Скачать fb2
Дети леса, дети звезд

Дети леса, дети звезд

Аннотация

    Гибрид научной фантастики и фэнтези, немного нецензурной лексики, вечная история первого контакта, вечное противостояние техногенной и естественно-исторической цивилизации.


Глава 1

    Давным-давно, в одной далекой-далекой стране, на исходе лета, когда листья зелены, на солнце еще жарко, а в тени уже холодно, по проселочной дороге шел себе, как ни в чем не бывало, молодой человек лет примерно двадцати по имени Рональд Грин. Был Рональд пламенно рыж и беззаботен, как светило небесное, широкоплеч, но слегка сутулился, как человек, который быстро вырос, но к росту своему еще не привык, и умел подолгу разговаривать с сам с собой, как любой другой бродяга на дорогах всех стран в любые времена.
    Шел Рональд, по большому счету, из ниоткуда в никуда, оставляя за спиной случайные знакомства, опасные связи, веселые стычки и пьянки с такими же, как он, потому что твердо верил в то, что свою дорогу находишь, шатаясь после вчерашнего в надежде на завтрашнее. Может быть, именно поэтому заросший колючками проселок привел парня вовсе не туда, куда обычно приводит дорога порядочных людей, а в пропахший горячим маслом и крепким пивом кабак, где за помощь по кухне дают тарелку супа и постель на сеновале, а за признательную улыбку — поцелуй от хозяйки.
    Как раз в кабаке, между третьей и пятой кружками, Рональд и услышал рассказы о Черном Мастере, который живет неподалеку, занимается не то магией, не то просто науками, но любого, кто попадает ему в руки, может наставить на путь истинный.
    Не то, чтобы Рональд хотел заниматься всем вышеперечисленным: к тому времени, о котором идет разговор, парень перепробовал себя в качестве подмастерья у плотника и лекаря, пастуха и пекаря, рисовал узоры в облаках, зарабатывал мозоли на руках. Он был бродяга по призванию, студент поневоле, ушедший из одного дома и не нашедший другого, слеток из гнезда, породы своей не знающий. Он учился прямо у дороги и на дороге, Рональд Грин, он брал все, что шло в руки, и хотел много — и этого, и того, и вон того, и хорошо бы несколько раз зараз. И Рональд не был бы истинно рыжим, если бы в тот самый вечер, когда услышал о Черном Мастере, не поклялся бы себе вживую увидеть это диво.
* * *
    Серазан Тесс, отставной старлей-инженер модульной связи, вот уже два года не переставал благодарить высшие силы (а точнее, столь своевременно глюкнувший центральный компьютер расчетного отдела доблестных ВКС Мабри) за то, что единовременного пособия, полученного после демобилизации, хватило как раз на телепорт за пределы родной системы. Хватило, правда, в обрез — на однократное перемещение по классу «пионер-первопоселенец», на рандомно найденную планету с «вероятно, пригодными» для жизни условиями и, конечно, без всяких станций межзвездного сообщения, с которых можно было бы выбраться обратно к цивилизации. Но цивилизацией, особенно похожей на умеренно перенаселенные, неумеренно бюрократизированные и с периодичностью в пару-тройку десятилетий воюющие друг с другом планеты-сестры родной системы, Тесс был сыт по горло. Предпоследняя война оставила его без семьи и родных, свежезакончившая последняя — унесла жизни немногочисленных друзей и стоила здоровья самому Тессу, а пятнадцать лет между ними, проведенные на одном из транспортников компании межпланетных перевозок «Птица счастья», можно было вычеркнуть из жизни совсем, потому что вернуться к прежней профессии Серазан уже бы не смог. Поэтому неудивительно, что выброшенный телепортом в глухом лесу отставник, имея при себе лишь рюкзак самых необходимых вещей и две сумки преимущественно инструментов, пребывал в абсолютном восторге аж целых полдня.
    Он испытывал бы это чувство и дольше, но, увы, к вечеру набрел в поисках места, подходящего для временной стоянки, на жилище местного жителя, который вдобавок оказался при ближайшем знакомстве соотечественником-мабрийцем и сходу порадовал новоприбывшего земляка признанием, что тоже портанулся с родной планеты по принципу «Лети оно все ионным выхлопом!» лет сорок назад.
    Впрочем, когда первое разочарование улеглось и старик-отшельник ознакомил новоприбывшего с реалиями мира, в котором Тессу теперь предстояло жить, пришлось признать, что все не так плохо.
    Планета оказалась одной из ранних колоний, отрезанных от метрополии несколько столетий назад и вполне благополучно без оной обходящихся, а данный конкретный лес, на окраину которого так успешно десантировались сперва старый Вульфрик, а потом и Серазан — далеко не самым населенным из ее районов, даром что находился в зоне вполне приличного климата. Впрочем, людей на планете вообще было крайне мало, зато растительность вполне радовала, живность была больше сьедобной, чем опасной, и звери, от которых не спасли бы нож, подбитый железом посох или быстрые ноги, встречались достаточно редко, чтобы запасных батарей для бластера хватило на десяток лет.
    Были здесь, правда, нелюди-аборигены, но о них Вульфрик Дорр рассказывал мало, потому что в одиночку изучить их было нелегко, а местные жители предпочитали не исследовать соседей, а мирно с ними уживаться Сам Вульфрик был мастером на все руки, да к тому же умельцем заговаривать зубы и пускать пыль в глаза, поэтому обжился и отстроился на удобной полянке вполне успешно, а жителям ближайших деревень сумел представиться отчасти безумцем, отчасти волшебником, но в достаточной мере — человеком, которого задевать не стоит, а вот уважать желательно.
    Еще Вульфрик Дорр был стар, с хозяйством в последние годы справлялся все хуже и от молодого — относительно — и здорового — еще более относительно — помощника совсем бы не отказался. О чем, собственно, гостю и сообщил уже на второй вечер.
    Серазан пожил у него еще несколько дней, познакомился с домом, хозяйством, хозяйским котом: «Какой же черный маг без подходящего зверя? Раньше еще черная коза была, только стар я уже скотину держать. А этот гуляет сам по себе, случись что — без меня не пропадет», — и парой не слишком шугающихся людей белок, живущих по соседству. Соотнес свои прежние навыки с укладом жизни на планете и оценил перспективы. Конечно же, он остался.

    Потом было обучение труду несколько более грубому, чем работа квалифицированного специалиста военного и гражданского флота, было знакомство с лесом и первые попытки охотиться на ту самую съедобную живность, было установление наконец его постоянных обязанностей, с разделением забот по способностям и возможностям.
    Были и неожиданные открытия из области «магии», которая здесь, оказывается, была вовсе не байками, и собственноручно исполненные чудеса, поначалу основательно сбивавшие с толку привыкшего воспринимать реальность через призму физики, математики и прочих прелестей стандартного образования Тесса, а потом увлекшие своей непривычностью и перспективами для исследования: случалось ему услышать порой Лес, поприветствовать старшего за секунду до того, как тот войдет в двери, встретиться взглядом с волком и им же этого волка продавить, заставив уйти.
    Старый Вульфрик посмеивался, раскатывая на подоконнике фруктовую пастилу, рассказывал Тессу очередную байку о том, как впечатлил «волшебными» умениями селян, и неизменно уточнял: «Да ты, Серас, и сам это же сделал сейчас. Привыкай».
    Серас ухмылялся скептически, подводил под очередную мистику околонаучную базу, успокаивался… И привыкал.
    Спустя два года, когда многодневная жара, удар и полное отсутствие реанимационного оборудования в радиусе пяти световых лет скоропостижно оставили планету, название которой Тесс так и не удосужился выяснить, без Черного Мастера, Серазан уже почти стал таковым сам.
    Подумал немного.
    И вновь решил остаться, тем более что наследников у хозяина не было, а сам Серазан мог бы сойти за родственника Дорру легко.
    А что?
    Местные жители были народом светлым, открытым, на лицо простым, а на тело — крепким, поэтому тощие, бледные, хмурые с виду мабрийцы, до глубокой дряхлости сохранявшие угольную черноту волос, были для них не то что одной крови, а и вовсе на одно лицо. Можно было остаться даже в роли самого Черного Мастера, это было бы удобно и просто — отшельник и мудрый маг, много знает, много умеет, мало в люди показывается… Тем более что и делать-то было ничего не надо — просто живи себе дальше…
    Вот только просто жить без Дорра было безумно тоскливо, и простые заботы лесного жителя не могли помочь против острого чувства пустоты, что оставила после себя смерть старика. Не хватало кого-то, о ком Тесс незаметно для себя привык заботиться, не хватало историй, в ответ на которые можно было фыркнуть и выдать комментарии поязвительнее, зная, что все равно никто не обидится, потому что звучит в них с молоком матери впитанное недовольство жизнью уроженца Мабри, не хватало…
    Наверное, не хватало просто людей.
    Или не годился Тесс на роль отшельника-одиночки — а тут даже дорров кот, и тот куда-то пропал.
    Но узнать, была ли тоска скорбью по старшему… не хозяину, а давно уже другу, или просто следствием отсутствия общества, можно было, вновь оказавшись среди людей, а дойти до ближайшей деревни не составляло труда. Надо было только дозреть до мысли развеяться.
    И, собственно, Серазан уже дозревал.
* * *
    «…А живет Черный Мастер под землей. Он на самом деле труп давно, только этого никто не знает. И солнца он боится. По ночам перекидывается в летучую мышь и летает, летает… Только Создатель знает, куда летает. Но по ночам.
    — А днем что?
    — А днем нормально, как человек ходит. И все за голову держится…»

    «… Один человек зашел к Черному Мастеру в хижину — и исчез. Другой тоже зашел — и исчез. Много таких исчезло, никто их не видел. Только слышали в лесу жалобные стоны, но редко».

    «… А глаз у него заговоренный. Посмотрит на девку — и все, пропала девка. Иссохнет, исстрадается, ходит и только имя его бормочет, тоненько так. А потом он приходит и уводит. Не веришь?»

    «… А еще у него есть дудочка. Играет эта дудочка жалобно так, тоненько… И если он на ней заиграет, то сразу глаза отведет. И будешь ты так стоять, дурак дураком, пока он тебя не отпустит».

    «… А еще у него есть волшебная иголка. Если человек умирает, так он в него иголку воткнет, и все, считай, заново родился. Но за лечение такую плату просит, что идиотом надо быть, чтобы у него лечиться».

    «… Книги он читает такие, что никто прочитать не может. Посмотрит человек в такую книгу и сгорит заживо, а он читает и читает. Хорошо если про себя читает, а если вслух начнет, то все, буря будет или засуха. Не обязательно, чтобы так, но все равно — что-то нехорошее случится».

    «… И живет он столько, сколько нормальные люди не живут. Говорят, нашей деревни еще не было, и той не было, которая за рекой, и города тоже не было, а Черный Мастер уже был».

    «… А раз в триста лет берет себе Черный Мастер ученика. Много так набрал, и все они живут у него, потому что закон у него такой: кто последний со двора выйдет — тот умрет. Так они выходить и боятся — кто-то все равно последним будет. И вот эти ученики все Мастеру делают, а он их может их превращать во что угодно. Одного превратил в коня и продал на базаре втридорога, а потом все хватились — где конь? А это не конь был, а ученик. Превратился обратно и сбежал….»

    «… А одного превратил в свинью, так когда его резали, он по-человечески плакал…
    — И что?
    — Ну что, зарезали, не пропадать же скотине!»

    «… Ронька, шалава ты рыжая, давай кати с погреба бочку, даром тебя кормлю? Черного Мастера уши развешивать будешь!
    — А он тут бывает?
    — Бывает, что и бывает, когда пиво не пропадает…»

    Не то, чтобы Рональд Грин боялся магии — сам колдовал немного. Именно что немного, учили его в основном магии знаков, и колдовство то получалась, то нет. Полноценным волшебником Рон себя не считал, помогал по мелочам, не касаясь крупного. О непогоде предупредить, оградительные знаки подновить, козу вылечить, зубную боль снять, а то и весь зуб выбить, если пациент заупрямится — это да, это пожалуйста.
    Но про себя Рон знал, что хочется чего-то вот такого, сильного и необычного, но где ж его взять? Ученичество, настоящее, с инициацией — денег стоит, а тут — нате, пожалуйста, маг. Ну и что, что странный? Зато за просто так учит. Ну, не совсем запросто, зато круто.
    И, подлизываясь к хозяйке, Рыжий все ждал и ждал, что вот, однажды вечером распахнется дверь и на пороге появится сгусток самой тьмы с пронзительным взглядом, и тогда он, Рональд Грин, сын Джона Грина, конечно, попросится в ученики, если к слову придется.
    А как он будет жить потом, и куда пойдет, закончив обучение — так это он сам для себя решит, и никакой Черный Мастер ему не указ.
* * *
    «… Десять лет, а ему хоть бы хны — и не изменился совсем.
    — Что, вот совсем ничуточки? А…
    — Да ты не глазей, не глазей так, дурень! А то зыркнет в ответ — и все, если и не помрешь, так на девку тебе уж незачем будет влезать…»

    «… А потом возвращается, сам дрожит, глаза в разные стороны смотрят, и заикается, заикается — все рассказать не может, что же он видел-то в доме Черного Мастера…
    — Так и не рассказал?
    — Какое там! В город лечиться возили, заикаться-то перестал, зато память отшибло. Не помнит, говорит, дом как дом, нет там никого…»

    «… А вот засуха какая стояла, и дуб посередь деревни грозой разбило, а теперь еще и Он объявился — ой, беды жди…»

    Все это, и многое сверх того, слышал у себя за спиной Тесс, вышедший «в люди» ровно до главного — впрочем, оно было и единственным — питейного заведения ближайшей от дома деревни.
    На следующий день, инспектируя уже следующее село и следующий деревенский кабак, он слышал все то же, но в версиях более заковыристых и излагавшихся с большим увлечением и — а тут включилось уже обретенное за время отшельничества умение слышать оттенки эмоций потоньше — большим страхом.
    Неудивительно, впрочем — местное общество Тесса ничем не порадовало, ни на первый взгляд, ни на второй, зато местные же самогон с пивом хоть и не развеивали тоску, но позволяли предаваться ей несколько более философски. А хорошее похмелье еще никого не красило.

    «… Как бы у хозяина пиво не скисло, от такой-то рожи…
    — Он всегда такой жуткий был?
    — Всегда, милая, а чего ж ты хотела — добрый человек и с лица хорош, а ежели наоборот…»

    «… А тропы вокруг дома такие, что человек не пройдет, так он зверем ходит или птицей летает…»

    Еще через пару дней и одно село Черный Мастер мог бы заявить, что вовсе он не летает, а совсем даже ползает, и недалек был бы от правды, но раскалывающаяся голова и острая ненависть ко всему, что не страдает прямо сейчас с адского бодунища, никак не могли вызвать желания заявлять хоть что-то и вообще сотрясать воздух речами.

    «… Второй день тут сидит, с закатом появится, в полночь исчезает в тумане — ой не к добру… не иначе помереть должен кто-то, а он поджидает, чтобы с собой увести…»

    Этого Тесс слушать уже не мог, а потому на третий день исчез в глубине леса, приходя в себя после злоупотребления то ли слухами местными, то ли все же местным бухлом. Прошатался в дебрях день с ночью, промерз, протрезвел, вернулся домой и в следующий заход по деревням отправился смурной, но все-таки несколько более адекватный.

    А за спиной его расцветали все большими и большими подробностями байки, что с охотой повспоминали и дети, и старики, сплетались между собой и сращивались свежими впечатлениями, и вот пошла уже молва, что неспроста идет от села к селу Черный Мастер, ищет кого-то, и до тех пор будут видеть его, пока не найдет он себе — кто говорил, ученика нового, кто возражал, что неправда, невесту юную — да не заберет, и не увидят больше несчастного, покуда… Покуда что — уж вовсе не уточнялось, только стали люди бояться сыновей из дому отпускать на закате, а уж дочерей и подавно.
    Слухи эти росли и множились, обогнали самого Мастера и не успели дойти до кабачка Рози только по той причине, что местный люд, сплетни и новости разносящий, маршрут тессова хода от села к селу просек враз и с новостями побежал вперед, а Серазан, в одну сторону прогулявшись и не вдохновившись, повторно пошел в направлении строго противоположном.
    По той же причине и сам Мастер оставался в неведении относительно цели своего то ли загула, то ли уже все же запоя, а потому свернул к фонящему хмельным весельем заведению Рози, не усомнившись, а стоит ли.

    Свернуть-то он свернул…
    Только стоило это сделать, как Тесса от макушки до пят прошило ощущением, которое два года назад в лучшем случае сподвигло бы его матюгнуться в адрес бездельника, оставившего посреди дороги кабель под напряжением — спасибо, хоть слабеньким, а то если б высоковольтка… — а сейчас заставило изумленно застыть, прислушиваясь к себе.
    Хотя особо прислушиваться и не требовалось — первая ассоциация с разрядом продержалась недолго, мгновением позже ощущения приобрели почти болезненную четкость и ясность, кабак, идти до которого оставалось через двор до крыльца, потянул к себе, как неслабый магнит, выдавая прямо в мозг пакет информации: четырнадцать посетителей, трое человек персонала, дежурное блюдо не менялось пять лет, запасы пива и вина — скоро будут пополнены, а ответственный за пополнение…
    Толчком изнутри дернуло к двери — этот самый ответственный нужен был Тессу, нужен немедленно, прямо сейчас… Нужен так остро, что заломило в висках и стали ватными ноги, и померк весь остальной мир, кроме маршрута — туда, по прямой, открыть дверь и…
    И тут Тесс совершил ошибку, которой предстояло дорого ему обойтись — он, словно позабыв и неоднократные предупреждения Дорра о вовсе не сказочном волшебстве, и собственные к нему проявлявшиеся способности, отмахнулся от явно внешней команды и списал происходящее на последствия одного из ранений, закончивших его карьеру во флоте. Ну а что? Раз уж огреб жесткого излучения в голову, и лечили — не помогло, так с тех пор и накатывает временами глючное-разное. Ничего сверхъестественного, надо только…..только переждать, пока не отпустит.
    И действительно, пары минут хватило, чтобы поблекла ослепительная резкость восприятия.
    Но их же хватило, чтобы вернулся в зал выходивший по поручению Грин — а выждал Серас все-таки недостаточно.
    Почувствовав, что реакции возвращаются в норму, Тесс запахнул поплотнее плащ и прошел остававшиеся ему до двери с десяток шагов — и его начало накрывать снова.
    Такого Тесс совершенно не ждал, а войти оказалось катастрофически срочно надо, войти и найти — но, звезды взорвись, кому надо, кого и зачем?!

    В результате слегка испугавшийся и одновременно изрядно раздраженный мабриец вломился в кабак во всем блеске славы Черного Мастера — распахнув дверь с ноги и ни на миг не задерживаясь, глядя на всех сразу и ни на кого в отдельности безумным взглядом невидящих глаз.
    Стремительный, злобный и встрепанный, он на автопилоте прошествовал через все помещение и приземлился за дальним столом. Оглядел замерших посетителей, фыркнул, водрузил левый локоть на стол и взялся за голову. Голову немилосердно вело, а в ушах звенело отголоском только что форматировавшей мозг боли, но едва ли кто из свидетелей появления Тесса поверил бы, что тот всего-то сидит и пытается оклематься. И вовсе не ищет, на кого бы, излишне дерзкого, ему наброситься и, конечно, чем-то страшным и даже смертельным проклясть.
    Репутация…
* * *
    Рон о репутации был уже наслышан. Внешность и повадки мага репутацию подтверждали. Уже полупьяный, парень сидел над своей кружкой и понемногу набирался храбрости и просто набирался, прицельно рассматривая черные патлы, длинный крючковатый нос и обманчиво тщедушное телосложение чародея.
    Когда изначальная дилемма «убьет — не убьет» сменилась на «отошьет — не отошьет», чародей внезапно встал, взял свой бокал и сам сел напротив.
    Рон замер.

    — Что таращишься? — неприязненно и негромко спросил маг. — Первый раз альта видишь?
    Рон сделал храброе лицо, и вдруг неожиданно для себя ответил в том смысле, что чего он тут не видел, даже альтов и почернее и подурнее этого. И что альтом быть — много ума не надо. А заодно и спросил, откуда такие альты берутся.
    — Не ваше дело, — отрезал Серазан. — Зачем дыру во мне проглядывали?
    — Не ваше дело, — ухмыльнулся Рон. — За погляд денег не берут.
    Тесс фыркнул:
    — Сразу видно, что в музеях вы не бывали. Деревня.
    — Деревня, — согласился Грин. — А вы такой умный — прямо из леса в наши края?
    С одной стороны, надо было вежливо. С другой — парня неудержимо несло.
    Первоначальный страх перед черным-непонятным человеком куда-то исчез, остался азарт — уесть, достать, и сыграть красиво перед хорошенькой хозяйкой кабака, где — была не была! — видимо, и зимовать придется, раз уж ноги привели.

    А Серазан потихоньку начинал ощущать вкус к жизни.
    После молчаливой вежливости в лицо и перешептываний за спиной этот вот рыжий юноша, не пожелавший тихо слиться с первых же фраз, был словно глоток энергетика.
    Даже несмотря на не прошедшие до конца глюкообразные явления в голове.
    — Будем считать, что из леса, — согласился Тесс и по наитию выставил претензию очередную, встречную. — А вот вы — не местный.
    — Вчера не местный, сегодня здешний, — Грин с удовольствием откинулся на спинку стула, нагло разглядывая чародея. — А что, с неместным особый разговор?
    И Рози на него смотрела сейчас с ужасом и восторгом, и Черный вроде бы не слишком сердился — Грин это кожей чувствовал, — и после второй кружки жизнь казалась прекрасной.
    — Хотел спросить, вы так просто людей пугаете, или профессия такая? — задорно и сочувственно поинтересовался он, чтобы Черный не расслаблялся.

    — Я пугаю?
    Тессу стало совсем хорошо. Настолько, что удивился он почти картинно, приподнимая бровь и мягко усмехаясь.
    — Помилуйте, юноша — сами пугаются. И чего только?
    — Действительно — фыркнул Рон, — что тут такого страшного? Ну, ходит, ну колдует, ну, в лесу живет… Так может, это оттого, что он сам людей боится? А?
    — Либо пугает, либо боится, — хмыкнул Тесс. — Что-то скучновато у вас с альтернативами.
    — Либо сам делает что-то такое страшное, что только прятаться! — предложил Грин и внезапно ему стало безумно интересно — а в самом деле, что там, за всеми деревенскими байками? Черный был спокоен и непрошибаем. Даже в муху его не превратил, даже по ветру не развеял.

    — А вот это уже поинтереснее вариант… — ответил Тесс почти ошарашенно, потому что юноша таки придумал!
    Да и Дорр, собственно, тоже не зря поближе к людям переселяться не хотел… многовато было в хозяйстве приспособлений, работу которых сложно было бы объяснить давно растерявшим и технологии, и даже память о них местным.
    — Даже любопытно, испугаетесь вы хотя бы того же генератора или нет, — сообщил мабриец, прищуриваясь на Грина с азартом кота, нашедшего непыльную мышку. — Некоторые вон с инфрапушки бегут впереди своего же визга, а ведь простая игрушка… Никому еще вреда с нее не было. Кстати, у вас как, нервы крепкие?

    Грин почувствовал подвох. Но отступать ему, потомку лесовика, было западло.
    — На слабо берешь? — переспросил он Черного и встал, чтобы казаться повыше. — Я подземного змея могу навестить, если надо, и редко кому меня испугать удавалось!
    — Ты меня тогда навести, смелый такой, — фыркнул Серазан и встал тоже, потому что местные и так были народом крупным, особенно в сравнении со стандартом Мабри, а парень оказался даже еще повыше тех, к кому Тесс успел кое-как попривыкнуть, и голову до него пришлось бы задирать просто совсем уже недостойным образом.
    Стоя, впрочем, Серазан все равно смотрел на него снизу, но это можно было компенсировать выражением лица, интонацией, позой…
    — Да, действительно, — это было брошено лениво-пренебрежительно и вместе с тем угрожающе. — Приходите. И только попробуйте мне испугаться.
    — А то что? — машинально подначил Грин, следуя извечному мальчишескому сценарию перед дракой.
    — А то менять вам портки, — ухмыльнулся Тесс открыто и радостно, глядя на распушившегося юнца, — пить без просыху и ползать на карачках. Но вообще — лучше не проверяйте.
    И качнул головой в смеси прощального кивка и салюта, и развернулся, и величественно покинул кабак, довольный, как после драки вполне состоявшейся, и глубоко удовлетворенный.

Глава 2

    Деревня гудела.
    Представление Грина и Черного Мастера удалось на славу.

    Прошло только пять минут после ухода Тесса, а Рон уже почувствовал себя, словно девственница из старой сказки, предназначенная на съедение чудищу. Никогда, даже в самых горячечных снах, Рыжий не мог подумать, что с ним будут обращаться так странно: ласково, как с ребенком, и одновременно сочувственно-снисходительно, как со слабоумным. Люди поняли так, что Грин вызвался добровольно, чтобы избавить их от чародейских происков, и к утру он чуть не утонул в благодарности, смешанной с легким презрением и жалостью к самонадеянному идиоту.

    Это было бы даже забавно, если бы не сдавленный ужас Рыжего перед будущим.
    Разум потихоньку возвращался обратно во встрепанную башку, и Грин, шалея от самого себя, начал осознавать, что натворил.
    Он, Рональд Грин, бросил вызов черному магу.
    И не просто так, а нахамил.
    И все-таки этот маг не прибил его на месте, а пригласил прийти.
    И не просто пригласил, а потребовал.
    И не просто потребовал, а наложил заклятие.
    Причем все вокруг наперебой утверждали, что именно так Черный Мастер выбирает себе ученика.
    А учиться магии Грин хотел, и даже очень.
    Сходилось все, не сходился только способ, которым Грин добился желаемого.

    Самосохранение потребовало бросить все и удрать подальше. Не тут-то было.
    Сначала Грин попытался просто выйти во двор — не дали мужики. Рассол, поданный сердобольной Рози, в руках Рона загадочным образом превратился в некое пойло, вкусом и крепостью напоминавшее пшеничный самогон, выдержанный в дубовой бочке.
    Рон понял, что напутствие Черного Мастера работает — вот оно, спиртное вместо любой воды! — побледнел, выругался, и попытался удрать еще один раз через окно — просто от отчаяния.
    Мужики опять его поймали, сняли его с окна, усадили за стол и дали попить еще.
    Вода в стакане парня, который думал только о побеге, быстро перешла в нечто весьма недурственное, и предложения выпить посыпались одно за одним.
    Пили смачно, душевно, навзрыд, вперемешку со страшилками, в которых Черный Мастер в одиночку навел морок на полдороги до южного моря, перешел реку посуху, вызвал к себе страшное чудовище, полетал на нем, сглазил как минимум пять деревень — очевидцы были! — наколдовал молнию средь ясного неба, черным котом выпил молоко у деревенского стада — прямо из вымени! — после чего превратился в ворона и улетел.

    В ту ночь Грин наворожил хозяйке примерно столько пойла, сколько могло вылакать взрослое население деревни за неделю, и отношение к нему стало совсем теплым и удивительно трогательным. Рыжий превращал воду в высококачественный самогон даже не стаканами, а кувшинами, а в минуты просветления упорно и безрезультатно пытался пробиться к выходу.

    Проводы новоявленного Избранного к Черному Мастеру продолжались аж целые сутки.

    К концу следующего дня развеселившиеся люди завели Рональда Грина в лес, к плоскому камню, от которого надо было сворачивать к дому Черного Мастера, и оставили там, на развилке, изумительно пьяного и одетого во все чистое.
* * *
    Если для Грина основным последствием короткой беседы с заскучавшим мабрийцем стала вынужденная попойка, то Тессу то ли разговор, то ли все ж таки отголоски предшествовавшего ему глюка так придавили мозги, что на всю следующую ночь стало ни до чего.
    Где-то за час до рассвета, так и не поняв, как и когда ему удалось добраться до дома, страшный Черный Мастер, ухитрившийся расклеиться сразу по выходу из таверны, лежал, свернувшись клубком на узкой кровати, грел руки о кружку травяного отвара «похмелье и иные беды, от гуляний проистекающие, врачующего» и усиленно анализировал последнюю прогулку.
    Он был трезв.
    Он имел, конечно, серьезную хронь с нервной системой, но проявлялась она обычно немного иначе.
    Он был, в общем и целом, вполне адекватен во время разговора с рыжим аборигеном, но непонятное нечто творилось с ним после и немножечко до. Можно было как-то связать это все как раз с парнем, но в нем ничего, кроме смелости, необычного не было.
    «Еще чья-нибудь магия?» — спросил-подсказал внутренний голос.
    Магия Тессу нравилась, как экзотика любопытная и в меру доступная, но не такая вот и не на собственной шкуре — он передернулся и отхлебнул из кружки.
    Нет, глупости.
    Подумал, поприкидывал.
    Точно, ерунда. Хотя рыжего он попугал славно… Интересно, заявится в гости или не рискнет?
    Задумчиво допив отвар, Черный Мастер фыркнул в пространство, поставил кружку на пол у изголовья и минутой позже заснул, уютно обняв подушку и натянув одеяло по самые уши.

    Утро озадачило Тесса в первую очередь тем, что оказалось днем, дождливым и серым. Вторым сюрпризом стало присутствие внимательной морды, заглядывающей в окно — кот, после смерти хозяина несколько недель шатавшийся неведомо где, все же пришел.
    Вернулся.
    Заскучал или захотел крыши над головой?
    Тесс открыл. Кот выдал приветственный мурк и с хозяйским видом прошествовал в дом.
    Обнюхал-исследовал «свою» территорию, мявкнул пару раз расстроенно рядом с пустующей кроватью старого Мастера и устроился у кухонного стола, в конечном итоге, естественно, присоединившись и к завтраку — оставить зверя голодным у Сераса не хватило бы совести и в худшие времена.
    Зато когда сытый и довольный котяра уселся у двери с выражением «спасибо, вкусно было, ну я пошел» на наглой черной морде, ее хватило на то, чтобы Серас, вдруг подумав о вчерашнем знакомстве и припомнив кое-какие из сплетен о Черном Мастере, в одночасье изобрел шалость.
    А может, и пакость, это уж кому как.
    — А ведь не зря тебя старый Вульфрик держал, — сообщил Тесс коту. — Черный ты наш магический. Не хочешь ли, черный-пушистый, и со мной немного посотрудничать?
    Кот фыркнул и презрительно отвернулся.
    Тесс восхитился — выглядело это…
    «Чтоб я так умел», как говорили на Мабри. И, главное, именно кот идеально соответствовал планируемой подлянке. Оставалось поставить манеры красавца на службу сложному, но увлекательному делу мистификации Черного Мастера, и Серазан, усевшись на половичке рядом с котом, вежливо, но решительно повернул его морду к себе.
    — Таинственный лесной маг умер, да здравствует таинственный лесной маг. Оставайся со мной, Кот. Крышу над головой гарантирую. Питание в сутки раз. На коленях полежать захочется — буду рад. А с тебя — бродить с умным видом и при случае набрести на одного рыжего наглеца, — с этими словами Тесс сосредоточился на наиболее четких воспоминаниях о прошлом вечере.
    И — передал, как сумел, образ слегка неустойчивой фигуры, рыжих вихров, запаха вина…

    Потом восприятие поплыло, как это порой случалось, и к простейшему и очевиднейшему добавилось множество мелких деталей — форма рук, державших кружку, оттенки голоса, цвет глаз — словно у той светлой ягоды, что растет на колючих кустах — вибрация пола в трактире, возникающая от шагов…

    — Попадется на пути — не откажи в удовольствии, подействуй парню на нервы.

    Черный кот неторопливо мигнул умными желто-зелеными глазами, и Тесс, усмехнувшись, почесал его за ухом, выпуская за дверь. Два года общения со Старым Мастером, но больше — оставшийся от короткого разговора звон в голове — убеждали, что зверь… нет, не подчинится, конечно, такие не подчиняются, но при случае просьбу исполнит.
    Наверное.
* * *
    — К-кот… растерянно прохрипел Грин на своем перепутье два часа спустя.
    — К-к-киса!

    Он уже промок под быстрым дождичком весь и до дрожи, и на горьком опыте убедился, что лучше не делать резких движений совсем и не колдовать огонь — в частности, потому что ничего, кроме резкой головной боли, из этого не выйдет.

    Почему он попал в такое положение, память милосердно умалчивала, но Грин был абсолютно уверен, что остался один, совсем один, и поблизости нет никого и ничего, кроме мерно шелестящих деревьев.
    Вдобавок перед глазами все двоилось, в голове шумело, и пьяная одурь давала о себе знать.
    Черный котяра появился как раз вовремя — Рон был близок к тому, чтобы просто заснуть, скорчившись в скулящий клубок в поисках тепла, а кот давал надежду, что совсем неподалеку есть человеческое жилище, и до этого жилища можно даже дойти, ох!.. или даже доползти. Ходят же коты на четвереньках! И Рыжий, убедившись, что ноги не держат, так на четвереньках и потянулся к животному.

    Животное с любопытством понаблюдало за человеком, и, казалось, профессионально оценило степень опьянения. Вылизало лапу, и, держа хвост трубой, направилось обратно в лес.
    — Ах ты ж чертова скотина, не так быстро, — жалобно попросил Рон и осторожно пополз следом.
    Чертова скотина не удостоила его взглядом, только свернула с удобной дорожки куда-то в колючий кустарник.
    — Слышь ты, — разозлился Рыжий, — на дорогу вернись, а?
    Судя по реакции, оно издевалось. Оно уселось на поваленное дерево и принялось тщательно вылизывать подхвостье.
    Рон взял шишку и показал коту.
    Кот принялся выкусывать когти.
    Рон швырнул шишку и не попал.
    Кот на минуту отвлекся от своего занятия и посмотрел на Рона чуть выпуклыми желтыми глазищами, как смотрят на особо неаппетитную еду.
    Рон повертел головой, ухмыльнулся, и сказал коту все, что думал о нем, о его кошках и котятах, разъяснил, кто была кошачья мама и где она сейчас.
    Кот прижмурился.
    Рон плюнул и пополз дальше по тропинке с упорством и старательностью истинного алкоголика. Когда он почти сдался, до крови расцарапал пальцы и немного прочистил голову, то увидел, что почти добрался до небольшого, добротно построенного дома. Чтобы постучать в заветную дверь, осталось только преодолеть небольшой пригорок.
    — Вот и хорошо, — сказал себе Рональд Грин, понемногу постигая очевидное, — Мать моя ведьма, все так хорошо, что хуже уже не будет.
    Бурча себе под нос, он почти уже дополз до заветного крыльца, когда нечто мягкое, упругое и бесцеремонное использовало его спину, запрыгнуло на удобный выступ стены, оттуда на подоконник и затем — в открытое маленькое окошко.
    — Ага, — сказал Рон, провожая взглядом черный кошачий хвост. — К-к-кошкин дом.
    Он тяжело и неуклюже привалился спиной к двери, собираясь подумать, но дверь отворилась, и Рон свалился под ноги Черному Мастеру.

    Мастер смотрел Грина примерно с тем же выражением, с каким смотрел кот в лесу.
    — К-киса, я вовсе не хотел… — попытался оправдаться Рон, но закрыл глаза и обреченно подумал, что котом по лесу ходить намного легче, чем человеком.
* * *
    Кот справился со своей задачей даже лучше, чем Тессу могло бы подуматься.
    Рыжий парень оказался даже колоритнее, чем Тессу помнилось.
    Инамного пьянее.
    «Странно», — подумал Серазан. — «В таком виде ему надлежало оказаться уже после знакомства с инфрапушкой. На второй-третий день…»
    А вслух чуть было не брякнул: «Сам ты киса,» — обидевшись за кота, уже успевшего скрыться в тепле кухни.
    Но, к счастью, вовремя поймал себя за язык, а гостя — за мокрые вихры.
    Заглянул в посиневшую от холода морду со склеенными дождем ресницами и тяжело вздохнул.
    — Приличные люди, молодой человек, — назидательно изрек Черный Мастер, — на дороге не валяются. Когда у них появляется возможность валяться, они делают это на кровати. Встать!
    Вставать парню явно было сложновато, но поднимать и затаскивать его Тесс не стал бы из чистой вредности. Если уж приполз ему такой подарочек…
    Сам приперся — сам пусть и мучается. А он, Серазан Тесс, опробует на нем ту магию не подлежащего переносу на экран и бумагу слова, приемами которой ненавистный инструктор в учебке умудрялся заставить выполнять нормативы даже самых безнадежных из новобранцев.

    Магия слова, надо сказать, помогла — то ли юноша оскорбился, то ли просто почуял тепло, но спустя всего-навсего полчаса он уже сидел на кровати, раздетый из мокрого и холодного, завернутый в теплое и сухое, и даже получил в руки кружку того самого отвара, которым спасался сам Тесс. Оставалось понять, что же с ним таким теперь делать, и задача эта Черного Мастера, мягко говоря, повергала в недоумение. Одно дело было подразнить парня вечерком в кабаке, но заполучить его вдребадан пьяного и на грани суровой простуды на дом с доставкой…
    Впрочем, сначала рыжего можно было просто расспросить.
    — Если вы еще не засыпаете, юноша, — критически бросил Черный Мастер, садясь спиной к окну и включая-разворачивая лампу гостю в лицо, — начинайте рассказывать. Кто вы такой, откуда и почему заявились вот так.

    Грин поплотнее завернулся в теплое одеяло и блаженно улыбнулся.
    Пальцы рук и ног слегка покалывало, и это тоже было приятно.
    Тепло!
    Если бы не магический кристалл Мастера, все было бы просто идеально. Но кристалл светил прямо в лицо, не давая уплыть в сон, и Рон, тряхнув влажными волосами, попытался рассказать про себя, раз попросили.
    Рассказывалось плохо, потому что одновременно хотелось спать, как следует оглядеться вокруг и поблагодарить за заботу и гостеприимство.
    Рон, как воспитанный человек и будущий волшебник, решил начать с начала:
    — Меня зовут Рональд Грин, — начал он, щурясь на темный силуэт, плохо различимый и из-за яркого света кристалла, — я сын мельника Джона Грина с Ивового ручья и пра-пра-правнук лесовички оттуда же.
    В ночь, когда я должен был появиться на свет, разразилась страшная гроза, остановилось мельничное колесо, а мать все никак не могла мной разродиться, и тогда отец крикнул так: «Если не родишь, зараза, спалит нас всех молнией!» — и вот тогда я родился.
    В нашей семье я пятый сын, самый младший, поэтому меня учили только читать, считать и заговаривать зубы, быть вторым после многих, кормили сладко, но мало, и объяснили, что тот, кто старше, всегда прав.
    Когда я подрос, меня отдали в обучение деду в лесную сторожку, а когда тот ушел в лес за собственной смертью — вернули домой, к отцу.
    Я читал все, что написано на столбах, заборах и могильных камнях, разговаривал с чужим счастьем и считал чужие беды, танцевал с листьями и с девушками, а по праздникам пел во все горло.
    Увидев это, отец хотел отдать меня в обучение магу, но в городе меня не взяли, потому что в гильдии уже было много таких, как я, и отец опоздал со мной немного. И тогда родители там же, в городе, дали мне благословение и сказали, что если я хочу быть магом, то надо идти искать, куда приткнуться, а если хочу быть человеком, так надо возвращаться на мельницу и зря не морочить им головы.
    Ну, тогда я попросил проводить меня немного, и с тех пор нигде не останавливался, понемногу собирал разные полезные вещи, рисовал на крышах и посохах, и слушал ветер и слухи со всех сторон, лечил коз и стариков, смотрел за детьми и дарил полевые цветы девушкам, чтобы в мире было больше света.

    Грин замолчал, жалобно посмотрел в сторону черного силуэта, отхлебнул из кружки и потер рукой глаза.
    — Когда я услышал от людей в деревне, что вы ищете ученика, я подумал, что, может быть, подойду? — проговорил он в ладони, надеясь, что выгонят не сразу. — Но я как-то странно попросил, а потом еще и приглашение ваше здорово подействовало!
    Грина немного перекосило от воспоминания о том, как именно оно подействовало.
    — В общем, целиком и полностью оно подействовало, вся вода, какая у меня была, такой самогонкой стала! Я не знал, что так сильно… в общем… Извините, Мастер.

    — Извиняю, — машинально кивнул Тесс, мысленно в это время присвистывая — чего только от людей в деревне не услышишь!
    От человека на кровати напротив, впрочем, тоже получилось услышать дивное.
    — Самогонкой, говорите? И как она вам?

    Грин посмотрел на Тесса чуть ли не с ужасом.
    — Вот… ой. — красноречиво провел он рукой по горлу, икнул, после чего принялся бессознательно заваливаться на бок.
    — Грин! — одной рукой Тесс успел перехватить-выровнять кружку, второй — поймать за плечо самого парня.
    Встряхнул, но в помутневшие глаза заглянул с сочувствием.
    — Что, аж до такой степени?
    Грин со стыдом ощутил, что его ведет даже сидя, посмотрел в лицо Черного, и вдруг сообразил, какие тот может сделать выводы из его признания и пьяного визита.
    Ох! Грин зарделся весь, выпрямился, усилием воли постарался выпить еще глоток из чашки — это был травяной отвар — и слабо заявил:
    — Но я все-таки не испугался.

    Тессу стало смешно. Он даже чуть было не потрепал парня по рыжей макушке, благо та была почти под рукой, но вовремя вспомнил, что как начал вчера играть в… неизвестно даже во что, так стоило бы и продолжать.
    Для впечатления.
    — Да уж, я вижу, — хмыкнул он довольно сухо и вернулся на свое место. — Но, вообще-то, ученика я не искал.
    — Я могу работать по хозяйству, — сглотнув, предложил Рыжий. — Я разбираюсь в лесных делах, немного. Умею читать руны и тексты. Я даже в библиотеке был, в Двуречье, я туда принес историю своей семьи.

    Тут Тесс наконец-то понял, что пришел Грин вовсе не в гости и не попугаться о какую-нибудь диковину. Он жить пришел.
    Примерно как сам Серазан — к Дорру когда-то.
    — Гм… — легкую растерянность скрыть, кажется, удалось. — Помощник в хозяйстве мне лишним не будет, конечно… Но вы что же, так прямо и собрались тут остаться?
    Грин энергично кивнул, поневоле закрывая полупьяные глаза, чтобы Черный Мастер не прочитал в них, до какой степени он надеется остаться и учиться именно тут, в лесном доме, отличном, но все-таки и неуловимо похожем на тот, в котором он провел жеребячье свое детство.
    Тесс вздохнул.
    — Ну и ну… Ладно, сейчас, вижу, вы все равно уже засыпаете. Но завтра… — не то чтобы он собирался действительно брать помощника, но не выгонять же парня назад в дождь?
    А хоть что-то интересное с его визита надо было поиметь.
    — Ждите!
    С этими словами он встал, переключил лампу в сигнальный режим, точно зная, что часто мигающие яркие вспышки не дадут Грину заснуть, и вышел.
    Вернулся Тесс через несколько минут с двумя посохами — Вульфрика и своим.

    Посох у Дорра был знатный, настоящее орудие — и оружие — мага. Длинный, прочный, художественно неровный, хитро оплетенный кожаными ремешками и глубоко впившимся в дерево проводом — не иначе как для экзотики. Узор — сложная вязь местных букв и знаков, мабрийских слоганов и гербов, любовно вырезанных и черненых огнем рисунков — все, на что хватило фантазии, да с переподвывертом человека, которому нечем занять руки и голову долгими зимними вечерами. Конечно же, посох был подбит снизу и сверху, для долговечности и пущей эффективности в случае драки. И имел маленький, но полезный секрет, который еще суметь надо было найти.

    Серазан инструмент имел попроще — убедившись в свое время, что с ножом и бластером бродить, разумеется, вполне безопасно, но не слишком удобно, он обзавелся собственным посохом, но изощряться не стал. Металлический конец и навершие — безусловно. Кожаная оплетка, чтобы не скользила рука — обязательно. Милый неприятный сюрприз Дорра — младший мабриец с большим удовольствием скопировал конструкцию.
    Все остальное?
    Во-первых, Тесс так не умел — хитрыми и сложными художествами он восхищался достаточно отвлеченно, а собственная фантазия предлагала ему решения сплошь простые и сугубо утилитарные. Во-вторых, изощряться вроде бы было и незачем, поэтому на смешок Вульфрика: «Ничего, скучно станет — украсишь,» — Тесс фыркнул и, не особо напрягая фантазию, отметил оптимальное расположение и каллиграфически четко вывел темно-зеленым маркером эмблемы ВКС Мабри и войск связи.

    И такие вот творения рук неместных Черный Мастер передал теперь ученику.
    — Вы сказали, что рисовали на посохах, верно? Попробуйте в таком случае сперва прочитать эти два. Все, что сможете по ним увидеть, услышать, сказать. Захотите и сможете — немедленно, нет — отваливайтесь сейчас спать и анализируйте с завтрашнего утра.

    Грин принял посохи, кивнул, и от волнения так и уснул сидя на постели, не выпуская из рук первого своего задания.

Глава 3

    К чтению выданных артефактов Грин подошел со всей ответственностью неофита: нашел неподалеку от дома место, где его никто не мог видеть, немного повозился с посохом Тесса, но потом, когда взял посох Дорра, забыл о времени совсем. Ночь наступила и прошла, а Грин все грезил наяву, время от времени проводя пальцем по прихотливым линиям узора, глубоко выжженным в дереве.

    Рональд Грин, сын мельника Джона, хорошо знал, как следует читать посохи.
    Сперва посмотреть на длину и предназначение. Есть маги странствующие, и маги, если так можно выразиться, оседлые, живущие на одном месте. У странников посох высотой по плечо, легкий и ухватистый, орудие и оружие, вот как эти два. Но те, кто живет постоянно на одном месте, как правило, предпочитают нечто более изящное и тонкое, с навершием в виде черепа, морды зверя, или вращивают в дерево предметы, которыми пользуются часто, типа хрустальных сфер и другого провидческого барахла.
    И Черный Мастер, и его неведомый друг — а в том, что владелец второго посоха умер своей смертью, Грин убедился сразу — по такой раскладке принадлежали к числу путешественников, у которых зарубки на посохе, как памятные даты или места — каждая имеет смысл. Но Мастер долго уже жил на одном месте, и Грин досадливо морщился, еще и еще раз выверяя баланс.
    Боевые посохи, окованные железом, внутри спрятано что-то опасное. Явное оружие. Не сходится, нет. Какой идиот нападет на мага в его собственном доме?

    Далее следовало оценить древесину и материалы. Козье дерево, которое обыкновенно идет на луки и копья, кожа и медная нить на расписном посохе, музыкально-светлый ачерн и кожа на посохе Мастера. Добротная сталь оковки, именно что сталь, не бронза, не медь, не серебро. Оба предмета потерты, оббиты о камни…
    …Откуда взялся Мастер?

    Грин сделал себе подстилку из еловых веток, развел костер, повесил свой плащ, как полог, чтобы не терять тепло, и принялся смотреть дальше. У Мастера на посохе было два герба в одной стилистике — круги и крылья, вписанные в пятиугольник. На расписном посохе Грин нашел те же элементы — они повторялись много раз, но стилистика всякий раз была разная. Еще на расписном посохе мелкими рунами было вырезано «Дорр». Еще, рядом с нитью, несколько названий, похожих на название города или деревни. От нити на ощущения тянуло чем-то, похожим на грозу.
    Изображение кота в манере степняков. Только они рисуют таких изящных, сильных зверей со старательно прорисованной мускулатурой, широкими лапами и длинным хвостом, украшенным кисточкой.
    Этот волшебник был оборотнем, как Мастер? В том, что Мастер умел превращаться в кота, Грин уже убедился, и мимолетно подумал, что про ворона, наверное, тоже не наврали.

    Еще спирали, много спиралей.
    Руны, совсем непонятные. Грин попробовал нарезать такие же на куске коры, и пришел к выводу, что это не знаки, а буквы, и предназначены они не для письма на бумаге — нет ни завитушек, ни округлостей, которые оставляет перо. Буквы угловатые, и очень четкие, без выпендрежа.
    На тот же кусок коры Грин выписал все незнакомые знаки, решив спросить их звучание у Мастера, если тот ответит, конечно.
    В рунах могло быть зашифровано имя волшебника — а Грин четко помнил, что Мастер своего имени ему так и не назвал. Грин принял это как должное: имя — знак доверия, не менее значимое, чем посох, вдруг оно где-то скрыто? Вдруг имя Мастера надо разгадать самому? О таком испытании он тоже слышал.
    Были знакомые узоры — на удачу, хороший разговор, понимание сути и опять, и снова тема дороги, причем не обыкновенной, а такой, как будто пытались написать пожелание птице.

    «Посланник», — так расшифровал для себя Грин расписной посох, но посох Мастера — лаконичный и простой — остался загадкой. Про себя он определил его, как «отражение». Но чьим отражением, и почему таким был Черный Мастер, Рон определить не мог.

    Еще один день прошел в блужданиях по лесу. На пнях росли тонконогие грибы, годные для похлебки, в орешнике резвились белки, собирая урожай. К вечеру Грин опять развел костер и устроился поудобнее.
    Тут Грин задремал, и ему померещилось, что тени от костра сложились в очертания невысокой фигуры. Закутанный в черный плащ, болезненного вида старик уселся у огня, долго молчал, разглядывая Грина из-под низко нависающих темных бровей. Старика можно было бы назвать страшным — но Рон понемногу привык к остро изогнутому крючковатому носу и резко очерченным морщинам на худом лице.
    Они долго изучали друг друга, и в конце концов, ночной гость хмыкнул и попросил:
    — Скажи Серасу, пусть найдет связь коротких волнах. Обязательно скажи, и не забудь: на коротких волнах.
    — Найти связь на коротких волнах, — повторил Рон, запоминая слово в слово. — А зачем?
    — Это пусть тебе Серас объясняет, — ответил старик, вставая. — В двух словах не получится, а на длинные разговоры нет времени.
    — Хорошо, — кивнул Грин во сне, — я передам.

    Наутро Грин проснулся с ощущением того, что задание выполнено и нового ничего не будет, убрал костер, умылся, пошел в дом к Мастеру, сварил кофе, сделал оладьи, и за завтраком, улучив момент, упомянул, будто к слову пришлось:
    — Мастер Серас, старик просил вам передать, чтобы вы нашли связь на коротких волнах.
* * *
    Тесс еще не знал об этом, но случайно встреченного, для шалости приглашенного и по недоразумению оставленного рыжего ему предстояло изучать еще долго.
    А пока что он сходу, с окончания расспросов, отметил первое найденное гриново свойство, а именно детскую ли, звериную ли способность одним своим спящим видом вызывать бесконечное умиление.
    В качественном плане бесконечное, разумеется.
    Количественно же Черный Мастер понаблюдал рыжее чудо природы минуты две-три, после чего хмыкнул, уложил поудобнее, подоткнув одеяло, и ушел на кухню — надо было накормить кота (более чем заслужил), вуглускра (проще кинуть корку, чем искать потом, что он еще погрызет) и (обязательно!) себя самого…
    И это было еще только первым из кучи дел, которые Тесс планировал на этот день — до появления юного алкоголика.
    То, что теперь Грин спал и ничем не мешал, было только на руку.

    Наутро Грин стал мешать еще меньше, деловито и бесшумно исчезнув с обоими посохами. Серазан не успел даже удивиться, как тот скрылся в лесу, но рыжий направился в чащу, вдаль от людских поселений, и Тесс, подумав немного, пожал плечами — мало ли, где и как полагалось заниматься чтением знаков — и с головой ушуршал в хозяйственные заботы, меньше всего беспокоясь о парне.
    А забот хватало. Давно барахлил датчик наружнего освещения, то включая фонарь среди бела дня, то «не замечая», что уже давно стемнело. То ли размокла, то ли отвисла дверь в сарае, не желая как следует закрываться — Вульфрик сразу сказал бы, как ее правильно подтянуть, Серасу же предстояло сперва посоображать, что может глючить у механизма, состоящего всего-то из косяка и доски на двух петлях. И еще нужно было разобрать наконец ту часть мастерской, которой прежде безраздельно владел Дорр, с первых же дней предупредивший Тесса: «Что для хозяйства делается и предназначено, то я тебе сам покажу, а это для души — хобби.
    Не влезай, убью».
    Частную жизнь Тесс уважал, личную территорию — тем более, но теперь хотел знать, что же там ценно исключительно как память о старике, а что может иметь и практическое назначение.
    Любопытство сделало эту задачу первоочередной.
    …и первым, что нашел Серазан, оказался на полвека устаревший, но вполне себе мощный — в пределах планеты — связной модуль мабрийского происхождения. Дохлый абсолютно и безнадежно — аппарат выработал резерв, судя по виду, лет десять назад… Тут что, было с кем связываться?!
    На полуодичалой, живущей на дровах и угле планете, жители которой не знают и электричества. О, да.
    От неожиданности Тесс плюнул на разбор таких сюрпризов и сбежал из мастерской нафиг, но, сражаясь с упорно не желающей выйти на верный баланс дверью, продолжал ломать голову над загадкой…

    К середине следующего дня голова доломалась.
    Приступа Тесс опасался уже к концу похода по кабакам, но тогда его удалось то ли избежать, то ли перенести на ногах, вперемежку с похмельем — слишком легко, чтобы можно было надеяться, что этим удастся отделаться. Теперь же, когда в висках заломило, а предметы через один стали внезапно терять четкость, стало ясно — не удалось. Выматерившись особенно заковыристо, Серас вернулся в дом, поблагодарил дальние звезды за то, что Грина все еще не было — болеть при свидетелях он особенно не любил — и очень своевременно рухнул отлеживаться.
    Три-четыре часа мигрени пополам с головокружением и время от времени галлюцинациями из числа особо ярких и красочных, случаясь раз в пять-шесть недель, жизнь осложняли не слишком, но с работой в космосе, вахтами, перегрузками и тем более боевыми дежурствами не сочетались абсолютно, а потому в случае Тесса превращались еще и в почти столько же — за вычетом промежутков, когда сознание уплывало вконец — времени изощренной ругани в адрес всего и всех, кому он был ими обязан.
    Чистого неба, Серазан…
    Ни неба — больше никогда.
    Ни родных «Птицы-пламени» и «Вершителя», знакомых до каждого закоулка служебных коридоров и палуб.
    Ни тех, кому можно было ответить тем же напутствием.
    Планетарная крыса могла только удрать с планеты, где чистое небо увидеть было нельзя уже пять столетий, но и то ее не отпускали прежняя ненависть и вражда.

    К вечеру, впрочем, Тесс относительно оклемался, убедился, что Грин так и не появлялся, и на чистом упрямстве починил-таки дверь в свете для разнообразия включившегося вовремя фонаря. А что кружилась еще время от времени голова — ничего, пару дней потерпеть и пройдет.
    Если бы еще так же легко уходила тоска по полетам… И хорошо, что Тесс не был пилотом. Был бы — сколотил бы уже здесь ероплан и разбился на нем к ебеням.
    А так — дверь, запихнуть в себя ужин и спать.
    И испытать тихий шок наутро, когда на больную сонную голову явился наконец рыжий.

    — Серазан, — автоматически поправил Тесс. — Не доросли еще до «Сераса»…Что?! — и медленно поставил котелок назад на плиту.
    Грин повторил, глядя на Мастера честными голубыми глазами.
    Повторенное озадачивало не меньше, чем звезды знают как найденное в лесу имя. Особенно «просил передать».
    Но в третий раз переспрашивать было бесполезно, а сомневаться в сказанном — глупо.
    — На коротких волнах… — раздумчиво произнес Серазан, чтобы только что-то сказать.
    Радиосвязь?
    А в мастерской так своевременно нашелся и аппарат… И вообще-то многовато стало вокруг неожиданного, а началось все — с Грина.
    И Тесс, смерив юношу неожиданно злобным взглядом, прошипел:
    — Все-таки маг… — и рванул в мастерскую.

    Заинтригованный донельзя Рыжий пошел следом.
    На языке у него вертелось множество вопросов: и что такое «короткие волны» и как на них держать связь, и почему просьба старика вызывала у Мастера такую откровенную злость, и сокровенное «что это было?» на ситуацию в целом.
    О том, что стоит поберечься и не лезть, Грин как-то не подумал. Не до того было.

    Передатчик. Дохлый!
    И хер с ним, пусть дохлый, к радиоволнам он отношения все равно имел мало… Зато много — имела конструкция, явно собранная уже здесь, с помощью отвертки, паяльника и всеобщей матери. Правда, и в ней Серазан нашел пару деталек, которые явно не местный умелец вытачивал или ковал.
    И серию-номер на них — с датой. Пять лет назад.
    — Ну, дед… — со смесью возмущения и восхищения произнес вслух Серазан.
    — Ну, бля!
    Развернулся и от души швырнул в дверной косяк удачно оказавшуюся в руках отвертку.
    Попал.
    И очень хорошо, что попал, потому что бросок оказался из серии «нарочно не повторишь» — уж Тесс не повторил бы точно — и тонкое твердое жало отвертки глубоко вошло в дерево на полшага правее головы обнаружившегося в дверях Грина.
    У Тесса потемнело в глазах.
    К счастью, ненадолго. Грин стоял, отвертка торчала…
    — Почему только вы не оказались обычным, заурядным деревенским раздолбаем? — вопросив риторически, посмотрев пару секунд на Рональда и — мимолетно на границе сознания — досчитав требуемую длину драматической паузы, Серазан слегка трясущимися руками принялся собирать передатчик обратно.

    Раздраженно выброшенная отвертка наглядно продемонстрировала опасность неуместного любопытства. Грин косился на нее и пытался сообразить, на что мог так разозлиться Мастер. На старика? Что такое короткие волны? Он оказался не раздолбаем — это плохо? Он выполнил задание или провалил?
    Надо уходить или оставаться?
    И как можно связать между собой волны, и не простые, а короткие? Этот вопрос его особенно занимал. Предложение завязать между собой волны узлом у его Мастера вызвало приступ раздражения… Может, это из серии загадок «прийти ни голым ни одетым, без ничего, но с подарочком?» Может, волны — это складки на ткани или что-то такое, похожее?
    И очень, до дрожи, хотелось поподробнее рассмотреть, с чем там возится Мастер.
    Грин еще некоторое время смотрел в узкую спину, пока не выбрал из своих вопросов самый невинный и простой.
    — Мастер Серазан, вы так рассердились на меня или на старика? И правда ли, что его звали Дорр?
    Последнее было только предположение, но Грину очень хотелось его проверить.

    — Рано умер старик, на вопросы уже не ответит… — раздраженно буркнул Тесс и захлопнул крышку передатчика.
    От мысли, что им вполне можно пользоваться, становилось паршиво аж даже физически. Проще было оставить пока установку в покое и сосредоточить внимание на рыжем… силуэт которого у двери вдруг подозрительно потерял четкость.
    Серазан прищурился, восстанавливая резкость зрения.
    — Имя каким способом получили?

    Грин вздрогнул от резкого, царапающего голоса:
    — Ваше имя, Мастер Серас… Серазан, сказал мне старик. Я только проверил. На посохе старика было начертано «Дорр». И еще там были незнакомые мне буквы. Я выписал все, и если бы можно было бы узнать их значение… там, наверное, много важного?
    Голос, изначально звонкий, почти сник.
    Рон сглотнул и подумал, что вот, случайно влез в драку двух магов, как кузнечик в мешок с зерном.
    — Скажите, Мастер Серазан, а как связывать волны? — спосил он наконец, все таки черпая храбрость в любопытстве, раз уж больше ничего другого не осталось.
    — А на все три луны летать вас не научить? — с внезапной горечью поинтересовался в ответ Мастер.
    — А можно? — не сдержавшись, запальчиво вопросил Рыжий, от грандиозности предложения моментально забыв, с кем разговаривает.

    — Можно. Но мне нельзя. Идите сюда, Грин, — с внезапной усталостью позвал Тесс, на мгновение прикрывая глаза.
    Грин успел подойти, пока он открывал их обратно, но четче не стал.
    — Объясню вам насчет связи «на пальцах». Волна может возникать не только на одной лишь воде. По воздуху тоже идут волны, разные… Один род волн — это ветер, другой возникает от человеческого голоса. Они долетают до уха другого человека, он слышит звук. Но — недалеко, как бы громко первый ни кричал, — на мгновение сбившись, Тесс коротко мотнул головой — лицо Грина расплывалось все сильнее — и продолжил быстро и четко излагать матчасть. — С помощью специальных машин, называемых аппаратурой связи, звук можно преобразовать в еще один род волн, радио, ухо их не слышит, но до другого такого же аппарата они долетают в сотни раз дальше…
    В глазах стремительно темнело, добавился звон в ушах, Серазан понял, что игнорировать сбои зрения было ошибкой, но было поздно.
    — Все остальное, Грин — позже. Не сейчас… Идите в дом!

    Идти в дом, видя оседающего на землю человека, Грин не мог и не хотел.
    Он аккуратно усадил чародея у стены, положил руку на лоб и стал понемногу заговаривать неожиданный обморок, стараясь не нарушить видений, но хотя бы снять дурноту, которую, видимо, они вызывали.
    Время от времени, когда жилы на висках у Тесса особенно вздувались, Грин дул старшему в закрытые глаза, считал биение жилки на руке, пытаясь понять, не частит ли.
    «Группу в четвертый квадрант. Группу в четвертый квадрант, предотвратить прорыв…»
    — Они охренели?! С нашей броней… Да мы трех минут не продержимся!
    — Надо пять. Вперед, один хер сомнут..!
    — Интерком отрубите, идиоты, вся команда слышит!
    — А что, так неясно кому-то? М-мать их…
    Пронзительно завывает сирена — разгерметизация…
    «М-мать их…» — шепчет Тесс вслух, в реальности.
    Шептал.
    Пока вой сирены не сменился грохотом крови в ушах, а еще потом — тихим голосом…
    — Г-грин..? — вот теперь парень был виден четко. Увы.
    Серазан собрался было оттолкнуть его руку, но собственная так дрожала, что не удалось ее даже поднять.
    Грин тревожно всматривался в глаза Мастера, погладил дрожащие пальцы, успокаивая.
    От прикосновения осторожной руки стало немного легче.
    И хуже. Какого лешего его вообще накрыло, все должно было кончиться еще вчера! Поди теперь объясни, что это было… и не рассказать нельзя — иначе мало ли что наплетет парень всей деревне после ухода?
    А Грин к тому же еще и не без способностей мага. Интересно, много он сумел увидеть-услышать?
    — Сначала они бросают соединение затыкать брешь, где три таких надо, — медленно произнес Тесс, пряча взгляд. — Потом, когда выбираешься из этой бойни живым, говорят, что летать ты больше не сможешь. Доживай на земле свой век, вон, можешь пойти… конюшни чистить! Сволочи…
    Перед глазами встали сухие строчки одного из заключений, заставив вздрогнуть с отголоска давней бессильной злости.

    Грин хмурился, прижимая к себе человека, который говорил вещи очевидно горькие, прижимал пальцы к жилке на шее мастера и прикидывал, какие травы надо заваривать, чтобы снимать приступы… кажется, такое он где-то видел.
    Грин не мог сказать, что понимает все, но из отрывков было ясно, что где-то в бою мастера ранило, после чего он и стал магом.
    Воображение немедленно ухватилось за слово «летать». Он летал. Защищал.
    Его ранило.
    Потребовались слова простые и спокойные, и Грин отложил расспросы на потом.
    — На моей памяти не было войн, на памяти моего отца тоже, но я слышал о стычках с бандами, о грызне за лучшие почвы — тяжело было. Пойдемте лучше в дом, я заварю вам чай, Мастер, — отозвался наконец Грин, осторожно подбирая слова. — Я помогу, это не страшно — любые трансы рано или поздно заканчиваются. И, пока они длятся, лучше, чтобы кто-то был рядом.

    — Вы уже помогли, — Тесса действительно отпускало, причем на удивление быстрее, чем он привык. — Только это не транс.
    Он поднял наконец голову, встречаясь с Грином взглядом, и откуда-то нашлись силы встать, ухватившись за плечо парня.
    — У кого-то ноют шрамы к перемене погоды, а у меня — вот так… и без повода. Это просто раны, которые не удалось долечить.
    Потер висок, заставляя себя вспомнить, что было до. Связь, посохи, Дорр…
    — На чем мы остановились? Короткие волны?

    Грин покачал головой:
    — Сначала — чай, — ответил он. — Мне надо сообразить, где главное, — и замолчал надолго.
    Он молчал, пока они шли в дом, молчал, ставя на огонь чайник, молчал, пока заваривал чай, старательно размешал в чашке мед, избегая взгляда Тесса, пошарил на полках в поисках припасов, огляделся удивленно, сообразив и вполне сознательно отметив, сколько в том доме необычного, и заговорил только тогда, когда увидел, что Серазан более-менее физически оправился после приступа.
    Парню было о чем подумать. Черный Мастер был непохож на легенды о себе самом, он вел себя как-то неправильно, посох его не говорил ни о каких магических способностях, приступ оказался болезнью, а не трансом, в которых черпают информацию или находят решения.
    Внешняя суровость, пугающая и отталкивающая, оказалось уверенностью в себе, самодостаточностью и подспудной жаждой одиночества.
    Мастер был загадкой, о нем хотелось узнать побольше. Но как? Просто задавать вопрос за вопросом о личной жизни только что найденному учителю было бы нескромно. Область его магии осталась для Грина загадкой. Посох мага, на который он надеялся, больше говорил о старике, чем о самом Мастере.
    Оставалось еще одно, не самое худшее.
    Поэтому, как следует подумав, Рон спросил про то, что смутило его больше всего:
    — Вы ведь сейчас не совсем маг, Мастер Серазан, правда?

