Скачать fb2
Параллельная ботаника

Параллельная ботаника

Аннотация

    Книга итальянского писателя Лео Лионни «Параллельная ботаника» рассказывает о вымышленных растениях в реальном мире, таинственных и неуловимых. Несмотря на оттенок мистицизма, разработки Лионни выглядят очень правдоподобно. Рассказы об учёных и экспериментах создают совершенно реалистичное впечатление того, что речь идёт о какой-то малоизвестной, но реальной области знания. А многочисленные рассказы о традициях и легенды, связанные с описанными в книге растениями (разумеется, также вымышленные), делают текст живым и легко читаемым, словно речь идёт о реальных вещах, существах, традициях и событиях.
    Эта книга не издавалась на русском языке, но для читателей из России ее открыл и перевел Павел Волков (sivatherium.narod.ru).


Лео Лионни Параллельная ботаника

Параллельная ботаника

    «В садах воображенья есть жабы во плоти.»
Марианна Мур

    Табл. I. Сад параллельных растений

Часть первая. Введение

Общее введение

    В древние времена ботаника была частью единственной науки, которая включала всё — от медицины до различных умений в области сельского хозяйства, и практиковалась на равных как философами, так и цирюльниками. В знаменитой Косской медицинской школе (пятый век до н. э.) Гиппократ, а позже Аристотель, заложили основы научного метода. Но был Теофраст, ученик Аристотеля, который первым разработал в зачаточном виде систему рассмотрения растительного мира. Влияние его Historia Plantarum и De Plantarum Causis было распространено на следующие века Диоскоридом, а его отголоски можно встретить повсеместно в средневековых гербариях, составленных монахами-переписчиками в своих монастырских садах, с их скромными маленькими растениями, каждое на своём крохотном клочке земли, как на алтаре, столь же безмолвными и совершенными, как святые во время богослужения, погружёнными в одиночество, которое бросает вызов времени и проходящим сезонам.
    После Гуттенберга у растений также появилась новая иконография. Вместо нежной акварели, применявшейся с любовью и терпением, и выражавшей самую сущность лепестков и листьев, мы теперь имеем грубость гравюр на дереве и унылую банальность чернил печатника.
    В 1560 году Иеронимус Бок опубликовал книгу, иллюстрированную гравюрами на дереве, в которой он описывал 567 из 6000 видов растений, известных тогда западному миру, впервые включив клубни и грибы.
    «Это, — писал он, — не травы, или корни, или цветки, или семена, но просто следствие влажности, которая есть в почве, в деревьях, в гниющей древесине и других разлагающихся веществах. Это из той самой влажности прорастают все клубни и грибы. Это мы можем утверждать, исходя из факта, что все грибы (а особенно те, что используются на наших кухнях) чаще всего произрастают, когда погода влажная и дождливая. Древние в своё время были особенно поражены этим, и считали, что клубни, не рождаясь из семени, должны каким-то образом быть связанными с небом. Порфирий сам показывает это, когда пишет, что „Грибы и клубни называются созданиями Богов, потому что они не растут из семени, подобно другим живым существам“».
    Менее чем через столетие после изобретения книгопечатания конкистадоры и капитаны Ост-индских компаний буквально умыли изумленную Европу из ароматного рога изобилия садов и джунглей, которые до тех пор спали за океанами. Тысячи новых растений должны были быть в спешном порядке названы и размещены в пределах примитивной и неэффективной системы классификации.
    Этого не было сделано до первой половины восемнадцатого столетия, пока шведский ботаник Линней не создал систему ботанической классификации, которая выглядела окончательной, ботанический реестр, где все растения Земли, ныне известные и будущие, могли быть поименованы, связаны родством, и получить краткое описание. Линней издал свою Systema Naturae и в 1753 году представил бинарную номенклатуру, дающую каждому растению два латинских названия, одно для рода и другое для вида. К настоящему времени не менее чем 300 000 названий растений составляют одну огромную произвольную поэму, которая отмечает записью, упоминает, описывает, возвеличивает и празднует всё, что человек открыл в мире растений.
    Всё казалось готовым к появлению новой науки. Освобождённые от своей навязчивой проблемы с классификацией, ботаники начали спрашивать себя, как и почему растения ведут себя так, как есть. Химия, физика и генетика предоставили новые инструменты для исследования, тогда как классификация уступила дорогу этиологии, учению о происхождении. Ботаника, изначально призванная экспериментальными методами установить логические и причинные отношения между морфологической структурой и жизненными функциями растений, стала современной наукой.
    Будущее казалось однозначно намеченным: от малого к ещё меньшему, и так ad infinitum. Считалось, что в той точке, хотя это довольно парадоксально, произойдёт внезапное слияние знания, которое объяснило бы всё во вселенной.
    Но триумфальной и успокаивающей перспективе программы исследований, постепенно, но неизбежно раскрывающей саму себя на протяжении столетий, было суждено пережить серьёзное потрясение от известий об открытии первых параллельных растений, неизвестного растительного царства, которое, будучи по своей природе произвольным и unforesesable, бросило — и всё ещё бросает вызов не только совсем недавно полученным биологическим знаниям, но также и традиционной структуре логики.
    «Эти организмы, — пишет Франко Руссоли, — чья физическая форма иногда бывает вялая, а иногда пористая, в иное время окостеневшая, но хрупкая, разламывающаяся, чтобы явить огромные скопления семян или клубней, которые растут и развиваются в слепой надежде на какую-нибудь жизненную метаморфозу, которые, кажется, борются против мягкой, но непроницаемой оболочки, — эти ненормально развитые существа с заостренными или роговидными выростами, или юбочками, каёмками и краями нитей и пестиков, с сочленениями, которые иногда бывают слизистыми, а иногда хрящеватыми, могли бы с большой степенью вероятности принадлежать к одному из больших семейств флоры джунглей, неоднозначные, дикие и чарующие в своём чудовищном облике. Но они не принадлежат ни к какому виду в природе, и ни одна самая профессиональная прививка не увенчалась бы успехом в попытке вызвать их к жизни.»[1]

    Рис. 1 Растение-барашек, или Баранец; с гравюры по дереву шестнадцатого века.

