменистой почвы и мгновенно ловить любые ответные колебания.
    Если соплеменники Ляпы и вправду общаются между собой постукиванием по камню или каким-то сходным способом, мы сможем их подслушивать… и отыскивать их, и узнавать, где готовится засада, и обратить против них все смертоносные средства, какими умеем воевать.
    Уорден надеялся, что машинка не сработает. Но она удалась. Когда он поставил ее в детской на пол и заговорил в микрофон, Ляпа сразу почувствовал колебания под ногами. И понял, что это те же колебания, какие он научился различать в воздухе.
    Он подпрыгнул, прямо-таки подскочил от восторга. Ясно было, что он безмерно рад и доволен. А потом крохотная нога неистово затопала и зачертила по полу. И микрофон передал странную смесь — то ли стук, то ли царапанье. Ляпа передавал что-то похожее на звук очень размеренных осторожных шажков и пытливо смотрел в лицо Уордену.
    — Пустой номер, Ляпа, — с огорчением сказал Уорден. — Не понимаю я этого. Но, похоже, ты уже стал чересчур нам доверять — на беду для твоего племени.

    Хочешь не хочешь, пришлось доложить новость начальнику базы. Сразу же были установлены микрофоны на дне кратера вокруг базы и приготовлены еще микрофоны для выездных исследовательских партий, чтобы они всегда знали, есть ли поблизости лунные жители. И, как ни странно, микрофоны около базы тотчас же сработали.
    Солнце уже заходило. Ляпу захватили почти в середине дня, а день на Луне длится триста тридцать четыре часа. И за все время плена — целую неделю по земному счету — он ничего не ел. Уорден добросовестно предлагал ему все, что только нашлось на базе съедобного и несъедобного. Под конец даже по кусочку всех минералов из собранной здесь геологами коллекции.
    Ляпа на все это смотрел с интересом, но без аппетита. Уорден решил, что малыша, который так ему полюбился, ждет голодная смерть… что ж, оно, пожалуй, к лучшему. Во всяком случае, это лучше, чем принести смерть всему своему племени. И похоже, Ляпа уже становится каким-то вялым, нет в нем прежней бойкости и живости. Вероятно, ослабел от голода.
    Солнце опускалось все ниже. Медленно, постепенно, ярд за ярдом наползали по дну кратера Тихо тени исполинских, в милю вышиной западных его стен. Настал час, когда солнечный свет оставался только еще на вершине конуса по самой его середине. Потом тень стала взбираться по восточным склонам стены. Еще немного — и последняя зубчатая полоска света исчезнет, и громадную чашу кратера всю, с краями, зальет ночная тьма.
    Уорден следил за ослепительно сияющей полоской на скалах, она становилась все тоньше. Теперь две долгих недели ему не видать солнечного света. И вдруг зазвонил колокол — сигнал тревоги. Яростные резкие удары. С шипением сдвинулись все двери, разделяя базу на непроницаемые для воздуха отсеки. Отрывисто заговорили репродукторы:
    — В скалах вокруг базы отдается шум! Видимо, поблизости переговариваются лунные твари. Должно быть, собираются напасть! Всем надеть скафандры, приготовить оружие!
    И в этот миг погасла последняя тоненькая полоска света. Уорден тотчас подумал о Ляпе. Ему не подойдет ни один скафандр. Потом поморщился, сообразил: Ляпе скафандр не нужен.
    Уорден облачился в тяжелое, неудобное снаряжение. Внутренние светильники померкли. А суровую безвоздушную пустыню вокруг базы залили потоки света. Включился сверхмощный прожектор, служащий маяком для ракетных кораблей, ведь они садятся на Луну и среди ночи, — уж конечно, он обнаружит любую тварь, которая замыслила недоброе против его хозяев. Но как страшно мало на самом деле осветил этот луч, а вокруг непроглядный, необъятный мрак без конца и края.
    И опять отрывисто заговорил репродуктор:
    — Две лунные твари! Удирают! Бегут зигзагами! Если кто хочет стрелять… — И запнулся. Пустяки. Самый меткий стрелок — не стрелок, когда на нем скафандр. — Они тут что-то оставили, — прибавил голос в репродукторе. Он звучал резко, беспокойно.
    — Я пойду погляжу, — сказал Уорден и сам испугался, но на душе стало тяжело. — Пожалуй, я догадываюсь, что там такое.
    Через несколько минут он вышел из воздушного шлюза. Несмотря на громоздкий скафандр, двигаться было нетрудно. С Уорденом пошли еще двое. У всех в руках оружие, а луч прожектора беспорядочно рыщет вокруг, стараясь обнаружить любого Ляпиного сородича, если тот подбирается к ним в темноте.
    Свет бьет сзади, а перед глазами Уордена с вышины смотрят на Луну мириады звезд. Небо над головой заполняют несчетные огоньки всех мыслимых и немыслимых цветов. Знакомые созвездия сияют вдесятеро ярче, чем на Земле. А Земля висит почти в зените. Она сейчас в третьей четверти — голубоватое чудовищно огромное небесное тело диаметром вчетверо больше Луны, можно смутно различить континенты и ледяные шапки полюсов.
    С недобрым предчувствием подошел Уорден к тому, что оставили, убегая, родичи Ляпы. И не слишком удивился, когда увидел, что это такое. На плоской опоре лежало каменное яйцо и вокруг него — тончайшая пыль, словно этим верхним подвижным камнем что-то растерли, размололи, как жерновом.
    — Подарок Ляпе, — мрачно сказал Уорден в микрофон внутри шлема. — Родичи знают, что его взяли в плен живым. И подозревают, что он проголодался. Оставили для него какую-то еду, наверно, ту, которая ему нужнее всего.
    Несомненно, догадка верна. Уорден не ощутил гордости. Ляпу, детеныша, похитили враги его племени и держат в плену, и им нечем накормить малыша. И вот какие-то смельчаки, быть может Ляпины родители, рискуя жизнью, принесли ему поесть и тут же оставили каменное яйцо — знак, что это не что-нибудь, а именно еда.
    — Стыд и срам, — с горечью сказал Уорден. — Ладно, отнесем это на базу. Да поосторожней, не рассыпать бы эту пыль.
    Нет, гордиться ему нечем, это стало еще ясней, когда Ляпа с восторгом накинулся на растертое в порошок неизвестное вещество. Безмерно довольный, он уплетал щепотку за щепоткой. Уорден сгорал со стыда.
    — Тебе уготована злая участь, Ляпа, — сказал он. — Я уже немало от тебя узнал, и это будет стоить жизни сотням твоих сородичей. А они рискуют головой, лишь бы тебя накормить! Тебя я делаю предателем, а сам становлюсь подлецом.
    Ляпа задумчиво поднял затянутый металлической пленкой обруч, ловил в воздухе колебания — звук Уорденова голоса. Маленький, мохнатый, сосредоточенный. Потом решил, что те же колебания лучше ловить через каменный пол. Прижал микрофон-передатчик к груди Уордена. Ждет.
    — Нет! — жестко сказал Уорден. — В твоем народе слишком много человеческого. Не давай мне узнать о вас больше, Ляпа. Будь умником, прикинься тупицей.
    Но Ляпа не стал разыгрывать тупицу. Вскоре Уорден уже учил его читать. Но вот странно, установленные в скалах микрофоны, что подняли в тот раз тревогу на базе, при выездах на самоходе оказались бесполезными. Похоже, Ляпино племя решило убраться подальше. Разумеется, если оно и впредь будет держаться на почтительном расстоянии от базы, можно эту породу истребить и после, а первым делом строить склад горючего. Но в переговорах о Ляпе с земным начальством появились намеки на другие возможности.
    — Если твои собратья не высунут носа, пока все в порядке, — сказал Ляпе Уорден. — Но это пока. На меня уже нажимают, чтоб я попробовал тебя приучить к земному тяготению. Если это получится, тебя затребуют в зоопарк. А если ты там выдержишь… ну, тогда прилетят новые экспедиции и наловят твоих родичей для других зоопарков.
    Ляпа застыл неподвижно и не спускал с Уордена глаз.
    — А кроме того, — угрюмо продолжал Уорден, — ближайшая ракета доставит оборудование для этакой микрошахты. Я обязан проверить, может, ты научишься управляться с этой механикой.
    Ляпа стал водить ногой по полу, извлекая царапающие звуки. Смысл их, конечно, непонятен, но ясно хотя бы, что слушать Уордена Ляпе интересно. Похоже, он с удовольствием ловит колебания Уорденова голоса — так собаке приятно, когда с ней разговаривает хозяин. Уорден досадливо крякнул.
    — Мы, люди, считаем тебя животным, Ляпа. Мы уверили себя, что весь животный мир должен нам подчиняться. Животные должны нам служить. Если ты окажешься чересчур сообразительным, мы выловим всю твою родню и заставим работать на нас, добывать нужные нам минералы. И тебя заставим. А я не желаю, чтоб ты надрывался где-то там в шахте, Ляпа! Это несправедливо!
    Ляпа замер и не шелохнулся. Уордену стало тошно, ему представились вот такие же маленькие мохнатые создания, загнанные в безвоздушные ледяные шахты глубоко под поверхностью Луны на тяжелую подневольную работу. И стражи в скафандрах следят, чтобы ни один маленький шахтер не сбежал, не вернул себе свободу, какую на Луне знали до появления незваных гостей. И вокруг на случай мятежа установлены орудия. И тем, кто устал или попробовал взбунтоваться, нет пощады.
    Все это не ново. Довольно вспомнить, что было с индейцами, когда на Кубу приплыли испанцы… и рабство негров в Америке… и концентрационные лагеря…
    Ляпа шевельнулся. Положил мохнатую лапку на колено Уордена. Уорден хмуро поглядел на него.
    — Скверная история, — сказал он резко. — Зря я так к тебе привязался. Ты славный малыш, но твое племя обречено. Беда в том, что вы не потрудились создать свою цивилизацию. А если б создали, сильно подозреваю, что мы бы стерли ее с лица Луны. Мы не очень-то благородны.
    Ляпа отошел к классной доске. Взял кусок белой пастели (руки лунного жителя слишком слабы, чтобы писать обычным твердым мелом) и принялся деловито чертить значок за значком. Значки сливались в буквы. Буквы сложились в слова. Слова были осмысленные.
    Невозможно поверить глазам! Крупно, четко Ляпа вывел, будто напечатал:

    ТЫ ХОРОШИЙ ДРУГ!