    Тесс опустил кулак, которым устало-задумчиво подпирал щеку все то время, пока Грин хозяйничал в кухне, и не без любопытства поинтересовался:
    — Откуда такое предположение?
    Мысленно дав себе подзатыльника за наглость, Грин коротко ответил:
    — Ваш посох. Ваши реакции. Ваш стиль жизни.
    Тесс оценил заявление. Подумал. Хмыкнул.
    — Хорошо. Я предпочел бы, чтобы вы изложили ход ваших мыслей более развернуто, но отвечу и так: я сейчас даже совсем не маг. Вас это сильно расстроит?
    Грина это заявление не просто сильно расстроило — он его буквально убило и одновременно подтвердило самые страшные его подозрения. Он резко побледнел, и расширенными глазами, словно в первый раз, принялся рассматривать того, с кем сгоряча связался. В голове у рыжего тихо-тихо звенело.
    — Совсем? — он искал нужное слово. — Дочиста?
    Но Грин сам, собственными глазами видел, как Черный Мастер перекинулся в кота и показал ему дорогу. А потом — вода, которая от заклятия становилась бухлом. Это не могло быть просто так!
    — Правда? — переспросил он потерянно.
    — Правда, — подтвердил Серазан слегка удивленно.
    Уж очень реакция Грина оказалась выразительной. И непонятное это «дочиста»…
    Рыжего даже захотелось как-то утешить, настолько несчастное у того стало лицо, и Тесс, подумав, уточнил:
    — Хотя сейчас, пожалуй, уже не совсем. Но два года назад я не мог даже узнать, есть ли кто рядом живой, кроме как увидев его глазами. Ну или услышав.
    — Два года назад, когда вы вернулись после войны? — уточнил Грин. — После той войны, которую вы сейчас вспоминали? — вопрос Рыжего был некорректен, на грани фола, и Грин боялся, что Тесс чем-нибудь в него сейчас запустит, поэтому покраснел и пересел от Тесса подальше, на стул, не заметив, что придвинул к себе этот стул не руками, а магией. Так иногда случалось, когда он забывался — вещи сами прилетали в руки. А иногда из рук и падали, все бывало.

    Зато Тесс заметил и стул, и румянец.
    — Она умеет напомнить о себе, — мрачно ответил он. — Вам это так важно? Или вы испугались, что чуть не связались с инвалидом? Так я уже сказал, что ученика не ищу…
    А сам подумал, что вот с этим, неожиданно спокойным и обстоятельным рыжим, возможно, мог бы ужиться, но он ведь и сам покинул Мабри, чтобы не чувствовать себя зависимым от… не быть ущербным.

    — Вы не инвалид! — горячо запротестовал Грин. — Я не хочу, чтобы вы так считали — и помогу, если надо, и… и просто буду рад, если вы покажете мне то, что считаете нужным. А еще мне интересно было бы вас полечить.
    Извините, пожалуйста, что я вас обидел, я случайно, клянусь! А еще мне очень любопытно узнать про короткие волны и про это устройство. Я никогда таких не видел. В нем есть магия?
    Грин готов был себе язык прикусить, и поклялся больше не напоминать Тессу о его травме, он поклялся себе первым не заговаривать об этом, и уж конечно, бросать старшего мага, попавшего в такую беду, как потеря магических способностей, было невозможно.

    Тессу захотелось умереть на месте.
    Он понял, что вот сейчас, похоже, в такой вот косвенной форме согласился случайно-пришлого Грина оставить то ли в помощь, то ли в обучение, а сам Грин, возможно, если сам по себе и засомневался бы, не передумать ли насчет своего желания вписаться к сомнительному типу на неопределенный срок, то теперь точно останется тут, и как раз потому, что счел Серазана нуждающимся в помощи.
    И выгнать его теперь будет сложно, и…
    — Главное, чтобы так не считали вы, — почти огрызнулся Тесс, мгновенно и резко, а потом устыдился, потому что виноват-то был сам… Да к тому же и понял, что продолжает соглашаться.
    И что гнать парня вовсе не хочется.
    Вздохнул.
    — Вы не обидели. Магии в передатчике нет. Это продукт исключительно умений и знаний, не требующий волшебства. Вам действительно интересен принцип его работы?
* * *
    То, что произошло дальше в мастерской, Рон не мог вспомнить без стыда. Он хотел знать, как работает прибор, Серазан объяснил. Две трети слов из его объяснения Рон не понял, и начал переспрашивать. Мастер взял лист бумаги, нарисовал хитрый рисунок из кружочков и палочек, кое-где приписав слова.

    Рон повертел рисунок так и сяк, наткнулся на знакомое слово «прием», сказал «ага!» и вежливо спросил, что такое «к облучателю антенны».

    Серазан слегка побледнел.
    Рон немного испугался и торопливо добавил, что если руны Др1, Тр1, С1, С2 и остальные что-то значат, он непременно это выучит.
    Серазан как-то совсем перекосился и опять начал терпеливо говорить, показывая на прибор.
    Рон внимательно слушал.
    Когда Мастер закончил речь, Рыжий вежливо спросил, что такое «микрофон», «усилитель», «генератор», «динамик».
    Мастер тряхнул волосами, потер переносицу и тихо спросил:
    — Еще вопросы?
    Рон, отдавая рисунок, еще раз посмотрел на прибор и честно ответил:
    — Мне кажется, эта схема совсем непохожа. Вот тут, например, фанерка, а тут большая жестянка, а тут вместо нее совсем маленький символ нарисован. Так и надо?

    Тесс открыл рот, понял, что задавать вопрос «что вы делали на уроках физики» не только бессмысленно, но и небезопасно, и закрыл.
    Подумал.
    — Похоже, придется заодно объяснять вам, чем принципиальная схема отличается от сборочного чертежа, — признал он вслух, после чего внимательно оглядел ученика, прикидывая, с какого бы конца.
    Читать еще одну лекцию?
    Нет, только не это.
    Сориентировать парня в режим «давайте подумаем вместе»?
    С младшими коллегами, помнится, помогало.
    Тесс подтянул к себе табуретку, сел, кивнул ученику на вторую.
    — Грин, вы хотите знать, как прибор работает или как его сделать?

    Грин хотел все и сразу, но безнадежно плавал в самых элементарных вещах.
    Тесс искренне полагал, что именно их он и объяснил буквально вот только что, но оказалось, что рассказанное было… гм, не настолько элементарным, как надо. Пришлось начать заново, словами попроще, и к концу второго часа Серазан понял, что если уж пересказывать учебник физики, то надо делать это последовательно, а не с постоянными отступлениями в сторону для более подробного разъяснения азов.
    Азы Серазан, как ни странно, помнил. Но не настолько, чтобы перспектива разбирать их от и до могла привести его в восторг.
    Еще он успел охрипнуть, голова, и без того ненадежная, вновь начинала кружиться, не иначе как от голода, а добрались они всего-то до молний, встающих дыбом волос и невидимых глазу частиц.
    Грина хотелось убить.
    Возможно, огрев передатчиком.

    Впрочем, после очередного вопроса об этот же передатчик захотелось убиться самому, и, возможно, Тесс бы даже попробовал это сделать, но тут, очень вовремя — хотя, возможно, стоило бы и пораньше — сообразил, что читать-то парень умеет.
    Работающих датападов в доме было три на двух мабрийцев, и память у них была забита до упора. В том числе и познавательно-справочной литературой — мабриец, если он настоящий, не забудет, уходя даже на необитаемый остров, прихватить пару учебников и большую энциклопедию. Просто так, лишним не будет…
    И ведь действительно, лишним не оказалось — уже!
    Поэтому Тесс прервал объяснения едва ли не на полуслове:
    — …но это очень долго объяснять. Сможете ли вы разобраться самостоятельно, если я дам вам книгу?
    — Cмогу, — ответил Рон, с беспокойством поглядывая на взъерошенного Тесса. — Конечно, смогу, я умею читать, я учился. Я только буду спрашивать незнакомые слова, ладно?
    Серазан с сомнением поглядел на ученика.
    — Не больше двух слов в час! — произнес, понял, на что согласился…
    Особенно в свете гордо сказанного «я умею читать».
    Тесс фыркнул, почему-то на редкость весело, и сообщил:
    — Если вы возьмете на себя приготовление обеда, я смогу подобрать вам литературу прямо сейчас.

Глава 4

    Прошла неделя, потом еще одна.
    Приближалось осеннее равноденствие.
    Ночные заморозки раскрасили золотым и алым листья на деревьях, и окончательно выстудили воду в ручье неподалеку.

    Грин осваивал хозяйство, понемногу привыкая к электрическим светильникам вместо подгорных кристаллов и ламповых светляков, к необычной планировке дома — без большой каменной печи, зато с электроплитой и отдельной кухней, к периодическому шуму генератора.
    Мастер Серазан дал ему книги, но электронные — показал, как пользоваться датападом, и Грин часами замирал перед маленьким, с ладонь величиной, экраном, читал, понимая с пятого на десятое, отказывался расставаться с прибором, заботливо выставлял на солнце, чтобы вовремя подзарядить батареи, и даже спал с ним под подушкой.
    Статья о том, что невидимый свет разлагается на радугу, окончательно довершила растление парня. Он и раньше колдовал спонтанно, а тут взялся проделывать свои фокусы осмысленно. Ни с того, ни с сего воздух перед Грином мог засветиться, засверкать солнечными зайчиками, выпасть на пол разноцветными осколками. Иногда рядом с парнем слышался треск или свист. Один раз Грин ухитрился здорово обжечься об свое колдовство, но любопытства не потерял. Рыжий напоминал ребенка, который мечется по магазину, хватая с полок то одну, то другую, игрушку, тут же отбрасывая взятое, потому что следующая кажется еще ярче.

    Серазан баловству не мешал, только в свободное время по возможности незаметно наблюдал — что-то еще сумеет вытворить начинающий маг с основами физики? И, конечно же, объяснял обещанные ученику слова.
    Выглядело это забавно: взъерошенный Рыжий почтительно подходил к Мастеру и спрашивал очередное непонятное: а что такое «гамма-излучение?» Тесс поправлял произношение, находил в справочнике нужную статью и отсылал ученика подальше, свирепо запрещая воспроизводить явление. Грин, завороженно глядя в экран, уходил, чтобы часа через два вернуться с вопросом про атомные решетки.
    В следующие дни по тарелке Грина зерна каши прыгали, складывались в прихотливые узоры и структуры, а сам Грин имел вид счастливый, но полностью обалдевший.

    Безумие приостановилось, когда пришло время идти в деревню за продуктами. Тесс посмотрел на Грина, который от бурления знаний уже только что на деревья не натыкался, решительно конфисковал игрушку, вручил корзину для продуктов и выставил из дома. Грин сумасшедше огляделся вокруг, добрел до первого же солнечного пригорка и уснул часа на два.
    А потом он прошелся по округе, пообщался с людьми, и внезапно для себя оказался в странной ситуации, когда люди не понимали некоторых произносимых слов. Это огорчало. Причину парень понял только на обратном пути: в языке Тесса было много терминов для понятий, не знакомых миру Грина, и теперь Рыжий разговаривал, периодически спотыкаясь на том, что в книгах Мастера выражалось одним коротким словом, а в простой речи — длинным и запутанным предложением.
    Например, объясняя, почему надо давать Лозовое зелье только раз в день, он, периодически забываясь, говорил «передозировка», что в родном языке можно было передать только словами «слишком много будет», то есть привычно, но неточно, и Грин, упорно не замечая косых взглядов, вновь и вновь возвращался к ученому языку.
    Он спрашивал, что нужно, ворожил, уходил, а за его спиной клубились и росли очередные слухи.
    Округа была счастлива. Людям было о чем поговорить — о том, что Черный, конечно, сволочь, но Рыжего учит исправно, и то ладно; о том, что ученик малость изменился, и глаза у него потемнели даже, а раньше-то какие были ясные, голубые глазоньки, а теперь вроде позеленели, и обликом ученик строже стал и суровее; о том, что если черный кот перебежит тебе дорогу, то это к беде, потому что в облике черного кота ходит сам старый колдун; о том, что надо бы своевременно приносить сыр и молоко к плоскому камню на развилке лесных троп, потому что вчерась вот ученик Мастера как сказал что-то свое, увлекшись, так все молоко в доме и скисло.
* * *
    Жизнь с новым помощником входила в колею.
    Иногда Тесс поднимал-передумывал обстоятельства его появления и начинал тихо изумляться, как можно было пойти и притащить в дом практически первого встречного, но Грин в этом самом доме смотрелся на редкость органично, жить не мешал, охотно и с удовольствием готовил, а когда приходил с вопросами, слушал объяснения и благодарил, Серазан вовсе забывал ломать голову над вопросом, зачем же ему понадобился этот парень.
    Он заодно понял, зачем, кроме собственно работ по хозяйству, его держал Дорр. Старый Вульфрик тоже веселился в первые недели, то в очередной раз наслаждаясь почти цирковым номером «инженер с топором», то объясняя жертве прогресса, что жуткая кровавая требуха — это вообще-то ливер, а действующее вещество тех, этих и всего класса еще и этих таблеток содержится — гляди и учись, технарь хренов! — вот в таких листьях и еще вот в корнях, только другого растения.
    А теперь и Тесс получал свою долю удовольствия, когда рыжее чудо уже вторую неделю демонстрировало непроходящий детский восторг, осваивая общеобразовательную программу естественных наук. И тихо гадал — что же будет, если Грин доберется до университетского курса?
    С таким азартом-то…
    Грина хотелось обозвать то ли студентом, то ли еще как-то… до студента он, впрочем, не дотягивал, для школьника был староват, и как-то незаметно, наверное, в ответ на обращение «мастер», превратился в сознании Серазана в «ученика».

    Правда, приходилось время от времени напоминать себе, что юношу, хоть тот и вписался в ежедневный быт с такой легкостью, словно всю жизнь тут и был, надо все-таки направлять в отношении выбора более нужных дел. Лучше всего удавалось спихивать на ученика заботу о хлебе насущном — особенно когда дело касалось необходимости что-то выменять или купить.
    Местный житель в этом деле был как нельзя кстати.
    Поэтому вскоре Грин стал уходить «в люди», приносить пользу, а Тесс получил возможность, как прежде, надолго уходить в лес за добычей, в любой час заваливаться поспать, а иной раз на целые часы зависать в мастерской, пользуясь тем, что его никто не дергает, отвлекая вопросами и чудесами.

    В мастерской же исправно работал радиоаппарат, раз или два в день Серазан, уважая просьбу ушедшего, даже пытался что-нибудь на нем поймать, тихо вздыхал, что Дорр в свое время не стал усложнять конструкцию блоком автоматического поиска сигнала, через день пробовал вызов…
    Не то чтобы он хотел действительно с кем-то связаться.
    Просто — есть оборудование, есть просьба, переданная аж с того света, есть время ей заниматься…
    Тесс это и делал. Так, для очистки совести.

    …но когда вновь включил приемник — на исходе была третья неделя, и действие это стало уже абсолютно рутинным — и в очередной раз прошелся по диапазону частот, на линии наконец прорезался безнадежно-усталый голос, повторяющий раз за разом:
    — Крыло вызывает Отшельника. Крыло вызывает Отшельника. Мать вашу, Дорр, Крыло вызывает Отшельника…
    Тесс вздрогнул.
    — Чистого неба, крылатые, — когда рука перекинула ключ и почему собственный голос звучит так хрипло, он не смог бы сказать.
    Чистого неба…
    На том конце, судя по интонациям, только что не подпрыгнули. Возможно, даже проснулись.
    — Кто занял частоту? Назовите себя!
    — На связи Черный Мастер.
    — … не парь мозги, парень! — раздалось после секундного молчания. — А то я не знаю, как старик разговаривал.
    Тесс возвел глаза к небу, не беспокоясь, что этого жеста все равно не увидят.
    — Вульфрик Дорр мертв, — ответил он сухо и вдруг добавил, словно на общей поверке. — Я за него.
    Помолчали.
    — Вот, значит, как… Пожалуйста, оставайтесь на связи.
    Интонация и слова распоряжения звучали настолько привычно, что Серазан остался.

    — Черный Мастер? — ждать пришлось недолго, новый голос раздался уже через несколько минут, но властность в нем Тессу отчаянно не понравилась. Этот второй тип, кажется, привык брать и ставить.
    Но не зря же он..?
    — … на связи.
    — Что имеете доложить?
    Тесс фыркнул.
    «А ставить, кажется, собрались сразу…»
    — А что, надо докладывать?
    — Хорошо, — сказано это было отчетливо недовольно. — Начнем с самого простого — чего вы хотите за информацию?
    «И брать».
    — Ничего, — Серазану вдруг резко расхотелось иметь хоть какое-то отношение к человеку на том конце. — Это была проверка работоспособности оборудования. Отбой.
* * *
    В тот вечер, вернувшись домой, Рон отметил, что Мастер как-то особенно неразговорчив. Вдвоем они как раз налаживали выпариватель, когда Тесс вдруг спросил:
    — Грин, вы уже две недели забываете рассказать про посохи. Каким способом вы выяснили, какой из них чей?
    — Так видно же! — Рон недоуменно посмотрел на Серазана, — Вы с этим посохом к Рози пришли. Я так понял, что он ваш. Ну, и еще по мелочи…
    — Хорошо, — продолжил допрос старший, — допустим, вы, находясь в нетрезвом состоянии в полутемном помещении, рассмотрели и запомнили мой посох. Какую информацию вы извлекли из него?
    — Не допустим, а точно рассмотрел! — возмутился Рыжий. — Не заметить посох мага — это надо не просто пьяным, а в полной отключке быть! К тому же ваш посох очень похож на вас, перепутать невозможно.
    — Именно об этом, — мягко и раздельно ответил Серазан, — я и хочу послушать подробнее.

    Рон отложил в сторону стеклянную трубочку замысловатой конструкции:
    — Внутри там больше, чем снаружи, — начал он нараспев, в той неповторимой манере, которая отличала человека, привыкшего к устным традициям, — внутри там оружие, а снаружи дерево ачерн, светлое и для успокоения души предназначенное. Древесина его злых духов отгоняет, от молнии охраняет, от недоброго глаза…
    Рон мечтательно смотрел куда-то сквозь Мастера.
    — Если в ачерн душа человеческая войдет, дерево петь будет, из ачерна виолы делают, а если обиженный человек к ачерну прикоснется, дерево его боль возьмет, но само высохнет. Я ваш посох смотрел, видел нарисованные крылья на нем, и семена ачерна тоже крылаты, летают по воздуху далеко, кружатся, вьются, как мотыльки. Я подумал тогда, что странно, что у Черного Мастера такая певучая оболочка, и вряд ли он тот, за кого себя выдает. Еще ачерн носят при себе люди, которые себя потеряли, но хотят найти. Еще бывает так, что человек умирает от тоски, и на могиле его вырастает ачерн с серебристыми листьями.

    — Достаточно, — остановил его Тесс. — Теперь о втором посохе.

    Грин, в тот момент вспоминавший дерево с разлапистыми листьями, которое росло рядом с домом, слегка вздрогнул, возвращаясь в реальность.
    — Второй посох принадлежит старому воину, — с уверенностью продолжил он.
    — Оружие и внутри, и снаружи. Что внутри есть хитрость — видно по балансу, но не сразу, а если в руках покрутить. Баланс у посоха, как у копья, хотя форма непростая. Видно, что не зря дерево в руки человека пришло, и долго ему служило, впитало в себя многое. Хитрость впитало, отвагу и расчет. Козье дерево, из которого посох сделан, светлое, прочное и упругое. Говорят, на краю света растет козье дерево, а под корнями его живет саламандра, а на ветвях его — ястреб. На дощечках козьего дерева знаки вырезают для гаданий, огонь его силы придает, сквозь дым его новорожденных детей проносят, чтобы от зла защитить. Маги часто берут это дерево, сажают рядом с домом. Если дерево засохнет, считай, сила ушла.
    Рон перевел дыхание, вспоминая легкое тепло, исходящее от того посоха.
    — Знаки на нем были простые и сложные. Знаки для путешествий и долгих бесед, для успешных дел и, — Грин запнулся, — как будто тоже на полет. Как будто этот человек часто птиц заклинал или разговаривал с ними, что ли.
    Напевная речь юноши сбилась. Было видно, что ему пришлось немало повозиться, разгадывая в узорах то, что изначально заложил в них старый Вульфрик.
    — Чтобы голуби возвращались в голубятню. Там еще спирали с засечками такие характерные — их используют только в предгорьях. Ни с чем не спутаешь. Ну и круги тоже. Эти круги — символ посыльных птиц, потому что они всегда долетают, куда надо и обратно.
    Еще тот человек был очень любопытный и много путешествовал. Это видно, потому что в посох вделана нить такая медная, так она похожа на дорогу сверху, и там названия городов, карта, как будто он сверху посмотрел, как оно все будет. То ли птичьими глазами смотрел, то ли на шаре наверх поднимался, но на шаре подниматься редко кто отваживается, маги больше через птиц смотрят, и даже так, чтобы птицу заловить и заставить для себя посмотреть, надо очень любопытным быть, без этого не получится.
    И написано на посохе, как раз у основания, очень старыми рунами имя «Дорр», а вы сказали, что так звали того мага. Такими рунами пишут, чтобы вещь никогда от тебя не уходила.
    И в ту же ночь, когда я эти руны рассмотрел, я во сне человека увидел. Он темноволосый, небольшого роста, с большим носом и резкими чертами лица. Очень на вас похож.

    Рон тряхнул головой:
    — Этот старик у костра точно был Дорр? Я правильно понял? А сейчас вы нашли то, о чем он просил?
    — Возможно… — задумчиво признался Серазан.
    — И что? — заинтересовался Рон.
    — Ничего хорошего, — дернул плечом Мастер и отвернулся к ящику с инструментами.
* * *
    «Ничего хорошего» — это было очень точное определение настроения Тесса и в этот, и в последующие дни. Он сам не думал, что короткий сеанс связи оставит такой мутный и полный старых горечи и обиды осадок.
    То ли оставит… то ли всколыхнет.
    А ведь Серазан думал, что ему уже все равно.
    — Вы обслуживаете системы связи, Тесс, какая вам разница, в космосе этим заниматься или на земле?
    Тесс мрачно хмыкал и отвечал коротко:
    — Небо.
    — Да на планете вы его хотя бы своими глазами видеть будете, а не в иллюминатор!
    О, да. Небо. Блеклые облака и гуляющие по ним отсветы городских огней — вместо звезд. Небо?
    — Льготы.
    — По инвалидности у вас их будет даже больше.
    Разумеется. По инвалидности.
    — Деньги.
    — У вас очень высокий ветеранский коэффициэнт, плюс надбавка за выслугу, плюс гарантированное социальное пособие…
    Тесс молча выкладывал распечатку с расчетом: сумма, получаемая в космосе, где заодно обеспечивают жильем, униформой, питанием, и все то же, но за свои деньги, с учетом текущих цен и потолка зарплат на работах, к которым он может быть допущен с учетом всех противопоказаний.
    Получалось доходчиво, после чего попытки убедить Тесса, что он еще и благодарен быть должен за свое увечье, заканчивались.
    К сожалению, дела это не меняло, и следом в той или иной форме звучало неизбежное: «Простите, но помочь вам действительно невозможно».
    Серазан прощал, благодарил за содействие и шел пробовать очередной способ выбраться из той задницы, в которой он оказался.
    Способа не было, но он нашел. Радикальный.
    — Единовременная выплата в перерасчете на среднюю продолжительность жизни, аннулирование гражданства, разрешение на использование телепорта.
    — Вы… уверены? Вы же не выживете без лекарств!
    — Выживу. Да. И вот справка — я нахожусь в здравом уме и твердой памяти.
    Вариант сработал. Небо по-прежнему оставалось недоступно, но было хотя бы чистым, прав и свобод он теперь имел столько, сколько и не снилось жителям Мабри, а вопрос «как прожить на такую зарплату» отпадал за отсутствием самой зарплаты. Не боишься работы — как-нибудь проживешь.
    Нет, жизнь все равно не была легкой и беззаботной. Но она стала проще.
    Тесса это устраивало.

    И вот теперь почти достигнутые умиротворение и спокойствие разбились об одно короткое: «Имеете доложить».
    Доложить.
    Докладывать — это не работа даже, а служба. Серазан очень хорошо — шкурой — умел чувствовать эту разницу.
    Служба — и старик Дорр?
    «…а здесь, Серас, я себе сам хозяин. Это дорогого стоит».
    Н-да…
    Несоответствие не шло из головы, царапало изнутри, как ногтем по стеклу, раздражало… Для анализа не хватало данных, инсинуировать впустую Тесс не желал, зная за собой привычку доходить в предположениях до идей самых фантастических и притом крайне мрачных, а потому молча сцеплял зубы, сдерживая понятное, но все равно не становящееся простительным недовольство миром вокруг, давил не имеющие ответов вопросы и почти непроизвольно искал, к чему прицепиться…
    Или к кому — а ученик, как назло, поводов не давал.
    Но на это у Тесса было желание — смутное, но достаточно сильное, и привычка помнить поставленные задачи и незакрытые темы до тех пор, пока они не понадобятся.
    Провинностей у Грина не было, но «хвост» Тесс нашел… На свою голову, как оказалось.
    «Поймать птицу и посмотреть..».
    Крылья. Небо.
    Полет.
    И Тесс еще глуше замкнулся в себе, всерьез и надолго, а еще через несколько дней так же внезапно и без предисловий спросил:
    — Приходилось ли вам работать с птицей или животным, Грин?

    К этому моменту Грин уже волновался не на шутку.
    Во-первых, он очень боялся, что ляпнул что-то не то про посохи.
    Во-вторых, он не осмеливался так же свободно, как раньше, спрашивать о непонятных вещах из книги.
    В-третьих, он успел привыкнуть к одобрительным хмыкам и кривым усмешкам Тесса, и теперь ему неожиданно не хватало привычных знаков внимания.

    Двое суток — Грин считал — целых двое суток Серазан ходил нахмуренный, отстраненный, и открывал рот только для того, чтобы указать Грину на какую-нибудь, с его точки зрения, страшную провинность, типа не туда поставленной или вовремя не убранной вещи.
    Поэтому, когда Мастер сам, наконец, сам обратился к ученику с вопросом, Грин аж поперхнулся и ответил с такой дурацкой улыбкой, словно ему как минимум дали бочку варенья:
    — Нет, я сам не работал. Но я слышал, что некоторые маги могут смотреть глазами зверя или птицы, или на время превращаться в кого захотят.
    Мастер посмотрел на него секунду, потом коротко спросил:
    — Как?
    «… То есть? Так вы же сам — кот! Как же вам не знать!» — чуть было не ляпнул Рон, но вовремя прикусил язык, вспомнив про травму и про неожиданные проверки.
    — Это зависит от внутренних стремлений, Мастер, — ответил он так почтительно, как только мог. — Но чаще всего животное или птица, в которого превращается или которое позволяет себя подчинить, очень похоже на него по характеру. Иногда облик животного передается из рода в род, как у оборотней, а иногда волшебные животные принимают облик человека, как драконы.

    Тесс недовольно мотнул головой, то ли продолжая на что-то злиться, то ли напряженно обдумывая что-то свое — и не слишком приятное.
    — Превращения — это очень интересно, конечно… — по интонациям можно было предположить, что скорее наоборот. — Но я спрашивал про то, как смотреть чужими глазами.
    Грин растерялся:
    — Я слышал, что птицу можно поймать — и ввысь, со зверем уйти в лес, с рыбой нырнуть в море, но не знаю секретов. Умение передается, от учителя к ученику, и я… «сам хотел бы узнать, как» — осталось недосказанным, и Грин только опять пожал плечами.
    — Нет, не знаю. Или вы хотите поймать какого-то определенного зверя, Мастер?
    — Нда, — прокомментировал Тесс критически. — «И ввысь»…
    Взгляд его затуманился, и только через время мастер вспомнил о вежливо глядящем на него ученике.
    — Да звезды знают, чего я там хочу, — бросил он с внятной досадой, и отмахнулся от раскрывшего было рот Грина, и больше к этому разговору не возвращался.
    Как, собственно, и вообще к разговорам о чем-либо подобном.

Глава 5

    — Звезды, может, и знают, чего он хочет, — сердито бубнил Рыжий неделю спустя, латая крышу сарая. — Но какие конкретно звезды, хотел бы я знать! Я бы тоже тогда спросил, что такое прилетело к нему на коротких волнах, чего он на самом деле хочет, а еще лучше — чем его так сильно шандарахнуло, что аж минус все и по нулям.
    Серазан окончательно замкнулся в себе, и Грин принялся переживать с удвоенной силой, не понимая, чем так раздражает вполне умного и адекватного человека.
    Человека, да?!
    Последнее вызывало у Грина сильные сомнения: если в человеческом облике Мастер только что не кусался на любой вопрос, который не касался хозяйства, то в виде кота он оказался гораздо дружелюбнее, и даже давал себя погладить.
    Тогда Грин заподозрил, что все дело в его, Грина, дремучем невежестве, и надеялся, что прочитав указанное Тессом, он хоть как-то станет ему интересен — любому его обличию. И снова все свое свободное время Грин читал. Уже не взахлеб, и не только то, что казалось интересным, а почти что все подряд. Основы механики, электротехники, молекулярной химии, биологии, астрономии. О коротких волнах и длинных. О волновых структурах. О проводниках, резисторах и трансформаторах. О принципах образования звезд и звездных систем. О наномире. Порой засыпал прямо над текстом от невозможности понять прочитанное. Пролистывал формулы, в которых ничего не понимал. Разглядывал картинки и схемы. Что-то укладывалось в голове, что-то со свистом пролетало мимо сознания.

    Грин старательно усваивал картину мира, взятую у мастера Серазана — картина была удивительно хороша! Звезды в ней были разноцветными, горячими и далекими, а луны — близкими. Мир летел сквозь Вселенную по бесконечным волнам, омываемый разноцветными электромагнитными потоками, ласково обнимал все живое той силой, которая на языке Мастера называлась гравитацией. А еще природа подчинялась таким законам, каких он прежде не знал, но теперь вполне мог себе представить. Вода поднималась от морей к небу, сгущаясь в облака, и проливалась дождем там, где никогда не видели моря…
    У Грина захватывало дух от красоты мира, он начинал сооружать какие-то модели, чтобы понагляднее, и тогда Черный Мастер не выдерживал, появлялся в облике кота и ложился неподалеку на солнышке погреться, щурил желтые глаза. Грин разговаривал с ним вслух, так было даже удобнее, а Мастер-кот соглашался слушать отрывки, озарения и догадки парня сколько угодно.
    Только один раз он удрал, когда Грин пытался создать облако из небольшой лужи перед поленицей, а облако получилось нестойкое и быстро окатило его и Мастера вполне себе настоящим дождичком.

    Впрочем, парню хватило ума не лезть на атомарный уровень, там было жарко, пусто и страшно, и Мастер в ним согласился, фыркнув в усы — котом, а в человеческом облике дав взбучку за вопрос, можно ли частицы остановить и рассмотреть повнимательнее, а то как-то они быстро крутятся. Тогда же Серазан строго-настрого приказал смотреть схемы и только схемы, а то…
    Что «а то», Грин уразумел, изучив статью «Использование атомной энергии» и заткнулся, может быть, впервые задумавшись, чем заплатил Мастер за все те знания, которые отдал ему так щедро и так безрассудно.
* * *
    А Тесс действительно почти совсем забыл, как говорить, за эту неделю — нечаянно и без задней мысли озвученное учеником «поймать птицу и посмотреть» засело в сознании, и загоревшаяся идея хотя бы попробовать, и если удастся, проощущать полет по-настоящему, сожрала разум с потрохами, основательно подвинув и осторожность, и здравый смысл, и тщательно задавливаемое беспокойство.

    В тот же день Серазан прихватил кота и ушел в лес. Было там после очередных сереньких дождичков сыровато и, мягко говоря, не слишком уютно, но зато никто не отвлекал вопросами и разговорами. К тому же, именно полный жизни и суматошных приготовлений к холодно-голодному сезону лес Тесс имел шансы услышать лучше и быстрее всего — это ему хотя бы иногда удавалось. Сложность состояла в том, чтобы повторить сознательно и по собственному желанию то, что раньше получалось только случайно — и не просто повторить, а отработать технику, которая позволяла бы делать это снова и снова.
    Грин ничего толкового не сказал, но Серазан, рассудив, решил, что в принципе тут не должно быть чего-то особо сложного: сперва просто настроиться на одну волну с Лесом, потом вычленить в нем одно конкретное сознание и подключиться, подслушивая-подглядывая, к нему… Или иначе: умуркать-уластить кота, с которым вполне получалось ладить, соединиться — это Серазану тоже прежде один раз удалось — и просто удержать контакт.
    Ага. Это оно только звучало легко.
    На деле же целиком Лес — слышать получалось. Но четко, сильно, ясно в нем откликались лишь кусты да деревья, а от них Тессу нечего было узнавать и ничего не надо было просить… Серазан брать-то с растений толком ничего не научился, просто не мог — даже яблоко на ветке с яблоком в корзине в его восприятии связывались с трудом — но, может, потому-то зеленые, а сейчас уже золотеющие потихоньку сотни и тысячи носителей лесного разума и отзывались на попытки их послушать.
    Животные же с птицами казались мабрийцу куда более близкими и понятными — кто был добычей, кто и конкурентом, повадки их вполне можно было изучить, самих пушистых да крылатых — отыскать и изловить. Информационно, на контакт сознаний, в том числе.
    Но если бы этого было достаточно…
    Увы, поймать-то можно было — не удавалось удержать. Даже кота.
    Зверь был живым, он мыслил и чувствовал ярко, но не сказать, что последовательно, его разум перескакивал с одного впечатления на другое, впитывал множество данных от так хорошо отлаженных органов чувств… И Тесс терялся, сбивался, пытался удержать контакт, но не мог…
    Нет, сконцентрироваться — или, наоборот, расслабиться, хотя скорее и то, и другое — удавалось. Удавалось — через раз — и поймать настройку. Но удержать соединение… Как, если входной сигнал меняется не поддающимся прогнозированию образом?!
    Как вывести уравнение процесса? Или — каким энным чувством следовать за разумом существа, которое о существовании математически выверенных законов регулирования раньше, чем через полмиллиона лет эволюции, и не заподозрит?
    Чувств не хватало, мысли же чем дальше, тем сильнее с Леса сбивались на вбитые годами работы технические аналогии, и от этого Серазан готов был тихо сойти с ума или убиться о ближайшую ель.

    Все шло настолько хреново, что Тесс все сильнее укреплялся в не самой оптимистической мысли, что тут, наверное, нужно родиться в семье, где учатся чудесам аж поколениями, или хотя бы вырасти среди магии, а ему, чужаку, образование не дает понять, как надо правильно.
    Хотя, возможно, лично Тессу мешал склад ума.
    А может быть, даже яйца.
    Потом в очередной раз что-то как-то вновь начинало относительно получаться, и Тесс свои депрессивные мысли отбрасывал. А заодно вспоминал Дорра — тот, если уж на то пошло, тоже был урожденным мабрийцем, однако умел же что-то. И ничего, что не летать с птицей, как хотел научиться Тесс. Каждому свое. Отставник-отшельник, знаток местной жизни, гений отвертки и паяльника — вот что был Дорр.
    По крайней мере, казался.
    Мастер произвести впечатление на аборигенов. Немножко травник…
    «Колдунства» у Дорра были мелкие, но эффектные… а главное — были. А большего Вульфрику, наверное, и не требовалось.
    А вот Серазану хотелось летать.
    И он упорно учился, но…

    Но к и без того нулевым успехам начал выправляться погода, пришла пора последнего лета — и загулял кот, учуявший то ли нюхом, то ли сразу всеми инстинктами, что надо не упустить в соседней деревне скучающих вверх хвостом кошек.
    И ловить его стало еще тяжелее.
    Вернее, если говорить о следовании за разумом, подчиненным одной безраздельно владеющей им задаче, то было это, пожалуй, все-таки легче.
    Но уж больно задача у этого разума была… приземленная.
    А с учетом того, что кот был едва ли не единственным четвероногим, кто в этом проклятущем лесу соглашался хоть сколько-то сотрудничать, приходилось признать, что в экспериментах пора сделать паузу.
* * *
    Отлучки Мастера в лес Грин воспринимал совершенно нормально. Он бы скорее удивился, если бы Тесс никуда не выходил со двора. Грин только все время — а на осеннее равноденствие тем более — старался не выпускать Мастера в лес без куска хлеба или, если Тесс решительно отказывался, незаметно клал ему крошку-другую в карман, на всякий случай.
    Грин очень надеялся, что после очередной прогулки настроение Серазана улучшится, как погода, но вернувшийся Мастер выглядел мрачнее только что ушедших туч.
    — Мастер Серазан, — спросил Грин, предлагая хмурому Тессу чай, — вы что-то ищете в лесу? Я могу помочь?
    Тесс в ответ сверкнул на ученика глазами и неприятно ухмыльнулся, отмахиваясь.
    — Вы уже говорили, что нет.
    Грин тяжело вздохнул. Он со всей очевидностью понял, что Серазан возвел вокруг себя что-то вроде стены, и отчаянно не хочет, чтобы кто-то нарушал его спокойствие, тем более рыжий недоучка. И неважно, сколько книг прочтет ученик, и сколько знаний усвоит. Барьер стоял по умолчанию, и разрушению не подлежал.
    А еще Грин понял, что совсем запутался. Мастер вел себя так, словно хотел, чтобы он, Грин, ушел прочь и не мешал ему вовсе. Может быть, так и стоило сделать сразу? Он что, навязался? Но он, Рональд Грин, пообещал не бросать Серазана Тесса, даже если будет трудно. А рассчитывать, что будет легко с человеком, потерявшим магию, было бы глупостью.
    И Рыжий тоже решил сходить в лес. Пусть не на перелом сезона, но все равно — хотя бы разобраться в том, что происходит.

    Осенний лес! Полный тепла и жизни, огненный и зеленый, с шуршащей подслойкой первых опавших листьев, с огненными каплями ягод, с одуряющим запахом прели. Звенящий под солнцем, шелестящий с ветрами… Грин, свободный от любых заданий, шел, разом встряхнувшийся, словно умытый только что прошедшими дождями, и потревоженные холодные капли падали на него с дрожащих ветвей. Он шел, осыпаемый золотом, шел, обнимаемый осенним ласковым солнцем, счастливый, как вылетевшая из тесной клетки птица.
    Шел, перепрыгивая через кочки, почти не глядя под ноги — пока на наткнулся на кабанью лежку.
    Чересчур близко от дома, подумалось, и Грин пошел дальше, уже серьезно рассматривая лесную чащу и вслушиваясь в нее, как учил дед. Шел, высматривал тропы, засечки, зарубки, подкормки для зверья, солонцы — все то, что бывает в любом лесу на день пути от человеческого жилища, хоть что-нибудь! Ничего подобного не было и в помине. Грин усмотрел двух шишковиков, множество палочников, колонию светляков и мелкий народец, который за ними ухаживал. Последнее Грин рассматривал очень издалека и с опаской.
    Лес был такой же самодостаточный и независимый, как и Мастер, вернее — Лес был абсолютно независим от какого-либо мастера. Он вообще не знал, что такое мастер, и оттого, что это происходило всего в полудне ходьбы от человеческого поселения, волосы встали дыбом. Лес был — дикий.
    Неприрученный.
    Грин как-то забыл, что находится на самой границе обитаемого мира, что здесь может быть своя расстановка сил и свои законы. Он все искал следы, кошачьи или человечьи, нашел что-то типа охотничьей тропы, прошелся по ней, мимоходом стряхнув яблоню-дичок, чтобы облегчить ветки, и вдруг, остановился, как вкопанный.

    Яблоня. Дед учил прислушиваться к деревьям, и Грин был уверен, что любой маг, хоть какой, хоть потерявший силу, сделает, как он.
    Остановится, тряхнет плоды, облегчив жизнь дереву.
    Грин вернулся назад, почти что к самому дому, прошел по одной явно тессовой тропе через березняк и луг, к опушке ельника, мимо еще одной яблони. Мастер явно проходил здесь, но рука человека этого дерева не касалась.
    Грин сел прямо под яблоню и начал анализировать. Вот Серазан. Вот его дом. Вот приборы — и ни капли магии. Ни в одном из них. Единственное, что косвенно напоминало о чем-то похожем, был посох старика, после просьбы которого Мастер так разозлился.
    Да Мастер ли он? Не маг. Элементарных вещей то ли не знает, то ли сознательно не делает. В лесу в лучшем случае охотится. Летал. Ранило.
    Кем? Кто? И почему он живет тут?

    «Ученика я не искал», — прозвучало в голове хриплое Серазаново. «Я даже совсем не маг», — несколько дней спустя.
    И приступ болезни, который приоткрыл прошлое Мастера.
    Грин еще раз вспомнил старика, пришедшего на костер.
    «Скажи Серасу», — почему тогда не сказал напрямую?
    Ответ напрашивался сам собой: Мастер — не маг. Кто-то другой, но не маг.
    Больной человек, забившийся в чащу от людей подальше, выздоравливать или умирать. Может быть, магом был тот старик? Может быть, Серазан был его сыном, и старик не долечил отпрыска, а самому Серазану теперь некуда идти?

    От такого оборота дел Грину как-то поплохело. Брать знания из электронных книг он мог, это было увлекательно и непохоже на все, что он когда-либо видел, и это открывало ключи к таким волшебствам, о которых он прежде не слышал. Управляться по хозяйству почти самостоятельно, ухаживать за старшим было куда интереснее, чем сидеть в кабаке и таскать пиво. Но — жить у человека, который сознательно выдает себя за волшебника…

    Грин хорошо знал, что такое маг. Особенно деревенский. Маг — это не должность, не профессия, не статус. Маг — это обещание несбыточного, и выполнение этого обещания, это тот, кто непохож на других, но всегда с ними. Нужна помощь, и к магу идут за помощью и советом. Маг в округе — залог того, что неурожайный год не доведет до голода, что в засуху хотя бы в одном колодце будет вода, что вечно будут стоять леса, что реки не обмелеют и не выйдут из берегов, что если случится мор, выживут сильные, потому что рядом есть кто-то, кто может сотворить чудо.
    И еще Грин знал, что грозит тому, кто обманет эти ожидания. Он проходил через одно село, сразу же после моровой язвы, и тамошний маг не смог ничем помочь людям. Когда в селе умер последний ребенок, жители заперли своего мага и сожгли его вместе с домом, до головешек и черных углей. Доверие слову чародея было безгранично, но наказание за обманутое доверие было скорым и беспощадным.
    Знает ли об этом Серазан? Не может не знать, откуда же он такой взялся?

    Сначала Грин надеялся, что Серазан просто из-за болезни потерял силу.
    Тогда понятно, зачем ему ученик. Старые знания и молодое тело. Один доживает свой век в уважении, другой берет бережно собранные годами знания и умения. Грин слышал о таком — словно к старому стволу прививают молодую ветвь. Но Серазан его явно — учить — не собирался. Накопленный поколениями опыт отдавал щедро, но в электронных записях не было ни капли магии, да и сами записи были рассчитаны скорее на обычных любознательных людей, чем на кого-то иного.
    И что теперь делать?
    Обвинять старого больного человека в его, Грина, заблуждениях и домыслах — нелепо. Бросать его тут, зная, чем это все может кончиться — нельзя, да и хочется дальше хотя бы читать книги, хотя бы понять, что оно вообще такое и как сюда забрело.

    Ощущая, как по коже ползут мурашки от собственной наглости, Грин принялся прикидывать, хватит ли его сил и кусочков знаний, полученных от деда и собранных по миру, чтобы прикрыть Черного хотя бы до весны. С одним травником. С техническими штучками. Почти без заклинаний. На собственных способностях, контролировать которые Грин и хотел бы, но не знает, как.

Глава 6

    Прошло еще несколько дней.
    Тесс разговорчивее так и не стал. Даже на просьбу отдать ненадолго расписной посох он среагировал безразлично и отстраненно:
    — Вам для дела, Грин? Тогда забирайте.

    Грин забрал, ему было нужно обойти окрестные деревни, и посох как раз пришелся кстати. Деревень в округе было пять, и Грин на правах ученика мага разговаривал со стариками, узнавал где сушь, а где пастбища, протаптывал короткие тропинки, по мелочи договаривался с кикиморами, чтобы те не трогали окрестных детей.
    С кикиморами, надо сказать, у него получалось куда лучше, чем с черным, угрюмым и ко всему безразличным Тессом.
    Но Грин успокаивал себя тем, что это, видимо обычное состояние Серазана, стараясь не раздражать его, называл Мастером, хотя все чаще и чаще в его речи это слово приобретало иронический оттенок.

    А в деревнях из-за заборов несло дымом костров, на которых сжигали всякий ненужный хлам, на лавочках запасались последним солнечным теплом деревенские коты различной драности и пушистости, часто и навзрыд орали петухи с крыш амбаров, а в перелесках, где осенние листья летали золотыми вихрями, подростки и бабы выпаривали ачерновый сок, принося домой сладкие, тяжелые, прозрачно-желтые сахарные головы.
    В одном из таких перелесков Рона догнал тонкий, веселый, на деревенского воробья похожий человек, и, дружески хлопнув по плечу, поприветствовал:
    — Парень, у тебя посох нашего Дорра, но Черным Мастером тебя назвал бы только слепой.
    Рон остановился и попытался огрызнуться, но не смог. В темных глазах парня, неуловимо напоминавшего Тесса, но только удивительно мальчишески-худого и веселого Тесса, кувыркались солнечные зайчики, а большой рот складывался в такую заразительную улыбку, что казалось, этот парень и Грин — давние друзья, и расстались они только вчера, а сегодня опять пришло время встретиться и посплетничать.
    — Говорят, Черный Мастер больше не живет один, — ответил Грин, так же широко улыбаясь. — А еще ходят слухи, что Дорр передал свой посох другому. Парень изогнул тонкую бровь:
    — Не, я, конечно, запросто могу тоже сказочно выразиться, но я с этим уже до чертиков задолбался, пока сюда шел. Договоримся так: я приволокся за тем парнем, который называет себя Черным Мастером, то-се, бражку пьянствовать, безобразия нарушать и нервную систему культурно восстанавливать.
    Грин почесал в затылке и впервые за много дней почувствовал себя хорошо.
    Глядя на этого парня, любой бы почувствовал себя хорошо.
    — Бражка — это славно. А у тебя что, есть?
    — А у тебя что, нету?
    — При себе нету, но в кабачке имеется.
    — Ага, — с полуслова понял парень, — там и будем ее, родимую, брать. И дегустировать, чтобы паленое зря далеко не носить.

    Блейки — после первой же так стал его звать народ — Блейки мастерски пил и так же мастерски не закусывал, а когда заметил, что Грин пьет осторожно и вдвое меньше, конечно же, заикнулся о некоторых, которые разборчивые, а Грин в оправдание поведал развеселому собутыльнику балладу о пришествии Черного Мастера и приглашении со сглазом, и о том, как Грин, вусмерть от этого сглаза пьяный, шатался по сырому мокрому лесу.
    Блейки хохотал, икал, сожалел, что не может вот так вот самосглазиться, что не видел физиономии Черного Мастера в момент приполза Грина в гости, строил рожи и доразвлекался до того, что заснул прямо у Рона на плече и был аккуратно откантован в комнату наверх.
    Грин, конечно же, пообещал хозяйке вернуться за гостем, а сам пошел за Мастером. Когда он вошел домой, полупьяный и веселый, Тесс спал на своей кровати в обнимку с черным котом.
    Грин усмехнулся и поставил чайник на огонь. Он даже не удивился, он скорее ждал, что последнее чудо Мастера окажется самообманом. Кот зевнул, потянулся, расправив когти на лапе, а Тесс открыл один глаз, неразбуженно вздохнул и привычно кота погладил.
    Грин покачал головой, заварил чай покрепче, одну чашку поставил на стол для Мастера, другую взял сам, и спросил, цепляясь за остатки той легкости, которую принес с пирушки:
    — Серазан, я дурак, конечно, и вовсе не мое это дело. Но все-таки, кто вы и откуда, давайте, если хотите, знакомиться заново.
* * *
    Для Тесса те же несколько дней прошли в невеселых раздумьях. Грин почти не отсвечивал, где-то пропадал, возвращался, занятый неведомыми делами, сообщать о которых не считал нужным, и этим, а еще новым каким-то оттенком интонаций стал неуловимо и больно напоминать Дорра.
    А дни потихоньку становились короче, ночи темнее, и Серазан все чаще печалился, представляя осень и зиму без старого друга, и всю дальнейшую жизнь без единой мабрийской рожи — и спасался от мыслей этих, лишь напоминая себе, что мог бы влететь в мир вовсе без человеческих лиц, а здесь вот под боком деревня, и мелькает рядом рыжая шевелюра, и вообще — неужели нельзя отогнать тоску, мало ли забот сиюминутных?

    Заботы и впрямь были, сиюминутное «радовало» то и дело простреливающей виски болью, головокружением по утрам и туманом в глазах — приближался очередной приступ, и делал он это до отвращения неспешно, выматывая тревожным ожиданием. Свалиться, отмучаться и забыть о болезни на несколько недель было бы проще, Серазан почти хотел, чтобы его наконец-то накрыло, а вместо этого приходилось почти постоянно быть готовым — к тому, что, начиная дело, можешь не суметь его закончить, а значит, надо иметь в виду возможность прерваться в случае необходимости, к тому, что двигаться надо осторожнее, а виду не подавать, к тому, что понадобится вновь объясняться с учеником, чего Тесс все-таки не хотел…
    Силы и нервы уходили на то, чтобы хотя бы не огрызаться, и когда Грин вновь попросил старый посох, Серазан еле сумел ответить спокойно и бесстрастно, а после того, как за парнем закрылась дверь, вспомнил прошлый раз и загадал: если в прошлый раз повезло отболеть свое в его отсутствие, то, может быть, совпадет и сейчас?
    И — почти сразу же накатила боль, сбилось дыхание…
    Накатила и отошла.
    Через час или два все повторилось, потом еще раз… Тесс метался по дому, не зная, за что взяться и одновременно не в силах просто сидеть и вслушиваться в ощущения тянущей боли, переползающей от затылка к бровям и обратно, матерился сквозь зубы, запустил в несчастного вуглускра вилкой, едва не перебив зверьку хвост, поругался с котом…
    Окончание дня пропало где-то в незаметно поглотившей разум тревоге и все чаще накатывающей дурноте, кто-то в какой-то момент выключил солнце, до того то и дело слепившее закатным лучом, потом противно и настойчиво выла сирена, то и дело отказывали гравитационные генераторы, отчего потолок и пол пытались поменяться местами, а Тесс цеплялся за застилающее кровать покрывало, стискивая зубы, и крыл последними словами давно отзвучавшие приказы, трусов-штабистов, почему-то белок и тех идиотских нелетающих птиц, от которых одни вопли и перья…

    Потом ругань и вой перешли в ровное урчание двигателей, на Серазана прыгнуло мягкое и тяжелое, кот прошелся по бессильно раскинувшемуся телу, оттоптал все, что мог, не удовлетворился и улегся рядом… Тесс, внезапно осознавший, что никакой это не «Вершитель» и даже не госпиталь, на дворе глубокая ночь, а он сам, кажется, уже почти отмучился, хрипло фыркнул, нашарил сбитую на пол подушку и улегся по-человечески, подвинув недовольно заворчавшего кота.
    В незашторенное окно мягко светила луна, Грина в доме, очевидно, не было и в помине…
    «А жить все-таки можно,» — вздохнул Серазан в темноту, обнял живого теплого зверя покрепче и отрубился.

    Разбудил кот. Или ученик, тут же привычно ушуршавший на кухню. Ныла тяжелая после ночного приступа голова, хотелось умыться, раздеться, а потом вновь лечь и заснуть еще часов эдак на десять, но ясно было, что уже — все. Пару дней поберечься, а потом — несколько недель свободы.
    Это было так хорошо, но так непривычно…
    Еще неожиданнее оказались слова как-то очень положительно нетрезвого Грина, а потому Тесс осторожно и неторопливо сел, погладил умывающегося кота и, не скрывая недоумения, спросил:
    — То есть?
    Грин как-то весело усмехнулся, кивнул на дверь и пояснил:
    — Мне плохо, вам плохо. Так нельзя. Я не разобрался еще, что нас связывает и что разделяет, но случайно делать вам больно не хочу. Я же могу помочь, а получается все хуже и хуже. У вас круги под глазами — я вижу.
    Грин показал на себе, очертив примерно полщеки.
    — Я знаю, что в если в ловушку попал один зверь — он пропадет. Если в одной ловушке два зверя — у них есть шанс выбраться. Понимаете?
    Тесс проследил взглядом радостный кивок в несколько неожиданном направлении, напомнил себе, что жмуриться-то вполне можно, а вот головой мотать пока не стоит, и пришел к выводу, что вот те десять часов действительно очень помогли бы понять, какого…
    И, собственно, с чего вдруг.
    — Нет, Грин, не понимаю, — признался он полуозадаченно-полуустало. — Откуда выбраться, почему плохо? Неужели мои проблемы заботят вас до такой степени?

    Грин покраснел до ушей, и в очередной раз выругался про себя.
    Куда полез, идиот…
    — Да просто так, — пробурчал он, встал, и плюнув на условности, положил руки Тессу на виски, — я все-таки немного лекарь, — продолжал он, стараясь снять, что там было и внутренне готовясь к тычку.
    — Рефлекс такой: не мучиться зазря самому и не мучить других.
    — Грин… — начал Серазан недовольно, но так и не сумел решить, отстраниться самому или убрать чужие руки.
    Проще было вспомнить старую привычку не спорить с врачами, но…
    — Грин, я уже не помню в точности, насколько вы смогли помочь в прошлый раз, но меня признали безнадежным высококвалифицированные специалисты. Не тратьте время.
    — Если честно, — сконфуженно улыбнулся Грин, найдя на висках Тесса нужные точки, — мое время сейчас целиком принадлежит вам, как Мастеру, и вы должны это знать. И забота о вас — тоже моя обязанность, как ученика. Просто я не успевал и увлекся вашими книгами, извините.
    Все еще ярко-алый от смущения, он таки смог вытащить половину «ощущаемого плохо» через ладони. Не все, для всего сил не хватило. Да и Тесс был явно не в том настроении, чтобы долго терпеть попытки Грина.
    — Легче?
    — Что еще, по вашему мнению, я должен и кому? — Тесс все-таки отстранился, не выдерживая то ли физического контакта, то ли необходимости говорить, не видя лица собеседника.
    Впрочем, запрокидывать голову оказалось еще хуже, а встать, не оттолкнув Грина, было невозможно.
    — Легче. Спасибо. Можете вы теперь объяснить, что произошло, что вы пришли пьяным и с желанием познакомиться?
    Грин поперхнулся и отошел. В Серазане Тессе было что-то такое, что моментально замораживало. Порой Грину казалось, что это такое ледяное болото, в которое затягивает с головой.
    — Я встретил неподалеку парня по имени Блейки, — сказал он по возможности беззаботно. — Этот парень хотел вас видеть. Сейчас он у Рози, но может прийти и сюда, если что. Ему передать что-нибудь?

    С этого расстояния было уже действительно легче.
    — Вы сделали, хотя я по-прежнему не пони… — Тесс вскочил несколько более поспешно, чем следовало бы, и осекся, рефлекторно зажмуриваясь и уже мысленно кляня себя за беспечность, но ни вспышки боли, ни головокружения пережидать не пришлось.
    Неужто Грин и правда ухитрился помочь?
    Серазан для проверки коротко мотнул головой и удивился всерьез.
    Захотелось сказать «спасибо» по-настоящему… но теперь уже было не к месту.
    — С этим человеком что-то не так? — заставив себя переключиться, Тесс спросил о деле. — Вы его знаете? Он сказал, что ему нужно?
    — Совсем его не знаю, — отозвался Грин, — но пьет он хорошо и примерно знает, что вы здесь, что вас зовут Черный Мастер, и, насколько я понимаю, он не уйдет отсюда, не поговорив с вами лично. И еще…
    Грин замялся, сомневаясь, стоит ли говорить, потом решил, что стоит:
    — Он узнал посох вашего друга. И он мне очень понравился.
    И Рыжий мечтательно улыбнулся до ушей, вспоминая черные глазищи с солнечными искорками внутри.
    Зато Тесс насторожился — почти непроизвольно.
    — Он узнал посох в принципе или сказал, что он принадлежал именно Дорру? — быстро спросил Серазан.
    — Он сказал, что у меня посох Дорра, но что я не похож на Черного Мастера, — Грин постарался максимально точно вспомнить фразу, после которой решил, что Блейки — свой.
    Посмотрел на хищно подобравшегося Тесса, засомневался в своих выводах и решил, что без его, Рона, личного внимания, Блейки и Тесс никак не обойдутся.

    — Великолепно, — холодно и злобно прокомментировал Тесс, после чего опомнился и взглянул на ученика. — Грин, я настоятельно рекомендую вам исчезнуть как можно быстрее и как можно дальше, как минимум в те края, где вас, а вернее, ученика Черного Мастера, не знают в лицо. Для вашей же безопасности. Можете не беспокоиться, что-то серьезное хоть вам, хоть мне вряд ли грозит, но с Блейком я разберусь сам. «Рози» — это тот кабак, где мы повстречались?
    — Я не могу исчезнуть, — упрямо и как-то даже нежно протянул Рыжий. — Я с вами связан. Но я могу помочь. Для того, чтобы помочь, мне надо знать хотя бы немножечко того, кто вы и что вы. А кроме того, я и сам вас уже не брошу.
    Рон помялся и признался так искренне, как может двадцатилетний парень признаваться в любви к сладостям или чему-то столь же невинному:
    — Мне любопытно.
    — Еще не хватало из-за любопытства найти на свою голову чужие неприятности! — огрызнулся Мастер.
    А потом почти растерянно воззрился на ученика.
    — Грин, я же не совсем вас гоню, — наконец произнес он. — Но у меня нет ни малейшего желания беспокоиться еще и за вас, если этот ваш Блейки представляет собой угрозу того характера, который я подозреваю. Переждите опасность вдали. Помочь вы вряд ли сможете, а мешать — будете.
    Не лезьте.
    — Угрозу? — переспросил Грин. — Нет, угрозу — это вряд ли. Человек, который хочет доставить неприятности, вряд ли будет на собственной шкуре пробовать все пойло в кабаке, чтобы выбрать для встречи самое лучшее. А мы как раз этим и занимались.
    Тесс помолчал… и сел назад на кровать.
    — Ничего не понимаю… Грин, расскажите толком, что это за тип! Как выглядел, что говорил, что хотел…
    Грин дернулся обеспокоенно к Тессу, но вовремя поймал свое движение.
    Не хватало еще добавлять неприязни к тому, что уже есть.
    — Этот человек — чужой здесь, — начал он, как всегда, нараспев и чуть прикрывая глаза, — Он чуть пониже вас, худой и тонкий, и похож на вас разрезом глаз и очертаниями лица. Одет он просто и удобно, оружия открыто не носит, разговаривает, как старый знакомый, и ощущения от него, как от утреннего солнца.
    Он сразу сказал, что окликнул меня специально, чтобы найти вас, и не выказывал никакой вражды, а только искреннюю заинтересованность в знакомстве.
    Несколько раз упоминал он о Дорре, весьма тепло, и я понял так, что они были друзьями.
    Грин открыл глаза.
    — Вот, кажется, все.

    Зато теперь обреченно прикрыл глаза Тесс. Считавшийся высоким у себя на Мабри, здесь он оказался более чем средним и вдобавок весьма худым, человек же чуть меньше, чуть тоньше, и с похожими лицом и глазами…
    — То есть явно не с этой планеты, — вздохнул Серазан, мрачно глядя на ученика. — Хорошо. Думаю, теперь уже не будет вреда, если я расскажу вам. Не знаю, что было раньше, Вульфрик Дорр или легенда о Черном Мастере, но он относится к ней как к любимой и весьма увлекательной игре. Посох, речи, манеры, ореол тайны… Дорр не называл своего имени людям, и уж тем более никто не знал, что нас здесь двое. О том, что вместо него следует искать уже меня, могут знать только те, с кем я связался, выполняя переданную вами просьбу, но эти люди не из тех, кто может хорошо отнестись к незнакомцу. К тому же я сообщил им, что Вульфрик Дорр умер, и… — тут Серазан покачал головой со смесью сомнения и печали, — Грин, я не верю, что человек, который действительно был его другом, остался бы после этой новости «похожим на солнце». Вы лжи, подвоха в этом вашем Блейке не почувствовали?
    — Нет, — Рон старательно помотал головой, так что вихры взметнулись огненным ореолом вокруг лица, — Ложь я бы почувствовал… — он посмотрел на Серазана и осекся. — То есть мне кажется, что я бы почувствовал.
    Слова Тесса «не с этой планеты» прозвучали для Грина, как откровение.
    Представление о планетах, он, слава предкам, уже получил, непохожесть Тесса на остальных людей сильно бросалась в глаза, и масштаб их встречи внезапно стал фантастически захватывающим. Грин поверил Тессу сразу же, безоговорочно.
    И с отчаянным интересом переспросил:
    — А много вас тут еще, таких? С другой, — чужое слово «планета» никак не ложилось в речь, и Грин употребил привычное ему слово — с другого мира?
    — Миров, — автоматически поправил Тесс. — Я могу назвать вам с десяток систем, на которых такой тип внешности, как у меня, является преобладающим. Не знаю, Грин, когда я сюда уходил, то надеялся, что не будет никого — и моментально повстречал Дорра…
    Тут Тессу пришлось спрятать вздох — облом был крут и помнился хорошо.
    — А теперь вот, — это прозвучало совсем мрачно, — еще обнаружились.

    На потрясенной физиономии Грина было просто нарисовано, какой кавардак царит у него в голове. Он то качал головой, то беспомощно оглядывался по сторонам, словно ожидал сюрпризов еще и от дома, от кота, от вуглускра, от чисто вытертого стола, на котором стояли две кружки с чаем.
    — Я не знаю, как вы, Мастер, — наконец заключил он, — а мне так точно надо выпить. Здесь… — он беспомощно обвел помещение рукой, — очень много всего, что сразу не понимается.
    Но больше всего меня удивляет ваша настороженность друг к другу — ведь если бы я встретил земляка так далеко от дома, я бы обрадовался. А вы боитесь. И это мне кажется самым тревожным из того, что я узнал сегодня.
    Тесс посмотрел на него…
    Нехорошо он на ученика посмотрел.
    — Грин, вы полтора месяца провели в обнимку с энциклопедией. В вашем распоряжении были статьи по астрономии и астрографии, обзор важнейших изобретений человечества, не соответствующее уровню развития этой планеты оборудование в мастерской. Что могло остаться неожиданным?
    Впрочем, с этим, кажется, надо было просто смириться.
    Серазан, смиряясь, вздохнул.
    — А относительно моих земляков я вам уже сказал, что это люди не из дружелюбных.

    Вот теперь Грин в полной мере ощутил, почему Тесса в деревне называли Черным Мастером.
    Темный внутри, как ночное небо, с хищным прищуром, с крючковатым, похожим на клюв, носом. Подозрительный, недоверчивый, колючий и — Грин проговорил про себя незнакомое слово по слогам — аналитический. Чужой.
    Из другого мира.
    Но Блейки же не такой, совсем нет!
    — И все-таки мне кажется, — медленно начал Грин, — что в любом случае разумнее узнать, что от тебя хотят, чем скрываться от одного вида опасности, как загнанная дичь. К тому же, — невольно улыбнулся он, глядя на Мастера, — вы нисколько не похожи на жертву. Скорее на хищника.

    Тесс поймал взгляд ученика — почти нечаянно… и вместе с ним, кажется, поймал впечатление.
    — Вы снова не поняли, Грин, — ответил он неспешно, мягко и тихо. — Скрыться я предлагаю вам. И вы до сих не ответили мне насчет заведения «у Рози».
    — Вы тоже не поняли, Мастер, — ответил Грин тон — в-тон, и даже глаза прищурил, чтобы было похоже, — Скрываться я никуда не собираюсь. И да, Рози — это тот самый кабак. Блейк на втором этаже, отсыпается после наших с ним экспериментов.
    Тесс в ответ только фыркнул.
    — В таком случае у вас есть полчаса, чтобы открыть справочник и прочитать, как действуют на человеческий организм бластер, станнер и парализатор, — сообщил он, вставая. — Если успеете, можете заодно посмотреть способы обработки ионных ожогов.

    С этими словами Серазан вышел — привести себя в порядок со сна хотелось давно, а теперь нужно было вдобавок забрать собственный бластер из тайника. Может, и не понадобится. Но все равно, что-то он там залежался.

Глава 7

    Дорога до кабачка Рози занимала часа четыре, но Тесс, чувствуя себя после приступа неуверенно скорее психологически, шел медленнее обычного, а чтобы неспешность свою оправдать хоть как-то, начал расспрашивать ученика о землях вокруг.
    Постепенно разговор перешел на местные достопримечательности, потом обычаи, потом, потихоньку, удалось вызнать чуточку больше и о человеке, к которому они шли. Грину он явно нравился, Тесс же, послушав, устроил парню кратенькую экзаменовку по свежепрочитанным сведениям об оружии и вновь взялся крайне настойчиво предупреждать, чтобы тот держался в стороне и не совался под выстрелы, если до таковых все же дойдет.
    Грин недоумевал.
    Тесс вздохнул в очередной раз, признавая необходимость объяснений, и вкратце пересказал ученику историю вооруженных столкновений в системе Мабри.
    Правда, не напрямую — вовремя вспомнив, чем закончилась попытка объяснить устройство радиоприемника, Серазан постарался изложить историю конфликта двух планет в адаптированном к местным реалиям виде.
    — Это похоже на… Представь, что жили одним домом двое братьев, — получалось у Тесса. — Хозяйство у них было богатое, сады плодородные, семьи дружные… Одна беда — реки или ручья поблизости не было, а колодец во дворе начал пересыхать. На себя воды еще хватало, а вот поливать сад становилось все сложнее. Братья не хотели терять урожаи, и очередной весной младший, который умел искать воду, пошел посмотреть, нельзя ли вырыть где-то в округе еще один. Он нашел, получилось далековато, но возить воду было все-таки можно. Старший сказал: «Я справлюсь с хозяйством один, а жены помогут. Пусть вода станет твоим делом». Младший согласился, хотя ему не очень нравилось уезжать рано утром и возвращаться к ночи с бочкой, которую лошади еле-еле тащили…
    Грин перебивал:
    — Действительно далеко, полдня на дорогу. Но бывает и такое.
    — Верно, а эти к тому ж были очень избалованные братья, они привыкли к огороду прямо у дома, — соглашался Серазан и продолжал. — Так вот, младший был не в восторге, но его встречали отличным ужином и не забывали благодарить, поэтому он молчал. К тому же жена очень любила ягоды, которые засухи не переносили совсем. Поэтому он работал, а так как ко всему был умельцем на все руки, то быстро приспособил к колодцу подъемник, который набирал в воду бочку сам. Теперь ему становилось скучно ждать, пока она наберется, и он потихоньку укрепил вокруг колодца навес, поставил стол со скамейкой, потом стенки от дождя и ветра…
    — Надо было сразу летний дом!
    — Сразу он не успевал, — огрызался Тесс. — Но потом и дом осилил, вас это устроит? Я и так едва нахожу аналогии!
    Ученик примолкал, соглашаясь слушать вот это вот безобразие, и Серазан рассказывал дальше, мысленно проклиная себя за вылезшие от вида полей вокруг сельскохозяйственные иносказания, когда можно было просто и верно обозвать месторождения братской Ма-2 рудниками.
    Впрочем, начинать историю заново было бы еще хуже, поэтому Тесс продолжал, как уж начал:
    — Словом, на следующий год младший брат огляделся, понял, что у колодца уже выросло собственное хозяйство, и если еще нормальный дом построить… Он так и поступил, тайком от старшего, строил долго, но в один прекрасный день сказал, что будет теперь жить отдельно, и забрал жену и детей. Старший разозлился ужасно, но брат сказал ему, что воду тот может возить и сам, а если не хочет, так ему и собственного старого колодца хватит, потому что кормить надо меньше ртов и можно просто меньше сажать и сеять. А что засохнет любимый малинник и не будет клубники — невелика беда. Может, он и был прав, а может, и нет, только рассорились братья насмерть…
    — А почему бы просто не перенести огород к колодцу? А старый сад оставить, где есть?
    Тесс вздыхал.
    — Младший именно это и сделал. А старшему не хватило земли, она у колодца хуже была, сплошь камни. И потом, сад бросать… Жалко! Но ругать друг друга и драться из-за этой воды жалко не было — пять веков воюем, и все вокруг одного «колодца»…
    — Ты думаешь, Блейки будет вести себя, как тот обиженный брат? — прозвучал вопрос, от которого Тесс сначала споткнулся — когда собрался было ответить «да» — а потом остановился, обнаружив, что и «нет» тут не скажешь.
    — Я родился в семье старшего брата, — ответил, наконец, Серазан, возобновляя движение. — И своих родичей опасаюсь все-таки меньше, чем чужих. Но, Рональд, можешь ли ты сказать, какого из братьев считаешь обиженным?
* * *
    Блейк Старр, бывший пилот штурмовой эскадрильи «Канис», бывший комвзвода, бывший лучший гонщик «Ковчега-3ХХ3», проснулся от негромкой, по-военному четко сказанной команды «подъем», стукнул босыми пятками о деревянный пол, впрыгивая в штаны, раскрыл глаза и крепко, с чувством выругался.
    — Ну и что за дела? — спросил он стоящего у противоположной стены человека. Человек был, по мабрийским меркам, высок, по общечеловеческим параметрам, болезненно бледен, а вдобавок вооружен бластером модификации 5РК7 «короткоствол», хоть и держал его в спокойно опущенной руке. У двери комнаты, закрывая путь к отступлению, маячил здоровенный рыжий детина.
    — Ронни, это вообще чего? — возмущенно возопил Блейки. — Это вообще, знаешь, как называется?
    — Ну, — смущенно откашлялся Рыжий, — ты же хотел Черного Мастера. Так вот это он самый и есть.
    — Ага, понял, — Блейки сел на кровать и посмотрел в лицо человека, встреча с которым стоила ему поездки за полконтинента не на самом удобном, так сказать, транспорте.
    — Ну, привет, — осторожно поздоровался он, стараясь не смотреть на красный огонек отключенного предохранителя бластера.