    Когда мы думаем о том, что в 1330 году брат Одорико Порденоне с истинно ангельской преданностью делу описал растение, которое родит ни больше, ни меньше, чем ягнят (рис. I), и что не позже, чем в семнадцатом столетии, на пороге первых реальных научных экспериментов, Клод Дуре также говорил о деревьях, которые порождали животных[2], мы не можем удивляться тому, что открытие ботаники, не ограниченной какими-либо известными законами природы, дало жизнь описаниям, которые не всегда соответствуют реальному характеру новых растений с объективной точностью. Как выразился Ромео Тассинелли: «Что мы должны сказать относительно растений, которые погружают свои корни не в знакомую почву нашей планеты, а в бесконечно далёкий перегной наших сновидений, питаясь эфирными соками, не поддающимися измерению? Растения этого царства кажутся сторонними по отношению к хорошо построенной игре естественного отбора и выживания видов. Они не подаются вернейшим и хорошо апробированным методам эксперимента и сопротивляются наиболее элементарным видам прямого наблюдения. Их этиологии, их самой экзистенциальности не может быть назначено никакого места среди вещей нашей планеты. Короче говоря, — заключает он, — мы должны говорить не о растительном царстве, а о растительной анархии.»[3]
    Было ясно, что поиск места в пределах линнеевской классификации для растений, которые были возможны, или, в лучшем случае, вероятны, но в любом случае полностью чужды известной нам действительности, представляет собой непреодолимые трудности. Был Франко Руссоли, который обронил выражение «параллельная ботаника», в то же время давая название и определение тому, что могло бы быть наукой само по себе или могло бы просто представлять in toto организмы, которые являются объектом изучения. Но иногда случается, что слова обладают мудростью большей, чем их семантическая насыщенность. С помощью своего подтекста устойчивой «чуждости» слово «параллельный» освободило учёных от кошмара созерцания традиционных классификаций, в сущности разрушенных, а наряду с ними и самого основания современной научной методологии. Поскольку Волотов прав в своём наблюдении, что, если одна из двух наук является параллельной, тогда по определению другая также должна быть [параллельной], мы приходим к мнению, что несколько туманная двусмысленность слова должна быть принята, чтобы обратиться к царству вне установленных границ нашего знания. «Однажды осознав её параллелизм, — говорит Ремо Гавацци, — мы вынуждены сменить точку нашего наблюдения, создавать новые пути для исследования и возможно также новые инструменты для восприятия, если мы должны понять действительность, которая могла бы прежде казаться враждебной нам».[4]

