Скачать fb2
Тьма сгущается перед рассветом

Тьма сгущается перед рассветом

Аннотация

    В романе Юрия Колесникова «Тьма сгущается перед рассветом» изображена Румыния 30-х годов — накануне второй мировой войны. В этот период здесь действует «Железная гвардия» — «пятая колонна» Гитлера. Убиты два премьер-министра — Дука и Калинеску. События нарастают. Румыния идет к открытой фашистской диктатуре. Провокации против компартии и убийства на румыно-советской границе совершаются при попустительстве тайной полиции — сигуранцы. Королевский двор, министры, тайная полиция, шпионы и убийцы — легионеры, крупная буржуазия и лавочники объединились для борьбы с трудовым народом.
    Автор умело нарисовал картины жизни различных слоев общества, борьбу рядовых людей против подготовки войны с Советским Союзом.
    С большой силой в книге воссоздана атмосфера тревоги, неуверенности в завтрашнем дне, порожденная политической обстановкой в Европе.
    Одновременно с ростом безработицы, обнищанием растет классовое самосознание трудящихся масс, понимание несправедливости существующего строя. Главный герой романа, бессарабец Илья Томов, от верноподданнических настроений приходит к участию в революционной борьбе.


Тьма сгущается перед рассветом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

    Маленькая, запыленная и засиженная мухами лампочка еле освещала людей, облупившиеся, давно не крашенные полки и наваленный в углах и проходах багаж. Заглушаемый ровным стуком колес, неприятным скрипом дверей и дребезжанием оконных рам, по вагону из конца в конец перекатывался сдержанный смех, детский плач, приглушенный говор. Лишь изредка, когда поезд останавливался на станции или полустанке, можно было уловить, что говорят о недавних событиях: одни хвалили абиссинского императора — негуса, другие ругали Чемберлена… Кто-то сказал: «Война, видно, все же неизбежна!».
    — Почему неизбежна? — пискнула пожилая дама, удобно устроившаяся у окна. — По-моему, теперь ее не допустят!..
    — Это кто же не допустит? — спросил мужчина, сидевший напротив дамы, хитро прищурив единственный глаз.
    — Как кто? — дама повела плечом, что, видимо, означало пренебрежение к несведущему в политике собеседнику. — Франция!.. и… Англия… Они обещали войны не допустить!
    Мужчина с повязкой на глазу рассмеялся.
    — О, мадам! — он вскинул костлявую руку с длинными пальцами. — Мудрец сказал, что клятвы в любви и обещания ничего не стоят… Так и с Францией, не говоря уж об Англии…
    Весной беспокойного 1938 года в этих местах только и говорили: «Будет война»… Хотя каждый в глубине души надеялся, что этого «не допустят».
    Было уже далеко за полночь, когда разговоры стихли. Пассажиры спали: кто склонил голову на грудь, кто откинулся на скамейки. Даже разговорчивый старик, все время занимавший соседей забавными историями, улегся на своей корзине, с трудом втиснутой между сидениями. Положив под ухо остроконечную овчинную шапку, он сладко похрапывал. Теперь на остановках можно было услышать лишь храп, свист да прерывистое дыхание. Изредка кто-нибудь тяжело вздыхал или вскрикивал во сне. Ненадолго эта относительная тишина была нарушена странным шумом и пронзительным криком, раздавшимся, когда поезд резко, словно споткнувшись, остановился. По громким причитаниям женщины, которые, однако, никого не разбудили, можно было понять, что с багажной полки свалилась корзина с яйцами…
    Потом погасла лампочка, и сквозь запыленные, в грязных подтеках стекла в вагон стал вползать предутренний рассвет. Вскоре вдали, на горизонте, заалело небо, окрашенное первыми лучами восходящего солнца.
    Теперь в углу вагона, возле тормозного крана с надписью «Сигнал тревоги», можно было разглядеть сидевшего на самодельном чемоданчике широкоплечего парня. Глаза его были закрыты, но он не спал… Много мыслей, тревожных и радостных, одолевало Илью Томова… «Вот, — думал он, — Бухарест близок, а там и мечты, может быть, сбудутся».

    С детских лет Илья мечтал стать летчиком. Началось это с того далекого дня, когда на окраине его родного городка Болграда, затерявшегося в холмистых степях южной Бессарабии, случайно приземлился военный самолет. Илья первый прибежал к месту посадки, где вскоре собралась большая толпа любопытных. У самолета расхаживали жандармы и никого не подпускали. Затаив дыхание, восторженно смотрел босоногий мальчуган на самолет и особенно на летчиков, одетых в коричневые кожаные комбинезоны с молниями вместо пуговиц.
    — Это военный аэроплан… с пулеметом! — прошептал кто-то рядом с Томовым.
    Илья жадно ловил каждое слово летчиков, все время повторяя про себя ничего не говорившую ему надпись на хвосте самолета: «Потез-107».
    Тогда и решил он пойти в авиацию.
    Позднее, в старших классах лицея, Илья увлекся авиамоделизмом: делал макеты аэропланов, мастерил планеры. В лицее имени короля Карла второго, суверена Румынии, где учился Илья, в кабинете физики был выставлен планер в одну четвертую натуральной величины, построенный Томовым по собственным чертежам. Планер вызывал всеобщее восхищение; у него даже было свое название — «YRISS». Никто не знал, что это должно означать. Но один из преподавателей придрался к надписи: уж очень походила она на страшное тогда слово URSS (СССР)… Вскоре планер куда-то убрали…
    Когда же в Болграде был основан филиал румынского общества содействия авиации — АРПА, Томов одним из первых вступил в него. Мать говорила, что летчиком ему все равно не быть. Он ведь бессарабец. Но Илья, полный надежд, ничего не хотел слушать. В лицее им твердили, что все граждане «Великой Румынии», божьей милостью и монаршим соизволением могут стать инженерами, врачами, военными. Не все это лишь в том случае, если они любят свою страну и короля! А Илья любил свою страну. Короля? Почему бы ему не любить короля?.. Ведь еще в начальной школе, а затем в лицее преподаватели внушали, надзиратели твердили, школьники и гимназисты зубрили, что все в прекрасной стране Румынии создано королем, королевской династией. Поэтому больше всего на свете нужно любить короля, бояться бога, охранять герб. И Томов это неплохо заучил: он горячо защищал короля и монархию в спорах с родными, которые неодобрительно отзывались о существующем строе… Илья был уверен: при королевской власти он всего достигнет! А пока все свободное время он отдавал работе в АРПА. Затем, когда при лицее была создана молодежная организация «Черчеташие»[2], Томов вступил в нее. Сначала был рядовым членом организации, потом стал групповодом. Он был неизменным участником всех походов, по воскресным дням с утра до позднего вечера маршировал с черчеташами, ходил за город, на стрельбище, участвовал в военных играх, состязаниях.
    10 мая, когда королевская Румыния праздновала день независимости, черчеташи вместе с солдатами ходили вечером по городу с факелами и до одурения кричали «ура!» в честь короля. Томову казалось, что он кричит громче всех. Он действительно старался, так как был уверен, что делает нечто очень значительное и важное для своей родины.
    Получив немного денег за уроки, которые он давал сыну богатого лавочника, Илья купил черчеташскую форму — полотняную рубашку цвета хаки с накладными карманами, погончиками и позолоченными металлическими пуговицами, короткие, до колен, брюки; широкополую, тоже цвета хаки, шляпу с ремешком под подбородком. Кожаный ремень с большой медной пряжкой и перекинутая через плечо портупея дополняли форму. На ремне в никелированных ножнах висел кортик с костяной ручкой, на которой была изображена орлиная голова.
    Особенно нравился Илье плетеный зеленый аксельбант, свисавший с левого погончика, а нашивки на рукаве казались первой ступенькой к его будущей авиационной карьере… И если случалось услышать государственный гимн: «Да живет наш король в мире и почете…», Илья замирал на месте будто вкопанный, приложив три пальца к широким полям шляпы.
    Как переживала мать! Сколько она ни говорила, что это ему не поможет стать летчиком, что своими увлечениями он позорит семью, Илья стоял на своем. Разве то, что он черчеташ и хочет пробить себе путь в авиацию, позор? Нет! Его интересует авиация и только. Несмотря ни на что, он будет учиться, он станет летчиком…
    Мать снова и снова твердила сыну, что он заблуждается, но Илья не верил. Не верил он и тому, что за обучение в авиационной школе, куда он намеревался поступить, надо будет платить гораздо больше, чем в лицее.
    Илья знал, каких трудов стоит матери платить за его обучение. Сколько раз она одалживала у соседей, брала вперед у квартирантов за койку и стирку!.. А когда денег все же не хватало, как приходилось ей унижаться перед директором лицея, чтобы выпросить отсрочку. Ведь если не внести в срок плату, Илью могли не допустить к занятиям.
    А денег не хватало даже на самое необходимое. Да и что она могла скопить от трех-четырех квартирантов, которых держала на полном пансионе? Ведь на эти деньги надо было их же сытно кормить, платить владельцу дома, дальнему родственнику, за квартиру, вносить казне налог за квартирантов и самим как-то прокормиться. А тут все время что-нибудь да надо: то подметки прохудились, то брюки протерлись, то рукава у куртки совсем уж куцыми стали…
    Не раз Софья Томова обивала пороги богатых дальних родственников, выпрашивала старье, чтобы перекроить, перешить, залатать… Надо же одеть сына. А сколько раз она возвращалась с пустыми руками, хмурая, подавленная, со слезами на глазах, зарекаясь больше не ходить. «Все равно сытый голодного не разумеет», — говорила она. Но проклятая нужда всякий раз брала верх над гордостью.
    А Илья? Чего он только ни предпринимал, чтобы помочь матери!.. Молодой, горячий, он брался за любое дело. Где и у кого он только ни работал! Каждое лето, когда лицеисты — сыновья состоятельных родителей — разъезжались по курортам, он под палящим бессарабским солнцем помогал убирать хлеб, кукурузу, виноград, грузил камень на каменоломнях, работал носильщиком на автобусной станции, таскал кирпичи на стройках. Только бы немного заработать, чтобы осенью заплатить за учение…
    Но работу найти тоже не всегда удавалось: подрядчики придирались, вымогали взятки, а такие же, как Илья, бедняки старались перехватить друг у друга работу, сбивали плату. Нередко дело доходило и до потасовок…
    Весной 1938 года повысили плату за учение: тысячу пятьсот лей за семестр, три тысячи за учебный год! Для Томовых это была невероятная сумма, и Илье пришлось оставить лицей. В это время он и задумал уехать в Бухарест, в авиационную школу. Матери Илья об этом не сказал. Решил, что поступит на работу и будет понемногу копить деньги. Начались поиски работы.
    Софье Томовой посоветовали обратиться к владельцу одного из мелких магазинов. Тот вначале отказал, но вскоре прислал за Томовой прислугу. Илья должен был год работать бесплатно — учеником, т. е. убирать магазин, мыть полы водой и керосином, приносить со склада товар, заворачивать покупки и, если понадобится, относить их на дом покупателям. Через год, в зависимости от «способностей», хозяин обещал платить от ста до двухсот пятидесяти лей в месяц. «Дальше будет видно. Пока — никаких гарантий!..»
    Нет, это не устраивало Илью. Ему нужен был заработок. Тогда мать пошла к владельцу самого большого в городе мануфактурного магазина — Гаснеру, у которого когда-то работал отец Ильи. В городке Гаснер был известен как скряга и самодур. Он держал до десяти приказчиков. Работали они у него с семи утра до девяти вечера, а в базарные дни — и до двенадцати. Зато Гаснер никогда не задерживал жалованья. Он считал себя первым коммерсантом в Болграде и часто хвастал: «В магазине у меня товару на два миллиона!» С приказчиками Гаснер шутил, рассказывал сальные, неумные анекдоты, а когда они смеялись, стараясь доставить удовольствие хозяину, Гаснеру казалось, что он со своим умом и богатством мог бы иметь магазин не в этом пыльном захолустном Болграде, а, по крайней мере, в таком крупном портовом городе, как Галац, и, разумеется, на его самой главной улице — Домняскэ!..
    С женой, постоянно сидевшей за небольшой конторкой-кассой, Гаснер был груб. Не стесняясь, он мог при всех назвать ее «моя набитая умница» или вслух удивляться: «И что я в ней нашел? Приданое? Вот что я у нее получил!» — и, стоя посреди магазина, он показывал кукиш. «Все, — визгливо хвастался он, — я нажил сам, лично и без всякой ее помощи, да!..» Но о том, что в прошлом он был ломовым извозчиком и судился за конокрадство, Гаснер умалчивал… Если кто-либо из торговцев помельче приходил к нему попросить в долг денег, Гаснер, улыбаясь, неизменно отвечал: «Все что угодно, только деньги и товар не одалживаю… Жену? Пожалуйста, с удовольствием, еще даже приплачу!»
    Мадам Гаснер не обижалась. Привыкла. Ее толстые щеки с годами приобрели бураковый оттенок. Она постоянно жмурила большие навыкате глаза, улыбалась, растягивая и без того широкий рот. С покупателями была предупредительна, неизменно интересовалась здоровьем каждого; если мужа не было поблизости, жаловалась на диабет и ожирение сердца, а затем переходила на «пулитику».
    — Берите хорошее сукно, пока не поздно, — советовала она. — Надо делать запас! Говорят, что какой-то генерал по фамилии Гитлер, вы, наверно, о нем слышали (чтоб он сгорел!) хочет воевать. Вы же понимаете — начать войну, чтобы умерло несколько сот человек… А? Мой бы диабет и мое сердце на его голову… Тогда можете не сомневаться, ему было бы не до драки. Но ничего… Бог даст, он и так околеет… Так вот, мой Гаснер как-никак первый в городе кумерсант и в пулитике разбирается неплохо… Он бывает в Галаце и даже в Букуреште. Да!.. И он говорит, что война таки да может вспыхнуть… Так что, сами понимаете, тогда все хорошие сукна — будьте мне уже здоровы… Потому я и говорю: сейчас главное — запас! Вы меня понимаете? Запас!.. Так вот, если захочете купить, можете прийти даже в воскресенье. Правда, в праздник полиция мешает торговать. Вымогают! Но ничего, мы устраиваемся. Вы же понимаете, что если мой Гаснер что-нибудь захочет, так он таки да сделает по-своему… Ну, а если здесь парадные двери будут закрыты, идите прямо со двора. Там у нас всегда открыто! — с улыбкой заканчивала мадам Гаснер.
    Когда Софья Томова пришла в магазин, Гаснер встретил ее любезно; он сразу согласился принять Илью на работу и платить ему полторы сотни лей в месяц.
    — Обязанности? Э!.. Работа просто легкая! — сказал Гаснер. — Скатывать куски мануфактуры, зазывать покупателей, а главное, смотреть, чтобы не дай бог кто-либо вышел, ничего не купив. Это самое основное в торговле. Запомните! И, конечно, передайте Об этом сыну… Ну, а остальное — помогать старшим приказчикам и затем учиться! Да так учиться, чтобы стать хорошим кумерсантом, нажить капитал, потом открыть собственное дело и конкурировать даже со мной, Гаснером! А что? Почему бы нет? Ого! У меня он-таки станет человеком! Только во всем, конечно, слушаться. Я знаю, он у вас учился, был, кажется, черчеташем, хотел летать… в облаках! — Гаснер самодовольно рассмеялся. — Но все это фантазия… Я его понимаю. Вы думаете — нет? Да! Молодой! Я тоже был молодой и немало натерпелся… А как же иначе? Но зато, сами видите, вышел-таки в люди!..
    Софья молча кивала головой. Что ей оставалось делать? Она-то очень хорошо знала Гаснера…
    Давно это было, но ни она, ни Илья не забыли того зимнего вечера… Отец пришел неожиданно рано. Молча, не сняв пальто, он сел в кухне на табурет и просидел так до вечера. Только на следующий день он рассказал, что произошло. Отец давно уже не ладил с хозяином. Гаснер обманывал покупателей, пользуясь для этого укороченным метром, требовал, чтобы приказчики обсчитывали, особенно неграмотных крестьян. Но Антон Томов не мог с этим согласиться.
    Гаснер держал Томова скрепя сердце. Как-никак он был старым приказчиком, крестьяне хорошо его знали и охотно шли только к нему. А вот вчера… Какой-то крестьянин, покупая черный женский платок, отчаянно торговался. Отец убеждал его, что дешевле чем за сто лей уступить не может. Подошел Гаснер и сказал, что отдает платок за восемьдесят, но тут, как бы нечаянно, уронил его на пол. Поднял же из-под прилавка другой платок, третьего сорта, цена которому была шестьдесят лей. Отец возмутился и громко сказал, что хозяин, видимо, ошибся… Кончилось тем, что он получил расчет…
    И вот Софье пришлось теперь идти к этому Гаснеру…
    В первый же день Гаснер разъяснил Илье его обязанности: приходить он должен первым, а уходить, конечно, последним. До открытия магазина утром надо подмести тротуар. — Но прежде, чем подмести, — улыбаясь, спросил Гаснер, — что нужно сделать? А?
    Илья пожал плечами.
    — О! Этому в лицее, конечно, не учат! — Гаснер помолчал и, вскинув палец кверху, многозначительно проговорил: — Полить водой! Вот что нужно!
    Илье вручили поливальник и показали, как нужно поливать «под восьмерку».
    — А подметать, — продолжал Гаснер, — надо тоже с толком, так, чтобы пыль не поднималась! Ну-ка посмотрим, как ты умеешь это делать!
    Илья полил, подмел тротуар и убрал мусор. После этого Гаснер направил его в распоряжение жены. Мадам Гаснер сунула ему в руки две огромные корзины и велела следовать за ней на базар. Более двух часов толкались они по рядам. Илья удивлялся, с каким упорством хозяйка торговалась за каждый лей, как старалась сэкономить на пучке укропа, на связке лука. Потом его заставили навести порядок в дровяном сарае. Только к концу дня мадам Гаснер отпустила Илью в магазин. Здесь пришлось мыть полы.
    Потянулись скучные, однообразные дни. Илья больше выполнял домашние поручения, чем обучался торговому ремеслу. Очень скоро он понял, что человеком ему здесь не стать. Для выполнения поручений мадам Гаснер не стоило изучать тригонометрию, физику, стараться на десятку[3] сдать французский. Как-то, вернувшись от хахама[4], Илья молча поставил на пол корзину с окровавленной птицей и отошел к прилавку, ожидая, пока хозяйка кончит рассказывать мужу, как приходили из еврейской общины и просили десять метров белого полотна на погребение бедного учителя.
    — Они говорили, что он учил нашего Мусеньку. Но я не дала. Сказала, что без тебя не могу и что ты будешь аж вечером. Так ты же понимаешь, что у них уже прошел аппетит дожидаться тебя…
    — Правильно! Все думают, что у меня не магазин, а фабрика! Десять метров полотна?! Десять болячек в правый бок я могу дать старосте в первую же субботу, — взвизгнул Гаснер и обернулся к Илье. — Ну, а ты что стоишь? Приглашения ждешь? А? Неси курочки и качечки на кухню и приходи в магазин. Надо товар скатывать.
    — Больше работать я у вас не хочу. Прошу дать расчет.
    Илья запомнил, как вытянулось лицо Гаснера, как заморгала своими совиными глазами хозяйка:
    — Ну, вы это видели?! Такой болван! С голым задом, а еще воображает…
    — Ничего, ничего, Розочка! — успокаивал ее муж.
    — Этот сморкач, придет-таки проситься обратно, не будь я владельцем этого магазина. Но я его так выставлю, как тогда летел у меня его отец. Тот ведь был такой же голодранец и такой же паршивец. Ну и подыхает, наверно, где-нибудь с голоду. Да еще с девчонкой уехал!..
    — Вы отца и сестренку не трогайте… — стиснув зубы, проговорил Илья. Желваки заходили у него на щеках. В его памяти встала сгорбленная фигура отца, печальные глазенки Ленки, когда они в тот зимний вечер уходили из дома… «Вот из-за кого, — подумал Илья, — отец был вынужден покинуть семью и уехать далеко на заработки…»
    — Так что вы лучше отца не вспоминайте! — повторил он.
    — Что-о? — заорал Гаснер, — ты еще мне смеешь угрожать?! Сморкач! В полицию захотел? — Он подошел к Илье вплотную. — Я тебе это мигом устрою… в память твоего родителя!
    И тут Илья не вытерпел. Он схватил хозяина за ворот пиджака и, резко выбросив кулак, ударил в жирный подбородок. Гаснер растянулся на полу, но тотчас же вскочил и бросился за прилавок.
    — У-ва, босяк! Караул! Полиция! — завопил он.
    В магазине быстро собралась толпа. Один из приказчиков хотел было броситься на Илью, но его оттеснили крестьяне-покупатели. А жена Гаснера, стоя у кассы, визгливо кричала:
    — Гор-р-родово-о-о-й! Позовите господина гор-р-родово-о-о-го!
    — Дайте расчет, и я уйду, — холодно проговорил Илья.
    — Дай ему, сколько там причитается, и чтоб его духу в моем магазине не было, — крикнул Гаснер, ощупывая подбородок. — Ничего! Я этого не оставлю, можете-не сомневаться… Полиция все равно будет знать. Да, да… Так это ему не пройдет, можете на меня положиться! Этот босяк все равно кончит тюрьмой, не будь я Гаснер!
    — А все-таки двинул-то он ему неплохо! — громко сказал кто-то в толпе.
    …Мать огорчилась, узнав, что Илья лишился работы:
    — Как же так сразу? Решил уйти и даже не посоветовался…
    Она отчитала Илью, но в душе была рада: у нее такой большой и сильный сын, он не дал в обиду отца.
    Всю неделю в городе только и говорили о происшествии в магазине. Одни уверяли, что у мануфактурщика выбит глаз, другие, что он получил сотрясение мозга и лежит при смерти, третьи доказывали: «Ничего подобного, господин Гаснер только лишился зубов и теперь ему понадобятся протезы»… Приказчики, служащие при встрече с Ильей весело подмигивали ему, а хозяева магазинов и лавочники показывали на него пальцем и переходили на другую сторону улицы…
    А Илья снова скитался по городу в поисках работы, и мечта об авиации казалась ему несбыточной. Где найти работу? Уборка урожая еще не скоро. Строек в городе нет. Автобуса, где в каникулы, бывало, работал Илья, тоже не было: шоссейная дорога Измаил — Болград теперь сдана в концессию, и владельцам маленьких автобусов запретили возить пассажиров. Концессионеры привезли своих шоферов, кондукторов и носильщиков. После долгих поисков Илья попал к владельцу электростанции Ионеску. Хозяин согласился взять его на работу, но и здесь надо было целый год бесплатно проработать учеником. Илье не оставалось ничего другого, и он согласился.
    Механики и инженер электростанции относились к юноше с уважением, чего нельзя было сказать о двух мальчишках-учениках. Один из них работал уже второй год и пока еще ничего не получал. Другой, постарше, несколько лет работал бесплатно, а теперь получал двести лей в месяц. Он был уверен, что во всем прекрасно разбирается и вполне может заменить главного механика. Илью оба парня считали чужаком и между собой говорили: «Учился в лицее, гимназистом был, должно быть, выгнали оттуда… Потом пошел в магазин, в приказчики, и оттуда дорогу дали… Теперь сюда переметнулся, думает, тут сладко… Пусть понюхает, узнает!»
    Особенно не нравилось им то, что Томову начальство говорило «вы».
    Когда хозяин посылал на вокзал за соляркой, накладные и деньги доверялись Томову. Этого они никак не могли ему простить. Поэтому оба парня подстраивали всякие каверзы, чтобы посмеяться над «грамотеем». Они привязывали к хлястику тужурки Ильи масленые «концы», как-то сунули в карман лягушку. Однажды, когда Илья должен был убрать с верстака инструменты, они подвели провод через щель верстака и к оголенному проводу прислонили напильник, а затем пустили ток… Пол был цементный, и когда Илья прикоснулся к напильнику, его сильно ударило.
    Об этих проделках узнал инженер электростанции. Он строго отчитал парней. Потом вызвал к себе Илью и, усадив его в кресло, заговорил:
    — Вот я наблюдаю за вами, Томов. Парень вы старательный. Вначале я не знал, кто вы. Но моя жена вас знает. Она у вас в лицее географию преподает. И я задумался, чему вы можете научиться у нас на станции? Пожалуй, ничему. Хозяевам это безразлично. Что им, если еще один парень будет работать бесплатно. Вам, как я понимаю, нужна специальность, а тут вы получите, как говорится, всего понемногу, а в общем — ничего. Так что вы подумайте, стоит ли тут оставаться.
    Прежде Илья рассчитывал — ну, пусть он потеряет год, поработает бесплатно, но зато у него будет специальность. А теперь?..
    Через два дня Илья не вышел на работу. Снова начались поиски…
    Узнав, что на мельнице Титорова требуется инкассатор, Илья немедленно отправился туда. Но оказалось, что здесь нужна гарантия деньгами или недвижимым имуществом…
    Мать тоже искала работу для сына. Ей посоветовали обратиться к Рузичлеру, владельцу захудалой типографии.
    И Томовы решили: действительно, наборщик или печатник — это уже специальность!
    Рузичлер обещал дать ответ в субботу. Мать и сын зажили новой надеждой.
    Рузичлер в типографии работал один. Помогали ему три-четыре ученика. Среди них был Филипп, или Филя, как его звали в типографии, — сын известного в городе полицейского сыщика Статеску. Рузичлер давно бы выгнал этого ленивого и тупого оболтуса, но опасался его отца. Как-никак главный сыщик городской полиции!
    Статеску боялись все в городе. Красные, стоящие торчком уши, казалось, специально созданные для подслушивания, крупный мясистый нос и толстые оттопыренные губы придавали ему вид простака. Статеску и в самом деле держался просто: при встрече всегда первый совал свою пухлую и липкую, удивительно белую руку. Кто-то сострил, что рука Статеску отличается от беременной жабы только тем, что она теплая…
    Полуприкрытые веками глаза сыщика придавали его лицу стыдливое выражение. Но стоило ему, не мигая, взглянуть на собеседника — и человека будто замораживало. Широкие серые брюки обтягивали его выпиравший живот и болтались на кривых ножках. Концы отворотов лоснящегося пиджака постоянно загибались, а вокруг правого кармашка жилета, где он хранил старинные часы, расплылись жирные пятна.
    И этого нескладного, неряшливого человека лавочники и торговцы приветствовали издалека. Ведь он был чуть ли не первым заместителем полицмейстера города! В Болграде поговаривали, что Статеску получает жалованья вдвое больше, чем его начальство. Люди коммерции заискивали перед ним, считая за честь пожать его потную руку.
    Даже Александр Банков, знаменитый в городе адвокат и глава национал-жоржистской партии, встречая Статеску, размашистым жестом снимал шляпу и кланялся. Гаснер на праздники посылал Статеску отрез сукна, пару купонов шелка на сорочки и всегда удивлялся, почему сыщик ходит таким неопрятным… «И куда только он девает все это добро?» — говорил мануфактурщик.
    «Деловые люди» города считали, что с сыщиком Статеску нужно быть в хороших отношениях, но нередко за его спиной говорили: «А не мешало бы ему сыграть в ящик…» Но на Статеску время, казалось, не влияло. Изо дня в день он ходил по городу, сжав свои толстые губы, и знал буквально все. Иногда, в вагоне первого класса он уезжал в Бухарест. В городе тогда шептались, будто Статеску поехал отчитываться перед генеральной дирекцией сигуранцы…[5] Шушукались, что болградский сыщик Статеску якобы получает указания по части борьбы с большевистскими бунтовщиками лично от его величества!..
    Откуда Статеску узнал, что Рузичлер собирается принять в ученики Илью Томова, хозяин типографии помять не мог. Но было ясно: сыщик не хотел, чтобы у его Фили был конкурент. Ведь Томов — парень с головой, учился в лицее, планер построил. Ему ученье в типографии будет даваться легко, а Филя… что ж, сыщик знал, что он звезд с неба не хватает.
    В пятницу Статеску зашел в типографию, будто узнать об успехах сына, и как бы невзначай спросил Рузичлера:
    — Как вам нравится тот случай?
    — Какой? — спросил типограф.
    — Ну как какой! Что сынок Томова вмазал господину Гаснеру в зубы?
    Рузичлер сразу смекнул.
    — Ну, меня он не ударит хотя бы потому, что я так не обращаюсь с учениками. Потом я хорошо знаю его отца и мать… Ну, а если парню у меня не понравится, так что ж… Разойдемся.
    Статеску опустил свои слипшиеся ресницы и многозначительно понизил голос:
    — Да… Все это хорошо. Но знаете ли вы, что у этого самого Томова дед — старый бунтовщик?..
    О! Рузичлер прекрасно понимал, на что намекает сыщик… Но он не перебивал.
    — Старик Липатов стрелял в румынскую власть в Хотине. Он сорвал с примарии[6] герб его королевского величества и топтал его ногами! Тогда ему удалось скрыться. Но потом, в двадцать четвертом, во время татарбунарского бунта, мы наложили на него руку… Двенадцать годиков этот большевик отбарабанил на каторге. А известно ли господину Рузичлеру, что одна из двоюродных сестер этого самого парня снюхалась в Кишиневе с коммунистами? — Статеску уставился на Рузичлера неподвижным взглядом, помолчал. — И все эти голодранцы, — продолжал он, понизив голос, — хотели совершить покушение на его величество, а потом открыть границу и впустить в Бессарабию тех самых бородатых большевиков с кинжалами в зубах!
    Рузичлер молчал. «Этот тип мне рассказывает про русских, — думал он про себя, — как, будто не я отбывал воинскую повинность в России… Уже видно, куда он метит… Но зачем спорить? Еще привяжется… Чтоб ему болтаться на веревке вместе со своим Филей!..»
    — Теперь и сестренка Томова, — продолжал Статеску, — будет тринадцать лет прохлаждаться на каторге. И не повезло же ей… — тринадцать отхватила! Уж дали бы четырнадцать, а то чертова дюжина — может вовсе не вернуться!.. — Довольный собственным остроумием, сыщик рассмеялся.
    Рузичлер пришел к жене расстроенный:
    — Что делать? Бедняжка Софья Ильинична приходила просить за сына, чтобы я принял его в ученики. Парень честный, но, говорят, шалун. Это он втер Гаснеру в нос. И что же, правильно поступил! Такому, как Гаснер, нужно было выбить челюсти и даже немного подбить глаз, чтобы он не смотрел на всех так свысока и не задавался. Подумаешь, имеет магазин! Так что же? Пусть он будет на миллион и даже на два. Ну? Все равно он бога за ноги не поймает. Бывали ведь и крупнее Гаснера, и то давали банкрот. Дойдет и до него очередь!
    Жена прервала рассуждения мужа.
    — Конечно, хорошо пристроить мальчика. Пусть получит кусок хлеба. Может быть, когда и спасибо скажет.
    Однако когда на следующий день мать Томова пришла в типографию, Рузичлер сказал:
    — У меня, госпожа Томова, как сами видите, типография.
    — Это большая разница! — вставила жена Рузичлера.
    — Будь это магазин, я плевал бы хоть с Эйфелевой башни на Статеску и даже на всю ихнюю власть. И если хотите знать, — я уверен, что вы не пойдете на меня доносить, — я плевал бы даже и на самого короля со всеми его шансонетками. Они у меня тоже сидят в печенках. Но ведь у меня типография! Приходится печатать казенные заказы, будь они прокляты! Расписываешься в получении одной суммы, а на руки дают другую. Еще хорошо, если в два раза меньше. Разве это власть? Жулики и воры, мошенники и негодяи, каких свет не видел! Один обкрадывает другого и все вместе — казну. Но что делать? Плевать против ветра? Так что сами понимаете…
    — Да, — с горечью сказала Софья Томова, — что правда, то правда. Двоюродная сестра Ильи — коммунистка и уже шесть лет как сидит. Что касается родной сестры, то она еще маленькая и живет с отцом… с тех пор, как они уехали…
    Потом Рузичлер напомнил, что Статеску говорил и об ее отце, но Томова ответила, что старик свой срок отсидел и теперь живет у младшей дочери там же, в Татарбунарах…
    Рузичлер развел руками:
    — Очень сожалею, госпожа Томова, но не могу… Поверьте! Вы думаете — я боюсь? Да, боюсь… Возьму вашего мальчика, а потом, не приведи нечистая сила, меня вызовут в сигуранцу… Вы же сами хорошо знаете, что это такое. А что ваш сын смазал Гаснеру по морде, так он молодец! Вы слышите, просто молодец! Его надо за это расцеловать! Чтоб я так был здоров, как он мне нравится! Ну, а принять, сами понимаете, не могу…
    Больше в городе идти было некуда. Тогда-то и решили, что Илья поедет в Бухарест… Может быть, там повезет.
    Илья и на этот раз ничего не сказал матери, но про себя твердо решил поступить в летную школу.
    И вот он сидит на чемоданчике и думает: «А вдруг не примут? Что тогда? — и тут же отгоняет сомнения, успокаивает себя: — Нет! Не может быть!».
    Открылась дверь, и в вагон вошел кондуктор, худощавый, с закрученными кверху усами. Напевно растягивая слова, он объявил: «Станция Плоешть, остановка двадцать минут, прошу, господа, кому сходить, прошу!..»
    Пассажиры повернули головы на голос кондуктора, но остались на своих местах, видимо, все ехали до Бухареста. Сидевший напротив Ильи вояжер, его земляк, открыл глаза и, поправляя помятую шляпу, окинул беспокойным взглядом багажные полки, где лежали его пузатые чемоданы. Все было на месте, и он, сладко зевнув, проговорил: «Последняя крупная станция. Еще полтора часа — и столица!»
    Поезд остановился.
    Илья подошел к окну, в которое заглядывали станционные часы. Таких больших часов он еще не видел. Илья оттянул ручку окна, и тяжелая рама с грохотом опустилась. Свежий воздух ворвался в вагон. Узкий солнечный луч словно разрезал здание вокзала, у затененной стены которого в серых куцых халатиках с медными бляхами-номерами на груди стояли носильщики, печально поглядывая на застывшие в неподвижности вагоны.
    Большая красная стрелка часов с надписью «Пауль Бурэ» заметно для глаза подпрыгивала, отсчитывая минуты. Утро на вокзале Плоешть показалось Томову необыкновенным: вздохи паровоза, набиравшего у колонки воду, карканье ворон, расположившихся на ветвях огромных акаций, старательно подметенный перрон, стук морзянки — телеграфа, доносившийся из открытого окна возле двери с эмалевой табличкой: «Бюро движения ст. Плоешть», — все было каким-то светлым, радостным, предвещало удачу. Илья вышел на площадку тамбура, но не успел еще спуститься на перрон, как дорогу ему загородил какой-то человек. Озираясь, он сунул руку в боковой карман поношенного мешковатого пиджака, достал оттуда бумажку и, быстрым движением развернув ее, показал Томову кольцо со сверкавшим красным камнем.
    — Хотите? Большой ценности! — сказал он вкрадчиво. — Отдам по дешевке. Монеты нужны. Обратите внимание… золотое, с рубином!
    — Вижу, вещь красивая, — согласился Илья, — но зачем оно мне?
    — Ого! Перепродашь и заработаешь! Всего полторы сотни прошу…
    Илья молчал.
    — Ну, давай сотню — и кольцо твое… Так и быть. Когда заработаешь, вспоминать меня будешь. Давай, черт с ним. Выпью сегодня за твое здоровье…
    Илья пожал плечами, повернулся и ушел в вагон.
    Резкий гудок паровоза и шум колес привлекли внимание пассажиров ко второму пути — туда прибывал курьерский поезд Бухарест — Галац. Газетчики, спрыгивая на ходу, выкрикивали: «Универсул»! «Курентул»! «Моментул»! «Адевэрул»!
    Десятки рук протянулись через окна вагонов. Курьерский привез и продавцов-лотошников. Они наперебой предлагали минеральную воду «Борвиз», лимонад, марципаны, леденцы, бублики, шоколад «Королева Мария». Люди хватали газеты, обнюхивали марципаны, жевали пухлые, обсыпанные маком пятидюймовые баранки, на ходу запивая их лимонадом, перебирали соевые шоколадки с арахисом. Илья попросил газету «Крединца» — она стоила один лей. Но ее ни у кого из газетчиков не оказалось. Пришлось купить за три лея «Универсул».
    Но вот раздался свисток, состав Кишинев — Бухарест дернул назад, затем вперед и стал медленно набирать скорость. Мимо окон промелькнули последние пристанционные домишки, остался позади и семафор…
    В вагоне уже никто не спал. Вояжер раскрыл объемистый кулек и начал, причмокивая, поедать жареную курицу.
    Женщина, у которой ночью свалилась с полки корзина с яйцами, грустно рассматривала огромную яичницу и коркой хлеба выбирала желтки.
    Достал и Илья свою провизию: жареную печенку, тщательно завернутую в пергаментную бумагу, и несколько пирожков с повидлом.
    Из тамбура в вагон вошел старичок в высокой овчинной шапке. Он подошел к Илье и, хитро подмигнув, шепнул: «Чего же ты не дал ему две сотни?».
    Илья вопросительно поднял глаза, рот его был полон.
    — За колечко…
    — Это там, в Плоешть? — спросил Илья, глотая недожеванную печенку.
    Старик снова подмигнул.
    — Так я ж его и не думал покупать, зачем оно мне?
    — Ну да… — хитро прищурился старик. — Вы же из-за полсотни разошлись… Скажи лучше — пару не хватило.
    — А если и так… К тому же оно ворованное…
    — Ворованное, не ворованное, но полторы сотни ты же ему давал? А он тебе не уступил, — настаивал старик, словно успокаивая себя. — А я вот купил!
    — За сколько? — спросил Илья.
    — За две, — ответил коротко старик. — Что, не стоит? Эге! Не беспокойся… — и, нагнувшись, снова зашептал Илье на ухо: — Я сегодня же возьму за него добрую тысчонку…
    Илья улыбнулся и пожал плечами: «Дай бог, но…»
    — Вот давай поспорим, — с юношеской запальчивостью воскликнул старик.
    — Нет, почему же… Только он отдавал его за сотню.
    — Ишь ты! — старик был уверен, что Илья ему завидует.
    Вояжер, сидевший рядом, попросил старика показать покупку. Тот неохотно развернул большой грязный платок и протянул сверкавшее кольцо. Как только вояжер взял его в руки, он громко, на весь вагон, рассмеялся. Хохотал он долго. Жирные губы и подбородок тряслись, на глазах выступили слезы. Старик вначале тоже невольно улыбнулся, но потом, что-то сообразив, замер на месте. Илья с недоумением смотрел на земляка. С соседних скамеек придвинулись поближе любопытные пассажиры. Когда приступ смеха прошел, вояжер, еще не отдышавшись, обратился к старику:
    — Значит, говоришь, батя, решил подзаработать! И поэтому надбавил!..
    Он снова засмеялся. Старик сердито выхватил у вояжера колечко и стал торопливо заворачивать его в платок. Продолжая смеяться, вояжер полез в чемодан.
    — Обожди! Обожди, дедуля, может, купишь и у меня такие «золотые» колечки и даже красивее. Отдаю по дешевке: за две сотни — пятьдесят штук! — Вояжер размахивал перед лицом старика целой связкой сверкавших золотом и камнями всех цветов колечек. Многие из них, действительно, были более красивыми.
    — С утра тебя нашли… Здорово, ничего не скажешь, Плоешть встретил! — уже серьезно сказал вояжер. — Да разве можно так покупать золото? Это ж обыкновенное бронзовое колечко с цветным стеклышком. Такому перстню, за который ты, дедуля, дал две сотни, базарная цена четыре-пять лей! На, вот тебе от меня на память еще одно кольцо! — вояжер протянул старику красивое колечко. Старик все еще продолжал недоверчиво смотреть на вояжера.
    — Бери, бери! Даю даром, денег не возьму.
    Старик с опаской взял колечко и стал его рассматривать, сравнивая со своим. Потом он зажал в кулаке оба кольца, весь как-то сгорбился, рука его беспомощно повисла.
    — Да кто же здесь у этих аферистов покупает?! — продолжал вояжер, укладывая связку колечек в чемодан. — Эта публика только и ищет таких, как вы.
    Разговор стал общим. Те, кто бывал в столице, охотно объясняли, что чем ближе к Бухаресту, тем больше надо опасаться жуликов, спекулянтов, аферистов; рассказывали, что ими наводнены почти все большие города страны. Провинциалы удивлялись. Огорченный, молча слушал и старичок. Вдруг он сорвал с головы свою шапку и изо всей силы хватил ею о грязный пол вагона:
    — Так тебе и надо, старый осел! Дешевку захотел. На тебе! — проговорил он с болью.
    Все сочувственно смотрели на старика. Илья был возмущен до глубины души. «Ведь он видел этого проходимца, разговаривал с ним. Вот бы поймать его… Да где там, ищи ветра в поле. А старика жаль… Как бы ему помочь? Дать из своих? Сумма большая. А вдруг не сразу примут в авиационную школу», — раздумывал Илья. Но тут у него мелькнула мысль, и он крикнул на весь вагон:
    — Давайте, люди добрые, поможем старику. Кто сколько может… Ведь с каждым может такое случиться… Я даю двадцать лей! Кто еще даст?
    Вояжер, скосив глаза, сделал кислую гримасу:
    — Это очень благородно, мусью, — сказал он недовольным тоном, когда Илья взял у старика шапку и положил в нее двадцатилейную монету, — но у тебя штанов не хватит помогать всем жертвам. Такие случаи здесь только начинаются!
    Однако Илья спокойно продолжал стоять возле вояжера с шапкой, пока тот не стал доставать деньги.
    — Тоже мне галантон![7] — проворчал он, бросив десятилейную монету, но, поймав неодобрительный взгляд Томова, почесал подбородок и со вздохом бросил в шапку еще одну. Шапка быстро наполнялась деньгами. Собрали около полутораста лей. Старик сразу повеселел и в знак благодарности стал угощать всех цуйкой. Выпив немного, он совсем развеселился: обнимал Илью, приглашал его к себе в гости.
    Постепенно все разошлись по своим местам, но еще долго говорили об аферах, грабежах и убийствах. Обсуждали газетные сообщения о бегстве за границу министра финансов, похитившего крупную сумму, о поджоге хозяевами своей обувной фабрики с целью получения страховой премии, об очередном убийстве в гостинице «Палас».
    Потом разговор перешел на политические события: обсуждали статьи третьей полосы «Универсул» и четвертой «Курентул», в которых под разными заголовками приводилась речь канцлера Третьего рейха…
    Вояжер возмущался:
    — У господина Гитлера получается, как в пословице: аппетит приходит во время еды. Еще совсем недавно он публично заявлял, что аннексия Австрии не отразится на германо-чехословацких отношениях. Теперь, однако, он уже вопит другое. Вот послушайте: «Экономические проблемы должны быть разрешены. И это невозможно без вторжения в другие государства или нападения на чужую собственность…», — вояжер покачал головой: — Забавно, нечего сказать!
    — При таком аппетите можно слопать пол-Европы! — произнес человек с черной повязкой на глазу, поглядывая на полную даму, которая накануне вечером расхваливала Англию и Францию.
    — А ваши, мадам, Франция и Англия вместо помощи чехам будут по-прежнему заниматься умиротворительными процедурами, — заметил вояжер.
    Женщина хотела возразить, но вошел кондуктор и объявил: «Столица, господа, прошу приготовиться!» и, весело подмигнув, тихо добавил: «И держитесь крепче за карманы!..»
    Пассажиры засуетились… С полок снимали чемоданы, сундучки, корзины. Мимо окон уже мелькали невзрачные кособокие домишки, каких немало видел Илья у себя в Бессарабии, все чаще раздавались паровозные гудки.
    Вояжер собирал свои чемоданы, которые рассовал по всему вагону, чтобы в случае контроля его не оштрафовали за лишний багаж. Вдоль дороги стали появляться люди. Илье было непонятно, почему они одеты бедно. Ему казалось, что в столице все должны жить хорошо. «А тут даже оборванные! Странно», — подумал он.
    Поезд пошел медленнее. Наконец под окнами показалась асфальтированная площадка. На ходу в вагон вскакивали носильщики, стараясь выбрать себе пассажира, у которого побольше багажа. Один из них подошел к вояжеру. Постоянно разъезжая, вояжер имел «своего» носильщика.
    Поезд остановился. Сразу стало невероятно шумно и тесно: все устремились к выходу, а в вагон проталкивались встречающие.
    Илья вспомнил дорожные рассказы о столичных жуликах и украдкой нащупал в кармане старое отцовское портмоне, перетянутое резинкой.
    На перроне было много народу. Все галдели, толкались. Илья остановился, но поток пассажиров подхватил его и понес. Воздух был насыщен запахом гари. «У нас в Болграде воздух совсем не такой…», — подумал Илья. Невольно он поднял голову и под самым куполом застекленной крыши вокзала прочел большую надпись: «Ресторан Бухарест-Северный».
    Шум, возгласы встречающих, цветы, объятия и поцелуи хорошо одетых мужчин и женщин, выправка и блеск военных, — а их здесь было много, — все это новое и незнакомое отвлекло Илью от тягостных мыслей. В этой пестрой толпе, которая несла его, он чувствовал себя неуютно. В памяти безотчетно запечатлевались сценки: вот высокая женщина в пенсне, прижимая одной рукой огромный ридикюль, другой обнимает худенького чернявого юношу, видимо, сына, в курсантской форме. Вытирая слезы, она возмущается: «Вторая посылка затерялась! И как это ты ее не получил? Ведь выслала я еще на пасху! Это же просто как на большой дороге! Я буду жаловаться министру…»
    Впереди шли, то и дело останавливаясь и мешая остальным, два хорошо одетых человека; они горячо спорили: «Векселя не могут пропасть. Они не имеют права наложить секвестр на товар! У нас есть гарантия…» — горячился один. Другой разводил руками и что-то возражал.
    Из окна только что подошедшего к соседней платформе состава с вагонами, полированными под красное дерево, женщина в маленькой, грибком, шляпке махала рукой и пискливо кричала: «Трегер!» К ней кинулось несколько носильщиков. На висевшей под окном ее вагона белой эмалевой табличке Илья прочел: «Берлин — Прага — Бухарест».
    «Неплохо бы прокатиться в таком поезде», — подумал он и в ту же минуту очутился перед невысокой оградой. По обеим сторонам выхода стояли два жандарма в черных блестящих касках, на которых, хищно распахнув крылья, красовались бронзовые орлы — символ могущества румынского государства; медная пряжка ремня была увенчана буквами «КК» (Карл второй). Они подозрительно оглядывали каждого проходившего. Когда жандарм скользнул по Илье своим рыбьим взглядом, ему показалось, будто ледяная рука схватила его за горло… Он тряхнул головой и шагнул шире… Жандармы остались позади. Перед ним лежала привокзальная площадь.
    «Ну, вот и столица!» — прошептал Илья. Раньше казалось, что стоит ему только приехать в Бухарест, как все мечты сразу же осуществятся. А между тем… сердце почему-то щемит. У выхода из вокзала шоферы такси наперебой предлагали свои автомобили: «Пожалуйста, легковые комфортабельные лимузины!», «Пожалуйста, «Шевроле» — новый, закрытый, с радио, можно и за город, по договоренности…», «Пожалуйста, «Бьюйк», по городу, по тарифу, по счетчику, прошу, берите такси!»… Оглушенный еще на вокзале, Илья никак не мог прийти в себя — шум большого города был для него непривычен. Он отошел в сторону, чтобы сообразить, где здесь проходит двадцать четвертый трамвай. Вояжер сказал ему, что этот трамвай довезет его до центра, а там, пересев на двенадцатый номер, он доедет до нужной ему улицы Вэкэрешть, где живет его друг Женя Табакарев. Илья хотел было направиться к стоявшему неподалеку полицейскому, чтобы расспросить, как пройти к трамвайной остановке, но его внимание привлекла небольшая табличка, прикрепленная к столбу. Полагая, что там написано, где проходит трамвай, Илья подошел и стал читать: «Пользуйтесь только такси со счетчиком. Во избежание несчастных случаев не нанимайте случайных машин». Илья вспомнил старика, колечко и, невольно оглянувшись, увидел человека, стоявшего позади. Вид у него был такой, будто он только и ждал, когда Илья поставит чемодан на асфальт, чтобы схватить его и исчезнуть в толпе… Илья понял, что здесь в самом деле нельзя зевать и особенно не следует подавать вида, что ты провинциал и растерялся в столице. Он крепче сжал ручку своего чемодана и пошел по направлению к улице, откуда выползал трамвай, как вдруг увидел женщину в приметной шляпке грибком. Она шла медленно, покачиваясь, а за ней следовали три носильщика, обвешанные со всех сторон желто-красными чемоданами, оклеенными пестрыми этикетками вокзалов, городов и гостиниц разных стран. Голубой, последнего выпуска лимузин ожидал заграничную даму. Расстегнув молнию огромного оранжевого ридикюля, она стала рыться в нем. Когда объемистые чемоданы были уложены в багажник и на заднее сидение автомобиля, женщина протянула монету носильщику. Тот недовольно нахмурился и, вертя монету в заскорузлых пальцах, проговорил:
    — Просим извинения, коанэ[8], но… у вас одиннадцать мест, с каждого места по положенному тарифу — пять лей. Затем вы еще просили обойти весы, так как у вас багаж оплачен не весь. Мы вас провели другим ходом… Просим расплатиться хотя бы по тарифу.
    — Какой еще там тариф? Что за вымогательство!
    — Нас трое, коанэ, — укоризненно произнес носильщик, вытирая рукавом со лба пот, — а вы дали за весь багаж двадцать лей!
    Дама, поджав губы, достала еще несколько монет, швырнула их на асфальт и захлопнула дверцу автомобиля. Машина тронулась и бесшумно скрылась за поворотом.
    — Еще десять… — собирая монеты, сказал другой носильщик.
    — Вот жи́ла! Видал? — посмотрев на Илью, проговорил чистильщик, сидевший у столба.
    — Не надо было отдавать чемоданы, пока не заплатит, — сказал кто-то.
    — Правильно! — поддержал чистильщик. — С эдакими только так и надо поступать. Подумаешь, «гранд-дама!».
    — Ничего, ничего, братцы! Придет время — эти господа нам чемоданы будут носить. Не нужно только поддаваться. Свое надо отстаивать, да гуртом, всем вместе!.. — серьезно сказал широкоплечий человек со шрамом на лбу.
    — В чем дело? Ну-ка очисти дорогу! — послышался хриплый голос полицейского в надвинутой на глаза фуражке.
    Люди стали расходиться. Илья ушел последним. Ему было жаль носильщиков, и почему-то он повторял про себя слова, только что услышанные из уст человека со шрамом на лбу: «..не надо поддаваться… отстаивать гуртом, всем вместе…»
    Вскоре двадцать четвертый трамвай увозил его к центру столицы.

