Скачать fb2
Чернь и золото

Чернь и золото

Аннотация

    Загадочный, таинственный, красивый и опасный мир.
    Мир, в котором людям пришлось соединить свои гены с генами врагов — гигантских разумных насекомых…
    Прошли века. Враги стали друзьями и родичами. Образовались расы муравинов, мушинов, жуканов…
    Настали времена покоя и процветания. Но теперь начинается НОВАЯ ВОЙНА.
    Воинственные люди-осы — народ могущественной далекой империи — решают подчинить своей воле весь мир.
    Страна за страной падает к ногам завоевателей. Несть числа городам, над которыми развеваются черно-золотые осиные знамена. Кто остановит нашествие? Не армия и не полководцы — а один-единственный человек…


Адриан Чайковски «Чернь и золото»

    Энни, без которой многое не было бы возможно
    Я обязан очень многим людям, без чьей помощи и поддержки эта книга не была бы написана. Перечислить всех едва ли возможно; в первую очередь благодарю мою семью и родных. Хотелось бы также вспомнить собрания авторской группы в Йоркшире, фехтование и стрельбу из лука в окрестностях Рединга, ночные пирушки в Оксфорде. И самых старых и близких друзей Уэйна, Мартина, Шейна, с которыми мы все это начинали.

1

    — Ты поймешь по звуку, когда все начнется, — сказал Мариус Стенвольду, в десятый раз подносившему подзорную трубу к глазу. С высоты четвертого этажа городские стены сливались в сплошную черно-красную массу. Защитники поспешно занимали позиции на парапетах и у ворот.
    — Что значит — по звуку? — Кряжистый Стенвольд недоуменно взглянул на Мариуса, сидевшего на полу.
    — Сейчас они только разогреваются перед боем. Они должны утихнуть хоть ненадолго, а потом мы услышим совсем другой шум. — Для Мариуса это была длинная речь.
    Стенвольд нехотя опустил трубу.
    — Шум будет, когда они ворвутся, — если все пойдет, как задумано.
    — Вот и слушай, — пожал плечами Мариус.
    Кто-то, судя по шагам, поднимался к ним. Стенвольд вздрогнул, но Мариус, все так же глядя в пространство, объявил:
    — Тизамон.
    Девять мужчин и женщин в таких же, как у Мариуса, кольчугах и шлемах, походили друг на друга, как братья и сестры. Стенвольд знал, что их умы сообщаются и что с Мариусом у них налажена такая же связь, — но не представлял себе, что они при этом испытывают.
    — Никаких признаков, — рявкнул высокий бледный Тизамон, не дав Стенвольду даже рта раскрыть. — Она не пришла.
    — Но ведь всегда есть… — начал Стенвольд.
    — На это может быть только одна причина, — оборвал его Тизамон.
    Каждый раз, когда он впадал в гнев — а Стенвольд наблюдал это очень редко, — дело не обходилось без крови. Тизамон происходил из Детей Богомола, которые некогда слыли самыми страшными воинами на всех Нижних Землях. Теперь время их величия миновало, но шутить с ними все же не стоило. Им не было равных ни в поединке, ни в общем рукопашном бое, а Тизамон был из мастеров мастер, лучший боец из всех, кого Стенвольд знал.
    — Только одна: она предала нас. — Его рубленые черты внезапно утратили всякое выражение, но это означало лишь, что эмоции ушли вглубь.
    — Не обязательно. — Стенвольд, защищая отсутствующего друга, не хотел при этом навлечь гнев воина на себя, но тот уже уставился на него с откровенной ненавистью. Тизамон, хоть и был безоружен, свободно мог растерзать его голыми руками с костяными шпорами, торчащими из предплечий. — Ты не знаешь этого наверняка, Тизамон.
    — Слушай, — сказал вдруг Мариус.
    Стенвольд прислушался. Шум за воротами затих и тут же разразился вновь многоголосым воплем, перекатываясь над крышами Минны. Штурм начался.
    Даже Тизамон забыл о своем гневе, услышав это. Стенвольд, едва не уронив трубу за окно, трясущимися руками снова поднес ее к глазу. В окуляре прыгали черные с красным доспехи Минны: солдаты целились из арбалетов, разворачивали орудия. Пролетела картечь, за ней снаряд из баллисты, и тут среди черно-красного зарябило черное с золотом — это солдаты Империи взлетали над стеной, трепеща прозрачными крыльями. На миг они показались Стенвольду насекомыми, имя которых носили, но это были люди, крылатые воины. Их стрелы и копья градом сыпались на защитников, но когда бойцы Минны тоже вскинули арбалеты, из рук противников ударил смертоносный огонь Детей Осы.
    — Ну, теперь ждите, — произнес Стенвольд очень тихо, как будто неприятель за стенами мог услышать его. Городские баллисты с грохотом метали камни во вражеских пехотинцев.
    — Они уже у ворот, — сообщил Мариус. Один из его наблюдателей сидел на крыше рядом с местом сражения и докладывал ему обо всем.
    — Значит, сейчас. — Стенвольд навел скачущую трубу на ворота, в которые бил таран. Прошла секунда, другая, но ничего не произошло — а ведь он сам вместе с саперами закладывал в землю пороховые заряды.
    — Может, что-то не так сделали, — предположил Мариус.
    Таран снова грохнул в окованные железом ворота, и они застонали, будто живые.
    — Я все время стоял над ними, — возразил Стенвольд. — Ума не приложу, что там…
    — Это измена, — тихо промолвил Тизамон, — и предала нас Атрисса — больше об этом плане никто не знал. Не думаете же вы, что миннцы самих себя продали в рабство?
    — Нет-нет… — Но в душу Стенвольда тоже закрадывалось сомнение. Почему Атрисса вопреки всем ожиданиям не пришла?
    — Паучиха, одно слово, — злобно оскалился Тизамон. Осоиды уже сражались с защитниками на стенах. — Я знал, что арахнидам нельзя доверять, зачем же мы ее во все посвятили? — Он трясся, в глазах его сквозило безумие, костяные отростки дергались, требуя крови, но Стенвольд испытывал не страх, а великую жалость. Эту паучиху Тизамон, вопреки тысячелетней расовой ненависти, впустил в свою жизнь, открыл ей двери своей души. Атрисса предала не только своих друзей и горожан Минны — она предала любовь Тизамона.
    — Прошло много времени, — спокойно заметил Мариус. — Даже арахниды не все могут предусмотреть.
    Тизамон, белый от ярости, подался к нему, но тут механический таран пробил наконец ворота. Грозная машина, брызжущая паром из сопел, была хорошо видна и без подзорной трубы. Баллиста на колпаке вихлялась, сбитая городскими снарядами, но из амбразур летели арбалетные стрелы и вырывался осиный огонь. По бокам, с копьями, без щитов, наступала пехота. В тяжелой, препятствующей полету броне она теснила назад обороняющих ворота бойцов, и воздушные отряды прорывались в город над ее головами. Миннцы, сомкнувшись щитом к щиту, тщетно пытались остановить врага, атакующего спереди, сбоку и сверху.
    — Пора уходить, не то будет поздно, — сказал Стенвольд. — Нижние Земли надо предостеречь.
    — Нижним Землям нет до этого дела. — Мариус встал, и Стенвольд понял, что его солдаты внизу тоже приготовились к отступлению. Теперь, когда их единственный замысел провалился, осоидов уже не сдержать — их впятеро больше, чем всех воинов, которых способна выставить Минна.
    Трое спустились по лестнице. Хороша компания, с горечью думал Стенвольд — он, как всегда, шел последним. Сначала Мариус, смуглый и хрупкий, как все его племя: он бросил свой народ, стал ренегатом, чтобы сразиться с врагом, в которого отказывался верить его родной город. Затем Тизамон, все еще одержимый яростью, но не утративший своей несравненной грации. К его кожаному, зеленому с золотом колету приколот нагрудный знак Бойцового Богомола. Тизамон никогда его не снимает — он держится за свои обиды и свою честь, как утопающий за соломинку.
    И наконец, сам Стенвольд — темнокожий, лысеющий, грузный. Что поделать, если все его соплеменники отличаются крупным сложением. Кожаный передник прожжен, за поясом рабочие рукавицы, на шее защитные очки. Никогда не подумаешь, что этот человек может иметь отношение к войне, однако рядом с перчатками болтается арбалет и бьет его по ногам.
    Солдаты Мариуса в нижней зале пребывали уже в полной готовности. Одни подняли тяжелые квадратные щиты и обнажили мечи, другие приготовили арбалеты. Двое несли поклажу — кожаную суму с инструментами Стенвольда и длинный деревянный сундук. Когда Стенвольд дошел до середины лестницы, засов отодвинули и пара воинов, прикрывшись щитами, выскочила наружу. Стенвольд все еще медлил, опасаясь выходить на открытое место. Тизамон и солдаты покидали комнату один за другим, но Мариус дожидался, красноречиво торопя Стенвольда взглядом.
    — Иду, иду, — сказал тот, нашаривая арбалет и ненавидя себя за дрожь в голосе.
    — Да брось ты его, — посоветовал Мариус и тоже вышел. Замыкающая пара прикрыла Стенвольда сзади.
    Шум битвы снаружи был сильнее, чем представлял себе Стенвольд. До этой улицы бой пока не дошел, но горожане — мужчины, женщины, даже дети, которым вовсе не следовало здесь быть, — стояли наготове с ножами, мечами и кольями.
    Стенвольд двигался в середине огражденного щитами строя, вместе с поклажей и арбалетчиками, Мариус быстро шагал во главе. Целеустремленному отряду в темных доспехах уступали дорогу без лишних слов.
    — Я не могу так быстро, — пожаловался Стенвольд, сбиваясь с темпа. — И где Тизамон?
    — Где-то тут, — бросил Мариус, не оглядываясь.
    Стенвольд и сам уже разглядел в толпе мантида — тот шел, то и дело оборачиваясь к воротам. Коготь показался из его стальной рукавицы и тут же скрылся обратно. Стенвольд счел бы это древнее оружие смехотворным анахронизмом, если б не наблюдал его в деле.
    — А как же твой человек у ворот? — крикнул он, отчаянно стараясь не отставать.
    — Погиб, — кратко ответил Мариус.
    — Жаль.
    — Будешь жалеть, когда узнаешь все имена. Мы сами пока в опасности.
    Люди вокруг готовились к бою, сжимая свои мечи, молоты и дубинки. Осоидам нелегко будет взять этот город, но в конце концов они все-таки победят, осуществляя свою мечту о черно-золотом мире.
    Сам Стенвольд происходил из жуканов; в Нижних Землях его искусное и трудолюбивое племя славилось также добротой и милосердием, как ему хотелось надеяться. Миннцы, потомки жуканов, приходились ему дальними родичами, но он ничего больше не мог сделать для них — самому бы унести ноги.
    Над ними мелькнула тень авангарда осоидов. Сперва пролетел один, за ним еще трое, потом целая дюжина — в ту же сторону, куда направлялся отряд.
    — К полю летят! Сейчас уничтожат флаеры! — крикнул Стенвольд и тут же пожалел об этом: Мариус и его люди, несмотря на доспехи, побежали трусцой. Надрывно топоча в клетке из их щитов, он, на свою беду, вздумал еще оглянуться. Осоиды, молниеносно шмыгая взад-вперед, метали в горожан огонь и дротики, пускали стрелы из арбалетов. Это была не атака, а настоящая бойня. Стенвольд споткнулся, но бегущая рядом воительница поддержала его. Раздался треск, запахло горячим металлом и обожженной плотью. Колено женщины коснулось земли. Видя, что она ранена, Стенвольд хотел помочь ей, но его опередил другой воин Мариуса.
    Осоиды были теперь повсюду — одни пролетали мимо, другие истребляли жителей Минны. Арбалетный болт порхнул рядом, как живой.
    Раненая и ее спутник остановились.
    — Скорей, Стенвольд, — поторопил Мариус.
    — Но как же…
    — Идите, — сказала раненая без тени упрека. Они с мужчиной сомкнули щиты, обернувшись назад, а Стенвольд припустил за ушедшим вперед отрядом. Рядом с ним вдруг возник Тизамон. Лицо мантида без всяких слов говорило о его сокровенном желании — разбитое сердце жаждало боя, в котором он не мог победить.
    — Давай шевелись, жук навозный, — прошипел он, таща Стенвольда за лямку передника. Ты непременно должен отсюда выбраться.
    — Мы все должны, — пропыхтел Стенвольд.
    Мантид, поймав на лету осоидское копье, метнул его назад и побежал дальше. Стенвольд не стал смотреть, и без того зная, что кто-то из осоидов упал, пронзенный своим же оружием.
    Минна была расположена ярусами, и они сейчас поднимались по узкой и крутой лестнице. Тизамон неумолимо тянул Стенвольда вверх, напрягая каждый мускул своего тощего тела, и цедил, скрежеща зубами:
    — Шевелись, двигай ножищами, ползучий ублюдок!
    Разобиженный Стенвольд сам не заметил, как оказался наверху. Здесь тоже было много народу. Все бежали им навстречу, к воротам, но что-то в Тизамоне заставляло их сторониться. Мариус со своими уже одолевал следующую лестницу.
    Стенвольд бежал, как никогда в жизни. Инструменты на перевязи, меч, арбалет дребезжали, мешая ему, дыхание пресекалось, но он бежал, зная, что летное поле близко, за теми ступенями. Скоро он узнает, стоило ли так надрываться.
    Осоиды рассыпались над всем полем. Огромный воздушный шар с многочисленными пробоинами медленно опадал, между летательными аппаратами лежали мертвые, но уцелевшие вовсю обстреливали Ос из укрытий. Построившись боевым порядком, враги мигом бы покончили с обороной, но их разъединяла обуревавшая каждого в отдельности жажда крови.
    Один старик лихорадочно загружал топку стройного ортоптера. Солдат-осоид схватил его сверху за ворот, оттащил прочь и три раза сряду проткнул мечом, но тут же сам был поражен болтом между лопатками. Упав, он все еще пытался вытащить стрелу из спины.
    — Сюда! — просипел Стенвольд, поворачивая к заправленной и готовой взлететь машине. Люди Мариуса мгновенно окружили ее своими щитами.
    — Умеешь управлять этим? — спросил командир. Стенвольд молча кивнул — дыхания у него совсем не осталось. — Действуй тогда, — хлопнул его по плечу Мариус. — Мы сядем вслед за тобой. И последи за Тизамоном — похоже, он улетать не хочет.
    Стенвольд хорошо понимал, почему это так, но не мог вымолвить ни слова.
    — Как оно открывается? — крикнул Тизамон, шаря по люку.
    — Ручка! Поверни ручку!
    Мантид, не понимая, оскалился. Солдат Мариуса открыл люк вместо него, зашвырнул внутрь сумку с инструментами. Стенвольд второпях стукнулся о деревянный корпус машины. Солдат отстегнул арбалет и вернулся к своим товарищам, Тизамон отправился с ним.
    — Стой! — крикнул ему вслед Стенвольд, но Тизамон, выдвинув коготь, уже бежал через поле. Когда Стенвольд забрался в люк, он схватил одного осоида за ногу, сдернул вниз и рассек ему глотку двухфутовым когтем. Худо будет осоидам, которые попадутся мантиду сегодня.
    Протиснувшись в кабину, Стенвольд обнаружил сиденье, слишком тесное для себя, и незнакомую панель управления — но он был опытным механиком и быстро смекнул, где показывается давление и который из рычагов освобождает крылья. Какой-то осоид сунулся было в открытый иллюминатор, но деревянные с холщовыми перепонками крылья раскрылись и сдули его. Стенвольд нащупал ногами педали, давление в котле близилось к нужной величине. Выглянув в люк, он с болью в сердце увидел, что половина солдат Мариуса убита. Даже не будучи воином, он понимал, как славно они сражались, но что могли поделать их арбалеты против вражеских полчищ?
    — Все на борт! — заорал он. — Стартуем!
    Кто-то, видимо, услышал его, несмотря на шум, и передал другим. Солдаты, не опуская щитов, стали пятиться к ортоптеру. Одного на глазах у Стенвольда сразила стрела, и ему никто не помог. Механик счел бы это бессердечным, не будь он уверен, что раненый сам отказался от помощи. «А я ведь даже имен их не знаю, — вспомнил вдруг Стенвольд, — и почти не слышал, как они разговаривают».
    Он никогда не мог понять муравинов. Непонятно было и то, как умудрился Мариус столь бесповоротно расстаться с их тесным сообществом.
    Осоид пролез в люк, пустил разряд из ладони, ткнул перед собой мечом. Стенвольд швырнул в него первое, что подвернулось под руку — молоток. Осоида отбросило назад. Стенвольд, схватив его за правую руку, как-то исхитрился вытащить собственный меч и вогнал его по самую рукоять в подмышку врага.
    Осоид плюнул в него. Стенвольд в ужасе отшатнулся, меч выскользнул из его онемевших пальцев, и осоид вывалился наружу вместе с его клинком.
    Он только что убил человека. Всегда что-нибудь бывает впервые.
    Муравин пропихнул внутрь сундук. Мариус и еще трое продолжали медленно пятиться к ортоптеру.
    — Тизамон! — позвал Стенвольд.
    Мантид носился туда-сюда среди осоидов, пытавшихся его окружить. Разряды и стрелы попусту били в землю вокруг него, копья он перехватывал и бросал во врагов, коготь на руке мелькал так, что его не было видно, а костяные шпоры завершали работу стали. Тизамон явно вознамерился умереть, захватив с собой побольше врагов, и уже собрал в последний путь весьма многочисленную компанию.
    — Тизамон! — снова закричал Стенвольд, и тот направился танцующим шагом к воздушному кораблю, срезав по дороге еще одного копейщика.
    — Забирай Мариуса и лети! — приказал он.
    — Слушай ты, душегуб! — Стенвольда перекосило от злости и страха. — Я без тебя никуда не полечу, ясно?
    Тизамон сразил очередного врага. Всем своим видом показывая, что с ним поступают нечестно, он все-таки прибежал к ортоптеру.
    — Мариус, а ну быстро сюда! — завопил Стенвольд.
    Командир и двое бойцов, забросив щиты за спину, припустили бегом. Осиный разряд прожег дыру в кромке люка — Стенвольд еле успел отпрянуть назад. Снова втиснувшись на место пилота, он заработал педалями. Корпус заскрипел, движимые паром крылья сделали первый взмах.
    Кто-то ввалился в люк. Стенвольд съежился, но это оказался Тизамон, настроенный донельзя мрачно. Сняв перчатку с когтем, он стал открывать сундук. Женщина, последняя из отряда, забралась следом и подала руку Мариусу. Крылья уже махали вовсю, и машина вся трепетала, точно ей не терпелось поскорей улететь.
    Мариус, уже показавшись в люке, вдруг выгнулся назад и стал падать. Женщина ухватила его за пояс и втащила внутрь, но Стенвольд успел заметить кожаные лопасти арбалетного болта, торчащие из его поясницы рядом с краем щита.
    — Все сели? — Стенвольд с трудом удерживал машину на месте.
    — Все! — ответила женщина. Он прибавил обороты, и ортоптер взмыл в небо, раскидав пару осоидов.
    Стенвольд рискнул оглянуться. Мариус, сделавшийся из смуглого пепельно-серым, лежал на боку, женщина осматривала его рану, Тизамон натягивал извлеченный из сундука длинный лук. Стенвольд почитал это оружие еще одним реликтом недоброго старого времени, но знал, что в руках Тизамона оно опаснее самого новейшего арбалета. Присев у все еще открытого люка, мантид приготовил стрелу. Потом выстрелил, и Стенвольд, совершая над полем круг, увидел, как еще один осоид витками падает наземь вслед за своим мечом.
    — Сматывался бы ты поскорей! — рявкнул Тизамон, доставая из сундука другую стрелу.
    — Сначала надо набрать высоту. — Тизамон все равно не поймет, но что делать. Ортоптер понемногу шел вверх. Все прочие миннские машины так и остались на поле, и Стенвольд не хотел даже думать о том, что творится сейчас в городе. Он педалировал и рулил, глядя на несущийся следом осиный рой. Тизамон с луком высунулся как можно дальше, придерживаясь только одним коленом и локтем.
    Ну, хватит, пожалуй. Стенвольд прервал подъем, но плохо рассчитал угол и полетел прямо над бушующим городом. Десяток осоидов промчались внизу, не обратив внимания на крылатый транспорт, но Стенвольд смотрел не на них.
    — Молот и клещи! Ты погляди только!
    В воздухе, точно повешенный, болтался черный с золотом геликоптер, уродливая металлическая коробка с тремя крутящимися винтами. Из его брюха что-то сыпалось вниз — Стенвольд подумал сначала, что камни, но потом разглядел взрывы и решил, что это гранаты, начиненные порохом.
    «Куда ж ты прешь-то?» — сказал он себе, уводя свой деревянный кораблик вбок, за пределы города. В его родном Коллегиуме такой ортоптер наверняка сочли бы примитивным, но ему сейчас и не требовалось ничего сложного — лишь бы уйти от осоидов. Преследователи в самом деле отставали один за другим, и Тизамон отложил лук.
    Осоидского геликоптера тоже устыдился бы всякий уважающий себя инженер — тем не менее он как-то держался в воздухе, и всего пять лет назад ничего подобного у осоидов еще не было.
    — Мариус, — позвал Стенвольд, не решаясь оторвать взгляд от приборов. — Мариус, скажи что-нибудь.
    — Он просит его извинить, — отозвалась женщина.
    Стенвольд заключил из этого, что для разговоров Мариус слишком слаб, но еще способен передавать ей свои мысли.
    — Надо рассказать обо всем Сарну, — сказал механик. — Предупредить твой город.
    — Он говорит, что нас там считают предателями, — бесстрастно ответила женщина. — Говорит, что возвращаться туда нельзя.
    Внизу проплывали пригородные поля и деревни.
    — Он ушел для того лишь, чтобы послужить своему народу, — настаивал Стенвольд. — Он видел угрозу там, где другие не замечали. Ты сама это знаешь и должна сказать им.
    — Нам нельзя возвращаться, — повторила она, и он понял, что теперь она говорит от своего имени. — Мы нарушили узы верности, и путь назад нам заказан.
    — Но ведь Сарн не такой, как другие муравьиные города. Там многое изменилось. Даже мои сородичи заседают у них в совете.
    Позади настало молчание. Стенвольд предположил, что Мариус уже умер, и чуть не заплакал. Женщина крепко, по-солдатски взяла его за плечо.
    — Он говорит, что ты должен сделать все от тебя зависящее, — сказала она с интонацией Мариуса. — Он сожалеет, что все кончилось так, что Атриссы и Нерона с нами не было, но не жалеет, что покинул родной город вместе с тобой, и рад, что умирает в такой славной компании.
    — Скажи ему… — начал Стенвольд, вытирая глаза, но рука женщины дрогнула у него на плече, и он понял, что Мариуса больше нет с ними. У него вырвался долгий прерывистый вздох.
    — Говори не говори, все равно никто не послушает, — сказал Тизамон. — Мы пытались предупредить твоих в Геллероне, что осоиды идут, а что из этого вышло? Они заявили, что Геллерон нужен всем, что осоиды покупают у них оружие, как и все остальные. Думают, что Империя ничем не отличается от муравьиного города-государства.
    — А если твоим сказать? — без особой надежды предложил Стенвольд.
    — Да им все едино. Они с тысячелетней давности ссорами еще не покончили, куда им до новых. — В голосе друга, к удивлению Стенвольда, слышалась такая же безнадежность. Тизамон то втягивал, то вновь выпускал свой стальной коготь, но угрозы в этом не было — он всего лишь искал утешения.
    — Но мы видели их карту, — прошептал Стенвольд. Единственный взгляд на нее оставил в нем тяжелое впечатление. Страны, о которых он и не слыхивал, сливались на ней с родными Нижними Землями, и все было исчерчено стрелами наступающих войск. Осоиды не остановятся, пока не дойдут до конца известного им мира.
    — Всем все равно, — с несвойственной ему рассудительностью повторил Тизамон. — Что такое, собственно, Нижние Земли? Полдюжины феодальных городов-государств. Большинство их населения мыслит, как в стародавние времена, когда все было по-другому, и только немногие, вроде тебя, ищут в происходящем какой-то смысл. Осоиды едины, а мы так, сброд. — Он становился все угрюмее. Стенвольд знал, что его мысли все время возвращаются к предполагаемой измене Атриссы, и очень хотел бы объяснить ее отсутствие и их провал как-то иначе.
    — Что же ты будешь делать, раз тебя не пускают домой? — спросил он муравинку.
    — Пойду в наемники, как все ренегаты. Если довезешь нас до Геллерона, там свои услуги и предложу. В нас всегда есть нужда, чем дальше, тем больше.
    — То же и ко мне относится, — подтвердил мантид.
    — Тизамон…
    — Нет. — Стенвольд впервые слышал, чтобы он говорил так решительно. — В Коллегиум я не вернусь. Никаких дебатов, никакой дипломатии, никаких добрых слов. Я долго шел за тобой по этой дороге, и вот куда она меня завела.
    — Но…
    — Я останусь в Геллероне и буду бороться с осоидами единственным доступным мне способом. — Тизамон осторожно уложил лук обратно в футляр. — Ты, Стен, иная статья. Возвращайся в свою Коллегию, к своим искусным механикам, и готовь их к скорому будущему. Из всех нас надежда была только на тебя одного.
    Стенвольд промолчал. Поля внизу уступили место засушливой унылой равнине.

2

    Он не мог оправдаться даже и тем, что у него не было времени подготовиться — ведь осоиды тогда не пришли.
    Он благополучно добрался до родного Коллегиума, Осиная же Империя, точно намеренно давая ему отсрочку, ударила на север, а не на запад. В город от них являлись купцы, путешественники, порой дипломаты, но никак не военные. Стенвольду не приходилось ссылаться на то, что ему не оставили времени.
    Так как же теперь считать — растратил он это время попусту или сделал все, что только было возможно?
    — Ты совершенно в этом уверена? — спросил он мушидку росточком не больше трех футов.
    — Я только голос, мастер, но сведения верны. Скоро они будут здесь.
    Ну что ж, это было неизбежно. Он думал, что сперва они явятся без оружия, с улыбками и предложением мира, но разведчики докладывали ему, что войско уже выступило в поход, и никакое предвидение не могло облегчить испытываемый им страх. Ему живо вспомнилось давнее взятие Минны, а Империя отнюдь не сидела сложа руки те семнадцать лет, что миновали с тех пор.
    Как воспользовался он сам этими годами, не считая того, что постарел, потолстел и окончательно облысел? Сделался из инженера-идеалиста политиком и шпионом. Его ячейки, внедренные на всех Нижних Землях, успешно борются с осоидскими шпионами. Он честно пытался напугать вторжением тех, кто не желал его слушать. Наладил свою жизнь, стал влиятельным, заслужил мантию мастера в Великой Коллегии. Преподавал неортодоксальную историю, желая, к немалому раздражению собратьев-наставников, преодолеть косное мышление своих земляков, всецело поглощенных торговлей и провинциальными дрязгами. Выступал на Ассамблее с пророческими речами, пока ее члены не начали прогуливать заседания, увидев его имя в списке ораторов.
    — Возвращайся к Скуто, — сказал он мушидке. — Пусть будет наготове и ждет меня с пополнением.
    Она вскочила на подоконник, расправила прозрачные крылышки и упорхнула.
    Возможно, было бы лучше, явись осоиды тогда же, сразу. Чем больше времени они давали ему, тем худшего он ожидал — и теперь, когда нашествие близко, он чувствует себя столь же не готовым, как после падения Минны.
    Но упомянутое им пополнение он все-таки подготовил — по крайней мере наполовину. Он годами набирал себе агентуру среди студентов, и теперь пришла пора рассекретить их. На этот раз он хотя бы пошлет в огонь тех, кого хорошо знает.
    Да, кстати. Если начальник шпионской службы получил недобрые вести, это еще не значит, что жизнь в Коллегиуме должна замереть. Его ждут на арене для дуэлей, где намечено испытание новых бойцов.

    Ее звали Чи; во всяком случае, она требовала, чтобы ее так называли, поскольку свое полное имя, Чируэлл, терпеть не могла. Не признавая тихого шага, она передвигалась только бегом, чем в корне отличалась от Танисы, своей… кого же? Здесь подошло бы слово «сестра», хотя ни одна из них не была родной дочерью Стенвольда. Чи — его племянница, что достаточно просто, Таниса — воспитанница, что несколько сложнее.
    На каждую встречу Чи прибегала загодя и уже полчаса, одетая как дуэлянт, ждала у дверей Форума Доблести. Хорошо, что Таниса и Сальма приплелись наконец и ей не пришлось входить туда в одиночку.
    «Какие же мы разные, — подумала она, как всегда. — Сразу видно, что не родные». Чи, как большинство жуканов, небольшого роста, крепенькая, выносливая и за модой, хоть убейся, не поспевает. Стоило ей подстричь и осветлить волосы, как носили в прошлом году, в моду немедленно вошли длинные.
    Такие, как у Танисы. Она-то всегда выглядит модно, особенно когда на ней совсем ничего не надето. Таниса высокая, стройная, эти самые косы у нее золотые — ровно ничего от жукана. Все вокруг недоумевают, как это Стенвольда угораздило взять в приемыши девочку из Детей Паука, но злобы в этих догадках нет — Танису все любят.
    — Ну что, все готово? — с приветливой усмешкой спросила она, подходя к Форуму.
    Чи сурово кивнула.
    — Ты уверена, что название выбрано хорошо? — Сальма, как и Чи, счел за благо упростить свое полное имя, звучащее весьма экзотически — Сальме Дин. Он очень красив и хорошо это сознает: золотая кожа, черные как ночь волосы. Происходит Сальма из знатного иностранного рода, и не совсем понятно, как он здесь оказался — видно, просто решил почтить их своим присутствием.
    — Мне нравится, — заявила Чи: название было ее главным вкладом в общее дело. — Какую команду ни возьми, везде какой-нибудь меч или что-то сверкающее. «Могучий фелблинг» — это звучит.
    — Знал бы я, что такое фелблинг, сочинил бы слова. — В самом деле, откуда стрекозидам с родины Сальмы знать, что фелблинги — это пушистые летучие зверьки, которых держат во многих домах Коллегиума.
    В Форуме собралось уже много народу. На Сальму с Танисой, как всегда, обращали внимание. Четвертый из их команды, Тото, не уступавший шустростью Чи, был уже здесь. Взяли его в основном за то, что он помогал ей с уравнениями из курса механики. Он крепкого сложения, с темной кожей, тяжелым подбородком, и лицо его выдает смешанное происхождение.
    — Все уже, по-моему, думали, что мы не придем, — сказал он.
    — «Могучий»… — Пожилой невозмутимый распорядитель заглянул в список и решил не договаривать до конца.
    — Говорила я тебе, это не пройдет, — сказала Таниса. — Они же тут все помешаны на достоинстве. — Прислонившись к стене, она устремила на распорядителя нежный взгляд, но старый тертый муравин остался холоден к ее чарам.
    Чи не успела ничего возразить. Распорядитель вызвал патрона «Могучего», и Стенвольд вышел вперед.
    Дядя Стенвольд — крупный мужчина. Его ремень ежедневно проигрывает битву растущему животу, но жирок успешно скрывает игру брюшных мускулов и делает незаметными широкие плечи. Сейчас он только патронирует дуэлянтов, а раньше сам был бойцом — да и теперь мог бы стать им, если бы захотел. Он намеренно создает ложное мнение о себе.
    — Здравствуй, Кимон, — сказал он, пожимая руку распорядителю. Тот многозначительно кашлянул, пряча улыбку. — Ах, извини. Мастер-Воитель Кимон из Кеса.
    — Мастер Стенвольд Вершитель, — столь же торжественно ответствовал Кимон, — Коллегиумское Общество Боевой Доблести принимает в свои ряды опекаемый тобой дом и просит назвать твоих подопечных. — Его многозначительный жест заставил молодого писца, пялившего глаза на Танису, виновато схватить перо.
    — Представляю Боевой Доблести принца Сальме Дина из Сообщества Стрекозидов; мою приемную дочь Танису; мою племянницу Чируэлл Вершитель; Тото, механика-подмастерья, — стал диктовать Стенвольд. Десятка два праздных зрителей, мельком взглянув на Чи и Тото, задерживали взгляды на Танисе и чужестранном красавце Сальме. Затем Стенвольд отступил, а Кимон вновь обратился к своему списку.
    — Прошу отозваться патрона «Золотой скорлупы».
    Патрон отозвался. Вот как выглядит теперь состоятельный класс Коллегиума, с грустью подумал Стенвольд при виде приземистого лысеющего жукана в импортных арахнидских шелках — красных, синих и золотых. На пальцах перстни. Серебряный латный ворот с дорогими каменьями, подпирающий тройной подбородок, свидетельствует, что его обладатель интересуется боевыми искусствами. Все по отдельности стоит дорого, общая же картина невыносимо вульгарна.
    Впрочем, других мы судить горазды… Стенвольд, хоть и одевается всегда в белое как Мастер Коллегии, объемом талии почти сравнялся с этим купцом, а лысина у него так увеличилась, что приходится постоянно брить голову.
    — Мастер-Воитель Кимон из Кеса, — произнес со смаком богач.
    — Почетный гражданин Иниго Палдрон, — ответил распорядитель, вызвав явное недовольство Палдрона. — Прошу прощения — почетный гражданин и магнат Иниго Палдрон. Новый титул присвоен недавно, поэтому я и обмолвился.
    — Если Ученая Ассамблея занимается больше титулами, чем развитием общества, значит, в мире что-то неладно, — не совсем в шутку заметил Стенвольд. — Мне лично всегда хватало простого «мастер».
    Магнат Палдрон всем своим видом выразил, что для него ни один титул не будет избыточным, а наряд слишком роскошным.
    — Коллегиумское Общество Боевой Доблести принимает в свои ряды опекаемый тобой дом и просит назвать твоих подопечных.
    — Очень хорошо. Селадор из Эвериса, — начал Палдрон, широким жестом указывая на стройного арахнида; тот не спеша встал. — Мой племянник Фальгер Палдрон. — Это был жукан, совсем юный — моложе Чи. — Адакс из Тарка. — Этот не соизволил встать, но через весь форум впился узкими глазами в Тото. — И наконец… — улыбка Палдрона сделалась еще шире, — прославленный Пирей из Этериона.
    Пирей! Это имя всколыхнуло зрителей, как порыв ветра — сухую листву. Пирей против каких-то маленьких подмастерьев! В это время на форум вышел он сам, тонкий и прямой, как стилет, — прошлогодний чемпион, не проигравший ни одной схватки. Мантиды очень редко вступали в скромное Коллегиумское Общество, считая себя выше этого.
    — Сколько же ты выложил за него? — тихо спросил Стенвольд.
    — Мальчик просто соскучился по друзьям, своим однокашникам, — со сладкой улыбкой ответил магнат, и Стенвольд подумал: вот вам еще одно. Когда речь заходит о голоде, о войне, об осиротевших детях, в Коллегиуме спорят, допустимо ли вмешательство с этической точки зрения. Но стоит устроить какое-то дурацкое состязание, и толстосум ни на что не посмотрит, лишь бы похвалиться своей победой.
    — Но драться в одной команде с Селадором? — продолжал Стенвольд. — С арахнидом?!
    Пирей с Селадором в самом деле держались поодаль и даже не подумали поздороваться. Расовая ненависть между их родами уходит корнями в древность — не странно ли, что кто-то сумел ее победить одними деньгами?
    — Ничего, — бодро ответил магнат. — Быть может, ему зато выпадет случай сразиться с твоей… воспитанницей. — Это слово он произнес с почти откровенной насмешкой, но привычный Стенвольд не подал виду и посмотрел на своих: как-то им пришлась по вкусу такая новость? К его облегчению, они не пали духом и не встревожились — только собрались в кружок, чтобы заново обсудить тактику.
    — Я возьму его на себя, — шептала Таниса. — Вы же знаете, я сильная.
    — Не настолько, — отрезала Чи. — Мы видели, как он дрался в прошлом году — это нечто особенное.
    — Драться — это не просто тыкать мечом, крошка Чи, — возразила Таниса, не сводя глаз с Селадора, которому от этого было явно не по себе. В арахнидских городах верховодят женщины — они и законодатели, и самые опасные дуэлянты.
    — Да? Обрати лучше внимание, как он на тебя смотрит, — упрямилась Чи.
    Пирей действительно смотрел на Танису, но совсем не так, как остальные на форуме. В его глазах стыла холодная, лютая, вековая ненависть.
    — Кого же мы тогда выставим против него? — заколебалась Таниса.
    — Он действительно так хорош? — Сальмы в прошлом году не было в городе.
    — Лучше не бывает, — мрачно подтвердил Тото. — Любого из нас побьет.
    — Пусть тогда Чи с ним сразится, — решила Таниса.
    — При всех своих качествах, Чи у нас не лучший боец, — трезво рассудил Сальма. — Победить мы можем только скопом, все вместе.
    — С ней он, возможно, обойдется помягче, — объяснила Таниса.
    — Как же, жди, — хмуро промолвил Тото.
    — Можно подумать, что выбирать уже предоставили нам, — пожала плечами Чи.
    — Тихо, жребий тянут, — зашипела Таниса.
    Кимон выставил кулак, из которого торчали уголки двух платков. Стенвольд жестом пригласил Палдрона тянуть первым, и тот вытащил платок с красным углом.
    — Жаль, — вздохнул Сальма, когда купец ликующе замахал им.
    — Право выбора в первой схватке предоставляется «Золотой скорлупе», — объявил Кимон.
    Пирей спорил с товарищами на предмет своего противника. Судя по указующему персту, он выбрал Танису. Девушка, несмотря на прежнюю похвальбу, нервно стиснула губы, но общим голосованием ей назначили Фальгера. Недовольный мантид показал на Сальму.
    — Чемпион Пирей сражается с иностранным принцем. — Кимон, сделав это объявление, прошествовал в самый центр форума, а Стенвольд и Палдрон торопливо заняли места на трибуне. Песчаный круг, который после каждой схватки разравнивали граблями, обрамляла мозаика с изображением батальных сцен. Пробоине в стене муравинского города на одной стороне салютовали два жукана-дуэлянта на другой. Далее поднимались ярусами каменные сиденья. В стенах над ними виднелись открытые, по обычаю, двери. Крыша, как почти во всех общественных зданиях Коллегиума, состояла из натянутой на деревянные стропила прозрачной ткани.
    — Вот и хорошо, — с улыбкой сказал Сальма друзьям.
    — У вас там хоть мантиды-то водятся? — спросила Таниса — за Сальму она явно беспокоилась больше, чем за себя.
    — Кучами, — ответил он, посылая ухмылку противнику. — По колено в них ходим.
    Бойцы вышли к самому кругу. Зрители возбужденно перешептывались, предвкушая, как будут рассказывать об этом в тавернах в обмен на выпивку. Стенвольда поразило сходство между противниками. В своих стеганых куртках, бриджах до колен, сандалиях и перчатках на одной руке они казались кровными родственниками. Пирей, выше ростом и угловатый, как все мантиды, стянул свои черные волосы в хвост, черты красивого лица искажала злая гримаса. Рукава камзола, обрезанные по локоть, обнажали его костяные шпоры. Смуглый, коротко стриженный Сальма, хоть и разбил в Коллегиуме немало сердец, выглядел почти не менее грозно. Они впились глазами друг в друга — один со злобой, другой с улыбкой.
    Кимон протянул бойцам два меча. Клинки были деревянные, покрытые сверху бронзой, но каждый на этом форуме знал, как больно они бьют, попадая в цель.
    Старый распорядитель все еще числился офицером в своем родном Кесе. Его могли в любой момент отозвать назад, однако он уже двадцать лет не бывал дома, одевался в белое на манер почтенных жуканов и вполне обходился без телепатической связи с сородичами.
    — Равнение на книгу, — распорядился Кимон. Бойцы, обернувшись лицом к северному сектору форума, отсалютовали клинками деревянному подобию раскрытого тома. Книга висела на стене, корешком ей служил бронзовый меч; на одной странице значилось «Преданность», на другой «Мастерство». — Время, — скомандовал муравин, и механические часы, висящие против книги, со скрипом пришли в движение. Соперники вступили в круг, как только его покинул Кимон.
    За этим без промедления последовал первый удар, направленный Пиреем в нос своему неприятелю. Сальма, однако, отклонился назад и разминулся с мечом на несколько дюймов. Ему определенно уже доводилось видеть мантидов в бою.
    После этого финта Сальма, к восторгу зрителей, тут же перешел в наступление. Дрался он в безупречном стиле Форума Доблести: клинок рубил, ноги вычерчивали дуги и прямые черты. Свободная рука в перчатке прикрывала грудь, готовясь отразить вражеские удары. Лишь отдельные выпады и быстрый переступ ног показывали, что он все-таки не жукан. Пирей в отличие от него никогда прежде не имел дела со стрекозидами и потому ограничивался защитой, но долго это не могло продолжаться.
    Совершенно неожиданно Сальма подскочил к Пирею на расстояние вытянутой руки, и все увидели, как взметнулась вверх одна из костяных шпор. Пирей мог бы разодрать Сальме лицо и даже лишить его глаз, но это означало бы дисквалификацию всей команды. Сальма, воспользовавшись секундным замешательством мантида, хлопнул его мечом по виску.
    Противники разошлись. Сальма поклонился товарищам, Пирей даже не шелохнулся. В нем чувствовался нерушимый холодный гнев, свойственный его расе, и все понимали, что Сальма вместе со всей командой еще пожалеет о своей провокации. Мантид отомстит непременно — сейчас, через десять дней, через год.
    — Первый удар за принцем, — провозгласил Кимон как ни в чем не бывало. — Равнение на книгу, второй раунд. Время!
    С тех пор все пошло хуже и хуже. Пирей не позволял гневу влиять на его мастерство и больше не давал Сальме поблажки. Тот, как ни прыгал и ни финтил, еще до окончания раунда получил удар по плечу — легкий, но тем не менее. Третий пришелся по локтю и парализовал ему всю левую руку. Мантиды, по преданию, всегда относились к достойным противникам уважительно, но Пирей смотрел на Сальму с величайшим презрением. Оно и понятно: победу одержал мантид, но в тавернах будут рассказывать, что Сальма нанес удар первым и впервые заставил чемпиона отработать свой титул в поте лица.
    — Всякое бывает, — философски сказал Сальма своим, улыбкой скрывая боль. — Что скажешь теперь, Таниса — управилась бы ты с ним?
    — Не моя вина, что он меня испугался, — скорчив гримасу, ответила та.
    — Нас ждут, — напомнил Тото.
    — Возьмешь на себя Селадора? Или Адакса? — спросила Таниса.
    — Адакс меня точно выберет, если дать ему шанс. Лучше уж с ним — для арахнида я недостаточно скор.
    — Значит, договорились, — завершила Таниса, не дав Чи даже слова сказать, и решительно выбрала своего соплеменника.
    — Таниса, приемная дочь Вершителя, сражается с Селадором из Эвериса. — Кимон подал бойцам мечи. — Равнение на книгу.
    Этот бой оказался вдвое короче первого. Таниса с самого начала сверлила Селадора глазами, гипнотизировала его. Даже Чи, и та чувствовала, как он нервничает. Здесь сыграла свою роль и сексуальная тактика арахнидов, и их умение вживаться в чужие мысли, и репутация, которой Таниса пользовались среди мелких дуэльных домов. Селадору, не уступавшему ей ни техникой, ни опытом, недоставало ее апломба. Выходя на арену, он знал, что она хороший боец, а ее взгляд говорил ему, что она сильнее. Он проиграл бой, еще не скрестив с ней мечи.
    Не прошло и двух минут, как она коснулась его, а после ткнула в колено, выбросила из круга и с ехидной улыбочкой поклонилась Пирею. «Это и с тобой могло бы произойти», — говорил ее жест. Обожавшая Танису публика бурно ее приветствовала.
    Тото, весь собравшись в кулак, встал еще до того, как «Золотая скорлупа» сделала очередной выбор. Муравимы, как известно, больше всего любят драться со своими родичами из других муравейников, а когда выпадает случай проучить полукровку, и вовсе радуются. Тото учился в Великой Коллегии на сиротскую стипендию, и среди его предков были и жуканы, и муравины. Метису приходится нелегко даже в космополитическом Коллегиуме — за его пределами ему уготована жизнь изгоя, преступника или раба.
    — Адакс из Тарка сражается с Тото, — произнес Кимон; даже то, как он урезал последнее имя, говорило о многом.
    — Пошел получать трепку, — устало бросил Тото.
    — Ладно тебе, — тронула его за руку Чи.
    Он улыбнулся ей краем губ и вышел на круг.
    — Это факт, достанется ему на орехи, — сказал Сальма.
    — Само собой, — подтвердила Таниса.
    — Могли бы хоть немного в него поверить, — упрекнула их Чи.
    — Милая, — Сальма лениво повел здоровой рукой, — я очень люблю нашего полукровку, и железки он клепает на славу, но драться совсем не мастак.
    Противник Тото был столь же широк в плечах, но выше его и стройнее — настоящий воин, как и пристало чистокровному муравину. Детей у них с пяти лет обучают владеть коротким мечом, и мыслить они тоже учатся по-военному.
    «Значит, я могу перехитрить его», — думал Тото. Когда Кимон протянул им мечи, он посмотрел на Стенвольда — ему очень хотелось, чтобы именно этот человек увидел его в выгодном свете, от кого бы он, Тото, ни родился.
    — Равнение на книгу. Время!
    Адакс напал сразу и стукнул Тото по плечу — хорошо еще, что тот в последний момент уберег голову.
    — Первый удар за Адаксом из Тарка, — вздохнув, объявил Кимон. — Время!
    Тото увернулся от муравина, зная, что ничего нового тот не предпримет — и не ошибся. Муравин напирал, а Тото отбивался, пятясь от него по периметру круга.
    «Думай же», — твердил он себе, но придумать что-нибудь не было времени. Приемов у Адакса имелось всего-то полдюжины, однако действовал он быстро и пощады не ведал. На лице его застыла неприязненная гримаса, и Тото предчувствовал, что следующий удар будет нанесен в полную силу. Пока ему еще удавалось как-то обороняться, но часы тикали медленно, а противник отнюдь не намеревался терять свои баллы.
    Чтобы повернуть матч в свою пользу, Тото должен был предпринять что-то из ряда вон, а этого он как раз и не мог. Но он держался — парировал твердо, хоть и коряво, на ногах стоял крепко, чем заметно бесил Адакса.
    Он обладал тем, чего Адакс был лишен: неизвестный жукан, ставший родителем Тото, наделил его присущей этой расе выносливостью, а неустанно наступающий муравин уже порядком вспотел.
    Если бы матчи длились подольше, Тото взял бы его измором. Он ухмыльнулся, когда это пришло ему в голову, и терпение муравина лопнуло.
    — Дерись же, раб! — Его меч на миг замер в воздухе, а Тото почти машинально врезал ему по лицу и свалил противника наземь.
    От удивления он чуть не выронил меч. Крови было полным-полно, и ему показалось, что он не на шутку изувечил Адакса. Нос по крайней мере точно сломал, и скула тоже пострадала серьезно. Ничего себе рубанул!
    — Время! — воскликнул Кимон, и медленные часы издали финальный «кланк», знакомый каждому дуэлянту. Матч закончился.
    — Нет! — прохрипел Адакс.
    — Время, — подтвердил другой муравин. — По удару на каждого — стало быть, ничья, как ни жаль. Давно не видел такой нудной дуэли.
    Тото тем не менее ухмылялся уже до ушей. Какая разница, одобряет его Кимон или нет — главное, что его все-таки не побили. Он обернулся к своим, и Таниса крикнула:
    — Берегись!
    Что-то врезалось в него и вышибло вон из круга. Он проехал по мозаике и оказался чуть ли не на коленях у пожилой зрительницы. Адакс растянулся на песке, вцепившись одной рукой в подбородок, другой в затылок; Кимон стоял над ним с дуэльным мечом.
    Значит, это Адакс решил взять реванш, нарушив все правила. Не будь жертва презренным полукровкой, за такое всю команду могли бы дисквалифицировать. Но Иниго Палдрон уже рассыпался в извинениях — дальше дело не пойдет, понял Тото. Кимон, однако, посмотрел на молодого бойца с чем-то похожим на уважение. Старик родом из островного города Кеса, вспомнил Тото, а Кес — традиционный враг Тарка.
    — Неплохо для жестянщика, — признал Сальма, когда Тото вернулся к своим. — Выходит, у тебя план был?
    — Вроде того. Спасибо, что предупредила, Таниса.
    Она, подняв бровь, слегка повела плечами. Тото не совсем понимал, что это должно означать — то ли «я не всегда буду рядом», то ли «ты теперь наш». При Танисе он всегда казался себе особенно неуклюжим и на глаза ей старался не лезть.
    — Ну как? — спросил он, сев рядом с Чи.
    — Что как?
    — Нормально я провел бой? — Но она, как видно, обращала на его дуэль мало внимания, потому что все время думала о своей. Племянник Палдрона уже вышел на круг. — Он ведь, кажется, на год моложе тебя? — подбодрил Тото.
    — И ничего в нем такого особенного, — подхватил Сальма. — Он твой, иди и сделай его.
    — Его и в команду-то взяли из-за богатого дядюшки, — брякнул Тото и прикусил язык, видя, что Чи обижена.
    Из-за дядюшки… видно, не он один попал в дуэлянты таким манером. Она сама десять лет прожила в доме Стенвольда, он ей больше дяди, но все-таки меньше отца… дочь бы он любил по-другому. Слишком многого он ждет от своей племянницы, слишком скупо хвалит ее. Он все принимает как должное: и стипендию, и полезные вещи, которые она создает… а теперь еще этот бой.
    Это просто игра, просто спорт, говорила она себе. Город, правда, сейчас свихнулся на спорте, поскольку Игры состоятся всего через десять дней, но дуэли — всего лишь занятие для ленивых студентов. Не важно, выиграет она или проиграет, главное — поучаствовать.
    Плохо только, что теперь все от нее зависит. Если бы Тото проиграл, команда могла бы рассчитывать максимум на ничью. В случае ничьей победителя определяет матч избранных чемпионов; верх, бесспорно, одержал бы Пирей, а ее, Чи, результат не имел бы никакого значения. Номер, который неожиданно выкинул Тото, поставил ее в трудное положение.
    Она заняла свое место в круге. Фальгер… чернявый жуканчик ненамного выше ее, по-юношески неловкий. Казалось бы, ничего страшного, но и в ней самой тоже нет ни мантидской грации, ни муравинской выучки, ни арахнидской хитрости. Она всего лишь жестянщица с дурацким именем, не спортсменка и не боец.
    — Равнение на книгу! — рявкнул Кимон, и она обнаружила у себя в руке меч. Команда, конечно, следила за каждым ее движением.

3

    Когда он взошел на трибуну, послышались стоны. На каменных сиденьях Амфиофоса расположились заслуженные купцы и мастера коллегий, мужчины и женщины в белых одеждах. Одни перешептывались, другие составляли бумаги и заключали сделки. Глухой как пень мастер проверял работы своих студентов и досадливо цокал языком на каждой ошибке. Стенвольд смотрел на них, и им овладевало отчаяние.
    «Средоточие культуры! Чудо цивилизации! Демократическая Ассамблея Коллегиума! Дайте мне тысячу наемников-муравинов, сделайте меня командиром, а не просителем — тогда, может, у нас что-нибудь и получится. Тогда я сам, с позволения сказать, стану осоидом, оставшись жуканом только по крови. За это стоит сразиться». Он еще раз оглядел скучающие, сытые лица. Богатство, соперничество, выгодные вложения — вот и все, что на них написано.
    — Вы знаете, почему я решил обратиться к вам именно сегодня, а не в любой другой день.
    По залу пробежал шепоток, хотя в открытую никто не смеялся. «Только не мучай нас слишком долго», — подразумевал этот звук.
    — Вам известно, что я не впервые поднимаюсь сюда. Каждый из вас хотя бы раз меня слышал. Музыкант я неважный, и песенка моя звучит все на тот же мотив.
    — Может, нам стоит просто прочесть твои прежние речи, чтобы не тратить зря время? — спросил кто-то под общий смех.
    — Будь у меня надежда, — загремел Стенвольд, — что хоть один из вас действительно так поступит, я не тратил бы ни ваше, ни свое время!
    Все воззрились на него в удивлении. Он позволил себе грубость: в Ассамблее кричать не принято. Стенвольд, скривившись, вспомнил про наемников-муравинов и продолжил:
    — Вам недолго осталось терпеть мои речи, почтенные мастера. Будущее не предусматривает учтивых дебатов. Жизнью вам клянусь: когда мои мрачные пророчества сбудутся, мне уже не придется стоять перед вами — ибо никого из вас в живых не останется и некому будет вспомнить, как я вас предупреждал.
    В зале поднялся возмущенный ропот, но он продирался сквозь шум, как таран, бьющий в ворота Минны.
    — Четырнадцать лет назад я, не будучи даже мастером, произнес здесь свою первую речь — выскочка-механик, не имеющий сил молчать. Каким далеким кажется это теперь! Я говорил о воинственном народе с востока, подчиняющем себе земли своих соседей. Называл города, знакомые тем, кто имеет дела в Геллероне: Майнес, Зар, Минна. Да, они стоят не на Нижних Землях, но до них не так уж и далеко. Эти города, говорил я, теперь носят ярмо Империи. Вы вежливо выслушали меня и сказали: «Но при чем же здесь мы? Пусть себе чужеземцы сражаются, пусть себе носят ярмо и стонут под игом — мы и бровью не поведем», — ответили вы.
    Слушатели вздыхали и ерзали. Спикер, старый Линео Тадспар, жестами напомнил Стенвольду о регламенте. Линео предоставил ему слово по старой дружбе и теперь явно жалел об этом.
    — Восемь лет назад я сообщил вам, что Империя снова затевает войну, войну беспрецедентного доселе масштаба со своим северным соседом, великим Стрекозиным Сообществом. Сообщил о тысячах человек, убитых осоидской армией. Ассамблея должна помнить, какого ответа она меня тогда удостоила.
    На некоторых лицах он видел раздражение, на других полное безразличие. Сам он прекрасно помнил сказанные тогда слова, хотя и запамятовал, который из снисходительных жирных магнатов их произнес. Они до сих пор звучали в его мозгу, до сих пор причиняли боль.
    «Мастер Вершитель снова завел свою волынку. Если осоиды вновь вздумали воевать, это их дело. Когда муравины Кеса высаживают десант под стенами Тарка, Коллегиум не вмешивается, да и с чего бы? Некоторые расы воинственны от природы и постоянно ведут междоусобные войны.
    Мастера Вершителя беспокоит то, что государство осоидов называет себя Империей, и он пугает нас этим страшным словом. Значит, если фельялские мантиды вдруг объявят себя империей, нам и на них придется идти с огнем и мечом? Едва ли, хотя они то и дело нас провоцируют. — Смех в зале. — Мастер Вершитель говорит также, что осоиды начали войну со стрекозидами. Ну так что же, говорю я? — Одобрительные возгласы в зале. — Что нам известно об Осиной Империи, помимо страшилок мастера Стенвольда? Нам известно, что они талантливы и трудолюбивы, подобно нам. Что они создали сильное многорасовое государство, где в отличие от Нижних Земель не бывает внутренних столкновений. Должны ли мы, ратующие за цивилизованные отношения, осудить их за это? Наши товары пользуются у них бешеным спросом. Любой, у кого есть дела в Геллероне и Тарке, знает, что имперские купцы продают задешево и покупают задорого — а куда им, с другой стороны, деваться? — Смех. — Вспомним теперь, что нам известно о Стрекозином Сообществе. Нам известно, что они не принимают наших послов, не допускают к себе воздушные корабли, что у них нет механиков и инженеров. Это отсталое, чисто крестьянское государство. Даже с нашими купцами они не хотят иметь дела — скорее сгноят урожай на полях, чем продадут нам. Знаем ли мы точную причину конфликта между этими столь разными странами? Чем заслужили стрекозиды нашу любовь и почему нам следует защищать их от куда более близких нам осоидов?»
    Слыша эти слова в уме, видя перед собой все те же капризные или равнодушные лица, Стенвольд сознавал, что опять ничего не добьется, и гнул свое просто из вредности, чтобы иметь потом право сказать: «А я вас предупреждал!»
    — Мастера, — сказал он проникновенно, и зал притих, услышав эту новую интонацию. — Выслушайте меня, прошу вас. Я говорил с вами неоднократно, но мои слова пропадали втуне. Послушайте же: долгая война осоидов со стрекозидами закончилась. Даже огромное Сообщество не вынесло кровопускания, которое учинила ему Империя. Они подписали капитуляцию, согласно которой Империи отходят три их провинции, равные по площади четверти Нижних Земель. Что же сделала Империя после этого? Отложила меч и взялась за плуг? Занялась науками? Улучшила жизнь своих бедняков и рабов?
    Стенвольд обвел взглядом слушателей.
    — Не спрашивай нас, мастер Вершитель, скажи сам, — предложил чей-то голос.
    — Нет! — закричал он. — Это вы мне скажите! Вы, ведущие торговые операции в Геллероне, скажите, сколько мечей для осоидов вы выковали! Сколько стрел, пороха, горючего, двигателей, чертежей продали им с хваленой выгодой для себя! Расскажите о людях, с которыми вы заключали сделки, не спрашивая, зачем им столько оружия! Говорю вам: Империя — это не муравинский город, где каждый гражданин, будь то ремесленник, земледелец или военный, берется за оружие в случае надобности. В Империи каждый мужчина — воин, и только воин. Ремесла и земледелие они предоставляют рабам. Что же им делать с этой громадной армией, если не воевать? Откройте глаза, купцы и ученые, откройте глаза и скажите мне: куда двинется это войско теперь?
    — Думаю, здесь пора сделать паузу, — сказал спикер. — Позволь нам дать ответ на твою загадку, мастер Вершитель. Итак, мастера, Стенвольд бросил нам весьма увесистую перчатку…
    — В очередной раз, — снова ввернул анонимный остряк, но Тадспар прервал его:
    — Будем уважать оратора, мастера. Кто готов принять его вызов?
    Вызов принял некий Хелмесс Бройлер, но на его месте мог быть любой другой.
    — Захватывающий спектакль, не правда ли? — Сказав это, он умолк, улыбаясь возмутителю спокойствия с бесконечным терпением, и заговорил снова, лишь когда Стенвольд вернулся на свое место. — Не знаю, право, что делали бы мы без мастера Стенвольда и его фантазий, которые так оживляют наши собрания. — Все вежливо посмеялись. — Империя, Империя, — продолжал Бройлер. — Мы хорошо ее знаем хотя бы благодаря истерии, которую вот уже двадцать лет разводит вокруг нее наш мастер Вершитель. Они, конечно, варвары, но за последнее время, я бы сказал, немало продвинулись к цивилизации. У них есть правительство, налоги, даже собственные деньги имеются, хотя их купцы, насколько я знаю, предпочитают сделки в нашей монете. — Все, особенно коммерсанты, опять захихикали, а Бройлер ухмылялся в открытую. — Порой у них, как у всякого государства, возникают распри с соседями. Большинство из вас, и я в том числе, помнит, как стояла у наших ворот армия Вика. Кому тогда не хотелось прогнать захватчиков восвояси и преподать им хороший урок? Именно это и совершила Империя. Дала отпор воинственным соседям, грозившим ей, и обезопасила свою жизнь. Кто упрекнет их за это? Могли бы они основать свое посольство у нас, если бы враги осаждали их беспрепятственно? А что мы, собственно, знаем об их войне со стрекозидами? Сообщество, громадное, загадочное и обладающее бесчисленными ресурсами, граничит, к счастью, не с нами. Что мы стали бы делать в случае его нападения? Они так закрыты, что невозможно даже понять, что у них на уме. Если осоиды в тяжкой борьбе вырвали победу и мир у столь могучей державы, их остается лишь поздравить, а не корить. Уверен, Империя начала эту войну только из-за постоянной угрозы с севера.
    — Мастер Вершитель, — Бройлер придал своему лицу выражение безнадежности, — утверждает, что теперь настал наш черед. — В зале снова раздался смех, но оратор был серьезен. — Он говорит, что их армия разрастается, что их солдаты — отменные воины. Мастеру Вершителю не приходит в голову, что армия может быть нужна для защиты. — Бройлер гневно хлопнул ладонями по трибуне. — Берегитесь, они идут! Страшные осоиды движутся на Нижние Земли! Движутся, да. Они шлют к нам своих дипломатов, заводят торговые связи. Три года назад между Империей и Геллеронским Советом был заключен договор, полезный для обеих сторон. На днях такой же договор должен быть подписан Империей и нашим великим городом. Они знают, что на беспокойных Нижних Землях мы играем первостепенную роль, и хотят установить с нами более близкие отношения — возможно, даже учиться у нас, как студент учится у своего мастера. — Лицо и жесты Бройлера взывали о понимании. — Знаком ли вам Железный Пакт, о котором я говорю? Его копии есть в наших библиотеках — рекомендую прочесть. Там признается суверенность как Геллерона, так и Коллегиума. Там черным по белому сказано, что армия нужна для защиты того, что у них уже есть, а не для захвата чего-то лишнего.
    — Лишним для них ничего не будет, — выкрикнул Стенвольд, несмотря на отчаянную жестикуляцию Тадспара. — Они увеличивают свои войска, прикрываясь твоей несчастной бумажкой, а мы позволяем им!
    — Пусть так, мастер Вершитель, но против нас они могут выступить лишь по одной причине: если какой-то глупец будет разжигать в нас агрессию! Если мы встретим их мечами вместо рукопожатий! Мастер Вершитель желает осуществить свои предсказания, натравливая нас на тех, кто хочет лишь признания и поддержки!
    Стенвольд ринулся к трибуне. Бройлер съежился, явно опасаясь побоев, но Вершитель спокойно, в полной тишине произнес:
    — Прошу мастеров меня извинить. Я вынужден вас оставить из-за внезапного приступа дурноты.