    — Ну, утра, — хмыкнул Тесс полузадумчиво-полускептически. С учетом интонаций вышло почти издевательски, но годилось и так. — Что хорошего скажете?
    Сошло бы, впрочем, и плохое, поскольку задача стояла в первую очередь изучить собеседника — черно-тоще-вихрастый тип выглядел уроженцем Мабри, явно мабрийскими были и неизвестные военные по ту сторону радиоканала, но настрой и манеры разбуженного парня образу потенциального засланца соответствовали мало — а значит, имели крайне малые шансы оказаться подлинными.

    — А чего сказать, — беззаботно взмахнул рукой Блейки, — я тут тебе не нанимался показывать стриптиз с утра пораньше, так что если ты выпить пришел, то клади пушку и подожди, пока я оденусь. Носки там, кстати, где-то валялись…
    И Блейки нырнул под кровать, выставив на обозрение тощий зад, и торжествующе вынырнул наружу с двумя изрядно потрепанными носками.
    — Так я не понял, мы тут пить будем или изображать допрос военнопленных? — продолжил он, натягивая рубаху и старательно застегивая манжеты. — Если допрос, то чур, я первый допрашиваю.
    — Не имею привычки пить с кем попало, — бластер убирать Тесс и не подумал, более того, к моменту выныривания Блейка успел его по возможности малозаметно приподнять — на случай, если бы тот попытался вытащить нечто пострашнее грязных носков.
    Угрозы он, правда, не ощущал вовсе… Но лучше чувствовать себя идиотом-параноиком потом, чем оказаться идиотом доверчивым обыкновенным прямо сейчас.
    — Ладно, — покладисто согласился Блейк, — тогда рассказывай, откуда ты такой красивый нарисовался неожиданно, да еще и с характером, и будем душевно и дружественно знакомы.
    — И в знакомстве с неведомо кем тоже заинтересованности не имею, — упрямо продолжил проверку Серазан. Ничего похожего на родные спецслужбы он в собеседнике не видел, но кто еще может так старательно навязываться в приятели откровенно недружелюбному человеку?
    — Понял, — опять повторил Блейк, и сел, изящно заложив руки в карманы и забросив ногу на ногу. — Займемся гармонизацией окружающей действительности практическими методами. Если ты и вправду вместо Дорра, то почему такой дерганый?
    — Рожа твоя мне не нравится, — сообщил Тесс ласково. — Да и выговор тоже. А больше всего меня нервирует отсутствие погон.
    И повернулся к стоящему у двери Грину.
    — Рональд, если этот человек вам симпатичен — можете продолжать с ним общаться, но я не рекомендовал бы вам больше с ним пить. Также я буду весьма благодарен, если вы не станете приводить своего нового знакомого в дом. Счастливо оставаться, — безразлично-вежливо кивнув Блейку, Серазан обошел Грина и взялся за ручку двери.
    — Эй, — возмутился Блейк, — ты не наглей, сменщик, ты передатчик отдай. Тебе он ни к чему, а у нас каждая деталька наперечет.

    Серазан остановился. Повернулся, в первый раз с начала разговора открыто поднимая в направлении собеседника оружие.
    — Во-первых, об отсутствии намерения кого-либо сменять я уже сообщал.
    Во-вторых, чьим-то в том передатчике может быть только блок питания с истекшим сроком гарантированной работы, модель PS-Q-24/2.5, и дышащая на ладан индикаторная панель, безусловно, крайне в таком устройстве необходимая, — тут Тесс недобро ухмыльнулся. — Впрочем, могу отдать, если сильно нужны. Даже добавлю в нагрузку слегка неживой связной модуль МаТек-5010А — может, в какой музей сдать сумеете. В обмен — информация, у кого «у нас», и подробно. Начать можете со своих имени и звания.
    — Ого! Если дело уперлось в измерение званий, то шел бы ты, парень, куда шел, — махнул рукой Блейки, перекосившись от вида в открытую направленного на себя оружия, — У нас тут уже давно музей, если не заметил. А экспонатик отдай, он нам дорог исключительно как специальное изделие от дорогого нашего Вульфрика Дорра, который нам его пообещал исправно работающим еще долгие, долгие годы.
    — Нет, — хмыкнул Тесс. — Не заметил. И до сих пор не слышу, кто ты вообще такой, чтобы я тебе отдавал хоть что-то, — чувствуя, что мирно дело не кончится, Серазан вновь вернулся к обращению на «ты». — О музеях мне Вульфрик не говорил, указаний, что с его имуществом делать, не оставлял, твою рожу я в первый раз вижу — докажи сперва, что он кому обещал.
    — О, Ронни, а я думал, ты объяснил, что надо, — Блейки покосился на Грина, который по-прежнему стоял у двери и наблюдал спектакль со жгучим детским любопытством. Грин пожал плечами.

    — Ага, — отреагировал Блейки, и опять повернулся в сторону направленного бластера, — тогда будем знакомы: Блейки Старр, группа Тесла. Мы тут в основном по техническим штучкам специализируемся, что-то продаем, что-то покупаем, что-то просто находим и чиним. Игрушку эту, которую ты называешь музейной, Дорр собирал нам под заказ. Так что случилось с Отшельником, а, грозный Черный Мастер? Он всех на планете наперечет знал, а вот про тебя никому не рассказывал.
    — Ага, — глубокомысленно прокомментировал информацию Тесс, крепко озадачиваясь — вроде и мабриец, а вроде бы и штатский… И даже не исследователь, что вообще почти невероятно. Но вранья в последних словах парня не ощущалось.
    Вздохнув, Серазан опустил бластер.
    — Серазан Тесс, волею судеб и.о. Черного Мастера. Умер старый Отшельник, вот что случилось.

    — Тесс, тесс, тесс, — растерянно зашипел Блейки себе под нос, как проколотый воздушный шарик, — Тесс, да еще Серазан, как забавно! И давно ты здесь, извини за откровенность? Я даже не стану спрашивать, почему Ронни тебя зовет Черным Мастером, Отшельник с лета не выходил на связь, когда же он…? и, главное, как…? — тут Блейки вскочил с кровати, подошел к Грину, и выразительно спросил:
    — Я очень интересуюсь знать, откуда к вам попадают такие вот черные мастера? мутируют? Или Отшельник естественным методом, так сказать, склонировался?
    — Говорят, что Черный Мастер жил здесь всегда, и будет жить, пока родит земля — мягко ответил Рон, обнимая Блейка, гася истерику и усаживая парня за стол. — А кто такой Отшельник?
    — Отшельник — это Дорр, — Тесс согласно кивнул маневру ученика и нахмурился, окидывая Старра оценивающим взглядом.
    Растерянность была натуральной, реакции — по-прежнему очень похожими на подлинные…
    — Лето, жара, удар, — ответил наконец Серазан в трех словах.
    Помолчал, добавил:
    — Знал бы я, что есть кого на помощь позвать, может, и жив бы остался… Но и мне о вас он не говорил ничего.
    — Отшельник — это прозвище Вульфрика Дорра, — одновременно с Серазаном принялся разъяснять Блейки, — потому что старик жил один и баловался местной магией. Ну и нам помогал по мелочи в технике разобраться. Знаю я его уже три года, и часть тех деталек, которые сейчас в зажатом передатчике торчат, я же ему и передавал. А вот Серазана Тесса не знаю, хотя и догадываюсь, откуда он мог появиться.
    — Может, Мастер Тесс действительно, маг и родственник, — простодушно ответил Рон, — а ты просто не знал. В конце концов, любой мужчина может…
    — Мужчина может! — передразнил Блейки, — а Дорр не мог! То есть теоретически он, конечно, ого-го как мог, а практически, — да посмотри ты на этого! Глазами! Серазан Тесс, тебе слова «эскадрилья Канис» о чем-нибудь говорят?

    Тесс на мгновение вздрогнул.
    — Угу. Еще как — после них на всех птичках-модульниках новую развязку с защитой от перехвата делали… Летал или обслуживал?
    — На всех модулях один только я и летал, — Блейки встал, не спеша достал из шкафа у кровати бутыль и стаканы, разлил на троих, — Сюда — тоже контрактом. Догадываешься, каким?
    И, никого не дожидаясь, и опрокинул свой стакан, чуть поморщившись. — Ясного неба всем нам, — закончил он, со стуком ставя пустую посуду. — Ты, конечно, извини, Серазан, но путь на эту планету только один, и все на ней наперечет, а я не помню. Когда и как ты сюда попал, крылатый?

    — Значит, это благодаря тебе мы поимели столько увлекательного, извращенного секса… — прокомментировал заявление себе под нос Серазан. — Убил бы! Хотя нам этот опыт после очень сильно помог…
    Поколебавшись, Тесс переместился к столу и стаканам.
    — Собственно, я тоже полагал, что сюда путь один, — сообщил он наконец. — Вратами первопроходцев, с потерей гражданства. А тут, как теперь выясняется, пересчитанные контрактники сидят. По техническим штучкам?
    — Даже с потерей гражданства, вот как! Да все мы тут пионеры, — Блейки цыкнул зубом и с удовольствием покачался на стуле, как будто проверяя конструкцию на прочность. — А пересчитаны, так это потому, что Дорр знал точно, кто куда кому зачем идет. Я, например, примостился у здешних технарей-любителей. Телеграф — радиосвязь, жить можно. Сидим мы в приморье, работаем, где куда можем, и на всех наших машинках клеймо Тесла имеется, посмотри. Маяк стоит на базе Морана, но это еще дальше, совсем глубоко в горах. Им запчасти можно заказывать. Еще в степи есть кое-кто из наших, они с дирижаблями экспериментируют. Вот им тоже передатчики нужны. Хотя местные обходятся магией. Короче, руки есть — не пропадешь, выживешь… Подожди, а чего ж ты тогда на званиях так заморочился?

    Тесс слушал, все выше задирая бровь в попытках понять, что же творится на планете. Выходило, что на ней присутствует аванпост соотечественников, потихоньку развлекающихся… чем, торговлей техническими чудесами?
    Да, навариться на этом можно было неплохо, но почему Дорр ни разу, ни словом не обмолвился о том, что тут живут не только местные с первой волны?
    Но внезапный вопрос сбил с мысли, заставив хмыкнуть в стакан.
    — Да я тебя, уж извини, вовсе не за пионера принял… У кого здесь, кстати, позывной «Крыло»?

    Блейки красноречиво посмотрел на Рона, а затем на дверь. Рон дружески улыбнулся, но намеку не внял, а только долил еще по одной всем троим.
    Пришлось продолжать в том же составе:
    — Значит, смотри. «Крыло» — позывные базы Морана. Все, кто здесь есть на планете, кроме тебя, разумеется, попали сюда по контракту через один-единственный нестабильный тоннель, который контролирует база Морана. В общем, я тоже сюда так попал. Но когда разобрался, что к чему, рванул с базы подальше.
    Старр с вызовом оглядел присутствующих и сделал большой глоток.
    — Дезертировал. Ассимилировал. Соскочил. А что?! И теперь работаю в группе Тесла со всякими, как ты выражаешься, эспонатами. Вот так вот поучительно и забавно складывается, в звезды и дыры, моя карьера. Единственный, кто вбрасывал нам работающие механизмы в оборот, был Дорр. В последние годы старик говорил нам, что хочет помощника, но мы думали, что он обучит кого-то из местных. А еще Дорр был помешан на здешней магии, и надо сказать, кое-что у него неплохо получалось. Я, когда тебя увидел, — Блейки кивнул Рону, — подумал, что ты у Дорра как раз в учениках. А не…
    И Блейки посмотрел на дверь, и выражение лица у него было такое, словно ждал, что вот-вот в комнату войдет сам Вульфрик Дорр, подмигнет и скажет: «Шутка!»

    — У Дорра я был в учениках, правда, не по вашей части, — мрачно уточнил Тесс. — А уже у меня — Грин. База военная, полагаю? А почему тоннель нестабильный, ты же сказал, что стоит Маяк?
    Улыбку Блейки словно грязной тряпкой с лица стерли. Он прищурил глаза, отчего стал, по мнению Рона, неотличим от Серазана.
    — Если ты не врешь и не придуриваешься, Тесс, — горячим шепотом стал объяснять он, почему-то оглядываясь, — то ты попал на планету, которую даже в каталогах цветом не обозначили. Не знают до сих пор, какой сюда маркер лепить. С одной стороны — вот он я, вот он ты, мы оба живые. С другой — показатель смертности наших разведчиков на базе — 85 %. Ломается техника. Умирают люди, причем так внезапно, что непонятно отчего. Телепорт то открывается, то сбоит так, что только бездна знает, куда он заложенное сбрасывают. Не всех людей сюда пропускает. Не всех выпускает. Меня вот пропустило, но мне было все равно тогда, куда идти. Тут ведь не только люди живут.
    Единственный абориген в комнате тихо хмыкнул в свой стакан.
    — А чем так опасен наш мир, Блейки? — спросил он мягко, как спрашивал бы ребенка.
    — За себя не скажу, — ответил Блейк, — и тот парень, который до меня пилотом работал, тоже уже не скажет, потому что нашли его в виде каменного статуя в одном перегоне от базы.
    — Ну, — миролюбиво ответил Грин, — обычная горгулья. В глаза ей не надо было смотреть, и все тут.

    Тесс только головой покачал — здесь, в одной из верхних комнат сельского кабака да под бражку, в такие страшилки как-то не очень верилось.
    — Вот уж не подумал бы… Мир как мир, только экология даже лучше, чем у нас до войны, и паранормального, сколько остальным и снилось. Неужели все до такой степени плохо?
    Блейки, судя по всему, равнодушие Тесса задело за живое:
    — Где люди, там все относительно нормально, — сухо ответил он. — А где их нет, там все немного по-другому. Как вы с Грином в лесу одни живете, я вообще не представляю. А Дорр… он сейчас где? В смысле, попрощаться с ним можно?
    — Можно, почему нет, — Серазан задумчиво посмотрел на Старра, вновь засомневавшись, действительно ли он безопасен.
    С другой стороны, даже если он и не вел с Дорром дел, или вел, но не бывал у него, все равно дорогу к дому Черного Мастера запросто можно было узнать в деревне. А если вел и был другом — старик заслуживал, чтобы с ним попрощались по-человечески.
    — Он там же, в лесу похоронен. В хорошем, спокойном месте. Если нужно тебе к нему — проведу.
    — Тогда пойдем сейчас? — предложил Блейки, решив не терять времени понапрасну. — А за передатчик будем говорить по дороге. Вряд ли Отшельник бы порадовался, что его работа не нашла заказчика.

    Тесс в ответ неопределенно хмыкнул. Передатчик, собранный давно и из старых деталей, был к тому же заставлен и замаскирован прочими вульфриковыми игрушками так основательно, что никак не выглядел предназначенным к отправке куда-то — скорее, он должен был простоять на своем месте еще с десяток лет. Но, с другой стороны, Дорр мог принять заказ, но не успеть его выполнить… Иначе, если Старр не лгал и не был дознавателем той с военной базы, откуда бы ему вообще знать о наличии аппарата?
    Как минимум, дела у них какие-то все же были…
    А уж какие именно, можно было узнать и по дороге — на нее уйдет столько времени, что еще надоест.
    Вздохнув напоследок, Серазан отодвинул стакан и поднялся.
    — Пошли.
* * *
    Впрочем, так уж сразу они назад не отправились. Прежде Тесс с Грином успели вдумчиво и основательно пообедать, Старр — пообедать несколько шустрее и заняться кобылой, на которой, оказывается, приехал сюда.
    Лошадь была укомплектована полудюжиной одеял, предназначенных для упаковки передатчика, из чего следовал вывод, что некая договоренность между Старром и Дорром имела место на самом деле. Это радовало. Правда, Серазан по-прежнему был уверен, что тот конкретный аппарат, с помощью которого он связывался с «Крылом», предметом сделки не являлся, но другого в доме — это он точно знал — не было, а какое-то заднее левое чувство настоятельно рекомендовало что-нибудь Старру да отдать.
    Поколебавшись, Тесс счел возможным этому чувству последовать, о чем незамедлительно, чтобы не успеть передумать, сообщил соотечественнику — после чего враз усомнился в правильности решения, помрачнел и всю последовавшую дорогу молчал, периодически бросая хмурые взгляды на Грина и Старра.
    Грин всерьез раздражал, хотя почему — Тесс не смог бы ответить. Парень всего-то увивался вокруг нового знакомого, расспрашивая обо всем подряд и притворяясь дикарем до того безнадежным, что аж сводило зубы. Пилот же охотно отвечал, кивал, улыбался, рассказывал что-то забавное из космического фольклора… Что именно — Тесс не вслушивался, очень скоро не выдержав зрелища и усилием воли от него отключившись путем погружения в собственные мысли.

    Обдумывать было что.
    Покинув Мабри и поселившись на новом месте, Серазан оказался фактически в изоляции. Нет, его никто не держал в лесном домике, Вульфрик не ограничивал помощника в чем-либо, но сам Тесс, раз настроившись на выживание один на один с природой, даже не пытался узнать чуть больше о мире, находившемся за пределами двух-трех дневных переходов от дома. Ему с Мастером было хорошо, удобно, спокойно… Новая жизнь оказалась куда более комфортной, чем он ожидал, быт — налажен, а большего Серазан и не искал.
    Как оказалось — зря. Стоило старшему из отшельников умереть, а младшему, оставшемуся без спины, за которой так хорошо удавалось скрываться от окружающей действительно — высунуть нос из леса, как на планете обнаружилось много всякого…
    Группа неизвестно кого, занятых «техническими штучками». Еще одна, тоже неизвестная группа, занятая чем-то еще. Гиперпространственный тоннель, который глючит по-черному вот уже полсотни лет, и это притом, что детали для фокусирующего приемного модуля, в народе «маячка», перебросили на планету первым же делом.
    Некая база, вроде как военная, откуда притом свободно сбегают люди и где творятся ужасы, на которой можно брать запчасти для явно левого бизнеса и куда слал отчеты приютивший соотечественника Дорр.
    Во все это Серазан сейчас собирался то ли залезть вслепую, то ли, наоборот, лишить себя возможности влезть, отдав единственное средство связи с большим миром. Кстати, возможно, что интересующее не только Старра, но и тех, с «Крыла» — Старр до них с Грином уже дошел, а если доберется кто-то еще? Правда, за себя Тесс не очень-то беспокоился, зато за Грина — весьма, а еще было довольно-таки интересно, что будет, если в один прекрасный день объявятся те самые люди при званиях, на которых он так настроился, поинтересуются, как же он выходил на связь, и…
    Впрочем, это уже были фантазии, поэтому гадать, что «и», не следовало.
    Вместо этого следовало бы все же послушать Старра, на случай, если тот сболтнет что-то полезное, но заставить себя это сделать Серазан так и не смог.
    Просто дошел вслед за обоими спутниками до дома, указал пилоту тропинку, по которой можно было пройти к поляне, на которой под молодым деревцем был похоронен Дорр, мотнул головой в направлении куда-то между Старром и лошадью в качестве полу-указания — полу-совета ученику, а сам ушел отсоединять от сети передатчик.
    Шугнул вуглускра, невесть как пробравшегося в мастерскую, пообещал отравить, если увидит, что тот грызет проводку…

    Пять минут спустя Тесс вынужден был дать пинка обнаглевшему зверьку, когда тот, даже не думая опасаться человека, попытался сунуть нос во вскрытый аппарат — нормальных разъемов питания, разумеется, в конструкции передатчика не было, и к генератору он подцеплялся парой примотанных изолентой проводов. Провод в хозяйстве лишним не был, два обрывка пластиковой ленты суммарной длиной почти в полметра — тем более, а потому Серазан без малейшего смущения зажал и то, и другое, рассудив, что Старр уж где-нибудь раздобудет такую мелочь, а вот ему самому поставки с Мабри явно не светят.
    Если, конечно, не наладить контакты с теми, с «Крыла», а их Тесс намерен был, наоборот, избегать.
    Заныкать материалы было куда безопаснее, и Серазан так и сделал.
    Спрятал ленту, смотал провода бухточкой к генератору, в третий раз отогнал от передатчика мелкого вредителя… Закрыл корпус.
    Как раз успел к появлению в мастерской ученика.

    Часом позже тщательно упакованный аппарат был водружен расстроенным и нетрезвым Старром на лошадь, хмурое «ну, бывай» одного мабрийца брошено и принято не менее хмурым кивком второго, и бывший пилот эскадрильи «Канис» Блейк Старр покинул дом Черного Мастера.
    Грин, конечно же, увязался его провожать.
    Тесс никак это не прокомментировал, даже мысленно, только решил, что ужин сегодня приготовит на себя одного. Чем, собственно, и собирался уже заняться, когда вошел в кухню и увидел вуглускра самозабвенно грызущим основательно уже раздербаненную детальку… неизвестно чего.
    При ближайшем рассмотрении фиговина, которую Тесс безжалостно отнял у обиженно расшипевшегося зверька, оказалась плавким предохранителем, а внимательное изучение маркировки позволило сделать вывод, что именно этот стоял в отданном Старру передатчике.
    Был он такой в хозяйстве один, восстановлению после встречи с вуглускровыми зубами не подлежал, и вручную его было не сделать. И потом, Старр все равно уже ушел.
    Тесс подумал.
    Подкинул в руке теперь уже точно не более чем фиговинку, поймал, хмыкнул и бросил вуглускру обратно.
    — Твое, забирай…

    Сгорит ли аппарат при попытке включения без нее и найдут ли замену детали в случае, если обнаружат нехватку вовремя, было неведомо, но…
    Может, и не найдут.
    Может, и не сгорит.
    Может, и в худшем из вариантов претензий ему предъявлять не станут, а только почему-то Серазану подумалось, что ближайшие пару месяцев лучше спать одетым и с бластером под подушкой.
* * *
    Блейк Старр, бывший пилот, а ныне просто Блейки, валялся на телеге, обнимая передатчик, и хмыкал, вспоминая лицо Тесса.

    Поскрипывали колеса, время от времени фыркала лошадь.
    Мерный шаг успокаивал, а дорога уводила все дальше и дальше от маленькой деревни на окраине большого леса.
    Блейки смотрел в холодное прозрачно-синее небо и убеждал себя, что если человек умирает, ничего не поделаешь.
    Что смерть придет за всеми.
    Блейки пытался понять, как все будет дальше без Дорра.

    Там, в кабаке, ошарашенный соотечественником неизвестного происхождения, он сначала обалдел, а потом вдруг выложил настороженному придурку, что его ждет на планете со скромным номером 5-G-18AMX115VF, не удостоенной собственного названия ни в каталогах, ни у здешних жителей, выжить в одиночку на которой смог разве что Отшельник.

    И вот, теперь вместо друга, с которым можно было поговорить о чем угодно — хмурая недоверчивая рожа по имени Серазан Тесс.
    Простучать бы его, прощупать, но лень и благодушие осени подводили к ощущению, что этого человека — лучше просто забыть, как недоразумение, случайно оказавшееся на месте Вульфрика Дорра.
    Блейк Старр, бывший пилот, а ныне просто Блейки, торговец хитрыми штучками, не мог признаться себе самому, что больше всего ему хочется сейчас вернуться обратно и набить пришельцу морду.

    За все несбывшееся.

Глава 8

    Грин сморщил нос, отмахнулся от неведомой мухи, облизнулся, опять недовольно потряс головой, спасаясь от щекотки, чихнул и открыл глаза.
    Солнечный луч танцевал по янтарным ошкуренным бревнам противоположной стены, на своей кровати мирно спал Тесс, плотно закутавшись в одеяло, собственно на подушке Грина сидел Кот, нагло сидел, задницу почти что на голову свесив, а кошачий хвост легко дергался и щекотал Рыжему лицо.
    Грин взял наглеца на руки, погладил.
    Кот зевнул, спрыгнул с рук и выразительно уселся у своей миски, намекая на то, что пустую посуду коты презирают, а ненаполненность оной считают за оскорбление всего кошачьего рода.
    Потирая глаза и позевывая, Грин встал, пытаясь определить время. Если верить солнцу, то проспали они с Тессом далеко за полдень. Грин налил коту молока и сам уселся на крыльце с кружкой. На улице оказалось тепло, как будто лето заглянуло в гости, и только свежий ветер напомнил, что скоро придут холода. Небо синело умытое, с легкими прожилками белых облаков. Лес вокруг — желтый, зеленый, багряный, пурпурный, золотой — трепетал и на каждый вздох ветра отзывался фейерверком падающих листьев.
    Хорошо. Тихо.
    Словно не было вчера настороженного Мастера, шебутного Блейки, этих иномировых отношений, и баек приезжего о том, как доехал, о городе, в котором жил, о горах и тамошних людях. Рон лениво пил, размышляя, стоит ли дальше самому расспрашивать Мастера о том, где он вырос и жил, или оставить все как есть, раз человек даже при одном упоминании о родине хватается за оружие.
    Нет, не стоит. Сам расскажет. А расскажет ли?
    Тут Рон вспомнил байку о братьях и почти что фыркнул в кружку. Мастер, вообще-то, мог бы рассказать о том, что у него случилось, своими словами, без иносказаний, было бы понятнее.
    …А пить с Блейки хорошо было, давно так не сидели! И Блейки знал человека, который делал расписной посох. Вульфрик Дорр, вот как его звали, того старика. Грин поймал себя на том, что почти сроднился с посохом, и хочется порой добавить к росписи пару-другую значков.
    Солнце грело, Грин сидел на крыльце и жмурился, и почти к самым его ногам, тихо подсвистывая, подлетела стайка дроздов, черно-крапчатых, деловитых. И, глядя на их порхание, Грин вдруг вспомнил такое, отчего захотелось крепко дать себе по башке — маг, скажите-ка! Ну, ладно, Тесс чужой, ему простительно, но он, Рональд Грин, как-никак — потомок лесовиков!

    Грин поспешно вылил остаток молока в плошку у крыльца — лесным тварям, зашел обратно в дом и крепко потряс спящего Тесса за плечо:
    — Мастер! За горбиной надо бы, заморозки в любую ночь нагрянут.

    Мастер, не разлепляя глаз, движением отточенно-нервным в проекте и нечетко-сонным в исполнении руку ученика поймал, буркнул сердито: «Грин!» — следом последовательно пробормотал: «Что?», «За чем?» — и, наконец, сел в постели, просыпаясь.
    Посмотрел на парня, потом в окно, подумал и уточнил с легким сомнением:
    — А она уже?
    — Она уже почти совсем! — пылко заверил Грин, и, невнятно объясняя что-то про зиму, лихорадки, простуды, дроздов, заморозки, после которых нельзя, сгниет, и мальчишек, которым надо непременно показать, куда идти и где рвать, зашебуршал в поисках подходящей корзинки.
    Тесс от его торопливых речей только отмахнулся: «Проснулись — успеем. Ее тут недалеко совсем было,» — собирался рассеянно-сонно, не забыв притом прихватить хлеба с холодным мясом то ли на обед, то ли на завтрак в дороге, жмурился от солнечных лучей, бьющих в глаз сперва через окно, потом просто…
    Прошло совсем немного времени, а Мастер и его ученик уже порядком ушли в смешанный лиственный лес, и Тесс шел вслед за Грином, задумчиво озирался вокруг, и на лице его было выражение спокойного умиротворения, а Грин рвался вперед, тревожно смахивал с волос желтые мелкие листья, взглядом искал приметные оливково-зеленые деревья горбины с красными крупными ягодами. Надо было, чтобы стояли они дружной рощицей, но такого не находилось, и Грин время от времени резко сворачивал, метался из стороны в сторону, и тогда бурые сухие листья взлетали от земли, словно подхваченные небольшим вихрем.

    Ягоды горбины набирали силу перед самыми заморозками, последние погожие дни так и звали: «горбинники». Собранные в срок, алые сочные кисти давали людям силу пережить долгие морозы, хранили от кровотока десен и выпадения зубов, лечили внезапные головные боли, слабость и скверное, слякотное настроение. Начиная с первого снега, детям ежедневно давали хотя бы по ягодке, чтобы кровь не стыла, ягоду кидали в берестяные ведра «воде на свежесть».
    Место для сбора горбины всегда указывали маги, они же помечали деревья, которые обирать ни в коем случае нельзя, потому что горбина в лесу растет и для птиц, и для зверей, и для нелюди.
    Время горбинника указывали дрозды, и Грин про себя ругался на то, что забыл понаблюдать за бойкими птицами и чуть не упустил срок. Мучало парня еще одно — он не знал, как определить запретные деревья. Потому он и метался тревожно, словно щенок на незнакомом месте, не понимая, куда и зачем тянет, и никак не мог успокоиться.

    Черный Мастер шел следом, щурился от солнца, аккуратно переступал через лужи, которые Грин перепрыгивал, и лишь однажды остановился, замерев на месте.
    — Красиво-то как! — произнес он, как будто любуясь открывшимся ему пейзажем, и небом, и Грин вдруг увидел, что да, и правда красиво, и стоит Мастер у самой тоненькой горбинки, над его головой причудливо ржавеют перистые листья, а дальше, правее — толпятся деревья с гладкими стволами, изгибаясь под ветром, будто в танце.
    А Тесс мечтательно улыбнулся, погладил оказавшуюся у лица ветвь, словно лошадь обнял, поглядел сквозь ветви на небо и так и замер, закрывая глаза и прижавшись к стволу щекой. Постоял какое-то время, вздохнул и тихо сел под тем же деревцем, продолжая касаться его ладонью, боком, виском…

    Грин еще побродил — побродил вокруг, убедился, что место чистое, безопасное, деревья стоят почти кругом, как положено, взял ягод с каждого дерева, на те, рядом с которыми сидел Мастер, навязал охранительные ленты, и было у него ощущение, что все сделано правильно без всяких заклинаний. Парень тогда в первый раз задумался, а точно ли нужно что-то проговаривать, и вообще — нужна ли для колдовства человеческая речь, или достаточно просто, без суеты, сосредоточиться на том, что рядом.
    — Мастер Серазан, а почему вам понравились именно те деревья? — спросил, пока шли домой.

    Тесс помолчал, заговорил не сразу.
    — Бывает, что ягода или еще какой плод словно для того и растут, чтобы их поскорее все ободрать и сожрать-заготовить, — ответил он наконец. — К такой сразу руки тянутся — в рот, в корзину, к себе, с собой… А на эти ты смотрел, когда шел? Если обратил внимание, то они все вместе, с остальным лесом и небом над и вокруг — одна цельная картинка. Светлые, яркие, и от них от солнца на землю — такие резкие, четкие тени… И не ягоды собирать хочется, а весь образ заснять, или художника срочно искать, или хотя бы запомнить…
    Тесс вздохнул, глядя в никуда, почти споткнулся о корень под ногами и снова вздохнул, но уже пополам с фырканьем.
    — Да и вблизи тоже — дерево такое, что его явно не брать надо. Погладил, отдохнул под ним — и иди. Повезет — через год снова придешь и увидишь. Ну или весной.

    Честно говоря, Грин не помнил ни теней, ни картинки, но про художника запомнил. Ягоды и листья горбины часто вырезали на ставнях домов и на дверях дилижансов — говорили, что это помогает от нечисти. Но тут собрать впечатление в одно целое не получилось, и Грин дал себе слово хотя бы попытаться увидеть то, что видел Мастер, на следующий день.

    Однако весь следующий день, без остатка, у Рона весь ушел на то, чтобы собрать деревенских мальчишек, отвести их к заветному месту и завистливо смотреть, как дети звонкой стайкой обирают горбину. Грин сидел на том же самом месте, что и Мастер вчера, пытался почувствовать, как оно было, но детский щебет отвлекал настолько, что Грин бросил свое бесполезное занятие, с головой уйдя в следующую проблему — а именно — как правильно высушить то, что уже собрано.
    Маги поступали просто: проводили посохом или рукой над рассыпанной ягодой, и чинно удалялись, оставляя за собой сморщенные, сухие, готовые для хранения кисти. Этого колдовства Рон не знал, и был почти уверен, что не знает и Серазан.
    Но оно было нужно, поэтому Рыжий сначала просто сидел над кистью горбины, время от времени проводя над ней то рукой, то посохом Дорра, потом пришел домой, растерянный и встрепанный, и вечером ушел в сарай, к генератору, и уселся там, все с той же проклятой кистью горбины, которая никак не хотела высыхать.

    Тем временем Тесс, поставленный перед той же задачей, но пребывающий в блаженном неведении относительно предписанного всем приличным магам способа ее решения, принесенное разобрал, сполоснул и разложил на столах пообсохнуть, а сам полез в чулан за сушильными полками — разборными, легкими и в ненужное время легко снимающимися. Полки эти крепились в пазах у потолка между кухонным окном и плитой, где гулял сухой теплый воздух, а в последний раз их использовал еще Дорр, когда шла пора ранне-летней лесной ягоды. Им полагалось бы быть в ходу и после, с конца лета и вовсе почти что без перерывов, но Серазан, пришибленный скоропостижной смертью учителя настолько, что и не вспомнил о заготовках на зиму, сушилку из подсобки не вынимал.
    Теперь же он в полчаса собрал всю конструкцию и неспешно, с разбуженной видом и запахом тяжелых кистей основательностью, принялся перекладывать на нее зимний запас горбины, оставив для красоты и «на прямо сейчас» пару кистей в приспособленном вместо вазы кувшинчике.

    Сидя рядом с мерно гудящим прибором, Грин пробовал и так, и этак. Он смотрел на ягоды, представляя себе, как они съеживаются, представлял себе жаркое солнце, держал красные налитые шарики в ладонях…
    Измучившись, переключился на генератор, который после мабрийских книг понять было все-таки легче, чем горбину. Проследил, как сгорает уголь, как тепло вращает магнит, как в медном контуре на магните совсем маленькие волны энергии обретают стройность и силу. Смотрел, не замечая, как стискивает в руках свежие ягоды, он вообще про них позабыл! И только потом до парня дошло, что если не магией, то, может, электричеством как-то можно попробовать? Теми жаркими волнами, которые идут от магнита?
    И Грин, весь взъерошенный, вернулся в дом, чтобы поделиться своим открытием с Мастером, углядел разложенные на просушку ягоды, мгновенно вспыхнул, поняв, какого свалял дурака и совершенно по-детски запротестовал, показывая на работу Серазана:
    — Эй, так нечестно! Так нельзя было!..
    И заткнулся, молясь про себя, чтобы Тесс не срезал его одной из своих безразлично-ехидных реплик.

    Тессу же было довольно-таки интересно, где в очередной раз пропадает ученик, но явление этого ученика на кухню сбило с настроя и с мысли. Грин стоял перед ним возмущенный, глядел на на Серазана, как на святотатца, и заявлением своим озадачивал больше, чем прежде ухитрялся вопросами.
    — Почему нечестно? — обрел наконец дар речи Серазан, переводя взгляд с Грина на последнюю кисть горбины у себя в руках, а потом обратно. — И это как — нельзя?

    Лицо Грина по красноте сравнялось с горбиной, разложенной в сушилке. Он зажмурился, разожмурился, внимательно осмотрел систему сушки и потерянно объяснил: — А я-то искал заклинание. Ну, чтобы как всегда.
    Тесс пожал плечами:
    — А у нас, собственно, как раз всегда — вот так, — и аккуратно уложил кисть на свободное место нижней полки. — А как надо?
    — А надо как-то так, руками, — непонятно объяснил Грин, которому вдруг показалось, что все это неважно, все делали по-разному, и сушка была хороша! Да, так будет дольше, но все равно — результат получится один и тот же.
    — У нас был маг, — понемногу успокаиваясь, Грин постарался объяснить Тессу свое смущение, — так вот он проводил посохом над кучей ягоды — ррраз! — и можно было все ссыпать в короба. Я тоже хотел так же делать.

    Тесс вздохнул.
    Маг… Провел — и готово.
    Чтоб мы так жили!
    — Вынужден вас разочаровать, Грин, но посохом я не умею. Вот если бы феном — это можно было бы… — мабриец прищурился, прикидывая. — Да, при должной мощности получится быстро. Но у нас генератор при этом столько угля сожрет, что уж лучше так, над огнем. А заклинания, насколько я понимаю, вы не знаете? Или хотя бы принципа, на котором оно основано?
    — Феном — это как? — заинтересовался Грин.
    — Фен — это такой аппарат, — пояснил Тесс. — Он разогревает воздух и выдувает его на большой скорости, получается сильный горячий ветер, который можно направить в нужную сторону. Обычно им сушат руки или голову, но можно и все остальное.

    — Сильный горячий ветер в нужную сторону? — радостно переспросил Рон. — А что, надо бы попробовать…
    Взял посох Дорра и провернул его в ладонях, как хозяйки, когда катают колбаски из теста. Потянуло ветром.
    — Сейчас-сейчас, — торопливо успокоил Рон, и ветер заметно потеплел. Рон сосредоточился, резко тряхнул посохом и послал горячий мини-смерч в направлении сушки.
    — Уй… — только и сказал он, глядя, как ягоды поднимаются над решеткой, разлетаясь во все стороны.
    — Я все уберу! — виновато заловил он смерч обратно на посох. — Только посох поставлю, — резким движением успокаивая ветер, пояснил Рыжий, и ярко представил себе, как ягоды тянутся в сушку, как гвозди на магнит. Ягоды, и правда, заскочили, но не все, примерно половина, а Грин почувствовал слабость в ногах и сел прямо на пол. Его сильно мутило.
    — Но почему получается так, я пока объяснить не смогу, как-то внезапно оно случается и слушается не всегда. И не полностью.
    От мысли о том, чтобы закинуть оставшиеся ягоды в решетку магией, подташнивало.
    — Вот придурок! — от души высказался в ответ на внезапный беспредел в замкнутом пространстве Тесс и ухватил ученика за плечо. — А подумать сначала?
    Заставил поднять голову, посмотрел в лицо. Задумался на мгновение, были ли глаза у парня и раньше зеленые или это они под цвет посеревшей рожи…
    — Сидите теперь, не дергайтесь, — аккуратно переступил одну упавшую на пол кисть, поднял другую, еще в два шага добрался до буфета и налил кружку холодного чая.
    Так же аккуратно вернулся, подал кружку Грину, внимательно следя, чтобы тот ухватил ее надежно.
    — Чтобы вы знали, горячий ветер нужен всего лишь для того, чтобы «выбить» из ягод лишние частицы воды — она содержится и в кожуре, и в мякоти, и в ядре… А я не зря спросил вас о принципе, на котором основано действие заклинания. Сомневаюсь, что ваши маги устраивают такие вот стихийные бедствия. Либо они работают с воздухом и огнем значительно аккуратнее, либо воздействуют сразу на воду. А возможно, на ягоды в целом, если выделить из них водяные молекулы слишком сложно. И об этом, Грин, следует думать ДО того, как пытаться экспериментировать!
    На этом Тесс замолчал и присел рядом с учеником. Вновь заглянул в лицо.
    — Отпускает?
    Грин виновато отвел взгляд:
    — Убрать лишнюю воду! Спасибо, я не догадался. Я думал про солнце, про тепло, про воздух, а про воду не подумал. А надо было. А вот если убрать воду… Это и правда, принцип!
    Физиономия парня непроизвольно расплылась в мечтательно-торжествующей улыбке:
    — Сейчас все пройдет. Такое со мной было пару раз, только тогда вихри были на улице и совсем слабые. И не горячие, так, ветерок.
    И тут Грин совсем уже честно признался, понял, что терять больше нечего:
    — Мне, мастер Серазан, наверное, похвастаться хотелось. Ну вот и перестарался.

    Тесс вздохнул и взъерошил и без того встрепанные рыжие кудри.
    — Грин, я давно знаю, что вы умеете двигать предметы. Впрочем, похвастаться — святое дело, только в следующий раз, пожалуйста, изображайте Повелителя Ветров на улице. Там это и впрямь более уместно.
    Серазан рассеянно огляделся, поднимаясь на ноги, поднял пару крупных темно-красных ягод, слетевших с грозди, покатал на ладони.
    — Бедные ягоды… А здесь будет весьма уместна уборка — как только вы почувствуете себя достаточно хорошо для этого.

    — Еще немножечко — и я приберу! — заверил Грин, мысленно продумывая процесс выбивания воды из ягод. «Немножечко» растянулось аж на полчаса, после чего Грин медленно, но верно пополз собирать рассыпанное.
    Тесс, терпеливо и молча дождавшийся, пока ученик отойдет от последствий собственных экспериментов, так же молча пристроился у сушилки, по собственному даже излишне богатому опыту рассудив, что собирать мелочь с пола вниз головой, а потом мыть и раскладывать ее же под потолок в положении прямо противоположном парню все-таки пока не стоит.
    К тому же вдвоем получалось быстрее.
    И безопаснее.

Глава 9

    В сушилке над плитой сохла празднично-алая горбина, в щели за-под буфетом точил зубки вуглускр, а Серазан Тесс сидел за столом, рассеянно окручивал куском бечевы ягодную кисточку — привесить к притолоке, леший скажет зачем, но пусть будет для красоты — и время от времени тихонько усмехался.
    Ученик радовал. Загулять с незнакомцем, свести Мастера к бывшим соплеменникам, организовать шухер вокруг радиопередатчика… а наутро того же Мастера поволочь в лес по ягоды, да не простые, а целебные — в голове не укладывалось.
    Но было. И домашний вихрь в полуабсурдную картинку вписывался замечательно. Зато установившаяся сухая и ясная погода, явно последние погожие деньки перед дождями и морозами, означала, что следующим в ходку «до чащи» отправится сам Тесс. За мясом, вообще-то, но в данный момент ему казалось, что скорее для равновесия. Собственного душевного.
    Хотя осенней охоте была самая пора — фырчащую лесную птицу и косых ушастиков Серазан таскал к столу исправно круглый год, но до зимы, в запас к снегам и холодам, следовало наловить да настрелять побольше, нежели обыкновенно «для обеда». А это значило, что уже завтра Серазан пройдет-расставит все силки, какие есть в хозяйстве, насторожит кулемы, проверив заодно маршруты, по которым можно будет пересечь тропы рогатых и вернуться с добычей так, чтобы тащить ее на себе не три дня, а один… И сколько позволит погода следующих дней пропадать в лесу, то добираясь в ночь домой, то оставаясь на стоянку где придется, столько и проходит в нем, не расставаясь с бластером и арбалетом.
    Будь жив Дорр, можно было бы заходить дальше и делом заниматься дольше, но теперь добычу принимать некому, а как удобно было, когда старший помогал свежевать, разделывать, коптить… Посмеивался над неумением Тесса ощипать в считанные минуты мелкую птичку и над позорной склонностью бледнеть и ужасаться, видя процесс потрошения того, что сам же убивал и собирался жарить-жрать с костями, урча и облизываясь.
    Посмеивался — не обидно, а помогал всерьез, и — как и всему, без чего в лесу нет жизни — вновь и вновь учил…

    Тесс вздрогнул, выныривая из одних воспоминаний, только чтобы неуютно поежиться от следующих. Лето, жара, с внезапным «ох, нехорошо мне» добирающийся до завалинки учитель — эх, знал бы Серазан, что есть на планете и база с современным оборудованием, и средство вызвать помощь… Знал бы, да — но сейчас Тесс жестко оборвал конец бечевки, запрещая себе тосковать. Хватит, полсезона потеряны в печали, а Вульфрик не говорил про передатчик вовремя и уже ничего не мог сказать, когда его свалило.
    Теперь же, когда аппарат отдан — с глаз долой отправлен! — думать о нем вовсе неактуально. Разве что…
    Разве что Грина лучше бы одного в доме не оставлять. Сам Серазан-то, если что, и Блейку, и кому угодно прочим предъявит и вуглускра, и встречные претензии, а вот парень…
    А парень — маг. Предъявит так хорошо подошедший ему дорров посох. Но все же и с бластером его научить обращаться не помешает.
* * *
    Но на следующий день было не до того: Серазан, промешкав с утра в сборах, прошелся по перелескам ближним кругом, выбирая места для ловушек и силков, расставил… Попутно подстрелил пару фырчей, оставшись страшно довольным собой — даже спустя два года местной жизни арбалетчик из него был не из лучших, но тут птица перла на свист, словно намагниченная.
    Выпотрошил, мысленно плюясь в адрес требухи, соли и древесных иголок со смолой, забросил дома на ледник и вторым кругом, пока не стемнело, рванул на первую четверть маршрута — проверять силки.
    Вернулся затемно с кое-какой добычей, раскинул на пальцах между ленью и усталостью и все-таки, вопреки прежним намерениям, осчастливил пойманного за ужином Грина просьбой провести пару дней в доме, за переработкой добытого: «Завтра будет больше, я один не справлюсь,» — и действительно, назавтра «по цветочку» обпетлял округу от силков к силкам.
    То ли расставил он их так неожиданно правильно, то ли просто ему в этот день везло, а добычи получилось столько, что только и успевай таскать и сдавать.
    Вытаскивать пойманных птиц из петель было несложно, но муторно, и надоело быстро. Поэтому больше самоловов Тесс не оставлял, и еще через ночь удрал уже всерьез, в расчете на арбалет, добычу покрупнее, а если не получится, так хоть на удовольствие.

    Грин забирал у Тесса фырчей, ощипывал сразу же, чтобы нежное мясо не портилось. Когда занимался первыми принесенными Мастером птицами, еще любовался на пестрое оперение, следующих трех щипал уже машинально, думая о чем-то своем. Развел коптильню, на угли накидал душистые ветки, доводил птиц до готовности, закладывая на решетку по пять штук зараз.
    Фырчи, и так небольшие по размеру, становились похожи на пирожки размером с два мужских кулака, розовое мясо их коричневело и ржавело, теряя капли жира, пропитываясь запахами дыма и дерева. Зимой будет хорошо заварить чай и съесть такой «пирожок» вприкуску к ржаной лепешке.
    Вообще-то так делать чересчур лакомо, одна птица на трех человек распаривалась с кашей или расщипывалась на хлебово, но в первый вечер, когда Тесс не пришел, а заночевал в лесу, Рон с наслаждением умял одного копченого фырча целиком, обсасывая каждую косточку, вспоминая дом, и маму, отца, сестер, и деда-колдуна, жившего в лесу на отшибе от всех.
    Тот тоже был молчаливый, в доме его Роньке больше всего нравился сундук, набитый книгами и свитками. Была там азбука, и своды разных правил, колдовских и житейских, записки с разными заклятиями, написанные на чем угодно, некоторые даже на тряпках или на коре. Этот сундук напоминал книгу с экраном, которую дал Тесс. Только в книге Тесса все было упорядочено и печатно, а в сундуке надо было долго копаться, разбирать хитрые завитки разного почерка, а иногда расшифровывать словесные загибы, которыми прежние люди обозначали то, что их окружало. Рон тогда готов был поселиться и жить в этом сундуке, как платяная моль в шкафу, но дед много читать не давал, выгонял смотреть травы и зверей, утверждал, что именно через это можно научиться магии, а язык — текучий, как вода, и слова его меняют значения так же легко, как деревья сбрасывают по осени ненужную листву.
    — Может быть, наш язык и текучий, — сонно думал Грин, сидя на крыльце, кутаясь в одеяло и глядя на падающие за горизонт звезды, — но вот про язык Серазана такого не скажешь. Там все определенно и взвешенно.
    Интересно, где сейчас спит Мастер? Там же, в лесу, нет электричества.
    Хотя он им и так пропитан, как и все тут…
    «Все тут» — обозначало непривычный вид жилища Тесса. Может быть, Серазану оно и казалось нормальным, но Рона бытовое окружение мабрийца не переставало удивлять до сих пор: небольшая печь — вместо каменной, занимавшей четверть дома, теплая мастерская с непонятными приборами, да и сам дом, двухоконный, с четким разделением на комнату и кухню, казался чересчур шикарным и нелогичным для лесного жителя. Но зато это был дом мага, и дом, пропитанный энергией человека так, что ни одна нечисть не смела подходить близко. Человеку здесь было безопасно и хорошо. Рон зевнул, пожелал, чтобы Мастеру в лесу хорошо спалось и пообещал себе, что каким бы странным ему не показался Тесс дальше, он не будет обижать его недоверием.

    Тесс пропадал два дня и две ночи, не спеша возвращаться — а может, и спеша, кто ж знает, куда человек запетлял звериными тропами… На третий день, к закату уже, заявился встрепанный, явно усталый, и счастливо и одновременно злобно сгрузил прямо на крыльцо притащенного рогача из средне-мелких. Еще при нем болталось у пояса с пяток сурово набитых хвоей фырчей, но про птичек Мастер явно забыл — сбросил рюкзак, тяжело приземлился сам и вопросил найденного взглядом Грина:
    — Пожрать есть прямщас?
    Грин, весь пропахший коптильней, заляпанный соком можжухи, только присвистнул, посмотрев на добычу. Метнулся в дом, притащил охотнику сначала воды — отдышаться, и опять засуетился в доме, разводя огонь, поставил догреваться похлебку — их он варил заранее из чего угодно и где угодно: хоть на костре в лесу, набрав грибов и корней посъедобнее, хоть в гостевом доме, с крупами, салом, мясом и огородными травами, и доводил до такой густоты, чтобы ложка в котле стояла.
    Вот и сейчас, быстро поставив варево на огонь, он вернулся и попытался отвязать от Тесса добытых фырчей, но Тесс так сверкнул глазищами на непрошенного помощника, что пришлось затею оставить, накормить так, расспрашивая, где Мастер был и где добычу валил.
    Потом, при свете дворового фонаря, отмахиваясь от назойливых насекомых, они вдвоем свежевали тушу. Аккуратным чулком, кое-где подрезая, сняли шкуру, отложили сердце, печень, почки, селезенку. Темно-красное дикое мясо, незрелое еще, просаливали, делили на крупные куски, стаскивали в ледник. После трех часов работы, когда от красивого зверя осталась только гора кишок и срезки, Мастер совсем уже устало проговорил:
    — Мясо мясом, с ним проблем не будет, а вот все остальное посложнее будет достать.
    Грин сначала не понял, о чем это он, а потом сообразил и всерьез задумался о том, что зимовать и заботиться обо всем заранее ему самому еще не приходилось. И хорошо еще, что Рыжий не знал о том, что и Тесс ни разу не зимовал один, а запасать умел только дичь, потому что остальное Дорр всегда добывал сам.

    Наутро Грин под надзором неизменно мрачного Тесса лазил в погреб, чесал в затылке, стоя над ледником, хмыкал, пересматривая кухонные полки и вытряхивая полотняные мешочки.
    — Пора на ярмарку, как раз сейчас медовая идет, — заключил парень, выныривая из короба с мукой. — Как раз мясо у нас есть подкопченное и шкура тоже, жалко, конечно, но придется менять. После первого снега достать свежие овощи будет сложнее.
    Тесс неопределенно хмыкнул.
    — Нам хватит этого количества мяса, чтобы закупить продукты на зиму? — спросил он, наконец, подсчитывая в уме, сколько что должно стоить.
    — Ну, на муку хватит, а вот овощи придется так взять, — беспечно отозвался Грин.
    — Так — это как? — уточнил Тесс.
    — Ну, попросить и взять.
    — И вам дадут? — удивился Серазан.
    — А почему нет? — ответно изумился Грин. — Ученику Черного Мастера да не дадут?
    — То есть вы собираетесь, — раздельно прошипел Тесс, чуть бледнея, — шантажировать людей моим именем и отбирать у них еду?
    — Нет, шантаж тут даже не понадобится, — озадаченно отозвался Грин, — я просто назову то, что нужно, и мне это дадут. Надо, кстати, спросить у Рози ослика с тележкой, я же все один не дотащу, а к нам никто не поедет.
    — И вы действительно думаете, что я вас отпущу грабить соседей, Грин? — в тихом голосе Мастера было столько угрозы, что Рон окончательно стушевался, а как следствие — возмутился.
    — Ну почему сразу грабить! Приду в лавку, попрошу один мешок моркови, а там их больше ста — разве это грабеж?
    — А чем будете расплачиваться? Если ничем, то такое поведение называется вымогательством.
    — Могу сказать заклинание на удачу. Но лучше просто пожелаю хорошего здоровья, спрошу, что надо, может мазь, может, травы из леса.
    — И этого, по-вашему, будет достаточно?
    — Да! — решительно ответил Рон. — Более чем.
    Тесс пожал плечами, не вполне убежденный.
    — Ну хорошо, — сдался Рон, — я еще в каждой лавке буду рисовать знак от несчастья. Или еще чего-нибудь.
    Тесс внимательно осмотрел Рона с ног до головы. Потом с головы до ног. Грин ответил учителю незамутненно-безмятежным взглядом. Тесс коротко вздохнул и продолжил свое опосредованное знакомство с местными порядками.
    Выяснилось, что местный маг не может брать плату за свои «услуги», но деревенские все равно приносят деньги и продукты к камню на перекрестке, кто что может. Обнаружилось, что для того, чтобы взять, например, мешок муки надо просто подойти к хозяину, показать и сказать: «Хочу», — сделать предсказание или пожелание, и хозяин отдаст, потому что кто будет спорить с магом?
    Тесс тихо удивился, а Грин вдруг понял, почему Черного Мастера в деревне считали высокомерным и неразговорчивым: он платил, не торгуясь, и уходил, ничем никому не обязанный.
* * *
    Но это было в прошлом, а сейчас, собираясь на ярмарку, Грин по-настоящему терзался только одним: как бы кто не просек, чем он на самом деле тут занимается, вместо обучения настоящему колдовству. Не было у Рыжего уверенности в том, что хватит знаний и сил расплатиться за взятое.
    Грин нервничал и боялся, и Тесс его нервозность почувствовал, но истолковал по-своему, и «для защиты от воров» дал Грину тот самый фонарик с различными режимами света, который Грин помнил с первого же вечера:
    — Яркая вспышка прицельно в глаза, — Мастер пронзил Грина взглядом еще более строгим, чем обычно, и даже немного тревожным, вручая фонарик, — и зрение дня через три восстановится. В остальном — абсолютно безвредно.
    Грин поблагодарил, повесил фонарик через ременную петлю на пояс, рядом с ножом, криво улыбнулся Тессу и ушел. Дорога его проходила лесом через кабачок Рози, где он переночевал, заботливо просоленную шкуру рогача сменял на задумчивого ослика с двухколесной тележкой и кучу крепких мешков, и дальше, через три деревни вышел на ярмарочный круг у самого проезжего тракта.

    Проезжий тракт — удивительное, завораживающее зрелище. Вот нахоженная дорога, заботливо обсаженная деревьями, вот дымка осеннего тумана, то густая настолько, что не видно дальше ста шагов, то полупрозрачная. По утоптанному, скрипя колесами, проезжают дилижансы, заправленные четверней, прогоняют стада овец и коров, быки волокут телеги, нагруженные овощами и крепкими подзимними фруктами, коробейники перевозят товары в красивых лакированных вагончиках, разукрашенных цеховыми знаками… Вся эта душистая, кричащая, деловитая лента движется, осыпаемая красно-желтыми листьями, кружится в водоворотах торговых ярмарок, меняет яблоки на мед, мед на коренья, коренья на мясо, мясо на соль, соль на ткани, ткани на монеты и бусы, бусы на зерно, и снова выползает на тракт, резко пощелкивая бичами, цокая языком, прикидывая, что там, за поворотом.
    Ярмарочные круги тоже разные. В середине осени больше всего продают мед, разливной и сотовый, старую кислую пергу и пчелиный воск, остатки подзимних урожаев яблок — крепких, кислых, зеленые, «в лежку», груши, плотные белые вилки капусты, сладкие корни чертопля, кукурузу. Кого можно встретить на ярмарке? Да кого угодно, от мальчишки из соседней деревни, с которым за горбиной ходили, до созданий странных, на людей похожих, но тем не менее иных. Магов, кстати, на ярмарке можно встретить тоже.

    Рон сначала ходил осторожно, здоровался с теми, кого знал, перешучивался с теми, кого видел впервые, его окликали и дергали, и он порой дергал кого-то, обращая на себя внимание, а потом увлекся, через клетки с курами и перепелками пролез в бакалейный ряд, позубоскалил там, фырчей сменял на две кипы чистой писчей бумаги и чернила, аккуратно уложил покупку, в овощном ряду, набрал, чего надо было, как и обещал Тессу, вырезав на каждой из повозок пожелания удачи, в мучном вплел в гриву крепких пегих лошадок красные нити — от запала и порчи, мимоходом вытащил из своего кармана детскую загребущую ручонку, обладатель которой тут же сделал невинную рожу и юркнул в толпу, остановился поглазеть на хитрые стеклянные палочки с блестками внутри — бабская забава! — и замер, почувствовав на своем плече тяжелую мужицкую руку.
    — Слышь, парень, тебя старшой кличет, говорит, ты типа Черного Мастера здешний ученик, — с оттяжкой пояснил бородач на две головы выше Рона. — Очень просит зайти.
    Рон сглотнул, аккуратно снял руку с плеча, и призвал на помощь всю свою наглость.
    — Дела доделаю, так вечером и зайду, сейчас некогда, — ответил он как можно небрежнее, буквально кожей ощущая людские жадные взгляды со всех сторон. — Где вас искать?
    — У зеленых ворот, под знаком плотника и наш костер там же будет, — прогудел бородач.
    — Жди, приду, — кивнул Рон, надеясь, что сделал это достаточно солидно, и пошел в противоположную сторону, судорожно ощупывая фонарик на поясе.
    Да-да, звучит его голос уверенно и небрежно, но леший знает, какое колдовство надо от него мужикам, а не прийти — значит, поставить под сомнение славу и жизнь не только свою, но и своего мастера. «За продукты на зиму надо платить, Рональд Грин», — напомнил сам себе юноша, и принялся соображать, что он еще успеет добрать на ярмарке и как все это отправить Тессу, прежде чем зайдет солнце.

    Грин не преуспел в задуманном: когда он говорил, что надо доставить продукты в лес к Черному Мастеру, на него смотрели с жалостью и отказывались. Пришлось вечером, как есть, с осликом и тележкой — несолидно! — идти к сезонному лагерю плотников и лесорубов, к зеленым воротам.
    А там горел высокий костер, и лежали штабелями бревна, приготовленные к распилу и просто на продажу, пахло смолой и стружкой, а еще первачом и крепким мужским потом. Здоровые осанистые мужики, в кругу которых Рон почувствовал себя мальчишкой, в семь или восемь рук усадили его на бревно, налили в жестяную кружку кофе, такой крепкий, что от одного глотка у юноши закружилась голова, как от спирта.
    — Так это ты — Черного Мастера ученик? — недоверчиво спросили мужики, разглядывая незамысловато-доверчивую физиономию Грина.
    Грин кивал.
    — Тогда значит, так, — говорил самый старший, пегий, с кулаками в Ронькину голову, — Дело у нас к тебе, ученик.
    Грин кивал.
    — Прошлом месяце выбирали мы лес, знаешь, тот, напротив Марькиного дома, а там всегда было неспокойно. Ну, мы, значит, наткнулись там на лешаков, и хорошо так наткнулись…
    Грин кивал, хотя где тот дом и тот лес, не понимал совсем.
    — И как начало нас водить по лесу да пинать в болота! Навроде как по своим следам идем, и зарубки, а все ррраз — и в болота упирается. На пятом дню остановились, как Меченого в трясину засосало. Не спасли, в момент на дно ушел.
    Грин кивал. Ему было откровенно не по себе.
    — Мы уже и бревна бросили, лошадей выпрягли, значит, идем дальше, куда идем и где, сами не знаем. И, главное, все вокруг вроде и знакомое, а вроде и чужое. Точно они, лешаки, понимаешь?
    Грин кивал. Про лешаков он слышал, конечно, но сам ни разу не плутал.
    — И ни птиц, не зверей, следы от них только. К девятому дню решили мы, что лес нас не отпустит, встали на стоянку, хвороста набрали, костер разожгли уже большой-большой, и тут выходит из леса Меченый.
    Грин кивнул и передернулся. Старший положил ему свою лапищу на колено, доверительно заглядывая к глаза:
    — И Меченый такой весь, вздутый, в траве болотной. Мертвяком выходит. Нас как к месту приколотило, прямо все, и языки тоже. Ничего не шевелится. А Меченый говорит: под полную осеннюю луну, через сорок дней, говорит, приводите ко мне в лес одного из вас, на поминки. И кивает сам себе, навроде, правильно все сказал. Потом так — ррраз! — в грудь руку просовывает, и достает оттуда мертвую птицу. Пестренькая такая, перепелочка. Как, говорит, моя птица оживет, пусть один из вас за ней идет, а то смотрите! — и на костер дыхнул. Из костра искры, искры, дым, пепел, пламя до небес, пых! — и нету Меченого. Только перепелка дохлая на том месте лежит. А наутро мы смотрим — дорога рядом. Вышли все, вроде даже как недалеко ходили.
    Грин кивнул и попытался отодвинуться. Но старший держал за коленку крепко:
    — Ты пойми, ученик, мы не со зла. У нас у всех дети — кого послать? Думали мы, думали, и решили тебе птицу отдать, смотри. Ты ж дите, хоть и ученое, а наш Меченый мужик не злой, только помер плохо. Тебе и учитель поможет, если что, а нам помочь некому.
    — И не наше это дело — с лешаками возиться, — негромко заметил другой. — Это завсегда маги делали, вот мы мага, ищем, чтобы Меченого успокоил.
    Грин кивнул:
    — Я понимаю, конечно, но ведь если ваш друг заметит подмену…
    — Мертвяк он, — резко оборвал его размышления старший — Ему без разницы. А тебе силы не зря дадены и весь мир тебе помогает тоже не задаром. Так что бери птицу, твоя. И иди, значит, как она встрепыхнется, за ней. А не встрепыхнется, так твое счастье, значит, то морок был и повезло тебе. — Вам повезло, — со значением ответил Грин, глядя в серые глаза бородача, — Вам повезло — сделал паузу, оценил позы сидящих, — что вы меня встретили.

    Зажмурился, протянул руку и взял тряпичный сверток с омерзительной мякотью внутри.

Глава 10

    Если убрать из головы Блейки Старра все эпитеты по поводу неизвестно откуда взявшегося Серазана Тесса в частности, сволочных людей — вообще, и магов, к слову сказать, то в сухом остатке получалось только короткое и емкое «убью!», которое Блейки озвучивал вслух всякий раз, когда смотрел на загубленный передатчик.

    Они оба — Блейки и передатчик, — проделали нелегкий путь от лесной избушки Тесса до дирижабельной станции. Хорошо еще, Старр не взял билет на борт, а если бы взял?
    По давней привычке проверять все самому и не оставлять хвостов, Блейки зашел перед отлетом в ремесленную мастерскую, расчехлил драгоценный агрегат, подсоединил передатчик к электросети, врубил, намереваясь настроить связь — и ошалел, когда увидел искры и медленно чернеющую фанеру в месте пробоя тока.
    Блейки тогда машинально выдернул провода — слова пришли позже. Нехорошие такие слова о мастерах с руками не из того места. С каждым днем обратного пути слов становилось все больше, а значения этих слов содержали описание противоестественных отношений со всей планетарной флорой и фауной.
    Возвращающийся с передатчиком Блейки был зол, как человек, неделю проваландавшийся с бесполезным тяжелым куском железа и логичен, как шаровая молния.

    Всю дорогу от деревни до дома Мастера Тесса Старр потратил на сладострастное обдумывание методов убийства. Пропустить через Тесса ток. Закопать живьем. Посадить на передатчик и спустить с обрыва в реку…
    То, что реки рядом не наблюдалось, Блейки не останавливало. Он живо представлял себе, как будет цепляться соплеменник за треклятущую вещь и медленно тонуть, пуская крупные пузыри. Блейки аж взвыл сквозь зубы, вспомнив аккуратные изделия Дорра.
    И ведь с ними не было никаких проблем!
    Как, ну как это чучело могло появиться с такой подставой вместо Отшельника?

    Блейки вошел во двор и огляделся.
    Если хозяин здесь, — подумалось ему, — швырну в голову накосяченным передатчиком. Хоть какая-то польза.