II

    — Мадам Филотти, — учтиво поклонившись, отрекомендовалась хозяйка пансиона, где земляк и друг Ильи, Женя Табакарев, снимал койку и где намеревался остановиться Томов.
    Мадам Филотти была спокойной, добродушной и трудолюбивой женщиной; среднего роста, более полная, чем следовало бы в ее возрасте, с синевато-фиолетовыми прожилками на когда-то румяных щеках, она все еще молодилась. Поскольку мадам Филотти держала квартирантов, свой дом она называла «пансионом», причем это слово произносила с прононсом, на французский манер. Занимаясь домашними делами, мадам Филотти больше молчала, однако могла вмешаться в чужой разговор и, не разобрав, в чем дело, сказать невпопад. Если случалось ей вспылить, что бывало не часто, она очень быстро отходила и зла долго не помнила. В церковь заглядывала редко, хотя по привычке поминала господа бога, любила ходить на похороны, особенно на поминки. Там она и поплачет, и вспомнит старину — сердце у нее было жалостливое. Хотя мадам Филотти газет не читала, лет двадцать не была в театре и едва ли раз в год заглядывала в кино, тем не менее считала себя в курсе не только столичной жизни, но даже политики…
    Регулярно, раз в месяц, мадам Филотти посещала одну и ту же парикмахерскую и возвращалась оттуда с необыкновенно черными волосами, завитая и оживленная. Посещение парикмахерской было, пожалуй, единственным развлечением в ее скучной и далеко не легкой жизни.
    Мадам Филотти предложила Илье умыться, выпить кофе и отдохнуть с дороги.
    — А тем временем вернется домой и господин Табакарев, — сказала она.
    Илья с удовольствием освежил лицо, переменил сорочку, причесал густые черные волосы и, поблагодарив хозяйку, пошел посмотреть город.
    Бухарест сразу втянул Томова в водоворот своей кипучей жизни. С восхищением разглядывал Илья многоэтажные здания, высокие парадные двери, балконы, увитые зеленью, яркие вывески, богато убранные витрины магазинов. Солнце палило нещадно. Илья шел медленно, расстегнув старую гимназическую тужурку, и жадно вдыхал порою набегавший из-под дворовых арок прохладный ветерок.
    Но вот он застыл перед огромной витриной гастрономического магазина. Чего тут только не было! Глаз не мог охватить множества красиво расставленных гастрономических изделий. Сколько ярлыков, названий! Здесь, в витрине, в прохладе вертящихся вентиляторов ярусами стояли разнообразные сорта колбас и ветчин, качкавала и балыков, яркие консервные банки со шпротами и сардинами. Но цены!.. Илья чуть не вскрикнул, увидев, что на банке с черной икрой значилась цена — 1000 лей килограмм. «С ума сойти, — подумал он, — отец в лучшие времена за целый месяц да еще с каким трудом зарабатывал тысячу лей. А тут за один только килограмм икры!.. Ведь мне более полугода пришлось бы работать у Гаснера, чтобы получить такую сумму. Да, здесь, должно быть, народу живется неплохо… Вот посмотрели бы наши, болградские, как тут люди живут, наверное, ни один не остался бы больше в Бессарабии. Шутка сказать! У нас о таких вещах никто и представления не имеет… Хлеб черный и тот не всегда вдосталь бывает. А тут, должно быть, народ обжирается, но так, наверное, и должно быть в столице. Недаром говорят, что Бухарест — это маленький Париж! А Женя — молодец! Правильно поступил, что уехал из захолустья…» Рассуждая таким образом, Илья отошел от витрины и, свернув за угол, очутился на какой-то улице, которую он принял за центральную. Здесь было еще больше магазинов с яркими витринами и кричащими рекламами — по три, четыре, а иногда и больше вывесок у каждого магазина. Илья никак не мог понять, для чего это нужно?
    В конце Университетской площади Илья, не торопясь, осмотрел памятник бывшему главе правительства И. К. Братиану, давно умершему, но так и не взявшему с собой в лучший из миров ни гроша из награбленных за десятилетия капиталов. Потом он подошел к зданию, вдоль которого в длинный ряд выстроились чистильщики. Лица у них были худые, желтовато-смуглые — то ли от загара, то ли от грязи, а может быть, и от недоедания. Все они назойливо окликали прохожих, предлагая почистить обувь «а ля 101!» Были среди них и пожилые, и подростки, и даже ребятишки. Ловко, как на барабанчике, большими полукруглыми лохматыми щетками они выстукивали «чечеточную симфонию», подмаргивая проходившей прислуге и посылая вдогонку острые словечки. Было их здесь столько, что Илья подумал: «Неужели все жители Бухареста с утра до вечера чистят обувь?» А чистильщики молниеносно до зеркального блеска вылизывали суконками и бархатками обувь клиентов. «Вот если поступлю в авиационную школу, — думал Илья, — тоже буду приходить сюда, к тому карлику в турецкой феске чистить ботинки «а ля 101»!
    Долго еще бродил он по городу, восхищался всем не виданным до тех пор и размышлял: «Удастся ли поступить в авиационную школу?»
    Постепенно Илья привыкал к шуму, запоминал улицы и начинал ориентироваться в столичном лабиринте.
    Трезвон мчавшегося навстречу трамвая отвлек его от раздумий. Это был тот самый, на котором он добирался утром к пансиону мадам Филотти. Илья сел в трамвай и поехал на Вэкэрешть. Места, где он час-два назад проходил, казались ему знакомыми.
    В пансионе не было ни Жени, ни мадам Филотти; на дверях висел большой старинный замок. Такими в Бессарабии сельские богатеи запирали амбары.
    Размышляя о том, идти ли опять бродить по городу или дожидаться Женю, Илья остановился в тени огромной шелковицы и огляделся. В глубине двора, у сараев, пожилая женщина варила что-то на треножнике в медном тазу, обмазанном желтой глиной. Ветерок доносил приятный аромат ванилина. Заметив Илью, женщина подозвала его.
    — Вы не к квартиранту мадам Филотти? К господину Еуджену? Он уже два раза приходил, да вот все не заставал вас. Просил, когда придете, чтобы обождали его, — говорила женщина, осторожно снимая ложкой розовую пенку.
    — Варенье варим. На зиму. Если только не съедим его до рождества, — усмехнулась она.
    — Такой запас неплохо иметь, — заметил Илья.
    — О, конечно! Это нас выручает, чтобы зимой ноги не протянуть, прости меня господь!.. Так оно… Как говорят: «белый хлеб на черный день». А то мало ли еще чего придумают наши господа, черт бы их побрал, — раздраженно произнесла женщина, поправляя выпиравший из-под треножника корень.
    — И у нас теперь тоже, кто может, начинает готовиться к зиме.
    — Вы из одного города с господином Еудженом?
    — Да, мы с ним земляки и соседи.
    — Говорят, у вас там жизнь хорошая? Все дешево и притом свое.
    — Как сказать. У кого свое, а у кого… и этого нет, — показывая на таз, ответил Илья. — Если бы там было хорошо, наши не ездили бы сюда устраиваться на работу.
    — Пожалуй, вы правы. Сейчас всюду одинаково, — согласилась женщина. — Ходят слухи, будто скоро выборы. Правда, на них нечего надеяться. И на прошлых всем понаобещали золотые горы, клялись, божились… а толку что? Стало еще хуже. — Женщина тяжело вздохнула. — Налоги нас замучили да марки, чтоб они сгорели вместе с теми, кто их выдумал, прости меня, господь! Ведь клеить эти марки сейчас нужно на все: и на прошение, и на свидетельство, будь оно о рождении или о смерти… А не наклеишь марок, так ведь и не похоронят! И на обувь, и на одеколон и даже на пудру марки клеить надо. Ведь куда теперь ни кинешься, миленький, все оклеено марками. Уж до чего додумались наши господа: стали нынче марки клеить и на выпеченный хлеб!.. Такая жизнь пошла…
    Илья слушал. Все, что говорила женщина, было для него не ново. И дома примерно так говорили… Но раньше он не обращал внимания на всякие несправедливости, думая, что в далекой Бессарабии они неизбежны. Но здесь, в столице! Странно…
    Помешивая варившиеся ягоды и зажмурившись от едкого дыма, выбивавшегося из-под тазика, довольная, что нашла слушателя, женщина продолжала:
    — Таков уж порядок. Одному густо, а тысяче пусто. Да притом и пикнуть не смей! Как что, так они сразу в полицию, а оттуда уже известно куда… Смотрели бы лучше за порядком, а то до чего дожили… Слыхали? Это сын-то изрезал своих родителей на кусочки! Прости меня, господь! А! Нужно же дожить до такого зверства, чтобы из-за миллиона лей, будь они прокляты, родную мать и отца зарубить? А они, бедненькие, его еще учили, этого изверга, чтобы дохтором или, как он там назывался, хирургом стал. Вы, понятно, знаете, насчет кого это я?..
    — Как же. Знаю. Об этом в газетах было. Силе Константинеску его звать, — показывая свою осведомленность, ответил Илья.
    Запах ванилина, смешанный с горьковатым дымком, исходившим от тлевших корней, напомнил Илье его родной дом накануне праздника. Тогда сквозь решетчатый забор доносился из соседнего двора такой же аромат.
    Помешивая варенье, женщина вдруг спросила:
    — А вам сколько лет, простите пожалуйста?
    — Я с девятнадцатого…
    — Так вам, значит, сейчас… — и, подсчитав в уме, неуверенно добавила: — восемнадцать, что ли?
    — Да нет… девятнадцать… и уже пошел двадцатый… — смущенно ответил Илья. Не любил он, когда спрашивали его о возрасте.
    — Так вы еще совсем молодой! — заметила женщина. — А выглядите постарше своих лет.
    «Ну, — подумал Илья, — так я и знал. Надо было сказать, что двадцать два…» — И, чтобы избавиться от неприятного разговора, он схватил топор и стал рубить корни, не влезавшие под тазик.
    — Нет, нет! Что вы!.. Не надо, я сама… Я все сама делаю, привыкла.
    Но Илья не слушал. Топор был тупой, то и дело соскакивал с топорища, а все же Илья рассекал крепкие, жилистые корни.
    — Топор у вас, сразу видно, столичный! — заметил он. — У нас таким, говорят, только лягушек пороть, да и то, наверное, сразу не удастся.
    — О, миленький вы мой, — снова вздохнула женщина. — Трудно за всем уследить… Многое нужно, да вот не успеваю. Раньше, бывало, за всем этим муж смотрел. А теперь самой приходится всем заниматься. Не знаешь что раньше. Спасибо, что хоть дочки у меня, слава богу, — тьфу, тьфу, не сглазить — хорошие. Не знаю, как будут позже, когда замуж выйдут, прости меня, господь, но пока, дай им бог здоровья, жаловаться я на них не могу. Они, бедняжки, сами приходят с работы усталые. По четырнадцать часов приходится быть на ногах…
    — А муж ваш умер? — спросил Илья сочувственно.
    — Да, умер… — тяжело вздохнув, ответила женщина и, немного помолчав, добавила: — Убили его…
    — Как убили? Кто?
    — В тридцать третьем… Во время забастовки железнодорожников на Гривице. Это у нас тут такая улица есть возле вокзала. Там же и мастерские.
    — За что же его убили? — спросил Илья.
    — Ох, миленький, рассказывать долго. Был он чеферистом[9], а они тогда бастовали, требовали, чтобы не увольняли их товарищей с работы и чтобы с ними считались, как с людьми. А им на это ответили выстрелами из винтовок да пулеметов. На весь мир тогда прогремел этот случай. Но нам-то от этого не легче…
    В воротах показалась мадам Филотти со множеством свертков.
    — Вот хорошо, что вы здесь, — сказала она, когда Илья подбежал помочь ей. — Господин Еуджен уже беспокоится. Если хотите, можете сходить к нему. Он работает недалеко, тут на Дудешть… Два квартала.
    Еще издали Илья узнал Женю. Прямо на улице, стоя на табурете, он расписывал на оконном стекле рекламу бодеги[10]. Хотя Женя старше Ильи лет на девять, они были друзьями. Когда Женя, бывало, приезжал домой на праздники, они всегда вместе проводили время.
    — А я уже было подумал, что ты, как тот «пейзан»[11] на ярмарке! — обнимая Илью, заулыбался Женя. — Нет, нет, я серьезно говорю. Беспокоиться стал… Приехал, понимаешь, вещи оставил, а сам исчез.
    — Да что могло со мной случиться! — оправдывался Илья. — Я за это время чуть не полгорода осмотрел!
    — Ты что это так уставился на меня? — вдруг спросил Женя.
    — Но ты, Женя, так изменился… — не без удивления произнес Илья. — Последний раз мы с тобой виделись зимой, под новый год? А теперь вот смотрю на тебя и не пойму: постарел ты, что ли?
    — Да это я небритый…
    — Или, может быть, ты… — Илья, прищурив глаз, многозначительно улыбнулся.
    — Что ухмыляешься? — смутился Женя.
    — Да так просто… Влюбился, быть может?
    — Ну да. Этого мне еще не хватает, — и, отвернувшись, Женя стал перекладывать краски в чемоданчике. — Туговато, Илюша, вот и вся причина. Ты думаешь, если столица, то тут рай?
    — Не рай, но все же я вижу…
    — Знаешь, Илюша, русскую пословицу: хрен редьки не слаще. Вот то же можно сказать о жизни в провинции и в столице. Иногда бывает ничего, а в последнее время уж больно трудно стало. Господа хотят, чтобы им работали на дурницу, и шомеров[12] развелось — уйма! — почесав висок концом длинной кисти, Женя нахмурился и решительным тоном добавил. — Ну, хватит об этом… Расскажи лучше, как там наши? Что хорошего?
    — Да так, ничего… Болград живет по-старому. Все живы, здоровы… Впрочем не все. Танасика Волчану застрелился! О, дурак!.. Чего ему не хватало?!
    — Погоди, погоди… Ведь он сын помещика? И, кажется, года два или три как кончил лицей. Так из-за чего же это он?..
    — Точно не знаю… Говорят по-разному. Знаешь, как у нас, в Болграде. Каждый раз новый слух, новая версия, новая сплетня…
    — И все же?
    — Одни говорят, хотел учиться, а отец заставлял управлять имением. Другие — будто хотел жениться на какой-то бедной девушке, но родители были против… Затем и такой слух, будто… — Илья замялся.
    — Какой еще? Говори, чего ты?..
    — Да так…
    — Секрет, что ли?
    — Нет… Говорят, будто схватил дурную болезнь… — Илья смутился. — Вот и пустил себе пулю в лоб.
    — Чудак! — тихо проговорил Женя. — В прошлом году из-за провала на бакалавра Мумжиев тоже застрелился. А в позапрошлом Володька, что футболистом был, утопился из-за девчонки. Малахольные они, вот и все! Думали, наверное, что удивят кого-нибудь. Пошли бы лучше работать, так все бы с них сразу сошло…
    — А ты знаешь, какие похороны Волчану устроили!. Оркестр, машины, кареты… Народу!.. Траур, венки! Жуть!
    Женя махнул рукой.
    — Ну их к черту, с жиру бесятся. Расскажи лучше, кого видел из друзей?
    — На вокзал меня провожал ваш Юра. Твоя мать была у нас. Посылку тебе привез… Кое-кто к автобусной станции пришел провожать.
    — Так, так… И кто же был?
    — Митика Чоботару, Валя Колев, Йовчу…
    — Ну, а… — Женя замялся.
    — Ты про кого? — делая вид, что не догадывается, спросил Илья.
    — Про кого, про кого? Про Изабеллу!
    — О, нет! Там давно послы отозваны и дипломатические отношения прерваны…
    — Почему же, если не секрет? — удивленно спросил Женя.
    — Очень просто. Дед да бабка против… Узнали о наших встречах и запретили ей видеться со мной. Но ты не думай, она из-за этого не станет вешаться или стреляться…
    Женя пожал плечами:
    — Чудаки вы оба. Значит, больше не встречаетесь?
    — Нет, почему, вначале встречались, правда, изредка, украдкой… А потом старики стали следить за каждым ее шагом. Я же последнее время, как тебе писал, работал у Гаснера. Там все приходилось… даже улицу подметать. Это я, конечно, делал очень рано, пока все еще спали. Ну, а потом в течение дня приходилось шагать за хозяйкой на базар, с корзинами… А тут как-то раз мне навстречу попадается Изабелла… Удовольствие тоже не бог весть какое! Хотел было я скрыться за угол дома, но она, видишь ли, соизволила меня окликнуть. Постояли мы немного, поговорили, а тут мадам Гаснер кричит на всю улицу. «Ну, что ты стоишь? Нашел когда останавливаться! Тебе еще нужно будет сходить курочки резать к хахаму…» И мадемуазель Изабелла, должно быть, догадалась, если еще раньше не знала, о моем «университете» в мануфактурном магазине.
    Илья помолчал и, усмехнувшись, добавил:
    — Затем, извольте знать, господин Еуджен, что в дом к Раевским повадился ходить некий Попа. Ты его не знаешь. Сынок одного богача. Жили они раньше в Галаце, а теперь отец его переехал в Болград. Говорят, будто мать его из нашего города. Парень в этом году заканчивает лицей. Автомобиль у них имеется, правда, потрепанный. Что же касается меня… Раньше, когда я учился, у нас с Изабеллой еще было кое-что общее. Но сейчас…
    — Разве только тогда у вас было общее? — прервал его Женя.
    — Не знаю… Должно быть, мадемуазель Изабелла насмотрелась кинокартин, и я, конечно, не герой ее романа…
    — Иди ты к дьяволу, Илья! Забыл что ли, как я вас тогда вечером мирил.
    — И что с того? — сухо спросил Илья.
    — Ну так как же? Ведь она плакала и просила, чтобы я помирил ее с тобой…
    Илья усмехнулся:
    — Мы с тобой, Женя, были простачками, вот и все!
    — По-твоему, это была игра? Нет, не поверю!
    — Дело твое. Я знаю одно: Попа у них бывает. А он для стариков более подходящий, чем ваш друг Илья Томов…
    — А как на это смотрит Изабелла?
    — Не знаю. Во всяком случае, у них в доме так заведено: что бы ни сказали дед да бабка — закон! Изабелла мне говорила как-то, что Попа ей безразличен, но, мол, выгнать она его не может. А когда мы с ней виделись в последний раз, незадолго до отъезда, она мне недвусмысленно сказала, что ее дедуля против нашей дружбы… Чего уж тут… Кажется, яснее ясного. Затем из ее же слов я понял, что мы — не пара. Это только в романах все равны. А они как-никак помещики, люди знатные. Изабелла уже, должно быть, взвешивает, какую я смогу ей жизнь устроить. Смешно ведь с ними равняться. На что она может у меня рассчитывать, кто я такой? У Гаснера на побегушках был? Так ведь? Так! А теперь, дорогой Женя, ну их всех к дьяволу! Я приехал в столицу, чтобы стать летчиком. Остальное меня не интересует.
    Табакарев поморщился:
    — Как знать, может быть, ты и прав. Тебе виднее. Однако мне кажется, что если бы Изабелла тебя не любила, то… Вы сколько дружите? Лет шесть-семь?
    — Не хочу я больше говорить об этом, Женя. Надоело! Ну их…
    — Ну, хорошо, хорошо. Не будем. Так ты говоришь, Валя Колев тоже приходил тебя провожать? Он как?
    — Да так, все по-старому. Вечером на бульваре семечек пощелкаем или у кофейни постоим, поговорим. На бакалавра Валю засыпали, это ты знаешь. Нужно было дать взятку, а его отец не дал — запросили большую сумму. А он что? Учитель! Вот и сидит теперь Валя дома. Собирался инкассатором идти на мельницу Титорова. И я хотел, да не взяли. Гарантия нужна. А у Колевых все же свой дом, может быть, возьмут. Когда прощались, просил, если здесь что-нибудь подвернется, написать ему. На дорогу, говорил, деньги найдет. Продаст велосипед.
    — Вообще-то можно будет, — заметил Женя. — Но это позднее. Сейчас трудно. Повсюду увольняют. Чем все это кончится, понятия не имею.
    — А со мной, как ты думаешь? — спросил Илья. — Удастся мне поступить в авиационную школу?
    — Несколько дней тому назад я опять говорил с Сережкой Рабчевым. Обещал помочь. Он, конечно, любит хвастать, что правда, то правда, но у него теперь большие связи: его утвердили механиком авиационной школы «Мирча Кантакузино». Не знаю, насколько это верно, но он мне хвалился, будто обслуживает спортивные самолеты его высочества принца Николая и воеводы Михая.
    — Что ты говоришь? Так значит, он теперь стал большим человеком! — радостно произнес Томов.
    — Как тебе сказать. Большим — не большим, а, должно быть, зарабатывает неплохо. Приемник себе взял. Это я сам видел. Теперь собирается купить мотоцикл. Шут его знает, как ему удалось попасть на такую должность. Вот в воскресенье съездим к нему. Домик у него там свой. В приданое получил. Живет он за городом, здесь недалеко, около аэропорта, в деревне Бэняса.
    — Здорово! — удивленно и радостно произнес Илья.
    — Да. Он молодец! Умеет или ему везет, не знаю… Вот съездим, посмотришь…