    Обернулся и пристально посмотрел на Уордена. Тот побелел как полотно.
    — Я не учил тебя этим словам, Ляпа! — еле слышно выговорил он. — Что происходит?
    Он забыл, что для Ляпы его слова — всего лишь дрожь, передающаяся через пол или по воздуху. Забыл, что говорить бессмысленно. Но и Ляпа, кажется, об этом забыл. Так же деловито вывел:
    ДРУГ, НАДЕНЬ СКАФАНДР. — Посмотрел на Уордена и стал чертить дальше: — ВЫНЕСИ МЕНЯ ОТСЮДА. Я ВЕРНУСЬ С ТОБОЙ.
    Он смотрел на Уордена огромными, до нелепости кроткими и милыми глазищами. Словно вихрь поднялся в голове Уордена. Долгое время спустя Ляпа вывел на доске одно только слово: ДА.
    Теперь уже Уорден застыл без движения. В детской сила тяжести держалась лунная, и он весил в шесть раз меньше, чем на Земле. Но тут им овладела безмерная слабость. А на смену ей пришла угрюмая решимость.
    — Наверно, ничего другого не остается, — медленно произнес он. — Но мне надо будет пронести тебя через воздушный шлюз, а в коридоре сила тяжести, как на Земле.
    Он поднялся. Ляпа прыгнул к нему на руки. Свернулся клубком, зорко глядя в лицо Уордену. И когда тот уже готов был переступить порог, поднял тощую лапку и осторожно погладил Уордена по щеке.
    — Пошли! — сказал Уорден. — Тебя хотели сделать нашим орудием. А может быть…
    И все же с Ляпой на руках — тот съежился в мохнатый клубочек, смятый непривычным земным тяготением, — он прошел в шлюз. Облачился в скафандр. И вышел наружу.
    Близился рассвет. За минувший долгий срок Земля перешла в последнюю четверть, а самый высокий зубец горной гряды, что образовала стену кратера Тихо, уже пылал в солнечных лучах. Но были еще видны и звезды, очень яркие. Уорден пошел прочь от базы, отсвет Земли показывал, куда ступить.
    Через три часа он вернулся. Рядом с ним, большим и неуклюжим в громоздком скафандре, прыгал и скакал Ляпа. За ними следовали еще двое. Оба меньше Уордена, но гораздо крупнее Ляпы. Тощие, мохнатые, они несли что-то тяжелое. За милю от базы Уорден включил передатчик в скафандре. Вызвал своих. В наушниках прозвучал испуганный отклик.
    — Говорит Уорден. — Это было сказано сухо, сдержанно. — Я выходил с Ляпой погулять. Мы навестили его семью, и я веду с собой двоих его близких родственников. Они хотят отдать визит и поднести кое-какие подарки. Впустите вы нас без стрельбы?
    В наушниках послышались возгласы. Смятение, суматоха. Но Уорден упорно шел к базе, а тем временем в солнечных лучах запылала еще одна горная вершина, ослепительно вспыхнула третья. Неотвратимо надвигался рассвет.
    Распахнулась наружная дверь шлюза. Из безвоздушной лунной пустыни пришедшие вступили в люк. Но когда он закрылся и заработали гравиторы, Ляпа и его родичи скорчились беспомощными комочками. В детскую их пришлось нести на руках. Тут они распрямились и устремили загадочные взгляды на людей, которые набились в комнату с лунным тяготением, и на тех, кто глазел из дверей.
    — Я должен кое-что передать, — сказал Уорден. — Ляпа и его родные хотят с нами договориться. Как видите, они отдались нам в руки. Мы можем их убить, всех троих. Но они хотят с нами договориться.
    — Вы сумели найти с ними общий язык, Уорден? — не без смущения спросил начальник базы.
    — Не я, — возразил Уорден. — Это они сумели. Доказали, что их разум ничуть не уступает нашему. С ними обращались как с животными, отстреливали для анатомических исследований. Естественно, они стали сопротивляться! Но они хотят покончить с враждой. Они говорят, мы никогда не сможем существовать на Луне, кроме как в скафандрах и на таких вот базах, а им никогда не притерпеться к земному тяготению. И потому нам с ними незачем враждовать. Мы можем помогать друг другу.
    — Звучит правдоподобно, — сухо сказал начальник базы, — но мы обязаны исполнять приказ. Вы им это объяснили, Уорден?
    — Они знают, — ответил Уорден. — И если надо будет, станут защищаться. У них уже есть плавильни для обработки металлов. Они добывают тепло при помощи изогнутых зеркал, собирают в фокус солнечные лучи. И даже начали работать с газами в баллонах. По части электроники они пока еще не очень продвинулись, но теория им известна, а электровакуумные приборы не нужны. Они ведь сами живут в вакууме. Отныне они сумеют защищаться.
    — Послушайте, Уорден, — мягко сказал начальник, — я ведь тоже наблюдал за Ляпой. И вы как будто не сошли с ума. Но если что-нибудь такое преподнести нашим военным властям, неприятностей не оберешься. Они давно требуют послать сюда боевые ракеты. Если ваши друзья начнут всерьез с нами воевать, если они и правда в состоянии обороняться… пожалуй, власти ответят военными кораблями.
    Уорден кивнул.
    — Верно. Только наш ракетный флот пока что не может воевать так далеко от запасов топлива, а заправочную станцию тут не устроишь, ведь Луну населяют не животные и не дикари — племя Ляпы уже достигло довольно высокого уровня развития, а скоро он наверняка будет еще выше. Эти Ляпины родичи, что близкие, что дальние, — способнейший народ!
    — Боюсь, им еще придется это доказать, — заметил начальник базы. — Откуда такой неожиданный взрыв культуры?
    — От нас, — сказал Уорден. — Принцип плавления металлов они, думаю, взяли у меня. Познания по части металлургии и техники — от водителей самоходов. Геологии — вернее сказать, лунологии — научились главным образом у вас.
    — То есть как?
    — Подумайте, что бы такое по вашему желанию сделать Ляпе, и последите за ним, — хмуро предложил Уорден.
    Начальник недоуменно воззрился на него, потом перевел взгляд на Ляпу. Маленький мохнатый Ляпа горделиво выпрямился, потом низко поклонился. Одну лапку прижал к тому месту, где у него, возможно, находилось сердце. С изысканностью придворного давних времен широко повел другой. Опять выпрямился, важно прошелся по комнате — и мигом забрался на колени к Уордену, тощей мохнатой лапкой обвил его шею.
    Вся кровь отхлынула от лица начальника базы.
    — Как он поклонился… — не вдруг выговорил он. — Я в точности такое себе и представил. Вы хотите сказать…
    — Вот именно, — подтвердил Уорден. — У предков Ляпы не было воздуха, по которому передавались бы звуки речи. И у них развилась телепатия. Конечно, со временем они создали что-то вроде музыки, звуки распространяются через камень. Но, как и наша музыка, эти звуки не несут в себе смысла. Лунные жители общаются, напрямик передавая друг другу мысли. Но мы не можем уловить их мысль, а они нашу улавливают.
    — Они читают наши мысли! — Начальник базы провел языком по пересохшим губам. — Значит, сперва, когда мы стали их отстреливать как материал для биологов, они пробовали достигнуть взаимопонимания. А потом уже начали воевать.
    — Естественно, — сказал Уорден. — А как бы мы поступили на их месте? Они давно перенимают наши знания. Теперь они грозные противники. Им ничего не стоило стереть нашу базу в порошок. Они нас не трогали, потому что учились у нас. Теперь они готовы вести с нами меновую торговлю.
    — Придется доложить на Землю, — медленно произнес начальник. — Но…
    — Они тут принесли кое-какие образцы, — продолжал Уорден. — Будут менять алмазы по весу, грамм за грамм, на пластинки. Им нравится наша музыка. Будут менять изумруды на учебники — они уже умеют читать! И построят атомный реактор и станут менять плутоний, а на что — еще придумают. Это куда лучше, чем война.
    — Да, — сказал начальник, — что верно, то верно. К таким доводам наши прислушаются. Но как они сумели…
    — Это все Ляпа, — усмехнулся Уорден. — Просто-напросто Ляпа! Вовсе мы его не захватили в плен, его нам нарочно подсунули! Он сидел тут на базе, извлекал все подряд из наших мозгов и передавал сородичам. Не забудьте, мы хотели изучить это племя, так? А вышло как в известном анекдоте про психолога…

    Говорят, один ученый-психолог взялся проверить, насколько разумны шимпанзе. Привел он обезьяну в комнату, полную игрушек, вышел, закрыл дверь и хотел подсмотреть, как ведет себя шимпанзе. Заглянул в замочную скважину, а там, совсем близко, блестит пытливый карий глаз. Шимпанзе подсматривает в замочную скважину, как ведет себя психолог.

ЗВЕЗДА-БРОДЯГА

    Murray Leinster • Rogue Star • Twists in Time (1960, Murray Leinster, publ. Avon, coll) • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Курс Звезды-Бродяги и время ее прибытия были зафиксированы в астрономических справочниках по меньшей мере двести лет назад. Правда, создавалось впечатление, что это никого не волнует — по крайней мере, на Земле. Было вычислено, что точка ее наибольшего приближения находится в трех световых годах от нашей планеты. Звезда представляла некоторый интерес, но не более того. Никому и в голову не приходило, что она может повлиять на благополучие человеческой расы — и не только на Земле, но и на всех колониях, которые стремительно развивались, поскольку люди старались сбежать со своей перенаселенной родины. На самом деле их дальнейшее существование зависело от прибытия Звезды-Бродяги — невозможно даже представить, как сложилась бы история, если бы она не появилась.
    Однако когда ее заметили астрономы, не было никаких очевидных причин для беспокойства. Огромная масса звезды никак не влияла на Солнечную систему. К тому же, будучи совершенно черной, она не испускала света, и ее можно было увидеть только с расстояния в несколько миллионов километров. Тогда она представляла собой темный диск, закрывавший небольшой участок звездного неба. Впрочем, приблизиться к ней настолько, чтобы ее разглядеть, оказалось необычайно сложно.
    Звезда-Бродяга состояла из антиматерии, с антипротонами в ядрах атомов и антиэлектронами на орбитах, вследствие чего ее тяготение было направлено в противоположную сторону по сравнению с Землей, Солнцем и любыми другими телами в Галактике. Звезда-Бродяга их не притягивала. Она отчаянно отталкивалась от их гравитационных полей, пытаясь покинуть чуждую ей вселенную.
    Происхождение Звезды-Бродяги оставалось для землян загадкой. Никто не сумел бы объяснить, как она оказалась в окружении обычной материи. Если бы вещество соприкоснулось с антивеществом, началась бы реакция аннигиляции, сопровождающаяся таким выбросом энергии, что взрыв ядерной бомбы выглядел бы жалким плевком. Однако ничего подобного не случалось. Даже кальциевые облака расступались, давая ей беспрепятственно двигаться дальше. Водородная плазма уходила в сторону, когда приближалась Звезда-Бродяга. Так она и блуждала среди враждебных звезд, пугливо шарахаясь от них. Ее перемещения были настолько необычными, что еще за столетие до основных событий было вычислено, что на Звезде-Бродяге даже время течет вспять. Она случайно натолкнулась на нашу Вселенную и попала в нее из далекого будущего. И теперь двигалась в прошлое.
    Однако Звезда-Бродяга не должна была подойти к Солнечной системе ближе чем на три световых года. Требовалось огромное количество энергии, чтобы подлететь к ней поближе. Вот почему никого не насторожило, что в момент максимального приближения Звезды-Бродяги к Земле грузовой корабль «Киберия» стартовал из космопорта на мысе Канаверал. Удалившись на необходимое расстояние, корабль взял курс на Угольный Мешок и перешел в овердрайв.
    Предполагалось, что дальнейший полет не принесет никаких неожиданностей. «Киберия» была старым кораблем, на котором перевозили грузы, поскольку более новые и быстрые суда занимались переброской пассажиров на планеты-колонии — билеты обходились переселенцам в астрономические суммы. Поэтому никого не удивило, когда корабль стартовал с грузом германия на сумму в несколько миллионов кредитов, а также несколькими мешками земных семян для экспериментов на планетах Угольного Мешка. Все шло как всегда. Даже Звезда-Бродяга уже ни у кого не вызывала интереса.
    Примерно через сорок минут после старта «Киберии» полицейские сканеры засекли движение на стартовой площадке. Полиция вела постоянное наблюдение за полем — здесь нередко появлялись воры — и сразу же отправилась посмотреть, что произошло.
    Они обнаружили там команду «Киберии», едва успевшую подняться на ноги. Капитан, первый помощник и все члены экипажа, за исключением одного, остались на Земле. Они занимались последними приготовлениями к старту, когда дружно потеряли сознание. Первый помощник различил шаги у себя за спиной, а потом в него ударил луч парализатора. Один из офицеров слышал, как открылась дверь каюты. Остальные члены команды вообще ничего не заметили. Они пришли в себя на взлетном поле — корабль улетел без них.
    В космопорте быстро провели все возможные проверки. Пропало три человека. Первый — пожилой космонавт III класса по имени Томас Брент, которому скоро должно было исполниться семьдесят. Второй — специалист по гидропонике Рекс Холл, а третий — испытатель кислородных приборов Марж Дейли. Последние двое готовили «Киберию» к взлету. Ни один из исчезнувших не имел документов на управление межпланетным кораблем. Оставалось лишь предположить, что тот взлетел по собственному желанию, взял курс на Угольный Мешок и растворился в космосе.
    Больше ничего установить не удалось. Служба безопасности космопорта попыталась поставить в известность родственников пропавших. У Рекса Холла семьи не оказалось. Единственная тетка Марж Дейли умерла как раз тогда, когда Марж устроилась работать в космопорт. Томас Брент был обычным пожилым космонавтом. Никто ничего о нем не знал. Возможно, его даже звали иначе.
    Прошло еще некоторое время, и «Киберию» внесли в списки пропавших кораблей, потом за нее выплатили страховку. Никто никогда не интересовался судьбой Рекса Холла или Марж Дейли. Сложилось впечатление, что никого не беспокоила и участь Томаса Брента. Осталась лишь тайна исчезновения «Киберии», но со временем и о ней забыли.
    Наша цивилизация продолжала жить, как раньше, корабли доставляли колонистов на новые планеты, и настало время, когда люди начали с интересом поглядывать в сторону других галактик. О Звезде-Бродяге, «Киберии» и трех исчезнувших вместе с кораблем землянах больше не вспоминали. И в этом была особая ирония. Ведь будущее человечества зависело именно от них.