4

    Сальма совсем отвык писать письма. Не потому, что в Коллегиуме их не писали, напротив: образованный средний класс постоянно обменивался шутками, приглашениями и политическими памфлетами, но как раз это изобилие и мешало ему взять перо. У него на родине уделялось немало времени и содержанию письма, и каллиграфии, и тому, что было заключено между строк. Доставка тоже обойдется ему в немалую сумму: это не то что отправить курьера в депо или на летное поле. Он перечитал написанное:

    Высокочтимому князю Фелипе Шаю, принципалу Ро, при его дворе в Суон-Рене.
    Пишу сие во имя нашего блистательного Сообщества и светлейшего Монарха, а также повинуясь любви и почтительности, кои питаю к Вам как к старшему родичу.
    По воле судьбы я обрел среди чужестранцев того, кто мыслит сходно со мной и видит ясно даже при слабом свете зари, тогда как другие и в солнечный полдень остаются незрячими, — обрел и взял его в менторы.
    Он постоянно ищет новые истины — особенно там, где восходит солнце, — и многие помогают ему в этих исканиях. Я сам вместе с моими соучениками тоже вскоре этим займусь.

    Перевести это следовало так: «Хитрый старикан один во всем Коллегиуме чует, что замышляется на востоке. И хочет меня сделать своим агентом, на что я согласен. Когда я поступил в их хваленую Коллегию, все, и я в том числе, думали, что моим уделом будет возня с железками; но если мастер счел возможным доверить мне меч и послать меня сражаться с Империей — быть по сему».

    Помните ли Вы то сумрачное место, где заблудилась наша кузина Далесс? Там Вы и найдете меня.

    Фелипе Далесс… В своем стальном панцире она всегда служила Сальме примером для подражания. Прошло уже четыре года с тех пор, как пало княжество Правва, но от уцелевших он слышал, что она достойно встретила свою смерть.
    Он нахмурился, видя, что обозначил одно и то же понятие и как свет, и как тьму. Осоидам ради соблюдения поэтической логики надо бы хоть раз вторгнуться с запада… а впрочем, пусть. Излишняя простота только вредит письму.

    При сем остаюсь смиренный изгнанник князь Сальме Дин.

    Он витиевато расписался хитиновым пером. Жуканы сочли бы это причудой, но он так и не освоился с их авторучками. Сам правитель Сообщества пользуется пером — он, Сальма, был бы гордецом, прибегая к чему-то более сложному.
    — Готово, — сказал он, и маленькая фигурка сделала шаг от двери, где безропотно прождала почти час. Это заслуживало немалого уважения в таком суетливом, напористом городе, как Коллегиум. — Ты уверена, что доставишь письмо куда надо? Большинство здешних жителей думает, что моя страна существует только в волшебных сказках.
    Глаза молодой мушидки приходились почти вровень с глазами сидящего Сальмы. Кожа у нее была голубовато-серая, на форменной черной куртке сверкала круглая бляха Курьерской Гильдии.
    — Наши отделения, сударь, есть и в Драм-Ио, и в Шон-Форе, а оттуда я легко доберусь до Ро.
    Сальма сложил письмо, заклеил мастикой, выдавил ногтем большого пальца стилизованную маленькую печать. Выглядела она просто, но вероятным перехватчикам пришлось бы здорово попотеть, чтобы подделать ее.
    — Ответа не требуется, — сказал он. — Меня может не оказаться на месте.
    Мушидка поклонилась, вскочила на подоконник и мигом скрылась из виду.
    Сальма перевел дух. Отдав письмо, он ступил на путь, с которого уже нельзя повернуть назад — но у него по крайней мере есть спутники. Его губы искривились в улыбке. Не заняться ли своим любимым делом, не позлить ли Танису?

    По стуку она поняла, что это Сальма и что он пришел поразвлечься. Ответить или притвориться, что ее нет? Другие молодые люди приходят к ней с цветами, с разными безделушками, приносят стихи — хорошие чужие или плохие свои, — но Сальма является, только когда ему скучно, и ей это уже надоело.
    С другой стороны, он вызывает интерес как раз тем, что стойко сопротивляется всем ее взглядам, улыбкам и нежным словам. Кроме того, он князь. В Коллегиуме полным-полно сыновей политиков, промышленников и торговых магнатов, но князя ни одного нет. На Нижних Землях они просто не водятся.
    На Танисе было любимое шелковое платье, оставляющее плечи открытыми — то, что подходит для будуара. Другие мужчины много бы дали, чтобы увидеть ее в таком туалете, но Сальма сразу плюхнется на кушетку и не обратит на него никакого внимания.
    — Ну, входи, раз уж ты здесь, — с деланным раздражением сказала она. Мысль, что развеять скуку он приходит именно к ней, помогала слабо. И не скажешь ведь, что он равнодушен к девушкам — в городе он перебрал чуть ли не всех студенток, но к ней относится как-то иначе.
    Он вошел, небрежно скинув свой плащ на руки истомившемуся слуге.
    — О, шедевр, я вижу, близится к завершению. Не прерывайся — люблю наблюдать за работой художника.
    Она повернулась к нему лицом, вызвав легкое удивление.
    — Ай-яй-яй. Как это вышло?
    Она потрогала синяк, занявший всю левую щеку.
    — Сам догадайся — ты же так хорошо изучил нас.
    — Не может быть, — закатил глаза Сальма.
    — Не может? А откуда ж тогда это взялось, ваше княжеское сиятельство? — Она опять повернулась к зеркалу, арахнидскому, как все хорошие зеркала. Арахниды-зеркальщики не то чтобы искуснее здешних — они просто влюблены в свои отражения не меньше Танисы.
    — Пирей. — Сальма наконец соизволил пасть на кушетку.
    — Я ведь говорила, чего хочу от него. — Таниса, пользуясь широким спектром арахнидской косметики, расставленной перед ней, прошлась по лицу двумя разными кисточками.
    — Ну и?..
    — Ну и заявила, что хочу с ним сразиться, а он меня высмеял. Окинул надменным взглядом, как истинный мантид. Я же арахнидка, презренное существо, и драться со мной противно.
    — Что, так и сказал?
    — Дал понять. Зато я за словом в карман не лезла, и в конце концов он согласился встретиться со мной на Форуме.
    — И все прошло превосходно, — сухо заметил Сальма.
    Таниса оглянулась через плечо.
    — Он побил меня, да. Побил всухую, два — ноль. Есть еще один синяк, на боку — не такой обширный, как этот, зато с настоящим букетом оттенков. Хочешь посмотреть? — кокетливо предложила она.
    Он пожал плечами, водя рукой по стене.
    — Я не хирург, но если тебе так хочется… Ты действительно думала, что сможешь его победить?
    — Я хотела вызвать его, вот и все. — Таниса взяла третью кисточку. — Это как медаль, полученная авансом за все мои грядущие войны.
    — Арахнидские войны.
    — А у вас разве не играют в такие игры?
    — Возможно, — засмеялся он (очко в ее пользу), — но арахнидов еще никто не мог превзойти. Даже тех, кого воспитывали жуканы, как мы видим. Это, вероятно, у вас в крови.
    — В крови. Это наше Наследие, — согласилась она. — Я просто должна была знать. Должна была обрести уверенность после того, как Стенвольд поговорил со мной откровенно.
    — Для женщины, украшенной синяком размером с озеро Сидерита, ты очень в себе уверена.
    Она обратила к нему безупречное, без всяких изъянов лицо.
    — О чем это ты? Кроме того, я с ним еще не покончила. Он получит свое, дай срок. Не у одних мантидов мстительная натура.

    Чи медитировала. Во всех мало-мальски приличных домах Коллегиума для этого имелась отдельная комната, а в бедных районах строились общественные помещения. В портовом муравинском городе Вике жители, особенно молодые, наполняли огромные гулкие залы, в мантидских Этерионе и Нетионе были поляны и рощи, где никогда не обнажалось оружие — если не считать таковым разум.
    Медитирующие никаким богам не молились. Даже в недобрые времена до революции, когда народ Чи покорялся волшебникам-шарлатанам, у него не было ни идолов, ни алтарей. Духов, в которых верили правители, Дети Ночного Мотылька вызывали и подчиняли их своей воле, но поклоняться им и не думали.
    Чистая медитация — дело иное. Никто не сомневался в ее важности, видя вокруг наглядные тому доказательства. Она была Наследием Предков, общим для всех рас. Не медитация ли позволяла мушидам летать, а муравинам обмениваться друг с другом мыслями, не она ли делала арахнидов хитроумными, а мантидов быстрыми? Наследие обитало в каждой душе, дожидаясь раскрытия.
    Чируэлл раскрытия пока не достигла. Не потому, что была тугодумкой — немного тугодумства ей как раз бы не помешало: ее быстрый ум слишком легко переключался с одного на другое. Стоило ей достигнуть в своих размышлениях некоего плато, оно тут же сменялось новой тропой, которая мгновенно возвращала ее к действительности — в точности как сейчас.
    Дуэль не помогла делу; хуже того, она обещала преследовать Чируэлл до конца ее дней. Закрывая глаза, Чи видела перед собой Форум Доблести и Фальгера, крепко-накрепко зажавшего в кулаке свой меч. Юнец выглядел вполне безобидным, и Чи сознавала, что способна его победить.
    Все смотрели на нее, и Чи это злило: она в отличие от Танисы не любила быть объектом пристального внимания. Но больше всего ее нервировали не зрители, а товарищи по команде, буквально сверлившие ей спину своими взглядами, и дядя Стенвольд, которому она так хотела показать себя в самом выгодном свете.
    Ах да, медитация. Чи вернула контроль над разбегающимися мыслями. Ничего тут трудного нет: многие дети медитируют с восьми — десяти лет. Многие жуканы и представители других рас во всем мире сидят теперь, подогнув ноги, подобно ей, и приобщаются к идеалу. У дикарей есть боги, в недобрые старые времена существовали духи-тотемы, а мыслители-жуканы разработали Идеальную Форму. Все идеи, учат они, могут быть выражены в совершенном теоретическом виде, и Чи сосредотачивала свои мысли на Идеальном Жукане. Весь ее народ, как на Нижних Землях, так и за пределами их, тысячелетиями обосновывал, исследовал и усовершенствовал Идеал, с доисторических времен черпал из него свою силу.
    Все, что от нее требуется, — это открыть свой разум, впустить этот Идеал в свою жизнь и принять дары, которые он предлагает. Не биться о недавнее прошлое, как муха между оконными рамами.
    Может быть, раньше все было проще? Нет; от нее всегда слишком многого ждали, она всегда жила под давлением, не дававшим сосредоточиться. Всегда была пятым колесом, от которого все норовили избавиться. Никто не знал, что с ней, собственно, делать. Даже родители — и те быстро сбагрили ее с рук. Им, конечно, представилась замечательная возможность, но относилось ли то же самое к их ребенку? Отец был мелким торговцем в одном из пригородов Коллегиума. В их большой семье всегда ощущались нехватки — возможно, и потому, что отец держал марку в своей среде и одевался не как-нибудь, а по новейшей моде.
    После долгого перерыва он возобновил отношения с братом, ставшим теперь мастером Великой Коллегии — Чи подозревала, что это обстоятельство и побудило отца восстановить семейные узы. В итоге восьмилетнюю Чи доставили в депо вместе с ее багажом.
    Ей конечно же посчастливилось расти в доме мастера. Благодаря дяде она получила образование и положение в обществе, однако… однако этот шанс ей выпал не только вследствие их родства. У Стенвольда, как обычно, были свои мотивы. В то время он уже обзавелся приемной дочерью и был только рад, что для нее нашлась подруга того же возраста.
    Сколько сплетен, должно быть, ходило об этой воспитаннице. Легко можно представить, о чем шептались в благопристойном Коллегиуме, когда Стенвольд Вершитель вдруг вернулся домой с арахнидочкой.
    Но арахнидочка-то медитировала как подобает, не перебирая без конца старых обид.
    Наследие Предков… Будь предки такими же бездарными, как сама Чи, человечество давно вымерло бы. Тогдашние люди, без всяких там паровых машин и металлов, владея только огнем и чутьем, противостояли существам, которые их не боялись. Муравьям, строившим себе дома высотой с ребенка; паукам, ткавшим сети тридцатифутовой ширины; скорпионам пустыни, крошившим клешнями железо; лесным богомолам, питавшимся исключительно человечиной. Но Наследие связало нагого, беспомощного человека со всемогущими насекомыми, породнило их и открыло перед ними богатейшую из сокровищниц.
    Чи, имевшая отличные баллы по истории и метафизике, знала все это назубок, но ее так и не научили применять школьную премудрость на практике.
    Между тем ей это очень скоро понадобится. Она чувствовала себя нерадивым студентом, который накануне экзамена пытается объять необъятное.
    Стенвольд выпускал свою особую группу каждые несколько лет, что хорошо помнилось Чи по детским годам в его доме. Эти группы исчезали одна за другой, и только со временем она догадалась, что Стенвольд куда-то их посылает. Догадалась, что добродушный мастер-историк раскинул за границей целую сеть агентов, и скучный дядя Стенвольд обрел в ее глазах таинственный ореол.
    После этого уже нетрудно было понять, куда именно он засылает свои отряды. История, преподаваемая в Коллегии, была историей Нижних Земель, плоской местности между морем и Барьером — признанной колыбели цивилизации. Но Стенвольд на своих лекциях старался расширить рамки, говоря, что цивилизация существует и за Барьером, и в пустыне Сухая Клешня. Тон его при этом давал понять, что тучи на том далеком горизонте видны ему одному, хотя сбегать домой за плащом никому не мешало бы.
    «Сосредоточься, сосредоточься…» Нет, бесполезно — все равно что пытаться погрузить себя в сон. Она прекрасно воспринимала все окружающее, и приказ сосредоточиться тщетно жег ее мозг.
    — Это надо срочно исправить, — прошептала она, не помня никого, кто был бы так плох на предмет Наследия Предков. Даже у двенадцатилетних результаты выше, чем у нее.
    Наследие, хоть и общее для всех, уникально для каждой расы. На руках мантидов оно отрастило шпоры, наделило их скоростью и боевым мастерством. Муравины благодаря ему обрели свою телепатию. Одних оно сделало сильными, других выносливыми. Оно затуманивает разум врагов и помогает взбираться на стены вражеских городов. Прикованные к земле существа начинают летать… ах, как Чи хотела бы этого. Без машин, без летучих животных — просто взять и взлететь. У жуканов, как известно, это плохо получается, но ей все равно. Даже насмешки мушидов или номов ее не задели бы, лишь бы как-нибудь удержаться в воздухе.
    Слишком много ты думаешь, решила она. Просто погрязла в рефлексии, а ведь в Наследии ничего иррационального нет. Это не какая-то ложная магия, за которую до сих пор держатся номы, но ты почему-то никак не можешь его постичь.
    Эта попытка, судя по всему, тоже закончится неудачно, хотя еще одна неудача ей совсем ни к чему.
    Может, в случае победы над Фальгером ей все удалось бы? Первый удар, по его руке, был за ней, и это, казалось бы, предопределило исход. Фальгер, такой же неопытный, как она, к тому же и напугался, а дядюшка позади рычал и нервировал его еще больше. Бери его голыми руками, да и только.
    Но тут она начала думать — это ее всегда и губило. Будь она тупицей вроде Фальгера, все бы прошло на славу, но нет. Она задумалась, и клинок противника коснулся ее плеча. Тогда она задумалась о защите, и Фальгер сделал это еще раз. Ткнул ее в живот и тем обеспечил себе победу. Себе, своей команде и своему толстому дядьке. В точности, как она всем обеспечила проигрыш. Они, конечно, твердили, что все это пустяки, но она-то знала, что в который раз подвела их.
    Открыв свою последнюю дуэльную школу два года назад, Стенвольд начал с Танисы и стал подыскивать других дуэлянтов. Чируэлл не давала ему покоя с утра до вечера: упражнялась у него под окном, раскокала меткими ударами вазу в холле, пока он не сдался и не принял ее. Потом он об этом скорее всего пожалел и теперь эту свою ошибку исправил. В Геллероне случилось что-то, требующее его личного присутствия, и он на днях едет туда вместе с Танисой и Сальмой, а ее не берет.
    Чи встала — ясно же, что ничего не выйдет, так зачем притворяться. Дядя, наверное, просто не понимает, как он обидел ее, когда позвал с собой Танису, а ей, Чи, не сказал ни слова, как будто племянницы вовсе не было в комнате. Надо убедить его, что она тоже должна поехать: остаться дома с сознанием своей непригодности будет хуже всего, что может приключиться с ней в Геллероне.
    Чи расправила помятое платье. Решено: она найдет его и все ему скажет.

    Дома самых богатых и влиятельных граждан Коллегиума традиционно располагались у самой Великой Коллегии. Возможно, для того, чтобы именитые жильцы могли наблюдать, как студенты готовятся управлять завтрашним миром, — тем более что многие из этих жильцов в прошлом и настоящем были преподавателями.
    Однако у промышленных корпусов мастера и купцы избегали селиться. Там день и ночь пылали плавильные печи, стояла пелена дыма и пара, разило нефтью, жидким металлом и химикалиями. Всем, кто спал поблизости, требовались ушные затычки, и мало кому хотелось видеть в окно источник собственного богатства. На этом участке жили студенты и скромные служащие Коллегии.
    Стенвольд стоял у ворот промышленного двора, в задумчивости глядя на длинный ряд мастерских и цехов. Со времен его собственного ученичества здесь воздвигли два новых здания, а на старые наслоилось еще больше сажи. Коллегиум жив не политикой, не историей с философией, не боевыми искусствами: двигатель, несущий его вперед с самой революции, покончившей с недобрыми старыми временами, помещается здесь. Город жуканов сделали великим не бойцы, не заговорщики, не туманные мистики, а созидатели. Фамилии Вершитель, Созидатель, Строитель здесь встречаются на каждом шагу.
    Сажа и пепел уже оседали на белой одежде. Стенвольд кивнул привратнику и двинулся по цехам сквозь облака пара, озаряемый красными сполохами печей.
    Из всех студентов в преддверии Игр здесь трудились только инженеры-механики. Все они, не считая Тото и одного бледного таркийского муравима, были жуканами. Сын ремесленника и дочь богатого шелкоторговца работали самозабвенно, воплощая каждый свою мечту. Тото в защитных очках, окруженный искрами, обрабатывал что-то на токарном станке.
    Стенвольд не стал отвлекать его от работы. На верстаке рядом уже лежало несколько вариантов весьма сложного механизма. Стенвольд слышал о Тото немало хороших отзывов — жаль, что парень полукровка и сирота. Будь он из хорошей семьи, мастера величали бы его не иначе как гением. Коллегиум потратил много веков на то, чтобы дать свободу и равные возможности всем без изъятия; в другом городе Тото стал бы рабом в худшем случае и чернорабочим — в лучшем, но происхождение и здесь тяготеет на нем наподобие кандалов. Все законы на его стороне, все неписаные правила — против.
    Стенвольд взял в руки одно из готовых изделий. В трубке с его кулак толщиной помещалось что-то вроде насоса, но мастер не догадывался, для чего это нужно. Тото, бросив на него взгляд, убрал ногу с педали станка. В очках, рукавицах и кожаном фартуке он мало чем отличался от прочих студентов, но Стенвольд узнавал его сразу по сутулым плечам и наклону шеи.
    — Я нужен вам, мастер Вершитель? — спросил юноша голосом механика, способным перекрыть шум какой угодно машины.
    — Я проходил свою выучку в этом самом цеху, — Стенвольд инстинктивно перешел на тот же регистр, — но давненько уже не занимался сваркой или навивкой пружин. Что это ты мастеришь?
    — Воздушную батарею, мастер.
    — Не надо так официально, Тото. Разве воздушная батарея входит в твою программу?
    — Это мой личный проект. Теперь, когда все на Играх, только и можно…
    — Да, понимаю. — Стенвольд в его возрасте вел себя так же, полагая, что будет заниматься инженерным делом всю жизнь. — Неудобно спрашивать, но что это за штука такая — воздушная батарея?
    Тото будто сразу прибавил в росте.
    — Это вот камера сжатого воздуха, — стал объяснять он. — Видите, я поставил тут однопроходной клапан. Когда она наполняется, давите три-четыре раза на этот рычаг, нагнетая давление, а потом жмете на спуск. Принцип, как в арбалете, а сила почти такая же, как у порохового заряда.
    — Молот и клещи, — почтительно пробормотал Стенвольд. — А для чего она?
    Тото сдвинул назад очки, открыв два светлых круга на чумазом лице.
    — Это новое оружие.
    — Оружие?
    — Да. — Только что обретенная уверенность в себе снова покинула юношу. — Я хотел бы заниматься именно этим… если мне разрешат.
    — Непременно займешься — не здесь, так в Сарне. Оружейников, учившихся в Коллегиуме, там высоко ценят. — Чувствуя, что это прозвучало не очень-то убедительно, Стенвольд положил воздушную батарею на место. — А в Геллероне ты бы хотел побывать?
    — Еще как хотел бы! — Глаза Тото распахнулись — он, как видно, втайне мечтал об этом. В Геллероне производилась немалая доля всего оружия Нижних Земель, от мечей до бронемашин и осадной артиллерии. Этот город, признанный король индустриального века, изготовлял все, что только возможно, но оружейной торговлей славился больше всего.
    — Ладно, — неопределенно ответил Стенвольд, желая поразмыслить еще немного. Таниса и Сальма его не тревожили — он знал, что они сумеют за себя постоять, но Тото, тихий замкнутый полукровка, все еще был неизвестной величиной. Стенвольд впервые обратил на него внимание, когда Чируэлл умудрилась сдать механику с его ненавязчивой помощью, и в поединке с Адаксом парень тоже хорошо себя показал. Пусть себе Кимон называет эту дуэль скучной — Стенвольд был убежден, что Тото, превзошедший свои способности, дрался лучше Пирея, талантливого, но ничем не блеснувшего. — Я выезжаю туда через несколько дней, и пара молодых рук мне бы не помешала. Ну, что решим?
    Он ждал немедленного, жадного подтверждения, но Тото, к вящему уважению мастера, медлил с ответом.
    — Скажите, а Чи… Чируэлл тоже едет?
    — Я не планировал… — слегка нахмурился Стенвольд.
    — Еду, еду, — заверила Чи с порога. — Я тут не останусь, что бы ты там ни планировал на мой счет.
    Стенвольд оглянулся. Она стояла, сжав кулаки, преисполнившись боевым духом — нет бы на Форуме так.

5

    Стенвольд отрешенно зажмурился. Девочка, при всех ее недостатках, время рассчитала блестяще.
    — Тото, ты не мог бы… — начал Стенвольд.
    — Говори при нем, — отрезала Чи. — Я хочу поехать и поеду. Куда вы, туда и я. — Она непоколебимо стояла среди искр и копоти в своих лучших белых одеждах.
    — Ничего подобного, — тяжело молвил Стенвольд.
    Чи с вызовом смотрела ему в глаза — крепкий молодой жуканчик, студентка Коллегии, родная кровь.
    — Я тоже участвую.
    — Участвуешь — в чем, Чируэлл? Я еду на восток по делам, вот и все.
    — По делам, для которых тебе нужны Тото, Сальма и Таниса, но только не я? — Чи намеревалась одолеть дядю разумно взвешенными словами… пока не обнаружила, что он шепчется с Тото в мастерской, словно какой-нибудь вербовщик. Теперь она чувствовала, что и эту схватку проигрывает. Студенты один за другим покидали помещение, но Тото, уставившись в пол, не двинулся с места.
    — Тебе лучше не знать, что это за дела.
    — Моим друзьям можно знать, а мне нет? — Чи вдруг ощутила, что все, так долго бурлившее в ней, готово излиться наружу. — Ты всегда так. Пожалуйста, дядя Стен, возьми меня тоже. Разреши мне помочь. Я знаю, это важное дело.
    — Послушай, Чируэлл, — Стенвольд все еще взывал к голосу ее разума, — я не хочу тобой рисковать. Я не знаю в точности, что нас там ожидает, но возможен опасный поворот.
    — Ты сам говорил, что в мире нет безопасных мест, — настаивала Чи, придавленная неудавшейся медитацией и проигранным поединком.
    — Геллерон расположен близко к востоку, и я не хочу тебя впутывать в происходящие там события.
    — Чего мне бояться? — выпалила она. — Не такая я слабенькая. Если даже толстые старики…
    Одно лишь легкое движение с его стороны — и она осеклась, почувствовав за ним нечто большее, чем исторические труды.
    — Извини, Чируэлл, — сказал он по-прежнему мягко, — но я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Что я скажу твоему отцу?
    — Подумаешь тоже. Когда ты говорил с ним в последний раз? Или писал ему? — Чи топнула ногой в бунтарском порыве. — Почему я, дядя Стен? Скажи мне. Просто скажи. Что со мной не в порядке?
    — Чируэлл…
    — Я всегда была недостаточно хороша, да? Дурочка с глупым именем, которую терпят просто так, за компанию?
    — Может, успокоишься? — Терпение Стенвольда стремительно истощалось. — Все гораздо проще: ты моя племянница и я тебя берегу.
    — Племянница, значит. Родня. — Она так и знала, что этим кончится.
    — Вот именно. — Стенвольд испустил тяжкий вздох. — Чируэлл…
    — Знаешь, — Чи набралась храбрости, — за эти годы у всякого сложилось бы мнение, что это она родная тебе, а вовсе не я.
    Когда она замолчала, повисла тяжелая пауза. Руки Тото сжались в кулаки на кожаном фартуке, Чи трясло так, что стучали зубы. Сейчас она зальется слезами и испортит все окончательно.
    А Стенвольд? Кажется, он так разозлился, что вот-вот ударит ее.
    Но этого не случилось. Он никогда еще не поднимал на нее руку, не сделал этого и сейчас. Он только сильно побледнел, и на лице его помимо глубокой печали отразилось еще какое-то чувство — то ли вины, то ли ужаса. Миг спустя он повернулся и зашагал прочь.
    — Дядя… Пожалуйста!
    Он остановился, ссутулив широкие плечи, и проронил:
    — Не надо никому рассказывать об этом, Тото.
    Тото молча кивнул, хотя Стенвольд не мог его видеть.
    — Дядя… — повторила Чи, и он с тем же выражением грусти медленно обернулся к ней.
    — Тебе нельзя со мной, Чируэлл. Я сделал много разных вещей, о которых со временем пожалел — с меня хватит. Ты прости меня за… словом, прости.
    Чи, не переставая дрожать, бросилась в объятия Стенвольда. Через некоторое время Тото кашлянул и сказал:
    — Атлеты прибывают на Игры… Надо бы посмотреть.
    — Да, идем, — благодарно кивнул ему Стенвольд. — Вытри глаза, Чируэлл. Сегодня ты, думаю, уяснишь для себя часть моего замысла — довольствуйся этим.

    На Патийском тракте, ведущем от северных окраин в центр города, собрался народ. Состоятельные горожане впритирку сидели на широких каменных ступенях вдоль улицы; Игры и парад атлетов были старше самой Коллегии, и сиденья сохранились еще с тех времен, когда город звался Патисом, а жуканы в нем были рабами или мещанами.
    Беднота с шумом и веселыми возгласами толпилась внизу. Бедность в Коллегиуме была понятием относительным: работы здесь хватало всегда, сточные канавы очищались насосами, пищу в трудные времена раздавали из городских запасов. Первые лица города, ученые и коммерсанты, были неплохими правителями, и благотворительность, к счастью, здесь никогда не выходила из моды. Даже самые жадные богачи раскошеливались, чтобы хорошо выглядеть в глазах земляков.
    Перед атлетами катилась звуковая волна. Люди вытягивали шеи и выходили на дорогу, где их успешно оттесняли назад пожилые стражники в плохо сидящих кольчугах. Каждый десятый в оцеплении, старшина, имел на себе тяжелый, только жуканам под силу, панцирь. Крики набирали громкость — ведь в первых рядах шли чемпионы Коллегиума.
    Чи по примеру своих соседей привстала, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Интересно, многих ли она вспомнит? Во главе с красно-бело-золотым знаменем Коллегиума идет стройная, с короткой стрижкой Брирвей Молния — единственная из жуканов, кто на памяти живых выиграл забег на короткую дистанцию. Справа от нее мужчина постарше — он участвовал в длинных утяжеленных забегах еще до того, как Чи приехала в город. Слева Пинсер, победитель прошлогоднего конкурса сказителей. Следом еще семнадцать человек — и ветераны, и молодежь, на которую возлагаются большие надежды: бегуны, прыгуны, воители, музыканты, борцы и поэты. Многие из них и в прошлом, и в настоящем учились в Великой Коллегии.
    Следующей шла геллеронская команда, и Чи покосилась на Стенвольда. Хорошо бы Тото изобрел машину, берущую назад необдуманные слова. В уме зачастую гнездятся такие мысли, которые просто нельзя высказывать.
    Стенвольд смотрел прямо перед собой и был напряжен, хотя старался не показывать этого.
    Геллеронцев, идущих под черно-красно-бронзовым стягом со скарабеем, тоже приветствовали, хотя и не столь горячо, как своих. В основном это были жуканы, наряду с коллегиумцами отстаивающие честь своей расы. Их имен Чи не помнила, но знала, что рослый знаменосец — чемпион-арбалетчик, а муравин-ренегат из Тарка, шагающий сразу за ним, — знаменитый борец.
    За Геллероном по традиции двигались муравинские города. Язвительные коллегиумцы расположили их согласно прошлогодним победам, чтобы еще сильнее разжечь и без того ярое внутрирасовое соперничество. Первое место досталось Сарну, и приветственные крики усилились: этот город вследствие недавних реформ стал ближайшим союзником Коллегиума. Вся команда была набрана из рядов сарнской армии, над одинаковыми темными доспехами виднелись не менее одинаковые смуглые лица. Чи рассматривала их пристально, как наиболее опасных соперников. Когда они стройными рядами, не глядя по сторонам, промаршировали мимо нее, она слегка поежилась. Кто знает, какими мыслями они обмениваются сейчас.
    Кес приветствовали менее бурно. Эта команда, на взгляд Чи, отличалась от предыдущей только медно-красным оттенком кожи. Следующими прошли бледные таркийские муравины, и после многозначительного промежутка на улице появилась колонна из Вика. Многие горожане еще помнили, как сражались с виканцами, пытавшимися подчинить Коллегиум себе. Эта война тенью легла на детские годы Стенвольда.
    Проследовали арахниды из Селдиса и Эвериса, очень красивые благодаря наследственности и умелому макияжу. Чи узнавала прошлогодних дуэлянтов, гимнастов, поэтов — более грубыми видами состязаний эта раса пренебрегала. Прошагала с веселой бравадой сводная колонна мушидов из Эгеля и Мерро. Этот маленький народец наверняка завоюет призы в воздушных гонках и акробатике, а горожане их стараниями недосчитаются кое-какого имущества.
    Последней, как водится, была сборная команда двух оставшихся нижнеземельных рас — всего одиннадцать человек, девять из них мантиды. Они шли между рядами коллегиумцев с высокомерной убийственной грацией, словно принцы, взятые в плен. Итак, они все-таки явились, несмотря на все показное презрение к Играм, и унесут с собой большинство боевых наград. Пара призов, доставшихся арахниду или муравину, докажет лишь, что победа далась им не так легко.
    Двое оставшихся членов этой команды — серолицые, в серых одеждах — были не официальными делегатами Торна, последней твердыни номов, а отщепенцами, ренегатами. В Коллегии тоже преподавали несколько номов — их лица периодически менялись, но количество оставалось тем же; лишь очень немногие представители этого вида отваживались покинуть родимые дома-капсулы. Эти горные мистики, Дети Ночного Мотылька, властвовавшие прежде над всеми Нижними Землями со своими черепами и фетишами, упорные приверженцы своего мракобесия, теперь не вызывали у жуканов ничего, кроме смеха. То, что Патис, прежний Коллегиум, до революции принадлежал им, давно стало достоянием прошлого.
    Среди знакомых Чи номов не было. От предметов, которые они вели, разило застоялым мистицизмом и шарлатанством — Чи и в голову бы не пришло изучать их. Ассамблея постоянно боролась с этими пережитками, но те как-то удерживались в маленьких темных аудиториях, привлекая некоторое число студентов.
    Толпа вдруг заволновалась, а Стенвольд стиснул Чи за плечо. В этом году на Игры прибыла еще одна, дополнительная, команда.
    Они замыкали шествие потому, что организаторы не знали толком, куда их пристроить. У Чи затрепетало сердце, когда она увидела их цвета, повторяющиеся на знамени, на одежде и даже на рукоятках клинков.
    Чернь и золото. Сплошная чернь с золотом.
    Женщин среди атлетов не было — только мужчины. Одни со светлой кожей, другие немного смуглее, почти все белокурые. Улыбки их очень красили, и улыбались они охотно — людям, небу и городу. Некоторые шли в доспехах, у каждого на поясе имелся короткий меч. В отличие от муравинов они не держали железного строя, но шли четко, в ногу. Увидев кого-то из них в отдельности, Чи приняла бы его за полукровку не совсем ясного происхождения; вместе они представляли новую расу, новую неизвестную силу.
    Коллегиумцы отвечали на их улыбки немного нервно. О народах, живущих на северо-востоке за Барьерным хребтом, знали все, но мало кто над этим задумывался. На Нижних Землях чужестранцам уделяли мало внимания: здесь хватало как собственных вояк — муравинов, так и отшельников — мантидов и номов. Восточные сородичи в Геллероне торговали, конечно, со всей заграницей, поскольку техника жуканов славилась по всему миру. Сальме Дин служил доказательством того, что где-то в немыслимой дали за горами действительно существуют стрекозиды, а шелковый путь вел за море, в загадочную страну арахнидов, баснословно богатых и хитрых. Известно было также, что к востоку от Геллерона вместо россыпи городов ныне воцарилась большая империя, с которой стремились наладить связи все серьезные коммерсанты. На торговле с ней сколачивались целые состояния. Однако вблизи осоиды со своей чернью, золотом, четким военным шагом, энергетической аурой вызвали у горожан легкую оторопь. Не оставалось сомнений, что это идут солдаты наподобие муравинов — целая армия в военной форме, с улыбками и мечами. Коллегиумцы, не желавшие прежде слушать речи некоего мастера, теперь смотрели им вслед, переглядывались и думали: м-да-а…
    Нечто в этом роде подумала бы и Чи, если бы в свое время не слушала лекции человека, который сейчас крепко держал ее за плечо. Стенвольд читал историю не так, как другие мастера, он брал гораздо шире и глубже. Перед ними во всем своем блеске только что прошествовала Империя, о которой он твердил своим студентам вот уже десять лет.

    В ночь перед Играми Коллегиум, по давнему обычаю, праздновал. В тавернах обсуждались достоинства местных и приезжих атлетов, заключались пари, завязывались драки. В богатых домах устраивались вечеринки, куда наперебой зазывали известных атлетов и артистов.
    Дуэльную команду Чи пригласили на виллу торговца зерном — из-за Танисы, как всем было ясно. Вечер получился не из самых шикарных; хозяину удалось залучить к себе нескольких мушидов-гонщиков, но они ушли после первого же поворота часов, прихватив пару серебряных ложек. Присутствовал также Пинсер, поэт-чемпион — признанный мастер эпоса, но в жизни невероятный зануда. Прием скоро угас бы естественной смертью, не будь на нем еще одной гостьи — дуэлянтки-мантидки. Бледная, светловолосая, с резкими чертами, она явно не совсем понимала, что делает здесь, но роль приманки исполняла на славу.
    Пригласить кого-то из осоидов не сумел никто, хотя все старались. Те, промаршировав по Патийскому тракту, скрылись в Коллегии, где и были размещены как гости Ассамблеи. Все в городе расспрашивали друг друга на их предмет, но внятных ответов не получали.
    Чи по возможности избегала общества. Пинсер едва не загнал ее в угол, интригуя новыми виршами — пикантными, как уверял он с маниакальным блеском в глазах. Она выпуталась с большим трудом; такие диалоги они обычно предоставляли Танисе. Потом она долго бегала от Тото, явно желавшего поговорить с ней. Чи сознавала, что поступает нехорошо, бросая его одного в чуждой недоброй среде, но общаться с ним сейчас у нее не было сил: он слышал, каких глупостей она наговорила Стенвольду днем.
    В конце концов вся четверка сошлась на крыше, в висячем саду, покинув душные комнаты. С моря веяло прохладой, отовсюду неслись разгульные звуки. Таниса уселась на парапете, как королева среди придворных; Чи, разбитая переживаниями этого дня, примостилась у ее ног.
    — Вот они и здесь, — пробормотала она. — Не одинокий купец или дипломат, не солдат удачи — целая банда или скорее рой.
    — Что ж тут удивительного? — фыркнула Таниса. — Стенвольд говорил, что рано или поздно они сделают первый ход.
    — Я, наверное, не ждала, что это будет настолько рано.
    Тото приклеился взглядом то ли к ней, то ли к ним обеим, но Чи на него не смотрела.
    — А по-моему, они как раз долго тянули. Разве могут они быть опасны, если так далеко живут?
    Сальма ловил ночных мотыльков, слетавшихся на свет фонарей: ловил и отпускал на волю, снова и снова. Услышав слова Танисы, он засмеялся и проронил:
    — Удивляюсь я вам, нижнеземцам.
    — Что мы учудили ка этот раз, мухоловка ты наша?
    — Если б я не приехал к вам, вы бы и про стрекозидов ничего не узнали. — Крупная бабочка трепетала у него в кулаке. — К вам взывают из-за всех рубежей, а вы отворачиваетесь и закрываете ставни, потому что кричать неприлично. Все эти годы осоиды и не думали прятаться, наоборот: они хорошо попользовались всем, что могли предложить Нижние Земли.
    — Ты ведь давно о них знал, да? — спросила Чи. — Еще до того, как познакомился с дядей Стеном?
    — Да, и твоему дяде это известно. — Он разжал кулак, и бабочка снова устремилась на свет. На миг он показался Чи загадочным и чужим, ко тут же опять превратился в привычного Сальму, не любящего отвечать на вопросы.

    Парадная мантия, перешитая по новым объемам Стенвольда, лежала на нем шуршащими складками. Вообще-то он не любил обновок, но сегодня, направляясь туда, где его не желали видеть, чувствовал себя одетым сообразно случаю.
    Он шел в Амфиофос, который не столь давно демонстративно покинул, в зал, где ныне заседала Ученая Ассамблея, а до революции — старая власть. С приходом нового режима гобелены на стенах обновили, а в свод искусно вставили витражное окно, бросающее на сиденья разноцветные блики. Стенвольд нашел себе место в заднем ряду; присутствовала примерно половина всей Ассамблеи.
    Он знал, что когда-нибудь этот день настанет, ко представлял его себе иначе. Он думал, что чернь и золото сразу придут с мечом, покажут себя в истинном свете.
    Семнадцать лет назад они и впрямь нагрянули бы прямо к воротам Тарка или Геллерона, но за эти годы кое-чему научились. Интересно, многих ли их агентов Стенвольд не сумел обнаружить?
    Разговоры на скамьях прекратились. Вошли тяжелым шагом два гвардейца, закованные в броню, а следом вступили осоиды.
    Да, они научились многому. Когда-то в Минне Стенвольд слышал от них только угрозы и требования, Ассамблее же они решили польстить. Их предводитель облачился в нечто вроде академической мантии, где особенно красиво сочеталось черное с золотом, — даже шлейф перекинул через руку, как истинный мастер Коллегии. За ним шли еще трое. Один, очевидно охранник, — без меча, но с костяными шпорами на запястьях, да и классическая боевая подобранность давала понять, кто он. В отличие от главного он был в простой белой тунике, будто слуга или раб. Человек рядом с ним был одет так же, но держался совершенно иначе. Он-то и есть главный, догадался Стенвольд, учившийся искусству наблюдения у арахнидки. Вон как он следит за другими, а те и взглянуть на него не смеют.
    Четвертый делегат, в желтой тунике с черным поясом, был задуман как изюминка: добродушный жукан средних лет — в Коллегиуме таких пруд пруди — и притом гражданин Империи. «Мы такие же, как и вы», говорило его присутствие, и один только Стенвольд знал, насколько это неправда.
    Старый Линео Тадспар приветственно сложил руки перед собой, и предводитель осоидов повторил его жест.
    — Благородные посланцы далекой страны, вы оказали нам великую честь, посетив наши Игры.
    — Мы, со своей стороны, находим великую честь в возможности сразиться с атлетами Нижних Земель. — Оратор озарил зал улыбкой. — Позвольте представиться, я Годран, назначенный послом на вашу августейшую Ассамблею. А это мой помощник Тальрик, имеющий привилегию говорить от моего имени. — Он указал на человека, в котором Стенвольд угадал главного. «Еще бы он не имел такой привилегии, — подумал Стенвольд. — Выскажется получше тебя».
    — Впрочем, вам, верно, больше захочется побеседовать с моим другом Хонори Белловерном, — представил Годран вышедшего вперед жукана. Тот при этом заметно покосился на Тальрика. «Друг, говоришь?» Мастер Белловерн должен лучше соблюдать конспирацию, иначе его дипломатическая карьера будет короткой.
    — Благородный совет Коллегиума, — звучным, приятным голосом произнес Белловерн, — я привез вам приветы от Консорциума Честной Торговли, фактором коего состою. Мы уже получили немалую прибыль от торговли с Коллегиумом, и нашим братьям в Геллероне, полагаю, тоже не на что жаловаться. Пока наши славные атлеты будут соревноваться на Играх, некоторые из вас, я надеюсь, уделят мне немного времени для обсуждения коммерческих и дипломатических дел. Выходя понемногу в широкий мир, мы стремимся закрепить как дружественные, так и торговые связи между Нижними Землями и Империей.
    На этом месте Тальрик слегка дернулся, и Стенвольд осознал, что слово «Империя» до сих пор не произносилось: только «наша страна» и прочее в том же духе. Оговорка Белловерна, впрочем, не имела фатальных последствий — при одном упоминании о выгодных соглашениях у многих советников потекли слюнки. Подставной посол Годран положил руку на плечо Белловерну, и они обменялись хорошо отрепетированными улыбками.
    Одни члены Ассамблеи наперебой называли свои имена и отрасли деятельности, но другие не снисходили до иностранцев, а третьи раздумывали, стоит ли этим осоидам доверять. На многих лицах Стенвольд читал выражение едоков, нашедших предлагаемое блюдо не совсем удобоваримым, и предполагал, что в повернутых к нему головах заново перетряхиваются его успевшие запылиться предупреждения. Даже самые алчные коммерсанты должны были понимать, что Стенвольд не простой фантазер — тем более теперь, когда Империя сама пришла в Амфиофос с улыбками и заманчивыми речами. Но тепла в устремленных на него взорах Стенвольд не видел.
    — Прошу внимания! — воззвал старый Тадспар. — Не желает ли уважаемое собрание подкрепить свои силы? — При этих словах в зал, блистая медью и сталью, въехал агрегат в виде жукана с подносом в руках. Посланники испуганно шарахнулись от него. «Выходит, у вас таких штук пока нет», — удовлетворенно отметил Стенвольд. Тальрик согнул и разогнул пальцы, по рядам Ассамблеи прошел легкий смешок. Агрегат между тем остановился, и гости вскоре присоединились к желающим отведать напитков. Тадспар деликатно отвел Годрана в сторону, и Стенвольд протолкался поближе, чтобы послушать их разговор.
    — …поистине замечательно, мастер Годран, — говорил Тадспар. — Достижения вашей Империи служат для нас примером: вы добились поразительных результатов, начав, можно, сказать, с нуля. — Взгляд Линео упал на Стенвольда. — Поистине в горниле войны выковываются великие государства, но война… мы в Коллегиуме, видите ли, все немножко философы, и должны хорошенько подумать…
    — Мастер Тадспар, — заулыбался в ответ Годран, — мы только что закончили изнурительную войну со стрекозидами и теперь пытаемся восстановить то, что разрушено. Хорошо еще, если мы сумеем накормить и одеть всю Империю. Мы похожи на мужа, который всю ночь проспорил с женой — для работы он утром едва ли сгодится.
    Он даже коллегиумские шутки знает, подумал Стенвольд, услышав смех, и хотел вступить в разговор, но к ним, еще издали протягивая руку, направлялся другой историк Коллегии.
    — Мастер Вершитель…
    — Мастер Контур. — Стенвольд отошел чуть в сторону, чтобы не слышали осоиды.
    — Мастер Вершитель… Ассамблея поручила мне обратиться к вам с просьбой.
    — Спокойнее, мастер Контур, — улыбнулся молодому коллеге Стенвольд.
    — То, что вы думаете о наших гостях, ни для кого не секрет.
    — Я высказывал свое мнение при всяком удобном случае, — невозмутимо подтвердил Стенвольд.
    — Сегодня мы поговаривали о том, чтобы не пускать вас сюда, но не кашли прецедента. Это самое важное посольство, прибывающее в Коллегиум на памяти нашего поколения.
    — Не спорю.
    — Так вот, Ассамблея с вашим мнением не согласна. Верить можно только в одно: либо в цивилизацию, либо в ваши чудовищные предположения. И еще…
    — Да?
    Контур оглянулся на осоидов.
    — Допустим всего на секунду, что правда за вами…
    «Молот и клещи, — сказал себе Стенвольд. — Он знает, что я прав, и напуган до смерти».
    — Как нам быть в таком случае? — продолжал внезапно осипший Контур. — Вам не кажется, что подружиться с ними было бы лучше, чем разозлить их?
    — Вы опасаетесь, что я начну обличать их в открытую, как убийц и чудовищ. Поверьте, я вовсе не намерен их злить и даже разговаривать с ними не собираюсь. Выпивайте, закусывайте и веселитесь, — с тяжелой иронией произнес Стенвольд, глядя на осоидов через плечо собеседника. Годран со своим прихвостнем Беллеворном пожимали руки и расточали лесть, но Тальрик смотрел прямо на Стенвольда. Мастер ощутил легкий шок, когда их глаза встретились. Быть может, он когда-то видел этого человека в рядах осиного войска? Тальрик, пожалуй, слишком молод, чтобы сражаться при Минне, подумал Стенвольд — и тут имперский посланник кивнул ему.
    «Я тебя знаю, — говорил этот жест. — Не думай, будто мы не знаем, кто ты такой».

    Перевалило за полночь. Окна Коллегии гасли одно за другим, на улицах зажигались газовые фонари. Тото отправился в свое общежитие, Чи с Танисой — домой. Парню за весь вечер так и не удалось поговорить с Чи, и он настолько приуныл, что ее мучила совесть. Сальма, к негодованию Танисы, покинул вечеринку под руку с мантидкой, атлеткой из Нетиона. «Вот сожрет она его, будет знать», — мстительно сказала Таниса. Что ее, собственно, так взбесило? Она не возражала, когда Сальма увивался за местными девушками, не вкладывая в это ровно никаких чувств. Она и сама вовсю крутила романы с богатыми наследниками и с молодыми офицерами-муравинами, подчиняла их себе и принимала у них подарки. Будучи арахнидкой по рождению, хотя и не по воспитанию, она училась раскидывать свои сети, как воин учится фехтованию, — предчувствуя, что когда-нибудь это понадобится ей для чего-то серьезного. Но с мантидкой у Сальмы все происходило иначе. Он склонился перед ней на свой иноземный манер, и она, мигом стряхнув с себя скуку и отчужденность, поклонилась в ответ и подала ему руку — а мантиды, как известно, ничего не делают просто так.
    Стенвольд ждал девушек дома. Почувствовав запах его трубки, они заглянули к нему в кабинет; он сидел в своем любимом кресле мантидской работы и смотрел на огонь в камине.
    — Дядя? — окликнула его Чи. — Мы думали, ты давно уже лег.
    — Входите, входите. Парни тоже с вами? Нет? Ладно, с ними я поговорю утром, а с вами сейчас.
    — Насчет осоидов? — догадалась Чи.
    — Именно. Таниса, готова ты завтра ехать со мной в Геллерон?
    — Как? Пропустить Игры? Конечно, если так надо…
    — Собери вещи — самое необходимое — и оружие не забудь. Я ждал долгие годы, а теперь это свалилось на меня, как снег на голову. Хорош танцор!
    Таниса поняла его, и это ей не понравилось. Танцорами у арахнидов называли подпольщиков. Ей хотелось бы расспросить Стенвольда поподробнее, но это слово решило все, и она молча отправилась в свою комнату.
    — Не надо ничего говорить, — остановил Стенвольд сжавшую кулаки Чи. — Для тебя и здесь работа найдется. Поверь, мне просто необходимо оставить кого-то вместо себя.
    «А как же другие?» — хотела спросить Чи, но промолчала, зная, что другие, даже Тото, способны в случае чего спастись от меча и стрелы. Стенвольд в самом деле о ней заботился, но обиды это почти не смягчало.
    Бесполезно спорить, раз он уезжает завтра. Эта мысль странным образом успокоила Чи. Она сыграет роль послушной племянницы, чтобы он больше не волновался — позаботится о нем на свой лад.
    — Ложись спать, дядя, отдохни перед дорогой, — посоветовала она, и он, буркнув что-то в знак согласия, встал с кресла.
    — Ты тоже ступай, — сказал он, поднимаясь по лестнице. — Попрощаемся утром.
    Окно на площадке выходило на Сипланский проспект и на море. Чи задержалась, чтобы закрыть его, и вдруг вскрикнула:
    — Дядя!
    Стенвольд взревел от ярости, увидев перед собой в коридоре человека в черном. Блеснул короткий клинок. Злоумышленник, затаившийся на темной лестнице, дождался своего часа.

6

    Стенвольд, вовремя отшатнувшись от меча убийцы, двинул его в висок и впечатал в стену, но тот снова сделал выпад и распорол ему руку. Шипя от боли, Стенвольд распахнул спиной дверь собственной спальни и ввалился туда.
    Чи без промедления выхватила нож, который всегда носила при себе для самозащиты. По лестнице поднимался кто-то еще, и это ничего хорошего не сулило. Ножик, всего-то четыре дюйма длиной, прошелся по спине незнакомца. Тот обернулся к Чи, грозя ей мечом — в темноте он не рассмотрел, что на него напала девчонка с маленьким ножичком. Второй убийца, тоже одетый в черное, был вооружен длинным мечом и кинжалом, но тут на выручку подоспела Таниса.
    Она выскочила из комнаты со своей длинной шпагой, которую еще не успела упаковать, и отразила выпад второго врага. Тот начал фехтовать с ней, держа наготове кинжал и не давая Танисе перейти в наступление.
    Противник Чи тем временем сообразил, что бояться особенно нечего. Он уже отвел клинок для удара, но Чи саданула его в грудь плечом, и меч прошел над ее головой. Сила столкновения отбросила ее прочь, однако Чи ухватилась за тунику врага, порезала ему бок и попыталась отнять у него оружие. От мужчины разило пивом, от его клинка — черной маскировочной краской. Он старался отцепить Чи, но та мертвой хваткой держалась за его пояс.
    Таниса успела уже раскусить своего неприятеля. Проворен, но воображением не обладает — фехтует как по учебнику. Дождавшись следующей атаки, она нырнула под его меч. Он, как и следовало ожидать, сделал выпад кинжалом, но опоздал. Таниса хотела полоснуть его шпагой по горлу и тоже не добилась успеха. Гарда отскочила от его подбородка, ноги противников перепутались; перила галереи, на которые Таниса повалилась спиной, не выдержали их общего веса, и оба бойца рухнули вниз, в холл. У Танисы, в отличие от ее противника, была свободна одна рука, и она устроила так, чтобы тот упал первым.
    Первый убийца все-таки отшвырнул Чи, но она и на полу продолжала вертеться, размахивая ножом. Мужчина помедлил, переводя дух. Внизу отчаянно звенели клинки.
    — Эй ты! — гаркнул Стенвольд с порога спальни. Убийца повернулся к нему — и замер.
    Стенвольд держал в руках арбалет-пробойник — четырехствольный, без крыльев. Стрелы, похожие скорее на дротики, угрожающе торчали наружу. Чи знала: стоит только спустить курок, и порох направит их в цель.
    Убийца сохранил боевую стойку. Стенвольд, несмотря на залитую кровью руку, взирал на него без злобы.
    — Положи меч, и я, возможно…
    Чи, видя, что он намерен прыгнуть на Стенвольда, ножом пригвоздила его ступню к полу. В тот же момент Стенвольд нажал на спуск. Грохот двойного порохового заряда заглушил все прочие звуки в доме. Убийцу снесло на площадку и пришпилило к стене тремя стрелами. Четвертая ушла так глубоко в стену, что, вероятно, пробила ее насквозь.
    Настала тишина, пронизанная едким пороховым дымом.
    — Где Таниса? — тяжело проронил Стенвольд.
    Чи показала вниз.
    Оба посмотрели в холл через поломанные перила. Таниса поднялась на ноги с окровавленной шпагой в руке, ее противник остался лежать на полу, как кукла. Девушка, склонив голову, смотрела на первого убитого ею человека.
    — Молот и клещи, — ахнул Стенвольд. — Вылитая она. — Картина внизу перенесла его куда-то в далекое прошлое, сделав моложе на двадцать лет.
    Когда Таниса подняла к нему бледное, с остановившимися глазами лицо, он сбежал по ступенькам и обнял ее. Первая смерть… Ему вспомнился солдат-осоид, выпавший из кабины ортоптера. Это всегда тяжело — убить кого-то впервые, но девочка справится. У нее это в крови.
    Таниса высвободилась, подошла к Чи, взяла ее за руку.
    — Ты не ранена? Я уж думала, он прикончит тебя.
    Чи, не ожидавшая от нее такой ласки, моргнула.
    — Его убил дядя Стен.
    Стенвольд присел на кушетку над распластанным телом.
    — Сбегайте кто-нибудь за доктором Никрефосом, быстро.
    — Доктор Никрефос? — удивилась Чи. — Тебе настоящий врач нужен…
    — Да, он старый шарлатан, зато понимает в ядах. Наемные убийцы вечно мажут свои клинки всякой дрянью.
    Таниса мигом выбежала за дверь, Чи проняло холодом.
    — Но ты ведь не…
    — Я старый жукан, детка, и нутро у меня дубленое. Плевать я хотел на отраву какого-то уличного наемника, но ты на всякий случай зарядила бы лучше пробойник. Стрелы и порох у меня в комнате.
    Когда Чи взлетела наверх, Стенвольд снял повязку с лица убитого. Помесь жукана, арахнида и муравина. Другой был чистокровный муравин-ренегат — Чируэлл вовремя его отвлекла. Оба, стало быть, местные, и к осоидам никаким боком их не пришьешь. Вот, значит, какую игру начала Империя.
    Чи спускалась обратно, заталкивая тяжелые стрелы в дула пробойника.
    — Сальма и Тото тоже в опасности?
    — Ночью вряд ли, а утром — кто знает. Знаешь, Чируэлл, я поменял свои планы.
    — Как поменял?
    — У меня заказаны четыре билета на «Высокое небо». Завтра ты летишь вместе со всей командой.
    — Но ты сказал, что…
    — Планы меняются. Мне нужно кое-что здесь подчистить — присоединюсь к вам, когда закончу. Это вовсе не значит, что мы с тобой больше не увидимся, Чируэлл, — добавил Стенвольд, видя, что Чи снова собирается протестовать. — «Победа или смерть» совсем не по моей части. Я обязательно приеду к вам в Геллерон, но сейчас главное — отправить туда тебя. Теперь мне, как ни странно, кажется, что там тебе будет безопаснее, чем здесь со мной.
    Вернулась Таниса в сопровождении согбенного, серолицего нома. Чи знала его: он вел в Коллегии курс, который ни один разумный молодой жукан не согласился бы посещать. Грива грязных седых волос, глаза сплошь белые, без зрачков, — вылитый колдун с картинки из книги сказок.
    — Мастер Никрефос, я нуждаюсь в твоих услугах, — сказал ему Стенвольд.
    — Что, уверовал? Ну ничего, не имеет значения — ведь я у тебя в долгу.
    — Потряси своими костяшками, или чем ты там еще потрясаешь — и считай, что твой долг уплачен.