III

    Прошло несколько дней, и Томов, незаметно для себя, привык к Бухаресту. Женя продолжал работать над окном-рекламой бодеги. Подобные кафе-ресторанчики в столице Румынии встречались на каждом шагу.
    Женя, по специальности слесарь-механик, раньше работал на авиационном заводе «СЕТ» вместе со своим земляком Сережкой Рабчевым. Когда там начались увольнения, Женя стал безработным, а Рабчеву, невзрачному, юркому парню, каким-то образом удалось остаться.
    После этого почти два года Женя работал на паровозостроительном заводе миллионера Малакса, известного не только в Румынии, но и за границей. Однако и отсюда три месяца назад его, как и многих других, без всяких причин уволили.
    Женя увлекался живописью. В свободное время он писал родные пейзажи, старинные замки, натюрморты. А теперь, когда он стал безработным, это увлечение, как он сам выражался, стало его «аварийной» специальностью. Он писал картины, которые продавал по дешевке, и хотя ему удавалось это редко, Женя не унывал. Чтобы продержаться до наступления лучших времен и, как говорят румыны, «не дать заработать попу». Женя писал рекламы, вывески для небольших магазинчиков, бодег, ресторанчиков, сапожных мастерских, парикмахерских. Иногда ему платили наличными, а иной раз, вот как сейчас, он работал за абонемент на пятнадцать стандартных обедов. Владельцу бодеги, конечно, выгодно было расплачиваться не деньгами, а обедами. Женя вздыхал: «Хочешь — не хочешь, а ешь по его цене и именно то, что у него имеется…»
    В те жаркие июньские дни в Бухаресте можно было видеть людей, мечтавших о хлебе, и людей, бесившихся с жиру. Лето было в разгаре. Те, кто имел возможность, отдыхали. Одни уезжали на курорты, другие уже возвращались, темно-коричневые от загара; кто лечился в Херкулане, кто сбрасывал жир, а кто и просто проводил время на море в Мамайе, в горах Синая, Кэмпулунга или Брашова; кто пил минеральную воду Бузиаша, Кэчулаты. Многие могли только мечтать о курорте, каждый год откладывая свою поездку «до наступления лучших времен, дел, заработков». Но большинство и мечтать не могло: «лишь бы свести концы с концами». А ведь среди этих людей были такие, что харкали кровью.
    «…Дай бог, чтобы в доме был хлеб или хотя бы мамалыга, чтоб можно было выкупить из починки обувь, уплатить лавочнику долг, да не повысил бы хозяин плату за квартиру», — вот к чему сводились заботы большинства жителей Бухареста да и всей Румынии.
    С наступлением темноты улицы этого района столицы, района ремесленников и кустарей, лавочников, и мелких торговцев, становились более шумными. На всех углах предлагали мороженое, лимонад, пирожки с брынзой, каштаны. У бодег, прямо на тротуаре, на угольных жаровнях румянились мититеи[13], кровяные лангеты, сочные антрекоты. Мальчишки-ученики, отданные родителями, чтобы «вышли в люди», стремглав выбегали из глубоких холодных погребов с большими глиняными горлачами виноградного. Внутри бодег пиликали за четвертинку кислого вина, собранного из недопитых остатков, вечно оскорбляемые бродячие музыканты, в детстве мечтавшие о консерватории. Между столиками, как заводные, шумно передавая заказы, сновали официанты в коротеньких, когда-то белых пиджачках. Эти ловкачи на ходу соображали, кого и на сколько можно обсчитать. Подвыпившие торговцы зеленью, переругиваясь, делили барыши. А на улице, прижимаясь к подъездам домов, окликали прохожих мужчин «девушки» с залеченными венерическими болезнями и густо накрашенными губами.
    Тут же, за углом, начиналась улица Круча де пятрэ, известная в Бухаресте своими притонами и публичными домами. Почти рядом, на углу Дудешть и Нерва-Траян, неподвижно сидели на грязном, заплеванном тротуаре безногий инвалид с замусоленной ленточкой боевого креста на груди, слепая старушка и женщина, растрепанная и оборванная, с уснувшим грудным ребенком; склонив головы, они жалобно смотрели на прохожих, взглядом прося о подаянии, и если кто-нибудь бросал им монету, низко кланялись, желали здоровья, удачи…
    Похрустывая горячими флоричелями[14], Женя и Илья медленно шли к пансиону мадам Филотти.
    Улица Вэкэрешть, на углу которой находился пансион, славилась еврейскими кошерными блюдами и небезызвестной тюрьмой, имя которой она носила. Здесь, и особенно в прилегающем к улице переулке «Тайка Лазэр», известном не только в Бухаресте, но и во всей стране, расплодилось множество магазинчиков и лавок с хламом; чаще всего тут торгуют, расставив на тротуаре столики или табуретки с протертыми брюками, разрозненными пуговицами, старыми иллюстрированными журналами, детективными романами, контрабандными маслинами, тухлыми или тронутыми ржавчиной сельдями, старомодными, полинявшими и лоснящимися от времени шляпами… Здесь же можно достать напрокат на день — два костюм и даже смокинг. И торгуют всем этим с рассвета до поздней ночи — цыгане, армяне, евреи и румыны. Все они отлично владеют искусством всучить ни на что не годную вещь и запросить за нее втридорога.
    В глубине улицы — известный своими изысканными блюдами ресторан «Ла Сруль» с огромной светящейся вывеской. Здесь можно увидеть и молодую, только что поженившуюся парочку, и старого еврея с пейсами, в черном капоте, приехавшего в Бухарест за получением в консульстве визы на выезд к своим детям в Палестину или Америку, и румын, разбирающихся в тонкостях кулинарии и любящих вкусно поесть. Тут, как правило, подают куриный бульон с домашней лапшой и кисло-сладкое мясо с черносливом, и фаршированную рыбу, и селедочный или печеночный паштеты, и, конечно, тертую редьку с гусиным салом, но обязательно со шкварками! Одним словом, все, что только душа пожелает! Напротив тоже ресторан, но летний, и поэтому он именуется «ресторан-парк». Хозяин — грек, с золотыми зубами, Запондополос. Посетители ресторана и не стараются запомнить его трудную фамилию, они просто говорят: «Пойдем к золотозубому…» Ресторан-парк славится не менее других на Вэкэрешть. Здесь всегда свежие мититеи, как об этом свидетельствует вывеска «большой выбор бессарабских вин». Рядом магазин-палатка, где продают старые вещи: граммофоны с разноцветными облупленными и запыленными трубами, утюги, детские коляски, требующие ремонта, велосипеды с ржавыми спицами и кривыми колесами — выбор большой, для любого роста! Чтобы привлечь внимание покупателей, хрипящий граммофон горланит старые и новейшие песенки Лещенко: «Горячие бублички», «Вам девятнадцать лет», «Саша», «Чубчик»… Здесь же только «для своих» втридорога продаются привозные дунайские сельди, свежая кефаль или скумбрия. Когда в городе исчезают лимоны, здесь их можно достать по более высокой цене, хотя хозяин, заикаясь, жалуется, что на этом товаре он ничего не зарабатывает… Покупатели выслушивают и, выйдя на улицу, шепчутся: «Слыхали? Бедняга! Ничего не зарабатывает… Интересно знать, на какие средства он отгрохал себе пятиэтажный блок? Да еще где? Вы слышите? На Россети! В самом лучшем районе столицы!.. Но… Ничего не поделаешь… Жена у меня хочет, чтобы чай в субботу был с лимончиком. А дочка у нас — люкс! Вы слышите, просто — люкс! Ей нужно натереть корки в крем для торта. Как же можно отказать? Таки ничего не поделаешь… и переплачиваем… А этот паршивый заика все еще жалуется! Уже поговаривают — это я слышал в синагоге, — что он выдал замуж свою рыжую, боже мой, хуже — красную, как настоящая пожарная машина, дочь и зятю открывает на Липскань ювелирный магазин… А жена его, вы слышите, эта толстуха, ездит на автомобиле и с бирлиантами… Ну, так разве можно жить?.. А в субботу вечером чай таки хочется пить с лимончиком…»
    Немного дальше узенькая лавка копченых изделий; тут пастрама[15], нашпигованная чесноком и черным перцем, сухая индюшечья колбаса и фаршированные гусиные шейки, которые обычно быстро расхватывают. Одноглазый, шепелявый, вечно засаленный владелец лавчонки любезно дает покупателям попробовать свой товар, чтобы убедиться в его свежести. Тут же, наискосок, надоедливо трещит звонок: это кинотеатр «Избында». Сегодня и только сегодня американский фильм «Хочу стать мамой!» Гимназистам и гимназисткам вход разрешен!» — беспрерывно гремит огромный репродуктор, подходящим местом для которого был бы самый крупный стадион Бухареста — «ANEF».
    С трезвоном и грохотом мчится трамвай, унося за собой клочки газет, афиш, сорванных мальчишками, засаленную пергаментную бумагу и столбы пыли…
    И вот здесь, на Вэкэрешть угол Олтень, в глубине двора, известный приезжим провинциалам и налоговому инспектору, в двух с половиной комнатушках с прогнившими полами и позеленевшими от сырости стенами находится пансион мадам Филотти. Это не единственный пансион на Вэкэрешть, Дудешть, Олтень или Кантемир. Подобный же пансион, но более высокого разряда держала на улице Арменяска, 36 тетушка Ильи Томова. У нее столовались: убежденный холостяк, бухгалтер крупного зернового концерна «Бунги» и овдовевший адвокат, а сын какого-то провинциального не то банкира, не то помещика, «вечный студент», уже давно вышедший из этого возраста, снимал еще и комнату. Обо всем этом Илья знал из писем родственницы. Но зайти навестить тетушку он не спешил. Может быть, потому, что писал ей о своем намерении приехать в Бухарест и не получил ответа, может быть, и потому, что знал: в доме тетушки на него будут смотреть как на бедного родственника, будут подшучивать над его желанием стать летчиком. Илья представлял себе, как покровительственно будет с ним разговаривать Лиза, дочь тетушки… С тех пор, как она побывала в Италии и слушала в опере Беньямино Джильи и Яна Кипуру, она считала себя самой умной. Оттого Илья и предпочел остановиться у чужих.
    И действительно, прожив несколько дней в Бухаресте, Илья понял, что в пансионе мадам Филотти совсем неплохо. Нужно только быть аккуратным и платить вовремя за койку и чай или цикорий.
    За табльдотом мадам Филотти собирались все квартиранты; это были люди разных профессий и, конечно, одинокие. Мадам Филотти часто повторяла: «Не люблю держать женатых». Снимали у нее койки пожилой служащий трамвайного общества СТБ — Войнягу, продавщица из универсального магазина «Галери Лафайет» — мадемуазель Вики, инспектор бюро путешествий «Вагон Ли Кук э компани», бывший сублокотенент[16] румынской армии Лулу Митреску, шофер — племянник мадам Филотти — Аурел Морару, шумный коммивояжер, приезжавший раза три в месяц в Бухарест, давний знакомый дома Филотти, слесарь-механик, ныне художник-оформитель — Евгений Табакарев и Илья Томов.
    Сейчас в пансионе на редкость тихо. Дома лишь муж мадам Филотти, ня[17] Георгицэ. Старик в прошлом был обер-кельнером большого ресторана при известном аристократическом клубе Пинкуса.
    Сидя за столом в узком коридорчике, служившем столовой, ня Георгицэ читал вечернюю «Ултима Ора» и поглаживал кончиками пальцев стоявший перед ним стакан с горячим очень крепким чаем.
    Увидев вошедших Женю и Илью, старик обрадовался и, пригласив выпить с ним чаю, пошел к завешанным марлей полочкам, чтобы достать стаканы.
    — Ну как, гость? — улыбаясь, спросил он Илью. — Привыкаете к столичной жизни? Сегодня уезжает вояжер и станет свободнее. Видите, у нас совсем тихо. Мадам Филотти тоже нет. Она поехала к своей сестре на Каля Кэлэрашилор. Там поминки по отцу справляют. Мадемуазель Вики, кажется, в кино ушла. Аурикэ в отъезде. Такая уж у него собачья работа — шофер… А хозяин у него знаменитый человек — профессор Букур! Величина! Ну, а тот наш хлюст вот уже сколько… — ня Георгицэ помолчал, подсчитывая что-то в уме.
    — Да должно быть, уже недели три как не появляется… — подсказал Женя.
    — Ну, нет, — возразил ня Георгицэ, — Больше… Пожалуй, уже с месяц мы его не видели.
    — Кто это? — спросил Илья!
    — Лулу… Вы его не знаете… Есть у нас тут один такой фрукт. Пропащий человек, — махнул рукой старик. — Офицером был, понимаете? Потом дом свой на Бану Манта имел и даже автомобиль новый у него был. Сам видел! Факт!
    — Пьет? — спросил Илья.
    — Да разве столько пропьешь? Хуже… Играет!
    — Как это играет?
    — В карты, в покер, рулетку… Это болезнь. Да, господа, я не шучу. Это самая настоящая и притом ужасная болезнь…
    — Так как же, он все то, что вы говорили, имел и все проиграл? — вновь спросил Илья.
    — Все! Представляете себе, господин Илие? Проиграть такое состояние!
    — А откуда это у него было? Наследство, что ли?
    — О, тут целая история! — ня Георгицэ помолчал, что-то припоминая, затем, отпив глоток чаю, начал: — Было это, значит, в тридцать четвертом… Этот самый Лулу окончил тогда в Тимишоаре артиллерийское училище и вместе с другими тремя приятелями, тоже сублокотенентами, приехал в Бухарест за назначением. Остановились они, значит, на Габровень… Есть там гостиница… Через несколько дней все они получили назначение, деньги на дорогу и по десять тысяч лей на офицерскую форму. Эти деньги потом казна должна была вычесть у них из жалованья. Вот они все и остались на несколько дней в столице, пока будет готова одежда. Лулу, будь он неладен, уже тогда был заядлым любителем покера. Об этом мне рассказывал один из его бывших друзей, приезжавший к нему прошлой осенью уже сюда, к нам. Дело было, значит, так… Лулу тогда пропадал где-то целый день. Пришел он в гостиницу поздно ночью, когда друзья его крепко спали, разбудил одного из них и попросил у него сотню лей на папиросы, — сказал, что у киоскера с пятисотки нет сдачи. Товарищ ему поверил, дал сотню лей, и Лулу обещал скоро вернуться. Но, как это уже потом выяснилось, уехал в клуб к Пинкусу играть в рулетку. Есть на углу Каля Викторией и бульвара Елизаветы, как раз рядом с ювелирным магазином и напротив террасы кафе Пикадилли, клуб… Здесь, у Пинкуса, Лулу еще днем, оказывается, продул все свои монеты в эту самую рулетку… и то, что получил на дорогу, и те десять тысяч, что должен был уплатить за форму.
    — Десять тысяч?! — ужаснулся Илья.
    Ня Георгицэ кивнул головой и отхлебнул еще глоток:
    — Все… Ему казалось, что эта сотня его выручит, но в два тура Лулу проиграл и эти сто лей. Тогда он снова приехал в гостиницу, занял деньги у другого приятеля и опять вернулся в клуб. А под утро друзья обнаружили, что постель нетронута и Лулу нет в номере. Зная, что он картежник, они, значит, сразу поняли, в чем дело… Но к концу игры, представьте себе, Лулу повезло. Он начал выигрывать. К рассвету банк-касса насчитывала более двухсот тысяч лей… Представляете себе, двести тысяч! Факт! По клубу разнесся слух, что молодой офицер обыгрывает какого-то помещика. Вот тут-то, значит, я и увидел его впервые. Я тогда работал там обер-кельнером. К рассвету народу в клубе осталось не так уж много — самые азартные игроки. Публика вся, значит, солидная. Были там и крупные коммерсанты, и банкир один, — я его знал, — из «Банка Комерчиала», и отставной подполковник с моноклем в глазу — пропойца и страшный скряга, чаевых, бывало, никогда не даст; и князек — отпрыск рода Штирбей; вертелась там и высокая, сухощавая, больше похожая на мужчину, вдова одна, такая холера, что мы, бывало, с отвращением обслуживали ее столик. Она всегда приходила в черном длинном платье, лицо тоже черное, длинное, с усиками, по-моему, она брилась… Ну, одним словом, карга! Сама румынка или цыганка, видно было по ее физиономии, а разговаривала только по-французски… Все приезжала в клуб, надеялась подцепить какого-нибудь богача… А у кого, значит, денег много, так те и смотреть на нее не хотели. Очень она им была нужна со своим захудалым именьишком… Но придирчивая — ужас! Как ни подам я кофе, так она обязательно начнет выговаривать, почему, видите ли, каймак[18] жидкий. Однажды три раза возвращала кофе. Факт! А у нас тогда был шеф-повар мадьяр. Парень что надо: хитрый, умный и веселый. Вот прихожу я в третий раз обратно с кофе и говорю: «Недовольна эта худющая ведьма. Каймачок, говорит, плохой…» Он тогда рассердился, взял, значит, и плюнул в ее чашечку, ну, а потом подогрел немного это кофе и говорит. «На, неси. Побери меня черт, если ей не понравится!» Взял я чашечку, а у самого сердце замирает…
    Женя и Илья заливались смехом.
    — И отнесли? — спросил Женя.
    — Как же… Подаю, гляжу, косится на чашечку, потом пробует и говорит: «Вот сейчас совсем другое… Значит, мерзавцы, когда хотите, получается?» Я думал вот-вот рассмеюсь — и пропало все дело… Так и выпила она. Факт!..
    Да, так Лулу, значит, обыгрывал какого-то помещика, кажется, грека… Но не обошлось там и без одного официанта, да, собственно говоря, какой он там официант… Подавала паршивенький… Работал он в каком-то захудалом кабачке, но славился как азартный игрок в «чет-нечет». Знали мы его все как облупленного, и не видать бы ему нашего клуба как своих ушей. Но за несколько дней до этого ему удалось вытряхнуть из смокинга, в котором он сейчас щеголял, какого-то пропившегося за его столиком музыканта… Этот смокинг и открыл перед ним дверь нашего клуба…
    — А что, разве без смокинга в клуб не впускали? — спросил Илья.
    — ( Что вы! Боже упаси! Только во фраках или смокингах. Ну, разумеется, исключением были военные. Ведь в клуб к Пинкусу хаживала только знать! — воскликнул ня Георгицэ. — Помню, был еще там и бывший директор обанкротившегося банка «Дунэря де жос», он тогда уже служил главным кассиром в зерновом концерне «Дрейфус и К°». Вот он-то и играл на паях с греком против Лулу. Мы — официанты, музыканты оркестра и прочий персонал клуба издали наблюдали за всем, что происходило вокруг рулетки. — Ня Георгицэ откашлялся, сделал несколько глотков и, вздохнув, продолжал: — А выигрыш Дулу все увеличивался… Ну, как положено в таких случаях, у него появились многочисленные «чубукары» — советчики. Один, помню, предложил подержать его за руку и трижды произнести «карлигаты не будет». Лулу послушался и произнес эти «магические» слова, хотя ни тот, что посоветовал, ни сам Лулу не понимали их значения. Лулу охотно слушал все советы и покорно выполнял их — он был суеверен, как все игроки. У помещика-грека тоже были свои «болельщики». Ему подсказывали, и он тоже, значит, все выполнял. Помню, кто-то посоветовал греку влезть на стол, встать на одну ногу и трижды прокричать «ку-ка-ре-ку»… Потом ему дули и плевали на ладонь… Смех! Но, значит, ничего тут не поделаешь! Каждый раз перед запуском рулетки обе стороны выставляли крупные суммы и каждый раз происходили такого рода церемонии… И вдруг…
    — Стоп! Ва-банк! — гнусавя и брызгая слюной, закричал официант в смокинге и лаковых туфлях на босу ногу. Он предложил Лулу перед пуском рулетки «для счастья» проползти на четвереньках вокруг зала и семь раз прокричать: «Я есть кайзер Лулус Акеменитос!» Лулу сначала колебался… как-никак он в военной форме. Но этот проходимец пригрозил, что если Лулу так не сделает, он проиграет! Такое уж у него предчувствие. Сумма была очень крупной… Лулу вспомнил, что с тех пор, как он стал произносить слова, подсказанные этим человеком, которого принимал за джентльмена, ему стало везти. И Лулу, значит, пополз, и хотя аксельбанты волочились по полу, на это никто не обратил внимания. Помню, кто-то из оркестрантов сказал, что ради такой суммы можно проползти на четвереньках не только по залу, но и до самого Плоешть и обратно…
    Когда запустили рулетку, наступила гробовая тишина. Десять, двадцать секунд…
    — Ура! — первым загнусавил официант-прихлебатель и бросился целовать Лулу. — Ура! — подхватили в зале. Музыканты вышли на середину зала и сыграли «Многие лета…»
    — Ага, что я говорил?! — вопил официант. — Вот ежели бы не послушали меня, вы бы наверняка проиграли! — продолжал он, обнимая растерявшегося от счастья Лулу.
    Лулу хотел было осведомиться, сколько же он выиграл, но один из прихлебателей крикнул: «Нельзя! Вы с ума сошли! Удачу себе перебьете! Все тогда повернет обратно…»
    Под конец грек поставил свою машину. Это был новый комфортабельный «Линкольн-Зефир». Автомобиль оценили в полтораста тысяч. Через несколько минут, когда рулетка остановилась и музыка вновь завизжала «Многие лета», кто-то из покидавших клуб сказал: «Если не везет, так не только «Линкольн-Зефир» не поможет, но даже и сам Авраам Линкольн с того света!…»
    В большом зале клуба Лулу поздравляли, жали руки, качали. Оркестр беспрерывно повторял туш и «Многие лета». Проигравшемуся греку стало плохо. Ему давали нюхать нашатырь. Потом послали за врачом, хотели вызвать такси, но… пришел врач и оказалось, что такси вызывать уже не нужно… Под звуки туша грек, значит, закатил глаза и протянул ноги… «Разрыв сердца», — сказал врач, закрывая чемоданчик.
    Узнав, что грек умер, кассир зернового треста «Дрейфус и К°», одолживший ему в ту ночь крупную сумму, пустил себе пулю в лоб.
    Но никого это не тронуло. Шампанское лилось рекой. Лулу угощал! Потом он поехал к друзьям в гостиницу на «Линкольне», ставшем его собственностью.
    Разбогатев, Лулу отказался от службы в армии, уплатив за это казне какую-то сумму. Он купил четырехэтажный дом, на доходы с которого собирался жить. Играть Лулу зарекся, но ненадолго… Болезнь значит, — тянет… Факт! Вначале он играл понемногу, чтобы «размяться». Ну, вот и размялся так, что у него осталось только то, что на нем. Скоро уже будет два года, как он снимает у нас койку. Я бы его давно выгнал, — заключил ня Георгицэ, — да вот хозяйка моя мягкосердечна…
    — А что он делает теперь? — спросил Илья. — Работает?
    — Будто бы инспектором служит в обществе «Вагон Ли», — сказал Женя.
    — Я вообще-то сомневаюсь, чтобы там держали такого плута, — заметил ня Георгицэ. — Слыхал, что он стал путаться с железногвардейцами. И ничего удивительного. Такие, как он, рано или поздно заканчивают на виселице… Факт!
    Женя хлопнул себя по колену:
    — Ну, теперь понятно, почему он целыми неделями не появляется!
    Ня Георгицэ махнул рукой:
    — В «Зеленом доме»[19], наверное, околачивается. Там такой шантрапы хватает… Представляете себе, господин Илие, что будет, если, не дай бог, эти головорезы окажутся у власти? Все! Пропала тогда наша бедняжка Румыния. Уже теперь эта публика шумит, что наведет «новый порядок» в стране… Представляю себе, что это за «порядочек» будет тогда…
    — Ну что вы, ня Георгицэ! Да кто же допустит, чтобы они пришли к власти? — удивленно произнес Илья.
    — Кто?… Ого! Есть кому допустить… — вдруг вмешался Женя. — Да хотя бы национал-царанисты и ихний кривоногий Маниу. Кто, как не он, поддерживает этих головорезов из «Железной гвардии»? И, если хотите знать, так там, мне говорили, бывает и наш наследник престола воевода Михай…
    Ня Георгицэ прищурился:
    — Это где он бывает?
    — В «Зеленом»…
    — Ну, уж это вы зря, господин Еуджен, — строго сказал ня Георгицэ. — Можно сказать что угодно и про кого угодно, только я не поверю, чтобы из королевской семьи кто-нибудь поддерживал шалопаев из «Зеленого дома».
    Илья тоже подумал, что Женя что-то напутал… «Чтобы воевода де Алба Юлия ездил к бандитам-железногвардейцам?!» — Нет. Этого быть не может! — согласился он с ня Георгицэ.
    В дверях показалась мадемуазель Вики.
    — Почему вы не включаете радио? Сейчас выступают Строе и Василаке! — весело сказала она.
    Вскоре из приемника послышались знакомые радиослушателям слова и мотив: «Алло, алло! Здесь у радио Строе и Василаке… Васи-лаке, аке… аке… ке… ке…»