    Каждое открытие, даже маленькое, подразумевает переопределение всего, что мы пока с удобством принимали как единственный возможный критерий действительности. Таким образом, открытие этой необычной и вызывающей беспокойство ботаники связано с нарушением иллюзорной последовательности наших предыдущих понятий реальности и нереальности. «Дела во многом обстоят так, — пишет Дулье, — потому что это исходит из тех самых представлений, что эти растения, волшебным образом отчуждённые от процессов роста и разложения, которые борются за главенство в биосфере, тянут свои жизненные соки и таким образом появляются, постоянно защищённые, вне пределов сферы нормального восприятия, связей и ассоциаций памяти, в очертаниях весьма „иных“, неоднозначных, извращённых и находящихся вне нашего кругозора. Мы неспособны воспринять это из-за долго считавшегоя священным представления о действительности, которое прицепляется столь упрямо, подобно вьющемуся и, возможно, ядовитому плющу, к нашей логике».
    Жак Дулье, директор Центра Биологических Исследований в Провансе и редактор журнала Pensee, заслужил свою международную репутацию не только из-за своих знаменитых экспериментов в области языка вибраций и эха у организмов, живущих на морском дне, но также и из-за своего детального и оригинального критического анализа Декарта. Возможно, именно тот факт, что он был и биологом, и философом, в первую очередь определил его интенсивный и серьёзный интерес к новой ботанике.
    Критикуя идеи, которые, начиная с эпохи Просвещения, удерживались в качестве надёжных основ всей нашей работы в науках, в историческом интервью для Radiodiffusion Francaise Дулье перечислил странные события, которые привели его к интеллектуальному кризису, к его полемической переоценке всех древних смыслов и к формулировке новых методов исследования для изучения явлений, которые «официальная» наука отказалась признавать как действительно существующие.
    Его драматическое признание предполагалось как ответ тем лицам во французских интеллектуальных кругах, которые не могли понимать, как биолог его статуса с такой откровенной решимостью мог бы брать на себя риск исследования новых и, по-видимому, эзотерических траекторий, столь полных ловушек и неизбежных подводных камней, когда его репутация как учёного исключительного таланта и благоразумия, казалось, уже гарантировала ему место среди светил науки.
    В своём радиоинтервью Дулье рассказал, как вскоре после окончания войны он работал в ботанической биологической лаборатории в Университете Аннапура в Бенгалии. Там он встретил Хамишеда Барибхаи, известного своими исследованиями не только в медицинской ботанике, но также и в литературе на санскрите, и особенно в ведических текстах. Когда они встретились, Барибхаи только что исполнился девяносто один год, но в умственной и физической гибкости он всё ещё мог с лёгкостью сравниться с молодым французским учёным, который в то время был одним из выдающихся талантов в Сорбонне. У них обоих было обыкновение регулярно часто встречаться в «ашраме» на холме, около большого храма, посвященного обезьяньему богу Хануману.[5]
    «Однажды в последние дневные часы, в первых лучах долгого заката, когда город был подёрнут красноватым смогом и резким зловонием сожжённого навоза даже до самых холмов, Хамишед Барибхаи сказал мне: «Вы всегда говорите о реальном и нереальном. Если Вы обещаете сохранить это при себе, я покажу Вам новый опыт. Идём со мной». В течение получаса мы шли в направлении реки Амшипат, пока не добрались до края леса из деревьев генсум. Там мы натолкнулись на недавно побелённую грязную хижину. Дверь была заперта на висячий замок. Барибхаи вынул связку ключей из своего кармана и открыл дверь. «Вот ваша действительность» — сказал он с иронической улыбкой. Я был достаточно встревожен тем, что увидел. В полутьме внутри хижины находились два больших белых гиббона. Один растянулся на куче соломы и, кажется, был мёртв. Даже когда мы вошли, он не двинулся. Тем временем другой, не покидая своего места, начал нервно раскачиваться на своих лапах, показывая свои зубы и испуская короткие пронзительные вскрики. «Этот мёртв?» — спросил я, указывая на другую обезьяну, которая всё ещё не показывала ни малейшего признака жизни. «Если этот мёртв, то и другой тоже» — был ответ Барибхаи. Затем он добавил, медленно выговаривая слова: «Вы смотрите только на одну обезьяну». Будучи совершенно привыкшим к шуткам старика, я не отреагировал на это абсурдное утверждение. «Что, как Вы думаете, они делают, эти двое?» — спросил я, пытаясь поддразнить его. Но Барибхаи уже покинул хижину. Я последовал за ним, задаваясь вопросом: чем же, спрашивается, он занимался? Хотя обезьяны были прикованы длинными цепями, я тщательно закрыл за собой дверь.