    Стенвольд ушел из дому, пока Чи еще спала, и ее обуяла тревога, ставшая еще сильнее при виде сломанных ночью перил.
    Мир, как видно, совсем обезумел.
    Врачевание Никрефоса вызвало у нее приступ досады. С медициной это не имело ничего общего: старик бормотал заклинания, жег пахучие травы, а под конец привязал к руке Стенвольда какой-то мешочек. Раненый, мертвенно-бледный от боли или отравы, сносил это терпеливо и даже поблагодарил знахаря.
    — В чем дело? — набросилась Чи на дядю, когда тот ушел. — Только не говори мне, что веришь во всю эту чушь — ты ведь все-таки не дикарь.
    — Смысла в этом вроде бы нет, — согласился Стенвольд, — но я видел, как Никрефос не дал умереть человеку, от которого отказались все городские врачи.
    — Он к твоей ране даже не прикоснулся!
    Стенвольд пожал плечами, поморщился и сказал:
    — Хорошо посмеиваться над мраком, когда свет зажжен. — Он улегся в постель, а ни свет ни заря уже отправился в город, оставив Танисе и Чи следующие распоряжения:
    «Задняя комната таверны «Мерайя», в третьем после рассвета часу. С вещами».
    Город кишел приезжими, порой весьма подозрительными: купля-продажа во время Игр и за месяц до них становилась особенно оживленной. По дороге они встретили банду викских наемников-ренегатов и таркийского работорговца с двумя клиентами-арахнидами (в Коллегиуме запрещалось владеть рабами, но дозволялось заключать купчие). Попадались явные разбойники, сбывающие награбленное, арахниды-вельможи со свитой, мантиды, похожие на наемных убийц. Девушки испытали большое облегчение, дойдя наконец до таверны. Таниса была, как обычно, при шпаге, но Чи на этот раз взяла настоящий короткий меч, изготовленный в Геллероне. Если кто-то опять нападет, она даст ему достойный отпор.
    В «Мерайе» все было устроено в мушидском стиле: низкие дверцы, земляной пол, резные деревянные столбики по трем сторонам и почти сплошное открытое окно на четвертой. К девушкам тут же устремился миниатюрный хозяин.
    — Пройдем в отдельную комнату, барышни, чтобы на вас не глазели? — Заметив его красноречиво поднятую мохнатую бровь, Чи кивнула — дядя Стенвольд, как видно, времени зря не терял.
    Задняя комната, не в пример передней, оформленной на потребу туристам, предназначалась для настоящих мушидов: там стоял низенький столик с подушками вместо стульев, а в потолке на случай бегства имелся люк.
    — Он и мальчишкам должен был отправить записку, — заметила Чи.
    Таниса, непривычно молчаливая, только кивнула — с утра она не промолвила и пары слов. Чи к ней присматривалась, но умело наложенная косметика не позволяла определить, хорошо ли спала ее названая сестра.
    — Давай поговорим про ночные события, — взмолилась наконец Чи.
    Таниса посмотрела ей прямо в глаза:
    — Ты-то никого не убивала пока, ведь правда?
    — Я могла бы убить того, которого уложил дядя Стен, — небрежно бросила Чи, но немигающий взгляд Танисы заставил ее сознаться: — Могла бы, но не убила. Просто дралась, как на Форуме Доблести. До сих пор я не знала, что это бывает вот так… по-настоящему.
    — А я своего убила. — Таниса отвела взгляд. — Он был хороший боец, но я его одолела. — Она осторожно извлекла шпагу из ножен, и Чи вспомнила, как завидовала, когда Стенвольд подарил Танисе это красивое арахнидское изделие: из всех отраслей кузнечного дела арахниды облюбовали для себя оружейную. Шпагу скопировали с мантидской: гарда в виде изогнутых листьев хорошо защищает руку, клинок сужается чуть неровно, но заострен с обеих сторон. Подлинная мантидская работа была редкостью, стоила дорого, и Стенвольд ничего подходящего не нашел. Может, мантиды и живут до сих пор на деревьях, презирая все то, то Нижним Землям принесла революция, — но если уж они берутся сделать клинок, или лук, или другое оружие, то вкладывают в это искусство, накопленное веками.
    — Ты была вынуждена это сделать, — сказала Чи, не сводя глаз со шпаги, — иначе он убил бы тебя. Не терзайся.
    — В тот момент… я ощутила себя ужасно живой.
    — Живой?
    — Да, когда пробила его защиту. Прости меня, Чи, но это было чудесно. Я забыла про все на свете, про тебя и про Стена — знала только, что я победила и что это прекрасно.
    — Ну, не знаю… — засомневалась Чи, вспомнив, какой удрученной Таниса была после боя, но тут в комнату, к счастью, вошли Сальма с Тото. Тото был одет в бесформенный длинный кафтан и нес на плече холщовую сумку, так что все взгляды на улице, вероятно, достались Сальме. Он всегда одевался хорошо и модно, но в меру; сегодня он облачился в нечто роскошное, до самых пят и с высоким воротом — в Коллегии про такие одеяния говорят, что оно может самостоятельно занять кафедру. Яркие краски в сочетании с золотым позументом прямо-таки резали глаз.
    — Чего это ты так вырядился? — осведомилась Таниса, обретя привычное хладнокровие. — Или это Стен тебе велел изобразить из себя сумасшедшего иностранца?
    — Я не виноват, что в этом занюханном городишке никто не одевается как подобает. Что мне было делать с парадной мантией — бросить ее?
    — А багаж твой где?
    Сальма распахнул мантию, под которой обнаружился простой костюм с многочисленными карманами, включая и ножны для короткого меча странной формы.
    — Тебе известно, что ночью нас пытались убить? — спросила Таниса. — Надеюсь, теперь хоть не в меня будут целить.
    — Убить? — поразился Тото.
    — Их целью был дядя Стен, — уточнила Чи, — мы просто так подвернулись. Теперь они сами убиты… оба. — Ночью они все-таки вызвали городскую стражу. Стенвольд дал стражникам денег, и те унесли трупы, не задавая вопросов. Все, даже Стенвольд, делали вид, будто ничего не случилось; Чи полагала, что люди, у которых много секретов, всегда поступают так.
    В этот момент в таверну явился сам Стенвольд.
    — Хорошо, — сказал он, видя, что все собрались, и уселся на полу напротив четверки — справа от двери, а не спиной к ней. — Пришло время открыть кое-какие истины. Впрочем, если вы хотя бы наполовину те, за кого я вас принимаю, неожиданностью это для вас не будет. Чи и Таниса знают мой курс истории чуть ли не наизусть, а Сальма лично знаком с методами Осиной Империи. Что касается Тото…
    — Я слушаю, мастер, — сглотнув, сказал юноша.
    — И что же ты намерен делать? — вставила Чи. — С осоидами, хочу я сказать.
    — Политический баланс Нижних Земель остается неизменным вот уже пятьсот лет, — начал Стенвольд. — Невероятно, но факт: если не считать постоянных стычек между муравинскими городами, ничего существенного со времен революции у нас не произошло. Условия жизни кое-где стали лучше, но общее положение держится — и происходит это в основном за счет изоляции, на которую мы сами себя обрекли. — Мастер поневоле сбивался на лекторский тон. — За границей ничего против этого не имели. Арахниды за пределами Эвериса всегда видели в нас источник доходов, развлекательный центр и потайную темницу, что их вполне устраивало. С севера нас успешно отгораживает Барьер, поэтому родина Сальмы известна нам разве что по названию. Они, со своей стороны, ни разу не возымели желания навязать нам что-то свое… к счастью для нас. Их цивилизация еще более закрыта, чем наша, — верно я говорю, Сальма?
    — Жестко, но справедливо, — подтвердил тот.
    — Восток же… Большей частью это пустыня, а оставшуюся долю занимают мелкие города и горные племена. Ни богатством, ни науками они не выделяются, согласно нашим учебникам, — но за последние два поколения там все в корне переменилось и продолжает меняться быстрее, чем хотелось бы видеть. Смотрю я на вас и удивляюсь, — вздохнул Стенвольд. — Сам я, будучи ненамного старше, отправился со своими единомышленниками на восток — посмотреть, правду ли говорят об осоидах. Оказалось, что да. Осоиды, которые в наших летописях всегда значились как варвары, рубящие друг дружке головы, учредили Империю. С тех пор ее границы придвинулись очень близко к Геллерону и Тарку. Есть там город под названием Минна… — Стенвольд под действием воспоминаний закрыл глаза. — Мы присутствовали при его падении и уяснили, к чему стремятся осоиды. Одна империя, один мир — так примерно.
    — Но ведь это произошло лет двадцать назад, — сказала Таниса. — Почему же они до сих пор не заняли Геллерон, не попытались войти в Коллегиум?
    — В Геллероне связи с осоидами налажены хорошо. Купцы закупают товары, которые те награбили на своих войнах, а взамен поставляют новейшие военные разработки жуканов. Геллеронцы предпочитают смотреть на Империю как на обычное государство, постоянно воюющее, но в целом стабильное. Когда осоиды вторглись в Сообщество, многие в Геллероне внезапно прозрели, но Империя быстренько подсунула им очередной договор, где говорилось, что дальше Минны она не пойдет. Магнаты и успокоились: им главное, чтобы торговля велась, а чем торговать, не так уж и важно. Особо прозорливые граждане, думаю, проживут недолго… а о том, что делала в это время имперская армия, Сальма расскажет лучше меня.
    Улыбка Сальмы сделалась шире, но лишилась тепла.
    — Вы так охотно меня взяли в ученики… с тех пор я не перестаю думать, что же вам на самом деле известно. — Трое остальных изумленно уставились на него. — Когда я сюда приехал, прошел всего год после окончания Двенадцатилетней войны. Двенадцать лет мой народ воевал с осоидами. — Трое молчали, впитывая новую информацию. — Осоиды остановились лишь потому, что в тылу у них вспыхнуло восстание: другие порабощенные народы попытались сбросить ярмо. Завоеватели предложили нам мир, а нам к тому времени ничего не оставалось, как согласиться на их условия. Они потребовали себе три пограничных княжества… представьте себе расстояние от озера Сидерита до западного побережья, включая Вик и Коллегиум. И мы подписали этот Жемчужный Договор, а осоиды двинулись подавлять восстание — мы до сих пор ждем, что они вернутся. Вот чем они занимались все эти годы: работы у них хватало, поверьте.
    — Мои глаза и уши в Геллероне, — подхватил Стенвольд, — уверены, что теперь пришла очередь Нижних Земель. Это имеет смысл: в следующий раз осоиды пойдут на стрекозидов и с востока, и с юга, а геллеронские заводы будут снабжать их оружием.
    — Что же нам теперь делать? — спросила Чи от имени всех остальных.
    — Я надеялся, что все произойдет по-другому, — опечалился Стенвольд, — но колесо времени крушило планы и получше моих. Я хотел взять вас… кое-кого из вас с собой в Геллером и собрать там нужные сведения. Когда вы приобрели бы опыт, а я разузнал побольше о планах осоидов, я спросил бы вас… — Стенвольд помолчал, сознавая, что переворачивает в их и своей жизни страницу, после которой уже не будет возврата назад. — Спросил бы о том? о чем спрашиваю теперь. Мне нужна ваша помощь в борьбе с осоидами. Нужно, чтобы вы стали моими агентами. Подумайте как следует, прежде чем дать ответ. Ты первый, Тото.
    Подмастерье впился глазами в Стенвольда, извлекшего из недр своей мантии какой-то свиток в футляре.
    — Я добывал его с боем, однако вот он. Знаю, мастера-инженеры долго ставили тебе палки в колеса, но теперь справедливость восстановлена. Это твой аттестат, Тото: отныне ты странствующий механик.
    Тото принял от него футляр, но открыть не посмел.
    — Спасибо, мастер.
    — Он твой, какое бы решение ты ни принял. Я не собираюсь тебя шантажировать. — «Хотя по роду своей деятельности занимался и этим», — добавил про себя Стенвольд.
    — Что мы должны будем делать, если дадим согласие? — спросила Таниса.
    — Так сразу трудно сказать. Для начала поедете в Геллером, встретитесь с моими людьми. Будете узнавать, что слышно с востока, и разведывать, насколько сильна позиция осоидов в этом городе. Казалось бы, просто, да? Но вспомните, что у осоидов тоже есть агенты, да и новых им нетрудно нанять. Пример тому — наши ночные гости. Вам придется держать клинки наготове и всегда предусматривать путь к отступлению. Я уже говорил, что хотел бы устроить все по-другому, — поморщился Стенвольд, — но после ночного происшествия вас нужно убрать из Коллегиума. Со мной здесь вам опаснее, чем там без меня. Согласитесь вы работать на меня или нет, все равно вам лучше уехать. — Он обвел взглядом четыре юных лица. — Что скажете?
    Сальма лениво потянулся, показывая, что для него это сущие пустяки.
    — Само собой. Я уже написал в Сообщество своему старшему родичу. Буду служить теперь двум господам — враг-то общий.
    — Принимаю. Ты не один такой.
    — Я тоже хочу помогать, — поспешно сказала Чи. — Буду делать все, что понадобится.
    Стенвольду стало грустно — ее-то он как раз оставил бы в стороне. Но надежного убежища для нее все равно пока нет, а с приходом осоидов их совсем не останется.
    Таниса все еще думала, но Тото кивнул, хотя и без особого рвения.
    — Я с вами, мастер.
    Чувствует себя обязанным из-за аттестата? Или все-таки хочет посмотреть геллеронские машины и мастерские?
    — Таниса?
    — Ты не все нам сказал, дядя Стен, — улыбнулась она.
    Вот как кровь-то сказывается. Ловко она его раскусила. Игра в жмурки, которую он ведет, всем арахнидам знакома с младенчества. Таниса, казалось бы, росла и воспитывалась вдали от своих, но природу не проведешь.
    — Скажу, когда вы все дадите ответ, но кое о чем все-таки умолчу. Ради вашей же безопасности. — Вот пусть-ка поразмыслят над этим.
    — Ты приедешь к нам в Геллерон? — продолжала выпытывать Таниса.
    — При первой возможности. Как только завершу свои дела здесь.
    Ее улыбка из хитрой преобразилась в веселую.
    — Почему бы и нет в таком случае? Поедем все четверо. — Стенвольд хотел бы знать, о многом ли она догадалась. По крайней мере он получил их согласие, хотя они вряд ли дали его из благих побуждений. Но что это, собственно, такое — благие побуждения?
    — Каков же план, дядя Стен? — поторопила его Таниса.
    — Раньше я предполагал, что мы поедем до Сарна на поезде, а оттуда уже полетим в Геллерон.
    — А по-другому нельзя? — Сальму, видимо, не слишком прельщало путешествие по железной дороге.
    — Можно и по-другому. Случись это через какой-нибудь месяц, мы бы отправились на поезде прямо в Геллерон, и наплевать на расходы. Но они никак не могут уложить последний участок пути, а мы должны торопиться. В полдень вы все подниметесь на борт «Высокого неба».
    — Это что-то вроде летучей лодки? — осведомился Сальма.
    — Воздушный корабль новейшей модели! — восторженно поправил его Тото. — Большущий.
    — Еще того лучше, — скривился Сальма.
    — Я пошлю в Геллерон курьера из Гильдии — это единственный способ опередить «Небо» — и предупрежу моих людей о вашем приезде. Вас будут ждать на площади Милосердия, недалеко от летного поля. Моего резидента там зовут Скуто, но вас встретит человек по имени Больвин.
    — Это имя часто встречается у жуканов. А Скуто кто, мушид? — поинтересовалась Таниса.
    — Ему вас представит Больвин. — Стенвольд достал листок бумаги, сложенный вдвое. — Не потеряйте — это портрет вашего связника.
    На карандашном наброске с минимумом штриховки был достаточно похоже изображен жукан средних лет с внушительной челюстью. У его ног вилась подпись «Нерон».
    — Вопросы? — произнес Стенвольд, когда все внимательно осмотрели портрет.
    — А с тобой что будет? — спросила Чи.
    — Беспокоишься за меня? — ласково улыбнулся он.
    — Да, дядя Стен.
    — Ну еще бы. Мужчина преклонных лет, толстый и слабосильный, кабинетный историк. Такого ты мнения обо мне, верно?
    — Ну-у…
    — Надеюсь, что и осоиды думают так же. — Стенвольд, продолжая улыбаться, подумал о Тальрике, который вряд ли на это клюнет. — Мы очень скоро увидимся в Геллероне, — заверил он и проводил взглядом четверку, вышедшую через заднюю дверь. Его последняя ставка. Приемная дочка, племянница. Он выложил все фишки на стол, больше у него ничего не осталось. Либо сорвет банк, либо проиграется дочиста.
    Жаль, что тут нет Тизамона — с ним Стенвольд никогда ничего не боялся.
    Он щедро расплатился с хозяином — и за комнату, и за превратные сведения о том, кто посещал таверну. Четверо молодых людей вошли сюда свободными и невинными, а вышли с его печатью. Случалось, что другие безвременно погибали с той же отметиной — их было не так уж много, но теперь ему и вовсе нельзя никого терять.
    Стенвольд вышел на свет ясного утра, гадая, сколько глаз в уличной толчее наблюдает сейчас за ним.

7

    Летное поле располагалось к востоку от города, на морском берегу, хотя у магнатов и в самом Коллегиуме имелись небольшие площадки. Первые воздушные аппараты запускали с мыса у гавани, в надежде, что ветер подхватит их и не даст упасть в море, но с тех пор авиация сделала некоторые успехи.
    Коллегиумский аэродром был самым большим во всех Нижних Землях, а второе место занимал геллеронский; во всем, что касалось техники и промышленности, жуканы неизменно шли впереди. Муравины строили только военные машины, а жуканы — самые разные: грузовые, исследовательские и прочие. Строили ради чистой механики и для того, чтобы быстрее попасть из одного пункта в другой.
    Тем не менее перелеты на чем-то, помимо личных крыльев или животных, были на Нижних Землях пока что в новинку. Первые надежные машины появились здесь около четырех поколений назад, но пассажирские перевозки насчитывали всего одно поколение и стоили дорого. Каждый из полусотни аппаратов, выстроившихся на поле, выглядел совершенно иначе, чем другие, в зависимости от фантазий конструктора и мастерской, где его собирали. Были здесь ортоптеры, геликоптеры и даже несколько моделей с неподвижными крыльями; над ними раздутыми тушами высились дирижабли, а над дирижаблями — «Высокое небо».
    — Я все про него знаю, — захлебывался Тото. — Он первый из нового поколения легких аппаратов. Большинство конструкций такого размера пользуется горячим воздухом, а это значит, что половину поднимаемого веса составляют котлы и горелки.
    «Никогда не видела его таким оживленным, — размышляла Таниса, — обычно он просто рак-отшельник какой-то. Иногда из него вырывается то, о чем внешность догадаться не позволяет».
    — А на «Небе», — продолжал Тото, — аэростат наполняют едким аквиллином. Он легче воздуха, что освобождает массу пространства для грузов, пассажиров и двигателей.
    — Тос, ты бы сделал скидку на слушателей, — перебил его Сальма. — Чи, конечно, все это знает…
    — Не понял, — обернулся к нему Тото.
    — Нет, это я не понял — ни слова. Ты зря тратишь на меня свой лекторский дар.
    — A-а. Но ты же должен был видеть…
    — У нас в Сообществе нет воздушных машин, Тос. И механиков тоже, и локомотивов — арбалетов, и тех нет.
    — Совсем? — удивился Тото.
    — Ты когда-нибудь видел мантида-механика?
    — Нет, конечно.
    — Ну и стрекозида-механика не увидишь.
    — Просто в голове не укладывается. А ты, Таниса, поняла что-нибудь?
    — Извини, Тото. В технике я полный профан.
    — Но ведь ты же росла здесь, в Коллегиуме!
    — А ты видел когда-нибудь арахнидку с арбалетом? Мы не выбираем, с какими способностями родиться.
    — Не горюй. — Чи потрепала Тото по плечу. — Рассказывай мне.
    Он с новым пылом возобновил свой доклад, а она задумалась, как живется в Коллегиуме Сальме или Танисе. И доктору Никрефосу, и Пирею — потомкам тех, кого забросило сюда еще в революцию.
    Танису она однажды все-таки видела с арбалетом. Им обеим было тогда лет двенадцать, и Таниса решила овладеть этим видом оружия — ведь до сих пор ей все удавалось. Чи этот день запомнился откровением: ей, оказывается, доступно то, что не под силу ее приемной сестре.
    «Но ведь это совсем не трудно, — терпеливо повторяла она. — Прицеливаешься и тянешь рычажок на себя». Как она была поражена, сообразив наконец, что Таниса просто не понимает связи между курком и выстрелом. В итоге та чуть было не пристрелила Стенвольда, ошибочно потянув за спуск, а о повторном заряде или взводе и говорить было нечего. Это случилось не потому, что Танису плохо учили, — просто ее ум был устроен иначе.
    Арбалет, если верить мифу, — оружие революции. У повстанцев наверняка имелось и что-то попроще, но битвы они выигрывали именно благодаря арбалетам. Всякий дурак может взять арбалет и убить из него врага: и жукан, и муравин — всякий, у кого есть способности. Стрельба из лука сродни искусству, стрелять из арбалета обучаются за две минуты. Арбалеты, блоки, ручные насосы и водяные мельницы перевернули мир на памяти одного поколения. Рабы сбросили прежних господ, вырвали власть из их неумелых рук.
    Исключения, конечно, бывают. Чи слышала об ученых жуканах, внедрившихся в мантидские племена, — они вызывали духов и раскрашивали себе лица. А полвека назад в Коллегиуме появился инженер-ном, блестящий и полубезумный. Но это так, аномалии. Все древние, ночные расы в основном выродились — все, кроме арахнидов. Эти сохранили всю свою силу и потому играют на более молодых народностях, как на струнах, но мир в целом принадлежит умельцам: жуканам, муравинам, большинству мушидов — детям ясного, изгоняющего мрак солнца.
    Осоиды тоже такие. Целая империя умельцев — это как-то не вселяет успокоения.
    — Сальма… — Чи приготовилась задать неприятный вопрос, зная, что ответ будет еще неприятнее. — Твой народ двенадцать лет воевал с осоидами?
    — Да.
    — Как же вы… Пойми меня правильно, но как вы столько времени продержались без инженеров, машин и современного вооружения?
    Он засмеялся — не сказать чтобы весело.
    — Мы непревзойденные лучники, Чи, и в воздухе осоиды нам не соперники. Мы искусны, быстры и коварны. Но главный наш секрет в том, — уныло признался Сальма, — что мы не щадили своих солдат. Платили непомерную цену за каждую пядь земли. — Он внезапно остановился, и Чи очень захотелось взять свой вопрос назад, чтобы никогда не слышать ответа. Сальма продолжал улыбаться, и это было хуже всего — той самой наплевательской улыбочкой, которую они так хорошо знали. — При Шан-Реале земля так пропиталась кровью, что их машины завязли, а мы сверху стреляли в тех, кто пытался вылезти.
    — Ты тоже там был? — Двое других предоставляли Чи вести разговор, и она прекрасно их понимала.
    — Нет, я был далеко, да и не дорос еще до войны. Извините меня — от таких тем с утра пораньше просто воротит, но вы, нижнеземцы… не всегда понимаете, как устроена жизнь.
    — Еще бы, ведь мы же варвары, — съехидничала Таниса, — чешемся на людях и спим в одном помещении с дирижаблями.
    — Как есть дикари. — Улыбка Сальмы прибавила в блеске. — Ладно, полезли в летучую лодку, пока Тос не лопнул от нетерпения.
    Гондола «Высокого неба» была трехпалубной, хотя палубы лепились весьма близко друг к другу. На верхней, где вид был несколько лучше, располагались каюты, ниже — кают-компания, камбуз и тесный кубрик, а в самом низу — помещения, где пассажирам нечего делать: трюмы и машинное отделение.
    Но Тото, оставив друзей в общей каюте, тут же отправился вниз. Проект «Высокого неба» Коллегия приняла в первый год его обучения. Детали корпуса отливались в Геллероне и черепашьим шагом переправлялись в Коллегиум; в собранном виде корабль вернется обратно за каких-нибудь десять дней — при таких параметрах у него необычайно высокая скорость.
    Тото довольно скоро разгадал этот секрет. Он наблюдал с галереи за двумя инженерами, проверявшими несущий пропеллер правого борта, и один из них, посмотрев на него, сказал:
    — Пассажирам сюда нельзя. Вернитесь на палубу.
    — Извините, но я механик Коллегии, — Тото впервые произносил эти слова, — и хотел бы взглянуть на двигатели.
    Лучшего эффекта он не мог и желать. Те двое просияли и напрочь забыли о том, что он полукровка.
    На «Небе» было три двигателя. Главный, кормовой — он-то и развивал скорость — стоял на чугунной станине, работал на мазуте и ничем особенным не выделялся. Тото куда больше интересовали два бортовых, установленных на понтонах. Он не отрываясь смотрел, как инженеры с помощью рычагов и цепей подводят к пропеллеру какие-то громоздкие короба. Миг — и лопасти завертелись, сначала медленно, потом все быстрей, издавая едва слышный гул. «Небо», прикрепленное якорями к земле, развернулось, и довольные инженеры стали возиться с коробками, меняя угол и направление полета.
    Магниты, последнее слово техники! Для их применения потребовались знания, которыми лет десять назад никто еще не владел, зато теперь магнитное поле может делать с металлическими деталями все, что угодно. Пару лет назад один мастер Коллегии изобрел первый магнитный арбалет: простая индукция посылала цельнометаллическую стрелу быстрее и дальше, чем любая тетива. Тото очень хотелось иметь такой арбалет (несколько экземпляров просочилось на рынок), но запрашивали за него столько, что оставалось только мечтать.
    — А сейчас тебе лучше уйти, — сказал инженер. — Думаю, мастер вот-вот начнет поднимать машину.
    Тото собрался уже просить, чтобы ему разрешили остаться и посмотреть, как дирижабль отрывается от земли, но ему не пришлось.
    — Где там, — сказал другой инженер. — Без опоздавших никогда не обходится. Уж на такой корабль, как у нас, могли бы явиться вовремя, так ведь нет.
    Тото посмотрел вниз и увидел у себя под ногами с полдюжины осоидов. Пара из них была в штатском, то есть в туниках с золотой каймой на подоле, остальные — в доспехах. Они всходили на платформу, готовясь подняться наверх.
    От волнения Тото чуть не упустил перила и устремился, перебирая руками, к люку в дальнем конце. Он ступал уверенно и держался крепко благодаря своему Наследию, но понимал, что раньше осоидов ему в салон все равно не успеть. Войдя наконец туда, он получил возможность полюбоваться реакцией своих спутников. Чи беспомощно распахнула глаза, Сальма не переставал улыбаться, но даже Тото заметил, как он напрягся. Таниса, откинувшись назад как ни в чем не бывало, строила глазки командиру осоидов и маскировала этим откровенную панику Чи.
    Осоиды явно кого-то разыскивали. В качестве иностранцев они старались вести себя сдержанно, но солдаты обшаривали глазами лица всех, кто находился в кают-компании. Другие пассажиры, в основном жуканы-коммерсанты, часто совершавшие поездки между Коллегиумом и Геллероном, хмурились, отворачивались и делали замечания насчет бесцеремонности заграничных гостей. Богато одетый арахнид с маленькой свитой мерил их взглядом, не сулившим ничего доброго, трое мушидов упорно смотрели в карты или стаканы с выпивкой. Еще один мушид, музыкант, демонстративно заиграл на своем дульцимере.
    Командир осоидов, высокий и худощавый, с дежурной улыбкой подошел к столу, где сидела Таниса с друзьями. Тото затаился в углу, прикидывая, как им помочь в случае надобности. Но осоид, обменявшись с девушкой парой слов, прошел дальше. Один из его солдат, не скрываясь, показал пальцем на экзотически одетого Сальму, однако офицер строго одернул его. Солдат вытянулся, сжав кулаки с торчащими шпорами.
    Тото торопливо пробрался к трем остальным.
    — Что случилось? Почему они не…
    — Потому что мы выглядим не так подозрительно, как богатый мушид… и ты, — съязвила Таниса. — Сядь, Тос.
    Он послушно сел, сложил руки на коленях.
    — Так в чем же…
    — Мы думаем, что они ищут дядю Стена, — сказала Чи. — Во всяком случае, они присматриваются к купцам, которые все жуканы и примерно такого же возраста. Им описали его, а нас, видимо, нет. Дядя, наверно, позаботился, чтобы нас ничего с ним не связывало — даже билеты, возможно, заказывал кто-то другой.
    — Но я видел, как один показывает на Сальму…
    — Ветеран, небось, — беспечно бросил молодой князь.
    — Кажется, пронесло. Теперь главное — не высовываться, а сидеть у себя в каюте, — пролепетала Чи.
    — К чему это, раз они ищут не нас? — возразила Таниса.
    Пол салона — и стены тоже, и потолок — слегка прогнулись и завибрировали. Послышался басовитый гул главного двигателя — «Небо» готовилось к взлету.
    — Рейс будет долгим. — Сальма потирал лоб: вибрация явно досаждала ему.
    — И я не собираюсь проводить его взаперти, — твердо завершила Таниса. — Лучше начну свою тайную деятельность прямо сейчас. Раз мы шпионы, так и будем шпионами.
    — Ой, не знаю, — скривилась Чи, а Сальма осведомился:
    — О чем это ты?
    — Их офицер, кажется, из разговорчивых. Притом его назначили в незнакомое место, и ему не с кем пообщаться, кроме своих солдафонов. Думаю, он только рад будет немного развлечься.
    — Но он же враг! — прошипела Чи.
    Таниса только посмеялась ее ужасу.
    — Я его раскусила, Чи. Буду водить его за нос до самого Геллерона. Он захочет произвести на меня впечатление, а чем же можно впечатлить девушку, если не мощью своей Империи?
    Когда она отошла, Сальма наклонился к Тото.
    — Ты, похоже, имеешь доступ в самое нутро этой летучей лоханки.
    — В машинное отделение, — поправил Тото.
    — В машинах я, конечно, не разбираюсь, но бывать там, куда посторонним хода нет, очень полезно. Ты присмотри за ней, ладно?
    Тото проводил взглядом Танису, идущую к офицеру.
    — Зависит от того, куда ее понесет, но я постараюсь.

    Его звали Хальрад, и все получилось даже легче, чем представлялось Танисе. Вот вам капитан, которому, по его мнению, пора уже стать майором. Он полагал себя умным человеком, стратегом и злился на то, что его так быстро наладили из Коллегиума. Ему хотелось посмотреть Игры и поприсутствовать при бесспорной победе осоидской команды (расы, как он выражался). Своих подчиненных он презирал, и они, по наблюдениям Танисы, платили ему той же монетой. Словом, он чувствовал себя недооцененным, и вскоре она уже управляла им, как воздушным змеем при свежем ветре.
    Капитан был ей интересен — не как личность, а тем, что собой представлял. Поначалу она ставила его в один ряд со своими коллегиумскими знакомыми — офицеры все одинаковы, будь то жукан или муравин. Но, понемногу продвигаясь от салона к его каюте, Таниса почувствовала в нем стальной стерженек. Он много рассказывал об Империи, о своем статусе в ней, о планах на будущее. Любимым его словом было «мое». Ухажеры Танисы постоянно хвастались своей собственностью, движимой и недвижимой, но Хальрад говорил в том же духе об идеях, городах и народах. «Мое» применялось буквально ко всему; даже «мое будущее» означало не просто то, что его ждет впереди, а то, что будет принадлежать ему и им контролироваться. Его устами говорила вся нация; он сам был Империей в микрокосме и тем завораживал свою собеседницу.
    Они пили вино: он больше, чем ему думалось, она — меньше. На ее вопрос, как ему нравятся Нижние Земли, он ответил:
    — У вас большой потенциал — здесь есть многое, чего нет у нас. — Скрытый смысл его слов был ясен. Кое-что из этого многого осоиды отменят, другое присвоят себе и будут им обладать. Точно так же, как Харальд обладал своим званием, жизнью своих солдат, двумя виллами в завоеванных городах и рабами, которые там служили.
    Таниса в отличие от большинства арахнидов не привыкла повелевать рабами. Жуканы гордились тем, что не держат их, клеймили работорговлю как безнравственный промысел и уверяли, что наемные слуги работают лучше. При этом она знала, что ее фамильное достояние нажито рабским трудом, что в муравинских городах до сих пор разводят невольников и что рабовладение — идея отнюдь не новая. Но Харальду ей определенно не хотелось принадлежать, а он еще казался мягче многих своих соплеменников. Как-то вечером в сильном подпитии он рассказал ей о восстании в Минне — Таниса знала название этого города со слов Стенвольда. Его рабы, сказал он, тоже взбунтовались, и их пришлось перебить — но это ничего, им быстро нашлась замена. Муравины или арахниды, по всей вероятности, тоже казнили бы мятежных рабов, не забывая при этом, что лишают жизни себе подобных; Харальд же смотрел на своих рабов как на инвентарь, пришедший в негодность.
    «Высокое небо» уже пять суток совершало свой величественный путь над холмами, реками, поселянами и разбойниками. Харальд, разумеется, хотел переспать с Танисой, но она всячески тянула, ссылаясь на опьянение, поздний час и прочее. Неустанно изобретая все новые отговорки, она сознавала, что он уже считает ее своей собственностью — в будущем это сулило немало проблем.
    Не спрашивая в лоб, каковы его планы, она ловко рулила беседой и знала, что ему поручено разыскать некоего жукана из Коллегии. Это задание он расценивал как неудавшееся, винил свое начальство за пустую трату времени и с большим недовольством возвращался так скоро в покрытый копотью Геллерон. О Коллегиуме он отзывался как о признанном культурном центре Нижних Земель. «Мы хотим понять вас, — повторял он, ни разу не добавив: — Перед тем как вас захватить», — но эта мысль, вопреки его уверенности в обратном, была написана на его лице крупными буквами.
    Стенвольд рассуждал верно и ловко ушел из силков. Таниса уважала его все больше и задавалась вопросом, откуда у нее это умение манипулировать другими людьми — от рождения или приемный отец тоже внес свою долю?

    Сальма был начеку. Это могло произойти где угодно, даже в салоне. Осоиды не отличались тонкостью и стали сговариваться, как только его увидели.
    В конце концов они вдвоем преградили ему дорогу в коридоре каютной палубы. Черная с золотом броня легких воздушных сил защищала их от плеч до колен, оставляя открытыми руки, голени, бока и лица.
    Однако они были крупнее его, и их было двое.
    — Не думали найти здесь кого-то из ваших, стрекозел, — начал один.
    Сальма вежливо поднял бровь.
    — Сбежал с тонущего корабля, так? — продолжал солдат.
    Второй молчал, держа наготове кулаки с двумя костяными крючьями.
    Сальма улыбался. Он был без верхней одежды, но тяжесть меча в изнаночных ножнах вселяла уверенность. Внутри в нем все натянулось подобно струне, хотя внешне этого не было видно.
    — А может, шпион, — сказал первый солдат второму. — Шпионит там, где ему не положено.
    — Тут ему точно нечего делать, — согласился второй.
    — И пользы им от этого чуть, — подхватил первый. — Шпионь не шпионь, мы все равно придем. — Он всячески пыжился и выпячивал грудь перед Сальмой, на что тот отвечал все той же безмятежной улыбкой. — Я много ваших поубивал. Вы и воевать-то правильно не умеете. Муравины, пчелиды, даже мушиды — все дерутся лучше, чем вы.
    — Господа, а в чем, собственно, дело? — весело поинтересовался Сальма.
    — В том самом! Зря ты думаешь, что удрал далеко. Мы придем, стрекозел. К вам пришли и сюда придем.
    В наступившей внезапно тишине послышалось шарканье ног, и на пороге одной из кают возникли двое жуканов. Красноречивый солдат отступил, скаля зубы, но второй чиркнул шпорами по воздуху там, где только что стоял Сальма. Тот, не вынимая меча, выставил обе ладони вперед. Осоид, явно знакомый с оборонительным искусством стрекозидов, все равно приготовился к драке, но разговорчивый товарищ потащил его прочь. Нарушили приказ, догадался Сальма — но ведь осоидов, как известно всем, раздразнить проще простого.
* * *
    Корабельные механики, как любой технический персонал, были людьми практичными и не примешивали к работе политику. Когда Тото убедил их, что понимает в машинах, на его происхождение махнули рукой. Вскоре он уже знал всех и каждого в тесном, закрытом для непосвященных мирке, состоявшем из дюжины чумазых мужчин и женщин. Пассажиров здесь считали грузом, способным нажаловаться, воздушный Экипаж — бесполезным балластом, а себя — той самой силой, которая держит корабль в воздухе так же верно, как если бы они несли его на плечах.
    Впервые в жизни на Тото не смотрели косо и не делали усиленно вид, будто с ним все в порядке. Умение отладить поршень, сварить шов или прочистить форсунку делало его причастным к элите со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Жуканами здесь были не все. За главный двигатель отвечал муравин-ренегат, которому надоела военная техника. Бригада хулиганистых мушидов делала то, что недоступно работникам с более толстыми пальцами. Имелась даже одна полукровка, плод того же гибрида — но муравин, ее родитель, происходил из бледнокожих таркийцев, и сходства между ней и Тото не было никакого.
    На десятый день, когда Геллерон уже показался на горизонте, Тото вместе с другими позвали в самые недра, куда он раньше заходить не отваживался. Между трюмами зиял прямоугольник открытого неба, и туда, в пустоту, опускали громадную погрузочную платформу.
    — Что вы такое делаете? — изумился Тото.
    — Принимаем аппарат, — разъяснил один из механиков. — Курьер, наверно, — смотри.
    Тото, прищурясь, разглядел вдали темное пятнышко, которое быстро преобразилось в машину с неподвижными крыльями. Эти новинки были в воздухе самыми быстрыми, но постройка их стоила дорого, и ломались они почем зря. Тото уже видел такие: пара двухъярусных крыльев, корпус загнут вперед и вниз, как у горбатого насекомого, на носу стабилизатор вроде коробчатого воздушного змея. Единственный пропеллерный двигатель, слышный даже на таком расстоянии, закреплен сзади, под баллистой.
    Машина поравнялась с «Небом», и Тото только теперь заметил, что ее деревянный корпус наспех раскрасили в черные и золотые полосы.
    Она моталась туда-сюда, примериваясь к платформе.
    — Что за дурацкая выдумка принимать аппараты в воздухе, — сетовал механик рядом с Тото. — Один идиот, помню, на полной скорости влетел в люк. Сорвал себе крылья, продырявил нам корпус и камнем вниз.
    Пилот аэроплана, неуверенно покачав крыльями, наконец сел, и машину втянули в трюм. Пропеллер постепенно замедлял вращение.
    Внутри сидели пятеро военных-осоидов. Один, видимо командир, встал, как только закрепили платформу. Его взгляд скользнул по Тото, не выделяя метиса среди других работяг.
    — Пошлите за капитаном Хальрадом и скажите, что его просит капитан Тальрик.
    Главный механик, женщина, подбоченилась.
    — Извините, не расслышала. Вы, кажется, хотели поговорить с командиром нашего корабля? — Четырех вооруженных солдат она будто не замечала.
    Офицер, сощурившись, растянул губы в скупой улыбке.
    — Да, я имел в виду именно это. Нельзя ли разместить моих людей вместе с другими солдатами?
    Тото незаметно выбрался из ангара и побежал.

8

    Капитан Хальрад обнаружил пристрастие к жуканскому вину. Он каждый раз смаковал его, строя из себя знатока, и расхваливал Танисе достоинства именно этого сорта. Та, прекрасно зная, что пьют они дешевый ординарный продукт западных виноградников, вежливо соглашалась и слушала его армейские рассказы — другого образа жизни он не ведал.
    — Но не можете же вы все служить в армии, — заметила как-то она. — Как такое возможно?
    — Все осоиды мужского пола — воины. Иного поприща для нас нет.
    — А инженеры, ученые?
    — Мужчина обязан быть воином, иначе его страна перестанет существовать — как и случилось с завоеванными нами народами.
    — Но ведь вам нужны и механики, и рабочие руки.
    — Людей, полезных Империи, мы берем во вспомогательные войска, — улыбнулся Хальрад. — Присваиваем им военные звания. Без этого они были бы никем, ниже рабов.
    — Судя по тому, как вы смотрите на меня, я тоже могу быть полезна Империи, — проворковала Таниса.
    — Мы еще сделаем вас генералом, — заверил Хальрад, и тут в дверь его каюты забарабанили. Когда капитан открыл, Таниса увидела непривычно взволнованного солдата — осоида.
    — Капитан Тальрик хочет вас видеть, — объявил он.
    Хальрад из командира тут же сделался подчиненным.
    — Что случилось? — спросила заинтригованная Таниса. Солдат взирал на нее с нескрываемым отвращением.
    — Оставайтесь здесь, — распорядился Хальрад. — Это нужно ради вашей же безопасности. Я должен идти.
    С этими словами он вышел, и Таниса, к своему изумлению, услышала, как в замке повернулся ключ.

    Чи, несмотря на все старания принести какую-то пользу, чувствовала себя совершенно не у дел. Таниса соблазняла своего офицера, Тото пропадал у машин, Сальма вел какую-то опасную игру с солдатами. Он все время попадался им на глаза, желательно при свидетелях, и бесил их своими улыбками. Чи каждый день боялась, как бы его не убили, но каждое утро вновь лицезрела его живым.
    За неимением лучшего она перечитывала немногочисленные книги корабельной библиотеки и медитировала в своей каюте. Мягкое урчание двигателя помогало сосредоточиться, и она почти достигла состояния транса, но Наследия так и не обрела.
    Когда Тото распахнул ее дверь настежь, она ринулась за мечом, лежавшим в другом углу.
    — Беда! — выпалил он.
    — Что такое?
    — К нам прилетели еще осоиды — с новым заданием, надо думать.
    — И что же они, по-твоему, будут делать? — Чи отряхнула платье.
    — Не знаю, но ждать нельзя. Их теперь одиннадцать на борту — они вполне могут захватить дирижабль.
    — Где Таниса? — спросила она.
    — Постараюсь ее найти.
    — Тогда я поищу Сальму. Надо срочно что-то придумать.
* * *
    Таниса нерешительно стояла перед запертой дверью. Не лезть же через иллюминатор! Будь она жуканом, дело другое. Она открыла бы замок какой-нибудь проволокой и припустила на коротких ножках по коридору. Таниса даже опустилась на колени перед замочной скважиной и попыталась представить себе эту невообразимую для нее операцию.
    Из всех технически неразвитых рас арахниды процветали по-прежнему лишь потому, что машины для них строили и обслуживали другие. У арахнидов на дверях портьеры, и защитой от посторонних служит стража, а не замки.
    Оказавшись в плену собственной неумелости, Таниса проклинала Хальрада и рылась в его вещах, не находя ни запечатанных приказов, ни секретных карт. Она и раньше предполагала, что он просто пешка.
    Вернулся он, как ей показалось, нескоро. Услышав, как щелкнул замок, Таниса взялась за шпагу — вдруг сюда ввалятся солдаты и схватят ее? Но Хальрад пришел один, причем заметно растерянный.
    — Идем со мной, — сказал он.
    — Зачем? Что происходит?
    — Не спрашивай, женщина. Пошли.
    В последний момент она решила не обнажать сталь, а посмотреть, что будет дальше. Он за руку протащил ее по коридору и провел вниз по винтовой лестнице в дальнем конце. На все ее вопросы он только тряс головой. Она начала подозревать, что Хальрад тронулся умом: он вел себя как человек, бегущий от монстра, которого никто, кроме него, не видит. Дойдя до общественной палубы, он поволок ее еще ниже, мимо изумленных авиаторов и механиков.
    — Капитан Хальрад, что, в конце концов, происходит? — решительно запротестовала Таниса.
    — Ловко ты мной вертела! — Лоб капитана блестел от пота. — Ты все это время знала, что я ищу Стенвольда Вершителя — и не трудись отрицать.
    Таниса внутренне похолодела, оставшись совершенно спокойной наружно.
    — Мастера Вершителя? — повторила она.
    — Вы знакомы, я знаю. Тебя видели с ним в Коллегиуме. Капитану Тальрику все про тебя известно — но ведь это еще не значит, что ты шпионка, правда?
    Ему хотелось верить, что она обыкновенная девушка, угодившая в переплет: иначе пришлось бы признать, что она его одурачила. Все знают, что арахниды — лживая раса, но по отдельности они кого угодно убедят в своей полнейшей невинности.
    У Танисы, правда, создалось нехорошее впечатление, что убежденность Хальрада тает с каждой секундой. Во всяком случае, он что-то прокручивал в голове и делал какие-то выводы.
    — Где мои друзья? — спросила она.
    — Наверняка схвачены. Пусть Тальрик их забирает, мне дела нет — но ты моя и ему не достанешься.
    — Да кто он такой, этот Тальрик? — Хальрад молча волок ее дальше. — Если он такой же капитан, как и вы…
    Он дико посмотрел на нее.
    — Ты не понимаешь. Тальрик служит в Рекефе.
    — Где-где?
    — Не важно. — Он отпихнул еще одного механика и вошел в более просторное помещение, где стояла машина с крыльями.
    — Что вы собираетесь делать?
    — Заявить о своих правах, вот что. Зря Тальрик воображает, что кого ни попадя может хватать. Геллерон уже близко — он не успеет обыскать весь корабль, даже если команда ему позволит. — Теперь он вел Танису к открытой двери в дальнем конце. — Там трюм, а ты мой груз. Я запру тебя там и спрячу от Тальрика. Нельзя, чтобы ты свободно ходила по кораблю, и потом… если ты все-таки окажешься не той, за кого себя выдаешь… — Его лицо отвердело так, словно он ни разу в жизни не улыбался. — Тогда честь за твою поимку должна достаться мне, а не Тальрику. Ну, а если ты просто паучок, запутавшийся в чужой паутине, то ты моя и будешь делать, что я говорю. Там увидим, а пока сиди тут.
    Трюм наполняли аккуратно закрепленные ящики. Ищущий взгляд Хальрада сказал Танисе, что он хочет запихнуть ее внутрь одного из них, чтобы вернее укрыть от загадочного Тальрика. Поэтому она отпрянула и прижалась к переборке у двери.
    — Не вынуждай меня применять силу, — предупредил Хальрад. Вокруг его повернутой к ней ладони заплясали струйки яркого света. Такое Наследие Предков она видела в первый раз.
    Таниса быстро оценила ситуацию и место действия. У нее и в мыслях не было всерьез подчиняться Хальраду.
    — Во-первых, капитан, я не брошу своих друзей. Во-вторых… — сглотнула она, — сейчас самое время.
    — Что-о? — Удивление в голосе Хальрада сменилось болью, когда Тото ударил его ножом в спину. Таниса вырвалась из его рук. Хальрад постоял еще миг и рухнул вниз через дверь трюма.
    Тото застыл неподвижно, вытаращив глаза. То, что испытывал он, впервые лишив человека жизни, нисколько не походило на бурный восторг, охвативший Танису в доме Стенвольда.
    — У тебя отличное чувство времени, — спокойно сказала она. — Как ты тут оказался?
    — Что? А-а, — заметно покраснел он. — Я сказал некоторым механикам… ну, что ты мне нравишься… и они за тобой присматривали.
    — Как мило, — проронила она, усилив его смущение. — Ты слышал, что он говорил про Тальрика?
    — Чи пошла искать Сальму. Что делать-то будем?
    — Приведи их сюда. Под палубой осоиды, думаю, будут искать в последнюю очередь. Я пока спрячу тело.

    Чи нашла Сальму в салоне, и он сразу показал ей на трех солдат у стенки.
    — Вон тот урод в середке явился только сейчас, и они тут же насторожились. Ясно, что у них произошло что-то новое.
    — Сюда прилетел другой офицер. — Чи сообразно обстановке переоделась в рубашку и брюки, повесила на плечо дорожную сумку и пристегнула меч.
    — Наверняка за нами, — хладнокровно предположил Сальма. — То ли им стало известно, что мы выполняем задание Стенвольда, то ли они просто надеются выйти на него через нас.
    — И что же теперь? Мы не можем все время торчать в салоне — и потом Тото говорил, что они могут захватить весь корабль и улететь, например, в Империю.
    — Ну, если по-нашему, то существуют два варианта, — с нарастающим сарказмом заявил Сальма. — Первый — охотиться на них по всему кораблю и убивать по двое, по трое, пока всех не прикончу или пока не прикончат меня.
    Чи, никогда не видевшая Сальму таким серьезным, уставилась на него.
    — Ты уже когда-нибудь пробовал?
    — Нет, — сознался он. — Но наши постоянно так делали во время войны. Это если действовать правой рукой, а можно еще и левой.
    — Как это — левой?
    — Учись, ученая. — Сальма резко встал с места. Осоиды подобрались, но он всего лишь прошел к столу, где сидели купцы-жуканы, и предложил им сыграть на деньги.
    На столе, откуда ни возьмись, появились монеты. Средний класс всячески предостерегал бедняков против азартных игр, но его представители частенько поддавались соблазну и сами превращались в бедняков за одну только ночь. Сальма уже раздавал карты трем купцам и паре мушидов, в том числе и дульцимеристу. Сделали ставки. Чи смотрела во все глаза, забыв об опасности, — она еще ни разу не видела Сальму за картами. Он играл так, будто проигрыш для него исключался, и проигрывал с полной беззаботностью, но чаще выигрывал.
    Осоиды теперь наблюдали за ним еще пристальнее, подозревая какую-то хитрость, но Сальма не обращал на них ни малейшего внимания. Словесным портретом Чи их, видимо, не снабдили: Сальма был, здесь единственным стрекозидом, а ей обеспечивали анонимность прочие многочисленные жуканы.
    Не успела она об этом подумать, как за карточным столом воцарился хаос.
    Кого-то поймали на мошенничестве или заподозрили в нем — нет, не кого-то, а Сальму. Он, в свою очередь, возмутился, вскочил и ненароком перевернул стол, раскидав карты, деньги и разгневанных игроков по всему салону.
    Он двигался очень быстро, но один купец все-таки успел двинуть его кулаком. Двое стюардов бросились разнимать три кулачных поединка и одну общую свалку. Сальма под шумок схватил Чи за руку и побежал с ней по коридору.
    — Куда теперь? — выдохнула она.
    — Понятия не имею. — Шум в салоне нарастал, позади мелькнуло черное с желтым — но стенная панель коридора внезапно открылась, и в проеме предстал Тото, окруженный облаком холодного воздуха.
    — Я искал вас, быстро сюда, — бросил он и исчез. Чи выглянула в отверстие: он спускался по корпусу «Неба» снаружи, цепляясь за железные скобы. Открытая галерея под ним вела, должно быть, на нижнюю палубу.
    Чи очень не хотелось лезть в эту воздушную бездну, но погоня медлить не позволяла.
    — Ты первый, — сказала она. Сальма, попросту сиганув в люк, расправил крылья — свое Наследие — и повис в воздухе рядом.
    Чи выбралась наружу и защелкнула люк за собой, преградив путь осоидам.
    Ветер норовил оторвать ее пальцы от скользких опор. Она прилагала все силы к тому, чтобы спускаться механически, как автомат. Сальма сопровождал ее. Она знала: он поймает ее, если она сорвется, но сомневалась, что удержит.
    Вот, наконец, и другой люк. Тото, нетерпеливо подскакивая, держал его открытым для них.
    — А теперь что? — спросила Чи, протиснувшись в узкий проход.
    — Таниса ждет вас в ангаре. Нас ищут, и я не уверен, что мы сможем где-нибудь отсидеться — разве что в трюме.
    Закрыв люк за Сальмой, Чи услышала тихое «бегите». В дальнем конце коридора, который тянулся через весь корпус, опять замаячило черное с желтым. Осоиды пробирались к ним, вытянув перед собой руки.
    Тото, пригнувшись, как все механики, побежал в другую сторону и пролез в еще один люк. Чи, следуя за ним, оказалась в большом ангаре, где их встретила Таниса. Сальма прибежал последним, и Чи снова заперла за ним люк.
    — Они совсем близко, времени нет, — проговорила она.
    Сальма осмотрелся.
    — Куда ведут эти двери?
    — Одна — в машинное отделение, это тупик. Две другие в трюмы.
    — На борту нам не спрятаться, все равно найдут, — перебила Таниса. — Давайте просто улетим отсюда на этой штуке. Увези нас, Тото!
    — Я аэроплан водить не умею, — опешил он.
    — Но ведь ты же механик. Ты любишь машины.
    — Ну… если бы он сломался, я бы его починил.
    Таниса сразу пала духом.
    — А я так надеялась, — прошептала она.
    — Может, у меня получится, — сказала Чи и добавила, встретив общее недоверие: — Могу попытаться, по крайней мере. Я прошла авиаторский курс в Коллегии.
    — Ну так валяй! — решил Сальма. Тото со скрежетом опустил сходни, заставив удерживаемый канатами аэроплан немного съехать с платформы.
    Осоиды тем временем принялись вышибать входной люк. Чи втиснулась на пилотское место. В управлении ничего сложного не оказалось: обыкновенные рычажки для запуска двигателя и стабилизатора. Когда Чи защелкала ими, люк слетел с петель и в ангар ввалился первый солдат.
    — Садимся! — Таниса взобралась на сиденье позади Чи, Сальма пролез за ней. Тото, скользя по металлическим сходням, попытался сбросить канаты, но возле самой его руки ударила яркая вспышка. Он едва не вывалился в открытые стартовые ворота — Таниса и Сальма вдвоем втащили его в кабину.
    — Мотор не заводится! — в панике крикнула Чи, а Тото стал объяснять, что крепеж все равно не даст машине взлететь.
    — Ну, это просто. — Не успел он вмешаться, как Таниса перерубила шпагой веревки с одного борта. Аэроплан накренился влево, и в то же мгновение над ними с треском прокатился новый разряд. Таниса рассекла оставшиеся два каната, аэроплан скользнул по трапу, выпал из дирижабля и начал плавно снижаться.
    — Не заводится! — повторяла Чи. — Гляньте кто-нибудь, что с мотором!
    Понимая, что «кем-нибудь» может быть только он, Тото протиснулся в хвост, нырнул в промежуток между верхним и нижним крылом, обошел баллисту.
    Наследие удерживало его на гладком дереве корпуса. Воздух свистел вокруг, земля приближалась. Времени, чтобы поставить диагноз, было в обрез. Темные фигуры вылетали из дирижабля на собственных крыльях.
    «Он должен работать. Должен», — твердила про себя Чи. Закрылки открыты — этой машине следует описывать петлю, а не падать.
    — Давай же, Тос! — закричала она. Отведенные до отказа тумблеры трещали в ее руках.
    В крыло ударил разряд. Прилипнув к корпусу почти что вниз головой, Тото на ощупь исследовал двигатель. Он слышал, как Чи зовет его, но ответить не мог.
    Ага, вот оно — как раз вовремя. Затычки для предотвращения кражи топлива. Немудрящее устройство, осоиды ведь не механики. Тото вытащил их и крикнул Чи, чтобы снова запускала мотор.
    Горючее застоялось в трубах. В лицо ему ударило жаром, следом повалил дым, но пропеллер все-таки завертелся — сначала медленно, потом быстрей, потом его вовсе не стало видно. Чи пыталась выровнять аэроплан. Тото, прильнувший к кожуху, который уже сильно нагрелся, боялся, что машина вот-вот уйдет в штопор. Но Чи, давя на рычаги всем своим весом, все-таки выровняла ее, хотя мотор дымил и кашлял без передышки.
    Оглянувшись, она увидела обнявшихся, насмерть перепуганных Танису и Сальму. Это отрадное зрелище вкупе с собственным успехом исторгло у нее восторженный вопль, и тут на них из дымовой тучи посыпались осоиды.

9

    — Сальма, Таниса, к баллисте! — крикнула Чи. Хотя нет… какой от них прок? Вся надежда на Тото. Он только что вернулся в кабину, но безропотно вылез обратно.
    Огненный разряд прожег легкий деревянный каркас крыла. Биплан накренился, и Чи, ни на что больше не отвлекаясь, принялась восстанавливать равновесие.
    Баллиста представляла собой обыкновенный тяжелый арбалет, но ее двойные крылья удваивали также силу и дальность выстрела. В казенной части имелся ворот с двумя рукоятками, оттягивающий пружину.
    — Дайте болт! — крутя ворот, крикнул через плечо Тото. Ответ последовал не сразу, и он проклял всех не смыслящих в технике особей, но тут Таниса ткнула ему стрелой чуть ли не в ухо.
    Солдат-осоид пронесся мимо биплана с той стороны. Из его ладоней била энергия — вид Наследия, с которым Тото раньше не сталкивался. Он послал разряд прямо в Чи, но та вовремя отклонила машину, крича:
    — Уберите его от меня!
    Тото попробовал развернуть орудие, однако наводка этого не позволяла. Зато двое других осоидов неслись прямо под выстрел. Мельком заметив ужас на лице одного из них, Тото нажал спуск, и болт поразил цель на каких-нибудь десяти ярдах. Осоид кувырком устремился к земле, а Тото опять завертел ворот.
    Еще один разряд угодил в корпус совсем рядом с пилотом. Чи пригнулась, аэроплан закачался. От погони не спасали никакие маневры.
    — Молот и клещи, да сделайте же что-нибудь! — завопила она.
    Сальма встал, развернул крылья, подаренные ему природой, и серебристой стрелой вылетел вон. Выпустив прямо из костяшек пальцев короткий клинок, он без труда поравнялся с охромевшей машиной и тут же снизился. Чи затаила дыхание. Сальма говорил ей, что осоиды в воздухе против стрекозидов ничто, но теперь она увидела это воочию. Осоид, обстреливавший ее, заметил врага лишь в тот миг, когда тот, подобравшись снизу, резанул его клинком поперек живота. Еще одно черно-желтое тело кубарем полетело вниз.
    Сальма, не теряя скорости, сделал петлю вокруг крыльев биплана и напал на другого осоида.
    Чи выравнивала машину, заставляя себя не смотреть на него, но зрелище небрежно парящего Сальмы с блестящим мечом накрепко врезалось в ее память.
    Сейчас он играл с неповоротливым солдатом в пятнашки. Тот, обозлившись, послал разряд в несносного стрекозида, и Тото пробил его навылет выстрелом в спину.
    На фоне «Высокого неба» маячили еще три фигурки. Сальма мог бы догнать их и перебить — к этому его побуждали предки и павшие родичи.
    Но Стенвольд, посылая их на задание, верил, что Сальма не станет поддаваться импульсам, как бесшабашный юнец, — ведь он отвечает не за себя одного.
    Теперь он, при всей своей скорости, настиг аэроплан с некоторым трудом — это значило, что осоиды их уже не догонят. Сальма ухватился за рукотворное крыло и убрал свои, а Таниса с Тото втащили его в кабину. От недостатка практики он сильно запыхался. Таниса посматривала на него с удивлением, Тото просто радовался, что все наконец позади.
    — В какой стороне Геллерон? — спросил Сальма. — Эта штука довезет нас туда?
    Чи обернулась к нему с ухмылкой:
    — Тут есть компас. Довезет, если горючего хватит, а нет, так придется пройтись.