IV

    В воскресенье Женя и Илья отправились в деревню Бэняса к Сергею Рабчеву. Выехали они рано утром, чтобы застать его дома.
    — Условия приема и все, что касается требований, связанных с поступлением в авиационную школу, Сережка должен знать, — говорил Женя. — Да и связи у него теперь большие. Он устроит… В свое время я ему помог.
    В этот день автобусы 31 и 32, курсировавшие между Бухарестом, деревней Бэняса и аэропортом того же названия, по словам Табакарева, были «архипереполнены». Пятый по счету автобус ушел битком набитый людьми, а друзья все еще стояли на остановке.
    Переполненные автобусы проходили один за другим, даже не открывая дверей на остановке. Наконец, дверь одного распахнулась, и очередь хлынула в машину, заполненную до отказа людьми. Женя, имея некоторый опыт, втиснул Илью в автобус и вскочил следом за ним. Люди стояли, прижавшись друг к другу так тесно, что повернуться было невозможно. Кто-то ворчал: «Сельди в бочке и то просторнее лежат!»…
    Илья подмигнул Жене и тихо сказал:
    — Ничего, терпимо! В тесноте, да не в обиде…
    Но зато здесь было весело. Пассажиры — трудовой люд столицы: рабочие и студенты, продавщицы и служащие, чистильщики и мелкие торговцы — перекидывались шутками, смеялись, пели песни и, несмотря на жару и давку, чувствовали себя в своей стихии. Им предстоял целый день отдыха! Радуясь этому, они забывали вчерашние и ожидающие их завтра трудности, лишения, горести…
    А знать столицы — крупные торговцы и банкиры, вся эта ожиревшая, одуревшая от безделья публика, — на собственных машинах, обгоняя автобусы и трамваи, тоже спешили за город, на свои виллы. Из окон машин высовывали побелевшие от жары языки тупоносые бульдоги, хитрые, с настороженно торчащими ушами овчарки, подстриженные «под льва» или мохнатые пудели. Из окон автобусов в адрес псов и их хозяев летели острые словечки…
    Автобус, не останавливаясь, проезжал мимо больших очередей на остановках. Ожидавшие возмущались, грозили шоферу кулаками, свистели вслед, но мест не было. Иногда, пытаясь «утрамбовать» публику, шофер резко тормозил. Качнувшись вперед, пассажиры сжимались еще теснее; все это сопровождалось криком, визгом, смехом, и в результате влезала новая партия распаренных, но очень довольных людей.
    Илья не мог повернуться. У его подбородка качалась рыжая завитая головка, а сзади неприятно прижималась жирная, мокрая от пота грудь какого-то толстяка в ковбойке, все время сопевшего и отрыгивавшего прелым луком. Он то и дело переступал с ноги на ногу и на поворотах толкал Илью локтем в бок. Илья проклинал свою суконную тужурку. Ня Георгицэ был прав, когда советовал ехать в рубашке. Но неудобно: она ведь вся заштопана, и на спине заплата солидных размеров. Кондуктор, объявляя остановки, весело шутил. Илья с завистью смотрел на него и думал: «Вот хорошая работа: сидит на своем месте, смеется, жалованье идет, каждый день видит новых людей, слышит новости».
    Кто-то из пассажиров сказал: «Духота эта не к добру. Будет дождь».
    На него набросились, зашумели. Пассажир смутился: «Нет, нет! Это не сегодня!» Успокоились не сразу — такие предсказания и на самом деле могут испортить погоду и столь долгожданный воскресный день отдыха.
    У выставки «Луна Букурешть» сошло много пассажиров. В автобусе стало свободно, теперь уже можно было сесть.
    — Телеграмму нам надо было дать вчера Рабчеву, тогда бы наверняка застали его дома, — сказал Женя. — Не догадались…
    — Теперь-то уж поздно, — ответил Илья, оттягивая прилипшую к спине рубаху.
    У остановки «Мост Бэняса» Женя и Илья вышли из машины и направились к дому Рабчева.
    Еще на улице они услышали доносившиеся из открытого окна звуки радио — значит Сережа не уехал. Стены его дома и окна еле виднелись из-под листьев дикого винограда, цеплявшегося своими усиками за многочисленные веревочки, натянутые от земли до самой крыши. Раздвинув листья, Женя позвал приятеля. Сережа выбежал из дома и бросился обнимать его. Потом пожал руку Илье с покровительственным видом. Еще бы, ведь Илья был мальчишкой, когда Женя и Сережа учились в ремесленном училище. С Женей Илья дружил, а о Сереже знал больше по рассказам Табакарева, хотя помнил, как умерла мать Сережи, и его отчим вновь женился. А потом Сергей уехал в Бухарест. Но и теперь он был таким же щупленьким, маленьким и шепелявым, каким помнил его Илья.
    В Бэнясе Сережа женился на самой старшей из многочисленных дочерей местного лавочника. Это была тощая, сутулая и чуть рябоватая девушка, появившаяся на свет раньше его на добрых десять лет. Но тут не до красоты, когда Сережка беден, а в приданое дают немного денег и половину небольшого, но прочного каменного домика с солидным, годами накопленным хозяйством. И жил Сергей теперь в двух комнатушках, заставленных старой, не в первый раз покрытой лаком мебелью. В углу красовалось трюмо с выщербленным зеркалом, а на видном месте стояла пожелтевшая от давности гипсовая статуэтка с отколотым носиком, напоминавшая не то Наполеона, не то Марса… В сарае похрюкивал шестимесячный кабанчик «Серега», названный так в честь хозяина, и все это богатство охраняла сидевшая на цепи злая старая сука.
    За графином вина, кислого, как уксус, и отдававшего бочкой, Сережа рассказывал о своих успехах. Подвыпив, он признался, что не будь этой половины домика (как-никак недвижимое имущество) и денег жены, ему бы не видать должности механика ангара авиационной школы «Мирча Кантакузино», школы, в которую мечтал поступить Илья Томов…
    Рабчеву льстило, что гости пришли просить его помощи, он говорил с нескрываемым чувством превосходства. Еще бы, ведь человек он с положением, а что представляют собой его земляки? Ничего! Да, он, Сергей Рабчев, большой человек! Он все может!
    Женя терпеливо поддакивал, а Илья молча слушал похвальбу подвыпившего земляка.
    — Бессарабцев, правда, не принимают, — вдруг сказал Сергей. — Но исключения бывают, особенно если у поступающих имеются «родственники в Иерусалиме»[21], а таковые в данном случае есть! — тыча себя пальцем в грудь, с улыбкой добавил он. — Я поговорю с директором школы. У меня с ним хорошие отношения. Устроим! Можете не беспокоиться. Сделаем из тебя авиатора! Но как бы ты потом не переметнулся туда… — И он, хитро улыбаясь, показал пальцем куда-то через плечо.
    Женя, очевидно, понял намек Рабчева и оборвал его:
    — Да брось ты, Сережка, болтать!
    — Это куда? — не понимая, о чем идет речь, спросил Илья.
    — Через Днестр, — прищурив осоловевшие глазки, пояснил Сергей. — Недавно один из третьей флотилии, из Галаца, представляешь, на «Икаре» махнул прямо в Россию… к большевикам…
    — А он что… бессарабец? — спросил Томов.
    — Да нет же, отсюда, уроженец Галаца.
    — Ну и бог с ним, — махнул рукой Женя. — Итак, Сергей, значит, сможешь Илье помочь?
    — Раз я сказал, все будет сделано! Завтра же переговорю с директором школы. Есть у нас такой капитан Абелес. Выкрест, говорят. Но человек он что надо!
    Долго еще Рабчев болтал о своих связях в авиации, о том, какие сделки он совершает на паях с администрацией при учете бензина и масла и о других таких же грязных делишках.
    Потом Рабчев стал рассказывать о своей поездке в Маглавит.
    — Представьте себе, я ведь видел самого Петраке Лупу!
    Тогда во всей стране трудно было найти человека, который не слыхал бы о пастухе, разговаривавшем с пречистой девой Марией.
    Затерявшаяся в южных степях румынского государства, ничем не примечательная деревушка Маглавит вдруг превратилась в место паломничества. Тысячи пилигримов осаждали «святой» колодец в окрестностях деревушки, вырытый в том месте, где пастух Петраке Лупу видел богородицу. Сюда приходил народ с хоругвями, иконами, зажженными свечами, здесь постоянно молились верующие. Газеты подробно описывали это «чудо», помещали фотографии Маглавита и «святого» колодца, многочисленные корреспонденты наперебой интервьюировали пастуха, разговаривавшего, по его словам, с самой святой девой…
    После посещения деревушки Маглавит святейшим патриархом Румынии Мироном Кристей паломничество приняло деловой характер: до Маглавита стали ходить автобусы и даже специальные поезда. Управление железных дорог под воскресенье продавало билеты с пятидесятипроцентной скидкой. Почуяв наживу, как воронье на падаль, в Маглавит устремились торговцы: открывались новые бодеги, лавочки, строились гостиницы. Отставной жандармский полковник на паях с дьяконом под видом трактира открыл здесь публичный дом под вывеской «Во имя покаяния».
    Пастух Петраке Лупу был объявлен святым и чудотворцем: к нему ездили за советом и за водой из знаменитого колодца, которую продавали здесь.
    Со всех концов страны и из-за границы сюда за исцелением шли калеки, слепые, парализованные и сифилитики. В Маглавит привозили больных детей, состоятельные родители жертвовали церкви крупные суммы, только бы сам Петраке Лупу окропил больного ребенка.
    Вера в исцелительные способности святого пастуха укрепилась после случая с женой богатого галантерейщика из Крайовы по фамилии Медина.
    Двенадцать лет тому назад ее приковал к постели паралич ног. На какие только курорты галантерейщик ни возил ее, каким светилам медицины ни показывал — ничего не помогало. Услышав о «чудесах», которые творит Петраке Лупу, жена галантерейщика попросила мужа привезти ей воду из святого колодца.
    Муж, как рассказывали, привез ей воду, она обмыла ею больные ноги и… на утро встала и пошла, как двенадцать лет тому назад!..
    Это было сенсацией. Репортеры, корреспонденты и сотни любопытных осаждали галантерейщика и его жену. Сначала Медину это забавляло, но как-то в компании приятелей, хватив лишнего, он рассказал, что в Маглавит-то он ездил, воду купил, хоть не дешево стоила эта бутылка, но потом, на радостях всю ночь кутил с девушками в трактире «Во имя покаяния». Протрезвился он, когда поезд прибыл в Крайову. Дома, открыв чемодан, Медина обмер: в чемодане лежала пачка порнографических открыток… Но главное, главное — исчезла бутылка со святой водой! Медина понял: бутылка была из-под шартреза, и красотки из «трактира», рывшиеся в чемодане, приняли святую воду за ликер… Медина схватился за голову: в соседней комнате больная жена ждала его со «святой водой»… Недолго думая, галантерейщик взял в кухне первую попавшуюся под руку пустую бутылку, наполнил ее водой из-под крана и преподнес жене: «Пожалуйста»!
    — Как получилось, что жена сразу выздоровела, — убейте, — уверял Медина, — не знаю! По-видимому, от самовнушения, — она ведь была уверена, что святая вода поможет, или, быть может, наконец, подействовало длительное лечение… а может быть… — Медина пожимал плечами: — может быть, потому, что я славно погулял в трактире. Но вообще-то говоря, между явившейся пастуху богородицей и девицами из трактира «Во имя покаяния» — несомненно есть что-то общее, — усмехаясь закончил Медина свой рассказ.
    Конечно, эти признания дошли до корреспондентов, однако они не поспешили довести их до сведения верующих.
    Женя знал об этом, но теперь ему не хотелось вступать в спор с охмелевшим Рабчевым: верит и пусть себе верит. Нужно, чтобы Илье помог. Они еще посидели немного, болтая о всяких пустяках.
    Провожая гостей до калитки, Рабчев, как бы вспомнив что-то, сказал:
    — А что, может быть, Петраке Лупу и правда святой!
    Женя рассмеялся.
    — Ты вот лучше сделай такое чудо, чтобы Илья в авиационную школу поступил. Тогда и тебя мы будем считать святым. Идет?
    Рабчев самодовольно расхохотался:
    — Сделаем, ребята! Все будет в порядке.
    — Вот и будешь тогда святым… Сергием!.. — усмехнулся Женя. — Пошли, Илья!..

V

    Время шло, а Рабчев, как он сам признавался, все не находил подходящего момента, чтобы завести нужный разговор с директором авиашколы.
    Ежедневно с утра до вечера Илья торчал у него дома или на работе. В бетонном ангаре школы «Мирча Кантакузино» при аэропорте Бэняса многие уже знали Илью. Охрана аэропорта и ангара принимала Томова за своего. Был даже такой случай, когда начальник охраны аэропорта Стойка спросил Томова, почему он не ходит в авиационной форме… Что можно было сказать?
    — Пока еще не зачислили… — сухо ответил Илья.
    Сердце у него сжималось от боли, когда он видел молодых ребят в лётных парусиновых комбинезонах и кожаных шлемах, получавших перед вылетом инструктаж у преподавателей. Илья завидовал теперь всем: и тем, кто учился пилотировать, и тем, кто работал в мастерской ангара, и тем, кто заправлял, выкатывал или чистил самолеты. «Только бы попасть в авиацию, — мечтал Илья. — А там все равно буду летать!» Он присматривался, как идет подготовка к запуску, как прогревают мотор, проверяют рычаги управления, наблюдал за взлетом и посадкой. Не раз, помогая закатывать самолеты в ангар, Илья прижимался к фюзеляжу и с наслаждением вдыхал запах бензина, краски и отработанного газа.
    Однажды Женя, ничего не сказав Илье, пошел к Рабчеву: «Парень сидит в Бухаресте, проедает последние гроши в надежде, что вот-вот его примут в школу, а результатов все еще нет! Если не можешь ему помочь, скажи прямо. Придумаем что-нибудь другое…»
    Рабчев рассердился: «Раз я обещал, будет сделано. Дай еще несколько дней».
    «Конечно, не все делается так просто и быстро, как хочется, — думал Женя, возвращаясь домой. — Какой смысл Сережке водить нас за нос?! Столько ждали, еще подождем».
    Хихикая, Рабчев рассказал, что он приехал в город специально для Ильи и что ему, наконец-то, удалось договориться с Абелесом.
    — Томова примут в школу, но сначала в качестве ученика. А потом допустят и к занятиям по пилотажу. Когда можно будет начать оформление приема, Абелес обещал сказать через несколько дней.
    Илья был счастлив, его радость разделял не только Женя, но и все в пансионе.
    После ухода Рабчева ня Георгицэ достал пыльную, давно припасенную бутылку вина. Ему хотелось распить вино без Рабчева. Гость ему не понравился.
    — По-моему, он плутоват. Факт!.. — так оценил Сережку старый официант.
    Мадам Филотти набросилась на мужа. Но он только поморщился и добавил:
    — Дай бог, чтоб я ошибся… А теперь выпьем за удачу. Не часто она выпадает на долю бедного человека. Вино «Кабернэ», его пьют только аристократы! Но мы не хуже их…
    Тронутый заботой Сережи, Илья на следующий день отвез ему в подарок большую банку абрикосового варенья, которую дала ему мать. Рабчев охотно взял банку и тут же, вытащив из недоеденного застывшего картофельного пюре с желтой подливой вилку, облизал ее и стал вынимать золотистые абрикосы. Он поедал их так поспешно, что перепачкал галстук и подбородок тягучим, клейким соком.
    — Но вот авиационную форму придется покупать за свой счет, — прошепелявил Рабчев, слизывая с галстука капли сока. — Правда, это можно не сразу… Форма терпит…
    Томов радовался, как ребенок. Он уже видел себя в авиации!
    На следующий день, проходя мимо шапочной мастерской, Илья увидел выставленную в витрине форменную лётную фуражку. Он зашел спросить на всякий случай, сколько она стоит. Но владелец мастерской тут же обмерил голову Ильи, записал размер, форму козырька, какой должен быть герб и… — уплатит ли господин пилот все деньги сразу или только даст задаток?.. Пришлось внести четвертую часть стоимости фуражки..
    Выйдя на улицу, Илья ругал себя: «Полез покупать гвоздь, когда еще лампы нет». Но сделанного не поправишь… Деньги внесены. «Потом, — успокаивал он себя, — нужна же будет фуражка когда примут».
    А дни все шли. Томов продолжал ездить в аэропорт и, чем только мог, старался угодить всем в ангаре. Ему казалось, что теперь, после сообщения Рабчева, он имеет право находиться здесь. К этому времени Илью уже знали многие не только в ангаре, но и в аэропорту. Вот только начальник посадочной площадки аэропорта аджутант-шеф Кефулеску не знал его… Однажды, когда Илья шел, как и все другие служащие, скашивая угол дороги, чтобы сократить путь к бетонному ангару, его заметил Кефулеску. Он подозвал Илью и закатил ему пощечину… Оказывается, идти по полю запрещалось. Илья стоял прямо, плотно сжав губы, и смотрел ему в глаза — он ничего не сказал. Кефулеску повернулся и пошел прочь. Рабчев видел издали эту сцену. Он мог, конечно, сказать Кефулеску, что Томов идет к ним в ангар, но сделал вид, будто ничего не заметил.
    В душе у Ильи кипело, но он успокаивал себя: «Ради того, чтобы поступить в авиационную школу, пусть… многое терпел, стерплю и это». Он не стеснялся быть в ангаре на побегушках: кому папиросы, кому бутылку лимонада, кому холодной воды из далекого колодца, а Рабчеву он даже носил обед из дому. Илья не мыслил себе жизни без аэропорта и каждый день ждал окончательного ответа начальника школы.
    Никогда, кажется, раньше так не тянулось время..
    Накануне всю ночь шел проливной дождь. К утру он прекратился, но было пасмурно, похолодало. Где-то, наверное, выпал град. И все же Илья отправился в Бэнясу. В пути вновь заморосило. Аэропорт выглядел угрюмо, учебных полетов не было. Лишь с центральной бетонной площадки изредка взлетали огромные трехмоторные транспортные самолеты «Юнкерс» с гофрированным дюралевым фюзеляжем.
    У бетонного ангара стояло несколько человек, среди которых еще издали Илья узнал Рабчева, начальника охраны Стойку, господина Урсу — начальника ангара и инструктора пилотажа Симиона.
    Когда Томов подошел, Стойка, большой любитель анекдотов и всяких забавных историй, рассказывал, как минувшей ночью, вскоре после того, как заступил в наряд ночной караул, один из часовых заметил на опушке леса, что начинался сразу за аэропортом, белую фигуру. Вначале часовой перепугался. Потом он решил, что и ему повезло, как Петраке Лупу из Маглавита: «Вдруг это пресвятая дева Мария…» Но тут часовой увидел, как из травы поднялась еще одна белая фигура… Испуганным, срывающимся голосом он скомандовал: «Ложись!» и не соображая от страха, что делает, спустил курок. Раздался ужасный женский визг. На выстрел прибежал начальник караула с двумя солдатами. Белые фигуры оказались женщинами. Они были совершенно голые, но в лакированных туфлях на высоких каблуках. Солдаты принесли им шинели и под конвоем отвели в караульное помещение.
    Подвыпивший по случаю непогоды, Стойка был сегодня в ударе. Он в лицах артистически изображал церемонию вручения дамам рваных, замусоленных солдатских шинелей, которые пострадавшие накинули на свои обнаженные тела.
    Собравшиеся громко гоготали, вставляя циничные комментарии…
    — Как выяснилось, эти две молоденькие холеные женщины, — продолжал Стойка, показывая, как они, ломаясь и охая, шли под конвоем солдат, — были женами высокопоставленных господ: одна — жена министра культов, а вторая — будто бы жена директора «Банка Национала»! В караулке они рассказали, что поехали на машине с двумя мужчинами прогуляться в лесу. Что там у них было, конечно, не говорили… Ладно, их дело. Но вот почему они оказались раздетыми? И куда девалась их одежда? Сперва мы думали, что их ограбили. Но ведь находились-то они в запретной зоне, куда без пропуска проехать никто не мог. Тут-то оно и выяснилось…
    Стойка понизил голос:
    — Оказывается, в лес-то они поехали с его высочеством принцем Николаем и его другом, каким-то подполковником. Принц Николай был как следует… — и Стойка, подмигнув, щелкнул себя по шее.
    — Он никогда трезвым не бывает, — заметил инструктор Симион.
    — Так вот, они этих женщин раздели и оставили в лесу, а одежду увезли с собой. Должно быть, для потехи!
    Рабчев хохотал, держась за живот. Смеялись и остальные.
    — Воображаю, — сказал Урсу, — что скажут мужья, когда узнают?!
    — А мы их тут же, ночью, вызвали. Надо же было, чтобы приехали и опознали, на самом ли деле это их жены? Документов-то у них не было, к тому же поймали мы их в запретной зоне! — пояснил Стойка.
    — Ну и как, мужья приехали? — спросил Рабчев.
    — Как же! Опознали и одежду им привезли, — ответил Стойка под общий смех. — Тот, о ком говорили, что он директор «Банка Национала», сразу увез свою фифу. Стыдно ему было. Все просил нас никому не рассказывать. А второй — министр культов — устроил своей женушке такую порку, что мы все выбежали из караулки. О как!..
    — Так ведь этот ненормальный, будь он неладен, принц Николай, кажется… — начал инструктор пилотажа.
    — Ш-ш-ш… Осторожней, — оглядываясь, перебил его Урсу, — услышит кто-нибудь… донесет. Потом знаешь тягать сколько будут…
    — Тю! А кто не знает, что он пропойца и сифилитик, — словно оправдываясь, сказал инструктор. — Но откуда этот баламут взялся? Ведь он, кажется, последнее время гастролировал в Италии…
    Урсу, продолжая озираться, шепотом произнес:
    — Должно быть, на праздник авиации приехал…
    Стойка усмехнулся:
    — Теперь здесь будет откалывать номера. А потом вновь сорвется в Италию или еще куда-нибудь…
    Рабчев, который, видимо, был не в курсе дела, спросил:
    — А почему его высочество все время живет за границей?
    Инструктор Симион загадочно улыбнулся:
    — Говорят, лечится… Может быть… Но по-моему — врут. Скорее из-за того, что он в ссоре с королем…
    — С королем? В ссоре?! — удивленно спросил. Сергей.
    Инструктор махнул рукой:
    — Распущенность там, наверху, больше, чем на Круча де пятрэ… Они все готовы друг другу горло перегрызть. Отчего скончалась королева Мария? Борьба за власть! А власть это все: и деньги, и слава, и почет. А ты как думал?
    Рабчев открыл рот от удивления. Столько времени живет в Бухаресте и ничего не знает! Он начал жадно расспрашивать.
    Илью этот разговор поразил. Он никак не мог собраться с мыслями. «Чтобы так говорили о королевской семье! И главное где — в Бухаресте, в авиации!» — повторял он про себя.
    Стойка хлопнул Рабчева по плечу:
    — Эге, да ты Рабчевулескуле, отстаешь от жизни!
    Инструктор перебил их:
    — Вот слушай. Во время одного из скандалов с королем Карлом этот полоумный принц Николай схватил пистолет и выстрелил в короля. Но тут присутствовала мать — королева Мария, она, говорят, заслонила короля, и пуля угодила в нее… Болела она долго, да так и скапутилась…
    — Ну! — продолжал удивляться Рабчев.
    — Вот тебе и ну!.. — подмигнул начальник ангара Урсу.
    — Да и она была хороша, — закуривая, медленно проговорил Стойка. — Яблоко от яблони не далеко падает. Так что у Николая со своей мамашей много общего. Будь спокоен, она тоже крутила в свое время, дай бог…
    — Не хуже своих сынков! — добавил Урсу.
    — Вот именно! — согласился Симион.
    — Помню, служил, я тогда в военной авиации, в Бузэу… Было это рано утром, — продолжал Стойка. — Иду на службу, и на углу встречаю шурина своего, полицейского. На посту он там стоял. Мы разговорились о смерти королевы Марии. Об этом как раз в то утро стало известно. Были тогда вывешены флаги с лиловыми лентами. Шуряк мне рассказал, что перед смертью королева завещала, чтобы траур по ней носили не черный, а лиловый, а сердце ее было извлечено, заспиртовано и выставлено в каком-то музее, не то в Кармен-Сильве, не то в Мамайе. И вот, значит, стоим мы и разговариваем, а тут из соседнего дома выходит жена приходского священника с корзинкой. На базар шла, наверное. Мы с ней почтительно раскланялись, а она, заметив флаги с лиловыми лентами, удивленная, обратилась к шуряку: «Что это за украшение, господин полицейский?» Шуряк вежливо, как положено разговаривать с матушкой, объяснил ей, что вот, дескать, горе большое, матушка, постигло нашу страну, нацию и королевский род. Ее величество, королева Мария скончалась. А матушка закатила глазами и, медленно осенив себя большим крестом, тихо произнесла: «О господи, прости нашу грешную королеву, большая же она проститутка была…»
    Снова все рассмеялись.
    — Мы с шуряком, — продолжал Стойка, — здорово удивились. Это матушка-то!.. А что же простой народ скажет?
    К собравшимся подошел олтян[23] — торговец простоквашей — «яуртом», постоянный посетитель ангаров аэропорта.
    Все набросились на свежий яурт. Брали по чашке в долг, до жалованья, а Стойка съел три чашки — после цуйки яуртом хорошо закусывать, мозги проясняются, — объяснил он.
    Вновь стало моросить. Все отошли поближе к стенам высокого ангара и от нечего делать стали подтрунивать над продавцом яурта, почему он не женится. Смущаясь, парень что-то бормотал.
    В это время к ангару подкатили две машины, часовой тремя короткими чеканными движениями взял винтовку на караул и замер. Из первой машины молочного цвета вышел молодой, выше среднего роста человек с красивым лицом, в коричневом спортивном костюме, с небольшой золотой свастикой в галстуке. Его длинные каштановые волосы были гладко зачесаны, движения спокойны, вся фигура выражала самодовольство.
    Среди собравшихся пронесся шепот: его светлость воевода де Алба Юлия — Михай! Все встали во фронт. Сделал это и Илья, оказавшийся в трех-четырех шагах от первой машины. Человек, который оказался Михаем, поднял руку для фашистского приветствия, надменно огляделся вокруг и подозвал начальника ангара Урсу, которого спросил о чем-то. В первой машине рядом с Михаем сидела молодая, с правильными чертами лица брюнетка. На заднем сидении развалился, склонившись к молоденькой блондинке, огромный детина с длинными прилизанными волосами. Вторая машина, как заметил Илья, была полна военными, козырьки которых поблескивали позолоченными дубовыми листьями. «Старшие офицеры», — заключил Илья. Все они были сильно навеселе, и нетрудно было догадаться, что компания возвращается после кутежа. Вдруг из-за ангара на большой скорости вылетела третья машина. Резко, на полном ходу затормозив на мокром от дождя гладко утрамбованном песке, она врезалась в огромные металлические ворота ангара. Присутствовавшие бросились к машине, — один только Михай истерически рассмеялся, но не тронулся с места, вслед за ним захохотал вылезший из машины Михая огромный парень. Из третьей машины выскочил офицер в жандармской форме, на ходу отдавая честь, подбежал к Михаю и стал ему быстро о чем-то докладывать. Михай, выслушав, вместе с офицером бегом направился к своей машине и уехал. За ним последовала вторая машина с офицерами. Плутоньер[24] — шофер третьей машины вышел из нее бледный как полотно и стал осматривать сплюснутую облицовку радиатора. К нему подбежали Урсу, Рабчев, Стойка, Симион. Подошел и Томов. Плутоньер, попросив стакан воды, стал рассказывать, что заставило его офицера так гнать машину и почему Михай, всполошенный, умчался. Оказалось, что отпрыск гогенцоллерновской династии, бывший уже однажды королем Румынии и снова оказавшийся наследником престола, со своими друзьями из «Зеленого дома» возвращался после трехдневной попойки в Синайе[25]. Машины шли на недозволенной скорости: все сидевшие за рулем были изрядно пьяны. Михай ловко водил машину. С детства он только и занимался машинами, лошадьми и собаками, если не считать его садистских издевательств над подчиненными и прислугой. Компания разместилась в четырех машинах. Впереди шел новенький «Крайслер», которым управлял Михай, за ним следовал тоже его «Форд» с охраной, третья машина — большой восьмицилиндровый «Аубурн» с друзьями и четвертая — с жандармской охраной. Машины пронеслись по улицам Плоешть, направляясь к столице. Когда миновали бульвар короля Фердинанда, на повороте у префектуры уездной полиции тяжелый «Аубурн» немного отстал. А потом, когда дорога снова пошла по прямой мимо лицея Петра и Павла и по бульвару Независимости, пассажиры «Аубурна» решили догнать «Крайслер», и сидевший за рулем один из друзей Михая — племянник известного вожака самой реакционной партии в Румынии, погромщика Кузы, — нажал до отказа на аксельратор. — Перед выездом из Плоешть, у вокзала, — рассказывал плутоньер, — крутой поворот влево. Михай и следовавший за ним «Форд» проскочили благополучно, а догонявшему их со страшной скоростью «Аубурну» не помогли, видимо, тормоза, или этот крутой поворот появился неожиданно для пьяного водителя. В общем, машина на полной скорости врезалась в угловую бетонно-металлическую вышку тока высокого напряжения и превратилась в лепешку! На повороте стоял на посту полицейский. И его вдребезги! Ну, а мы на этом, — он показал на свою машину, — «шмандралете» двигались последними, и все это произошло у нас на глазах. Теперь его светлость помчался туда. Должно быть, хотят загладить. И загладит! Кто хоть слово пикнет?
    Рассказ выслушали молча. Когда шофер отошел, Стойка тихо сказал: «Хоть бы все «зеленые»[26] так кончали. Меньше головорезов осталось бы».
    Моросить перестало, но от густых темно-серых облаков, неподвижно висевших над аэродромом, предвечерние сумерки, казалось, наступили раньше.
    Илья медленно шел с аэродрома. В голове гудело от всего слышанного и виденного. Некоторые смеялись над рассказами о королевской семье, у него же сердце сжималось от боли. Ведь королевскую семью он считал сердцем страны — самой честной, чистой, благородной и доброй. Ей он верил, ее он любил. Все годы учения в школе и лицее он молился за здоровье и процветание этой семьи. Каждый день занятия начинались молитвой «храни, боже, короля нашего в мире и почете…» и кончались ею. И он, Илья Томов, как и другие мальчики, вытянувшись и опустив руки по швам, смотрел, не мигая, на висевший в классе пожелтевший от времени портрет всемогущего короля. Значит, он ошибался! А принц Николай?! А Михай?! Да, сам Михай! Первый претендент на престол приветствует по-фашистски и носит свастику! Да, тот самый Михай, который может снова когда-нибудь стать королем! Тогда что? Страна станет фашистской!.. Мысль эта настолько взволновала Илью, что он зашагал быстрее, почти побежал. Теперь понятно, почему бандиты из «Железной гвардии» ведут себя так нагло. Вот кто, оказывается, их вдохновляет… Михай… Да, Михай… — повторял Илья. — Выходит, Женя прав… А ня Георгицэ да и сам он, Илья, сомневались!.. Если бы в Болграде ему рассказали что-нибудь подобное, он не поверил бы… Как он любил Михая!.. А за что? — задавал себе Илья вопрос — Может быть, потому, что еще в детстве был захвачен рассказом о том, как его сверстник Михай, будучи в то время королем, — его отец Карл бежал тогда и околачивался где-то за границей, — проезжая со своей бабушкой, королевой Марией, увидел ребят, игравших в луже, и попросил разрешения поиграть с ними. А теперь? Михай со свастикой!.. У Ильи было такое чувство, будто он очень давно берег как зеницу ока завещанный сверток, зная, что в нем хранится что-то хорошее, драгоценное, настоящее, чистое, и долгие годы он не решался заглянуть внутрь, хотя много раз возникали сомнения. А сегодня наконец-то сверток сам раскрылся! И, заглянув в него, Томов нашел одну пустоту…
    Дождь вновь хлынул как из ведра, Илья вытер рукавом мокрое лицо, не замечая, что промок насквозь, он продолжал медленно идти вперед. Вот он мечтает стать летчиком… отстаивать каждую пядь родной земли… а для кого? Ему вдруг все стало противно, безразлично. Промелькнула мысль: «Значит, все то, о чем пишут в газетах, твердят в школах и лицеях, шумят по радио — все неправда? В жизни все по-другому?!..»
    Стемнело, когда Илья подходил к городу: не первый день ходил он пешком на аэродром и пешком же возвращался в Бухарест…
    Его заставил опомниться доносившийся из какого-то открытого окна голос диктора:
    «…еще не завершился аншлюс Австрии, как перед нами встала чехословацкая проблема…», «Новый выезд Чемберлена в Берхтесгаден…», «Совещание в Бергхофе…»
    Илья остановился — передавали последние известия:
    «Сосредоточение германских войск на чехословацкой границе…», «Визит адъютанта Гитлера — капитана Видемана — в Лондон…», «Лорд Ренсимен вылетел в Прагу… быть посредником по чехословацкому вопросу…»
    — У нас в стране творится черт знает что, — тихо проговорил Илья, — да и, видно, во всем мире не лучше. К чему все это приведет? — Илья с досадой плюнул и пошел дальше. — Да, — думал он, — пока суд да дело, простые люди страдают. Как в пословице: паны дерутся, а у холопов чубы трясутся…
    Когда Илья подходил к остановке, как раз подъехал автобус. Шофер задержал машину, думая, что пешеход сядет… Но Илья прошел мимо предупредительно открытых дверей — денег не было. Он с завистью смотрел на видневшиеся через запотевшие ярко освещенные стекла отходившего автобуса шляпы, кепи и фуражки…
    Илья шел уже больше часа, а дождь все лил…
    Миновав Триумфальную арку, он шагал теперь вдоль просторного шоссе Киселева. «Сколько же может идти дождь и будет ли ему когда-нибудь конец?», — подумал он и почему-то вспомнил легенду о всемирном потопе, Ное и его ковчеге.
    И вдруг за углом, в переулке, перед укрытым полосатым брезентовым тентом рестораном, Томов увидел двухместную машину капитана Абелеса. Чтобы убедиться, что он не ошибся, Томов подошел ближе. Да, это был восьмицилиндровый вишневого цвета «Форд» начальника школы «Мирча Кантакузино»; Илья не раз видел его на площадке возле ангара. Но теперь машина почему-то стояла, перекосившись набок. Обойдя ее, Илья увидел, что правая задняя покрышка спустила. Мгновенно мелькнула мысль: «Что если предложить свои услуги и заменить колесо?» Недолго думая, он направился к ресторану и попросил официанта вызвать хозяина машины, капитана-летчика.
    Скользнув своими бесцветными глазами по мокрой невзрачной фигуре юноши, официант сначала осмотрел машину и, убедившись, что она действительно осела, почесал лысый череп, подумал и только после этого поплелся в глубь ресторана.
    Издали Илья увидел Абелеса, направлявшегося к выходу.
    По-военному отрекомендовавшись, Томов поспешно сказал начальнику школы, что знает механика бетонного ангара № 1 — Рабчева, начальника ангара — Урсу, начальника охраны — Стойку и даже солдата, который делает профилактику машине господина капитана, — ефрейтора Грозя.
    — Прохожу, — отчеканил Томов, — вижу, стоит ваша машина, господин капитан, перекошенная на одну сторону. Гляжу, скат спустил. Дождь идет… Думаю, надо помочь исправить… Вы ведь без шофера?..
    Абелес согласился, чтобы Томов заменил колесо. Он дал ему ключи, показал, где инструмент. Через несколько минут «Форд» стоял уже на домкрате и Илья монтировал запасное колесо; пригодились знания, полученные в Болграде во время каникул, когда приходилось работать помощником шофера на автобусе Бондарева.
    Едва Илья, окончив работу, уложил инструмент на место, как из ресторана вышел Абелес в сопровождении молодой женщины. Капитан был навеселе и остался очень доволен тем, что Илья исправил машину. Достав из кармана несколько монет, он протянул их Томову. Илья отказался принять деньги и, запинаясь, сказал, что он тот самый Томов, о котором несколько дней назад говорил механик ангара Рабчев. Но Абелес, недоумевая, смотрел на Томова, видимо, соображая, чем же отблагодарить его, и, наконец, достав портсигар, угостил Илью сигаретой и пожал его локоть. Прошло полминуты, и красные огоньки стоп-сигналов «Форда» скрылись за поворотом шоссе Киселева.
    Илья был счастлив — такое знакомство! Вот тебе и Ной, и ветка маслины. Абелес и был для Ильи веткой маслины, надеждой поступить в авиацию.
    Томов подошел к фонарю с намерением рассмотреть полученную сигарету.
    Сквозь пушистую листву мокрых акаций из какого-то коттеджа доносилась песенка:
Третьи сутки дождик льет,
Перестанет — вновь пойдет,
А плаща у вас все нету,
Так зайдите ж к Лафайету!