    Рядом с хижиной был длинный узкий огород, не больше, чем дорожка для боулинга[6], полностью окруженный шестифутовой проволочной сеткой, с колючей проволокой на вершине. Это невольно заставило меня подумать о концентрационном лагере для карликов. Внутри сада было три ряда растений, все высотой пятьдесят сантиметров и все совершенно одинаковые. На первый взгляд они были похожи на помидорные кусты, но листья были очень правильными и выглядели довольно вздутыми, похожими на листья некоторых суккулентов. Барибхаи снова вынул свои ключи и открыл ворота. Он вошёл, сорвал три листа с одного из растений с педантичной осторожностью, затем вышел, закрыл ворота, защёлкнул висячий замок, и показывал мне листья. «Вы хотите видеть действительность? Идите со мной и смотрите внимательно». Мы возвратились в хижину. Лежащая обезьяна не двигалась вообще, но другая при виде листьев чрезвычайно заволновалась. Я был немного испуган, сам не знаю, почему, и держался ближе к двери. Барибхаи предложил листья обезьяне, которая молниеносным движением вырвала их из его кулака, а затем села и прислонилась к стене подобно мексиканскому пеону, пережёвывая листья с явным наслаждением. Но, пока она ела, её ужасные жесты становились медленнее, глаза, которые с таким живым интересом следили за каждым нашим движением, начали закрываться, и, покончив с третьим листом, она сползла на землю и легла там на свою постель, как будто ослабела. Но в тот момент, когда она упала, совершенно вялая, другая обезьяна вздрогнула. Она открыла свои глаза, испустила долгий стон, поднялась на ноги и посмотрела вокруг агрессивно и с подозрением. Сначала я не сумел постичь то, что происходило, но тогда я внезапно вспомнил то, что сказал Барибхаи («Вы смотрите только на одну обезьяну»). «Вот ваша действительность, — сказал старый учёный в третий раз, — пошли».
    Репортер радио не смог скрыть своего скептицизма, и Дулье продолжил: «Я едва мог держаться на ногах. Мы покинули хижину. Барибхаи закрыл дверь и запер её. Я признаю, что мне нужно было присесть на одну из двух корзин, которые я нашёл у стены хижины. Барибхаи сел на другую, и какое-то время единственным звуком был случайный скрежет цепи. «Что это означает?» — спросил я его наконец, почти шепотом. «Давайте уйдём» — сказал Барибхаи, как будто он не слышал вопроса. «Давайте пойдём прежде, чем стемнеет». Мы шли к ашраму. Небо было теперь пламенно-красным, и в разных местах на равнине под нами уже были зажжены первые лампы. Тогда Барибхаи начал говорить.
    «Мой юный друг, — сказал он, — Вы спрашиваете меня, что это означает. Хорошо, если бы я смог рассказать Вам, то я был бы Кришной, Шивой и Вишну, соединёнными в одном лице. Десять лет назад я был в Домшапуре, в штате Орисса, и мой коллега там рассказал мне о странных свойствах некоего растения, Antola enigmatica[7], (вкл. II), которое растёт на склонах горы Тандуба. Пастухи, которые пасут свои стада чёрных коз в тех местах, срывают листья этого растения и жуют их. Однажды я спросил одного из них, почему он жевал листья, и он ответил: „Потому что, когда я закрываю свои глаза, мне кажется, что я стал зеркалом, и в зеркале я вижу себя со стороны“. И тогда я пробовал листья, и через несколько минут увидел самого себя, сидящего передо мной, подобно старому другу, который пришёл, чтобы навестить меня. В ходе последующих экспериментов я обнаружил, что листья Antola содержат вещество, сравнимое с мескалином, называемое метексодин H. B. Я вырастил растения в саду своей лаборатории, экспериментируя с прививками других галлюциногенных растений, вроде Kolipta onirica, и после многих попыток добился успеха в увеличении и изменении психоделических свойств листьев. Растения, которые вы видели в саду у хижины, представляют десять сезонов экспериментальных прививок, десять лет исследования, и я теперь умею производить форму галлюцинации, которую я называю „парараздвоение“. Она проявляется как чувство и действительная уверенность, что тело [пациента] разделилось на два идентичных тела, в то время как сознание остается целым и сравнительно неизменным. Несколько месяцев назад я попробовал это на себе и так испугался, что решил в будущем экспериментировать только на обезьянах. Субъект становится двумя телами с единственным сознанием, которое перемещается, сообразно специфическим обстоятельствам, от одного тела к другому. Когда одно тело „заселяется“ сознанием, другое остаётся инертным и выглядит безжизненным. Но экстраординарность и вызывающее тревогу обстоятельство этого — не галлюцинация, фантастическая сама по себе, а тот факт, что она является заметной для других. Гипотетические объяснения неопределённы, и по отношению к явлению, столь новому и причудливому все они кажутся достаточно применимыми. Возможно, листья, съеденные обезьяной, создают вторичные галлюциногенные эффекты в пределах окружающей области, и потому мы также вовлекаемся в них. В этом случае инертная форма могла бы быть иллюзией с нашей точки зрения. Возможно, мы в некоторых условиях являемся жертвами галлюцинации обезьяны, поскольку, согласно Бахаме, все живые существа — персонажи сна бога Кришны. И кто знает, возможно, явление должно рассматриваться в пределах нашей обычной действительности, как некоторая новая и совершенно неожиданная комбинация впечатлений. В конечном счете, — старик почти обращался к себе, — парараздвоение само по себе — это довольно банальное явление. Важность здесь состоит в том, чтобы экспериментировать ради обнаружения существования новых и осязаемых категорий реальности».