    Рекс Холл и Марж Дейли поднялись на борт «Киберии» через воздушный шлюз ровно за час до старта. По инструкции корабль необходимо было полностью загерметизировать за четыре часа до взлета, а за час — проверить работу воздуховодов. Они тут же принялись за работу. В специальном помещении находилась гидропоническая установка, за которую отвечал Холл. Марж, естественно, приходилось брать образцы воздуха из всех отсеков корабля, и она спокойно занималась делом, измеряя содержание углекислого газа и уровень загрязнения.
    Они справились быстро, поскольку ничего сложного им делать не приходилось. Негромко гудели насосы, тихонько бурлила жидкость в резервуарах с водорослями. Выполняя ежедневную рутину, они даже не разговаривали между собой.
    Марж закончила снимать показания одновременно с Холлом, который завершил подсчет бактерий в растворе для бобовых культур. Марж убрала блокнот, а он сложил микроскоп. Откуда-то послышался негромкий металлический стук — возможно, захлопнулась дверь отсека. И тут же раздался звук гонга, дверь с шипением закрылась, и они почувствовали необычное покалывание, которое возникает при включении двигателей. Пол под ногами дрогнул — они поняли, что корабль оторвался от земли. «Киберия» устремилась в небо.
    — Дьявол! — воскликнул Холл. — Мы взлетели! Кто-то решил не дожидаться времени старта!
    На лице Марж появилось смущение.
    — И что мы будем делать?
    — Сейчас — ничего, — ответил Холл. — Можно нажать кнопку тревоги, и тогда капитану придется любой ценой сажать корабль. Он решит, что нарушена герметичность. Однако экстренное приземление весьма опасно. Лучше подождать. Из космоса вернуться значительно легче. Впрочем, у капитана будут серьезные неприятности. Он должен был получить добро на взлет.
    Марж, немного побледнев, кивнула. Корабль между тем продолжал подниматься. Марж попыталась улыбнуться.
    — Я никогда прежде не покидала Землю. Вот уж не думала, что до этого дойдет. Забавно, не так ли?
    — Я тоже впервые в космосе, — отозвался Холл. — Раз уж так вышло, почему бы не посмотреть на космопорт сверху?
    Марж вздохнула.
    — Конечно. Я тысячу раз мечтала об этом…
    Холл подошел к иллюминатору и отодвинул стальные шторки. Одновременно разъехались в стороны внешние заслонки, и они вместе выглянули наружу. И увидели планету такой, какой ее видят лишь космонавты и те, у кого хватило денег на эмиграцию с Земли.

    На первый взгляд она представляла собой огромную чашу, а горизонт, казалось, поднимался вместе с ними. Затем мир стал стремительно уходить вниз и уменьшаться. Прошло еще немного времени, горизонт изогнулся, а Земля превратилась в громадный шар, но пока они видели только его часть. Однако корабль продолжал свой стремительный полет, и Земля обратилась в сферу. Они различали континенты, океаны и шапки полярного льда. Марж смотрела во все глаза, стараясь ничего не упустить.
    Неприятные ощущения закончились. «Киберия» вышла в космос. Планетарные двигатели выключились, и шар по имени Земля ушел в сторону — теперь его даже не было видно в иллюминатор. Вместе с ним исчезли мириады звезд, но на их месте возникли другие.
    — Следует доложить о том, что мы остались на борту, — заявил Холл. — Команда сейчас начнет готовить корабль к переходу в овердрайв.
    Он нажал кнопку интеркома, и включился монитор. Холл увидел рубку управления, а затем появилось лукавое лицо с седой бородой. В следующее мгновение хитрое выражение на нем сменилось удивлением.
    — Черт побери, кто вы такие? — рассерженно воскликнуло лицо.
    — Когда вы подняли корабль, я проводил проверку гидропонических резервуаров, — ответил Холл. — Мисс Дейли находилась со мной, она занималась воздуховодами. Мы не сообщали, что закончили, — поэтому вы не имели права стартовать.
    На бородатом лице появилась гримаса.
    — Чего вы хотите? — резко спросило оно.
    — Ну… обратно на Землю, естественно.
    Но не успел Холл закончить фразу, как понял, что говорит неправду. На Земле слишком много людей, мечтающих вырваться оттуда. Конечно, никто не голодает, но, так или иначе, все стремятся оказаться там, где полно зелени и открытого пространства. Там, где у каждого есть свобода, к которой привыкли их предки на протяжении десяти тысяч поколений. Холлу совсем не хотелось возвращаться на перенаселенную Землю, там было чересчур много народа. Однако он этого не сказал.
    — Уже поздно! — заявило лицо. — Слишком поздно! Холл увидел, как рука на экране переместилась. Монитор
    погас. Холл не верил своим глазам. Через мгновение интерком вновь заработал, и бородатое лицо с укором произнесло:
    — Возможно, вы тоже удивлены, но я просто поражен!
    Холл повернулся к Марж и открыл рот, намереваясь что-то сказать, но тут свет потускнел и почти погас. Казалось, весь космос закружился вокруг них. Ни Холл, ни Марж не чувствовали, что корабль движется. Однако у обоих сложилось впечатление, будто Вселенная вдруг завертелась спиралью, что было невыразимо странно.
    Затем диковинное ощущение исчезло. Вновь загорелись лампы. Марж не шевелилась, но ее лицо стало белым как бумага.
    — Он не собирается возвращаться, — сказала она с неожиданной уверенностью и спокойствием. — Мы перешли в овердрайв. Я слышала, что при этом испытывают.
    Она кивнула в сторону иллюминатора. Тот все еще был открыт, но за ним царил абсолютный мрак. В гиперпространстве корабль преодолевает расстояние, равное световому году, за день реального времени. Естественно, идущий сзади свет не может его догнать. Лишь внутри поля овердрайва, которое находится в корабле, человек может что-то видеть.
    Сам корабль в гиперпространстве движется вслепую и совершенно беспомощен. Однако частицы космической пыли приобретают скорость корабля, когда оказываются в поле овердрайва. Поэтому считается, что каждые несколько световых столетий необходимо выходить в обычное пространство, чтобы избавиться от нежелательного балласта.
    На корабле воцарилась тишина. Лишь тихонько гудели компрессоры, поставляя кислород, да негромко булькала вода в резервуарах с водорослями.
    — Он вел себя совсем не так, как положено капитану. Что-то здесь странное творится! — сказал Холл, подошел к двери и решительно подергал ручку.
    Ничего не произошло. Он стиснул зубы.
    — Мы заперты, — холодно заметил он. — Но здесь есть кое-какие инструменты. Я разберу дверь на части…
    — Возможно, интерком отключился не полностью, и звук все еще передается.
    Тут же засветился экран.
    — Так и есть! — бодро сообщило лицо. — Умная девушка! Экран потемнел, но через несколько мгновений вновь ожил.
    — Среди вас есть астронавигатор? — с интересом спросило лицо. — Вы можете определить, где мы находимся?
    Марж покачала головой.
    — Нет! — злобно бросил Холл. — Я специалист по гидропонике.
    — Вот и отлично! — сияя, заявило лицо. — Превосходно! Замечательно!
    — Почему? — поинтересовалась Марж.
    Но экран уже потух. Однако не прошло и десяти минут, как вновь на интеркоме появилось изображение капитана.
    — Мне не придется вас убивать, — бодро сообщил голос. — Мне кажется, мы сумеем подружиться!
    Экран в очередной раз подернулся серебром и больше уже не загорался. Холл стоял, сжимая кулаки и глядя под ноги. Марж едва заметно покачала головой. Бледность не сходила с ее лица. Посмотрев на часы, она встала и подошла к датчикам. Внимательно глядя на приборы, она прочитала показания. Ее интересовало содержание углекислого газа в разных отсеках корабля. Затем она записала данные в блокнот. В трех отсеках из четырех показания совпадали до третьего знака после запятой. Она нарисовала стрелку и в скобках написала короткий комментарий.
    «Углекислого газа нет нигде, кроме как в рубке управления, — прочитал Холл. — Похоже, на борту кроме нас только один человек».
    По спине Холла пробежал холодок. Марж пришлось бы несладко, если бы она оказалась единственной женщиной на борту. Но и в нынешней ситуации — если попытаться заглянуть далеко вперед — жизнь втроем будет нелегкой.
    — Если на корабле только один человек, я с ним разберусь! — уверенно заявил Холл.
    Но Марж что-то считала. Наконец она подняла голову.
    — Ты не умеешь управлять кораблем, — спокойно сказала она. — Я слышала, что на Плутоне, до которого всего четыре световых часа, Солнце кажется лишь самой большой звездой на небе. Мы находимся в овердрайве двадцать минут. Иными словами, мы преодолели путь, в тридцать раз превышающий расстояние между Солнцем и Плутоном. Даже если мы выйдем из овердрайва прямо сейчас, то не сможем узнать наше солнце и не сумеем вернуться. Оно перестанет быть самой яркой из звезд! — Потом она добавила: — Вот почему он хотел узнать, нет ли среди нас навигатора. Теперь мы попадем на Землю, только если он захочет.
    Некоторое время Марж изучала лицо Холла.
    — Возможно, он летит на одну из колонизированных планет, — задумчиво продолжала она. — Я не против. Вот только…
    Холл пробормотал что-то неразборчивое. Потом быстро подошел к интеркому и выключил его. Теперь никто не мог их подслушать. Затем он взял несколько инструментов из ящика и тяжелой походкой направился к двери. С мрачным видом Холл принялся отвинчивать фиксирующие пластины. Вскоре дверь легко отошла в сторону.
    — А теперь я намерен…
    Из коридора послышался шум.
    — Ну да! — раздался бодрый голос. — Ты собираешься решительно поговорить со мной, не так ли? И ты тоже, дорогая.
    Я не хотел брать вас с собой. Но вы же все понимаете! Вы оба составите мне компанию. А я боялся, что мне будет одиноко!
    Тот, кто выдавал себя за капитана, был невысок ростом. Он стоял в дверях, держа в руке парализатор, и ослепительно улыбался.
    — Присоединяйтесь! — оживленно предложил он. — Мы выйдем из овердрайва, и вы увидите, как обстоят дела, а потом я расскажу, что произошло. И тогда мы станем друзьями — я надеюсь! Более того, я уверен!
    Он продолжал приветливо улыбаться, но что-то в его радушных манерах вызывало сомнение. Холл хорошо знал, что маленький человек куда охотнее, чем крупный мужчина, пустит в ход парализатор. И всегда будет стрелять наверняка. Так вот этот был настроен серьезно. Используя пистолет в качестве весомого аргумента, он предложил Холлу и Марж пройти вперед, и они гуськом зашагали по коридору. Дверь в рубку управления оставалась открытой. В передней ее части располагалось два больших иллюминатора, а по бокам — два экрана. Ниже они увидели панель управления.
    — А теперь, — радостно сообщил маленький человечек, — я выведу нас из овердрайва.
    Он уселся в кресло, не выпуская из рук парализатор, и нажал кнопку на панели. Свет ярко вспыхнул — включились дроссельные катушки. Вселенная вывернулась наизнанку — и Марж с Холлом вновь пережили несколько неприятных мгновений. Лампы потускнели, но почти сразу вернулись в прежнее состояние.
    В иллюминаторы и боковые экраны начал проникать свет. Из рубки управления космос представлял собой зрелище, красоту которого в течение нескольких столетий пытались описать поэты, но — тщетно. Звезды казались огромными, хоть некоторые из них были какими-то тусклыми, лишенными ореола. Но вместе они горели так ярко, что заполняли своим светом безбрежные просторы космоса. Казалось, во Вселенной не осталось пустого места. Млечный Путь уходил в бесконечность, пространство искрилось и сияло, мир вокруг был почти невыносимо прекрасен.
    Но Холл искал солнце, земное солнце. И не находил его. Оно перестало быть самой заметной из звезд.
    Маленький бородатый человечек переводил взгляд с Холла на Марж и обратно. На его лице вновь появилось лукавое выражение. Наконец он не выдержал и рассмеялся.
    — Я вернусь на Землю, — сказал он. — Я могу это сделать. — Порывшись в кармане, он вытащил удостоверение космонавта и бросил его Марж. — Надеюсь, это тебя утешит. Там написано, что я работал космонавтом III класса в течение десяти лет. Во всяком случае, такие сведения занесены в картотеку. Но если копнуть поглубже, найдешь на имя Томаса Брента лицензию навигатора I класса. Я отказался от нее по личным причинам.
    Он с довольным видом стал отряхивать форму. Между тем Марж внимательно изучала документы. Затем она кивнула и посмотрела на Брента.
    — Причины были предельно простыми, — с гордостью объяснил он. — Почти тридцать лет назад я впервые прочитал о Звезде-Бродяге. Все о ней слышали. А у меня возникла идея. Я стал интересоваться звездой. Покупал разные книги. Читал научные доклады. Потом я долго планировал это путешествие. Мне предстояло совершить самое удивительное открытие в истории человечества. Поэтому я… — Он немного помолчал, потом кротко заметил: — Юноша, если ты попытаешься швырнуть в меня гаечный ключ…
    Марж схватила Холла за руку. Брент нажал кнопку, Вселенная накренилась и начала бешено вращаться, свет потускнел. Когда лампы вновь заработали, маленький человечек успел выйти из рубки. Его голос доносился теперь из коридора.
    — Мы вновь перешли в овердрайв, — радостно сообщил он. — Вам неизвестен наш курс, и вы не знаете, как вернуться на Землю. Полагаю, нам следует стать друзьями. Иначе мне будет очень одиноко. Честно говоря, у вас нет выбора…
    Холл впал в ярость. Однако Брент был совершенно прав. Им не оставалось ничего другого.