    «Самые лучшие непромокаемые плащи можно купить только в универсальном магазине «Галери Лафайет» — на Каля Викторией!..»
Зря минуты не теряйте,
Приезжайте — покупайте
Зонтики и макинтоши,
Обувь, шляпы и галоши…

Заходите к нам в гости,
Покупайте мебель, трости.
Коль с деньгами вы придете,
В Бухаресте все найдете!..

    Илья взглянул на сигарету. Она была с золотым мундштучком. Он тихо, одними губами прочел надпись: «Регале РМС». И вдруг подумал: «А почему капитан не обратил внимания, когда я назвал свою фамилию и сказал, что Рабчев говорил обо мне? Забыл? Ведь не может быть! Неужели Сергей?..» Он снова взглянул на сигарету, положил ее в кармашек и зашагал по аллее. В конце арки, образуемой кронами деревьев, виднелось светлое пятно. Это была площадь Виктории.
    Илья шел и повторял: «Абелес, ветка маслины, надежда, и все же пустота!..»

VI

    К ангару то и дело подъезжали машины с курсантами. Потом солдаты и курсанты выкатывали самолеты. Рабчев был необычайно деятелен: он наблюдал, как производят запуск, проверял моторы, лазил в кабины, ругал запарившихся солдат.
    К рассказу Ильи о знакомстве с начальником школы Рабчев отнесся холодно. А когда в пятом часу приехал Абелес и, узнав Томова, подал ему руку — Сергей покраснел. Илья это заметил. «Неужели подозрения справедливы?» Стало не по себе…
    Из ангара выкатили окрашенный в салатовый и кремовый цвета спортивный биплан с золоченой надписью: «Бюйкер Юнгмайстер». К самолету подошла группа военных и штатских, среди которых был принц Николай. В коротенькой замшевой тужурке, с опухшим прыщеватым лицом и налитыми кровью глазами, он мало походил на свои портреты, но все же Илья узнал его и с отвращением отвел глаза, подумав: «Здорово малюют художники!..»
    Рядом с принцем Николаем стояла невысокого роста молодая красивая блондинка в спортивном светло-сером костюме, с ярко накрашенными губами. Это была хозяйка самолета — летчица Ирина Бурная. В ангаре поговаривали, будто самолет этот она получила в подарок от германского рейхсминистра авиации Германа Геринга…
    В стороне несколько солдат вполголоса горячо спорили, разглядывая какую-то бумажку. Илья подошел ближе. То, что рассказали солдаты, теперь не удивило его, но это была еще одна капля горечи, разрушавшая его веру в королевскую семью, в порядки, существующие на его родине.
    Оказывается, принц Николай никогда не прикуривал от спички или зажигалки, он непременно зажигал банкноту в пятьсот или тысячу лей. Делал он так — об этом везде говорили открыто — из ненависти к своему брату, королю Румынии, и поджигал именно ту сторону купюры, где был портрет Карла II. «К тому же, — добавлял он обычно, — не могу же я прикуривать из рук вшивых солдат!» А солдаты устанавливали очередь и караулили, когда его высочество вытащит из кармана портсигар, а потом бросались к нему с зажженной спичкой или зажигалкой. Закурив, принц бросал горящую купюру, которую счастливец немедленно гасил и, аккуратно сложив, нес в «Национальный Банк». Там, в зависимости от того, какая часть уцелела, выплачивали определенную сумму. Шутка ли для солдата получить двести или триста лей!
    Принц бравировал тем, что из чувства брезгливости не берет огонь из рук «черни». Но и солдаты, прикоснувшись к деньгам, всегда потом тщательно мыли руки бензином: деньги — деньгами, но заразиться венерической болезнью никому не хотелось.
    Сейчас очередной «дежурный» бережно заворачивал в обрывок газеты обгоревшую купюру. Прислонившись к стене ангара, Томов с горечью наблюдал за его радостным лицом. На каждом шагу унижается достоинство человека!.. Илья даже забыл о голоде. Вечером лег пораньше, чтобы Женя не пригласил его ужинать, а утром выпил стакан кипятку без сахара и ушел, когда все еще спали. Задумавшись, Илья не заметил, как подошел Рабчев и жестом отозвал его а сторону:
    — Слушай, ангар школы «Мирча Кантакузино» — не такой простой, как другие ангары. Недаром он бетонный и № 1… Так что стоять у ворот строго запрещается… Сам видишь… Здесь бывает его высочество принц Николай!.. Это не шутка! Понимаешь, могут быть неприятности… Я бы, конечно, ничего. Но начальство не любит, когда здесь посторонние лица шатаются. Другое дело, когда тебя примут в курсанты… А пока пойди куда-нибудь за ангар или в-о-о-н туда… — и Сергей указал на площадку, где стояли автомашины.
    «Теперь все ясно! — думал Илья, плетясь к стоянке. — А я, дурак, верил… Обеды носил… Часы подарил… Вот дурак! Жалко, конечно, было, но Сергей попросил — пусть. Думал, поможет… А он, наверное, и не собирался говорить с Абелесом!.. Как он испугался, когда капитан подал мне руку! А теперь вдруг — «посторонний»! До сих пор стоял и ходил повсюду, где хотел, и не был посторонним… Но как же теперь быть? — Илья остановился… — Поговорю-ка сам с Абелесом… Попытка — не пытка! Но идти на поле, вроде, неудобно… Сергей увидит… Буду ждать начальника здесь. Придет же он когда-нибудь за машиной!» — И Томов решил не уходить со стоянки.
    До конца полетов оставалось не так уж много времени. Шоферы окружили одну из машин и слушали радиорепортаж о футбольном матче между командами «Венус» и «Рапид». «Венус» проигрывал. Вратарь был слаб. Один из шоферов заметил, что команде «Венус» нужен такой вратарь, каким был когда-то Замора. — Он в своей жизни не пропустил ни одного мяча! — доказывал болельщик. Потом другие два шофера поспорили: кто из игроков лучше — Добай или Баратки?
    Илья слушал, но ничего не понимал. Не до футбола было ему сейчас.
    Вскоре одна за другой стали уезжать машины. Ушел и автобус с курсантами. Наконец, появился Абелес. Илья подошел к нему и коротко рассказал о своем желании поступить в авиационную школу.
    Абелес помолчал немного, подумал и велел прийти с документами в канцелярию, на улицу Бисерика Албэ.
    В пансион Илья возвратился поздним вечером. Все уже спали. Только Женя усердно выписывал дамскую туфлю на вывеске для одного из своих клиентов — сапожника. Увидев Илью, он начал его отчитывать.
    — Ты почему не съел котлету и чай пил без сахара? Это же глупо, понимаешь, глупо! Выходит, если ты уходишь рано, я тоже должен вставать? Ну, скажем, был бы я на твоем месте. Разве ты бы не обиделся, если бы я поступил так, как ты?
    Илья вдруг подумал: «Действительно, Женя мой самый лучший друг, и если бы он оказался в беде…»
    — Ладно, — сказал он примирительно, — обещаю, что больше этого не будет!
    На столе лежал большой кусок брынзы и свежий хлеб, в термосе был приготовлен чай. Только тут Илья вспомнил, что с утра у него ничего не было во рту, и набросился на еду.
    Поев, Илья начал рассказывать. Женя не меньше его был возмущен поведением Рабчева.
    — Сережка просто жиром оброс, забыл, как сам бедствовал. Наверное, боится место потерять, потому и не говорил, а похвалиться он мастер… — рассудительно подвел итог Женя. — Жаль, ты время только потерял. Но сказать, что зря — тоже нельзя. Такова жизнь! Ничего не поделаешь… А сейчас, Илья, давай спать, поздно. Но Сережка прохвост! Такого не ожидал от него… Вот и прав оказался ня Георгицэ… Зато теперь возьмешь «быка за рога!»
    Лежа в кровати, Илья мечтал. Он видел себя среди курсантов, в лётной форме… «Может быть, задаток на фуражку не пропал даром»? Долго он не мог уснуть, представляя, как будет летать, даже «мертвые петли» делать.
    Усталый, счастливый, он уснул лишь на рассвете.
    Когда на следующий день Томов пришел в канцелярию авиашколы, Абелеса еще не было. Добрый час просидел Илья на цементной тумбе перед подъездом, пока из-за угла, со стороны площади Амзей не показался знакомый вишневый «Форд». Через несколько минут дежурный адъютант объявил, что господин капитан прибыл. Илья назвал свою фамилию и добавил, что сам капитан Абелес велел ему сюда прийти..
    Вместе с Томовым ожидали приема два офицера и четыре унтер-офицера — летчики. Их приняли поодиночке, и они ушли. Потом еще приходили офицеры, их вызывали и они уходили. Прошло не менее двух часов, а Илья все ждал, но был доволен тем, что его сюда впустили и здесь о нем знают. «Пусть последним примут, я подожду, ведь делать мне нечего», — успокаивал он себя.
    Через некоторое время дежурный адъютант сообщил, что господин капитан уехал обедать и будет к четырем. Илья вышел на улицу и убедился, что «Форда» нет. «Что ж, — подумал Илья, — до четырех не так уж много… Больше ждал…»
    Приемную закрыли, а на улице пекло невыносимо. Здание выходило на солнечную сторону. Томов перешел улицу и присел на скамейку у храма «Бисерика Албэ». Здесь было прохладней. От нечего делать Илья рассматривал проходивших мимо людей. Вот проковылял калека с деревянным обрубком вместо ноги. На его согнутой руке висела огромная корзина с рогаликами. Потом появился старик-старьевщик, скороговоркой напевая свое вечное «старье берем». У ограды, в тени деревьев, выстроились вдоль мостовой фаэтоны. Илье особенно нравились их колеса с резиновыми шинами, аккуратно втиснутыми в белые ободья, с блестевшими черным лаком тонкими спицами. Отгоняя назойливых мух, лошади фыркали, мотали головами и хвостами. Извозчики в картузах бранились, обвиняя друг друга в несоблюдении очереди. Но когда раздавался оклик: «Биржар!»[27], они все сразу срывались с места. Из приоткрытых дверей храма доносилось торжественное чтение акафиста… У входа, словно в очереди, стояли старухи-попрошайки, встречавшие и провожавшие богомольцев, и тут же, напротив, на углу, у калитки дежурили смуглые, с измученными личиками, в узеньких, выше колен юбочках «девочки». Они окликали гимназистов, а если те, покраснев, ускоряли шаг, посылали им вдогонку ругательства. У мужчин они выпрашивали «закурить». Никто не удивлялся — все было нормально, привычно… «Невеселая жизнь», — подумал Илья, глядя на худенькую хрупкую девушку, почти подростка, в полинявшем платьице. Она стояла, прислонившись к калитке, рядом с немолодой, уже располневшей своей коллегой и напевала модную тогда песенку: «Скажи мне, где, когда и как смогу тебя еще увидеть?», а в глазах ее была такая пустота, что Илье стало жутко…
    Удары колокола заглушили уличный шум. Из церкви стали выходить люди. Улица постепенно опустела. Был обеденный час. Томову казалось, что он просидел здесь бог знает сколько, но «Форда» начальника школы все не было. Редкие прохожие равнодушно шли мимо извозчиков, косились на девушек, крестились на церковь и не замечали Ильи. Он вдруг подумал, что в Бухаресте каждый живет только для себя и никому никакого дела нет до всего остального мира. Тоска по дому сжала его сердце. Он представил себе родной Болград, мать… Вот она варит обед, стирает белье квартирантам и, как бывало, просит его принести воды. Колодец далеко, за три квартала… Как она сейчас там живет, бедняжка? Сама носит воду… Жара в Бессарабии такая, что пыль обжигает босые ноги. А как он не любил, когда мать посылала его к лавочнику взять хлеб в долг… И там было трудно, но там был родной дом…
    Илья тосковал по аромату родных акаций и метеол, по звону медной ступки, в которой мать толкла сухари, и даже по дыму родной кухни… Заглядевшись на божью коровку, которая ползла по его брюкам, Илья стал напевать запомнившуюся ему песенку…
У чужих я сидел за столом,
Был на людях я весел и пьян,
Знал, что все это — горький обман,
Что душа моя в доме родном…

Мне в бокал наливали вино,
Наливали мне снова и снова,
Но я знал, не заменит оно
Даже воду из дома родного…

И какой бы дома ни был хлеб плохой
Он слаще, лучше, чем чужой!..

    Илья поднял голову: у подъезда стоял знакомый вишневый «Форд».
    В приемной сидело несколько человек, когда адъютант Абелеса заявил, что господин капитан сейчас занят. Завтра большой праздник — день авиации!
    Томов уже было направился к выходу, но адъютант остановил его, сказав, что господин капитан поручил ему заняться этим делом, и пригласил Илью войти…
    Томов рассказал обо всем адъютанту, отдал ему документы, в том числе и грамоту, где значилось, что планер, сконструированный Ильей Томовым, на конкурсе по Измаильскому уезду занял первое место.
    Видимо, тронутый тем, что перед ним такой страстный энтузиаст авиационного дела, адъютант дал Илье пропуск на праздник авиации, который должен был состояться на следующий день, на аэродроме Бэняса.
    Илья отправился домой в приподнятом настроении. Все шло как нельзя лучше. Документы его теперь уже в школе, сам Абелес о нем знает, адъютант просто симпатяга, дал пропуск на праздник, да еще «на два лица»! Томов был счастлив. Он подошел к магазину готовой одежды и долго стоял у витрины, рассматривая авиационную форму — ремни с портупеями, значки пилота, шлем, очки. Он смотрел и запоминал цены.
    В пансионе все обрадовались сообщению Томова.
    — Молодец парень! — говорил ня Георгицэ. — Нечего было надеяться на того пустозвона механика. Он мне сразу не понравился. Видал таких… Но вот посмотрите, когда господина Томова примут в школу, тот ваш шкет скажет, что это он помог! Факт!
    — Правильно сделали, что сами взялись за это дело, — вставила свое слово мадам Филотти. — Давно бы так. Вы бы, наверное, уже были летчиком…

VII

    Тяжело переболев несколько лет назад воспалением легких, ня Георгицэ не стал больше работать официантом. Собственно говоря, он еще мог обслуживать клиентов не хуже, чем раньше, но хозяева предпочитали молодых и Георгицэ Филотти, безуспешно попытавшись устроиться в другом месте, твердо решил бросить работу. Годы не те — как-никак за пятьдесят давненько перевалило. Правда, иногда перепадала временная работа: по рекомендации прежних сослуживцев ня Георгицэ обслуживал то банкет, то свадьбу, то поминки. Или, скажем, как сегодня — по случаю праздника его пригласили поработать в выездном ресторане на аэродроме Бэняса.
    Встал ня Георгицэ рано. Распахнув настежь окно, он, чисто выбритый, с припудренным лицом, грустно смотрел на серое, в тяжелых облаках, небо. «Неужели пойдет дождь и праздник будет отменен?» — подумал он и осторожно открыл шкаф, чтобы достать зонтик. — Однако дверца скрипнула, и мадам Филотти, не открывая глаз, тихонько сказала, что белая манишка и черная бабочка, завернутые в кельнерскую куртку, лежат в кухне, на сундуке.
    Ня Георгицэ махнул рукой и пробурчал:
    — Должно быть, все сорвется. Сейчас хлынет такой дождь, какой даже и маме не снился.
    Но он ошибся.
    — «Какая будет погода?» — этот вопрос с самого утра волновал многих жителей Бухареста. Официанты мечтали заработать, торговцы, крупные и мелкие, жаждали отхватить куш, таксомоторщики тоже надеялись урвать свой кусок… Но большинство, среди них был и Илья Томов, горело нетерпением увидеть в небе достижения авиации — виражи, бочки, мертвые петли и особенно прыжки с парашютом.
    И вот, несмотря на низкие, тяжелые тучи, пошел мелкий дождь; он только смочил улицы и крыши, обмыл запыленную листву и слегка освежил воздух. Потом сквозь облака прорвалось солнце, и все вокруг заиграло: зелень, витрины, афиши, нарядные платья, флаги. А в полдень, когда Женя и Илья несли знакомому перекупщику две завернутые в газету небольшие картины, — небо совсем прояснилось, и день выдался как по заказу!
    Перекупщик, которому Женя продавал свои картины, жил на окраине одного из беднейших районов столицы — Мошилор, известного своим огромным базаром, обилием лавчонок, шинков, каруселей и балаганов, в которых усталые фокусники и жонглеры веселили посетителей давно им самим надоевшими номерами. На этой грязной окраине были разбросаны убогие, покосившиеся домики, такие крохотные, что казались игрушечными. Встречались тут и полуразвалившиеся бараки, и лачуги с окошками, забитыми досками от ящиков с еще сохранившимися черными буквами железнодорожных маркировочных номеров. И хотя Томов успел убедиться, что Бухарест не такой рай, как это ему казалось в первые дни, но подобного он не ожидал… Кругом грязь, огромные лужи, которые никогда не высыхают, — сюда, кроме дождевой, стекает вода из единственной водоразборной колонки, снабжающей добрых полтора десятка кварталов, и помои: их выливают прямо посреди немощеной неровной улочки.
    Воздух ужасный: в нос ударяет крепкий, как нашатырь, запах гнилья, преющего мусора и разлагающихся кухонных отбросов. Ветерок доносит через низкие, кое-где уцелевшие заборчики вонь из прогнивших, с вырванными на топливо досками, готовых провалиться уборных… Миллионы, миллиарды мух жужжат над кучами мусора, разнося дизентерию, тиф. К обуви то и дело прилипают скрюченные дынные корки, скорлупа яиц, очистки картофеля… Местами, чтобы можно было пройти, брошены кирпичи и камни, кое-где лежат доски и бревна. В конце улочки, напротив дома перекупщика, огромный овраг — свалка мусора; здесь с утра до вечера копаются старики, старухи. Они что-то извлекают, осматривают, переворачивают и снова роются, надеясь найти съестное. Свалка служит также и местом игр ребятишек этой округи. Больше играть им негде… С криками и визгом, как голодные воронята, налетают они со всех сторон, когда прибывает машина или телега с мусором… Полуголые, в лохмотьях, с кривыми высохшими ножками, большими животами и уродливыми головками, обсыпанные сине-бордовыми гнойными язвами, они здесь проводят весь день. Голодные, они готовы подраться за найденный в мусоре кусок арбуза или корку заплесневевшего, грязного сухаря. Здесь они играют в «сыщиков и бандитов», ругаются, гоняют собак. Собаки и те здесь какие-то несчастные: грязные, искалеченные, тощие, они бродят, еле волоча ноги, поджав хвосты. Всегда напуганные, они шарахаются от прохожих.
    Если здесь появляется незнакомый, прилично одетый человек, детвора бросается к нему, выпрашивая милостыню. О школе они не имеют понятия. Никогда в жизни не было у них игрушек, и немногие из них знают, что такое конфеты. Не знают они также, как красив их родной город: на центральных улицах полицейские не разрешают им появляться, гонят дубинками.
    Только в одном эта часть столицы равна центру: сюда, не брезгая, приходят сборщики налогов; они шумят, ругаются, грозят. По ночам нередко налетают стаи полицейских и жандармов. Эти рыщут по лачугам в поисках скрывающихся, пугают детей, забирают «подозрительных». И нередко на следующий день в роскошных кафе и ресторанах за чашкой кофе с ромом господа, покачивая головами, обсуждают сообщения газет о результатах «грандиозной облавы» на окраине столицы…
    Перекупщик, к которому пришли Женя и Илья, жил в лачуге, часть которой была удлинена за счет выброшенного на свалку старого фургона. На стенах еще остались полинявшие надписи — реклама хлебопекарной фирмы «Хердан». Кругом жужжат золотисто-зеленые, невыносимо нахальные и жирные мухи. Их уйма! Даже во дворе нет покоя от них. Худой, с высохшим, смуглым лицом, на котором алел туберкулезный румянец, перекупщик Раду Думитрашку показался Илье симпатичным человеком. Он охотно рассказывал о себе. Хлеб достается ему нелегко: с утра он с женой торгует на базаре картинами, вышитыми подушечками, вязаными занавесками, дорожками, иконами. А по вечерам, играет в бодегах на скрипке: — Сыграю несколько песенок, глядишь кто-нибудь закажет грустную, я ему и исполню… Перепадет несколько монет, вот и хорошо — на полбуханки черного есть. Нужно же как-то тянуть. Пять человек — семья, и все мальчишки! — улыбаясь, гордо произносит он. — Вот только со старшим не повезло… Инвалид, как я. В детстве упал вон в тот овраг, бедро поломал. Ходит с большим трудом. Надо было лечить, но опять старая история… Деньги, черт бы их побрал! У нас их не бывает, а воровать не умею, да и не пойду. Так и мучаемся… — Думитрашку громко сморкается. — Пошел бы искать какую-нибудь другую работу, да вот, — он стучит по деревянной ноге. — Германцы!.. В мировую за «независимость» страны ее отдал. Ну и сами видите, как меня за это отблагодарили… Вон какой у нас дворец! — он грустно улыбается, кивая в сторону своей лачуги. — Ну, ничего! Как говорится: «Все будет хорошо, а летом будет тепло»… — и, махнув рукой, он с картинами под мышкой направляется к дому, но оборачивается и добавляет: — Тепло-то летом будет, но вот будет ли хорошо?
    Илья молча смотрел ему вслед. Глаза его выражали такую боль, что Женя не решился ничего сказать другу и только слегка дотронулся до его плеча.
    Только когда они шли обратно, Илья, как бы подводя итог своим мыслям, произнес: — Вот тебе и Бухарест! — Женя поддержал:
    — Думаешь, ты все видел? Есть еще, брат ты мой, такие места в нашей столице, что волосы дыбом встают…
    Сами по себе контрасты не удивляли Томова. Но такая нищета и грязь… Этого он не видел даже в Болграде… Столица! Ведь тут живет король!.. Илья вспомнил пьяницу принца Николая, прикуривавшего сигарету от кредитки, сановного фашиста Михая со свастикой…
    — Ты думал, весь Бухарест выглядит, как Каля Викторией или бульвар Братиану? — прервал его мысли Женя. — Э, нет! Ты бы посмотрел, что здесь творится осенью. Эти самые ребятишки в лохмотьях, посиневшие от холода, жгут мусор, чтобы согреться, у костра режутся в карты, и что ни слово у них, то ругательство… Вот, брат ты мой, где становится жутко! А что они видят, когда вырастают?
    В душе Ильи закипала злость. Он сам не знал, на кого сердится, но ведь должен же кто-то отвечать за то, что здесь происходит! Но кто? Илья был охвачен желанием сделать что-то невероятное, может быть, даже опасное, лишь бы не было больше того, что он видел сейчас. Одни ездят в автомашинах на курорты, сидят в шикарных кафе, живут во дворцах, пьют дорогие вина, объедаются черной, такой дорогой икрой, а другие, — такие же люди, может быть, во сто крат достойнее первых, во всяком случае честнее, вот например, как этот перекупщик и его голодные дети, — должны страдать: рыться в мусоре, питаться отбросами, валяться и гнить в лачугах!..
    — О-о-о! У тебя, брат ты мой, появились, — Женя нагнулся к его уху, — коммунистические мысли…
    — Не знаю я, какие это мысли, но мир так должен быть устроен, чтобы люди жили по-человечески. Я думал, это только у нас, в Бессарабии, народ живет плохо, голодает. Но и тут, смотрю, не лучше. Нет, так невозможно! Может быть, я ничего не понимаю, но скажу тебе, Женя: долго так продолжаться не может… Одни не имеют ни гроша, а другие не знают, куда деньги девать. Богачи эти, думаешь, умнее других, что ли? Или из другого теста сделаны? Один черт, что мы, что они…
    — У! Как ты, Илюша, зажегся? Разве ты один этим возмущаешься? Эх, справедливость, справедливость… Трудно ее, брат ты мой, найти, понимаешь? Очень трудно! Недаром говорят, что правда лежит на дне моря. Вот попробуй ее достань… Но такова уж жизнь, ничего не поделаешь… А в России, — продолжал Женя, понизив голос, — говорят, теперь нет больше ни бедных, ни богатых — все равны.
    — Скажу тебе правду, я почему-то все чаще стал задумываться об этой стране, но, признаться, ничего толком не пойму. Слыхал, будто там чуть ли не рай. Но у нас об этом ни слова нельзя вымолвить. А своих родичей я не понимаю, хотя, собственно говоря, кажется, скоро начну и их понимать… Но хочу тебе сказать о другом. Был у нас в лицее Хаим Волдитер, учился вместе со мной. Парень неплохой — веселый, остряк. Так вот, однажды преподаватель поносил большевиков, а он, понимаешь, возразил — говорит, в России молодежи все пути открыты. Не прошло и двух дней, как его за это из лицея исключили, а отца таскали в полицию. Дома у них даже обыск был. С тех пор он больше не учится. Приказчиком работает в керосиновой лавке у своего родича.
    — Точно, Илья, и я не знаю, что там делается, но во всяком случае уверен, что таких безобразий, как у нас, нет. Уже достаточно того, что богачей они вышвырнули, а беднякам дали свободу. Чего же еще больше!
    Илья вспомнил рассказы о своем деде. И, сам не зная, как это у него вырвалось, он вдруг сказал:
    — Нам бы, Женя, с тобой туда!..
    Табакарев остановился. Его худое лицо еще больше вытянулось:
    — Ну, брат ты мой, знаешь, мы далеко зашли. Давай-ка прекратим этот разговор… Все равно он ни к чему хорошему не приведет. Чего доброго, еще услышит кто, и дадут нам с тобой такого жару, что не только об авиации, но и свое имя забудешь.
    Илья невольно оглянулся:
    — Поверишь, Женя, после того, что я тут насмотрелся, наслышался, я будто остыл к лётному делу. Подумай: стать пилотом — ведь это значит в нужную минуту их защищать… Михая, принца Николая…
    Женя прервал:
    — Может быть, это и так, но ничего не поделаешь! Такова жизнь…
    — А знаешь, — продолжал Томов, — была бы у меня другая возможность жить, я бы теперь, может быть, сам туда не пошел. Как это получилось, не знаю, но меня что-то словно подкосило…
    Женя взглянул на Илью, усмехнулся и ничего не ответил. Они подходили к трамвайной остановке.
    Столица жила обычной жизнью, хотя большинство населения бедствовало. Центр и шоссе Киселева, начиная от площади Виктории и шоссе Жиану до Триумфальной арки, были украшены флагами и яркими афишами, возвещавшими о праздновании дня авиации на аэродроме Бэняса. На развилке шоссе Жиану и Херестрэу, у памятника «Слава Авиации», лежали свежие букеты цветов. Масса народу двигалась к аэродрому. Магистрали, ведущие к аэропорту, кишели белыми аксельбантами полицейских и жандармов, стянутых сюда со всей столицы. Шутка ли! Сам его величество и вся королевская семья должны были проследовать по этой дороге на парад.
    Вот уже промчался на мотоцикле с визжащей сиреной полицейский комиссар. Шедших на аэродром людей жандармы прижали к обочине шоссе. Одна за другой, как бы убегая от глаз народа, проскочили на большой скорости огромные черные машины. Увидеть почти ничего нельзя было. Члены королевской семьи скрывались на задних сидениях за занавесками. Один лишь принц Николай сидел рядом с шофером. Ему нечего было скрываться. Страной он не правил, за ее судьбу не отвечал. Впрочем, ему было на все наплевать, будет он прятаться из-за каких-то зевак!
    Перед мчавшимися машинами с королевской семьей кое-кто из хорошо одетой публики снял шляпу, какая-то женщина помахала платочком. В толпе раздался свист, улюлюканье. Жандармы насторожились, стиснули крепче карабины. Но народу было много. Кто-то из толпы громко крикнул: «Кровопийцы! Шкуры продажные!..»
    Расталкивая плотную толпу, забегали полицейские. А люди, как ни в чем не бывало продолжали свой путь, весело запели популярную песенку: «Жил когда-то в Бухаресте музыкант до безумия влюбленный…»
    Солнце пекло, а народ все шел… На ходу пили теплый лимонад, ели мороженое, отдававшее пригорелым молоком, ругали продавцов, острили.
    …Аэропорт Бэняса выглядел празднично. Всюду виднелись зеленые ветки. Вокруг портретов Карла второго, Михая первого, принца Николая и прочих первых, вторых и последних властелинов гогенцоллерновской династии красовались жиденькие, с колючими стебельками розы и помятые национальные флаги, без которых не обходилось ни одно торжество или похороны. К аэродрому непрерывно подходили люди, подъезжали машины. Те, у кого не было билетов или пропусков, оставались на шоссе или в деревне возле аэродрома.
    Для участия в празднике прилетели летчики из Польши, Бельгии, Франции, Германии, Италии и даже из далекой Японии. Сотни разноцветных афиш сообщали программу торжества, особо рекламируя прыжки на парашютах инженера и композитора Ионела Ферник и летчицы-парашютистки Смаранды Браеску.
    В удобном месте, чтобы солнце не слепило глаза, возвышалась огромная трибуна, украшенная зеленью и цветами. Здесь расположились члены королевской фамилии, министры, генералы. Впереди всех, в белой форме и надвинутой на глаза широкой, круглой, как решето, лётной фуражке, пошевеливая рыжеватыми усиками, стоял король Карл и что-то объяснял патриарху Мирону Кристе. С двумя панагиями и массивным золотым крестом, весь в иностранных орденах, патриарх пухленькими, благоухающими воском и ладаном руками поглаживал свою белую пушистую бороду. Суверен улыбался, пожирая глазами затянутые в корсеты рыхлые фигуры министерских жен. Под взглядом его величества дамы закатывали глазки, их накрашенные и загнутые ресницы опускались с деланной скромностью: кокетливо поводя напудренными обнаженными плечами, они томно открывали нежные ротики с ядовитыми, бойкими язычками. Делая вид, что смотрят, как, распластав свои длинные крылья, легко парит в воздухе серебристый планер, они ловили липкий взгляд прищуренных глаз повелителя страны…
    Тупицы или вышедшие в отставку мужья смотрели на это сквозь пальцы, догадливые — сияли, предвидя приглашение на покер к его величеству, заранее строили планы упрочения своего положения; завистливые — шипели на своих старух, не сумевших, привлечь внимания короля, и давали себе слово при первом удобном случае заменить их более молодыми и интересными. Эти были готовы жертвовать всем ради своей карьеры. Ревнивые делали вид, будто ничего не замечают…
    Внизу, у трибуны, следил за порядком верный слуга всемогущего короля, префект столичной полиции, генерал Габриэль Маринеску. Его глаза бегали по трибуне, останавливаясь на лицах женщин, подыскивая среди них «по вкусу» повелителя. Вдруг суверен заинтересуется, а тут уже готов план устройства «случайной» встречи… Габриэль Маринеску, прозванный «Гаврила-подхалим», не очень разбирался в средствах для удовлетворения прихоти пресытившегося хозяина. К тому же он ловко руководил полицией и охранкой, подавляя забастовки, арестовывая и избивая недовольных «великодушным правлением его величества»…
    В небе — рев мотора. Репродукторы сообщают: самолет французский, называют фамилию пилота. Француз проделывает фигуры высшего пилотажа. Публика восхищается. Потом в воздух взмывает новый самолет, и радио снова сообщает, какой стране он принадлежит. В толпе Женя и Илья натолкнулись на Рабчева. Рядом с ним стояли двое молодых офицеров-летчиков. Сережа и один из его спутников были с женами и все — навеселе. Рабчев без умолку болтал, хвастался своей осведомленностью: называл фамилии прибывших генералов, перечислял марки самолетов, типы и мощность моторов. Особенно он восторгался немецкими самолетами.
    Когда немецкий летчик на большой высоте начал показывать фигуры высшего пилотажа, Сергей захлебнулся от восторга: он обращался то к одному, то к другому, вскрикивал, размахивал руками. Немец пикировал, делал петли, ложился на крыло, потом набирал высоту и снова повторял все фигуры. Его сменил румынский летчик-асс. Перевернув самолет вверх колесами, он пролетел на небольшой высоте над аэродромом. Репродукторы назвали этот номер «Полетом головой вниз, на вершок от земли!».
    — Это Папанэ… Капитан Папанэ… — стараясь говорить безразличным тоном, произнес Рабчев, будто его приятель делал какое-то пустяковое, самое обычное дело.
    — А немцу такой номер поди не под силу, — сказал Женя.
    Рабчев презрительно посмотрел на него:
    — Тоже окажешь!
    — Чудной ты какой-то, Сережка, видно, тебе немец дороже своих, — заметил Томов.
    Один из офицеров, высокий, худой, державший под руку жену, сказал, что на праздник были приглашены и русские авиаторы, но их что-то не видно.
    Сергей громко и презрительно рассмеялся:
    — А на чем они прилетят? На каких-нибудь гробах, которые мы сами давно выбрасываем на свалку?
    — Да, — согласился второй офицер, чернявый, похожий на цыганенка, — чтобы принять участие рядом с авиацией таких стран, как Италия и Франция, большевикам надо расти и расти… А пока их даже с польской авиацией нельзя сравнить.
    Рабчев вновь рассмеялся:
    — А большевики хитрые… Дали согласие, а сами не прибыли, знают, что здесь им не светит! А когда узнали, что у нас будут и летчики Германии, наверное, совсем струсили…
    Илью этот разговор задел. Ему захотелось вмешаться, осадить Рабчева и его самоуверенного приятеля. «Тоже мне летчик, — подумал Илья, — дать ему раз по уху и можно будет по нему поминки справлять…»
    — У них ведь танки, говорят, фанерные! Пропади я пропадом, если не так. Что ж тогда говорить об авиации?.. — хлопая себя по коленке, выкрикивал Рабчев. — Правильно, им и с Польшей не сравниться, а тут мощь! Германия! У них машины! Гитлер в самом деле гениален! Он не боится показывать, что у него есть. А большевикам, ясно, стыдно. Гробы!
    — Ну и болтун же Сережка! Знал, что он пустозвон, но такого… Ему что говори, что не говори — знай свое мелет, — шепнул Илье на ухо Женя после того, как совсем низко пролетел со страшным ревом самолет.
    — Откуда он все знает? — спросил удивленный Илья.
    — Да ничего он не знает… Болтун и фантазер…
    — Представляю себе, какой был бы смех, если бы русские, большевики прилетели к нам на праздник! — старалась поддержать разговор жена Рабчева.
    Илья смотрел на Сергея и его друзей и думал:
    — И этого типа я просил о помощи…
    — Большевики распространяют, слух, будто у них летчики летают через Северный полюс!.. — смеясь, сказал чернявый офицер.
    — Вот именно, через Северный полюс! Попробуй проверь… — ответил Сергей. — Если показывать высший пилотаж, так это надо здесь, людям, Европе! Вон как это делают Франция, немцы… А не белым медведям!
    Снова все рассмеялись. Рабчев торжествовал. Он всегда старался внушить окружающим, что хотя он и бессарабец, однако не русский, а болгарин, и большевиков ненавидит больше самых заядлых румын-националистов.
    «Неужели русские на самом деле так слабы?» — подумал Илья. Ему вдруг страшно захотелось, чтобы русские показали, что они сильнее других. Как обидно!.. Но все же, должно быть, Сережка что-то знает, оттого и говорит так уверенно. А жаль, что у русских нет самолетов, они бы показали здесь всем… — Горечь подкатывала к горлу. Илья вспомнил, как отец, рассказывая о службе в русской армии, говорил, что сильнее ее нет на свете. Как раскачается, так никакая сила не остановит! Правда, отец жаловался, что тогда, при царе, служилось трудновато. Но все же солдатам, — говорил он, — жилось там куда лучше, чем здесь, в Румынии…»
    В воздухе взревел мотор… Илья выслушал объяснения диктора, кому принадлежит самолет.
    — О! Японцы!.. Это нечистая сила… Фанатики! — пояснил высокий офицер. — Рассказывают, что они на самолете с бомбами врезаются прямо в корабль.
    Повсюду шумели, восторгались, удивлялись. Праздник был в полном разгаре…
    Через затемненные стекла очков или просто прищурив глаза люди следили за каждым новым самолетом и ждали с нетерпением, когда, наконец, они увидят Смаранду Браеску и Ионела Ферник. Выпрыгнуть из самолета и приземлиться невредимыми — это мало кто видел!
    На горизонте показалась небольшая точка. По мере того, как она увеличивалась и вырисовывался силуэт самолета, рядом появились еще четыре точки. Через мгновение уже все видели, что это четыре маленьких и один очень большой самолет. Сначала на них не обратили особого внимания. Но когда пятерка приблизилась к аэродрому, она привлекла внимание всех присутствующих: четыре маленьких, обычных, одномоторных самолета выделывали в небе вокруг огромного четырехмоторного фигуры, от которых захватывало дух: переворачиваясь через крыло, они шли в нисходящую спираль и цепочкой вновь набирали высоту. Мертвые петли и другие фигуры высшего пилотажа они проделывали настолько стройно и согласованно, что казалось — самолетами управляет один пилот.
    Даже если бы сам король дал команду: «Всем замолчать», вряд ли на аэродроме стало бы так тихо…
    Замолкли и Сережка Рабчев, и офицеры. Прекратился галдеж на трибуне: генералы, гости, военные атташе, королевская семья — все стояли, задрав кверху головы. Сам Карл, засмотревшись, забыл о своих дамах, да и они, наконец-то, взглянули на небо и вспомнили, что прибыли на праздник авиации..
    В кругу, где были Женя и Илья, первым не выдержал Рабчев:
    — Немцы! Точно! Это «Юнкерс»… новый тип… и «Мессершмидт»… Нет, «Фоккеры»…
    — Так немцы же давно прилетели, — недоуменно произнес высокий офицер.
    — Нет, правда, свастики не видно… Тогда итальянцы… Точно, точно, это «Капрони»! — не отрывая глаз от самолетов, продолжал размышлять вслух Сергей.
    — Это скорее, — согласился чернявый офицер.
    — Вот это машины! Ну и макаронники!.. Вы только посмотрите… Смотрите, смотрите! Вот это да!.. А что это там они выбросили? — вглядываясь, удивленно говорил Сережа.
    — Парашютисты! Люди прыгают! — пронеслось среди публики. — Смотрите: семь, десять, четырнадцать, семнадцать, двадцать! — кричал Сережа. — Ну и Муссолини! Молодцы, макаронники! Вот это да!..
    Гул восхищения был заглушен ревом моторов, а когда самолеты снова стали набирать высоту, послышался растерянный голос диктора:
    — Прибыла делегация Союза Советских Социалистических Республик…
    У Ильи даже слезы выступили на глазах, в горле запершило, и он не мог выговорить ни слова. От радости он так сильно хлопнул сиявшего Женю по спине, что тот, подавшись вперед, чуть не сбил с ног Рабчева.
    Сергей с вытянувшимся лицом и открытым ртом, словно ничего не понимая, смотрел на самолеты, на приземлявшихся парашютистов.
    — Ничего макаронники? — ткнул его локтем в бок Женя. — Вот так Муссолини! А?
    Рабчев очнулся и закрыл рот… Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, неестественная.
    Послышались крики и свистки полицейских; народ, прорвав цепь полиции и жандармов, бросился навстречу советским парашютистам. Илья, схватив за руку Женю, тоже помчался в поле. Все хотели видеть живых, настоящих большевиков, о которых так много говорили в Румынии и которых мало кто знал. Толпа окружала одного из парашютистов. Началась страшная давка. Илья и за ним Женя с трудом пробрались, чтобы посмотреть на него. К общему удивлению парашютист оказался молоденькой девушкой с вьющимися золотистыми волосами. Расстегнув карабины, она ловко сложила свой парашют и направилась по расчищенному ей в толпе пути. Она охотно отвечала на вопросы, а они сыпались со всех сторон; каждый, кто хоть немного знал русский язык, считал своим долгом что-нибудь спросить.
    — Ви болшевик? — спросил кто-то.
    — Конечно! — гордо и весело ответила она.
    Люди переглянулись и устремили свой взгляд на ее голову, отыскивая там рога, о которых так много говорили господа.
    — Вы парашютистка? — снова последовал вопрос.
    — Как видите, — засмеялась девушка, — парашютистка, и радистка, и летать учусь, — добавила она.
    Илья не выдержал:
    — А как же вы попали в авиацию?
    Услышав русскую речь, девушка обернулась и внимательно взглянула на Илью.
    — Захотела, вот и попала… Авиация мне нравится.
    Илья смутился, когда девушка взглянула на него. Он от волнения не мог найти слов, чтобы спросить о самом главном, заветном. Женя, понимая состояние друга, вмешался в разговор.
    — А учиться у вас все могут?
    — Конечно, все, — как бы не понимая вопроса, проговорила девушка.
    — А денег за обучение много нужно платить? — выпалил Илья. Вопрос был задан таким тоном, что казалось, от ответа зависит вся жизнь этого широкоплечего парня с ясными карими глазами.
    — Платить деньги? — удивилась девушка. — У нас обучение бесплатное. Обучают, кормят, одевают и даже стипендию платят.
    Илье мучительно захотелось, чтобы девушка сказала еще что-нибудь. Но трибуны, к которым они направлялись, были так досадно близки.
    — А как вас зовут?
    Девушка удивленно посмотрела на Илью. Ее голубые добрые глаза встретились с горячими глазами Томова. Он покраснел и опустил голову.
    В толпе послышались смех и возгласы:
    — Ну да, как же! Скажет она вам свою фамилию…
    Илья еще больше смутился.
    — Да не будьте вы наивными, люди добрые, — послышалось сзади. — Не скажет она вам, как ее зовут, сколько мир и земля будут существовать. Знаем мы их…
    Девушка остановилась, обернулась на голос и сказала по-румынски:
    — А почему вы думаете, что я должна скрывать свою фамилию?
    То, что советская парашютистка заговорила на румынском языке, было настолько неожиданным, что люди застыли на месте.
    И тут же снова по-русски, как бы отвечая только задавшему вопрос, она тихо, тоже смутившись, произнесла:
    — Меня зовут Валентина Изоту…
    Толпа снова загудела. Люди хотели узнать, где советская парашютистка так хорошо научилась говорить по-румынски. И она опять на румынском языке ответила:
    — Румынский я, возможно, не так хорошо знаю, однако молдавский — мне родной. Я из Молдавии. Есть у нас такая республика.
    Кто-то свистнул сквозь зубы и не без удивления заметил:
    — Вот это сказанула! А мы еще говорим, что знаем их хорошо! Чепуха!
    Взглянув на Томова, девушка хотела что-то сказать, но тут послышался свист полицейских, и толпа, окружавшая парашютистку, шарахнулась в сторону. Илья видел, как Валентина Изоту, поискав в толпе глазами, нашла его и, улыбнувшись, помахала рукой. Потом, небрежным жестом откинув упавшие на лоб золотистые кудри, подошла к трибунам.
    Илья еще долго смотрел в ту сторону, где стояли советские парашютисты, но Валентины больше не видел.
    — Ну, что? — спросил Женя.
    Илья помолчал, потом с тоской сказал:
    — Спроси своего Сережку, видал ли он…
    Женя рассмеялся и взял Илью под руку:
    — Да не только Сережку, но и тех, — Женя кивнул в сторону королевской трибуны. — Дали фору… Да еще как! Молодцы… Вот так русские! А тот: «Макаронники, Муссолини!» — шепелявил Женя, передразнивая Рабчева. Но Илья даже не улыбнулся.
    Видимо, не ожидая уже ничего интересного, люди вскоре стали расходиться. Смаранда Браеску и Ионел Ферник, опускаясь на парашютах, могли наблюдать публику, покидавшую аэропорт.
    Зрители делились впечатлениями о празднике. Со всех сторон только и слышалось: «Вот так Советы!», «Утерли всем носы!», «Молодцы, большевики»! «А какие молодые ребята!», «А самолеты!», «Вот это да!»
    — Слыхал? — спросил Женя.
    — Слышу. Не глухой, — сердито ответил Илья.
    — Нет, я о том, что эта парашютистка сказала, Валентина.
    — Слыхал и это. Валентина Изоту, молдаванка. Из советской Молдавии.
    Перед глазами Ильи стояла девушка. Как она покраснела, когда он спросил ее имя. Нужно было бы узнать, откуда она, адрес записать. А впрочем, что это даст? Писать все равно нельзя. Да притом — кто я? Она учится, летчицей или радисткой станет. А я кем буду? Поеду обратно в Бессарабию подметать полы в магазине Гаснера…
    — Во, брат ты мой, — не мог успокоиться Женя, — Вот где бы тебе! Слыхал? Бесплатно!
    Илье было больно. Почему здесь, у себя, он не может стать тем, кем хочет? Вздохнув, он тихо ответил:
    — Хорошо. Мы еще посмотрим…