    Табл. II Листья Antola enigmatica

    Доказательство Дулье может показаться необоснованным, непропорциональным, и, возможно, вне рамок этих очерков. Я подробно процитировал его, потому что думаю, что оно указывает, хотя и косвенно, на кое-какие возможности для нас избежать пут старых противоречий логики; и прежде всего потому, что великий французский биолог, всегда смело открытый для новых опытов, с тех пор посвятил себя почти исключительно изучению параллельной ботаники, решающим образом способствуя определению границ теоретической основы новой науки. В своей книге «Un autre jardin»[8] Дулье вначале задаёт себе вопрос: Что является тем, что отличает параллельные растения от предположительно реальных растений нормальной ботаники?
    У него ясно выделены два уровня, или, возможно даже, два типа того, что является реальным, один с одной стороны, и один с другой стороны границы. «На этой стороне, — пишет он, — в нашем обычном саду, выращивают розмарин, можжевельник, папоротники и платаны, совершенно ощутимые и видимые. Для этих растений, отношения которых с нами иллюзорны и никоим образом не изменяют их экзистенциальности, мы — это просто событие, случайность, и наше присутствие, которое нам кажется столь основательным, отягощённым силой притяжения, для них не больше, чем одномоментная пустота в движении сквозь воздух. Реальность — это качество, которое принадлежит им, и помимо неё мы не можем пользоваться никакими правами.
    С другой стороны границы, однако, реальность наша. Это — абсолютное состояние всего существования. Растения, которые растут там, реальны, потому что мы хотим, чтобы они были. Если мы находим их нетронутыми в наших воспоминаниях, такими же, какими мы видели их до этого, то это потому, что мы облачили их в образ, который имеется для них у нас, с непрозрачной оболочкой нашего собственного одобрения. Растения, которые растут в том саду, не более и не менее реальны, чем те другие, которые изгибаются и раскачиваются на ветру разума. Их реальность, которой мы наделили их, — это просто другая и отличающаяся реальность».
    То, что параллельные растения существуют в контексте реальности, которая, несомненно, является не «каждодневной», очевидно с первого взгляда. Хотя издалека их поразительное «растительноподобие» может обмануть нас тем, что мы вообразим, будто имеем отношение с одним из многих капризов нашей флоры, но вскоре мы понимаем, что растения перед нашими глазами фактически должны полностью принадлежать к другому царству. Неподвижные, неувядающие, изолированные в воображаемой пустоте, они, кажется, отвергают вызов экологического круговорота, который их окружает. Что в основном поражает нас в них — это отсутствие любой материальной, знакомой сущности. Эта «безматериальность» [в оригинале «matterlessness», буквально «признак отсутствия материи» — В. П.] параллельных растений — явление, специфичное для них, и это, возможно, то, что главным образом отличает их от обычных растений вокруг них.
    Термин «безматериальность», придуманный Кулемансом и широко используемый и Дулье, и Фиирхаусом, не может быть достаточно подходящим, если говорить о том, что он вносит идею невидимости, которая, за исключением некоторых отклоняющихся от нормы ситуаций, не является всеобщей истиной для параллельной ботаники. Слово «пара-материальность» было бы, возможно более правильным для описания материальности растений, которые обычно характеризуются довольно ощутимым присутствием, иногда почти грубо назойливым, которое делает их объективно воспринимаемыми в разумной степени, как все прочие объекты в природе, даже если их вещество ускользает от химического анализа и презирает все известные законы физики.
    Но «безматериальность» предполагает, что очевидное отсутствие поддающейся проверке структуры на клеточном и молекулярном уровне обычно для всех параллельных растений. Конечно, каждый отдельный вид имеет некую собственную аномалию, и они более трудны для определения и намного чаще приводят в замешательство, хотя всегда относятся к некоторой отклоняющейся от нормы сущности, которая отвергает самые основные гравитационные ограничения. Например, есть некоторые растения, которые ясно проявляются на фотографиях, но незаметны невооружённым глазом. Некоторые нарушают традиционные правила перспективы, когда кажутся одинакового размера независимо от того, ближе или дальше они находятся от нас. Другие бесцветны, но в некоторых условиях демонстрируют богатство красок исключительной красоты. Одно из них имеет листья со столь запутанным лабиринтом жилок, что это вызвало вымирание прожорливого насекомого, которое одно время угрожало растительности целого континента.
    Параллельные растения делятся на две группы, но это различие не означает различных эволюционных уровней, как в случае с нормальными растениями, которые разделены на высшие и низшие порядки. Напротив, две категории применительно к параллельным растениям проистекают из двух путей, посредством которых растения воспринимаются нами. Растения из первой группы непосредственно различимы с помощью чувств и косвенно с помощью инструментов, тогда как растения из второй, гораздо более таинственные и неуловимые, становятся частью нашего знания только косвенно, через образы, слова или другие символические знаки. Первая группа, конечно, больше и содержит более широко распространённые виды. Как замечал Дулье, эти растения «более параллельны». Недвижные во времени с момента странной мутации, которая вызвала их метаморфоз, они разделяют — и некоторые из них на протяжении тысячелетий — довольно потрёпанную историю реального мира. Но пока вокруг них другие растения растут, размножаются и разлагаются в перегной, параллельные растения сохраняют идентичность своей формы нетронутой, подобно оттискам гравюр.
    Если сейчас мы имеем возможность воспринять их, если мы способны наблюдать, измерять и изучать их, то лишь назло тревожащему отсутствию любой распознаваемой материи. Эта «безматериальность», упомянутая выше, могла бы показаться результатом внезапной остановки во времени, которая по причинам, пока ещё неизвестным, как кажется, воздействует на некоторые виды растений на различных стадиях истории растительного царства.
    Тогда как другие растения, теперь вымершие, разложились и не оставили никакого дальнейшего свидетельства своей жизни на земле, нежели случайный ископаемый отпечаток или фрагмент окаменевшей коры, параллельные растения, по словам Шпиндера, «окаменелости в себе».[9] И мёртвые, и живые — состояния, оба из которых подразумевали бы нормальное течение времени — они всё равно остаются сами собой, цельными и совершенными в их иллюзорной материальности после тысячелетий неподвижности. Это выглядит так, словно они были внезапно вырваны из времени, лишившиеся сущности и смысла, и оставлены в другом порядке бытия. Подобно памяти, которая берётся из реальности, они сохранили от себя только внешний облик, видимую трёхмерность, лишённую всякой сущности. Большинство этих растений, хотя они и непроницаемы для любых яростных действий природы, разрушается при малейшем контакте с объектом, чуждым их нормальному окружению, распадаясь в пыль и оставляя только химически инертный белый порошок. Их поведение похоже на поведение египетских мумий, которые оставались неповрежденными в течение тысяч лет в своих тёмных могилах, но распадаются на части в первом луче света, оставляя только призрачный налёт человеческой сущности в бинтах. Дулье обращает внимание на то, что эти растения, фактически, подобны мумифицированным растениям, которые странная судьба сочла пригодными для увековечивания не в момент смерти, но в наиболее важный момент их жизни, чтобы сохранить в их нетронутой цельности, всё ещё главными действующими лицами пейзажа, в котором они стоят, процветающие и удачливые.
    Растения второй группы также обусловлены ненормальными и часто непостижимыми временными отношениями. Но вместо того, чтобы неизменно оставаться погруженными в постоянный поток внешнего времени, они модулируют своё существование согласно изменяющимся ритмам, которые непредсказуемы для нашего восприятия. Тогда как растения первой группы неподвижны во времени, растения второй группы, химеры предыдущих периодов бытия, движутся, так сказать, вне времени, в искусственном аморфном времени наших собственных поездов, в не поддающейся измерению последовательности внезапных рывков и в равной степени внезапных остановок в прошлом, в будущем, и в более не существующем настоящем. Они — конкретный образ этого капризного невремени, параллельного времени, которое течёт, и в котором мы приучили себя двигаться.