    Звезда-Бродяга неподвижно висела в пустоте. Впрочем, на самом деле она двигалась. Ее скорость и курс были зарегистрированы двести лет назад, когда ее случайно обнаружили. Кроме того, ученые не раз проводили дополнительные исследования. Сто лет прошло с тех пор, как организовали экспедицию для поиска и изучения Звезды-Бродяги. Ее удалось обнаружить. Она оказалась совершенно черной. Ее поверхность ничего не отражала. Она ничего не излучала, так что ее температура должна была равняться абсолютному нулю.
    Однако ученые сразу же отметили температурные аномалии. Впрочем, сказать, что температура поверхности была порядка четырех градусов по Кельвину, что соответствовало температуре вакуума, не мог никто.
    Все сходилось — на теории антиземной материи — или антиматерии — и теории о том, что Звезда-Бродяга движется обратно во времени. Лучи света искривлялись, проходя рядом с ее границами, — но не так, как обычно.
    Звезда не обладала гравитационным полем. Более того, вокруг нее имелось антигравитационное поле, которое отталкивало любое нормальное вещество. Удалось сосчитать силу, с которой это происходило, — она была равна минус шестидесяти g. Однако ученые не смогли выяснить, обладает ли Звезда-Бродяга четко выраженной поверхностью, или это тело, состоящее из сжатого газа, как Солнце. Она была больше и имела более высокую плотность, чем звезда, озарявшая родину человечества. В результате все выводы были сделаны на основе умозаключений.
    Наиболее удачной попыткой эксперимента следовало признать отправку зонда, на носу которого укрепили хронометр. Он подлетал все ближе к Звезде-Бродяге, пока сила отталкивания не сравнялась с мощностью двигателей. Однако он продолжал передавать сигналы отсчета времени. Постепенно они стали замедляться. Промежутки между ними увеличились, одновременно упала частота несущего сигнала. Наконец все прекратилось.
    Зонд так и не вернулся, даже после того, как закончилось топливо. Ученые единодушно пришли к выводу, что вблизи Звезды-Бродяги и ее антигравитационного поля зонд попал в волну обратного течения времени и исчез в прошлом.
    Но это произошло сто лет назад. Сейчас никто не ставил экспериментов. Было доказано, что они бесполезны. Звезда-Бродяга, более не привлекая внимания, мчалась сквозь пустоту, отталкивалась от гравитационных полей обычных звезд и успешно уходила от столкновения с ними.

    Через три дня полета в овердрайве Холл сдался. И сделал это не слишком красиво. Корабль находился на расстоянии более трех световых лет от Солнца, превратившегося в одну из миллиардов точек в бесконечном мраке космоса. «Киберия» безнадежно заблудилась в пустоте, во всяком случае так казалось Холлу и Марж. Космическая навигация крайне сложна, и нужно долго учиться, чтобы овладеть ею. Необходимо уметь определять звезды при помощи специального спектроскопа, учитывать смещение и угол отставания — ведь звезда на самом деле никогда не находится на том месте, где ты ее видишь, поскольку располагается порой за сотни световых лет от тебя. Да и курс корабля следует рассчитывать, принимая к сведению множество факторов.
    Даже для полетов внутри Солнечной системы требовалась специальная подготовка. Ну а когда речь заходила о межзвездном пространстве, знание гидропоники, которым владел Холл, не давало ровным счетом ничего. Маленький человечек по имени Брент мог вернуть корабль на Землю — в отличие от остальных. Он заявил, что собирается это сделать, и Марж ему верила. Она была убеждена, что Брент не безумен, просто он немного странный, как и положено старому космонавту, много времени проводившему в космосе.
    Итак, через три дня после того, как они покинули Землю, Холл отправился в рубку управления. Корабль вышел в обычное пространство и вновь летел в окружении звездного великолепия. Все двигатели были выключены. Корабль мчался вперед по инерции, и звезды медленно дрейфовали мимо иллюминаторов и обзорных экранов.
    — Марж просила передать, что мы принимаем твои условия, — язвительно заявил Холл. — Она считает, что ты когда-нибудь вернешься на Землю и возьмешь нас с собой. Что ж, если предположить, что она права… мы готовы договориться. И будем тебе помогать.
    — Превосходно! — радостно воскликнул маленький человечек, сидевший за корабельным компьютером. Ослепительно улыбнувшись, он кивнул и вновь принялся нажимать на клавиши. — Я получил замечательные показания гравитометра! 0,0006 g! Из этого следует, что мы всего в световом часе от Звезды-Бродяги! Может, поищешь ее при помощи электронного телескопа? Я бы хотел получить визуальное подтверждение. Ну, так положено.
    Холл проворчал нечто неразборчивое. Раньше Брент ничего не говорил о Звезде-Бродяге. Еще в школе Холл узнал, что к ней невозможно приблизиться и что для людей она не представляет ни малейшего интереса. Он посмотрел на телескоп и довольно быстро сообразил, как им пользоваться.
    — Каковы начальные установки? — спросил он. Маленький человечек показал на гравитометр. Сначала
    следует направить телескоп в соответствии с вектором гравитации — столько-то градусов и минут… Холл выполнил все указания.
    Затем Брент с тревогой воскликнул:
    — О боже, нет! Звезда-Бродяга! Она же не притягивает, а отталкивает! Так что следует взять прямо противоположное направление, чтобы ее увидеть!
    — Понятно, — угрюмо ответил Холл.
    Он принялся неумело менять настройки. Конечно, экраны корабля давали качественное изображение, однако если смотреть в телескоп, звезды были в сотни раз ярче. Наконец Холл нашел Звезду-Бродягу. На фоне бесчисленных светил она смотрелась темным диском. Он увеличил изображение. Звезда-Бродяга почти полностью заняла поле телескопа. Она была похожа на пустоту, обретшую твердость. Дыра в никуда.
    — Я ее поймал, — сообщил Холл.
    Маленький человечек подошел проверить. Затем он развернул корабль, нажал на кнопку овердрайва и не отпускал ее в течение восьми секунд. Такой быстрый двойной переход — удовольствие не из приятных. Но зато в следующий момент они увидели Звезду-Бродягу в боковой иллюминатор.
    — Отлично! — воскликнул Брент. — Теперь бери управление на себя и веди корабль на планетарных двигателях. Ты ведь умеешь?
    — Никогда не пробовал, — мрачно ответил Холл.
    — Ну, это довольно просто, — заверил его старик. — Нам необходимо воспользоваться ручным управлением, поскольку корабль борется с отрицательной гравитацией — поле Звезды-Бродяги норовит развернуть его. Но это совсем нетрудно! Старайся держать курс прямо, вот и все!
    Брент вернулся к вычислениям. Закончив, он подошел к Холлу и лучезарно улыбнулся.
    — Как я рад, что вы с Марж на борту! — с довольным видом заявил он. — Благодаря вашей помощи я справлюсь с задуманным значительно быстрее! — И лукаво добавил: — Шутка. Но неплохая, верно?
    Он с надеждой посмотрел на Холла. Однако Холл молча вел «Киберию» к Звезде-Бродяге, чувствуя, как сопротивляются двигатели корабля отрицательному тяготению.