    Для Серазана временное отсутствие Грина обернулось сперва передышкой — вернее, наглым закосом от вообще-то круглосуточно имеющихся к исполнению хозяйственных работ — потом полноценным отдыхом, включая послеобеденный сон, потом…
    А потом полупроснувшийся Тесс оценил чудесно измененное состояние пока еще не вгрузившегося в узкие рамки бытовых задач разума, сладко, не открывая глаз, потянулся и внезапно решил, что вот прямо сейчас, между прочим, самое время вспомнить попытки послушать-поподключаться к миру вокруг. Можно прямо не вставая, чтобы не переходить к не вполне уместному в этом деле полному бодрствованию.
    Дом — деревянный и сам почти живой — делу почти не мешал, и Серазан с тихим блаженством слушал неторопливые приготовления лесного массива к зимнему сну, улыбался, когда сознание улавливало яркие искорки разумов птиц и зверья, которые он сейчас не пытался ловить, прифыркивал в адрес их шебутной деловитости — пока не наткнулся на яркое, оскорбленно-гневное присутствие, постепенно приближавшееся…
    И приближавшееся…
    И приближавшееся…
    И явно с агрессивными намерениями.

    Тесс резко открыл глаза.
    Присутствие не пропало. Кто-то действительно сюда шел. И это был кто-то… смутно уже если не узнаваемый, то неприятно тревожащий.
    Серазан сел, снова закрыл глаза и сосредоточился.
    Установить связь… хорошо, когда человек, вполне себе организованное сознание… поднакопить энергии… и от души выдать прямо в этот недоброжелательный разум мысленное «Пшелнах!!!»

    Блейки, который в то время подходил к дому, споткнулся, прочувствовал, как холодная волна, похожая на страх, толкнулась в разум и почти заставила развернуться назад, и разозлился самого себя — за то, что чуть не поддался ощущению, а еще больше — на треклятого Доррова сменщика, который явно тестировал на нем свои штучки.

    Он преувеличенно нежно, на остатках выдержки, снял передатчик с лошадиной спины, аккуратно поставил рядом с крыльцом, затем поднялся на крыльцо и с ноги открыл дверь:
    — Вылезай, диверсант!

    Тесс хмыкнул и вышел в сени.
    — Ошиблись адресом — таких здесь нет, — сообщил он наконец-то узнанному… нет, не гостю. Точно не гостю, даже незваному. А сам подумал: «Хорошо, что Грин далеко».

    — Нет, значит? — процедил Блейки сквозь зубы и с наслаждением нанес отлаженный хук с правой. — Нет, так сейчас будет, ты, генетический сбой пятого порядка!
    — Охренел, да?!
    — Ты чего сотворил с передатчиком, руки-жопа! Иди, полюбуйся, чья это работа?

    Серазан еле успел отпрыгнуть назад, чтобы кулак просвистел строго перед мордой, надежно уцепился рукой за дверной косяк и не рассуждая пнул агрессора в голень, по кости. Старр взвыл, как пес, и резко дернул ушибленной ногой вверх, целя в пах.
    Развернуться, чтобы более чем чувствительный удар пришелся в бедро, Тессу все-таки удалось, а дальше он засветил Блейку в физиономию сам:
    — Проверять надо было, что берешь, я, что ли, тебе выходной контроль вести должен?! Мне ваши сделки… — фырк сожрал нецензурное окончание фразы.
    Старр лязгнул зубами от удара, прорычал что-то уже совсем нечленораздельное и повис, как клещ, на Серазане, крепко пиная его и не давая достаточно широко размахнуться. Одновременно он еще ухитрился согнуться, разогнуться, макушкой наподдать Тессу в подбородок. От макушки уклоняться было некуда, Тесс то ли зашипел, то ли зарычал, и, безо всяких размышлений о целесообразности осуществляемых действий, принялся Блейка то ли выпихивать, то ли выволакивать, то ли вываливаться вместе с ним на крыльцо, а с крыльца — в свежую осеннюю грязь.

    Оказавшись на земле, Блейки еще крепче облапил Тесса и постарался придавить его сверху и подкатить под лошадиные копыта — а там что будет!
    Он фыркал и пыхтел, стараясь заломить то кисть, то предплечье, и пару раз щелкнул зубами, словно хотел укусить противника, если больше ничего другого не останется.
    Оба противника перекатились в достаточно большую лужу, а лошадь, на которую так рассчитывал Блейки, деликатно отошла в сторону.
    — Думал, не достану тебя, морда бодяжная? — невнятно пыхтел экс-пилот, в очередной раз проворачиваясь вокруг Тесса, как щенок вокруг чересчур большой палки.
    — Много чести — о тебе еще думать, — огрызнулся в ответ Серазан, пытавшийся в этот момент зафиксировать Блейка коленом. — Люди запасами к зиме заняты, а ты тут со своей ерундой..!
    — Ах ерундо-ой! Ах ты, крыса подпалубная!!!
    Блейки взвился, ужом выскальзывая из-под Серазанова колена, моментально разогнулся и прыгнул сверху, все-таки заворачивая руку противника в залом:
    — Кто тебя подослал, дря-ань, а? Кто?!
    — Че??? Это ж ты к нам приперся! — Тесс настолько офигел, что забыл сопротивляться.
    Блейки воспользовался слабиной, чтобы ухватить второй рукой Тесса за вихры и с наслаждением пару раз макнуть во взбаламученную грязную воду.
    — Нееет, это ты приперся, и никто! — притопил, отпустил, — из наших! — притопил, отпустил, — об тебе не слышал! Тебя Моран подослал, да?! Говори!
    И Блейки с совершенно безумным энтузиазмом в очередной раз окунул Тесса в дворовую грязь.

    Серазану в этот момент было глубоко наплевать на всех незнакомых ему Моранов галактики. Неглубоко тоже, поскольку захват оказался удачным, но, увы, не для Тесса. Пришлось мысленно смириться с негероичностью происходящего и как следует обмякнуть, прикинувшись то ли вырубленным, то ли утопленным.
    — Вот жеж тридцать три залпа акустикой в корму через полковой гальюн! — в сердцах высказался Старр, обнаруживший, что жертва не трепыхается, а только пускает пузыри, и начал переворачивать Тесса на спину, чтобы тот, и взаправду, не утоп от беспамятства башкой в мелкой луже. — Эй, диверсант, ты еще живой?
    «Диверсанту» только того и было надо.
    Сложнее всего было не открывать глаза, не отфыркиваться и не начинать немедленно счищать с себя жидкую грязь — все-таки бывшему техническому специалисту было довольно-таки оскорбительно чувствовать себя в шкуре пехоты… Зато оскорбление удалось выместить хорошим, выдержанным и потому вполне прицельным пинком в живот врага. А заодно и откатиться, наконец-то высвобождаясь и вскакивая посреди все той же лужи. Тут уже Тесс фыркнул таки, рукавом утирая морду, и отпрыгнул еще на шаг, радуясь, что лужа своя, хорошо знакомая, и поскользнуться в ней ему лично не угрожает.

    — Живучий, зараза, — успокоенно прохрипел Блейки, сгибаясь пополам.
    — От заразы слышу, — Тесс откровенно любовался. Впрочем, недолго.
    — К слову, в чем, собственно, суть претензий? — полюбопытствовал он, предусмотрительно оставаясь на расстоянии свободы маневра. — Таки жив агрегат или сдох?
    — Таки сдох агрегат. Таки сгорел синим пламенем при первом же включении, что там с напряжением закосячено?
    — А я все гадал, критичен там этот предохранитель или так, для перестраховки… — задумчиво пробормотал Тесс, отцепляя мокрый бурый лист от волос. — Запитывал как, от местных источников напрямую? Ну и шарахнуло небось перенапряжением. Было б входное питание в норме, годами работать мог бы.
    — Дорр плохих вещей не делал! — возмутился Старр. — Его оборудование могло работать от любого источника, даже от хомячка в колесе.
    Тесс уже заканчивал отряхиваться.
    — Угу, могло, — согласился он. — Но на любопытство тех же самых хомячков оно все же рассчитано не было. Почистишься — иди внутрь, покажу тебе твоего диверсанта…

    Сам Серазан, поежившись в мокрой холодной одежде, поболтал все в той же луже сапогом и аккуратно шагнул из нее на участок невытоптанной травы, чтобы не натащить грязи в дом.
    — Да-да-да, показал один такой… — недоверчиво протянул Старр, как-то разом успокаиваясь и сделал шаг в сторону дома. С волос у него капало, но оскал из безумно-воинственного понемногу становился нормальным, ехидно-вызывающим. Встряхнувшись всем телом, Старр провел замызганной ладонью по щекам и по лбу, превращая живописные грязевые кляксы в художественные полосы, и сделал шаг в сторону дома:
    — То, что меньше пальца — не грязь, а то, что больше, высохнет и само отвалится.
    — Ага, а мне потом это отвалившееся из дому выметать? — фыркнул Тесс и выразительно ткнул пальцем в направлении протекавшего недалеко за домом ручья. — Мыться, Старр. Потом впущу.

    Впрочем, прежде чем состоялось это «потом», отмылись оба, вернулись, стуча зубами по случаю ненагретой, естественно, воды, Серазан, посомневавшись самую малость, нашел Блейку сухую рубаху…
    К тому времени, как закипела вода в котелке и дошло до чая и трав, Тесс успел выманить на кусочек птичьего мяса вуглускра, сцапать зверька и неторжественно предъявить… все-таки теперь уже гостю.
    Пусть даже незванному.
    — Вот этот мелкий вредитель в передатчике и покопался. Я потом только разглядел, обо что он, поганец, — «поганца» Серазан в этот момент угощал отщипнутой от кисти над головой ягодкой горбины, — зубки точит. Не догонять же вас было, да и все равно запчастей у меня даже нелишних нет…
    — У Дорра были, — вздохнул Блейки. — Собственно, Дорр нам их и ставил. Он, в отличие от нас, много контактов держал, со всеми, и теми, кто на базе оставался, и теми, кто свалил в надежде на лучшее.
    — Если и были, то держал он их где-то еще, — решительно возразил Тесс. — Потому что здесь их нет.
    Блейки почесал голову.
    — А если бы были — ты б мог починить? И другой такой собрать?
    Тесс пожал плечами.
    — А что там не мочь? Была бы схема, а уж собрать-то…

    — А тот же предохранитель? — возразил Блейки, украдкой потирая хорошенько ушибленный Тессом живот. Судя по всему, ушлый мабриец ухитрился задеть какой-то важный орган, — Где брать будешь? Промышленные все на базе, а других пока нет. Вот если бы ты, как Дорр, мог связываться и с ними, и с нами!
    — А с чего ты взял, что я буду что-то брать? — немедленно возмутился Серазан. — Ты ж спросил, что я могу при наличии деталей — так могу я почти все, особенно если ничего наукоемкого изобретать не требуется. Но, во-первых, деталей ни хрена нет, а во-вторых, «могу» не значит «собираюсь».

    На морде Блейки нарисовалась бездна непонимания — как можно было добровольно жить безо всякой видимой цели, явно не укладывалось у него в голове. Зачем, обладая немалыми знаниями, торчать в глухом лесном углу — он не понимал тоже. Блейки попытался отыграть ситуацию в свою пользу:
    — Так и будешь тут торчать? Один, как пень? Всю жизнь? Без дела? Дорр вот просил ему записывать, что видел, где был, сам, говорят, ездил, но мало. Просил рассказывать обо всем. А так… да хоть поболтать тебе с кем можно будет? Йэх! Крылатый…

    Тесс воззрился на него столь же непонимающе.
    — Ты что, смеешься? В Лесу — и один?! Да тут одних деревьев…
    — Ага, давай, смейся, — Блейки взъерошился, нахохлился, — обрастешь потихоньку мхом тут, начнешь с не только с деревьями разговаривать. Проходили. Впрочем, не мое это дело. Знаешь, никак не могу поверить, что ты не на смену Дорру сюда пришел, а просто так, с деревьями поболтать на досуге. Жалко и дом этот, и тебя. Через зимы две-три точно сопьешься и пойдешь глюки ловить, знакомо.
    Серазан оглядел парня невосторженным взглядом, хмыкнул — создавалось впечатление, что у Старра к его занятости есть прямой шкурно-финансовый интерес.
    Правда, такового интереса не было у самого Тесса. Пришлось пожать плечами:
    — Глюки я и так ловлю, независимо от наличия или отсутствия рядом людей. А бухла не держу. Совсем.

    — Это ты зря не держишь. С бухлом веселее — тоном знатока заверил Блейки, досадуя, что привычная схема знакомства не сработает. — А что за глюки-то? Может быть, тебе стоит подлечиться в городе, там разные врачи живут. Есть шарлатаны, а есть и такие, которые помогают.

    Серазан нахмурился:
    — На Мабри тоже врачей хватало. Но после биодеструкторов глюки — мелочь. А насчет бухла ты не прав. Лес — он такой… Словом, и так прет. Можешь сам попробовать, кстати — пройди на полчасика в глубь, остановись и послушай. Если не вставит, то тебе и впрямь место в городе.

    — Не вставит и не пойду. Мокрая земля, холодно, какие-то кусты, деревья… Как здесь жил Дорр — непонятно. Но Дорр — это… — Старр уважительно прищелкнул языком. — Знаешь, Дорр очень много писал. Я иногда привозил ему книги из города, в обмен на его штучки, давно, правда. А потом старик загорелся идеей приемника. Я так думаю, он и с базой по приемнику общался. Это вместо фирменного модуля. И что характерно, вещи с базы барахлили часто, а вот то, что собирал Дорр — никогда. А еще он меня спрашивал, как люди живут в городе, сколько и что… Не знаю, слушал ли он при этом лес, как ты говоришь, но про диких зверей тоже рассказывал много. Хотя от инфраограждения, как на базе, отказался наотрез.
    — Понятное дело, — согласился Серазан. — Запустишь разок инфрапугало, так все ушастики и поразбегутся, жрать нечего станет. Хотя, конечно, когда выходишь вечерком во двор, а из кустов на тебя глаза голодные смотрят… Но это так, издержки. Да и редко такое случается… Тесс помолчал задумчиво, потом спохватился:
    — А нормальный связной модуль сдох давно. Я ж вроде говорил, нет? — Говорил, когда меня под прицелом держал, — кивнул Блейки. — Я еще удивился сильно, почему так получилось. А отчего он сдох, кстати? Прямо таки весь закончился или глюканул сурово и некстати?

    Серазан пожал плечами.
    — Да он по виду лет десять как дохлый, а был едва ли не старше меня. Так что с базой — по этой вашей станции… Если только у Дорра еще одной заныкано не было. Но если б было, я бы за столько времени уже нашел.

    Блейки понял, что почти проиграл разговор.
    — Может быть, еще раз вместе посмотрим? Где один не увидал… А может быть, и правда, где-то что-то да спрятано. Обидно будет, если что-то нужное пропадет.

    Это было явно больше, чем Тесс мог стерпеть в доме, который уже привык считать своим.
    — Старр, я системами связи с шестнадцати лет занимаюсь, — отрезал он. — Ты всерьез полагаешь, что я могу не углядеть или не опознать соответствующее оборудование в доме, где ориентируюсь в любое время и в любом состоянии?

    Блейки обреченно вздохнул, понемногу смиряясь с патовой ситуацией. Зацепить, заинтересовать и выманить на откровенность Тесса никак не получалось, и Блейки с досадой кусал губы и машинально передвигал ягоды горбины по столу перед собой, словно фишки по сенсорному экрану.
    — Может, просто отдашь ненужное? — все-таки спросил он. — А мы развинтим, там ведь даже с дохлого прибора можно свинтить много ценного, особенно если все так основательно вуглускром накрылось.
    — Чтобы отдать что-нибудь ненужное, надо сначала добыть что-нибудь ненужное, — возразил Тесс. — А мне, между прочим, неоткуда, я тут пионер. Вот если б ты в перьях потребность имел, или там в мясе, травках…
    — Ну и зачем тебе, пионеру, тогда Доррово барахло? Платы, паяльники, провода, куча разъемов, пайки? А нам бы пригодилось. Если тебе кроме мяса и перьев ничего не нужно?
    — Перьев у меня как раз наоборот, избыток периодически образуется, — с явным удовольствием сообщил Серазан. — Ощиплешь птичку и не знаешь, куда это добро девать — перышки мелкие, писать ими и то нельзя…
    — А ты подушку набей. Будешь на ней спать, как этот, лесной такой, круглый год. А что? Берлога твоя вон какая отстроена, чего бы не поспать?
    — На перьевой не разоспишься — жесткая, — продолжал издеваться Тесс. — Или ты Старр, вообще разницы между пухом и пером не знаешь?
    — Неа, — рассеянно признался Старр, и ласково сцапал заинтересованного игрой его рук вуглускра.
    Тот вежливо терпел и не протестовал особенно.
    — Ты, земляк, давай, маневр уклонения — отставить! Давай, пошли, пошарим, что там кроме модуля осталось. Наверняка паяльники, инструменты, припои. Тебе все равно только лес тут слушать, а нам без хорошей связи кранты. Может, найдется, чем заменить вуглускровы погрызы.
    А может, найдется, из чего второй передатчик собрать — так ты хоть без связи не останешься, если что серьезное. А то вон, Отшельник….
    И Блейки опять нахохлился, словно воробей под холодный ветром.

    — А ты, Старр, заканчивай развод, — тихо и холодно ответил Тесс. — «Шарить» я тебе по чужой мастерской не дам, а что там найдется или не найдется, уже сказал и даже не один раз: заменить нечем. А то вон, Отшельник и вовсе не считал нужным меня в ваши с ним дела посвящать — ну так и пусть будет по его. Что могло серьезного, то уже случилось, а мне связь с вами без надобности. Равно как и вам со мной.
    — Дело твое, конечно, никто тебя под пушкой держать не будет, — криво ухмыльнулся Блейки, отпуская вуглускра на свободу. — Скажи мне, Серазан, вот что мы за люди? Два мабрийца на дикой планете, кругом никого на дцать дней пути, и все равно ухитряемся вести себя, как будто одни трусы на двоих не поделили. Так ты поможешь починить аппарат?
    — Трусы не трусы, а материальные ценности мы таки делим, — ответил Тесс не вполне философски. — Ответь мне на один вопрос, Старр — как, мать его, я могу починить что-то, не имея запчастей и не зная, где и как их можно достать? Ответь, а лучше добудь мне эти запчасти, и вот тогда я смогу сказать тебе нечто, отличное от единственно возможного на данный момент «нет».
    — А как я, его мать, могу достать то, что невозможно сделать кустарным методом? Давай хоть проверим, может там можно что-то спасти, детали-то взаимозаменяемы. А дальше… дальше по обстоятельствам.
    — Ну ты хотя бы знаешь, через какие глючные Врата, мать их, некустарно достают! — в одностороннем порядке закрывая вопрос импорта деталей, заявил Тесс и поднялся, чтобы достать третью чашку и догреть воды для чая. — Проверим, только позже. Сейчас… — поворот головы скрыл выражение секундного удивления, только окончание фразы прозвучало с паузой. — …Грин придет — немного не до того станет.

11 глава

    В эти минуты озябший, но вполне бодрый Грин действительно привязывал ослика к столбу сарая, обтирал четвероногого трудягу заблаговременно захваченной охапкой сена, углядел за этим занятием чужую лошадь, разводы грязи у крыльца, как будто там стадо кабанов валялось, передатчик, сиротливо пристроенный в сухом месте под навесом, и ломанулся в дом.

    В доме царила идиллия. За накрытым столом, с горячим чаем в руках сидели и дружелюбно беседовали Тесс и Старр, оба со свежими синяками на физиономиях, и со сбитыми костяшками на кулаках. Старр, к тому же, сидел явно в Серазановой рубашке.
    — Ну вот что бы мне прийти немножечко пораньше? — вслух подосадовал Рыжий, улыбаясь собеседникам. — Блейки, какими судьбами? Мастер Серазан, принести медовухи? Или так втроем согреемся?
    — Вы и ее купили? — хмыкнул Серазан, критически оглядывая ученика и притом не скрывая удовольствия. — Восхищаюсь вашей предусмотрительностью… Удачно сходили, надеюсь? Садитесь греться и говорите, что разгружать в первую голову.
    Грин опустился на стул и на минуту прикрыл глаза:
    — Так медовая же! Как распробовал, так и купил. Мешки с мукой в ларь, в сарае, хлеб, сухари туда же, масло обязательно в холод, там же рядом медовуха, сахарные головы в ларь, для овощей надо сухой песок, но это я сам… капусту обязательно скинуть на сухое, соленья можно не трогать, а вот сало надо к маслу, на холод… Вроде ничего не забыл. Кажется.

    Старр крякнул и поерзал на стуле.
    — Поможешь? — спросил Рон, с надеждой глядя на гостя.
    — Слушш, гспдин старшинтендант! — явно паясничая, отрапортовал Блейки.
    — Ага, — спокойно отреагировал Грин. — А медовуха рядом с сухарями. Там, кстати, и пряники. Ну что, пошли?
    — Сало, масло, на холод, — кивнул Тесс, принимая директивы. — А вот сухое действительно ищите лучше сами…
    Посмотрел на Грина еще раз, пришел к выводу, что в отсутствие дождя мог бы справиться с задачей и сам, но тут же вынужден был обратить внимание на Блейка.
    — Старр, сидел бы лучше, пока портки не высохли.
    Естественно, такого издевательства Старр не вытерпел вовсе, и тут же, как был, во влажных штанах и одной рубашке выскочил за дверь.
    Примерно час они возились, устраивая продукты, а заодно и ослика с блейковой кобылой, как положено. Последние, что характерно, поместились в оставшемся от дорровой козы сарайчике, причем вдвоем, после чего Тесс задумался, а не держал ли старик когда-нибудь давно и лошадь.

    Обещанная медовуха оказалась пятилитровой бутылью с жидкостью янтарного цвета. Она гордо возвышалась на столе среди пряников и кружек.
    — Я бумаги еще купил и чернил, — устало проговорил Грин, опускаясь на кровать — на его стуле уже сидел Блейки. — Мастер Серазан, что у вас было, пока меня не было?
    — Гм… — Тесс с сомнением покосился на Блейка, тронул кончиками пальцев собственный синяк на подбородке и пожал плечами. — Да ничего, собственно… особо интересного. Ваш поход наверняка был увлекательнее.
    Нам еще что-нибудь понадобится из того, что лучше закупить сейчас?
    — Нет, — Грин покачал головой, во весь рост вытягиваясь на кровати, — вроде бы все. Через десять дней поминальные ночи, — и внимательно посмотрел на Блейки. — Тебе надо либо на днях выбираться поближе к городу и тракту, либо оставаться здесь до солнцеворота. В лесу неспокойно.
    Блейки невесело ухмыльнулся:
    — А это, парень, зависит от твоего мастера, и больше ни от кого.

    — Я тебе деталей тут в лесу все равно не рожу, — моментально вернулся к оставленному было спору Тесс, — а вот ты их мне где-нибудь там у себя в городах найти можешь. Как раз к солнцевороту и управишься.
    — Давай хоть сначала посмотрим, чего не хватает, вдруг внутри передатчика что живое осталось! — взмолился Блейки, вдруг заподозрив, что его выставят прямо сейчас, непросохшего, трезвого и с фингалами.
    — А давай сначала поужинаем, а? Все равно развинчивать его уже только с лампой.
* * *
    Спустя какой-то час они сидели в мастерской: Грин, который изо всех сил старался не заснуть, разморенный ужином и теплом, Блейки, возбужденный, раскрасневшийся, с кружкой медовухи, и Тесс над многострадальным радиопередатчиком, трезвый и скептично — мрачный, то есть в самом своем обычном состоянии.
    Серазан, свинтив крышку корпуса, заглянул внутрь, хмыкнул, фыркнул…
    Спросил:
    — Так чем, Старр, вы его запитывали?
    — Переменным током, от генератора.
    — А поточнее? Характеристики генератора?
    — 120 вольт, — уверенно ответил Блейки.
    Тесс вздохнул.
    Было что-то общее у Старра и Грина. По крайней мере, вот такой вот уверенный ответ явно означал, что больше отвечающему сообщить нечего.
    Правда, в случае Грина это хотя бы умиляло…
    — Ясно.

    Блейки вдруг вспомнился врачебный обход в госпитале. Лекари в нежно-салатовых одеждах примерно с таким же разбросом эмоций осматривали больных, и тот, который был неуставно трезв, обычно говорил:
    — Ну, господа, ручаюсь вам, что жить все-таки он будет.
    — Жить будет, — удовлетворенно-мрачно изрек в этот момент Тесс, отверткой отмахиваясь от падающих в глаза волос. — Но я заколебусь паять.

    Грин моргал, мотал головой и все пытался понять, где же там что. Вот эти черные трубочки, это что такое? И почему их так много? И где все провода, если на схеме их столько, а тут почти не видно? А вот тут пружинка, потрогать бы?
    — А почему он так? — робко спросил Грин Блейки, который в тот момент от облегчения хорошенечко хлебнул медовухи.
    — Я думаю, напряжение, — солидно ответил Блейки. — Ему нужен ток постоянный, а там переменный. Вот этот переменный пробил что-то и все пошло туда, где нужен постоянный. Очень сильно пошло, в общем.
    Тесс посмотрел на них обоих, на Блейка — особенно нехорошо, но комментировать «экспертное мнение» и самого эксперта не стал, только плечом повел недовольно.
    Но потом все же не выдержал.
    — Во-первых, сначала пошло, а потом уже пробил. Во-вторых, не так все плохо, как могло бы быть — Вульфрик развязывал грамотно. Но где что погорело, список будет… Грин, лампу со стола передайте, пожалуйста.

    Грин передал лампу. Внутренность прибора была ярко освещена, на стенки коробки падали резкие тени. Кроме черных цилиндров, там была еще пара красных блямбочек и разноцветные как будто бы бусины. Сначала казалось, что их много и все она хаотичны, потом начал прослеживаться некоторый порядок.
    — Разноцветные мелкие, это что? — шепотом спросил Грин, чтобы не отвлекать.
    — Резисторы, — ответил Блейки. — Фирменные, мабрийские еще.
    — Транзисторы, — поправил Тесс. — Еще сопротивление с Мабри волочь не хватало.
    — А вон те черные?
    — Конденсаторы. Местные.
    Грин, как никогда, чувствовал себя в другом, нездешнем мире. Энергии в приборе еще не было, но Тесс, судя по всему, четко знал, куда, как и сколько ее пойдет, чтобы эхо человеческой речи пролетело большое расстояние и попало в другой такой же аппарат. Для Грина такое знание казалось удивительным, хотя он понимал, что дело тут скорее в практике.
    Блейки, судя по всему, разбирался в ситуации немногим лучше, потому что следил за Тессом внимательно, нахмурив брови, и даже медовуху отставил в сторону, чтобы не мешала.

    А Тесс дотянулся до листа бумаги, и четким полупечатным чертежным почерком набросал несколько слов и цифр.
    — Вот, — сказал он, отдавая лист Блейки, — и все будет работать. Кстати, у вас там приличных флюсов нет?
    — Поищем, — ответил Блейки и бережно убрал листок в карман.
* * *
    Наутро, практически с рассветом, Грин поднялся, разбудил Блейки, и оба они, стараясь не потревожить Тесса, по-быстрому перекусили и ушли в осеннее хмурое утро: Блейки обратно в неведомые края, а Грин — отвести Рози ослика и тележку. Вернулся Грин налегке, уже почти под вечер, когда распогодилось, веселый и раскрасневшийся от быстрой ходьбы.

    Серазан же, проснувшись от старательно-тихих шуршаний и сонным взглядом одного недоразлепленного глаза оценив сборы, ни обществом, ни завтраком не вдохновился, прогрелся уютно с котом в обнимку почти лишний час, пока все не ушли, и только потом наконец встал, чтобы заняться делом.
    К возвращению Грина он успел записать все замечания по полумертвому передатчику, пока еще их помнил, к аппарату приложить и все это закрыть-запаковать в углу до лучших — ну или худших, там видно будет — времен. Времена зависели от Блейка и деталей, которые он предположительно должен был доставить к середине зимы или пораньше, а заодно и от того, сочтут ли где-то «там, у них» запросы заложившего в список весьма неплохой резерв Тесса наглыми чрезмерно или в самый раз.
    Но до зимы надо было еще дожить, а пока Серазан встретил ученика обедом, оценивающим взглядом и вопросом:
    — Так что вы говорили о том, что в лесу неспокойно?

    — Начало зимы, — буркнул Грин, с удовольствием налегая на еду, — всегда тревожное.
    Ел парень аккуратно и торопливо:
    — Думаю, Блейки не стоило бы шататься вечерами по дорогам далеко от людей, а то мало ли, что случится. А почему вы спрашиваете?
    — Как бы нам ваш Блейки неприятностей на хвосте не принес, — вздохнул Тесс. — Потому и спрашиваю. А если и время к тому ж — надо бы вам, Грин, научиться обращаться с бластером. Хотя бы.
    — С бластером? Это который стреляет? Хорошо бы, — рассудительно ответил Грин, мысленно прикидывая, как это умение может ему пригодиться. Пока выходило, что никак. — А каких неприятностей вы ждете от Блейки, Мастер?
    — Я ему деталей заказал, какие в этом мире если и есть, то вряд ли. Брать их придется у моих соотечественников, а что это за народ, вы уже знаете. Нам еще повезло, что проведать Дорра первым Старр пришел, считай что местный…
    Серазан покачал головой, крутя в пальцах ложку.
    — И на случай всякого, учитывая, что время пока есть, вам и надо знать, как защитить себя от тех опасностей, которые не с этой планеты родом.
    — Тогда пойдемте — просто ответил Грин. — Я готов, Мастер.

    И они пошли. Сначала в мастерскую, узнавать, где у бластера приклад, где батарея, а где лежит особый преобразователь, который один только эту батарею и заряжает.
    Потом во двор, где Тесс вывесил вместо мишени сырую ветошь, выставил длину импульса на минимум, выстрелил и показал ученику прожженную в мишени дыру. Да и сама тряпка подсохла… изрядно.
    — Поэтому воды не жалеем, а тренируемся в погоду чем мокрее, тем лучше. В собранном виде воды бластер не боится, это не ружье, так что не рассчитывайте на осечки у противника и в дождь. Пожаров — бойтесь. Теперь, собственно, стрельба.
    Огнестрельным оружием вы владеете?

    — Ружья у меня нет, только нож, — Грин внимательно рассматривал тряпку, внутренне шалея от того, как это — ррраз! — и полетел огонь. Разум его понимал, что бластер — прибор опасный, а душа орала: «Хочу уметь так же», и ужасалась тому, к чему такая вот власть над огнем может привести.
    Мастер Серазан в глазах Рона приобрел ореол какого-то удивительно бескорыстного и одновременно мудрого человека. Обладая такими знаниями и умениями, просто жить в лесу, это… это расточительно и круто! Он мог бы… Рон любовался уверенными движениями человека, привыкшего общаться с оружием. В этом была своя магия, даже более притягательная, чем в радиопередатчике.

    — Что сейчас нет, я вижу. Но я имел в виду — вы умеете с ним обращаться? — терпеливо перевел свой вопрос Серазан.
    — Нет, не умею, — очень смущенно и неохотно признался Грин, испугавшись, что сейчас игрушку унесут и больше не дадут, пока он не научится стрелять из длинных ружей. — Правда, мне до сих пор было незачем.
    — Это не страшно, — успокоил ученика Тесс, передавая бластер из рук в руки и помогая разместить в ладони. — Значит, сейчас научитесь с нуля, а если впоследствии дойдет дело до ружей, то будете привыкать к наличию у них отдачи. А пока берите. Запоминайте теперь уже под пальцами — предохранитель, большим, вот так — теперь оружие не выстрелит нечаянно, регулировка длины и мощности импульса, три позиции — палец тот же, движок ниже, вот этот, спуск — указательным… Нажимайте, не бойтесь…
    Постепенно — чувствуете «ступеньки»? — одиночный выстрел, прижмете сильнее — очередь, до упора — непрерывный разряд, но батарею он сажает «на ура».
    — Да, — протяжно выдохнул Грин, ощущая под пальцами те самые кнопки, от которых огонь, — Понял.
    — В таком случае попытайтесь прицелиться, — улыбнулся Тесс, отпуская руку Грина, и пошел вешать мишень. — Задача состоит в размещении дула таким образом, чтобы выпущенный импульс проследовал до точки, которую требуется поразить. Попробуйте. Только предохранитель не забудьте снять.

    Грин подождал, пока Тесс повесит тряпку на место и отойдет в сторону, потом двумя руками, весь дрожа, поднял бластер на уровень глаз, потом чуть сместил его вправо, как будто прицеливался из рогатки, и нажал на спуск.
    Повертел головой, сконфузился, отжал предохранитель, опять повторил те же действия, но уже увереннее.
    В тряпке появилась новая дыра с оплавленными краями.
    Грин осторожно опустил бластер. Это было как-то слишком безнаказанно — вот так, на расстоянии, портить хорошие вещи.

    — Попали, — удовлетворенно произнес Тесс и оценивающе прищурился на ученика. — Понравилось?
    — Кажется, понравилось, — озадаченно, но довольно отозвался Грин. — Правда, неизвестно, зачем это нужно. Для охоты слишком расточительно, для человека слишком жестоко. А для чего вы используете это у себя на планете, Мастер?
    — Для человека, Грин, — мастер смотрел на ученика в упор. — Уже много веков подряд. Для войны. И не только это.

    Грин помрачнел, нахмурился, и быстренько перевел про себя на Тессовы реалии сказку о двух братьях. Он пытался понять.
    — До сих пор все деретесь за тот колодец?
    — Да. Только нас уже не две семьи на него на один, а два раза по большому городу. И воды с тех пор больше не стало, а других источников в пределах досягаемости нет, поэтому остается только убивать конкурентов и сжигать их корабли, чтобы они не могли увозить воду к себе. И строить свои.
    Тесс помолчал.
    — Юноша должен уметь убивать, летать и чинить оружие, чтобы заслужить право называться мужчиной. Женщина тоже, по крайней мере чинить и летать. Тогда хотя бы прилично кормят…

    — Тогда стоит уйти в другое место? — робко предложил Грин и похолодел, представив себе толпу вот таких, как Тесс, невысоких, гибких и проворных, стреляющих во все стороны. И все умеют чинить и летать, чтобы их кормили. Серазана Тесса, судя по худощавой фигуре, явно недокармливали. Может быть, потому, что он плохо летал?
    Грин аккуратно отложил бластер в сторону, на ближайший чурбачок. В таком антураже оружие смотрелось, как драгоценный камень в дешевой латунной оправе.
    — Хотелось бы мне знать, как вы защищаетесь от огня, — сказал он хрипло.

    Тесс мысленно хмыкнул: кажется, эффект получился правильный.
    — Некуда уходить, Грин. Везде люди живут, везде все занято. Таких, как мы, не слишком-то хотят принимать в других мирах — там и своих голодных хватает, — усмехнулся кривовато. Подумал, оглянулся на лес, указал рукой. — Это здесь — роскошь. Настоящие живые деревья, настоящие птицы-звери между ними летают и бегают… Вот только от огня тут защищаться сложновато. От него особая броня нужна, а нет брони — уворачивайся, беги, прячься… Но лучше всего подстрелить противника первым.

    Грин опять не понял, как это — настоящие звери и птицы, но решил, что это не главное.
    А вот вывод о том, что надо убивать противника первым, был понятен. В сочетании с огнем даже слишком понятен.
    — Когда в селение приходит моровая язва, — медленно сказал он, качая головой, — люди поднимают на самой высокой крыше красную тряпку, вешают красные тряпки на воротах и кладут поперек дорог бревна, чтобы зараза не прошла к соседям. Если кто-то из зараженного селения нарушает этот закон, его убивают. Вы поэтому взяли бластер на встречу к Блейки, мастер Серазан?

    — Гм… — задумчиво произнес Тесс, с новым уважением глядя на ученика. — Дельная мысль. Нас действительно нельзя выпускать в этот мир без карантина — сперва надо учиться жить в нем, и не по нашим законам, а так, как будет правильно именно здесь. Но я в тот момент думал не совсем об этом. Лучше сразу показать человеку, что ты вооружен, чтобы он подумал, прежде чем угрожать тебе или применять силу.

    От этой странной мысли Грин сначала отмахнулся, потом нахмурился, потом на физиономию его начала выползать улыбка, и, наконец, он захохотал, хлопая себя по коленям и держась за живот.
    — Уууй… Мастер Серазан! Так это вы что же… вы так его пугали? Ой, Мастер Серазан! Ну вы же человек, в конце концов… Ой… в живого человека бластером тыкать… Да на вас один раз посмотреть, мастер Серазан — и все! Каюк! Кранты! А вы… Как петух… Гроооозныыыы….ыыы….
    Конец речи потонул в неразборчивых всхлипываниях.

    — Это на вас, Грин, раз посмотреть — и все, — охренел Тесс. — Вы разницу между «пугать» и «предупреждать» не видите, очевидно?

    — Извините, — Грин вытер слезы, — у вас в руках страшное, вы к нему привыкли, и с соотечественником сразу начинали с выяснения, кто сильнее.
    Это, наверное, правильно для вас, но представьте себе, что Блейки тоже начал бы выяснять, кто сильнее. Неужели вы бы нажали на кнопку, Мастер?
    Я думаю, что нет. Значит, и бластер был вам не нужен. Да никому он не нужен просто для угрозы! Вы и так его сделали, Блейки, он же к вам по делу пришел, да еще и пил перед этим. А вот если бы он был угрозой, то не пил бы со мной в кабаке, а, никому не сказав, такой же огненной штукой спалил бы нашу избу ночью, и…
    И Грин подскочил.
    — И если в нашем мире есть еще ваши люди, Мастер, то это действительно не смешно. Извините, правда.

    — А они есть, и это именно те, кто умеет убивать, — мрачно ответил Серазан. — Скажу вам больше: свой мир я покинул «чистым», не оставив ни врагов, ни долгов, ни невыполненных обещаний. Однако когда я настроил передатчик и связался с людьми, которые вели дела с Вульфриком, их… гм, старший сразу же заговорил со мной, как с нерадивым подчиненным. Или же как будто я им должен — просто за то, что нахожусь здесь. А я дорого заплатил за право жить так, как хочу. Поэтому — да, Грин. Я нажал бы кнопку.
    Тесс помолчал.
    — Хотя, возможно, целился бы в руку или ногу.

    По мере осознания Тессовой речи на физиономии Грина последовательно сменялись выражения «Да ладно!», «Ничего себе!», «Как это можно?» потом он стал краснеть от ушей к щекам, потом порозовели лоб и шея.
    Мальчишке было откровенно стыдно.
    — Вы думаете, у прежнего Мастера остались долги? — спросил он, наконец. Тесс вздохнул.
    — Не знаю. Еще летом я удивился бы подобной мысли, но сейчас…
    Передатчик был средством связи с исследовательской базой Мабри, но Старр приходил за заказом, который Дорр не успел даже начать, а могли быть и другие. И еще было и есть его место в этом Лесу, роль Черного Мастера — я думал, что наследую именно их, и с ними место в этом Мире, но боюсь, как бы не оказалось, что придется принять вдобавок долги перед теми, о ком я даже и не подозревал.

    — Я думаю, — сказал Грин, по-прежнему ярко-алый от смущения, — если прежний Мастер попросил отдать его долги, надо так сделать. Поэтому я хотел бы вас попросить рассказать мне побольше о том, как он мог появиться в нашем мире, что такое эта база, и в чем была работа Черного Мастера.
    — Может быть, — продолжал Грин, глубоко вздыхая, — в этой работе было нечто, о чем мы с вами не знаем, а он хотел, чтобы знали, но не успел рассказать. В любом случае, Мастер Тесс, я хотел бы вам сказать, что не боюсь. Ну, то есть, боюсь, но не слишком.

    — О, конечно, вы не боитесь! — возвел глаза к небу Серазан. — В конце концов, самое страшное, что нам грозит — перепутать, кому там надо было помогать, а кому нет, и испоганить дело его жизни…
    Тут он остановился и помотал головой.
    — Хотел бы я знать, о чем сейчас говорю, — пробормотал еле слышно, зажмурился на секунду и продолжил уже обычным тоном. — Давайте сделаем так — я расскажу вам то, что Дорр говорил мне, а потом поясню то, что нам обоим рассказывал Старр. Там есть немало вещей, которые между собой не сходятся, так что придется еще отделить, кто где был введен в заблуждение. Попробуем?

    Грин кивнул.

    — В таком случае, — Серазан рассеянно огляделся, пытаясь понять, что же не так, и только когда включился фонарь у крыльца, сообразил, что за разговором не заметил, насколько стемнело.
    — Мда. Поздновато мы с вами начали, с этим лирическим отступлением теперь только ночную стрельбу отрабатывать, — с этими словами Тесс забрал бластер, привычно до бессознательности переводя его в безопасный режим. — Пойдемте в дом, а за ужином обсудим и Мастера Дорра.
* * *
    За ужином, однако, Серазан говорить не спешил, рассеянно-раздумчиво соображая, что говорить и как, чтобы в первую очередь донести до ученика самому Тессу пока что не слишком понятные колониально-политические тонкости…
    Наконец, когда почти все уже было съедено и облизано, и пришел черед уютного сидения за чаями, мастер заговорил.
    — Если говорить о том, как Вульфрик Дорр появился здесь, с чисто технической точки зрения, то для путешествий на планеты, слишком далекие, чтобы долететь к ним на корабле, существуют Врата между мирами — входите в них на одной планете, а выходите уже на другой. Магии в этом нет, только техника. Очень сложная, громоздкая и дорогая, поэтому Врата есть не на каждой планете и… гм, назовем их Мастерами Врат — берут за переход очень дорого, но зато они могут отправить вас почти на любую известную им планету. Правда, если вы выберете Мир, где своих Врат нет, то вернуться уже не удастся — Врата открываются, пропускают идущих и закрываются без следа. Разве что можно заранее заплатить, чтобы в оговоренный день и час мастера открыли Врата в ту же точку, куда вас отправили, — тут Тесс перевел дыхание, внимательно взглянул на ученика и продолжил:
    — Если в какой-то Мир идет много желающих, и из них многие просят забрать их обратно, то там строят нечто вроде приемной площадки — ставится «маяк», чтобы надежнее была связь, и еще оттуда можно попросить, чтобы вас забрали, даже если не было предварительной договоренности. Правда, вам могут и отказать, но это уже детали.
    Главное, что должно интересовать нас с вами в данном вопросе, это то, что такой маяк поставили здесь, на этой планете, выходцы с моей и Старра родины. И вот тут, собственно, начинаются странности… Целым списком.

    Грин, который с самого начала ужина уже сидел как на иголках, ожидая обещанных пояснений, теперь слушал Тесса, как слушают страшную сказку. Ему представлялось чистое поле, а посередине — дверь, и из этой двери выходят люди, а потом дверь растворяется в воздухе. Или как-то так. И очень хотелось знать, что там, за дверью, и что будет дальше.

    — Не заскучали еще? — уточнил Тесс, заметив ерзанье. — Тогда перечисляю: первая странность касается моего появления здесь. Когда человек хочет не просто попутешествовать Вратами, а переселиться в другой Мир насовсем, он должен заплатить не только Мастерам Врат, но и хозяевам той, другой планеты, за право жить у них. Если же все приличные Миры не по карману, — тут Серазан мрачно хмыкнул, — можно уйти туда, где никто не живет. Обычно это планеты со слишком суровым климатом, или чересчур бедные, или же найденные только что и пока еще никому не принадлежащие — я попросил именно такой вариант, наугад, лишь бы были вода и воздух. А попал сюда.
    Тесс остро взглянул на ученика, подчеркивая важность своих слов:
    — Климат — прекрасный, люди — есть, все просто замечательно. Я полагал, что мне невероятно повезло. Вот только если здесь есть свой Маяк, и исследователи, и солдаты с Мабри, то Мастерам Врат должны были запретить отправлять в этот Мир кого попало. И даже нужных людей тоже должны отправлять только и исключительно на Маяк, на базу. А там о моем появлении до недавних пор даже не подозревали — так же, как не подозревал о существовании базы я. Это — первая странность.

    — Никогда не знаешь, чем на самом деле придется платить, — улыбнулся Грин, вспомнив мертвую перепелку, теперь надежно спрятанную в поленнице. — Но все знают, что у человека невозможно потребовать то, чего у него нет. Может быть, у вас было что-то ценное именно для нашего Мира, если вы выбирали просто воду и воздух, а попали к нам?
    Грин еще немного подумал и спросил:
    — А это Ворота, они где открываются?

    — Ценное — для Мира? — удивленно посмотрел на ученика Серазан. — Но наших Мастеров Врат не интересовало, кому и чем я могу пригодиться — только количество денег, которое я мог им отдать.
    А потом Тесс вдруг почти мечтательно улыбнулся:
    — Но хотя какая красивая мысль… Попасть туда, где можешь пригодиться — это действительно важно. У себя-то мне после списания оставалось только доживать век. А Врата открываются либо на портал Маяка или других Врат, либо, если на планете их нет, почти что куда попало — устанавливают связь, смотрят, чтобы выход был не в море, не в скалу и не в воздух, если надо, чуть корректируют настройку и можно идти, — закончил он буднично и уточнил:
    — И с этим, кстати, связана вторая странность, она касается уже Дорра… точнее, того, что говорил он сам и что говорили о нем. Когда я встретился с ним — а произошло это буквально на следующий день после прихода в этот Мир — то, конечно же, первым делом спросил, где мы находимся, и откуда здесь взялся он сам. Вульфрик сказал мне, что его задрало жить среди воинственных сволочей, ненавидящих друг друга, соседей и все вокруг, и он решил уйти и поселиться там, где сможет остаться наедине с собой. Это было очень похоже на то, что двигало мной самим, поэтому я решил, что он тоже когда-то попросил открыть ему Врата «куда судьба пошлет». Но ты сам слышал, что Старр говорил о нем и об исследовательской базе — Вульфрик был одним из тех, кто работал здесь, он держал связь со всеми, всех знал… То, что он при этом ни разу и словом не обмолвился о своей работе, понятно — такие вещи, как аванпост на чужой планете, всегда держат втайне от посторонних. Но вот почему тогда он счел нужным дождаться тебя, достучаться? И как вообще сумел — всем загадкам загадка.

    — Он просто пришел? — предположил Грин. — На посох? Невысокий, худой, черный, вот как вы, и взгляд у него был усталый. Это нормально, когда внезапно ушедшие просят доделать их дела…
    И тут парень опять прикусил язык, потому что вспомнил Меченого и его дела, но это действительно было в порядке вещей.
    — Во всяком случае, в этом нет ничего удивительного, Мастер Серазан. Может быть, вас он позвал раньше — когда вы здесь появились из своего мира. В конце концов, кто-то должен быть Черным Мастером!

    — Ничего удивительного, — покачал головой Серазан, пытаясь понять, что же так зацепило вдруг тревогой… даже не в словах, в интонациях и взгляде ученика.
    Но мгновением позже взгляд стал самый обычный, серо-зеленый средне-честный, и Тесс счел за лучшее продолжить:
    — Чтобы вы знали: у меня на родине о магии даже не слышали. И во многих других мирах тоже — ее просто нет, не работает, не бывает магов… А здесь это настолько «нормально», что даже чужакам хватает нескольких лет, чтобы научиться кому слушаться просьб из мира мертвых, а кому и вовсе их оттуда передавать. Но — действительно, это — нормально. Вот только если о связи настолько нельзя было говорить, что при жизни Дорр меня к передатчику даже не подпускал, то почему стало можно потом? А если не такая это и тайна, то зачем было прежде молчать?
    Серазан осекся, вновь качнул головой, позволяя волосам скрыть лицо — о смерти старика вспоминать было больно, и еще больнее становилось от мысли, что он, может быть, и мог бы что-то сделать, но не сделал, просто не знал в нужный момент — как…
    — Ладно. Этот вопрос мы не закрываем, о них всех придется думать еще много и всерьез, а пока пойдем дальше, тут еще много непонятного. На этот раз — в рассказе Старра.

    От Грина не ускользнул жест Мастера. Но шок от того, что есть миры без магии, перекрыл все остальные чувства. Грин попытался просто представить себе, как это получается, не смог, тряхнул головой и еще стал слушать еще внимательнее, стараясь запомнить каждое слово, которое вылетало из уст Серазана.

    — Самое дикое в нем то, что Блейк говорил о «глючащих Вратах». Когда к Вратам ставится приемная станция-маяк, надежность системы возрастает многократно. Станция — это не только маячок, это своего рода дверь, прочно зафиксированная в пространстве. Со стороны Врат ее можно в любое время открыть, с другой стороны — только «постучаться», но она есть, стоит и не схлопнется внезапно и не перепрыгнет в пространстве на много миль оттого, что где-то неподалеку началась гроза, скакнуло напряжение на ближайшей ЭС или выдала ряд вспышек чья-то звезда в паре световых лет от Врат. Если Маяк работает, связь стабильна, а путешествия через «дверь» безопасны. Если ломается… то ломается совсем, так, что это видно сразу. А так, чтобы то работать, то нет, переносить не всех и не всегда…
    Тесс покачал головой.
    — Так и хочется сказать, что такого не бывает, но если это правда — ужас Старра я понимаю. Чего я не могу понять, так это как такое вообще возможно… — тут Серазан, подумав, хмыкнул. — То есть здесь-то, конечно, возможно все… но с чего бы — и зачем?

    Что мог сказать Грин? Он с трудом удерживал в голове картинку отворяющейся в никуда двери. Вот дверь закрылась, и растворилась в яркой вспышке, а на ее месте остался колокольчик. Позвони в него — снова появится дверь. Появится — но откроется ли? А если подпереть дверь палкой и не дать ей открыться — много ли пользы тогда будет от колокольчика?
    — Иногда бывает так, — запинаясь, медленно возразил Грин, — что запираются изнутри и открывают двери не всем, а только тем, кого ждут.

    Тесс обалдел, и даже не слегка. Посмотрел на Грина некоторое время, сдерживая желание поморгать, и наконец медленно спросил:
    — Вы хотите сказать, с Мабри отослали сюда нежелательных людей, а теперь не хотят пускать их обратно? И с этой целью уже полсотни лет как устраивают… вот это вот? Расстрелять дешевле.

    Грин помотал головой.
    — Неправильно, их не пропускает не ваш мир, а наш, — ощущения у него были, как у произнес он осторожно, тоном человека, который идет по тонкому льду — каждый шаг опасен.
    Серазан еще немного посмотрел — и подумал.
    Грин говорил дело — явно. Во всяком случае, шкурой это ощущалось. Логики при этом в его словах было…
    Нет, была.
    Вот только очень уж местная и… тоже на магии.
    — Я могу понять, когда не пускает в некоторые свои зоны Лес, — наконец произнес Тесс медленно. — Это бывает. Но Лес живой, в нем кроме зверей и птиц хватает и разумных обитателей, и они вполне могут не хотеть видеть чужих на своих землях. А Врата — машина. У них нет своих желаний, своей воли, это просто техника, а она работает так, как ее настроят люди. Маяк обслуживают мабрийские специалисты под руководством мабрийских же военных. С самой Мабри им шлют оборудование, вещи и лекарства — очень нужные. Думаю, не меньше чем у половины базы остались дома семьи и друзья. Многие наверняка были бы рады или вернуться обратно, или привезти родных сюда. Как могут эти люди не хотеть, чтобы путь домой был открыт и безопасен?

    — Люди могут многого хотеть, — возразил Грин уже решительнее, потому что нащупал в рассуждениях Мастера некую зацепку. — Но люди — это еще не весь мир, а мир не может выполнять все человеческие желания.

    — Общие слова! — неожиданно резко припечатал Серазан, прожигая ученика едва ли не гневным взглядом.
    Удивился собственной реакции и с минуту помолчал. Потом понял причину и объяснил Грину:
    — Подобные фразы хороши, когда кто-то хочет невозможного — совсем. В остальных случаях человеку свойственно рано или поздно добиваться исполнения своих желаний — если только эти желания не противоречат желаниям кого-то, чьи воля и возможности превосходят возможности людей. Конкретной группы людей, в нашем случае — персонала исследовательской базы на вашей планете. Вот только кому настолько могущественному они могли настолько помешать?! И чем?

    — Я не говорю, что они помешали кому-то, Мастер, — возразил Грин. — Я только хотел осознать причину, хотя бы для себя.

    — Если причина именно такая, — ответил Тесс с задумчивостью, слегка выходящей за грани приличия, — то выходит, что кому-то помешали.
    Грин беспомощно пожал плечами. Никаких соображений на тему того, кем мог бы оказаться этот кто-то, у него не было. Среди понаслышке знакомых ему тварей это мог быть кто угодно.
    Тесс вздохнул, потер ладонью висок.
    — Молчите? Вот и у меня на ум ничего дельного не приходит. Ладно бы просто сломать, но чтоб как Старр рассказывал… А сам Старр, кстати, тоже личность подозрительная.
    — Это чем же? — напрягся Рон. — Веселый парень, и внутри не больше, чем снаружи…
    — Может быть, и не больше, — хмыкнул Тесс. — Только вот вы, к примеру, поняли, чем этот веселый парень занимается в своей организации? Я — нет.

    — Я тоже не совсем — взъерошив шевелюру, признался Грин. — Вроде бы ему приборы нужны, вот он за ними и ездит. Но я в торговле плохо разбираюсь. А что не так?
    — А то, что столько болтать и не сказать о себе почти ничего полезного — это уметь надо. И честному человеку такое умение не слишком нужно, разве что кругом много нечестных. Что заставляет задуматься об этой их группе Тесла — что ж там за народ и что они на самом деле делают. Вульфрик с ними дела вел, дезертир Старр у них прижился… притом не похоже, чтобы за умение с «техническими штучками» работать — чинить их он точно не умеет.
    — А почему вы не спросили об этом самого Блейки? — возразил Грин. — Я не спрашивал, потому что никакой хитрости не чувствовал, а вы?
    Тесс кривовато ухмыльнулся.
    — Так и я не почувствовал. Запоминал, что слышу, а уж потом, когда обдумать время нашлось… Там и понял, что не все ладно в его рассказах.
    Вы с ним дольше проговорили — может, вспомните чего полезного?

    — Он много рассказывал про Дорра, — вспомнил Грин. — В основном, всякие шутки. Про то, как Дорр присылал новости с голубиной почтой. Так его голуби влетали в комнату, делали круг почета, и сначала гадили на адресата, а потом уже отдавали ему письмо. И что самое интересное — ни разу не ошибались ни с доставкой, ни с тем, кого пометить — и Грин тихо засмеялся, представив себе картинку.

    Тесс тоже представил и тоже фыркнул.
    Потом посерьезнел.
    — Очаровательно… Такой Вульфрик и был. Но вот сам подход к рассказам — именно об этом я и говорил. Забавно, приятно, но малоинформативно. Старр не сказал, это Дорр новости присылал, когда он еще на базе служил или когда уже здесь, с местными работал?
    — Нет, я не спрашивал, — ошарашенно отреагировал Грин. — Я просто слушал.
    — А вот мне интересно очень, кому именно Дорр в такой форме отношение свое выражал. Потому что похожие вещи он и сам мне рассказывал, и каждый раз было, что человек вульфриковых шуточек вполне заслуживал.

    — Ну никто не мешает познакомиться и выяснить все самим, — подытожил Грин. — Если, конечно, есть интерес.
    Тесс вздохнул.
    — Интерес есть. Но и там, и там это будут люди не лишенные власти, а с такими лучше знакомиться, уже зная хотя бы примерно, на что они похожи. Впрочем… — Серазан рассеянно огляделся. — …это дело будущее. У Старра прочие истории все были подобны этой?
    — Да нет, все такие, — пожал плечами Грин.
    Серазану осталось лишь снова вздохнуть — разочарованно.
    — Значит, более-менее ценное все… Ну и хорошо. Новое — все запомнили? Старого что вспомните — говорите. А на сегодня, пожалуй, сеанс работы головами окончен.

Глава 12

    Со следующего дня зарядили дожди, уже по-настоящему осенние и промозглые. Длились они почти неделю, и всю эту неделю — ежедневно — Тесс вручал Грину бластер и выводил на учебные стрельбища. Грин сначала терпеливо мок в холодном тумане, чихал, фыркал, прожег немало тряпок, потом тихо возмущался себе под нос, а под конец даже один раз сообщил вслух, что бегать и стрелять, как делают все мабрийцы, он уже умеет.
    — Бегать и стрелять? — прищурился Тесс. — Юноша, я не ставлю перед собой цели сделать из вас мабрийца, тем более что там не бегают, а летают. Кроме того, мне куда важнее, чтобы никто не сумел подстрелить вас. Давайте-ка вы попробуете заодно уворачиваться. Убивать я вас все равно учить не хочу.

    В конце недели тренировка состояла уже в том, что Тесс одновременно кидал в Рона шишку, а в другую сторону — тряпку, и надо было одновременно увернуться от шишки и попасть в тряпку. При этом Тесс и Грин постоянно двигались по лесу, Тесс — азартный, как дух разрушения, а Грин увлеченный, пыхтящий и палящий в белый свет, как в копеечку.
    За «свет» Серазан ученика особенно сердито ругал. Полигон полигоном, там можно мазать и лупить во что попало, а тут — деревья! По деревьям, живым и даже еще не совсем спящим, попадать не рекомендовалось категорически. По мертвым — засохшим — если таковые вдруг попадутся, тем более. По траве и листьям, даже сырым, чтобы не сказать плавающим в лужах — тоже. Падать во все это мордой, впрочем, было разрешено. Вокруг дома не осталось таких луж, в которых бы Грин не искупался.
    Передышка наступила только когда распогодилось. В первое же солнечное утро Тесс, как всегда, ушел на охоту, а Рон остался постигать электротехнические премудрости по учебнику.

    Вернулся Тесс, тоже как всегда, из леса к закату, притащив полдюжины птичек. Под внимательным взглядом гревшегося в последних лучах кота отстегнул добычу, вместе с ремнем повесил на перила крыльца, сам ушел в дом, а когда вернулся, кота уже не было, только клок недолинявшей шерсти на столбике перил. Птички, впрочем, оставались на месте, и ими надо было заняться…
    Наутро Тесс с Грином обнаружили на крыльце шесть мышек ровным рядком. И кота, взъерошенного и одновременно замерзше-нахохленного.
    Переглянулись, Тесс хмыкнул, но ничего не сказал.
    Кота, впрочем, привычно погладил, а потом за утренними заботами, естественно, напрочь забыл о подношении. Вот только погода вновь позволяла шататься по лесу, и под вечер Серазан снова вернулся с фырчами.
    К утру кот снова порадовал хозяев мышами в количестве добытых Тессом птиц.
    Кажется, это означало соревнование…

    Тесс, разумеется, принял вызов — и пропал в ежедневных охотничьих вылазках окончательно, всерьез вознамерившись выяснить, сколько нужно принести фырчей, чтобы кот не осилил задачу или хотя бы сбился со счета. Состязание это было очень полезно с точки зрения предстоящей зимовки, но возможностей приглядывать за учеником мастеру поубавило так основательно, что можно было даже сказать, что лишило их почти совсем.

    Грин в «охотничьи дни» оставался дома, терпеливо обрабатывал добычу Серазана, заботливо готовил все, что можно было приготовить на зиму. Корнеплоды он прикопал в сухой песок, засолил чан явно некондиционной капусты, проверил крышу амбара и опять с головой ушел в книгу. Парень закопался в различия между постоянным и переменным токами, уяснил себе предназначение вот «тех бусинок», которые оказались резисторами, поперебирал платы, оставленные Дорром, и, наверное, только уважение к мастеру Тессу и опасение где-нибудь напортачить в одиночку не дало ему схватиться за паяльник и попробовать поиграть с новыми знаниями.

    Вещи мира Тесса очень сильно отличались от того, к чему привык Грин, а привык он к тому, что каждая вещь, исходящая из человеческих рук, индивидуальна и несет четкий, хорошо читаемый отпечаток личности создателя. Вышивки, рисунки, резьба, витражи. Мир вокруг был пронизан скрытыми посланиями.
    Вещи Тесса такими свойствами не обладали. Даже тот же бластер, который натер Грину ладонь до мозоли, снаружи казался всего лишь угловатым куском металлопластика. Зато под гладкими крышками и обтекаемыми кожухами скрывался целый мир, вполне доступный для понимания и оттого интересный. Была бы воля Грина, он делал бы оболочку мабрийских вещей прозрачной, чтобы красота была видна сразу.
    Впрочем, о металлопластиках Грин тоже прочитал, и тем более ужаснул его тот факт, что этот материал практически вечен. Грин привык к тому, что все умирает, даже камни рассыпаются в песок. Пластик в этом отношении казался юноше кощунством. Он понимал пользу, но все внутри протестовало против того, что вещь, предназначенная для убийства, может пережить столетия, и работать безотказно. Когда Грин задумывался о том, каким может быть мир Тесса, то ему представлялись вот такие вот пластиковые скалы, бесконечно высокие, обтекаемые, правильной формы, обвитые проводами, а между ними летают люди, время от времени ругаясь и швыряясь друг в друга огнем.

    Эта неизвестно где существующая, но очень реальная иномировая жуть, а еще и прибывающая луна, которая заставляла нервно дергаться и посматривать в сторону поленницы с дохлой перепелкой, окончательно лишили Грина душевного равновесия. Ему снились кошмары, снилось, что от Тесса отваливаются куски плоти — а под ними — металлический скелет, снилось, что с трех лун слетаются металлические же крылатые чудовища, поливая все вокруг огнем, и единственное, что можно сделать — это уворачиваться. Грин весь извелся, по вечерам ходил за поленницу и прикладывался к бутыли с медовухой, в которую напихал успокоительных трав и всю эту композицию спрятал от Тесса. Грину не хотелось, чтобы рациональный до мозга костей Мастер высмеивал его дурацкие страхи-фантазии. К тому же, он был уверен в том, что кошмары — это всего лишь преддверие Поминальных ночей, и был уверен, что справится сам. Кстати, вместо успокоительных неплохо работали те же непонятные формулы, которые Грин в другое время старался пропускать, уразумев лишь общий смысл, а тут вчитывался в непонятные закорючки до полной отключки сознания. Учеба выручала, тренировки спасали, мабрийские законы физики давали почву под ногами.

    Так прошла еще одна неделя. Днем светило солнце, деревья радовали глаз желтыми, багряными и палевыми оттенками на фоне прозрачно-синего неба, но воздух уже совсем остыл, ветром прихватывало лужи до ледяной корочки, а по ночам все три луны наливались бледным светом, подкрадывались друг к другу все ближе и ближе, чтобы вспыхнуть и замерцать единым светилом в поминальную ночь.
    Встреча трех лун: Сестры, Матери и Старухи — обозначала переход от осени в зиму. В те ночи, когда Сестра и Мать прятались за Старуху, а в небе вместо трех сиял только один, испещренный загадочными пятнами бледно-белый диск, женщины старались не зачинать детей, мужчины вешали на двери обереги и не выходили на двор. Ночи Луны-старухи назывались поминальными, днем люди приносили на могилы родственников крутую кашу и посыпали могилы золой из очага, свято веря в то, что нечисть печной золы опасается и прикоснуться к ней не может.

    Рон и ждал этих ночей, и боялся их до бесконечности. Днем, пока Тесс был на охоте, он обошел избушку с посохом, очертив ее по земле замкнутым кругом. Потом насыпал в земляную бороздку печной золы, стараясь сделать линию сплошной. Почистил плащ. Постирал и высушил одежду. И все время прятал, так старательно, как мог, свою тревогу от Тесса, и когда однажды на закате, ветреном и красном, увидел пеструю маленькую птицу, которая ходила по двору, теряя перья, вертела головой, выклевывая что-то с земли, и время от времени смотрела на юношу то одной, то другой прогнившей и вытекшей глазницей, совсем не удивился, а даже обрадовался тому, что ожидание закончено.

    Торопясь и не попадая сразу в рукава, Грин переоделся в чистое, накинул плащ, немного посомневавшись, взял посох Дорра, попросил Тесса зажечь и поставить на окно свечу или фонарь, чтобы огонь горел всю ночь. Тесс поднял брови, как будто хотел спросить, чем Грину не нравится электрический фонарь над дверью, но просьбу обещал выполнить.
    Грин шагнул за порог. Птица порхнула к лесу. Кот, лежавший на крыльце, лениво потянулся и ушел в дом.
    Первый шаг дался Грину тяжело, через силу, труднее всего было заставить себя перешагнуть через самим же очерченный защитный круг. Разум словно кричал: «останься!», инстинкты тянули не отходить от жилья, но тело слушаться не желало, и Грин тупо повиновался ему, буквально заставив себя обернуться и приветливо помахать рукой Мастеру Тессу на прощание.
    Дальше двигаться стало легче. В наступавших сумерках не небе все ярче разгоралась луна, и птица-поводырь бежала между деревьями, постепенно истаивая сама и превращаясь в клубок светящегося белого тумана.

    Зачерненные ночью стволы деревьев тянулись в небо, словно струны. Толстые снизу, они начинали скрипы с басовых нот, размноживались к вершине, истончались, воя на осеннем ветру, качались и дрожали, как висельники. От их движений на Грина, на его волосы, на плащ падали и таяли серебристые капли влаги, впитывались в ткань и кожу. Кусты, потревоженные человеком, хлестали изо всех сил, под ногами шуршали листья, ломались тонкие веточки, звонкие, неожиданные, и беззвучный полет призрачной птицы через лес сопровождала ритмическая, неровная мелодия шороха, тяжелого дыхания, осенней песни деревьев и далекого, на пределе слышимости, волчьего воя.

    Полосы лунного света указывали дорогу — Грин шел по ним и ступал только на них, словно хотел взойти, как по ступенькам, по лучам прямо к бледному диску, ловил капли влаги пересохшими губами, и чувствовал за собой нечеловеческое присутствие, которое настигало и ширилось, — то ли погоня, то ли сопровождение. Обернуться и посмотреть назад он боялся, и все шел быстрее, наконец, почти бежал по лунным лучам, шипя сквозь зубы на хлесткие удары леса.

    Было холодно. Было мокро. Изо рта шел пар, но руки зябли. От насквозь промокшего плаща сырость наползала на одежду. Разгоряченное от бега тело еще держалось, но сам Грин понимал, что это ненадолго: если он не остановится, то свалится и замерзнет, а если уменьшит темп, то те, чье присутствие позади обдавало страхом, настигнут его быстрее, чем лягушка глотает сонную муху. Надо было двигаться быстрее, еще быстрее, и вот уже Грин бежал, сбрасывая тяжелый плащ, на ходу отстегивая сумку, оставляя себе только нож, посох козьего дерева, и тот самый фонарик, который дал Тесс для ярмарки. По наитию, задыхаясь и отфыркиваясь, словно молодой лось, выпрыгнул он на открытое место — и замер, увидев три камня, поставленные домиком: два сбоку, один сверху, костер перед ними и старую-старую женщину, сидящую у огня.