    Эта «парахрономия», как назвал это Шпиндер, в противоположность «хроностазису» других параллельных растений, имеет подтекст, который мы только недавно начали понимать. Именно Шпиндер собственной персоной, столкнувшись с явлениями, которые отчётливо переступили границы биологии, предположил, что эти растения могут быть поняты только посредством принципов и методов феноменологии, и, возможно, даже психолингвистики. Связанное с нами тесными психосимбиотическими связями, их присутствие в некотором смысле кажется богаче и «гуще», чем у растений первой группы, потому что они растут в ритме нашего субъективного времени, и в конечном счете принимают форму долгого и замысловатого концептуального процесса. Эти растения, которые по необъяснимым причинам потеряли свою истинную экзистенциальность в какой-то довольно отдалённой точке реального времени, сегодня переоткрываются в богатом событиями ландшафте нашего воображения, где они вновь появляются из истинного отдалённого прошлого, обогащённого двусмысленным настоящим, готовые к тому, чтобы быть изображёнными, описанными и снабжёнными комментариями.
    Поэтому «парахрономия» — это ключ к их вдвойне параллельному существованию. Подобно персонам со старых портретов, они повторно родились сегодня, после долгого покоя в забвении, с двойной индивидуальностью: первой, которая живёт в нашем воображении, и другой, ныне независимой, которую мы видим перед собой в её позолоченной рамке, с её собственной действительностью.
    В докладе, прочитанном на Антверпенской Конференции 1973 года, Герман Хоэм утверждал: «Все вещи в мире живут в нас, в зеркале нашего сознания. Все наши жесты, даже самые незначительные, связаны каким-либо образом с частью мира вокруг нас, изменяя его форму и обогащая его новым смыслом. Это применимо также к нашему решению разделить параллельные растения на две группы. Это отражает сосуществование внутри нас двух важных стремлений: стремления к ясности и стремления к неопределённости. Можно было бы сказать, что одна группа — это проза параллельной ботаники, тогда как другая — поэзия. Растения первой группы привязаны к языку a posteriori, а второй — рождены из языка, и устные рассуждения — это одно из их предсуществующих состояний. Прежде, чем стать растениями, они являются словами».
    Но в номенклатуре, возможно, из-за того, что названия по своей природе коротки, имеет место то, что эти различные отношения между растениями и словами существуют в наибольшей убедительности. Названия растений первой группы отражают солнечную простоту, а также специфические обстоятельства их происхождения и существования. Названия типа «тирил» и «лесные щипчики» являются несомненно описательными, даже при том, что, подобно всем новым словам, они способны порождать вторичные образы и ассоциативные идеи. «Все названия рассказывают историю», говорит Хоэм.
    Названия, такие, как «Solea» и «Giraluna», на самом деле предшествуют существованию растений как таковых и, как залог, участвуют в самом их происхождении. Эти названия, которые Жан Ренон называет «machines a faire poesie», являются частью сущности растения, подобно листу, стеблю или цветку.
    Хотя параллельная ботаника появилась столь внезапно и заметно на горизонтах науки, прошло десять лет, прежде чем она была официально признана. Но было лишь немногим меньше, чем чудо, что за такое короткое время могло быть собрано и подвергнуто необходимым проверкам и перепроверкам так много информации и свидетельств, и эти контакты могли быть осуществлены на международном уровне между учёными и исследователями, тогда как специализированные лаборатории были основаны лишь в отдельных странах. От первого сенсационного открытия лесных щипчиков в 1963 году до первой Конференции по Параллельной Ботанике в Антверпене в 1970 году было то, что Шпиндер назвал «прорывом параллельных растений». Новости о свежих находках растений и ископаемых остатков, о легендах и историях, связанных с предметом изучения, лились со всех континентов, едва ли бывал выпуск какого-либо научного журнала без какой-то теоретической статьи или бюллетеня новых открытий. Книги, докторские диссертации и даже новые специализированные журналы собирались в библиотеках ботанических и биологических институтов, в то время как в лабораториях продвинулась вперёд работа по улучшению или переделке инструментов, которые нужно было использовать при документировании этой новой флоры, чрезвычайно странной, хрупкой и неуловимой. Антверпенская Конференция, организованная благодаря Корнелису Кулемансу из Бельгийского Королевского Университета, была в некотором смысле спланирована для того, чтобы «определить место» новой науки, объединить множество отдельных усилий в одно целое, заложить теоретическую основу для понимания новых явлений, и если возможно, достигнуть некоторой формы систематизации, хотя бы даже предварительной и временной.
    Кулеманс, который по странному совпадению является чемпионом Бельгии по го, был в Японии для Обозрения Игр Зендон[10] в Токио осенью 1963 года. Он встретился с Сугино Киничи, профессором Киотского Университета и также искусным игроком в го, вскоре после войны на конференции по палеоботанике в Париже. Фактически Сугино в тот момент приобщил Кулеманса к игре в го, и, больше никогда не встречаясь, они играли бесконечные матчи по переписке. Кулеманс рассказывает, как одна из этих межконтинентальных игр продолжалась в течение шестнадцати месяцев, и, по его оценке, между 1946 и 1963 годами их игры в го стоили этим двум биологам приблизительно двенадцать тысяч долларов в стоимости переписки, телефонных звонков и телеграмм. Когда они, наконец, вновь встретились в Токио в 1963 году, новости сообщили об открытии лесной пинцет-травы в лесу около Овари, о находке, которая должна была нанести драматический удар по биологическим наукам. Кулеманс сопровождал своего друга в первой экспедиции, и был так поражён пережитым, что он прямо на месте решил полностью посвятить себя новой ботанике. Хотя его работа была и всё ещё находится главным образом в организационной сфере, коллеги Корнелиса Кулеманса считают его первым параллельным ботаником. Жак Дулье в своей заключительной речи на Антверпенской Конференции заметил, что, если бы не было экстраординарной интуиции бельгийского биолога, который по единственному растению сделал заключение о существовании целого нового растительного царства, параллельная ботаника всё ещё оставалась бы неоткрытой.
    Идея относительно разделения растений новой ботаники на две группы была формально предложена на конференции самим Кулемансом, и была принята единодушно шестьюдесятью восемью делегатами после чуть больше, чем часа обсуждения. Но когда дело дошло до наименования этих двух групп, положение вещей стало совсем иным: дебаты продолжались почти два дня, а живые и иногда раскольнические речи служили цели лучшего определения различий между этими двумя группами, которые в начальном состоянии эйфории конференции действительно не были очерчены с достаточной ясностью. Названия, предложенные разными выступающими, фактически, не могли избежать описания характеристик растений, к которым они относились, и, таким образом, то, что должно было стать ясным в дискуссии по плану работы первого дня, закончилось тем, что приняло форму долгих дебатов по номенклатуре.
    Первое предложение было сделано Шпиндером. Макс Шпиндер, учёный большой интуиции и неистощимой энергии, является профессором городской ботаники в университете Хеммюнгена. Ему принадлежит новая кафедра, основанная по его собственной инициативе для изучения растительной жизни в городской местности. Вполне возможно, что изучение городских растений, вынужденных выживать в наиболее несообразных экологических условиях, было причиной, которая заставила швейцарского ботаника взяться со всё возрастающим интересом за параллельную ботанику. Его лаборатория, вероятно, оборудованная лучше всех в Европе, обеспечила его идеальными условиями, чтобы выполнять фундаментальные исследования в новой науке. Это исследование было подробно документировано в его недавней книге «Parallelbotanik — Forschungen und Hypothesen», выпущенной издательством Hansen Verlag в Цюрихе.