    Сели они на некотором расстоянии от города: мотор, судя по звуку, обещал вот-вот отказать. Теперь Чи на собственном опыте убедилась, что посадка — самая сложная часть любого полета. Аэроплан был явно согласен с ней: пропахав две колеи по крестьянскому полю, он потерял стабилизатор и половину крыла.
    Чи перевела дух и разжала пальцы, до боли сжимавшие рычаги. Как хорошо опять перемещаться на безотказных своих двоих… но летать ей, несмотря ни на что, понравилось. На собственных наследственных крыльях жуканы подобны колодам, но знание позволяет им обрести изящество в воздухе.
    — Все целы? — спросила она. Пассажиры, выбираясь из разбившейся насмерть машины, ответили недовольным бурчанием.
    Не замедливший появиться хозяин поля сказал, что до Геллерона еще день пути — больше, чем они рассчитывали. Он оказался совсем не таким уж мужланом: так близко от города даже землепашцы приобщались к культуре. Они уступили ему вознаграждение за разбитый аэроплан; взамен Таниса выторговала проезд до ближайшего шоссе, а также немного провизии и одежды. Прибыв на геллеронский аэродром, осоиды сразу же начнут розыски, объяснила она. С Больвином на площади Милосердия лучше встречаться переодетыми.
    — Думаешь, осоиды могут делать в Геллероне все, что хотят? — усомнилась Чи.
    — Ну, свою агентуру они там точно успели внедрить. Надо поскорей найти Больвина, чтобы он нас где-нибудь спрятал.

    Геллерон нависал на горизонте черной волной, а по дороге струился людской поток, доставляющий в город ежедневный запас продуктов. Шли жестянщики с заплечными мешками, крестьяне с тачками, ехали повозки, запряженные лошадьми или крупными насекомыми — в основном это были терпеливые, медлительные жуки, способные работать хоть целый день. Иногда проезжали всадники на конях или тараканах, но основную часть транспорта составляли машины: Геллерон был ведущим промышленным центром и его дети странствовали по всему свету.
    Четверо друзей озирали местность с верхушки огромного механического жука-зерновоза на шести железных ногах. Прославленный индустриальный гигант порядком их удивил: они ожидали увидеть что-то наподобие Коллегиума, где много заводов и нет красивых белых зданий Коллегии, но Геллерон, самый крупный город Нижних Земель, был раза в полтора больше. Все его строения, какого бы они изначально ни были цвета, день за днем покрывала сажа из тысячи заводских труб; в воздухе висела темная пелена, подсвеченная огнем плавильных печей.
    Приезжим, глядящим будто сквозь закопченное стекло, город показывал два лица: с одной стороны — тяжелые глыбы заводов, складов и машинных дворов, а на западных холмах, где воздух почище, — роскошные особняки, повествующие о богатстве своих владельцев. Между этими двумя фасадами ютился рабочий люд, и все городское пространство пронизывали серебристые жилы рельсов. Они несли на себе пассажирские и грузовые составы, вели к рудникам на севере и муравинскому городу Тарку на юге. Издали казалось, что только по ним и можно передвигаться: здания стояли так плотно, что едва ли самое мелкое насекомое могло протиснуться между ними.
    Даже Тото, поборник технического прогресса, притих и спросил:
    — Как же мы найдем эту площадь?
    — Дядя Стен говорил, что она рядом с аэродромом — значит, вон там. — На обширном участке земли виднелся бледный волдырь «Высокого неба». Чи, заслонившей ладонью глаза, померещились мазки черного с желтым около дирижабля, но это, конечно, был обман зрения.
    Подъехав ближе, они увидели, что кое-какое свободное пространство в Геллероне все-таки есть, но ни одна его пядь даром не пропадает. На площадях торговые ларьки и людские толпы, над улицами — выступающие этажи высоких домов и транспортные пути.
    — А городских стен у них нет, — заметил Сальма, поразив своих менее наблюдательных спутников: стен и впрямь не было. Здесь, видимо, полагали, что деятельность города защищает его от вторжения сама по себе. Свободный Геллерон был много полезней миру, чем Геллерон плененный.
    Танисе вспомнился злосчастный капитан Хальрад. Если все осоиды придерживаются такого же образа мыслей, они стиснут Геллерон в своих загребущих руках, сломают его и сделают бесполезным. Осиной Империи, по словам того же Хальрада, нет никакого дела до общего блага. Для нее существуют только две вещи: собственность, которой следует завладеть, и враги, которых следует сокрушить.
    Все четверо были одеты как пригородные крестьяне, Сальма с Танисой прятали лица под капюшонами. Если загадочный Тальрик дожидается их в Геллероне — а это скорее всего так, — то они заставят его потрудиться и город своей неожиданной громадностью сыграет им на руку.

    Тень Геллерона уже легла на дорогу, по обеим ее сторонам выросли высокие здания, запахло дымом и людским смрадом. Здесь, на окраине, торговали не менее бойко, чем в центре, только дешевле. Комедианты, шарлатаны и нищие кишели повсюду. На пустыре занимались учениями наемники-муравины, в огороженных загонах предлагался живой товар. Жуканы рабов не держали и не разрешали торговать ими в своих городах, но за самой чертой Геллерона каждый день покупалось больше невольников, чем во всех Нижних Землях.
    — Где вы остановитесь? — спросила Чи водителя, сидевшего ниже их.
    — В депо на Канцлерской улице, — проскрипел жукан.
    — А где находится площадь Милосердия, случайно не знаете? — Начинать надо с самого простого, хотя опытный агент наверняка действовал бы хитрее.
    Как же ему не знать? Это довольно далеко, зато нетрудно найти: к площади ведет кольцевая дорога.
    — Не ошибетесь, — заверил возница. — Там на ней два огромадных скелета.
    К этому они отнеслись недоверчиво, но все же сошли там, где он указал. В первые же минуты Чи едва не потерялась в толпе. С одной стороны нескончаемым потоком двигались упряжки, экипажи и автомобили, с другой высилась сплошная стена. Путешественников, стоящих на дороге у пешеходов, толкали нещадно.
    Пора было трогаться. Людская река подхватила их и увлекла за собой. Толпа состояла в основном из рабочих и мелких торговцев; все шагали молча, угрюмо, не глядя один на другого. В боковой стене стали попадаться мелкие мастерские: сапожная, портняжная, точильная, кожевенная. Внутри работали мужчины и женщины с такими же замкнутыми, суровыми лицами.
    — Не понимаю, как можно жить среди этой вони, — поморщился Сальма. — Можно подумать, здешний воздух сперва подпалили, а после долго вымачивали в поту.
    — Дай угадаю: там, откуда ты родом, заводов и фабрик нет, — ввернул Тото.
    — За что я неустанно благодарю судьбу. У нас есть свои недостатки, но это безобразие — не знаю, как его и назвать — в их число не входит.
    — Имя ему Геллерон, — подсказала Таниса.
    Тото пожал плечами, насколько это было возможно в такой толкотне.
    — По мне, это многообещающий город. Хотелось бы в нем поработать. Все на свете промышленные товары производятся здесь. А ты, Чи, что скажешь?
    — Мой город — Коллегиум, — ответила она чуть виновато, но твердо.
    — А вот, должно быть, и наша площадь, — сказал вдруг Сальма. Возница информировал их не совсем верно: на большом здании светлым кирпичом по темному был выложен только один скелет — другая фигура изображала женщину, подающую ему руку. Здесь когда-то помещался приют для нищих, больных и умалишенных, а теперь находился работный дом, где за кров и харчи приходилось трудиться. В современном Геллероне почти ничего не давалось даром.
    В этот момент Сальма поймал мальчишку, запустившего руку ему в карман. Ребенок пригрозил ему ножиком — да и не ребенок это был вовсе, а взрослый мушид. Они обменялись пристальным взглядом, Сальма отпустил его, и он тут же скрылся в толпе.
    — Надо было стражу позвать, — заметила Чи.
    — Он и без того уже наказан, раз туг живет.
    — Сколько народу, — вздохнула Таниса. — Как же мы найдем Больвина?
    — Его уже нет здесь, — предположил Сальма. — Он должен был ждать нас после прибытия «Неба»… значит, когда?
    — Вчера, — прикинул Тото.
    — Остается надеяться, что он вернется еще раз. Сядем вон там, на ступенях, и подождем. Если сегодня не придет, завтра попробуем снова, а там придумаем что-нибудь… не знаю вот только что.
    — У меня в Геллероне есть родственники, — сказала Чи. — Может, я даже вспомню, как их фамилия. Должен же кто-то знать, где они живут.
    — Это выход, — согласился Сальма. — А теперь смотрите в оба и старайтесь не вызывать подозрений.
* * *
    Больвин то ли не пришел вовсе, то ли они не узнали его. Дымные сумерки перешли в ночь. Подкрепившись чем-то малосъедобным, купленным у разносчиков, друзья отправились в одну из многочисленных городских гостиниц. Цены там оказались такие, что едва хватало на ночлег в общей комнате. Тогда Чи вспомнила, что видела где-то по дороге приют Серых Братьев, и они побрели обратно при свете газовых фонарей. Стража с масляными светильниками и арбалетами встречалась только в благополучных кварталах, на других же улицах пешеходы имели весьма подозрительный вид. Радости плоти и различные зелья предлагались нашей четверке по самой сходной цене.
    Приют тоже не сулил особых удобств, но плату там брали скромную, и спать можно было спокойно, не опасаясь, что тебе перережут глотку. Орден Серых Братьев, зародившись в Коллегиуме, распространился по всем Нижним Землям. В то время, около века назад, когда гуманизм и добрые дела были в моде, богачи наперебой занимались благотворительностью. В Коллегиуме этот стиль бытовал до сих пор, но в Геллероне благотворителей, помимо монахов ордена, как-то не наблюдалось.

    На другой день, ближе к полудню, Сальма углядел связника.
    Каждый из четверых по очереди вставал и всматривался в толпу. На ступенях кроме них сидело немало народу, но время от времени из работного дома выходили два муравина с дубинками и сгоняли с крыльца всех, кто не мог предъявить им хотя бы пару монет. Здешнее милосердие можно было заслужить лишь в поте лица.
    Сальма пихнул задремавшую Чи носком сандалии и сказал, когда все трое поднялись на ноги:
    — Справа, в дальнем углу. Как по-вашему?
    Чи не разглядела там ничего, кроме обычного толчища.
    — Дай мне картинку. — Сальма сверился с рисунком и уже уверенно подтвердил: — Точно он. Глядите, сюда идет.
    Теперь наконец и другие выделили в толпе человека с тяжелой небритой челюстью. Когда он позировал для рисунка, волос у него было несколько больше. Под длинным хитоном без рукавов — обычной одеждой здешних ремесленников и мелких торговцев — он носил кожаную кирасу, что говорило о предусмотрительности и внушало доверие.
    — Надо подойти к нему, ведь он нас не знает, — сказала Чи.
    — Давайте я. — Таниса влилась в толпу и скоро подошла совсем близко к Больвину. Он повернулся к ней — должно быть, она дернула его за полу. Таниса что-то сказала, и жукан средних лет проявил естественный интерес к хорошенькой девушке другой расы. Оба выбрались из толпы и куда-то зашагали по улице.
    Трое остальных во главе с Сальмой последовали за ними. Те остановились у лотка с тканями. Больвин все время оглядывался по сторонам, не отводя руку от длинного ножа у себя на поясе.
    — Где вас носило? — осведомился он. — Почему не прилетели на «Небе»?
    — Наши общие друзья никак не желали с нами расстаться, — пояснила Таниса.
    — Стало быть, вы и есть новый выводок Стенвольда, — проворчал Больвин. — Он говорил мне, что стрекозид будет, а я не верил. Выдумал тоже — брать людей, которые так в глаза и бросаются.
    — Непонятно, как вы разгадали меня под этой одеждой, — невозмутимо проронил Сальма. — Кроме того, я видел в Геллероне уже с полдюжины моих земляков — сейчас нас, как видно, можно встретить повсюду.
    — Ну что ж, вы меня знаете, а я вас пока еще нет. Пусть шеф решает. Когда нам ждать самого старика?
    — Мы точно не знаем, — призналась Чи. — Он сказал, что приедет, как только сможет, но у нас дома возникли… кое-какие проблемы.
    — Даже и в Коллегиуме? Вон оно как. — Больвин поскреб щетину и добавил: — Надо убрать вас с улицы, вот что. Идите за мной и не отставайте.
    — Он не очень-то дружелюбный, правда? — тихо сказала Чи.
    — Вряд ли наше занятие помогает найти друзей, — ответила ей Таниса.
    Больвин убрал их с улицы весьма быстро, свернув в переулок, куда выходили задние двери мелких лавчонок. Здесь не было почти никого — только старый жукан раскуривал у окна трубку да оборванный мушид рылся в мусоре. Пахло в этом тихом углу еще более скверно, чем во всем Геллероне.
    Их вожатый постоянно оглядывался на них. Чи полагала, что он выдает себя таким поведением — но жуканы, вероятно, просто не созданы для шпионажа. С чего только дядя или тот же Больвин решили заняться этим? И какой путь проделал Больвин, прежде чем очутиться здесь, на задворках, с четырьмя новичками?
    — Стой, — внезапно произнес Сальма. — Кто это там впереди?
    Чи только теперь заметила, что впереди действительно видны какие-то фигуры в плащах.
    — Не беспокойтесь, — ответил Больвин через плечо. — Это свои — проверяют, нет ли за нами хвоста.
    «Свои» — муравин, жукан и какой-то метис — походили на бандитов и на четырех пришельцев смотрели без всякого выражения.
    «Неужели мне отныне придется иметь дело с такими людьми?» — подумала Чи. Она начинала тосковать по Коллегиуму, где неприятности если и случаются, то редко.
    Рука Сальмы задела ее по лицу. Чи опешила — с какой стати он ее бьет? — и крик «бегите» не сразу дошел до ее сознания.
    Таниса тем временем уже припустила обратно с обнаженной шпагой в руке; за ней мчался Тото с прыгающей на спине сумкой.
    Сбоку появились еще какие-то люди — у одного под плащом мелькнуло черное с желтым.
    — Больвин! — крикнула Чи, видя, что трое «своих» присоединились к засаде. Больвин обернулся. Его лицо, маска добродушного жукана, вдруг съехало куда-то и тут же вернулось на место.
    — Да беги же! — снова завопил Сальма оцепеневшей от ужаса Чи, выпростав из кулака вживленный клинок и двинув первого из осоидов локтем в челюсть.
    Чи пятилась, нашаривая собственный меч.
    — Беги! — рявкнул Сальма еще раз, и она побежала.

10

    Таниса неслась, не сводя глаз с оживленной улицы в дальнем конце. Перед ней появились двое мужчин — по виду безработные, но с короткими мечами в руках. Успевший проскочить Тото притормозил, но она крикнула:
    — Беги, я справлюсь! — Она не сбавляла хода, видя даже издалека, что эти двое — наемники низшего пошиба и бояться их нечего.
    Тот, что был справа, купился на ее левый финт и заступил дорогу своему же товарищу. Ее шпага вошла ему в подреберье, пронзив кожаный камзол и рубаху, повернулась и по инерции вышла наружу. Второй, которому он рухнул под ноги, тоже не устоял. Таниса бесстрастно, словно в какой-нибудь черной комедии, погрузила шпагу ему в затылок.
    Ей казалось, что некая посторонняя сила управляет ее рукой. Сознание собственного мастерства переполняло ее, и она улыбалась, сама того не ведая.
    Тото уже скрылся из глаз, но сзади к ней приближались двое осоидов с выставленными вперед ладонями, и Сальма кричал, приказывая ей уходить.
    Она выскочила на улицу. Прохожие косились на ее окровавленный клинок и пытались заглянуть в переулок. Опасаться теперь приходилось не одних только осоидов: по улице двигался отряд городской стражи, человек шесть, в доспехах и при щитах. Не видя, что происходит с ее друзьями, и не желая отвечать на вопросы, Таниса решила спрятаться где-нибудь и вернуться при первой возможности. Не убирая шпаги, она опять перешла на бег.

    Чи наконец извлекла меч и рефлекторно, будто на тренировке, рубанула им осоида, схватившего ее за другую руку. Он вовремя отскочил, и дело ограничилось мелкой раной. Где-то позади дрался Сальма и слышалась ругань его противников.
    Осоид подступал к ней снова, теперь с мечом.
    — Сальма! — позвала она, приняв классическую, как в учебнике, стойку, и услышала в ответ все то же:
    — Беги!
    — Не могу! — Раненый осоид опять попытался схватить ее, не прибегая к мечу. Одновременно он отбил ее клинок, направленный ему в грудь, и лезвие скрежетнуло о доспехи у него под плащом. Миг спустя он сгреб ее за ворот камзола, а она стукнула рукоятью по свежей ране у него на руке.
    Осоид зарычал и ударил ее по лицу, причинив больше боли себе, чем ей. Он уже не владел собой и хотел убить ее, а не взять живьем.
    Увернувшись от клинка, она ощутила удар эфесом в плечо и что есть силы треснула собственным эфесом врага по виску. Тот повалился вперед, на нее, и она рубанула его по спине. Доспехи снова спасли его, но он все-таки рухнул наземь.
    — На крышу, Чи! — воззвал Сальма откуда-то сверху — он парил над ней, протягивая ей руку.
    «Не могу», — отозвалась жалобно одна из ее сторон, но в ней уже прорезалась новая — та, что боролась за жизнь и не собиралась сдаваться. Чи бросилась к ближней лавке, вскочила на бочку. Та опрокинулась, но Чи, совершив новый прыжок, оттолкнулась ногой от карниза и взмыла в воздух, где ее подхватил Сальма.
    От земли он ее ни за что бы не оторвал, но теперь тащил вверх, используя всю мощь своих крыльев.
    Чи закричала, чувствуя, что рука у нее вот-вот оторвется. Они уже достигли крыши трехэтажного дома, но подраненный ею осоид вился вокруг так, что крыльев не было видно, и спастись от него было некуда, кроме как на другие крыши.
    Не успела она спросить, как быть дальше, Сальма отшвырнул ее прочь.
    Она скатилась к тканевому навесу по ту сторону кровли, прорвала его и шлепнулась вниз.
    — Тьфу ты, дура-жучиха! — плюнул хозяин лавки, мушид. — И когда вы только поймете, что в небе вам делать нечего?!
    Чи встала, задрала голову — осоидов видно не было. Посмотрела вдоль улицы — ни Танисы, ни Тото.
    Почувствовав на плече чью-то руку, она занесла меч, но Сальма перехватил его вовремя.
    Чи шумно выдохнула, ощутив боль в ушибленных ребрах.
    — А солдат где?
    — На том свете. — Даже Сальма потрясен тем, что кого-то убил, с удовольствием отметила Чи. — Пошли поищем наших, пока враги их не сцапали.

    Добежав до следующего переулка, Тото оглянулся. Танису, если она и последовала за ним, скрывала толпа, но двое серьезных мужчин в плащах — осоиды, судя по лицам — направлялись прямо к нему.
    Что они могут сделать ему на такой людной улице? Да мало ли что. Метнут нож, и все тут. Черствые геллеронцы даже и не подумают помочь чужаку-полукровке.
    Осоиды двигались быстро, как рыбы по мелководью, а Танисы по-прежнему не было видно. Тото, ощутив холодок в сердце, снова пустился бежать. Преследователи, кажется, тоже наддали, а он никогда не умел быстро бегать и к тому же тащил на себе тяжелую сумку.
    Плохо зная Геллерон, он на первом же углу свернул влево и врезался в толпу вопреки крикам, проклятиям и обнажаемым порой клинкам. Он оставлял за собой след, видный всякому, по погоне тоже приходилось несладко.
    — Держи вора! — завопил кто-то из осоидов. Впереди стали оборачиваться на полукровку с поклажей. Крепкий муравин хотел остановить беглеца, но Тото повалил его, двинув плечом в грудь, переступил через лежачего и шмыгнул вправо, как только представился случай. Еще один грязный переулок, к тому же короткий. Перекресток, поворот влево.
    Сначала ему показалось, что это тупик, но выход, совсем уж узкий проулок, все же нашелся.
    Там мельтешила какая-то скрюченная, закутанная фигура. Тото снова наставил плечо и увидел, что неизвестный манит его за собой.
    За спиной слышался топот, раздумывать было некогда. Тото протолкнул свою сумку в кромешную тьму прохода.
    — Сюда, парень, сюда! — орал кто-то, порождая гулкое эхо. Позади тоже слышались крики. — Ложись! — призвал тот же голос, и Тото без колебаний плюхнулся в лужу, стукнувшись подбородком о железки в сумке.
    Что-то просвистело над его головой. В начале прохода виднелись черные силуэты преследователей — один стоял, другой падал. Когда Тото грянулся оземь, силуэт украсился острым плавником арбалетного болта.
    Второй ринулся вперед, желая обезвредить таинственного стрелка, пока тот снова не навел арбалет. Разряды, бьющие из его ладони, освещали дорогу. Новый болт угодил ему в грудь — и попал в доспехи, как определил по звуку Тото. Еще две стрелы угодили осоиду в плечо и в живот, и он наконец-то рухнул.
    Тото с мечом в руке прятался за сумкой и ждал, вглядываясь во тьму.
    — Ты кто? — спросил он.
    — Хороший вопрос, — проскрипел незнакомец. — Я только что жизнь тебе спас — довольно с тебя?
    — Нет, — твердо ответил Тото.
    — Имя Стенвольда тебе что-нибудь говорит?
    — Допустим, но почему я должен тебе доверять? Доверились уже одному такому… — Тото было страшно: сам он этого человека не видел — такой же неверный силуэт, как и павшие осоиды.
    — Клеймо литейщика, парень! — нетерпеливо бросил невидимый собеседник. — Ладно, смотри, не проворонь момент истины. Меня зовут Скуто — Стенвольд упоминал обо мне?
    — Скуто?
    — Ага, забрезжило?
    Забрезжило, да — а присказку «клеймо литейщика» Тото слышал в Коллегиуме от приезжавших из Геллерона ремесленников. Знавший ее человек мог, конечно, служить и врагу — но клятва была рабочая, и Тото решил на нее положиться.
    — Ладно. — Он устало поднялся на ноги. — Меч я тебе не отдам, но если ты отведешь меня в местечко посуше… — Тото взвалил на плечо промокшую сумку.
    — Вот и умница, — откликнулся голос. — Ступай за мной.
    — Я тебя не вижу.
    — Шагай прямо, другого пути тут все равно нет.

    Таверна называлась «Мерайя», как и та коллегиумская, где Стенвольд направил их на эту гибельную стезю. Три ее этажа с низкими потолками связывала воздушная шахта для крылатых и веревочная лестница для всех остальных. Чи и Сальма сели внизу так, чтобы видеть в открытую дверь улицу.
    Мушиды в отличие от Коллегиума составляли здесь добрую половину клиентов — таверна, как видно, служила для них оазисом, подобием их родного города Мерро. Многие дома по соседству тоже были приспособлены для этих миниатюрных людей: низкие дверцы, заколоченные окна на первых этажах и узенькие на верхних. На крышах, вероятно, имелись и люки.
    Остальные посетители относились к тем, кто не задает вопросов чужим и сам не любит отвечать на вопросы. Были здесь жуканы, арахниды, метисы, а с некоторыми расами Чи и вовсе сталкивалась впервые. За каждым столом под вино, еду и музыку цитры вполголоса обсуждались свои дела.
    — Ну, и что теперь будем делать? — спросила Чи. Сальма, чья всегдашняя улыбка куда-то пропала, пожал плечами. — Надо найти остальных, — настаивала она.
    — Это большой город — я и не знал, что такие бывают. Шон-Фор, столица Сообщества, и то меньше. Можно летать над Геллероном целый год, а их не увидеть, даже если они будут сидеть на крыше и флагом махать.
    Чи открыла было рот и снова закрыла.
    — Однако придется все же… летать, — добавил Сальма, вновь наполняя мелкую чашу вином из кувшина.
    — Нам нужна помощь. Если бы только связаться с людьми дяди Стена…
    — Им больше нельзя доверять, — возразил Сальма. — Больвин переметнулся к врагу, сама видела.
    Чи, припомнив с дрожью, что именно она видела, отставила свою чашу.
    — Сальма, я хочу сказать тебе очень странную вещь.
    — Надеюсь, что-нибудь новенькое? — спросил он с тенью прежней улыбки.
    — Как раз перед тем, как все началось… — Чи приложила ладонь ко лбу в приступе страха и внезапной усталости. — Больвин… он стал не похож на себя. Я знаю, это безумие… и объяснить ничего не могу. Это не грим, не маска и не Наследие…
    — Да, Наследие сразу видно. Взять хоть осоидов с их огнем.
    — Вот-вот. Это было ужасно, — передернулась Чи, сделавшись вдруг противна сама себе. — Скорее всего мне просто почудилось.
    — Магия, не иначе, — предположил Сальма.
    Она посмеялась и внезапно сообразила, что он не шутит.
    — Не обижайся, но таких вещей просто не существует. Только дикари верят в магию… ну, еще номы до революции верили. Тоже выдумал, магия!
    — Дикари, говоришь? — Его улыбка сделалась шире. — Вроде нас?
    — Вы люди цивилизованные — ты сам об этом постоянно твердишь.
    Он накрыл ее руку своей, чтобы заставить к себе прислушаться.
    — Я верю в магию, Чи. Я видел, как это работает. У моего старшего родича в совете был ясновидец, способный прозревать будущее.
    — Это просто шарлатанство для легковерных. Не так уж трудно догадаться, что будет дальше.
    — Я видел, как он вызывал и расспрашивал дух умершего человека.
    На этот раз улыбнулась она:
    — Уверена, этому есть рациональное объяснение. Дым, зеркала, все такое.
    — Это был дух моего отца.
    Чи, сочтя за лучшее промолчать, допила вино.
    — Он рассказывал мне о битве при Шан-Реале, в которой погиб. Когда я позже услышал от одного солдата тот же рассказ, все совпало.
    — Твой провидец тоже мог от кого-то слышать — скажем, от дезертира, сбежавшего с поля боя. — Сальму это не убедило, и Чи добавила: — Я не хочу сказать ничего обидного, Сальма. Ты самый лучший друг, какого может пожелать человек, ты спас мне жизнь, и дядя тебе доверяет, но в магию я не верю.
    — Тогда про Среброликих и поминать не стану — все равно это ничего не изменит.
    — А могло бы?
    Откровенная ухмылка Сальмы сбивала Чи с толку — она опять перестала понимать, в шутку это говорится или всерьез.
    — Это, конечно, легенда, предание. Говорят, будто они способны завладеть твоим отражением в зеркале и потом выглядеть, как ты… как любой человек.
    Внутренности Чи снова скрутило узлом, но она справилась, повторив про себя, что не верит в такие штуки.
    — Они будто бы были первыми шпионами — и самыми лучшими, — замогильным голосом продолжал Сальма. — Тайный орден разведчиков. Никто их не мог отличить от тех, кем они представлялись. Ты скажешь, что это всего лишь миф, и будешь скорее всего права. Но в летописях Сообщества говорится, что когда-то мы использовали таких людей против своих врагов, а враги использовали их против нас. Давно, еще до вашей революции: теперь, конечно, ни один молодой жукан не поверит тому, что там написано. — Сальма засмеялся, видя, что глаза у неверующей Чи сделались по-детски круглыми. — А до нас революция не дошла, вот мы и остались во власти своих суеверий.
    — Невозможно понять, серьезно ты говоришь или нет.
    — Надеюсь на это, — сказал Сальма. — Так как же мы будем искать Танису с Тото?
    — Ну, если ты не можешь их вытащить из своей мантии, — съязвила Чи, — надо будет поискать моих родственников. Они по крайней мере хорошо знают город.

    Тото оказался в самых настоящих трущобах. У реки дымил какой-то завод, под каменной стеной жались кособокие хижины. Слепленные из чего попало — дерева, кирпича, железных листов, — все они были уродливы на свой лад. В кривых закоулках было темно от заводских корпусов. Под грязью таились булыжники, грозящие вывихом щиколотки.
    Большинство населения сейчас, должно быть, работало на том же заводе, но народу в поселке все же хватало. Худые грязные ребятишки смотрели на чужого во все глаза, однако подаяния не просили и держались на расстоянии — может быть, из-за обнаженного меча, который Тото так и нес на виду.
    Его поражало количество обитающих здесь метисов. Большинство, как и он, были плодами смешения жуканов и муравинов, но попадались и вовсе невиданные — то ли отпрыски многолетних запретных союзов, то ли представители рас, о которых он знать не знал.
    Взрослые, находящиеся в это время на улице, явно не имели определенных занятий. Все они окидывали Тото испытующим взглядом, но при виде его проводника молча пропускали идущих. Этого человека здесь узнавали даже закутанным в плащ.
    Сам Тото тоже имел возможность присмотреться к нему. Тот продолжал ковылять, усиленно притворяясь калекой, но Тото начинал думать, что под плащом у него скрыты какие-то причудливые доспехи. Это не внушало доверия, но один Тото сразу бы заблудился, а там и сгинул в этом недобром квартале.
    Проводник внезапно свернул к одной из хибар, отпер ключом дверь и придержал ее для Тото. Юноша вошел, крепко сжимая меч.
    Внутри висел полумрак. Потом осветилась задняя стенка — нет, занавеска, за которой зажглась лампа.
    — Их тут девять, — сказал вожатый, отвечая на безмолвный вопрос своего гостя. — Девять отдельных строений.
    Все перегородки внутри необычайного дома были убраны, потолки поддерживались столбами. Спальню от кухни и кладовку от мастерской отделяли такие же занавески из шерсти и мешковины. Мастерская?
    Меньше всего Тото ожидал найти здесь нечто подобное, но помещение действительно было уставлено верстаками с разобранными для починки механизмами, а между ними виднелись высокий шлифовальный станок, ленточная пила, набор оптических линз и штамповочный пресс. Тото словно домой вернулся.
    — Я так и подумал, что ты из наших, — промолвил хозяин.
    Тото, почти позабывший о его существовании, вздрогнул.
    — Спасибо за… — начал он и осекся. Скуто распахнул плащ. Внизу в самом деле обнаружился старый кожаный панцирь, переделанный для него — все прочие несообразности относились к самому Скуто.
    Ребенком в Коллегиуме Тото иногда смотрел представления кукольников, хотя уже и тогда интересовался не столько пьесами, сколько тем, как это делается. Особенно его занимала кукла Злыдень, постоянно строившая козни всем прочим. Скуто был живым воплощением этого персонажа: крючковатый нос почти сходится с загнутым вверх подбородком, между ними прорезан узкий коричневый рот, маленькие глазки глядят подозрительно. Но уродом Скуто делало не лицо и даже не горб на спине, а шипы, торчащие по всему его телу, — одни короткие, вроде рыболовных крючков, другие длинные, как ножи. Вся его одежда, включая и панцирь, была разодрана и заштопана в сотне мест. «И как он сам себя еще на куски не порезал», — думал Тото.
    — Ладно, ладно, — проворчал Скуто. — Ты, полукровка, тоже не из красавчиков. — Он положил на верстак свой арбалет с магазином, вмещавшим не меньше десяти стрел.
    — Извини, я… — Даже арбалет не отвлек Тото от его владельца.
    — Чего «я»? Во мне-то кровь чистая. — Скуто оскалил в улыбке торчащие вперед зубы. — Здесь мое племя не часто встретишь, но Империя знает нас и крепко не любит — угадай почему. Я колючий жукан, понятно? А если хочешь спросить, много ли на свете таких, то на севере нас навалом. — Скуто хихикнул, что отнюдь его не украсило. — И хуже всего то, что ни один в точности не похож на другого. Ты видишь перед собой по-настоящему уродливого жукана; это самое вижу и я, когда смотрю в зеркало или на любого из своих соплеменников.
    — Да… понимаю, — кивнул Тото.
    — Еще бы, ты ведь метис. — Скуто, ростом по грудь Тото, смерил его взглядом. — Ну как, сознаешься, что ты из команды Стенвольда?
    — Думаю, да. — Отрицать, пожалуй, не было смысла.
    — Твоя сума говорит мне, что ты механик. Может, она чужая? Доложи-ка, на что годишься.
    — Я получил аттестат в Великой Коллегии, — с гордостью заявил Тото.
    — Это мне тьфу и растереть, парень. Пока не покажешь, на что способен, ты для меня не механик.
    — Да ну? — Тото взвалил сумку на верстак и стал рыться в ней. — Как ты вообще здесь держишь все эти вещи? Сквозь твои стенки все слышно — удивляюсь, как тебя до сих пор не ограбили.
    Скуто сплюнул — не потому, что желал его оскорбить, а чтобы придать больше веса своим словам.
    — В этой округе, парень, я человек не последний. У меня есть шпионы на жалованье, есть ребята с мечами и арбалетами, которых я отправляю, куда мне надо. В случае чего сюда приведут настоящего доктора, и ничего с ним тут не случится, и заплатят ему как следует. Врагам придется собрать недурную армию, чтобы мне навредить. Со всем этим да еще с тем, что я делаю для твоего Вершителя, руки у меня редко доходят до настоящей работы.
    — Ты про механику? — Тото достал что-то из мешка и протянул ему.
    — Вот-вот. — Скуто взял в свои колючие руки воздушную батарею, и его скептический взгляд стал сперва удивленным, а после и одобрительным. — Неплохо, неплохо. Аккуратная штучка, компактная. Руки у тебя приделаны правильно. Поршневые моторчики, да?
    — Это боевой механизм. Люблю оружие.
    — Кто ж в твоем возрасте не любит? Да, потенциал есть. Если у тебя останется время от работы на Стенвольда, любопытно будет взглянуть, как это действует.
    — От работы на Стенвольда? — тут же насторожился Тото. — А что случилось с твоим помощником?
    — Лучше тебе не знать.
    — Нет, не лучше! Трое моих друзей неизвестно где — может, их уже и схватили. Я не должен был их бросать… думал, они побегут за мной. И все из-за твоего человека, который нас продал осоидам!
    — Ничего он такого не делал. — Скуто, не поднимая глаз, вертел в руках воздушную батарею.
    — Как же тогда объяснить, что он привел нас прямо в засаду?
    — Не приводил он, — повторил Скуто. — Сегодня утром я выудил его тело из отстойника на заводе. Кто-то хотел, чтобы труп бесследно исчез, да не тот резервуар выбрал.
    — Утром? Но ведь…
    — Знаю, знаю. — Скуто пожал плечами, и шипы на них заколебались, как трава на ветру. — Я шел за вами от самой площади Милосердия. И ублюдка этого видел. Как есть Больвин, с которым я три года работал! Тот самый Больвин, которого утром зарыли в могиле для бедных. Ума не приложу, парень. Просто ума не приложу.

11

    Верхние окна таверны, одной из лучших в городском центре, выходили на склон с белыми виллами состоятельных граждан. Здесь хорошо обслуживали, и стража, прикормленная хозяином, являлась при первых признаках свары, но в «Хлебной гавани», как правило, было тихо. Когда Тальрик, войдя, дотронулся до полей своей шляпы, дородный жукан-трактирщик только кивнул. Мальчик мигом поставил на столик чашу разбавленного вина и сообщил тихо, что задняя комната будет к услугам гостя, как только он пожелает.
    Тальрик, однако, не торопился — ничего хорошего он от этой встречи не ждал. Два его телохранителя заняли места у стены. За милю видно, что это солдаты, зато они знают, что в случае оплошности им пощады не будет. У капитана Тальрика и рядовые, и генералы ходят по струнке. Все осоиды, несущие службу в зарубежье, боятся его как огня.
    Он посмотрел на свое отражение в чаше. Темная жидкость скрывала морщины, которые появились у него за последние несколько лет. Завершающий год войны со стрекозидами дался ему особенно тяжело. Тальрик и его люди, заброшенные во вражеский тыл, вели опасную игру с Бархатными, героями стрекозидской тайной войны. Потом его отозвали усмирять восстание в Майнесе, потом взор Империи устремился на запад, и Тальрика перевели в Геллерон.
    Здесь он тоже чувствовал себя как на войне: долг, еженощно сражаясь с его личными желаниями, не всегда безоговорочно побеждал. В имперских городах все обстоит по-другому: там прежде всего существует настоящая власть. В Геллероне она тоже имелась в виде богатых и жирных советников, но Тальрик, изучивший город со всех сторон, знал, что тот живет как ему вздумается. На самом деле городом управляют мелочные интересы, корысть, бандитские шайки, промышленные магнаты, цеховые старосты, воротилы черного рынка — ну и чужеземные агенты, само собой. Горожане ничуть не против; Геллерон — это обширный, засасывающий хаос, полная противоположность железному строю Империи… и Тальрику он, в общем, по вкусу. Должностные обязанности приводят его в такие места, о которых он дома понятия не имел. Он побывал в театре, где со сцены открыто насмехались над богатыми зрителями, а те еще и аплодировали. Побывал на званом обеде, устроенном жуканами-магнатами, арахнидами-работорговцами и муравинами-ренегатами, торгующими оружием. Побывал в элитных клубах, дорогих ресторанах и борделях, где предлагались девушки всех существующих рас. Как человек военный, он должен напоминать себе о долге по меньшей мере раз в сутки.
    Ему будет недоставать всего этого: при имперском режиме город станет уже не тот. Разве могли бы подчиненные, трепещущие от одного его вида, подумать, что их начальник способен испытывать подобные сожаления — или, скажем, тревогу?
    А между тем это так. У Тальрика беспокойный характер, именно поэтому он так хорош на своем посту. Постоянное беспокойство позволяет ему не упускать почти ничего. Сейчас, например, Тальрика беспокоит человек, с которым он должен встретиться, — и не только сейчас, а все двадцать лет их противоестественного союза.
    Он встал, подмигнул мальчику и поднялся в отдельную комнату. Там будет темно: Сцилис не хочет, чтобы его видели, да и у Тальрика нет желания созерцать его очередное обличье. Много лет капитан повторяет себе, что тот просто мастерски гримируется, но любая вера изнашивается с годами.
    Тальрик боялся (подчиненные никогда бы не подумали, что он способен испытывать страх), что когда-нибудь, зажегши случайно свечу или лампу, увидит перед собой собственное лицо.
    Фигура Сцилиса, всегда осторожного, темнела рядом с открытым окном. Тальрик не спеша уселся, допил вино и лишь тогда спросил:
    — Так что же пошло не так?
    — Да то, что бы с тем же успехом можете брать в солдаты клоунов и цирковых уродов — а ваш местный гений и того хуже. — Голос без какого-либо акцента звучал саркастически. — Они слишком рано захлопнули западню, вот дети и разбежались. Советую вам наказать их — тех, что еще живы.
    Тальрик кивнул. Четверо «студентов», о которых его информировали, оказались на поверку весьма опасной компанией.
    — А вы что же, Сцилис? Испугались за свою жизнь?
    — Если бы вы хотели их смерти, я бы убил их, — презрительно бросил невидимый агент. — А так я просто сыграл свою роль. Не думайте, что это дает вам право мне не платить.
    — Наемник всегда остается наемником.
    — Я мог бы возразить вам, что своекорыстные интересы благородней захватнических, — с сухим юмором произнес Сцилис. — Но за дискуссию я беру столько же, сколько за другие услуги, так что вы вряд ли захотите ее продолжать. — Сцилис явно упивался собственным голосом. Говорил он не так чтобы много, но оттачивал каждое слово и со смаком его изрекал. Однако то, что знал Тальрик о Сцилисе, можно было подытожить за пару секунд, а на размышления о неузнанном ушло бы несколько дней. По силуэту и голосу Тальрик предполагал, что его агент происходит из арахнидов, однако Сцилис с тем же успехом мог оказаться Сциллой, о настоящем же его имени оставалось только гадать.
    — Вам заплатят, — сказал Тальрик, — но сможете ли вы перевоплотиться в кого-то из них? Вы их хорошо рассмотрели?
    — Только внешне, — ответил Сцилис. — Я провел с ними слишком мало времени — не так, как с Больвином.
    Тальрику не было дела до того, как именно Сцилис допрашивал Больвина перед смертью, — служба Империи сантиментов не допускает.
    — Может быть, еще проведете. Вот ваши деньги. — Мешочек с геллеронской монетой звякнул об пол. — Скоро у меня опять будет работа для вас — извещение поступит обычным путем.
    — Рад стараться, майор.
    — Капитан, — поправил осоид.
    — Э, бросьте. Вы перестали бы меня уважать, если б я поверил. За то время, что мы с вами танцуем в паре, я раскусил вас.
    Типичное для арахнида выражение. Ты все-таки арахнид, решил Тальрик.
    — Раскусили?
    — Я знаю, что подчиненные вас боятся. Тут нет ничего удивительного, поскольку вы офицер, но вышестоящие боятся вас еще больше. Может, мне сказать страшное слово?
    — Не стоит. — В голове у Тальрика возникло это самое слово: «Рекеф». Если имперская армия держит нож у горла всего мира, то он, Тальрик, держит нож у ее горла. Император не терпит никакой оппозиции — ни внешней, ни внутренней. — Подобные разговоры, Сцилис, могут перевесить даже и вашу полезность.
    Сцилис издал пренебрежительный звук, но тему все же сменил.
    — Ваши люди говорили вам об арахнидке-дуэлянтке? Есть на что посмотреть.
    — Да, эта четверка — настоящий мешок с сюрпризами, — кивнул Тальрик и встал. Им овладела усталость. Сцилис вечно подсмеивался над ним; будь у Тальрика другой агент с такими же способностями, он быстро произвел бы замену. — Если нащупаете какие-то нити, ведущие к ним, это сразу же будет оплачено.
    «Служба Империи — вот мой стержень», — думал Тальрик, спускаясь по лестнице. Как ни искушал его Геллерон своими запретными удовольствиями, ради Империи он отринул бы их без сожалений, без тревоги, без страха. Он не считал себя дурным человеком, но Империи был предан безоговорочно — высшая добродетель для ее гражданина. Когда во время последней войны ему приказали убить трех малых детей князя Фелипе Даэля, чтобы навсегда пресечь его род, Тальрик лично исполнил приказ, и совесть не упрекнула его.
    Он остановился, вспомнив об этом. У него самого были дети — далеко, за сотни миль от этого города. За всю их жизнь он видел их лишь несколько раз. Дети — и жена, которой он больше не пишет. Страх подчиненных, ненависть вышестоящих… зашифрованные приказы, подлежащие немедленному сожжению.
    Когда он убивал тех детей, двое мужчин держали их мать. Он не принуждал ее присутствовать — она уже была в детской, когда он пришел. Надо было ее увести, подумал Тальрик теперь, стоя на лестнице «Хлебной гавани».
    Ради Империи. Он становился сильнее от одних этих слов, но понемногу начинал чувствовать, что все время меняет маски на манер Сцилиса. Когда-нибудь он разложит их в ряд и не узнает своего подлинного лица.

    Еще не открыв глаза, Таниса поняла, что находится в незнакомом месте. Постель, звуки, запах — все было чужое. Это могло значить все, что угодно: от похищения до ночи любви. Она лежала, не шевелясь: никто не должен знать, что она проснулась.
    Комковатый соломенный тюфяк, затхлый воздух. Ночь любви в трущобе?
    Больвин! Он предал их! Она едва удержалась, чтобы не взвиться с матраса. Да, Больвин. Она ринулась к улице и отяготила свою нестрогую совесть двумя убитыми осоидами, но где же она теперь?
    И голова раскалывается, непонятно с чего.
    Итак, она вышла на улицу. Осоиды пробирались к ней, расталкивая толпу. Люди шарахались от ее окровавленной шпаги. Ей хотелось вернуться назад, найти Чи и Сальму, но осоиды и городская стража гнали ее все дальше от переулка.
    Она бежала, а Геллерон все никак не кончался. Как ни пыталась она выбраться из этого города, он оказался сильнее.
    Таниса попробовала нащупать шпагу и не сумела. Из всей одежды на ней осталась только рубашка. Куда же ее занесло?
    Делать нечего, придется открыть глаза. Грязный матрас, несвежая простыня, каморка с узким окошком.
    На стуле у дверного проема без двери дремал крошечный человечек, а за спиной у него…
    Она подошла к нему тихо, как способны одни арахниды, и выдернула клинок из ножен. Шорох разбудил спящего, но Таниса уже приставила острие к его подбородку. Сторож-полукровка родился, видимо, от жукана и мушидки — а может, и еще кто-нибудь примешался. У него был нож, но сторож и не думал пускать его в ход.
    — Где я? — прошипела Таниса.
    — В доме Малии, — ответил он, глядя то на нее, то на лезвие.
    — Кто она, эта Малия?
    — Начальница моя. С ней, знаешь ли, шутки плохи, — дрожащим голосом сказал человечек.
    — Я, пожалуй, передам ей послание — в виде твоего трупа. Говори, если хочешь жить.
    — Ч-что говорить-то? Мне велели посторожить тебя, вот и все.
    — Зачем?
    — Не говори с шестеркой, когда есть туз, — послышался женский голос с порога. Таниса отскочила, выставив вперед шпагу. В дверях стояла женщина средних лет, с проседью, но стройная и мускулистая. Одетая, как принято в Геллероне, она тем не менее была муравинкой и сохранила военную выправку. Ее короткий меч оставался в ножнах, и вынимать его она явно не собиралась.
    Таниса медленно опустила шпагу.
    — Ты и есть Малия?
    — Да. Ты хорошо двигаешься, дитя. — Она до сих пор говорила с легким муравинским акцентом.
    — Я тебе не дитя.
    — Увидим. Во всяком случае, ты у меня в долгу.
    — За постой? — презрительно осведомилась Таниса. — Ты и вправду не поскупилась — конюшни, как видно, у тебя нет.
    Малия усмехнулась уголком рта.
    — Для Геллерона это роскошные хоромы, дорогая. А задолжала ты мне за то, что убила моего человека.
    — Когда? — Остатки вчерашнего дня напрочь стерлись из памяти. Неужели и эта женщина служит Империи?
    — Он первым начал, хотя это не так уж и важно. Он всегда был глуп и, увидев твой окровавленный клинок, решил использовать тебя как мишень.
    В памяти смутно обрисовался образ мужчины, пустившего в нее стрелу из короткого лука. Та просвистела мимо, задев ее плащ, и Таниса тут же отреагировала.
    — Да, теперь вспомнила. — Она разрубила надвое лук, которым он заслонился, а затем, повернув запястье, рассекла ему горло.
    — Ты убила его и ранила еще четверых, которые подоспели ему на помощь. В конце концов кто-то изловчился огреть тебя дубинкой по голове, и вот теперь ты наставляешь шпагу на тетушку Малию, которой так задолжала.
    — Такие долги я не признаю за собой. — Еще один мертвец, эка важность.
    — Если ты думаешь, что я не могла бы убить тебя прямо сейчас, то ты ошибаешься, — вполне серьезно заверила Малия. — Хоть года мои и почтенные, но в свое время я была и дуэлянткой, и наемной убийцей.
    Таниса медленно подняла шпагу вровень с ее грудью.
    — Однако?..
    На этот раз Малия, пусть нехотя, улыбнулась во весь рот.
    — Однако ты можешь пригодиться мне живая. Острие меча, кто ты? Положила на Кузнечной столько народу, что у стражников глаза полезли на лоб, пробежала три феода с окровавленной шпагой, а потом завязала драку у меня на заднем крыльце. И дралась так, что ребятам стоило бы поблагодарить тебя за урок фехтования.
    — Мне надо найти друзей, которых я потеряла, — сказала Таниса.
    — Повторяю: ты у меня в долгу. Я могу помочь тебе в розысках, если ты не против этот долг увеличить, но потом с тебя спросится.
    Ну вот, началось.
    — Что от меня потребуется? — В это окошко и мушид не пролезет — если что, прорываться придется с боем. Может, Малия, конечно, и врет, но муравины — прирожденные воины.
    — Я тоже кое-кому должна — здесь, в нашем феоде. Ты для них будешь хорошим подарком.
    — То есть рабыней?
    Малия успокаивающе вскинула руку.
    — Ты в наших делах ничего не смыслишь, дитя, поэтому не спеши гневаться. Будь моя воля, я б сама тебе работу нашла — такую, что с клинком связана. А так я отправлю тебя наверх и расквитаюсь со своим долгом. Это даст тебе большие возможности, но не забывай: должник делает то, что ему велят.
    — Что помешает мне убежать, когда случай представится?
    — Умница, хороший вопрос. Во-первых, за тобой отправят погоню. Во-вторых, насколько я понимаю, за тобой уже гонятся, а феод, если ты будешь верна ему, обеспечит тебе укрытие. В-третьих, тебе желательно кого-то найти в Геллероне, что в одиночку не так-то легко. И наконец, в-четвертых — вдруг тебе просто у нас понравится? Я бы не удивилась.
    Таниса опустила клинок.
    — Что такое феод?
    — Семья, город и фабрика вместе. — Малия повернулась и стала спускаться по лестнице. Таниса, спрятав шпагу в ножны и надев на себя перевязь, волей-неволей последовала за ней. — Семья — потому что ты повинуешься старшим. Город — потому что у нас есть правители, подданные и территория, которую нужно оборонять. Фабрика — потому что мы делаем много разных вещей — дурных вещей, по мнению большинства.
    — Иными словами, вы банда преступников?
    — Верно, дитя. Одна из многих сотен, существующих в Геллероне, — не самая маленькая, но и не самая крупная. Мы Половинный Дом, и ты, думается, придешься нам в самый раз.

    Дождь, пришедший с гор, тщетно пытался отмыть Геллерон дочиста. Пройдя сквозь заводской дым, он оседал сальной пленкой на коже, и в глазах от него щипало. Чи, укрывшись с Сальмой на крыльце богатого дома, снова дернула за шнурок звонка. Где-то внутри затренькало, и тот же слуга проверещал в окошко над дверью:
    — Сказано вам, убирайтесь! Я стражу вызову.
    — Пожалуйста, скажите мастеру Коммерцу, что к нему пришла родственница.
    — Для нищих его дома нет. — И это после того, как они сменили крестьянскую одежду на собственную! Сальма, надо полагать, самый богато одетый нищий на свете.
    — Но я родственница!
    — Мастера Коммерца на такой крючок не поймаешь, — отрезал кусочек слуги в окошке. — Честное слово, стражу вызову! Ступайте прочь.
    — Молот и клещи! — выругалась Чи на манер дяди Стенвольда. — Я с места не двинусь, пока Элиас Коммерц не выйдет ко мне. А когда он увидит, как ты со мной обращаешься, тебя, орел и решка, самого выгонят вон!
    — Я бы на твоем месте сказал ему, — спокойно подтвердил в наступившей тишине Сальма.
    Окошко захлопнулось, шаги привратника удалились.
    Дом Элиаса Коммерца стоял, правда, не на холме, но близко к подножию и явно не отличался гостеприимством.
    — Не знаю, впустят они нас или сторожевых насекомых спустят, но ты молодец, — сказал Сальма.
    — Сама не знаю, что на меня нашло. — В доме послышались шаги нескольких человек, и Чи, отойдя от двери, расправила платье.
    К ним вышли два солидных жукана-охранника с дубинками и щитами, только что, видимо, снятыми со стены. Чи осталась довольна, заметив, что они нервничают. Следом шел тощий тонкогубый субъект, в котором она узнала привратника, а замыкал процессию дородный мужчина с весьма грозным лицом. В одной руке он держал свиток, в другой вечное перо — не иначе, баланс сводил, когда его оторвали.
    — Ну, что такое? Почему меня беспокоят? Ступайте отсюда, пока мои люди не задали вам хорошую трепку!
    — Мастер Коммерц, — умильно проговорила Чи, — я Чируэлл Вершитель. Приехала из Коллегиума по поручению дяди Стенвольда.
    Коммерц прищурился и вставил в глаз висевший на шее монокль.
    — Чируэлл?
    — Да. Мой отец — Дорви Вершитель, но росла я у дяди Стенвольда и училась в Великой Коллегии.
    — А, Дорви, — без особой нежности проронил Коммерц; Чи уже привыкла к тому, что ее семью родственники не очень-то жалуют. — Да, твое имя я слышал. Кто это с тобой?
    — Сальма… то есть князь Сальме Дин из Сообщества. Он тоже просит вашего гостеприимства.
    Сальма тут же склонился в экзотически низком поклоне.
    — Из Сообщества, вот как? — Элиас, очевидно, слышал о родной стране Сальмы нечто благоприятное — по меньшей мере сулящее выгоду. — Стрекозиный князь и дорогая кузина Чируэлл… чудеса, да и только. Простите излишнее рвение моих слуг — меня, видите ли, постоянно осаждают далеко не столь желанные гости. Входите, прошу вас.

    Чи старалась не называть имен и политических предпочтений, и ее рассказ имел лишь отдаленное сходство с правдой. Стенвольд отправил ее вместе с друзьями в Геллерон по делам. На улице они ни с того ни с сего подверглись нападению каких-то злодеев. Двое из их компании пропали без вести, а они с Сальмой нуждаются в приюте, где могли бы дождаться Стенвольда.
    Элиас вопреки ее ухищрениям неплохо читал между строк и смекнул, что отыскать Тото и Танису будет не так-то просто.
    — Я велю своим десятникам и факторам навести справки, — пообещал он за обедом. — И назначу вознаграждение. В этом городе существует целое племя, живущее розысками пропавших. — «Пропавших, которые не желают быть найденными», — подразумевали его слова.
    — Вот так, открыто? Вы думаете, это разумно? — Чи не сомневалась, что о любых розысках скоро станет известно врагу.
    — А как же иначе, дорогая моя? Действовать тайно — это все равно что бродить по людной площади с завязанными глазами, повторяя шепотом чье-то имя. Не беспокойся: я в этом городе человек не последний. У меня семь заводов, рудники — люди ко мне прислушиваются. Друзья будут с вами через каких-нибудь пару дней.
    Чи ковырялась в тарелке, видя, что Сальма, несмотря на улыбку, беспокоится не меньше ее. Геллерон огромен, и Осиная Империя, проявившая к ним такой интерес, тоже не дремлет. Вряд ли связи Элиаса Коммерца окажутся сильнее вражеских. При мысли о Тото и Танисе ее сердце пронизывал холод.