    — Интересно, чего он добивается? — спросил позднее Холл у Марж. — Я понимаю, что Он хочет увидеть Звезду-Бродягу. Но мы ведь не можем на ней высадиться. Детям рассказывают об этом в школе. К тому же мы взорвемся, если приблизимся к Звезде-Бродяге. Что же все-таки он задумал?
    Марж теперь заведовала кухней и озабоченно наблюдала за поглощающим пищу Холлом. Брент остался в рубке. Он с радостным видом продолжал вести корабль навстречу чудовищному черному диску.
    — Он рассказал мне вчера, — спокойно сказала Марж. — Ему нужно было с кем-то поделиться. Брент хранил свой замысел в тайне в течение многих лет, дожидаясь возможности его осуществить. Ты помнишь зонд, который отправили к звезде сто лет назад? Он планирует поступить точно так же с нашим кораблем — чтобы «Киберия» благодаря Звезде-Бродяге начала обратное движение во времени.
    — Тогда пора его остановить! — угрюмо пробормотал Холл. Он собрался встать.
    — Подожди! — осадила его Марж. — Брент показал мне книги. Я прочитала их, чтобы разобраться в его рассуждениях. У него ничего не выйдет. Не выйдет — и все! Ты только что встал со стула. Сделай это еще раз — но в обратном порядке! Что произойдет? Ты снова сядешь. Неужели ты не понимаешь? Действие компенсируется! Чтобы долететь до Звезды-Бродяги, требуется немало времени. Приблизиться к ней издалека — значит очутиться в обратном потоке времени. Чтобы к ней подобраться, нужно вернуться назад во времени, — значит, необходимо попасть в тот момент, когда ты находился далеко от звезды!
    Смотри. Во вторник ты от нее в двухстах миллионах миль. Если сократим дистанцию до ста миллионов, но при этом вернемся на сутки назад, то снова окажемся на прежнем расстоянии! И использованное топливо вновь появится в баках… Теперь ты понимаешь? Все усилия, чтобы попасть в обратный поток времени, приведут к противоречию! Это невозможно, как треугольник с четырьмя сторонами или круглый квадрат. Этого не случится! Никак!
    Холл долго стоял, нахмурив брови.
    — Так он истратит все топливо!
    — Нет, — спокойно возразила Марж. — Ничего подобного. Брент придумал специальный тест, который поможет убедиться в том, что мы добились успеха. Он считает, что если Звезда-Бродяга заставит нас двигаться обратно во времени, то начнет сиять, как все остальные звезды, которые тогда погаснут. Он говорит, что сейчас Звезда-Бродяга для нас черная, поскольку с нашей точки зрения свет, испускаемый ею, имеет противоположное направление — внутрь, а не наружу. Но если мы начнем путешествовать вместе с ней в потоке обратного времени, она станет яркой…
    Холл пожал плечами.
    — Мы не можем заставить гореть целую звезду! Это бред какой-то. А он объяснил, зачем хочет вернуться в прошлое?
    Марж грустно улыбнулась.
    — Он мужчина, Рекс, и мечтает сделать нечто впечатляющее. Он довольно милый, но желает стать знаменитым. На борту корабля находится груз германия стоимостью в миллионы кредитов. Если мы переместим его на двадцать лет назад — кому он будет принадлежать? Этот германий еще не был добыт тогда. Как на него решится кто-нибудь претендовать? Кстати, и на «Киберию» тоже! Это старый корабль. Представь себе, что он вернется на двадцать лет назад? У «Киберии» просто не будет хозяев! Конечно, тогда «Киберия» уже существовала — летала с грузами на планеты Цетиса. Но к нашему кораблю она не будет иметь никакого отношения! Таковы его намерения, Рекс.
    — А еще на борту окажется маленькая девочка — ты, и маленький мальчик — я…
    — Нет, Рекс, — с сожалением возразила Марж. Казалось, она сочувствовала Томасу Бренту и его жажде славы в качестве первого человека, задумавшего путешествие во времени. — Неужели ты не понимаешь? Если он сейчас планирует отправиться на двадцать лет назад, значит, ему не удалось реализовать свои намерения. В противном случае он бы уже был не просто богатым, но и знаменитым — ведь такое грандиозное событие не могло не вызвать всеобщего интереса. К тому же тогда приняли бы меры, чтобы помешать ему украсть корабль. Выходит, он не попал в прошлое. Возникает противоречие. У него ничего не выйдет.
    Холл пожал плечами.
    — Тогда он псих. Однако он умеет обращаться с кораблем, если смог найти Звезду-Бродягу. Пожалуй, нужно уговорить его научить меня навигации, чтобы я в случае чего нашел обратный путь к Земле. — Он немного помолчал. — Но я бы предпочел вернуть корабль владельцам на одной из колонизированных планет. Тогда мы могли бы остаться там, где полно места и где можно выращивать любые растения…

    Звезда-Бродяга висела в пространстве перед грузовым кораблем «Киберия». Она была громадной, черной и лишенной каких бы то ни было характерных черт. Она уже занимала почти все место на экранах, но «Киберия» продолжала лететь вперед, запустив на полную мощность планетарные двигатели. Конечно, корабль не мог вплотную подойти к звезде. Она его отталкивала, ведь в ядрах ее атомов содержались антипротоны и на орбитах вращались антиэлектроны. Возникло равновесие сил. Тяга двигателей «Киберии» полностью компенсировалась. Корабль застыл на месте — однако он расходовал топливо.
    Иногда маленький человечек по имени Брент садился перед пультом управления, всматриваясь в черные экраны. Время от времени Холл безуспешно пытался приблизить «Киберию» к звезде. Он старался изо всех сил, рассчитывая убедить Брента в лояльности. Вскоре Холл своего добился. Старый пилот принялся с жаром учить его астронавигации. Марж часто слушала долгие лекции Брента.
    Однажды она даже с сожалением сказала:
    — Мне кажется, я не хочу возвращаться на Землю! Там никто обо мне не вспоминает. Если б мы не должны были вернуть корабль владельцам, я… предпочла бы полететь к одной из новых планет. На Земле так много людей! А у меня нет никаких шансов собрать сумму, необходимую для эмиграции. Боюсь, что не следует учить нас астронавигации. Слишком велико искушение…
    Холл спокойно возразил:
    — Дело в том, что ты занималась гидропоникой, пока я управлял кораблем. После того как начинаешь выращивать разные чудесные растения, уже не хочется выходить на улицу, где нет ничего, кроме бесконечных зданий и толп людей. Я знаю, что смогу найти путь к Земле, если с Брентом что-нибудь случится, но мне неизвестно, как отыскать ближайшую колонизированную планету. Кажется, скоро старик сдастся. Во всяком случае, его энтузиазм идет на убыль. Так или иначе, я сумею заставить его остановиться, прежде чем мы израсходуем все топливо. Однажды Брент должен признать, что ошибся.
    — Мне не хочется даже думать об этом, — честно заявила Марж. — Он ужасно милый старикан, хотя и провел половину жизни, планируя стать пиратом. Ведь украсть корабль — это пиратство, не так ли?
    Холл кивнул.
    — Это преступление, и оно карается смертной казнью. И меня обязательно спросят, почему я не взял корабль под контроль, узнав, как вернуться на Землю. Они могут обвинить меня в пособничестве.
    — Тогда я скажу, что помешала тебе! — с жаром воскликнула Марж. Потом на ее лице появился испуг. — Нам ведь поверят, правда?
    Холл ничего не ответил. Он не знал. Вздохнув, он вернулся в рубку управления — наступила его очередь вести «Киберию» туда, куда она никак не могла добраться.
    Громко прозвучала сирена, и Холл отпустил Марж — они с удивлением обнаружили, что обнимают друг друга. Холл помчался в рубку. Из-за распахнутой двери доносились восклицания и сдавленный смех.
    — Чудесно! — восторженно верещал старик. — Изумительно! Это произошло! Марж! Рекс! Идите сюда, взгляните на Звезду-Бродягу!
    Холл влетел в рубку. Маленький пилот нетерпеливо подпрыгивал в кресле. Он буквально светился от счастья и не сводил глаз с экрана.
    Звезда горела красным. У них на глазах ее цвет побледнел, а излучение, наоборот, стало ярче.
    — Получилось! — закричал маленький человечек. — Мы это сделали! Сделали! Никому раньше такое не удавалось!
    Звезда-Бродяга с каждым мгновением сияла все сильнее. Холл изумленно смотрел на нее. Потом он сообразил, что яркость скоро станет невыносимой.
    Он бросился к панели управления и принялся нажимать на тумблеры. Прежде всего Холл отключил планетарные двигатели. Затем развернул корабль на сто восемьдесят градусов и нажал кнопку овердрайва. Вселенная закружилась по спирали, а пламя Звезды-Бродяги стало ослепительным — ведь они находились всего в миллионе миль от нее.
    Но «Киберия» вошла в овердрайв, и они стремительно понеслись прочь.