    Ночь замерла в ожидании. Луна скрылась за тучами. Хилый костер подсвечивал снизу лицо старухи, и, может быть от освещения, может быть, из-за морщин, она казалась усталой и очень дряхлой.
    Старуха молчала и ждала. Костер слегка дымил. Где-то наверху гудел ветер.
    — Здравствуйте, матушка, — отдуваясь, сказал Грин, и оперся о посох, чтобы не упасть. Ноги дрожали. — Меня прислали узнать, не надо ли вам помочь чем-нибудь.
    Старуха молчала.
    Грин тихонько перевел дыхание.
    Ветер заинтересовался, что будет дальше, добрался до камней и закружил между ними осенние листья.

    — Еще меня прислали узнать, хорошо ли вам тут, матушка, — опять сказал Грин, слегка запинаясь и вспоминая традиционные формулы вежливости, — не надо ли вам принести чего-нибудь от людей.
    Старуха поворошила угли в костре. Костер оскорбленно затрещал и попытался отплюнуться от нее, осыпав искрами.
    Ветер летал между камней, тоненько посвистывая.
    Грин подождал немного.

    — Еще меня просили узнать, довольны ли вы, матушка, — снова начал Грин, — не надо ли вам куда-то передать чего-нибудь.
    Ветер взвыл.
    — Уймись! — сказала старуха, и ветер успокоился.
    — Иди сюда! — приказала она Грину, рассматривая его светлыми, почти белыми глазами с блестящими озерами темных зрачков. Грин подошел, упорно, но безуспешно пытаясь отвести взгляд. В ее глаза можно было провалиться, как под непрочный осенний лед, седые волосы напоминали снежные сугробы, но морщинки вокруг глаз казались добрыми, как от смеха.
    Грин неуверенно улыбнулся.
    — Может, первым долгом погреешься? — испытующе спросила старуха, и обвела поляну рукой. Грин увидел, что справа и слева от костра и камней накрыты столы, и за столами сидит множество празднично одетых людей.
    — Спасибо, матушка, — рассмотрев картинку, ответил Грин, — но я живой, мне к мертвым не хочется.
    — А вот мне все равно, какой ты, — сказала старуха, — у меня для всех одно угощение.
    — Понимаю, матушка, — тихо ответил Грин, наблюдая, как костер обгладывает толстую ветку.
    — Раз понимаешь, знаешь, что я два раза не предлагаю, иди, пока можно! — старуха словно бы рассердилась и даже встала. Стоя она была не намного выше сидящей, но движение казалось уже грозным.
    — Прости, матушка, — тихо сказал Грин и сглотнул, почувствовав, как перехватило в горле. — Но добром я сегодня за твой стол не сяду.
    Она нахмурилась. Грин покрепче вцепился в посох. Его трясло от волнения, холода и от усталости. Ей было очень трудно перечить.
    Костер дожевал обугленный сук и опять отчаянно задымил.

    — Хотите, я принесу вам еще дров, матушка?
    — Нет, — сказала старуха и опять уселась у огня. Грин покачал головой и чихнул. Старуха посмотрела на него, улыбнулась вдруг и достала из-под одежды медную чашку, поплевала в нее и протерла какой-то тряпкой.
    — Выпьешь со мной? — спросила.
    — Конечно, — улыбнулся Грин, стараясь выглядеть по возможности беззаботно, и подошел к костру. Угли в нем уже прогорали, понемногу подергивались золой, но жара от них было столько, что парень мгновенно согрелся и почувствовал себя словно у кузнечного горна.
    — Почему так, матушка? — спросил он удивленно, отодвигаясь от жара.
    — Рыженький ты, и в голове беспорядок, — невпопад сказала старуха и подала Грину холодной воды, от которой заломило зубы и заболело в груди.
    — Что, холодна? — спросила насмешливо, наклонилась, достала голыми руками из самого пекла уголек, бросила в чашку. Вода закипела.
    — Можно? — прохрипел Грин и жадно посмотрел на горячее.
    — Что взамен? — строго спросила старуха, вдруг отодвигаясь вместе с питьем.
    — Вот! — ответил Грин и отстегнул от пояса фонарик. Зажег, и словно играя, показал, как свет можно делать и красным, и синим, и слабым, и сильным, и мерцающим.

    Старуха расхохоталась. Она смеялась и смеялась, и волосы ее растрепались, зимней вьюгой разметались вокруг лица. Зубы у нее были острые, белые, а голос звонкий и заразительный. Не сходя с места, она протянула руку к Грину, и рука ее сильно удлинилась, вцепилась в фонарик, погладила парня по щеке, мимоходом, острым когтем процарапала щеку Грина, подцепила на тот же коготь капельку крови из царапины, бросила в чашу, куда прежде бросала уголек, повертела, протянула уже всерьез, не шутя:
    — Пей. И давай, за стол иди, ничего с тобой не будет. Третий раз отпускаю.

    Грин закрыл глаза и выпил залпом горячее. Вокруг все закружилось, в ушах зашумело, веселье разлилось по жилам, требуя застолья, разговоров и песен. Он шагнул было в сторону камней, но старуха опять остановила.
    — Посох отдай.
    Грин помотал головой.
    Старуха опять поморщилась.
    — Это мастера моего посох, — объяснил Грин, ухватив покрепче козье дерево. — Мастер этим посохом дорожит. Да он просто убьет меня, если я вернусь без него!
    — А с чем бы ты хотел вернуться? — неожиданно ласково спросила старуха.
    — Для какого колдовства тебе нужен этот посох, мальчик?
    Грин вспомнил слова Тесса о том, что юноша считается взрослым, если умеет летать и убивать. Повзрослеть и заслужить уважение Серазана он хотел чрезвычайно. К тому же, если он вернется, похожий на людей из мира Тесса… А если рискнуть? И Тесс будет принимать его, как равного? Мысль показалась дерзкой и заманчивой. Он припомнил основные отличия людей из мира Серазана от людей своего мира — и решился.

    — Хочу уметь летать и убивать, как люди из мира моего Мастера, — ответил он, и вдруг представил себе зверя с посоха Дорра: гладкую степную кошку с хвостом-кисточкой, а для полета мысленно приделал ей на спину широкие крылья. Зверь получился грозный, но смешной, и Рон хихикнул, повторяя желание:
    — Да, уметь летать, уметь убивать, ну, почти что охотиться, и чтобы еще вроде как быть при этом человеком!
    — Рыженький, — ответила старуха и так же, как прежде фонарик, с неожиданной силой выхватила посох из его рук, — Будет все, как загадал.
    Только помоги мне костер загасить перед уходом.
    — Хорошо, матушка, — согласился Грин, отпил еще горячего, и они вдвоем закружились вокруг костра, и ветер кружился вместе с ними. Он никак не хотел умирать, этот костер, и тогда ветер пригнал тучу, из которой лил холодный дождь. Костер шипел, искрил, как кошка, которую гладят против шерсти, он сопротивлялся и прятался в угли, и плакал черной сажей, издевался под пеплом, выскальзывая то с одной, то с другой стороны, но вода и магия сжимали его и убивали так же неуклонно, как зверя убивает ловчая петля. И чем слабее становился костер, тем жарче становилось Рону, словно сила огня уходила и пряталась в нем самом, а старуха все кружилась вокруг, не прибрав волосы, и была это уже не старуха, а сама метель и вьюга, а может быть, плотные зимние облака, и не было в них ничего живого, кроме отчаянно рыжего парня с горячей кровью.

    Грин чувствовал, что летит, и вихрь держал его, знобил, срывал одежду.
    Что-то непонятное месило и дергало из стороны в сторону, и срочно нужна была опора, хоть какая-нибудь, и Грин закричал, и еще раз, и еще, срывая горло, чувствуя себя тряпкой, которую выжимают и снова погружают в холодную стылую воду, глиной, которую мнут беспощадно. Потом зашумело в ушах, внутри сначала заболело, потом раскалилось, жар распространился по всему телу, до кончиков пальцев, и вдруг — вот они! — каменные ворота возникли перед глазами словно из ниоткуда, и ворота эти показались Грину куда выше, чем он помнил, но за ними не было ничего, только пустота, словно вход в иной мир, а жизнь и веселье оставались рядом, и Грин хорошо понял, куда теперь.
    Уже не задумываясь, прошел он не в арку, а мимо нее, и сел среди тех, кто всегда был по эту сторону и больше его не пугал. Там был даже не стол, а широкое полотно, брошенное на землю, белое, как лунное сияние, а на полотне собрано все, чем богата осень — и фрукты, и овощи, и мясо, особенно много мяса, зрелые твердые сыры, кувшины с напитками, которым не было названия, и печево с такими начинками, что сразу и не скажешь, из чего оно приготовлено. Сидели за тем столом и лесные народы, и речные, и озерные, и те, которым Грин не мог дать названия, и полу-люди, и полу-звери, еще кто-то, про кого вроде и не скажешь, что может существовать и разговаривать, но вот — все собрались в ту ночь за столом, гомонили, кормили и поили друг друга, и ошарашенным парнем тут же занялись, теребили, шептали в уши о своем, гладили, и вскоре стали ощущаться такими близкими и родными, словно всю жизнь прожил Грин на этом лесном пиру. Грин понял тут, о чем говорила старуха — не было ни прошлого, ни настоящего за этим столом, — речи были о надеждах, о том, что будет, о том, что все повторяется и повторяется, и кружится в водоворотах времени, и неизменно двигаясь куда-то, все равно остается там, где предназначено природой быть и жить.
    И как будто ребенок, впервые допущенный на праздник взрослых, Грин наслаждался всем, что было вокруг до тех пор, пока усталость, сытость и хмель не взяли свое.
    — Хорошо, — успел он еще подумать, прежде чем сыто и гибко свернулся в клубок и заснул рядом с кем-то очень теплым, — Очень хорошо, и совсем не страшно.

Глава 13

    Для Тесса дни до Единой Луны прошли под знаком незадаваемого вопроса. Помнил он и рассказы Дорра о народных поверьях, и предупреждение, что соответствующие дни-ночи стоит принимать всерьез и без серьезной причины обычаев не нарушать — не помнил самих обычаев. Правда, рядом был Грин, который уж точно прекрасно все знал, но спрашивать его было даже не неудобно — неуместно. Вернее, днем Тессу было просто-напросто не до того, в вечернее же время ученик прямо-таки фонил ощущением, которое Серазан для себя перевел как «не лезь, без тебя разберутся».
    И Тесс не лез, молча отмечал и запоминал приготовления Грина, так же молча принял его спокойное — и вместе с тем тревожное, где-то глубже, но тоже за тем же вывешенным «не лезь» — ожидание, молча проводил в ночь, когда пришло время, и выставил на окно лампу поярче. Прикинул, сколько времени может отсутствовать человек, ушедший на ночь глядя в Лес для обрядов, и пошел спать — в ближайшие часов пять ждать парня точно не следовало.

    Проспал Тесс ровно столько, сколько заранее счел возможным, встал с заходом Луны и просидел с лампой и книгой еще часа три, но ученика не дождался и к рассвету, когда вынужден был уже признать, что светильник пора выключать — ночью это время суток назвать было никак нельзя.

    Серазан убрал лампу на обычное место, хмуро поглядел за окно и вздохнул: ритуалы, если что, бывают разные. Может, и рано еще ученику возвращаться.
* * *
    А где-то далеко в лесу день Грина прошел в сонной звериной истоме.
    Новообретенное кошачье туловище требовало отдыха, силой наливались мышцы, твердели и обретали цвет широкие крылья, призванные нести тело по воздуху. Зверь просыпался, и спал, так сладко, как только мог, спал человеческий разум.
    Время от времени Грин приподнимал с широкой лапы бедовую рыжую голову, замутненно смотрел вокруг, не понимая, где он, и кто он, и опять погружался в полуявь, полусон, затягивающий и бредовый. Ему снились то белые скалы и пятнистая шкура бегущих прочь зверей, то бескрайняя степь и ветер, волнующий траву, как будто великан проводит ладонью по буро-зеленой шерсти, и тогда крылья существа, в которое вживался Грин, вздымались высоко и красиво в преддверии полета.

    Было тепло лежать клубком и невозможно поднять ресницы — днем.
    Просто спать, и смотреть невозможные странствия крылатых кошек, чтобы при Единой — уже ночью, — проснуться в окружении того же лесного народа, окончательно потерять нить между реальностью и вымыслом, и петь песни, отбивая ритм лапами, и давать играть со своим хвостом, странно расписным, с аккуратной кисточкой на самом конце.
    Это сон, а во сне многое сбывается.
    Зверь не беспокоился, зверь наслаждался жизнью.
    Всю ночь, отпихиваясь и играя, как котенок, кувыркаясь и смеясь, и допрыгался до того, чтобы уйти зимовать в самую чащу.

    — А ты забавный, а сначала был не такой, — говорили ему, и сфинкс хохотал во все горло. Да-да! Теперь он милый и забавный, а еще сильный, мощный, веселый, умный, красивый… И горячий.

    От Грина ждали, что он выберет свое место среди лесных народов. На этом пиру-встрече, пиру-расставании, свадьбе леса и сурового, зимнего времени, он мог бы быть тем, кто говорит за людей и от их имени. Мог бы, останься он человеком.
    Но сфинксу, по мнению лесных, не было возврата назад. Его, теплого, рыжего, волей случая сохранившего в себе последний кусочек ушедшего лета были бы рады приютить где угодно, где он только захочет. И Грин понемногу начал это понимать.
* * *
    Вечером, снова выставляя ночник на подоконник, Тесс полюбовался на яркий, четкий до невозможности контур Единой, сошедшейся окончательно, и пришел к выводу, что действительно, в эту ночь неизвестные ему обряды еще как должны продолжаться. Такое просто грех упускать.

    Хотя к утру-то можно бы уже и вернуться!
    С раздражением, изрядно приправленным тревогой, Серазан погасил лампу по окончании второй Ночи, выполз за водой к роднику и как задумался по пути, так попыток то ли вспомнить что-то важное, то ли понять, уже не оставлял.
    Для понимания не хватало в первую очередь знаний, поэтому пришлось вспоминать Вульфрика и его рассказы. Восемь ритуальных точек в году, четыре солнечных, четыре в луне — Единой, Безлунной, Юной и ночи Трех Полнолуний. Праздник венчаний весной на Юную, масштабная пьянка летом на Три, а что с осенью и зимой?
    Зимних обрядов Серазан не помнил совсем, даже дату забыл, но это было неважно, а вот сейчас, в Поминальные… Простые люди боялись и запирались, отгораживались то ли от аборигенов планеты, то ли от собственных страхов, Грин тоже вот границу рисовал.
    Магам место было в Лесу или ближе к его границе, не в селениях или полях — хотя действительно, что там под зиму-то уже проводить? — но оттуда нужно было вернуться…
    Именно!
    Серазан сообразил наконец, что его так тревожило — маг ли, просто ли человек, а тот, кто к концу третьей ночи не придет в дом — свой или чей, да хоть в трактир — живым не вернется вовсе. То есть вернется на следующую Поминальную, через год, и это от него надо будет посыпаться золой.
    Это было суеверие и, конечно же, бред, но любой бред перестает выглядеть таковым, когда сидишь посреди леса, проводив туда же, да по такому времени, когда и не поночуешь где попало, и прокорма особо богатого уже не найдешь, человека, за которого ты в ответе.

    И Тесс тихо запаниковал, принялся припоминать время рассвета и еще до заката начал считать часы, ухитрился вспомнить даже, почему должен быть свет именно на подоконнике — указать дорогу не просто куда-то, а в дом. Поэтому-то не фонарь на крыльце, а фонарь или свеча на окне.
    Кстати, о фонаре — Серазан вдруг задумался, является ли лампа таковым. В принципе, разница между портативным и подключенным к домашней сети источником света была невелика, но если сходить с ума, так уж до конца — Тесс залез в запасники мастерской, вытащил запасной фонарь взамен унесенного Грином и торжественно водрузил на подоконник.
    Когда стемнело, а Грин вот немедленно по включении не взял да и не вернулся, потом не вернулся через час и через два, Серазан офонарел уже сам, окончательно и бесповоротно, обматерил все Ночи, Луны, обычаи и обряды этого мира, после чего вытащил свечку, обычную, никакую — зажег и поставил рядом с фонарем.
    «Если вам, друид-самоучка, и этого мало — виноваты будете сами!» — рявкнул, открыв двери, куда-то во тьму, и захлопнулся спать.
    И, что удивительнее всего, вырубился мгновенно и до утра.
* * *
    Вторая ночь, ночь сошедшейся луны, пролетела, веселая и хмельная. К утру убегавшийся изрядно зверь опять залег в спячку в окружении своих новых знакомцев.
    Маленькие хвостатые существа приютились у него под крыльями, древесные духи укрыли его от снега, и снова сны о лете захватили и повели за собой. — Ты с нами? — с тревогой спрашивали лесные. — Ты теплый, ты славный…
    Оставайся тут, с нами!
    — Ты умный, ты добрый, тебе не место среди двуногих, — говорили полу-люди — полу-кони. — Завтра мы уходим через степи к морю, давай с нами? Ты теперь сфинкс, что тебе здесь делать?

    Зверь хотел море и уговаривал человека, зверь жмурился от ласки, зверя откровенно манили картинки большого мира, зверь был опьянен своей силой и магией, но человек на пределе сознания искал совсем другое тепло, не животное, другое.
    Но с неба падал снег, лесная душа была вся тут, и Грин был ее средоточием, и никто и нигде, кроме леса, его не ждал.

    К вечеру праздник явно иссяк: те, кто оставались зимовать, попрощались с теми, кто откочевывал, встретили тех, кто пришел из краев более холодных, договорились о пропитании и территориях охоты. Теперь лесные народы прощались друг с другом, со смехом, с обещаниями встречи, с прибаутками, а сфинкс нарезал круги вокруг стылого кострища и хлестал себя по светло-рыжим бокам узорчатым хвостом. Крылья его то приподнимались, ловя ветер, то опускались. Ему тоже надо было уходить или оставаться.
    И он уже знал, что может делать, с таким солнечным теплом внутри. Либо залечь в спячку, либо за лунами, помощником и слугой Старухе, либо с кентаврами в далекие степи, чтобы вернуться когда-нибудь потом.

    Вот только черная сажа не давала зверю покоя.
    Черный цвет.
    Черные тонкие стволы деревьев.
    Зверь искал тепла и не находил его, и оттого все резче становилось метание по кругу, все тревожнее смотрели в сумрак темно-зеленые глаза — с пока еще человеческой тоской наблюдая за степенными сборами кочевых племен.
    Черный цвет, почему же черный?

    — Идем? — позвали лесовики, растворяясь в чаще.
    — До встречи, — улыбнулся сфинкс, садясь, как кот, и поднимая крылья вверх.

    Ветер воет. Куда идти? А, может, взлететь и посмотреть сверху?
    — Летим? — спросила старуха, глядя сквозь волну распущенных пушистых волос.
    Сфинкс засомневался. Хозяйка много раз не предлагала, это он помнил. Но откуда?
    Старуха пощелкала каким-то светом в руке, позвала. Этот свет был знакомый, но холодный, и сфинкс покачал головой. Он склонил голову к плечу, соображая про себя, что старуха принудить не может.
    — Стоит желать того, что уже потеряно? — спросил он первый тающий снег.
    Поковырял лапой кострище.
    Луны расходились.
    Праздник закончился.

    — Давай, решайся, — сказал вожак племени кентавров, — тебе явно с нами. Я знаю, где живут твои сородичи, сфинкс.
    — Это хорошо, — ответил Грин, разминая лапы. — Пожалуй, так будет правильно.
    Тихим цокотом копыт наполнилась последняя лунная ночь. К берегам далекой реки спешили кентавры, чтобы, миновав ее, уйти в Степи, к южному морю. То прыжками, то в парении следовал за ними сфинкс. Неуверенно, то и дело оборачиваясь.
    Пройдя так какое-то расстояние, он резко взлетел ввысь, почти задохнулся от холодного ветра над лесом, спустился в чащу, встрепенулся вдруг, крикнул резко:
    — Я остаюсь!

    И пошел прочь, обратно, пешком, мотая хвостом, тяжело ставя лапы и всеми чувствами вслушиваясь в воздух.
    Потому что где-то, очень далеко, зажегся человеческий огонек.
    Сфинксу стало любопытно, что это значит.
    Это любопытство было гораздо важнее всех сокровищ мира.
    Это был голод яркий, почти физический.
    Это было желание тепла.
    Где-то ползком, где-то прыжками, двигался лесной зверь, не ориентируясь ни на что, кроме образа маленького хрупкого огонька на светло-желтой сально пахнущей палочке.
    Огонек назывался свеча.
    Свечой освещали дом.
    В доме жил человек. Или люди.
    В доме жил кто-то, кто его ждал.
    Значит, зверь искал свой дом…?

    За образом дома возникло так много всего остального, что сфинкс резко остановился, оглядывая себя со всем сторон.
    — Ой! — сказал он вслух и по-человечески. Тут же засаднило горло, отвыкшее от ровных звуков.
    — Ой, мать моя ведьма! — всплеснул крыльями, как руками, Рональд Грин и слегка покачнулся, едва не потеряв равновесие.

    …сложнее всего было затаиться рядом с крыльцом, стараясь понять, спит мастер Тесс или просто сидит тихо, и даже самому напустить немного сна, чтобы лапой открыть дверь, проскользнуть в внутрь и пристроить свое тело на кровати.
    — Как только люди могут спать на этих кроватях! На ветках и то удобнее, — с досадой подумал полу-кот, обтаптывая в одеяле местечко помягче.
    А за окнами уже всходило солнце.
* * *
    Утро было необыкновенно спокойным — тихое, светло-серое, с прогоревшей свечкой на окне справа и мирным сонным сопением слева на соседней кровати…
    Сопением?
    Вернулся!
    Моментально проснувшись до конца, Тесс распахнул глаза и сел на кровати.
    — Грин? — сфокусировал взгляд, разглядел и зажмурился снова. Посмотрел еще раз и заорал. — ГРИН?!!!
    — Я здесь, — пробурчал Грин и уткнул нос в лапу.
    — Вы — здесь? — рявкнул Тесс. — Вы в каком виде явились?!
    Едва произнеся, оценил собственное заявление, неведомо как заменившее нормальное человеческое: «что с вами случилось?» — и взялся за голову. Почему-то ясно было, что бы ученик ему ни сказал сейчас, хвататься за нее придется все равно.

    Грин вытянул лапы и сладко зевнул. Спать хотелось зверски.
    — Мне — уйти? — спросил он почему-то с вызовом.

    Тесс посмотрел на него очень внимательно.
    Вообще-то, смотреть было сложно — уж слишком нелепо выглядело это… существо. Хотелось отвести взгляд, как от инвалида, которому невозможно помочь и не удается так сразу привыкнуть.
    О том, к чему требуется привыкать, Серазан в этот момент не задумывался вообще — видимо, потому что разум самостоятельно решил сохранить собственные остатки… и принялся оценивать существо в контексте заданного им вопроса.
    — Не знаю, как вы умудрились сюда войти, — заявил, наконец, Тесс, — но теперь — не вздумайте даже с кровати слезать! Вы бы еще верхом на коне в дом ввалились, чтобы окончательно тут все разгромить.
    — Надо было с кентаврами откочевать, — сонно зевнул Грин, разлепляя глаза. — Ну, переколдовал немного. Зато, — еще один, совсем душераздирающий зевок прервал его речь, — я теперь летать могу. И убивать, наверное, тоже могу. Как все люди-хищники из вашего мира.

    Тесс на мгновение завис.
    — Как кто? — наконец переспросил он тихо и почти осторожно.
    — Ну, эти, — взмах роскошно изукрашенного хвоста с кисточкой на конце, видимо, означал аналогичное движение рукой. — Ваши мужчины. Я думал, как это может выглядеть, а получилось вот так вот. А что? — Грин с тревогой всмотрелся в лицо Серазана, — вам не нравится?
    — Грин, — поинтересовался Тесс еще тише, нежно и вкрадчиво. — А я, по-вашему, не мужчина?

    Грин задумался.
    — Наверное, да, — ответил он по некотором размышлении. — Но, возможно, вы нетипичный мужчина?
    — «Наверное, да,» — задумчиво пробормотал Тесс себе под нос. — Поздравляю, Серазан, вот он, итог твоей военной карьеры…
    И произнес уже в голос, смеряя крылато-мохнатое чудище неприязненным взглядом:
    — Да, Грин, я нетипичный. Выше среднего был на родине, полдюйма до Войск Прорыва не хватило. А типичный — это Блейк Старр. Очень, очень зверообразный хищник, и как раз, кстати, летал и убивал… Вы хоть у кого-то из нас видели хвост, лапы и крылья?!

    — Ну так теперь вы даже выше меня, мастер Серазан, — безмятежно ответил Грин, потихоньку разминая когти, и примирительно при этом улыбаясь. — Так что справедливость так и так восстановлена. А как же вы летали, интересно знать?

    «Да причем тут рост?!» — чуть было не заорал Тесс, но вовремя остановился.
    И удивился:
    — На кораблях, разумеется, — ответил он. — Не на мускульной же силе в космосе путешествовать.
    — Здорово! — мечтательно протянул Грин. — Жалко, что до летучих кораблей я не додумался. А может, это и к лучшему. Корабли я себе все-таки не очень представляю.
    — Да, к лучшему, — пробормотал Серазан, потихоньку, неспешно, но бесповоротно все же осознавая, что же сделалось с учеником. — Если бы вы сюда пригребли на веслах, с прикрепленной к заднице галерой…

    Грин попытался изобразить на невыспавшейся физиономии негодование.
    Получилось откровенно плохо.
    — Ну, мне, честно говоря, самому немного необычно, — признался он, — но таким ведь быть интереснее, правда? Правда, мастер Тесс?

    — Да, — согласился Серазан. — Интереснее, безусловно. Особенно окружающим. Вы как вообще теперь жить планируете? Сможете вы себя обслуживать? Готовить, мыть посуду, стирать? Мыться как — языком?
    Тут Тесс представил себе последнее занятие, вспомнил поговорку про кота, которому делать нечего, и после секундной паузы отчаянно, истерически расхохотался, падая назад на постель. Грин вернулся, но вернулся… вот… вот таким — и это было настолько чудовищно, что впору было сойти с ума.

    Грин покраснел до кончиков ушей и с несчастным видом спрятал лицо в лапах. Ответить ему было нечего.
    Замешательство сфинкса длилось от силы минуту, а потом контраст между лесом, где сфинкс стал своим, желанным, и недовольным человеком, который явно не хотел больше его таким видеть, стал очевиден. На смену удивлению и усталости пришло бешенство. Грин даже удивился тому, как побелело в глазах, как только что мягкие лапы вдруг стали пружинисто-напряженными и готовыми в любую минуту выпустить когти.
    — Я прошу прощения, — проговорил он, тяжело дыша, — что потревожил ваше существование, Серазан Тесс, человек из другого мира.
    Потом Грин аккуратно спрыгнул с кровати, мягко и быстро прошел обратно к двери, распахнул ее — оказалось, что магией, и сильно! — и хорошим прыжком оказался снаружи.

    Встряхнулся и пошел прочь. Надо было еще найти место, где можно выспаться, потом уходить — сначала к реке, потом к морю. И больше не возвращаться.
* * *
    …Что именно привело Тесса в чувство — холод ли из распахнутой двери подействовал отрезвляюще, или собственное подсознание не дало сходить с ума дольше, чем это позволял инстинкт самосохранения — он не смог бы ответить. Но, собственно, и вопросом этим не задавался, когда смех наконец утих и вернулась возможность соображать.
    Сел. Заставил себя оглядеться.
    Явление чудища в виде ученика можно было бы счесть рассветным кошмаром на исходе Поминальных ночей, но сбитое одеяло со следами звериных лап, открытые настежь двери и два рыже-бурых пера, оставшихся явно не от ощипанных фырчей, заставляли признать этот бред реальностью.
    Тесс поежился, на мгновение ощутив дикое желание сбежать прочь, как можно дальше от этого дома, этих перьев и лап, но вместо этого встал, закрыл обе двери, пока дом не выстыл окончательно, и пошел искать настойку кошачьей травы. Только налив и хлебнув от души вместо нее перечной дряни, понял, что делает что-то не то, и решил от какой-либо еще деятельности воздержаться.
    Следующие часа полтора он провел, сидя за столом и тупо разглядывая столешницу, пытаясь как-то уложить в голове произошедшее.
    Грин. Здоровый, сильный, деятельный парень с солнечной шевелюрой и такой же улыбкой.
    Сонное чудище при крыльях и лапах, сомнительной жизнеспособности, но явно своей ненормальности не понимающее.
    Блейк Старр говорил, что с людьми здесь случается страшное, но Тесс думал, что это — не с местными, с чужаками. А местные, оказывается…
    «Но таким ведь быть интереснее, правда?»
    Местные — это — творят с собой сами!
    Тесс застонал и уронил голову на скрещенные руки. И-ди-от… Ну какой же мальчишка, оказывается, кретин… Что он теперь делать будет?
    Человеческий образ жизни такое существо вести просто не сможет, так что — в зверя ему превращаться?
    И… и куда оно теперь делось? Ушло, улетело? Зачем?
    Или…
    «Летать и убивать».
    Серазан представил, как это чудище терроризирует окрестности — конечно, лапами своими оно ничего больше не сумеет, а жрать что-то надо — и похолодел, до кучи представив еще, что нейтрализовывать бывшего ученика придется ему самому. Как это здесь бывает? Придут из соседних деревень… делегаты, скажут: «Так, мол, и так, ваше — разберитесь. Оно жить мешает,» — и что тогда? Как?!
    Взвыть в голос от этой мысли Тесс себе не позволил, встал, прихватил плащ и вышел-рухнул с ним на крыльце. Завернулся, посидел, остывая. А что там вроде бы Грин сказал, уходя? Злое что-то такое…
    Ох. Ну, хоть что-то хорошее. Если обиделся, так хоть не станет пытаться подражать… собственным фантазиям.
    Вопрос, что тогда станет…
    Просчитать поведение Грина и в человеческом-то виде было нельзя, теперь же Тесс только молча и безнадежно закрыл глаза, замирая-нахохлившись на крыльце. Перестать быть, чтобы только не гадать, что теперь делать, хотелось как никогда.
* * *
    Грин, между тем, недалеко ушел. Пыхтя и фыркая от обиды, как ошпаренный кот, он забился в чащу, по-настоящему уютно свернулся в клубок, оценив и толстый слой хвои под ельником, и собственную магию, и шкуру, и компактность тела, и жесткое, непродуваемое ветром крыло.
    Заснул обиженно, спал без сновидений, на закате встряхнулся, подумал.
    И еще разочек подумал.
    Долго и задумчиво рассматривал свои лапы, пару раз когти втянул-вытянул.
    И пошел обратно, потому что просто так уходить не годилось ни человеку, ни зверю. А уж светлому магу уходить прочь, оставив после себя обиду и недоумение, не годилось совсем.

    Сначала Грин посмотрел на окно. Свечи там уже не было, значит, Мастер его не ждал. Грин помялся, не зная, что тут делать дальше.
    И заметил на крыльце что-то типа небольшого тюка с одеждой, а потом то, что это вовсе не тючок, а Тесс, который сидит, завернулся в плащ, и то ли спит, то ли бредит. Грин подошел поближе. Глаза у Тесса были закрыты, губы синие, лицо бледное. Тени от фонаря залегли глубоко от носа, а подбородком Тесс упирался в собственные колени. Грин шумно вздохнул, сел рядом с Тессом и прикрыл его крылом.
    Так просто, для тепла.

    «Не быть» — не думать, не чувствовать, не переживать и не беспокоиться, и в то же время вроде бы и не совсем спать — для Серазана оказалось неожиданно легко… и почти хорошо. Только раз за день выбравшись из этого светлого не-вполне-бытия, Тесс прошелся за двор, потом нашел в доме одеяло потеплее — то, что было все в лапах, как раз подошло — и вновь вернулся на крыльцо, словно на пост при границе между лесом и домом.
    Солнце тускло грело, не-светило сквозь закрытые веки, потом ушло, стало холоднее, потом — снова тепло…
    Потом тепло стало вдруг внятным, запахло чем-то зверино-живым, прошуршало, возвращая к реальности и заставляя открыть глаза.
    В реальности обнаружились крылья, холодновато-песочный в свете фонаря мех, рыжие кудри, переходящие в рыжую гриву, и над звериным телом — человеческое лицо. Тесс вздрогнул.
    — Грин? Это вы?

    — Я прошу прощения, мастер Серазан, — ответил Грин осторожно, — но, мне кажется, вы замерзли. У нас там в шкафчике белоцвет, хворобой и мед, кажется, еще остался. И хмыкнул.
    — Ну и медовуха осталась за поленницей, кажется. Чего я в нее только не напихал, от переживаний… Mаточник, перекоп, сердечник и шишки хмеля. Убойное пойло получилось.
    Тесс посмотрел на него озадаченно… Потом обиженно и заинтересованно.
    — Медовуха? — переспросил медленно. — Что ж вы раньше про нее не сказали. Я б не извелся так вас тут ждать.
    — Не догадался, — смущенно ответил Грин. — Очень много всего случилось. Я сейчас бутыль вам в руки вброшу, ловите, хорошо?
    И Грин обрадованно, широким прыжком рванул с крыльца за поленницу, лапами выкатил искомое, и полушвырнул-полуотправил в управляемый полет бутылку через весь двор.

    Тесс не успел даже спросить, как, собственно, Грин в этом виде чего-то вбросит, как по голове шорхнуло здоровенное крыло — что то одеяло — потом перед носом махнула пушистая кисточка, и несколько секунд спустя прямо в морду ему прилетело бутылкой.
    Как он ухитрился поймать — сам не понял.
    Посмотрел на бутыль, на Грина, вновь на бутыль…
    Откупорил, отхлебнул как следует, отдышался. Повторил все, кроме откупоривания, и честно признался:
    — Я с вас, Грин, чем дальше, тем сильнее фалломорфирую.

    Грин, который к тому времени успел подойти обратно к крыльцу, склонил к плечу голову:
    — Фалломорфировать — это магический процесс или физический? — спросил он заинтересованно.

    Тесс задумался и сам не заметил, как отхлебнул мега-пойла еще раз.
    — Психологический, — ответил наконец не менее заинтересованно и задумчиво-рассуждающе. — Бывает вызван сильными эмоциональными потрясениями, чаще всего — при встрече с чем-то, что рассудок в обычном своем состоянии адекватно воспринимать не способен.
    Еще глоток позволил развить мысль.
    — По окончании же процесса человек способен воспринять и не такое. Ваш новый вид, например. Кстати, а пить из бутылки вы можете?

    — Нет, сам я еще не научился, — Грин зарделся и внимательно смотрел за Тессом. — Но меня можно… напоить. Вручную. Только давайте не во дворе, Мастер, тут грязно.
    — Вручную, — пробурчал Тесс и еще чуть-чуть успокоился медовухой. — И кормить — с ложечки, потому что сами вы приборов не удержите, а морда лица у вас человеческая и для лакания не приспособлена. Давайте, — поднялся, удерживая одной рукой бутыль, а другой — падающие с плеч плащ с одеялом, и ногой открыл дверь в дом. — А кровать придется на топчан какой-нибудь заменить, наверное. На обычной вы не развернетесь, крылья…
    Остаток фразы остался недоозвученным за приглушенным матюгом, когда оказалось, что для открывания внутренней двери — на себя — рук слегка не хватает.

    Грин, уже нетерпеливо стоящий за спиной Мастера, встал на задние лапы, передними придержал на его плечах падающие тряпки, и мурлыкнул на ухо:
    — Теперь открывайте.

    Тесс не дернулся в попытке сбежать только вследствие мощного опофигительного эффекта настойки, и даже ухитрился ничего не перепутать и выпустить из рук одеяло, а не бутылку. Потянул на себя дверь, понял, что шаг назад от нее сделать не дает зверь за спиной, и как-то исхитрился вжаться одновременно в зверя и в стену, открывая. Подумал, ухватил ткань. Осторожно оглянулся.
    — Открыл!

    — Гениально! — восхитился Грин. Таким человечным он Серазана еще не видел. Мягко опустился на все четыре и вошел… вернее, хотел войти в дом. Но у порога лежал коврик, и Грин как начал вытирать об него лапы, так чисто по-кошачьи и увлекся этим занятием, перебрасывая хитро связанную из лоскутков тряпочку с лапы на лапу.

    Тесс завороженно следил за синхронизированными движениями: внизу зверя — лап, вверху — крыльев. Они… соответствовали, но когда одно приподнимающееся, шоркающее по воздуху вверх и мягко приопускающееся крыло едва не выбило из рук бутылку, возмутился.
    — Грин! Коту его оставьте — быстро в дом!
    — Ой, — Грин смущенно поджал губы, и плотно прижал к бокам крылья. Так, закутанный в крылья, как в плащ, он прошествовал к столу, скептически осмотрел стул и разлегся на своей кровати, свесив хвост и одну лапу вниз.

    — Хорош… — прокомментировал Тесс, четко и аккуратно ставя бутылку на стол, и единым комком тряпья сбросил на стул одеяло с плащом. Посмотрел зверя, на лапы, на морду — на зверином вдруг человеческую, передернулся и пошел изучать хвост — узорчатый так необыкновенно знакомо… Как он оказался сидящим на полу и вдумчиво отслеживающим рисунок на этом хвосте, Серазан сам не понял, но кисточка в руках оказалась совсем не такой страшной, как те места, где одно существо переходило в другое.

    — В вашем мире есть сфинксы, Мастер? — с любопытством спросил Грин, наблюдая за черноволосой головой, изучающей его хвост — спасибо, что в районе кисточки, а не выше! — Вы как будто никогда не видели получеловека.
    — Я видел, конечно, что вы с ним прямо-таки срослись, — ответил Тесс невпопад, обводя кончиком пальца разводы на шерсти, явно бывшие когда-то в девичестве знакомыми мабрийскими буквами. — Но чтобы вот так буквально…
    Спохватился, поднял голову на зверя.
    — Нет, конечно — никогда. То есть в лабораториях, говорят, выводят время от времени… что-то, но это так, оно все равно выжить не может.
    Вздрогнул в очередной раз и спросил тихо, глядя в глаза:
    — Вы-то — сможете приспособиться?
    — А у меня есть выход? — ответил Грин вопросом на вопрос, и озабоченно добавил. — А еще у меня, оказывается, есть сородичи. Не здесь, конечно, но есть. По крайней мере, лет двести назад о них еще кое-кто слышал.
    — Да, выход тут так просто не найти, — тоскливо согласился Тесс. — Что, такие же тройные гибриды? Пошалили, однако, тут на планете до ввода ограничений на генную инженерию…

    Из всего сказанного Грин уловил только, что это не ругательство и не заклинание.
    — Зато мне теперь магия доступнее, — утешил он Мастера. — А также лучше получается ею пользоваться. И вижу я лучше, — хвост в руках слегка Тесса дернулся, — только не то, что снаружи, а то, что внутри. Хотя я на самом деле не думал, что так получится. Мне рассказывали о крылатых псах и кошках, а сфинксами называются существа с человеческой головой и звериным телом. Не у всех есть крылья, так что мне повезло. Все они живут южнее, у моря, а некоторые за ним. Давным-давно в горах за рекой видели одного сфинкса, но крылатый он был или нет, никто уже не помнит.

    Тесс задумался. Оказалось это неожиданно сложно — в тепле, полутьме и с шевелящимся хвостом в руках. — Предлагаете отправиться их поискать? — спросил он наконец.
    — Думаю, дело стоит того, — ухмыльнулся Грин и обвил хвост вокруг запястья Тесса, — Кроме того, это хороший способ привыкнуть к себе, чтобы никто не думал, — хитрый взгляд на стол, — что меня надо кормить с ложечки!
    Тесс скривился.
    — Вы это серьезно? Тащиться куда-то под зиму?
    — Не хотелось бы идти прямо завтра, — утешил его Грин. — Если вы оставите меня на пару дней, Мастер, я бы остался. Мне надо понять, отчего случилось то, что случилось, и, — сфинкс жалобно и голодно взглянул в сторону кухни, — у нас не осталось ничего горячего?

    Серазан почувствовал, что, кажется, чего-то пропустил.
    Внимательно посмотрел на хвост у себя в руках, убедился, что созерцание узоров на нем не способствует пониманию происходящего, и отпустил. Не менее внимательно посмотрел на существо.
    — Я не совсем понимаю, Грин — вы что, один туда собрались? Почему так срочно? Путешествовать надо в теплый сезон… И что значит: оставите? Это кота приблудного можно оставить или прогнать… если летом! А вы все-таки ученик… — тут Тесс оглядел сфинкса как следует и потряс головой, пытаясь уложить в ней какую-то смутно оформленную мысль. — Нет, я понимаю, что животная форма должна влиять на сознание, но не до такой же степени?

    Грин вздохнул еще жалобнее и провел хвостом по руке Тесса.
    — Вы что-нибудь сегодня ели, Мастер?
    Тесс задумался еще крепче.
    — Вчера. А вы?
    — Ну, раз вы меня прогонять не собираетесь, — с новообретенной кошачьей наглостью ответил Грин, — так хотя бы покормите!

Глава 14

    Через несколько дней Грин на собственной шкуре понял, что такое магический зверь. Это существо, которому не выжить без животного запаса энергии и невероятных вывертов воображения, на которые способен человеческий мозг. Но даже научившись обходиться с помощью магии, Грин и не подозревал, как ему повезло, что рядом оказался Тесс, способный хоть сквозь зубы, матерясь, но все же помогать человеческому сознанию оставаться в человеческой же голове, а не дичать, как того настоятельно требовало тело.
    Тесс привыкал к сфинксу, пока тот не наловчился двигать предметы просто силой своих желаний, Тесс в первые дни действительно кормил Грина с ложечки, не давал подолгу проваливаться в кошачью дрему, чистил шкуру, расчесывал волосы и хвост.
    Кисточку.

    Хвост вообще помогал Тессу привыкнуть к новому облику ученика.
    Настоящий, звериный, он не производил впечатление последствий чьих-то экспериментов — а рисунок, в дикой природе обладателям таких хвостов не свойственный, почему-то Тесса совсем не смущал. То ли потому что Серазан слишком привык видеть его на посохе, то ли потому что, исполненный вместо дерева в гладком коротком мехе, он заиграл так, что эффект можно было назвать почти гипнотическим — ну невозможно было пройти мимо и не разлохматить, потеребив, светлую кисточку, не провести кончиками пальцев по рунам и завиткам узора…
    Грин отдергивал хвост и смешно надувался, а Тесс только руками разводил с полуулыбкой-полуусмешкой: «Я не нарочно, ты знаешь…»
    За это мимолетно-виноватое выражение Грин прощал Тессу не только дергание за драгоценную часть тела, но даже более серьезные прегрешения, вроде подколок и постоянно настороженного взгляда и ворчливого брюзжания по поводу некоторых, способных одним нечаянным поворотом разнести полдома.
    Спотыкаясь:
    — Грин! Вы хвост свой специально сюда положили?
    Глядя на кровать:
    — Грин! Если вы будете так старательно валяться, вы же свалитесь!
    Наблюдая за тем, как Рон пытается читать:
    — Грин, царапины от когтей на сенсорном экране не заполируешь!
    И на любые попытки действовать лапами:
    — Я понимаю, Грин, что вы привыкли все делать сами, но теперь — отвыкайте! Не получается что-то — зовите! Вместе придумаем способ делать вам то же самое безопасно! — а безопасность была одной из главных забот придирающегося к сфинксу Тесса. Не опрокинь, не разлей, не разбей, не наступи, не обожгись, не обварись, не ушибись — и так далее, где-то в меру, где-то — явно сверх меры.

    О собственной безопасности Тесс тоже не забывал: держался от сфинкса подальше и по возможности избегал крыльев — не то чтобы опасался, а закономерно считал элементом слишком непредсказуемым, слишком крупным для дома и слишком сильным, чтобы находиться с ним близко. Засветит нечаянно кончиками маховых перьев — каждое почти метровой длины, и все достаточно жесткие, чтобы удержать в воздухе кошку весом с самого Тесса, если не больше — и не заметишь, как окажешься в ссадинах и синяках. А засветить легко, потому что самих крыльев в размахе там метров пять, в доме и места нет столько, не развернешь — и видно, что просят они движения… Нафиг, нафиг! Таким только во дворе — или лучше в небе уж восхищаться.

    Тем более что и повод для восхищения Грин дал в первый же солнечный день, попробовав полетать. Прыжком с крыльца ушел прямо в холодное осеннее небо, порхал, как мог, переворачивался, экспериментировал с хвостом, с лапами, чтобы развороты были достаточно резкими, нырки до самой земли — безопасными, парение на высоте — долгим и неутомительным.
    Воздух постепенно покорялся, нарабатывалось ощущение и умение ловить восходящие и нисходящие потоки. Упражняясь так, Грин залетел достаточно далеко, увидел внизу легкую добычу — и взял ее с высоты, даже не задумавшись. Стремительным пикирующим прыжком переломил позвоночник, и только дернув когтями горло жертвы — для верности — осознал, что с ним творится что-то не то.
    Про это мясо он Тессу не сказал, вернулся домой под вечер и лег спать, по-кошачьи поджав под себя лапы, ночью несколько раз просыпался, но заставлял себя не вскакивать и не вылезать во двор.

    Тессу ночь с таким Грином тоже далась нелегко — сонная зверюга шевелилась, шуршала крыльями о слишком близкую стену, вздыхала жалобно…
    И так несколько дней подряд, а Серазан сначала подолгу не мог заснуть, потом наутро просыпался с больной головой, вздыхал, глядя на кое-как свернувшегося ученика. Он понимал, что сфинксу просто-напросто неудобно, а теперь, когда тот «распробовал» крылья — особенно, но выход не сразу нашел, тем более что достаточно места было лишь на полу, а там Серазан на Грина один раз таки наступил и больше этот опыт повторять не желал. В итоге действительно пришлось одну из кроватей убрать, причем, что было особо обидно, легкую тессову — вынести ее в мастерскую было намного проще, чем двигать куда-то прочно вросшую в пол и давно ставшую частью дома старую доррову. Зато теперь было где организовать из быстро нашаренных частью в хозяйстве досок, частью в лесу тонких веток некие не то нары, не то просто подстилку, застелить парой одеял потолще… Получилось сносно, хотя Серазан все равно вздыхал каждый раз, когда ложился на оставшуюся ему «неродную» кровать. Зато сфинкс теперь дрых чуточку более вольно.

    А Тесс, глядя вечерами, утрами и особо хмурыми днями на разоспавшегося кошака, вспоминал, как дрых свежеприползший Грин в первый день их знакомства, и мысленно ухмылялся — в способности спать красиво и вызывать улыбку бездельем рыжий сфинкс человеку нисколько не уступал, даром что голова у него оставалась обыкновенная, Ронова.
    Впрочем, голове-то Серазан и озадачивался больше всего — как же она так прирастает к телу, что вроде и не задрана, и не опущена, и притом, когда сфинкс сидит, имеет он вполне обычный, а не плоский в шею затылок. Грива разглядывать все это мешала, а вообще Тессу очень хотелось надеть на сфинкса ошейник или, что ли там, ленточку, чтобы хотя бы искусственно очертить границу перехода человечьего тела в звериное и на том успокоиться.

    А Грин свою форму считать нелепой, ущербной или смешной отказывался. Он ею поначалу очень гордился. Он учился когтями аккуратно цеплять то, что можно было подцепить, а для всего, что ловко так делали прежние пятипалые хваталки, применял левитацию. В этом отношении сфинкс со стороны казался сбывшейся мечтой лентяя: в его присутствии ложки скакали, как живые, летали по воздуху чашки и тарелки, аккуратно устраиваясь на столе, а по утрам, после завтрака, под ленивым прищуром лежащего на кровати полукота по дому прохаживалась метла, за которой заботливо ползала влажная половая тряпка. Эта идиллия удалась Грину, конечно, не сразу, а только спустя неделю тренировок. Тут важно было не выпускать предмет из поля внимания, хорошо представлять себе результат и ни в коем случае не терять сосредоточенности. С погодой ему повезло: несколько солнечных дней вновь сменились дождями пополам со снегом, и сфинкс впал в некое сонно-уютное состояние, а Тесс к тому времени уже устроил ему удобное лежбище — в дождь и слякоть вставать лишний раз Грин отказывался наотрез, с полуприкрытыми глазами тренируясь двигать предметы в доме.

    В этом был свой резон, потому что когда промокший, замерзший под осенним дождем Тесс сбрасывал уделанный грязью плащ на крыльце под навесом и уходил переодеваться, промокшему замерзшему сфинксу приходилось на том же крыльце долго отряхиваться. Серазан сушил его сперва полотенцем «для шкуры» в сенях, потом помогал досушить-расчесать уже в доме, в тепле, мокрые гриву и волосы, и все равно это было… не так. Слишком грязно, слишком мокро и слишком холодно.

    После очередной такой сушки Тесс, не выдержав, предложил подобрать-подшить сфинксу плащ вроде попонки — хотя бы для выходов недалеко, где не придется расправлять крылья. Рон оскорбился настолько, что моментально вспомнил, как разогревать воздух и пускать его горячим вихрем гулять по шкуре и по волосам, причем не только своим, но и учительским.
    Тесс демонстрацией не вдохновился, мотнул головой, отбрасывая с лица упавшую прядь, и фыркнул.
    — Предпочитаете промокнуть, сушиться, вновь промокнуть, сушиться, снова промокнуть… и так каждый раз, пока все-таки не простудитесь? Честное слово, надевать капюшон куда легче. И, кстати, могли бы выразить недовольство словами, а то что ж вы… как кошка.

    — Как кот, — лаконично поправил учителя Рон и, в свою очередь, спросил:
    — А почему вы боитесь дождя? — для деревенского ребенка, а впоследствии и бродяги, промокнуть было делом обычным.
    — Да… кот, — Тесс выразительно покосился на кота обычного, дремавшего под столом, и тронул Рона за кисточку. — Почему сразу «боюсь»? Просто мокрую одежду можно сменить сразу, а волосы приходится сушить — голова замерзает… болит. А ваша грива еще дольше сохнет.
    — И давно так? Отчего голова болит? — уточил Грин.
    — Ранили в свое время, — просто ответил Тесс и непроизвольно поморщился. — Излишне удачно… С тех пор случается, по поводу и без. А что?
    — Чем ранили? — насторожился Рон. Последствия приступов Тесса он уже отнаблюдал, о ранении знал, и теперь, как лекарь-самоучка, хотел поподробнее выяснить о нездоровье.

    Серазан пожал было безразлично плечами, но потом устыдился собственной скрытности и виновато улыбнулся, попытавшись все-таки объяснить развернуто:
    — Как действует бластер, вы уже видели. Но есть другое оружие, действующее изнутри, несколько видов — одно разрушает любую живую материю, другое действует на нервные окончания, третье еще… Много их, разных, — и все же оборвал сам себя нервно, почувствовав, что не хочет описывать это все в красках. — Нашей эскадре повезло попасть под два сразу, да так, что ни уйти из-под луча было нельзя, ни защититься энергии не хватило, а непосредственно у нас на «Вершителе» под конец и собственный реактор полетел. Вот комбинацией нескольких излучений и… «ранили». А сделать с этим что можно было, то уже сделали. Лечат на Мабри хорошо.

    Рон заметно сник. Об оружии, которое ранит изнутри, он даже не слышал, но по общему действию похоже оно было на яд, и очень хотелось, чтобы Тесс не захлебывался временами собственным прошлым, тем более, что было там что-то явно кошмарное.
    — Давайте, я попробую вам подобрать состав от головной боли, — наконец, задумчиво ответил юноша. — Мне только надо тщательно в вас посмотреть, если вы, конечно, не против.

    Серазан вновь дернул плечом.
    — Да вы и так насмотритесь — без двух-трех приступов за зиму не обойдется, не выгонять же вас каждый раз из дому.
    О том, что именно это он и предпочел бы сделать, Тесс умолчал, только покосился в сторону кухни, словно там вдруг возникло срочное дело.
    Грин взгляд перехватил, вздохнул выразительно:
    — Может так случиться, что меня к тому времени уже не будет дома, — пояснил он.
    — Это вы все за своими сфинксами хотите? — заинтересовался Серазан. — Интересно, где их все-таки лучше искать. Судя по вашим крыльям — где-то, где достаточно широко и просторно… в степи?
    — Наверное, в степи, — нерешительно подтвердил Грин. — Вы отпустите меня, мастер Серазан?
    Тесс вздохнул.
    Спросил разрешения взглядом, поймал гринов хвост, погладил задумчиво кисточку.
    — Я ведь знаю, как это неприятно — внезапно перестать быть приспособленным к привычному образу жизни. Но еще неприятнее бывает, когда хочешь уйти туда, где должно оказаться лучше, а тебе не дают. Я просто не могу не отпустить вас… Хотя и надеюсь, конечно, что вы с пользой попутешествуете и вернетесь.

    Грин, как всегда, от вида своего хвоста в тессовых руках покраснел до ушей и поклялся себе, что никому, кроме Тесса, таких фамильярностей не спустит.
    — А я не уйду, пока не буду уверен, что с вами все в порядке, — нарочито ехидно улыбнулся он Тессу и демонстративно выпустил — втянул когти.

    Тесс намек понял и кисточку быстро выпустил, сделав вид, что его рядом с ней вообще не было.
    — Если вы меня поцарапаете, то я точно не буду в порядке, — предупредил он. — К тому же, мне вовсе не надо, чтобы вы в зиму глядя куда-то немедленно отправлялись. Вот уговорю вас сперва хотя бы носить головные уборы…
* * *
    Этот диалог еще не раз повторялся, возникал спонтанно и затухал так же неожиданно. По мере того, как человек привыкал к житью в зверином облике, все больше и больше возмущался таким оборотом дела полудикий сфинкс. Совмещать активную дневную жизнь человека и настроенческо-погодное существование летающего хищника было сложно. Днем Грину одновременно хотелось спать и делать сотню дел сразу, ночью — летать, охотиться и отдыхать одновременно. Единственное, что роднило две стороны личности, в которую внезапно превратился Грин, так это тревога за Тесса, одинаково незнакомого как для людей, так и для Леса.
    А Тесс все продолжал настаивать на попонке или хотя бы шапке для сфинкса, и что самое обидное, наотрез отказывался готовить приличную еду, а не кашу, сдобренную очередным куском мяса или масла.

    Грин, привыкнув возиться на подхвате у сестер и у деда, готовил влет, с вечера привык вытапливать громадную деревенскую печь, а чтобы тепло не пропадало, валял кулебяки и хлеб всех мастей, мраморный, с разводами морковной стружки, и с обжаренными зернами, и с пряностями, хрустящей корочкой и нежной мякотью, ставил томиться всевозможные похлебки, которые до следующего вечера оставались теплыми и набирали сытость, запекал чертопли с капустой и сметаной, а иногда под молоком, рыбу, мясо рубил с травами и так заворачивал в тесто…
    Все это было для парня развлечением для вечера, все это было и для того, чтобы не ходить голодным в большой семье, все это помогало с легкостью находить свое место при любой кухне на любом постоялом дворе. А тут — лапы. Хвост. Крылья. И как все этим прочувствовать то, что при готовке чувствуется на кончиках пальцев? Грин с завистью смотрел на Тесса, попытался даже немного поучить учителя ставить тесто, не забывать откладывать закваску, но без толку — Серазан, так и не приноровившийся к духовому шкафу вместо электронной печи, не склонный изобретать разносолы и вечно забывающий о необходимости начать готовить до того, как оба они, и Тесс, и Рональд, почувствуют зверский голод, организовывал прямо с утра котелок какой попало жратвы на весь день и потом только разогревал. Сытно, конечно, было, но радости такое питание доставляло мало.

    В результате сфинкс Грин с каждым днем все больше и больше тосковал, как человек, по совершенно обыкновенной человеческой жратве и составил себе совсем уж нелестное мнение как о тессовых соотечественниках, так и о тессовых женщинах.

    Неизвестно, обиделся бы Серазан или развеселился, услышав это мнение, но в очередное умеренно серое утро, когда Грин мяукал о выпечке и вкусном, по сложной какой-то технологии приготовленном супе, который он с удовольствием Тессу расскажет, как делать, лишь бы тот взялся, а мабриец косился в окно и мечтал о мясе, жареном свежеубитом ушастике — а свежего мяса как раз не было, одно только запасенное — и думал, что вот его-то с удовольствием бы приготовил, кухонную дискуссию вывело в совершенно иное русло тессово же внезапное признание: — Всем этот мир хорош, и всем радует после моей родины, но одно на Мабри все-таки было лучше — там на всю команду готовили повара, а остальным и думать о кухне было не обязательно.

    Грин немного подумал и сначала спросил, сколько человек у них было в команде, потом — какого размера корабль и насколько долгие получались полеты, потом — где же они хранили продукты на нем? Тесс последовательно отвечал, рассказал о больших морозильниках, о еде «вкусной» и «аварийной», на случай, если случится что-то с поварами — пайках и концентратах, питательных веществах и консервантах…
    Неизвестно, что Грина впечатлило больше — количество осторожных «кажется», «если я правильно помню» и «как-то так» в речи явно не слишком разбирающегося в теме Тесса или сама идея взять продукты, перемешать, выжать и высушить до полного безвкусия, но зато сверхвысокой питательности, а только он пошевелил крыльями, аккуратно вынул когти из половицы, куда они успели воткнуться, и заявил, что вкусного к обеду принесет из деревни. Если мастер Серазан не возражает.

    Мастер Серазан представил еду наподобие той, что готовил в человеческом виде Грин, сравнил с собственной стряпней… Нееет, возражать он даже не собирался.
* * *
    «— А я слышу — куры сильно переполошились, выхожу — сидит наш Рыжий. И крылья!
    — Чо, совсем?
    — А то! И вежливый такой, как всегда, говорит, пирожка бы мне, Роза, есть очень хочется…
    — Ой, чо деется!»

    «— А я вот не пойму, то ли он был такой всегда, то ли щас стал…
    — Да всегда! Всегда был ненормальный, какой нормальный сам в лес попросится?
    — Ой, надо сбегать спросить, можно ли ветлу спилить против дома или лучше не надо?
    — А ты сходи-сходи, только прихвати чего-нибудь вкусного.
    — Так раньше ж просто можно было!
    — Так то раньше! А сейчас, если что — съест. Оно жеж зверь!
    — Ой, моя девка туды вже побегла!»

    «— А как-нито смотрит на тебя и все вопросами, вопросами. Ты ему вопрос, он тебе в ответ тоже вопрос. И все в глаза смотрит. Поди пойми!
    — Мужик-то твой чо?
    — А чо? Говорит, хорошо, что не наш оболтус туда попал, тот бы не с крылами вернулся, а с чем похлеще.
    — Тьфу, зараза!»

    «— А как пошел дождь накрапывать, так он так прыжком раз! — и под навес. Вздыхает так грустно, нахохлился. Ой, говорит, скушно мне одному, да в лесу, да молоденькому…
    — А Лиза-то чо?
    — А ничо! Стоит так рядом и стоит себе.
    — Ой, смелая баба, уводи от беды!
    — Какой беды, когда ей в лады! Поворожи мне, говорит, хоть вот на камешках.
    — И чо?
    — А чо тебе долго ворожить, говорит, когда все равно летом дома сидеть?
    — А она?
    — А она тоже спрашивает, а чего, мол, дома-то сидеть?
    — А он?
    — А он так голову наклонил и спрашивает: А в поле что делать будешь, пеленки стирать?
    — Так и сказал?
    — Так и сказал.
    — А Лиза-то чо?
    — А чо? Домой побегла, успеть бы щас под своим мужиком поваляться, чтобы летом-то дома посидеть.
    — Шо ж за язык-то у тебя, вот как у той коровы…»

    «— А ты побольше масла на блины клади, и варенье тоже. Оно, если сейчас не съестся, потом хорошо будет.
    — Да вроде как нельзя печь блины до весны-то?
    — Дууура, блины завсегда можно! И рыбки туда же подкинь, вяленой, штоб он вкус домашний не забывал.
    — А какой мальчик-то был, помнишь?
    — Ну так, может, и расколдуется.
    — А вроде ему и так ничо.
    — Тебе б такое ничо!
    — Плюнь три раза! Да смотри, штоб не в тесто!»

    «— А как с ним такое стряслось-то?
    — Да переколдовал чего-то там, говорит.
    — Ой, знаем мы такое „колдовал“. Увижу, что в сторону леса идешь — прокляну!
    — Да ладно, у меня-то своя голова на плечах.
    — Ты давай смотри, все остальное не потеряй!»
* * *
    Вернулся Рон на следующий день утром, прилетел, весь сияющий, усталый, держа в когтях огромную корзину деревенской вкуснятины, и немедленно завалился спать аж до самого вечера.
    Для Тесса же, пребывавшего в обалдении последние сутки — после того, как сообразил, в каком виде отправил в деревню ученика — возвращение Грина стало в первую очередь знаком, что таки все с парнем в порядке, и выглядит он — как надо.
    Можно было выдохнуть раз и навсегда. Сфинкс был нормален.

    Для сфинкса Грин и вправду был нормален, а вот человек устал бороться с его более чем обременительными привычками. Днем Рон теперь по большей части лежал, подобрав под себя лапы, кутался в крылья, прикрывал глаза и грезил, сам не зная о чем. Если его дергали, раздражался так, что потом сам себе удивлялся, бил по бокам хвостом, снося все на своем пути, и замирал опять в сонной полудреме.
    Вечером он оживлялся, принимался за дела, несмотря на слабые человеческие глаза, плохо приспособленные к темноте. Грин бродил вокруг дома, читал, попытался залезть в мастерскую — не получилось, а однажды поймал себя на том, что метит территорию вокруг жилища Тесса, как кот, когтями и секретом. Осознав такое безобразие, Грин очень смутился и озадачился, но дело свое животное доделал, хотя бы так обозначив для остальных зверей — и оборотней, если таковые случатся, — извечное «мое!» на весь этот дом, а заодно и мастера впридачу.

    Еще пару дней он даже днем выползал дремать поближе к лесу, потому что погода позволила, и высыпался на воздухе гораздо лучше, чем в доме. А потом, в дневной грезе поймал себя на мысли, что воспринимает дом, как бревенчатую пещеру, от такого открытия аж застонал тихонько, долго и жалобно смотрел на Серазана.
    Поужинал, вечером накрыл Серазана крыльями, прижался щекой, кисточкой провел по лбу Мастера, стараясь подольше подержать ощущение покоя, посидел так рядом, попрощался и ушел в ночь.
    Насовсем.

Глава 15

    Блейки Старр, бывший пилот эскадрильи Канис, бывший лучший гонщик Ковчега ЗХХЗ смотрел на Табрийское море, светло-серое, мерцающее и туманное, и рассеянно удивлялся, как незаметна при зимнем штиле линия горизонта, а далекие парусники словно плывут по небу, аккуратно огибая нежно-голубые разрывы в облаках.

    Блейки Cтарр был влюблен, как мальчишка, в это неспокойное море и в старинный город с нежным, грассирующим именем Лерей, который вырос на кромке продуваемой всеми ветрами степи и соленого прибоя по прихоти человеческой, с красивыми правильными улицами, обсаженными вековыми деревьями, с узкими квадратными двориками, вымощенными камнем, с вечным мокрым бельем, которое, словно флаги, свешивается с веревок на верхних этажах, и с дребезжащими жестяными конками, которые исправно курсируют из конца в конец города дважды в сутки.

    Это чувство было не передать словами — оно возникло четыре с небольшим года назад в тот момент, когда Блейки после долгой лихорадки открыл глаза, увидел над собою девушку Ганю, светлую, загорелую и дородную богатыршу на выданье, отхлебнул куриного бульона, услышал мерное дыхание моря — и понял, что реальность, от которой он успешно бегал вот уже двадцать с небольшим стандартных лет, все же нагнала его и заботливо охомутала вот здесь вот, на этой узкой кровати с полотняными простынями, от которых исходит слабый запах йода.

    — Папа думает, что он приволок в дом пацана с гор, — объясняла Ганя между тем, заботливо засовывая в Старра бульон ложку за ложкой, — но мне зачем-то кажется, что он сильно заблуждается. Ты кушай, кушай, а то тебя рассматривать — это ж обо все кости порезаться можно!

    Блейки покорно кушал, смотрел на Ганины обильные формы, и вся жизнь проносилась у него перед глазами, как в мнемохрониках: вот он, бездельник из интерната, начисто заваливает экзамены ради очередной виртуальной гонки, вот он же откатывает задачи на армейских тренажерах, вот бесконечные уровни тренировок, а вот первый бой палубного пилота Старра — его радиоуправляемый модуль сжег уже не виртуальную, а реальную боевую единицу — но Старру было наплевать, кто и что стоит по ту сторону экрана — уклониться от выстрела, выполнить миссию, пройти дальше… Если модуль будет уничтожен, поднять на крыло следующий, и все это — не покидая надежной капсулы пилота, который в действительности никуда и никогда не отрывается от палубы.

    Старр был лучшим, и не только потому, что в учебке не стеснялся с чит-кодами, а в реальном режиме интересовался изнанкой программы управления чуть больше, чем положено пилоту. Старр умел разговаривать с техобслугой и с инструкторами по боевой, и по возможности старался как можно точнее знать, где чья техника находится в данный конкретный момент, что, конечно же, грубо нарушало рамки сдержанного мабрийско-армейского общения. Но зато с уже имеющимися данными тот же Старр умел грамотно строить свои миссии, чувствовал противника, моментально замечал и затыкал дыры в огневой защите. Но все это не оказалось хорошим оправданием для трибунала, когда однажды в азарте реального боя он сжег не два и не три — а все доступные ему боевые модули, да еще и взломал код соседней эскадрильи, прихватив и оттуда еще два звена.
    После такого Старра запросто могли бы пустить в расход — но судьба пожала плечами и предложила парню самоубийственный шаг в нестабильно работающие врата — техником аппаратов слежения, и Старр, не читая, подмахнул все, что предложили, чтобы оказаться в неожиданно нестерильном мире разведывательно-исследовательской базы Морана. В горах он прожил месяца четыре, тупо соображая, что же это за миссия, днем контролировал мобильные модули на территории, а по ночам комкал одеяло в поисках хоть какого-то пульта управления, чтобы там была «настоящая картинка» и запас боеприпасов, и гашетка под большим пальцем правой руки.