12

    Тронный зал Синона Половинного, главы Половинного Дома, помещался в мушидской харчевне на Стылой улице. Малия ввела Танису в длинную комнату с низким столом. За ним сидело человек тридцать, но Таниса с первого взгляда определила, что садиться нужно на том конце, который поближе к трону.
    Синон был худощав — брюшко у него стало намечаться лишь в последние годы, когда он перестал лично с мечом в руке защищать интересы своей империи. Вырядился он так, будто собрался бежать из города со всем своим достоянием — как, впрочем, и большинство его сотрапезников, кроме нескольких, одетых подчеркнуто скромно. Бандиты щеголяли золотыми цепями, кольцами, амулетами; один даже кольчугу составил из серебряных монет геллеронской чеканки. Однако Синон, весь в золоте и драгоценностях, один стоил больше половины стола — вопрос престижа, как видно.
    В полном соответствии со своей кличкой он был метисом — скорее всего от союза нома с бледным таркийским муравином. Удачное сочетание кровей наделило его молочной кожей с серыми мраморными прожилками; темные волосы ниспадали на плечи по арахнидской моде, черные зрачки без радужки плавали в белом ободе. Этот человек наводил ужас и в то же время притягивал.
    — А Малия-то с подарком, — сказал он, и все за столом тут же стали поворачивать головы к Танисе. Малия, оставив ее, заняла место по его правую руку. — Поразительно, — весело, но с непроницаемым взглядом продолжал Синон. — Малия говорит, ты не просто хорошенькая, но и драться можешь? Как тебя звать, паучок?
    — Таниса, мастер Синон. — Вежливое обращение выскочило у нее само собой, по детской привычке.
    — Да еще и воспитанная — редкое сочетание. Ты понимаешь, что Малия перевела свой долг на тебя?
    — Так она мне сказала. — Сидящие за столом засмеялись — это не коснулось лишь тех, кто сидел совсем близко к Синону.
    — А драться и правда можешь?
    — Могу.
    — Тогда за этим столом и для тебя найдется местечко. Я слышал, ты нуждаешься в моей помощи? Малия рассказала мне твою историйку, паучок. Помоги мне, а там, глядишь, и я тебе помогу.
    Чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, Таниса сощурилась, стиснула кулаки и спросила, глядя на Синона в упор:
    — Куда мне сесть?
    Вдоль стола прошел одобрительный ропот, но Синон, подняв руку, призвал всех к молчанию.
    — Не очень-то восторгайтесь, — предостерег он. — Она еще не знает наших традиций. Садись куда хочешь, паучок, только помни: кому-то придется пересесть ниже, чтобы ты поместилась. А теперь выбирай.
    Таниса помедлила. Не станет она прыгать сразу после того, как Синон щелкнул бичом. Что сказал бы на это Стенвольд? Синон принимает ее как бойца… правила геллеронских феодов просты и жестоки. Как становятся полноправным членом такого феода — пролив чью-то кровь, заняв чье-то место?
    Не попытаться ли убежать — вон из этого дома, на незнакомые улицы Геллерона? А что потом? В одиночку ей никогда не найти остальных. Нужна помощь, которую может ей дать только этот вор и убийца.
    «Они хотят посмотреть, на что ты годишься, — шептал под всем этим еще один темный голос. — Не обмани их ожиданий, доставь себе удовольствие…»
    Она прошлась вдоль стола, следя, кто смотрит ей прямо в глаза, а кто нет. На дальнем конце нашлось немало таких, кого она без труда могла бы побить и даже унизить. Сброд, жадно хватающий крохи, которые им бросает Синон… но если уж делать что-то, так в полную силу.
    Она вернулась в верхний конец, что было встречено одобрительным гулом. Настоящие представляли собой весьма пестрое сборище: жуканы, муравины, мушиды, арахниды, множество полукровок и несколько трудноопределимых. Здесь все смотрели на нее, не отводя глаз. Помимо побрякушек, их украшали и шрамы: нынешнего статуса они добивались с боем, то же самое предстояло сделать и ей. Даже те немногие, что походили на мирных граждан — механики, счетоводы, соглядатаи и кто там еще, — не боялись ее: на такой случай у них, вероятно, имелись телохранители.
    Таниса одарила одной из лучших своих улыбок вожака во главе стола, показывая, что она, в свою очередь, его не боится.
    Справа от него сидит Малия; вызвать на бой ее было бы черной неблагодарностью, да и сможет ли Таниса ее победить? Видно, что женщина занимает это место по праву.
    Слева — великан не меньше семи футов ростом; встав, он заденет головой потолок. Он мертвенно бледен, но при этом не альбинос — такого цвета кожи Таниса еще не видела. Нижняя челюсть тяжеленная, клыки выступают наружу, вместо больших и указательных пальцев восьмидюймовые клешни. Маленькие желтые глазки над плоским носом спокойны, три оставшихся пальца бережно держат в ладони винную чашу. Пожалуй, он не просто бойцовый зверь — вон как глядит, разбирая Танису по косточкам. Нет, и его вызывать рановато.
    «Вспомни Чи и Сальму, — сказала она себе. — Вспомни, за кого бьешься». Если случилось худшее и осоиды одержали верх, эти бандиты могут стать орудием ее мести. Нынче она пустит кровь ворам, завтра осоидам.
    Она выхватила шпагу, заставив вздрогнуть тех, кто был рядом, и направила ее на светлого таркийского муравина слева от великана. Тот сразу вскочил — видно, не дурак был подраться и кое-что имел про запас. Он смахивал на Адакса из коллегиумского дуэльного общества, с которым Танисе так и не довелось потягаться.
    — Где драться будем? — спросила она.
    — Да прямо тут, чтобы все видели. Старайтесь только не наступать в кровь, — лениво ответил Синон.
    Муравин извлек из-под стола пару коротких мечей и перемигнулся с земляками — за столом сидели еще трое таркийцев. Мысленно они будут с ним и подскажут, если он ошибется. Врасплох его не возьмешь.
    — Двоеручный, выходит? — Таниса осталась довольна спокойным юмором своей реплики, но внутренний голос твердил ей, что она сделала крупный промах. Левой рукой она выхватила у кого-то столовый нож. — Так будет честнее.
    Зрители посмеялись. Отойдя чуть назад, она приняла стойку — шпага перед собой, тупой нож наготове.
    Поле боя насчитывало три фута в ширину, двадцать в длину. Она надеялась, что более длинный клинок послужит ей преимуществом, но противник держался вполне вольготно.
    — До первой крови, — предупредил Синон. — День был хорош, не хочу его портить смертоубийством. Но если первая кровь окажется и последней, тут уж ничего не поделаешь. — Он облизнул губы, предвкушая нежданное развлечение. — Ну, не тяните.
    Таниса метнулась вперед и чуть не достала муравина острием, но союзники вовремя предупредили его, и он перешел в атаку.
    Он заходил то справа, то слева, мельтеша своими клинками. Его замкнутое лицо не давало ей никаких подсказок, но инстинкт говорил, что до стены всего один шаг. Она сделала этот шаг и оттолкнулась ногой. Левый меч муравина задел ей рубашку, ее шпага прошла над его головой. Таниса, продолжая движение, попыталась двинуть его локтем по носу, но другие муравины опять предупредили его. Он отшатнулся, а она, пролетев мимо, упала и тут же вскочила на ноги.
    Он снова напал под громовые аплодисменты застолья. Теперь она уже знала, чего от него ожидать: его заходы не отличались разнообразием. Она успешно парировала удары, а потом начала отвечать. Они вышли на середину своей узкой арены. Таниса больше не отступала и постоянно грозила ему столовым ножом.
    Она уже знала, чем закончится поединок. Пока она держала противника на расстоянии шпаги, не подпуская его к себе, план сформировался в уме сам собой и получил ее одобрение.
    Перейдя в наступление, она якобы оступилась, и противник ухватился за этот шанс. Один меч она отвела гардой, другой крестовиной и ударила ножом сверху.
    «Берегись!» — заорали голоса у него в голове. Оба меча взлетели, закрывая его от тупого ножа, и успевшая отскочить Таниса нанесла свой удар.
    Намереваясь только оцарапать ему плечо, она случайно задела шею. Кровь забила струей, и миг спустя стало ясно, что муравин мертв.
    Это неправильно, он не должен был умирать! Она всего лишь любительница из студенческого кружка, даже не чемпионка — и вот, нате вам.
    Смерть, стоя за плечом, шептала, что у нее просто дар такой. Стоит ей обнажить свой клинок для самозащиты, как он тут же обагряется кровью. Вчера ее, измученную, растерянную, едва одолели четверо людей Малии; все они получили раны, а один поплатился жизнью.
    Да, это дар — который, если она будет служить Синону, может обернуться призванием. Сейчас эта мысль испугала Танису, но миг назад, когда радость победы кипела в ней, она приняла бы ее как должное.
    В кого же она превращается?
    За столом кто аплодировал ей, кто сыпал проклятиями, но для нее существовал только вожак. Она смотрела в его странные глаза и улыбалась натянутой, вызывающей улыбкой.
    — Малия ничего не преувеличила, — молвил он, утихомирив своих сотрапезников. — Даже преуменьшила, мне сдается. — Немолодая воительница слегка забеспокоилась под его взглядом. Если бы Таниса при первой встрече вступила с ней в бой, интересно, что бы из этого вышло?
    Лучше, пожалуй, не знать. Они были правы, говоря, что нужны ей. Все пошло наперекосяк, друзей раскидало; если эта банда — ее единственное оружие, она готова взяться за рукоять.
    Со сладкой улыбкой Таниса вытерла шпагу и села рядом с гигантом, который теперь один отделял ее от Синона.

    Элиас Коммерц, будучи занятым человеком, предложил гостям осмотреть примечательные места Геллерона — иными словами, его, Элиаса, промышленные и торговые предприятия. Если он, по мнению Чи, хотел таким образом произвести впечатление на иноземного князя, то план его погиб в зародыше.
    Необъятное пространство вокруг них грохотало так, будто здесь делали не стрелы для арбалетов, а громы и молнии. Во всем наблюдался своего рода порядок; печи, прессы и станки работали без передышки, и люди были лишь частью общего механизма. Слаженность и последовательность производства ошеломляла Чи.
    — Ну, что скажешь? — спросила она.
    — Я думал, жуканы не держат рабов, — ответил Сальма, сумрачно озирая цех.
    — Они не рабы!
    — Разве?
    — Конечно, — подбоченилась Чи. — Они здесь по доброй воле и получают заработок. Ты просто не понимаешь, как все это организовано.
    — По доброй воле? — Здесь собралось больше народу, чем Сальма мог сосчитать, и каждый без конца делал что-то свое. Одни работали на токарных станках, другие штамповали хитиновые детали, третьи загружали печи, дававшие больше света, чем закопченные окна, четвертые заливали в формы жидкий металл, пятые оттачивали готовые наконечники. Все были поглощены своей частью работы, и сделанное тут же передавалось следующему в ряду. А что, если б они, опять же по доброй воле, вдруг взяли и прекратили работать?
    — И нечего делать такое лицо, — раздраженно бросила Чи. — У вас в Сообществе нет индустриального производства, а в Нижних Землях это обычное дело. Мы не можем три года ковать один меч, доводя его до полного совершенства.
    — Выпустите меня отсюда, не то я завою. На воздух хочу.
    — Как угодно, — сказала уязвленная Чи, но настроение Сальмы все же отчасти передалось и ей. Воля волей, подумала вдруг она, глядя на сотни тружеников, но ведь у них, наверно, и семьи есть, живущие чуть не впроголодь. Они пришли в Геллерон на заработки и просто вынуждены работать.
    Контролер в дальнем конце пересчитывал связки готовых стрел. Один этот завод каждый день выпускал их сотнями по самой низкой цене, но что-то в грандиозной машине кузена Элиаса все же не совсем ладилось.
    — Мне все равно, как вы это сделаете, — говорил он десятнику. — Наймите еще рабочих или заставьте этих шевелиться быстрее. Мы отстаем почти на пять процентов, а заказы растут. Мне нужно, чтобы на следующей неделе оборот был не меньше, а то и выше теперешнего.
    — Будет сделано, — угрюмо кивнул муравин-десятник.
    — Вот и прекрасно. Ну, как тебе мой завод, Чи?
    — Впечатляет, дядя. — Она стала называть его так вместо кузена, поскольку он был ровесником Стенвольда.
    — А друг твой что думает?
    — Он еще не привык к нашим достижениям.
    — Стрекозиды слишком любят ручную работу, и заказчики из них так себе. Неразвитые народы вечно цепляются за навыки тысячелетней давности, а потом удивляются, почему у кого-то армия лучше оснащена, чем у них.
    — Вы не спрашивали десятника о Тото и Танисе?
    — Он никого такого не видел, но Геллерон — большой город… Извини, я сейчас.
    В цех влетел курьер-мушид — в зареве печей его крылья казались багровыми. Опустившись на пол, он бросился к Элиасу.
    — Мастер Коммерц?
    — Да, это я. От кого письмо, от таргавонской делегации?
    — Нет, мастер, от офицера Брекена с северо-западного карьера. — Мушид вручил свиток и стал ждать, тяжело переводя дух.
    Элиас, тихо выбранившись, развернул свиток в отблесках печного огня и вдруг зарычал:
    — Вот, значит, какие вести посылает мне Брекен? — Чи показалось даже, что он сейчас ударит курьера. Тот отпрянул, лепеча:
    — Он просит вас прибыть незамедлительно вместе с…
    — Я вижу, о чем он просит, но имеет ли он понятие, сколько все это стоит? — Элиас скомкал письмо, курьер попятился еще дальше.
    — Дядя Элиас, — окликнула Чи, стремясь отвлечь его от злополучного вестника, — что-то не так?
    — Ничего, пустяки… — ответил тот с вымученной улыбкой. — Знал бы кузен Стенвольд, как деликатно нам приходится действовать в Геллероне. — Его взгляд упал на подавленного, бледного Сальму. — Не хочет ли твой друг подышать горным воздухом, Чируэлл?
    — Может быть, — осторожно ответила Чи.
    — У меня появились дела на севере, — Элиас тряхнул измятым письмом, — на одном из моих рудников. Думаю, чистый воздух пойдет вам на пользу — здешний, говорят, для приезжих вреден.
    Чи очень надеялась, что Сальме станет легче в горах, но то, что она слышала о геллеронских шахтах, надежд не вселяло. Элиас, приняв ее молчание за согласие, уже направился к выходу, гонец поспешал за ним.
    — Добудь мне еще двадцать человек, — говорил через плечо Элиас, — все равно кого, лишь бы годились. Сигнальные ракеты, арбалеты, магазинную баллисту… нет, лучше две. Я намерен разделаться с этим раз навсегда.
    Чи и Сальма удивленно переглянулись: уж не воевать ли собрался дядюшка Элиас?

    Геллерон не случайно выстроили так близко от гор. Торносский хребет изобилует полезными ископаемыми, и главные из них — залежи железной руды, богатейшие в Нижних Землях. Маленький рудничный город за четыре столетия благодаря железу и стали развился в промышленный и торговый центр; металл здесь варят, рафинируют, льют и преобразуют в изделия, предназначенные в основном для войны.
    Сальма в кузове парового локомотива чумел от тряски, лязга и вони. Ему давно так не доставалось — даже в Коллегиуме он все больше летал или передвигался пешком. Когда Элиас дал команду остановиться, Сальма из золотисто-смуглого стал зеленым.
    Чистый воздух и пейзажи, обещанные Элиасом, оставляли желать много лучшего. Сальма по-прежнему заслонялся от мира улыбкой, но глаза выдавали, как он измучен. Они сошли у большого карьера, который разрабатывался уже много лет. Паровые лебедки тарахтели, вынося на-гора людей и руду. По дну карьера были проложены рельсы, а одна его стенка служила опорой для гигантского навеса, где выплавляли чугун. Дешевле отправлять в город уже выплавленный металл, объяснил Элиас — по крайней мере было дешевле лет десять назад. В свете новых достижений приходится пересматривать старые технологии.
    Объяснения то и дело прерывались людьми, требующими его внимания, и Сальма с Чи в этой суматохе чувствовали себя как два растерянных островка. Пару бурильных машин, похоже, вывели из строя намеренно, а одну так даже и подожгли. Сейчас их, ожесточенно споря о чем-то, разбирала бригада ремонтников. Были здесь и солдаты, жуканы из частной охраны Элиаса — в кольчугах, латах и с арбалетами. Они посматривали на небо и явно нервничали.
    — Что тут, по твоему, происходит? — спросила Чи.
    — Ты меня спрашиваешь? — Сальма даже развеселился немного. — Я, знаешь ли, в вашем мире полный профан.
    — Конкуренты, должно быть, — предположила она. — Жизнь деловых людей в Геллероне, кажется, чревата опасностью.
    — Вот уж что верно, то верно.
    Грузовой локомотив как раз отправлялся в город. Почти всю платформу за его дровяной топкой занимали чугунные слитки, но лежали там и три длинных свертка — не иначе тела рудокопов или охранников. Элиас дал машинисту распоряжение привезти артиллерию; что бы здесь ни произошло, конца пока не предвиделось.
    — Что за гнусное занятие, — посетовал он вслед за этим, крутя перстни на пальцах, — и зачем я только за него взялся?
    — На рудник кто-то напал? — снова приступила с расспросами Чи.
    — Это давно началось, — вздохнул Элиас, — но тогда мы заключили договор, и все успокоилось. Добыча руды — дело выгодное, скажете вы, ну так вот: я на два дня опаздываю с поставками, а о стоимости ремонта даже думать не хочется. Как будто в Геллероне мало бродячих механиков, готовых работать за гроши! Из-за таких расценок на меня ополчатся другие горнопромышленники.
    — Но в чем же дело? Кто-то хочет отобрать у тебя рудник?
    — Вернее, прогнать меня с рудника, — с горьким смехом ответил Элиас. — Будь он им нужен, я бы начал переговоры, даже продал бы его за хорошую цену. Но эти ублюдки — извини, Чируэлл — попросту хотят выжить нас с этого места. Номы из Торна, — пояснил он, видя ее растерянность. — Они, видишь ли, бьют поклоны в окрестных пещерах и не желают, чтобы кто-то другой пользовался этой землей.
    — Номы? — Это удивило Чи еще больше. — Я думала, они…
    — Что-то вроде отшельников, которым ни до чего дела нет? Ошибаешься, Чируэлл. Это воинственный народ, мы с ними уже порядочно нахлебались. Они упорно не хотят подпускать нас к своей священной норе. После очередного договора дают нам пару лет передышки, а потом опять за свое. Набеги, грабежи, убийства и саботаж. Да-да, саботаж! Они не знают, что такое шестеренка или рычаг, но это не мешает им ломать самую сложную технику — мозги-то у них будь здоров.
    — Что же ты будешь делать? Пошлешь к ним парламентера?
    — Чтобы они убили его? Ну нет. Они разговаривают, только когда сами хотят. Сколотить бы авиацию вместе с другими хозяевами и навсегда выкурить это племя из гор, но это не от меня одного зависит. Пока что я жду баллисту, ракетницы и взвод арбалетчиков; посмотрим, хватит ли у номов ума опять сунуться сюда этой ночью.
    И Элиас удалился, сопровождаемый свитой конторщиков и десятников.
    — Слыхал? — воскликнула Чи.
    — Слыхал. Интересно, что сказали бы мои земляки, если бы геллеронцы, истощив эти залежи, двинулись дальше на север с рельсами и машинерией.
    — Ты что, одобряешь этих бандитов?
    Сальма отвел ее в сторону, подальше от охранников и рабочих.
    — Не спеши с выводами, пока не выслушаешь другие мнения. Мой народ не потерпел бы такого безобразия на наших границах, но Геллерон рано или поздно все равно пролез бы туда.
    — Ты бы выбирал слова, Сальма — речь все-таки о моем родственнике. — Обиженная Чи не желала признать, что в этом, пожалуй, есть доля правды.
    — Ладно, чего там. На севере Сообщества больше нет — теперь там Империя.

13

    Нашептавшись вдоволь с молодым мушидом, своим агентом, Скуто снова пришел в мастерскую. Тото, разбиравший от нечего делать свою батарею, так и подпрыгнул на месте.
    — Что бы там ни стряслось с твоими друзьями, осоиды их не поймали, — сообщил колючий жукан. — Похоже, всем троим удалось сбежать — жаль, что не вместе с тобой.
    — Есть какие-нибудь соображения насчет того, куда они могли деться? — спросил Тото.
    — Геллерон как вода — следов тут не остается, но мои глаза и уши не дремлют. Арахнидка, похоже, завеялась в такие места, куда даже я один не хожу. Она должна была пробежать два феода, не меньше. На вопросы там отвечать не любят, но я сделаю, что смогу. Просто удивляюсь я вам, ребята. — Скуто устроился напротив Тото, скребя о верстак своими колючками. — Вы, конечно, молодцы, что ушли от осоидов, но как же вы не условились, где вам встретиться, если вдруг потеряетесь?
    — Мы не думали, что такое случится, — пробормотал Тото.
    — Уславливаться надо всегда. В прошлом году Стен послал меня с ребятами в Сарн. Ничего, казалось бы, опасного, муравины тогда еще прилично себя вели, а вот поди ж ты. Не договорись мы о месте встречи заранее, я б до сих пор их разыскивал. А ведь нам в тот раз просто не повезло — мы нечаянно впаялись в дело Арканума, не имевшее никакого отношения к нам.
    — Арканум? Что такое Арканум?
    — Если не знаешь, то и знать тебе незачем. Это все номы выдумали своими свихнутыми мозгами. — Скуто засунул колючий палец в распотрошенную батарею.
    — Мастер Скуто, но ведь надо же что-то делать!
    — Что, например? Раздавать листовки на улицах? Или залезть на крышу и покричать?
    — Но…
    — Стен явно поторопился с вашим внедрением, — грустно констатировал Скуто. — Хороший агент должен уметь ждать, парень. Ты только помешаешь моим людям наводить справки и, чего доброго, сам попадешься осоидам. Откуда вы только свалились такие, клеймо литейщика, кто вы вообще?
    — Студенты Коллегии. Мастер Вершитель, наверно, просто не думал, что осложнения начнутся так скоро.
    — Этот умник пользуется Коллегией как своей персональной милицией, — проворчал Скуто. — Вы что, все механики?
    — Мы все дуэлянты — это нас и связывает. Таниса и Сальма настоящие бойцы, а вот Чи… Чируэлл, племянница Стенвольда… Надеюсь, с ней все в порядке — она не такая крутая, как эти двое.
    Скуто издал неприятный звук, в котором Тото не сразу распознал смех.
    — Похоже, ты бегаешь за дочкой начальника, парень. — Ухмылка колючего жукана могла заменить собой три обыкновенных оскала.
    — Ну, не то чтобы… ведь я полукровка…
    — Мне можешь не рассказывать, парень. Меня даже в золоте и бриллиантах не пустили бы в самый поганый геллеронский бордель. — На жутком лице Скуто читалось сочувствие. — Давай-ка лучше займемся твоей батареей — она стреляет, ты говоришь?
    — При достаточно сильном давлении воздуха мощность у нее будь здоров.
    — Ты гвоздестрел никогда в руках не держал?
    — Только модели, но нам в Коллегии демонстрировали, как он работает. — Думая о затерянной в Геллероне Чи, Тото всякий раз чувствовал внутри сосущую пустоту, но разговоры о механике успокаивали его.
    — Славная штука. Принцип примерно тот же, что у твоей игрушки, только вместо сжатого воздуха используют порох. Гвоздь длиной с палец прошибает насквозь стальную плиту. Они, правда, шумные, и заклинивает их часто, да и порох — опасная вещь. Гвоздестрел, когда раскалится, может разлететься на части, как я слыхал, — тут стрелку и каюк. А ты чем намерен стрелять, арбалетными болтами?
    — Лучше чем-то помельче.
    — Расскажу тебе еще кое-что. — Скуто опять расплылся в ухмылке. — В прошлом году пришел ко мне Балкус, приятель мой, муравин-ренегат из Сарна. Был гвоздестрельщиком у них в армии, пока не сбежал, тут продолжал это дело, ну и попросил меня сделать его оружие понадежнее. Я, значит, ствол удлинил и сделал в нем нарезку спиралью. Заклинивает по-прежнему как зараза, но стрелять стал в полтора раза дальше, почти без промаха. Может, и с твоей придумкой то же самое сделать?
    Тото, странно взволнованный, повертел эту мысль в голове. В Коллегии его идеи никогда не принимались всерьез.
    — Попробуем, — сказал он. — Непременно попробуем.
    — Так почему бы не приступить к делу прямо сейчас, пока маленькая армия Скуто занимается розысками?

    Таниса быстро стала своей в Половинном Доме. Никакому наказанию за убийство ее не подвергли, и даже земляки убитого не таили на нее зла. Вместе с жизнью тот утратил всю свою ценность.
    Никто из нового окружения, так охотно принявшего ее, не вспоминал, что она заняла чужое, еще теплое место. Свободных мест за столом Синона Половинного не водилось: каждый пришедший с улицы мог, если повезет, сесть на одно из них.
    Вожак подарил Танисе два золотых кольца и пряжку в виде сороконожки, кусающей собственный хвост.
    — На, возьми, — лаконично сказал он при этом.
    — Мне и цветов бы хватило. — Украшения в стиле Половинного Дома были тяжелые, топорной работы.
    Синон откинулся на подушку рядом с ней.
    — Это не дар любви, моя радость. Это твоя доля от взноса Паллуса — свою я уже забрал.
    Сознание того, что это наследство убитого ею человека, не всколыхнуло Танису — таких денег, даже по самым низким расценкам, у нее не было еще никогда.
    С самого боя она ждала, когда же Синон бросит второй башмак, когда напомнит, что она у него в долгу — но он все молчал, хотя после смерти Паллуса прошло уже больше суток. Заняв свое высокое место, она от студенческих игр перешла к другой, смертельно опасной. Сколько ни тверди себе, что сделала она это ради Чи и других, легче от этого не становится.
    А тут она еще и ночь провела с Синоном. Он не требовал от нее исполнить повинность, которую несли все прочие женщины дома, — просто дал понять, что хотел бы этого, и она согласилась. Во-первых, это было наилучшим способом укрепить свое положение, во-вторых, ей хотелось увидеть, что за зверь скрывается под мраморной кожей.
    Синон сильно отличался от забитых полукровок, известных ей ранее, и оказался лучшим любовником, чем ее прежние (их было меньше, чем гласила молва). Ее будоражили его зрелый возраст, коварство и угроза, что в нем таилась. Он был предводителем воров и убийц, а теперь и ее повелителем, но в постели, по правилам старой игры, к ней переходила часть его власти.
    И все-таки, лежа в его объятиях, Таниса представляла, как это было бы с Сальмой, и вместо кожи цвета ненастного неба ей виделась золотистая.
    Это происходило в какой-то таверне — они наверху, несущие караул бандиты внизу. Синон, отдав ей золото мертвеца, закрыл глаза. Она могла бы перерезать ему горло прямо сейчас, и он, быть может, втайне ждал этого — известно ведь, какая репутация у арахнидов.
    — За тобой долг, — промолвил он вдруг.
    — Часть я, кажется, уже выплатила.
    — Мы сделали это к взаимному удовольствию, разве нет? — Синон открыл глаза и даже немного обиделся, как ни странно. Ох уж эти мужчины.
    — Хорошо, будь по-твоему, — улыбнулась она.
    — Таниса, милая, я же вижу, что долго ты у нас не останешься. У тебя свой путь, и я тебя за это не упрекаю.
    Она вопросительно подняла бровь.
    — Не упрекаю, — повторил он, — но долги надо платить. Если я не буду на этом настаивать, мне конец. Ты должна мне за человека Малии и за помощь, которую у меня просишь. Вопрос только в том, как отдавать будешь — сразу или по частям.
    — Если можно, то сразу, — без колебаний сказала она. — Только не обижайся.
    — Честностью меня не обидишь, хотя убить за нее могу, — мягко сказал Синон. — Есть одна работа — сделаешь ее, и будем в расчете. На след твоих друзей я уже вышел.
    — Через родню Стенвольда? — обрадовалась Таниса.
    — Нет, они никого не видели, но след верный. Скажу при расчете.
    Кто-то деликатно постучал в дверь.
    — Командир, — сказал белокожий гигант, — есть новости.
    — Идем. — Синон принялся одеваться, Таниса тоже.
    — Что за работа? — спросила она, взглянув напоследок на мраморную мускулистую спину.
    — Все своим чередом, — бросил он.
    Великан внизу командовал, размахивая клешнями. Он был скорпи, изгнанным из пустыни на юге, и звали его Акта Барик. Клыки мешали ему говорить внятно, но он справлялся.
    — Их человек скоро будет, — доложил он Синону.
    — В чем дело? — спросила Таниса.
    — У нас так улаживают споры — открыто, у всех на глазах.
    — Не слишком ли благородно?
    — Я ж не сказал, что это единственный способ, — весело хмыкнул Синон. — Бойцы, вперед. — Восемь бандитов, повинуясь приказу, вышли на улицу. Перед таверной никого не было, но в отдалении собиралась толпа.
    — Но ведь Барик сказал «человек»? Один человек?
    — Так договаривались, — кивнул Синон.
    — Восемь на одного, значит?
    Синон бросил ей взгляд, не внушающий оптимизма, и стал на пороге.
    Зеваки расступались перед кем-то, кто шел к таверне. Восемь бойцов Половинного Дома стали полукругом, дожидаясь его.
    На улице показался высокий мантид в ярко-зеленом дублете с распоротыми из-за шпор рукавами, в темно-зеленых бриджах и сапогах. Золотое украшение у него на груди — меч, продетый в кольцо, — о чем-то напоминало Танисе. Шпагу, обычное оружие мантидов-дуэлянтов, заменяла металлическая перчатка с торчащим из нее двухфутовым лезвием. Он остановился в самом центре дуги, образованной людьми Синона: руки по швам, ноги вместе, глаза опущены.
    — Бойцовый, — вспомнила наконец Таниса. — Не знала, что они еще сохранились.
    Синон пробурчал что-то в ответ, оставив ее в неведении насчет того, почему против мантида, пусть и бойцового, следует выставлять целых восемь человек. Последние были вооружены короткими мечами, палицами, кинжалами, один даже копьем, но уверенности в них не чувствовалось. Каждый ждал, чтобы начал кто-то другой. Зеваки наблюдали за ними в полном молчании.
    Мантид приложил согнутую в локте правую руку к груди, направив лезвие вниз, и наконец-то поднял глаза.
    Один из Половинных издал вопль, и они разом накинулись на пришельца — шесть с боков, двое с воздуха, — заслонив его от Танисы.
    Двое тут же отлетели назад. Мантид вился среди оставшихся, орудуя своим металлическим когтем. Мечи отскакивали от него, высекая искры, копье сломалось пополам.
    Мантид на глазах Танисы рассек лицо бандиту с мечом, отразил удар палицы и вскрыл кольчугу на груди того, кто ударил. Миг спустя коготь вспорол пах мушиду, пикировавшему сверху. Казалось, что, этот коготь живой, что он сам способен летать и ведет за собой своего владельца — а мантид, не получивший пока ни царапины, будто много раз репетировал этот кровавый спектакль.
    Шпоры на его руках проткнули выше ключиц жукана, коготь со спины отразил меч последнего из противников и направил его в грудь хозяину.
    Все это заняло несколько секунд. Таниса отлепила побелевшие пальцы от рукояти.
    На булыжнике лежали восемь мужчин, которые только что были живы. Мантид смотрел отстраненно, без всякой жестокости, но Таниса поскорей отошла, не желая встречаться с ним взглядом.
    — Вот так-то, — равнодушно промолвил Синон. — Теперь Шалуны будут крышевать весь Крысятник. — Они с Танисой вернулись в таверну, где сидели их еще живые приспешники.
    — Кто он? — спросила девушка.
    — Звать его Тизамоном. — Шалуны на улице весело грузили трупы в телегу — все, что было на убитых, досталось им. — Дело за тобой, милая.
    — Хочешь, чтобы я убила этого мантида? — осведомилась она.
    Синон, явно не ожидавший такого вопроса после всего, что она видела, велел остальным:
    — Оставьте нас вдвоем с Танисой, ребята.
    Скорпи послушно увел за собой всю компанию.
    — Нет, милая, не его. Он всего лишь наемник, убить надо его хозяина. У тебя два преимущества перед всей моей шайкой: во-первых, лицо у тебя не похоже на старый сапог, во-вторых, тебя никто здесь не знает. Хочешь расквитаться вчистую — окажи мне эту услугу.
    — Я думала, ты улаживаешь свои споры таким вот образом, — показала она на окровавленный булыжник за дверью.
    — Ну, это еще не окончательное решение.

    После заката злоумышленники начали с того, на чем остановились в предыдущую ночь, и Сальма с Чи стали непосредственными свидетелями этого действа. У Элиаса, как почти у всех горнопромышленников, был еще один дом, загородный, совсем близко от рудника. По сравнению с городским он был скромен: два этажа, плоская крыша, рядом конюшня. Скудно обставленный, он не предназначался для приема гостей. Элиас выгнал слугу из его каморки, чтобы поселить туда своих молодых друзей; Чи даже почувствовала себя виноватой.
    Погрузившись в медитацию, она снова попыталась обрести Наследие Предков и тут услышала первый взрыв. Грохнуло так, что в комнате затряслись стены, и Чи еще по дороге к окну решила, что кто-то поджег резервуар с горючим: многие рудничные машины работали на мазуте.
    В окне она увидела высоченный столб пламени, глушивший своим ревом все прочие звуки и затмевавший кипевшую вокруг суету. Охрана сейчас, вероятно, разворачивает баллисту, прочие стреляют из арбалетов. Постепенно Чи стала различать крылатые фигуры на фоне огня: это слетелись номы.
    Как хорошая жуканка, она могла видеть в них только дикарей и врагов прогресса. Эти темные пещерные люди были бы просто смешны, не будь они такими фанатиками.
    Но ее друг Сальма, чье мнение она уважала, смотрел на это несколько по-другому.
    Дверь распахнулась. Чи схватилась за меч, ожидая вражеского нашествия, однако это оказался один из двоих служителей Элиаса.
    — Не выходите из дому, барышня, — предупредил он, как будто она порывалась выскочить из окна.
    — Они ведь не придут сюда, нет?
    — Кто их знает, — ответил порядком струхнувший слуга, — от них всего можно ждать.
    Чи снова обернулась к окну. Топливо выгорело, огненный столб стал ниже. Во мраке просматривалась громада одной из баллист, каждые пару секунд выплевывавшей стрелу длиной с человека. У охраны должны быть хорошие арбалеты, возможно, даже пробойники, и одеты они в броню, а у номов что? Не иначе, камни, копья и луки со стрелами.
    Тем не менее они уже сожгли топлива на сотни централей: рудник теперь встанет на несколько дней. Но геллеронские промышленники отсюда все равно не уйдут, только усилят охрану — и когда-нибудь, разжившись аэропланами, атакуют с воздуха самих номов.
    Решит ли это проблему? Чи испытывала неловкое чувство человека, которого без спросу втянули в чужую ссору. В Коллегии тоже было несколько номов, замкнутых чудаков вроде доктора Никрефоса. Она не общалась ни с кем из них, но историю их знала. До революции номы, используя мантидов как военную силу, навязывали другим расам Нижних Земель свои темные суеверия — так по крайней мере говорилось в учебниках по истории. Но тут запылали плавильные печи революции, и мракобесие отступило. Восстание, вспыхнув в Патисе — так Коллегиум назывался при номах, — скоро охватило все Нижние Земли, оставив нетронутыми лишь малое число номских и мантидских твердынь. Как могут прежние правители оставаться глухими к зову прогресса?
    Сальма, например, прямо-таки заболевает, оказавшись на заводе или на руднике. Он улыбается и не подает виду, но она-то знает, как действует на него подобное зрелище. Стрекозидов тоже не назовешь просвещенными: они до сих пор верят в магию, и ни промышленности, ни машин у них нет.
    А осоиды на востоке тем временем строят собственные плавильные печи, чтобы производить оружие помимо того, которое они покупают у искусных оружейников Геллерона.
    Подумав обо всем этом, она вышла к Сальме в большую комнату. Элиас заперся у себя в кабинете, и они сели играть с трясущимися слугами в карты — каждый притворялся, будто не замечает шума за стенами. Когда топот солдат и лязг стреляющих арбалетов стали слышны у самого дома, они просто закрыли ставни.

    Утром все прекратилось. Взглянув на соседнюю кровать, где Сальма и во сне продолжал улыбаться, Чи встала, оделась и вышла в столовую, чтобы снова помедитировать.
    Потом ей вспомнилась прошедшая ночь. Проснувшись окончательно, она отворила ставни — над рудником все еще стоял дым.
    Сколько же народу погибло ночью… с обеих сторон? Эта мысль поразила Чи. В Коллегии ей говорили, что номы, при всех своих недостатках, раса отнюдь не воинственная, даже наоборот.
    Зло существует повсюду. Подумав так, Чи вынуждена была признать, что какая-то его доля присутствует и в ее собственной расе.
    Прихватив на всякий случай меч, она набрала воды в колодце между домом и конюшней. Землю устилал пепел. Что еще номы подожгли этой ночью — лебедку или плавильный сарай? Это все равно что тыкать палкой большого тяглового жука. Тычешь-тычешь, а потом ему надоест, и он тебе покажет, что шутки с ним плохи. Номы понятия не имеют, на что напрашиваются.
    За оградой слонялись пятеро стражников — вероятно, оценивали ущерб. Они воззрились на Чи, и ей сразу расхотелось мыться прямо здесь, во дворе.
    На правах хозяйской родственницы Чи властным жестом отослала их прочь. Стражники нехотя удалились, но она все-таки пошла с ведром на конюшню. Пусть себе курьерские лошади смотрят, они не в счет.
    Закрыв за собой дверь, она услышала в глубине шорох стали о кожу: кто-то вынул из ножен клинок. Чи тут же бросила ведро и схватилась за меч.
    В дальнем углу притаился худощавый человек с серой кожей — ном. Его нож блеснул в полумраке.

14

    Маркон Кроствейт, откликавшийся также на имя Маркон Дружелюбный, встал из-за стола. Его люди встретили это раскатистым криком «ура», а коленопреклоненный посланец Синона Половинного — из тех, кого не жалко, — совсем припал к полу. Посылать к нему полукровку-мушида было оскорблением само по себе, но Маркой, упоенный недавним успехом, не обижался. И потом, если отрезать этому недоноску уши и вывесить его из окна, кто передаст лысому уроду Синону, как доволен жизнью Маркон?
    Он повернул руки тыльной стороной вперед. Банда притихла.
    — Вставай, ты — коли можешь стоять на своих присосках.
    Полукровка встал, опасаясь получить в спину удар кнутом или нож. Правильно опасается, мелочь поганая, подумал Маркон.
    — Что, домой хочешь?
    Тот едва заметно кивнул.
    — Ты еще не сказал мне спасибо за мое гостеприимство, дружище. Чего я не люблю, так это дурных манер.
    Человечек пробормотал что-то. Один из людей Маркона, не дожидаясь команды, принялся поигрывать кинжалом.
    — Спасибо вам, мастер Маркон, — дрожащим голосом проговорил полукровка.
    — Маркон, а дальше?
    — Маркон Д-дружелюбный.
    — Да, Маркон Дружелюбный, добрый ваш друг, — презрительно искривил губы вожак. — Передай Синону, чтобы не забывал своего друга Маркона. С друзьями надо делиться всем, в особенности деньгами. Так и скажи, понял?
    Посланец отчаянно закивал.
    — Пшел вон, червяк, — плюнул Маркон. — Пусть Синон в другой раз пришлет ко мне чистокровного, не то я ему самому уши отрежу.
    Когда тот выбежал из таверны, Маркон подал знак к новому «ура» и через некоторое время махнул рукой.
    — Мантид уже приходил за платой?
    — Давно, мастер. Пришел и ушел. Он-то как раз не из дружелюбных.
    — И к тому же чертовски дорого стоит — но лучше ему платить, чем дать выйти на рынок. Вы все видели бой: как по-вашему, сколько человек он может положить в одиночку? Десять, двенадцать?
    — Да уж не меньше.
    Маркон кивнул.
    — А если его самого положат, пусть лучше сгинет так, чем изменит своим друзьям. — На сегодняшний день с делами было покончено. — Отдыхайте, вы это заслужили, а я поднимусь наверх.
    Его проводили свистом и рукоплесканиями. Преданные бойцы приготовили для него сюрприз: молоденькую девчонку, прибывшую в город совсем недавно. Вот где пригодится свойственное ему дружелюбие.
    Она уже ждала его, лежа в постели. Рядовой бандит, поставив на столик кувшин вина и две чаши, с поклонами пятился вон.
    — Этот день будут долго помнить в феоде. — Маркон сверкнул ослепительно-белой улыбкой — зубы ему сделали высший сорт. Сюрприз оказался арахнидкой, настоящей красоткой. — Раздень меня, — велел он. Арахнидка принялась за дело одной рукой, едва касаясь его прохладными пальцами. Он расправил плечи, мускулистые, несмотря на десять лет легкой жизни, и повернулся к ней. — Ну, девочка… — начал он, и тут она, словно они условились об этом заранее, располосовала его от живота до горла.
    Таниса смотрела, как его кровь впитывается в ватное одеяло, и ее разбирал смех. Для того ли она изучала в Коллегии философию, историю и прочие гуманитарные науки, чтобы найти свое истинное призвание на улицах Геллерона? Призвание быть пешкой в чьей-то игре, молчаливым орудием, тенью, которую используют и которой страшатся.
    Все прошло, как предсказывал Синон Половинный. Она не верила, что это сработает, однако сработало.
    Все это время она академически размышляла, сможет ли убить человека, который не покушался убить ее. Размышляла и готовила аргументы в пользу такого деяния. Он, в конце концов, просто бандит, убийца и предводитель убийц. Она видела кровь, которой залил улицу его человек. Убрав его, она окажет миру услугу… во всяком случае, не причинит никакого зла.
    И вот вожак Шалунов мертв.
    До чего же просто было все это провернуть, зная всего лишь, что солидный жукан-атаман питает слабость к молодым арахнидкам. Именно их его люди и приводили ему. Таниса подвернулась им очень кстати, а один из лучших лазутчиков Синона вызвался заранее спрятать в комнате ее шпагу. Маркон погиб, не издав ни звука.
    На улице было светло. Таниса открыла ставни и помахала платком.
    Миг спустя внизу поднялся шум: Акта Барик с двадцатью бойцами вломился в таверну. Скорпи, должно быть, вышиб дверь и начал крушить врага мечом длиной в собственный рост, а следом с копьями, мечами и арбалетами хлынули ребята из Половинного Дома.
    — Шеф, Половинники! — в панике заорал бандит-муравин, распахнув дверь верхней комнаты.
    Всего Таниса убила семь человек, поочередно прибегавших к шефу за указаниями, — больше, чем любой боец Половинного Дома. Человек Синона, первым взбежавший на лестницу, тихо попятился от кучи трупов и предоставил Танисе сойти вниз, когда она сочтет нужным.
    Она сошла и почувствовала себя королевой-воительницей. Рядовые солдаты грянули «ура» в ее честь, но почтительный кивок Барика значил для нее куда больше.
* * *
    Полчаса спустя все было кончено. Уцелевшие Шалуны разбежались, подумывая о переходе под другие знамена; Таниса сидела в той самой таверне, у которой устроил свое побоище Тизамон, через две улицы от места собственных подвигов, и смотрела на мирных обывателей, проходящих мимо.
    — Ну, ты талант, — говорил Синон. — Оставайся у нас, если хочешь, ты это заслужила сполна. Я поставлю тебя наравне с Малией и Бариком — они возражать не будут. Мы расширяемся, и третий лейтенант нам как раз пригодится.
    Таниса хотела отказать — и смолчала. Сегодня она родилась заново, омытая кровью. Что сказала бы Чи, узнав о художествах своей названой сестры? А Стенвольд? У нее и правда талант. Еще несколько таких дел, и ее совесть совсем умолкнет — к лучшему, может быть.
    Эта мысль и пугала, и будоражила. Стать фигурой наподобие Тизамона… даже вельмож и магнатов не почитают так, как его.
    Но что это за жизнь, если вдуматься? Бой за боем, предательство за предательством — и надолго ли хватит славы, когда клинок затупится?
    — Нет, я не могу, — сказала она. — Мне отчасти хотелось бы, но обязательства нарушать нельзя.
    — Понятно. — Синон протянул ей листок бумаги. — Вот по этому адресу найдешь некоего Скуто. Он человек Стенвольда, как мне докладывают. Его хорошо охраняют, поэтому приходи открыто и с миром. Может, он уже и всех остальных разыскал. Они такие же способные, как и ты?
    — Нет, — чистосердечно, без хвастовства сказала Таниса.
    — Тогда пожелаю им всего наилучшего. Этот Скуто крутой мужик, а его обстава и того круче. Если твои друзья нагрянут к нему без предупреждения, всякое может случиться.
    Бедняжка Чи — вот уж кто создан для роли жертвы. Хотя как сказать… Чи никогда бы не оказалась на месте Танисы, поскольку во время бегства не стала бы нападать на каждого встречного. Это город жуканов, и Чи как-нибудь приспособится… что ей еще остается?

    Оба застыли, не шевелясь. Чи почти полностью обнажила меч и приняла дуэльную стойку. Ном, с длинным кинжалом в одной руке, держался другой за ребра. Остролицый, пепельно-серый, короткие темные волосы растут мысом на лбу, глаза раскосые и совершенно белые, как у слепца. Чи полагала, что он ненамного старше ее — при других обстоятельствах она даже нашла бы его красивым.
    Но почему он не нападает? Можно подумать, что он боится ее, толстенькую жуканку наверняка с перепуганным лицом, которая даже меч не успела вытащить. Он-то ведь воин, и его руки после ночного набега обагрены кровью ее сородичей — чего же он ждет?
    Маленький ростом и тонкий, как многие номы, он весь собрался в кулак — чтобы покончить с ней одним махом, скорее всего. Губы у него нервно дергались… сейчас, сейчас бросится.
    Вопреки ее ожиданиям он остался на месте. Как только Чи разглядела темные пятна у него на хитоне и темную жидкость между пальцами левой руки, в дверь застучали. Ном сделал два шага вперед, высоко занеся кинжал, Чи наконец вынула меч из ножен.
    — Что вам нужно? — крикнула она, с трудом узнав собственный голос.
    — Проверяем, не спрятались ли где эти ублюдки, барышня, — откликнулся стражник.
    — Я… — Чи, глядя в белые глаза нома, чувствовала, что понемногу подчиняется его воле: он гипнотизировал ее, приказывая молчать, оскалив зубы от напряжения. Наследие номов, поняла Чи.
    Однако она оказалась сильнее, чем он полагал — а может быть, он просто ослабел от потери крови. Чи потрясла головой и освободилась от чар.
    — Барышня? — повторил обеспокоенный стражник. Ном оперся на отставленную назад ногу. Он будет драться, подумала Чи, и стражники непременно его убьют.
    Как поступил бы Сальма на ее месте?
    — Здесь никого нет, — заявила Чи крайне фальшивым даже на собственный слух тоном. — Дайте помыться спокойно.
    — Есть! — тут же ответил охранник, и вся команда, судя по шагам, двинулась дальше.
    Все это время Чи неотрывно смотрела на нома. Благодарности в нем не чувствовалось, разве что любопытство.
    — Если хочешь драться, дерись со мной, иначе…
    — Иначе что? — мягко осведомился он.
    Меч оттягивал ее руку. Ном с глубоким, явно причинившим ему боль вздохом спрятал кинжал за пояс.
    — Похоже, что я твой пленник, — вызывающе произнес он. — Что будешь делать, жуканка?
    Она тоже убрала меч. В самом деле, что ей с ним делать? Теперь она боялась его больше, чем когда он грозил ей ножом. Ном был выходцем из иного мира, достоянием древней истории.
    — Я никогда по-настоящему не была знакома с кем-то из номов.
    — Считай, что теперь познакомилась.
    — Хочешь, я посмотрю твою рану? — Чи, как выяснилось, основательно пропиталась гуманистическими идеями, которые ей внушали в Коллегии. Ном, охваченный подозрениями, снова взялся за нож. — Если бы я хотела тебе зла, то позвала бы стражу. Знаешь, — добавила она, надеясь его убедить, — один доктор-ном в Коллегиуме вылечил моего дядю Стенвольда.
    Он тяжело сел на кипу соломы — его левый бок был весь залит кровью. Чи в Коллегии прошла начальный курс медицины. Сглотнув, она подняла ведро, где осталось довольно много воды, и опустилась на колени около раненого.
    Ему повезло: тяжелый, пущенный с земли болт оставил всего две царапины на его ребрах, но в ране застряли куски хитина. Ном поморщился, когда Чи начала смывать кровь, почти черную на его серой коже.
    — Я зашью, если хочешь. — При одной мысли об этом у нее затряслись руки. — Но для дезинфекции нужен спирт.
    — Не надо… хватит и горячей воды.
    Чи встала. Элиас Коммерц будет очень зол, если узнает об этом, но Стенвольд был бы на ее стороне.
    — Посиди здесь, — сказала она. — Я скоро.

    Все вышло проще, чем она ожидала. Двое слуг, еще не пришедших в себя после ночных событий, хлопотали по дому. Чи без труда отыскала иглу и нитки, прихватив заодно крепкую настойку из запасов Элиаса и котелок с кипятком.
    Войдя в конюшню, она подумала, что ном сбежал или попал в руки стражников, но он тут же возник из мрака в дальнем углу — между ними уже установилось некоторое доверие.
    Чи промыла иглу и нить сперва кипятком, потом настойкой.
    — Зачем ты все это делаешь? — спросил он.
    — Я же тебе говорила…
    — Только не надо больше про дядю Стенвольда. Скажи правду.
    Она поспешно принялась за шитье. Ном замер, когда она воткнула иглу, и из серого стал белесым.
    — Я студентка Великой Коллегии, — стала объяснять Чи, тщательно зашивая рану. — Там нас учат, что всякий спор лучше всего улаживать словами, а не насилием. Мечи прекращают диспут до завтра, разумные доводы решают его навсегда. Так по крайней мере нам говорили. — Покончив с первой раной, она закрепила нить. — Я не боюсь тебя. — Тут она слегка покривила душой. — Ты мне не враг. — Со второй раной дело пошло быстрее. Раненый держался стойко, и вскоре Чи неумело перевязала его, пустив на бинты рукав своего верхнего платья — скажет, что зацепилась за что-нибудь, вот и все.
    — Никогда не был знаком ни с кем из жуканов, — сказал ном. — Надеюсь, они не все такие, как ты.
    — Почему? — Чи вдруг стало очень неловко. Ном тем временем добавил в остывшую воду какие-то травы. В руке у него снова оказался кинжал. Сердце у Чи замерло, но раненый всего лишь помешал им в посудине.
    Он мог бы убить ее, как только она закончила шить — вонзил бы нож в горло, и все тут. Чи разозлилась на себя за то, что ей не пришло это в голову, и поздравила себя с тем, что все-таки осталась жива.
    — Потому что я дрался с жуканами и убивал их, но таких, как ты, я убивать не хочу. — Произнеся это ровным голосом, он оторвал лоскут от своего хитона, и без того уже драного, обмакнул в котелок и приложил к ране поверх бинтов.
    — Убивал?
    — Иначе меня самого бы убили, разве не понимаешь? — Он поморщился — снадобье, должно быть, сильно щипало. — Как тебя звать?
    — Чируэлл Вершитель. Имя как имя, — сердито сказала она, видя его легкое удивление. — Для краткости Чи.
    — А меня зовут Ахей, — помедлив, назвался он. — Спасибо тебе. Знаки говорили мне, что эта ночь для меня плохо кончится, но ты победила злую судьбу.
    — Знаки? Ты участвовал в набеге из-за примет?
    — Нет, вопреки им. — Он снова обмакнул лоскут в воду. — Что ты намерена делать дальше?
    — Пойду домой и постараюсь об этом забыть, — ответила Чи, хотя знала, что долго будет помнить этого нома. Коленки у нее заломило, и он помог ей встать. Мозоли у него на ладони располагались как-то не так — он, вероятно, был лучником.
    — А я смогу улететь только ночью — мне надо как следует отдохнуть.
    — Да, хорошо. — Чи вышла и на миг прислонилась к закрытой двери, утратив всякую связь с реальностью. Если бы она до сих пор не ощущала руку Ахея в своей, то подумала бы, что он ей привиделся.
    Из Геллерона прибыло подкрепление — Элиас, надо надеяться, сочтет теперь возможным вернуться в город. После близкого знакомства с врагом Чи не хотелось присутствовать при новом кровопролитии.
* * *
    — Иногда ты здорово меня удивляешь, честное слово, — сказал Сальма, услышав ее рассказ.
    — По-твоему, я неправильно поступила?
    — Я этого не сказал. А как же твои речи насчет прогресса?
    Если бы он не ехидничал так, Чи ответила бы, что именно его взгляды заставили ее пересмотреть свои собственные.
    — Просто я подумала, что так будет правильно… Он все еще там, дожидается темноты. Странно, правда?
    — А если честно? — приставал безжалостный Сальма.
    — Дело совсем не в этом. — Она не лгала, но Ахей не покидал ее мыслей. Странный, опасный, хрупкий… существо из иного мира.
    Революцию, произошедшую пятьсот лет назад, один историк-арахнид назвал «переворотом уродов». Ее действительно совершили мускулистые, кряжистые рабы, жуканы и муравины. Чи, выросшая рядом с Танисой, ощущала свою некрасивость особенно остро.
    Сальма смотрел так, словно все это было написано у нее на лице.
    — Я тоже думаю, что это правильно, к чему бы это ни привело.
    — Спасибо.
    В это время к ним постучался один из слуг.
    — Извините, барышня и молодой господин, мастер Коммерц хочет вас видеть. Он ждет в столовой. — Что-то в его тоне заставило Чи насторожиться. Неужели Ахея поймали? Она сама не знала, за кого больше боится, за него или за себя.
    Сальма успокаивающе положил руку ей на плечо. Угловая столовая, как и весь дом, была обставлена очень просто — стол и дюжина стульев. Кушанья подавались через кухонную дверь.
    За столом вместе с Элиасом сидел еще один человек — где-то Чи его уже видела. Сальма достал свой меч, и до нее лишь теперь дошло, что гость ее дяди — осоид.
    — Стой! — крикнула она. — Дядя Элиас, что происходит? — В большой комнате позади них послышался шорох. — Дядя?
    — Это капитан Тальрик, — не глядя ей в глаза, сказал Элиас. — Когда я начал поиски твоих друзей, он откликнулся первым. Похоже, ты ввязалась в нехорошую историю, девочка. Сидела бы лучше в Коллегиуме.
    Чи и Сальма встали спиной к спине.
    — У меня семеро, — тихо сообщил он, и тут в столовую из кухни вошли еще четверо в боевой броне.
    — Дядя, ведь мы же родственники!
    — Родственники? — сердито уставился на нее Элиас. — Ты претендуешь на это, будучи отродьем безмозглого Дорви и воспитанницей несносного Стенвольда? Это Геллерон, детка, — нам тут не до твоих сантиментов. Мы все стараемся заработать себе на жизнь; капитан Тальрик входит в число моих лучших заказчиков, а от тебя одни хлопоты. Вели-ка ты своему чужеземцу убрать клинок.
    В ответ она выхватила собственный меч и вскочила на стол, приставив острие к горлу пораженного Элиаса. Сальма у нее за спиной вступил в бой с солдатами, а четверо других у кухонной двери не успели бы ей помешать.
    Ей помешал Тальрик. Чи заведомо списала его со счетов, как типичного офицера, умеющего только командовать, — и совершила ошибку. Он вывернул ей запястье и отвел меч от Элиаса. Чи рухнула на него, и оба свалились на пол, перевернув стол.
    Сальма успел уже ранить двоих, но развернуться ему было негде и взлететь некуда. Осоиды наседали — один двинул его кулаком в челюсть, другой в бок. Третьему Сальма нанес смертельную рану, но тот, уже погибая, вцепился ему в запястье, не давая вытащить меч. Сальма ударил кого-то еще локтем в лицо, и тут его самого захватили сзади за шею. Нырнув вниз, Сальма вывернулся, сломал нос одному осоиду, заехал в глаз другому и стал нашаривать рукоять меча, застрявшего во вражеском теле.
    Чи в это время боролась с Тальриком. Он прижимал к полу ее правую руку с мечом, пытаясь перехватить и левую. Его лицо нависало над ней, обдавая винным запахом изо рта. Когда она исхитрилась треснуть его кулаком в висок, тот только крякнул, сжал-таки ее левое запястье и начал вставать, увлекая Чи за собой. Он был сильней, чем казался с виду, и уж точно намного сильнее ее.
    — Взять ее! — крикнул он. Чи в качестве последнего средства боднула его в подбородок. Тальрик, выругавшись, на миг ослабил хватку, и она вырвалась, но была опять пригвождена к полу двумя солдатами. Тальрик вытер с прокушенной губы кровь.
    Сальма, зацепивший меч двумя пальцами, получил пинок в живот и отомстил, перебив солдату ребром ладони коленный сустав. Другой осоид навалился сверху. Вдвоем они приподняли Сальму, и осоид с перебитым коленом вскинул кулак, лучащийся золотым светом.
    Сальма зажмурился.
    Внезапную тишину пронизал треск разряда. Сальма открыл глаза: покалеченный им осоид лежал ничком с дымящимся, почерневшим затылком.
    — Живым берите! — рявкнул Тальрик. — Живым! Не можете, что ли?
    Чи уже схватили, что давало осоидам дополнительный перевес.
    — Мушидские наручники, — распорядился Тальрик, вытирая окровавленный рот.
    — А жучихе? — спросил солдат.
    — Просто свяжите руки, она далеко не улетит. Мастер Коммерц… мы, разумеется, вознаградим вас за помощь.
    — Продаешь родную кровь за деньги этого человека? — вскипела Чи.
    — За контракты с ним, — внес поправку Элиас.
    — Они же захватчики! Они придут сюда и все у тебя отнимут!
    — Ты, видимо, не слышала о такой мелочи, как Железный Пакт. Империя не собирается к нам вторгаться, а Геллерон приносит гораздо больше пользы в качестве вольного города. Мы ведем дела со всеми, будь то государство, купец или полководец, но лучших заказчиков, чем соотечественники капитана Тальрика, у нас еще не было.
    — Будет чем утешиться, когда они возьмут ваш город с помощью вашего же оружия!
    — Ну, довольно, — негромко, но очень веско произнес Тальрик. — Не вынуждайте меня затыкать вам рот, госпожа Вершитель.
    Сальме скрутили руки за спиной, лишив его всякой возможности раскрыть крылья. «Держись», — говорил его взгляд.
    — Увести, — приказал Тальрик. — Вечером отправляемся на восток.
    Солдаты выволокли Сальму и Чи из столовой, пресекая все попытки сопротивления.
    — Я рад, что с этим покончено, — вздохнул Элиас, оглядывая разоренную комнату.
    — Ущерб мы, разумеется, возместим. И знаете что? Я, пожалуй, оставлю здесь с полдюжины человек.
    — Н-не думаю, что это необходимо. — У Элиаса, судя по виду, впервые зародились какие-то подозрения.
    — Право же, мастер Коммерц, — саркастически усмехнулся Тальрик. — Уж не думаете ли вы, что я занимаю Геллерон дом за домом, начиная с вашего? Не забывайте, что Стенвольд Вершитель уже в Геллероне и непременно явится к вам. У него настоящий талант вынюхивать информацию, включая и ту, которую я подсунул ему. Когда он придет, мои люди схватят его, и мы больше не будем вас беспокоить.