VIII

    Илья не очень разбирался в политике. Газеты читал, но уже привык им не верить, понаслышке зная, что в редакциях сидят продажные люди. Да и сам он замечал, что один и тот же факт каждая газета истолковывает по-разному. Иногда одному и тому же событию давались совершенно противоположные оценки, но в одном газеты сходились: все обманывали народ… Газет выходило много, каждая партия имела свою газету… А партий в Румынии было, как говорил еще отец Ильи, больше, чем собак в Болграде!
    У кого правильная точка зрения, Томов не знал. Во всяком случае не у легионеров и не у Гитлера. Илья понимал, что так нахально лезть в чужие дела, в чужие страны могут только захватчики, поработители. Об этом повсюду говорили в те дни простые люди.
    Румыния жила тогда в страшном напряжении, в постоянном страхе. Рейхсканцлер продолжал требовать расширения пространства своей империи. Еще недавно при заключении антикоминтерновского пакта между Германией, Италией и Японией он вопил на весь мир:
    «Соединились три государства. Сначала европейская ось, теперь — великий мировой треугольник… держав, готовых и полных решимости осуществить свои права и обеспечить свои жизненные интересы».
    А чтобы замаскировать свои планы открытых захватов в Европе и далеко за ее пределами, нацисты распространяли слух о «советской опасности» о «стремлении СССР поработить народы мира». О Советской России Илья знал мало, но не верил в «советскую опасность». Когда он думал об этой стране которая могла бы быть его родиной, если бы бояре в восемнадцатом году не оккупировали Бессарабию, перед глазами вставала Валентина Изоту. Она учится бесплатно, получает стипендию, зачем ей война, чужие страны? Ей и у себя хорошо.
    А газеты продолжали кричать свое, и никто не мог помочь Илье разобраться во всем. Прежде, в Болграде, ему пытались открыть глаза. А теперь Илья Томов начал сталкиваться с жизнью во всех ее проявлениях — с ее трудностями, несправедливостью, и он стоял на перепутье…
    В те дни в Румынии антисоветская кампания приняла большие размеры. Она началась во время пребывания у власти реакционного правительства Октавиана Гоги. Длительное время подготавливалась почва, и теперь «железногвардейцы», «гогисты», «кузисты» и прочие фашисты и профашисты с нетерпением ожидали вступления в Румынию гитлеровских войск; пятая колонна, давно сформированная предателями внутри Румынии, уже могла доложить Гитлеру о своей боевой готовности.
    Вожак железногвардейцев — «капитан» Корнелиу Зеля Кодряну — на митинге в «Зеленом доме» заявил, что через 48 часов после взятия власти «Железной гвардией» Румыния пойдет вместе с нацистской Германией.
    Стремясь еще больше вдохновить «патриотов страны», к «Железной гвардии» присоединилась национал-царанистская партия; ее председатель Юлиу Маниу с массивной трибуны кинотеатра «АРО» восторгался делами Адольфа Гитлера и кричал о «красной опасности».
    Запуганные мещане шепотом говорили о «зверствах» бородатых большевиков с нагайками в руках и кинжалами в зубах. В Бессарабии, Трансильвании, да и в самой метрополии, полиция и жандармы все чаще хватали «подозрительных»; в черный список можно было попасть и за то, что не снял головной убор, когда проходили войска со знаменем, и за то, что в день первого мая вышел с красной розой в петлице, за то, наконец, что в нужнике оказались клочки портрета всемогущего короля… Атмосфера накалялась с каждым днем… Муссолини, надев модную маску «борьбы с коммунизмом и варварством», уже второй год хозяйничал в Абиссинии. Еще были свежи в памяти людей варварские налеты итальянской авиации на мирные селения этой далекой страны, на госпитали и учреждения Красного креста, на столицу — Аддис-Абебу. Газеты описывали, как фашисты применяли газы против мирного населения плохо вооруженной, но мужественной страны. Представители многих буржуазных стран обещали Абиссинии помощь. Казалось, все хотели обуздать зарвавшегося чернорубашечника. Но каждый раз, когда негус взывал о помощи, дававшие обещания отмалчивались. Немало было и таких, которые продолжали верить: «Англия и Франция не потерпят!» Хотя чего не потерпят, они сами не знали. Одна Советская Россия выступала в защиту суверенных прав и независимости народа Абиссинии. В Испании тоже лилась кровь… Год назад Мадрид посетил лидер английской оппозиции Эттли. С широкого балкона городского муниципалитета он заверял испанцев, что Англия даст необходимую помощь. В ответ на приветствия народа Эттли кричал с балкона: «Мы с вами!» и, расчувствовавшись, явно перестарался: стоявший рядом с ним республиканец заметил, как по щеке англичанина скользнула слезинка, вторая застряла в усах. Тронутый, он восторженно закричал «ура!». Оно пронеслось по городу и отозвалось на фронте. Но слезы мистера Эттли оказались крокодиловыми… Верно, из Соединенного Королевства прибыла помощь истекавшим кровью республиканцам, но что это была за помощь: полтора десятка машин скорой медицинской помощи, ящики с марганцовкой и клизмами, несколько десятков тюков ваты и… добрая сотня шпионов! На последнее английская разведка особенно не скупилась… А в это время фаланга днем и ночью получала от Гитлера и Муссолини не только шпионов, но и артиллерию, боеприпасы, танки, бронемашины, авиацию, войска!..
    Патриоты всех стран — бойцы интернациональных бригад — сражались на стороне героического испанского народа. Среди них были и румынские патриоты. Преодолевая огромные трудности, они переправлялись нелегально через границы, чтобы принять участие в борьбе испанского народа за свободу. Из Румынии более шестисот человек разных национальностей участвовало в боях против фалангистов. А румынские фашисты сражались на стороне Франко. В Бухарест были доставлены для погребения трупы двух железногвардейцев, погибших в Испании, — Моцу и Марин. «Зеленые» при содействии правительства Румынии устроили пышные похороны, на которых присутствовали члены германского посольства во главе с послом. Несколько дней трупы лежали в «Зеленом доме». Сюда приезжал прощаться даже воевода де Алба Юлия — Михай…
    Нацисты не унимались. Всюду шныряли фашистские агенты: они шпионили, убивали, распускали слухи о мощи вермахта, о необходимости бороться с большевизмом. В Германии строили стратегические дороги, призывали новые контингенты резервистов, вербовали предателей. Заводы Круппа, Мессершмидта, Юнкерса, Хейнкеля работали на английском, бельгийском сырье. Монополисты Америки финансировали, подстрекали… Это было концом подготовки к тому началу, о котором глава национал-социалистов черным по белому писал в «Майн Кампф»:
    «Мы начинаем с того, на чем остановились шесть веков тому назад. Мы приостанавливаем вечное стремление германцев на юг и запад Европы и обращаем свой взор на земли на востоке… Но когда мы сейчас в Европе говорим о новых землях, то мы можем, в первую очередь, думать только о России и подвластных ей пограничных государствах. Кажется, что сама судьба указывает нам путь».
    Как после дождя в лесу пробиваются из земли грибы-поганки, так после каждого выступления Гитлера в Румынии рождались новые железногвардейские организации.
    «Все что угодно, если это будет за счет большевистской России!» — под этим лозунгом объединялись монополисты и помещики, предающие свои страны, мошенники, мелкие и крупные жулики — все, мечтавшие о власти, о наживе. Еще недавно Адольф Гитлер, размахивая костлявыми руками, угрожал австрийскому канцлеру Шушнигу: «Вы что, не верите мне?! Я вас раздавлю!.. Я величайший вождь, которого когда-либо имели немцы, и на мою долю выпало основать Великую Германскую империю с населением в 80 миллионов! Я преодолел уже самые невероятные трудности, а вы думаете остановить меня! Моя армия, мои самолеты, мои танки ждут лишь приказа». У опешившего австрийского канцлера отнялся язык. Он не мог опомниться и собраться с мыслями: «Если бы знать, что нас поддержат Англия, Франция, — раздумывал он, — тогда можно было бы еще сопротивляться… Но там…» — Да что «там!». Когда «там» все уже было решено…
    11 марта 1938 года Гитлер подписал «совершенно секретно» директиву вооруженным силам рейха:
    «Поведение войск должно быть таковым, чтобы создать впечатление, что мы не намереваемся вести войну против наших австрийских братьев… Если, однако, будет оказано сопротивление, то оно должно быть сломлено безжалостно силой оружия».
    Спустя несколько дней план «Отто», разработанный штабом вермахта, был осуществлен, и правительство, возглавляемое новым канцлером Австрии, гитлеровским агентом Зейсс-Инквартом, официально объявило, что Австрия стала частью «Германского государства».
    Между тем, немало людей продолжали повторять: «Англия и Франция этого не допустят!»
    В Румынии стало известно, что премьер-министр Англии, той страны, на заступничество которой возлагались большие надежды, «крайне возмутился»… Это было весьма похвально, но… не прошло и месяца, как Великобритания формально признала свершившийся акт насильственного захвата Австрии нацистами.
    Кое-кто из наивных людей верил, что Гитлер, захватив Австрию, утихнет. В Бухаресте один из «видных» деятелей открыто высказал предположение, что теперь, вероятно, в Европе наступит затишье — Гитлер успокоится… Об этом узнали железногвардейцы. Они готовы были избить, растерзать, может быть, уничтожить этого «предсказателя»..
    А фюрер уже претендовал на Судетскую область Чехословакии.
    Лето 1938 года не переставало быть тревожным.
    — О-о! Это Адольфу не Австрия… Чехи — народ гордый и словаки тоже… — сказал ня Георгицэ, выключая приемник.
    Илья слушал молча. Женя только разводил руками:
    — Кто их знает… Жизнь сложная штука… Поживем — увидим.
    Ня Георгицэ возмутился:
    — А тут нечего «видеть»! Дело простое — чехи будут сражаться и все!.. У них Бенеш! Это вам, господа, не Шушниг, что наделал в штаны…
    Войнягу стряхнул пепел с сигареты и задумчиво проговорил:
    — Да, тут дело совсем другое. Советы могут заступиться. Они Бенешу уже не раз предлагали. Но он что-то крутит…
    Ня Георгицэ хотел ответить, но за дверью раздался стук, послышался голос:
    — Почта!
    Женя вышел взять письмо, но почтальон сказал:
    — Господину Томову заказное!..
    Пока Илья расписывался, Женя успел взглянуть на обратный адрес.
    — Из Болграда… От Изабеллы! — радостно шепнул он Томову.
    Илья вышел в соседнюю комнату и быстро распечатал конверт на голубой муаровой подкладке.
    Изабелла писала, что Илья напрасно на нее обижается, она ни при чем. Во всем виновны старики. Однако, если бы Илья был на их месте, он поступил бы так же.
    «Не осуждай их, — писала Изабелла, — они по-своему правы. Подумай! Пойми!»
    Нет, он не понимал. Чего-то она не договаривает. Он перевернул листок.
    Женя заглянул в комнату и, увидев, что Илья еще читает, тихо прикрыл дверь.
    На другой стороне листка оказалось главное: Изабелла признавалась, как ей стало больно, когда она узнала, что Илья нанялся на работу к Гаснеру.
    «Я вначале не поверила, когда мне сказали, что ты ходишь за толстухой Гаснер на рынок с корзинами. У меня в это время был урок музыки. Я бросила все и побежала к базару… Ты помнишь, мы с тобой разговаривали, а та толстая кукушка накричала на тебя. В тот день я плакала. Мне было жаль тебя… Может быть, и себя… Казалось, больше мы не увидимся. Хотела даже сделать что-нибудь с собой. Но теперь я счастлива. Дедуля тоже узнал (не знаю откуда), что тебя приняли в офицерскую школу. Он даже сказал, что ты ему начинаешь нравиться, говорит, — ты упорный! Четыре года учебы — не так уж много. Зато ты будешь офицером, тем более летчиком, а это значит, что мне разрешат… Поверь, когда я слышу звук аэроплана, мне кажется, что это ты летишь, и я бросаюсь к окну. Девчонки (Муся Шапиро, Катюша Михайлова) называют меня сумасшедшей, смеются. А я рада. Напиши, «сердюля»! Только пока еще на свой адрес, — я договорилась с твоей мамой. Пришли свое фото. Хочу посмотреть, как тебе идет форма. Не сердись, напиши. Только тогда отвечу. А теперь руки назад и только тихонечко… Помнишь?.. Пиши…
Изабелла».
    Илья задумался. Письмо будто бы искреннее, но в то же время холодное. Он снова перечитал. Странное чувство не покидало Илью. «А про Попа — она ни звука…» — подумал он. Стало неприятно. Изабелла показалась чужой, далекой.
    Когда вошел Женя, Илья сказал:
    — Интересно! Откуда-то уже всему Болграду стало известно, что меня в авиацию приняли.
    Женя засмеялся:
    — Теперь, Илюха, без лётной формы тебе нельзя туда появляться. Это уж как пить дать! А если в форме приедешь, наверняка скажут — министром стал! Ну и паршивый же наш городишко! Оттого я и не любил его, будь он неладен. А Изабелла что пишет?
    Илья, усмехнулся:
    — Пишет… если стану летчиком, офицером, тогда все в порядке…
    — А если нет, тогда что?
    Томов пожал плечами.
    — Читай!
    — Можно?
    Илья усмехнулся. Женя, быстро пробежав глазами письмо, сказал:
    — Знаешь, Илья, такова жизнь… И ничего не поделаешь… Так уж заведено, спокон веков! А любовь эта — ну ее к дьяволу — ничего не дает, кроме терзаний.
    Томов молчал. Женя подошел к нему, положил руку на плечо и неуверенно сказал:
    — Но ты ей все же напишешь?
    Илья посмотрел на друга и со злостью ответил:
    — О, да, как же! Она ведь просит, чтобы фото прислал в лётной форме. Хочет, наверное, убедиться, в самом ли деле я принят в авиационную школу!..
    — Знаешь, напрасно ты ехидничаешь. Дело, конечно, твое, но будь я на твоем месте, написал бы. Иногда бывает, что друг друга не понимают, хотя оба любят…
    Томов перебил:
    — Да, Женя! Забыл тебе сказать! Я же заказал себе форменную фуражку… Может быть, мне ее послать для «доказательства»? А? Ведь пока примут, кто знает, сколько еще пройдет времени!..