    — Мы это сделали, — важно заявил Брент. — Понимаете ли вы, молодые люди, что мы совершили самое удивительное путешествие в истории человечества? Мы станем богатыми! Германий стоимостью в миллионы кредитов — и никто не может претендовать на него, кроме нас! Я намерен положить часть денег в банк, чтобы к тому времени, как я захвачу корабль, там накопилась сумма, необходимая для выплаты компенсации владельцам!
    Однако на лице Холла, только что внимательно изучавшего экраны, появилось странное выражение.
    — Звезда-Бродяга продолжает сиять, — сказал он, — а других звезд нигде не видно. Мы возвращаемся в прошлое.
    Однако маленький космонавт сохранял уверенность.
    — Набираем скорость, — самодовольно заметил он. — Некоторое время мы будем продолжать двигаться в обратную сторону. Но чем дальше мы удаляемся от Звезды-Бродяги, тем слабее становится ее воздействие — постепенно Галактика заставит нас замедлиться, и скоро мы полетим в нужном направлении. Мы об этом узнаем, когда Звезда-Бродяга вновь станет черной, а остальные звезды вспыхнут, как прежде.
    — Я… была уверена, что возникнут парадоксы, — с сомнением проговорила Марж.
    — А я не против, — коротко ответил Холл. — Теперь мы вместе. А по мне все равно никто не скучает.
    Маленький человечек довольно потер ладони.
    — Ага! — сказал он. — Вы думали, что путешествие во времени подобно поездке на машине по шоссе, уходящему на север, — а чтобы ехать на юг, нужно остановиться и направиться в противоположную сторону. С машиной такое проделать легко, впрочем, моя дорогая, вас может остановить полиция. Мы сделали разворот при помощи Звезды-Бродяги, однако со временем Вселенная заставит нас вернуться в прежний поток, вот только у нас за спиной останется множество машин — или дней.
    — А как далеко во времени… — неуверенно начал Холл.
    — По меньшей мере на десять лет! — с жаром воскликнул маленький человечек.
    Однако нет надежного способа измерить скорость времени.

    Когда они сели обедать, Звезда-Бродяга заметно потускнела, а еще через несколько часов повсюду стали появляться первые искорки. Проснувшись после долгого сна, они обнаружили за иллюминаторами Млечный Путь, и вокруг вновь сверкало серебристое великолепие Вселенной. Однако Звезда-Бродяга исчезла. Под надзором светящегося от радости и гордости Брента Холл старательно прокладывал курс к Солнечной системе. Обратный путь занял чуть больше трех дней. Холл показал, что прекрасно усвоил уроки астронавигации. Они обнаружили Землю на противоположной стороне от Солнца по сравнению с моментом старта — что уже само по себе доказывало факт путешествия во времени.
    Тем не менее им не удалось получить разрешение на посадку. Более того, приближаясь к Земле с ночной стороны, они не видели сияния городов. Даже в электронный телескоп они не сумели разглядеть нити шоссе и вспаханные поля. Они вернулись в то время, когда еще не было никаких городов. И дорог. И цивилизации.
    Она была тогда попросту невозможна — приблизительно десять тысяч лет назад. Вот почему их путешествие явилось самым важным событием в истории человечества. Даже важнее изобретения колеса. Намного важнее.

    «Киберия» приземлилась на берегу стремительной реки, рядом с лесом и роскошным зеленым лугом, где Холл высадил семена, предназначенные для планет Угольного Мешка. Они с Марж были довольны — ведь для большинства людей желание получить побольше свободного пространства стало настоящей манией. Все мечтали выращивать натуральную пищу, но Земля была перенаселена. Была — но только не сейчас. Впрочем, кое-кто здесь жил.
    Холл обнаружил одетых в шкуры охотников после того, как успел снять первый урожай и готовился к сбору второго. Голодные дикари со страхом выглядывали из кустов, с ужасом посматривая на огромную «Киберию». Они никогда прежде не видели корабля и таких людей, как Холл. Ими настолько овладел страх, что они даже не сумели убежать, когда тот подошел поближе. А Холл не мог заставить себя их бояться. Мужчины были вооружены копьями с каменными наконечниками и дубинками и выглядели удивительно изможденными. Особенно жалкими казались дети. Холл отвел всех на корабль, и Марж накормила их — после этого выгнать гостей никак не удавалось. Их оказалось около дюжины.
    Позднее на место посадки набрели другие голодающие. Холл дал им еды и показал, как обрабатывать землю. Все они прежде были охотниками, а охотники обладают прекрасным аппетитом. Более того, они должны перемещаться вместе с дичью, а значит, не могут долго находиться на одном месте, даже существовать большими группами они не в состоянии. Им постоянно не хватает пищи.
    Возможность выращивать еду поразила дикарей. А когда Холл показал, как строить дома, они и вовсе были очарованы. Марж выучила их язык и сообщила Холлу, что он стал вождем или королем всех, кто устроился жить неподалеку. Однако на Холла это не произвело особого впечатления. Между тем Брент показал дикарям, как затачивать наконечники для копий, а потом научил делать более эффективное оружие. Прошло время, и Марж открыла им секреты гончарного дела.
    Когда дичи становилось много, охотники с радостью приносили добычу в поселок. Марж, Холлу и Бренту это ужасно нравилось. Прежде они никогда не пробовали свежего мяса. Ну а дикарям очень редко удавалось наесться до отвала. Они даже не помышляли о том, чтобы уйти из поселка.
    Они вели идиллический образ жизни. У них не было врагов. Пищи хватало всем. Ни о каком перенаселении даже речи не шло. Им и в голову не приходило поднять «Киберию» в воздух, поскольку лететь было некуда. Единственным очагом цивилизации являлись они сами. Места было достаточно, и они имели возможность выращивать все, что только душа пожелает…
    Наступил день, когда Холл зашел в корабельную библиотеку поискать что-нибудь по гидропонике. Он хотел почитать о растениях, но увлекся книгами по истории. Там говорилось, что у ржи и пшеницы не было предков среди диких растений. Они появились внезапно — да, у них имелись родственники, но не предшественники. Более того, неожиданно возникло земледелие. До этого Землю населяли лишь группы дикарей, переходившие от пещеры к пещере в поисках дичи, — и вдруг зародились племена, которые начали заниматься земледелием, строить деревни, делать посуду и ткать одежду. В книге высказывались некоторые предположения о возможных причинах столь удивительного феномена.
    Холл показал книгу Марж. Она прочитала ее и бросила на Холла выразительный взгляд.
    — Это мы, — заявила она. — Конечно! Подожди минутку!
    Она позвала маленького человечка, который что-то вещал восторженным слушателям, восполняя пробелы в словарном запасе щедрой жестикуляцией. Он распустил их взмахом руки и последовал за Марж.
    — Прочитай это, — предложила она.
    Брент пролистал несколько страниц и нахмурился.
    — Ты пребываешь в мрачном настроении из-за того, что рассчитывал стать знаменитым, богатым и очень важным. Но, несомненно, наше появление здесь имеет огромное значение!
    Брент фыркнул и продолжил чтение. Прежде люди не выращивали пшеницу — ее попросту не существовало. Они не знали земледелия до тех пор, пока не возникли постоянные поселения, но как они могли появиться, если их жителям нечего было есть? Получалось, что древние легенды о богах и героях взялись неспроста. У всех народов есть предания о высших существах, которые научили их пахать землю, плавить металлы, делать ткани и посуду, изобрели правосудие и ввели законы.
    Маленький человечек отложил книгу.
    — Так вы считаете, что я не стал знаменитым? — сияя, спросил он. — Нет, вы не такие глупцы, чтобы в это поверить! Судя по тому, что здесь написано, я — Тувалкаин [5], Кецалькоатль [6], Прометей, кто там еще! Память обо мне сохранится до конца времен! Я величайший человек во Вселенной, и я сделал самое главное дело! Я положил начало земной цивилизации! Никто не в силах меня превзойти!
    И он величественно вышел из библиотеки, но тут же заглянул обратно.
    — Хотя надо признать — кое в чем вы мне помогли, — добавил он благосклонно.

    Таким образом, тайна пропажи «Киберии» так никогда и не была раскрыта в том времени, из которого она сбежала. Никто не связал ее со Звездой-Бродягой. Никому не удалось найти следов корабля. В конце концов, за десять тысяч лет от него не осталось даже ржавых обломков.
    Никто не ломал голову, пытаясь отгадать секрет его исчезновения, если не считать владельцев «Киберии» и страховой компании, которой пришлось выплачивать страховку за пропавший корабль и груз. И уж конечно, никто не размышлял, что случилось бы, если бы Марж и Холл закончили проверку на десять минут раньше.
    Они бы покинули судно до того, как оно стартовало. Без Холла маленький человечек не сумел бы постоянно направлять «Киберию» к Звезде-Бродяге, чтобы обрести необходимую скорость для обратного прыжка во времени. Возможно, Брент вернулся бы на Землю во времена древних греков или римлян, и его груз германия ни для кого не представлял бы ни малейшей ценности.
    С другой стороны, история не могла пойти по этому пути. Ведь тогда не было бы древнегреческой или римской цивилизации. Они бы вообще не возникли без развития земледелия. А если бы их не существовало, то на их руинах не выросли бы великие державы более позднего периода, не появились бы космические корабли и не началась бы колонизация других планет. И никто не построил бы «Киберию».
    На самом деле тогда Брент, Марж и Холл, а также большинство из нас не родились бы на свет. Да, она сыграла колоссальную роль в судьбе человечества! Какая ирония, что ее забыли.
    Впрочем, как и Звезду-Бродягу.

ИЗ ГЛУБИНЫ

    Murray Leinster • De Profundis • Thrilling Wonder Stories, Winter 1945 • Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой


    Я, Сард, делаю это сообщение для всех шади во время Мирных Течений. По предложению Морпта, ученого, я совершил пробное путешествие после того, как мы обсудили с ним природу Объекта, упавшего в Хонду с Поверхности. Боюсь, что мое сообщение не будет признано соответствующим действительности. Поэтому я ожидаю заключения о состоянии моего рассудка, предоставляя шади решить, является ли оно результатом научных исследований или бредом сумасшедшего…
    Я присутствовал при падении Объекта. В тот момент я находился в связи с ученым Морптом, который размышлял об устройстве Вселенной. Он пребывал в полусонном состоянии, и ум его работал скорее добросовестно, чем вдохновенно, когда он обдумывал, как изложить нам, его ученикам, доказательства справедливости колуфиановой теории Вселенной, утверждающей, что мир — это раковина из прочной материи, наполненная водой, которая, естественным образом отталкиваясь от центра, создает давление, причем мы, шади, живем в области наибольшего давления. Он почти заснул, размышляя с целью расширения нашего кругозора о том, что данная теория объясняет все известные физические явления, кроме наличия газообразной субстанции, которая не является ни жидкой, ни твердой и находится единственно в плавательных пузырях наших тел. Мы знаем, что пузырь — бессмертная часть организма, которая поднимается к центру Вселенной, где тело поглощается и — существует вечно.
    Пока Морпт размышлял, я вспомнил его опыты, в которых часть газа выводилась из тела шади и помещалась в специальное хранилище. Так как одновременно с этим процессом в организме вырабатывается новый запас газа, подобные опыты не представляют опасности. Морпт отрицал божественность газовой субстанции, несмотря на ее исключительность и чрезвычайно важное значение для организма шади. Эти его эксперименты вызывали серьезное волнение в научных кругах.
    Но в тот момент он оставался просто полусонным учителем, обдумывающим лекцию, уже сотни раз проведенную им раньше. Его немного беспокоил острый камень, который впился в седьмое щупальце; впрочем, камень не был столь серьезным неудобством, чтобы заставить его пошевелиться.
    Я лежал в своей пещере, с интересом вникая в ход его мыслей. Неожиданно я почувствовал, как нечто спускается к нам сверху. Присущий шади инстинкт блокировать передачу мыслей и хватать пишу прежде, чем кто-либо успеет о ней узнать, сработал мгновенно. Я выплыл из пещеры и моментально оказался под Объектом. Я поднял щупальца, чтоб схватить его. Все произошло автоматически: я экранировал свои мысли; мое чувство пространства напряглось до предела; кроме того, я приготовился воспринимать мысленные образы падающего Объекта в полном их объеме, чтобы уловить и предотвратить попытки скрыться.
    Помимо естественной инстинктивной реакции существовали еще две причины, объясняющие мое поведение. Одна из них заключалась в том, что сравнительно недавно я уже получил пищу; другая — в пришедших от Объекта мысленных образах, которые оказались самым неожиданным образом созвучны теме лекции Морпта и моим собственным мыслям. Когда мое первое щупальце схватило спускающийся предмет, вместо мысленных образов страха или борьбы я перехватил мысли о вечности, передаваемые с невыразимым отчаянием:
    — О, дорогой мой! Мы больше никогда не увидим Поверхность!
    И тут мне мысленно представились ослепительные образы Поверхности. Поскольку я собираюсь описать их позже, я временно опускаю рассказ о мысленной картине, которую я видел и благодаря которой у меня появилась возможность серьезно задуматься.
    Если бы я, следуя велению инстинкта, проглотил Объект, то оказалось бы весьма сложно переварить его. Объект, как я вскоре обнаружил, был сделан из того редкого прочного вещества, которое попадает к нам только в виде артефактов. Похожий экземпляр был подробно и многократно описан Глором. Длина его равнялась половине длины тела, он оказался пустым внутри, заостренным с одного конца, другая сторона его была удивительно плоской, с отверстиями и наростами странной формы; из него торчали две рукоятки и пустая труба.
    Как я уже сказал, Объект был сделан из редкого твердого материала. Полый внутри, он содержал газ!
    Вскоре я стал получать противоречивые мысленные образы и понял, что внутри Объекта находятся два живых существа, живущих не в воде, а в газообразной среде! Я был потрясен. Некоторое время я ничего не воспринимал, кроме мыслей этих существ. Я крепко держал Объект щупальцами, ошеломленный невероятным фактом, с которым столкнулся. Я был в высшей степени неосторожен, так как в этот момент меня могли убить или поглотить. Но я быстро пришел в себя и вернулся в пещеру, забрав Объект с собой. По дороге в пещеру я уловил странные мысли, доносившиеся из Объекта: «Мы упали на дно? Нет! Что-то схватило нас… Оно, должно быть, чудовищных размеров. Конец близок…»
    Не отвечая на эти мысли, другое существо думало только об эмоциональных вещах, описать которые я не в состоянии, так как совершенно их не понимаю. Они представляют психологию, настолько чуждую нашей, что у меня нет возможности выразить их. Я могу сказать только, что второе существо было в полнейшем отчаянии и поэтому очень сильно хотело, чтобы первое существо крепко держало его своими щупальцами. Оно стало бы беспомощным, но именно к этому и стремилось второе существо. Объяснить это я не могу.
    Втягивая Объект в пещеру, я случайно прижал его к скале, нависающей над входным отверстием. Удар был сильным. И снова в их мыслях скользнуло отчаяние.
    «Ну, вот и все!» — подумало первое существо и стало с ужасом искать отверстие, через которое струится внутрь вода.
    Поскольку психология этих существ совершенно необъяснима, я только пытаюсь суммировать некоторые мысленные образы, полученные мной в течение последующего короткого периода, которые помогли мне понять историю Объекта.
    Это был научный эксперимент. Объект создали для существ, которые дышали газом, и его предполагалось опускать в районы высокого давления. Существа относились к одному виду, и, чем они различались, мы, шади, не смогли бы определить. Один думал о себе как о «мужчине», другой — как о «женщине». Они не боялись друг друга и сопровождали Объект, чтобы записать свои наблюдения. Объект был подвешен на длинном щупальце с артефакта, как и описывал Глор.
    После окончания наблюдений их собирались вернуть на артефакт, где они присоединились бы к своим товарищам.
    То, что два существа могли находиться рядом, не представляя друг для друга никакой опасности, казалось довольно странным. Но, прочитав их мысли, я понял, что сорок или пятьдесят особей того же вида ждали их возвращения и все они были лишены инстинкта добывать пищу, поедая себе подобных.
    Конечно, такое поведение кажется невероятным, но я лишь сообщаю вам о тех мысленных образах, которые получил. Я также узнал, что, когда они опускались вниз, щупальце сломалось и Объект упал в район высокого давления. Когда Объект приблизился ко мне, я инстинктивно схватил его, едва не проглотив. Я мог бы сделать это с легкостью.
    Находясь в своей пещере, я попробовал вступить в контакт с существами, скрытыми в Объекте. Однако мои попытки парализовать их страхом или передать им связное сообщение успеха не имели. У меня сложилось впечатление, что они лишены способности воспринимать чужие мысли. Они — разумные существа, но даже без ментальной блокировки не имеют ни малейшего представления о том, что думают другие. Мысли этих созданий — тайна для всех других представителей их расы.
    Я попытался понять природу этих существ — и потерпел неудачу. Чувство бессилия охватило меня, и я послал мысленное сообщение Морпту — он все еще пребывал в полудреме, — с подробностями излагая следствие теории, что газ, высвободившийся из плавательных пузырей мертвых шади, собирается в центре Вселенной в огромный воздушный пузырь и что границей между этим пузырем и водой как раз и является легендарная Поверхность.
    Легенды о Поверхности широко известны. Морпт рассуждал с ленивой иронией, что если считать газ бессмертной частью шади, то пузырь в центре Вселенной является, по-видимому, местом грандиозной битвы, ведь стоит двум любым шади встретиться, как они тут же вступают в борьбу не на жизнь, а на смерть. В этот момент я прервал его, чтобы сообщить о появлении Объекта. Я передал всю информацию, которую мне удалось воспринять.
    Я моментально почувствовал, как чужие ментальные излучения плотно окутали меня. Все ученики Морпта мгновенно оказались начеку. Я заблокировал свои мысли с особенной тщательностью, чтобы не выдать местонахождение своей пещеры и в то же время сообщить максимум информации. Я подробно рассказал все, что успел узнать.
    В другой ситуации я бы гордился тем необычайным интересом, который вызвало мое сообщение. Казалось, что в обсуждении участвует каждый шади из Хонды. Многие, конечно же, заявили, что я лгу. Но я был сыт и полон любопытства. Я не собирался открывать свое местонахождение тем, кто таким образом бросил мне вызов. Я ждал. Даже Морпт попытался насмешками заставить меня забыть об осторожности и буквально рассвирепел (очень характерная реакция для шади), когда у него ничего не вышло. Но Морпт опытен и огромен. Мои шансы были бы близки к нулю при встрече с ним вне зоны Мирных Течений.
    Как только стало ясно, что выманить меня не удастся, Морпт стал хладнокровно обсуждать проблему Объекта. В конце концов он предложил совершить путешествие, из которого я только что вернулся. Если, несмотря на всю мою осторожность в отношениях с другими шади, все ученики Морпта могли оценить этот иронический вызов, который он мне бросил, — так вот, если, несмотря на всю мою осторожность, я не побоюсь послужить науке, он, Морпт, советует мне доставить Объект обратно в область Высот, близкую к Поверхности. Существа внутри Объекта укажут мне дорогу. А моя сила и ярость послужат мне защитой от них в случае необходимости. Единственной же защитой от условий, царящих в этой таинственной зоне, будет комплекс упражнений, разработанных Морптом.
    Морпт сказал, что, как мне известно, газ в наших плавательных пузырях расширяется по мере понижения Давления. Обычно мы можем плыть, преследуя добычу, или погружаться на дно при помощи специальных мышц. Но он сообщил мне, что, когда я достигну Высот, наружное давление станет таким низким, что даже эти мышцы не смогут удержать газ. В этом случае, согласно рекомендациям Морпта, я должен выпустить часть газа. Тогда я смогу снова регулировать подъем. В противном случае увеличивающийся в объеме газ может стремительно вытолкнуть меня наверх, он даже способен разорвать мой плавательный пузырь и проникнуть в полость тела. Расширение газа может быть столь значительным, что он вынесет меня на Поверхность — прямо в центральный пузырь, согласно следствиям из теории Калуфа.
    В таком случае, как не без юмора заметил Морпт, я стану единственным шади, который на собственном опыте убедится в справедливости утверждений Калуфа. Однако вряд ли я смогу вернуться, чтобы рассказать об этом. Тем не менее, если я буду иногда останавливаться, чтобы проделать надлежащие упражнения (в тот момент, когда почувствую себя необычайно легким), я непременно смогу доставить Объект близко к Поверхности без всякого вреда для себя и сумею вернуться назад с убедительными доказательствами того, следует ли считать верной космологию Калуфа. Таким образом, я окажу огромную услугу науке. Мысли, поступающие из Объекта, должны помочь мне в этом предприятии.
    Я немедленно решил совершить это путешествие.
    Я не был уверен в том, что смогу долго держать в секрете свое местоположение, если меня будут постоянно разыскивать шади, обладающие более зрелым и развитым разумом. Только существа с невероятно сильным интеллектом, вроде Морпта и других учителей, могут подвергать себя риску быть обнаруженными своими вечно голодными соплеменниками. Конечно же, они имеют определенную выгоду от собственной преподавательской деятельности, когда некоторые из их учеников забывают об осторожности…
    Теперь, когда я привлек к себе всеобщее внимание, мне следовало как можно быстрее покинуть свою пещеру; в данных обстоятельствах такое решение было бы весьма предусмотрительным. Поэтому, надежно заблокировав поток ментального излучения и крепко обхватив одним щупальцем Объект, я двинулся вверх по склону, окружающему Хонду. Я торопился отплыть как можно дальше, прежде чем другие шади попытаются устроить ловушку для меня или друг для друга.