15

    Ахей, лежа на сене, закрыл глаза. Он не знал, что произошло, но чувствовал, что это не сулит ничего хорошего.
    Девушку-жуканку, Чируэлл, только что вытащили из дома вместе с неизвестным ему стрекозидом. Солдаты в черных с золотом доспехах насмехались над пленником и хвастались, что истребили целую кучу его сородичей.
    Ахей попытался вспомнить что-нибудь об этой недавней войне. Войны собственного народа за предшествующее революции тысячелетие он знал назубок, однако новую историю в Торне не слишком жаловали. «Мы продолжаем вести старые битвы», — подумал он.
    У него есть кинжал, но он ранен и не знает, сможет ли улететь. Все остальное пропало во время ночного боя: лук Ахей выронил, когда в него угодил арбалетный болт, колчан бросил сам, убегая. Убежище оказалось не слишком надежным, но от жуканов-солдат он все-таки скрылся и намеревался продолжать в том же духе. Даже если кто-то из них видит в темноте не хуже, чем номы, его они точно не разглядят.
    В щель между досками ему было видно, как упавшего стрекозида грубо поставили на ноги.
    Номы посредством разведки и ясновидения все же следили немного за Стрекозиной войной. В восточных болотах зародилось какое-то новое племя, до которого Торну не было дела — номы продолжали вести собственные сражения, проигранные много веков назад…
    Вылететь бы из этой конюшни и уплатить свой тягостный долг. Номы в отличие от мантидов не подчиняются рабски кодексу чести; они могут нарушить слово и пропустить оскорбление мимо ушей, если обстоятельства того требуют — но это всегда сознательный выбор. Сейчас Ахей определенно выбрал бы действие, если бы не одолевшая его слабость.
    «Она всего лишь жуканка», — сказал он себе, но это не помогло. Стремление спасти ее, доказав тем самым, что не одни жуканы способны творить добро, почему-то только усилилось. Речь в конце концов шла о репутации его расы.
    Часть полосатых солдат вернулась в дом, повинуясь приказу старшего, остальные куда-то ушли.
    Предположим, он вмешается — дальше что?
    Ахей достал из кисета гадальные кости. Он прибегал к ним часто, особенно когда был отрезан от других номов, но его решение зависело не только от них — они просто подсказывали, чего нужно остерегаться.
    Став на одно колено, он бросил кости на пол, примечая, который символ куда упал, которые легли кучно, которые врозь. Расклад вышел плохой, по Ахей, не в пример многим своим товарищам, не стал пытать судьбу во второй раз. Кости говорили, что помочь пленникам ему не удастся. Если бы он уже решился, это бы не остановило его, но кости лишь подтвердили его сомнения.
    «Удачи тебе, жуканочка, — я ничего не могу сделать». Кости рисовали картину будущего — быть может, она все-таки сумеет бежать, спасшись от участи многих пленниц. Только этим Ахей и успокаивал свою совесть.
    Не попытаться ли еще раз, когда стемнеет? Девушка-то ему помогла. Или попросту улететь домой, выбросив Чируэлл Вершитель из головы? Менторы в Торне, бесспорно, сочтут смешными его терзания. Пятьсот лет назад власть номов на Нижних Землях пала под ударами нового оружия, которое создали их рабы. С тех пор их войны стали чисто идеологическими.
    Мимо то и дело проходили дозором жуканы, но в конюшню они не заглядывали. Впрочем, сила уже вернулась к Ахею, и они все равно не заметили бы его.
    Солнце понемногу закатывалось за горы. Ахей потянулся, пробуя швы. Пожалуй, он сможет преодолеть часть пути и спрятаться где-нибудь подальше от рудника. Он выбрался наружу, как только стало смеркаться, и застыл, увидев жукана, идущего через двор к дому.
    Большой, грузный, одетый в жесткую кожу, как многие машинопоклонники этой расы, жукан устало постучал в дверь. Ахей затаился. Взгляд жукана блуждал по двору, но искал он не Ахея, а кого-то другого.
    — Что господину угодно? — пропищал слуга, открыв дверь.
    — Дома ли Элиас Коммерц? Мне нужно поговорить с ним.
    — Сейчас спрошу, сударь. Вы с рудника?
    — Нет. Скажи ему, что пришел Стенвольд Вершитель.
    Слуга, очевидно уже слышавший это имя, попятился.
    — Пойду доложу.
    Дверь закрылась, и Стенвольд снова стал озираться. Ахей чувствовал, что ему сильно не по себе. Что-то пошло не так, как он ожидал.
    Стенвольд? Постой-ка… Ну конечно. Так зовут дядю Чи, которого вылечил кто-то из номов. И фамилия у них одинаковая, Вершитель, если он верно ее запомнил… если жукан не Вершитель, то какой-нибудь Созидатель или Коммерц.
    Обстоятельства изменились. Улететь прямо сейчас не получится. Ахей шагнул вперед в тот самый миг, когда дверь отворилась снова… но кто-то схватил его сзади за шиворот и приставил клинок к подбородку.

    Квартал, как и предупреждал Синон, был весьма подозрительный. Таниса, чувствуя, что за ней постоянно следят, не отнимала руку от шпаги.
    Когда она замедлила шаг, держа на виду монетку, к ней подбежал мушид лет двенадцати. Мальчишка, подражая Танисе, держался за нож у себя на поясе и смотрел дерзко.
    — Ищете кого-нибудь, барышня? — спросил он, жадно глядя на мелкую керамическую монету.
    — Скуто. Как мне его найти?
    Мальчишка, облизнув губы, показал на лачугу, неотличимую от других. Таниса швырнула ему монетку.
    — Получишь еще такую же, если скажешь ему обо мне. Скажи, что воспитанница Стенвольда здесь — понял? Умница, мы еще связным тебя сделаем. Ну, ступай.
    Он припустил к хижине. Множество глаз по-прежнему следило за непрошеной гостьей — из темных переулков, из глубокой тени между домами. Кто такая? Стоит ли ее грабить или лучше не связываться? «Попробуйте суньтесь», — без слов отвечала им небрежная поза Танисы.
    Мальчишка, снова выйдя на улицу, сделал ей знак. Ага, начинается. Синон, очень возможно, решил избавиться от нее, раз она больше на него не работает. На свой лад он такой же деловой человек, как самый крупный магнат Геллерона. Таниса, напряженная внутри и раскованная внешне, направилась к дому.
    Оттуда навстречу ей появилась фигура в плаще, под которым, похоже, сидели какие-то насекомые. Лицо, принятое ею поначалу за театральную маску, оказалось живым и злобным, корявые руки целили в Танису из арбалета. Сможет ли она увернуться от выстрела и напасть, пока он будет вставлять другой болт? Вероятно, да.
    Позади него… быть не может!., возник Тото. Таниса только теперь поняла, как мало у нее было надежды на то, что хоть кто-нибудь из друзей выживет в этом жестоком городе.
    — Тото! — Она метнулась вперед, но безобразное существо угрожающе вскинуло арбалет.
    — Стой на месте. Еще шаг, и мой красавец разберется с тобой.
    — Тото, в чем дело? — Она машинально сделала тот самый шаг. Арбалетный болт вонзился в землю у нее под ногами, а на его место в желобке сразу же лег другой.
    — Спрашивай! — рявкнул урод, и Тото, сглотнув, подал голос:
    — Таниса, как звали того бойца, с которым ты дралась на арене?
    — Что? С чего вдруг…
    — Пожалуйста, ответь, это очень важно.
    — Я дралась с Селадором, — холодно сказала она, видя, что ее план уложить арбалетчика между выстрелами потерпел крах. — А ты — с Адаксом из Тарка, которому сломал нос. Так в чем все-таки дело?
    Оба противостоящих ей человека испытали явное облегчение. Урод опустил арбалет и ослабил тетиву. Тото, похоже, собрался ее обнять, но в последний момент струсил и протянул руку.
    — Ох, как же я рад! Простить себе не мог, что бросил тебя там, в переулке.
    — Так ведь и я тебя бросила. Мы с тобой спасались поодиночке — будем надеяться, что Сальма и Чи сделали то же самое.
    Тото понурился, хотя она и не думала его упрекать.
    — Это Скуто, человек Стенвольда.
    Вблизи Скуто выглядел еще хуже, чем на расстоянии выстрела.
    — Входи, — осклабился он. — Надо ввести тебя в курс.

    — Не понимаю, — сказала она, услышав о смерти и мнимом возрождении Больвина.
    — Да ну? Уж арахнидка должна бы понять. Гримироваться под кого-то по вашей части.
    Ее оскорбленный взгляд пропал втуне.
    — Я почти всю жизнь провела в Коллегиуме и не знаю, какой макияж сейчас носят в Селдисе.
    — Значит, этой их уловке мы ничего противопоставить не можем, — пожал плечами Скуто.
    — Теперь ты понимаешь, для чего я задал тебе тот вопрос? — вмешался Тото.
    — Теперь да. — Таниса хмуро оглядела окружавшие их механизмы неизвестного назначения. — Я смотрю, ты тут как дома.
    — А ты что делала все это время?
    Таниса чуть было не начала рассказывать о своих похождениях, но вовремя спохватилась. В Коллегиуме убийцы не хвастаются своими подвигами и не разгуливают по улицам. В Коллегиуме правит закон.
    — Так, выживала. Но куда же делись Сальма и Чи?
    — Нашли приют у кого-то из родных Стенвольда, скорее всего, — сказал Скуто.
    — Я заходила к родственникам — они говорят… — О мнимых ответах родственников Таниса знала только со слов Синона. Неужели он все-таки ее предал?
    — Что не видели их, — кивнул Скуто. — Моим ребятам они то же самое говорили.
    Таниса перевела дух.
    — Штука в том, — продолжал он, — что парень в чудацком наряде заходил-таки в один из домов — тому есть свидетели. Похоже, это наш стрекозид, тем более что с ним была молодая жуканка с крашеными волосами. А в доме утверждают, что никого такого не видели.
    — Может, просто боятся, как бы осоиды не нашли беглецов? — предположила Таниса.
    — Ничего, Стенвольд до всего докопается. — Скуто, судя по тону, эта перспектива не очень радовала.
    — Стенвольд? Так он приехал?
    — Как раз сегодня, — ответил Тото.
    — Мои ребята встретили его в условленном месте и обо всем рассказали, — пояснил Скуто. — Я думал, потом он ко мне придет, но он вечно делает все по-своему. Я ему нужен лишь потому, что жить одновременно в двух городах он не может. Он сам идет по следу, и поди знай, куда его понесло.
    — Но ведь осоиды охотятся и за ним.
    — А то я не знаю. Он тоже прекрасно об этом осведомлен, однако вот… Решил, что сам займется расследованием, так пусть занимается.
    В дверь застучали, и тот самый мальчишка-мушид сообщил:
    — Кто-то идет, Скуто. Здоровый такой мужик.
    — Стенвольд? — вскричала Таниса.
    — Я ему передам твои слова. — Скуто привел арбалет в боевую готовность. — Нет, Стена здесь уже знают. — Он выглянул в заколоченное окно. — О черт. Скорпи, и правда здоровый.
    — Скорпи? — Таниса осторожно посмотрела поверх колючего плеча Скуто. — Я его знаю. — Акта Барик из Половинного Дома… не за ней ли его послали? Но если бы Синон хотел разделаться с ней, то сделал бы это раньше и проще. — Пойду поговорю с ним.
    — Сделай такую милость. — Скуто распахнул перед ней дверь, держа арбалет наготове.
    Барик остановился, дожидаясь, когда она к нему подойдет. Громадный меч в ножнах висел у него на плече, едва не чиркая по земле. Таниса могла достать свою шпагу куда быстрее, но Барику и руки служили оружием.
    — Здравствуй, Барик, — осторожно сказала она. Торчащие наружу клыки мешали определить, в каком он сейчас настроении.
    — У меня хорошая новость. Мы узнали ее, когда ты ушла. — Она плохо разбирала, что он говорит — пришлось довериться ему и подойти ближе. Он ее своим мечом уже мог достать, а она его — нет. — Шеф меня послал на северо-восточный невольничий рынок, гляжу, а там стрекозид — в партии, которую за кордон отправляют. С тех пор как там у них началась война, стрекозида в Геллероне не часто встретишь.
    — На невольничьем рынке? — изумилась Таниса.
    — Может, он и не ваш, — махнул клешней Барик, — но Синон решил, что надо тебе сказать.
    — Поблагодари его от меня. Скажи, что я и этот долг постараюсь выплатить.
    Барик кивнул — это было в порядке вещей — и зашагал прочь.
    — Одной проблемой больше, — сказала Таниса, вернувшись в хижину.

16

    — А, это ты, Стенвольд. Подожди минутку, пожалуйста. — Элиас дописал несколько цифр, подбил итог, завинтил золотой колпачок авторучки. — Не знал, что ты собираешься в Геллерон — тем более сюда, на рудник. У тебя появился интерес к горному делу?
    — Не более, чем к другим отраслям, — ответил Стенвольд. Здесь, в скромном кабинете загородного дома, он выглядел несколько странно. Кожаная спецовка, хорошо защищающая от искр и металлической стружки, была покрыта дорожной пылью и больше напоминала броню. На поясе у него, правда, висел меч, но это еще не доказывало, что он приходится родственником хозяину рудника.
    — Что же привело тебя к нам? — Элиас поудобнее устроился в кресле.
    — Я нуждаюсь в твоей помощи, Элиас, — просто ответил Стенвольд.
    — Пожалуйста… если это в моих силах.
    — Моя племянница Чируэлл вместе с друзьями пропала без вести в Геллероне.
    — Студенческая экскурсия?
    Стенвольд пристально посмотрел на кузена:
    — На них напали несколько дней назад. Всех разметало в разные стороны. Чируэлл — умная девочка и первым делом вспомнила бы о родственниках.
    — Я ведь здесь не единственный… хотя наверняка услышал бы, что в городе появился кто-то из нашей родни.
    Лицо Стенвольда показывало, что именно этого он и боялся.
    — Значит, ты не видел ее? Даже мельком?
    — Извини, нет. — Элиас расправил на столе еще один свиток с цифрами. — Но я, разумеется, помогу тебе разыскать ее — скажи только слово.
    — Хорошо, я скажу. — Стенвольд перевел дыхание. — Чируэлл видели у дверей твоего городского дома, и сопровождал ее знатный стрекозид при полном параде — такого каждый запомнит.
    — На что ты, собственно, намекаешь? — нахмурился Элиас.
    — Они пришли к тебе, кузен Элиас. Чируэлл, спасаясь от погони, обратилась за помощью к родственникам, как поступил бы на ее месте всякий другой.
    — Я уже говорил тебе, что не видел ее. — Губы Элиаса дрогнули в легкой улыбке.
    — Ты находишь это забавным, кузен? — грустно, но без особого удивления спросил Стенвольд.
    Заводчик сложил пальцы домиком.
    — Дорогой мой, мы всегда считали тебя… ну, скажем, паршивой овцой. Своими пророчествами ты позоришь семью. В Коллегиуме, где чудаки в цене, с тобой еще кое-как мирятся, но мы сейчас в Геллероне. Здесь не принято обвинять кого-то бездоказательно на манер муравина-бретера. Чего ты хочешь?
    — Найти свою племянницу, которая и тебе не чужая, — с окаменевшим лицом сказал Стенвольд.
    — Ты наживешь себе немало врагов, Стенвольд. Здесь не любят, когда кто-то сует нос в их дела. Если ты и племянницу во что-то впутал, это только твоя вина.
    — Да, моя… хотя, отправляя Чируэлл в этот город, я искренне надеялся уберечь ее от беды. Что ты с ней сделал, Элиас?
    — Я?
    — Может быть, хватит? Я же вижу, тебе не терпится похвалиться, как умно ты провернул это дельце. Так что же случилось с Чируэлл?
    Элиас потер руки, точно только что заключил блестящую сделку.
    — Твои враги напали на ее след, Стенвольд.
    — И явились к тебе.
    — А если и так? Девчонка совершала промах за промахом — ее поимка была неизбежной.
    — Ты мог бы спрятать ее.
    — С чего это вдруг? — Элиас гневно поднялся из-за стола. — Ты приходишь сюда со своими бреднями и ждешь, что я ради тебя наизнанку вывернусь? Нет уж, веди сам свою выдуманную войну. Не настраивай Геллерон против партнеров, лучше которых у нас уже сто лет не было.
    — Что ты сделал с моей племянницей? — терпеливо повторил Стенвольд.
    — Я ее выдал, Стенвольд. А что?
    — Да то, что в ее жилах течет твоя кровь… впрочем, это мы уже обсуждали. Сколько ты получил?
    — Это будет зависеть от щедрости имперских властей.
    — Итак, ты продал ее. Имеешь понятие, какая судьба ее ожидает? Пытки? Смерть?
    — К чему такие страсти, они ведь не звери. Ну, допустим, отдадут ее в рабство.
    — В рабство… всего-то навсего!
    В доме раздался какой-то стук, и улыбка Элиаса стала чуть шире.
    — В их глазах она преступница… как и ты.
    — Довольно! — Стенвольд шагнул вперед — теперь кузенов разделял только стол. — Где ее схватили?
    — Откуда мне знать?
    — Говори!
    — Повторяю тебе: не знаю. Она ушла куда-то, и все тут. — Элиас подался вперед, оказавшись нос к носу со Стенвольдом. — Скажу еще, что ты это выяснишь скорее, чем тебе хотелось бы. — Он позвонил в колокольчик, взяв его со стола, и добавил с торжествующим видом: — Больше того, вы с ней скоро увидитесь.
    Звон затих. Стенвольд, взявшись за меч, вопросительно посмотрел на Элиаса. Тот зазвонил опять, но и за этим ничего не последовало.
    — Стража! — завопил Элиас. — Стража, ко мне!
    — Трудно найти надежных слуг в наше время, — посочувствовал Стенвольд.
    — Стража! — Дверь наконец отворилась, и в комнату тихо вошел один-единственный человек — высокий мантид в зеленом, с металлическим когтем на правой руке.
    — Тизамон. — Стенвольд ухмыльнулся, забыв на миг о горестном положении Чируэлл и совершенном Элиасом предательстве. — Значит, мое письмо ты все-таки получил? Я не знал, ждать тебя или нет.
    На лице мантида тоже появилось некое подобие улыбки.
    — В последний раз ты ко мне обращался лет десять назад, не такой это долгий срок. Мы не жуканы беспамятные, мы все помним.
    — Кто это? Что происходит? — пролепетал Элиас.
    — Вы тоже пару раз нанимали меня, мастер Коммерц, — напомнил мантид. — Я Тизамон из Фельяла.
    Элиас выпучил глаза, вспомнив, какую работу делал для него Тизамон.
    — Я заплачу тебе вдвое больше, чем он… впятеро!
    Тизамон скривил губы.
    — Он, конечно, берет деньги, — сказал Стенвольд, — но главное для него — честь, а с этой валютой у тебя плоховато. — Он вынул меч и сгреб Элиаса за грудки.
    — Стенвольд, прошу тебя…
    — Ты продал мою племянницу осоидам.
    — Послушай, я мог бы…
    — Меня не интересуют твои предложения. — Стенвольд едва сдерживался, чтобы не насадить его на клинок. — Ты предал свою семью, свой город и свою расу — как, по-твоему, я должен с тобой поступить?
    — Стенвольд, прости меня…
    — Простить? Если бы сюда вместо Тизамона вошли осоиды, ты бы и меня продал по самому высокому курсу. Молчать! — Стенвольд впечатал кузена в стену. — Знал бы ты, как мне хочется убить тебя, Элиас. Мои низменные инстинкты прямо-таки требуют этого. Но пролить твою кровь значило бы встать в один ряд с тобой, а этого моя совесть просто не выдержит.
    Стенвольд вдвинул меч в ножны и отошел.
    — Стенвольд, кузен… спасибо, — прошелестел Элиас.
    Тот остановился на пороге, спиной к нему.
    — Зато Тизамона, бьюсь об заклад, совесть мучить не будет.
    — Что?
    Стенвольд закрыл за собой дверь и сел на стул в прихожей, преисполненный отвращения ко всему миру. Элиас выкрикивал что-то, пытаясь подкупить Тизамона. Умереть с цифрами на устах — в самый раз для него.
    Вскоре мантид вышел из кабинета, вытирая меч клочком от мантии Элиаса.
    — Неужто ты всерьез думал, что я могу не откликнуться на твой зов? — спросил он.
    Стенвольд окинул его восхищенным взглядом.
    — Подумать только, ты ничуть не состарился за этот десяток лет.
    — Зато ты сильно сдал, — ответил безжалостный Тизамон. — Старый, толстый и лысый. Хотя стройностью и пышной шевелюрой ты сроду не отличался.
    — Может, я и молодым не был?
    — Мне сдается, мы с тобой даже в те годы не были такими уж юными.
    Они крепко пожали друг другу левые руки. Нет, минувшие годы и на Тизамоне сказались, решил Стенвольд. Седина в его светлых волосах почти незаметна, но на лице пролегли глубокие складки — нелегко ему, видно, жилось.
    — Что бы ты делал, если б я не получил твоего письма? — небрежно спросил мантид. «Если б я не пришел» не принималось в расчет.
    — Дрался бы, — бесхитростно сказал Стенвольд, мучимый недобрым предчувствием относительно себя и своего старейшего друга.
    — Я так и думал.
    — И сколько их было бы?
    — Полдюжины ваших местных да осоидов столько же. — Тизамон пожал плечами: стоит ли, мол, о такой мелочи говорить.
    «А ведь я почти ничего не слышал, пока говорил с Элиасом», — вспомнил Стенвольд. Тизамон даже в прошлом был непревзойденным убийцей — и дуэлянтом тоже; одно мастерство вытекало из другого. На его одежде не осталось ни единого пятнышка крови.
    — Нам многое придется наверстывать, — сказал Стенвольд.
    — Меньше, чем ты думаешь. Прошлое исправно держало место для будущего, не так ли? Они разделались с Сообществом и наконец-то взялись за нас.
    — Наконец-то? — Впрочем, ничего удивительного — Тизамон давно предвидел очередной ход осоидов. — Значит, их планы для тебя не секрет?
    — В Геллероне ходит много полезных сплетен для умеющих слушать.
    — Однако никто не слушает. — Они вышли из кабинета, и Стенвольд снова выхватил меч, увидев в прихожей какого-то человека. Это, как ни странно, был ном — значит, не слуга и не стражник покойного хозяина рудника. — Кто ты и что здесь делаешь?
    — Он не наемный убийца, как я сначала подумал, — сказал Тизамон. — Подкрадывался к тебе, когда ты еще стоял у дверей, — хотел предупредить об осоидах, но тут я сам подкрался к нему.
    — Подкрался, но не убил?
    — Он ном, а старые привычки не так легко победить. Мы с ними связаны накрепко, — сказал мантид, и Стенвольд увидел призрак — того Тизамона, которого знал когда-то.
    Ном, до сих пор не издавший ни звука, был ранен и кое-как перевязан.
    — При чем здесь ты? — спросил ничего не понимающий Стенвольд. — Что тебе до осоидов?
    — Ровным счетом ничего, но я не хотел, чтобы они застигли тебя врасплох.
    — С чего это вдруг?
    — Я видел, как схватили твою племянницу.
    — Ты видел Чируэлл!
    — Она… помогла мне, — объяснил ном, осторожно пятясь от взбудораженного жукана.
    — Не бойся меня, — попросил Стенвольд. — Теперь я все понял. Ты из Торна, да? Участвовал в нападении на этот рудник?
    — Да… Мое имя Ахей.
    — Геллерону я ничем не обязан, — заявил Стенвольд. — Хозяин рудника, мой кузен Элиас Коммерц, лежит мертвый в своем кабинете. Думаю, что твоих владык, или как вы их там называете, это должно порадовать.
    — Слез они о нем лить не станут, — согласился Ахей.
    — Расскажи мне про Чируэлл. Куда ее дели?
    Ахей без особых эмоций изложил все, чему был свидетелем. Хорошо запоминает детали, отметил Стенвольд. Не иначе, разведчик, привыкший работать в тылу врага — а враги для него все жуканы, включая и Стенвольда. Сам мастер Вершитель за очень редкими исключениями почти никогда не имел дела с номами.
    — Куда их, говоришь, повели?
    — На юго-восток. За пределами города расположено много невольничьих лагерей.
    Стенвольд не знал, сохранилось ли рабство у номов, а ровный тон Ахея не давал ему никакой подсказки.
    — Знали бы вы, как я торопился сюда. — Жукан сокрушенно потер свой щетинистый подбородок. — Случись это все через месяц, я бы доехал по железной дороге до самого Геллерона, а так мне пришлось сменить пять видов транспорта. Я очень спешил и все-таки опоздал — на один-единственный день.
    — Ты собираешься ее вызволить. — Тизамон не спрашивал, он констатировал факт.
    — Она моя племянница, и с ней мой студент. Постараюсь вызволить их обоих. — Стенвольд осклабился, изображая улыбку. — За помощью дело не станет. Помнишь Скуто, колючего жукана?
    — Что за вопрос? Мне его три раза заказывали, да я не взялся.
    Стенвольд не стал углубляться в специфику работы своего друга.
    — Сейчас и отправлюсь к нему. Он знает все ходы в этом городе, авось что и подскажет.
    — Я тоже к твоим услугам, — сказал Тизамон.
    — Я вовсе не думал… — опешил Стенвольд.
    — Не думал он. Все эти годы я считал дни, а теперь, выходит, в беде тебя брошу?
    После взятия Минны они виделись еще раза три. Деятельность Стенвольда требовала скорее кропотливого наблюдения, чем работы клинком, а преподавание в Коллегии занимало почти все его время. К Тизамону он обращался редко. Каждый из них шел своим путем, и с последней их встречи, как уже было сказано, прошло целых десять лет.
    — Не знаю, что и сказать. — Стенвольд чувствовал, что оба они еще пожалеют об этом. — Подумай хотя бы. — Тизамон ведь пока не дал ему слова. Обещание мантида не уступает твердостью стали, и тот, кому оно дано, сполна ощущает всю его тяжесть. — У тебя тут налажена какая-то жизнь…
    Тизамон потупился, не зная, как поязвительнее на это ответить, и Стенвольд опять перенесся в прошлое.
    — Нет у меня тут никакой жизни. Семнадцать лет, Стен — ты знаешь, о чем я…
    Тизамон так и остался в прошлом. Мантиды ничего не забывают — ни добра, ни обид, ни старых друзей. Разве может кто-то другой понять, как устроен их ум? «Прости, дружище», — мысленно сказал Стенвольд.
* * *
    Они почти одновременно произнесли название места, где собирались встретиться. Это вызвало у Стенвольда приступ кратковременной ностальгии, и ближайшее будущее еще резче напомнило о себе.
    «Практичный все же народ жуканы, — думал он, направляясь к берлоге Скуто. — Мы не тратим время на размышления о вещах, в которых не уверены полностью».
    Соседи Скуто быстро его засекли, но об этом он не тревожился: многие из них знали, что он друг Жукана-Колючки. Этот квартал Геллерона вызывал у него меньше всего опасений.
    Вскоре он, однако, увидел, что дверь Скуто распахнута настежь, а сам колючий ублюдок наставляет на него арбалет.
    Быть не может! Неужели и Скуто переметнулся? Скуто, к которому он посылал ребят?
    — Что я делал, когда мы встретились в первый раз? — вопросил человек с арбалетом.
    — Честное слово, не помню… стишки кропал, кажется. Могу прочесть наизусть, если хочешь.
    — Не надо, — поспешно ответил Скуто. — Входи — у нас тут целый мешок новостей, и плохих и хороших. — Он опустил арбалет, и Стенвольд вошел.
    — У меня тоже есть новости, большей частью плохие… — начал он и чуть не упал под бурным наскоком Танисы.
    — Какое счастье, что ты жив и здоров! — восклицала она, обнимая его. — Мы боялись, как бы ты не попал в их ловушку.
    — Попал было, — признался он, отстраняя девушку от себя и всматриваясь в ее осунувшееся лицо. — Думали, что старый Стенвольд не способен за себя постоять, а? Но ты, я вижу, тоже не сплоховала. И ты здесь, Тото? — Парень маячил у нее за плечом. — Ну молодец.
    — Спасибо, мастер Вершитель, — по школярской привычке ответил Тото.
    — Руки у него вставлены правильно, — сказал Скуто. — Если решишь поместить его здесь, я буду только рад.
    — После решим, кого куда поместить. Чируэлл и Сальме, как видно, повезло меньше: их выдали осоидам.
    — Мы уже знаем, — сказала Таниса. — Они оба, видимо, в той невольничьей партии, которая сейчас следует на восток.
    — Вы, однако, даром времени не теряли, — шумно вздохнул Стенвольд. — На восток, говоришь?
    — В Империю, — пробормотал Скуто.
    — Ясное дело. Давно я не бывал в тех краях. — Семнадцать лет, если точно. И вот теперь все повторяется снова. — Медлить нельзя… но идти со мной я никого не принуждаю, понятно?
    — Я уж точно не пойду, — заявил Скуто. — Таких, как я, у них там особенно недолюбливают.
    — Притом ты нужен мне здесь, — подтвердил Стенвольд. — Ты тоже оставайся, Тото, если хочешь. Скуто будет тебе хорошим наставником.
    — Я бы лучше пошел с вами, мастер. Извини, Скуто… они ведь мои друзья.
    — Смотри, в Империи плохо относятся к людям смешанной крови, — предупредил Стенвольд.
    Тото на это пожал плечами: и за ее, мол, пределами их не очень-то жалуют.
    — Таниса? — промолвил Стенвольд.
    — Мог бы и не спрашивать, — с укором сказала она.
    — Приготовь все, что нужно в дорогу, Скуто. Тото, Таниса, жду вас у мастерской старого Дрейвана к востоку от города. Со мной будет еще кое-кто.

17

    Все вышло не так, как она предвидела — видимо, она несколько переоценила собственное значение. Воображая, что ее бросят в темницу и будут допрашивать, даже пытать, Чи готовилась плюнуть в лицо палачам, но вместо мрачных сводов оказалась под ясным небом. Солнце жгло, пыль стояла в воздухе, и Сальма мужественно улыбался, стараясь ее подбодрить.
    Солдаты Тальрика вскоре присоединились к другим, ведущим на веревке десятка полтора пленных. Добавив к веренице еще двоих, все вместе бодро двинулись через пустоши к востоку от Геллерона. Разговаривать запрещалось под угрозой побоев, да и говорить-то, собственно, было не о чем. Среди невольников были муравины из какого-то незнакомого города, жуканы (похоже, не геллеронцы), мушиды и одно хилое существо трудноопределимого вида. Большинство составляли мужчины, но имелась и пара женщин. Все они выглядели еще хуже, чем Чи себя чувствовала, и воспринимали плен как неизбежное зло.
    Вечером их поместили в загородку из кольев. Часовые не расставались с арбалетами, хотя вполне могли обойтись и собственным врожденным оружием. Тальрик сидел на камне чуть поодаль, ел и читал какой-то пергаментный свиток.
    Чи несколько удивляло, что с ней обращаются как с самой обычной рабыней — ведь осоиды приложили немало трудов, чтобы их с Сальмой поймать.
    В полночь ее разбудило прибытие другой партии; невольники были точно такие же, но осоиды-стражники заметно отличались от солдат Тальрика. Поджарые и мускулистые, они были одеты в туники без швов по бокам и шлемы с Т-образными прорезями. Вооружены они были как надсмотрщики — дубинками и бичами.
    Солдаты, судя по их реакции, не слишком одобряли этих новых осоидов, а пленники из партии Чи при виде их содрогнулись от ужаса.
    — Зажгите фонарь, — распорядился, подойдя, Тальрик.
    Солдат послушно высек огонь, но свет не прибавил уюта невольничьему привалу.
    — Последний урожай, капитан Тальрик, — скупо кивнул главный конвоир.
    Тальрик окинул взглядом новую связку, около двадцати человек.
    — Они все беглые, Брутан?
    — Ну да.
    — Вы уверены, что ничего не преувеличили? — прищурился офицер.
    — Да кому до этого дело. Раб он и есть раб, в конечном счете никакой разницы.
    — Полагаю, вы знаете свое ремесло, — пожал плечами Тальрик. — Прибавьте к своему счету еще девятнадцать голов, и я позабочусь, чтобы вы получили вознаграждение.
    — Мы пойдем с вами, капитан, и я получу его сам.
    Тальрик одним взглядом пресек недовольный ропот своих солдат.
    — Как вам будет угодно. Все пленные поступают в полное ваше распоряжение — вы, как я уже говорил, знаете свое ремесло.
    В новой партии было несколько полукровок, а один человек даже походил на осоида. Чи заметила также, что двое подчиненных Брутана — явные муравины, светлые уроженцы Тарка. Перегонщики рабов то ли жили по своим собственным законам, то ли вообще никаких законов не соблюдали.
    Солдаты, охотно сбыв пленных с рук, расположились вокруг костра. Загородку расширили, но с прибытием новых рабов там едва можно было сесть. Теперь их стерегли люди Брутана, и невольники, пользуясь сменой режима, стали потихоньку переговариваться. «Где тебя взяли? Далеко удалось уйти?» — слышалось в темноте.
    — Сальма, я боюсь, — прошептала Чи.
    — Я тебя понимаю, — согласился он, сжав ее руку. — Главное — не терять спокойствия. Будь спокойна и жди.
    Она попыталась успокоиться, но это было так же, как с медитацией — ей просто не удавалось сосредоточиться.
    — Откуда будешь? — устало спросил жукан рядом с ней.
    — Нас взяли близ Геллерона.
    — Я не о том. Раз ты здесь, значит, сбежала откуда-то? Далеко ли ушла?
    — Со мной это впервые. Раньше я никогда не была… рабыней.
    Жукан, похожий на исхудавшего Стенвольда, понимающе кивнул.
    — Жалко мне тебя, девочка.
    — А других что, не жалко?
    Жукан покачал головой, и разговор продолжил его желтый, высоколобый, неопределенной расы сосед:
    — Мы-то беглые. За побег в Империи полагается суровая кара, а ты попала к нам без всякой вины — потому мы тебя и жалеем.
    — Вы тоже не виноваты. Нельзя осуждать раба за то, что он хочет освободиться.
    — Очень даже можно. Нас и не за то судят.
    Чи попыталась рассмотреть в темноте лицо человека, в которого, видимо, долго вбивали эту покорность.
    — Я никогда не буду рабыней — по крайней мере вот здесь, — упрямо заявила она, постучав себя по лбу. — Что бы со мной ни делали. — Оглядев тех, кто был к ней ближе всего, Чи обратилась к меднокожей муравинке: — Все муравины, насколько я знаю, воины — что думаешь на этот счет ты?
    — Я участвовала в Майнесском восстании, — ответила женщина. — Мы держались две недели, пока их армия не вернулась с фронта. Они распяли на городских стенах четыреста человек, не только повстанцев — всех, кто попадался им под руку. Угнали в рабство сотни наших детей. Заклеймили всех, кто воевал против них. Я бежала и была поймана. Я больше не воин, но меня все равно казнят на глазах всего города.
    — Почему бы тогда не попытаться бежать еще раз? Что вам терять?
    — Ты не понимаешь, — безжизненно проронила женщина.
    Человек неопределенной расы предостерегающе зашипел: мимо ограды шел один из охотников за рабами. Когда он удалился, высоколобый сказал Чи:
    — Завтра ты — если доживешь — узнаешь, что такое рабская доля.
    — Если доживу? Мы, жуканы, очень выносливы — ты разве не слышал?
    — Завтра кто-то из нас определенно умрет, — объяснил раб. — Таков имперский порядок.
* * *
    Многие рабы по давней привычке проснулись с первыми проблесками рассвета. Щелканье бичей служило побудкой тем, кто еще спал — если и это не помогало, бич опускался.
    Сальма растолкал Чи, избавив ее от применения этого средства. Невольников опять связали в одну вереницу. Побег не представлялся возможным: слишком много надсмотрщиков стояло вокруг. Будь Сальма один, он еще попытался бы выхватить у кого-то нож, перерезать веревку и взвиться в воздух, но с ним была Чи.
    Княжич Сальма всегда относился к жизни легко, избегая ответственности за что бы то ни было. У себя на родине он играл в придворные игры, волочился за дамами, фехтовал с приятелями. Даже войну, опустошавшую восточные княжества, он принимал не слишком всерьез.
    Потом его послали в Коллегиум, где он стал учеником Стенвольда. Но и там Империя привлекала его внимание лишь изредка, в промежутках между занятиями и случайными связями. Осоиды, будучи, конечно, его врагами, существовали где-то далеко от него.
    В Нижних Землях, однако, напридумывали столько чудес, что это самое «далеко» очень быстро к нему приблизилось — и обещало наконец показать, что такое ответственность.
    Он помог Чи подняться. В Коллегиуме она, суетливая и крайне серьезная, ужасно его забавляла. Он добродушно подсмеивался над ее принципами, ее попытками обрести Наследие Предков и кризисами, которые она ежедневно переживала, — как, впрочем, и над всем жуканским укладом.
    Теперь, когда она брела на одной с ним веревке, он чувствовал себя таким ответственным за нее, что готов был убить любого осоида, который на нее хотя бы посмотрит. С чего бы это? Он никогда не пытался внести Чи в список своих легких побед, не брал на себя роль защитника племянницы Стенвольда. Чувство, совершенно новое для него, проистекало из сознания, что на всем свете у него осталась только она.
    Кроме того, забота о ней позволяла хоть немного забыть о своем позоре — ведь он позволил взять себя в плен.
    Построенные в шеренгу рабы явно чего-то ждали. Один из конвоиров снял черный с золотом шлем, открыв миру тяжелую челюсть и бритую голову.
    — Рабы! — гаркнул он. По голосу Сальма опознал в нем Брутана. Чи оглянулась на Тальрика с его воинством — те старательно делали вид, что это их не касается. Рядом с ней немедленно щелкнул бич, и она повалилась на Сальму. — На меня смотреть, сука! Рабы должны смотреть на своих хозяев, когда те обращаются к ним. Да не в глаза, ты! — Он снова щелкнул кнутом. — Вы не просто рабы — вы еще и беглые, а значит, дважды рабы. — Брутан говорил с такой ненавистью, что у него выкатывались глаза и пульсировали жилы на лбу. — Я вынужден тратить свое драгоценное для Империи время, чтобы ловить таких подонков, как вы! Будь у нас чуть больше рабов, я попросту перебил бы вас всех — но я все же преподам вам урок, чтобы навсегда отучить вас бегать.
    Он двинулся вдоль линии, всматриваясь в лица невольников.
    — Кого бы выбрать? Сейчас, сейчас… — Он шел мучительно медленно, с частыми остановками. Рабы не поднимали глаз от земли. Многих сотрясала дрожь, кто-то один рыдал, не в силах сдержаться.
    Брутан, задержавшись перед высоколобым, перешел к жукану, мятежнице-муравинке и, наконец, к Сальме.
    — Стрекозид… рабство не для вашего брата придумано, так ведь?
    Сальма молчал, глядя себе под ноги.
    — У меня есть вилла в Драс-Хеше. Знаешь, где это? — Сальма молчал. — Отвечай, раб, если хозяин спрашивает! Знаешь, где это?
    — Да, хозяин, — тихо ответил Сальма.
    — У меня там хорошо укомплектованный штат — есть даже стрекозидка, по виду твоя сестра. — Брутан ждал малейшего проблеска бунта, но гордость Сальмы расступилась, подобно водам реки, и поглотила оскорбительные слова. Он отвечал за Чи и не мог подчиняться велениям гордости.
    Брутан, с отвращением кривя губы, зашагал дальше.
    В самом конце ряда он ткнул рукояткой бича в одного из муравинов.
    — Этот! — Два конвоира оглушили жертву дубинками, отвязали и оттащили в сторону.
    — Не смотри, — предупредил Сальма.
    — Я уже видела, как умирают, — храбро пробормотала Чи.
    — Не так. Прошу тебя, не смотри. — По сводкам с фронта Сальма знал излюбленный способ казни осоидов.
    Двое людей Брутана принесли заостренные с двух сторон колья с короткими перекладинами. Один из них воткнули под углом в землю. Когда осужденного подтащили к нему, Чи все же зажмурилась, но страшные крики долго звучали в ее ушах.
    Потом стало тихо, и она решилась открыть глаза. Казненный, еще живой, но вконец обессиленный, висел между двумя кольями, концы которых торчали у него из подмышек. Чи очень надеялась, что он умрет быстро — больше надеяться было не на что.
    Ей казалось, что они с Сальмой — пленники особого рода, ведь Тальрик положил немало трудов, чтобы выследить их. Однако вот они здесь, и Сальму едва не постигла такая же участь.
    — Ну, хватит! — взревел Брутан. — Капитан приказывает трогаться, давай шевелись!
    Бичи засвистели еще до того, как колонна пришла в движение. Восточная дорога вела через тенистый Даракионский лес и горы в загадочную, не обозначенную на картах Империю.

    Стенвольд был готов ко всему, кроме воспоминаний, охвативших его при виде Тизамона, сидевшего за их обычным столом на улице у таверны «Эгелитара». В Геллероне они, все пятеро, каждый раз собирались здесь. Таверна осталась прежней, хотя в семье ее владельцев успело смениться несколько поколений.
    Можно было подумать, что Мариус или Атрисса вот-вот перейдут через площадь и усядутся рядом.
    Нома Ахея Стенвольд заметил, лишь подойдя вплотную к столу. Тот сидел себе преспокойно, словно и не во вражеской цитадели, и никто из прохожих не обращал на него внимания. Возможно, их отпугивал Тизамон, но скорее всего это объяснялось разницей, с которой смотрели друг на друга жуканы и номы. Геллерон для торнских номов был злом, осквернившим их священные горы, номы для геллеронских промышленников — всего лишь мелкой докукой. Цены на олово волновали их куда больше.
    — Я вижу, ты все еще здесь. — Стенвольд, кивнув Тизамону, подсел к ним.
    — Здесь. — Жукан есть жукан, подразумевал тон Ахея. — И намерен расплатиться со своими долгами.
    — Ты говоришь точно как он, — сказал Стенвольд, имея в виду Тизамона.
    — Серые господа, зеленые слуги. — Формула Ахея происходила из дореволюционных времен. — Кто сказал, что мы не можем учиться у наших братьев?
    — Ладно, обойдемся без пустых слов. Я иду освобождать свою племянницу из рук осоидов, а ты чего хочешь?
    Прямой вопрос слегка нарушил спокойствие нома.
    — Твоя племянница помогла мне. Я не сумел ответить ей тем же и хочу загладить свою вину.
    — Ладно, проясним еще кое-что. Ты из Арканума?
    Ном заметно поразился тому, что Стенвольду вообще знакомо это название.
    — Нет, — ответил он после долгой паузы, — но в городе, разумеется, есть агенты, и я говорил с ними. Они признают, что все связанное с Осиной Империей может иметь отношение к ним, и я должен обо всем им докладывать. — Ахей поежился, вспомнив, что было на самом деле и с каким трудом он добился от этой женщины разрешения. Версия, предназначенная для Стенвольда, звучала куда приятнее. О Чируэлл он ничего Аркануму не сказал — его бы просто не поняли. Тайное, работающее за рубежом общество номов было сейчас настроено весьма нетерпимо.
    — Как по-твоему, можно убедить твой народ в том, что осоиды угрожают всем Нижним Землям? — неожиданно спросил Стенвольд.
    — Думаю, да, — прищурился Ахей, стараясь разгадать смысл вопроса.
    — Они действительно угрожают. Я все время твержу это и здесь, и в Коллегиуме, да только никто не слушает. Надо нам будет вместе поговорить с твоими, когда спасем Чируэлл и Сальму.
    Ахей кивнул, зная, что после упомянутого спасения его здесь не будет.
    — Ну, тогда двинулись, — сказал Стенвольд. Мрачные предчувствия все сильнее одолевали его. — Вторая половина группы ждет нас за городом. — Вот этот момент и настал. Судьба подарила ему столько лет, а он их растратил впустую.
    — Тебе известно, куда их ведут? — спросил Тизамон.
    — На восток, в Асту — если не дальше. — Стенвольд нетерпеливо переминался с ноги на ногу, Ахей тоже встал, но Тизамон оставался на месте.
    — Мне эта дорога знакома: я не раз выслеживал невольничьи караваны. Если хочешь, я пойду вперед и разведаю.
    Рок, похоже, дал Стенвольду небольшую отсрочку, только честно ли это будет по отношению к Тизамону? Лучше не откладывать неизбежное, сказал ему внутренний голос, но предатель-язык выговорил обратное:
    — Хорошо бы. Отыщешь нас… — Когда же? Долгой ли будет отсрочка? — Как стемнеет?
    — Так и сделаю. — Тизамон встал, и Стенвольд пожалел, что им так мало довелось побыть вместе без приключений и спасательных экспедиций. Он вовсе не был уверен, останутся ли они друзьями при новой встрече.

    Скуто обеспечил им транспорт — старый открытый самоход на ржавых ногах.
    — Быстро бегает? — подозрительно спросил Стенвольд.
    — Ну, все быстрей, чем пешком, — заверил колючий жукан. Стенвольд заглянул машине под брюхо. Почтенная конструкция, похоже, пала жертвой бесчисленных переделок: вместо восьми отдельных ног у нее было две с четырьмя отростками каждая.
    — Все будет в порядке, — заверил Скуто, — только не забывайте заводить его по утрам. Для этого требуется двое мужчин — Тото будет тебе помогать. А как надоест, вспоминайте, что все горючее к востоку отсюда проштамповано черно-желтым.
    — Да, пожалуй. — Хороший заводной механизм имеет много преимуществ перед паровыми машинами и двигателями внутреннего сгорания. Топлива он не требует, и починить его очень просто — подбил деревянными колышками, и все тут.
    — Тебя тревожит что-то, помимо Чи? — вдруг спросила Таниса.
    Он улыбнулся ей, перебарывая душевную боль. Сейчас он не мог ей ответить — все, что бы он ни сказал, было бы откровенной ложью.
    — После скажу. — Да, после… когда молчать уже будет нельзя.

    День тянулся долго. Осоиды редко устраивали привалы, воду рабам выдавали скупо, а кормили черствым хлебом и сухим сыром. Тех, кто шел слишком медленно, подгоняли бичами. Чи, с утра преисполненная жалости к своим товарищам по несчастью, к вечеру благодарила судьбу за то, что у нее сохранилось больше сил, чем у них.
    На закате впереди показались два больших темных сооружения — туда скорее всего и вели их осоиды.
    — Ферма? — предположила Чи.
    Сальма, лучше нее видевший в темноте, вгляделся и сообщил:
    — Не пойму, что это… но точно не здания. — Тут к ним подошел конвоир, и пришлось умолкнуть.
    Для их небольшой партии даже одного кузова-клетки было бы много, но оказалось, что оба фургона заполнены почти целиком — неужели все эти несчастные совершили побег? С юга одновременно с ними подошла другая колонна узников. Их конвоиры, белые, безволосые, с руками-клешнями, были гораздо выше невольников. Вожак тут же стал торговаться с людьми Брутана.
    — Их пригнали из Сухой Клешни, если не из самой Арахнии, — предположила Чи. — Империя, должно быть, испытывает большой недостаток в рабочей силе.
    — Это точно, — подтвердил Сальма. — Без рабов она бы долго не продержалась. Рабы возделывают землю, строят дома, добывают руду. Империя стоит на их спинах, на их костях — сами осоиды только и делают, что воюют.
    — В Сообществе тоже держат рабов? — отважилась спросить Чи.
    — У нас они называются по-другому, — хмыкнул Сальма. — Это, так сказать, платные рабы, вроде как у вас на заводах. Каким, однако, вольнодумцем я сделался в Коллегии.
    Брутан и Тальрик, стоя чуть поодаль, беседовали со старшим механиком, но Чи смотрела больше на бледных южан, чьи клешни наводили на нее ужас. Одеты они были в кожу, кольчуги и мохнатые шкуры, за поясами у них торчали топорики, за плечами висели огромнейшие мечи, и спуску осоидам они не давали.
    Брутан начал отдавать приказы своим подчиненным. Они, насколько поняла Чи, собирались стать тут лагерем на ночь, а утром погрузить рабов в машины и увезти. Тальрик продолжал разговор с машинистом, а конвойные тем временем открывали клетки и выгоняли оттуда невольников.
    Два загона расположили позади машин, и выход из каждого был только один — в клетку. Общее число невольников теперь превышало семьдесят душ.
    Осоиды, поужинав сами, соизволили накормить и рабов. На середину загона швырнули мешок, вокруг которого тут же образовалась свалка. Чи не решалась подойти, боясь, что ее затопчут.
    «Ты всегда хотела похудеть, — напоминала она себе, прижавшись к ограде, — вот и пользуйся случаем». Поголодать, однако, ей не пришлось; Сальма, без ее ведома вступивший в борьбу, молча протянул ей пригоршню раскрошенных сухарей, черствый хлебец и кусок сыра.
    — А ты сам?
    — Уже подкрепился.
    — Тогда спасибо.
    Чья-то тень упала на них. Чи подумала, что это конвойный, но над ними навис муравин — здоровенный, весь в рубцах от кнута. Когда он попытался отнять у Чи еду, Сальма двинул его плечом в бедро и сбил с ног. Оба тут же вскочили и приготовились к бою. Рабы шарахнулись в стороны, подальше от них.
    — Не надо! — пискнула Чи. — Мы все здесь невольники, зачем драться между собой!
    Все, и рабы и конвоиры, уставились на нее как на полоумную. Заметив, что Тальрик тоже смотрит, Чи повернулась к нему спиной и с жаром добавила:
    — Будем выше этого. Зачем забавлять их, уподобляясь животным?
    Муравин, пользуясь тем, что Сальма отвлекся, ударил первым, но стрекозид тут же взлетел. Поводок, прикреплявший его к общей веревке, насчитывал всего четыре фута в длину, однако Сальме хватило и этого. Он двинул муравина в лицо сперва правой ногой, потом левой и приземлился по другую сторону от него. Разъяренный муравин ухватился за поводок, а Сальма, подскочив вплотную к нему, ударил локтем в висок и кулаком в подбородок. Муравин пошатнулся, но веревку не отпустил и вывернул Сальме запястье.
    Сальма, кривясь от боли, бил муравина свободной рукой. Тот стойко терпел удары. Чи, видя, что никто из рабов не намерен вмешиваться, сама бросилась на выручку Сальме.
    Биться голыми руками ее в Коллегии не учили, и она просто налетела на муравина в надежде сбить его с ног. Удар должен был прийтись ему где-то в область пояса, но темнота помешала ей правильно рассчитать. Чи промахнулась, почувствовала, что падает, и врезалась плечом в колено врага.
    Муравин взвыл и скорчился на земле, Чи растянулась у самых ног Сальмы. Тот, смекнув с некоторым опозданием, что его противник выбыл из боя, протянул ей обе руки и помог встать. Оба, изрядно побитые, вернулись на свой пятачок.
    Рабы настороженно следили за ними, боясь, как бы они, сменив поверженного, не начали тиранить других. Сальма и Чи, далекие от таких мыслей, прижались друг к другу, чтобы согреться.

18

    Тизамон, как и обещал, встретил их на закате. Его фигура, угловатая даже под плащом, чернела на вершине холма. За спиной у него, как всегда, висел лук в футляре, сбоку — шпага, которой он при Стенвольде ни разу не пользовался. Ничто в нем не позволяло определить, сколько времени он уже сидит там — десять минут или сто лет.
    Стенвольд, собрав остатки мужества, остановил самоход перед самым холмом и слез. Их путешествие до сих пор проходило не слишком приятно: машину давно следовало сдать на слом, а Тото с Ахеем почему-то сразу невзлюбили друг друга, что сильно затрудняло общение.
    — У них прибавление, — сообщил Тизамон. — Еще с полдюжины стражников и полтора десятка рабов. Любопытной задачей будет выдернуть их оттуда.
    Выдернуть? Как цирюльник, удаляющий зуб?
    — Если хочешь, я буду идти за ними всю ночь, — предложил Тизамон, показывая на многочисленные следы, которые читал, словно книгу.
    — Нет, — резко ответил Стенвольд, отвергая соблазн новой отсрочки. — Наша машина этого просто не выдержит. Прежде чем ехать дальше, ее надо как следует подтянуть.
    — Что это за монстр? Нам в свое время довелось покататься на разных диковинах, но эта прямо-таки приза заслуживает. — Необычный для Тизамона юмор пронзил душу Стенвольда острой болью.
    — Тизамон, я должен… — Слова, которые он много раз повторял про себя, никак не желали выговариваться. — Должен тебе кое-что сказать.
    Оба уже приближались к самоходу и трем его пассажирам. Тизамон не замедлил шага, но какая-то перемена в нем все же произошла.
    — В чем дело? — Машина, стоявшая тылом к западу, отбрасывала на них длинную тень.
    — Я должен… показать тебе кое-что.
    Тизамон остановился.
    — Пора устраивать лагерь, — крикнул Стенвольд сидящим в кузове. — Ахей, можешь разжечь костер?
    — Ты полагаешь, что без жуканской инженерной мысли это нельзя совершить? — презрительно бросил ном, с явным облегчением карабкаясь вниз.
    — Это Тото, Тизамон, — представил Стенвольд, когда вслед за номом спустился механик. Мантид ограничился кратким кивком. — Займись машиной, Тото — посмотри, не отвалилось ли что.
    — Хорошая мысль. — Тото снял с плеча свою сумку и присел между механическими ногами, не без удивления посмотрев на своего наставника.
    — А это… — Все, отступать больше некуда. — Это Таниса.
    — Таниса? — Тизамон сразу поднял глаза, услышав арахнидское имя. Когда девушка спустилась и он увидел ее лицо, что-то заклокотало у него в горле и коготь на миг высунулся наружу. Таниса неожиданно для Стенвольда тут же достала шпагу из ножен и приготовилась к бою.
    — Тизамон, послушай меня!
    — Что ты наделал?! — в ужасе крикнул мантид.
    — Тизамон, я сейчас все объясню…
    — Объяснишь?! — У Тизамона, как от удушья, выкатились глаза, зубы оскалились, каждый мускул в теле натянулся, будто струна. Последние солнечные лучи зажгли его коготь и длинную шпагу Танисы. Ахей и Тото застыли в полной растерянности.
    — Стенвольд, что происходит? — напряженным голосом спросила Таниса.
    Всего несколько мгновений отделяли их от весьма вероятного кровопролития. В обыкновенных боях Тизамон держал себя с ледяным спокойствием, но собственные эмоции для него были опаснее любого врага. Когда он со свистом выдохнул сквозь крепко сжатые зубы, Стенвольд бросился между ним и Танисой, чуть не напоровшись на ее шпагу. Тизамон взмахнул своим когтем, Стенвольд зажмурился, Таниса вскрикнула…
    Жукан ощутил укол в плечо и прикосновение чего-то очень тонкого и холодного к горлу. Он отважился приоткрыть глаза и увидел Танису — неужели это она кольнула его? Он посмотрел на ее вытянутую руку: шпага, прошедшая чуть выше его плеча, была зажата между ладонью и костяными шпорами Тизамона.
    Другой рукой, правой, мантид обхватил Стенвольда со спины; шпоры сквозь кожаную куртку вонзились в тело, к горлу был прижат коготь. Тото стоял с гаечным ключом, открыв рот, Ахей вынул из ножен кинжал, но в драку явно лезть не намеревался.
    Стенвольд и оба бойца дышали трудно и хрипло.
    — Отпусти его, — сказала Таниса, и Стенвольд подумал, что к приказному тону сейчас лучше не прибегать.
    — Хочешь драться? — спросил ее Тизамон, и Стенвольд по его сдержанной интонации понял, что тот на взводе.
    — Я видела тебя в деле и знаю, на что ты способен, — сказала девушка. — Да, я работала на Половинный Дом — что с того?
    — На Половинный Дом? — нахмурился Тизамон. — О чем ты?
    — О геллеронских феодах… Ты дрался на стороне Шалунов, которых мы потом разнесли вдребезги. Разве ты не… Почему же тогда?
    — Действительно, Стенвольд — почему? — также холодно и отчетливо произнес Тизамон.
    — Я все расскажу, но только тебе одному. Поднимемся на пригорок, и я ничего не скрою — даю тебе слово.
    — Пару минут назад я расценил бы его на вес золота, — сказал Тизамон с грустью, но руку все же убрал. Стенвольд сморщился, когда шипы вышли у него из спины.
    — Скажите же наконец, в чем тут дело, — потребовала Таниса.
    — Дай мне сначала поговорить с Тизамоном. Это будет непросто, уверяю тебя.
    Они вновь стали подниматься на тот же холм, но теперь Тизамон шел не рядом, а сзади.
    — Да что ж такое… — сказала Таниса в пространство, глядя на них. Тизамон так смотрел на нее, точно она у него убила родного брата, а потом еще и на могиле сплясала. От двух оставшихся ждать ответа не приходилось: Тото уже залез под самоход, а ном держался крайне надменно.
    А ну их всех, решила она. Бойцовый богомол едва ее не прикончил — она имеет право знать правду.
    Медленно, под покровом сумерек, Таниса двинулась вслед за Стенвольдом.

    Стенвольд остановился с той стороны холма, чтобы их не было видно от самохода. Так он доказывал свое доверие Тизамону: если тот снова вспылит и убьет его, это произойдет без свидетелей, и гневных, слов снизу тоже никто не услышит.
    — Говори, — прошипел мантид.
    — Трудно мне, понимаешь, — поморщился Стенвольд. — Позволь хоть немного собраться с мыслями.
    — Я тебе помогу, — оскалился Тизамон. — Подумаешь, трудность! Одна — просто копия другой. Просто копия! — Его трясло, но не от гнева, а от ужаса, как и прежде. — Как… как… Она ее дочь, верно? Другого объяснения нет.
    — Да, Тизамон, она дочь Атриссы, — пробормотал Стенвольд.
    — Как же ты… Нет! — Коготь Тизамона то высовывался, то снова скрывался. — Она предала нас, Стенвольд — там, в Минне. Они предотвратили нашу диверсию потому, что она им все рассказала.
    — Она, она… Называй ее хотя бы по имени.
    — По-твоему, я не способен на это? Нас предала Атрисса — счастлив теперь? Продала нас Империи и обрекла на смерть в Минне. Не всем из нас удалось тогда остаться в живых, если помнишь.
    — Я прекрасно помню все, что произошло в Минне, только она нас не предавала.
    — Она…
    — Послушай меня! — рявкнул Стенвольд. — Выслушай все до конца, молот и клещи, и если потом ты все-таки захочешь меня убить, милости просим.
    Тизамон молча смотрел на него.
    — Когда ты остался в Геллероне, я ее выследил. Хотел ей предъявить обвинение. Найти ее было не так-то просто — нет, погоди. Она в самом деле скрывалась, но не от нас. — Стенвольд закрыл глаза, стараясь перенестись на семнадцать лет в прошлое. — В конце концов ее отыскал Нерон, он мастер на такие дела. Мы нашли ее… раненой.
    Тизамон слегка вздрогнул, и в Стенвольде ожила надежда.
    — Когда она пробиралась к нам в Минну, ее перехватили осоиды… а может быть, их агенты. Ей пришлось драться с ними.
    — Драться пришлось? — не выдержал Тизамон. — Можно подумать, такую дуэлянтку, как она, могла задержать кучка каких-то агентов!
    — Да слушай же! — Стенвольд сам начинал закипать: несправедливость обвинения, о котором говорил Тизамон вызывала в нем праведный гнев. — Она их действительно победила, но и сама была ранена по причине своего положения.
    — Какого еще положения?
    Стенвольд умудрился изобразить улыбку:
    — Она была беременна, Тизамон, потому и сражалась без обычного блеска. Когда мы с Нероном отыскали ее накануне родов в трущобах Мерро, совсем одну, она была очень слаба. Осоиды продолжали ее преследовать. — Стенвольд говорил, не сводя глаз с лица Тизамона. — При родах она умерла, но ребенок остался жив.
    Он закончил, и наступило молчание.
    — Кто же… отцом был? — прошептал наконец Тизамон.
    — Не знаю. Вероятно, ее последний любовник.
    — Нет, — ужаснулся Тизамон. — Нет.
    — В эти последние дни она только и говорила, что о тебе. Она не предохранялась сознательно, это был ее выбор. — Стенвольд понимал, что вонзает нож в своего собеседника, но он слишком долго носил этот нож на себе, и с каждым днем тот становился все тяжелее.
    — Стало быть, эта девочка…
    Стенвольд кивнул.
    — Но она не похожа!
    — Внешностью она, без сомнения, удалась в мать. Отцовская сторона в ней еще не совсем проявилась.
    — Выходит, она полукровка.
    — Как же иначе.
    Тизамон явно хотел сгрести Стенвольда за ворот, но воздержался.
    — Что ж ты раньше мне не сказал?
    Стенвольд выдерживал его взгляд, не моргая.
    — А что бы ты сделал в то время, получив от меня известие, что ненавистная тебе женщина родила от тебя ребенка? Для начала убил бы гонца, а потом, чего доброго, приказал бы и дитя умертвить.
    — Нет, нет…
    — Нет, говоришь? Полукровку-то? Помесь арахнидки с мантидом? Самый отвратительный из гибридов? Не вздумай даже и отрицать.
    — Ты не имел права.
    — Какого права? Скрыть ее от тебя или оставить ее в живых? Когда бедная Атрисса скончалась, я встал перед выбором: воспитать девочку как свою дочь или дать ей умереть, как тебе, безусловно, хотелось бы. Должен сознаться, что мантидскую гордость я тогда не принял в расчет.
    — Да как ты смеешь…
    — Гордость — или, лучше сказать, проклятие вашего злосчастного рода. — Стенвольд сознавал, что заходит слишком далеко, но остановиться уже не мог. — Молот и клещи! В Коллегии, как тебе известно, студентам часто дают задание определить, чем велика каждая раса и чем она отличается от других. Я бы поставил вопрос по-другому: почему мы все такие ущербные? Взять хоть нас с тобой: жуканская уступчивость и мантидская спесь.
    — Ты не имел права брать на себя этот выбор!
    — А больше некому было. — Стенвольд сделал движение, чтобы взять Тизамона за дублет и тряхнуть хорошенько, но тоже остановился.
    — Она выродок. Полукровка. Позор для моей расы и моего рода. Моя дочь…
    — Да-да, твоя дочь. Решай теперь сам — поступить с ней так, как ты поступил бы тогда, или взглянуть на вещи шире и смириться с тем, что она существует. И предупреждаю: если ты решишь прибегнуть к насилию, то будешь иметь дело со мной — а возможно, что и с Тото. Знаю-знаю, — добавил Стенвольд, по своему истолковав выражение на лице Тизамона, — это тебе раз плюнуть, но все же…
    — Тебе я ничего не сделаю. — Тизамон стал пепельно-серым и постарел лет на сто — Стенвольд впервые видел, чтобы с кем-то из мантидов происходило такое.
    — Только мне?
    — И ей тоже.
    В Тизамоне что-то зрело, и Стенвольд видел, что дело не в дочери-полукровке, а в ее матери. Атрисса умерла без него, и все это время он думал, что она предала их. Стенвольд только теперь сообразил, почему Тизамон остался тогда в Геллероне: не хотел больше видеть Атриссу, не хотел, чтобы его рука оборвала ее жизнь. Для мантида это, пожалуй, и есть любовь. Жукан даже попятился, устрашившись собственной дерзости.
    — Мне надо подумать. — Тизамон отвернулся, пряча лицо.
    — Прости меня. Я должен был сказать тебе раньше.
    — Нет, ты все сделал правильно. Я не понял бы… и кто знает, пойму ли теперь. Я вернусь к вам на рассвете… надеюсь… но сейчас мне нужно побыть одному.
    Он медленно побрел куда-то в холмы. Стенвольд, посмотрев ему вслед, вернулся к остальным в глубокой задумчивости и не обратил должного внимания на Танису.