IX

    Болград — город небольшой, однако его нельзя назвать тихим. Старожилы любили хвастаться: «наш город — своеобразный!» Торговцы, вроде Гаснера, были убеждены, что Болград обязательно должен стать уездным. Тут имелись свои, разумеется, соображения: ведь тогда увеличится торговля, а значит, и доходы. Помещики, вроде Раевского, предпочитавшие мещанскую тишину, не соглашались с этим. Немало болградцев поддерживало помещиков: «Торгашам-то и так не кисло!»
    А Болград в самом деле торговал больше уездного Измаила. Объяснялось это тем, что город был связан с железной дорогой, проходившей в шести километрах, в то время как от Измаила до нее было добрых полсотни, и все товары, особенно зимой, когда Дунай замерзал, шли через Болград. Потому именно в Болграде разместились представительства мировых фирм по скупке зерна: «Контин-Экспорт», «Дрейфус», «Бунги». Наезжавшие коммивояжеры говорили: «Болград — пуп уезда!» В городе было около двадцати тысяч жителей; большинство находило утешение в двух православных церквах — одной липованской и одной евангелической, в паре синагог, да еще в трех первоклассных ресторанах: «Бухарест», «Пикадилли» и «Монте-Карло». И если в ресторанах постоянно играли джаз-оркестры, то в шинках, которых в городе было больше двух десятков, надрывали глотки бродячие певцы-музыканты. Было в городе еще с полдюжины закусочных, тоже именовавшихся «ресторанами». Среди них особенно выделялось заведение Балтакова на Бульварной улице. Тут круглый год играл «симфонический оркестр», который, хотя и состоял из пяти человек, в афишах именовался «квартетом». В городе трудно было найти человека, не знавшего оркестрантов в лицо и по имени. Ведь ни одна свадьба, ни одно мало-мальски значительное торжество не проходило без кларнета Хаима-слепого, скрипки Мони-косого, цимбалов Раду-хромого, тромбона Зоси-однорукого и контрабаса Мительмана-пузатого. И хотя они играли без нот, можно было заслушаться, когда слепой Хаим исполнял на кларнете «плач невесты перед венчанием» или Моня-косой играл на скрипке «Жаворонка»… А если, бывало, Зося-однорукий на своем «тромбончике», как ласково называли в городе его старый тромбон, начинал «Фрейлехс», так разве можно было уйти? Боже сохрани! «Это же не музыка, а просто мечта! Даже в старое время в Одессе у Фанкони не играли так», — роняя слезу, говорили растроганные болградцы, предаваясь воспоминаниям о давно минувших днях…
    Сюда, в ресторан к Балтакову, иногда заглядывал Гаснер. Он ничего не пил и даже не закусывал, хотя Балтаков с ним весьма почтительно раскланивался и официанты немедленно бросались предложить стул. Гаснер заходил сюда для того, чтобы узнать новости, сплетни и, конечно, похвастать. Когда Гаснер бывал «в настроении», он угощал какого-нибудь носильщика «половинкой» низкопробного вина и давал «на чай» пять или десять лей, но обязательно выискивал полнолицего. Это было неспроста: Гаснер посреди зала давал носильщику пощечину… Собирался народ, и все смеялись, восхищаясь мануфактурщиком. «Люблю вдарить по такой ряшке!» — потирая руки, говорил в таких случаях «первый кумерсант города». Потом Гаснер торопливо вынимал часы: «У-ва! Я уже таки долго тут задержался…» И он убегал, размахивая одной рукой, а двумя пальцами другой держась за кармашек жилета. А те, кто только что лебезили и расшаркивались перед ним, говорили: «Еще бы! У него капитал, он может оплачивать пощечины! А забери у него эти деньги — будет бегать как та бешеная собака. Конечно, когда у тебя деньги, хоть ты и глуп — говорят умен; стар — доказывают, что молод; урод — скажут красив. И тебе постоянно почет, ты всегда прав, хоть следовало бы тебя повесить на первом же телеграфном столбе…»
    В городе было несколько мощеных улиц, и почти все они назывались в честь живых и мертвых монархов: одна улица была «Короля Фердинанда первого»; вторая — «Короля Карла первого»; третья — бывшая Александровская, а теперь «Короля Карла второго»; бывшая Николаевская площадь носила имя «Ее величества королевы Марии»; некогда Инзовская улица стала сейчас улицей «Воеводы Михая первого». По примеру улиц стали переименовывать и учреждения. Так, женский лицей — «Ее величества королевы Марии»; мужской — «Его величества короля Карла второго»; бывшая купеческая гостиница теперь называлась «Карл»; городская баня тоже носила имя Карла…
    На базарной площади вот уже третий год строилась общественная уборная. Гаснер первый пожертвовал на ее строительство. В городе ходили слухи, что в примарии кто-то предложил назвать ее в честь «первого кумерсанта города»… Гаснер сиял: «А что! Спрашиваете… Таки лучше, чем ничего!»
    Единственный в городе кинотеатр «Экспресс», как правило, показывал американские картины с участием известных голливудских киноактеров: Макса Линдера, Греты Гарбо, Чарли Чаплина. Владелец кинотеатра Пескару вывешивал плакат: «Картина фирмы «Метро-Голдвин-Майер». Показывались картины по актам, а между актами бывали антракты в пять-десять минут. Картина часто обрывалась. Тогда кричали, стучали ногами, свистели; потом зажигали свет, люди грызли семечки, рассказывали анекдоты или передавали слухи. Летом в садике открывался второй кинотеатр — «Парадиз», хотя те, кто обычно посещал кино, в это время отдыхали на курортах, и оба кинотеатра почти пустовали. Но магазины были полны народу: город торговал! Каждый день в Болград наезжали помещики, купцы, коммивояжеры, маклеры. И все, как правило, хотели жить в небольшой, но уютной гостинице Яшки-извозчика. Да, хозяин гостиницы был в прошлом извозчиком. Он и сейчас иногда выезжал, летом предпочитая фаэтон, а зимой — парную карету. Но ему не нравилось, когда говорили «гостиница Яшки-извозчика». Поэтому в один прекрасный день над парадным входом гостиницы появилась вывеска «Маленький Гранд-Отель»..
    Был в городе и театр. Собственно говоря, это было лишь помещение театра, оно именовалось «Орфеум». Здесь как-то гастролировал ансамбль Лещенко; однажды, словно заблудившись, сюда приехала труппа бухарестского театра «Тэнасе Кэрэбуш». Болградцы осаждали «Орфеум»… Все хотели видеть длинноносого Тэнасе, услышать Мию Брая, Марию Тэнасе. Как театр «Орфеум» обычно пустовал. Но в зале стояла трибуна, и помещение использовали лидеры различных партий для выступлений и митингов.
    …Вот адвокат Александр Банков. Твердый воротничок подпирает малиновый подбородок, а накрахмаленная белая манишка сверкает между шелковых лацканов смокинга. Он в полосатых узких брюках. На манишке, словно на манекене за витриной, сидит черная бабочка в крапинках. Адвокат обвиняет болградского сенатора Христофорова в мошенничестве. Его сменяет сенатор, который, в свою очередь, называет жоржистов Банкова шкурниками и вымогателями. А поздно ночью оба деятеля утешаются в «Монте-Карло»…
    Двадцать шесть партий, сотни платформ, тысяча программ и в сто тысяч раз больше мнений. А слухи? Что ни день, что ни час — новые!
    Иногда в зале «Орфеум» выступали борцы: Иван Заикин ломал у себя на шее телеграфный столб, а потом вел зрителей на улицу и ложился под мостик, по которому проезжала легковая автомашина с пятью пассажирами. В городе же говорили, что по Заикину проехал автобус с тридцатью пассажирами… И где бы потом ни появлялся силач Заикин в сопровождении оравы ребятишек, торговцы и приказчики выбегали из магазинов и лавок, женщины глазели в окна: «Иван Заикин! Силища! Это он одним ударом сносит целый дом! А на обед съедает барана!» Болград любил сенсации.
    Так жили болградцы от слуха к слуху, от сплетни к сплетне…
    Теперь вдруг по городу разнесся слух о том, что местного, болградского парня Томова приняли в Бухаресте в авиационную школу! Правда это или нет, никого не интересовало. Если кто-нибудь и сомневался, его успокаивали: «Нет дыма без огня. Раз говорят, значит что-то есть. Томов в авиации… Это непостижимо, великолепно!»
    Владелец типографии Рузичлер жаловался знакомым:
    — Меня до сих пор мучит совесть: не мог тогда принять сына Томовых в ученики… И все из-за папочки вот этого дармоеда! Поймите, сынок сыщика вместо того, чтобы смывать шрифт, — ловит мух!.. Да, да, мух!
    Филя действительно не переносил мух и уничтожал их безжалостно. Тем не менее, мухи его обожали, липли к нему, тем более сейчас, когда он съел несколько пончиков, и сахар, которым они были обсыпаны, остался на его припухших губах. На сей раз жертва неожиданно вылетела из крепко сжатой в кулак руки. Это разозлило Филю, и он принялся следить, куда сядет муха, чтобы поймать ее и казнить… Однажды сыщик, заметив, как Филя расправляется с мухами, стал поучать сына: «Вот так же надо поступать и с нашими врагами — коммунистами!..»
    Внушений отца Филя не пропустил мимо ушей. Когда из соседнего двора через отверстие в прогнившем заборе прополз курчавый щенок, Филя схватил его и побежал в дом за ножницами. Он хотел отрезать щенку язык, но пес стал кусаться… На страшный визг прибежали люди, и, если бы соседский парень не успел перескочить через забор, не удалось бы спасти щенка. На следующий день Статеску хвастался в сигуранце, как его сынок упражняется, готовясь к расправе с коммунистами…
    Теперь Рузичлер, наблюдая за своим учеником, казнившим муху, говорил знакомому:
    — Вы думаете, это меня волнует? Ничуть! Раньше я переживал, а сейчас пусть хоть бьется головой об стенку! Все равно из него типограф, как из меня раввин!.. Хотя я скорее стану и раввином и даже митрополитом, чем он наборщиком. Оболтус! Но что делать? Выгнать его? Неприятностей не оберешься. Пусть они все горят. А сынок Томовых — молодец! Дай мне бог такой удачный год, как из него выйдет человек! И, наверное, к лучшему, что я его тогда не принял. Кем бы он стал? Таким, как я? Чтобы иметь всю жизнь одну пару штанов? — Тут Рузичлер улыбнулся, вспомнив, как Томов дал Гаснеру по физиономии.
    Рузичлер терпеть не мог «кумерсанта» и при каждом удобном случае старался его уколоть. Узнав, что Илья принят в офицерскую школу, Рузичлер решил поиздеваться над Гаснером. В обеденный перерыв он вышел на бульвар, и вскоре заметив «кумерсанта» у кафе «Венеция», поспешил сообщить ему новость.
    Гаснер сделал вид, что это его меньше всего интересует, но, не удержавшись, сказал:
    — А что мне? Если его уже, допустим, и приняли в летчики, тревожиться рано. Он еще пока не авиатор. А если и будет летать, так что? Мир перевернется вверх дном? Нет! Босяк с таким же успехом может оттуда провалиться и стать ниже меня не на десять и не на пять… а только на одну голову!..
    Рузичлер понял, что его сообщение все же задело Гаснера. Прищурив немного один глаз, типограф ехидно заметил:
    — Кто-кто, но он не провалится!
    А Гаснер не любил, как он сам выражался, чтобы ему «наступали на мозоль»: «Я даю сдачи! И если я даже не прав, не спорьте, все равно не поможет. Лучше согласитесь или хотя бы промолчите!» В данном случае Рузичлер явно «наступал на мозоль», и Гаснер начинал нервничать:
    — Провалится… Ничего… Бог даст, и он провалится… Да еще как! Что аж дым пойдет!
    — Не-е-е! Только не он. Еще здесь, в Болграде, он построил такой аэроплан, что даже в гимназии на выставку поставили… Это не парень, а огонь! — доказывал Рузичлер.
    — Вот именно огонь! — и Гаснер неестественно рассмеялся. — Разве есть в городе собака, чтобы его не знала? Босяк!.. И я еще не уверен, как его там будут держать. Наверное, пока еще не узнали… Но ничего… раскусят… Тюрьмы ему все равно не миновать. Босяк, каких свет не видел! Этот будет похлеще своего деда, тот тоже был бунтовщик… И ничего, нашли ему место… Так и этому. Не знаю, как его только земля держит! Нет, наверное, земля уже не держит и потому он хочет летать…
    Рузичлера задело упоминание о деде Ильи. Не хотелось ему сейчас вспоминать о своих связях с Липатовым в восемнадцатом году, когда они встречались с Котовским, Христевым и еще кое с кем… «Сейчас не время», — подумал Рузичлер. Но, чтобы еще больше Уколоть Гаснера, он сказал:
    — Как-никак, его приняли в офицерскую школу. Это авиация, а не какая-нибудь кавалерия…
    — Правильно! Такому босяку не место на земле. Он должен летать! И пусть летит даже к черту в пекло!..
    — Разве в авиацию только босяков принимают?
    — А что! Какой нормальный захочет стать авиатором, чтобы потом трахнуться об землю? Конечно, босяки!..
    Рузичлер перебил Гаснера:
    — Так значит, в авиации одни ненормальные и босяки?
    — Да, да, да! Босяки, такие, как ваш Томов, чтоб он сгорел.
    Рузичлер сделал невинное лицо:
    — Может быть, вы и правы…
    — Конечно, я прав! — выпячивая живот, кричал Гаснер, чувствуя себя победителем.
    — Тогда выходит, что и наш король Карл ненормальный и босяк… Ведь он тоже авиатор… Забыли, как он тогда прилетел обратно на престол из-за границы?..
    Гаснер опешил. Он никак не ожидал, что его слова могут получить такой оборот… А главное, задеть короля! Этого он больше всего боялся. Шутка сказать!.. И он вспылил:
    — Босяк, — я сказал, — ваш Томов, которого вы хотели принять на работу! А их величество король Карл второй для мне — человек большой! Да! Для вас я не знаю, кто он!..
    Рузичлер сиял — наконец-то он сумел вывести из себя богача Гаснера. Стоявший рядом у палисадника официант кафе Райчев, азартный игрок на биллиарде, постоянно одалживавший у Рузичлера то на папиросы, то на партию биллиарда, поддержал:
    — Я даже боюсь подумать, что здесь сказал господин Гаснер!
    Не помня себя от ярости, Гаснер завопил:
    — Не приписывайте мне то, что вы сами, наверное, думаете о нашем короле! Все знают, что у меня в магазине самый лучший в городе, самый большой портрет короля, и на десятое мая я один в городе обтягиваю весь фасад трехцветным флагом. Кто еще в городе вывешивает столько флагов, сколько я? А, молчите?! И это вы хочете мне, Гаснеру, навязать бунтарские слова?! Я могу здесь, при всех, сказать: король для меня — отец! Да, отец… И если хочете знать, — бог! Да!.. А вы… вы сами… знаете кто? вы… босяки! Босяки, если можете сказать на меня, первого кумерсанта в городе, такие слова… Я… я… я — первый плачу казне налог вперед! Вы слышите, вперед!.. Это можно проверить… Пожалуйста!
    Официант Райчев продолжал усмехаться, что еще больше бесило мануфактурщика, а Рузичлер пожимал плечами, дескать, это же не я так отозвался о короле…
    Вдруг Райчев сказал:
    Рузичлер подхватил:
    — Неужели Куртя Марциалэ? Я не мог себе представить, что тут такое серьезное дело…
    — Еще бы! — произнес Райчев. — Там уже все!.. — и провел рукой вокруг шеи.
    Гаснер, бледный, доказывал, какой он «настоящий румын», как он любит короля, министров…
    — У меня в магазине бывает даже жена префекта! — растерянно лепетал он.
    Но Рузичлер и Райчев не унимались:
    — И ни один адвокат не возьмется вести такое дело… Это же хуже, чем шпионаж!..
    Гаснер кипятился, брызгал слюной…
    — А вы, господин Гаснер, напрасно волнуетесь, — спокойно заметил Рузичлер. — Я не собираюсь донести, что вы обозвали нашего короля босяком. Вот только когда разговариваете, не плюйтесь, как тот поливальный водовоз, хотя там вода чистая…
    Трудно сказать, чем бы кончился спор, если бы из-за угла вдруг не вынырнула зловещая фигура Статеску. Все замолчали. Гаснер тотчас же подошел к нему, фамильярно взяв сыщика под руку, победно глянул на присутствующих: «Вот, мол, смотрите, я с главным сыщиком в самых лучших отношениях». Затем отвел Статеску в сторону и, волнуясь, стал ему что-то рассказывать.
    В кафе «Венеция» играли в табле[29], домино, пили сельтерскую воду, лимонный квас, сиропы, ели мороженое. Попутно обменивались новостями, сплетничали. Здесь всегда можно было узнать подробности о том или ином коммерсанте, купце, лавочнике: у кого какой капитал, кто перезаложил свой дом, сколько косой часовщик Фрайфельд берет процентов за ссуду. Знали здесь также о том, кто собирается женить сына, кто какое приданое может дать своей дочери, знали, какой доход получает помещик Раевский от двух кварталов домов и какая последняя цена на вагон кукурузы «чинкантин» или «конский зуб», знали, каков прогноз на экспорт овечьей шерсти и, наряду с этим, были осведомлены, кто из офицеров захаживает к жене того или другого лавочника во время поездок мужа за товаром в Галац, Кишинев или Бухарест…
    Особенно многолюдно было в «Венеции» под вечер: бай Авраам, добродушный толстяк с кривыми ногами и круглой физиономией цвета спелого арбуза, во время передачи последних известий включает свой «Филипс». Немало людей приходят сюда лишь ради того, чтобы послушать сплетни, слухи и, конечно, радио. Ведь редко у кого есть приемник.
    Коммерсанты и торговцы, купцы и лавочники ведут себя степенно, тем не менее здесь шумно. И шумят больше всего не сами игроки, а те, кто «мажет» за них…
    Таких кафе в городе — три. Владельцы — все македонцы: кафе «Венеция» — хозяин бай Авраам, кафе «Париж» — господин Симеон, кафе «Мальта» — дядя Володя…
    Если посетители кафе «Венеция» — люди коммерческие и преимущественно пожилого возраста, то клиентура кафе «Париж» — высшая интеллигенция города. Сюда заглядывают офицеры, состоятельные молодожены, прибывшие в отпуск студенты — сынки коммерсантов, помещиков, купцов. Это кафе походит больше на ателье мод. Каждый щеголяет, чем только может: офицеры — звоном сабель и шпор, парадной формой; молодожены — нарядами, красотой; студенты — заломленной по-новому фетровой или велюровой шляпой, ратиновым пальто с большими накладными карманами. И все вместе — пафосом речей и пренебрежением ко всему остальному миру… Здесь дамам нежно целуют ручки, перебрасываются «а ля Пари» французскими словечками, а иной раз целыми фразами. Сам господин Симеон, маленького роста, неразговорчивый, но юркий, напоминает мышонка «Микки-маус» из мультипликационного фильма. В его кафе все держат себя гордо, надменно, чего нельзя сказать о посетителях кафе «Мальта»: туда приходят парикмахеры, приказчики, часовщики, колбасники и бывшие гимназисты, исключенные из лицея на месяц за прогул, на три — за острое словечко, брошенное надзирателю, на шесть — за анекдот, подрывающий авторитет преподавателя, или за то, что были пойманы в уборной с папиросой…
    За перегородкой, в «шамбр сепарэ»[30] (вход со двора), гимназисты играют в табле, домино или карты. Когда сигнализируют, что в кафе зашел надзиратель лицея, они в панике покидают свое убежище. Здесь клеймят или хвалят преподавателей, дают прозвища надзирателям, высмеивают блюстителей порядка — жандармов, рисуют карикатуры на полицейских, комиссаров и сыщиков. «Мальта»… — название для кафе удачно выбрано. Молодые посетители чувствуют себя в самом деле, как на острове, изолированно! Не раз Статеску видел свое изображение в самых разнообразных позах на стенах «мальтовской» уборной… Сейчас он тоже торопился посмотреть новую карикатуру, выведенную на этот раз на стене базарного павильона. Оттого он и заходил в кафе, и стоял с Гаснером у входа. Статеску, разумеется, давно бы ушел, но чувствовал, что мануфактурщик взволнован и, должно быть, хочет его о чем-то спросить. Он то и дело посматривал на часы, он ждал. А когда, наконец, Гаснер спросил, правда ли, что внука Липатова приняли в Бухаресте в авиационную школу, сыщик понял, в чем дело. Он пожал плечами, помолчал, а потом произнес безразличным тоном:
    — А почему бы и нет… В нашей стране всем честным патриотам пути открыты.
    Взволнованный столкновением с типографом и официантом, Гаснер оторопел от таких слов. Отпустив руку сыщика, он свирепо посмотрел ему в глаза…
    Статеску, в свою очередь прищурившись, растянул рот в улыбке. Он без слов понимал своего собеседника.
    — Да, да… летчиком он, понятно, станет… — если, конечно, примут… Но примут его, — сыщик сделал многозначительную паузу и рассмеялся, — на конскую пасху!..
    Гаснер угодливо захихикал:
    — Понимаю!.. По-ни-маю!.. Спасибо! — ясно, что Статеску будет препятствовать… А это значит — прочно! На него можно положиться… — Расставаясь, Гаснер сказал:
    — Да! Не забудьте, господин Статеску, после закрытия магазина зайти. Получил товарчик из Галаца. Для супруги оставил на халат… Такой же материалец взяла жена префекта! Симпатичная дама! Нет? Один бюстик ее чего стоит! А?! Но материалец — что-то особенное, чтоб я так был здоров и счастлив!..
    Когда Статеску ушел, Гаснер тут же вернулся в кафе и стал разыскивать Рузичлера. Но типографа не было. Ушел и официант. Гаснер не находил себе места от радости, он горел желанием отомстить своему противнику. Уже собравшись уходить, он вдруг увидел по ту сторону железной ограды бульвара отходившего от табачного киоска Рузичлера и немедленно бросился за ним.
    — Э, Рузичлер!
    Тот обернулся.
    — Ну, так как? Ваш Томов будет авиатором? Вот чем он будет!.. — воскликнул Гаснер, показывая кукиш.
    Улыбаясь, Рузичлер ответил:
    — Будет авиатором, мусью Гаснер, не беспокойтесь, Томов своего добьется…
    — Будет, говорите? Да, да, только когда у лошадей будет пасха! — крикнул Гаснер, потрясая кукишем.

X

    Настал вторник. К одиннадцати часам Илья был в канцелярии школы «Мирча Кантакузино». В приемной, кроме него, сегодня посетителей не было. Илья не решался, однако, войти или постучать в дверь. Ждал он уже больше часа. Наконец, адъютант с папкой в руках вышел из кабинета и направился в противоположный конец коридора. Только на обратном пути он заметил Томова.
    — А, это вы… Зайдите, — адъютант, толкнув плечом высокую дверь, вошел в комнату. Следом вошел Томов.
    Ничего не сказав, не пригласив юношу сесть, адъютант направился к шкафу, вделанному в стену, и стал рыться среди папок и бумаг.
    Илья огляделся: он стоял в небольшой комнате, со стены на него смотрел портрет Карла второго. Широкий аксельбант и множество орденов закрывали всю грудь его величества. Илье показалось, что король шевельнул губами: «Я разрешил… Вы станете летчиком». По телу пробежали мурашки…
    «Но почему адъютант так сух? — мелькнула мысль. Однако тут же Илья стал себя успокаивать: — Нет, мне это только кажется. Я слишком волнуюсь…»
    Адъютант открыл папку, извлек большой желтый конверт с документами Томова, не садясь за стол, перелистал их и бесстрастно взглянул на Илью:
    — Ваше прошение рассмотрено.
    У Томова ёкнуло сердце.
    — Принимаем вас.
    Илья не верил. Ему казалось, что он ослышался, но переспросить не посмел. Адъютант приподнял брови и, бросив на Томова удивленный взгляд, повторил:
    — Вы приняты.
    Илья был счастлив… Ему хотелось обнять адъютанта, хотя сегодня он не казался таким симпатичным.
    Адъютант отложил в сторону конверт, отколол прошение Томова от остальных документов, откашлялся и, не глядя на Илью, добавил:
    Илье почудилось, что потолок повалился ему на голову… Несколько мгновений он стоял молча, помутневшими глазами глядя на адъютанта…
    — Но… — начал он, заикаясь, — у меня нет таких денег…
    Адъютант презрительно пожал плечами, вложил документы обратно в конверт и протянул его Илье:
    — Тогда ничем не могу помочь.
    Илья вертел в руках конверт и переступал с ноги на ногу, не решаясь уйти…
    — Может быть, вы можете принять меня учеником в мастерскую ангара? — произнес, наконец, он, умоляюще глядя на адъютанта.
    — Нет… В ученики бессарабцев не берем. И даже если бы сделали для вас исключение, нужна гарантия — какое-нибудь недвижимое имущество. Ведь если напортишь что-нибудь в мастерской, казна не должна оставаться в убытке. Но у тебя, как я понимаю, нет ничего такого… — И адъютант сделал гримасу, означающую: «Что с тобой разговаривать, если ты нищий. Авиация не для таких, как ты…»
    Он сел за стол и занялся своими бумагами, считая, что разговор окончен. Через некоторое время он поднял голову и, увидев, что Томов не ушел, добавил:
    — Так положено… Устав! Порядок!.. Единственное могу посоветовать: напиши прошение его сиятельству министру воздушного и морского флотов, генерал-аджутанту Паулю Теодореску. Только он может разрешить, но я опять-таки сомневаюсь… ведь ты из этой проклятой Бессарабии… Но все же попробуй, напиши… Вот все… До свидания. Я занят.
    Илья не помнил, как очутился на улице. Словно автомат шагал он, сам не зная куда, растерянный, опустошенный. Все вокруг было ненужным. Бухарест! Он казался огромной бойней, где все перемалывается. Авиатором он не будет, это теперь ясно… А ведь он так стремился летать!.. Потом приехать домой в военной форме и, конечно, встретиться с Изабеллой. Теперь все рухнуло… И задаток за фуражку пропал, и ботинки почистить «а ля 101» у карлика в турецкой феске тоже не придется…
    Илья шел по незнакомой узенькой чистой улочке и думал о Болграде, вспоминал мать, родных, учителей, которые говорили, что молодежь в Румынии может выбрать себе любую профессию; вспоминал обещания и вымогательства Рабчева, надежды на капитана Абелеса…
    Навстречу шли люди. У них свои дела. А Илья? Кому он нужен? Куда он идет? Чувство одиночества, жгучей обиды охватило его… Вдруг он вспомнил тех носильщиков, что видел в день приезда в Бухарест. Вот он сейчас похож на них… Такой же растерянный, раздавленный, и никто не может ему помочь, утешить добрым словом, подсказать… Почему-то назойливо стоял перед глазами человек со шрамом на лбу — тот самый, что тогда сказал носильщикам: «Ничего, ничего, придет еще время, когда они будут нам таскать чемоданы, только не надо им поддаваться!..» Будут… Как же… Дождешься!.. Ведь у них сила, деньги…
    Из маленькой бодеги доносились невыносимо фальшивые звуки скрипки. Кто-то, стараясь изо всех сил, вытягивал высокие ноты: «Ох, ох, ох! И бо-же-ж мо-ой!» Через несколько шагов — другая бодега: оттуда — звуки другой песни: «Скажи мне Ляна». И на следующем углу опять бодега… Илья свернул в переулок. В воздухе, где-то за крышами домов, пронесся самолет. Гул моторов напомнил Илье праздник авиации. Перед глазами встала Валентина Изоту… «Все, кто желают, могут учиться бесплатно!..» Сейчас она дома… У нее есть дом, есть родина, которая дает ей возможность жить, учиться. Почему ей не быть веселой, не смеяться? Вот родился бы я там, в России, не пришлось бы мне так мучиться, унижаться. А попробуй я сейчас поехать домой, в Болград, все начнут посмеиваться: «Ну, авиатор? Что, крылья обрезали? Прогнали?» И надо же было, чтобы родители в восемнадцатом году застряли в Бессарабии. Что их там задержало? Илью охватила злость. Имущества никакого… Да собственно говоря, — вдруг подумал он, — и Бессарабия тут ни при чем. Была же она прежде Россией. Мать до сих пор не выговорит румынского слова. Захватили Бессарабию румынские бояре и душат людей, выкачивают, что только могут. А народ? Что, собственно, для них наш народ? Пусть дохнет… Да и румыны здесь, в столице, разве лучше живут? А господа буржуи еще шумят, что в России плохо… Брехуны! Боятся, чтобы народ не узнал правды. Вот рассказать бы Вале Колеву, Митике Чоботару о празднике авиации, как прилетели русские большевики и утерли всем нос! А было бы у Советов плохо, так русские летчики не были бы такими веселыми, жизнерадостными. Это точно! Дома ведь говорили, что кто-то из наших болградских перешел по льду через Днестр в Россию и теперь стал там большим человеком, будто даже профессором… Да и Рабчев проговорился, что какой-то летчик из Галаца перемахнул туда на самолете.
    Мысли сменяли одна другую. Илья то сутулился, сжимая челюсти и кулаки, то спохватывался, старался выпрямиться, поднять голову выше, но это ему удавалось ненадолго… Он забывался и вновь шел огорченный, погруженный в невеселые мысли.
    «Ну не буду летать на королевских самолетах, подумаешь!» — успокаивал он себя. Но тут Илья вспоминал Изабеллу, ее белое, как мрамор, лицо; она как живая стояла перед глазами. Уложенные калачом косы, гордая осанка. «А про Попа — ничего не пишет…» — И Томов представил себе, как Жоржик Попа ходит в дом к Раевским, а Изабелла, улыбаясь, встречает его. Они смеются, ходят в кино или, быть может, сейчас гуляют по казенному саду, радостные, беспечные… Илья помнил: когда они встречались, Изабелла смотрела ему прямо в глаза. Много раз Илья не выдерживал ее взгляда, смущался.
    Томов перечел письмо Изабеллы: «Четыре года учебы — не так уж много. Зато ты будешь офицером… а это значит, что мне разрешат…» Илья скомкал письмо, сжал в кулаке. Хотел бросить, но передумал. «Разорвать?..» Он и это не решился сделать. На ходу расправил помятое письмо, сложил его и опять сунул в боковой карман.
    «Вот и кончились мои мечты», — грустно подумал он.
    Илья вспомнил, как очень давно, когда он болел корью, мать рассказывала ему о том, что его дед — хороший, сильный человек — боролся за правду, а плохие люди его забрали, сильно били и посадили в тюрьму. Потом дедушка вернулся домой. Все радовались и говорили, что теперь уже всем будет житься хорошо, не будет ни бедных, ни богатых. Но однажды ночью пришли чужие войска в железных шапках… Шли они всю ночь, а с ними большие пушки. Перепуганные люди сидели по домам, боялись зажигать свет. Дедушка — это Илья отчетливо помнит — был против этих военных чужих людей. Мать говорила, что тогда к деду приходили такие же хорошие люди, как он сам. И они целыми ночами о чем-то говорили. Потом дедушка куда-то уехал… Бабушка плакала, а соседи говорили, что дедушку, наверное, убили… Но однажды под вечер дед неожиданно вернулся домой. Они тогда жили там же, в Татарбунарах. Дедушку прятали, и к нему опять приходили люди, опять подолгу сидели, говорили… И вот они сказали богатым, что не могут больше так мучиться и голодать. А богатые позвали военных в железных шапках… Много людей было покалечено и убито… Дедушку ранили. Военные в железных шапках поймали его и заперли, а с ним еще много хороших людей. Весь мир узнал об этом… Тогда даже из Франции приезжал какой-то большой человек защищать их. Но и это не помогло.
    И сколько в длинные зимние вечера ни просил потом Илья, чтобы мать рассказала про деда, в ответ она, бывало, только вздохнет тяжело и выйдет из комнаты. Иногда скажет: «Теперь об этом говорить нельзя. Смотри, не говори никому… заберут и нас… А когда вырастешь, сам все узнаешь».
    Илья добрел до сада «Икоаней» и присел на первую попавшуюся скамейку.
    Он вспомнил свою единственную встречу с дедом вскоре после того, как тот, отбыв каторгу, проездом в Татарбунары задержался в Болграде на несколько часов. Дед торопился домой: младшая дочь была очень больна, к тому же подвернулась попутная грузовая машина на Татарбунары. Шофер брал недорого. Дед тогда сказал: «Гляди, Илья, не позорь! Имя мое носишь!.. А главное, запомни: не все то золото, что блестит…»
    Дед влез в грузовик и примостился у одной из бочек. Мать плакала. Потом из лавки вышел грузчик. В руках он держал полбуханки черного хлеба и с аппетитом откусывал большие куски. Подойдя к грузовику, он вдруг перестал жевать и уставился на деда:
    — Вы… не Липатов, случайно?
    — Он самый, — спокойно ответил дед.
    У грузчика радостно заблестели глаза, он широко улыбнулся, быстро подошел к шоферу и что-то шепнул ему на ухо. Тот вышел из кабины и, подойдя к кузову, в свою очередь спросил:
    — Вы господин Липатов?
    — Я Липатов, — так же спокойно ответил дед. — А в чем дело?
    Шофер замялся.
    — Тот самый Липатов, что… из Татарбунар?
    — Тот самый, из Татарбунар.
    Грузчик перебил:
    — Так я же вас помню! Говорю ему, а он не верит…
    — Слезайте, господин Липатов, садитесь со мной в кабину. Здесь вам будет удобнее, — предложил шофер.
    Дед покачал головой:
    — Нет, спасибо. Мне и здесь, на свежем воздухе, под открытым небом, неплохо. Давно его не видел…
    Но грузчик решительно открыл борт и, взяв деда за руку, сказал:
    — С вас, Илья Ильич, хватит на жестком. В кабине лучше. А я тут.
    Илья хорошо помнил, как дед встал тогда, посмотрел на всех и задумчиво произнес:
    — Узнаю мой народ!..
    И еще запомнил Илья, как у деда побежала по щеке слезинка.
    А он, Илья Томов, что делал тогда? Черчеташем был! Ходил с теми же солдатами в железных шапках и при факелах кричал «Ура!» Илья заскрипел зубами…
    Дурак! Верил… Кому? Командирам черчеташской когорты? Королю? Все у нас равные, всем все доступно, для всех всюду открыты двери… Действительно, «дурачком домой пойдешь»… Вот и иди… Иди, иди, чтобы еще над тобой посмеялись и в Болграде.
    Илья снова вспомнил Изабеллу и Попа. Но тут, как бы отстраняя их образы, всплыло воспоминание о ясном воскресном дне, о тоненькой девушке с золотистыми кудрями — Валентине Изоту из большевистской России…
    «Напишу еще министру, — подумал Илья. — Надо убедиться до конца. Собственно говоря, я уже все равно туда не пойду, но убедиться надо, все надо испытать. И дураком я домой не пойду! Не-ет!.. Там мне все равно нечего делать. Здесь — кем угодно, что угодно и где угодно… Только не в Болград!»