    Непрерывно двигаясь до первой остановки, я сумел подняться гораздо выше, чем делал это обычно. Я находился уже так высоко, что газ, скопившийся в моем плавательном пузыре, начал доставлять мне заметное неудобство. Я проделал упражнения Морпта, чтобы освободиться от излишков газа. Как ни странно, я проделал все это совершенно спокойно. Очевидно, охватившее меня любопытство пересиливало остальные ощущения, ведь мы, шади, — неутомимые исследователи. Поэтому я сумел проделать все необходимое и освободился от части содержимого своего плавательного пузыря — одна мысль об этом наполнила бы прошлые поколения шади ужасом.
    Морпт оказался прав. Я смог продолжать подъем без каких бы то ни было неудобств. Кроме того, по мере приближения к Высотам у меня начала появляться новая информация, которую требовалось обдумать. Два существа — мужчина и женщина, находящиеся в Объекте, — были озадачены тем, что происходит с ними.
    — Мы поднялись уже на две тысячи футов, — сказал мужчина женщине.
    — Дорогой, не надо лгать мне, я не боюсь, — ответила женщина. — Мне все равно. Я не смогла удержать тебя от этого спуска и решила, что лучше умереть вместе, чем без тебя.
    Подобные мысли нельзя назвать слишком умными. Народ с такой психологией непременно вымрет. Но я даже не пытаюсь утверждать, что понимаю их.
    Я продолжал подниматься, пока не пришла пора снова проделать рекомендованный Морптом комплекс. Движения, которые я совершал при этом, сильно сотрясали Объект. Существа внутри с отчаянием пытались понять, что происходит. Эти существа не только лишены способности мысленно принимать информацию, но, очевидно, у них также полностью отсутствуют чувства пространства и давления, а также целый ряд инстинктов, столь необходимых нам, шади.
    За время моего контакта с их сознанием я не нашел ничего похожего на мысли о Мирных Течениях, когда мы, шади, вообще прекращаем принимать пищу и поэтому инстинкт самосохранения больше не мешает нам свободно общаться ради продолжения рода. Интересно, как может существовать их народ без периодов Мирных Течений, если только вся их жизнь не проходит в подобном состоянии. Но в этом случае, так как никто не принимает пищу в брачный сезон, почему же они еще не вымерли от голода? Их поведение необъяснимо.
    Они наблюдали за своими приборами по мере того, как мы поднимались. Приборы — неживые устройства, которые они используют взамен своих несовершенных органов чувств.
    — Мы уже на расстоянии четырех тысяч футов от дна, — сказал мужчина. — Одному богу известно, что происходит.
    — Как ты думаешь, у нас есть шанс? — с тоской спросила женщина.
    — Боюсь, что нет, — горько произнес мужчина. — Мы опустились на восемнадцать тысяч футов. Над нашими головами еще три мили водной толщи, да и кислород должен скоро кончиться… Я жалею, что взял тебя с собой. Если бы только ты была в безопасности!
    На расстоянии четырех тысяч футов — не знаю, что это значит, — над Хондой характер фауны изменился. Все живые существа были меньше, и их чувство пространства показалось мне несовершенным. Они узнавали о моем приближении только тогда, когда я нападал на них. Продвигаясь наверх, я хватал их двумя свободными щупальцами. Тела этих существ светились не так ярко, как у небольших созданий, обитающих в Хонде.
    Я продолжал свой медленный подъем на Поверхность. Время от времени я останавливался, чтобы проделать упражнения Морпта. Количество газа, которое высвобождалось из моего плавательного пузыря, было большим. Помню, я подумал (несколько иронично, совсем в стиле Морпта), что если шади действительно обладают огромной бессмертной частью своего тела, то центральный пузырь должен быть больше, чем сама Хонда! Существа в Объекте с изумлением наблюдали за своими приборами.
    — Мы поднялись на девять тысяч футов, — сказал мужчина ошеломленно. — Мы всплываем из этого провала — самого глубокого в данном районе океана!
    Термин «океан» являлся примерным эквивалентом нашего понятия «Вселенная», но тут были некоторые поразительные различия.
    — Мы продолжаем непрерывно подниматься, — добавил мужчина.
    — Как ты думаешь, может быть, оторвался балласт и нам удастся достичь Поверхности? — спросила женщина с надеждой.
    Мысль о «балласте» обозначала нечто прикрепленное к Объекту и позволяющее ему опускаться вниз. Я понял, что если отсоединить балласт, Объект ринется к Поверхности. Подобные соображения могут показаться нереальными, ведь хорошо известно, что погружается абсолютно все, кроме газа. Но я всего лишь передаю воспринятые мной мысли этих странных созданий.
    — Нет, балласт ни при чем, — сказал мужчина. — Если бы удалось его сбросить, мы поднимались бы равномерно. На самом же деле через каждую тысячу футов мы останавливаемся и нас трясет чуть ли не до смерти. Нет, мы не всплываем. Нас тащат, бог знает кто и зачем.
    Вот это, должен заметить, вполне разумно. Они поняли, что их подъем нельзя объяснить естественными причинами. Мое любопытство возросло, и я попытался выяснить, как эти существа определяют свое местоположение. У них нет ни чувства пространства, ни чувства давления; они ориентируются с помощью приборов — неких артефактов, сообщающих им о подъеме. Поразительно, но они изучали приборы, используя свет, который сами не испускали. Свет тоже исходил от какого-то другого артефакта. И этот искусственный свет был настолько сильным, что позволял отчетливо видеть показания приборов.
    Боюсь, что Канф, установивший способность света к отражению (в результате чего он заслужил высокую научную репутацию), будет отрицать возможность создания сильного светового источника, позволяющего видеть другие объекты. Однако продолжу. Ввиду того что я научился понимать не только четко сформулированные мысли дышащих газом существ, но и улавливать их чувства, я узнал, что они способны различать оттенки света, имеющие различные характеристики.
    Свет, известный нам, они называют «голубоватым». Для обозначения других оттенков света они используют термин «красный», «белый», «желтый» и так далее. Так же как мы способны отличить твердую скалу от тины по их плотности, они различают предметы в соответствии с видом света, который те отражают. Следовательно, они обладают чувством, которого мы, шади, лишены. Конечно, я знаю, что шади являются высшей формой развития живых существ, но это наблюдение, если оно справедливо, наводит на важные размышления.
    Я продолжал медленно двигаться вверх, останавливаясь лишь затем, чтобы выполнить необходимые упражнения и освободиться от газа в плавательном пузыре, когда его расширение грозило стать неуправляемым. Пока я поднимался все выше и выше, мужчина и женщина в Объекте испытывали чувства совершенно необычной природы. Эти чувства были невероятно остры, и я сомневаюсь, что любой из шади когда-либо испытывал нечто подобное. Естественно, чувство, которое они называют «любовь», совершенно непонятно для шади, и его можно ощутить только через восприятие таких вот существ. Их поведение было весьма причудливым. Например, женщина обхватила мужчину своими парными щупальцами и прижалась к нему, даже не пытаясь разорвать его на части.
    Мысль о том, что два существа одного и того же вида могут получать удовольствие, находясь вместе, и при этом не делают попыток поглотить друг друга, кроме времени Мирных Течений, совершенно невероятна для шади. Тем не менее я полагаю, что такое поведение является для них нормой.
    Однако мое сообщение становится слишком длинным. Я плыл выше и выше. Существа внутри Объекта переживали ощущения, которые становились все сильнее и поразительнее. Через некоторое время мужчина сообщил женщине, что они находятся на глубине четырех тысяч футов от Поверхности, затем двух тысяч и, наконец, одной. Меня буквально захлестнуло любопытство. Проделав в последний раз упражнения Морпта, я продолжал подъем и столкнулся с новым, совершенно необъяснимым явлением. Мое чувство пространства подсказывало, что впереди находится какое-то препятствие.
    Мне трудно передать свои ощущения, когда я наткнулся на этот барьер. Я хорошо представлял себе среду, окружающую меня со всех сторон, но только не сверху; там не было ничего! Ничего!
    Сначала я почувствовал тревогу. Я продвинулся вверх на половину длины своего тела, и барьер приблизился. Осторожно и даже с некоторой робостью я начал приближаться к нему.
    — Пятьсот футов, — сказал мужчина внутри Объекта. — Боже мой, только пятьсот футов! Скоро мы увидим блики света в толще воды. Хотя нет, ведь сейчас ночь.
    Я остановился, размышляя.
    Теперь я настолько приблизился к барьеру, что мог вытянуть свое первое щупальце и дотронуться до него. Мои колебания были довольно-таки долгими. Затем я решился его коснуться. И ничего не произошло. Я храбро выставил щупальце наружу. Оно попало в Пустоту: там, где оно находилось, не было воды. С огромным волнением я понял, что нахожусь под центральным пузырем, что я, единственный из всех живущих шади, добрался сюда и посмел его коснуться. Мое щупальце, находящееся в пузыре над Поверхностью, испытывало ощущение огромной тяжести, словно газ всех покинувших нас шади отталкивал меня назад. Но они не нападали, они явно не собирались причинить мне какой-нибудь вред.
    Я испытывал в тот момент восхитительное ощущение гордости. Я чувствовал себя так, как будто победил и поглотил шади, который больше меня размером. И, находясь в состоянии небывалого восторга, я вдруг понял чувства существ внутри Объекта.
    — Триста футов? — произнес мужчина с волнением. — Не станет же он останавливаться здесь! Боже мой, судьба не может быть такой жестокой!
    Я почувствовал удовольствие, разделяя эмоции этих двух существ. Сейчас они переживали новое чувство, которое являлось таким же странным для меня, как и все остальные. Это было ощущение, которое казалось мне предвестником других чувств. Женщина назвала его.
    — Это безумие, — сказала она мужчине, — но почему-то у меня снова проснулась надежда.
    Так как я находился в состоянии удовлетворения и интеллектуального любопытства, мне, осмелившемуся совершить так много, показалось таким естественным желание продолжить эксперимент. Я поплыл дальше вдоль склона. Поверхность, ощущаемая мной как некая преграда, становилась все ближе и ближе.
    — Сто футов, — сказал мужчина, испытывавший чувство мучительного нетерпения, которое, однако, доставило мне интеллектуальное удовольствие благодаря своей новизне.
    Я перехватил Объект передними щупальцами и подтолкнул его вперед. Мужчина пережил взрыв сильного чувства под названием «надежда».
    — Двадцать пять футов! — воскликнул он. — Дорогая, если мы снова начнем опускаться, я открою люк и мы выплывем наружу, пока батисфера будет наполняться водой. Я не знаю, близко ли берег, но нам стоит рискнуть.
    Женщина прижалась к нему. Мучительная надежда, наполнявшая ее, смешалась с чувством восторга, которое я испытал от сознания своей дерзости и удачи. Я толкнул Объект еще дальше. Поверхность была уже так близка, что часть моего щупальца поднялась над ней. Волнение внутри Объекта достигло апогея. Я с усилием продвигал Объект вверх, преодолевая сопротивление среды внутри пузыря, пока он не пробил Поверхность. Теперь Объект оказался уже не в воде, а в газе: он застыл на чем-то твердом, что само по себе соприкасалось только со средой пузыря.
    Мужчина и женщина что-то лихорадочно делали внутри Объекта. От него отделилась часть, и они выбрались наружу. Существа открыли пасти и стали издавать крики. Затем они обхватили друг друга щупальцами и соединили пасти, но не затем, чтобы поглотить друг друга, а чтобы таким образом выразить свои чувства. Они оглядывались с невыразимым облегчением, и я смотрел на мир их глазами. Поверхность простиралась вокруг настолько, насколько могли видеть их глаза; при этом она была неровной и неспокойной, но на удивление плоской. Существа стояли на твердой поверхности, из которой торчали различные предметы непонятного назначения. Вверху над ними зияла бесконечная тьма, испещренная неизмеримым количеством маленьких ярких источников света.
    — Слава богу! — сказал мужчина. — Мы снова видим деревья и звезды.
    Они чувствовали себя в полной безопасности и были спокойны, словно попали в период Мирных Течений, усиленный в тысячу раз. И тут я, то ли опьяненный собственной смелостью, то ли под влиянием эмоций, переданных существами, вытолкнул свои щупальца через Поверхность. Вес их был огромен, но ведь и сила моя велика.
    Осмелев, я начал всплывать.
    Мое тело пробило поверхность, и его верхняя часть оказалась в центральном пузыре. Я находился в нем и при этом все еще был жив! Вес мой увеличился сверх всякой меры, но долго