    Утром путешествие возобновилось. Стенвольд среди полного молчания вел валкий, хромающий самоход, Ахей и Тото старательно игнорировали друг друга. Сначала Стенвольд решил, что их вражда вызвана смешанной кровью Тото. Но когда молодой механик полез подкрутить что-то сзади, Стенвольд взглянул на Ахея и понял, что все дело в профессии, в столкновении двух разных мировоззрений.
    К Танисе — после того, как она бросила Тизамону вызов — Ахей относился с каким-то настороженным уважением, однако она за весь день не произнесла ни слова и жгла Стенвольда взглядом при каждом удобном случае. Вероятно, ждала объяснений относительно Тизамона, но Стенвольд медлил. Мантид так и не пришел; пока Стенвольд вновь не повидается с ним и не поймет, как тот настроен, он ничего не решится ей объяснить. Да, это своего рода предательство, да, перед ней он виноват больше, чем перед Тизамоном — но двадцатилетней дружбой не так легко пренебречь.
    Все обернулось хуже некуда, и он рискует потерять все. Что он сделал не так? Возможно ли было принять другое решение там, у смертного ложа Атриссы?
    Допустим, он привел бы девочку к Тизамону лет в шесть или в десять. Ох и взъярился бы мантид! За семнадцать лет Стенвольд не раз воображал себе эту картину. Время, разрастаясь, как коралл, постепенно притупило образ — и тем не менее: рискни он проделать это лет десять назад, Тизамон наверняка убил бы и его, и ребенка.
    Или нет? Способен ли Тизамон на убийство маленькой девочки, своей родной дочери? Вот, значит, какого мнения Стенвольд о своем старом друге?
    Да, такого; да, способен, с тяжелым сердцем признал жукан. Тизамон сделал бы это в приступе ярости и потом, возможно, пожалел бы о содеянном, но родовой гордости он бы не одолел.
    Некоторую бодрость вселяло то, что их отряд приближался к цели, хотя плана операции Стенвольд до сих пор не составил. Было ясно даже без следопыта, что осоиды обзавелись транспортом — на земле отпечатались следы шин. Этого Стенвольд как раз и боялся: какая бы машина — или машины — ни везли рабов на восток, они определенно едут быстрее спотыкливого самохода.
    — Надо прибавить ходу, — сказал он под вечер Тото — единственному, с кем еще разговаривал без чувства неловкости.
    — Легко сказать, мастер… боюсь, колымага этого не переживет. Я и так каждый сустав затянул до предела.
    — Ничего, я тебе помогу. Если будем работать всю ночь, авось и выжмем из нее какую-то скорость. И не надо звать меня мастером, ведь мы уже не в Коллегии.
    — Хорошо, мастер.
    — Тото!
    — Ладно. — Тото сделал над собой значительное усилие. — Давайте попробуем.
    Идея была сама по себе хорошая, но Стенвольд не предвидел, сколько она вызовет осложнений. Начать с того, что он последние десять лет преподавал историю и занимался политикой, в то время как Тото окончил механический факультет. Вскоре Стенвольд вообще перестал понимать, что делает этот парень, и вынужден был признать, что он, мастер Вершитель, только мешает ему. Из ложной гордости, присущей скорей Тизамону, он некоторое время еще потел и трудился при свете сооруженной Тото газовой лампы.
    — Если мы оба будем работать всю ночь, — сказал наконец молодой выпускник Коллегии, — то к утру ни у кого не останется сил вести машину. — Его деликатность больно задела Стенвольда. Мастер все еще думал о себе как о механике, но весь прочий мир, похоже, давно уже не считал его таковым.
    «Вот вернусь в Коллегиум и подтяну все хвосты», — пообещал он себе. Он согласился с Тото, заявил, что прямо сейчас ляжет поспать, и вылез из-под машины, но чувствовал себя при этом никчемным старым хрычом.
    Ахей уже спал у костра, однако Таниса, как видно, решила покараулить и дождаться опекуна. В ее взгляде медленно тлел гнев — отцовская кровь сказывается, с грустью подумал Стенвольд. Понимая, что простая порядочность обязывает его объясниться с ней, он не нашел в себе сил, тихо повернул прочь и развел собственный костерок по ту сторону от машины. Там его и отыскал Тизамон.
    Мантид сел напротив Стенвольда. От огня по его угловатому лицу бегали тени.
    Ни один долго не решался заговорить.
    — Оба мы не такие, какими хотели когда-то стать, — начал наконец Тизамон, не глядя на Стенвольда. — Ты шпион и посылаешь на смерть молодых, я наемник, и мне все равно, чью кровь проливать. Ты сказал Коммерцу, что я руководствуюсь честью, но это стало правдой лишь в тот миг, когда ты ко мне обратился. Разве могли мы предвидеть в те давние годы, что с нами случится такое?
    — Не могли, — от души согласился Стенвольд.
    Тизамон поворошил огонь палкой. Жукан молчал, давая ему время высказаться.
    — Спасибо, что вырастил мою дочь. — Тизамон испытал явное облегчение, произнеся это, Стенвольду же показалось, что он ослышался. — Я много думал об этом. Сначала решил, что ты причинил мне страшное зло, потом спросил себя: а в чем зло-то? У нас принято четко формулировать свои обвинения, иначе мы не могли бы держаться за них столько лет. Придя к выводу, что ничего плохого ты мне не сделал, я вывернул наизнанку все свои прежние понятия и обнаружил, что сам у тебя в долгу, притом в неоплатном.
    К долгам мантиды относятся не менее серьезно, чем к обвинениям. Тизамон все еще не смотрел на Стенвольда, все еще не полностью смирился с открытиями, переменившими его жизнь, но прошлое уже сложилось для него в приемлемую картину. Раз честь не запятнана, можно жить дальше.
    Наконец он поднял глаза, вздернул уголок губ.
    — Помнишь, раньше ты все болтал и болтал, а я молчал как убитый? Как же мы изменились.
    Стенвольда разобрал смех, с которым он никак не мог справиться.
    — Теперь я должен рассказать обо всем ей, — сказал он, кое-как успокоившись.
    — Поосторожней, — с улыбкой посоветовал Тизамон. — Если она настоящая дочь своего отца, ей это вряд ли понравится.

19

    Танца, исполненного следующим вечером, двум друзьям еще видеть не доводилось.
    Перегонщики развернули два огромных фургона тылом друг к другу, поставили вокруг них овальную загородку и собрались за оградой вместе с солдатами. Чи нервничала, предвидя какое-то зрелище — бой, скорее всего. На Нижних Землях гладиаторские бои были редкостью. Коллегиум считал себя слишком цивилизованным для подобного варварства, и даже в муравинских городах боевое мастерство ценилось выше кровопролития. Но в южных арахнидских твердынях такое случалось, да и в Геллероне, по слухам, тоже устраивались подпольные сражения для любителей.
    Два костра за изгородью едва тлели, третий, в центре загона, жарко пылал. Среди зрителей Чи видела Брутана и многих механиков, но Тальрика там не было — он, надо думать, презирал подобные развлечения.
    В круг вышла женщина, которую ни Чи, ни Сальма раньше не замечали. Ее везли, очевидно, в другом фургоне, а то и вовсе держали отдельно от прочих. Сальма, к удивлению Чи, напрягся при виде ее.
    Женщина, судя по белесым глазам, была номкой. Тело ее прикрывали только две полоски ткани на груди и на бедрах. Но вот на нее упал свет костра, и Чи показалось, что ее кожа пришла в движение.
    Всего миг назад она была серой, как настоящий ночной мотылек — теперь по ней бежали какие-то тени… нет, не тени, а краски. Красные, пурпурные, синие и кремовые оттенки чередовались при свете пламени.
    Заиграла волынка, забил барабан. Чи, повертев головой, обнаружила, что музыку производит всего один человек, желтокожий невольник: он дудел, стуча по барабану ногой. Женщина начала танцевать.
    Мелодию вела она, волынка лишь вторила. Это не походило ни на тщательно поставленные коллегиумские балеты, ни на народные танцы, ни на зазывные пляски у публичных домов. Ни один житель Нижних Земель не сумел бы подобрать сравнения для того, что делала эта искусница. Ее танец поражал своей яростью, красотой и печалью. Все мужчины и большинство женщин не отрывали от нее глаз. Лица осоидов преобразились, точно спрятанные в ножны кинжалы. Многие перегонщики поснимали шлемы, чтобы лучше видеть, и тоже выглядели вполне человечными. Похоть со всеми ее мерзкими сторонами, конечно, тоже присутствовала, но у рабов она сочеталась с чем-то совсем иным.
    А танец все длился и длился. Волынка и барабан вели свой рассказ — не о танцовщице, а о безнадежном томлении зрителей, бессильных поймать ускользающую мечту.
    Чи покосилась на Сальму — все улыбочки и смешки как ветром сдуло с его лица.
    Наконец танцовщица остановилась и с преувеличенной учтивостью поклонилась тем, кто стоял по ту сторону изгороди. Лоб ее почти касался песка, одну ногу она согнула в колене, руку выбросила вперед. Волынка смолкла, и настала мертвая тишина.
    Подняв голову, женщина бросила взгляд на Сальму, и ее поза выразила отчаянную мольбу. Помоги мне. Спаси меня.
    — Ладно, давайте кормить скотину, — нарушил молчание Брутан.
    Осоиды, вспомнив, что они воины и завоеватели, вновь стали такими же, как и прежде.
    Танцовщица, выпрямившись, сделалась измученной и до крайности грустной. Сальма поднялся на ноги. Танцовщица подалась к нему, но трое конвоиров вошли в загон и куда-то ее увели. Она, не сопротивляясь, все время оглядывалась на Сальму.
    — Что это было? — спросила Чи. — Сальма! Ты меня слышишь?
    — Конечно, — сказал он рассеянно и опять сел.
    — Ты что, знаешь ее?
    — Ее не знаю… но знаю, откуда она.
    — Ну и?
    — В Сообществе есть несколько мест, где живут лепидины, Дети Бабочки. Я никогда их не видел, только слышал о них. Оказывается, все это правда. Пресветлые владыки!
    — Положим, танцует она хорошо, но зачем же так волноваться? — Чи, никогда не видевшая Сальму таким потрясенным, прониклась недобрыми чувствами к танцовщице.
    — Боишься, что я брошу тебя и сбегу с ней? — поддразнил он.
    — Все вы начали слюни пускать, как только ее увидели, а ты больше всех.
    Эти слова с успехом вернули Сальме его улыбку.
    — Ревнуешь, Чируэлл Вершитель? Вот не знал, что у нас любовь.
    Чи слегка покраснела, сетуя на то, что при свете костра он непременно это заметит.
    — Еще чего! Я просто беспокоюсь за тебя, вот и все.
    Сальма снова подобрался, видя, что к ним направляются двое стражников — но им, как выяснилось, нужна была Чи.
    — Эй ты, вставай.
    — Зачем?
    Стражник влепил ей пощечину так проворно, что Сальма не успел помешать. Из руки у него торчал костяной крюк, и Чи даже в оглушенном состоянии поняла, что могла пострадать гораздо серьезнее.
    — Поговори у меня еще. Поднимайся.
    Она не заставила его повторять в другой раз. Сальма тоже привстал, но второй стражник направил на него искрящую током ладонь.
    — Кончай геройствовать, стрекозел. Тебя тоже не обойдут.
    — Куда вы ее?
    Ладонь осоида полыхнула огнем.
    — Не трогайте его, я иду! — закричала Чи. — Успокойся, Сальма.
    Стражник костяными шпорами отцепил ее поводок, и Чи буквально выволокли из загона, не позволяя идти самостоятельно.
    — За что вы меня? Что я сделала?
    Один стражник опять замахнулся. Чи съежилась, пряча лицо.
    — Заткнись со своими вопросами, — предупредил он.
    — Меньше спрашивай, меньше плохого услышишь, — добавил другой.
    Механик-осоид, возившийся у одной из машин, проводил ее безразличным взглядом.
    — Чего это вы, ребята? — Чи узнала голос Брутана еще до того, как он заступил дорогу ее конвоирам.
    — Так нам приказали, сержант.
    — Приказываю вам я. — Брутан взял Чи за подбородок, запрокинул ей голову. Его лица она не видела из-за шлема. — И кому же это жуканского мясца захотелось?
    — Капитан Тальрик распорядился, — пробормотал рядовой.
    — В задницу твоего капитана Тальрика! Если ему нужна девочка, пусть обратится к главному сутенеру. И плох, доложу я вам, тот сутенер, который сам свой товар сперва не опробует. — Черный шлем придвинулся к самому лицу Чи. — Эта не первый сорт, ну да и я не шибко разборчивый. Давайте ее сюда. Ну? Чего встали?
    — Так ведь капитан Тальрик, сержант…
    — Ты, я вижу, запамятовал, кто твой поводок держит в руках. — Брутан выставил ладони вперед, растопырил пальцы.
    — Говорят, он в Рекефе служит!
    — И что с того? — Брутан, не уступая, все же слегка сбавил тон. — По-твоему, я боюсь его, что ли?
    Молчание конвоиров доказывало, что они уж точно боятся. Но Брутан тоже внушал им страх, и когда он рявкнул на них еще раз, они подчинились.
    Чи затащили в укромную ложбинку, швырнули наземь.
    — Нет-нет… Не надо… — запищала она, лишь теперь осознав, что у него на уме.
    — Заткните ее, — процедил Брутан, расстегивая привычными движениями пояс.
    Чи вцепилась зубами в руку стражника, который зажал ей рот. От новой оплеухи у нее зазвенело в ушах, во рту тут же оказался тряпичный кляп. Оба солдата держали ее, пока Брутан стаскивал с нее шаровары.
    — Вы правда хотите… — начал один солдат.
    — Хочу, хочу. Знай делай, что тебе говорят.
    — А вдруг он… — Солдат оглянулся на лагерь, явно опасаясь, что там могли услышать поднятый ими шум.
    Брутан спешно принял нужную позу — и замер. От недоумения Чи даже дергаться перестала. Насильник, так и не снявший свой шлем, стоял над нею на четвереньках, и часть его тела, непосредственно грозившая ей, на глазах теряла упругость.
    — Поганый Рекеф, мать его, — выругался Брутан, вставая. Чи, пользуясь моментом, натянула штаны и попыталась их завязать. — Ведите ее, куда было велено.

    В фургонах, как видно, везли не только рабов: Тальрику поставили палатку поодаль от загона. Он расположился за складным столом, точно у себя в кабинете; шипящая соляная лампа придавала его коже нездоровую бледность. Если он и слышал недавние крики Чи, то виду не подал.
    — Можете идти, — бросил он конвоирам. Те охотно ретировались, но у палатки несли караул еще двое осоидов, и Чи понимала: сбежать не удастся. — Садитесь, если хотите, — добавил он, обращаясь к ней.
    Чи затруднялась определить его возраст: не молодой, но и не старый, с правильными чертами, без особых примет. Такой человек может быть кем угодно — от архивариуса Коллегии до помощника палача.
    — Зачем вы послали за мной этих людей, если так их не любите? — спросила она, следя за его лицом.
    — Потому что рабы, в том числе и вы, находятся на их попечении. Это не секрет, что армия в плохих отношениях с Невольничьим Корпусом, — помолчав, сказал он. — Розыск рабов — недостойное занятие для подданного Империи, не говоря уж об алчности, которая ими движет.
    — А знаете ли вы, что…
    — Думаю, да, — с полнейшим равнодушием сказал Тальрик. — Наш Брутан слывет похотливым самцом.
    — Вы его накажете?
    — За что, позвольте спросить?
    — Не притворяйтесь! — вспылила Чи.
    — Госпожа Вершитель! — Он встал, и Чи съежилась, вспомнив о своем рабском статусе. — Помните, что только я могу защитить вас от Брутана и подобных ему — а таковых великое множество, как с бичами, так и в цепях. Стоит лишь разлучить вас с вашим приятелем, и рабы обойдутся с вами не лучше, чем их хозяева.
    Чи, как ни старалась держаться храбро, не сумела скрыть охватившего ее ужаса.
    — Мы направляемся в Асту, — продолжал Тальрик. — Это один из форпостов Империи, но и там отыщутся средства, чтобы заставить говорить и вас, и вашего друга.
    — Вы подразумеваете пытки.
    — В самом деле? Хорошо, пусть будет так — однако с этим можно немного повременить. Сядьте, и мы побеседуем.
    — Своего дядю я не предам, — с большим усилием выговорила Чи.
    — Мы просто поговорим… выпьем вина. А заодно исследуем границы запретной страны под названием «предательство».
    — Вы хотите перехитрить меня.
    — А вы полагаете, что у меня ничего не выйдет. Так почему бы нам не помериться силами? — Его открытая, искренняя улыбка окончательно сбила Чи с толку. — Мы пытались убить вашего дядю, охотились за вами в дирижабле и в Геллероне. Потом вы попали в рабство и едва не стали жертвой насилия — тут кто угодно нас невзлюбил бы.
    У Чи помимо воли вырвался сдавленный смех.
    — Но послушайте, что я скажу сейчас — и завтра, возможно, вы будете уже не столь враждебно настроены.
    — Не думаю, что когда-нибудь…
    — Нет, — властно перебил Тальрик. — Не говорите того, чего не сможете взять назад. Вам кажется, что вы особенная, не так ли?
    — Почему особенная? Меня можно убить, как любую другую рабыню — в назидание остальным.
    Снова улыбка — хотя то, что веселило его, ужаснуло бы всякого разумного человека.
    — Вам ничего не грозило. Я позаботился о том, чтобы вы остались в живых и кое-чему научились. Но если вы будете упорствовать, — Тальрик наклонился к Чи через стол, — все может обернуться иначе. По-вашему, я злодей?
    — Не отрицаю.
    Тальрик, продолжая говорить, наполнил два кубка вином.
    — Между тем я не хуже и не лучше всякого среднего человека, хотя одна добродетель у меня, бесспорно, имеется. Догадываетесь, какая? Впрочем, на Нижних Землях, насколько я успел убедиться, она редко встречается. Речь о преданности. Ради Империи я готов на все, госпожа Вершитель. Если она потребует, я буду разрушать, пересекать пустыни, убивать… в том числе и детей. — Чи не преминула отметить, что на детях он все же запнулся. — И совесть меня за это не упрекнет. Империя превыше всего, мои личные желания ничто перед ее волей. Вам понятно, почему я упомянул об этом в нашей беседе?
    Чи покачала головой.
    — Потому что сегодня для блага Империи я считаю полезным угощать вас вином, — он придвинул ей кубок, — и мирно беседовать с вами в этой палатке. Если завтра я сочту нужным подвергнуть вас допросу с пристрастием или отдать Брутану, именно так я и поступлю. Ничего личного, госпожа Вершитель. Теперь вам ясно?
    — Вполне. — Чи осторожно пригубила кубок. Вино имело терпкий, незнакомый ей вкус.
    — Хорошо. Говорить буду я, чтобы позднее вы тоже начали разговаривать. Я расскажу вам о нашем народе и об Империи — так вам будет легче понять наши цели и методы.
    Палатку наполнил восхитительный аромат, и солдат внес блюдо с едой. Помимо сушеных фруктов, орехов и, кажется, меда, там лежали ломти дымящегося мяса — не иначе, конины. Чи невольно сделала пару шагов к столу.
    — Угощайтесь, — предложил Тальрик. — Нет? Ну, как угодно. Вы одержите моральную победу, если откажетесь, но ничего более не добьетесь.
    И Чи, после двух суток рабской кормежки, не устояла. Она села, взяла кусок мяса и стала уплетать его, обжигая пальцы. Тальрик воспринял это, как первый успех, но она, ненавидя его, продолжала жевать.
    — У вас должно было создаться весьма искаженное понятие об осоидах. Вы, вероятно, считаете нас дикарями — если вообще удостаиваете вспомнить о нас.
    Чи с набитым ртом энергично кивнула.
    — И это, в общем, не так далеко от истины, — удивил ее Тальрик. — Империя совсем еще молода — три поколения, три императора. Да-да, так и есть — наша история исчисляется годами, а не столетиями. Его императорскому величеству Алвдану Второму еще нет тридцати. Его дед, вождь одного из степных племен, пошел войной на своих соседей и объединил всех осоидов под одним знаменем во исполнение своей давней мечты. Вся его жизнь прошла в битвах и дипломатических ухищрениях, но создателем империи стал не он, а его сын Алвдан Первый. При этом правителе мы брали город за городом, постепенно расширяя свои границы, подчиняли себе другие народы и учились у них. Свое военное мастерство мы отточили до бритвенной остроты. Наш нынешний император взошел на трон шестнадцатилетним и с тех пор неустанно продолжал то, что начали его дед и отец.
    Врагам, с которыми мы сражались, не было числа — на Нижних Землях не ведают даже, что такие народы существовали на свете. Порой они превосходили нас силой и мудростью или обладали знаниями, недоступными нам, но мы в упорной борьбе добились того, что не удавалось еще никому. Территория Империи почти не уступает по величине Нижним Землям, однако флаг у нас один, и маршируем мы под один барабан. Мы несем миру прогресс, госпожа Вершитель, — это значит, что будущее за нами. Мой народ еще не вышел из варварского состояния; дисциплину и цивилизацию приходится насаждать силой, но взгляните, чего мы достигли за столь короткое время! Я горжусь своими соотечественниками, горжусь тем, что они успели осуществить.
    — Но зачем же навязывать свой режим другим странам?
    — Чтобы избежать застоя, мы должны постоянно расти, — ответил Тальрик так, будто это само собой разумелось. — Кроме того, не вошедшие в Империю нации являются угрозой для нас. Вполне вероятно, что Сообщество снова начнет войну, что какой-нибудь генерал-муравин возглавит объединенное войско Нижних Земель, что где-то найдется еще один воинственный вождь. Если мы перестанем воевать со всем миром, мир в скором времени ополчится против нас. Что такое Нижние Земли, госпожа Вершитель? Дюжина городов-государств, которые ни о чем не могут договориться. Случись нам завтра вторгнуться в Тарк, в других муравинских городах будет праздник. Мы искореним эту гниль, объединив Нижние Земли под черно-золотым знаменем — и вдумайтесь, какие высоты нам станут доступны тогда.
    — Я думаю только о том, как вы обратите в рабов мою расу и все прочее население Нижних Земель.
    — В Империи проживает много жуканов, и все они благоденствуют. Бразды государственной экономики император, насколько я знаю, доверил именно им. Империя действительно нуждается в рабском труде, но Нижние Земли мы не станем порабощать. Их народы сами придут к простой мысли, что совместная работа с нами входит в их интересы.
    — Скажите, капитан, что такое Рекеф?
    Он заметно опешил, но тут же и просиял, как преподаватель, которому студент задал особенно умный вопрос.
    — Откуда вы знаете это слово?
    — От Брутана… и не только.
    — Рекеф — это тайное общество, госпожа Вершитель.
    — Какое же оно тайное, если все о нем знают? — засмеялась Чи.
    — Тут вы правы, — немного смутился он. — С другой стороны, какой прок быть членом тайного общества, наводящего на всех ужас, если никто понятия не имеет, что вы в нем состоите? Служи я в департаменте внутренних дел, люди узнавали бы об этом лишь на допросе, будучи поставленными перед списком собственных преступлений. Государственные преступники меня самого немного страшат, — усмехнулся он, — но я, к счастью, работаю за рубежом, с такими людьми, как вы. Удалось ли мне достучаться до вас? — спросил Тальрик, вглядываясь в ее лицо. — Услышали ли вы то, что я хотел вам сказать?
    — Вы дали мне богатую пищу для размышлений.
    — И что же?
    — В Геллероне мы с Сальмой — это мой друг-стрекозид, как вы наверняка знаете, — посетили один завод. «Я думал, вы, жуканы, не пользуетесь рабским трудом», — сказал он. А я ему: «Не будь смешным, они не рабы, они получают заработок и работают здесь по собственной воле». Но это не убедило его. Что бы я ни говорила, он никак не мог поверить, что перед ним свободные люди — и, пожалуй, был прав.
    Улыбка Тальрика стала натянутой.
    — Изящно выражено, — процедил он.
    — Что вы теперь со мной сделаете? — Чи отставила кубок.
    Тальрик пометил что-то хитиновым пером в развернутом перед ним свитке. «Помучить меня хочет», — предположила Чи, но он, похоже, действительно раздумывал, как с ней быть.
    — Я вызову вас на беседу еще раз — возможно, в Асте. Дам вам еще один шанс, прежде чем прибегнуть к услугам наших специалистов или взяться за вашего друга. А до тех пор, будем надеяться, страшное слово «Рекеф» удержит Брутана от приставаний.
    — Так вы… — Чи не договорила, боясь показаться слабой. — Вы не…
    — Стража! — позвал Тальрик с лицом, лишенным всякого выражения. — Нет, госпожа Вершитель. Не будем спешить, время терпит.
    За его бесстрастием таилось огромное самомнение. Вошли солдаты, и Чи, сознавая, что делает глупость, выпалила:
    — Чьих детей вы убили?
    Кончик пера отломился и пролетел через всю палатку. Лицо Тальрика потемнело от гнева и еще какого-то чувства, для которого не было приспособлено. Даже солдаты, казалось, затаили дыхание вместе с Чи.
    — Обратно в загон, — выдохнув, приказал Тальрик. Гнев покинул его, но то, другое, чувство осталось.

20

    Стенвольд вошел в круг отбрасываемого костром света. Тото все еще клацал чем-то под самоходом, ном лежал с закрытыми глазами и, надо надеяться, спал. Стенвольд сел не прямо напротив Танисы и не рядом, а под углом к ней, на ничейной земле. Она мрачно уставилась на него.
    — Пришла пора рассказать тебе кое-что о тебе самой.
    — Плохо же ты меня знаешь. Мог бы догадаться, что я обязательно пойду за тобой… и за ним… когда вы решили уединиться.
    Стенвольду показалось, что лето в одночасье сменилось осенью.
    — Ты шла за нами?
    — Ну да.
    — И все слышала?
    — Все.
    — Я не хотел, чтобы так вышло, Таниса.
    — Думаю, ты сам не знал, чего хочешь. Почему я должна была все узнать таким образом? Почему ты не рассказал мне об этом еще лет десять назад? Или пять? Или хотя бы два года назад?
    — Потому что Тизамону я должен был сказать первому, — пробормотал он.
    — Вот как, значит. — Ее лицо искривилось. — Ты…
    Он вскинул руку, и Таниса, к чести для себя, позволила ему объясниться.
    — Если б я сказал тебе в твои двенадцать или пятнадцать, что твой отец — геллеронский мантид-наемник, ты непременно захотела бы встретиться с ним. Посмотреть на мужчину, бросившего твою мать с ребенком в утробе. Я, конечно, не допустил бы этого, но ты, насколько я тебя знаю, нашла бы способ. И тогда он, увидев перед собой живое подобие Атриссы, убил бы тебя — вот и весь сказ. Поэтому я решил молчать до последнего. Может, я и передумал бы, если бы ты спросила — но ты никогда, ни единого раза не спрашивала меня о родителях.
    — Мне и не нужно было спрашивать, — оскорбилась она. — Я думала, что ты…
    — Нет, — перебил он, — так ты не могла думать.
    Его появление в Коллегиуме с младенцем на руках вызвало, конечно, легкий скандал и породило множество сплетен — но когда девочка подросла, всем сделалось ясно, что жуканской крови в ней нет ни капли. Это дало начало новым предположениям, однако слухи об отцовстве Стенвольда скончались естественной смертью. Он думал, что они погребены навсегда — и, как видно, ошибся.
    — Что же я, по-твоему, должна была думать? — Слезы горького разочарования текли по щекам Танисы. — Ты растил меня, заботился обо мне. Ты и есть мой отец — вернее, был им до прошлой ночи. Мне и в голову не приходило… а если и приходило, я сразу прогоняла такие мысли. И вот теперь ты просто… я просто…
    — Я делал для тебя все, что мог, — грустно промолвил Стенвольд. — И в самом деле растил тебя как родную, держа слово, которое дал Атриссе. Позаботился, чтобы ты начала свою жизнь в Коллегиуме, лучшем из всех известных мне городов, даже сестру тебе обеспечил. Я сделал все, только правду от тебя скрыл.
    Таниса молчала, глядя в огонь. Ему казалось, что она никогда больше не станет с ним говорить, казалось, будто он идет по канату — с одной стороны она, с другой Тизамон. Нашли тоже канатоходца!
    — Расскажи мне о ней, — сказала Таниса. — Как это получилось? Какая злая судьба привела к моему рождению?
    — Прошу тебя…
    — Рассказывай.
    — Ну что ж… Эта история должна быть тебе знакома. Мы все повстречались в Коллегии. То, что и он был студентом, — Стенвольд кивнул в сторону Тизамона, — может показаться невероятным, однако он все же приехал в Коллегиум в поисках того, что не мог найти дома. Наша странная компания состояла в дуэльном клубе Боевой Доблести. Они были отменные бойцы, я так себе, но из команды меня не гнали. — От милых воспоминаний юности у Стенвольда сжалось горло.
    — Какая она была? — Услышав от зеркального отражения Атриссы этот вопрос, он совсем утратил чувство реальности.
    — Она сошла с корабля в Коллегиуме, имея лишь то, что было на ней. Все любили ее, сами не понимая, за что. Она получала все, что хотела. Думаю, она происходила из арахнидской знати, из аристоев, но дом ее переживал тяжелые времена. Она не распространялась об этом, никогда не оглядывалась назад, как истая арахнидка. Атрисса обладала всеми искусствами своей расы и прекрасно владела интригой, но сердце у нее было на месте, она умела дружить, и все мы были немножко в нее влюблены. — Каждый тогдашний день представлялся Стенвольду солнечным. Дебаты в аудиториях, дуэли на форуме, занятия механикой. Вся жизнь впереди, и тревожиться не о чем.
    — Тизамон, прибывший к нам из Фельяла, оплота закоренелых фанатиков, питал к арахнидам лютую ненависть. Атриссу он тоже на первых порах ненавидел. Он и тогда уже был непревзойденным бойцом, но она почти не уступала ему. Они без конца сражались друг с другом — все остальные им в противники не годились, — и в этих-то стычках его ненависть постепенно сменилась любовью. Мантид, что возьмешь. Если уж они предаются какому-то чувству, то целиком. Теперь он стал ненавидеть себя самого, полагая, что предает свою расу, но и это у него прошло под влиянием твоей матери. — Стенвольд раскрыл свой дорожный мешок. — Сейчас я кое-что тебе покажу. Эта вещь долго путешествовала со мной, дожидаясь своего часа. На всякий случай я и в Геллерон ее взял. — Он достал из плоского кожаного футляра небольшой холст и бережно развернул его.
    Лет двадцать назад художники любили писать групповые портреты в жанровой обстановке. Картина представляла пятерых человек, сидящих в таверне и как бы внезапно обернувшихся к живописцу. Краска местами облупилась, но изображение осталось довольно четким.
    Молодой жукан слева походил на Стенвольда, как родной сын. Таниса перевела взгляд с лица на картине, круглого и веселого, на освещенное костром лицо мастера. Какие разрушения способно учинить время!
    За его стулом стоял, без сомнения, Тизамон. Художник в точности передал враждебное выражение, свойственное его угловатым чертам; железная перчатка на правой, почти не видной руке прикрывала боевой коготь. С левого края развалился на стуле лысый мушид — чаша вина у него в руке перекосилась и грозила пролиться. Справа, на три четверти спиной к зрителю, помещался муравин в тщательно выписанной кольчуге.
    В центре, прямо на столе, сидела девушка, чье лицо Таниса ежедневно видела в зеркале — словно среди этих незнакомцев художник запечатлел и ее.
    Картина была подписана «Нерон».
    — Тизамон — и я, разумеется, — стал объяснять Стенвольд, понимая, что «разумеется» в этом случае не совсем верное слово. — Тот, что с чашей — сам Нерон; свой автопортрет он писал отдельно от нас, перед зеркалом. Он и поныне здравствует где-то на юге — в Мерро, Эгеле, Селдисе. Муравин — это Мариус… его уже нет. Ну и Атрисса, самая красивая из всех женщин, которых я видел. — Он невольно перевел взгляд с портрета на его живое подобие. — Я думал, что с годами в тебе проявится и отцовская кровь, но твое сходство с ней только усилилось. Ни одна мать не смогла бы преподнести ребенку лучшего дара.
    — Если бы при этом не оставила его сиротой, — с грустью сказала Таниса. — Рассказывай дальше, Стенвольд.
    — Со временем наши пути разошлись. Мариус вернулся в Сарн и стал офицером, я остался в Коллегиуме, твои родители сделались платными дуэлянтами в Мерро. Я рано — возможно, первым из нас — уразумел, какая угроза разрастается к востоку от Нижних Земель. Друзья откликнулись на мой зов — даже Мариус, которому из-за этого пришлось навсегда покинуть свой родной город. Мы сговорились работать против осоидов, понимая, что со временем они двинутся и на Нижние Земли. Их очередной целью стал город Минна, и мы предприняли попытку остановить имперскую армию у его стен. Нерон выбыл: он, как все мушиды, хорошо чувствовал, когда нужно смыться. Атриссы тоже не оказалось в условленном месте, а потом обнаружилось, что нас, как и защитников Минны, предали. Это мог сделать лишь кто-то из нас; Атриссы не было, и Тизамон дрогнул. Он ведь любил ее вопреки всему, что думал о ее расе.
    Стенвольд не сразу возобновил свой рассказ. Крики гибнущего города все еще звучали в его ушах. Горожане падали на улицах, осоиды пикировали сверху, ворота рушились, неудачливые диверсанты бежали к летному полю. Солдаты Мариуса вновь смыкали штыки, Мариус вновь погибал в ортоптере. Горе, ярость, чувство невозвратимой потери — вот что на долгие годы сделалось единственной реальностью Тизамона.
    — Мы потеряли Мариуса во время бегства из Минны, и Тизамон тоже дал бы себя убить, если б я его не удерживал.
    — Но ведь она не предавала вас, нет?
    — Я и по сей день не знаю, кто это сделал — узнал только, что никто из моих друзей предателем не был. Но Мариусу, Атриссе, да и нам, живым, пользы от этого никакой. — На смену солнечным дням пришла непроглядная ночь, думал Стенвольд. Прав Тизамон: он, мастер Коллегии, стал достойным презрения человеком. Ведя свою игру против Империи, он использует вместо пешек студентов, порой обрекая их на преждевременную смерть.
    — Что же мне теперь делать? Теперь, когда я все знаю? — спрашивала Таниса. — Как мне быть с ним? Помоги мне. У меня такое чувство, словно весь мой мир рухнул. — Стенвольд протянул ей руку, и она благодарно за нее ухватилась. — Кто я, Стен? Я считала себя твоей дочерью, а оказалась какой-то… ошибкой природы…
    — Нет, Таниса! Послушай меня. Никакая ты не ошибка. Атрисса перед смертью рассказала мне про свою последнюю ночь с Тизамоном, еще до Минны. Она всегда предохранялась, но тогда будто почувствовала, что эта ночь у них в самом деле последняя — и захотела родить от него.
    Стенвольд обнял прильнувшую к нему Танису. Разве он чувствовал бы себя по-другому, будь она его родной дочерью?
    — Так как же? — прошептала она.
    — Он не подойдет к тебе первый, потому что не знает, как это сделать. Приди к нему сама, когда будешь готова… не когда, а если, хотел я сказать.
    Он ждал, что теперь с него спадет хотя бы часть бремени — но бремя стало еще тяжелее, и он понял, что никогда не избавится от этого.

    Он всегда ложился поодаль от костра. Номы воспитываются на холоде, и свет им тоже не нужен: их белые глаза прекрасно видят во тьме.
    Толстый жукан все еще препирался со своей арахнидкой. Ахей не следил за их разговором: семейные распри между ними и тем мантидом его не касались. Третий, мерзкий служитель машины, либо спал, либо поклонялся своему грохочущему, вонючему божеству. Ахей содрогался, вспоминая о том, что вынужден ехать на этаком чудище. От движения и от вида трущихся частей его мучила тошнота.
    Когда голоса смолкли и спорщики улеглись спать, он по старой привычке решил метнуть кости. Не важно, что они скажут, все равно его судьба больше от него не зависит. Недаром геллеронский Арканум счел его ненормальным — Ахей обманул все их ожидания.
    Кости упали в траву; расклад не имел смысла и сулил какие-то невероятные катастрофы. Да или нет? Жизнь или смерть? Ни одного внятного ответа. Ахей, решив повторить, выполол всю траву на приличном участке земли и старательно разровнял почву. Он прилагал слишком много усилий в угоду простой привычке, но теперь это был уже вопрос гордости. Затаив дыхание, он сделал новый бросок.
    Такого расклада он раньше не видел нигде, кроме как в древних книгах. Если бы он так усердно не изучал прошлое, то и вовсе ничего бы не понял.
    Книги определяли этот расклад одним словом: «коррупция». И означало оно не взятки и продажность властей, как, например, у жуканов, а распад души — худшую разновидность темной забытой магии.
    Ахей потряс головой. Он скверный ясновидец, посредственный чародей. Не его дело толковать, что тут сказано: он либо неверно читает, либо опять неудачно метнул. Придя к этому выводу, он начал собирать кости — и отдернул обожженную руку. Кости чернели и плавились у него на глазах, распространяя смрад разложения: теперь-то он наконец понял, что они пытались ему сказать.
    Он едва не свалился в костер, торопясь добраться до Стенвольда Вершителя. Тот уже спал, но Ахей бесцеремонно потряс его.
    — Что… что такое? Тревога? — забормотал жукан, выхватывая спросонья свой меч.
    — Надо поговорить, — прошипел Ахей.
    — Чего? Ваше племя, я знаю, не делает разницы между днем и ночью, но мы-то по ночам должны спать. — Он в самом деле выглядел изможденным, постаревшим на добрых десять лет.
    Остальные тоже наполовину проснулись. Тизамон, не спавший вовсе, обнажил свой клинок и пристально смотрел на Ахея.
    — Отойдем в сторону, — настаивал ном.
    Стенвольд выругался и встал, похожий на плохого комического актера — закутанный в одеяло, с мечом в руке. Они отошли от костра, чтобы не беспокоить других, но Тизамон продолжал наблюдать за ними.
    — Ты направляешься на восток, — начал Ахей.
    Стенвольд протер глаза запястьем правой руки.
    — Это не такая уж свежая новость.
    — Да, но ты не знаешь, что там находится.
    — Знаю, Ахей. Там Империя. Аста, Зар, Минна, Сонн. Потом ты попадаешь в Капитас и знакомишься с императором. Я, пожалуй, единственный на свете жукан, который знает, что там находится.
    — К востоку от нас, совсем близко, лежит Даракион!
    — Лес? Ну так что же — ваши ведь там не живут? И мантиды, по-моему, тоже.
    — Там никто не живет, и никто в здравом уме через этот лес не поедет. В Даракионе творились страшные вещи. — Ахей вцепился в одеяло на плечах Стенвольда и скорее почувствовал, чем увидел, как неподвижный Тизамон переменил позу.
    — Извини, — ответил жукан, усталый и раздраженный, — у меня хватает забот и без ваших преданий. — Отцепив пальцы Ахея от одеяла, он вернулся к костру.
    «Улетай, — сказал себе ном. — Брось этого дурня и его миссию». Он сказал себе так и чуть не заплакал с досады, чувствуя, что прикован к этим людям незримой цепью.

    В передней части каждой машины, под грубой холщовой кровлей, имелись два сиденья — для водителя и пассажира. В головном фургоне пассажирское место занимал Тальрик, но даже и там путешествие казалось ему недостаточно комфортабельным. Его и Брутана подчиненным, сидевшим вдоль открытых бортов в клубах пыли, приходилось и вовсе худо — чуть ли не хуже, чем рабам в клетке.
    Разговор с Чируэлл Вершитель он провел недостаточно хорошо. Дело даже не в ее уколе, хотя тот попал прямехонько в цель, а в его хвастовстве на предмет Империи. Распустил хвост перед девчонкой, что называется! Ну, ничего. По крайней мере он снабдил ее пищей для размышлений, а до Асты осталось совсем немного.
    Если она упрется, там найдутся люди, способные развязать ей язык. Можно и проще: отдать ее Брутану, и все тут. Этот вариант Тальрик находил неприятным, однако его мотивы юная госпожа Вершитель вряд ли одобрила бы. Имперская мораль попросту не поощряла низменных удовольствий, ради которых большинство поимщиков и занималось своим ремеслом — но в конечном счете даже охотники за рабами полезны для государства. Брутаны этого мира нужны, чтобы преподать рабам первый урок имперской политики, урок бесправия и унижений. Раб, сказавший «этого я сделать с собой не позволю», перестает быть рабом.
    Его размышления нарушил стук сверху. Мушид в форме разведчика свесился, к недовольству водителя, с крыши и доложил:
    — Сообщение для вас.
    — Что за сообщение?
    — Может, сюда ко мне выйдете?
    Мушид против солнца был виден только как силуэт. Тальрик с ворчанием вылез наружу, держась за скобы и расправляя свои природные крылья. Курьер, скрестив ноги, сидел на фургоне у самой кабины, где солдаты не могли их услышать.
    — Надеюсь, что это важная информация.
    — Вас вызывают, майор. Предписано явиться к квартирмейстеру Асты после захода солнца.
    — Кто вызывает и верно ли я расслышал? Майор?
    — Так точно. Я встречу вас там. — Мушид взлетел и тут же скрылся из глаз.
    «Майор» означало Рекеф. Тальрик числился капитаном имперской армии, но в Рекефе своя табель о рангах. Несмотря на пыль и жару, его проняло холодом. Не внутренний ли отдел собрался его проверить? Его совесть чиста. Он ничуть не погрешил против истины, говоря Чируэлл Вершитель о своей несгибаемой преданности — однако жернова Рекефа, чтобы искоренить всю крамолу в Империи, должны молоть неустанно, и зубцы его огромной машины могут порой зацепить и невинного. Тальрик готов принести себя в жертву, если Империя того требует… но лучше бы все же не надо.

    Чи не могла не видеть, что они близятся к какому-то населенному пункту. Бездорожье сменилось пыльным грунтовым трактом, и встречное движение наряду с попутным бодрости не вселяло.
    На запад шли маршевые роты, в обратную сторону двигались усталые патрули с копьями на плечах. Мимо пролетали конные гонцы и тени воздушных курьеров.
    — Не знаешь, где мы? — Картографы Нижних Земель редко выбирались за собственные границы — осоидам это было, разумеется, только на руку.
    — На картах Сообщества в этих местах написано «неизведанная земля», — сказал Сальма. — Карты эти, надо сказать, устарели лет на сто: они не обновлялись с тех пор, как девять героев-странников отправились искать секрет вечной жизни.
    — Кто отправился? Что искать? — Вернувшись из палатки Тальрика, Чи заметила, что Сальма что-то утаивает, и он под нажимом наконец поделился с ней ценной информацией, которой разжился в ее отсутствие.
    — Скованное Горе, вот как ее зовут.
    — Ничего себе имечко, — отозвалась Чи, сообразив, что он говорит о танцовщице-лепидинке. У нее был богатый опыт относительно дурацких имен.
    — Лепидины все время меняют свои имена — но оно красивое, разве нет?
    С тех пор как Сальма увидел танец женщины-бабочки, в нем зажегся тайный огонь, помогавший ему сносить собственное несчастье. Он улыбался Чи, а она терялась в догадках, искренен он или притворяется.
    — Триста лет назад, — сказал он, продолжая рассказ, — наш монарх, состарившись, послал девять первейших героев Сообщества в неизведанные края, ибо там, по словам его мудрецов, таился секрет вечной жизни. Одни герои отправились на север — через великую степь, где жили племена саранчитов, через область льдов и огня, через древнее горное царство слизнидов. Другие — на восток, где варварские страны унизаны городами, как жемчугом, и буйно растут, загнивая в ту же пору, огромные леса мокричан. Третьи отплыли на запад, за море, где чудеса случаются каждый день, а самые обычные вещи находятся под запретом. Наконец, четвертые, — насмешливо завершил Сальма, — попали через Барьер на юг, где не найти и двух человек, которые бы хоть в чем-то сошлись, и нет никакого порядка. Со временем пятеро героев вернулись домой с пустыми руками, но сказок принесли столько, что мудрецам хватило на три столетия.
    Заинтригованная Чи ждала продолжения.
    — А другие что же? Нашли они секрет вечной жизни?
    — Этого никто не знает, поскольку они не вернулись, — засмеялся рассказчик. — Говорят, будто последний из них, бессмертный и вечно юный, все еще странствует где-то, все еще пытается доставить свою находку монарху, умершему через два года после отъезда героев.
    — Странные вы все-таки люди, — с деланным безразличием заметила Чи. — И что же, все эти страны существуют на самом деле?
    — На наших картах они, во всяком случае, есть. А как насчет ваших?
    — Ну, мы же торговые люди. Караванные пути прочерчены красным. Мы любим заключать договоры, любим бумаги с печатями, но предпочитаем, чтобы иноземцы ездили к нам, а не наоборот — ведь пуп земли у нас, конечно, Коллегиум. Для ясности я расскажу тебе о докторе Тордри. — И Чи начала долгую повесть, которую кроме Сальмы слушали и другие рабы.
    Тордри был механик и жил век назад, на заре эры летательных аппаратов. Он и его слуга поднялись в воздух на машине, построенной им самим, и полетели через море на юг. Чи сама видела и даже трогала эту деревянную, окованную медью конструкцию в коллегиумском Музее Механики. Авиаторы каждый день заводили свой двигатель, спуская на веревочке гирю, которую затем поднимали на борт.
    Тордри отсутствовал пять лет. О нем уже начали забывать, и тут он снова появился на родине с картами заморских стран и рассказами, которым никто не верил, поскольку верилось в такое с трудом. За границей он, по его словам, объявлял себя посланником Коллегиума и через два года отплыл домой. Недостаток мореходного мастерства и противные ветры занесли его в Арахнию, где он провел еще год и был в большой моде. Но мода прошла, и он возобновил свое путешествие.
    Дома его, однако, встретили не так, как он ожидал. Над ним только что в лицо не смеялись, Великая Коллегия игнорировала его, а прочее население считало, что он сумасшедший. Написанную им книгу напечатали под заглавием «Необычайные и фантастические приключения доктора Тордри и его человека», карты убрали в хранилище.
    — Вот как в Нижних Землях относятся к путешественникам-исследователям, — закончила Чи. — По этой причине Империя точит свои мечи у самых наших дверей, а мы ведем между собой громкие разговоры, чтобы заглушить этот звук.
    — Ну, в Геллероне-то должны понимать. Половину оружия, использованного в войне против нас, осоиды закупили там, — сказал Сальма.
    — Геллерон, как мы могли убедиться, спит в одной постели с Империей, — фыркнула Чи, и рабы, к ее удивлению, согласно загомонили.
    Это могло послужить началом общения, но тут их фургон обогнал вереницу пеших рабов. Охраняли их белокожие субъекты с клешнями — скорпи, как определил кто-то в клетке. В голове каравана шли вьючные животные — мулы и пара скорпионов с мула величиной. Следом плелись невольники, изголодавшиеся, запыленные, в лохмотьях, плохо скрывающих следы кнута. Преступники, беглые, честные люди? Какая разница, подумала Чи. Они рабы, и этим все сказано.

21

    Помещение квартирмейстера освещали две тускло горящие лампы, сам квартирмейстер благоразумно отсутствовал. Тальрика, вошедшего туда в ранних сумерках, уже ждали четверо — все рекефовцы. Он в этом не сомневался, хотя знал только одного из них.
    — Полковник Латвок. — Тальрик отдал честь, чего не делал уже давно. Пожилой осоид в штатском жестом пригласил его сесть и представил ему присутствующих.
    — Лейтенант Одисса. — Это была арахнидка; она понемножку таскала финики из мешка, к которому прислонялась. — Лейтенант те Берро. — Тот самый мушид, который прилетал к Тальрику. Рекеф, особенно его зарубежный отдел, часто пользовался услугами иностранцев, но в звании их повышали редко.
    Четвертый был осоид с тонким терпеливым лицом. Его имени Латвок не назвал, что Тальрик немедленно принял к сведению.
    — Вы что-то нервничаете, майор, — заметил полковник.
    — Нисколько, — ответил Тальрик, хотя и знал, что своим напускным спокойствием никого не обманет.
    — Ну что ж. Согласно уставу уведомляю вас, что мы четверо являемся отделением Рекефа в Асте и что все последующие решения будут приняты от имени императора. — Покончив с формальностями, Латвок улыбнулся и перешел к делу: — Вы можете помочь нам решить одну проблему, майор.
    — Слушаю вас, господин полковник. — Что за проблема — уж не сам ли майор? Рекеф, запуская в кого-то жало, не знал милосердия, и Тальрик за годы службы повидал немало арестованных офицеров. Рекеф помимо Империи с ее армией контролировал и собственные ряды. Тальрик не знал за собой грехов, но понимал, что это никакого значения не имеет.
    — Вы ведь знакомы с полковником Ультером, верно? — спросил Латвок, дав ему потомиться.
    — С полковником? Некоторое время назад я знал некоего майора Ультера.
    — Это тот самый. Вы знали его хорошо, не так ли?
    — Он был моим командиром в армии. — Тогда, после взятия Минны, Тальрик получил свое первое повышение, и сразу вслед за этим Рекеф посчитал, что на секретной службе он будет более полезен Империи. — Я давно его не видел, но в то время, пожалуй, в самом деле хорошо его знал. Я слышал, он был губернатором Минны?
    — Был и остался. — Латвок взглянул на Одиссу, и следующий вопрос задала она:
    — Вы его уважали?
    — В ту пору да.
    — И он вам нравился? — Тальрик чувствовал, как ее Наследие ищет слабые места у него в голове.
    — Я уважал его как хорошего офицера. Это было давно и…
    — Ясно, майор, ясно. Вы не поддерживали с ним отношений, поступив на службу в Рекеф?
    — Нет. — На лбу у Тальрика выступил пот. Ультер, очевидно, в чем-то проштрафился, а вместе с ним под колпак попал и майор. Теперь его используют, чтобы окончательно утопить полковника.
    — Скоро мы начнем войну с городами Нижних Земель — для вас это, конечно, не новость, — произнес Латвок. — Вы всемерно заботились о том, чтобы проложить имперской армии путь к победе.
    — Так точно.
    — Но другие, как заметил Рекеф, исполняли свой долг не столь ревностно.
    Одисса посмотрела на безымянного. Тот едва заметно кивнул и стал разминать пальцы, как перед боем. Тальрик заставил себя не напрягаться.
    — Из Минны поступили донесения о непорядках в управлении городом. Провиант и боеприпасы, необходимые для нижнеземской кампании, поступают медленно и в малом количестве. Мелочь, казалось бы — как явно и полагают виновные, — но без хорошего снабжения армия много не навоюет. Одно влечет за собой другое, а в итоге расквартированные в Асте войска испытывают недостаток во всем, от сапог до деталей летательных аппаратов.
    Латвок сделал паузу, чтобы Тальрик мог вставить слово — но тот промолчал, не понимая, к чему это все говорится.
    — Император, назначая человека губернатором города, дает ему власть, которой нет даже у армейского генерала. Такая власть вкупе с ответственностью может вскружить офицеру голову. Появляется соблазн придержать имперские товары и средства для собственных нужд. Подобные случаи бывали, и полковник Ультер, к несчастью, тоже стал внушать определенные подозрения — надеюсь, вы понимаете?
    — Прекрасно понимаю, господин полковник, — устало ответил Тальрик.
    — Вы работаете, правда, в зарубежном отделе, — тон полковника давал понять, что внутренний отдел гораздо престижнее, — но ваши прежние связи делают вас самым подходящим для нас человеком. Утром в Минну отправится лейтенант Ааген из инженерного корпуса. Вы поедете с ним, расследуете дело своего друга, предпримете то, что сочтете необходимым, и доложите нам.
    Тальрик втайне перевел дух.
    — Вопросы, майор?
    — Со мной двое пленных, которых я хотел допросить здесь.
    — Ааген тоже везет живой груз, добавьте к нему и этих. В Минне превосходные условия для допроса — можете сказать Ультеру, что приехали как раз по этой причине. Еще что-нибудь?
    — Больше ничего, господин полковник.
    — Тогда вы свободны.
    Тальрик встал, отдал честь и вышел. Только через полсотни шагов он позволил себе расслабиться. Значит, не в этот раз — может быть, в следующий. Он не задумываясь пользовался Рекефом как оружием для устрашения посторонних, но никогда не забывал, что этот самый клинок могут приставить и к его горлу.
    «Зачем я, собственно, это делаю?» Он уже думал об этом и давно приготовил ответ: «Из любви к Империи, разумеется». Но в глубине души, куда и Рекеф не проник бы, засела предательская мыслишка: что же это за государство такое, где даже его хранители должны постоянно опасаться за свою жизнь?

    Еще до рассвета наверху послышались голоса. Чи, Сальму вместе с дюжиной других пленников на ночь поместили в яму. Сальме и еще двум, способным летать, руки сковали за спиной, но с Чи возиться не стали. Всю ночь она пыталась освободить их — с тем же успехом она могла бы попробовать вылететь из ямы сама.
    Не надо было мечтать, когда медитировала. Надо было овладевать Наследием — хотя жуканы, как всем известно, и с Наследием неважные летуны.
    — Смирно! — послышался голос Тальрика. И сразу же: — Да никак Ааген из Динаса?
    — Провалиться мне! Капитан Тальрик! — ответил другой. — Пять лет прошло — я уж счастливчиком стал себя почитать.
    — Лейтенант Ааген, — продолжал Тальрик.
    Все рабы в яме уже проснулись, но к разговору прислушивались только Чи и Сальма.
    — Произведен при подавлении майнесского восстания. Чем могу быть полезен, господин капитан?
    — Отправляешься в Минну?
    — Да, на заре. Из запчастей, которых мне не хватает, можно свободно собрать новый транспорт. Авось, в миннском депо что-нибудь раздобуду. — Чи стало грустно: так вполне мог бы говорить кто-нибудь из механиков Коллегиума.
    — Удачи. Машина идет пустой?
    — У нас в армии так не бывает. Особый груз, да еще пассажир — вы, стало быть.
    — И двое пленных. Сможешь их разместить?
    — Я тоже везу пленных — верней, одного пленного.
    Наверху передвигали что-то наподобие больших ящиков.
    Вечером Чи успела разглядеть там целый автомобильный парк — одну из машин, видимо, сейчас и грузили. Она также подозревала, что упомянутыми пленными окажутся как раз они с Сальмой.
    — Только одного? — удивился Тальрик. — Я думал, у вас в армии горючего зря не тратят.
    — Это не я решаю. Мне приказывают — я делаю. Говорю же, особый груз.
    В яму помимо искусственных огней просачивался рассвет, которому Чи не радовалась. Ночь она теперь любила больше — она никогда не снилась себе рабыней.
    Вверху, на сером кружке неба, показалась черная голова.
    — Отошли, — приказал Тальрик. В яму спустили дощатую платформу, и он добавил: — Чируэлл Вершитель и Сальме Дин. Не заставляйте меня спускаться за вами.
    Они переглянулись, и Сальма шепнул:
    — После. Кажется, у нас появился шанс.
    Чи, настроенная скептически, взошла на платформу и крепко вцепилась в Сальму. Сейчас о побеге нечего было и думать: наверху суетилась куча осоидов.
    Многие из них, однако, прерывали свою работу и смотрели в туже сторону, что и Сальма. К машинам вели кого-то — женщину. Скованное Горе, бабочку-танцовщицу.
    — Это и есть твой особый груз? — спросил Тальрик ее конвоира.
    — Так точно, — ответил тот — Ааген, судя по голосу. — Мне сказали, что она полетит одна, но последнее слово за вами, господин капитан.
    Тальрик хлопнул его по плечу, удивив Чи человечностью этого жеста.
    Руки Скованного Горя оставались свободными — Ааген вел ее на цепочке, прикрепленной к ошейнику. Не отпуская свою пленницу, он открыл люк машины, по форме напоминавшей кирпич. Судя по выхлопным трубам, работала она на пару. Сзади у нее были два пропеллера, под днищем еще один, здоровенный, а по бокам от него — четыре короткие ноги. Чи не верилось, что это уродливое сооружение способно подняться в воздух, но места внутри должно быть много — больше, чем отводили им последнее время.
    Скованное Горе поднялась на борт первой, точно арахнидская принцесса, садящаяся в карету. Ааген, прикрепив к чему-то ее цепь, сказал Тальрику:
    — Хорошо, что с нами летите вы. Будь мы вдвоем с кочегаром… мало ли что. Лакомый кусочек, вы не находите?
    Тальрик проявил к танцовщице полное безразличие — если не подлинное, то хорошо сыгранное. Чи и Сальму по его сигналу тоже загнали в трюм. Ааген, критически оглядев неуклюжую жуканку и стрекозида со скованными руками, сказал солдатам:
    — Приковать за шею к стене, как ту женщину. Я рисковать не люблю.