    Наяву ничего такого не было и в помине, и боевой пилот, который полжизни провел в сражениях и погонях, от монотонности пошел вразнос, через наряды и гауптвахты, затем вычислил дыру в защите базы и рванул за периметр, на планету, которая пугала его дикостью и нелогичностью, зато обещала нужную дозу адреналина. И просто так уйти Старру не удалось — сначала заражение от царапин и колючек местной флоры, потом голодовка и пищевое отравление, потом неизвестно каким чудом его успела если не съесть, то понадкусывать местная фауна, потом спятивший от высокой температуры дезертир все-таки вышел на дорогу и буквально свалился под ноги Просперо Тесла, технарю-гильдийцу.

    Просперо принял щуплого и мелкого мабрийца за бездомного ребенка, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы не только позаботиться о найденыше, но и отвезти его по реке домой, к морю, в добрый старый Лерей, где Старр благополучно очнулся на руках у заботливой Гани.

    — Ганечка, сердце, так пусть он поможет тебе, раз такой умный, — рассеянно сказал папа, выслушав новость о том, что мальчику, которого он держал за подростка, уже давно пора бриться.

    — Ганя, зачем ты морочишь себе и мне фантазиями, как твои слова полетят по воздуху? — задумчиво спросил папа через полгода, копаясь в телеграфном аппарате.

    — Блейки, ты цоппер, где ты только возьмешь то, что здесь указано? — увлеченно восклицал папа еще через месяц, рассматривая старые записи семисот-восьмисотлетней давности, в которых кто-то что-то такое похожее как раз и зарисовал.

    Но Блейки действительно оказался цоппер, то есть упертый, Блейки рассказывал всем, кто мог положить его слова себе в уши, как именно апгрейдить эту, лично выданную ему вселенную, и Блейки внезапно открыл у себя дар дурить людям головы так, что они верили его россказням и сами охотно делились с ним тем, что видели и знали, Блейки не стеснялся копаться в местных хранилищах, библиотеках, задавать вопросы, и, наконец, Блейки потребовался всего лишь год, чтобы найти Вульфрика Дорра — или это Дорру потребовался целый год, чтобы вычислить беглеца Блейки, а дальше радиопередатчики гильдии Тесла связали между собой дирижабельные маршруты от Лерея до Двуречья, и это все при том, что сам по себе Блейки по-прежнему умел только нажимать на нужные кнопки и морочить людям головы.
* * *
    И вот этот самый Блейки Старр сидел на подоконнике своей комнаты, болтал ногой и смотрел на зимнее море, а на душе его лежал тяжелый камень, положенный туда смертью Черного Мастера. Что Дорр общался с базой — Блейки не просто подозревал, он это точно знал, но соваться на ту же базу прямо полковнику Морану в зубы было непорядочно хотя бы по отношению к щедрой девушке Гане. И уж совсем непонятно было, что из себя представляет свежевстреченный Серазан Тесс. Тут Блейки злобно пинал ногой стенку, потому что наверняка убит был старый Дорр, своими же мог быть убит! А на его место пришел вот этот вот, который…
    И на этих размышлениях приличные слова у Блейки заканчивались, кулаки снова сжимались, и сколько не искал он выхода из положения, а получалось так, что теперь Блейки надо идти обратно на базу, но уже на правах местного, что опять таки будет непорядочно и нелогично, но в целом для задачи правильно и для всей группы Тесла очень даже хорошо, если только дело выгорит. А если не выгорит, так папаша Тесла опять потянет провода через степь.

    А в степи пошаливали полудикие племена, степь вообще была для людей кое-где недоступна, и надо было бы запустить связь до далеких станиц, и давно они говорили об этом и с Дорром, и с папашей Тесла тоже говорили, и все было хорошо, и Блейки считал уровень уже пройденным. Почти пройденным. Но, кроме Дорра, нужных приборов сделать не мог никто, и ни в одном сарае, ни в одной мастерской невозможно было найти то, что делали на Мабри.
    А Блейки хотелось, чтобы задача была выполнена совсем, до самого нужного ему завершения. Все-таки он был цоппер, Блейки Старр, и это много объясняло.
    И Блейки набирался наглости для обратного похода на базу, аж две недели набирался, пряча глаза, рисуя какие-то схемы, то мотаясь между библиотекой и телеграфом, то почти не выходя из своей комнаты под крышей, а Ганя, сердцем ощущая неладное, ушивала ему теплые кожаные штаны, взятые от старшего брата.

    — Господин Тесла, — сказал Блейки наконец однажды утром, положив руки в карманы этих самых штанов, — Мне хотелось бы с вами поговорить о серьезном.

    Просперо Тесла в тот момент капал бересклетовую пасту на конец провода и был серьезен, как гробовщик.
    — Скажи мне, когда я говорил с тобой иначе? — спросил он риторически, поправляя увеличительное стекло на глазу. — Но я уже хотел бы услышать твой смысл.
    — У нас проблема, — ответил Блейки и сложил руки на груди. — Человек, который делал нам запчасти, так он навсегда уехал из леса в горы.
    — Ай, — ответил Тесла, — это большая неприятность. Ты опять сам поедешь или мне уже кого-нибудь просить?
    — Пожалуй, сам, — ответил Блейки, глядя на сосредоточенный профиль старика. — Если что, погодите отдавать мою комнату другому, пока я не вернусь.
    — Блейки, не дави мне на слезы, Блейки, — проникновенно успокоил парня Тесла, — И пусть даже Ганя лучше тебя разберется, где что горит, но где что найти удивительного, так лучше тебя этого не сможет никто. Я сделаю тебе бляху своей гильдии, Блейки, но ты поберегись показывать ее кому попало, иначе люди могут меня неправильно понять, и тогда наша неприятность станет твоей проблемой.
    — Ну раз вам так хочется, почему нет? — согласился Блейки и пошел дальше, прогуляться перед отъездом по набережным и набраться той жизненной силы, которую только может подарить приморский город взволнованному человеку.

    Блейки любил Лерей, как ребенок-сирота любит внезапно найденную мать, и пусть будет стыдно тому, кто станет над этим смеяться. Город прожигал неженку-пилота летним солнцем, выстуживал сырыми зимними ветрами, закармливал сочными кавунами и жареной рыбой, засыпал осенней листвой и весенними цветами, шутил, не умолкая, и ни на мгновение не давал расслабиться и забыть о том, что он есть.

    Лерей, город-аристократ среди ремесленников, древний, но вечно новый обликом, символом и гордостью своей имел громадную каменную лестницу, которая поднималась прямо от моря к центру города, окруженному когда-то искусственно насаженным, а теперь вольно разросшимся парком.

    Город будоражил раздраженными криками чаек, которые промышляли по местным помойкам, вокруг него были просторы: море до самого горизонта, и дороги, уводящие в степь. Для гильдийцев Лерей был как тренажер-головоломка, в нем постоянно что-то требовало ремонта, так что технари только успевали отслеживать, чтобы стабильно работал такой же старый, как город, водопровод, не останавливались степные ветряки, дающие электричество на маяк и местную станцию, и чтобы время не нарушало гармонию и красоту центральной части Лерея, с белоснежными зданиями трех библиотек, типографией и приморским вокзалом, где шла основная торговля.

    Блейки мог бы изменить Гане, мог бы уйти надолго в другие края, но опять погрузиться в мир смоделированных интерфейсов и неизвестно кем поставленных целей — и тем самым изменить Лерею — не смог бы уже никогда. Сочный, пахучий, продуманно геометричный город крепко держал его в реальности: призрачной красотой обледеневших причалов и опаловой зимней водой, из которой мальчишки таскали сонную рыбу, чтобы изжарить и съесть ее тут же, согреваясь у костра. И, слушая детские вопли, глядя на чаек, ощущая порывы холодного ветра, Блейки думал, что этот уровень жизни стоит того, чтобы пройти его по полной программе, даже если придется как-то где-то немного извернуться, как бы и кто бы там на базе про него не подумал.

    И вот когда он просчитал и решил, что все пути ведут обратно к Морану на базу, Старр признался Просперо Тесла, где он намерен достать нужные для связи аппараты. Старик не удивился, старик давно уже наблюдал за Блейки, гадая об его роде и племени, и многое из того, что говорил тогда, запинаясь, Блейки, частично мог себе представить и раньше. Тесла только попросил его немножко посчитать еще за коммерческий интерес всей этой затеи, и чтобы Блейки не думал о себе пренебрежительно за сам процесс.
* * *
    Блейки рассчитывал на мягкое предзимье, чтобы сначала на дирижабле добраться от моря до Двуречья, а там рвануть верхом предгорьями по полузнакомому тракту. Но после Единой заштормило так, что полеты закрыли. Тратить силы на переход по знакомой местности Старр не хотел, а потому немного пересмотрел планы.

    Прежде всего пришлось отказаться от идеи быстренько добраться до гор и разыскивать базу, ориентируясь на вершину с приметным озером. К медному руднику, недалеко от которого Тесла нашел Старра, и от которого предполагалось вести поиски, вел только один, довольно старый горный тракт, от обжитого Двуречья на неделю пути освоенный и наезженный, а дальше относительно заброшенный. Старый Просперо здорово окоротил самоуверенность парня, всучив тому прочную шелковую палатку, шерстяное одеяло и магниевый стержень для огнива.

    — Я скажу тебе, что по реке вниз плыть довольно легко, — объяснил он, дописывая письмо на тамошний завод, в гильдию литейщиков, — но подниматься вверх по дороге, да еще зимой, это довольно весело для такого мальчика. Но зато зимой лес довольно сонный, и горные склоны просматриваются насквозь. Думаю я, ты вполне имеешь свои шансы дойти, где ты ушел.
    — Господин Тесла, — благодарил Блейки, подсовывая старику перерисованные им карты, — вы уже покажите мне, где там постоялые дворы, и я буду вас помнить теплым словом всякий раз, когда устроюсь на ночь.
    — Чтоб ты так смотрел за собой, сколько теплых слов я про тебя помню, цоппер, — морщился Тесла, прикидывая, сколько у парня шансов до зимы пройти по дороге хотя бы в предгорья. По-всякому выходило так, что до весны его ждать обратно не стоит, но Тесла верил в то, что Блейки вывернется, так же твердо, как в то, что кот всегда падает на четыре лапы.

    Вот так и случилось, что с первым солнечным днем Блейки Старр покинул Лерей все в тех же старательно ушитых Ганей штанах, имея при себе достаточно багажа, чтобы пройти всю страну из конца в конец, фляжку питьевого спирта, три жареных курицы и три пары варежек, приготовленных тремя славными лерейскими хозяйками независимо друг от друга, потому что Блейки всегда был отзывчив на женские капризы и признателен для женской заботы.

Глава 16

    Лерей проводил Блейки последним теплом и солнцем, Двуречье встретило мелким дождем пополам с первым снегом. Яркий шар дирижабля еще болтался над причальной мачтой, как последнее осеннее яблоко на ветке, а Блейки уже телеграфировал Тесла, что долетел, купил низкорослую тягловую лошадку с черной гривой, закинул вещи в нечто среднее между фургончиком и крытой кибиткой, и отважно двинулся в путь, догрызая дареную курицу, как приятное воспоминание о далекой приморской любви.

    Двуречье особенно славилось глинами и посудой, и не раз и не два Блейки пришлось жаться к обочине, пропуская тяжело груженые повозки, громыхающие на запад. И не раз и не два его собственная повозка застревала в грязи, так что в другое время Блейки, конечно, охотно переждал бы распутицу где-нибудь и с пользой, но теперь, с охапкой поручений и бумаг всякого рода, да еще и подробным планом тракта, он ни за что не хотел останавливаться и упорно двигался дальше. Выходило так, что за каких-нибудь три недели неспешного, но безостановочного пути Блейки уже увидит широкие карьеры и деревянные башенки медных рудников, а оттуда начнет поиски тропинки к той самой горе, откуда начиналась вся его недолгая здешняя жизнь.

    На десятый день, когда все письма были розданы, курицы съедены, а первая пара варежек потеряна, мягкая слякоть сменилась жестким морозцем. К этому времени Блейки как раз достиг последнего по тракту стоящего села. Дальше на карте были обозначены хвойные леса и относительное безлюдье, и Блейки сменил своей повозке колеса на полозья, проверил у лошадки упряжь, подковы и храбро поехал дальше.

    Под полозьями звонко хрустели смерзшиеся иголки и тонкая ледяная корка, Блейки кутался в одеяло и сжимал рукоять походного ножа, про себя думая, что старый Тесла был-таки прав, когда звал его упертым: через лес обычно ездили караванами, а уж по таким, полузаброшенным и не слишком людным дорогам — тем более. Кто мешал ему подождать, пока соберется достаточно повозок и ехать с хорошей компанией? А теперь каждое движение в лесу, пусть даже и сонном, настораживает, и спиной Блейки словно бы чувствовал, как прощупывали его невидимые глаза, прислушивались к скрипам повозки чуткие уши, и беззаботность Старра, свойственная ему среди людей, таяла, как снег от дыхания, оставляя между лопаток липкое ощущение тревоги.
    Чувство это все усиливалось, так что к полудню Блейки решительно расчехлил самострел, к вечеру натащил для костра здоровенных засохших елок и сидел с взведенной тетивой всю ночь, настороженно всматриваясь в темноту между стволов.

    Утро принесло ему, замерзшему, сонную одурь, зато лошадь хорошо отдохнула и бодрой рысцой везла дальше. Полуспящий Блейки, разомлевший от солнца и света, пропустил момент, когда откуда-то с высоты на его животинку спикировала пестро-рыжая крупная молния, упала жалобно заржавшей лошади на спину — и Блейки только успел ошарашенно увидеть, как из разодранного лошадиного горла выливается ярко-алая жидкость, быстро впитываясь в лесную подстилку.

    — Маааааааааать! — заорал Блейки и нажал на спусковой крючок, всаживая стрелу куда-то в пестрокрылое великолепие.
    — Ааааать… — отозвался зверь человеческим голосом.

    На секунду Блейки показалось, что голос знакомый, но задумываться было некогда, лошадь обмякла и повисла в оглоблях, повозка вильнула и накренилась, Блейки спрыгнул, перезарядил арбалет и зашел сбоку. Зверь резко обернулся, и Блейки Старр узрел широкие пушистые лапы с выпущенными когтями и забрызганное кровью бледное лицо Рональда Грина, ученика Серазана Тесса.
    — Ты мне, зараза, кажется, крыло прострелил, — кусая губы, объявил Грин.
    — Ты мне, скотина, кажется, лошадь задрал! — негодующе заорал Блейки, не успев толком разобраться в увиденном.
    — Я, кажется, не сориентировался, — раскрывая крыло и отползая по возможности подальше, отозвался Грин.
    — Ты, кажется, еще и пожрать не успел! — наступая на Грина, на пределе сознания продолжал орать Блейки.
    — Ты стрелу свою вытащи, — примирительно попросил Грин, — Мало ли что. Пригодится.
    — Твою! Стрелу… в задницу…! — захлебнулся слюной, яростью и воздухом Блейки, поскользнулся в крови и рухнул рядом с лошадью. Он немножко полежал так еще, потом ущипнул себя и осторожно огляделся еще раз.
    — Ронни, это чего? Это что, правда ты? — переспросил он, смутно надеясь на то, что просто задремал и упал головой с повозки.
    — Я что, похож на кого-то еще? — морщась и передергивая шкурой, спросил сфинкс.

    Блейки встал и торжественно высказался, и в этой речи прозвучали все эмоции уроженца Мабри и воспитанника Лерея, морской и летный фольклор души его причудливо перемешался с обуревавшими Старра чувствами, выплеснувшись на сфинкса водопадом ранее неведомых природе слов и речевых оборотов. Блейки загибал так долго и выразительно, что Грин заслушался и даже улыбнулся, хотя и очень слабо.
    — Извини меня, пожалуйста, — проникновенно попросил он, дождавшись завершения блейкова шедевра, — Давай только мясо не упускать, раз так получилось, а?
    Блейки еще раз выругался, вытащил из кармана платок и пихнул его Рону в зубы:
    — На, держи, хищник!

    И полез смотреть, куда попал, сильно и вслух сожалея, что сфинксу не в мягкое место. Рон терпеливо ждал, расправив раненное крыло и положив голову на лапы. Короткая и толстая стрела жестко торчала между перьев. Блейки пошевелил прут, Рон глухо замычал в платок. Блейки примерился, взялся одной рукой за крыло, другой — за стрелу и резко дернул на себя.
    Рон вскрикнул и обмяк.
    Блейки погладил пестрые перья.
    Блейки внезапно и вдруг понял, что воспринимает Грина скорее как человека, попавшего в беду, чем как чудовище, и этим был поражен в самое сердце.
    — Мда, — неопределенно высказался он, стараясь скрыть смущение, — вот же птенец. Щенок. А туда же!

    И пошел собирать дрова для костра, а потом принялся чиститься, и завяливать мясо в дорогу. Очень вовремя, потому что к вечеру опять пошел крупный, красивый снег, засыпая следы нападения, и, отфыркиваясь от этого снега, Блейки и Грин уже в темноте, на ощупь отползали от остатков конской туши и от повозки, потому что ночевать рядом со свежениной ни один из них не мог и не хотел, и опять Блейки высказывался на все лады по поводу волшебников-недоучек, потому что ему надо было сбросить пар, а Грин молчал, потому что у него болело крыло, а еще потому, что он четко видел дорогу. Через эту снежную и словесную круговерть они шли полночи, взяв с собой только самое необходимое. А когда снег прекратился, стало еще холоднее. Две луны выбрались из-за туч, и огромное звездное небо зажгло снег разноцветными искрами. Это было невероятно красиво, но в сочетании с рваными тенями, ночью и усталостью — это было опасно.

    — Давай устраиваться, — сказал Грин, увидев огромную сосну чуть в стороне от дороги. Он раскопал сугроб до хвои, Блейки развернул палатку и кинул на дно одеяло, в который раз мысленно благодаря старика Тесла за заботу, и сначала в палатку заполз сфинкс, а потом Блейки. Они прижались друг к другу, Блейки глубоко зарылся в теплый мех на брюхе зверя, Грин пристроил раненое крыло сверху и глубоко вздохнул. Палатка вдруг наполнилась горячим воздухом, как будто ее прогрели тепловой пушкой.
    — Ничего себе, — сонно пробормотал Блейки, — ты так все время можешь?
    — Только когда не голодный, — успокоил его сфинкс и сыто облизнулся.
* * *
    Наутро Блейки долго не мог проснуться — так разнежился в уютном тепле под мехом и перьями. У Грина чесалось и болело крыло, он тоже вставать не хотел, палатку продолжало заносить снегом, и получеловек и человек стали увлеченно заговаривать друг другу зубы. Грин изменился: он уже не выглядел таким аккуратным и ухоженным, каким оставил Тесса, рыжая грива растрепалась, глаза отчетливо позеленели, кожа на лице огрубела, линия скул заострилась. И улыбался он теперь гораздо реже. Чтобы колдовать тепло, сфинксу нужна была еда, и Блейки отрезал от замороженной конины тонкие ломтики мяса и кормил Рона с рук, а тот воспринимал это, как должное.

    Прошло несколько дней, холод превратил снег из мокрой липкой гадости в мягкие хрустящие сугробы, а Блейки многое узнал о характере Рона: что сфинкс оживляется на солнце и хандрит в ненастье, что с ним нельзя замерзнуть или потерять в лесу направление, что, кроме еды, ему нужно каждый день рассказывать что-нибудь новое, что он любит играть со своим хвостом, гордится своими крыльями и легко ловится на лесть. И Блейки было совсем нетрудно узнать про то, как Рон изменился и как мастер Тесс его отпустил, как Грин совершенно один прожил в лесу полмесяца, о первой охоте, о тягучей дневной дреме под шум дождя, и о том, как сфинкс неделю выслеживал рогача, а тот оказался матерым и кошаку не по когтям, и как Грин вышел к заброшенному рудничному тракту, потеряв рассудок от ощущения скорой и легкой добычи.

    А Грину было совсем нетрудно ощутить растерянность и неуверенность Блейки в том, что касалось возвращения к своим соплеменникам из другого мира. Проще сказать, что к тому времени, как они наговорились и вылезли из палатки, снег успел засыпать лес и собственно тракт ровным слоем, а дорога теперь угадывалась только благодаря широким просветам между деревьями.

    Грин категорически заявил, что занесенный снегом ненахоженный тракт — плохой ориентир, и предложил углубиться чуть дальше в лес, на дневной переход, чтобы выйти к реке Салка, потом подниматься вверх по ее берегам. Блейки сверился с картой и увидел примерно там, где Грин предлагал выйти к реке, паромную переправу Зурташ. Это и решило дело.
    Петляя между деревьями, человек и сфинкс углубились в лес, рассчитывая идти так долго, как только смогут.

    Шли по лесу до позднего вечера, пока Блейки не задубел, а Рон не стал досадливо трясти лапами. Прижавшись друг к другу, они наскоро передохнули и в лунном свете шли еще, потому что Грин уверял, что река где-то уже совсем рядом, потом, наконец, вышли на опушку и к обрыву, и тут сфинкс внезапно сердито нахохлился и сообщил, что внизу под обрывом ничего нет.

    — Мы что, так заплутали или вообще где? — недоуменно спросил Блейки, зажигая фонарик и рассматривая сначала карту, потом пытаясь посветить вниз, чтобы увидеть хотя бы что-нибудь на берегу.
    — Вышли правильно, дома внизу стоят, — сфинкс прикрыл глаза, пытаясь прочувствовать и сообразить, что же там такое, — но в этих домах никто не живет.
    Открыл глаза:
    — Должны быть огни хотя бы в окнах, но я ничего не вижу.
    — Ну вот и здравствуйте вам, край Хабарлар и ночлег в поселке Зурташ, — эпически отозвался Блейки. — Это как называется, что мы приехали?
* * *
    Грин и Старр все-таки заночевали в лесу, неподалеку от обрыва, затемно в непонятное селение не полезли. Наутро Грин заупрямился и предложил обойти стремное место стороной, и они с Блейки опять долго вертели карту:
    — Смотри, — говорил Блейки, ведя пальцем по синей линии, — вот река, она идет высоко в горы, мы как раз к ней вышли. Внизу стоит Зурташ, последняя переправа по спокойной воде, еще через два дня пути начинаются предгорья Каштала и Салковские рудники. Там же обозначен старый город Хабар. Очень старый. Оставленный нами тракт идет параллельно реке и чуть выше, огибает гору Шельта и заканчивается вот тут, на Шельтинских рудниках.

    — В Зурташ людей ну совсем не ощущается, там слишком спокойно, — хмурился сфинкс. — И если идти по реке вверх, в предгорья, то что будет в Хабар? А дальше, в горах? Может быть, вернуться вместе с тобой на тракт? Там как раз санный путь устанавливается.
    — Да мало ли что там ощущается! — возмущался Блейки. — Спустимся и побеспокоим! Ну, дойду я до Шельты, а дальше что? Опять к реке спускаться? Большой крюк получится. Я же, когда с базы рванул, дошел до первой попавшейся воды и по ней вниз шел, как по ориентиру… Как раз вышел на дорогу. Вот и вернусь вверх по реке, но не от Шельты, а отсюда.
    Так даже лучше.
    — Ты уверен, что ты шел именно по самой реке, а не по впадающим ручьям? Их же тут, как снаружи снега!
    — Я у Теслы спросил. Он прямо пальцем ткнул: вот тут вот меня нашел, второй приток, считая от вот этой вот недогоры. Оттуда тропа вверх на горное озеро. Тропа крутая, но пройти можно. — Тогда ближайшее от нас человеческое поселение — рудники. И еще старый город по дороге. Но я слышал, что в старых городах мало кто живет.
    — Да ты что?! А Лерей?
    Грин хмыкнул — крыть было нечем. О Лерее он от Блейки уже наслушался так, что по городу мог бы гулять с закрытыми глазами. Оставить своего спутника на переправе Зурташ, среди людей, как он сначала хотел, уже не получилось. Сомнительно, что получится оставить его в старом городе. Выходило, что Блейки придется сопровождать аж до самых рудников.

    Но Блейки горел энтузиазмом посмотреть переправу, а сфинкс ради разнообразия захотел опробовать чуть поджившее крыло и спорхнуть, или хотя бы спланировать к реке с высоты. Блейки, отвернувшись, долго хихикал, глядя на осторожные маневры и суматошные зигзаги пернатого. Видимо, Грину было все-таки еще больно.
    Потом Блейки сам съезжал с высокого обрыва на задней точке ногами кверху, и тут уже ухмылялся, пряча лицо в лапы, Грин.
* * *
    Паром, вытащенный на берег, несколько невысоких, но длинных деревянных домов, по окна занесенных снегом, темно-серая широкая река и пара стоячих, в три человеческих роста, камня у самой воды — вот так выглядела переправа Зурташ.
    — Что странно, даже собак нет, не то что людей — оглядываясь вокруг, заметил Блейки. — Где они себе, как думаешь?
    Сфинкс как будто прислушивался, склонив голову. Лицо его было печальным.
    — Тут люди и правда вымерли, но не от болезней, — наконец, произнес он.
    — И до весны жить здесь точно уже нельзя. Открой вон тот амбар.
    Блейки осторожно толкнул указанную дверь, замешкался на пороге, и сфинкс с достоинством прошествовал мимо него внутрь.
    — Рыба, — объявил он, прижмуриваясь. — Слишком много рыбы.

    Копченые сочные пласты висели на жердях, занимая пол-амбара, от штабеля бочек высотой под потолок исходило специфическое благоухание маринада, шуршали серебристые связки сушеного, привешенные к потолку. Блейки смотрел и нюхал, как завороженный, а сфинкс повернулся и вышел, резко дернув хвостом.

    Он толкнул лапой дверь в другой дом, с веселыми занавесочками на окнах, осторожно заглянул внутрь, но вскоре вышел, брезгливо дергая шкурой и встряхиваясь:
    — Блейки, бери там рыбу на несколько дней пути, и уходим дальше по берегу!

    Блейки прикинул, что голодный, а конину давно подъели, схватил веревку, перевязал, как поленья, особо жирные тушки, отрезал шелестящую гроздь чего-то типа лещей от потолка и пошел нагонять приятеля, который уже шел вверх по течению вдоль самого берега, оставляя на снегу четкие, глубокие отпечатки лап. Время от времени сфинкс подходил к самой кромке воды, проламывая сухую траву, и как будто что-то высматривал. Наконец, позвал Блейки:
    — Вот они, смотри.

    Блейки посмотрел. В неглубокой ямке у самой воды, покрытые льдом, присыпанные снегом, лежали люди, несколько человек — глаза закрыты, лица белые. Блейки стало нехорошо, да так нехорошо, что все те слова, которые обычно легко слетали у него с языка, теперь словно вмерзли в тот самый лед.
    — Что за..? — спросил он, чуть отойдя в сторону.
    — Позже, — пообещал Грин, и Старр подчинился, и даже не болтал по дороге, как обычно, и они быстро шли вдоль берега, стремясь как можно скорее уйти подальше, а когда стало темнеть, поднялись к лесу и развели костер, и долго отчищались снегом от запаха копчений перед тем, как залезть в палатку.

    — В таком темпе, — все-таки не выдержал и подвел итог дня Блейки, вытягиваясь в тепле, — завтра холмики нам встретятся уже покруче, потом выйдем в предгорья, а там мимо старого города, и через несколько дней от него — рудники. На рудниках-то все в порядке, как ты думаешь?
    — Должно быть в порядке, — сонно мурлыкнул сфинкс.
    — Ты обещал рассказать, — напомнил Блейки. — Что случилось на переправе?
    — Случилась рыба, — неохотно пояснил Грин, — Видимо, ее было много. Ее было так много, что стали ловить без счета, готовить без опаски. Странно!
    — Рыба что, оказалась отравленная? А мы ее…
    — Странно, что они забыли про речной народ. Это ведь и его рыба тоже.
    Скорее так — рыба — это их стада, но люди могут брать свою часть, особенно когда хороший приплод. Речные сами дают стада прореживать, а свою долю запирают по затонам. Брать из реки можно — но по зиме, а не по осени, и быть готовым делиться. И еще — копченое, вяленое и сушеное речной народ не ест.
    — И..?
    — И вот речной народ заготовил себе вместо рыбы на зиму из того, что живет на берегах этой реки, — безмятежно пояснил сфинкс. — Никто не хочет умирать от голода. А про рыбу надо будет сказать другим людям, кстати. Здесь она все равно уже никому не пригодится. Но почему такое случилось, понять не могу! — признался он вдруг и довольно нервно подгреб к себе Блейки поближе, для надежности.

    Умотавшийся за день Блейки спал, как младенец, и Грин, которому уже не надо было притворяться перед спутником невозмутимым лесным зверем, старался опять и опять сообразить, как так получилось, что небольшое селение было убрано так беспощадно. Грин читал о противостояниях людей и нелюдей, но до сих пор по наивности своей считал, что те конфликты ушли в прошлое, а теперь давние истории опять и опять всплывали в памяти.
    Грин сам поражался, что теперь гибель людей кажется ему естественной, хотя и не вполне логичной. А еще сфинкса тревожил шум ветра за стеной палатки, а человек слышал в этих завываниях чей-то тревожный далекий зов. И тогда спящий рядом Блейки представлялся Грину чем-то вроде зацепки за тот единственно уютный и понятный человеческий мир, который он хорошо знал и в котором был уверен.

Глава 17

    Что Грин ушел совсем, не просто загулял в окрестностях, Серазан понял только к концу следующего дня. Почувствовал как-то вдруг, внутри, словно выключился где-то на границе сознания взъерошенно-зеленый индикатор — горел и грел, а теперь за дальностью пропал сигнал.
    И сразу стало так пронзительно тоскливо… И обидно: что ученик не предупредил об уходе, потом — что Грин-то попрощался, а Тесс и не сообразил, не проводил, проспал уход сфинкса так же, как до того — возвращение, не испек на дорожку так долго выпрашиваемого уж какого получилось бы печенья, а хуже того — что не представляет, ждать ли рыжего сфинкса обратно.
    Тоска давила и лишала сил, а потом оставила совсем без них дождавшаяся своего часа болезнь, а сам Тесс понял, до какой степени все не так, только когда рухнул на автопилоте туда, где стояла два с половиной года его койка, и мордой ощутил, что приземлился в сфинксовом гнезде.
    Приступ принес вместо ожидаемых боли и потом беспамятства бездну печали, разбудил в очередной раз бессильную обиду на невозможность что-то сделать или исправить, Тессу мерещилось, что «Вершитель» обрел птичьи крылья и пытается ими отбиться от врага, потом — что тех же крыльев не хватает никак, чтобы закрыть команду, всех, с кем Серазан служил, дружил, кого любил и о ком давно запретил себе вспоминать, а теперь увидел так до слез ярко, словно потерял только сейчас — яркие глаза, полузаметные улыбки, темные кудри бортстрелка из третьей вахты и крылья черного маскарадного плаща, от которого тащился погибший еще мальчишкой младший брат… Крылья развевались на ветру, а потом стали живыми, в перьях, и захлопали, и черные глаза, черные волосы, черно-серебряные гербы ВКС и когти-коннекторы на крылышках погон превратились в стаи черных птиц, и эти стаи кружили над знакомыми до боли ребристыми куполами аккуратного комплекса где-то, где Серазан не был никогда, и оставляли резкие тени на сияюще-белых заснеженных склонах, обрамляющих чистое горное озеро…
* * *
    А не так уж далеко к востоку, где лес постепенно заползал на невысокие отроги гор, где с тех же гор текла река и где еще немного выше уже лежал снег и покрылось тонкой корочкой льда озеро, на котором вот уже полвека как не удавалось построить плотину, действительно пряталась исследовательская база «Крыло», кружили над ней стаи воронья, и тосковал, глядя на них, комендант этой базы.
    Тоска его, впрочем, была не той, что у Тесса. Была она мрачной, глухой, смешанной с раздражением и злостью, понятными любому человеку, который свою работу любит и когда-то ей гордился, но уже много лет как влип в задачу, которая тоже вроде бы как по его части, но с любимым делом сходства имеет мало, и справиться с которой он не может, а если и смог бы, то тогда решать ее пришлось бы совсем не так, как того хочет далекое, непонятливое и ждущее наконец-то результатов начальство.

    «Хотя, конечно, — думалось коменданту Морану, — на этой планете, издевательски безымянной, но зато пронумерованной, подобные чувства понять могут разве что здесь же, на базе».
    На базе понять, наверное, и впрямь могли. Но — не все, а те, кто мог, нисколько не хотели. От молодых — либо штрафников-неудачников, либо рисковых карьеристов, либо идейных юнцов — ждать чего-то хорошего не приходилось, а старожилы, выжившая, но основательно покореженная планетой четверка ученых — геолог, биолог, ксенопсихолог и, как ни странно, физик Врат — понимать что-либо решительно отказывались, уже давно имея относительно целей, задач и перспектив исследовательской миссии собственное видение, весьма отличное от декларируемой свыше, или, точнее, из Врат, идеологии Мабри.
    Видение это, возможно, мог бы разделить сам Моран, будь он в чине пониже, в возрасте помладше и в упрямстве послабже, но многолетняя вражда «вояк» с «яйцеголовыми», искусно поддерживаемая лишь формально подчиненной полковнику службой безопасности, какое-либо отклонение от давно заданных позиций исключала. Военные на базе — те из них, кто еще не на все положил — четко знали: их задача планету изучить, покорить и, наконец, открыть к колонизации, создав для будущих поселенцев безопасные и по возможности комфортные условия. Для этого надо было, чтобы работали Врата, надо было, чтобы местная флора и фауна была изучена, классифицирована и разделена на полезную, подлежащую дальнейшему исследованию и одомашниванию, и опасную, причем опасная — уничтожена, надо было, чтобы были живы ученые, способные то и другое обеспечить, надо было, наконец, найти на планете хоть какое-то правительство, чтобы заключить договора, легализующие поселения…
    Много чего было надо. Добиться только не удавалось ничего.

    Но поскольку люди, которым все это не удавалось, продолжали жить и надеяться кто на что — одни на успех миссии вопреки всему, вторые хотя бы на окончание контракта и возвращение домой — надо было еще, чтобы дома, на Мабри, деятельность «Крыла» расценивали как удовлетворительную, могли отчитываться еще выше и продлять финансирование проекта, выжравшего за десятилетия очешуительные суммы из бюджета и не ставшего более прибыльным и менее накладным.
    Это означало регулярные доклады и отчеты, и более-менее приемлемую связь, чтобы их передавать, и хоть какие-то положительные результаты, которые в них можно было бы отразить. С последними было еще хуже, чем со связью, потому что если кодить передачу можно было хотя бы в виде запросов на соединение с Маяка — Врата могли и не работать, зато сигнал «прошу открыть», как ни странно, проходил в ста случаях из ста — то для того, чтобы найти что-то, сходящее за «результат», порой приходилось проявлять недюжинные оптимизм и воображение.
    Еще большая смекалка требовалась, чтобы придавать отчетам видимость правдоподобия — их сочиняли и ученые, и Моран, и техники из инженерной группы Врат, но зато перечитывала СБ, прекрасно знающая, кто и как часто бывает за пределами базы, собирая необходимый для докладов материал.
    А за ворота люди лишний раз выходить не рисковали — слишком многих потом приносили по частям, в виде скульптур, шкурок, скальпов, один раз прислали вместо человека каллиграфически начертанную балладу о его героической смерти… Тех же, кто не боялся идти «в поле», рискованно было за ворота выпускать — не раз и не два оказывалось, что человек, приноровившийся с этим миром уживаться, решал оставить национальный проект колонизации в пользу личного и растворялся среди местного населения — и поди потом поймай его, планета-то большая…
    Большой удачей, впрочем, было, если такой единоличник потом обнаруживался где-нибудь в стратегически важной точке планеты, выходил на связь и докладывал соотечественникам обстановку — из этих людей как раз выходили «резиденты», наравне с полевыми исследователями поставляющие информацию, позволявшую сохранить жизнь проекту. Их, если им хватало ума уйти грамотно, крышевал от особистов сам Моран, задним числом оформляя «длительные командировки», «специальные задания» и прочие «особые проекты».

    «Проекты» эти, даром что стоили полковнику немалого количества нервных клеток, очень хорошо окупались. Чего стоили одни только отчеты Отшельника, на ура проходившие и контроль особистов, и рассмотрения в штабе — и чего стоил он сам, старейший из резидентов, окопавшийся в абсолютно неподдающемся исследованию Лесу еще при прежнем, светлой памяти, коменданте, и обломавший присланного тому на смену молодого и амбициозного по тем временам Эмриса Морана на раз-два-три. Первое же выяснение отношений между сволочью столичной зубастой и сволочью матерой лесной расставило позиции внятно и взаимовыгодно, хотя Моран до сих пор то и дело скрипел зубами, вспоминая то периодические плюхи по самолюбию от вредного деда с профессионально хорошей памятью, то исчезновение того же деда со связи, которое чем дальше, тем большей грозило обернуться катастрофой.

    Во-первых, Вульфрик Дорр, хоть и забрался в сторону от торговых путей и оживленных городов, сидел в точке, откуда очень хорошо проходил радиосигнал — причем во всех направлениях. Случись что срочное, именно через него могли связаться с базой и другие резиденты, и те немногие из полевиков, кто еще действовал на планете. Во-вторых, в последних из его писем штабные социоисторики нашли что-то, что заинтересовало уже спецов по межпланетному праву — и теперь база была завалена запросами об уточнении то одних, то других сведений, в которых сквозил такой энтузиазм, словно и впрямь был шанс сдвинуть вопрос с колонией с мертвой точки. В-третьих, типа, вышедшего в последний раз на связь вместо Отшельника, идентифицировать так и не удалось — подчеркнуто независимый нахал, объявившийся в начале осени, по всем признакам должен был оказаться очередным «восставшим из мертвых» дезертиром, но СБ перетрясла списки погибших и пропавших без вести за последние лет двадцать, не меньше, и ни один не подошел. Сам Моран всерьез подозревал последнего из сбежавших, злостного штрафника-гауптвахтщика, но после расшифровки голоса последовало четкое заключение: не он.
    Запись разговора анализировали бессчетное количество раз, запрашивали информацию в штабе, нервно косились друг на друга в поисках неведомого шутника здесь, на самой базе… И, что самое худшее, некому было отправиться и проверить, что же на самом деле происходит — или произошло — у Дорра.

    Стечение обстоятельств выходило феерическим: полевики, трое последних, один за другим попались кто местному хищнику, кто местному жителю, и сложно было сказать, кто из них когда встанет на ноги с местной же медициной, и когда — если — теперь вернется, флаер шесть недель подряд отказывался взлетать, запчасти с базы не доходили, а когда наконец удалось привести технику в рабочее состояние, «отказал» сломавший ногу на ровном месте пилот. Пилота, конечно, заменить мог кто угодно, включая самого Морана, но только не каждого готова была подписать на вылет служба безопасности, натуральным образом вставшая на уши от известия, что на планете есть кто-то, кого там быть не должно… Впрочем, добровольцев полетать на латаной-перелатаной архаической развалюхе все равно не наблюдалось.
    Резиденты же, каждый со своих мест, письменно заверяли, что ничего не слышали и не знают, и удивляться этому не приходилось — время, расстояние и близкая к нулю мобильность раскиданных по всему континенту и не рвущихся срываться со своих мест людей означали, что информацию об Отшельнике получат скорее они с базы, чем «Крыло» от них. Длилось это подвешенно-безрадостное состояние всю осень, и Морана утешало лишь то, что за долгие годы работы он к такому уже привык. Привык ругаться с замом по безопасности, а потом, вечерами, когда оставался в одиночестве холостяцкой спальни, крыть его и его службу заковыристым матом, привык слышать, как его самого кроет инженерная группа всем составом, привык, что все, абсолютно все в этом мире делается в двадцать раз медленнее, чем на Мабри — медленно доходят новости и поставки из Врат, долго и утомительно чинится техника, ползают по планете со скоростью лишенных этой техники людей посыльные и исследователи-разведка… и даже больные и раненые выздоравливают в лазарете базы совсем не так успешно, как могли бы дома.
    Но никакая полоса неудач не могла длиться до бесконечности, и когда-нибудь это тотальное «не можем, не знаем, нельзя, некому» должно было закончиться. Вот и Ганн — пилот — уже должен был скоро встать на ноги. И был шанс, что и машина поднимется на крыло — не зря ведь, в конце концов, с ней столько трахались? Можно будет отправить их наконец к Дорру… Собственно, только это соображение и удерживало полковника от ежедневных комментариев в адрес «любимого» зама, благодаря которому база до сих пор сидела без новостей из точки, куда за три месяца можно было дойти туда и обратно даже пешком.
    Да за три месяца даже до западного побережья было можно добраться! И назад до хребта… Но теперь уже проще было подождать еще несколько дней, и комендант ждал, хотя прямо сейчас Ганн еще бодро ковылял в ортосуппорте, особист высокомерно смерял его взглядом при каждой встрече в столовой или коридорах, а флаер сиротливо стоял в ангаре.
    Самому же Морану пока оставалось хранить спокойствие и любоваться не меняющимися вот уже тридцать лет пейзажами.
* * *
    Следующим пунктом, где Блейки рассчитывал встретить людей, был абсолютно нежилой, но довольно известный город Хабар. Дорога туда шла вдоль реки, Грин и Блейки пробирались по кромке леса, стараясь не спускаться близко к воде. Постепенно обрывы становились все выше, скальные выходы на берегу встречались все чаще, а горы закрывали небо уже почти на треть от горизонта.
    — Ну ладно, если мы и в Хабар никого не встретим, пойдем в рудники, — говорил сфинкс, ставя лапы на твердую корку подмерзшего снега. — И что там хорошего?
    — В основном плавильни, — с энтузиазмом отвечал человек. — Это настоящее обжитое место, Салковские рудники, Тесла мне говорил, что практически вся медь идет оттуда, и летом все сплавляют вниз по реке. Самый богатый рудник в этих краях — Шелтинский, оттуда прямо самородную медь берут, а за тамошним озером выгребают еще и медный колчедан.
    — Куда столько?
    — Проводка. Сплавы с медью: олово, латунь, бронза. Вообще практически все сплавы. Но мне в основном ценна проводка. Тот же генератор у Дорра видел? С медной обмоткой?
    — Никогда не был в горах, — признавался Грин, — а тем более в таких, которые гребут. Насколько старый тот рудник? А до него, в Хабар — там живет постоянно кто-нибудь?
    — Вот там на месте и узнаешь, — ухмылялся Блейки, потирая рукавицей щеку.
    — Вообще-то я планировал только довести тебя до людей и там оставить, — заметил Грин. — Мне очень хочется уйти отсюда куда-нибудь, где потеплее.
    — Вот-вот! А ты заметил, как резко холодает?
    — Зато распогодилось. И солнышко.
    — Зато даже дышать больно.
    — А ты иди быстрей!
    — Тебе легко говорить, у тебя четыре лапы!
    — Сделать тебе такие же?

    И они и впрямь пошли быстрей, пока мороз не принялся колоть Блейки за нос и щеки. Сделали привал, отогрелись магией и карабкались по холмам еще несколько часов, пока от стремительного похолодания у обоих не перехватило дыхание, а Блейки при этом еще умудрился вспотеть под одеждой. Пришлось останавливаться, разжигать костер и тщательно приводить себя в порядок. Ритм ходьбы стал определяющим, обоим надо было приноровиться, чтобы не загнать друг друга и не замерзнуть.

    В тот вечер они заночевали в чахлом березовом лесу, с утра сделали основательный рывок, и к середине следующего дня, щурясь от ветра и яркого солнца, перевалили через вершину очередного холма. Поднялись примерно метров на четыреста, и увидели с вершины следующего холма в речной долине то, что осталось от старых людей — заброшенный город Хабар.

    Сверху скопище неопрятных, полузасыпанных снегом прямоугольников с черными провалами окон, чахлых деревьев между ними, редких и тонких, казалось уродливым и неприятным, как незаживающая гнойная язва. Ржавые балки, торчащие из обвалившихся стен. Какие-то вывески громадные, намалеванные до сих пор еще заметными красками на фасадах и торцах домов. Холод более пронизывающий, чем в лесу, как будто весь город излучает сырую стылость. Ветер, разрезанный прямыми углами планировки, разгоняющийся по прямой длинных улиц и резко взвывающий на поворотах. Мертвый, безжалостный. Даже птицы не летали над городом старых людей.

    — Сколько этому городу, как ты думаешь? — откашлялся Блейки, и ему показалось, что он каркает, как ворона.
    — Не могу сказать, — признался сфинкс. — Я слышал, что так строили старые люди задолго до войны чудовищ. С тех пор сменилось два раза по четыре сотни поколений. Летом, здесь, наверное, немного получше.
    — Пойдем вниз, посмотрим?
    Сфинкс замотал головой и попятился, глядя поверх линялых, ровно-черных крыш на изломанную линию гор.
    — Пойдем вверх и стороной, — отрезал он. — Я там никого искать не буду. Иначе можешь идти один.
    — Может, хватит уже ставить мне ставить свои условия? — возмутился Блейки.
    — Условия? — в свою очередь, взвился Грин. — Да я иду с тобой только потому, что задрал у тебя лошадь! Что я скажу своему Мастеру — что бросил его соплеменника посреди леса одного?
    — Значит, доведешь до людей — и бросишь?
    — Не задумываясь.
    — И даже не посмотришь, как у нас живут? Механизмы, купола с лабораториями, компьютеры. Да старик Тесла удавился бы, наверное, чтобы раскурочить хоть один!

    Сфинкс продолжал размеренно идти вперед, обходя долину с заброшенным городом по большой дуге. Кисточка на его хвосте дергалась из стороны в сторону. Он чуял, что Блейки трусит, отлично понимал, что один человек в незнакомые горы не пойдет, будет ждать весны или оттепели, да и вряд ли пустят его рудничные одного, дальше в горы. Оттого, видимо, Блейки и ищет себе компанию приключенцев по развалинам.

    — А компьютеры — это что? — спросил, наконец, Грин, чтобы как-то отвлечь и увести Блейки от Хабара по-хорошему.
    — О, это такие умные машины, которые быстро-быстро кодируют любую информацию из слов в цифры и хранят ее сколько угодно. А еще они умеют эту информацию обрабатывать. Ну, проще сказать, это вроде мозги такие, механические. Мозги эти закатываются в специальное зеркало, чтобы смотреть, а еще с ними можно разговаривать, ну вот, например… — уловка сработала, увлеченный рассказ экс-пилота об электронных устройствах базы грозил не закончиться никогда. Грин переспрашивал, уточнял, вспоминал книгу на солнечных батарейках, которую дал ему Тесс, и улыбался про себя слишком уж адаптированным объяснениям Старра.

    — Почему твои соплеменники живут в горах? — спросил он некоторое время спустя.
    — Они хотели бы найти себе место поудобнее, — поразмыслив, ответил Блейки. — Потом привезут туда жен, детей, построят свои города, будут в них жить. Ну вот, как старые люди.
    — Это хорошее намерение, — озадаченно ответил сфинкс. — А почему ты их боишься?
    — Потому что мне было с ними скучно, и я ушел один, никого не спросив, — скривился Блейки. — Наверное, они до сих пор на меня сердятся.
    — А! И ты думаешь, что если вернешься с другом, тебя будут ругать меньше?
    — Ну, я на это очень надеюсь.

    Сфинкс улыбнулся, услышав, как Блейки с явным удовольствием воспользовался заведомо детской отмазкой. Любопытство играло, да, все-таки свой поиск сородичей сфинкс мог начать в любой момент, а вот будет ли у него возможность посмотреть на соплеменников Мастера? И что-то в реакциях Блейки ему подсказывало, что эти люди не любят мимохожих бродяг.

    — А что, люди в Хабар часто заходят? — спросил он Блейки, когда они выбирали место для ночлега на довольно-таки каменистом склоне. Теперь, когда город остался далеко позади, можно было и поинтересоваться диковиной.
    — Тесла сам туда ходил, — гордо, как будто сам был к этим походам причастен, отозвался Блейки. — Там в домах много любопытного найти можно. Старые люди, говорил старик, убежали почему-то из города, бросили все, что могли. Поисковики весь пластик и металлы выбирают до последнего кусочка, нормально так, а пластобетон кувалдой не пробьешь. И странно еще, что там особо ничего не растет. Вон, если тот же Зурташ оставить, так там через два года лес будет, как будто никто и не жил, а Хабар стоит и стоит себе, как врезанный. Я думаю, там, как в моем мире, верхний слой почвы специально обрабатывали, есть такая практика, а растения уже в контейнеры высаживали.
    — А ваша база, она такая же, как города старых людей? — спросил Грин, укладываясь.
    — Нет, база немного другая. Впрочем, я ее и не рассматривал особо, так, схемы, и дорога из казармы в столовую. Вот, кстати, помнишь, я про каменную статую рассказывал?
    — Про горгулью, которая на вас нападала?
    — Не на нас, а на нашего пилота, а летал он вживую, кстати, в сторону Каштала.
    — Блейки, — серьезно сказал Грин, — запомни, пожалуйста: когда ты разговариваешь с людьми, ты можешь смотреть в лицо. Но когда ты идешь по лесу, смотри внимательно, и если увидишь незнакомое существо, уйди с дороги. Если это невозможно, постарайся смотреть ему на лапы и стоять тихо. А лучше просто сядь и сиди, опустив глаза. Если все будет хорошо, вы разойдетесь по-мирному.
    — А если нет?
    Но сфинкс уже закрыл глаза и притворился, что не расслышал вопроса.

    Болтать с Блейки было легко, а серьезно разговаривать — трудно, и Грин оставил свои мысли при себе. Он вообще не любил делиться обрывками размышлений, и сейчас, под тревожное шуршание ветра и снега, вспоминал все, что знал, о старых людях.
    «Те, которые ушли», оставили двойственный отпечаток на планете: с одной стороны, они были мастерами, которыми гордились. Прочность, изящество и тонкость их работ были поразительны. Их книги перепечатывали множество раз, боялись потерять хоть слово. Все промышленные гильдии были основаны ими. Все известные Грину человеческие наречия имели в основе один язык — язык старых людей. Медные рудники, на которые шли Блейки и Грин, тоже начинали разрабатывать старые люди, возможно, те самые, которые когда-то жили в Хабар. С другой стороны, о том, что старые люди растворились в веках, как будто бы никто особо не печалился, как не жалеют об обильном урожае, вовремя и разумно употребленном.

    Если бы Грин спросил Блейки, отчего так, Блейки бы объяснил, что города, книги, основы ремесел, да и сами ремесла были наследием от первых людей-колонистов, а потом как-то странно пошла на планете эта колонизация, но Блейки уже уютно устроился между пушистых лап, прижался к теплому брюху и время от времени вздрагивал во сне.
    За тонкой шелковой стенкой палатки ветер поменял направление: теперь он дул с гор, морозный, пронизывающий, свистел и завывал в близких скалах Каштала на другом берегу реки, а сфинксу в полудреме казалось, что это старуха Зима постепенно стряхивает морщины, распускает длинные, уже не седые, а просто белые волосы, поет протяжно, и зовет, зовет за собой…
* * *
    Блейки проснулся от холода: мороз пробирал до костей. Стуча зубами, Блейки обнял Грина в поисках тепла и аж подскочил от неожиданности: шерсть лежащего рядом зверя заледенела, глаза были закрыты, но дышал сфинкс глубоко и размеренно. Блейки выскочил на предрассветный розовый снег и кинулся собирать дрова для костра, с хрустом обламывая звонкие заиндевевшие ветки. Грин вылез наружу, когда вершины далеких гор вспыхнули ярко-красным, ленивым движением хвоста разжег огонь, такой же ослепительно-яркий, как солнце, которое к тому времени уже соизволило выкатиться из-за гор, и опять застыл, словно памятник самому себе.
    Блейки было не до красот природы: он растопил в кружке воду, вытащил из глубин походной сумки плитку меда со степными травами — подарок заботливой Гани — развел кипятком и отпаивал сфинкса, пока тот не закашлялся и не посмотрел на человека более осмысленно.
    — Приснилось что-то? — озабоченно спросил Блейки, быстро-быстро складывая пожитки.

    Грин помотал головой. Теперь вид у него был взъерошенный и обалделый:
    — Нам надо во что бы то ни стало выйти к людям, — сказал он. — Слишком холодно. Еще немного в одиночестве, и я совсем потеряюсь. В общем, мне надо отогреться, а то я стал забывать вкус людей.
    — По карте всего полдня пути, куда мы денемся, — нарочито беззаботно ответил Блейки, хотя у него как-то нехорошо екнуло внутри. — А про вкус, ты это, в смысле, как?
    — Меня иногда зовет что-то или кто-то, — смущенно признался Грин, по брюхо проваливаясь в очередной сугроб, — и тогда становится очень соблазнительно раствориться в звериной своей части, если ты понимаешь, о чем я.

    Блейки кивнул. Он не стал тратить дыхание на слова: холодно было так, что даже вдыхать воздух через рот было больно. Снег искрил на солнце, слепил, замедлял движения, и порой Блейки проваливался чуть ли не по пояс. Сфинксу было проще. Он шел на широких лапах, словно на снегоступах, а там, где проваливался, помогал себе крыльями. Они одолели еще два перелеска, незаметно для себя забрав от реки на северо-восток, к высокому хребту Акта, а речной берег остался далеко внизу, в этой части течения непроходимый, стиснутый почти что отвесными скалами Каштала.

    На следующий день, потратив большую его часть на очередное взгорье, Грин и Блейки увидели на противоположном склоне открывшейся им горы ложе Паленого ручья, высокие трубы Салковского плавильного завода, строй длинных холостяцких бараков и беспорядочную россыпь двухэтажных бревенчатых домов под блестящими крышами.

    — Металлопласт, — хвастливо объяснил Блейки, — практически вечная штука. Тоже, кстати, из Хабар притащили.
    — А в Хабар тех деталей, за которыми ты на свою базу прешься, тебе случайно, не попадалось? — подъязвил сфинкс. — А то прямо смотреть интересно, как тебе и хочется, и колется!
    — Да ладно, тебе же тоже хочется на базу посмотреть, вон как хвостом крутишь, — отмахнулся Блейки. — А там точно волшебников вообще никогда не видели, а ты сразу всего столько расскажешь. Наши как рты откроют, так к весне хорошо если закроют. У нас трое таких, как Дорр, работало, так что и поговорить с кем найдется, точно! А я тебе свои модули наблюдения покажу, летучие такие. У меня их пять штук было. Это, в принципе, такие словно видеокамеры с крыльями. Летающие глаза. Выпускаешь, а сам с земли рулишь потихоньку. А они в небе, и все, что видят, передают на монитор — это зеркало такое, и…
    — Блейки, смотри — наезженная дорога там? Или нет?
    — Йэхху! — заорал Блейки, срезая напрямую через сугробы к четкой линии утоптанного снега.
    Грин зря тратить силы не стал. Просто раскрыл крылья и неуверенно, но все-таки перелетел, куда надо. Видимо, от раны уже почти оправился.
    Блейки улыбнулся, наблюдая низкий полупрыжок-полуполет:
    «Ронни придется сильно постараться, чтобы не потерять себя в этой шкуре, — подумал он мимоходом. — Слишком уж хорошо приспособился. И правда, жаль, что Дорра нет, старик бы точно такое чудо из рук не выпустил».

    Когда-то Вульфрик Дорр, расспрашивая Блейки о жизни человеческого общества, мимоходом упоминал, что вот, никого из нелюдей увидеть не удалось. Рассказов — сколько угодно, даже отгонять нечто невидимое по просьбе деревенских удавалось, а вот вживую и своими глазами — не получилось. А еще Блейки было любопытно, как сфинкс поведет себя в человеческом поселении.

    Грин повел себя вежливо и непринужденно. Дружелюбно и обыденно, как будто каждый день такое, не отпуская от себя Блейки ни на шаг, и тем демонстративно показывая собственную неопасность, прошел в самый центр, к заводу, сходу определил, где вкуснее пахнет, и зашел, как оказалось, на кухню, где готовили обед для рабочих после смены. Прошел в столовую, сел смирно, где показали, объяснял всем, что сбились с дороги, потому и объявились там, где чужие не ходят, что ненадолго, и можно ли остановиться на пару дней где-нибудь. Блейки сидел рядом, ловил на себе сочувственно-восторженные взгляды и всячески поддакивал.

    Через час ударили в рельс, и обедали они в окружении раскрасневшихся, остывающих от печей рабочих, а в конце обеда к сфинксу подошел здешний маг — невысокий старик с посохом, украшенным медными вставками и драгоценными камнями, понимающе осмотрел путников, и особенно ронов хвост, вежливо пригласил к себе и проводил хитрыми городскими закоулками в свой дом. Там и заночевали. Вернее, ночевал Блейки, разморенный теплом, горячей пищей и настоящей постелью.

    А вот Грину и местному магу было не до сна. Сначала рассказывал Грин, стараясь говорить красиво и не сбиваться на пустяках, а маг записывал в чистой тетради сфинксовы речи.
    Особенно подробно попросил рассказать про превращение, про то, как парня занесло в лес, на Поминальную, морщился неодобрительно.
    — Почему учитель не объяснил смысл приглашения? — спросил требовательно и недоуменно.
    — Я не сказал ему, — оправдывался Грин. — Я думал, что справлюсь сам.
    — Ученики-маги, — покачал головой старший маг, — часто пробуют разные воплощения, но застревать в них надолго не стоит, хотя и такое иногда случается. А теперь вам и правда придется справляться самому.
    А про себя старик думал, что сам он вряд ли взял бы такого, как Грин, в ученики: слишком независим, да и не «чистый лист» давно уже, а искарябанный жизнью пергамент, такое не исправляется. Слишком много хлопот, слишком непонятен результат, слишком много своего, глубинного. А теперь в парне еще и огонь нечеловеческий, который не затухнет, и сила звериная, которую держать на одном месте опасно.
    Но про старуху — и то, что она хозяйка зимы, но не леса, и что глупо было человеку ожидать приглашения от стихии, а вступать с ней в какой-либо разговор, не говоря уже о помощи, вообще было нельзя — вот это старый маг объяснил подробно, и даже слегка обидно, настолько оно оказалось элементарно. И Грин чуть ли не стонал, уткнувшись в лапы, понимая, что не надо было лезть вообще в дела лесные, нарушая равновесие окраины, где люди и так тихо жили, а он как вот сдуру взялся обустраивать что-то по собственным представлениям… так и огреб персонально, накрепко связав себя со стороной, которая изначально была не его и могла бы и дальше оставаться ни при чем.

    А маг рассказывал уже о своем, про золотых ящериц и рудничный газ, про обвалы в горах, про волчьи стаи, которые иногда подходят аж к самым домам, и про тайную крепость старых людей, от которой, бывает, летают вроде как железные машины, и с утра он сам проводит путников до перевала, а дальше не пойдет, мороз, да и работы много, подгорная сырость требует следить за всеми, кто в забоях работает, и если не лечить вовремя, не следить и не поддерживать, то люди начинают чахнуть, кашлять кровью и умирают. Те, кто у печей, те здоровее, и все равно, печь забирает силы у человека лет примерно за десять — пятнадцать.

    А с утра пришел еще молодой парень, лет пятнадцати, а с ним еще две девки постарше, смешливые и остроглазые, и принялись рисовать гостей специально подготовленными угольками, и выгнать их не было никакой возможности, поэтому Грин смирился и даже дремал так, полусидя и поджав под себя лапы, а отоспавшийся Блейки выспрашивал о горных тропинках, и теми же угольками размечал у себя на карте места, куда соваться не следует.

    Вечером того же дня гостей позвали было на городскую гулянку с драчкой по случаю, но гости вежливо отказались, упихивая в мешок сухари и рубленое мясо с салом на несколько дней.

    Грин и Блейки ушли на рассвете, благодарили, как могли, а маг, проводив гостей, вздохнул устало, и поставил на том перевале, куда они пошли, зарубку как от заразной лихорадки, чтобы свои зря не лазили. А еще через год от салковских мастерских стали продавать забавную игрушку: сидящего льва с орлиными крыльями и человеческой головой. Все, кто эту отливку видел, говорили, что сделано с живого зверя, в лесах по склонам гор таких живет много, и если посмотреть, где такое диво ляжет, то там можно меди отыскать прямо самородными комьями.

Глава 18

    Грин и Блейки несколько дней пробирались по высокому берегу реки Салка, при этом Грину очень понравилось запархивать на скалистые уступы и с каким-то даже садизмом наблюдать, как на тот же уступ карабкается человек Блейки. Пару раз приятели видели снежного барса — но мельком и очень далеко, а однажды наткнулись на изрядно покореженные обломки серебристого металла, в которых экс-пилот опознал один из дистанционных наблюдательных модулей. Грин лапой повертел то, что осталось от механизма, и показал Блейки вмятины, очень похожие на следы острого птичьего клюва.
    Приятели лезли на гору, и сфинкс с каждым днем чувствовал себя все лучше и лучше, а Блейки, наоборот, выматывался и ворчал, как проторговавшаяся баба на приморском вокзале. Когда они поднялись примерно на тысячу с небольшим, высокие деревья исчезли совсем. Обледенелые скалы под снегом, расщелины, в которые можно было провалиться с головой, пронизывающий ветер и холодное, ослепительно яркое солнце. Блейки помнил, что через эти скалистые луга вела тропинка, и когда-то он бежал по ней кувырком, а сейчас, по возвращении, надо было ориентироваться на плоскую вершину, поросшую редким подлеском и высокими шипастыми кустами. По границе этой своеобразной чащи как раз проходил периметр наблюдения базы Мабри «Крыло», и Блейки мрачнел с каждым шагом, сделанным в направлении шарообразных куполов, окруженных высокой глухой стеной.
    — Слушай, Ронни, ты меня не бросай уже, ладно? — сказал он, уже завидев накрепко закрытые ворота.
    — У тебя там дело, у меня любопытство, у тебя друзья, у меня — чужие, кто кого бросит? — отозвался сфинкс, ускоряя шаг.

    — Ну, и что нам теперь делать? — спросил сфинкс часом позже, глядя на пластобетон наглухо закрытых ворот. — Кричать: «Открывайте, кот идет?».
    — Инфразащиты не было, про то, что мы здесь, внутри уже знают, — ответил Блейки, напряженно оглядываясь вокруг. — Будем ждать.
    Рон покосился на небо. Внизу была метель, и тут она никуда не делась, ветер деловито засыпал их мелкой снежной пылью.
    — Ставь палатку прямо тут, перед воротами.
    — И долго нам ждать, как ты думаешь? — доверительно спросил Блейки, установив укрытие и ныряя в тепло сфинксовых лап и крыльев.
    — Вот когда ты научишься аккуратно отряхиваться от снега? — подосадовал Грин, сворачиваясь вокруг щуплого пилота и чуть нагревая палатку, — Мокро же. Наверное, сейчас соберутся ваши старейшины, поймут, чего боятся или чего от нас ждать, и тогда пригласят войти. Я правильно рассуждаю?
    — В целом, примерно так.
    Блейки замялся. Ну не мог он признаться Грину, что сфинкс был основным его козырем в переговорах, и что сам по себе Грин был гарантией того, что Блейки не расстреляют сразу же вот за этими самыми воротами по законам родной планеты.
* * *
    В то время, когда Блейки с Грином распаковывались и вставали у ворот лагерем, внутри комплекса действительно имело место маленькое, но весьма оживленное «совещание». Правда, Грин, угадав в целом, все же слегка ошибся в деталях — совещались отнюдь не старейшины, а вовсе даже сравнительно молодой персонал базы.
    В диспетчерской, уже успев протереть глаза и убедиться в реальности демонстрируемой камерами картинки, оживленно ругались, докладывать ли о таком чуде или подождать окончания дежурства — и пусть уже следующая вахта ломает головы! — и если все же докладывать, то кому: коменданту лично или его заместителю по безопасности.
    Действующий регламент допускал оба выбора, а третий, самый безопасный вариант: «старшему смены» — отпадал, поскольку за нехваткой личного состава старший смены сам же у мониторов и сидел. Компанию ему и второму дежурному составлял скучающий Эрмелин Ганн, уже долечившийся, но все еще не допущенный к полетам, и вот теперь ему было уже совсем не скучно.
    — Да говорю же вам — Стейлу отбивать надо. Вы что, собеседований последних не помните? «Настоятельно рекомендуем о случаях контакта с аборигенами информировать в первую очередь…»
    — Что-то тебя, Котти, слишком хорошо запугали на этих собеседованиях, — шипел в ответ старший. — Шеф наш кто? Стейл все равно не оценит, а комендант нам за нелояльность…
    — Верно, Стейл точно решит, что его та-а-ак боятся! — Ганн за сидение в пределах периметра на СБ был сердит особенно крепко, поэтому сторону в споре поддерживал соответствующую.
    — Это Моран не оценит! И вообще, если говорить о личной благодарности, так это к Ренну. Старик умеет…
    — Только власти у него нет никакой.
    — В научных кругах…
    — Ну упомянет он тебя в очередной монографии, а толку?!

    Между тем Ганн, единственный, кто в пылу ссоры не забыл о, собственно, предмете обсуждения, с интересом вглядывался в физиономию человекообразного из аборигенов.
    — Вы бы отвлеклись, погонные. Посмотрите только, до чего рожа у парня приметная — не иначе кто-то из полевиков в свое время с туземкой согрешил.
    — Чего?!
    Обладатель рожи в этот момент благополучно скрылся в палатке, и охранничкам пришлось отмотать запись видеонаблюдения на несколько минут назад, чтобы посмотреть, что же там за лицо.
    Что ж — отмотали. И посмотрели.
    И, в отличие от Ганна, прибывшего на планету уже после побега Блейки в дикие земли, лицо это узнали, после чего любитель личных подковерных просьб свое мнение резко переменил и заорал:
    — Это же Старр! Мать вашу, никакой это не местный, Старр — помните, был тут такой, от джойстика недооторванный? Так это он — нет, ну надо же, в такой компании и живой!
    — Так что, — хмыкнул Ганн, сориентировавшись, — Стейла информируем о дезертире или где?
    — Ага — щаз!!!
    Инструкция относительно выживших ассимилированных, неофициальнее некуда, в действие вступала редко, но исполнялась в обязательном порядке. Старший смены, тоже усмехнувшись, щелкнул интеркомом, вызывая полковника.