    Табл. III Лесная пинцет-трава у основания дерева бен

    В своём выступлении на конференции Шпиндер напомнил своим коллегам, что, несмотря на некоторую описательную функцию, название первой группы фактически могло быть совершенно произвольным, тогда как название второй группы должно, подобно названиям её растений, выражать подобное мечте качество, неопределённость, глубокую двусмысленность, характерную для них. В то же время, сказал он, было бы рискованно обременять таксономию столь молодой науки, как параллельная ботаника, номенклатурой, которую последующие открытия или эксперименты могли бы сделать смешной. «Но наперекор этой неразрешимой дилемме, — заключил он, — если мы должны избежать громоздких многословий, где любого слова или знака, даже самого абстрактного, действительно хватило бы, чтобы показать то, к чему мы обращаемся, нам абсолютно необходимо прийти к решению».

    Рис. 2. Макс Шпиндер

    Понимая, что его коллеги, конечно, предложили бы названия, которые содержат некоторый намек на наиболее существенные качества этих двух групп, сам он предложил для действительно существующих, материальных и видимых растений термин «параверофиты», тогда как для второй группы он предложил название «анверофиты».
    Это и было то последнее предложение, которое вызвало дебаты, вскоре выродившиеся из научного и технического уровня до бесполезных лжефилософских измышлений о природе реального и нереального, когда семиотика, феноменология и даже этика были притянуты, чтобы поддержать многообразие мнений.
    Одним из наиболее интересных и важных выступлений была речь Жака Дулье. К восхищению и изумлению делегатов, французский биолог процитировал по памяти четыре страницы Декарта, касающихся разделения вещей в мире на res cogitans и res extensa, и обратил внимание на то, как эти две группы, которые нужно назвать, представляют собой ясный и совершенный пример декартовских категорий. Он закончил речь, предложив названия «экстендофиты» и «когитандофиты».
    Мы не можем привести здесь полностью все предложения, меняющиеся, как это было, от увековечивающих имена «Шпинденсий» и «Кулеманенсий» к неуклюже намекающим «парабиогенам» и «имагогенам», и от «гелиофитов» и «селенофитов» до «онейрофитов» и «диоденофитов».
    В конце второго дня этих абсурдных дебатов Эццио Антинелли из Центра Прикладной Науки в Ломбардо обратил внимание делегатов на статью, которую он написал для Vita Parallela, первого периодического издания в этой области, предназначенного для широкой публики, и повторил своё предположение о том, что все растения, и обычные, и параллельные, должны быть разделены на «существующие» и «индуктивные». «Существующие» растения, сказал он, обнаруживают себя как реальные посредством чувств и научных инструментов. Они, в свою очередь, должны быть подразделены на «жизненные» (например, сосна, морковь, нарцисс) и «паражизненные» (например, тирил, Plumosa, Labirintiana). С другой стороны, «индуктивные» растения — это те, которые «живут в состоянии намерения, ожидая возможности получить форму и цельность от волевого акта с нашей стороны, который опишет их». Иными словами, при признании двух существенно различающихся групп растений в параллельной ботанике, Антинелли захотел обозначить одну из них, используя неоднозначный термин «паражизненный», на пограничной области традиционной ботаники, и выделить растения, которые он называет «индуктивными» и которые он рассматривает как истинно параллельные, в свою собственную категорию.
    Австралийский ботаник Джонатан Хэмстон был тем, кто напомнил своим коллегам о предупреждении Шпиндера, и тем самым вернул их к здравому смыслу. Он умолял участников конференции избегать вызывающих воспоминания или описательных названий, или названий со слишком специфичным содержанием, и оставить юную науку с достаточным простором в вопросе терминологии. Он предложил называть две группы растений «альфа» и «бета» в качестве временного решения. Это было встречено и выступающими, и делегатами с видимым облегчением, и на волне, инициированной Дулье и поддержанной Антинелли, это было принято единогласно.

Происхождение

    Самые современные теории в области палеоботаники прослеживают происхождение двух ботаник до водных проторастений, предхлорофилльных водорослей Эмбрийской эры, к [изучению] которой у нас, к сожалению, имеется очень немного ключей, да и те практически неразборчивы. Однако у нас есть ископаемые остатки от следующей фазы растительной жизни, когда морская водоросль первой погрузила корни в terra firma, став, таким образом, первоосновой всей растительности на суше. Эти ископаемые остатки были недавно обнаружены в долине Тьефенау и окружающих её горах группой немецких палеонтологов во главе с Йоханном Флекхаусом. Это материальное свидетельство появилось, чтобы раз и навсегда подтвердить тезис, который выдвинул палеонтолог Гюстав Моргентцен из Паленского Университета в 1942 году на Европейской Конференции по истории ботаники в Сморске. Это были дни, когда нацистская армия стояла у ворот Сталинграда, и драматическим событиям войны было суждено затмить научную важность той речи, которая, стоит добавить, была встречена многими делегатами с явным скептицизмом.
    Однако недавнее открытие ископаемых из Тьефенау, кажется, устраняет все сомнения в отношении достоверности гипотезы, выдвинутой знаменитым норвежским учёным. Через двадцать лет после того исторического случая они приняты научным сообществом как basic dictum, без которого объяснение, которое мы можем дать сейчас эволюционному «великому замыслу», было бы не больше, чем пробным наброском. В научном приложении, изданном «Сморской газетой» по случаю той памятной конференции, Моргентцен написал краткий популярный отчёт о своей теории, которая теперь известна как теория больших ветров Моргентцена. Он считал, что происхождение растительной жизни на суше должно быть отнесено ко второй половине Эмбрийской эры, когда по причинам, всё ещё неизвестным нам, атмосфера была сильно нарушена обширными ураганами, которые кружились над земным шаром в течение тысяч лет. Континенты были тогда огромными голыми островами, не имеющими ни малейшего признака жизни, а в это время в океанах уже развились многоклеточные организмы, способные самостоятельно передвигаться. На различных глубинах существовали обширные области плавающих водорослей. Эти растения были первыми, кто использовал солнечную энергию непосредственно через действие особого вещества, хлорофилла, и с его помощью преобразовывал воду и двуокись углерода в сахара и крахмалы, необходимые для их жизненных процессов.

    Рис. 3. Гюстав Моргентцен

    Существовало четыре типа этих водорослей, три окрашенных и один бесцветный. Цветные типы, изменяющиеся структурно, чтобы приспособится к увеличивающейся солёности океанов, дожили до наших времен. Лучше всего известны зелёные водоросли. Их цвет происходит из хлорофилла, который у красных и бурых водорослей замаскирован пигментами других цветов: фикоэритрином и фикоксантином. Но наиболее обычной водорослью на протяжении Талоцена и Эмбрийской эры (табл. IV) была Lepelara, которая считается вымершей на протяжении, по крайней мере, 100 миллионов лет и которая должна рассматриваться как истинный прародитель всей растительной жизни на суше. Lepelara была одноклеточной водорослью, по форме похожей на ложку (название происходит от датского слова «lepel», обозначающего ложку), которая из-за её меньшей тяжести плавала ближе к поверхности воды, чем другие водоросли. Она также получала питание путём фотосинтеза, но с помощью бесцветного и самостоятельно синтезируемого хлорофиллоподобного вещества, называемого атрофилл. Он присутствовал как в ядре, которое находилось в середине округлённой и слегка вздутой части клетки, так и в рудиментарном канале, который протягивался вниз по «хвосту» или «ручке» клетки. Lepelara была самой древней из водорослей, и, как многие организмы, жившие тогда в морях, она была полностью прозрачной. Поскольку она была невидима, крайности борьбы за выживание и даже «самовыраженность» не требовали, чтобы она имела какой-то определённый размер. Были [разновидности] Lepelara, такие же большие, как дубы, а другие такие же маленькие, как лист папоротника «венерин волос». Миллионы этих водорослей свободно плавали близ неподвижной поверхности вод.
    Но этот первобытный рай, раскинувшийся подобно необъятных размеров вышивке, украшенной блёстками, под монотонной чередой смены солнца и луны, однажды был затронут внезапным сотрясением. Бриз неизвестного происхождения смёл его, как крыло чайки. Отдельные порывы ветра начали подёргивать рябью поверхность воды, а затем сминать её в волны. Разрозненные шторма и водные потоки оторвали водоросли от воды, швыряя их назад в хаотическом безумии одни на другие. В конечном счёте, множество сильных ураганов столкнулось, вероятно, в области, где теперь находится Саргассово море — и это событие дало начало вращательному движению, которому было суждено в течение тысяч лет стегать моря и всё, что плавает в них, с безумной и неистощимой яростью. Кружащиеся в брызгах разлетевшихся на капли волн, Lepelara были разбросаны по всему миру, захваченные бесконечным циклоном, чтобы упасть обратно в бушующие моря, распасться в воздухе или упасть, в одиночку или группой, на бесплодную почву континентов и больших островов. И вот однажды ярость ураганов утихла, и покой возвратился на землю. Миллионы Lepelara всех размеров, набившиеся в расселины, среди скалистых утёсов, между валунами и в каждой небольшой трещине или складке на поверхности земли, начали медленно умирать, всё ещё влажные от брызг.