    — Вы только посмотрите, — пробормотал Стенвольд, глядя в подзорную трубу. Он предполагал, что увидит нечто подобное, и все-таки был поражен. Открывшаяся ему картина наглядно подтверждала то, что он столько лет проповедовал, но он от души предпочел бы оказаться неправым.
    — Это Аста? — справился из-за его плеча Тизамон.
    — Если она по-прежнему так называется.
    — Что за Аста? — спросила Таниса.
    Тото, провозившийся с машиной всю ночь, только пошевелился во сне.
    Тизамон тут же умолк. Эти двое даже не пробовали поговорить друг с другом, с мысленным вздохом констатировал Стенвольд. Замкнутостью Таниса точно пошла в отца.
    — Когда мы здесь проезжали последний раз, это была деревушка, где караваны останавливались на отдых. Большей частью жуканская, хотя других народов тоже хватало, а имя ей дали скорпи. Крайний северный оазис Сухой Клешни. Теперь же… вот, посмотри сама.
    Они находились на рубеже Нижних Земель. На юге и западе их родные края граничили с морем, на севере высился горный Барьер, на востоке простиралась пустыня. Обойти ее можно было лишь двумя способами: с юга, по приморскому Шелковому Пути, или здесь, с севера.
    Северный путь когда-то был проще, чем в нынешние времена. Одна дорога, каменистая и неровная, вела вдоль Торносских гор, огибая Даракионский лес с севера, другая пролегала к югу от леса. В том месте, где деревья и кустарники уступали место пустыне, как раз и стояла Аста.
    Теперь она сильно разрослась, и произошло это не благодаря торговле с востоком. Вокруг старых мазанок лепились поставленные наспех бараки, а дальше раскинулся черный с золотом палаточный город. Осоиды, придя в Асту, превратили ее в сборный пункт.
    — Готовят вторжение, — тихо промолвил Стенвольд.
    Эх, перенести бы сюда старцев из Ассамблеи — пусть посмотрели бы! Ему стало страшно за любимый близорукий Коллегиум. Неужели Ассамблея прозреет лишь в тот момент, когда осоиды подойдут к городским стенам?
    Он молча наблюдал за движением автомобилей и вьючных животных, за ревущими ортоптерами и марширующими солдатами. Здесь, даже принимая во внимание масштабы имперской армии, скопилось огромное количество войск.
    — Как же мы их найдем в такой толчее? — приуныла Таниса.
    — Ночью, — проронил Тизамон. — Я займусь этим.
    — Ты уверен? — забеспокоился Стенвольд.
    Мантид кивнул.
    — Пока что у нас другая проблема. Если подойдем ближе, они нас заметят — особенно с этой штуковиной.
    — Машину оставим здесь, — решил Стенвольд, — а сами пойдем скрытно, лесом.
    Настроение Тизамона сразу переменилось.
    — Не забывай, — сказал он, — это Даракион.
    — Только не начинай снова…
    — В этот лес заходить нельзя, — отрубил Тизамон.
    — А я вам что говорил? — Ахей, сидевший в глубине кузова, вылез, щурясь, на солнце. — Мой народ смыслит в этом больше любого из вас, но и мы без крайней нужды в Даракион не суемся.
    — Все дело в ваших суевериях, — вмешалась Таниса. — Лес как лес.
    — Когда-то им владели мантиды, — не глядя на нее, сообщил Тизамон. — Но теперь в нем никто не живет, и лишь глупцы ходят по нему, не подготовившись основательно. У вас такой подготовки нет.
    — Что же тут такое стряслось? — удивилась Таниса. Тизамон, глядя все так же в сторону, молча потряс головой. — Вот только не надо… — вскипела она, но ее перебил Ахей, утративший долю своей отрешенности.
    — Наши народы, его и мой, творили здесь злые дела. После революции, цепляясь за остатки былого могущества. До конца это ведомо только Провидцам, которые знают и видят все, но я могу сказать вот что: эти злодеи по-прежнему здесь, и гостей они не привечают. Почему мантиды ушли отсюда? Почему ни осоиды, ни жуканы не рубят в лесу деревья? Дело в том, что меж этих стволов застоялось время: все осталось таким же, как пятьсот лет назад.
    Таниса чуть не фыркнула, но Ахей явно верил в то, что рассказывал — и Тизамон, судя по всему, тоже верил.
    — Это же смешно, — примирительно сказала она.
    В конце концов они согласились на том, что пойдут вдоль самой опушки. Даже и там царил густой полумрак. Тото шагал как ни в чем не бывало, Стенвольд беспокойно оглядывался. Таниса вспомнила, что в Коллегиуме его пользовал доктор Никрефос: для жукана он обладал весьма необычным опытом.
    В сумерках для тепла разложили крохотный костерок: лесной холод пронизывал до костей, и деревья собирали вокруг себя тьму, как скликающие детей матери.
    — Не рискуй без надобности, — попросил Стенвольд собравшегося уйти Тизамона. — Это не город, а военный лагерь — там за каждым следят.
    — Не учи, профессор.
    — Я пойду с ним, — заявила Таниса, догадываясь, что Тизамону не терпится заняться привычным для него делом.
    Старые друзья опасливо переглянулись, и Стенвольд сказал:
    — Вряд ли это разумно…
    — Мы, как-никак, ищем мою сестру. Этого человека она не знает, поэтому я тоже иду.
    Стенвольд скривился, глядя на Тизамона. Миг спустя тот кивнул — спасибо, что соизволил, — и тут же зашагал прочь, надевая перчатку с когтем. Таниса, оглянувшись на несчастного донельзя Стенвольда, последовала за ним.
    — Ну вот, — беспомощно промолвил жукан.
    — Таниса сумеет о себе позаботиться, — заверил его Тото.
    — Если между ними проскочит искра, взрыва не миновать. Мне очень не хотелось оставлять их вдвоем.
    — Насчет мантида она, в общем, права… если Чи его увидит так сразу…
    — Нет в мире совершенства, — грустно подытожил Стенвольд и нахмурился: — Где Ахей?
    Ном куда-то исчез.

    Сидя в лесу вместе с ними, он истратил все свое мужество и даже сверх того. Толстый жукан и чумазый мальчишка бесили его особенно: устроили себе бивачок! Таниса тоже не волновалась ни капли, хотя ей, как арахнидке, следовало бы знать. Смотреть больно, как изувечило ее жуканское воспитание.
    Тизамон — тот понимает. Это место всколыхнуло в нем страх, непостижимый даже для Ахея. Мантидские отцы из поколения в поколение предостерегают детей против зла, которым может обернуться их родовая гордость. Ахей по привычке хотел достать кости: вместе с ними он как будто лишился одного из своих чувств.
    Теперь мантид с арахнидкой — странная пара — отправились в лагерь искать Чируэлл Вершитель. Нужно помочь им, чтобы все это поскорее закончилось. Ахей сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. «Приготовься, маг — если ты, конечно, имеешь право так называться». Он так и не овладел во всей глубине знанием собственного народа, но кое-что все же умел. Теперь, если Чи не найдется, жуканский скептицизм получит полное оправдание.
    «Ты торнский ясновидец, так смотри же как следует». Отойдя от костра, но не углубляясь в страшный лес, он собрал вокруг себя нити мира. Он прикасался к Чи, ее руки окрасились его кровью, когда она его перевязывала. Между ними тогда образовалась связь, крепкая связь, которая не даст ему заблудиться.
    Пугавший его Даракион вместе со всеми своими былыми ужасами наконец-то уснул, и сосредоточиться стало легче.
    В Асте кишели многие тысячи душ, но все они были осоиды или рабы осоидов. Кое-где вспыхивали искрами злосчастные отпрыски старых рас. При желании он легко бы нашел Тизамона и Танису по одной только ауре. Номы, арахниды, мантиды — древние правители мира.
    Чи такого наследия не имела, но он чувствовал нить, связавшую их благодаря ее милосердию — а может быть, и не только ему? Отгоняя от себя эти мысли, Ахей пробирался через времяночный город Аста, сквозь мертвое скопище машин, сквозь спящих солдат, надсмотрщиков и механиков. «Где же ты, Чи?»
    Его мастерство оказалось еще слабее, чем он полагал. Уж знакомого-то человека на таком близком расстоянии он обязан найти! Может быть, это машины препятствуют его магии? Или он, к стыду своему, вовсе ни на что не способен? Ему не попадалось ни малейшего знака, который мог бы привести к ней.
    Каков первый признак глупца, говорят у номов? То, что он прислушивается к глупцам. Все верно. Он, Ахей, оказался в компании глупцов, составляющих заговоры и придумывающих машины. Стенвольд заявил, что Чи увезли в Асту, а он и поверил. Ее там нет — Тизамон попусту тратит время и силы. Поняв, в чем дело, Ахей испытал определенное облегчение: не так уж он, выходит, и плох — но это чувство тут же сменилось отчаянием. Чи вне его досягаемости, и он не сможет освободиться.
    Даракион у него за спиной пробуждался, расправлял члены. Ахей поспешил к костру и тут заметил, что он не один.
    — Вершитель! Полукровка! — окликнул он. Оба уже вскочили и взялись за оружие. — Прочь от костра, дураки! — Они кинулись на его голос вслепую, ничего не видя в не существующей для него тьме. Сам он ясно видел их, видел деревья, костер и солдат-осоидов, которых привлек сюда их тусклый огонь.
    Стенвольд и Тото успели скрыться во мраке, прежде чем те подошли. Кто-то из солдат открыл потайной фонарь и обвел лучом лес, другие закричали на него, веля прекратить. Их было с полдесятка. Один, став на колени, осматривал землю.
    — Я же сказал, что видел костер. Контрабандисты, что ли? — донеслось до Ахея.
    — Уходим в лес, только тихо, — прошептал Стенвольд.
    — Не надо в лес, — начал Ахей, но эти двое уже углубились туда. Он чувствовал, как что-то шевелится вокруг — не деревья, а пролитая здесь кровь, боль и ужас тех, кто здесь погибал. Дыхание у него пресекалось, сердце бешено билось. Осоиды крались за ними, прислушиваясь к хрусту веток под ногами беглецов.
    — Вот теперь посвети, — сказал кто-то.
    Стенвольд и двое других бегом устремились в самую чащу.
    Луч нащупал Ахея. Позади закричали, мимо него с треском прошел разряд. Он бежал, чуть не плача; Даракион шевелился вокруг, осоиды с гиканьем неслись по пятам.
    Стенвольд и Тото впереди спотыкались, точно слепые. Он прибавил ходу, стараясь догнать их, и сам споткнулся о какие-то лозы, которых миг назад еще не было здесь. Осоиды посылали в него разряды и арбалетные стрелы. Густой колючий подлесок опутывал ноги, цеплялся за рукава. Он свернул, чтобы обойти эти заросли. Стенвольд и Тото бежали по кругу, возвращаясь к опушке, а его самого затягивало все дальше.
    Он разбудил лес, привлек его внимание. Чувство неизбежности охватило Ахея. Лучше уж погибнуть от рук осоидов, но выбирать теперь поздно. Вокруг высились огромные, корявые, с растрескавшейся корой стволы, терн и шиповник росли повсюду. Куда ни сворачивай, свободна только одна тропа — та, что ведет в глубину.
    Сзади послышался вопль. Оборачиваться не хотелось, но что-то помимо нездорового любопытства заставило его сделать это. Поле зрения заслоняли деревья, но ужас, звучавший теперь в голосах осоидов, он различал хорошо.
    — Что это? Бей его! Бей! — Ахей на миг разглядел фигуру — не человека, не насекомое и не растение. Ее усеянные шипами руки поднимались и опускались смертельно быстро.
    Потом стало тихо. Думая о крови, впитавшейся в почву Даракиона, Ахей закрыл свои зоркие ночные глаза и стал ждать.
    Даракион тоже ждал. Открыв наконец глаза, Ахей не увидел ни химер, ни чудовищ, но между деревьями стоял мрак, непроницаемый даже для его взгляда. Собравшиеся там тени были не просто тенями, и он, поняв это, постарался на них не смотреть.
    — Чего ты от меня хочешь? — еле слышно просипел он, но тени молчали, и он догадался, что лес задает ему тот же вопрос. У Ахея достало дерзости привлечь его внимание, и лес желал знать причину.
    Прошло не меньше ста лет с тех пор, как с Даракионом говорил кто-то. У номов это было строго запрещено из-за осквернивших лес темных деяний.
    Но Ахея, стоящего живым в этом месте вечного умирания, посетила такая мысль: если люди не говорили с Даракионом больше ста лет, откуда им знать, на что он способен? Номы пугают детей сказками о Даракионе, но даже они согласны с тем, что в лесу обитает сила.
    Ахей не просто так оказался здесь. Он искал Чи, когда почувствовал, что лес пробудился. Он слабый провидец, и поиски не удались ему, но сейчас он находится в самом сердце великой магии.
    Ночь потеряла реальность. Он был вне времени, вне законов. В этот миг он чувствовал себя способным на что угодно. Он мог возместить своей расе ее потери, отменить революцию… да мало ли что еще.
    — Дай мне свою силу, — сказал он, простирая руки к деревьям. — Одолжи на одну только ночь.
    Кто просит? — ответил на это Даракион ста шелестящими голосами. Звук, шедший то ли от самих деревьев, то ли из промежутков между стволами, оледенил кровь Ахея. Голос сухой листвы, тени умерших… пятьсот лет прошло.
    Кто готов почерпнуть из того, что нами накоплено? — вопрошал Даракион. Стало так холодно, что дыхание превращалось в пар. Гордость того, кто только что держал в ладони весь мир, осыпалась с Ахея подобно осенним листьям.
    — Я Ахей, ясновидец…
    Ш-ш-ш! Ты всего лишь неофит. Как ты намерен убедить нас одолжить тебе свою силу?
    Он не нашелся с ответом, и лес спросил:
    Чем ты можешь спастись от нас?
    — У меня есть дар ясновидения… — начал он снова.
    В ответ раздался смех, еще хуже голоса.
    Никто по тебе не заплачет. Ты листок, упавший далеко от нашего древа.
    Ахей дрожал от холода и от страха. Он по-прежнему простирал руки, но таившаяся во мраке сила, огромная и чуждая, не давалась ему… с тем же успехом он мог бы отдавать приказания солнцу.
    Ты думаешь, что отмеченный знаком все еще способен тебя защитить? Тебя, пробудившего нас ото сна и пришедшего в наши недра?
    — Нет-нет, — пропищал Ахей. — Я всего лишь хотел найти…
    Ты думал, что твоя жертва насытит нас, маленький неофит?
    — Осоиды… да, это жертва для вас.
    Сухой, трескучий смех послышался снова.
    А те двое рабов, что мечутся в наших пределах, пытаясь выйти — они тоже наши?
    Искушение было сильным. Купить милость Даракиона кровью Стенвольда и Тото, жукана и полукровки… Если бы речь зашла об одном Тото, этом ходячем недоразумении, но Стенвольд — ее родня. Более того, он один способен управлять мантидом, который уж точно узнает…
    — Нет, — выдавил Ахей, — не ваши.
    Новый раскат смеха.
    Как будто ты способен остановить нас. Чем ты заплатишь за их жизнь, маленький неофит? И о чем ты нас просишь?
    От такой перемены у Ахея свело живот.
    — Я хотел бы только… найти ее. — Жалкая просьба, по что поделаешь.
    Посмотрим.
    Тени между деревьями переместились, и что-то, шипя наподобие кислоты, прожгло его лоб. Ахей, не в силах даже крикнуть, повалился навзничь в параличе.
    Миг спустя все прошло. Он, дрожа и задыхаясь, лежал на боку среди змеистых даракионских корней.
    Несчастный, сказал призрачный голос. Ты даже себе не хочешь признаться, по какой причине ищешь то, что ищешь. Но мы видели, каких страданий будет стоить тебе избранный тобою путь. Ты не можешь требовать, чтобы мы дали тебе свою силу.
    Ахей свернулся в комок, ожидая смертельного удара.
    Однако мы видели и другое, маленький неофит. Тени сделались четче, но он по-прежнему не хотел к ним приглядываться. В тебе есть мужество, которое мы ценили всегда.
    В этом последнем слове было заключено многое: чувство давней потери и скорбное сознание, что былые дни прошли безвозвратно. Когда-то здесь жили мантиды, вспомнил Ахей… и нельзя сказать, что они отсюда ушли.
    Требовать ты не можешь, но просьбу твою мы исполним. Помни, что отныне ты наш должник.
    Ахей хотел сказать, что ему не нужны их подарки, но опоздал. Он просил, и его просьба была удовлетворена.
    Жгучий холод переместился из черепа в грудь, въедаясь все глубже.
    У Ахея вырвался крик — но кричал не он, а наполнившая его властная сила.
    Чируэлл!

22

    Чи казалось, что на лоб ей легла чья-то ледяная рука. Она пыталась проснуться, но сеть вроде паучьей паутины удерживала ее между сном и явью.
    Чируэлл! — звал голос, чем-то знакомый ей, и шепчущий хор, служивший сопровождением, повторял ее имя.
    — Что это? Кто это? — Чи знала, что безмолвствует, и все же произносила эти слова.
    Слушай меня. Ты должна услышать. Откуда же ей все-таки знаком этот голос?
    — Я слышу тебя.
    Не бойся, Чируэлл. Я хочу освободить тебя, расплатиться со своим долгом.
    — Не понимаю… — Ревущий вал уносил ее куда-то в кромешной тьме вне пространства и времени.
    Скажи мне, где ты находишься, Чируэлл, требовал голос — вернее сказать, голоса. Я должен найти тебя.
    Чи, цепляясь за проблески сознания, всплывала наверх, к миру яви, где ничего такого случиться не может.
    — Меня везут в Минну.
    И тут, на краю пробуждения, Чи вспомнила, кому принадлежит этот голос.
    — Ахей! — вскричала она и проснулась от звука своего голоса. Рядом сидел, поджав ноги, Сальма — он, видимо, тоже проснулся в этот самый момент. Скованное Горе лежала, приподнявшись на локте, широко распахнув белые глаза.
    — Ночной брат… — тихо сказала она.
    — Чи, ты в порядке?
    — Не знаю… — Она тяжело дышала, как после бега. — А что стряслось?
    — Что-то здесь побывало, — уверенно сказал Сальма.
    — Что? И почему она… почему ты так говоришь?
    Чи обращалась к Скованному Горю, но та молчала.
    — Я почувствовала… Сальма, да скажи же, в чем дело!
    — Не могу. Я мало что знаю, и ты мне все равно не поверишь.
    — Ты хочешь сказать, что это был просто сон?
    — Вот именно, — с привычной улыбкой ответил Сальма.
    — К тебе прикоснулась тьма, — взволнованно сказала Скованное Горе. Днем она говорила мало и только держалась за руку Сальмы, которую он ей протянул.
    — Да нет же, мне это приснилось, — заспорила Чи. Ей хотелось верить, что это вправду был сон… непонятно только, хороший или плохой.
    — А ну, тихо там! — гаркнул один из двух солдат Тальрика, постучав в крышку люка. — Вот разбудите капитана, будете знать!
    Чи наморщила лоб.
    — Почему капитан спит днем?
    — Днем? — удивился Сальма.
    — Светло ведь.
    — Нет, Чи. Темно.
    Чи недоверчиво уставилась на него. Она так ясно видела и Сальму, и Горе, и голые стены трюма. Вот только свет был какой-то странный, вроде лунного, и не показывал красок. Даже переменчивая кожа и волосы Горя казались в нем скопищем серых пятен.
    Сальма показал на вентиляционные щели в стене: там было еще темнее, чем вечером, когда они легли спать.
    — Сальма, — медленно проговорила Чи, — я, кажется, обрела Наследие Предков. Или это оно меня обрело. А у тебя как было? Как ты понял впервые, что…
    — Я подскакивал в воздух, а на землю не падал.
    Взволнованная Чи не уловила сарказма. Это, безусловно, жуканское Наследие, хотя и весьма необычное… и ничего странного, если оно пришло к ней именно здесь, в этой закупоренной коробке.
    Есть, правда, ночные создания, которые видят в темноте от рождения, не нуждаясь в Наследии. Недавно она встретилась с одним из таких, и его кровь осталась у нее на руках.
    «Ночной брат», — сказала женщина-бабочка, а с Чи во сне говорил голос Ахея.
    На стенке, к которой она прислонилась, медленно таял иней, хотя ночь была совсем не холодная.

    Разведчики вернулись к своим еще затемно, до рассвета: бесшумно ступающий Тизамон впереди, Таниса за ним. Вся эта ночь для нее прошла как во сне. В пути она с трудом поспевала за Тизамоном. Они пробрались через сторожевые посты, прячась от прожекторного луча, шарившего по всему военному лагерю. За все это время они не перемолвились ни единым словом. Поначалу Тизамон, казалось, вовсе не замечал, что она с ним, но потом между ними возникла некая молчаливая общность. Раньше он, притаившись под стеной склада или барака, обводил взглядом все видимое пространство — теперь он смотрел, к примеру, налево, а Таниса направо. Он явно проникся к ней своего рода доверием, хотя по-прежнему не обращал на нее никакого внимания. У невольничьих ям Таниса отправилась на розыски самостоятельно, поскольку знала Сальму и Чи, Тизамон же остался на страже.
    С тем же безмолвным пониманием они двинулись обратно к опушке леса. Между деревьями стоял непроглядный мрак, словно в полночь, но Таниса все-таки различала стволы — и не только их.
    Когда она остановилась как вкопанная, Тизамон спросил:
    — Ты тоже их видишь, верно?
    До его вопроса Таниса не была в этом уверена, но в лесу действительно маячили чьи-то фигуры — вроде бы человеческие. Они походили на мантидов, но еще больше напоминали богомолов, насекомых в хитиновом панцире с вросшими в него шипами и сучьями.
    — Нет, — сказала она, отворачиваясь, — ничего я не вижу. — Она выросла в Коллегиуме, в рациональном мире науки, и не желала признаваться в чем-то подобном.
    — Твоя кровь говорит иначе, — тихо произнес Тизамон, и молчание снова возобладало.
    Новую стоянку Стенвольда они отыскали не сразу. При виде их робкая надежда исчезла с лица жукана.
    — Не нашли? — спросил он.
    Тизамон, покачав головой, сел у догорающего костра.
    — Пленные там содержатся в ямах, — сказала Таниса. — Мы посмотрели в каждой — их нигде нет. Может, они заперты в каком-то бараке, но это невозможно проверить.
    Она заняла место рядом с Тизамоном, лицо которого оставалось все той же холодной маской бойца, всегда готового вступить в схватку. Их ночное согласие ушло без следа; он снова отказывался признать, что она существует. Всего пару минут назад они пробирались по лесу, как единое существо — теперь он отрицал это, переделывая свою память, как было удобно ему. Гнев и горечь волной поднялись в Танисе.
    Ведь было же согласие, было понимание — куда это все делось? Таниса сжимала кулаки, в который раз жалея, что с ними нет Чи, единственного человека, которому она могла излить душу.
    Еще одна причина, чтобы этого человека спасти. Таниса встала и пересела к Стенвольду.
    — Зачем вы переменили стоянку? — спросил Тизамон. — Найти ее было не труднее, чем старую.
    — Ночью тут побывали гости: патруль осоидов загнал нас в глубину леса. И ничего там такого нет, Тизамон, — добавил Стенвольд, видя, как вздрогнул мантид. — Одни деревья.
    — В самом деле? И вы вот так, запросто, вошли в Даракион и вышли обратно?
    Стенвольд и Тото смущенно переглянулись.
    — Представь только нас с парнем в лесу, да еще в темноте… что тут скажешь?
    — Ну, скажи все-таки.
    — Было темно, слышались какие-то звуки… не нравится мне ночью в лесу. — Слышались звуки, да. Еще как слышались. Стенвольд опасался, как бы у него на лице не проявились следы той паники, которую он тогда испытал. Они с Тото блуждали по кругу, не находя троп — одни только колючие заросли. Потом набрели на поляну, с которой, насколько можно было определить ощупью, вовсе никакого выхода не было. Они все руки себе ободрали о кору вековых деревьев. Тото хотел уж зажечь фонарь, наплевав на осоидов, но зажигалка только искрила, и тут вокруг них и вдали послышалась какая-то мелодия, похожая на дыхание леса. — Врагу таких развлечений не пожелаю, — завершил Стенвольд, и Тизамон, торжествующе фыркнув, задал новый вопрос:
    — А ном где?
    — Ахей? — потупился Стенвольд. — Его с нами не было, но не думаю, что осоиды схватили его. Он умеет летать и хорошо видит ночью. Может, он где-то близко, только к нам не подходит. Очень уж ему не хотелось заходить в этот лес.
    Отчаявшись найти выход, Стенвольд с Тото стали дожидаться рассвета, а вокруг скрипел и шевелился темный, нагоняющий холод Даракион. Спать они даже и не пытались, вздрагивали от каждого звука и спрашивали себя, может ли ночь быть такой ужасающе долгой.
    Потом они услышали это. К ним медленно, осторожно двигалось что-то очень большое. Тото стал вслепую заряжать арбалет, Стенвольд вытащил меч. «Не верю я в Тизамоновы сказки», — твердил он себе, а предательница логика, ухмыляясь, шептала: «Почему обязательно призраки? И в материальном мире есть много такого, что может убить». Он представил себе крадущегося богомола десяти футов ростом — огромные глаза прекрасно видят во тьме, смертоносные руки прижаты к груди. Стенвольд выставил меч вперед, Тото продолжал безнадежную возню с арбалетом, а оно подбиралось все ближе.
    Тогда они бросились наутек, и в этот самый миг на поляне вдруг посветлело. Продираясь через шиповник, они бежали без передышки, пока не очутились на краю леса, в полумиле от своего прежнего лагеря. Весь остаток ночи у них ушел на поиски самохода.
    — Это просто лес, — упрямо сказал Стенвольд, — а воображение в темноте всегда разыгрывается. Мы были вдвоем, при оружии, и ничего особенно не боялись. Ахей, вот за кого беспокойно.
    — Может, он просто смылся, — угрюмо сказал Тото. — Это не его миссия.
    — Когда он вернется… — Стенвольд помедлил и повторил: — Когда он вернется, надо будет принять решение… как и в том случае, если он не придет. Мы не знаем, в Асте ли сейчас Сальма и Чи; кстати, Ахей тоже может быть там, если его все-таки взяли. Есть вероятность, что их уже увезли на восток, в Империю — и непонятно, хорошо или плохо то, что их держат отдельно от прочих.
    — Как это? — не понял Тото.
    — Их могли забрать на допрос. Не пугайся заранее — может, их просто решили запереть понадежней, но мы с Тизамоном знаем, что осоиды обычно делают с пленными.
    — А что, если ночью туда пойду я? — неуверенно предложил Тото. — Подкрадываться бесшумно я не мастак, но замки хорошо взламываю.
    — Может, и до тебя дойдет, — скорчил гримасу Стенвольд, и тут голос Ахея спросил:
    — Что такое Минна? — Пепельно-бледный ном едва стоял на ногах, глаза сузились в две белые щелки.
    — Где тебя, во имя разума, носило всю ночь? — осведомился, в свою очередь, Стенвольд.
    — Минна, — холодно повторил Ахей. — Это название о чем-то тебе говорит?
    — Еще как говорит. — Тизамон, встав, выпустил коготь.
    — Ее везут в Минну. В этом городе ее нет.
    — Как ты это выяснил? — недоумевал Стенвольд.
    — Есть способы… ты не поймешь.
    Стенвольд и Тизамон обменялись взглядом. Все, что касалось Минны, не входило в число их счастливых воспоминаний.
    — Это просто смешно, — заявил Тото. — Откуда он может знать?
    — Ее везут в Минну, — стоял на своем Ахей.
    — Он мог пробраться в Асту и что-то услышать, — предположила Таниса. — Только ты не делал этого, правда?
    — Способы есть, — подтвердил Тизамон. — Серые господа…
    — Зеленые слуги, — завершил Ахей. Знали бы они, чем он рисковал, прибегая к таким вот способам. — Хотя бы ты мне веришь, мантид.
    Сделав движение, которого Ахей не уловил, Тизамон приставил коготь к самому его горлу. Ном замер. Сердце у него ушло в пятки, но со стороны это было незаметно.
    — Я не дурак, и мое доверие нелегко заслужить, — сказал Тизамон. — Не исключено, что тебе платят наши враги. Номы — тонкие штучки, я бы не удивился. Чего лучше заманить Стенвольда в Минну и схватить его там.
    — Я говорю лишь то, что видел, Зеленый Слуга. Если ты так хорошо нас знаешь, неразумно с твоей стороны угрожать мне.
    Коготь нажал, выдавив крошечную капельку крови.
    — А ты меня не пугай, — сказал Тизамон, но Стенвольд, хорошо изучивший своего друга, различил в его голосе тень неуверенности.
    — Я не убийца, как ты думал раньше, и не шпион. Если хочешь, я скажу одну вещь, которая тебя убедит, но только на ухо.
    Тизамон, не отнимая когтя, нагнулся к Ахею. Тот что-то ему прошептал. Мантид тут же отпрянул, убрал коготь в перчатку и объявил:
    — Он говорит правду.
    — Полученную путем мистического сеанса? — усомнился Тото. — А если Чи сидит в одном из тех вон домов? Ее, того и гляди, пытать будут, а мы возьмем и потащимся в другой город из-за того, что тебе было видение? Ты-то ведь не клюнешь на эту чушь, Стенвольд?
    Жукан, однако, ответил не так, как хотелось Тото.
    — В мире есть много такого, чего мы не знаем, — сказал он. — Я долго не мог примириться с этим, но скажу откровенно: у меня есть объяснение далеко не всему, что я наблюдал. Тизамон, ты действительно в это веришь?
    Мантид молча кивнул.
    — Таниса?
    — Я поддерживаю Тото. — Девушка злобно посмотрела на Тизамона. — Надо сходить в Асту хотя бы еще один раз.
    — В Коллегиуме принято голосовать, — сказал Стенвольд, — и у меня, полагаю, решающий голос. Вся эта мистика выше моего понимания, но логика подсказывает, что Аста — всего лишь промежуточный пункт. Видных пленников, вероятно, действительно должны были переправить в ближайший город, то есть в недоброй памяти Минну. Слушай, Тизамон… — Жукан прикусил губу.
    — Говори, — поощрил тот.
    — Мне трудно придерживаться того, чего я не понимаю…
    — Ты всегда таким был.
    — Но такое судьбоносное решение я принимаю впервые. Что сказал тебе ном? Что тебя убедило в его правдивости?
    — Вряд ли это тебе поможет.
    — Все равно, скажи мне. Пожалуйста.
    Тизамон пожал плечами:
    — Те, кто сообщил ему про Минну, сказали еще, что не тронули нас из-за моего знака. — Он потрогал свой символ Бойцового Богомола: меч в золотом круге. — Я заслужил это, Стенвольд. Огнем и кровью.
    Стенвольд, оторвав от него ошалелый взгляд, посмотрел на других. Тото все еще смотрел с вызовом, но Таниса, судя по всему, передумала.
    — Решено — едем в Минну. — У Стенвольда вырвался тяжкий вздох: не думал он, что ему снова доведется побывать в этом городе.

    На поле, где они сели, развевались черные с золотом флаги. Их неуклюжий геликоптер скрипел и трясся, несмотря на ремонт, которым Ааген занимался всю прошлую ночь.
    Двое из трех пленников моргали и щурились после темного трюма. Чи заслоняла рукой глаза Сальмы, зная, что у него они гораздо чувствительнее, чем у нее, но Горе смотрела прямо на солнце, вбирая в себя его свет. Вчера она бледнела и чахла, а теперь начала сиять. Солдаты-осоиды отступили на шаг от нее, и весь аэродром уставился на такое диво.
    По приказу Тальрика пленных погнали куда-то — Сальму и Чи грубо, Горе несколько бережнее. Она в самом деле прекрасна, невольно признала Чи, глядя, как переливаются краски на ее коже.
    От города Чи получила лишь мимолетное впечатление. Узкие улицы, потом какая-то лестница, ведущая вниз; мужчины и женщины с голубовато-серым оттенком кожи, не совсем жуканы и не совсем муравины — еще одна новая раса. Очень много осоидов: одни в боевой броне, другие в штатском, но тоже скорее всего солдаты, если верить рассказу Тальрика. Мушиды летали с донесениями или стояли на вышках с луком и стрелами за спиной.
    Чи заметила также высоких стройных людей, похожих на раба-музыканта из колонны Брутана. Босые, в желтых рубашках и черных брюках, они выглядели как имитация своих имперских хозяев и носили оружие — колья и кинжалы-двузубцы. Чи решила, что это нечто вроде городской стражи.
    Ясное дело, осоиды полагают ниже своего достоинства исполнять полицейские функции. Этих стражников они, наверное, приобрели после очередного завоевания.
    Очень скоро на пленников упала тень здания, торчащего среди скромных, с плоскими крышами домиков Минны, как безобразный нарост: не иначе, его воздвигли осоиды. Широкие ступени вели к колоссальной парадной двери, в которую свободно мог въехать грузовой автомобиль. По бокам от нее стояли две статуи, не подходящие ни к городу, ни к зданию, ни друг к другу. Одну, абстрактную, создал некий безумный гений, у которого камень струился меж пальцев, как вода. Другая изображала воина в диковинных доспехах. Сальма, увидев ее, оступился и чуть не упал; из этого Чи заключила, что скульптура трофейная и привезена с его родины.
    Они прошли через вестибюль, пронизанный, как копьями, солнечными лучами — выставленные здесь предметы отличались скорее роскошью, чем художественной ценностью, — и спустились вниз, в подземелье. Ааген увел куда-то Горе, успевшую напоследок оглянуться на Сальму. Тальрик, взяв Чи за подбородок, запрокинул ей голову.
    — Сейчас у меня дела, но я вернусь, и мы закончим наш разговор. Приготовьтесь.
    Готовиться предстояло в камере, дверь которой захлопнулась за Чи миг спустя.

    Тальрику, по ту сторону двери, тоже было о чем поразмыслить. Итак, Минна, работающая в числе других городов на будущую войну с Нижними Землями, справляется с этой задачей недостаточно хорошо. Неужели это действительно происходит вследствие морального разложения Ультера? Так полагает Рекеф — значит, и Тальрик должен так думать.
    По дороге к губернаторскому дворцу он внимательно наблюдал за толпой и только благодаря этому заметил те Берро, следившего, в свою очередь, за ним. Мушидов полным-полно всюду, потому Рекеф и берет их на службу. Рекеф не доверял как Ультеру, так и Тальрику; капитан-майор предчувствовал, что скоро окажется перед выбором, о котором ему не хотелось даже и думать.
    Тальрик, что многие сочли бы странным для агента-разведчика, смотрел на жизнь просто. Это означало, что он всегда сознавал, кому служит; именно поэтому он так легко согласился на работу в зарубежном отделе. Всегда твердо знал, что правда на стороне Империи, а мятежные, неорганизованные жители прочих стран должны подчиниться ей. Простые истины, если в них веришь по-настоящему, помогают избежать многих трудностей… но трудности, как он теперь убедился, рано или поздно все равно возникают.
    Им с Ультером есть что вспомнить. Тальрик тогда был пятнадцатилетним юнцом, самым молодым среди унтеров. Десять человек, которыми он командовал, поставили вблизи от ворот, и он проявил себя хорошо.
    Штурмом командовал полковник — Тальрик теперь уже позабыл его имя, да это и не важно: он все равно погиб. Не в бою с миннскими жуканами, а от рук наемного убийцы, которому, по слухам, заплатило Сообщество. Уличными боями командовал уже майор Ультер. Миннцы не были муравинами и не владели телепатической связью, зато на улицы вышли все до единого, даже дети. Расправлялись с ними обычным методом: сначала разрушай что попало, а потом приставь нож к горлу одного или нескольких вожаков. Ультер, по мнению Тальрика, проделал это блестяще: Минну взяли вдвое быстрее, чем было намечено, и понесли вдвое меньше потерь.
    А юный Тальрик занимался уличным патрулированием, подавлял сопротивление и вылавливал лидеров. После взятия города его, на зависть ровесникам, произвели в лейтенанты, Ультер приблизил молодого офицера к себе, и Тальрик на деле постиг порядок и устройство Империи.
    Ультер, как он всегда полагал, и предложил его кандидатуру Рекефу… какая ирония. Пока еще, конечно, можно надеяться, что слухи не подтвердятся и Ультер окажется верным столпом Империи, но много ли шансов на столь благополучный исход?
    Тальрика проняло холодом. Допустим, он доложит Рекефу, что Ультер за эти семнадцать лет не споткнулся ни разу — что будет тогда с ним самим? Разве стали бы его сюда посылать, не будь все предрешено заранее? И кого из них двоих подозревают по-настоящему?
    Слишком много вопросов, а опереться не на что. Он отыскал Аагена, следившего за погрузкой своей машины.
    — Лейтенант Ааген, — тот рассеянно отдал честь, листая пухлую накладную, — поручите другому пилоту отвести геликоптер обратно в Асту.
    — Господин капитан? — встрепенулся Ааген.
    — Ты мне понадобишься здесь. Поступаешь в мое распоряжение.
    — Но…
    Тальрик отвел его в сторону, держа за плечо.
    — Послушай. Я тебя давно знаю…
    — Да?
    — И мне нужен кто-то, кому бы я мог доверять.
    Ааген оглянулся через плечо на грузчиков.
    — Но губернатор…
    — Губернатору и его людям я доверять не могу.
    — Вот, значит, как? Слушайте, я ведь механик, не какой-нибудь шпик.
    — А повышение заслужить не хочешь? Кстати, ты уже присутствовал на допросах в качестве специалиста?
    Ааген неохотно кивнул.
    — Ну вот видишь. Ты можешь оказать мне большую услугу.

    Все были рады, что у них есть на чем ехать — все, кроме Ахея, который охотно бросил бы всю компанию вместе с их колымагой. Дорога из Асты в Минну была сплошь забита чернью и золотом, но машина, которую Тото и Стенвольд заводили два раза в сутки, успешно ковыляла по бездорожью.
    Империя это или пока еще нет? Стенвольд знал, как ненадежны карты, пытающиеся зафиксировать изменчивые границы. Рубежи Империи пролегают там, где угодно Империи… пока ей не окажут достойного сопротивления.
    Окажут ли? Как воспримет Ассамблея его доклад о тихой Асте, превратившейся в военную базу, — снова зажмет уши и выставит его вон?
    К востоку от Даракиона жили один козопасы да погонщики жуков, и никаких признаков имперского правления здесь не было видно — что возьмешь с бедноты. Однажды на огонек к путешественникам пришли местные голубовато-серые жители, тихие и угрюмые. В основном это были метисы с жуканской и осоидной кровью; передвижка границ не спасла их от нищеты, но они не задавали вопросов, и свежее мясо, принесенное ими, пришлось очень кстати.
    Имперский патруль никого не застал врасплох. Тизамон, Ахей и Таниса заблаговременно спрятались и приготовились к обороне, Тото и Стенвольд ждали рядом с машиной.
    Теперь-то Стенвольду сделалось ясно, что они не где-нибудь, а в Империи. Будь иначе, здесь скорее всего пролилась бы кровь, но эти крылатые солдаты просто делали свое скучное повседневное дело. Стенвольд, странствующий механик, едущий со своим подмастерьем на древней машине в Минну, спросил осоидов, есть ли шанс найти там работу. Сержант пожал плечами, постращал их немного, получил взамен немного имперских денег, и патруль снова растаял в небе.
    — Почему нас не арестовали? — удивился Тото.
    — Кого — старого ремесленника с мальчишкой?
    — Ты Стенвольд Вершитель. Они должны знать…
    — Вряд ли каждый солдат Империи носит мой портрет в кармане, Тото. Кроме того, здесь нас не ждут. — Трое остальных уже вылезли из укрытия и шли к ним. — Мы сами еще недавно не знали, что окажемся в этих местах.
    Наконец вдали показался холм с городом Минной и летным полем, так хорошо памятным Тизамону и Стенвольду. Наблюдательный пункт устроили на противоположном холме.
    Стенвольд навел на город подзорную трубу, долго лежавшую без употребления.
    — Стены укрепили заново, — докладывал он, — но артиллерии вроде бы стало меньше. Думаю, их тревожит не столько внешний враг, сколько внутренний. На башнях имперские вымпелы. — Окуляр медленно обходил город. — А на месте Консенсуса вырос какой-то громадный прыщ — символ новой власти, похоже. На аэродроме оживление — теперь это, вероятно, главный воздушный узел маршрута Аста — Нижние Земли. — Он опустил трубу и аккуратно ее сложил. — Трудновато нам будет.
    — А когда нам было легко? — откликнулся Тизамон. Оба посмотрели на своих молодых спутников. Арахнидка, ном, полукровка — все довольно приметные. — Я проберусь туда… — начал мантид, но Стенвольд его перебил:
    — Не в этот раз. Теперь пойду я.
    — Стенвольд, ты совсем не умеешь действовать скрытно…
    — Зато я жукан, а нас в Империи очень много. Странствующий механик может работать повсюду, где есть машины.
    — Осоиды тебя ищут, — сказала Таниса.
    — Возможно, но в этом городе столько народу, что отыскать одного человека не так-то просто. Тото я возьму с собой как моего подмастерья. Так мы будем еще меньше бросаться в глаза, верно, парень?
    Тото, нервно сглотнув, кивнул в знак согласия.
    — И что же вы будете делать в городе? — поинтересовался Тизамон.
    — Поспрашиваем. Там мог остаться кто-то из наших знакомых, и если существует какое-то сопротивление, они наверняка в нем участвуют.
    — Будь осторожен, — предостерег мантид. — Нет никакой гарантии, что тебя встретят с распростертыми объятиями.
    — Меня и не за что так встречать, но иного выбора я не вижу. Одни мы миннскую тюрьму приступом не возьмем. Вот установлю контакт, и подумаем, как лучше переправить туда вас троих. Если не найдется легкого способа, то придется нам с Тото, хоть и не созданным для тайной войны, управляться вдвоем, а вы поступайте на свое усмотрение. Договорились?
    — А место встречи? Я не хочу, чтобы все вышло, как в Геллероне, — сказала Таниса, — тем более что в Минне осоиды так и кишат.
    — В Минне две площади — было, во всяком случае. На восточной раньше помещалась торговая биржа, которой руководил старый скорпи по имени Хокиак — может, он и поныне там заправляет.
    — Подозрительное местечко, — припомнил мантид.
    — Надеюсь, таким оно и осталось. Хокиак еще до осоидов был заправилой черного рынка; если он или его преемник до сих пор занимаются этим, то нам повезло. Все недовольные и подпольщики пользуются услугами черного рынка. Если получится, я замолвлю там словечко относительно вас.

23

    Тронный зал дворца был скопирован с императорского в Капитасе. Тальрик затруднялся определить, что двигало губернатором — почтительность или излишнее самомнение. Колоннады по бокам дублировались солнечными столбами, проникающими сквозь отверстия в потолке. Охра колонн оттеняла светлый камень стен, украшенных фресками в местном стиле.
    Слуга, тоже местный, в простой темной одежде, доложил о посетителе, и Тальрик зашагал к семи сиденьям в дальнем конце. У императора, правда, было одиннадцать тронов, но миннский правитель все-таки позволил себе немалую вольность.
    Заняты были только пять мест из семи: сам Ультер в центре, еще три осоида по одну сторону от него и жукан по другую. Все они пристально смотрели на идущего к ним человека.
    — Тальрик! — Негромкий голос Ультера легко преодолел разделявшее их пространство — зодчий, видимо, знал свое дело. — Капитан Тальрик, чтоб мне пропасть! Ну, рассказывай, что поделывал все это время?
    Тальрик четко отсалютовал тронному возвышению, стараясь не показывать, как поразила его произошедшая с Ультером перемена. Прошло, конечно, больше десяти лет, и понятно, что волосы у него совсем поседели, но старику явно неплохо жилось на своем посту. Брюшко заметно нависало над поясом, и даже мастерски сшитая золотая туника не могла придать стройности этой оплывшей фигуре. На топазовом ожерелье покоился двойной подбородок, тяжеловатое и раньше лицо стало брыластым.
    — Садитесь, садитесь, — добродушно произнес Ультер, заметив удивление своего бывшего порученца. — Вот доживете до моих лет и тоже захотите спокойной службы. Если б я просто уехал домой и стал управлять поместьем, против моего вида никто бы не возражал — разве необходимость появляться на публике что-то меняет?
    Тальрик взошел по ступеням и занял одно из свободных мест.
    — Капитан Тальрик служил у меня под началом при взятии города и был отличен, — сообщил Ультер. — Капитан Олтан из квартирмейстерской службы и капитан Раут из разведкорпуса — мои советники на данный момент. — Два осоида наклонили головы. — А это мастера Дрейвен и Фрейген из Консорциума Честной Торговли.
    Через Консорциум Империя пыталась контролировать торговый процесс, но, насколько знал Тальрик по связям в Рекефе, оставалось большим вопросом, кто кого контролирует. Он кивнул, здороваясь с жуканом и скучающим осоидом средних лет. Может, как раз кто-то из них повинен в недостатках снабжения, и Ультер в итоге будет оправдан.
    Но этого ли хочет Рекеф?
    — Что привело вас к нам, капитан — перспектива нового повышения? — подмигнул Ультер.
    Тальрик внутренне дрогнул, увидев такое знакомое лукавое выражение на этом обрюзгшем лице. Он рассчитывал, что губернатор его примет наедине и они смогут поговорить откровенно.
    — Мне, можно сказать, дали отпуск, полковник, — непринужденно ответил он. — Попросился на отдых с передовой — надеюсь, я правильно выбрал?
    — Мы здесь тоже не сидим сложа руки, — заверил Ультер, — но недельку на восстановление сил я вам выделю. Будьте как дома в моем городе. — При виде поднятой брови Тальрика улыбка Ультера сделалась еще шире. — Я держу Минну в кулаке и сжимаю пальцы, когда она начинает дергаться. Простой, казалось бы, урок, но они так и не усвоили его толком. — Ультер хлопнул в ладоши, и из двери за помостом появилась вереница служанок с бутылками и бокалами. — Я хотел бы сам познакомить вас с удовольствиями, которые может предложить гостю Минна.
    — Странно, что вас до сих пор не перевели куда-нибудь поближе к столице. — Тальрик заметил, что прислуживают им исключительно молодые женщины, но жительниц Минны среди них нет — мудрая, несомненно, предосторожность. Ультер подбирал себе только красивых рабынь, в том числе и осоидок.
    — Все дело в том, что некем меня заменить. — Ультер подставил кубок арахнидке, наполнившей его доверху. — Я знаю Минну лучше кого бы то ни было, лучше даже, чем подлые аборигены. И удерживаю крышку на месте, как бы горшок ни кипел. Несколько лет назад они собрались восстать по примеру Майнеса, но я упредил их. Все очень просто: кого-то распинаешь на скрещенных пиках, кого-то арестовываешь, а семьи зачинщиков отправляешь в Дельв как рабов. Звонкая оплеуха, если отвесить ее вовремя, предотвращает припадок.
    — Здравый подход, — согласился Тальрик. Рабыня его собственной расы, опустив, как полагалось, глаза, предложила ему блюдо с закусками. — Эти осоидки — недовольные или плательщицы?
    — Плательщицы, насколько я знаю. Их, особенно столичных, сейчас много на рынке. Ужасная ситуация, — с весьма эфемерным сочувствием присовокупил Ультер, — но я стараюсь, чтобы они жили в хороших условиях.
    «За чьи же долги продали в рабство эту? — подумал Тальрик, — мужнины или отцовские?»
    — Позже, если желаете, я пришлю ее в ваши комнаты, предложил Ультер. — Хочется, чтобы эта поездка запомнилась вам надолго.
    — Ловлю вас на слове. — Женщина на миг замерла: нелегко гордой осоидке быть вещью, которую передают из рук в руки — но что такое рабыня, если не вещь?
    Они с Ультером чокнулись через капитана Олтана, сидевшего между ними.
    — За долгую память, — произнес Тальрик и подумал, что воспоминания бывают, увы, не только приятными.
    Ультер устроился поудобнее на мягком сиденье.
    — Кстати, об удовольствиях: сейчас я представлю вам свое новое приобретение — тем более что в мой город ее доставили именно вы.
    Снова «мой город»… это надо расследовать.
    Ультер опять хлопнул в ладоши. Рабыни отступили назад, и вошли двое мужчин, по виду миннцы. Один, с седыми волосами и бородой, нес незнакомый Тальрику инструмент вроде лиры, другой, совсем еще мальчик — маленький барабан. Оба музыканта тихо сели между колоннами. Тальрик уже догадывался, что будет дальше. Когда солдаты действительно ввели в зал танцовщицу-бабочку, особый груз Аагена, он и это взял на заметку.
    — Снимите-ка цепь, — приказал Ультер, — она все-таки не дрессированный фелблинг.
    Один солдат закрыл двери, другой отстегнул цепочку от ошейника женщины.
    Тальрик ждал, попивая вино, слишком сладкое на его вкус — танцы он никогда особенно не любил. В дороге он видел мельком, как выступает эта, и она была хороша, но развлекаться он предпочитал по-другому.
    Женщина, которую звали, кажется, Скованным Горем, встала так, чтобы на нее падал солнечный луч. Ее кожа сразу же вспыхнула яркими красками. Из ниши музыкантов послышался перебор струн и тихий затейливый ритм барабана.
    Скованное Горе, увлекая солнечный свет за собой, как туман, начала танец.
    Ритм ускорялся. Плясунья, повинуясь ему, перепархивала от луча к лучу, и когда она взлетела в радужном сиянии крыльев, у Тальрика захватило дух.
    Перегонщики рабов, никогда не снимавшие цепь, не видели и половины того, что могла эта женщина. Под струнные вскрики, острые как осколки стекла, под барабан, звучащий как топот множества ног, она кружилась среди колонн, обнимая воздух, словно возлюбленного. О чем тут говорить, если даже Тальрика пронял этот воздушный балет?
    Когда она, опустившись на пол, присела в низком поклоне и музыка смолкла, Тальрик раздраженно стряхнул с себя чары, но остальные зрители так и не выпутались — особенно Ультер. Сколько же он заплатил и на что пошел, чтобы приобрести это сокровище? И на что еще он готов, чтобы не допустить к ней других мужчин?
    В этот миг Тальрика посетило нечто вроде прозрения, и он с новым интересом воззрился на танцовщицу, к которой снова прикрепили цепочку. Чтобы эта поездка запомнилась вам надолго…

    Тальрик, как правило, не смешивал работу с удовольствиями и первым делом покончил с приятной частью, наскоро поимев рабыню-осоидку. Он очень хорошо понимал, что она всего лишь имитирует свой экстаз, да и за своим наблюдал как бы со стороны, не прекращая анализировать. На самом пике он вспомнил об изощренных геллеронских красотках и о том, что уже много лет не спал с женщиной собственной расы.
    Рабыня одевалась, сидя спиной к нему на краю кровати.
    — Останься, — сказал он, тронув ее за локоть.
    — Мне нужно назад. Они спросят…
    — Это не просьба.
    Тогда она обернулась к нему. В ней вопреки всему сохранилось что-то имперское; рабство не все порушило в ее душе, гордость еще держалась.
    — Как тебя звать? — спросил, садясь, Тальрик.
    Ее взгляд метнулся к рваному шраму под его правой ключицей.
    — Грейя. А вы, говорят, из Рекефа?
    — Мало ли что говорят. — Понятно, что здесь ходят такие слухи, ведь его взяли туда по рекомендации Ультера. — Как ты попала сюда?
    Ей, видимо, далеко не впервые задавали этот вопрос, но Тальрик во всем любил ясность.
    — Мой отец был игроком. Закон господину известен.
    Закон этот был принят еще в те времена, когда нация осоидов состояла из полусотни враждующих горных племен. Женщина принадлежит сначала отцу, который продает ее будущему супругу, а затем мужу; и тот и другой вправе продать ее в рабство, чтобы расплатиться с долгами. Тальрик даже в мыслях не оспаривал свод имперских законов, но без этой традиции Империя бы только выиграла: матери осоидов достойны лучшего.
    — Сколько вас таких у губернатора?
    — Около тридцати, кажется. Для самого хозяина и для его гостей.
    — Местных вы тоже обслуживаете?
    — Пока еще нет. Мне холодно, господин.
    Тальрика тронула ее прямая спина и то, что ей даже на это приходилось просить разрешения.
    — Хорошо, одевайся. Я хочу просто поговорить. О губернаторе — ты не против? Он ничего не узнает, — добавил Тальрик, поймав ее сумрачный взгляд.
    — Я слышала, вы с ним старые друзья, господин.
    — Поэтому мне интересно, какой он теперь. Можешь говорить без утайки. Ты ведь не хочешь, чтобы я пожаловался ему на тебя?
    Ее лицо отвердело.
    — А если я сама ему скажу, что вы мне задавали вопросы?
    Ее попытка воспользоваться своей крохотной властью вызвала у него улыбку.
    — Возможно, даже лучше, если он будет знать — только спасибо он тебе за это не скажет. — Ее реакция сказала Тальрику, что он прав: Ультер не потерпит, чтобы наложницы шпионили без его прямого приказа. — Для начала расскажи про гостей.
    Теперь она почувствовала себя немного увереннее.
    — В основном это офицеры и купцы из Консорциума. Хозяин хочет, чтобы им было приятно.
    — В том числе Олтан и Раут. Интендант и разведчик, не так ли?
    — Так они говорят. — Легкое презрение в ее голосе было именно тем, что он ожидал услышать.
    — Ты верная подданная Империи, правда?
    — Я рабыня.
    — Тем не менее ты должна знать, что Империи во благо, а что во зло. Я не хочу знать, что они говорят — я хочу послушать тебя. — Он предложил бы ей денег, но рабы не вправе ими владеть. Возникнут подозрения, если она станет их тратить — надо подобрать более надежную взятку. — Будь со мной искренна, и я сделаю для тебя все, что смогу. Обещаю.
    Он позволил ее глазам, таким недоверчивым, вглядеться в свое лицо. Эта женщина дошла до предела, хотя сама еще не знает об этом, а он приоткрыл дверку, ведущую на свет из ее беспросветной тьмы — как же тут устоять?

    Улыбка Сальмы гасла вместе со светом, уходящим сквозь высоко вделанную решетку, но Чи еще различала ее, как сквозь темное стекло.
    — Это из-за девушки, да? — спросила она, рискуя показаться ему мелочной. — Но ведь ты знаешь ее всего пару дней и почти не разговаривал с ней.
    — В провалы между словами тоже можно упасть. Так говорят у меня дома, но я это понял только теперь. Может, как раз потому, что она напомнила мне о доме.
    — Почему напомнила?
    — Это не так легко объяснить. Анклавы лепидинов существуют внутри Сообщества, но на самом-то деле они не наши. — Кроме того, их мало — раньше он никого из них и близко не видел. Они не занимаются ни торговлей, ни ремеслами; солнца и Наследия им вполне хватает для жизни. Их удел — танцевать, петь и радоваться. В Сообществе этих артистов уважают как избранных, одаривают их аплодисментами, дорогими тканями и каменьями. Сальма не знал, что за границами Сообщества они тоже встречаются — хотя и границы теперь поменялись. Не успело одно из лепидинских селений встретить рассвет, как на него легла тень Империи.
    Раньше, слушая рассказы своих соплеменников о чарующей красоте воздушных танцоров, он не до конца в это верил, а теперь Скованное Горе занимала все его мысли. Пусть она появилась в его жизни совсем недавно — ему недоставало ее красок здесь, в темноте.
    Что-то она сделала с ним, как-то его коснулась. Он потянулся к ней, и закованная в цепи рабыня милостиво соизволила оставить на нем свой след.
    А Чи ревнует — вот смеху-то!
    — Ну вот, теперь ты смеешься надо мной, — сказала она, видя, что в его улыбке прибавилось жизни.
    — Ничего подобного. Ты права, мы с ней почти и не разговаривали. — Это была неправда. Когда Чи уснула (только жуканы способны спать в ревущих машинах), он и Горе сели поближе. Она описывала ему свой дом, а он не мог взять в толк, где в Сообществе могут существовать такие красоты. Он, в свою очередь, рассказал о своей семье, о старшем родиче и о Стенвольде… и обещал помочь ей, как только появится такая возможность: сначала ей, а потом уж себе. Обещал не просто так, а зная, что с него спросится. Его народ верит в клятвы почти не меньше мантидов, с которыми у него много общих традиций. В клятвах заключена магия.
    Замок их камеры заскрежетал, Чи вздрогнула, и в дверном проеме обрисовались двое солдат.
    — Ты, — сказал один, показав на Чи. — На выход, быстро.

    Ее отвели в чей-то бывший кабинет. В восточной стене большое окно, закрытое ставнями, голые полки, прямоугольники на месте снятых ковров. Здесь осталась только одна красивая вещь — письменный стол, позади которого стоял Тальрик в длинной тунике. Меча у него на поясе не было, однако кинжал висел. Встрепенувшаяся было надежда тут же угасла: осоиды никогда не бывают безоружными, ведь руки всегда при них.
    — Свободны, — сказал он солдатам. Когда те вышли, он так и остался стоять, скрестив руки и оглядывая изнуренную, чумазую узницу. Чувствовалась, что у него появилась какая-то новая забота или тревога, но кризис, переживаемый им, вряд ли имел отношение к Чи.
    — Что вам от меня надо? — спросила она дрожащим голосом, пытаясь обрести мужество. Сначала тяжелое путешествие, потом темная камера. Чи устала, проголодалась, пала духом и совершенно не была готова к допросу. Ей казалось, правда, что и допросчик не в лучшей форме, но он, к