    А полковник, надо сказать, вызова этого уже ждал.
    Из кабинета его, снабженного панорамным окном, открывался прекрасный вид не только на горно-озерный пейзаж, но и на подходы к воротам. А сам Моран, вот уже третий день занятый интеллектуальной мастурбацией под названием «итоговый отчет за период с… по…», делал перерывы и выглядывал в это окно достаточно часто, чтобы не пропустить чудеснейшее зрелище разбивающих лагерь прямо у них «под дверью» существ.
    Нечто приземистое, рыхлое, то ли так одетое, то ли само по себе округлое деловито ставило палатку под присмотром средних размеров льва при крыльях и странной какой-то голове, а лев явно руководил, лишь изредка вмешиваясь в процесс.
    Комендант подозрительно щурился, пытаясь разглядеть парочку получше, а заодно считал секунды.
    Потом минуты…
    В течение минимум четверти часа не наблюдалось никакой на появление существ реакции. Ни вызова. Ни общей тревоги. Ни выбегающих с бластерами наизготовку мордоворотов из команды Стейла, которых Моран уже всерьез ждал, раз уж ему сообщить о… гм, визите — не удосуживались.
    Хотя, вообще-то, уже было похоже, что охрана не удосужилась визитеров просто заметить — и это притом, что контакт с коренными нечеловеческими расами планеты вот уже лет двадцать как числился в задачах особой важности!
    — Докатились… — обреченно прокомментировал картинку полковник, и тут наконец ожил интерком.
    …О, да. У них внештатка.
    — Сам вижу, — буркнул Моран. — Прямо в окошко. Восхищен быстротой реагирования. Вызывайте Дийса и Ренна, и пусть поднимут записи, встречались ли кому-либо из разведчиков подобные существа.
    — Сэр, тут еще одна проблема. Тот, который человек — он наш. Опознали, Блейк Старр.
    Моран, промедлив ровно секунду, которая потребовалась на оценку ситуации, выдал сверхкраткую нецензурную характеристику и Старра, и охраны вместе взятых.
    — …мать! Гоните его за ближайший куст, чтобы отсюда было не видно, не-мед-лен-но!
    — А как, там же еще это… это?!
    — Молчать! Сейчас спущусь. И повесьте пока на мониторы игрушку хотя бы… Дозор, бля!

    Пять минут спустя в диспетчерской ковыряли носами монитор двое ученых, прятали глаза двое проштрафившихся охранников, рычал Моран и тихо развлекался в уголке пилот Ганн.
    Оказывается, такого крылатого льва как-то раз встречали. Вернее, видели, очень-очень издалека. Задачи изучить поближе не было, поэтому разведчик не стал пытаться догнать существо и вступить в контакт — тем более, что незадолго до того еще двоих одного затоптали, а второго задрали. Не исключено, что львиными как раз когтями.
    Контактировать с нынешним, палаточным львом тоже никто не рвался, а посылать лишних солдат значило увеличивать вероятность засветить перед СБ пришедшего вместе с ним Старра.
    Проблему решили, как всегда, руководящим решением.
    — Вы, Вет, его обнаружили, вам и доверим честь первого контакта, — заключил Моран, обернулся на фырканье Ганна и смерил того неприязненным взглядом. — Вы, кажется, давно уже жалуетесь на безделье? Прекрасно, присоединяйтесь к делегации.
    Пилот по-уставному откозырял и тут же весьма вольно пожал плечами, но впилить ему за наглость полковник не успел — вмешался один из «старейшин».
    — Полковник, пощадите молодежь, — с примирительным смешком заговорил Ренн. — Я иду с ними.
    Останавливать деда, даже не пытающего скрыть азартный блеск в глазах, было бесполезно, и Моран мысленно махнул рукой, а устно изобразил свой, комендантский Приказ.
    — Немедленно отправляйтесь.
* * *
    …Так и вышло, что за ворота базы, к палатке, вместо положенной делегации в лице коменданта, заместителя и отряда солдат вышла пара бездельников, сопровождаемая пожилым ученым, и к Грину и Блейку в палатку, пошкрябав о полог для приличия, очень неофициально заглянула глазастая носатая рожа.
    — Старр, полковник сказал, что давно не видел таких кретинов — а то и чего похуже — и велел гнать вас взашей! — сглотнула при виде льва и вежливо уточнила. — К вам, прошу прощения, это не относится. А ты собирай палатку и вали подальше, пока Стейлу не донесли, что тут происходит.
    — А кто такой Стейл? — лениво поинтересовался сфинкс у человека, — и почему ты должен валить подальше, если ты так долго сюда шел?
    Блейки только вздохнул и покрепче прижался к теплой львиной шкуре. Грин тоже вздохнул. Ритуальных приветствий для таких ситуаций он не знал, поэтому решил разговаривать так, как придется.
    — У вас есть причина убивать нас обоих? — напряженно спросил он встречающего.

    Котти Вет хлопнул глазами — он никак не ожидал, что существо, пусть даже при человеческой голове, окажется еще и говорящим.
    — Вас — нет. А вот этому, который вам под крыло забился, за дезертирство положен расстрел на месте. Твое счастье, Старр, что мы тебя узнали, а то послали бы стандартный отряд для знакомства — и все, попал бы ты в строгом соответствии с Уставом. А так комендант сделает вид, что ты сюда не приходил, записи мы подчистим… Какого вы вообще приперлись прямо к воротам?!

    Грину сделалось очень, очень невесело:
    — Я провожал вашего товарища. Если его вина перед вами так велика, что ему к вам нельзя, то мы должны извиниться за беспокойство и удалиться.
    Хоть сейчас канун солнцеворота и любой гость желанен, но я знаю, что обычаи вашего мира сильно отличны от наших.
    — Мне надо поговорить с полковником, — хмуро высказался Блейки. — И без этого разговора я никуда не уйду.

    — Старр, ты или тупой, или самоубийца, — сообщил Вет. — Обязательно прямо на базе разговоры вести? Уйди за холм, если дело важное — выйдут к тебе туда, где не придется потом объяснять, что за шашни у нас тут… с предателями!
    И повернулся к существу, в меру умения вежливо.
    — Вы извините, но это вы — гость, и мы вам будем рады. А он — наш офицер, причем преступник. Но давайте вы выйдете наружу, это не я должен объяснять, а, — тут пришлось голос понизить, — доктор Ренн к вам заберется, если очень надо, но он вообще-то староват для таких упражнений…
    Тут голос стух совсем, потому что «старенький» доктор Ренн вот только пару месяцев назад, на свой юбилей, очень бодро отплясывал танцы народов галактики. И вообще, наверное, убил бы, услышь он слова охранника.

    Блейки Старр посмотрел на сфинкса. Блейки Старр хотел гарантий и не хотел оставаться один. Но смутное воспоминание о субординации и о том, что Ронни ему будет полезней заинтересованным и на базе, решило дело:
    — Ладно, я перебазируюсь за периметр наблюдения и подожду, только ты смотри, возвращайся, — кисло сказал он и вылез из палатки, прикрывая лицо варежкой. Грин помогал собирать вещи, лапой уминал палатку в мешок. Покончив с этим полезным занятием, он демонстративно осмотрелся по сторонам и поклонился тем, кто стоял у ворот.

    Вет за это время уже передал спутникам содержание беседы, и был до невозможности счастлив, что дальнейшее общение с существом вести не ему. Ганн, послушав, хмыкнул и пошел помогать Старру разбираться с вещами, намеренный расспросить того потихоньку, раз уж такие дела, поэтому на поклон Грина ответил и старший, и даже специалист… пусть и не совсем по межрасовым связям, но все же не только по системам охраны.

    — Доброго дня вам, молодой человек, — доктор Ренн, прищурившись, оглядывал сфинкса и особенное внимание уделил лицу, достаточно юному для обращения. — Мое имя Морэмирис Ренн, разрешено ли вам называть ваше?
    — Меня зовут Рональд Грин, я ученик Черного Мастера и воплощенная фантазия на самого себя, — дружески ответствовал Грин. — А чем вы занимаетесь в этой крепости?
    — Временно живем здесь, пока не изучим ваш мир и не узнаем, как можно поселиться в нем по вашим законам, — по инструкции ответил Ренн, и тут осознал, что существо ухитрилось ему сказать.
    — Ученик Вульфрика Дорра? Он жив? Что с ним, Грин?
    Грин опустил голову:
    — Вульфрик Дорр умер, и это большое горе для знающих его, но нынешний Черный Мастер жив, и я хотел бы пожелать ему здоровья.
    — Новый человек на месте Дорра? И кто он?

    Ренн был настойчив, и сфинкса это слегка разозлило.
    — Черный Мастер больше всего похож на человека, и ведет себя, как человек, а кто он такой, точно может объяснить только он сам.
    — Вам запрещено называть его имя? — продолжал настаивать мабриец.
    — Но вы не просили назвать имя, вы просили объяснить, кто он такой!
    — Я спросил, кто он, — подчеркнул Ренн. — А первой характеристикой разумного существа, молодой человек, является личное имя, позволяющее идентифицировать его среди остальных разумных. Иначе я бы спросил, что он такое.
    Грин насторожился.
    — Я должен понять, чем грозит ваше любопытство моему учителю, и не хотел бы навлечь на него неприятности.
    — Если он не убивал Вульфрика Дорра, то ничем. Наше любопытство не агрессивно.
    — Это хорошо. А в каких случаях вас надо опасаться?

    — О, таких случаев немного, — примирительно улыбнулся Ренн.
    Он наконец отошел от шока, вызванного заявлением о Дорре, а с существом начал потихоньку осваиваться, классифицировав его для себя как местный аналог Морана.
    — Наш человек должен бояться, если он совершил поступок, который считается преступлением по нашим законам или законам страны, где он находится, чужой — если он находится на нашей земле и нарушает наши законы без вызывающей уважение причины. Здесь, на вашей планете, нашей земли нет вообще, поэтому никого из вас мы не можем тронуть — если только это не будет необходимой самозащитой.
    Помолчав, Ренн перевел взгляд с собеседника на площадку перед воротами — оказалось, что Старр с Ганном наконец-то убрались с просматриваемой территории.
    Учитывая, что в это время на базе полковник должен был на всякий случай сесть на уши заместителю с какой-то рутиной, а коллега Тердори — не самым высокоученым образом тырить данные с камер, но неизвестно было, сколько времени займет то и другое занятие — скрылись штрафнички, кажется, вовремя.
    В связи с этим необходимо было прояснить еще один немаловажный вопрос:
    — Кстати, кем вам приходится ваш спутник?

    — Человеком, который находится под моей защитой, — слегка нахохлился Грин.
    — Я должен предупредить вас, — серьезно сказал Ренн. — С ним связана одна, но большая проблема — если мы встретим вас, как положено, причем вас обоих, то нам придется его «узнать». А это для лейтенанта Старра закончится фатально, поскольку он будет классифицирован как преступник.
    Если вы имеете к нам общее дело, то ему следует остаться на безопасном расстоянии, а вам — войти одному и рассказать о Старре непосредственно полковнику Морану.
    — Звучит разумно, — согласился Грин. — Давайте сообщим о Блейки лично полковнику, чтобы у моего друга не было недоразумений.

    И сфинкс, сочтя приглашение войти полученным, гордо пошел впереди доктора Ренна к воротам.
* * *
    Человеко-птице-лев по имени Рональд Грин, конечно же, произвел на базе фурор. На физиономии встречавших его, во всяком случае, стоило посмотреть… Полковник Моран за выражение своего собственного лица не беспокоился только по той причине, что успел подготовиться морально. И даже — немного — физически, в чем ни в коем случае бы не признался даже курирующему личный состав базы медику.
    Реагировать адекватно отчасти помогали обычаи и ритуалы — принятых у аборигенов не знал никто, но порядки людей-колонистов планеты были известны в достаточной степени, и соблюсти их, кажется, удавалось. Например, существовала традиция кормить гостя с дороги — более чем разумная для мира, где путешествия длятся даже не часами, а днями и неделями, в данной конкретной ситуации она позволила выиграть достаточно времени, чтобы получить от Ренна оценку ситуации и предварительную характеристику существа.

    Грин был, судя по манерам, влиятелен, если даже прямо сейчас не при достаточных полномочиях, то с высокой вероятностью облечен властью с рождения. Разговаривал дружелюбно и вежливо, но поведение выдает в нем привычку к роли хозяина и / или инспектора. Назвался, однако, учеником Черного Мастера, сообщив, что Дорр по причине смерти таковым более не является, а в отношении Блейка Старра сразу обозначил себя покровителем. Молод. По личному впечатлению Ренна — покладист скорее осознанно, чем заставляет предположить, что в данном случае выступает как частное лицо, хотя легко может стать носителем функции государственного значения. Дополнительное осложнение: Блейк Старр. В переговорах не участвовал, выразил желание (однократно) пообщаться с комендантом, согласился уйти за пределы просматриваемой зоны. С ним остался Эрмелин Ганн, нужно не забыть дать ему возможность вернуться на базу.
    Причиной появления обоих, и Старра, и Грина, заявлено некое дело Старра к полковнику.

    И с этим теперь предстояло работать.
    Впрочем, во время самого обеда, когда за одним столом собрались и уважаемые доктора наук, и группа обеспечения безопасности, и сам Моран с обоими заместителями, о работе не было и речи. Заговорить о «некоем деле» было нельзя, потому что нельзя было упоминать так осложнившего ситуацию Старра, расспросы лучше было оставить ученым — не его, солдатское, это дело — говорящих львов изучать, обязательно напортачит…
    И в то же время нельзя было не участвовать в трапезе. Оставалось надеяться, что Ренн справится с официальной стороной мероприятия, позволив всем остальным больше жевать, чем говорить.

    Сам же человеко-птице-лев Рональд Грин пребывал в состоянии полнейшей растерянности и неизвестно отчего переживал ощущение дежа вю — ему все казалось, что у костра в артели лесорубов и тут, среди чужих людей из другого мира, происходит одна и та же комедия. Но, как и там, держаться старался уверенно.
    Ему странно было то, что его, чужака, уважительно пригласили войти, а своего человека — Блейки, — попросили подождать. Тревожило непонятное преступление Блейки и возможный об этом разговор. И Грину очень не хватало поддержки компаньона, вокруг были очень, очень вежливые люди, от которых физически тянуло каким-то выжидательным любопытством, повсюду гудели какие-то приборы, база была пропитана электромагнитными излучениями гораздо сильнее, чем домик Тесса. Грин постарался отметить для себя человека, который представился, как полковник Моран, и держал его в поле зрения.
    И, как у костра лесорубов, Грин ждал вопросов, чтобы иметь право задать свои. Сначала вопросы были о том, где он живет и чем питается, и что можно положить в еду из приправ, а что нет, чтобы было полезно и вкусно не только людям, но и ему. Грин вежливо ответил, что живет в скалах, охотится на зверей, после чего спросил людей, что нравится им. Люди ответили, что в отношении мяса их вкусы вполне совпадают, после чего градус пафоса немного понизился, и его провели в светлое помещение с большими окнами, где подспудно ощущался запах… неописуемый. Странная смесь химии и перегретого жира напомнила Рону мыловарню. И это помещение оказалось столовой.
    Но зато было чисто, и люди были очень вежливы. Когда приехали механические столики с мисочками чего-то такого, Рон мысленно поблагодарил Тесса за умение, левитируя ложку, есть красиво и по-человечески, и с трудом сдерживался, чтобы нервно не дергать хвостом из стороны в сторону.

    Грин аккуратно рассматривал окружающих, чувствуя при этом, что остальные так же аккуратно рассматривают его самого. И принялся расспрашивать, как устроена сама база: вот в этом помещении все едят, или только мужчины? А женщины где? А мастерские можно будет посмотреть? И — самое главное — как они все сюда попали и можно ли видеть ту самую дверь, через которую они прошли из своего мира в этот?

    Все эти вопросы Грин постепенно и задал, и если не на все, то на большинство из них нашлись у людей ответы. Оказалось, что подана ему почти совсем обычная каша с мясом, только под соусом, который готовят специально к праздникам, а женщин здесь нет вообще, потому что им позволят приехать только в том случае, если договорятся о постоянных поселениях с хозяевами этой планеты, и будут точно знать, где и как можно жить, чтобы не нарушить ненароком чьих-то границ или не поссориться с соседями так, что те захотят их истребить. Тогда уже можно будет привезти женщин и детей, а пока — боязно. Вопрос про мастерские вызвал легкую тревогу у присутствующих и заставил человека, назвавшегося вторым после полковника Морана, посмотреть на Грина с большой подозрительностью, но и тут ему не сказали: «Нет». Люди в мастерских не любят, когда прерывают их работу, а иную прервать нельзя совсем, потому что в этом случае она будет загублена, но в некоторых побывать будет можно. Что же касается двери, то механизм у нее нежный, и к ней своих-то подпускают далеко не каждого.

    Слегка разочарованный тем, что на дверь посмотреть не получится, Грин из чистой вежливости спросил, а как они планируют договориться, где жить, и в чем тут смысл, раз они уже живут в горах, и достаточно долго. И, как когда-то, при первой встрече с Блейки, начал выяснять, чего они опасаются? Что напугало? Все же вокруг выглядит вполне благополучно!

    Тут-то и выяснилось много нового.
    Оказалось, что миров много, и на большинстве из них расплодилось столько людей, что все только и ищут, куда бы уехать еще, но ехать некуда, потому что там, где жить хорошо и удобно, место уже занято, и тоже населено так плотно, что добром и уговорами допроситься до права поселения или невозможно совсем, или так дорого, что тоже все равно что нельзя.
    Можно, конечно, попытаться освободить себе место силой оружия, и когда-то давно люди так и делали, но потом поняли, что если воевать на земле, где хочешь жить, она очень быстро перестанет быть и удобной, и хорошей. Поэтому, чтобы не было раздоров и не жгли в войнах добрую землю, люди со всех миров заключили договор, который чтят, как если бы он был священным. По этому договору положено считать, что каждая планета принадлежит либо тем, кто поселился на ней первый, много веков назад, либо, если на ней есть свои коренные жители — вот как Грин, например — им. И если кто-то находит мир новый, который еще неизвестен всем остальным, то он первым долгом ищет на нем хозяев, потому что разрешить в нем жить могут только они.
    Можно, конечно, не искать, особенно если хозяева и сами не стремятся показываться, и занять земли без спросу, но чтобы путешествовать из одного мира в другой, нужно записать его в каталог — особую книгу, которую рассылают по всем планетам — и если указать мир, но не писать, чей он, то на пустые земли побегут селиться все, кому тесно у себя дома и кто может позволить себе путешествие. И каждый будет считать себя хозяином, и каждому будут мешать чужие поселенцы, занимающие место, куда можно привезти своих сородичей, и очень быстро в таком мире начнутся между соседями ссоры и войны.
    В мире Грина можно было поселиться очень давно, уже полвека как, но сначала в нем нашли людей — и пошли спрашивать у них, кто может позволить основать здесь свои города. Искали долго, но каждый говорил, что отвечать вправе только за свое село, а за хотя бы несколько соседних деревень — не может. Потом услышали от здешних людей, что есть тут и другие разумные, а когда посмотрели повнимательнее на людские обычаи, то поняли, что те и впрямь тут не хозяева. И пошли искать настоящих хозяев, по всем лесам, полям, горам и рекам, но только за аж три десятка лет Рональд Грин первый, кто согласился с ними разговаривать.
    А иные, кого случалось видеть издали, или уходили прочь, или нападали на тех, кто пытался познакомиться, и так погибло много людей — потому им и страшно.
    Потому что в чужом мире они одни, и любой вправе их и убить, и выгнать прочь, а как вернуться домой и сказать, что союза, который так ждут Старшие, не будет, и разрешения приехать с женщинами получить не удалось?
    Это и позор, и горе семьям, поэтому они продолжают жить вот так, без женщин и детей, и искать, и уйдут только в том случае, если хозяева мира найдутся и велят им убираться. Их — хозяев — не послушаться будет нельзя.

    В продолжение этих разъяснений Грин, пожалуй, больше всего заботился о том, чтобы удержаться от восклицаний: сначала удивленных, затем оскорбительно нецензурных. Эти странные люди брали на себя глупость отвечать за весь свой мир, целиком, при этом не имели права отвечать каждый за себя лично — ссылались все время на неведомых Старших, которые им что-то приказывают или запрещают делать. Они не имели смелости просто жить, а спрашивали на это разрешения, но опять-таки странного — не конкретного разрешения жить в пределах какого-то края, а вообще, в мире. Глобально. И потому прятались ото всех в горах. В особо острые и выразительные моменты объяснений Грину казалось, что люди вокруг него сошли с ума. И это их так опасался Тесс?

    — Итак, — заключил Грин тоном человека, который очень хочет разобраться в услышанном, — от того, чтобы привезти сюда своих женщин и детей, вас останавливает только отсутствие разрешения на это. И все?

    Вопрос вызвал реакцию практически однозначную — все, кто еще не успел закончить обед, о еде разом забыли.
    На Грина посмотрели… так, наверное, смотрит ребенок на родителя, критически изучающего выпрашиваемую игрушку, а может, так смотрит голодный на накрытый стол… так смотрят на того, кто вправе отвечать за многих.
    — Да, — ответил наконец полковник Моран, заговоривший в первый раз с начала обеда. — Все остальные трудности — наши проблемы, и мы не просим помогать в их решении. Нам нужно официальное разрешение от правителя, чью власть признают в этом мире, и если вы можете — и согласны — сообщить ему о нас, то мы просим так и передать: мы хотим поселиться здесь, и готовы заплатить ту цену, которую вы назовете, за право привезти столько людей, сколько вы разрешите. Если же ваши власти откажут нам или цена окажется для нас слишком велика, мы уйдем с миром и без возражений.

    Они смотрели так жадно, что Грин обреченно осознал: влип! Он понял, что поиски страны сфинксов опять придется отложить. Он понял, что обязательно попытается помочь. И как же хорошо, что Блейки не было рядом, потому что Грин убил бы его, если б мог дотянуться, за такую разводку на новое волшебство.
    На лицах людей четко читалось, что они измучились ожиданием, что не знают, как и кого спрашивать, потому действуют наугад и мучают себя, но не отступают от поставленной цели. И хотя цель у них была, если хорошенько разобраться, какая-то дурацкая, но — Грин считал себя магом.

    — То, что вы сказали сейчас, очень серьезно, — ответил Грин, подыскивая слова, — и потребует не одного и не двух уточнений. Я так понял, что вы сознательно пришли на дорогу, но потеряли направление, и потребуется много усилий, чтобы его найти. Цена может одним из вас показаться тяжелой, а другим — почти что несущественной.

    Произнеся все это внушительно и нараспев, примерно так, как ему объяснял дед правила сложения, сфинкс тяжело вздохнул и спросил:
    — Могу я поговорить с самым старшим из вас? Чтобы не отвлекать остальных ненужными подробностями?
    — Да, разумеется. Мы продолжим беседу сразу же по окончании обеда, — согласился полковник, и по лицам остальных видно было, что это именно то, чего все ждали, потому что люди разом повеселели и расслабились, и даже второй за главным скупо улыбнулся.
* * *
    Комната для бесед оказалась просторной и светлой, диван — широким и более удобным, чем то сидение, которое предложили Грину в обеденном зале. Полковник же, едва они расселись и устроились, заговорил без словесных кружев и красивостей:
    — Я правильно понимаю, что мы можем обсудить с вами не только суть просьбы, но и детали? Вы сами, лично, способны заняться нашим вопросом?

    — Я готов, — просто ответил Грин, складывая крылья за спиной.

    «Звезды, спасибо!» — мысленно прошептал Моран. Ренну можно было выписывать премию.
    — Это замечательно, — вслух сообщил полковник. — В таком случае, полагаю, вопрос цены — один из важнейших. Мы знаем, чем платить людям: материалами и устройствами, лекарствами и знаниями, ценностями из других миров и возможностью путешествовать там. Большую часть из этого я могу предлагать, не спрашивая согласия Старших — это разрешение дано мне вместе с правом говорить от их имени. Но нам неизвестно, что ценится вашим народом и что вы хотели бы получить в качестве оплаты. Возможно, мне придется связываться с руководством, прежде чем дать ответ, но наши лидеры заинтересованы в сделке, поэтому мы рассмотрим все возможные варианты. Что мы можем вам предложить?

    Прежде чем ответить, Грин попытался сообразить, что за устройства скрыты в стене напротив и над самым дверным косяком. Они фонили даже меньше, чем местные светильники, но тревожили, словно присутствие посторонних. Грин, вспомнив судьбу передатчика, заставил ток бежать по их металлическим желобкам намного быстрее, чем надо, пока не почувствовал, что устройство умерло.
    Очнувшись, он увидел, что полковник внимательно смотрит на него, покраснел ушами, мысленно ругая себя за такую особенность, и произнес, извиняясь:
    — Я хотел бы поговорить с вами наедине, а там, в стенах, что-то было. Явно в стороне от основных линий проводки, неяркое, но назойливое. Ничего страшного?

    Полковник только головой покачал — и сюда добрались.
    Но на данный конкретный болт с винтом нашлась настолько оригинальная жопа с лабиринтом, что захотелось свернуть из пальцев неприличный жест в направлении кабинета Стейла.
    — Если больше не фонит, то ничего, — вместо этого заверил он порозовевшее существо, заставив себя сохранять невозмутимость. — Похоже, вы прибили… паразита.
    И склонил голову:
    — Примите мою благодарность.
    Грин прикрыл глаза и проверил еще раз. Все было спокойно.
    — Наверное, я плохо начну разговор, если скажу, что старейшина, который меня встретил, объяснил, что мой спутник в опасности из-за того, что вернулся обратно. Блейки — хороший человек, и я понимаю, что ему трудно быть изгоем. Именно так. Я хотел бы попросить за него и за то дело, которое его сюда привело. Это возможно?

    Что ж, это, видимо, входило в вопрос цены. Или же обычаи этих крылатых не позволяли говорить только об одном деле за раз?
    Оставалось понять, насколько следует позволять существу вести в этой беседе.
    Ренн позволил многое, и вот — Грин здесь и готов помочь — и, похоже, впервые за долгие годы хоть одна из проблем сдвинулась с мертвой точки. Моран вздохнул.
    — Прежде чем вы попросите, я хотел бы объяснить вам, почему этот «хороший» человек в опасности. У нас он был воином, и давал клятву защищать и оберегать соплеменников. Это одна из важнейших клятв, какие у нас существуют, и нарушение ее карается так же строго, как нарушение своей профессиональной клятвы врачом… целителем, если по-вашему. Меж тем Блейк Старр без разрешения забрал… фактически украл оружие у товарищей. Оружие, очень нужное в другом бою. Бой был проигран, погибли люди. Если бы было доказано, что Старр сознательно поставил свой интерес выше чужих жизней, его казнили бы сразу, на месте. Но знающие люди сказали, что он всего лишь не дал себе труд подумать, к чему приведет его поступок, а за глупость нельзя наказывать с такой строгостью, как за зло. Поэтому вместо казни Старра прислали сюда, где нет сражений и, соответственно, нельзя повторить ту же ошибку еще раз, зато есть много времени для размышлений о своем поведении.
    Тут полковник прищурился на Грина.
    — Умение признать свою вину, с достоинством принять наказание и сделать из него правильные выводы достаточно ценно, чтобы его обладателю можно было многое простить. Но Старр подобного умения не проявил, более того, покинув свой пост здесь, где ему был дан второй шанс, он вновь поставил под удар безопасность тех, кого клялся охранять — наших ученых старейшин и мастеровых. На его место пришлось срочно искать нового человека, а дорога сюда опасна — двое хороших солдат погибли, пытаясь пройти туда, где должен был быть Блейк Старр. Это — уже непростительно.

    — Да, — признал Грин практически по свежим впечатлениям, — Старр умеет вовремя не подумать. Но я обещал попросить за него, и я это сделал. Вы говорили о ценах и сделках. Это — вопрос торговли, а я прежде всего ученик мага, и поэтому мне надо сначала понять не то, чем и сколько вы способны заплатить, а то, за что вы, собственно хотите узнать цену. Сколько вас будет? Чем вы намерены заниматься? Как и чем будете жить в этим мире? Мне надо больше узнать о вашем народе, полковник.

    — Наш народ многочисленен, но сюда прибудет столько, сколько вы согласитесь принять, — ответил Моран с главного. — Мы умеем ценить живую природу и знаем, что для каждого мира есть свое предельное количество людей, которое он может принять в принципе, и куда меньшее количество, которому следует жить в нем, если они хотят жить хорошо. Наши ученые подсчитали, что ваша планета может прокормить около полутора миллиардов людей. Это — предел, при котором она сама будет здорова. Правильным же на ней будет жить количеству в тысячу раз меньше. Привольным — половине от него. Учитывая, что люди плодятся, даже если запрещать им заводить более двух детей на семью, это число тоже следует разделить минимум на десять. Мы не знаем численности вашего народа, но ее из этого числа надо вычесть, как и численность людей, которые здесь уже живут. Таким образом, больше, чем за пятьдесят тысяч человек мы не будем просить ни в коем случае. На деле же мы посмотрим на земли, где нам позволят жить, и попросим разрешение на столько людей, сколько сможет кормиться именно с них. Это, наверное, будет значительно меньше.

    Грину захотелось убиться обо что-нибудь тяжелое. Этот человек оперировал невозможными цифрами, немыслимыми! Держа улыбку на лице, Грин считал про себя: вот его семья: отец, мать, пятеро детей, четверо стариков. Это много, даже очень, во всяком случае, это больше десяти. Почти хутор. Деревня — это примерно пять — шесть семей. В городах людей больше: тысяча? Две? А этот человек говорит про пятьдесят тысяч! Говорит спокойно, как будто это еще мало. А он, Грин, столько себе даже не может представить. Если только в муравейнике или в улье…
    — А что произошло в вашем мире, что столько народа осталось без крова? — спросил, наконец, сфинкс с мучительной заинтересованностью.

    — Они не остались, — возразил полковник полуудивленно. — В нашем мире идет война, но такая, что если враг добирается до мирных жителей, то убивает их сразу. Поэтому жилья хватает на всех.
    Прозвучало так, что ничего не оставалось, кроме как продолжить, даже рискуя напугать только-только найденного посредника. Впрочем, впечатление уже было испорчено.
    — Однако люди боятся, кроме того, нас даже с потерями слишком много для нашей планеты. Вернее, нас было бы столько, сколько нужно и можно, но в последние годы противник предпочитает не убивать людей, а жечь наши леса. Лес мы защищаем, как можем, но уничтожить всегда проще, чем сберечь, а если нам сожгут еще хотя бы несколько островов, то мир будет ранен так, что понадобится убрать почти треть нашего народа, чтобы оставшиеся смогли выжить и вылечить планету. Это значит, что нам придется перестать кормить стариков, добивать раненых и тяжелобольных, запрещать женщинам рожать, а мужчинам — жениться, чтобы через поколение стало меньше людей. Или же переселить часть народа в другой мир, где хотя бы они смогут забыть о войне.
    «Юноша должен уметь убивать, летать и чинить оружие, чтобы заслужить право называться мужчиной», — вспомнилось Грину. А еще ему показалось, что навести порядок в собственном доме гораздо сложнее, чем искать чужой.
    — Ваши воины летают? — спросил он полковника. — С кем идет война — с другими разумными или с вашими соплеменниками? Что думают другие о том, что вы вытворяете в вашем общем мире? Они вам помогают? И я еще одно хотел бы сказать, чтобы вы не питали напрасных надежд: может случиться так, что несмотря на все ваши усилия, ваша работа может закончиться ничем. Вы к этому действительно готовы?

    — Он не общий, — рыкнул Моран, моментально превращаясь из дипломата в военного. — Он наш. Он был и их миром тоже, но они предпочли поселиться в соседнем, богатом топливом и металлами, и заявить, что нам, земледельцам, они больше не братья. А потом, обнаружив, что их новый мир хоть и богат, но неудобен для жизни, потребовали, чтобы их впустили обратно. А куда мы их впустим, если с тех пор население увеличилось втрое?!
    Выдохнув, полковник заставил себя улыбнуться.
    — С другими разумными нам нечего было бы делить. Наши враги — люди, а жители остальных миров торгуют и с нами, и с ними, полагая войну нашим внутренним делом, потому что обе планеты, наша и наших врагов, вращаются вокруг общего солнца. Во внутренние дела вмешиваться… неприлично.
    Собственно, и невозможно технически, потому что тяжелое оружие можно переносить только на кораблях, а корабли летают только внутри системы. И это еще одна причина, по которой мы пришли в ваш мир: враг не дотянется через Врата — значит, сюда можно переселить тех, кто не приспособлен к войне.
    Тут Моран подумал, хмыкнул.
    — Но мы готовы к отказу, не сомневайтесь. Неприспособленные, если что, просто вымрут.

    — Готовы, — повторил эхом сфинкс, положил голову на лапы и опять прикрыл глаза, пытаясь вспомнить всех, кого видел в дороге, Тесса, Хозяйку Леса, кентавров, мельницу, даже Рози… Кого угодно. Но вместо знакомых увидел человеческое лицо, высеченное в скале, и улыбку на каменных губах.
    — Готовы отказаться от своих обычаев ради чужих, от своего образа жизни ради того, что не знаете, растворить свой язык в десятках других наречий, жить ради выживания, а не ради удовольствия, и знать, что от человека в этом мире остается только сделанное, а не сказанное? — певуче перечислял он, не замечая, как приклеивается к губам та самая каменная улыбка.

    Полковник поднял бровь:
    — Вы хотите, чтобы наши люди приняли ваше гражданство? Перестали быть сыновьями Мабри и отказались от родственников, оставшихся в старом мире? Наше правительство предпочло бы основать здесь полноценную колонию, но если вы готовы принять только беженцев — мы найдем тех, кому наша жизнь и обычаи были в тягость, а ваши — придутся по душе.

    — То есть полное растворение в нашем мире вас не испугает? — с любопытством спросил Грин. — Вы действительно храбрые люди. Я когда-то очень боялся.
    — Вы? Вы что же, не местный?!
    — Местный. Только летать научился совсем недавно. И облик сменил тоже недавно. Фантазии у меня не очень много, поэтому предугадать точно, какими могут стать ваши люди у нас, я пока не могу. Поэтому так и восхищаюсь смелостью человека, готового отвечать за свои решения перед всеми своими соплеменниками. Скажите, а в какой форме должно быть выражено согласие нашего мира принять к себе ваших людей?

    Моран моргнул, чувствуя, что чего-то, кажется, недопонял, но тонкости уже были делом ученых.
    — В форме документа, который наше и ваше правительство должно будет утвердить в совете Союза Объединенных Миров. Будет составлен договор, в котором обе стороны подробно укажут, на каких условиях заключается союз и едут наши поселенцы. Как только его подпишут ваши и наши лидеры и признают законным остальные миры, ваша планета будет зарегистрирована в каталоге и получит соответствующее описание.

    — Документа? — удивленно переспросил Грин. — Договор с землей — на бумаге? Впрочем, вам виднее, полковник.
    — На бумаге или электронном носителе, защищенном от правок, — уточнил Моран. — Во всяком случае, наш экземпляр договора должен быть именно таким, иначе его не признают действительным за пределами вашего мира. Без этого нам не позволят прислать сюда людей, даже если ваше согласие будет дано.
    — Для вас — бумага, я понял, — впустил-выпустил когти Грин. — А в нашем мире договор скрепляется уникальными вещами, в создание которых две стороны вкладывают то, что им ценнее всего.

    Полковник согласно кивнул:
    — Раз у вас так положено, значит, так и сделаем. В вашем мире договор будет подтверждаться так, как правильно у вас, а для других миров, чтобы в Союзе не подумали, будто мы пришли к вам силой или обманом, оформим бумагу, которой поверят они. Это не проблема.
    Помедлил.
    — Но вы так и не назвали цену.

    Грин покачал головой:
    — Чтобы определить цену такого договора, нам придется встретиться еще не один раз, так что не торопитесь, полковник.
    Грину было бесконечно печально и одновременно очень смешно: неужели этот умный человек подумал, что можно зараз оценить целый народ? Просчитать, во что это им обойдется? В языке Грина слово «цена» обозначало не только «стоимость», но и «последствия поступка» — и второе значение было определяющим.

    — Я не тороплю вас, — согласился Моран. — Но этот договор отличается от того, которого от меня ждали, и мое руководство захочет знать как можно больше, прежде чем дать мне позволение продолжить переговоры самому или прислать человека, который будет более опытен. Основное положение мне понятно: вы не позволите основать нашу колонию, но примете отдельных людей, если они пожелают оставить наш мир и поселиться в вашем. Это я могу передать, но также я должен буду им сообщить, какая принята у вас форма правления и как зовут правителя или группу правителей, интересы которых вы представляете, а также плату, которую они захотят получить у наших вождей за эту сделку. Вам, полагаю, потребуется от меня аналогичная информация?

    Грин озадаченно нахмурился, пытаясь осознать смысл фразы. — В вашей речи есть слова, смысл которых мне неясен, — признался он честно. Думается, мне стоит вернуться к моему Мастеру и спросить совета у него. Вы могли бы записать ваши выводы на бумаге или каком-либо другом носителе информации так, чтобы смысл не был искажен пересказом?
    Сфинкс нахохлился:
    — В любом случае, чтобы понять, как быть дальше, мне не хватает слова моего Мастера, — решительно заключил он.

    Вот это было… это впечатляло.
    — Да кто ж там у вас засел вместо нашего Дорра… — пробормотал Моран, впервые за этот день по-настоящему растерявшись.
    Вертикаль подчинения тут была явно… была.
    Но совсем уже непонятно, какая.

    — И это второй вопрос, который хорошо бы понять, — строго сказал Грин, внутренне абсолютно обнаглев. — Что за дело было у Черного Мастера Дорра, что он просил за вас так же, как я сейчас прошу за дело Блейки Старра?
    Полковник прищурился:
    — А он просил? Он поэтому умер?
    — Он просил — кивнул сфинкс. — Он сначала умер, а потом заглянул ко мне на костер и попросил Черного Мастера, своего ученика и наследника, связаться с вами. Я так понял, что у него осталось с вами дело, которое он хотел бы закончить. Потом оказалось, что это дело связано с Блейки, и он тоже хочет его закончить. Не уверен, что дело это одно и то же, но если человек возвращается так издалека, это что-то очень важное.

    Значит, сначала умер, потом заглянул.
    Ничего, в лазарет он вечерком тоже зайдет. Так, на всякий случай…
    Провериться.
    — Важное, значит… А скажите мне, Грин, — внезапно спросил полковник, — такой, как Блейк Старр, вам в вашем обществе может на что-нибудь пригодиться?

    — Он хороший путешественник, — признал Грин. — Веселый и понимающий. Безалаберный только.
    Грин проглотил свое вечное «и мне он по-прежнему нравится», потому что прямо сейчас Блейки бы ему понравился исключительно в качестве коврика для точки когтей, но это были уже только его, Гриновы, проблемы.

    Моран хищно-обрадованно сверкнул глазами.
    — А можете вы забрать его себе? Потребовать в знак готовности продолжать переговоры пойманного в лесу солдата? Сейчас он принадлежит нашему миру, и единственное дело, которое ему предстоит — немедленная казнь в случае поимки. Если же он будет одним из вас, то и наказывать его будете вы, как захотите и если захотите. Разве что придется сказать, что поймали его пять лет назад — вы увели, а не он сам сбежал. Возможна ли эта маленькая ложь?

    — Сказать, что я его поймал? — развеселился Грин, представив себе, как он пятнадцатилетним пацаном скручивает пусть и щуплого, но солдата. — Это было бы несправедливо по отношению к Блейки, но я могу сказать, что я его заколдовал. Да, именно так. Пять лет назад очень сильно заколдовал, а теперь он расколдовался, и я его привел обратно. Так пойдет?

    — Заставить руководство поверить в колдовство несколько сложнее, — честно признал полковник. — Но если сказать, что вы его забирали, а теперь возвращаете, то смотреться это будет красиво. Не вы лично, ваше общество… А потом мы снова отправим его к вам, только уже сами.

    Грин кивнул.
    — Только, — попросил он, — давайте сделаем так, чтобы я сам сообщил ему радостную новость о возвращении к соплеменникам. А потом провожу его к людям обратно. Я очень хочу видеть радость Блейки Старра от встречи с вами, а потом и со мной, — оскалился сфинкс, — Лично!

    Моран выражение морды лица оценил и не смог спрятать ухмылку при мысли, что Старр, кажется, умудрился оказаться проблемой не только для «Крыла» и лично него.
    — Да. Давайте так и сделаем, — заключил он. — Это будет лучше всего.

Глава 19

    Ночь зимнего солнцеворота на мабрийской базе оказалась жарче самого жаркого июльского дня. Позднее Блейки, описывая в лицах эту фантастику, упоминал только бесконечное «мать-мать-мать» во всех вариациях и от всех, кого он знал, без исключения.

    Во-первых, под вечер из ворот базы выполз явно обозленный разговорами Грин, шерсть на котором стояла дыбом, а узорчатый хвост яростно сокрушал окрестные сугробы, и, не сказав дурного слова, в несколько прыжков повалил экс-пилота, художественно подрав на нем одежду.

    — Ты ведь знал, что я маг? — говорил Грин, нарочито выпуская когти в опасной близости от блейковых глаз. — Знал и понимал, что я так просто не смогу оттуда уйти? Понимал, гаденыш? Знал, что мне вообще не стоит заходить на твою базу, а? Что, сдал меня за свои детали, стручок лерейский?
    — Так кто ж тебя подписывал? Я, что ли? — слабо оправдывался Блейки, с ужасом понимая, во что не мог не вляпаться любопытный полукошак, но оправдывался неубедительно, и с образцово-показательными царапинами на физиономии был буквально вкатан в ворота базы, после чего сфинкс успокоился, набросал задними лапами небольшой сугроб снега туда же, на ворота, и отправился на блейково кострище коротать ночь.
    А за воротами Блейки уже ждали люди майора Стейла. Майор Стейл был ласковый и ядовитый, как степная гюрза в брачный период. Майор ждал Блейки в уютной бетонной комнате с голыми стенами и стульями, приваренными к полу. Майор пил кофе и спрашивал до тех пор, пока у Блейки не отсох язык отвечать. Потом сам майор вышел, как видимо по делам, и спрашивать стал заместитель майора. Потом заместитель заместителя.
    В процессе содержательной беседы Блейки понял, что его коварно заколдовали и похитили, непременно против воли, и это был полный кошмар и конец всего, и даже оправдываться не пытался, говоря, что все так оно и было, как там у них записано, потому что записано все верно, и он все это двадцать раз подтверждает, и всеми конечностями говорит, что так оно и происходило…
    Потом вернулся опять майор, но к тому времени Блейки как-то немножко уже разучился различать человеческие лица, поэтому не увидел, что вернулся он с полковником Мораном.

    Зато почти сразу услышал, и слушал еще долго, потому что полковник Моран тоже имел день и особенно вечер насыщенный, и до кондиции дошел намного раньше, чем дошел до Старра.

    Каждый из тех, кого полковнику после беседы с Грином пришлось вводить в курс дела, считал своим долгом сначала поделиться с Мораном своими соображениями и комментариями по поводу услышанного, а потом — по поводу последовавших распоряжений и приказов, которые, как оказалось, внезапно стало можно обсуждать.
    Начал, разумеется, Стейл, воспринявший дивную историю пленения Блейки Старра именно так, как и следовало ожидать от особиста. И полковничье: «Сейчас Грин его нам отдаст, забирайте на допрос и убедитесь, что все так и было,» — тоже понявший верно, но крайне невосторженно.
    Стейла пришлось брать на цель их миссии, важность грядущего договора и «не можем же мы усомниться в словах полномочного посла!», но майор был человеком умным и браться вот так сходу не хотел. Хотел он поторговаться, и вообще — что-то он не видел, чтобы их «посол» предъявлял хоть что-то, могущее сойти за верительные грамоты. Тут уже Моран рыкнул о своем безразличии к последнему обстоятельству коротко и нецензурно, уточнив, что оценки доктора Ренна должно быть достаточно, а если даже нет — этот крылатый хотя бы не заявил сходу, что он человек простой, а такие сложные вопросы должны решать деревенские старосты — и не в той же ли степени безразлично майору Стейлу, какого именно вождя аборигенов показывать комиссии из СОМ, если других все равно хрен кто найдет?!
    Стейлу, в общем-то, было безразлично именно настолько, но своей шкурой и карьерой он дорожил, а попасться на горячем опасался больше полковника, поэтому склонять его к сотрудничеству пришлось почти полчаса, прежде чем тот наконец согласился признать, что главный тут пока еще именно Моран, и ушел задавать Блейку Старру правильно сформулированные вопросы.

    Стейл ушел, а легче не стало, потому что полковника тут же взяла в оборот научная группа, и Ренн, как старший по возрасту и по влиянию, вежливо поинтересовался, отдает ли Моран себе отчет, кто на изложенных Грином условиях сюда попадет?
    Моран, как всегда после общения с «любимым» замом, отдавал себе отчет в том, что пора идти спускать пар где-нибудь на стрельбище, если он не хочет начать орать на неповинных подчиненных, но вместо этого пришлось слушать прогнозы людей умных и без иллюзий: что в колонию Мабри вложила бы все лучшее, как в ценнейшее приобретение всего народа, а в такое, где ничего не будет их, мгновенно вышлет все отбросы общества; что на планету, которая будет описана как мир, принимающий беженцев, рванут представители всех планет Союза, где есть проблемы с перенаселенностью; что наверняка позаключаются еще договора и понаедет кого только не; и что не объяснить таких вещей аборигенам просто подло, они же сами не представят масштаба этой катастрофы, пока не станет слишком поздно… И, в конце концов, самому же полковнику должно быть ясно, что руководство куда больше оценит договор полноценный, который будет выгоден и для Мабри, и для местных жителей, и лично для Морана.
    Морану было ясно, что теперь на карьерные соображения берут уже его, и что он тоже браться не хочет, и не хочет даже торговаться. Хотел он послать «почтенных мудрейшин» далеко и извилисто, а если кто из них не пойдет, то разогнать хотя бы по спальням, поскольку тот же Ренн уже в том возрасте, когда вредно переутомляться, но пришлось слушать, делать лицо посолдафонистей, и чем дальше, тем больше испытывать чувство солидарности со Стейлом, который на все речи ученого ответил бы, что на аборигенов он кладет, а дома только чище будет.
    Сам Моран, прожив здесь тридцать лет, на планету и ее жителей положить уже, пожалуй, не смог бы, но насчет дома был согласен, а относительно договоров прекрасно знал, что тут еще все, как говорят местные, вилами на воде писано, но переспорить всю группу специалистов — в третьем часу ночи! — было сложнее, чем заткнуть, заткнуть — значило признать поражение, а подводить каждого из них к мысли заткнуться самостоятельно — так же утомительно и долго, как переубеждать.
    Особенно с учетом того, что полковник был вовсе не уверен относительно того, в чем именно требуется старичье убедить, поскольку на третьем круге аргументации безнадежно запутался, кто какие отстаивает позиции, а вдобавок прекрасно понимал, что ни он, ни Ренн с Дийсом, ни тем более физик-транс Дельм в конечном счете ничего решать не будут. На восьмом предложении о перемирии, звучавшем как: «Доктор Ренн, господа, вы можете изложить ваши соображения вышестоящему руководству», — хотя бы доктор Ренн наконец то ли признал, что Моран все равно будет не более чем выполнять приказы, то ли того же Морана просто пожалел, то ли понял, что еще немного, и полковник, одновременно затраханный и обозленный, против всех своих принципов сольет их крамольные речи своему бдительному заму.

    Что именно заставило Ренна уняться, Морану было уже все равно. Главным было, что следом отступили и все остальные. А на дворе стояла глубокая ночь, наутро ожидалось продолжение переговоров с Грином, еще было неизвестное дело Старра… И прямо сейчас требовалось убедиться, что сам Старр все понял правильно, общение с безопасниками выдержал и никого неправильным ответом в протоколе не подставит.

    Убеждаться полковник и пришел, а заодно намеревался поинтересоваться у Старра хотя бы сутью его дела, но к моменту прихода в допросную находился на такой стадии кипения, что обрушился на бывшего пилота сходу, и только к пятнадцатой минуте монолога понял, что его речь сводится к: «Твое счастье, дебил, что ты нужен этим крылатым, а нам нужен договор с ними, да если б не — тебя бы уже закопали!» и «и я надеюсь, твое гребаное дело стоило этой возни, урод, иначе..!» Это никуда не годилось, а с ужасом отловленное в собственных словах «гуманисты х***ы!!!» уж вовсе ни в какие ворота не лезло, поэтому Моран, из последних сил затормозив разогнавшегося самого себя, спешно свернул разнос, завершив его предложением валить спать в гостеприимно предоставленную камеру, излишне роскошную для умеющих только неприятности создавать дезертиров, радоваться незаслуженной легализации и помалкивать, ибо шаг влево и шаг вправо от легенды плачевно кончатся для всех, но Старра в этом случае уроют первым.

    Старр понял. Он был не дурак, Блейки Старр, он был просто цоппер. Язык у него уже не ворочался, а все возражения насчет того, что когтистого крылатика он же сюда и приволок и «спасибо» за это еще не слышал, давно присохли у него к глотке. Блейки не хотел ничего, а только того, зачем заварил всю эту кашу, и, как всякая порядочная мышь в мышеловке, надеялся, что кусок сыра не слишком протухнет к тому времени, как он до него доберется.
* * *
    Остаток самой длинной ночи в году Блейки благополучно проспал. Зато Грину было не до сна: сидя у полузатухшего костра, он пытался дотянуться за ответами к тому единственному существу, которое одно и могло ему помочь в том, за что он взялся. Грин вспоминал мастера Тесса, искалеченного тем миром, откуда пришли люди Морана, и свои сны, в которых с теми же людьми творилось жуткое, огонь и пластик, настороженность базы, отчаянные взгляды людей с нее же, огромные ресурсы знаний и непонятную дверь-через-миры. Слова превращались в образы, образы переплавлялись в эмоции столь сильные, что под пронизывающим ветром горной вершины взрослый полу-кот Грин дрожал, как новорожденный котенок.
    Давно скрылась за тучами луна-Старуха, и Сестра безуспешно пыталась прорваться сквозь облака, и ночь была ветреной и ненастной, и Грин все смотрел на огонь, время от времени тихонечко взывая, и волки с дальних заснеженных склонов отвечали ему. А потом сфинкс услышал недовольное:
    — Хорош орать, оглох уже! — и подскочил на месте, потому что вместо костра увидел громадный золотистый глаз с красной радужкой и угольно-черным кошачьим зрачком, а сам он сидел прямо на огромной каменной драконьей морде.
    — Чего шумишь? — спросил старый дракон, и Грин подушечками лап почувствовал глубинное ворчание земли.
    Внезапно стало тепло, и сфинкс распластался по гигантской бугристой поверхности, приник к ней пушистым брюхом, обнял крыльями и попытался мысленно показать людей, и чего они хотят, и пожаловаться, что попал на такое трудное дело, и не знает, как теперь быть и можно ли тут вообще что-либо сделать. Это оказался настолько щенячий скулеж, что старый дракон слушал его долго, изредка вздыхая и прикрывая огненно-золотистый глаз шершавым, как будто чешуйчатым веком.

    Но вот сфинкс устал, замолчал, и тогда заговорил дракон, и его речь была не слышна человеческому уху, но в небе на короткое время тучи разошлись, и в чистой, темной вышине вспыхнуло и заполоскалось северное сияние, а потом холодный ветер опять яростно засвистел над самой землей, хлестнул снегом, взвился повелительно, запрещая выход зверю разумному и неразумному из теплых убежищ. Там, в самом сердце снежной бури Дракон разговаривал со сфинксом и одновременно словно бы срастался с ним, так что посторонний увидел бы вместо крылатого зверя скалу, по очертаниям похожую на того, кто только что сидел у костра.

    Дракон говорил, он был всем, он был всегда, он знал все и всех от начала времен, он был единственным, кто мог что-либо позволить или запретить, и Грин тоже видел все живое в мире его глазами, и больше всего это было похоже на тесто или на жидкую глину, и самой юной, самой пластичной, самой отзывчивой массой — слоем на шкуре дракона оказались люди. Неубиваемые, хорошо адаптируемые к любым условиям. Можно ли было сказать, что дракон их любил? Нет, такого понятия не было. Но эмоции были, иногда такие сильные, что вся душа у сфинкса переворачивалась то от радости за ловкость ума и красоту человеческих творений, то от злобы за нерассудочность и разрушение того, что сам старый дракон творил тысячелетиями.

    Они говорили всю ночь. Дул ветер, мела метель, и казалось, что снег будет сыпаться с небес вечно, пока в его холодных сугробах не скроются горы, и порой казалось даже, что за этой вьюгой нет ничего, кроме темной пустоты и рассвета не будет вовсе. Но вот дракон показал все, что хотел, а Грин его понял, и небо понемногу посветлело, а снег из ослепительно белого превратился в светло-серый.

    По-прежнему на базу падали снежинки, по-прежнему над горными склонами кружила вьюга, а через высокую стену базы перелетел наглый рыжий зверь, встряхнулся, выбив попутно мешающие замки электроразрядом, дошел до переговорной, пачкая мокрыми лапами идеально чистый пластик пола, залез на светлый диван и блаженно заснул.
* * *
    К моменту, когда Грин вынес одну за другой восемь дверей по пути к переговорной, база уже, мягко говоря, не совсем спала.
    Полковник Моран, к примеру, вовсе даже совсем не спал — задолго до Грина, в ночь, вернулся из неофициально одобренной самоволки Ганн и передал от Старра записку о желании переговорить лично с комендантом, написанную еще до того, как серия плюх и пинков когтистыми лапами сфинкса обеспечила экс-дезертиру возможность переговоров и с Мораном, и со Стейлом, и всеми, кто еще был уполномочен вести допросы.
    К записке полковник отнесся философски-недобро, рассудив, что независимо от того, когда послание было написано, желание Старра следует удовлетворить. А если уж ради лишнего сообщения об этом желании подняли Морана — возвращенцу тем более нехрен разлеживаться. Поэтому Старр также поднят был до рассвета, а к рассвету они с полковником уже ожесточенно спорили:

    — Торговая сделка! — звенел Блейки, у которого к тому времени отчаянно болела голова, а остатки разума отчаянно рвались обратно, спать, и желательно подальше от этого дурдома. — Всего-то ничего, полковник! Что вы хотите за детали по списку? Давайте уже говорить за предметы, а не за эмоции!
    — Ни те, ни другие одушевленными не являются, чтобы за них говорить! — ответно гремел Моран. — Равно как и с вашей стороны я пока что ничего, кроме эмоций, не наблюдаю — и не вижу смысла обсуждать поставку чего бы то ни было в случае, если вы отказываетесь сообщить, для каких целей поставленное будет использовано!
    — Для людей оно будет использовано! — возмутился Блейки. — Таких вот, с руками, ногами, мозгами тоже! Надеюсь! Вы хотели колонизации — вот она, помогайте, давайте! Сидите тут, как треска на яйцах, тудою и сюдою, каких-то несколько транзисторов, резисторов, чего там еще? Чего вы хотите за них? Я много могу и сам рассказать, и где угодно посмотреть.
    Кстати, Грина тоже я привел! — напомнил Блейки, как ему казалось, скромно и ненавязчиво. — Мне за это что-нибудь да полагается, а? Полковник?
    — Жизнь вам за это полагается! — припечатал Моран. — Ваша никчемная, а впридачу беседа — данная конкретная эта, также не страдающая до сих пор полезностью! Можете рассказать — начинайте немедленно, сведения с утра — транзисторы к вечеру. Какие города объединены радиосетью, какая организация ее контролирует, какое отношение к ней имеете вы и какое имел Вульфрик Дорр — за «какие-то несколько» единиц оборудования, которые придется либо отрывать из собственных скудных запасов, либо заказывать через Врата — стоимость поставки в надцать раз выше стоимости товара! — я за все это хочу кон-кре-ти-ки. Информации. Максимально подробной. Вперед.
    — Да ой! Да ну! Да жизнь моя! — паясничал Блейки. — Убьете меня — тем более ничего не узнаете, сначала гарантии и предметно, потом информация!
    Обсказать все по карте, да с маршрутами — поверьте, стоит того, чтобы дешевые железки, которых на свалках Мабри немеряно, сюда переправить. Тем более, что уж не за ваш личный счет. Вот тут список — сначала вы говорите мне, что мы с ним можем, потом я рассказываю вам за радиосвязь.
    И, поверьте, скажу все честно. Хотя дела вот именно ваши и Дорра я знать не знаю, как были сделаны. Что, старик и вас за нос водил, а? А я не буду, не тот человек. Мне… квалификации не хватает, вот!

    Моран фыркнул, внезапно приходя к выводу, что ему надоело орать.
    — Что расстрелянный, что ведущий себя так, как вы ведете сейчас, вы нам одинаково бесполезны. Затевать геморрой с изучением вашего списка, не получив предоплаты, я не намерен. Или вы принимаете наши условия, или я отдаю вас Грину строго в соответствии с вашей легендой, и пусть он делает с вами, что захочет.
    — Так ваша база — ваши условия, — живо откликнулся Блейки. — Надо бы мне понять, где ваше «все-все-все» совпадает с моим, и будем радоваться вместе.
    Полковник возвел глаза к потолку камеры, где происходила беседа.
    — Вам повторить вопросы? — фыркнул он. — А я-то думал, вы теперь штатский, Устав послан, своя голова включена. Или все еще надо медленно и два раза?

    — Какие города, кто контролирует, принципы связи и какое отношение имеет Дорр, но не здесь, а за картой, и там, где мне будет удобнее, чем здесь, — отгавкался Блейки.

    — А также, какое отношение имеете лично вы и для получения выгоды какого рода детали нужны лично вам. Эти ответы прямо сейчас — и все остальное будете рассказывать в отделе обработки информации, под чай, каф и глобус, после полноценного завтрака и обсуждения вашего списка деталей с техническим специалистом.

    — Тогда слушайте меня в уши, и понимайте, что лично мне с этих приемников не будет ничего, кроме удовольствия видеть вас, полковник. Зато много радости будет тем, кто осваивает сейчас степной тракт, наглухо заблокированный нелюдью. Чтобы иметь с переселенцами постоянную связь, надо как минимум два аппарата, и желательно, чтобы сигнал шел голосовой, понятный любому, а не только тому, кто знает телеграфные коды. Хотелось бы, чтобы эти передатчики шли под маркой гильдии, которая меня приютила, и чтобы у нее было приоритетное право общения с вами, разумеется, через меня конкретно, — ухмыльнулся экс-пилот.

    — Перевод: вы работаете на организацию, заинтересованность в расширении которой у вас достаточно велика для риска, связанного с возвращением сюда, и, соответственно, для ответа на вопрос об отношении, — удовлетворенно констатировал Моран. — Но чтобы вы согласились сообщить то, что у вас с самого начала и спрашивали, пришлось потребовать у вас в пять раз больше, но позже, и получить согласие и на это тоже.
    Пощурился на Старра задумчиво.
    — Мне начинает нравиться ваша манера вести дела. Поднимайтесь, мы идем в техотдел за деталями.
* * *
    Старший мастер группы наладки Стемм в ночной дискуссии не участвовал, выслушав только полагающуюся ему по чину справку и без лишних вопросов удалившись спать.
    Последствия этого выбора были видны невооруженным глазом: Моран, во всяком случае, поглядев на свежего и бодрого спеца, перестал сомневаться, считать ли неучастие последнего в дискуссии о гуманизме признаком опасного «положительства на» или все-таки ценнейшего в их суровые времена здравомыслия — положительством тут и не пахло.
    В частности потому, что когда полковник передал Стемму список деталей, начертанный на местной бумаге и местным пером, но явно неместным почерком, сообщил коротко: «Запчасти для ремонта передатчика дорровой модели», — и задумчиво сощурился на спеца, ожидая комментариев, комментарии оные последовали незамедлительно:
    — Каким идиотом надо быть, чтобы пять аппаратов сжечь одинаковым способом?! — мастер возмущенно воззрился сперва на полковника, но тут же перевел взгляд на Старра.

    — Сожгли только один! — запротестовал Блейки. — Остальное запчасти! Мало ли как с этой планетой обернется. Туда один предохранитель, сюда один транзистор. Всякое бывает.

    — Что, вот прям до такой степени? Можно подумать, в первый и последний раз просите… — фырк Стемма сопровождался косым взглядом уже на Морана, и полковник фыркнул тоже, по опыту зная, что еще ни один из соскочивших на планету сыновей гордой Мабри не обходился без нытья о технике или иных благах цивилизации, без которых жизнь ему, может, и мила, но вот сколько-нибудь полезных сведений о чем угодно он поставить ладно бы не хотел — не может.
    Впрочем, со Старром ведь сговаривались о разовой сделке…
    — В данном случае, мастер Стемм, действительно — в первый и последний, — сообщил Моран. — Единичная поставка в обмен на единичный же отчет. Запрос выполним?
    Стемм задумался, с сомнением глядя на бумагу.
    — Поставка по запросу, — живо добавил Блейки. — Кто знает, что может случиться через год? Я, например, ни за что не поручусь. Сейчас — по запросу, с возможностью делать такие запросы еще и еще.

    Моран напрягся, готовый осаживать Старра с его одномоментно размножившимися запросами.
    А Стемм из задумчивости немедленно вышел.
    — Все выполнимо, но в качестве ЗИП для передатчика уж очень специфично. Вы уверены, что вам именно все это надо?
    — А потом может понадобиться уже даже не передатчик, — обрадовал специалиста Старр, — а что-то еще, сильно необходимое тут, но невозможное сделать самим, технически. Я хотел бы оставить за собой возможность спросить, если что такого образуется, а?
    — Если вам нужно нечто конкретное, лучше озвучить сразу требуемый результат. Мы подберем оптимальную комплектацию… — начал дежурно советовать Стемм, но полковник его перебил.
    — Дополнительные запросы придется дополнительно же и оплачивать. «Возможность спрашивать» — отдельно. И не в той форме, которую вы уже успели продемонстрировать. Если желаете постоянного технического сопровождения — готовьтесь исправно, стабильно, по графику поставлять сведения, нужные нам.

    — Рассказать, что где творится — не вопрос, — кивнул Блейки, — Вопрос в том, что я сам не могу сказать конкретно заранее, что понадобится от вас еще и когда. Точные сроки здесь вообще понятие относительное, знаете ли. Но договориться в режиме «а вдруг» хотелось бы.
    — Не «рассказать», а «рассказывать», — подчеркнуто поправил его Моран. — И даже докладывать. По расписанию. И получите гарантированные услуги техподдержки на правах, которые имеет любой наш полевой агент.
    — И что, даже контрактик покажете? — поинтересовался Блейки.

    — Старр, я не пойму, кому это надо? — тут же огрызнулся Моран. — Вас дело интересует или возможность попаясничать? Хотите — насыплем вам хоть сейчас кулек этих деталей, запишем ваш рассказ — и идите, идите. К поклонникам ваших манер и ваших выступлений.
    — А давайте, сыпьте, — внезапно согласился Старр. — Попробуем своими силами.
    — Мастер Стемм?
    Стемм пожал плечами:
    — А нам какая разница? Сейчас пробью по складу, должно быть все или почти все. Но за работоспособность конечного изделия и всевозможные «мне было надо не это, можно поменять» я не отвечаю.

    — Если точно по списку и столько, сколько там указано, — отбарабанил Старр, вспоминая тессову рожу, — то, скорее всего, менять не придется. И кстати, у вас там дополнительно приличных флюсов не найдется?
    — Приличных — это насколько? — задрал сразу обе брови Стемм. — У нас плохих не водится.
    «Ах, ты ж…» — выругался про себя Блейки, который ничего не мог сказать за качество флюсов, а вслух ответил:
    — Ну, тогда кладите, как для себя.

    Стемм согласно шевельнул плечом, Моран кивнул подтверждение, и на этом стадия обсуждений закончилась.

    Точнее, прервалась, потому что полчаса спустя, когда Старра уже вовсю взяли в оборот в отделе изысканий, разбирая структуру организации Тесла, Стемм отзвонился с сообщением, что все бы хорошо, но вот позиций пять и восемь списка на складе не нашлось. Есть номинал поменьше, сколько угодно. Или же можно заказать на Мабри, правда, тогда придется подождать.
    Ожидание Блейки и выбрал, заодно заикнувшись, что не прочь покрутиться на базе, и особенно в техотделе, заодно слегка подучившись, но тут уже Моран недвусмысленно заявил, что бездельники, отвлекающие персонал от работы, нужны ему на объекте менее всего. А потому задержится Старр здесь ровно столько времени, сколько займет у него изложение обещанных сведений, сбор вещей и обед, после чего будет отправлен небом в ту точку планеты, куда пожелает быть доставленным, и туда же — или в любое иное оговоренное место — отправятся следом за ним и детали.

    Блейки такой вариант решительно не устраивал, а потому он принялся торговаться, как мог. Он паясничал, гримасничал и просил у Морана разрешения остаться на «Крыле» до комплектации заказа в любом качестве, даже снегоуборщика, но в ответ услышал, что его теперь классифицируют как аборигена, а по уставу местных запрещается нанимать в качестве технического и обслуживающего персонала.
    Убедившись, что обаяние его не работает на мабрийской базе так же безнадежно, как порой не работали мабрийские Врата на планете, Блейки начал тянуть время за счет своих непосредственных обязанностей так, что добился эффекта прямо противоположного: спустя часа три расспрашивавший его Тердори Дийс сдался и предложил Старра отправить с базы немедленно, ждать комплекта хотя бы в Шельте, в неделе пути до «Крыла». А чтобы уговор был выполнен и Блейки было бы не скучно, с ним в Шельту отправить полевика, способного вести беседы о группе Тесла сколько угодно. Но — на нейтральной территории.

Глава 20

    Грин спал, комендант базы, уже больше не злой и даже уже не сонный, заканчивал разбираться с подборкой распоряжений, запросов и отчетов, образовавшейся вокруг дела Старра, а сама база жила, и еще как жила!
    Орал в караулке майор Стейл, выясняя, какого и как ночная вахта прозевала повторное явление сфинкса, чесали в затылках техники, изучая восемь мертвых замков, отметивших путь этого же сфинкса до приглянувшегося ему дивана, а в ангаре пилот Ганн делился сплетнями и догадками с механиками, которые готовили к вылету его флаер — шеф уже предупредил, что до Шельты и обратно желательно обернуться побыстрее, а потом быть готовым к повторному вылету.
    Куда ожидался этот еще один вылет, догадаться было несложно: если уж наконец-то сошлись воедино возможность техническая, необходимость служебная и невозражение стейлово поднять на крыло машину, то пора было заслать ее — наконец-то! — для проверки дома Отшельника. Или Черного Мастера. Или кто там окопался теперь.
    И как можно быстрее — потому что планета давно уже научила мабрийцев не только неделями и месяцами ждать возможности выполнить что-то задуманное, но и ни часа не медлить с реализацией той же возможности, когда она наконец выпадала. Следующий шанс мог выдаться уж очень нескоро.