XI

    Шла уже вторая неделя с тех пор, как Илья написал прошение министру авиации. Ня Георгицэ, никогда не терявший надежды на лучшее, был уверен, что ответ придет — и непременно положительный; надо только подождать — министр ведь занятой человек!
    А Илья искал работу.
    Но в Бухаресте в те дни найти работу было не просто, и Томов с утра до вечера бродил по улицам столицы, предлагая, где ему казалось подходящим, свои услуги. Но у него не было никакой специальности.
    Однажды Илья набрел на лесопильный склад. Ему предложили грузить отходы древесины, но Илья наотрез отказался. «Найду что-нибудь более подходящее, ведь у меня образование», — думал он. На лесопилке его высмеяли: в Бухаресте немало студентов и людей с высшим образованием, и они торгуют фруктами. А на следующий день, когда он уже было согласился, его обозвали белоручкой и предложили закрыть дверь с другой стороны. Последние леи, отложенные на обратную дорогу, давно были истрачены… А «подходящей» работы все не было… Теперь, пожалуй, он взялся бы за все что угодно. И Томов решил пойти на вокзал. Может быть, там удастся найти работу.
    С улицы Вэкэрешть Илья вышел к площади святого Георгия. Здесь шла бойкая торговля. На прилавках в корзинах или решетах лежат, словно обернутые бархатом, персики, красные, налитые соком помидоры поблескивают на солнце; покупатели их переворачивают, осматривают, торгуются, кладут на весы, ссорятся с языкатыми торговками, снова перевешивают. Кокетливые дамы приходят в сопровождении прислуги или денщиков, увешанных корзинами и мешками. Дамы — кто пухлыми пальчиками, кто серебряными ложечками, пробуют мед, сметану, творог, причмокивают, морщатся, плюются и… уходят; торговцы возмущаются и отпускают по их адресу нелестные словечки…
    Полный мужчина в легкой сорочке, с выпирающим животом и заросшими густыми волосами руками и грудью следит за погрузкой живых цыплят в старую, переоборудованную из легковой, машину. Посапывая, он жадно обгрызает толстый ломоть огромной дыни. Его нос и щеки почти до ушей вымазаны клейким душистым соком.
    Бронзовые от загара торговки наперебой предлагают разные сорта румяных яблок, сочных мясистых груш, ароматных дынь и арбузов. Между торговцами то и дело возникают споры за место, за весы, за покупателя. Крестьяне, не принимающие участия в скандалах, покупатели и зеваки, которых всегда много на рынке, стоят, разинув рты… А в это время мелкие воришки пробираются среди рядов, вырывают сумки, кошельки… То и дело раздаются крики: «караул!» За жуликами гонятся, кричат «держите!», полицейские свистят. Но эта суматоха лишь на руку другим жуликам… Если удается настигнуть, вора бьют до полусмерти или отправляют в участок. А люди на базаре продолжают пробовать, торговаться, покупать, судачить, жаловаться…
    Пройдя мимо ларька, где продавали копченые сельди, Илья почувствовал, что у него закружилась голова. Еще мальчишкой он мечтал о трех вещах: «стать летчиком, купить себе прямоугольные часы и хоть раз в жизни досыта наесться копченки». Но вот ему уже скоро двадцать лет, а мечты еще не осуществились…
    В телеге среди кусков сверкавшего на солнце льда лежали крупные сомы, карпы, белуга. Натянутый парус в заплатах защищал от солнца не только телегу, но и стоявшие вокруг нее круглые плетеные корзины, в которых копошились серо-зеленые с острыми, колючими клешнями раки. По базару бродили нищие. Наиболее сердобольные из торговцев бросали им в шапку раздавленный помидор или червивое яблоко, но большинство или вовсе не обращали внимания на попрошаек, или покрикивали: «Проходи дальше!», «Проваливай!». Калеку с шарманкой и белой морской свинкой, извлекавшей билетики «на счастье», сопровождала стайка любопытных ребятишек. Шарманка наигрывала грустную мелодию: «Возле белого домика, где так много цветов на окне»… Полицейские, грозя резиновыми палками, гнали шнырявших повсюду и предлагавших «предсказать счастье» цыганок, за длинными и широкими юбками которых плелись худые, мал-мала меньше, оборванные ребятишки.
    Выйдя с рынка перед улицей Липскань, вечно запруженной народом, с множеством магазинов, Илья остановился… — Куда идти? — Может быть, попытаться здесь найти работу? Но все-таки Томов решил идти на вокзал. Хотя бы на хлеб заработать… Он представлял себе, как схватит эту буханку, не станет ее разрезать, а будет прямо откусывать от нее!.. Хорошо выпеченный, с золотистой поджаристой коркой, черный хлеб… Что может быть прекраснее на свете! Язык стал сухим, перед глазами замелькали кружочки… Илья глотнул воздух и затянул потуже ремень…
    На улице Липскань шуму было не меньше, чем на базаре Святого Георгия. Вдоль тротуаров амбуланты[32] разложили товары. Скороговоркой предлагали они всякую всячину и одновременно, подмигивая соседу-торговцу и понизив голос, комментировали истинное качество своих товаров. О, если бы их могли услышать покупатели!.. Но люди слышали только то, что нужно было торговцу… Кругом стоял страшный галдеж.
    — Здесь и больше нигде самый большой ассортимент и выбор! Подтяжки для мужчин и подвязки для дамских чулок из самой лучшей резины в мире. Выдерживает что угодно… (Можно даже повеситься, если вам, господа, надоело жить хорошо…) Чулки Адесго, трикотажные комбинации и трико, которые никогда не изнашиваются и стираются сами! Чулки от растяжения вен!.. (Чтоб они у вас, господа буржуйчики, полопались вместе с мозгами…) Прошу, покупайте! Заколки-невидимки, новинки, каких Лондон и Париж не видали… (Такое дерьмо!..) Покупайте по дешевке! Здесь корсеты из волоса и на косточках, вон как у той генеральши, что с денщиком идет! Покупайте по дешевке… Товар после банкротства продается дешевле, чем на Каля Викторией! — кричит нараспев одноглазый рыжий продавец, поставивший открытый чемодан на небольшой фанерный ящик из-под чая.
    Напротив, через улицу, полный брюнет, мокрый от пота, тоже рекламирует свой товар. Вдруг он замечает, что к рыжему подошла женщина. Толстяк во весь голос кричит:
    — Госпожа! Не покупайте у той рыжей камбалы. Он вас надует! Товар у него гнилой…
    Женщина не реагирует и продолжает рассматривать товар. А одноглазый еще громче выкрикивает:
    — Кальсоны, бюстгальтеры всех размеров здесь, только у меня! Покупайте здесь товар после пожара крупнейшей в мире Чикагской фабрики… Распродается по сниженным ценам… Не ходите к тому пузатому цыгану, мадам!.. он недавно бежал из сумасшедшего дома… Будьте осторожны! Его разыскивает полиция Нью-Йорка!.. Ой, покупайте, люди добрые (чтоб вы пропали!)… Самый лучший товар только здесь, у меня, у Янку-косого!..
    К нему подходят две женщины.
    — Клянусь, мадам, здоровьем моих детей… (которых у меня нет…), что вы, мадам, если купите у меня этот бюстгальтер, получите самый большой крапир[33] на месте. Вы имеете мое слово, не смотрите, что я рыжий и одноглазый, — говорит серьезным тоном амбулант.
    — Вижу я, какой этот килипир[34] я буду иметь. Вы просите дороже, чем в магазине… Потом лифчик этот мне мал, — говорит женщина, прикидывая на глаз размер.
    — Ничего, ничего, мадам… если бог даст, вы получите этот крапир, то можете не сомневаться, бюстгальтер вам будет к лицу. (Вы уже будете лежать на столе…). Я говорю, вы можете в нем лежать прямо на пляже! Послушайте меня, платите деньги и берите, потому что завтра их может не быть… Сгорела фабрика… Лучшего вы не только в «Галери Лафайет» не найдете, но даже в самом большом магазине Парижа! Это товар первой в мире фирмы «Шарашкин бюро оф компани»! Что, вы не слыхали такой фирмы? Ну, знаете, мадам, вы отстаете от жизни… Наверное, вы не бывали за границей! Это самый лучший товар… Я уже вам клялся здоровьем всех своих детей… Берите же, берите…
    Ошалевшая женщина бросает рыжему деньги и забирает лиф.
    — Ну, рыжий, — кричит брюнет, — всучил! С тебя причитается… Я тебе, кажется, помог… Вечером имею с тебя один «шприц»[35].
    — Вот что ты имеешь, — так же громко отвечает рыжий, прикладывая руку к неподобающему месту. К нему подходит комиссар полиции.
    — Видал, видал я, как ты надуваешь православный народ. Кушаете у нас белую франзелуцу[36] и все жалуетесь, — говорит комиссар, кладя в карман две пары шелковых носков, и переходит на другую сторону.
    — Ну, цыган, что у тебя хорошего? — спрашивает он и, наклонившись, разглядывает товар, будто не слыша жалоб чернявого, что он еще почина не имел… Полицейский берет кожаный поясок, примеряет его, но он не сходится…
    — Поправились малость, господин комиссар, — заискивающе говорит торговец, в надежде, что полицейский не возьмет поясок.
    — Да, ты прав — мне он мал. Но ничего, сыну пригодится… — Комиссар складывает поясок, сует его в карман и отправляется дальше.
    Илья выходит на главную улицу столицы — Каля Викторией. Здесь все выглядит по-другому. На всем печать жажды наживы, славы, богатства, роскоши. Нарядно одетые мужчины в легкой, открытой обуви и белых круглых соломенных шляпах. Поверх вздутых жилетов широкие цепочки придерживают дорогие часы апробированных фирм «Омега» или «Лонжин». Мужчины медленно и важно прогуливаются, с достоинством беседуют между собой. Здесь можно встретить крупного землевладельца, изыскивающего возможность дороже продать урожай и подешевле купить поместье у разорившегося помещика; дельца, дающего деньги под большой процент и надежный залог; коммерсанта, заключающего выгодную сделку. На Каля Викторией — в ресторане «Гранд», в роскошном кафе «Корсо» — эти люди знакомятся, договариваются о деловых свиданиях, устраивают свои дела… Женщины здесь — красавицы с холеными лицами, над которыми потрудились в лучших косметических кабинетах, увешанные золотом и драгоценными камнями. Все они в коротких, выше колен, юбках, с модными заграничными сумками, в туфлях на босу ногу, но в перчатках. Они откровенно кокетничают, привлекая внимание знакомых и просто прохожих.
    Илья постоял немного. «Ну и столица! Чего только не услышишь, не увидишь», — подумал он и пошел дальше.
    У Офицерского собрания фотографы щелкали «лейками», фотографировали на ходу прохожих и совали им визитки с номерами пленок и адресами ателье. Здесь же, на углу, толпились группы молодых людей. Большинство из них — золотая молодежь — вечные студенты, лентяи-барчуки в дорогих костюмах и ярких галстуках, надушенные, с длинными волосами «под поэтов и художников». Засунув руки в карманы брюк или пиджаков, они насвистывают похабные песенки о «любви и измене». Особенно много их собирается под вечер. Они громко, до неприличия, смеются, оглядывая проходящих женщин и бросая им вслед сальности. Курят они с особым форсом дорогие сигареты, пепел стряхивают тоже как-то по особому, «на расстояние». За их вызывающим видом и наглым поведением чувствуется высокое положение и «кошельки» их папочек. Когда им надоедает задевать женщин, они начинают хором горланить марши чернорубашечников Бенито Муссолини и эсэсовцев фюрера, выученные в «Зеленом доме». Себя они считают тонкими знатоками политики и уверены, что в недалеком будущем должны взять в свои руки бразды правления и навести в стране «новый порядок». Своих сверстников, не разделяющих их фашистских взглядов или не имеющих отцов с семизначными цифрами на текущем счету, они считают «плебеями». Нередко с ними бывают девушки. Они здесь «проходят школу»: учатся курить, глубоко затягиваясь, говорить дерзости и ни при каких обстоятельствах не краснеть. «Быть закаленными!» — их девиз. Многие в этот круг попадают случайно, увлеченные каким-нибудь богатым самоуверенным парнем. Эти типы умеют нравиться, и, не зная их, неискушенной девушке трудно не верить клятвам и обещаниям… А потом… как могут быть грубы и бесчувственны эти «маменькины сыночки», которые ничуть не смущаются не только перед девушкой, награжденной ими венерической болезнью, но и перед ее родителями… Гонорею они считают «насморком»…
    Среди этой публики есть сентиментальные и «демонические», способные запросто пырнуть ножом свою возлюбленную или соперника. Сытые, избалованные, распущенные, они, пустив себе пулю в лоб, оставляют длинные глупые письма. Тогда их родители устраивают пышные похороны, а друзья из «Зеленого дома» распространяют слух, будто покойный — жертва коммунистов…
    Здесь у Офицерского собрания, эти молодцы останавливают прохожих и бесцеремонно прикрепляют к отворотам пиджаков или пальто никелированные, бронзовые, а иной раз и престо жестяные свастики на фоне трехцветной ленточки. Бывает, что у прохожего нет денег или он просто отказывается приобрести свастику — за это могут помять ребра, подбить глаз или свернуть челюсть. Те, кто знают, на что способны эти молодчики, стараются не возражать. Случается им нацепить свастику какому-нибудь генералу или вельможе, и те, чтобы воодушевить этот сброд, именующийся железногвардейцами, бросают в запечатанную жестяную коробку монеты по двадцать или пятьдесят лей — эти деньги идут на содержание «Железной гвардии». Тогда парни вытягиваются и выбрасывают вперед руку, выкрикивая: «Да здравствует капитан!»[37] или «Хайль Гитлер!» Отсюда же, придя в азарт, они отправляются бить витрины магазинов армян, евреев, венгров и других инородцев, которых так много в Бухаресте. Возле Офицерского собрания они продают фашистский листок «Порунка Времий». Однако в рабочих районах — на Гривице, Шербан-Водэ, даже на Вэкэрешть или Дудешть — эти молодцы боятся показываться. Если же какой-нибудь смельчак и совершает иногда такую попытку, рабочие и ремесленники немедленно отбирают листки и тут же, на улице, сжигают их, а хулиганов-продавцов отправляют восвояси, предварительно разукрасив «фонарями». «Если бы им вручить старинный автомобильный рожок, можно было бы подумать, что королевская Румыния стала выпускать свои автомобили…» — смеясь, говорят рабочие в таких случаях.
    Однако у Офицерского собрания весь этот сброд чувствует себя в безопасности. Отсюда недалеко до королевского дворца, в двух шагах префектура полиции — главная покровительница этой растленной молодежи, которую председатель национал-царанистской партии Юлиу Маниу, захлебываясь от восторга, называл «опорой и надеждой страны».
    На углу улицы Брезояну и бульвара Елизаветы, около газетного киоска, много народа. На цементной тумбе расклеены листки с заголовками газетных статей. Илья протиснулся вперед:
    «Прибытие в страну первой партии германских самолетов типа «Юнкерс»; «Во Франции раскрыта итальянская шпионская организация»; «Мобилизация новых возрастов в германскую армию»; «В Бухарест прибыло более 500 представителей германских фирм, которые намерены закупить весь излишек пшеницы предстоящего урожая…»; «Арест германских шпионов в Англии»; «Завтра на ипподроме Флоряска…»
    Илья не стал дочитывать. Опять то же самое… Твердят о неизбежности войны, солнце печет, под ложечкой сосет. Илья, усталый, шатаясь, направился к вокзалу.
    Чтобы сократить путь, он, не доходя до лицея «Лазэр», свернул в парк Чишмиджиу. Здесь было прохладнее, чем на асфальтированных улицах. В тени стояла скамейка, и Илья решил передохнуть. Но не успел он вытянуть ноги, как к нему подошел старичок с зеленой повязкой на рукаве и оторвал билетик… Пришлось извиниться и встать. Оказывается, чтобы присесть в парке под открытым небом, тоже нужны деньги… Вот так порядки! Илья прибавил шаг, но подметка левого ботинка зацепилась за плиту каменного тротуара. Двигаться дальше было невозможно. Пришлось привязать подметку шнурком и ступать осторожно. Это событие немного отвлекло его от мыслей о хлебе… На другой стороне улицы дворник поливал тротуар. Илья подошел напиться, но вода оказалась теплой и неприятно отдавала запахом нагретой солнцем резины. Он долго отплевывался, казалось, что в пустом желудке застрял кусок прелого шланга. Только теперь Илья почувствовал, что пот льет с него ручьем; рубашка прилипла к спине. Он снял тужурку. До вокзала было уже недалеко. Почти у привокзальной площади ему пришлось приспособить к подметке второй шнурок. Увидев у него в руках тужурку, проходивший мимо крестьянин, подошел и, ни о чем не спрашивая, стал ее рассматривать.
    — Сколько дать? — спросил вдруг крестьянин.
    Илья удивился… но перед глазами мелькнули деньги… а это значит хлеб… Тот самый, свежий, с румяной коркой… Илья проглотил слюну, посмотрел на тужурку… Жалко ее, конечно… Но хлеб… Покраснев, он сказал: «Сотню…»
    Крестьянин плюнул себе на ладонь, растер, взял руку Ильи и, размашисто хлопнув, проговорил: «Четыре двадцатки… Даю хорошо, не торгуйся! Ты за нее, наверное, и полсотни не уплатил… Тридцатку заработать — достаточно…»
    Доказывать, что вещь собственная, купленная матерью у богатых родственников, — бесполезно. Илья вдруг почувствовал слабость… Сделка состоялась. Тужурка со следом гимназического номера на рукаве перешла к новому владельцу. «Может быть, все же удастся найти работу, — думал Илья. — Пока что и так тепло, а там видно будет».
    Первым делом Илья купил серый, еще теплый хлеб и бутылку холодного лимонада. Пока сапожник прибивал подметку, от килограммовой полбуханки почти ничего не осталось…
    — Тебя прокормить, — сказал сапожник, — не так просто… Нас пятеро, а съедаем один хлеб в день, да и то не всегда. Должно быть, ты грузчик?
    Илья кивнул головой — рот был полон.
    У вокзала Илья читал пожелтевшие объявления. Кругом не было ничего такого, что могло бы сулить ему работу.
    Таких, как он, здесь толкалось немало. Только у них уже был опыт. Еще издалека, как бы прикинув, у кого можно заработать, они налетали со всех сторон и хватались за чемоданы. Прогонит их полицейский — появятся в другом месте. Нужда заставляла… голод… Эти уже знали всех полицейских: какой прогонит, у кого сойдет, кому надо дать на рюмку, кто может забрать в участок.
    Илья понял, что здесь околачиваться нет никакого смысла, и пожалел, что сразу не согласился работать на лесопильном складе… Никак он не мог себе этого простить. Куда теперь идти? И Томов снова побрел искать работу…

XII

    От парикмахера мадам Филотти, как правило, возвращалась в приподнятом настроении. Хлопоча на кухне, она напевала давно забытую даже людьми ее возраста песенку «Креолка, твои глаза ярче факела!» и радостно улыбалась. Последнее время это случалось редко, но, побывав на людях, особенно в парикмахерской, где она много лет проработала маникюршей, мадам Филотти, казалось, сбрасывала с плеч пятнадцать-двадцать лет.
    В пансионе уже знали, что в этот вечер мадам Филотти может рассказать какую-нибудь сногсшибательную новость десятилетней давности, оборвать не понравившийся ей разговор, напомнить, что надо своевременно платить за койку, или в сердцах отчитать кого-нибудь из квартирантов за то, что он слишком сильно хлопает дверью. Но уже на следующий день, поглощенная повседневными заботами, она снова становилась добродушной и покладистой. Жильцы понимали ее и поэтому, когда мадам Филотти возвращалась из парикмахерской, были предупредительны, а должники старались не попадаться на глаза. Даже старик Георгицэ напоминал:
    — Э, ребятки, уберите-ка со стола! Сегодня мадам Филотти пошла к парикмахеру.
    В тот вечер, когда мадам Филотти отсутствовала, ня Георгицэ, племянник супругов Филотти Аурел Морару и Войнягу играли в домино. Вдруг Войнягу опросил:
    — Что, коана Леонтина ушла в город?
    Ня Георгицэ, не отрывая глаз от костяшек, кивнул головой.
    — Откомпостировать абонемент на перманент?
    — Ыгы! Омолаживаться пошла…
    — Тэ! — Войнягу уронил изо рта сигарку, — я, братцы, сегодня горю!..
    Морару рассмеялся:
    — А что, в долгу?
    — В долгу, Аурика. Обещал привезти известь, да вот уже какой день все забываю… Тьфу, черт побери…
    — О, тебе сегодня достанется, — подзадорил ня Георгицэ. — Она еще утром вспоминала тебя, плиту хотела побелить.
    Войнягу вздохнул и почесал затылок.
    Когда хозяйка пансиона вошла, гордо держа голову, игроки горячо спорили: кто-то к пятерке поставил четверку. При появлении мадам Филотти воцарилась тишина, и все невольно стали прислушиваться к доносившемуся из приемника голосу диктора:
    «С о ф и я. Агентство ДНБ сообщает, что два дня тому назад в Нюрнберге с большой речью выступил Адольф Гитлер…
    К о п е н г а г е н. В связи с новыми притязаниями рейхсканцлера, общественность Соединенного Королевства находится под тяжелым гнетом, обусловленным…
    Л о н д о н… Сегодня, 15 сентября, утром на Истонском аэродроме, перед вылетом в Берлин, премьер Великобритании Невилль Чемберлен в сопровождении сэра Горация Вильсона, в присутствии лорда Галифакса с супругой и большого числа руководящих чиновников министерства иностранных дел заявил, что…
    Т о к и о… Премьер Англии, видимо, тронутый тем, что его пришло приветствовать так много людей, назвал рейхсканцлера «the Führer»!»
    Войнягу сплюнул:
    — Вот уж действительно удав с зонтиком!.
    — Чего ты бубнишь? — огрызнулся ня Георгицэ.
    — «Бубнишь!» Твой Чемберлен опять на попятную… Мало того, что летит за милостыней к шакалу, так еще ему и пятки лижет, «фюрером» величает!
    — Так это же дипломатия, — успокаивал ня Георгицэ, — чудак ты! Чемберлен добивается своего…
    Морару заметил:
    — А толк какой от этой дипломатии? Гитлер все равно будет своего добиваться. А на предложения Советов заступиться все отмалчиваются. Небось в Россию Чемберлен не едет, а к Гитлеру мчится… Дипломатия!
    Но Войнягу продолжал возмущаться:
    — Нет, ты только слушай, Ауреле: Чемберлен называет Гитлера «фюрером»… Ты понимаешь, что это означает?
    Мадам Филотти, сидевшая в углу, обернулась к Войнягу:
    — Гитлер — это все же Европа! — сказала она. — Цивилизация! А большевики — Азия, народ дикий. И от них всего можно ожидать.
    Мадам Филотти никогда не вмешивалась в разговоры о политике, но сегодня… сегодня ей было все дозволено… Обычно хозяйка пансиона больше всего боялась повышения налогов, войны или революции (это для нее было все равно) и особенно бомбежки с аэропланов… Если не считать еще страха перед морозами. А тут вдруг такие слова!
    Войнягу весело подмигнул, а ня Георгицэ шепнул ему в ответ:
    — Погоди, погоди, она сейчас вспомнит про известь…
    Но племянник почему-то не захотел сделать своей тетке «скидку на парикмахерскую».
    — Это вы, тетушка, наверное, повторяете болтовню того горбуна из цирюльни?
    Мадам Филотти любила племянника как сына, всегда была с ним добра, считала его умным, и что бы ни говорил ее Аурел — считалась с его мнением, но сейчас ответила довольно резко:
    — У господина Заримбы не цирюльня, а настоящий salon de coiffure! И если с человеком случилось несчастье, смеяться грешно — это все от господа! Что же касается политики, то он в ней разбирается лучше тебя. Да! Это я уж как-нибудь сама знаю… И клиентура у него солидная…
    — О да, солидная!.. Такая же «солидная», как и сам господин Заримба… — не удержался ня Георгицэ.
    — Ты уж сиди. Я знаю господина Заримбу лучше вас обоих и не первый год.
    — Знать знаете, тетушка, да не совсем…
    — Уж не беспокойтесь! Из всех парикмахеров столицы только господина Заримбу приглашали к германскому послу завивать его жену. Я сама видела, как за ним прислали автомобиль из посольства.
    — А если знаете, тетушка, спросите-ка у вашего господина Заримбы, что это он совсем недавно делал по пятницам в «Зеленом доме?» — произнес Морару.
    — Да что ты, Аурика, милый… Ты понимаешь, что ты сказал? Господин Заримба в «Зеленом»!..
    Аурел не дал тетушке договорить:
    — Еще когда я работал на такси, лично видел его там. Он выступал перед зеленорубашечниками. Помню, что горбун этот не мог говорить с трибуны, ведь она высокая и его не было бы видно, так он стоял рядом с ней.
    Мадам Филотти могла перепутать что угодно. Что же касается «Зеленого дома»… О нет!.. Она хорошо помнила, как всего год назад другой ее племянник, ученик ремесленной школы, оказался жертвой головорезов. Парень впервые приехал в Бухарест на каникулы — посмотреть столицу. Вместе со своей двоюродной сестрой он возвращался с выставки «Луна Букурешть». К ним пристали несколько здоровенных парней и без всяких церемоний стали прикреплять к его куртке свастику. Племянник сказал, что денег у них только на трамвай… Кончилось тем, что он оказался в больнице… Теперь, услышав от Аурела, что господин Заримба посещал «Зеленый дом», мадам Филотти застыла на месте от неожиданности. Она только неуверенно переспросила:
    — Господин Заримба с этими бандитами?
    Морару утвердительно кивнул головой.
    — А что, тетушка, господин Заримба для вас святой?
    — Не святой, но я… я… никогда бы не подумала, что он… — мадам Филотти растерянно пожала плечами, не зная, что ответить.
    Войнягу, будто между прочим, заметил:
    — Оттого, наверное, господина Заримбу и приглашают к жене германского посла…

    …События последних лет окрылили господина Заримбу. Перспективу он почувствовал во время пребывания у власти партии Гоги-Кузы. Тогда господин Заримба добился закрытия двух парикмахерских, расположенных вблизи его заведения, которые, как он считал, стояли на его пути. К тому же владелец одной парикмахерской был венгр из Трансильвании, а второй — болгарин из Добруджи. После этого Заримба расширил свое предприятие, вытеснив из второй половины дома табачную лавку, принадлежавшую вдове офицера, погибшего в боях «за независимость страны». Теперь у господина Заримбы оказались два огромных зала: мужской и дамский. Однако клиентов почему-то не прибавлялось… Многие, узнав о «способностях» Заримбы, обходили его парикмахерскую. Мастера тоже один за другим требовали расчет, хотя многих из них господин Заримба сумел втянуть в так называемую «Национальную лигу защиты христианства». Вскоре и партия, к которой он принадлежал, оказалась не у власти… Стало совсем худо. Тогда господин Заримба еще больше возненавидел болгар, евреев, венгров. По пятницам в «Зеленом доме» он доказывал, что все несчастья идут именно от них. Когда железногвардейцы устраивали демонстрации, среди молодчиков выделялась фигура горбуна. Заримба, как правило, шествовал под транспарантом с надписью: «Долой жидов! Смерть большевикам!»
    Господин Заримба жаждал наступления «нового порядка» в стране, а пока, неожиданно для окружающих, отказался от второго зала. Вскоре здесь открылся магазин радиоприемников. Заримба снова разгородил первый зал на мужское и дамское отделения.
    Мадам Филотти недоумевала:
    — Я знала Заримбу как скромного человека. В самом деле, из двух своих залов он один уступил под магазин…
    — Все «зеленые» скромные… только душу вынимают, — не сдавался Войнягу.
    Мадам Филотти задумалась. Потом, словно очнувшись, сказала:
    — Погодите! Что вы мне голову забиваете! Ты же мне сам, Георгицэ, говорил, что Заримба либерал… Забыл?
    — Нет, не забыл. Но это было давно. А кто его знает, кем он стал сейчас… Лет десять, если не больше, прошло с тех пор!
    Вмешался Морару:
    — Когда-то он мог быть не только либералом. Знаю, что и в «Зеленом» он бывал. Собственно говоря, особой разницы между ними нет… Что железногвардейцы, что там царанисты, гогисты, кузисты или либералы — одна шайка… Все стоят друг друга…
    Ня Георгицэ взглянул на Аурела, потом на Войнягу, и, откашлявшись, отошел к приемнику.
    Войнягу подмигнул Аурелу на старика, давая понять, что сравнение либералов с железногвардейцами задело ня Георгицэ. Старик больше всего симпатизировал либеральной партии. А к левым партиям или, скажем, к коммунистам, о которых знал только понаслышке, ня Георгицэ относился скептически… «Чтобы оборванцы руководили страной? Они же в приличном ресторане не умеют себя держать, — как-то высказался он, — а еще хотят быть министрами!» Иногда, правда, он признавал, что коммунисты честные, но… фантазеры.
    Теперь он ходил туда-сюда, то и дело откашливался и исподлобья поглядывал на Войнягу.
    Морару, опасаясь, что завяжется разговор о либералах, напялил кепку и направился к выходу. У ворот он услышал голос запоздалого газетчика, доносившийся откуда-то с Дудешть: «Ултима ора-о! Внезапная перемена настроения в Англии! Чемберлен и Гитлер разрешили чехословацкую проблему!.. Ултима ор…»
    Морару остановился в раздумье. Куда идти? Вначале он хотел было пойти по Вэкэрешть в сторону кинотеатра «Избында», но передумал и повернул вверх по Дудешть. На углу он заглянул в закусочную. Здесь было тихо. Трое мужчин сидели за столом, попивая мутное вино. Тарелочки их уже были пусты, они о чем-то шептались… Изредка прорывался смешок и собеседники оглядывались… За столиком напротив старик с большими седыми усами, в испачканной мелом форменной фуражке городской управы — должно быть сторож или мусорщик — пил цуйку и тихо сам с собой разговаривал. Когда Морару подошел к стойке, до него донеслось бормотание:
    — У нас кавардак, у вас кавардак, у них кавардак…
    Подавая Морару бокал с вином, хозяин бодеги глазами указал на старика:
    — Грамматику изучает!..
    Морару усмехнулся, молча осушил бокал, положил на прилавок монету и вышел. Он побродил немного по Дудешть, спустился на Вэкэрешть, повертелся около кинотеатра «Избында», прочитал объявления и, когда подошел девятнадцатый номер, вскочил на подножку. На остановке у больницы «Колця» он пересел в двадцать четвертый трамвай, что шел в сторону вокзала по Гривице. Посмотрев на часы и убедившись, что до встречи осталось полчаса, Морару решил соблюсти все правила конспирации: на одной из остановок он сошел, пропустил несколько трамваев, затем снова вскочил в подошедший двадцать четвертый номер. Подавая деньги на билет, он улыбнулся: усатый кондуктор удивительно походил на старика, пившего цуйку в закусочной. Вспомнил: «Грамматику изучает!».

XIII

    Табакареву удалось устроиться слесарем на небольшой фабрике, изготовляющей замки для дамских сумок. Зарабатывал он здесь мало: производство только налаживалось. Вечерами ему по-прежнему приходилось писать вывески, заказы на которые находил Илья. Блуждая в поисках работы, он выискивал в подъездах, тупиках, заброшенных уголках столицы портняжные или сапожные мастерские, парикмахерские или шинки, уговаривал их владельцев заказывать новые или обновлять старые вывески, рекламы. Иногда приходилось соглашаться на оплату в рассрочку. Договорившись, он шел на свалку и рылся, как нищий, в грудах лома и мусора в поисках подходящих для вывески кусков жести, а потом очищал их от грязи, старой краски и ржавчины. Заработанные гроши немного выручали: можно было ликвидировать долг мадам Филотти за койку и расплатиться за чай. Иногда по вечерам друзья обедали в небольшом ресторанчике, владелец которого должен был Жене за оформление вывески; порцию делили пополам. Иной раз Илья отказывался, говоря, что заходил к тетушке на Арменяска и там плотно пообедал, даже рассказывал, какие вкусные были котлеты и какой прекрасный борщ… Но однажды, забывшись, проговорился, что у тетушки был за все время один раз, вскоре после приезда. Женя понял, что друг сочинял про обеды на Арменяске… Где же найти ему работу? Если бы он мог помочь!
    Как-то в пансион приехал вояжер, постоянно останавливавшийся у мадам Филотти. В течение четырех дней Илья разъезжал с ним по городу: таскал по фабрикам и магазинам его объемистые тяжелые чемоданы, относил по адресам посылки и письма. Заработанные деньги Илья решил дать Жене, но тот наотрез отказался. Тогда Илья отдал их мадам Филотти, за две недели вперед.
    Время шло, а постоянной работы все не было. Похолодало. По утрам асфальт и крыши, покрывались инеем, по обочинам дорог вырастали аккуратно собранные дворниками кучи желтых, безжизненных листьев…
    Школьники, гимназисты, студенты, всегда веселые и говорливые, спешили куда-то. Илья с завистью смотрел им вслед — так хотелось учиться! Особенно щемило сердце, когда он встречал курсантов авиационного училища… Мечта рухнула. Это он понимал; ему казалось, что он маленький, беспомощный, никому не нужный… У других жизнь протекает иначе. Вон на углу парень переводит через дорогу девушку-ученицу, отдает ей книжки, завернутые в газету. Должно быть, это его сестренка… «И я, — думал Томов, — наверное, тоже провожал бы теперь сестру в школу… А где она? С отцом ли? Куда девался отец? Уехал куда-то на заработки… Может быть, он так же зарабатывает, как и я, — перебивается… А быть может, живет в достатке, и Ленка уже ходит в гимназию, у них сейчас на столе много хлеба и они сыты».
    Желтый фасад здания, возле которого стоял Илья, вдруг потемнел, окна перекосились… Илья покачнулся, хотел прислониться к стене дома и нечаянно, сам того не чувствуя, задел прохожего… Как во сне он услышал: «С утра наклюкался, шпана!» Человек в котелке погрозил ему тростью. Проходившие мимо гимназистки сошли с тротуара, чтобы обойти его, а потом, оглянувшись, весело рассмеялись. Илья повернулся к огромному окну, у которого стоял, и увидел свое отражение. Хорош! Глаза ввалились, скулы торчат… Что делать? Куда идти? Объявления, кажется, все прочел, везде побывал… Вдруг Илье захотелось кричать, громко кричать: «Почему?» Но тут же он спохватился. Что это даст? Только что за пьяного приняли, а тогда вообще за сумасшедшего сочтут… Но как быть? Жить на иждивении Жени? Сколько можно!..
    Когда Илья поздним вечером пришел в пансион, Женя, мадам Филотти и ня Георгицэ начали его отчитывать.
    Женя кричал: «Ты мне не друг!» Мадам Филотти поддерживала: «А как же иначе: когда приятель протягивает руку помощи, нет ничего зазорного в том, чтобы принять ее. Придет время и, возможно, вы ему окажете помощь…» Ня Георгицэ, как всегда, философствовал: «Эге, бывает еще хуже. А жизнь — колесо — сегодня плохо, завтра, глядишь, хорошо!»
    Илья слушал и молчал. Под конец с него взяли слово: он должен ежедневно завтракать, обедать и ужинать в пансионе. Илья окончательно смутился, когда из другой комнаты вышла в столовую мадемуазель Вики. «Стало быть, и она все слышала!» — подумал он. Вики подошла к Илье и пригласила его в кино, но он, поблагодарив, отказался.
    — У меня три билета, — сказала Вики немного растерянно.
    Женя положил ему руку на плечо:
    — Пойдем, я тоже иду…
    С тех пор Илья называл в шутку Женю, мадам Филотти и ня Георгицэ — «мои опекуны». На что ня Георгицэ отвечал: «Опекунов положено слушаться. Садись-ка, опрокинь чашечку цикория. Это полезный напиток!»
    …Однажды, это было поздно ночью, в пансион вбежал Аурел Морару. Машину он оставил на улице и спешил. О чем-то пошептавшись в прихожей с ня Георгицэ, Морару пошел будить Илью. Оказалось, что в гараже, куда он ставит машину на профилактику, требуется диспетчер. «Там нужен человек грамотный», — пояснил ня Георгицэ.
    Через несколько дней Томов был принят на работу помощником диспетчера в автомобильный гараж «Леонида и К°». Он долго не верил своему счастью, не верил, что у него есть работа и притом постоянная! Илья не мог представить себе, как это он будет наравне с другими получать жалованье. А это значит, что он сможет расплатиться с мадам Филотти, вернуть долг Жене и, конечно, отблагодарить всех остальных.
    За работу Томов взялся горячо. Она была несложной, но приходилось почти весь день быть на ногах: ездить с машинами на вокзал, оформлять получение грузов для гаража, отправлять по назначению покрышки, запасные части для автомобилей. В гараже Илья познакомился с такими же, как он, молодыми рабочими. Вместе они ходили обедать в шумную столовую, где официант называл Илью «господин мастер» или «господин начальник», а симпатичный юркий мальчишка, убиравший со столов грязную посуду, величал его даже «господин инженер», хотя видел, что Илья заказывает дешевый вегетарианский обед и ест полпорции. Но так уж было принято: превозносить до небес клиентов, чтобы они почаще заходили.
    Однажды в гараже Илья заметил коренастого невысокого человека средних лет. Илье показалось, что он его где-то встречал.
    — Извините, — обратился он к нему, — кажется, я вас где-то видел?
    — Возможно, — безразличным тоном ответил рабочий в измазанном желтовато-зеленом комбинезоне с большущей надписью «Шевроле» через всю спину. И вдруг Илья увидел шрам на лбу… Он сразу вспомнил, где видел этого человека:
    — О! Вспомнил, вспомнил… Как же, на вокзале! Помните, у выхода из вокзала одна дамочка не хотела тогда уплатить носильщикам… Была она в такой маленькой, как грибок, шляпке…
    Человек в комбинезоне пристально смотрел на Илью.
    — Ну как же… — продолжал Илья. — Уехала она тогда на голубой красивой машине… Было это утром…
    — Да, да, что-то припоминаю… Та женщина, кажется, трем носильщикам дала двадцать лей за одиннадцать мест?
    — Совершенно верно! — радостно ответил Илья. — Была она в такой маленькой, как грибок, шляпке, — повторил он.
    — Да, да… Так что?
    Илья смутился…
    — Да ничего, так просто… Мне тогда запомнились ваши слова…
    — О, интересно… Какие же это?
    — Вы тогда сказали, что когда-нибудь придет время и господа будут нам носить чемоданы… Я часто задумывался над этим… Хорошие слова…
    Прикусив губу, человек в комбинезоне оглянулся по сторонам и тихо сказал:
    — Возможно, что я так сказал… А вы что тогда там делали? И… здесь. Я вас уже несколько дней вижу в нашем гараже…
    — Я теперь здесь работаю… Помощником диспетчера… А в день нашей встречи на вокзале — я приехал в Бухарест впервые.
    — Ах вот как! Ну, что ж, очень хорошо. Я здесь механиком работаю… Илиеску Захария меня зовут… А вас?
    — Меня Илие… Томов.
    — Томоф… Очень приятно… Вы болгарин?
    — Нет. Из Бессарабии, русский… — ответил Илья.
    — А, значит ваша фамилия Томов, а не Томоф?
    — Да, Томов.
    — Ну, что ж, хорошо… я побежал, надо мотор проверить. Пока!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