    Табл. IV Водоросль Lepelara

    «Но смотрите, — пишет Моргентцен, — как одна Lepelara, „управляемый случай“ из выражения Тейяра де Шардена, после внезапного мутационного взрыва необъяснимой природы начинает дышать, всасывать, поглощать кислород, водород и минералы из влажной земли, которая частично прикрывает её. Инертная форма начинает медленно разбухать, становиться, быть. Оттенок цвета наполняет её, вначале весьма бледный, затем всё более интенсивный, сгущающийся до странной непрозрачности. Прозрачная водоросль теперь живая и зелёная, готовая принять знак судьбы, жест, который прикажет ей подняться и расти на сухой почве, самому первому растению на всей земле». (Табл. V)
    Теория больших ветров не без иронии подверглась критике со стороны некоторых ведущих палеонтологов и биологов того времени. Их сомнения были, возможно, обострены из-за чрезмерного упрощения идей Моргентцена, и лирического тона статьи, который в то время считался признаком дурного вкуса на научной конференции. Но более молодые делегаты приветствовали её как откровение. Среди наиболее восторженных сторонников норвежского учёного был Шпиндер, который посетил курсы Моргентцена в Палене, и которому тогда было лишь тридцать лет. Основываясь на идеях своего учителя, он развил его теорию постоянства формы, в которой попытался показать, что все ныне живущие растения являются в некотором роде производными от основной формы Lepelara. Согласно этой теории, точные аналогии [их] очертаний с таковыми у первоначальной формы, Urform, представляли подтверждение тому, что существовала лишь единственная морфологическая схема, в пределах которой вся земная флора свидетельствует о её эволюционной связи с Lepelara. В поддержку этого Шпиндер написал книгу, включающую и сравнивающую 128 разновидностей растений, которую он иллюстрировал с дотошным реализмом серией рисунков такой красоты, что они одни были бы достаточным обоснованием для книги. Теория была смелой и оригинальной, но, несмотря на вполне достаточную документированность, которую он ей обеспечил, не была убедительной и была встречена не с большим успехом, чем работа, которая вдохновила на её создание. Шпиндер сам недавно отказался от неё как от слишком вольно написанной и как от простого «каприза юности». Но два года назад швейцарский учёный опубликовал подробное исследование находок из Тьефенау, увенчав её наиболее скрупулёзной реконструкцией водоросли Lepelara, теперь признанной как истинный предок всей растительной жизни.
    (Табл. VI) Ископаемых из Тьефенау, которые были временно выставлены на обозрение в маленькой комнате в ратуше Хохштадта[11], всего семь. Шесть из них высотой приблизительно двадцать сантиметров, тогда как один образец, так называемая Lepelara Morgentsenii, крупнее, приблизительно семьдесят два сантиметра. Из шести меньших образцов только один несёт полный отпечаток водоросли, в то время как два, к сожалению, в таком плохом состоянии, что их форма может едва быть распознана. L. Morgentsenii расколота на три части, но отпечаток растения полон, за исключением одной незначительной части хвостового отдела (соответствующего ручке «ложки»). Это поистине великолепный экземпляр, примечательный ясностью своих очертаний и точностью своих деталей. Анализ именно этой окаменелости позволил Шпиндеру восстановить анатомию Lepelara в самых мельчайших подробностях. По данным биолога, «протоплазма» Lepelara, которая является её живым веществом, содержалась в довольно толстой и чрезвычайно упругой части её анатомии. Эта мембрана становилась намного тоньше к концу «хвоста», где плазмодесма с исключительно большим отверстием позволяла клетке поглощать кислород, водород и другие питательные элементы путём осмоса. Позже в своей истории Lepelara развила здесь свою первую зачаточную корневую систему.
    В отличие от других водорослей, Lepelara имела значительное ядро, заполненное жидкостью, называемой кариолимфа, и здесь хроматиновые нити свиваются в клубок ядрышек; последние также сложены из спирально скрученных нитей, тесно сжатых вместе.
    Из самых последних биологических исследований мы узнали, что Lepelara, должна была содержать в своей спирали ДНК не только свой собственный план будущего развития, но полную эволюционную программу растительной жизни на земле. Пьеро Леонарди пишет: «Мы вынуждены думать, что эти протоорганизмы в своём первичном составе имели направленности, которые не были оставлены на милость совершенно случайных обстоятельств, но были скоординированы ab initio с перспективой порождения органичного и взаимозависимого развития всего живого, как растительного, так и животного».[12] Наблюдаемая в свете этого «закона управляемых сложностей» (Тейяр де Шарден), согласно ко