    И Ганн прав был в своих предположениях, но полковника торопило еще и сильное желание разобраться с «учеником и наследником Черного Мастера Дорра» — и, желательно, сделать это перед тем, как продолжить общение с Грином. То обстоятельство, что высокопоставленный представитель коренных рас планеты намеревался советоваться именно с нынешним Мастером, обладателем мабрийского выговора, мабрийской же выучки и совершенно неведомого происхождения иных качеств, не проявившихся за краткий сеанс «проверки связи» — еще тот, более чем трехмесячной давности — смущало Морана невероятно.
    В сочетании с необходимостью записать этому Мастеру их со сфинксом вчерашний разговор — смущало вдвойне. Если бы предстояло иметь дело с самим Дорром, Моран не побоялся бы лечь под ментасканер и передать старику полную стенограмму беседы, но высвечивать помимо колониальных вопросов еще и компромат, связанный с «делом Старра», не зная, в чьи руки он попадет…
    То ли в лапы все-таки местного, неважно, влиятельного человека или нечеловека — тогда на вопросы их внутреннего Устава плевать, зато помимо самой беседы надо приложить перевод всего, что полковник не успевал перекладывать на понятные Грину категории сразу. То ли невесть откуда взявшемуся соотечественнику — тогда терминология не составит проблем, зато одной большой проблемой станет личность и происхождение этого типа. То ли еще кому — и что тогда?

    Сомнения полковника разрешились просто — с докладом о новом ЧП, связанном с залетным послом.
    Пришел, взломал все замки, спит на диване в переговорной — впечатляющая демонстрация.
    Вот только чего?
    Впрочем, это лучше всего было выяснять лично, и Моран, проглотив собственный мысленный комментарий о том, в кого он тут так превращается, поперся общаться с существом.
* * *
    Если бы Грин знал, как выглядит его поведение в глазах полковника Морана, он, конечно же, постарался бы вести себя скромнее. Но ночной разговор, перевернувший всю зверино-человеческую душу, и необходимость как-то перевести видения-образы Дракона в слова так, чтобы гостям было понятно, привела к тому, что сфинкс действовал, как ему казалось логичным — вернулся на прежнее место разговора.
    Он немного выспался в тепле и удобстве, он с удовольствием дремал, а когда вошел полковник, поприветствовал его так, как полагается наутро после темного солнцеворота:
    — Нового солнца вам и вашей базе!
    — И вам того же, — ответил узкой офицерской улыбкой Моран, оглядывая существо. — Вижу, вам здесь понравилось? Очень хорошо, но зачем же двери ломать? Вам бы и так открыли с радостью.
    — Не хотел доставить неприятности, — сконфузился Грин, и для восстановления душевного равновесия поудобнее развалился на диване. — Я не совсем понял, что двери были заперты.

    — Даже так? — негромко прокомментировал полковник, усаживаясь в кресло на позиции, идентичные вчерашним. — Завтрак вы уже пропустили, но обед еще не закончился — можно спуститься в столовую или закусить прямо здесь. Вам больше по душе еда, потом беседа, беседа, потом еда, или и то, и другое одновременно?
    — Я пришел специально для того, чтобы поговорить, но если можно еще и перекусить, — тут Грин облизнулся, пытаясь одновременно скопировать мабрийскую улыбку — я буду очень рад, тем более в вашей компании.
    — Очень хорошо, — повторил полковник и без лишних слов потянулся к клавише интеркома, распоряжаясь подать в переговорную стандартный обед для Грина и двойной кофе для себя.
    — Еду принесут через несколько минут, — сообщил он после подтверждения выполнения. — Вы пришли сказать что-то новое или обсудить, как и когда мы продолжим прежний разговор после того, как вы посоветуетесь со своим Мастером?
    — Сначала второе, потом первое, — ответил Грин, с любопытством наблюдая за манипуляциями полковника с интеркомом. Если ему чего в этот момент и хотелось искренне, так это понажимать кнопочки и посмотреть, что получится. — А прежде всего мне хотелось бы спросить, как дела у Блейки Старра. Вы приняли его к себе, или он вернется со мной?

    Моран хмыкнул. Помолчал, составляя формулировку, и попутно качнул головой проскочившей в сознании мысли — сколько бы дел ни было переделано с утра, какой бы скандально-стремительный темп ни был взят прежде, Грин первым же вопросом заставил затормозить и задуматься для обстоятельного ответа.
    — Ни то и ни другое. Мы… изгнали его, скажем так. Отказали в защите и правах, которые он имел с рождения на нашей планете, но заодно освободили от всех прежних обязательств. Для него это лучше всего — в вашем мире он давно обходится без наших защит и домашних прав, зато теперь ему не грозит наказание за нарушение клятвы, — тут полковник на мгновение неодобрительно поджал губы. — Сейчас он обедает, а вскоре мы отвезем его туда, куда он пожелал быть доставленным.

    Грин шкурой почувствовал непонятное:
    — А какие домашние права имел Блейки Старр, прежде чем стал изгоем? От чего вы защищаете людей в своем мире?

    Полковник даже в кресле откинулся — обстоятельному ответу явным образом предстояло перерасти в лекцию. Тем более что, как истинный мабриец, Моран мог говорить о правах и обязанностях до посинения собеседника. И совершенно без злого умысла.
    — Это не совсем защита, вернее, защита не в прямом смысле слова. Наше государство обязуется помогать гражданам в случае болезней, старости, жизненных неустроиц… Если ребенок остался сиротой, и так вышло, что никто не захотел взять его на воспитание в свою семью, его вырастят за счет государства. Если человек тяжело болен или слишком стар и уже не может содержать себя сам и не имеет родных и близких, его будут кормить и лечить. Если кого-то ограбят, обманут или покалечат — обидчика будут искать по всей планете, найдут и заставят возместить ущерб. А если не найдут, то за него заплатит государство — потому что обещало защитить и не смогло, а значит, за ним остался долг. На все это — защиту, помощь, лечение — человек в нашем мире имеет право с рождения. Также он имеет право иметь одного ребенка, работать или не работать по своему желанию, бесплатно учиться тому, к чему имеет способности… — Моран сосредоточенно прищурился. — За это, он, конечно, обязан соблюдать законы и платить налоги. А у вас есть нечто подобное?

    — У людей есть профессиональные гильдии и семьи, — ответил Грин. — Если ребенок остался один, его возьмут близкие родственники. Если вдруг случилось такое несчастье, что и родственников нет, возьмут те, у кого вовсе нет детей. Если случилось так, что человек в старости остался один, его кормит гильдия, в которой он работал. Если человек так тяжело болен, что ничего уже не может, его будут лечить в гильдии лекарей за плату, или как договорятся. Любой может иметь столько детей, сколько сможет, это не обсуждается. И нужно работать по мере сил и способностей, конечно, иначе просто незачем жить. Но это настолько естественно, что не оговаривается. Законы хранят и записывают старейшины, они же время от времени собирают деньги или людей на общественные работы, но редко бывает так, чтобы они делали лишнее.

    — Что ж, наши законы похожи, — согласился Моран. — Вот только дети…
    Женщина, если она здорова, благополучна и любима мужем, за пять лет принесет троих, за десять — вдвое больше, за пятнадцать — втрое. Это значит, что там, где сегодня живут два человека, через поколение будет десять, а через сто лет — больше пятидесяти. И это только из одной семьи, всего за один век. А если семей сто, двести, несколько тысяч? Им очень скоро придется жить друг у друга на головах, перестанет хватать еды, воды, воздуха… Поэтому мы не позволяем себе бесконтрольно плодиться — пусть лучше нас будет немного, но жить мы будем лучше и просторнее.

    — Если за пять лет родится трое, — мечтательно отозвался Грин, — это счастье и необыкновенная удача. За пять лет родится хорошо если один или два ребенка, и если оба доживут до зрелых лет — уже удача. Там, где живет хутор — отец, мать, дети и старики — хутор выживает. Там, где больше стариков — хутор стареет. Там, где отец умер и мать смотрит за ребенком — приходят наниматься молодые мужчины в надежде, что следующий ребенок будет от него. Странно, что вы настолько щедро одарены плодовитостью, что считаете детей рожденных и тех, кто родится, и все-таки так многочисленны.

    — Если из ста детей умрет до совершеннолетия один — это или виновата война, или были очень плохие врачи, — возразил Моран. — И так не только у нас, люди плодовиты во всех мирах, кроме вашего. Мы по сравнению с остальными как раз малочисленны — но мы действительно строго следим, чтобы рождалось детей не намного больше, чем умирает стариков и взрослых.

    Грин хотел спросить, как могло тогда случиться, что в таком логически устроенном мире не хватило места людям, но вовремя вспомнил про войну, про бластер, который держал в руках и спросил только:
    — Скажите, полковник, а здесь вы тоже собираетесь следить за плодовитостью?

    — Нет, зачем, — удивился Моран. — Вы ведь сказали, что примете только тех, кто будет жить по вашим законам — значит, это будут уже ваши граждане, а не наши. У нас даже права не будет что-либо им приказывать или запрещать — так же, как нет и никоим образом не может быть права приказывать или запрещать вам.
    С сомнением поглядев на Грина, полковник счел нужным уточнить… а заодно и, все-таки, хотя бы косвенно, но предупредить:
    — У нас семья считается тем удачливее и богаче, чем больше вырастет в ней детей. Люди будут счастливы рожать столько, сколько окажется возможным здесь.

    Что-то невысказанное в интонациях полковника Морана тревожило Грина, какая-то небрежность допущений.
    — Не знаю, насколько вас заденет мой вопрос, — тихо проговорил он. — Я правильно понял, что ваша семья сюда переселяться не будет?
    — У меня нет семьи, — ответил полковник слегка удивленно. — Но семьи моих родственников не поедут сюда, верно. А вы спрашиваете сейчас как представитель своего мира — или это личный вопрос?
    — А разве это не одно и то же? — тоже удивился сфинкс. — Я живу здесь, и я разбираюсь с этой проблемой, потому что она стала моей личной. Значит, я и то, и другое.
    — Это также значит, что вы обладаете среди своего народа значительно большей властью, чем я среди своего, — улыбнулся Моран. — Вы можете позволить себе не разделять личные суждения и профессиональные.
    От этой улыбки, да и от вывода в целом Грин озадаченно взъерошил себе шевелюру задней лапой.
    Разговор явно уходил в область непознанного. Подсказать, как правильно держаться, мог бы опять только мастер Серазан. Но оставлять в таком диком заблуждении полковника тоже не следовало.
    — У нас принято считать, — медленно и строго сказал Грин, красиво усаживаясь и внимательно глядя в глаза полковнику, — что время от времени среди людей рождаются некоторые, способные понимать мир немного по-другому, чем обычные, правильные люди. Если этих некоторых учить, то они становятся магами, то есть теми, кто должен помогать людям в затруднительных ситуациях по мере своих способностей, и отказываться от таких дел — значит подвергать сомнению свою силу. Я понял так, что вы столкнулись с такой ситуацией и готов помочь, потому что дорога сама привела меня к вам, просьба ваша выполнима, и в этом я убедился этой ночью. Вряд ли это то, что вы называете властью, но суть дела именно такая и другого толкования тут быть не может. Вы можете искать другого мага, который возьмется за переселение вашего народа, или действовать на свой страх и риск.

    Полковник заявление оценил, и особенно оценил фразу «среди людей».
    Похоже, здешние разумные существа не дифференцировали друг друга по видам так жестко, как до сих пор полагали ученые базы, и именовались одним народом.
    Это было хорошо — это значило, что расового неравенства нет хотя бы официально заявленного.
    — Если человек знает, что и как делать, чтобы организовать жизнь и действия больших групп иных людей, — так же медленно и серьезно ответил Моран, — то это способности. Если он не только знает, но делает — это уже свидетельство обладания властью. И не формальной, как бывает, когда кто-то называется правителем, но решают за него другие, а подлинной. Вы можете помочь, вы согласны помогать — зачем нам искать кого-то еще?

    — Очень хорошо, — машинально повторил Грин полковничье выражение, — Как будет правильно мне зайти к вам в следующий раз? Не хотелось бы двери ломать.

    Полковник улыбнулся.
    — Правильно — задержаться перед воротами на пару минут, чтобы вас успели заметить, а потом перелетать и идти к дверям. Люди будут предупреждены, вам откроют. Если успеют, то откроют даже ворота. Но, — Моран сделал паузу, подчеркивая важность своих слов, — прежде чем вы уйдете, чтобы вернуться, я вынужден вновь спросить вас о личности вашего учителя.

    — Хорошо, в следующий раз я подожду, — отозвался Грин. — Что же касается моего учителя, я сначала должен спросить его, как он относится к знакомству с вами, а потом уже знакомить, правильно? У меня сложилось впечатление, что он не слишком любит нарушать свое уединение.
    Если уж совсем откровенно, Рон был уверен, что мастер Серазан будет более чем недоволен, когда узнает, что вместо сфинксов ученик нашел мабрийцев, но что случилось, то случилось. А если вспомнить, как Тесс относился к соплеменникам в целом, то рассказывать про него этим странным людям, которые своего изгоняли, а чужих принимали, тем более не стоило.

    — А кто говорит о знакомстве? — выразил удивление полковник. — Вы хотели получить запись вчерашней беседы для вашего учителя, но мы не знаем, как лучше ее записать. Прежний Черный Мастер был нашим соплеменником, для него я бы передал часть своей памяти в особом устройстве — потому что он имел достаточно технических знаний, чтобы такую запись прочитать. Для уроженца вашего мира правильней будет записать разговор в виде слов на бумаге, для кого-то еще — возможно, голосом или изображением. Кроме того, если часть терминов была непонятна вам, то, возможно, и для вашего учителя не будет лишним, если мы приложим некоторое количество справочной литературы.

    — Запишите это на бумаге так, как если бы писали для себя, на память, и зашейте в какой-нибудь… шарф! — задушевно попросил сфинкс. — Учитель обязательно со всем разберется.

    Моран пощурился на Грина несколько секунд, потом вынул бумажный блокнот — такими очень быстро обзаводились все, кто жил на базе дольше нескольких месяцев — и сделал на чистой страничке пометку для ментасканера: девять цифр даты по универсальному летоисчислению, восемь букв кода события, две аббревиатуры кодов задач. Выдрал листок и положил на журнальный столик между диваном и креслом.
    — На память себе я бы записал это вот так. Но если ваш учитель сумеет разобраться, нам и так станет ясно, что он такое.

    Пришлось сфинксу аккуратно лапой пододвинуть к себе бумажку поближе, изо всех сил стараясь не покраснеть от стыда и растерянности.
    Он некоторое время пристально вглядывался в закорючки, живо вспоминая то недалекое время, когда так же вот читал электросхему, покосился из-под челки на вечный моранов прищур и признал:
    — Вы правы. Эта форма записи будет бесполезна. А написанные от руки ваши вопросы как раз будут кстати. И еще, возможно, кристалл, в котором можно было бы увидеть вас, словно в ожившей картине. Тогда вы сможете обратиться к моему мастеру напрямую. Мастер называет такие кристаллы «холо-записи».

    Последние слова сфинкса заставили полковника еле-еле не подпрыгнуть с радостным «Йех-хуууу!» — чего у старого Дорра никак не было, так это голопроектора.
    И местного жителя он обращению с таким аппаратом никак бы не смог научить.
    — Это возможно, — ответил Моран вдохновленно, — но в данном случае разумнее будет записать на кристалл не мое обращение к вашему учителю, а воспоминание о наших с вами беседах, и к нему уже приложить список вопросов. Ваша машина для чтения голозаписей работает с армейским форматом или надежнее будет передать вам наш аппарат?

    — Я мало знаю про машины, — озадаченно отозвался сфинкс, — но если у вас есть нечто особенное, без чего нельзя обойтись, то надо думать, как это отвезти, либо как обойтись без него, потому что мой облик не позволяет переносить человеческие вещи.

    Моран честно изобразил озабоченность.
    — Если бы знать, какой именно аппарат стоит у вас, можно было бы сразу сказать, годится ли он или нужен немного другой… — тут полковник в задумчивости потер подбородок. — Но, может быть, проще будет отвезти сразу наш. Да и вас заодно подбросить, чтобы не терять время на путешествие. Как вы отнесетесь к полету на нашей машине? Будет быстрее крыльев.

    Если бы полковник знал, как он крепко он подцепил кошака, который и на чужую-то базу полез ради любопытства, предложением «полетать на нашей машине!»
    Да Рон был готов всю базу осмотреть внаглую, если бы не настороженные мабрийские рожи.
    И эта запись на память от полковника — что, всего несколько закорючек на весь разговор? И кусок той же, полковничьей памяти в чудной машине — разве не добыча?
    Сфинкс поджал лапы.
    Сфинкс два раза мотнул хвостом туда-сюда.
    — Логичнее вместе с вашей памятью взять и ваш аппарат, — солидно согласился он. — А быстрее крыльев — это как быстро? — прорвалось сквозь маску неуемное мальчишеское любопытство.

    Полковник хмыкнул.
    Полковник задумался.
    Полковник был немолод, но желание выпендриться у него еще сохранялось. И чутье на интерес — тоже.
    — До дома Черного Мастера — часа за два, — сообщил он почти сокрушенно, еле удерживаясь, чтобы не развести руками. — Возможно, за три — машина не новая, стараемся слишком сильно ее не разгонять…

    Потрясенный Грин спрятал лицо в лапах и некоторое время лежал так, переживая шок.
    — Думается мне, Мастер не будет расстроен, если мы будем лететь так медленно, — сказал он, наконец, в тон полковнику. — А я был бы рад посмотреть, насколько старая ваша летательная машина.

    — И посмотрите, и опробуете, — заверил сфинкса полковник. — Прямо сейчас машина на задании, но, поскольку понадобится некоторое время, чтобы подготовить для вас с Мастером запись, вы успеете и рассмотреть ее, и пообщаться с пилотом после его возвращения. Вы его уже видели, теперь и познакомитесь.
* * *
    Следующим утром пузатая машина, похожая на длинный бочонок с короткими крыльями, стартовала от гор и понеслась над прозрачно-белым, в черных прожилках, лесом. Холодное солнце искрило на серебристом ее фюзеляже. Тем, кто смотрел снизу, машина казалась камешком, заброшенным сильной рукой в ярко-голубое зимнее небо. Внутри машины сидел пилот Ганн, небрежно переключая кнопки управления, а позади Ганна — сфинкс Грин, судорожно вцепившись когтями в мягкий пластик кресла. Время от времени Грин тихонько переводил дух, всей своей шкурой ощущая изношенность двигателя, и резиновым шнурком перемотанную резиновую же трубочку глубоко внутри, под обшивкой, и странное «чаф-чаф-чаф», когда пилот нажимал очередную кнопку, но аппарат не падал, а мужественно летел сквозь зимний ветер, оставляя позади изломанную линию гор. Что-то тряслось и скрипело, машину мотало на воздушных ямах, как телегу по кочкам, Ганн весело рассказывал:
    — Тут, если нормальные фильтры поставить, мухой бы пролететь можно было, а так приходится плестись понизу, тараканы быстрее бегают!

    По мнению Рона, тараканы бегали явно медленнее. Лес под брюхом колымаги проносился со свистом, сросся в неопрятную щетинисто-бурую массу с яркими белыми кляксами и прорезами рек.
    «Наверное, у них вещи потому и неузорные такие, что они привыкли к этой вот смазанности от больших скоростей», — успел еще сообразить Грин, а потом машину опять затрясло, и Ганн, посмотрев на приборную панель, заметил:
    — Давай-ка поднимемся. Мне, если что, падать чем выше, тем лучше, а ты так, на своих полетишь.
    Сфинкс кивнул и еще плотнее вцепился когтями в несчастное кресло.

    Когда горы почти скрылись в морозной дымке горизонта, Ганн вырулил на оптимальный режим полета, ввел координаты в бортовой компьютер, запустил автопилот и повернулся к Грину:
    — Раньше эта птичка была пошустрее, а сейчас, видишь, часа два придется тащиться.
    — Это ничего, — ответил Грин, не в силах разожмуриться и вытащить когти из пластика, — мне не к спеху.

    На физиономии Ганна играла снисходительная полуулыбка-полуусмешка:
    — Зато машинка проверенная: движок не барахлит, заряд держит, ну перебирали раза два, так это ходовая, там только пластик да железо. Уплотнитель поставили, ребята сами заклепки подделали — ходит, как новенькая. Правда, вот на один борт может завалиться, но это выровнять всегда можно. Ну, бывает, контакты отойдут, но не падает же! Летает! Не так ловко, как вы через стены, но все-таки давление держит. И высоту иногда так правда теряет, но выравнивает же!
    И, действительно, машина в этот момент поднырнула, сбив равномерное движение. Грин подскочил, казалось, еще сильнее, чем летательный аппарат.
    — Это плохо, — озабоченно сказал Ганн, — что вы непристегнутый сели. Так можно здорово башкой приложиться обо что-нибудь, особенно при взлете там или посадке. У другого пилота, не у меня, разумеется. Хотя тут ремни явно не на вас рассчитаны, так что, я думаю, можно. По крыльям опознают, если что.

    Грин даже не хотел спрашивать, что такое это «если».
    «Если, — думал он, с трудом сдерживаясь, чтобы хвост лежал ровно, а не хлестал по кабине бешеной змеей, — мы доберемся до Мастера безо всяких, то никогда в жизни не соглашусь…»

    А дальше как будто без всякого участия Ганна машина вдруг перестала шуметь, и на бреющем прошла над самыми деревьями, даже, как казалось Грину, слегка их пригибая, потом нырнула, — сфинкс совершенно несолидно взвизгнул, — и плавно опустилась на заснеженный пятачок двора.
    — Наконец-то, — небрежно сказал Ганн, открывая трап, — я, пожалуй, вас пока здесь подожду.

    Грин на подгибающихся лапах выполз из пластикового чудища на знакомый двор, сейчас засыпанный снегом, и ломанулся в чуть скрипнувшую дверь, в такое родное и знакомое тепло, к лежанке, где можно было вдосталь подрожать шкурой.
    «Приличные люди, — вспомнилось ему, — на дороге не валяются. Когда у них есть возможность, они валяются на кровати».
    — А я, — немного истерически хохотнул сфинкс, — пока что веду себя не просто, а как отменно приличный человек!

Глава 21

    Почти неделю Тессу казалось, что он так до конца и не пришел в себя после того то ли бреда, то ли видения с птицами и куполами — мир воспринимался словно через тяжелую дрему, серый, полуснежно-полудождливый, так, что сразу за утром уже плавно приходил вечер, не давая понять, был ли между ними положенный вроде бы день, из рук все падало, а мысли расползались. Серазан вяло шебуршал по двору и дому, оглушенный внезапным отсутствием бездны хлопот и заодно впечатлений, которые привносил в ежедневное существование ученик-сфинкс, и только вечерами, устраиваясь то в гнезде, то на кровати с книгой и лампой, начинал хоть как-то воспринимать окружающее.
    Окружающее состояло из от и до знакомой комнаты с «гнездом» и столом, кота под боком, стены за спиной, тишины…
    Тишину было очень хорошо слушать, и Серазан так и делал, закрывая глаза и позволяя себе слиться с домом и полянкой-двором, на которой тот располагался. Это было тепло и уютно — внутри, в доме, телу — и одновременно свежо и свободно — снаружи, в ночном лесу… наверное, душе. И хорошо, так хорошо, что отпускать непривычное ощущение не хотелось, зато порой до боли тянуло выйти туда, в ночь — на волю — но не успевал Тесс открыть глаза, как все пропадало.
    Он снова опускался на место, разочарованный, как ребенок, у которого отняли обещанное и даже показанное уже чудо, гладил понимающе вздыхавшего кота и предлагал себе заняться чем-нибудь более полезным. Вот только в первый такой вечер Серазан заснул прежде, чем сумел решить, чем же именно надлежит заниматься, во второй, стоило только подняться на ноги, ударила в затылок тяжелая волна боли, от которой потемнело в глазах и пришлось почти час отлеживаться, пока не ушла дурнота, в третий же день ничего не случилось плохого, но под руку несвоевременно подвернулись бумага и перо, и Тесс принялся зачем-то рассчитывать модель сфинксова крыла, прикидывать, как оно должно крепиться к крупнокошачьему скелету, потом набросал один чертеж, другой…
    К концу недели Серазан уже знал, что общение с «тишиной» плохо совместимо с физической активностью, а заодно разобрался, как присоединяется к телу льва так озадачивавшая его человеческая голова, и сфинкса в разрезе теперь мог чертить, вовсе не просыпаясь.
    Это, безусловно, было очень полезно.
    Не менее ценным в условиях предстоящей зимовки должен был оказаться план приснившегося горного комплекса — Тесс, движимый накатившей вдруг ностальгией, воспроизвел типовой объект по канонам и нормам родной планеты, потратив пару ночей на попытки их вспомнить по возможности точно… и пару дней на попытки понять, что вдруг на него нашло.
    А потом наконец снег, до того словно раздумывавший, укрывать ему собой мир или повременить еще, за одну ночь лег ровным сплошным слоем, и Серазан, вышедший с утра на крыльцо, онемел от красоты и чистоты.
    Он видел это преображение третий раз за свою жизнь, встречая третью зиму на планете, и в третий раз понимал, что жить — хорошо.
    Вылез на улицу и кот, посмотрел на замершего ладно если не с открытым ртом хозяина, недовольно дернул хвостом, когда лапы коснулись холодного снега, фыркнул некий явно не слишком восторженный комментарий и пошел по своим делам, оставляя глубокие ямки следов на белом покрове. Тесс посмотрел, посмотрел… засмеялся, тряхнув головой, и почувствовал, что вот теперь — проснулся.

    Следующие несколько дней прошли в торопливой суете под лейтмотивом: «Ты, Серас, молодец, у тебя ежегодные морозы пришли внезапно!» — ревизии всего, что не должно замерзнуть и что, наоборот, лучше заморозить, того, что надо укрыть снегом и от снега, охоте уже зимней, рассчитанной за заморозку добытого мяса… А рядом не было не только Дорра с его понятными простыми указаниями, но и Грина, который указаний не давал, но зато на помощь приходил так, что сразу становилось ясно, что в каком порядке делать. Тесс потихоньку психовал, успокаивал себя мыслью, что Грин теперь сфинкс, а от сфинкса все равно было бы немного пользы, старался при этом не вспоминать, с какой скоростью наловчился этот сфинкс заменять руки магией, о хвосте с узорами и кисточкой не думал тем более, зато вспоминал об очередном несделанном деле и в который раз хватался за голову.
    Скучно уже не было, и спать на ходу было некогда… но и тут через какое-то время жизнь вошла в колею. Зима и ладно, что такого? Действительно, не первая ведь была зима.

    Но вот сам Тесс чувствовал порой, что все же в эту зиму что-то неуловимое происходит с ним именно в первый раз — так хорошо и естественно он себя в лесу прежде не ощущал, хотя как пришел в восторг при первой встрече с ним, по выпадании из Врат, так, в общем-то, и дальше с этой экосистемой неплохо ладил… Но, наверное, и впрямь не более чем неплохо, потому что теперь было намного, намного лучше — снег искрил и переливался, радуя глаз, под широкими еловыми лапами обнаруживались уютные укрывища, белки скакали над головой, верещали и не боялись… А еще почему-то Серазан совсем не мерз. Вернее, вблизи от дома мерз вполне сообразно погоде: когда перемещался между построек двора, весь в ежедневных заботах, когда шел ближним кругом по «своей» охотничьей территории, обновляя силки, когда мотался к опушке и обратно, проверяя — просто на всякий пожарный — проходима ли дорога к деревне… Но стоило отойти подальше в чащу или даже просто выкинуть из головы мрачно-тревожное «забыл, сделал, это рано, или уже поздно?» обо всем сиюминутном (хотя и жизненно важном), как Тесса словно мягкой волной накрывало уютным теплом. Оно шло от деревьев, голых, сонных, но все равно живых, шло от сугробов в стороне от тропинок, шло от самой земли… Серазан попытался для себя объяснить этот феномен — и не смог, зато вовремя вспомнил Грина с его делением процессов на физические и магические и списал эффект тепла на психологию.
    После, конечно же, долго еще веселился: «Снова, да…»
    Веселье это сопровождалось периодическими фырками, когда Тесс вспоминал сфинкса, медовуху, чудную трактовку идеи «летать и убивать» — и ухмылялся, в очередной раз делая вывод, что за гриново «поймать птицу и посмотреть» он отмщен. В конце концов, Серазан-то от своих экспериментов с магией ни во что пернатое не превратился.
    Потом перед глазами вставали стаи воронья над озером и заснеженные вершины, и смех превращался во вздох: «А жаль…»
    Правда, физически превращаться в кого бы то ни было Тесс по-прежнему не хотел — да и упорно не желал верить, что это возможно не только для выросших на местной магии существ или даже людей. Путешествия разума выглядели и выгоднее, и доступнее, и совсем недалеко было от мыслей о них до момента, когда вечерние эксперименты приобрели соответствующее птичье-полетное направление. Теперь Серазан сначала настраивался, усиливая привычное желание простора и свободы стремлением к скорости, движению, небу, и только потом пытался выделить в общем фоне лесной жизни что-то — кого-то — с кем он бы в этом желании совпал.
    Удавалось… не слишком, но все же это было куда лучше, чем вылавливать отдельный сигнал и подстраиваться под него уже после соединения. Вне дома экспериментировать было, конечно же, проще и легче, но устраивать долгие привалы в зимнем лесу Серазан не рисковал. Тепло теплом, но рассиживаться на открытом воздухе по зиме… Нужно было движение, и Тесс приноровился грезить на ходу, бродить по лесу, невидяще глядя в пространство и чудом не теряя тропы, слушать, воспринимать, ощущать…
    Чаще всего это все заканчивалось потерей координации, столкновением с каким-нибудь внезапно выросшим на пути деревом и матюгами, после которых нужный настрой безнадежно терялся и оставалось только возвращаться домой. Через два раза на третий использование мозга не по прямому назначению оборачивалось тяжелой, до тошноты и невозможности лишний раз двинуть головой мигренью, реже — просто дикой усталостью, но бывало и так, что всем чувствам раскрывалось внезапно небо, и картой ложилась под летящей птицей земля, и сильные крылья удерживали легкое тело в воздухе…

    Когда это произошло в первый раз, Серазан продержался всего несколько секунд, а после потери контакта очнулся в снегу, ошарашенный и растерянный, и несколько минут пытался понять, на каком же он свете. А когда наконец понял, больше обрадовался тому, что удачно упал — не мордой в сугроб хотя бы, иначе не обошлось бы без обморожения — чем наконец-то достигнутому результату.
    Выбрался кое-как на тропу, цепляясь за деревья, и на подкашивающихся ногах, то и дело останавливаясь и пережидая головокружение, доплелся домой и рухнул приходить в себя в сфинксово гнездо.
    И даже, в приступе малодушия, засомневался, надо ли ему такое счастье…
    Но уже к следующему утру силы восстановились, желание летать вернулось, а теперь к ним добавился в буквальном смысле окрыливший Тесса успех, и больше ошалевшего от счастья мабрийца было не остановить.
    С хозяйством он справлялся теперь на автопилоте, усилием воли удерживая себя в повседневной реальности, а свободное время уходило почти целиком на эксперименты, и было неважно, сколько потом придется болеть, и все равно, что не удавалось найти в них такой уж особой практической пользы, и даже смутное сомнение, не становится ли Серазан похож то ли на геймера, то ли на наркомана, посещало дурную голову недостаточно часто.
    У него начало получаться летать, и этого было достаточно, чтобы надолго поссориться с такой скучной, несмотря на всю свою полезность, штукой, как здравый смысл.

    И неудивительно было, что ночь Зимнего солнцеворота Серазан, в упор не помнивший зимних дат, вообще никак не отметил. Зато ночь — не иначе в отместку? — слегка отметила его.
    Удачным коннектом прямо из дома, ночным полетом с охотящейся совой, а потом — внезапным и резким сдергиванием с неба на землю и Котом, который, стоило Тессу распахнуть глаза после разрыва связи, в упор посмотрел на него и спросил строгим человеческим голосом:
    — Так почему ты не сшил своему ученику капюшон?
    — Но он же сам не хотел! — возмутился Серазан, но Кот зашипел на него и прыгнул прямо в лицо.
    Тесс шарахнулся прочь, потерял равновесие в слишком широком гнезде и от души приложился затылком о стену — так, что искры из глаз полетели. А когда проморгался и огляделся, оказалось, что все тот же, домашний и мирный Кот лежит, подобрав все лапы, на дорровой кровати, смотрит именно как привиделось, в упор и строго, но все же молчит.
    — Ну, бля, — искренне сказал ему Серазан, демонстративно падая обратно на спину. — Пора уже с глюками завязывать.
* * *
    Перейти от мысли завязывать с полетами расширенного сознания к практическому уменьшению количества убиваемых на это занятие часов Тессу за одну ночь, разумеется, не удалось. Тем более что Кот к утру пригрелся под боком, умурчал хозяина сонным теплом, а утреннее солнышко и вовсе заставило удивленно задуматься: а что такого-то было в ночном глюке?
    Подумаешь, шишку набил…
    Как результат, большую часть прекрасного солнечного дня Серазан вновь сомнамбулически пробродил по кольцевой тропе обхода территории вокруг дома, выяснил, что с белкой-летягой тоже можно поладить, если захочется коротких полетов-прыжков, и до дома добрался довольный, но вымотанный донельзя.
    Добрался, рухнул в гнездо и вырубился снова до утра — поэтому к появлению Грина законная сфинксова лежанка оказалась занята крепко спящим мастером, которого не потревожило даже приземление во дворе незваного флаера.

    Грин, весь взъерошенный после полета, ворвался в дом, чтобы полежать в гнезде и успокоиться… И оказался ничуть не против постороннего сонного тела, он аккуратно лег на бок, чуть сдвинув Мастера, обхватил его лапами, как игрушку, сердито зыркнул на потревоженного кота, прижался щекой к темноволосой макушке — и вдруг ощутил неуловимое изменение, новые оттенки, которых прежде не было.
    Нет, голова у Тесса не болела. Там было что-то другое…

    Сфинкс был куда активнее флаера. И куда ближе, и Тесс, уже начав просыпаться, но еще недовынырнув из грез, где вновь маячила давняя бортстрелок, ее кудри, руки и жесткие четырехперые крылышки на погонах, пробормотал, не раскрывая глаз:
    — Крылья не помни, свет мой… — и только потом начал понимать, что в реальности фигурируют лапы вместо рук, шерсть вместо кожи, слабый запах совсем другого тела, романтических мыслей вовсе не вызывающий… и, кажется, крылья тоже будут совсем другие.
    Потрогал лапу, поерзал, задумался…
    — Вернулся? — спросил сам себя, а потом все-таки посмотрел на обладателя крыльев. — Это вы, Грин?

    — Угу, — пробормотал тот, из лап учителя не выпуская, — вернулся. Гнать не будете?
    Тесс от такого вопроса поднял голову и заинтересованно посмотрел на ученика.
    — А вы что-то натворили?
    — Нууу… — ответил Грин, давя в зародыше блейково выражение: «А почему вы спрашиваете?» — Ничего особенного и много непонятного, примерно как всегда.

    Тесс вздохнул, подумал, не лучше ли сесть, но в результате, наоборот, улегся обратно.
    — Рассказывайте.

    Грин, у которого опыт лежать в обнимку был наработан палаточным странствием, улегся вокруг человека поудобнее, и слегка примурлыкивая, начал:
    — Некоторое время назад, совершенно случайным образом встретился я с одним из ваших соплеменников, Блейки Старром. Он спешил по весьма важному делу к небольшому поселению мабрийцев, спрятанному в горах. Мне было неловко отказать ему в такой малости, как проводить его до ворот этой базы и посмотреть на его…
    Тут Грин сбился с высокого балладного стиля, вздохнул и закончил прозаически:
    — В общем, базу мы благополучно нашли, а дальше как раз и начались странности.

    Тесс заерзал примерно тогда же, когда Грин сбился.
    — Так, минуту. Это вы с тем Старром, который нам обоим знаком, встретились?

    Грин легонечко придавил добычу, чтобы не очень трепыхалась:
    — С ним самым. И он как раз шел с вашим списком, мастер Серазан. Ну, а я совершенно случайно съел его лошадь, и ничего не оставалось, как помочь ему дойти. И когда Блейки дошел до базы, его почему-то пропускать не захотели, а со мной стали говорить старейшины. Главным из старейшин у них считается полковник Моран, хотя он боится другого, помоложе, примерно как умный муж боится сварливую жену. Я сначала даже растерялся.
    А вот на их мастерские посмотреть не так и не довелось!
    Тут сфинкс сделал обиженное лицо и даже шмыгнул носом.

    — Значит, дезертир наш успешно поперся к тем, от кого сбежал, — хмыкнул Серазан, послушно, хотя и не слишком довольно, придавливаясь. — И его не расстреляли на месте?

    Грин нахмурился и насторожился:
    — Нет, не так. Его сначала изгнали, потом пустили. То есть ему сначала дали статус изгнанника, объяснив это тем, что он предатель…
    Тут сфинкс слегка сдвинул лапу, чтобы человеку было поудобнее:
    — Я понял, что Блейки как будто хотел извиниться, и полковник Моран снял с него вину, когда выгнал. А потом как будто бы принял обратно. Он не очень хитрый человек, Блейки Старр, и совсем не злой.

    Тесс тоже нахмурился — озадаченно и сосредоточенно. Как будто изгнали, как будто приняли… дали статус?
    Что был произведен некий финт ушами, сомневаться не приходилось, но вот суть комбинации… Без знания обстановки такое постичь было сложновато.
    — Ясно одно, — заключил наконец Серазан. — Они хотя бы пришли с миром.
    И пояснил:
    — Если бы они считали, что воюют здесь с кем-то, или если бы собирались в будущем воевать, то сбежавшего к этим «кому-то» казнили бы сразу же. А тут, похоже, все относительно вольно… А кого боится этот их полковник?

    — Полковник представил этого человека, как своего помощника, но вряд ли он помогает, — в раздумье отозвался Грин. — Он просто ходит и смотрит, чтобы все было в порядке. Такой… носатый и глазами стреляет, как старая бабка. И они не воюют. Они как раз сидят рядом с дверью-между-мирами, а она то открывается, то нет, и вот на базе плачут, что у них дети и жить им негде. У нас бы мужчины пошли на свой страх и риск, а они тоже вот как первый отряд… и хотят найти такую землю, чтобы никому не мешать. Я спросил, сколько их. Они говорят — пятьдесят тысяч. Это много! И знаете, Мастер, такое ощущение, что они меня ждали.
    И очень долго ждали. Ну вот…
    Грину очень захотелось развести крыльями, как руками, но в комнате было тесно, и сфинкс только вздохнул, глядя учителю в глаза:
    — Вот, поэтому и я не смог отказаться.

    — Не понял, — моргнул Тесс. — От чего вы не смогли отказаться?

    — Они просили помощи. Они сказали… Полковник сказал, — поправился Грин, — что не знают, кого спросить, где и как они могут поселиться. Тогда я вспомнил вас и подумал, что очень сложно быть одному в совсем чужом мире.
    Грин опустил голову и добавил тихо-тихо:
    — Пройти мимо я не смог. Я взялся помочь. Ну, как ученик волшебника.

    Выражение лица и интонации у Грина получились такие, что захотелось ребенка утешить и за вихры потрепать. Но делать это, лежа между лап, было не очень удобно физически, поэтому Тесс только и смог, что спросить:
    — А вы можете? Помочь? — и только потом задумался, что же за «кого спросить» могло иметься в виду.
    И растерянно опустил голову сфинксу на лапу, поняв, что объяснения Грина сейчас не очень понимает.

    — Ну, я сначала подумал, что помогу хотя бы советом. Темный солнцеворот, и я пошел на гору, позвать дракона. И я видел его! — Грин даже подскочил слегка. — Я увидел большого дракона, и он со мной разговаривал. Он сказал, что эти люди не первые, и ничего страшного нет, и даже показал, где могут обосноваться ваши соотечественники, но слова любого из драконов нельзя понимать так просто. А потом полковник сказал, нужен договор на бумаге, и я запутался окончательно.
    Тогда полковник положил свои воспоминания в специальную машину, чтобы можно было и вам посмотреть, и помог мне дотащить ее сюда на другой машине, и она так быстро летает!
    Грин против воли покрепче прижал к себе человека.
    — И то, как она летает, было самое удивительное.

    И тут уже Тесс, не выдержав, решительно принялся выбираться из лап, потому что смирно лежать и слушать у него уже не получалось.
    — Это вы сюда с кем и на чем прилетели?! Почему — мне? А дракон… — Серазан сел, исключительно по привычке взялся за голову, разлохматившись до определенного сходства с Грином, и замер, осознав наконец, что снаружи, во дворе, уже довольно давно обретается нечто, и от этого нечто ему, Тессу, ни холодно, ни жарко, потому что угрозы оно не несет никакой.
    Это сбивало с толку, а надо было, наоборот, понять, что и о чем.
    — Грин… Давайте-ка вы расскажете все по новой. Можно медленно и два раза.

    Грин обиженно засопел и принялся рассказывать настолько подробно, насколько мог. О том, как его сразу пригласили войти, созвав на обед с ним чуть ли не всех старейшин, о том, что на базе нет женщин, только мужчины, измученность которых видна сразу, что люди там настороженны и хотят спокойствия, и надеются это спокойствие найти.
    Потом описал встречу с драконом, и то, что чувствует подвох в самом спокойствии хозяина гор, и уж совершенно не представляет себе, что такое этот мабрийский договор, потому что ничем он не поможет тем, кто сюда приедет.
    И добавил, что машинка с подробной записью всего этого безобразия ждет Тесса вот прямо у порога, а он, Грин, надеется, что мастер будет так добр и хотя бы подскажет ученику: что именно хотел полковник?

    Тесс сидел, помято подпирал рукой щеку, слушал, и в процессе рассказа постепенно наконец просыпался не только телом, но и головой.
    В голове не укладывалось.
    Ученик улетел, встретил Старра, влез на тот самый объект, от которого так надеялся остаться подальше Серазан… И то, как Грина встретили, а заодно то, на что он подписался, для Тесса означали, что подальше просто нельзя. Уж очень оно было… очень! Серазан сам не заметил, как начал Грина останавливать, переспрашивать, уточнять…
    Комментировать просто не рискнул, потому как понял, что раз уж заочно оказался и сам записан в специалисты по дипломатическому чему-то, чему и названия толком не знал, то надо соответствовать. Черный Мастер, однако — а вовсе не отставной спец по наладке. Положение обязывает.
    — Хорошо, — заключил Серазан наконец. — Более-менее ситуация ясная.
    Давайте так: берем запись, зовем пилота, и смотрим. Тут надо разбираться.

    Слегка пригревшийся Грин неохотно выпустил мастера, об которого так удобно оказалось успокаиваться, и смотрел, как тот одевается для того, чтобы выйти на улицу. Самому сфинксу особой подготовки не требовалось.

    А Тесс, рассудив, что если уж Грин почти полдня рассказывал, то теперь лишние минуты промедления явно погоды не сделают, упаковывался неторопливо и обстоятельно, несколько раз покосился на сфинкса, на рыжие вихры которого очень хотелось нахлобучить шапку потеплее, повздыхал… но так и ничего не сказал.
    Вытащил из-под подушки бластер, повесил на пояс, мотнул Грину головой в направлении двери и вышел первым сам.

    Грин изобразил примерного кота, который следует за хозяином в ожидании вкусного кусочка. А вот Ганн в этот момент пил во флаере уже пятую чашку крепкого кафа из термоса. Бравый пилот лениво размышлял, стоит ли отлить прямо в кусты по-тихому или все ж таки дождаться хозяина, чтобы спросить, где тут гальюн, и, наверное, в итоге все же спросил бы, но тут хозяин вышел, несколько секунд критически посозерцал потрепанный полупасс-полугрузовик летучего исполнения и потрепанную же форменку водилы, и медленно, словно сомневаясь, стоит ли это делать, отсалютовал.
    — Чистого неба, крылатый. Стережем аппарат по уставу?
    — Тебе того же по тому же маршруту, — оценил приветствие Ганн. — У меня тут для вас посылочка, если вы учитель нашего сфинкса. Или вашего сфинкса.
    — Он самый, — хмыкнул Тесс и с сомнением посмотрел на сфинкса, высунувшего в этот момент из-под его локтя любопытную морду лица. — Если это можно так назвать. Кстати, о маршрутах: если ты тут так и сидишь все это время — тебе во-о-он по той тропинке налево. Ничего с флаером не сделается, даже мы за посылкой без спросу не полезем.
    Ганн ухмыльнулся широко, но криво.
    — Да вы лезьте, если желаете. Я даже торопиться не стану!
    Кривизна улыбки объяснилась в тот же момент, когда пилот, мотивированно быстро выскочив из кабины, захлопнул дверь. Щелчок замка, двойной и с подсвистом герметизации, оставил у второго из присутствующих во дворе мабрийцев очень мало сомнений в том, что влезть не удастся при всем желании. Желания, впрочем, не было.
    А Ганн уже утопал по заснеженному следу, который и на тропинку-то тянул только в понимании привыкшего к лесу и одиночеству Тесса.
    — Так я и думал, — Серазан улыбнулся ученику, еле удержавшись, чтобы не погладить рыжие вихры. — Машину без присмотра бросать настрого запрещается. Долго вы с ним летели-то?
    — Два часа с небольшим, — отозвался Рон, подходя поближе к флаеру. — В принципе, механизм можно и открыть, только там какие-то лампочки включатся.
    Сфинкс с готовностью махнул хвостом.
    — Открыть?

    — Да что мы там не видели? — удивился Серазан. — Проектор он и так нам отдаст…
    Посмотрел на гладкое, прочное крыло машины, и украдкой его погладил. Два часа полета… Попробуйте-ка с птицей аж два часа!
    И это все равно был совсем, совсем непохожий полет.
    Тесс вздохнул, снова погладил флаер, продолжая разговор.
    — А просто так замки ломать — невежливо… Чинить их потом придется, время, силы тратить. Зачем?

    Грин ревниво смотрел, как Тесс мечтательно трогает флаер.
    — И летает он неровно! — наябедничал зверь. — Хоть и быстро, но непонятно! Мастер, а вы что… тоже хотели бы? Вы на таких летали?

    — И на таких, — кивнул Тесс, обходя машину в поисках кода модели. Модель, кажется, была немногим моложе его самого.
    — И на других. На разных. Не портьте технику без надобности, Грин, ее же людям потом ремонтировать…
    Оглянулся в направлении тропинки, пожал плечами и уточнил у сфинкса:
    — Как именно неровно летает? Проваливается, рыскает, падает на крен?
    — Ну вот как телега по ухабам — это проваливается или рыскает? — поинтересовался Грин.
    — Может, еще раз втроем до базы прокатимся и вживую посмотрим? — весело поинтересовался явно довольный Ганн, возвращаясь к аппарату.
    — Да легко! — фыркнул Тесс. — И с удовольствием, но сперва проектор, а потом я вас обедом накормлю. Можно в обратном порядке, если все сильно голодные. После ухабов.

    Ганн легко согласился на предложение, сам достал заботливо упакованный голопроектор из грузового отсека, с любопытством осмотрел заснеженный двор.
    Честно сказать, Дорр был еще тот параноик, и специально указал пилотам «аэродром» — просторную поляну за полчаса быстрой ходьбы от своего дома. С аэродрома не выпускал, поэтому загадочный домик Ганн точно видел впервые и поражался тому, каким невзрачным и местным выглядит жилище. Каким заброшенно-лесным смотрится. Какой… аборигенский абсолютно! — кот недовольно продирается сквозь сугроб к порогу. И как доверчиво жмется к высокому мабрийцу поближе существо, которое днем раньше подняло на ноги всю базу.
    Немного более привычной оказалась мастерская в чем-то вроде пристройки — там хватало вполне нормальных инструментов, стояли забавно скомбинированные приборы, нашлась то ли кушетка, то ли койка, застеленная одеялом, и очень привычно выглядел общий полупорядок-полубардак.
    Проектор оставили именно в мастерской, а в доме человек со зверем занялись обедом, от которого Ганн, поколебавшись, решил не отказываться — он, в принципе, мог бы уже лететь домой, но возвращаться, когда за душой есть два комплекта указаний «рассмотреть, расспросить и узнать деликатно» все, что только удастся… А по хозяевам видно было, что можно даже заночевать. Правда, на данный момент хозяева разбирались, как именно готовится что-то, что один собирался сварганить по-быстрому, а второй, нервно подергивая хвостом, пытался путем подсказок и напоминаний усложнить, но сделать, наверное, более вкусным, Мастер, которого, как выяснилось, звали Серазан, отмахивался от слов и отпихивался от крыльев, Грин морщил нос и ловил учителя за рукав лапой…
    Смотреть было интересно, есть — и впрямь почти вкусно, но самое интересное началось, когда Мастер, внимательно оглядев Ганна с головы до столешницы и обратно, спросил очень серьезным тоном:
    — Присоединитесь к просмотру послания? Ваши комментарии могут оказаться бесценными.

    И Ганн, четко оценив серьезность момента, который идеально совпал с негласно данным заданием, ухмыльнулся на все двадцать четыре зуба и протянул мабрийцу Серазану руку:
    — Буду рад помочь, и можно на «ты», так проще. Меня зовут Эрмелин Ганн, я пилот — универсал исследовательской базы «Крыло».

    — Серазан Тесс, инженер модульной связи эсминца «Вершитель», — звание Тесс опустил так же, как и пилот, но руку пожал охотно и крепко. — «Ты» или «вы» разберемся по обстоятельствам. Пойдемте.

    И они пошли, причем Серазан, подумав, прихватил и бутыль все никак не кончающейся медовухи. Она весьма пригодилась, когда проектор был установлен, а группа спецов по чему угодно, кроме колониальной политики, приступила к разбору судьбоносных бесед.
    Мнемозапись, конвертированная под голоформат, начиналась с записи обеда в офицерской столовой, и видеоряд, надо сказать, доставлял: изображение сменялось в точном соответствии с движением глаз хозяина памяти, поэтому столовые приборы и содержимое полковничьей тарелки находились в кадре немалое количество времени, всерьез конкурируя со сфинксом, на которого, похоже, очень старались не пялиться.
    Звук, впрочем, был в порядке — видимо, на слух полковник Моран не жаловался. Расспросы Грина относительно всего вокруг заставили Тесса и Ганна попереглядываться с хмыканьем, Серазан даже дотянулся до хвоста с кисточкой, погладил заботливо… Но тут же посерьезнел, когда пожилой научспец принялся излагать основы Колониального Уложения. Тут уже надо было слушать, вникать и работать, и где-то на середине рассказа Тесс дотянулся до пульта управления, ставя проектор на паузу, и спросил одновременно и Ганна, и ученика:
    — У человеческого населения действительно нет централизованной власти?
    — Нету чего? — спросил Грин, краснея, кажется, даже под шерстью. — А что, это кому-то надо?
    Ганн не сдержался и хрюкнул в кулак.
    Тесс завис.
    Изображение склонившегося к сфинксу доктора Ренна тоже послушно висело, ожидая, когда проектор снимут с паузы.
    Наконец Серазан переспросил — недоверчиво:
    — Значит, нету. А как тогда решаются вопросы, которые касаются сразу всех людей на планете?
    — Это какие? — заинтересовался сфинкс.

    Несколько секунд ушло, чтобы приложить мабрийские проблемы к местным реалиям.
    — Например, чему учить детей обязательно всех, а чему — по способностям, у кого какие имеются. Как организовать работу медиков, чтобы не было эпидемий… мора то есть, и чтобы в любое время любому человеку могла прийти помощь. Сколько строить заводов и городов и где, чтобы не пострадала природа, — ответил в конце концов Тесс. — Какие заключать союзы с другими мирами, сколько собирать налогов и сколько выплачивать пособий… Много таких вопросов.

    Грин потряс головой так, словно ему вода в ухо попала:
    — Я ничего такого не знаю, Мастер, — простодушно признался он. — Но вот Ганн на своем бочонке наверняка летал дальше. Где-то такое видели?

    — Нет, — признал Ганн. — Ничего подобного. Если б где-нибудь нашли хоть где хоть одного завалящего императора или короля… — с сожалением добавил он, — то я б тут с вами так хорошо не сидел, бы, наверное.

    — Действительно, о чем я спрашиваю… — пробормотал Серазан, поглядев на одного и другого по очереди. — А про нелюдей лучше пока не стану, это вы мне потом еще раз расскажете.
    И включил запись снова, и вскоре вновь остановил, потрясенно глядя на ученика.
    — Грин! Вы хоть поняли, что они считают вас урожденным сфинксом? Вы же за чужую расу им тут переговоры вести взялись!
    Тут ошалел уже Ганн, тряхнул головой нервно:
    — Как это — чужую? Он — ты — Грин что, не сфинкс?
    — Какой сфинкс! — с досадой отмахнулся Серазан. — Человеком был, пока с Поминальных вот такой вот из лесу не пришел…
    Фыркнул, вздрогнул, и открыл бутыль с медовухой.

    — А что, разве это так важно, кто я внешне? — спросил Грин недоуменно. — Я взялся, да… потому что немного знаю вас, мастер Серазан, и так случилось, что я с ними встретился. И я понял, что из вашего мира пришел мастер Дорр. И я старался вести себя по-человечески, так что им повезло. Рожденный сфинксом вряд ли стал бы разговаривать с ними на одном языке.
    Тут получеловек Грин задумался:
    — Я плохо сделал, что не спросил у этого полковника про дело, которое было у мастера Дорра. Надо было, но меня как-то ошарашило величиной задачи. Меня вот что смутило, мастер Серазан: они как будто говорили за весь свой народ, и я до сих пор не знаю, каким способом они пришли к такому единомыслию. Я сначала подумал, что они говорят про своих жен и детей, а получается, что про совсем чужих. Вот это как раз мне странно.

    Тесс вздохнул.
    — Так в том и беда, что они теперь решат, что все полулюди такие же, как вы, и ведут себя «по-человечески». И сами постараются с ними так же, и это будет ошибкой, потому что ваш вид их ввел в заблуждение… Обманули вы и полковника, и всех остальных, получается.
    Ганн молча сделал хороший глоток, откидываясь к стене.
    — Ладно… — вздохнул Серазан. — Это еще можно будет исправить. Что же касается единомыслия, то оно следует как раз из наличия единого правительства. Деревенские старейшины ведь могут решать за всю деревню?

    Грин нахмурился:
    — Я не имел намерения выдать себя не за того, кем являюсь, — пробурчал он, — и старался, чтобы мои слова соответствовали истине. Но если вы, Мастер, считаете, что я сделал неправильно, то я… то есть мне… надо объяснить Полковнику, и желательно лично, что я недостаточно подготовлен, что тут нужен кто-то другой. Старейшина от людей, да? Но ведь они всюду свои, кто пойдет на скалу в горах!

    Тесс помотал головой и отнял у Ганна бутылку.
    — Грин, вы о чем? Полковнику нужен был, наоборот, кто-то главный от не-людей, а я спрашиваю вас, как устроены человеческие деревни, чтобы объяснить, как получается, что один говорит за всех!
    — Ну, нам, вообще-то, без разницы, от кого будет этот главный… — пробормотал Ганн. — Лишь бы тоже рискнул ответить за всю планету.

    — Да, Отец-Дракон так и сказал там, ночью, на скале, — кивнул Грин. — Он сказал, что вам без разницы, и что он на вас посмотрит, потому что вы достаточно гибкие. Он сказал, что попробует вас… пристроить. Он сказал, что ему даже неважно, сколько вас будет, что место найдется всем, потому что можно меняться сколько угодно.

    Сфинкс слегка выпрямился, подчеркивая позой серьезность сказанного:
    — Дело в том, что Дракон, любой, а тем более Отец-Дракон может принимать любой облик, и ему свойственно наделять этим даром других. В перемене тела ничего необычного нет, это нормально для мага. Я думал, вы знаете. Правда, полулюдьми редко кто становится, обычно люди просто оборачиваются в неволшебных созданий… Так вот…

    Теперь Грин смотрел только на Ганна:
    — Поскольку вы не знали, кого спрашивать, я и спрашивал для вас разрешения у него. Если бы мне не удалось до него докричаться, если бы он меня не услышал, все было бы по-другому. Но теперь получается так, что я обязан дать вам то, о чем вы просите.

    — Нормально для мага, конечно, — вздрогнул Серазан, на мгновение прикрывая глаза, и Ганн, покосившись на это, спросил о главном:
    — Отец-Дракон — правитель от не-людей?

    — Нет, он не совсем правитель, он просто есть, — немного непонятно объяснил Грин, наткнулся на внимательно-сосредоточенный взгляд Ганна, посмотрел на Мастера и начал читать, видимо, опять по памяти:
    — Давным-давно, когда враждовали друг с другом свет и тьма, из вихрей и столкновений их появился Отец-Дракон, начало и конец этого мира. Из его дыхания появился воздух, плоть его хранит множество сокровищ, кровь его горяча и огненна, слез его солоны, а пот — сладок. Долго жил один в безмерной пустоте Отец-Дракон, а потом стал творить многих, кто мог говорить с ним и украшать его, и называть его разными именами. Горы этого мира — суть дети его. Моря и океаны этого мира — суть дети его. Леса этого мира — суть дети его. Когда он шевелится, все падают ниц, когда он болеет — болеют вместе с ним. Умрет Отец-Дракон, и снова будет только пустота и тьма, и не спасется ничто живое. Множество жен у Отца-Дракона, но милее всех ему три сестры, что всегда следуют за ним и никогда его не покидают…
    Тут Грин оборвал сам себя:
    — Ну, собственно, я думаю, что видел не совсем его, Отец-Дракон огромный, а там был один из его детей, но смысл в том, что все драконы настолько связаны между собой, что сказанное младшим может считаться как сказанное старшим.

    — Ааа! — Тесс обрадованно открыл глаза. — Божество! Тогда понятно.
    Помолчал и добавил:
    — Я и не знал, что тут есть и монотеистическая религия. Но если так, и вам даже ответили, то все хорошо.

    Грин склонил голову набок.
    С одной стороны, Тесс явно успокоился. С другой — шкурой ощущалось очередное «не так».
    — И все-таки, как получается, что ваши соотечественники просят о пристанище не для себя, а для других? А если тем, другим, тут не понравится, тогда что?

    Серазан вздохнул.
    — Так что я там спрашивал насчет старейшин? Они могут решать за всю деревню?

    — Все зависит от вопроса, — ответил Грин. — Однако почти всегда можно сказать, что они и есть эта деревня.

    — Значит, в пределах деревни они за нее говорят, и обычно не ошибаются, — успокоенно кивнул Серазан. — Точно также можно найти людей достаточно умных и умелых, чтобы они могли говорить за город, несколько городов, континент… Обычно люди сами выбирают, кому позволить за них решать, и решения этих выбранных принимают так, как если бы они были их собственные. Это и называется правительством — несколько самых опытных людей, которые говорят и решают за весь народ, потому что люди им доверились.
    Тесс сделал паузу, переводя дыхание.
    — Чтобы их решения выполнялись, находят тех, кто будет заниматься отдельными задачами, и эти люди получают право действовать от имени Старших. Здесь, на базе, работают как раз такие люди. Их дело найти земли и договориться, дело правительства — сообщить народу, какой заключен договор, а если людям что-то не очень понравится, то уже ничего не поделаешь — надо было осмотрительнее выбирать тех, кто думал и работал за всех.

    Грин прослушал эту лекцию с безмятежным видом.
    — Я поверю даже, если мне скажут про старейшину города, — заявил он. — Даже несколько городов способны решить свои проблемы с помощью переговоров старейшин. Но что касается народов… это слишком. Хотя люди, которые могли придумать Дверь-сквозь-миры и летающие бочки, могли додуматься и до этого.

    — Врата соединяют пять с лишним сотен населенных миров, и есть вопросы, которые касаются их всех, — сообщил Тесс. — Если их будут решать старейшины отдельных городов и деревень, то им придется договариваться годами — так их получится много. Поэтому за каждую планету говорит только один человек. Двое-трое, если вопрос особенно важен именно для этого мира.

    — Не понимаю, зачем говорить за свой мир, если можно спросить его самого, — как-то неуверенно запротестовал Грин и прислушался к чему-то далекому, — а к тому же, в любом мире есть не только люди… И Дверь-сквозь-миры у вас всегда открыта? На пять сотен сторон? И вам не страшно так жить, нараспашку?

    — А кого еще спрашивать, животных? — удивился Ганн. — Разумные нелюди, где они есть, тоже имеют свое правительство.
    И синхронно с ним скривился Серазан:
    — Вы уже забыли, что я вам рассказывал о дороговизне Врат? Конечно же, нет, их открывают, только когда надо кому-то пройти или что-то передать… А чтобы никому не было страшно, и существуют межпланетные соглашения, определяющие порядок путешествий и переселений.

    — Я постараюсь не забывать про то, что открывать Дверь — это дорого, — серьезно и почтительно пообещал сфинкс. — Но, мать моя ведьма, бедный тот человек, которого избрали отвечать за весь свой мир… Так легко потеряться!
    Тут сфинкс переступил с лапы на лапу:
    — А можно на одного такого хоть посмотреть? Любопытно же!

    Тесс пару секунд посмотрел на Грина, переглянулся с пилотом, хмыкнул.
    — Можно, Грин, можно… Если я правильно понимаю происходящее, — кивнул на проектор, — вы у нас как раз и взялись отвечать за свою планету. Мои соболезнования.

    — Кто, я? — изумился Грин. — Я, наоборот, взялся отвечать перед своим миром за тех, кто на базе!

    — Это здесь? — удивился Серазан, вновь оглядываясь на остановленную запись. — Здесь вы, наоборот, взялись говорить от имени своего мира с представителями другого… И, в перспективе, всех остальных. Впрочем, мы, похоже, еще не досмотрели до самого главного — у вас по уже сказанному есть вопросы или идем дальше?

    Грин недоверчиво покачал головой, но смолчал. Бутылка с медовухой аккуратно выдернулась у Тесса из рук, из какого-то секретного угла прилетела кружка и брякнулись на стол. Бутылка разлила жидкость в кружку, и Грин впервые за весь разговор приложился к выпивке, придерживая кружку хвостом.
    Физиономия у парня была самая что ни на есть мрачная.
    — Давайте дальше, — попросил он.

    Серазан покачал головой и молча возобновил воспроизведение.
    Запись сменилась, вместо столовой уже было такое же типовое помещение комфорт-зала для частных переговоров, и тут Тесс с немалым любопытством спросил у Грина:
    — Полковник хочет знать, сколько платить и как, вы — за кого и за что, но почему нет ни слова о том, кому конкретно достанется эта плата?

    — Ну, можно сказать, что земле, на которой они собираются жить, — после долгого размышления ответил Рон. — Я не знаю, как это сказать точнее. Полковник все время говорил о цене, об оплате, как будто собирался купить дом в деревне, а на самом деле все гораздо сложнее: он же собирается привести свой народ в совершенно новое место, и пристроить его так, чтобы им не было никакого урона. Значит, людям придется тратить… даже не силы, силы тоже, но и как-то привыкать к новому, обустраивать так, чтобы не было плохо никому вокруг. Вот это и есть цена. Но можно ли назвать того, кому ее платят?

    — Грин… — медленно сказал Серазан после долгой паузы. — Похоже, вы с полковником очень сильно друг друга не поняли… Он действительно именно это и собирался — купить дома. Землю под их постройку, на самом деле, материалы и землю, но для него это действительно сделка, и оплата его интересовала именно такая, о какой договариваются при торговле. Цена, о которой говорите вы — это для тех, кто решит приехать сюда, кто будет жить на новом месте… Но это их личное дело, свою цену они заплатят сами. А полковник Моран говорил о денежном или товарном выражении благодарности со стороны правительства Мабри — от тех, кто останется дома.

    — Тогда это совсем глупо, — расстроился Грин. — Я тоже не знаю, кому и что тут нужно. Можно купить дом, его строили и обихаживали, но чем можно заплатить за дикую землю? Пустит — живи. Не пустит, сколько бы кому не заплатил — будешь мучиться сам и мучить свой род. Нет, не понимаю.
    — Когда земля действительно дикая — действительно, за нее не платят, на ней просто селятся, — согласился Серазан. — Но обычно так не бывает, это только здесь есть много земли, которая никому не принадлежит. И то ее теперь запишут — там, на Мабри, и в Союзе Объединенных Миров — как собственность Отца-Дракона. Так положено. А на Мабри, если там ничего не изменилось за последние три года, ситуация такая, что можно заплатить даже за то, чтобы просто попытаться прижиться где-то еще.

    — Думаю, Отец-Дракон не обидится, если его тело назовут его же собственностью, — внезапно развеселился Грин. — Я бы сказал, что это чистая правда! А за что собираются платить те, кто остаются?

    — За то, что у них станет меньше народу и больше места, — ответил Серазан просто.
    Потом подумал и решил пояснить.
    — Хотя давайте я вам лучше на примере… Вот наш дом. Один человек, если он здоров, имеет силы и желание работать и умеет организовать хозяйство, может здесь жить очень хорошо. Двоим жить лучше — немного веселее, намного безопаснее, места хватает обоим, а работы на каждого становится меньше. Можно поселить третьего, но лучше, если это будет временный гость, который переночует несколько раз и уйдет… А теперь представьте, что тут живут шестеро. В вашем гнезде ночует трое, один спит в мастерской, старую кровать двое занимают по очереди — первую половину ночи спит один, вторую другой. Есть им тоже приходится в очередь, потому что за столом нет места на всех, а еще приходится очень далеко уходить на охоту и за дровами, чтобы не опустошить леса вблизи от себя. Они, конечно, стараются жить дружно и не ссориться по мелочам, но им все равно очень тесно в маленьком доме… Мабри — это как раз такой маленький дом, в котором живет слишком большая семья. И большинство других планет Союза — тоже. А эта планета — дом, где живет один человек. Если хотя бы одному-двоим из тех шести позволят переселиться сюда — думаете, оставшиеся будут не рады? У них и место в доме появится, и добычи по лесам станет хватать… Да за то, чтобы хозяин полупустого дома пустил к себе жильца, все шестеро готовы скинуться и завалить его подарками!

    Грин глубоко задумался.
    — Нет, — наконец ответил он. — Третьего сюда точно не надо. Да и в гнездо я никого, кроме вас, не пущу, — довольно ревниво добавил он. — А еще полковник говорил, что у них очень строго следят за количеством детей, но война такая, что уничтожило землю, на которой можно жить. И такое положение не может не вызвать сочувствия. Вряд ли будет уместно говорить об оплате с тех, кто останется, при таком горе.

    — Земля как раз осталась, — мрачно прокомментировал молчавший до этого момента Ганн. — Но вот снова расти на ней еще не скоро что-то начнет.

    — Еще что-то пожгл